Крылья черепахи.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. В ЛУННОМ СИЯНИИ СНЕГ СЕРЕБРИТСЯ... События, рассказанные Виталием Мухиным.

Глава 1.

Дом.

Самый обыкновенный дом, не большой и не маленький, еще не дряхлый, но уже далеко не новый. Сосновый брус, из которого сложены стены, давно почернел бы от времени, не будь он выкрашен снаружи веселенькой кремовой краской. В июле, когда на небе ни облачка и солнце нещадно палит, сквозь неприметные трещины в слоях краски то здесь, то там начинают проступать янтарные капли смолы, будто дом говорит хозяевам: «Смотрите! Я честно служу, я держусь молодцом, я еще совсем не стар, я почти молод...». И хозяева улыбаются, зная: это правда, так оно и есть.

Дом думает, что он один. Он никогда не видел себе подобных. Он стоит в большой, плоской, как стол, долине, со всех сторон окруженной грядами холмов. Других жилых строений поблизости нет. По узкой прямой полосе асфальта, проложенной через долину прямо перед домом, изредка проносятся металлические эрзацы домов, снабженные колесами. И, хотя они гораздо меньше дома, хотя от них неистребимо несет бензиновой вонью, дом снисходителен к ним, как к непутевым младшим братьям.

Дом у дороги.

Лохматая собака прячется от жары в тени сарая, где стучит дизель-генератор, и, вывалив на сторону длинный язык, часами ждет очередную машину только для того, чтобы поднять уроненную на лапы голову, проводить взглядом промчавшееся мимо четырехколесное чудище и, может быть, поворчать ему вслед. Такое развлечение случается не каждый час. Еще реже какой-нибудь водитель остановит автомобиль около дома и зайдет промочить горло холодным лимонадом или слабоалкогольным пивом, купить сигарет, а то и просто спросить, не ошибся ли он случайно дорогой и действительно ли Дурные земли начинаются уже вон за теми холмами. Тогда навстречу гостю выходит хозяин, если в данную минуту он не работает в поле, и радушно предлагает недолгий, но приятный отдых и небогатый выбор полезных в дороге товаров. Цены у него вполне умеренные.

Случайный проезжий может получить и ночлег, но только в том случае, если он чем-либо симпатичен хозяевам. Деньги никому не мешают, но превыше всего хозяева ценят свободу. Поэтому две комнаты, предназначенные для гостей, как правило, пустуют.

Хозяева – муж и жена. Ему около сорока, он здоров, крепок, с сильными натруженными руками и упрямым загорелым лицом, но в его глазах иногда проглядывает что-то безмятежно-детское. Он был почти вдвое моложе, когда пришел в эту долину и сам построил свой дом. Она – чуть моложе его, миловидная, с добрым сердцем и спокойным характером. Еще у них есть дети: сын семнадцати лет и шестилетняя дочь. Семья имеет трактор с набором приспособлений для различных полевых работ, маленький комбайн и редко используемый автомобиль в гараже. Скота они не держат, но у них есть две верховых лошади, для которых построена специальная конюшня, утепленная брикетами соломы, потому что зимы в долине бывают настолько холодными, что выпавший снег иногда не сходит по три дня. Животные ухожены, постройки крепкие, а работы в поле всегда производятся тогда, когда нужно.

На стене в гостиной висит магазинная гладкостволка на пять патронов. Сейчас она, естественно, не заряжена. Осенью и весной над долиной пролетают гуси, и тогда мужчина, взяв собаку, уходит пострелять. Ему не очень нравится убивать птиц, и он не огорчается промахам.

Мужчина и женщина почти никогда не выезжают за пределы своей долины, да и зачем? Они счастливы и тут – можно даже сказать, что они счастливы именно потому, что отгородились от окружающего шумного мира цепочкой холмов. С детьми – сложнее. Сын добросовестно помогает отцу, но хочет уехать в город учиться на врача или адвоката, и родители знают, что скоро так и произойдет. То, что для старших свобода, для младших – клетка. Юноша вполне самостоятелен и согласен принять деньги для оплаты первого семестра лишь в долг – он собирается учиться и подрабатывать. Для родителей дело, конечно, не в деньгах: они подозревают, что птенец, покинувший гнездо, никогда уже не вернется в него. Им немного горько, но до отъезда сына еще почти целый год, а за это время многое может произойти.

Дочь пока еще не ходит в школу (вернее, ее пока туда не возят – до школы в ближайшем городишке полчаса езды), но уже умеет читать и писать. И еще она очень любит кататься на настоящей лошади и играть с котенком. Полосатый котенок сам прибежал откуда-то, наверное, из Дурных земель, голодный и жалкий. Поначалу он очень боялся лохматого пса, но теперь подрос и уже не боится. Он с удовольствием играет с девочкой, но еще больше любит охотиться на мышей, что шуршат на сеновале, и верит, что когда-нибудь поймает хотя бы одну.

Вот такой дом стоит у дороги, такие люди живут в нем. Их жизнь спокойна, размеренна и в общем безмятежна, хотя в ней иногда случаются и радости, и огорчения. Но огорчения со временем забываются.

Жена – романтик в душе. Она ничуть не чурается работы по дому и вместе с тем готова любоваться и первым снегом, и первым весенним ростком, проклюнувшимся из почвы, и первым шмелем, с гудением севшим на первый цветок. Иногда солнце, садясь за холмы, устраивает настоящее цветовое шоу, и тогда она зовет мужа полюбоваться вместе с ней. Вот и сегодня она говорит:

– Посмотри, как красиво. Красиво и страшно...

– Да, – отвечает муж, обнимая ее за плечи. Ему совсем не страшно.

– Какое зарево. Как будто Дурные земли горят...

– Да, – отвечает муж. – Это к перемене погоды. Завтра-послезавтра пойдет дождь.

– Кровавый дождь? Ты посмотри, небо, как кровь. Знаешь, по-моему оно разгорается...

– Оно не может разгораться. Солнце село. Тебе показалось.

– Нет, разгорается. Мне страшно...

Муж молчит, но крепче обнимает жену. Успокойся, родная, ничего страшного нет. Это только цвет, только небесные краски, необычные, очень красивые, немного грозные и совершенно безвредные. Успокойся, разве что-нибудь плохое может случиться с нами, с тобой и мной?..

И женщина успокаивается.

* * *

Я уже всерьез задремал, сдвинув набок шапку и создав таким образом амортизирующий буфер между головой и дребезжащим оконным стеклом, и даже успел просмотреть обрывок сна о доме в солнечной долине, когда водитель дал по тормозам. Автобус развернуло и повело юзом. Позади кто-то охнул на вдохе и загремела выпавшая в проход детская раскладушка. Меня приподняло и уронило животом на спинку переднего сиденья. Съеденный на станции пирожок запросился наружу, но не был выпущен.

Несколько секунд мы ползли вниз по шоссе, по укатанному снегу, по грязному ледку замерзших к ночи луж, встав к оси шоссе ортогонально, или, как говорят моряки, лагом. Заняв все пространство от кювета до кювета – благо, машин на дороге не было никаких, ни попутных, ни встречных. Затем шофер ухитрился выправить свой самобеглый костотрясный агрегат и заставить его остановиться. Автобус не доскользил туда, куда ему хотелось, но осветить – осветил.

Первая ассоциация – впереди в кромешной тьме заливали каток. Такая же вода, такой же клубящийся пар над нею. В следующую секунду я подумал, что мы чуть было не заехали в незамерзающий пруд, согретый промышленными сбросами, но и это предположение не выдержало самой поверхностной критики.

Шоссе уходило прямо в воду. Мелкая рябь у кромки подъедала уезженный снежок.

Водитель матюкнулся и полез из кабины. Окутанный туманом, подошел к самой воде, поскользнулся, замахал руками и избежал купания. Вернувшись назад, взгромоздился на свое сиденье – сыч сычом. Злобно хлопнул дверцей.

– Блин, оттуда ехал – не было этого...

– Совсем сухо было? – спросил я, не поверив.

– Лужа была. Большая, но лужа, а не эта хрень...

– Наверное, трубу какую-нибудь прорвало, – высказала предположение сухонькая бабуля, подобравшая свою раскладушку и крепко в нее вцепившаяся.

– Может, и трубу, – хмуро согласился шофер. – Ну вот что: я туда не поеду. Кранты. Как хотите.

– А может, проскочим? – бодро предложил я. – Ложбина вроде неглубокая.

– «Вроде»! – передразнил водитель. – Кому лучше знать, мне или тебе? Тут по уши. Зальет карбюратор – что тогда? Ждать, покуда вытащат? До утра? Это тебе не проспект.

В его словах был резон. В России, как известно, одна беда – дороги строят дураки. Я повертел головой туда-сюда. Чернота, и нигде ни одной фары. Потом сквозь лобовое стекло посмотрел на неуместный водоем, нагло преградивший нам путь. Или мне показалось, или кромка темной воды и впрямь мало-помалу приближалась к нам.

– Что делать-то будем?

– А что делать? Возвращаться в Радогду, и всех делов. Может, завтра доедете. Или на шоссе выходите, а там ловите частника.

– Значит, объехать это можно? – с деланой небрежностью вопросил я.

– Через Юрловку.

– Так в чем дело? Поехали.

– Сорок километров, и дорога дрянь. Двести рублей, – проявил водитель деловой подход. – Хотите – скидывайтесь, хотите – нет.

– Ох... – поморщилась бабуля. – А подешевле?

– Двести, – отрезал безжалостный шоферюга.

Четверых пассажиров (не считая меня и одного ребенка неплатежеспособного возраста) вполне хватило бы, чтобы устроить громкую бесполезную склоку на тему «раз рейсовый, значит, обязан», и весь народный гнев разбился бы без толку о кровососа-водилу и форс-мажор местного значения. Не люблю склок.

Со вздохом я полез в бумажник.

* * *

– Так вам непременно в «Островок»? – недоверчиво спросила меня дежурная за застекленным барьером. Музицирующая радиоточка за ее спиной доверительно-хрипло сообщала, что ей нравится быть гитарной струною. Врешь, не выйдет.

– Непременно, – подтвердил я, протягивая в окошечко заполненную анкету, путевку и синюю книжицу Гильдии Беллетристов. В позапрошлом году Гильдия выбила в «Островке» одно постоянное место для своих членов, и меня специально предупредили, чтобы я ни под каким видом не соглашался ни на что другое. Референции об «Островке» были самые благоприятные.

Спрятав рот за ладошкой, дежурная дама зевнула затяжным зевком с легким прискуливанием.

– Пораньше приехать не могли?

Вопрос меня взбеленил. По своей, что ли, воле припозднился? Да и не так поздно еще было, часов одиннадцать.

– Пораньше не мог, – сказал я как можно суше.

– Ну, давайте ваши бумаги, – смилостивилась дежурная и раскрыла синюю корочку. – Хм, Мухин... Не слыхала. Вы известный?

– Маститый, – буркнул я.

Вокальный надрыв насчет гитарной струны смолк, и после малой паузы из радиоточки начал извергаться Киркоров. К этому моменту я был готов вызвонить Мишку Зимогорова по мобильнику и прямо сказать ему, что я думаю о нем и о разрекламированном им «классном местечке» среди такой-то и сякой-то природы. Всякое терпение имеет предел.

Зря я рассчитывал попасть в санаторий засветло. Поезд опоздал. Не имею представления, какие препятствия встретились ему на пути – снежные ли заносы, экстренные ли составы с левым мазутом, пущенные по встречной колее, озлобленные ли неплатежами местные работяги, устроившие посиделки на рельсах, – но только последние километров двадцать до Радогды он тащился, как издыхающий червяк. Дернется, протянет немного и снова встанет. Отдохнет перед очередным поползновением, содрогнется – и опять...

К мелким превратностям жизни можно и должно относиться философски – но только в том случае, если после одной бутылки «Гжелки» на двоих с соседом по купе ты не влил в себя пару пива. Разумеется, проводница успела закрыть оба туалета еще до предсмертных конвульсий поезда и имела вид торжествующей добродетели. Жизнь, мол, не должна казаться пассажиру медом, и вообще здесь пригородная санитарная зона – да мало ли, что лес кругом! Все равно зона. Спорить и канючить, теряя лицо, я не стал – пока терпелось.

А когда железная дорога решила, что уже вволю натешилась над пассажиром, поезд вдруг заскрипел, взвыл и в густеющих лесных сумерках, сбивая воздушной волной снег с еловых лап, рванулся вперед с такой прытью, будто увозил золотой запас от колчаковской конницы. Через десять минут я уже выпрыгивал на низкую платформу, зорко высматривая: «где тут у них». «Тут у них» оказалось неподалеку, и это обстоятельство на время примирило меня с действительностью.

Ненужные, несущественные личные подробности, скажете вы – и ошибетесь. Мне лучше знать, что существенно, а что нет. Вот когда я, как мы договорились, передам слово другому – тогда он, другой, и будет решать, о чем поведать миру, а о чем и умолчать. Его право. Иное дело, что многое при всем желании не удастся скрыть или исказить – дополнят и подправят. Причем с большим удовольствием.

Что до меня, то в опоздании поезда я подозреваю некий предварительный симптом, а справедливо ли – не мне судить. Просто подозрение, не больше.

От Мишки Зимогорова, лечившего в прошлом году в «Бодрости» свою экзему и действительно вернувшегося менее шелушащимся, чем обычно, я знал, что от Радогды до санатория час езды рейсовым автобусом. Судя по криво висевшему расписанию, я имел все шансы успеть на предпоследний рейс, не опоздай поезд. Теперь приходилось ждать последнего – пятьдесят минут. Как ни удивительно, ни одного частника поблизости не наблюдалось, а впрочем, чего еще ждать от такой дыры, как Радогда? Тут и поезд-то стоит одну минуту – надо думать, исключительно из уважения к почтенному возрасту городка да к его знаменитым народным промыслам, среди которых, как выяснилось, напрочь отсутствовал частный извоз.

Небо было черное. Провинциальные немигающие звезды устрашающей величины не смотрели оттуда – таращились. Во все зенки. Что мороз крепчал – это уж как водится. Март мартом, а ночью прихватит – не обрадуешься.

Дважды я бегал в станционный буфет отогреваться, выпил стакан кофе и съел пирожок, однако все равно закоченел. Хмель вытянуло морозом начисто. Много ли надо озябшему для счастья? Только лишь увидеть, как, ломая хрусткий ледок примороженных луж, на крохотной привокзальной площади разворачивается давно не мытый «ПАЗик», украшенный надписью «Радогда – сан. Бодрость», и, достигнув остановки, визгливо распахивает дверь. Одну. Но разве мне надо больше?

Водила-кровосос, конечно, врал. Дорога через Юрловку оказалась вполне сносной. Во всяком случае, мой пирожок остался при мне.

* * *

По освещенной фонарями дорожке, сначала полого, а потом все круче спускающейся к речке Радожке, по дорожке, кое-где посыпанной песочком, к счастью, без соли, а кое-где скользкой, мимо вышки над скважиной для добычи местной минеральной воды, мимо двухэтажных белокирпичных корпусов санатория (так когда-то строили корпуса пионерлагерей, стандартный проект), мимо двухэтажной же столовой с пристроенным кинозалом (наверное, занятым под хозяйственные нужды – кто сейчас ходит в кино!) я дошел до горбатого мостика. Река была еще подо льдом, протока между правым берегом и островком, разумеется, тоже. А мост был знаменитый: деревянный, с резными загогулинами на перилах и без всяких там ледорезов перед сваями. Говорили, что толстенные дубовые стволы были вбиты в дно метров на десять, если не больше, отчего мост выдержал уже три десятка ледоходов и выдержит еще два раза по столько. За мостом светились окна «Островка» – тоже деревянного и тоже с архитектурными выкрутасами привилегированного корпуса санатория.

Когда-то вокруг расстилались охотничьи угодья, хвойный бор был гуще, и где-нибудь поблизости, может быть, на месте столовой или буровой вышки, егеря выгоняли под выстрел кабанов и лосей. С началом перестройки местное областное начальство струхнуло и отдало одну из своих охотничьих баз под санаторий, о чем, вероятно, пожалело впоследствии. Видимо, построить корпуса да провертеть в земле скважину успели до разгула рынка, и санаторий начал действовать. Нервная система, эндокринная и гастроэнтеро... тьфу, забыл, как это называется... милости просим!

Холл в привилегированном корпусе был интересный: в два этажа, опоясанный балконом с балюстрадой. Никакого столика дежурной по корпусу, равно как и самой дежурной, я в холле не углядел. Углядел я там телевизор (работающий) и громаднейший камин с кованой узорчатой решеткой – бездействующий, ибо всяким-разным фендрикам простого звания, сменившим чиновных гостей с их обслугой, нельзя доверять дрова и спички, это вам всякий администратор скажет. Грейтесь у батареи и радуйтесь жизни.

Помимо телевизора и камина в холле имелись: большой красный ковер на полу, сильно потертый и запачканный возле входной двери, черный кожаный диван, несколько кресел, журнальный столик и три человека. Наверное, нехорошо прежде людей обращать внимание на обстановку помещения, но тут уж я ничего не могу с собой поделать – это у меня профессиональное. В детективе – особенно если он не современная чернуха о разборках среди «братвы», а именно детектив, – самое главное внимание к мелочам. Видавший многие виды телевизор породы «Горизонт» показывал старый фильм «Ураган» – на экране кошмарные волны смывали живописный островок и вторгшийся на бывшую сушу эсминец бодал форштевнем каменную церковь.

– Здравствуйте, – сказал я, поправляя ремень сумки, натерший плечо, и нашаривая в кармане ключ с биркой. – Не подскажете ли, где тут десятый номер?

– Комната, – неожиданно теплым и звучным голосом поправил меня мужчина, откинувшийся в кресле, и чуть всхохотнул. – Тут у нас не номера, а комнаты. Или даже покои. Держим марку, обстановка обязывает. – Он обвел критическим взглядом потолок, оббитое деревянное панно на стене, узкие, очень пыльные окна в виде бойниц, продавленную казенную мебель и поправился: – То есть остатки обстановки. Но все равно надо соответствовать хотя бы остаткам...

– На второй этаж и направо, – перебил его бегемотоподобный вьюнош необычайной толщины, не помещавшийся в кресле и потому занявший половину дивана. Голос у него был странный: клокочущий, как бы пробулькивающий басок явно покровительственного оттенка. Третий зритель, а точнее, зрительница – немолодая тетка, тоже толстая, но все же разместившаяся в кресле, – ограничилась тем, что сурово поджала губы. Лоснящаяся собака у ее ног (французский бульдог, если я что-нибудь понимаю в собачьих породах) подняла на меня морду и задышала. Привет, псина.

По деревянной скрипучей лестнице (одной из двух, и обе винтовые) я поднялся на второй этаж, отпер десятый ном... ну хорошо, десятую комнату, поставил сумку, осмотрелся и остался доволен. В первом приближении Мишка не соврал: в «нормальном» санаторном корпусе в этакую кубатуру впихнули бы двоих, если не троих постояльцев. Мебель – не та, конечно, что стояла здесь при чиновных рылах, но все же добротная. Ковры на стенах – видимо, еще те, порченые молью, потому и избежавшие расхищения. Просторный санузел с душем – в номере. Чего еще желать?

Я вышел в коридор и, опершись на балюстраду, оглядел холл сверху. Телевизор показывал то немногое, что осталось от злополучного островка, а вне телевизионного ящика народу прибавилось. Сухонькая, очень подвижная пожилая женщина, та самая, что высказала предположение насчет прорвавшейся трубы, когда автобус едва не въехал в невесть откуда взявшийся пруд, влекла куда-то чемодан, раскладушку и нахохлившегося мальчишку лет десяти. Поня-а-атно... Юркая старушка выбила в собесе бесплатную путевку в санаторий для поправки ревматизма, а детки тут же подсунули ей внука, дабы бабуля не заскучала в отрыве от родных....

Тут я почувствовал, что мой дедуктивный метод дал сбой. Если через собес, то почему в фешенебельный «Островок»? А, не все ли равно, какое мое дело! Лиц вновь прибывших я сверху не разглядел и заниматься физиономическим анализом не стал.

Вместо этого я вернулся в свой но... тьфу, в свои покои и стал смотреть в окно, выходящее, если я правильно сориентировался, на реку, противоположный берег и прочий ландшафт, все равно невидимый в черноте. Река, похоже, там все-таки была – ущербный огрызок луны вовсю старался заставить заискриться снежную крупу на льду, что ему отчасти и удавалось. Обстановка располагала предаться грезам о тишине и душевном равновесии, в особенности о благодатном душевном равновесии, хотя тишина – вещь, для работы обязательная. Вопреки тому, что было написано в моих бумагах (легкий невроз, общее переутомление), я приехал не отдыхать.

Совершенно не понимаю тех, кто может работать над текстом при шуме, того же Мишку, к примеру. Сам он на «Островке», по собственному признанию, не просыхал все двадцать четыре дня, зато в поезде, прямом и обратном (на круг чуть больше суток), нашлепал повестуху, которая пошла на «ура» в «Современном детективе», а теперь, переработанная в роман, вот-вот выйдет отдельной книгой в серии «Абсолютное убийство». Говорит, будто стук колес что-то там ему навевает – если не врет, конечно. Я так не могу. Мне подавай тишину, письменный стол и розетку, куда можно воткнуть шнур ноутбука. Впрочем, вместо письменного стола вполне сойдет и диван.

Положим, сегодня я работать не собирался, а намеревался осмотреться, согреться да и залечь баиньки, зато завтра прямо с утра...

Спустя минуту я без всякого удивления осознал, что думаю уже о сюжете нового романа, начатого с середины, и о его герое Гордее Михееве, человеке, гасившем звезды. Взглядом. Такая вот у него необычная способность, от которой ему самому тошно. А человек он импульсивный, самоконтроля никакого, к порядку в мыслях не привычен, взглянет на звездное небо не в добром духе – и считайте потери, господа астрономы. Полярную уже погасил. Да что Полярная! Обыкновенный белый гигант, явно не колыбель никакой цивилизации, если я правильно понял детскую астрономическую энциклопедию. Светило чисто эстетического назначения, уже давно практически не используемое в навигации, словом, не велика потеря. Зато как взглянет мой Гордей Михеев в очередной раз на небо, не понравится ему чем-либо некая тусклая звездочка – и привет. Он-то еще понять не успел, что натворило его подсознание, а звезда – пшик – и погасла. Безвозвратно. Зажечь ее вновь Гордею не под силу. А звездочка-то была желтым карликом, вроде Солнца, и вполне могла согревать обитаемые планеты...

И Гордей это понимает. Вспыльчивый, но совестливый. Нравственные муки. И не с кем поделиться отчаянием, разве что с любимой женщиной... Тут тоже пока непонятно, какой она должна быть: преданной герою и в нужную минуту бесстрашной а-ля стандартная героиня американских боевиков – или наоборот, приближенной к «правде жизни», то есть заурядной неумной пустышкой, поначалу высмеивающей Гордея, а потом бегущая от него, как брезгливый ангел от запаха серы, и в конце концов предающая его с потрохами. Вопрос. Пора садиться и гнать текст, а я еще не знаю, что у меня получится, боевик или драма. А тут еще, во-первых, на Землю прибывает маэстро Тутт Итам, замаскированный под человека засланец чужой цивилизации разумных ракошампиньонов, озабоченный энтропийной деятельностью Гордея и настроенный очень решительно, вплоть до испепеления Земли, если понадобится, а во-вторых, Гордей попадает в разработку к нашим родимым спецслужбам, причем сразу к нескольким... и действие начинает напоминать любезный мне детектив, пусть и фантастический...

Мешанина, вяло подумал я. Ирландское рагу с крысой. И тут в дверь постучали.

– Простите, к вам можно?

– Можно, – сказал я, едва ли не обрадовавшись помехе. Еще немного – и я включил бы ноутбук, скорее всего, напрасно. Не было у меня ощущения, что текст сегодня «пойдет». Нет, хватит мыслей о работе. Сегодня – отдых.

– Великодушно извините за вторжение, – расшаркался тот самый мужчина из холла. – Думал, устроитесь – спуститесь вниз, ждал вас, ждал... Я вам не помешаю?

– Нет, отчего же, – дипломатично-настороженно ответил я.

* * *

Посуда для коньяка была, конечно, неподходящая – чайные стаканы, ладно еще, тонкостенные, не граненые. Коньяк – далеко не «Наполеон», но керосином не вонял, и на том спасибо. Феликс Ильич Бахвалов наливал на самое донышко, уверяя при этом, что грубые дефекты любого напитка в микродозах не проявляются, зато скрытые достоинства так и норовят обратить на себя благосклонное внимание гурмана. Я не возражал. Он рассказал, как однажды в целях эксперимента растянул на десять дней бутылку портвейна «Кавказ» и получил истинное удовольствие. Я усомнился, и он порекомендовал мне попробовать. Продолжая пить гомеопатическими дозами, мы понизили уровень коньяка в бутылке на две трети, высосали несколько долек лимона, съели полшоколадки и остались на «вы», но он был уже просто Феликсом, а я просто Виталием. Дружелюбие без амикошонства – это я всячески приветствую и одобряю.

А внешность у него была замечательная. Нет, если анфас, то ничего особенного, нормальный русский мужик, но вот если повернуть его в профиль – чисто оживший истукан с острова Пасхи, разве что уши не оттянуты до плеч. Я чуть было не брякнул это вслух, но вовремя поймал себя за язык и подумал, что пьянею. Э нет, это мы пресечем, то есть не пьянство, конечно, пресечем, а хамство. Во избежание.

Перешли на личности – в смысле, кто чем занимается. Феликс заявил, что с первой фразы определил во мне москвича – по акценту. Я насторожился было, но быстро успокоился – в Феликсе не было ни капли провинциального чванства, успешно произрастающему почти повсеместно в противовес реальному или мнимому чванству столичному. Потом я рассказывал ему литературные анекдоты, а он мне медицинские. По-моему, медицинские были смешнее и как-то рельефнее, зримее, что ли. Я запомнил парочку и позднее записал, чтобы не забыть. Пригодятся в работе.

Нет, я не Плюшкин и не сорока-воровка, но позволить хорошей байке или просто талантливой словесной конструкции пропасть без дела выше моих сил. И можете сколько угодно называть меня плагиатором, мне от этого ни жарко, ни холодно. Вот так вот.

Потом мы забыли о гомеопатических дозах, и коньяк быстро кончился. Феликс похвалил висящие на стене оленьи рога и сказал, что у него в комнате к стене привешена кабанья морда. Я полез в баул и добыл бутылку «Смирновской» и баночку маринованных моховиков. Все-таки я был хозяином, и на мне лежала обязанность кормить и поить гостя. Водку Феликс одобрил, сказавши, что его гастриту она не повредит и в этом ее громадное преимущество перед коньяком, но предложил обождать и выйти пока в холл перекурить. Я ответил, что можно курить прямо в но... пардон, в покоях, если открыть форточку. И это решение мы скрепили торжественным пожатием рук, слегка посетовав на бездушие санаторной медицины, не предусмотревшей пепельниц в комнатах. Ведь если человеку, приехавшему лечить нервное расстройство, запретить курить, он же озвереет. Для курильщика курение не роскошь, а способ существования белковых тел, верно я говорю?

Феликс, затянувшись, заметил, что говорю я верно, но не все так думают. Вот, например, Милена Федуловна так не думает... да-да, это та самая дама с собачкой... то есть это племенной производитель Кай Юлий Цезарь, по национальности – бульдог... Если уж она торчит в холле, а по вечерам она всегда там торчит, то непременно выскажет педагогическую нотацию. Что?.. А она и есть учительница. Заслуженная. Русский язык и литература. Еще и завуч, кажется. Больные почки. А тот парень с эндокринными проблемами – Леня. Пофигист и вообще странный. Он ее пару раз до белого каления довел, по-моему, из чистого интереса, теперь она его опасается...

Потом мы ненадолго замолчали. За стеной, как видно, разворачивался скандал местного значения. Приличная звукоизоляция съедала слова, мне удалось разобрать только трагически-визгливое женское «ты меня в могилу вгонишь». Кто вгонит, кого – непонятно. Но кричала явно не Милена Федуловна.

– Этот Леня – он что, с мамашей приехал? – кисло поинтересовался я. Если такие концерты будут здесь ежедневно – поработаю я, пожалуй!

– Нет, он один... – Феликс замотал головой и прислушался. – А, это в девятом, по соседству. Он двухместный. Инночке опять жить мешают.

– Кто мешает? – спросил я.

– Мать, естественно. Надежда Николаевна, милейшая дама с язвой желудка. Впрочем, и неудивительно... У вас, Виталий, дети есть?

– Нет. А у вас?

– Думаю, нет. Я холостяк. А вы?

– А я разведенный.

Мы чокнулись и выпили за холостяков и разведенных. Потом Феликс долго и витиевато извинялся, что забыл мою фамилию, и просил повторить. «Мухин», – ответствовал я. – «Давно детективы пишете?» – «Двенадцать книг уже». – «Ого! Странно, не помню вашей фамилии». – «Никто не помнит». – «У нас в больнице есть санитар, так он, как выпадет свободная минута, так и читает. И все детективы. Я у него иногда беру почитать, но вашей фамилии, вы извините...» – «Не извиняйтесь, я издаюсь под псевдонимом». – «А-а... А каким?» – «Колорадский». – «А почему?» – «Да так, тоже, знаете ли, насекомое... Но звучит лучше. Что это за фамилия для литератора – Мухин? Смех один. «Ваша фамилия Мухин, вы пролетаете...» Это цитата. Редактор один сказал, давным-давно». – «Понимаю... Да, Колорадского видел, точно помню. На лотках. Вот только не читал, вы уж извините». – «Не извиняйтесь. Я же не извиняюсь, что не лечил у вас ногу». – «Не отчаивайтесь, у вас еще все впереди». – «Вот тогда и заставлю вас прочесть».

На том мы и порешили. В смысле – порешили вторую бутылку, а заодно поговорили о том, у кого какие бывают фамилии, имена, псевдонимы, прозвища и кликухи. Вспомнили, естественно, Даздраперму. Я рассказал о человеке по имени Кратер, что означает Красный Террор. Феликс напомнил, что он Ильич, и признался, что получил от родителей имя в честь Дзержинского. «А отчество – в честь Ленина?» – брякнул я, и только когда Феликс заржал, понял, что сострил. Плохо дело. В разговоре я предпочитаю тонкий юмор, такой, чтобы собеседник через раз немного недопонимал и проникался уважением к глубине моего интеллекта. Настораживает, когда наоборот: вокруг покатываются, а ты сам еще не понял, что сказал. Впрочем, до роли Арлекина мне еще далеко, и на том расслабимся...

Странно, почему среди моих многочисленных друзей, приятелей и просто знакомых до сих пор не было ни одного ортопеда? И я подумал: как хорошо, что теперь он появился. Еще я подумал, что у моего Гордея Михеева что-то уж больно гладкая жизнь, хорошо бы ее осложнить, чтобы навек запомнил, подлец, как гасить взглядом звезды! Пусть за эту вредную привычку ему отстрелят мениск на левой, нет, на правой ноге. Крупнокалиберной пулей. Во время прыжка или, нет, лучше падения героя с моста. Пусть Гордей и его мениск упадут в воду порознь. Все это я изложил вслух и потребовал от Феликса медицинской консультации. Моя идея лишить героя мениска привела Феликса в восторг, и мы со вкусом обсудили сцену, где Гордея подстреливают влет, при этом Феликс сыпал медицинскими терминами, я порывался записывать, а он меня останавливал, уверяя, что завтра повторит все на бис.

«А грибки-то еще остались», – констатировал он, когда сцена была обсосана во всех криминально-медицинских подробностях. Я сказал, что понял, и достал еще одну «Смирновскую», сопроводив свое действие дельным замечанием насчет того, что вредно пресекать естественные желания организма. Феликс подтвердил, что вредно, если они действительно естественные, и мы налили по новой.

Крику за стенкой прибавилось. Теперь кричали двое.

– Как давно они здесь? – вопросил я, имея в виду неизвестную мне Надежду Николаевну, ее Инночку, а главным образом педагогические проблемы. С тихими проблемами, обретающимися по соседству, я еще готов мириться, с шумными – нет.

– Им еще неделя осталась или около того, – подумав, сказал Феликс. – Я тут десятый день, а они дольше. Старожилы.

– И каждый день крик?

– Ну почему каждый день? Каждую ночь. Днем Инночка спит, а вечером у нее гормоны штормят. Студентка-первокурсница, молодой организм.

– А-а, – сказал я. – И жить, значит, торопится, и чувствовать спешит. Ну ладно. А кто здесь еще обитает? Склочники, дебоширы, оперные басы? Я за тишиной приехал.

– В третьей комнате живет Борис Семенович, фамилии не знаю, – ответил Феликс. – Завтра увидите, если воздухом подышать решится. Он обычно тихий. Только с ним вот так вот, как с вами, не посидишь.

– Не употребляет, что ли? – попытался уточнить я.

Феликс хмыкнул.

– Употребляет побольше нашего, но в одиночку. Или с телохранителями. Их у него двое, Коля и Рустам. Оба во втором живут, он двухместный.

– Телохранители?

– Думаю, да. Тс-с! – Феликс приложил палец к губам. – И вообще он странный. Ходит – оглядывается. Я не психиатр, но, по-моему, у него вялотекущая шизофрения с манией преследования. Ждите обострения – весна на носу.

– Вялотекущая шизофрения – советский диагноз, – отбрил я, пристукнув для убедительности ладонью по стакану и едва не повалив его набок. – Слыхали, знаем.

– Может, и советский, – легко согласился Феликс. – Пусть хоть феодальный, нам-то что, пока пациент тихий. Не кусается, ну и слава Богу.

Оспаривать этот тезис я не стал, а потом, без всякого перерыва, мы за каким-то дьяволом оказались в холле, не забыв прихватить с собой уполовиненную бутылку, банку с остатками моховиков и одну вилку на двоих, причем спуск с винтовой лестницы начисто выпал из моей памяти. Поскольку у меня нигде не болело, я сделал вывод, что спустился все-таки своими ногами, а не скатился кубарем и не спрыгнул с балкона. Не исключено также, что я научился левитировать. Почему бы нет? Если уж честный детективщик настолько сдурел, что начал писать фантастику, сюрпризы ему обеспечены. Помимо ядовитого брюзжания критиков насчет суконного рыла и калашного ряда. Но это еще как посмотреть – у кого там он суконный, а у кого калышный...

В холле давно уже не было ни толстой Милены Федуловны с ее сарделькоподобной псиной, ни толстого Лени. Вмурованные в камин часы показывали половину третьего, но, по-моему, не шли. На свои наручные часы я и не глядел – мало ли что может померещиться спьяну. А Феликс, неизвестно откуда добывший пластмассовый стаканчик, уже наливал мою водку какому-то сморщенному мужичку в громадном обтерханном тулупе и валенках с большими галошами, совершенно неуместному на этих руинах обкомовского аристократизма, и по-свойски называл мужичка Матвеичем. Разговор у них, насколько я сумел уловить, шел о ловле налима, каковую рыбу Матвеич и тщился выудить посреди ночи из Радожки, а в «Островок» зашел погреться, оставив где-то в кромешной черноте посреди реки свои донки, ледобур и пенопластовый ящик. Ну, раз так, другое дело. Погреться – это не квартировать. Гостям завсегда рады. Но если Феликс сей момент не нальет и мне – это будет свинство и сепаратизм...

Хорошо помню, как я обрадовался, когда понял, что Феликс начисто лишен сепаратистских устремлений. Не люблю думать о людях плохое. Да здравствуют хорошие люди! И хорошая рыба, говорите? Да-да, и хорошая рыба для хороших людей с острова Пасхи. Ах, у налима только печень хороша, а сам он так себе? Тут я затруднился, пытаясь изобрести подходящий тост, и мне сказали, чтобы я пил скорее, потому что стакан один, а коллектив в нетерпении. Я выпил и стал расспрашивать Матвеича, на какую приманку идут налимы. Ах, на живца? Лучше всего на пескаря? А сомы здесь водятся? А еще кто? Феликс тут же рассказал анекдот про русалку – бородатый, но смешной. Я похихикал. Любопытно знать, на что могла бы клюнуть русалка? Втроем мы обсудили этот вопрос и пришли к выводу, что в это время года, пожалуй, только на водку – холодно им там подо льдом...

Нет, Матвеич был мне решительно симпатичен. И Феликс, конечно, тоже, и какой-то шустрый не то малец, не то гном, неизвестно откуда взявшийся, которому Феликс с жаром объяснял, что ортопед – не педик, а понятие, педику ортогональное. И педагогу тоже. Орто-пед. Прекрасные люди! Я подумал о том, как правильно я поступил, приехав сюда. Весь свет состоял из прекрасных людей, но здесь их было больше, и здесь они были ближе. Я всех их любил и всем признавался в любви. Даже чьему-то локтю, что поддерживал меня на пути вверх по винтовой лестнице. Голова кружилась, но это ровным счетом ничего не значило.

Потом, уже после очередного провала в памяти, меня рвало в ванной. Припоминаю, что я жутко стеснялся, думал о том, что звукоизоляция в номерах, пардон, в покоях все же недостаточна, и вроде бы даже старался приглушить звук, для чего вертел пальцами воображаемый верньер, а кончил тем, что действительно нащупал какую-то ручку и ошпарил себе загривок горячей водой из-под крана. Любовь ко всему сущему как-то подувяла. Вместе с любовью пропал и всякий интерес к этому миру. Зачем он? Весь мир сосредоточился во мне, единственном, он был чрезвычайно энтропиен, задыхался, отмирал и распадался на части. Противостоять энтропии я не мог, а мог только, влача себя к кровати, наблюдать конец жизни по совету какого-то грека и посылать ему проклятия за то, что сам вот, наверное, наблюдал, гад, а не поделился с человечеством результатами наблюдений и вынуждает без конца повторять эксперимент...

Дотащив себя до неразобранной койки, я сковырнул с ног ботинки и окончательно умер.

Глава 2.

Зарево над холмами не гаснет до самого рассвета, заставляя меркнуть звезды на западе, но взошедшее солнце обращает его в ничто. С утра мужчина занят в конюшне, женщина хлопочет по дому. Оба нисколько не устают от этой работы, она им нравится. Вычистив стойла и поменяв солому, мужчина долго, с удовольствием чистит лошадей. Лошади довольно фыркают: у хозяина всегда найдется в кармане кусочек сахара или ломоть хлеба с солью. Лошади косят умными глазами и коротко, вполсилы ржут: а может, хозяин, сегодня прокатимся по долине? Нет? Ну что ж, побегать в загоне тоже неплохо...

Женщина готовит завтрак и накрывает на стол. Ей кажется, что фарфоровые чашки с китайским рисунком – старинные, теперь таких не делают даже в Китае – плохо вымыты, но она не сердится, а, подавив досаду, моет их как следует водой и пеной. Одновременно она успевает напомнить сыну, чтобы тот заправил постель и покормил собаку, а кроме того, следит за дочкой, чтобы та не слишком баловала приблудного котенка сметаной и другими лакомствами. Дочь не спорит с мамой, но насчет диеты для котенка имеет собственное мнение. Котенок, кстати, тоже.

Я прекрасно понимаю, что вижу сон, но мне все равно нравятся эти люди с их домом, лошадьми, старой умной собакой и юным своевольным котенком. Когда я проснусь, то забуду о них, но сейчас они для меня живее всех живых. Я не вмешиваюсь в их жизнь, я наблюдаю.

Странно только, что я вижу этот сон уже во второй раз.

И уже точно знаю: что-то должно случиться.

Текут лучшие утренние часы: солнце еще невысоко, до полуденного жара, когда стиснутая холмами долина раскалится, как сковородка, еще далеко, легкий ветерок приятно холодит. По дороге, проходящей мимо дома, со стороны Дурных земель, поднимая пыль, дребезжа и завывая слабосильным мотором, на полной скорости несется древний грузовичок. В открытом кузове горой навалены стулья, столы, чемоданы, большие узлы с вещами, кадка с пальмой и зеркальный шкаф с треснувшим зеркалом. Водитель не останавливается возле дома, а старая собака, подняв голову от миски, провожает грузовичок недоумевающим взглядом, нюхает пыльный выхлоп и укоризненно чихает.

Проходит не более получаса, и низко над долиной, держа курс на запад, пролетают два вертолета в камуфляжной раскраске. Они летят на большой скорости, низко опустив носы, чем-то напоминая двух бегущих по следу собак, и уже через минуту скрываются за холмами.

Два необычных события в день – до странности много для уютной мирной долины. Заканчивая завтрак, муж и жена обсуждают грузовичок, вертолеты и предположение сына о том, что в Дурных землях что-то случилось. Диспут заканчивается консенсусом: в Дурных землях может случиться что угодно, и нормальным людям незачем там жить.

Беспечный застольный разговор окончен, но события продолжаются: после полудня, в самое пекло, на дороге вновь виден пыльный хвост. На сей раз в сторону Дурных земель движутся два пятнистых армейских джипа и легкая бронемашина. Они спешат, но не чересчур: молоденький лейтенант спрыгивает с притормозившего джипа, чтобы купить лимонад и жевательную резинку. Что случилось? Нет, ничего, обычные маневры. Дурные земли самой природой превращены в идеальный полигон, но по эту сторону холмов, разумеется, ничего такого не будет, нет ни малейших поводов для беспокойства...

Семья вполне удовлетворена объяснением (правда, разговоров о маневрах хватит на несколько дней), а лейтенант прыгает в джип, тот стартует с места, подобно гоночному болиду, и резво уносится догонять второй джип и бронемашину.

В поле сегодня работы нет. Сын прилежно, хотя и с молчаливым неудовольствием, помогает отцу чинить сеялку, затем следит, чтобы сестренка, канючившая весь день и добившаяся своего, не упала с лошади. Сестренка каталась бы еще и еще, но брат говорит, что ему пора готовиться к экзаменам. Наступает вечер. Хозяйка то и дело поглядывает на дорогу, однако та остается пустынной до самой темноты. Это странно: редко бывает так, чтобы за полдня мимо дома не проехала ни одна машина. Но жизнь устроена так, что иной раз допускает и странности.

Нет поводов для беспокойства. Нет.

Самый обычный вечер. И утро – можно поспорить на что угодно – будет таким, как всегда...

* * *

А утром я казнил себя казнью египетской – морально, в то время как алкогольные токсины расправлялись со мной физически. Не человек, а отравленная амеба, умирающая в сточном коллекторе. И почему у меня отчетливо пульсирует в голове, если сердце не меняло своей дислокации? «Яду мне, яду» – это мы проходили. А вот как быть, если яд подействовал вполсилы?

При мысли о предстоящих мне телодвижениях я замычал в знак жалобного протеста. Во-первых, мне предстояло подняться с постели и довлечь себя до стола. Во-вторых, взять стакан, сходить в ванную, сполоснуть его и наполнить водой (никакой водки на опохмел в рабочий день, да и нет ее уже). В-третьих, я должен был накопать в своей сумке аптечку с обычным набором для поездок, а в ней найти упаковку янтарной кислоты (не перепутать!) и принять две таблетки сразу и одну – чуть погодя. Может быть, после завтрака, если я до него доживу.

И я дожил. Постанывая и временами пугаясь возможной потери сознания с последующим ударом виском о какой-нибудь твердый угол, я проделал все намеченные телодвижения и даже сверх того: обулся и умылся («а немытым паразитам – стыд и срам!»). Не мешало бы побриться, но не было сил.

Вкус местной минералки ассоциативно напомнил о выпитой вчера водке. Ну да, верно, минералкой же ее и запивали... Справившись с тошнотой, я некоторое время убито смотрел на стол, избегая останавливать взгляд на тарелке, наполненной раздавленными окурками, и гадал, откуда на нем взялись две пустые бутылки из-под пива. Пива я не помнил и так и не разрешил эту загадку.

А в окно, отражаясь в замерзшей Радожке, играя пылинками на стеклах, валилось солнце, похожее на желток в яичнице. Прямо от «Островка» на основательно осевший и затвердевший блестящей коркой снег на речном льду спускалась лыжня и исчезала в березняке на том берегу, пологом и приплюснутом, как лоб анацефала. Правее лыжни блестящая корка нарушалась многочисленными вдавлинами, там же, наверное, были насверлены лунки. Геройского рыбака Матвеича не было, и только крупная серая ворона не спеша ревизовала истоптанную гололедь в надежде найти не пошедшего в дело живца или еще что-нибудь съестное. По свойственной мне поутру, особенно с похмелья, тяге к черной меланхолии я представил, как Матвеича, замерзшего ночью насмерть, поутру обнаруживает стая ворон и начинается пиршество... Хотя нет, воронам такое не под силу. Уж тулуп бы точно остался. Разве что волки...

Не было здесь волков, это точно. Был лес – нетронутое березовое густолесье на левом берегу Радожки и попорченный хвойный бор на правом. В меру, впрочем, попорченный. Никогда в этом лесу не устраивали свалок, ни бытовых, ни промышленных, не хоронили тайком зловредных отходов, не добывали живицу и деловую древесину, не пытались затопить его очередным водохранилищем, никогда через него не проходила линия фронта и не перли сквозь него, давя подлесок, дыша смрадом и смертью, пятнистые панцеркампфвагены. Да и кабанов сюда, наверное, завозили специально – на отстрел вельможным рылам. Свин, бедняга, и шансов-то не имел: сплохует рыло, так егерь спокойненько куда надо жакан влепит, и все дела. Тоже дарвинизм. Интеллектом-де зверя берем, интеллект у нас цельносвинцовый, без оболочки, повышенного останавливающего действия...

Что до моего личного интеллекта, то его текущее состояние я честно признавал плачевным. Бесспорно, за работу я сегодня сяду, но не раньше, чем после обеда. И желательно после часа-другого послеобеденного сна. Гор не сверну, но хоть наколочу для затравки десяток килобайт, и то хлеб.

Вернее – на хлеб. На масло и остальное наколочу завтра.

Нацепив куртку, заперев номер и в очередной раз вспомнив, что это не номер, а покои, в крайнем случае комната, я проследовал к винтовой лестнице. Лестница была классическая, из рыцарского замка, вынуждающая атакующего бедолагу перекладывать меч из правой руки в левую. Наверное, в мрачном средневековье особенно ценились бойцы-левши и служили за повышенное жалованье.

А впрочем, вторая лестница была завита в обратном направлении – наверное, на тот случай, если какой-нибудь хитроумный барон укомплектует штурмовой отряд одними левшами.

Периодически зажмуриваясь, чтобы не вызвать головокружения, и не отпуская гнутых перил, я свинтился по лестнице в холл. Кожаный диван был пуст, а в одном из кожаных кресел сидел крепкий стриженый парень в хорошем костюме и смотрел телевизор. Я пожелал им обоим доброго утра, и парень настороженно ответил мне тем же. Уже в спину. Простите, мне некогда. На воздух! На воздух!

Воздух был прекрасен. Как нашатырь. Как противоядие от этанола (при мысле об этиловом спирте в желудке у меня бултыхнулось). Воздух был упоен... тьфу, то есть напоен чем-то таким... Весна, словом. Я осторожно вдохнул поглубже и задышал размеренно, как стайер. Полезно. Вот позавтракаю и до обеда благовоспитанно погуляю, подышу. Мишка говорил, что где-то здесь можно без проблем взять напрокат лыжи – но это не сегодня. Сегодня будет моцион, предписанный старикам и выздоравливающим. И самое главное – не думать до обеда о тексте, иначе головная боль не пройдет никогда, несмотря на две таблетки янтарной кислоты. Я себя знаю.

Можно было и не ходить в столовую. Кое-что из съестного еще оставалось в недрах сумки, но еда – тлен... Не ради еды я шел, а нес бренное тело на свою персональную Голгофу, на пологий, но высокий бережок... ничего, в качестве искупления сойдет и такое восхождение, а на Эверест за искуплением я не полезу, каков бы ни был грех, и не просите. Превыше всего – что? Правильно, мера. Эти древние мудрецы знали толк в похмелье.

При дневном свете резные выкрутасы перил горбатого мостика не производили впечатления. Вдобавок под настилом были проложены две толстые трубы, обмотанные чем-то серым и лохматым. Из одной выбивался парок, на лед капало.

Скользя, я перешел мост и одолел Голгофу не кратчайшим лобовым путем, а по ступеням, которых вчера не заметил. Нормальные герои всегда идут в обход. Особенно если наверху – завтрак, отнюдь не желанный, но необходимый. Чего только ни вытерпишь ради литературного процесса. Было без пятнадцати десять, и если утренний корм здесь задают в девять, мне следовало поторопиться.

Сухонькая старушка в пальто и пуховом платке, зорко пасущая мальчишку плутоватого вида, попалась мне навстречу и поздоровалась, как с добрым знакомым. Я механически ответил. Кто такая? А, ну да, это та, с раскладушкой. Та, что явно обрадовалась, когда я заплатил за всех кровососу-шоферюге. Интересно, зачем я это сделал? Альтруист хренов. И почему ее все-таки поселили в «Островке»? Теперь не отделаешься: будет всякий раз выказывать мне свое расположение, то есть заговорит меня до умопомрачения – о внуках и болячках. Оно мне надо?

Кашу-размазню в полупустой уже столовке я, разумеется, брезгливо отверг, а творожок со сметаной – съел и, запив молоком еще одну таблетку, почувствовал себя несколько более пристойно. Теперь – моцион до упаду.

Первый упад случился очень скоро – скользкая дорожка, неловкий взбрык, попытки эквилибристики и, сами понимаете, полное фиаско, ноги выше головы и в растопырку. Оверкиль. В черепе злорадно отдалось болью. Ну что за сволочи – не могли везде песочком посыпать! Больные же ходят. И старенькие. И отравленные.

Держась малоутоптанных тропинок, я обошел территорию санатория по периметру. Никаких впечатлений. Стандарт. Корпуса да сосенки. Угрюмая котельная с железной трубой. Робкая лыжня, варварски истоптанная чьими-то гигантскими ступнями, – не иначе по следам лыжника прошел обутый йети. Воздух – стерильный, без запаха. По-над рекой хотя бы весной пахло, теплой речной сыростью.

Я отколупнул от соснового ствола немного присохшей смолы, сунул в самый нос. Нормально. Зимой в лесу скучно без запахов и лес не лес.

Через час я знал территорию вдоль и поперек, изучил топографию дорожек, подавил приступ дурноты при взгляде на ряды бутылок в местном магазинчике, выпил стакан бесплатной минералки в амбулаторном корпусе, иронически похмыкал над больными, чинно сидящими в очереди на лечебные ванны и погруженными в захватывающее чтение собственных медицинских карт, изучил зачем-то расписание всевозможных процедур и прочитал, какие фильмы привезут на этой неделе (кинозал все-таки действовал). Я оживал. Я подставлял солнцу лицо, лепил, посмеиваясь, снежки из подтаявшего снега, швырялся ими в деревья и все время мазал. Я высматривал фигуристых медичек, но не высмотрел ни одной пригодной для флирта. Интересно, они сменами работают или как? Завтра будет смысл половить шансы?

Возвращаясь, я специально остановился на мосту, чтобы полюбоваться «Островком» при дневном свете. Корпус был деревянный, на мощном каменном фундаменте (натуральный дикий камень, не пошлый бетон, исчерканный надписями). По-моему, строители тщились гармонично совместить в одном здании комфортабельный охотничий домик для избранных гостей, генеральскую дачу и расписной терем-теремок – и не преуспели в задуманном. Как ни крути, получалась эклектика. На кой ляд они прилепили к краям фасада две жутко тесные и явно нежилые восьмигранные башенки под островерхими крышами, увенчанными ржавыми флюгерами в виде ландскнехтов с алебардами, – оставалось только гадать. На фоне вполне старорусского, хотя и немного слащавого резного крыльца, рыжей металлочерепичной крыши «под терем» и загогулистых оконных наличников эта псевдоготика производила странное впечатление.

– Любуетесь? – послышался голос.

Я тотчас ответил в том смысле, что да, любуюсь, и обернулся. Кто такая?

– Здесь хорошо, – сказала удачно сохранившаяся дама лет сорока, прячущая пол-лица за огромными очками в тонкой оправе. – Тихо... – Тут она с сомнением поглядела на меня, вероятно, пытаясь понять по моему лицу, слышал ли я ночные вопли. – Вы ведь в десятом номере живете? А мы с дочерью в девятом, он двухместный. Надежда Николаевна, – церемонно представилась она и протянула мне руку – то ли для пожатия, то ли для поцелуя, не поймешь. Я пожал и представился:

– Виталий Павлович. Только почему номера? Мне сказали, что тут эти... покои. Ну, в крайнем случае комнаты.

Она кокетливо рассмеялась.

– Это вам, наверное, Феликс сказал? Он любит разыгрывать. Вы ведь здесь впервые?.. Я так и подумала. Мы с Инночкой тоже. Такую путевку, чтобы непременно попасть в «Островок», достать, знаете ли трудно...

Я пожал плечами – мне трудно не было. Трудность состояла в другом: дать даме понять, что сейчас я не расположен разговаривать ни с нею, ни с кем иным, и по возможности сделать это так, чтобы она не обиделась. Мало того, что в голове у меня все еще шумело, так подлому случаю заблагорассудилось впихнуть туда мучительный вопрос о разнице между дамой, приятной во всех отношениях, и просто приятной дамой.

По-видимому, мое плечепожимание было истолковано Надеждой Николаевной в мою пользу. Она тотчас расцвела.

– А вон там что такое? – вовремя упредил я вопросом следующую ее реплику и указал влево. – Вроде фундамент?

– Вон те руины? Когда-то там была сауна. Только сгорела.

– А-а, – сказал я. – Пойду гляну. Я тут еще не осмотрелся. Вы извините.

Прежде чем она предложила мне себя в гиды, я уже шагал к руинам, радуясь, что так легко отделался. Не нужны мне были никакие люди, включая дам, приятных во всех отношениях. Правда, и руины горелой сауны были мне совершенно ни к чему, но тут уж приходилось выбирать. Руины хотя бы молчали. И днем, и по ночам.

Я не археолог и не следователь, но время возгорания сауны уверенно отнес к послеобкомовскому периоду истории «Островка». Какой бы пьяный разгул ни царил здесь во времена развитого загнивания, сгореть сауне обслуга не позволила бы. После – сколько угодно. Попарились начальник стройки санатория с прорабом... Впрочем, мое-то какое дело? Я выздоравливающий от нервного переутомления, мне не баня, а душ Шарко показан. И продолжительные пешие прогулки.

Я нашел, что остров невелик, сильно вытянут вдоль течения – примерно триста на сорок метров – и довольно высок, хотя, конечно, не выше коренного берега. Надо полагать, в самое мощное половодье вода и близко не подбиралась к «Островку».

Могучие сосны настраивали на торжественный лад. Между ними вилась узкая тропинка – как видно, иные обитатели привилегированного корпуса подчеркивали свою оторванность от остального санаторного мира, ограничивая моцион куском заснеженной суши посреди замерзшей воды.

Милена Федуловна – безусловно. Следов ее собаки вокруг тропинки было предостаточно, и я посочувствовал ей, то есть собаке. Судя по следам, местами тяжелая бульдожка в естественном стремлении к ближайшей сосне проваливалась снег по брюхо.

Помимо бульдожкиных, еще одни следы привлекли мое внимание – мелкие вдавлины в виде крохотной пятерни на подтаявшем рыхлом снегу. Они начинались от тропинки, бежали метра три вдоль нее и возвращались на натоптанное. Как раз в этом месте с сосновой лапы недавно упал пласт свежего снега, и цепочка следов отпечаталась отчетливо. Следы левой пятерни и правой пятерни, каждый не более пятирублевой монеты. Ниже пальцев – что-то вроде крошечной пятки. Не то кто-то забавлялся, не то приехал сюда с обезьянкой.

Гм. А мне-то какое дело, собственно?

На ближнем берегу какой-то лыжник развлекался тем, что карабкался «елочкой» на склон и по разъезженной лыжне скатывался с него на лед, отчаянно балансируя руками и теряя палки. Выглядело это забавно. Кто-то, пытаясь загорать, подставлял солнцу бледную спину. На середине реки одинокий рыболов гипнотизировал лунку: Матвеич или кто другой – не разобрать. Спускаться на лед я не стал, а вместо этого вернулся в дом. Предварительно убедившись, что возле входа меня не караулит Надежда Николаевна, милейшая дама с язвой желудка.

* * *

В холле меня встретил ор. Уже знакомый мне крепкий стриженый парень тащил из коридора первого этажа взбрыкивающего мальчишку, держа его на весу за штаны и воротник, а остальные присутствующие – я насчитал их четыре или пять, в том числе Феликса в вязаной шапочке и с лыжами – громко возмущались бессердечностью стриженого громилы, крупными дефектами в воспитании мальчишки и друг другом. Один толстый Леня не лез в перепалку, а откровенно веселился, колыхаясь студнем и подфыркивая. На него глухо рычала французская бульдожка Милены Федуловны, явно избрав цель не самую шумную, но самую крупную. Вот и говори после этого, что стратегическое мышление свойственно только людям.

Чувствуя, что в бедной моей голове вот-вот вновь заворочается ржавый гвоздь, я поспешно поднялся на второй этаж, оставив скандал позади, и по пути успокоил совесть, удостоверившись, что, как я и думал, мальчишке ничего не грозило. Стриженый парень молча поставил его посреди холла и удалился с каменным лицом. Полез, значит, малый куда не надо. Я вспомнил о неизвестном мне Борисе Семеновиче с манией преследования и телохранителями и перестал удивляться. Все правильно, манию надо беречь от посторонних посягательств.

Крику в холле меньше не стало, но теперь он меня нисколько не интересовал. Перед своей дверью полез в карман за ключом – в брючный левый, как обычно, – и сделал неприятное открытие: ключа там не было. В одну секунду в моей несчастной голове пробежал целый ряд неприятных картин: спешить, проклиная себя, к месту своего падения на льду (а где еще он мог выскользнуть?), искать там, скорее всего напрасно, затем тащиться в административный корпус, унижаться и клянчить запасной ключ, вероятно, платить штраф – небольшой, а неприятно... Я захлопал себя по карманам, и возликовал, обнаружив ключ в правом, курточном. Ну, это бывает, с похмелья и рефлексы отказывают... Я вонзил ключ в скважину, и тут неожиданно дверь распахнулась. Она не была заперта.

Как хотите, а это был сюрприз похлеще якобы потерянных ключей. Демон нехорошего подозрения, зашевелившийся в моей голове, был нисколько не приятнее царапающего ржавого гвоздя. А запирал ли я дверь перед уходом? Вроде да. Хотя, если честно, этот момент как-то выпал из моей памяти и вернуться назад не пожелал, сколько я ни напрягался. Э! А не пропало ли у меня чего?!

Первым делом я кинулся к сумке. Деньги, документы – на месте. Ноутбук – тоже на месте. На душе сразу отлегло и как-то потеплело. А что в сумке шурум-бурум, так это я сам вчера все перевернул, когда доставал водку и грибочки. Стоп! Где сотовик?!

Я заметался было, но вскоре обнаружил свой мобильник в складках неубранной постели. Выходило, что ничего не пропало. Но кто дверь-то открыл?

Уборщица? Я с сомнением посмотрел на стол, пол и постель. Нет, только не уборщица. Не было тут уборщицы. Неужто я все-таки сам не закрыл? Наверное, сам. Старею. Наверное, старость определяется не количеством прожитых лет, а размерами дыры в голове.

Утешив себя этим соображением, я посмотрел на часы: половина первого. Прислушался: в холле продолжали орать. Выждать полчаса и поплестись на обед? Я в сомнении пожевал губами. Пожалуй, ну его. Представляю себе здешний питательный бобовый суп. Лучше чай с печеньем, одна сигарета перед сиестой – но только одна! – и баиньки. С настежь распахнутой форточкой для окончательного просветления головы.

Так я и сделал.

На этот раз сон ко мне пришел какой-то левый, посторонний и никчемушний. В этом сне я ездил на экскурсионном автобусе по асфальтированной Москве-реке, расположенной почему-то выше кремлевских стен, и вполуха слушал болтовню гида. Глупый сон и предельно прозрачный в толковании. Вон за окном замерзшая Радожка, насмотрелся, а остальное – шутки урбанизма. Пренебрежем.

Зевнув и сказавши себе «агу», я почувствовал себя бодрым и готовым к трудовым подвигам, после чего столь решительно вогнал в розетку шнур ноутбука, будто собирался ее дефлорировать. Мои силы вторжения в неизведанную область копились у границы, тылы подтягивались, танковые армии начинали выдвижение из глубины, а стратегическая авиация раскручивала моторы. Ну, вперед!..

Многие не любят писать начало романов, а я люблю. Вариантов – сотни, бери любой, кроме занудных, и не прогадаешь. Вот дальше – сложнее, потому что чем ближе к финалу, тем больше всякой всякости, тобою же написанной, приходится держать в памяти, тем больше шлагбаумов неожиданно опускаются перед самой физиономией: того уже нельзя, этого тоже, и в конце концов широкая, как аэродром, дорога, превращается в узенькую кривенькую тропинку... бр-р. Нет, начало – лучше. Каких персонажей захочу, таких и выдумаю, и сделаю с ними то, что мне левая пятка подскажет. Пока можно. Эх, веселись, душа!..

Скажем, стоят на мосту двое влюбленных (где ж им и стоять, как не на мосту?). Тридцать семь лет на двоих, в головах сквозняк, в желудках немного пива, в карманах – шиш. Обалдуй и обалдуйка. Или даже не влюбленные, а так, допустим, он к ней клеится, не очень умело, но старательно. Холодно. Ветер. На воде – рябь. На обоих – куртки, обширные такие, как с поддувом от компрессора. Она, дура, естественно, романтическая... или нет, пусть изображает дуру из спортивного интереса: будет ли парень ей подыгрывать и насколько далеко зайдет в имитации кретинизма... так вот она, понимаете ли, вслух любуется мерцанием звезд, динамистка, а парень-то уже понимает ее игру и, ясное дело, злится. И – хлоп! – одной звездой на небе меньше. Вдруг. Стухла. Это мой Гордей поглядел на нее дурным глазом. Померещилось? Очень может быть. Оба так и подумали. Да и звездочка была так себе, не Сириус. Ну и ладно. Девчонка динАмит, Гордей доходит до белого каления, ссора, «катись отсюда» и другие милые словечки, мысль прыгнуть в воду, зябко, много чести стерве (стервецу), проще выбросить ее (его) из головы – и разошлись, как в море корабли. Сколько-то времени спустя повзрослевший Гордей в сходное время суток случайно оказывается на том же самом мосту (непременно на том же – реперный знак в памяти!), что-то припоминает и, усмехаясь, вперяет взгляд во-он в ту звездочку. Хлоп – нету. Как корова языком. А ну-ка еще эксперимент! Хлоп – еще одной звезды нету. Место такое аномальное, да? Гордей стремглав бежит с моста на набережную. Хлоп – третьей нету! «А если так же на Солнце поглядеть?!» – здравая деструктивная мысль. Энтропийный гений Гордей бредет по ночным улицам, ничего не замечая, зачерпывая ботинками осенние лужи, колени дрожат, на лице – безумная улыбка... Стоп. Достаточно. Конец пролога. Кстати, насчет моста – это я хорошо придумал. Мост пригодится. Вот при прыжке с этого самого моста моего Гордея впоследствии и подстрелят в коленный мениск...

Текст лился на магнитный носитель ровно и солидно, как нефть из удачно пробуренной скважины. Дважды я совал в кружку кипятильник и сыпал в кипяток растворимый кофе. Грыз сахар, полезный для извилин. Нефть шла хорошо, насос не надрывался и не захлебывался. Самое оно. Я дописал пролог и приступил к первой главе.

Обсерватория на плато в пустыне Атакама. Жара, адова сушь. Почта. Почтальон-индеец в гигантском сомбреро, клетчатом пончо и верхом на облезлом гуанако. Не гуано, а гуанако. Местный колорит. Не уверен, что бывают верховые гуанако, ну да потом проверю, а пока поставлю в скобках знак вопроса. Письма. Бумажные, в конвертах. Электронную почту – отринуть, потому что тогда не будет колоритного почтальона. Сразу два послания от взволнованных любителей астрономии – куда, черт подери, девалась звезда Гемма из созвездия Северной Короны? (В скобках вопросительный знак – проверить принадлежность звезды указанному созвездию!) Аспирантка с тяжким вздохом велит студенту-практиканту разобраться, что там с этой Геммой... Ночь. О ужас!!! Где Гемма? У всех тихо едет крыша. Нет Геммы, ни визуально, ни телескопически...

Тут моя нефтяная вышка закапризничала, нефть пошла нерегулярными толчками и вскоре иссякла. Ну и ладно. Завтра восполнится и еще накачаю, а на сегодня достаточно. Я почувствовал такой голод, будто неделю не ел. Ну да, конечно, прозевал ужин! Так мне и надо, нефтяному магнату, арабскому шейху...

Посмеиваясь, я умял банку шпрот с хлебом и запил крепким чаем. Полегчало. Вытряхнул в корзину полтарелки окурков, достал из сумки новую пачку сигарет и раскрыл пошире форточку.

Я улыбался. Текст пошел, и живой текст. По-настоящему книга живет только до тех пор, пока ее пишешь. Вышла из печати – умерла, превратилась в зомби. С виду вроде живее всех живых, а души в ней уже нет, и начинает она постепенно умирать, пока тихо и неприметно не уляжется где-нибудь сухой мумией. Кто о ней вспомнит через десять лет – разве что какой-нибудь дотошный библиограф... А бессмертные книги я делать не умею и, похоже, уже не научусь...

Интересно знать: чего ради редактор серии «Абсолютное убийство» в издательстве «Бомбарда» подбил меня написать не просто детективный, а детективно-фантастический роман? Если исключительно в целях расширения читательской аудитории, то Бога ради, какой автор сдуру станет возражать? В таких делах у автора и издателя всегда трогательный консенсус. А может, задумана новая серия, чисто фантастическая, без громких имен, кои давно расхватаны конкурентами, и мне уготована роль паровоза? Тут надо было серьезно подумать, прежде чем брать аванс: а на кой это мне? Вместо сомнительных экспериментов писал бы и дальше о разборках «братвы» и в ус не дул. Продолжил бы цикл о Перееханном Дрезиной, типаж себя еще не исчерпал. Покупают ведь. Что еще надо, кроме ноутбука, крепкого кофе, коньячка по вечерам да штанов, устойчивых к истиранию? Талант? Не смешите. Только желание работать, каковое желание все чаще замещается банальной необходимостью. Больше ничего. А то, что сам себя не можешь перечитывать, не говоря уже о текстах коллег, – кого это интересует? Никого. Еще не спекся? Нет. Ну и пиши.

За праздными мыслями надо следить и не давать им воли, иначе они непременно схватят тебя за шиворот и окунут мордой в пессимизм, я себя знаю. Поэтому я взял себя в руки, проделал несколько физкультурных упражнений, умылся холодной водой и без жалости растер физию жестким полотенцем. Так ей и надо.

Стояла тишина. Безусловно, отвратная склока в холле завершилась до моего пробуждения, иначе черта с два я смог бы работать. Начать – точно не смог бы. Это потом меня несет и все посторонние звуки исчезают. Нечто подобное, если верить Джеку Лондону, происходит с ездовыми собаками: самое главное не свезти нарты, а стронуть их с места.

Теперь душе хотелось общества, разговора, и, может быть, толики спиртного, но именно толики, не больше. Прислушался. В холле вроде кто-то был. Ну вот и хорошо.

Уже уходя, я бросил взгляд на свои апартаменты. Нет, свину – свинское, а мне не чуждо ничто человеческое. Я собрал с пола пустые бутылки и запихнул их в мусорную корзину. Поправил простыню на кровати и аккуратно застелил ее одеялом. Взбил подушку, перевернул ее другой стороной вверх – и разом утратил хорошее настроение. На белоснежной наволочке темнело грязное пятно. В виде маленькой, с пятирублевую монету, пятерни.

Глава 3.

– Значит, в Радогду все еще не проехать? – сокрушенно спросила Мария Ивановна. – Только через Юрловку?

Снявши свой старушечий платок, она больше не выглядела бабкой. Очень сухая, очень подтянутая пожилая женщина вполне интеллигентного вида. Тоже, кстати, учительница, как и отсутствующая Милена Федуловна, которой, по правде говоря, куда больше подошло бы называться Марь-Иванной. Географичка с непогасшим энтузиазмом в глазах. Наверняка таскает своих недоразвитых оболтусов по музеям и походам, учит их не блудить, то есть не заблуждаться... тьфу, не блуждать в лесу и определять минералы по внешнему виду. Примерные ученики к таким учителям равнодушны, шпана их ненавидит, зато середнячки с кое-какими мозгами под черепной крышкой от них без ума. По себе помню, у нас в школе был такой типаж, только преподавал тот типаж не географию, а физику. Магия личности. После школы я чуть было не решил поступать в физтех, даже подавал документы... Интересно, что бы я делал сейчас с физтеховским образованием?

Хм... Возможно, то же самое.

– Прямо – никак, – подтвердил Феликс и развел руками. – Озеро. Пар от него, как от Везувия...

– От Везувия – дым, едреныть, – поправил Матвеич и был сам тотчас поправлен Марией Ивановной. По ее словам выходило, что вулканы выбрасывают в основном водяной пар, а вся остальная гадость идет к пару примесями. Надо же, не знал.

Мы уже давно исчерпали запас дежурных тем, как-то: погода, природа, литература, целебные качества местной минеральной воды, налимы и их ловля на живца, а я также выяснил, что Феликс живет в восьмом номере, толстый Леня – в пятом, а Марию Ивановну с внуком, оказывается, подселили в четвертый, к Милене Федуловне, очень недовольной этим обстоятельством, тем более что седьмой номер уже три дня никем не занят. По сведениям Лени, Милена Федуловна уже ходила в административный корпус жаловаться и качать права. Кроме того, я узнал, что номер первый, а равно находящийся над ним шестой также пустуют и вообще заколочены по причине аварийности не то водопровода, не то канализации, так что неведомый мне Борис Семенович с двумя молодыми людьми фактически занимают все левое крыло на первом этаже и очень не любят, когда кто-нибудь заходит в тот коридор – однако мальчишка есть мальчишка, у них у всех шило в одном месте... Весь этот малосущественный информационный массив я принял вполуха, попивая хорошо заваренный чаек из эмалированной кружки и сочувственно поддакивая. Негодяй Феликс успел меня представить как известного писателя, но разговоры о ремесле я пресек на корню. Имею я право отдохнуть или нет?!

Теперь же мы выслушали краткий рассказ Феликса о том, как он спозаранку, даже не позавтракав, надел лыжи и, пока наст еще не подтаял на солнышке, совершил десятикилометровый бросок через леса и поляны. О причинах столь трогательной заботы о своем здоровье Феликс умолчал, а я, вспомнив себя утреннего и содрогнувшись, с уважением подумал, что он железный человек. По словам Феликса, он и дальше бы бежал, но наткнулся посреди снежной целины на море разливанное и вынужден был повернуть. Матвеич тут же снова встрял, на этот раз к месту, и со смешком сообщил, что утреннего автобуса, едреныть, не было, а дневной, едреныть, пришел с опозданием, и негодующие пассажиры, опаздывающие на поезд, впихнулись в него, что сельди, едреныть, и сломали заднюю дверь. Толстый Леня хрюкнул. Мария Ивановна вздохнула.

– Жаль... Хотела с Кешей в Радогду съездить, народные промыслы там знаменитые. И наличников таких нигде больше нет. Знаете, их посмотреть издалека приезжают...

– А здесь разве не такие? – спросил я.

– В этом корпусе? – Она махнула на меня крепенькой желтой ладошкой. – Что вы, Виталий. Разве это искусство? Это кич. Да вы завтра взгляните сами. А это панно? Разве искусство?

Мы все посмотрели на попорченное резное панно. Как и положено в охотничьем домике, оно изображало сцену охоты. Деревянные собаки азартно кусали за лапы деревянного орущего медведя, а одна вроде бы целилась вцепиться медведю в деревянное ухо. Правда, ухо это было отбито, и вцепиться было некуда. Очень может быть, что в это панно спьяну швырялись бутылками, а возможно, судя по некоторым следам, и томагавками, как ирокезы. Народные чиновничьи забавы.

Или мне показалось, или на медвежьей морде и в самом деле темнел грязный след – небольшой такой, не более пятирублевой монеты. Не утерпев, я поставил на стол свою кружку с недопитым чаем, покинул обширное кожаное кресло, где полчаса назад так уютно устроился, и ринулся проверить.

На меня посмотрели с интересом. Пухлый Леня заколыхался, как будто желая что-то сказать, пожевал толстыми губами, но не издал ни звука. Зато Феликс произнес заинтересованно:

– Что там, Виталий?

– Если кто-то привез сюда макаку, – медленно закипая, проговорил я с нарастающей угрозой, – то пусть сам моет ей ноги. – И, снова плюхнувшись в кресло, добавил: – А если это чьи-то дурацкие шутки...

В последнем я был убежден. Откуда взяться макаке? Явно кто-то шутил с дурна ума, и я догадывался кто.

– Кеша! – спохватилась Мария Ивановна. – Куда он пошел, вы не видели? Несносный ребенок. Кеша!

– Какой я тебе Кеша, ба? – донесся сверху обиженный дискант, и над балюстрадой показалась возмущенная лопоухая физиономия. – Называй как надо, а то меня нет. – И возмущенная физиономия убралась вместе с ушами.

– Викентий! Сейчас же спустись!

Внучек Марии Ивановны соизволил вновь явить свою физию из-за балюстрады и вызывающе шмыгнул носом.

– Другое дело. А мультики по телеку скоро?

– Не знаю я, когда мультики! Лучше скажи: это ты следов понаставил? Только не врать!

– Каких следов, ба? – невинно поинтересовалось дитя.

– Обезьянних!

– Не-а. А где следы?

– Вон, – показала Мария Ивановна. – И на нашей двери – тоже. Милена Федуловна уже возмущалась. Скажешь, не ты?

– Не-а, – уверенно отрицал внучек Викентий.

– А кто?

Мария Ивановна кипела. Марии Ивановне было мучительно стыдно перед нами за своего внука и за свое раздражение. Вот тебе и педагог-любимец, подумал я. А впрочем, сапожник всегда без сапог.

– Позавчера я такой след видел у себя в номере, – густо проклокотал Леня. – Утром умылся, хотел лицо вытереть и все такое – и на тебе. Прямо на полотенце.

– А у меня на оконном стекле, – проворчал Феликс. – Только не позавчера утром, а вчера. – Он потянулся к панно посмотреть, щелкнул по носу безухого медведя и уверенно кивнул. – Ага. Точно такой же грязный след и, что любопытно, с внешней стороны. На втором-то этаже. Что делать – не люблю грязи. Пришлось, знаете ли, открывать окно и оттирать, номер выстудил совсем. – Он покосился на меня и поправился: – То есть комнату...

Я усмехнулся про себя. Знаем ваши штучки. Покои, мол. Апартаменты. Но кто же в них, апартаментах, комнатах, покоях и так далее наставил обезьяньих следов, если не мальчишка?! Больше-то некому. Разве что незнакомый мне Борис Семенович на почве шизофрении подбирает ключи к чужим номерам, а также карабкается по наружным стенам, чтобы посадить отпечаток на стекло... а два телохранителя его, значит, подсаживают. Угу. Замечательная гипотеза, как раз годилась бы скрасить промежуток между двумя рюмками...

Стоп! Сегодня никаких рюмок. Стаканов – тем более. Феликс с Матвеичем – пусть пьют хоть вдвоем, хоть с толстым Леней, если возьмут к себе третьим эту двуногую клокочущую цистерну с эндокринными проблемами, а я – пас. Что я, пить сюда приехал?

Пластмассовый чайник на краю стола закипел, забулькал и выключился. Феликс захлопотал.

– Еще чаю? Вам кофе, Леня? Сахар берите. А вам, Виталий? Чаю? С коньячком?

– Коньячку чуть-чуть, – предупредил я.

– А я знаю, кто следы оставляет, – донесся сверху дискант. – Нанопитеки.

Толстый Леня хрюкнул в чашку и набрызгал.

– Кто?

– Нанопитеки, – последовал ответ сверху. – Маленькие такие обезьяночеловеки, они в сугробах живут. Им там хорошо, когда зима. А когда снег тает, они выползают и начинают всюду лазать. Это их следы, чесслово. Значит, и сюда уже залезли.

– Ты их видел? – не без иронии улыбнулась Мария Ивановна и обернулась к нам. – Вы, пожалуйста, не обращайте внимания, он такой выдумщик...

– А они маленькие и прозрачные. Их нельзя увидеть. Они только следы оставляют.

Мария Ивановна погрозила внуку пальцем.

– Ладно, Викентий, за выдумку ставлю тебе пять, и иди сюда. Чаю хочешь?

– С конфетами? – немедленно вопросил внук.

– С печеньем.

Реабилитированный Викентий, не отзывающийся на имя Кеша (но не Викой же его звать, в самом деле), дождался еще одного, уже третьего по счету зова бабушки и съехал вниз по перилам винтовой лестницы. Вряд ли он принял в расчет центробежную силу, поскольку его сразу начало кренить набок, так что, проехав от силы полвитка, он мелькнул ногами и остаток пути проделал в свободном падении. Мария Ивановна слабо охнула. Было слышно, как внучек с сухим стуком грохнулся о паркет. Из-за лестницы он появился, имея вид страдальца и хромая, кажется, на обе ноги. Мария Ивановна судорожным движением приложила ладонь к сердцу. Бездушный Леня гыгыкнул.

Я механически начал вставать, еще не успев сообразить, что мне надлежит сделать в этой ситуации, и очень сердясь как на Леню с его гнусной ухмылочкой, так и на индифферентного Матвеича, – а Феликс уже действовал. Во-первых, он крякнул. Во-вторых – длинной ручищей сграбастал мальца, поставил его перед собой, как новобранца, и принялся мять колени. Помяв, развернул Викентия афедроном к себе и отвесил звучного шлепка.

– Симулянт. Марш отсюда, нанопитек.

– Ба, чего он дерется! – завопил Викентий, шустро отбежав от Феликса на безопасное расстояние и потирая ушибленное место.

– В самом деле все в порядке? – У Марии Ивановны был голос узницы, получившей известие о помиловании.

– Мослы целы, связки целы, – проворчал Феликс. – Хитрец и симулянт. Иных детей можно с парашютной вышки кидать без парашюта, лишь бы не на гвозди, а иной и в песочнице ногу сломает. Ваш – из первых.

– Ба, чего он дерется!

– Викентий! – строго сказала Мария Ивановна. – Смотри, все расскажу маме.

– Ну и рассказывай. А чего он дерется? И обзывается...

Ответом его никто не удостоил. Матвеич покряхтел, помялся, сказал, что пора сходить проверить донки, однако с места не сдвинулся. Мария Ивановна тайком от внука быстро положила что-то в рот – валидол, наверное. Толстый Леня шумно пил кофе, нависая щеками над чашкой. По-моему, он потешался про себя и едва сдерживался, чтобы не фыркнуть прямо в кофе. Я заметил, что Феликс на всякий случай отодвинулся от него подальше. Викентий подулся немного и очень скоро убедился в бесперспективности этого занятия.

Пить чай просто с печеньем он не пожелал. Он пожелал пить чай с печеньем и телевизором, вожделея, очевидно, мультиков. Мультики были, но, во-первых, они шли по такому каналу, который ловился с ужасными помехами, а во-вторых, то, что с трудом пробивалось сквозь помехи, оказалось древним «Лошариком», однозначно презираемом всеми мальчишками, особенно теми, кто остается невредим при падении с парашютной вышки. Если, конечно, не на гвозди.

Викентий тут же зашипел и принялся щелкать кнопками. По всем каналам дружно шла реклама, один лишь раз на экране возник диктор теленовостей и успел сказать об очередном наводнении на юге Британии. Мелькнул джип, чинно плывущий по мутной улице-реке, после чего телевизор был выключен, а Викентий обиженно заявил, что не хочет ни чаю, ни печенья. Уговаривать его не стали.

Матвеич все-таки решился, вздохнул и, сказав «пойду донки проверю», нахлобучил треух и затопал к выходу. Леня, хлюпнув, допил кофе.

– Между прочим, – сказал Феликс, ни к кому специально не обращаясь, – в моем замке сегодня кто-то ковырялся. Кто бы это мог быть, как вы думаете?

– Пропало что-нибудь? – с интересом спросил я.

Феликс пожал плечами.

– Ничего не пропало, да, по-моему, никто и не влез. Замок только изуродовали, теперь открывается с трудом. Никто случайно ничего не видел?

Я развел руками, а Леня отрицательно замычал. Мария Ивановна переспросила, в каком номере живет Феликс, и, услыхав, что в восьмом, а стало быть, на втором этаже, высказала уверенность в том, что неудачливый взломщик должен был пройти через холл. Феликс возразил, что в холле почти всегда кто-то сидит, и чужого человека заметили бы. Вслед за тем повисла тишина: каждый сообразил, что ковыряться в замке мог и не чужой. Не очень-то приятное умозаключение, доложу я вам, и тишина нехорошая.

– А пятипалых следов на двери не было? – поинтересовался я.

– Нет, а что?

– Да так, – сказал я мрачно. – У меня в номере таким следом наволочку изгадили. Какой-то нанопитек дверь отпер, пока я гулял... Нет, ничего не пропало, – поспешно добавил я навострившей уши компании. – По-моему, кому-то здесь просто скучно, развлекается кто-то, шутит, как умеет...

– Едрен пельмень! – свирепо всклокотнул Леня, сделавшийся вдруг очень похожим на перекормленного людоеда. – Драть за такие шуточки и все такое! По филею. Папиным ремнем.

По-моему, он притворялся, изображая ярость, и немного перебарщивал.

Мария Ивановна моргала, переводя взгляд с меня на Феликса, а с Феликса на Леню.

– Но простите... – вымолвила она. – Я понимаю, шутки эти глупые. Послушайте, Феликс, и вы, Леонид, но вы же сами говорили, что следы появились не сегодня и даже не вчера, а значит, Викентий никак не мог...

– А на Викентия мы баллон и не катим, – великодушно пробулькал Леня. – Нанопитеки, гы. Смешно придумал.

Взвизгнула входная дверь, по паркету часто застучали собачьи когти. Нагулявшийся бульдог, вывалив от усердия язык, натужно буксировал к нам Милену Федуловну. По-видимому, ее собственные планы этим нарушались, поэтому она дернула поводок и провезла за собой собаку юзом, пока та, жалобно подскулив, не смирилась с хозяйской волей и не засеменила следом, виляя обрубком хвоста. Было слышно, как в левом крыле лязгнул замок, затем резко хлопнула дверь.

Мария Ивановна вздохнула. Как видно, не без причины. Похоже, две учительницы, поселенные в один номер, не нашли общего языка.

Тут же в очередной раз потерялся и сейчас же вновь нашелся Викентий-Кеша. Выглядел он как с мороза, хотя я мог поклясться, что из корпуса он не выходил – входная дверь была у всех на виду, – и сразу потребовал чаю с печеньем. Мария Ивановна встревоженно привстала, пытаясь потрогать его лоб, в ответ на что внук очень ловко увернулся и, обежав стол, показал бабушке язык. Толстый Леня хрюкнул и забулькал горлом – я не сразу понял, что он так хихикает. «Пофигист и вообще странный», – вспомнил я и согласился с этим определением. Э, а уж не он ли тут над нами шутки шутит? Жизнерадостный больно. Такому подошло бы быть угрюмым флегматиком...

– А я нанопитека слышал, – объявил Викентий. – Вон там, в коридоре. Я иду, а он мимо пробежал по стене. Только следов не оставил, наверное, ноги вытер...

– Викентий, – строго сказала бабушка, – не выдумывай.

– Не, правда, ба! Я вот так иду, а он вот так мимо – тук-тук-тук, а потом – фр-р-р!

– Хватит, – пресек Феликс. – Мы слышали. Когда на горизонте появятся мегапитеки – стучи в рельсу. Мы на тебя надеемся. А пока пей чай. Виталий, вам налить? – Я кивнул. – С лимоном и коньячком?

– Да. Спасибо.

– А без чая?

Этот змей-искуситель с профилем истукана с острова Пасхи держал в руке бутылку и улыбался самым обольстительным образом. Я выругал себя на все корки и махнул рукой.

– Только немножко.

– Само собой! – Феликс совсем расцвел и налил. – Вот так, да? Один моль да один моль – сколько будет? Если по-химически – два моля. А если по биологически, то две моли плюс все их потомство. Я говорил, что в моей комнате моли полно? Это все от кабаньей головы, она скоро совсем лысая будет. Леня, ты поддержишь?..

* * *

Мы сидели втроем, коньячок всасывался, и мне было хорошо. Десять минут назад Мария Ивановна ушла, извинившись и пожелав нам доброй ночи. Феликс не предложил ей коньячку, как видно, тоже заметив украдкой сунутую в рот таблетку, а может быть, просто хотел, чтобы она увела спать внука с его фантазиями насчет нанопитеков. Толстый Леня тоже не поддержал компанию и уволокся в свой номер. Зашла с улицы Надежда Николаевна, спросила, не видел ли кто из нас Инночку, и снова исчезла.

А пять минут назад в «Островок» ворвался рыболов Матвеич, хлюпая водой в галошах, сияя сумасшедше-счастливыми глазами и держа обеими руками за жабры скользкую рыбину, длинную, толстую и черную, как головешка. По-моему, в налиме было килограммов пять. Мы с удовольствием выслушали историю о том, как Матвеич, скользя по залитому водой непрочному льду, боролся с рыбиной не на живот, а на смерть, и насилу одержал верх. Рассказ геройского рыбака на три четверти состоял из междометий, а жестикуляция была такова, что, не будь я начеку, со столика рукавом тулупа было бы сметено на пол все, включая коньяк и налима. Феликс, выудив из кармана складной стакан, немедленно наполнил его, мы выпили за рыбацкую удачу, и тут на сцене появилось еще одно действующее лицо.

Строго говоря, лиц было два: Борис Семенович, вялотекущий шизофреник с манией преследования, и его телохранитель. Не тот, которого я видел утром и днем, а другой, еще крупнее и совершенно угрюмого вида. Мысленно я дорисовал ему шестиствольный пулемет, какие ставят на боевые вертолеты, волочащиеся по полу пулеметные ленты и базуку через плечо. Как хотите, а без пулемета и базуки была в облике этого мегапитека какая-то незавершенность. Есть такие функциональные люди – необходимое приложение к их любимому инструменту, а на большее они и не претендуют.

Пока Борис Семенович двигался к нам, а угрюмый телохранитель держался позади него и чуть сбоку, я забавлялся этой мыслью, хотя в ней при ближайшем рассмотрении не оказалось ничего забавного. Вот Матвеич – типичная приставка к мормышкам, валенкам и коловороту. Феликс на работе – к скальпелю и кривым иглам, которыми он каждый день сшивает чужие коленные связки, а Феликс на отдыхе – безусловно к коньячку, несмотря на хронический гастрит. Надежда Николаевна – к своей Инночке, хотя та инструмент только для расшатывания родительских нервов, Милена Федуловна – к французской бульдожке. А я? Неужели к ноутбуку? Гм... А кто сказал, что галерный раб – человек? Он приставка к веслу для верчения последнего.

Один лишь Борис Семенович не походил на приставку ни для чего. Для письменного стола, нарукавников и гроссбуха – нет, несмотря на брюшко и большие залысины с сидящими на них бисеринами пота. Для бронированной по особому заказу иномарки, фальшивых авизо и ручных депутатов – тоже нет, несмотря на телохранителей. Для сауны с девочками – тоже нет. Разве что для душа Шарко, электромассажа и целебных ванн? Да, пожалуй...

Борис Семенович приближался странно: казалось, в нем борются две противоположно направленные силы. Временами побеждала та, что толкала его вперед, и тогда он делал шаг. Временами силы уравнивались, и он настороженно замирал, как охотничья собака, скрадывающая дичь. Смотрел он только на меня.

– Это – кто? – произнес он раздельно, достигнув пустого кресла и вцепившись пальцами в кожаную спинку. От его взгляда мне стало не по себе. Тем не менее я строптиво спросил:

– Кто – это?

– Это Виталий Павлович из десятого номера, – преувеличенно спокойно отрекомендовал меня Феликс. – Виталий, это Борис Семенович.

– Я уже понял, – сдержанно сказал я и немедленно испугался, потому что Борис Семенович испугался чуть ранее и, кажется, сильнее меня. Что, мол, это я такое понял? – Очень приятно, – поспешил добавить я, мастеря на лице добродушную улыбку. – Присядете?

С минуту Борис Семенович смотрел мне в лицо и сопел. Зрачки его жутко расширялись и сужались. Капли пота на залысинах стали крупнее. Телохранитель пребывал поблизости неподвижно и горообразно.

По-видимому, моя наружность в конце концов произвела на Бориса Семеновича успокаивающее впечатление. Во всяком случае, сопеть он перестал и перевел взгляд с меня на стол.

– А это что? – спросил он строго, указав на рыбину.

Матвеич смущенно покашлял.

– Это... хм... кх... налим. Вот.

Борис Семенович подозрительно потянул носом воздух.

– Отравленный?

– Какой, едреныть, отравленный? Почему отравленный? – забормотал Матвеич, явно робея и стараясь казаться меньше объемом, что из-за громадного тулупа ему никак не удавалось. – Пойманный он. Из реки. Просто налим.

– Отравленный, – уверенно определил Борис Семенович, огибая кресло и плюхаясь в него. – Никто ничего не понимает, а всем будет хана. Кранты. Уже очень скоро.

– Почему? – спросил Феликс. Он выглядел заинтригованным.

– Загадили все, – продолжал Борис Семенович, не обратив на Феликса никакого внимания. – Воду травим, землю травим, а им это не понравится. Им это оч-чень не понравится! Они нас за это к ногтю возьмут. Мы думаем, наша она, Земля, а? А значит, все на ней можно. Шахты долбить, туннели, нефть качать, взрывы подземные устраивать... Умеем. Острова насыпать из мусора. Травить все живое – это уж обязательно. А вот хрен вам! Им это не понравится, я точно знаю. Коньяк, и тот пить невозможно, в нем пестициды... Рустам, коньяку!

Телохраняющий Бориса Семеновича мегапитек безропотно удалился и практически тотчас же появился вновь, но уже с бутылкой «Наполеона», стаканом и салфеткой. Протер стакан, посмотрел сквозь него на свет плафона и, брезгливо покосившись на распростертую поперек стола скользкую рыбину, поставил бутылку и стакан в некотором отдалении от нее. Засыпающий налим, протестуя, шевельнул жабрами.

– Им это не понравится, – внушительно повторил Борис Семенович, трясущейся рукой откупоривая бутылку, и я понял, что он всерьез напуган и вдребезги пьян. Не из тех пьяных, кому море по колено, а из тех, для кого лужа – море. – Они начнут действовать. И тогда уже не понравится нам...

– Кому что не понравится? – спросил я. – И кто начнет действовать?

Борис Семенович налил себе полстакана, выпил, как воду, взял с блюдца дольку лимона, повертел ее в пальцах, положил на место и посмотрел на меня сквозь пустой стакан.

– Почем я знаю, может, они уже начали, – глухо сказал он. – Кто? Хозяева, конечно. Не мы, а настоящие хозяева. Мы – тьфу, мелкие пакостники. Я думаю, они уже обратили на нас внимание, хотя вообще-то они медленные. Их работу сразу не увидишь. Для нас – века, для них – единый час... даже не час, а миг. Не надо было их тревожить, вот что...

– Кого? – спросил я.

Феликс молча толкнул меня ногой – терпи, мол, молча. На лице мегапитека Рустама отражалась угрюмая скука. Борис Семенович вдруг рассмеялся и погрозил мне пальцем.

– Хитрый... – сообщил он. – Все знать хочет. Думает успеть, когда начнется. Не-ет, никто не успеет убежать, да и некуда нам бежать, мы больше нигде жить не умеем, это они думают, что мы пришлые и нас надо гнать...

– Да кто думает-то? – попытался уточнить я и снова получил толчок ногой от Феликса.

Борис Семенович долго молчал. За моей спиной хлопнула входная дверь, кто-то затопал, стряхивая с обуви мокрый снег и произнес грубоватым контральто: «Да не гони, ма, все путем, всех климакс ждет, я же понимаю». Я буквально затылком почувствовал, как покраснела бедная Наталья Николаевна, и посочувствовал ей. Лучше всего было сделать вид, что мы пьяны и ни бельмеса не слышим. Затем позади проскрипели ступени лестницы, и наверху хлопнула дверь. Я посмотрел на часы. Ноль десять. Да, время детское, а у Инночки гормональный шторм. Вероятно, нынче не слишком сильный, раз она позволила увести себя спать в такую рань. Как все-таки хорошо, что мы с супругой не завели детей...

Под эту мысль я отпил полглотка и снова воззрился на Бориса Семеновича. Надо сказать, не без внутренней тревоги. Озабоченность экологией у новорусского – нехороший симптом, это ясно и без психиатра. Интересно: если придется вязать пациента полотенцами, телохранитель нам поможет – или наоборот? Если придется драться, успокаивая буйнопомешанного, – чем его приложить, чтобы ненароком не покалечить? Не чайником, понятно, и не бутылкой. Налимом?

А что, это мысль.

– Хозяева, – сказал Борис Семенович с обреченностью в голосе. – Настоящие хозяева нашей планеты. Они там, внизу. – Он несколько раз с силой ткнул негнущимся пальцем в крышку стола. – Там, глубоко под корой, в мантии. Их волосы – рудные жилы, их шаги – дрейф континентов, их гнев – катаклизмы почище взрыва Кракатау. Нам такие катаклизмы неизвестны, исключая, может быть, всемирный потоп. Кракатау – это просто кто-то из них чихнул, если привести их физиологию к человеческим понятиям. Чих – и тридцать тысяч человек как корова языком слизнула. А ведь в то время хозяева нас, вероятнее всего, вообще еще не замечали, а если и замечали, то не придавали нам никакого значения. Подумаешь, ползет по крыше букашка, и пускай себе ползет, раз вреда от нее никакого... Я думаю, они обратили на нас внимание лет сорок-пятьдесят назад, а может быть, даже позже. Они медленные. Что они подумали о нас, о наших шахтах, о химии, о ядерных взрывах? Я скажу что. Неизвестно откуда на крышу их дома прилетели очень вредные букашки и мешают жить. Прогрызли крышу и обгадили. Что с ними делать – дустом их? Можно и дустом. А можно как следует ударить по крыше палкой и согнать с нее букашек – пусть летят себе, откуда прилетели. – Борис Семенович рыдающе хихикнул и полез в карман. В его ладони на миг сверкнуло что-то пронзительно-зеленое и снова спряталось. – Пусть даже уносят вот это... Или, скажем, подогреть крышу, поджарить букашкам лапки. Вот только куда мы улетим, когда нам станет жарко? Как мы объясним хозяевам, что это и наш дом тоже? Они нас слушать не станут, а если и станут, то нипочем не поверят: со своим-то домом так не обращаются. Вот с чужим – сколько угодно...

Закрываясь рукой, Феликс подмигивал мне. Матвеич сидел с разинутым ртом. Снулый налим, то ли отравленный, то ли, напротив, экологически чистый, был прочно забыт. Зря Матвеич сюда зашел – его рыбацкий триумф оказался скомканным.

– Так что же будет? – спросил я, потешаясь про себя. – Катаклизмы, что ли? Повсеместные землетрясения, да?

Борис Семенович сморщился, соображая.

– Может, и землетрясения. Если бы только землетрясения...

– Вообще-то что-то похожее я читал, – перебил я, – только не помню где. У Конан-Дойля, что ли?

Феликс в третий раз пнул меня в лодыжку, надо сказать, довольно чувствительно и совершенно напрасно: Борис Семенович был поглощен только собой и своим монологом. До моих замечаний ему не было никакого дела.

– Они не захотят нас убивать, – произнес он. – Им надо лишь одно: заставить нас убраться отсюда, для чего они сделают нашу жизнь на планете невыносимой. Как – не знаю. Но они найдут для нас репеллент, в этом нет сомнений... И на меня найдут, и на тебя... и вот на него... На всех...

– Мой налим не отравленный, – с вызовом и обидой сказал вдруг Матвеич. – В Радожке, едреныть, вода чистая.

Борис Семенович его не услышал. Качнувшись вперед, он промахнулся рукой мимо стакана и неминуемо упал бы лицом на столик, если бы мегапитек Рустам не поймал его за плечи и не поставил стоймя. Борис Семенович всхлипнул и обмяк. Как видно, телохранителю такое состояние босса было хорошо знакомо. Не дрогнув ни единой лицевой мышцей, он ловко подхватил Бориса Семеновича под мышки и, преодолевая слабое сопротивление, повлек его прочь из-за стола. Одновременно в его громадной лапе оказались початый «Наполеон» и стакан.

Феликс ухмыльнулся. Матвеич дернул кадыком, покряхтел и, ничего не сказав, встал с недовольным видом, повесил на плечо свой пенопластовый ящик, забрал налима и отбыл, оставив на ковровой дорожке мокрые следы. Одновременно хлопнули две двери – в третьем номере и входная. Стало слышно, как наверху Надежда Николаевна монотонно пилит Инночку.

Н-да... Посидели.

– Ну и как вам Борис Семенович? – с любопытством спросил Феликс. – По-моему, любопытный фрукт. Между прочим, он впервые до нас снизошел. Должно быть, вы, Виталий, ему понравились. Понаблюдайте, пригодится. Личность, не лишенная колорита.

– По-моему, шизофрения у него не вялотекущая, – сказал я.

Глава 4.

В шесть часов утра сцена поединка в вертолете, кружащем над Останкино, с последующим выбрасыванием из машины одного второстепенного персонажа, была закончена. Я закруглил абзац словами: «Он видел, что падает в пруд возле телецентра, и сумел войти в воду «солдатиком». Успел ли он в последнюю секунду падения заметить, что глубина пруда в том месте не превышала метра, – осталось неизвестным», – сбросил наштампованный кусок на жесткий диск и подул на онемевшие пальцы. Писать дальше не было сил.

Я закурил и с отвращением посмотрел на остаток остывшего кофе в кружке. Будь сейчас передо мной не этот растворимый эрзац, а настоящая арабика, притом сваренная по всем правилам, – и тогда он бы меня не обрадовал. Которая же это кружка за ночь? Не помню, да и неважно.

Главное – дело пошло. За вчерашний день и сегодняшнюю ночь я двинул текст вперед со стремительностью танкового прорыва. Несколько сумбурно, ну да это ничего. Потом поправлю, если найду время.

Жизнь была хороша. Ай да Мухин-Колорадский, ай да сукин сын! Я курил и улыбался. Роман давно перетек из дебюта в миттельшпиль, интрига завязалась еще тогда, когда мой Гордей опрометчиво погасил звездочку, используемую американским спутником-шпионом в качестве навигационной, и еще более опрометчиво позволил себя вычислить. Разумеется, после таких дел Гордеем Михеевым могли не заинтересоваться разве что спецслужбы республики Буркина Фасо или королевства Бутан. ЦРУ, ГРУ, ФСБ, Моссад – эти, конечно, в лидерах гонки, а в затылок лидирующей группе дышат террористические организации, и сучит членистоножками маэстро Тутт Итам, инопланетный микоинсектоид. Ведь если звезды гасят, то это всегда кому-нибудь нужно. Гордей ускользает, а они мешают друг другу и хороших людей из вертолетов выкидывают, вдобавок в мелкие пруды.

Глаза слезились. В комнате мертво висел смог, густой и едкий, как под Ипром. Я встал, отдернул штору и выщелкнул окурок в форточку. Занимался рассвет. Интересное выражение, вяло подумал я. Чем это он занимался? «Заря занималась противоправной деятельностью». Вероятно, с особой дерзостью и цинизмом. Или просто занималась ерундой. А солнце, напротив, благонамеренно занималось восходом... или восхождением?..

Безумно хотелось спать, но уснуть не представлялось возможным. Во-первых, кофе, а во-вторых, текст, который сам по себе тоже алкалоид не из последних. Сердчишко то подкатывало к самым гландам, то отдавало в желудок. Выкушать бы сейчас коньячку, мечтательно подумал я. Только не под лимон, ну его на фиг, а под любительскую колбасу...

Еды не было. Коньяка, естественно, тоже. Вероятно, коньяк имелся у Феликса, но будить его я посчитал неудобным. Особенно после того, как он вчера вечером стучался в мой номер и дергал дверную ручку, а я в ответ прорычал что-то не слишком вежливое. Нет, придется страдать...

Я разделся, залез под одеяло и уже через пять минут впал в отменно скверное настроение. Вот так всегда: надо бы продолжать радоваться своей стахановской производительности, повизгивать и подсигивать от восхищения собой, любимым, – ан не тут-то было. Стоит перетрудиться – и вот он, духовный мазохизм, подстерег и хряпнул по маковке. И поделом. Текст с полпинка пошел, да? Пора бы знать: само плывет в руки только то, что не тонет. За такие тексты надо штрафовать, как за сознательное загрязнение окружающей среды. И это наказание еще будет мягким. За тексты о Перееханном Дрезиной меня, если честно, вообще следовало бы без жалости высечь кнутом. Привязав к одному из деревьев, спиленных ради той бумаги, что пошла на тираж...

Однако ведь покупают. Если под псевдонимом Колорадский начнет работать бригада литнегров, к чему дело и идет, – все равно будут покупать. Даже еще бойчее. Что еще хуже – будут и читать.

Своего читателя я знаю. Он звезд с неба не хватает, однако и не гасит их, за что ему гран мерси. Ну, туповат немного, не без этого, так ведь тем и ценен. Был бы он умнее – на кой ляд ему сдался бы писатель Колорадский с его Перееханным Дрезиной? Да он бы глазом не моргнул, если бы дрезиной порезало на фрагменты самого Колорадского. Он бы при случае сам ту дрезину разогнал, дабы уменьшить количество щелкоперов.

И потом удивлялся бы: отчего столько народу в электричках вместо чтения глушит водку и буянит? Что взять с умных? Дураки они, прости Господи...

А какой читатель читает фантастику? Понятия не имею. Наверное, слегка шизанутый, которому бластеры-скорчеры подавай да поединки на плазменных мечах на борту терпящих бедствие звездолетов. Не уверен, что мордобой в вертолете – эквивалентная замена.

Зря я сунулся не в свое дело, вот что. С другой стороны, кто посмел сказать, что живописать разборки «братвы» да козни коррумпированных ментовских и эфэсбэшных чинов – мое дело?

Да я же сам, вот кто. Сказал и сделал. Разве нет? А что устал от своих персонажей с их новорусской феней и восхотел бластеров-скорчеров – так кого это интересует? Нет, персонажи какими были, такими и останутся, никуда мне от них не сбежать, и обязательно будут общаться между собой рублеными фразами – в жизни ни один нормальный человек так не скажет, боясь произвести впечатление выспренного идиота, но читать приятно: «Это входит в мою подготовку», «У вас проблемы или труп на руках?», «В этой колоде нет джокера», – и тому подобное. И издатель, конечно же, не останется внакладе...

Духовный мазохизм разыгрался всерьез, и я уже точно знал, что завтра, то есть сегодня, не напишу ни строчки. Во всяком случае, без тошнотного позыва. Черт, ведь было же время, когда маранье бумаги – тогда еще бумаги – подтекающей шариковой ручкой вызывало во мне чувство, близкое к счастью! Первые наивненькие, безграмотные опусы, смех и грех, перечитывать их – увольте, показать кому-нибудь – через мой труп, но ведь беспомощность – еще не халтура! Эка невидаль – лирика на пустом месте да морализаторство! Со всяким бывает. И у большинства проходит, как ветрянка. Зато никаких тебе Перееханных и иных моих ущербных соотечественников, вчера упавших с пальмы, никаких бандитских разборок, никакой чернухи ради чернухи и вопля: «А-а, в какой стране мы живем! Все тут сдохнем, ратуйте, люди добрые!...».

Мог бы и дальше работать, как когда-то. Подбирать то ли ключи, то ли отмычки к читательским душам. Ко всем семи – или сколько их там? – замкам пресловутой души, запертой, как водится, в склеенный из чего попало панцирь.

Но сбивать замки кувалдой оказалось проще. «Он выстрелил на звук и по резкому мокрому шлепку понял, что мозги Шепелявого ударили в потолок». Р-раз!.. Кр-р-руть сюжета! Чтобы на первой странице мордобой или перестрелка, а не позже пятой – траханье в постели, лифте, автомобиле или – какие еще места для этого хороши. Издадут и раскупят. Кувалдой – бамс! Три, нет, четыре романа в год вместо одного. Приятное ощущение материальной независимости, и дураки-поклонники стоят в очереди за автографами.

Если чего-то на свете всегда бывает много, то только розог, камней в печени, мух в борще и тому подобного. Ни славы, ни гонораров много не бывает, так уж получается.

Вот только за сбитыми кувалдой замками, за разломанным лихими ударами панцирем из самодельного композита нет души. Что-то там есть, конечно, – иначе бы не покупали и не читали, – но точно не душа. Эрзац, имитация, силиконовый протез. Какая-то эластичная поверхностная субстанция, для которой моя кувалда – приятная щекотка. Вот и щекочу по мере сил.

Я даже застонал – тихонько и жалобно, как от мигрени. Интересно, смог бы я сейчас написать что-нибудь разумное, доброе, вечное, да так, чтобы не сводило скулы при чтении? Ой, не знаю. Десять лет назад – да, мог. Во всяком случае, пытался. Но та повесть не издана до сих пор. Немного наивна, немного устарела, но не плоха, ей-ей. Просто не нужна никому.

А собственно, какое я имею право вскрывать чужие души и с упоенностью садиста ковыряться в них своим скальпелем? Меня об этом просили? Кто хочет себе боли, тот извращенец, а извращенцы, к счастью, пока составляют меньшинство народонаселения. Не они толкутся у книжных лотков. Будем циничны: не они платят за то, чтобы я написал следующую книгу, а потом еще одну и еще... пока смогу, сдерживая рвотные позывы, писать про мозги Шепелявого и траханье в телефонной будке.

Это еще не самое страшное. Вот если научусь кропать такое без рвотных позывов – это будет по-настоящему страшно...

Я прислушался. За стенкой разговаривали. Было семь часов. За окном не очень уверенно, с большими перерывами начинала чирикать какая-то птаха, приветствуя солнце, а вообще было очень тихо. Зря Надежда Николаевна понадеялась на мой сон и звукоизоляцию.

Я лежал и млел. «Ты мать послушай, – доносилось до меня. – Известный писатель, серьезный, обеспеченный, не женатый, не урод... Вежливый... Молодой... Ты о себе подумай. Я тебе добра желаю. От твоих обкуренных охламонов много проку? Денег нет, мозгов нет, одна наглость только. В разговоре мат через слово. Ты присмотрись к нему получше, присмотрись...» – «Не, ма, беспонтово, – снисходительно доносилось в ответ. – Какой он молодой, блин? Старпер, и водяру трескает каждый день с ортопедом на пару. Ты, ма, в жизнь ни фига не въезжаешь. Тебе волю дай, так ты мне Матвеича в мужья пристроишь ради рыбной диеты...».

Я хрюкнул в подушку. Было приятно, что меня считает молодым хотя бы Надежда Николаевна и полагает подходящей партией не для себя, а для дочери. Слава Богу, Инночка убеждена, что я не гож в мужья, иначе пришлось бы мне спасаться от ловчих сетей то за ноутбуком, то за водкой. А этого мало! Мне подавай интересную компанию в холле, безответственную болтовню, солнце, воздух и пешие прогулки вдоль Радожки.

До сих пор, кстати, не побегал на лыжах. Может, сегодня?

А не лучше ли смотаться отсюда, подумал я, чтобы не парировать каждый день попытки дамы, приятной во всех отношениях, впарить мне Инночку в качестве законной супруги? Оно, конечно, трогательно, да ведь работать же не дадут... А впрочем, Инночка сама парирует эти попытки не хуже меня.

Решено, остаюсь.

Настроение резко прыгнуло вверх, и мне даже захотелось учинить что-нибудь игривое. Например, шлепнуть Инночку по сдобной попке. Прямо сейчас. Ворваться, застать в неглиже, шлепнуть и смыться. Интересно, какую песню запела бы тогда Надежда Николаевна о предполагаемом зяте: визгливое «наглец!» или «вот видишь, он тобой интересуется, так ты не будь дурой малахольной и своего не упускай...»?

Тут до моего уха донеслось осторожное царапанье металла о металл, и не за стенкой, а гораздо ближе. Кто-то ковырялся в дверном замке моего номера. Я затаил дыхание, прислушиваясь, но как раз в эту минуту Надежда Николаевна начала на повышенных тонах выговаривать Инночке за аляповатую косметику и вульгарный облик, как внешний, так и внутренний, так что я ничего не услышал. Помучившись с минуту, я встал. На цыпочках подкрался к двери. Собрался с духом и распахнул рывком.

Никого.

Короткий коридор был пуст, зато мне почудился скрип винтовой лестницы. Я бросился на балкон и, перегнувшись через балюстраду, обозрел обе лестницы и холл – нет, и тут никого... Нанопитеки, подумал я с раздражением. Явно нанопитеки или расшалившиеся домовые, а не вор. Зачем вору копаться в замке, заведомо зная, что постоялец у себя? Чтобы попасться? Ментам, возможно, и не сдадут, но морду начистят так, что мало не покажется...

На всякий случай я подергал дверь в подсобку (заперта) и узкую дверцу, ведущую в восьмигранную декоративную башенку (также заперта). Ни фига не понимаю! И тут щелкнул замок в девятом номере.

Наверное, не один нанопитек, преследуемый по пятам злобным микролеопардом, еще не удирал с такой прытью, с какой я рванул в свой номер. Проклятое интеллигентское воспитание! Другому было бы безразлично, что подумает о нем Надежда Николаевна, застав рано утром посреди коридора в одних ветхих семейных трусах в цветочек, другой еще глумливо извинился бы за то, что он без галстука, – а у меня в таких случаях рефлексы работают быстрее мозгов.

Я еще гадал, успела заметить меня Надежда Николаевна или не успела, и щупал прореху на заду (проклятое следствие сидячей профессии), как вдруг новая мысль заползла ко мне в голову и озадачила крайне неприятно. Когда я распахивал дверь, чтобы выскочить в коридор, я не трогал защелку замка. Сказать по правде, я просто забыл о ней, и тем не менее дверь распахнулась. Она не была заперта!

А ведь я ее запирал, уверенно припомнил я, и Феликс зря крутил ручку. Стало быть, Неизвестно Кто успел не только поковыряться в замке, но и отпереть его! Оч-чень мило.

Свежих пятипалых следов, к счастью, не обнаружилось ни в комнате, ни в санузле. Уже что-то. Выходит, спугнул нанопитеков.

* * *

Всю ночь дом сотрясает низкий вибрирующий гул – узкое шоссе переполнено. На запад, строго на запад, рыча и воняя выхлопом, идет армада тяжелых грузовиков камуфляжной раскраски. Часто грузовик тащит на прицепе легкое орудие, а иногда – полевую кухню. Дрожит пол, дрожат потолок и стены, жалобно дребезжат оконные стекла. Женщина стонет во сне и натягивает на уши одеяло. Муж ворчит: «Заснуть же невозможно!». Он подходит к окну. Фары очередного грузовика выхватывают из темноты распахнутую корму предыдущего – в кузове тесно, как патроны в обойме или семена в огурце, сидят солдаты, лица у них неулыбчивые, каски надвинуты на глаза. Муж бормочет: «Черт бы их драл с их маневрами».

Проходит зенитная часть, затем колонна саперной техники – траншеекопатели, мостоукладчики, грузовики с понтонами и какие-то машины непонятного назначения. Гул нарастает, меняя тональность, – в черном провале ночного неба скорее угадывается, нежели видится звено военных вертолетов. А вот и еще одно... Все? Да, два звена. Оглушительный рокот винтов уходит к холмам на западе, и теперь мужчине кажется, что гул автотехники не так уж и силен.

Яркая точка вспыхивает над холмами, вспухает огненным облачком и, разбрасывая искры, падает. Неужели вертолет? С неба косо тянутся прерывистые трассы, что-то нащупывают на земле. За холмами вновь расцветает зарево.

– Папа, мама, мне страшно...

Дочь в ночной рубашечке переступает порог родительской спальни. Сына нет, он, наверное, спит, несмотря на шум, у него вообще крепкий сон. А дочь – вот она, и детские глазенки раскрыты в ужасе.

– Папа, я боюсь...

Отец берет дочь на руки и шутливо стыдит. Он большой и сильный, с ним не страшно, и дочь, успокоившись, позволяет унести себя в детскую спальню, чтобы видеть счастливые сны.

Но отец совсем не так спокоен, как она.

А колонна техники все идет и идет мимо дома...

* * *

Проснулся я в третьем часу, с несвежей головой, коей немедленно помотал, прогоняя сновидение, и сразу сообразил, что проспал не только завтрак, но и обед. Значит, придется топать до магазина. Ничего, дотопаю. Супа надо взять быстрого приготовления. И хлеба. И шпрот.

В нижнем коридоре я заметил Бориса Семеновича с Колей – по-моему, последний уговаривал первого вернуться в номер, – мельком подумал о незавидной доле телохранителей, вынужденных не тело охранять, а нянчить, и выскочил из корпуса. С первого взгляда было видно, что за сутки в окружающем мире многое изменилось. На меня пахнуло стылой влагой. Глухо, как из подземелья, каркали вороны. Солнце в густой дымке хотело казаться больше и краснее, чем оно есть. Лед на протоке набряк и посинел, а во многих местах был залит водою. Выгуливаемая Миленой Федуловной сарделькоподобная бульдожка рычала на осколки титанической сосульки-убийцы, как видно, только что сорвавшейся с крыши. Словом, пришла весна.

Милена же Федуловна, воплощенная Немезида на пенсии, но от того еще более неумолимая, имела столь взрывоопасный вид, что я ни на минуту не усомнился в том, что она сегодня же доберется до директора этого заведения в полной уверенности, что именно он, директор, пытался посредством сосульки раскроить голову заслуженному учителю республики. На меня она взглянула так, словно я соучаствовал в подготовке преступления, и не ответила на приветствие.

Мучимый спазмами в желудке, я совершил несколько действий: рысцой перебежал мостик, побуксовал на подъеме, поздоровался с Марией Ивановной, конвоировавшей Викентия из столовой в «Островок», удивился чрезмерной волглой сырости, разлитой в воздухе, кратко побалакал с повстречавшимся мне навстречу Феликсом и выяснил, что на обед были котлеты полтавские, судя по вкусу и запаху – из тех самых шведов, обогнал хмурую уборщицу, тащившую волоком по мокрому льду пластиковый мешок с мусором, предложил сдуру помощь, в ответ узнал новое о своей интимной жизни, хмыкнул и, достигнув, наконец, магазина, отоварился на славу. Шпрот прибалтийских околоевропейских – пять банок. Супов китайских великодержавных – тоже пять. Сгущенки незалежной з цукром – две. Пойдут с чаем. Оливок гишпанских – две. Хлеба отечественного – батон и буханка. Водки – три. Коньяк молдавский – один. Ладно уж, сегодня расслаблюсь, все равно голова никакая. Угощу Феликса, он коньяк любит, а со своим гастритом пусть договаривается сам, я ему не дипломат.

Теперь можно было не наведываться сюда до послезавтра, даже если не ходить в столовку. Когда я работаю, я человек неприхотливый. Вот Мишке Зимогорову – тому, несмотря на пьянство, подавай пищу ценную и диетическую: всякие там бульончики, телячьи котлетки, овощные салаты и куриные грудки без мослов. А толку? Экзема не проходит, а брюхо растет так, будто он вынашивает тройню и скоро роды.

На скамеечках перед санаторными корпусами тесно, как голуби на карнизе, сидели бабульки, обсуждая внуков и болячки. Где тут Инночка ухитрялась найти себе общество по вкусу, оставалось ее тайной. Текло с крыш. Белый кирпич корпусов потемнел от сырости. Было скучно. Хотелось поесть и выпить. И чего ради я послушался болтуна Мишку и приехал сюда? Лучше бы махнул бы в Грецию, как раз теплая компания туда собиралась, попили бы вина, поплясали бы по пьянке сиртаки, побродили бы по Акрополю, подбирая на память щебень из ближайшей каменоломни, поплевали бы в Коринфский канал... И не лебезил бы я перед Верочкой, секретарем Гильдии, по поводу выделения мне путевки в это мокрое царство, а привез бы ей сувенир – тот самый камешек, который Демосфен держал во рту. Выбрал бы на пляже окатыш покрупнее, Верочке очень подошло бы.

Как всякий человек, не желающий сломать себе шею, я спускался по скользким ступеням с чрезвычайной осторожностью, мнительно высматривая, куда поставить ногу, и нежно прижимая к животу пакет с покупками. Краем глаза я заметил, что почти все обитатели «Островка» высыпали из привилегированного корпуса, но не придал этому значения. И зря.

Пушечный гром ломающегося льда настиг меня, когда мне оставалось одолеть последний лестничный пролет, и этот пролет я, поскользнувшись, протрясся на заду, как по стиральной доске. Бутылки опасно звякнули, но уцелели.

Держась за копчик, я вскочил. Я никогда не видел, как начинается ледоход, и не хотел пропустить это зрелище, так что больно ушибленный рудимент хвоста представлялся мне в общем-то не чрезмерной платой за зрелище.

В протоке под горбатым мостиком лед вел себя смирно, зато в основном русле он скрежетал и ломался. Грянул еще один удар и отразился от леса сложным эхом. Зачем-то пригибаясь, словно надо мною визжала картечь, я достиг «Островка», бросил пакет в ноздреватый сугроб возле крыльца (бутылки вновь звякнули) и, прихрамывая, припустил вокруг корпуса. Там ждало меня зрелище.

Лед уже пошел. Тронулся, как следовало бы сказать, если бы среди нас присутствовал хоть один присяжный заседатель. У стрелки острова льдины со скрежетом крошились, вставали дыбом и рушились на берег, зато на стрежне солидно и мощно, лишь иногда пугая треском, двигалось ледяное поле, кое-где рассеченное резкими, как прорубленными, трещинами, разорванное полыньями, набитыми ледяным крошевом, еще воображающее себя цельным монолитом, но обреченное разломаться в считанные минуты.

А по важно ползущему ледяному полю, оскальзываясь, разбрызгивая галошами воду, петляя, как зверь, уходящий от облавы, в одной руке держа за ремень пенопластовый ящик, а в другой ледобур, трусил к острову рыболов Матвеич.

На берегу орали все, кроме, пожалуй, Инночки и Марии Ивановны. Первая смотрела на разворачивающиеся события с неподдельным интересом; вторая держалась за сердце, а нечуткий внучек Викентий дергал ее за рукав пальто и с азартом влюбленного в свое дело естествоиспытателя вопрошал: «Он утонет, ба? Нет, правда, ба, утонет?..».

Только это я и услыхал, а ответа бабушки не расслышал, поскольку пробежал мимо. Ахала и вскрикивала нервная Надежда Николаевна, взирая на разыгрывающуюся драму сквозь гигантские очки. Что-то кричала даже Милена Федуловна, а ее бульдожка захлебывалась лаем и рвалась с поводка. В окне на первом этаже мелькнуло прилипшее к стеклу безумное лицо Бориса Семеновича, но я не стал на него смотреть. По берегу, опережая плывущий лед, проваливаясь в мокрый снег и срывая голос в крикливых советах, мчались Феликс, телохранитель Коля и сильно отставший от них толстый Леня. «Жми, мужик, давай!» – орал Коля. «Барахло, барахло брось!» – надрывался Леня. «Правее забирай, правее! Не оглядывайся! – ревел Феликс. – От трещин держись подальше!».

Судя по всему, Матвеич и так это знал, но воспользоваться советом не мог. Чтобы добраться до островка раньше, чем лед пронесет мимо, он должен был преодолеть не одну трещину, а целых две.

Первую, едва наметившуюся, он перепрыгнул вполне удачно и, оказавшись на треугольном ледяном поле, бежал ко второй наискосок, где трещина была поуже, но быстро расширялась, образуя полынью.

Коловорот он все-таки бросил, но с пенопластовым ящиком расстаться не пожелал. Обгоняя пыхтящего Леню, я мельком подумал, что, несмотря на наши вопли, рыболов совсем не потерял голову. В случае чего ящик не позволил бы ему утонуть. А случай этот, надо сказать, становился все реальнее по мере расширения полыньи.

Матвеич наддал – и перепрыгнул. По-моему, чудом. Теперь он топтался на не такой уж крупной льдине, ожидая случая сигануть с нее на береговой припай. Я догнал Феликса и Колю. Тяжело дыша, мы месили снег, а в каких-нибудь десяти шагах от нас ехал на льдине тяжело дышащий Матвеич. Остров кончался. Расстояние между ним и льдиной медленно, но неуклонно увеличивалось. За островом тянулось мокрое ледовое поле, еще не затронутое ледоходом, однако у меня имелись большие сомнения, стоит ли проверять его на прочность. Как оказалось, у Матвеича тоже.

– Веревки у вас нету? – подал он голос, исполненный зыбкой надежды.

– Откуда?!

– А дрына длинного? Льдину бы подтянуть. Вы гляньте – нигде поблизости не валяется?

Мы глянули. Дрына нигде не валялось, да еще столь длинного. Тут понадобился бы флагшток.

Впрочем, подумал я, можно отталкиваться и от дна, как на плоту. Или на плоскодонке. Немедленно вспомнилась соответствующая сцена из Джерома, и я сейчас же прогнал ее вон. Все-таки дураки англичане – зачем они на плоскодонках с шестами плавают?

– Придется тебе купаться, Матвеич, – развел руками Феликс. – Ничего, отогреем. Не трусь, сигай. Вытащим.

Матвеич мялся. Я его очень хорошо понимал. Хотя, по-моему, если не грозит утопнуть, то для ледяной воды я бы куда охотнее выбрал тулуп, чем плавки.

Не выпуская из рук ящик, Матвеич сел на край льдины, отчего та заколыхалась, и с огромным отвращением опустил валенки в воду.

– Глубоко, едреныть, – пожаловался он.

– Ниже по течению еще глубже, – утешил Феликс.

Матвеич заерзал, то ли собираясь возразить, то ли все-таки решившись сползти в черную неуютную воду с плавающими в ней ледышками, и тут непрочный край льдины отломился под ним и поплыл самостоятельно. Ухнув на вдохе, Матвеич не ушел под воду с головой, как я опасался, а забарахтался на мелком месте. Глубины там было едва по пояс.

Ох, как мы гнали незадачливого рыболова в «Островок»! На реке трещали и крошились льдины, но мы этого не видели. Сейчас дрын сгодился бы в самый раз, но и пинки, прописанные больному медициной в лице Феликса, действовали ободряюще, косвенно свидетельствуя о том, что у бедолаги по крайней мере не отморожен филей. Матвеич сперва матерился, обзывал нас фашистами и, едреныть, изуверами, но затем покорился судьбе и зарысил вполне удовлетворительно. В холл мы ворвались, как лошади после призового заезда, причем Матвеич был бесспорным фаворитом.

* * *

От лохматого тулупа, развешенного на радиаторе, шел пар. Тут же сохли валенки, галоша с одного из них осталась на дне и вряд ли сыщется до лета, когда ее найдет купающаяся детвора, выльет воду и пустит плыть по течению. Красный, распаренный Матвеич, обряженный в лыжный костюм Феликса и необъятный свитер Лени, сидел на диване по-турецки, шумно прихлебывал крепчайший чай с коньяком и терпеливо потел при посредстве баночки меда, навязанной ему Марией Ивановной, и моего одеяла. Словом, под охи, ахи и суету было проявлено максимальное сочувствие к страждущему. На сей раз даже Милена Федуловна неприятным надтреснутым голосом сама предложила горе-рыболову остаться обсохнуть, чем, впрочем, ее сочувствие и ограничилось. Уволокла бульдожку в свой номер и хлопнула дверью.

После бутылки водки, половину которой мы с Феликсом влили в него, разделив вторую половину между собой (Леня отказался, а Коля, приняв один глоток, вернулся к исполнению телохранительских обязанностей), происшествие воспринималось Матвеичем чисто юмористически, причем потешался он главным образом над нами. Как мы мчались по берегу, что при этом орали и какие у каждого были глаза – все было нам показано в лицах. Я посмеивался. Леня хрюкал и булькал. Феликс, сидящий ко мне в профиль, являл собою редкий образчик истукана с острова Пасхи, которому надоело без толку пялиться в океан, а захотелось тяпнуть по маленькой в хорошей компании. Я уже чувствовал, что малой дозой дело сегодня не кончится.

А за пределами «Островка» психовала Радожка. Треск стоял, как на Чудском озере в кульминационный момент битвы. Инночка с Надеждой Николаевной куда-то рассосались. Юный Кеша, которому надоела наша компания, едва не оторвал бабушке рукав и утащил-таки ее смотреть ледоход. Мы тяпнули коньячку за открытие купального сезона. Ненадолго появился Борис Семенович, по-моему, сильно не в себе, поглядел на нас с ужасом и исчез из поля зрения. За ним улетучился верный Рустам, очевидно, дабы в случае какой угрозы прикрыть ценное тело работодателя своим менее ценным телом. Хлопнула где-то дверь.

Матвеич – рот до ушей – как раз заканчивал пересказ своей версии происшествия не то в четвертый, не то в пятый раз, причем выходило уже, что он сознательно совершал геройский дрейф на льдине, чтобы попугать слабонервных. Леня откровенно заржал, вибрируя всеми телесами, а я поперхнулся коньяком.

– Ты, Папанин хренов, скажи спасибо, что посреди реки не провалился, – грубо, но веско сказал Матвеичу Феликс, постучав меня по спине. – А у берега не рисковал, что ли? Будь глубина побольше – и ага? Сам бы не выгреб, да еще нас под лед утянул бы.

– Вы плавать не умеете? – встрял оторжавшийся Леня, вытирая глаза запястьем.

– Почему не умею? Очень даже умею. На теплоходе.

– Хы! – протестовал возмущенный поклепом Матвеич. – Да я, может, нарочно придуривался! Что я, едреныть, не знаю, где какая глубина? Да я на том месте позавчера живца ловил! Они за меня испугались, хы! Вот ледобур пропал – это жаль...

– Его, наверное, догнать еще не поздно, – с бесстрастием каменного истукана предположил Феликс, вслед за чем с реки донесся особенно громкий треск ломающейся льдины. Матвеич плотнее забился в одеяло, забегал по нам подозрительными глазками и пробурчал, что лучше уж он останется здесь, а коловорот пусть плывет на льдине хоть до Каспия.

Поскольку зарвавшийся рыболов был поставлен на место и возникла некоторая неловкость, мы выпили еще по чуть-чуть. Матвеич, резко сменив тему, поведал нам, что он, четвертый раз поправляющий здоровье в «Бодрости» в это самое время года, каждый раз ради особенно богатой ловли по последнему льду, впервые видит, чтобы ледоход начинался, когда в лесу еще по пояс снега. С другой стороны, дорогу, ведущую в Радогду через Юрловку, тоже затопило, так что шофер автобуса, по слухам, грозился, что он не дед Мазай и больше сюда не приедет. Верны ли слухи, он, Матвеич, не проверял, его путевка кончается через пять дней, а к тому времени половодье, конечно, схлынет...

Леня громко зевнул, половодье его не интересовало. Меня тоже как-то не очень. Хлопнула входная дверь, вошедшая Мария Ивановна поинтересовалась, не видел ли кто из нас Викентия, и дверь хлопнула снова. Не успели мы посочувствовать ей, отправившейся прочесывать остров, как заскрипела винтовая лестница, и расстроенная Надежда Николаевна спросила, не видел ли кто Инночку. Когда она ушла, Леня хрюкнул и сказал, что сейчас прибегут Коля с Рустамом с вопросом, не видел ли кто Бориса Семеновича. Феликс, посмеиваясь, сказал, что у него возникла та же самая мысль, а я признался, что и у меня тоже. Все кого-то ищут, но это не беда. Главное, чтобы находили.

По этому поводу не мешало бы выпить, но Леня отрицательно мотнул головой, а Феликс, взглянув на часы, сказал, что скоро ужин. Интересное у него было понятие о времени. Через час – это скоро?!

Я не обиделся. Мне все равно было здорово. День удался. Я поглазел на ледоход, мы вместе совершили хорошее дело (если предположить, что Матвеич не спасся бы без наших советов), а текст я двинул вперед так, что выполнил и завтрашнюю норму. Нет, мне нравился «Островок»! Никакой городской сутолоки, никаких воющих троллейбусов, бомжей, хамов в иномарках, беспрестанных телефонных звонков, никакой Гильдии Беллетристов, организации нищей и бестолковой, но нахальной, всякий раз пытающейся заглотать кусок в десять раз больше своего желудка, как та глубоководная рыба, забыл название... Просто остров, оторванный от мира, содрогающийся под ударами льдин. Остров, где никто не посягает распоряжаться моим временем. Робинзон с ноутбуком. И пятницы на любой вкус.

Хорошо оторваться от Гильдии Беллетристов – конечно, на время, а не насовсем. На милиционеров золотые буквы ГБ до сих пор действуют безотказно; умом понимают, что это не то ГБ, а все равно рефлекс, как у павловской собаки, так и вскидывает ладонь к козырьку. Один, помню, даже каблуками щелкнул. На случай же встречи с особо настырным дядей Степой на обратной стороне корочки имеется надпись «Пресса», гарантирующая ее владельца от прямого попадания в «обезьянник», в каком бы виде он, владелец, ни осквернял своим присутствием общественные места.

Я прислушался. Нет, остров больше не содрогался, стекла не звенели, и не слышалось треска крошащегося льда. Надо думать, выше по течению образовался затор, а может быть, там ледоход вообще еще не начался. Он нам не подчинен, у него свои планы.

А добавить можно было и после ужина. Кстати, я в местной столовке на ужине еще не был. На завтраке был дважды, на обеде один раз, вчера, а на ужине ни разу. Чудес, конечно, на этом свете не бывает, но вдруг случайно накормят чем-нибудь действительно съедобным?

Поскольку никто не хотел составить компанию, без чего как-то сами собой иссякли темы для разговора, мы включили телевизор. Первый канал барахлил, пятый сообщал о чрезвычайно успешных гастролях в США рок-группы «Пролежни», по третьему шла реклама новой популярной газеты «Утренний стул», а второй и шестой демонстрировали программу новостей. Наводнение в Англии, оказывается, продолжалось и наращивало мощь, а кроме того разом случились сильнейшие наводнения в Бангладеш и почему-то в Алжире и Тунисе. По-моему, это и было основной темой выпуска. Не знаю, как алжирцы, а я бы на их месте воде в пустыне обрадовался. Много – не мало.

* * *

– Сюда! Скорее!

Кричала Мария Ивановна. Я нервно доделал то, ради чего посетил санузел в своем номере, спустил воду, застегнулся, подхватил куртку и ринулся вниз. По второй винтовой лестнице прогрохотал ботинками Феликс. Что еще стряслось на этот раз? Викентия унесло на льдине?

Ничего подобного: Викентий был внизу и смотрел на бабушку, разинув рот: как видно, нечасто ему удавалось застать ее в экстатическом возбуждении. А Мария Ивановна – сияла!

– Скорее! Такое зрелище!

Нет, ни с кем из обитателей островка не произошло несчастье, чего я напрасно опасался. Фанатичная географичка, любительница резных наличников, горела желанием расширить наш кругозор. Какое еще зрелище? Тьфу, да какое бы ни было – посмотрим, но зачем же так орать! Нешто не уважим?

Не уважили только Милена Федуловна – я слышал, как в четвертом номере хлопнула дверь, по-моему, излишне демонстративно, – да еще Борис Семенович с верным Рустамом. Остальные, включая Матвеича в одеяле, высыпали наружу.

– Вон там! Туда смотрите!

Да, это было зрелище! Леня немедленно хрюкнул от удивления, а Матвеич шепотом произнес «во, едреныть!». Из-за излучины реки неспешно и важно, как супертанкер, выплывало грозное ледяное диво, назвать которое просто торосом означало бы примерно то же самое, что обозвать статуэткой Колосса Родосского или, на крайний случай, Петра Великого работы Церетели. Нет, до айсберга, утопившего «Титаник», диво не дотягивало если не по массе, то по высоте, но от того не было менее грозным. Сплошной ледяной вал из беспорядочно наваленных друг на друга льдин, иные из которых возвышались торчком на манер парусов или обелисков, занимал половину ширины Радожки и пер на нас с неукротимостью цунами. Разгул стихии, мощный, красивый, и, по счастью, совершенно безопасный.

Недалеко от островка основное течение сворачивало к левому берегу, однако ледяной массив обладал, по-видимому, чудовищной инерцией. Добравшись до стрелки острова, ледяная баррикада наткнулась на нее как раз серединой. Я услышал произнесенное Леней «во, блин!» и чье-то «ох!», а в следующую секунду не расслышал бы, вероятно, собственного крика. Баррикада с грохотом полезла на остров.

Первым делом она накрыла фундамент сгоревшей баньки и если не снесла его под корень, то надолго похоронила под горой обломков полуметровой толщины. Затем половина ледяного массива с грохотом отломилась, крякнула, выпалила в темнеющее небо ледяной картечью и втиснулась в протоку.

Здесь ее скорость сразу упала, но не обнулилась. С шорохом и скрежетом ледяной вал полз в узких берегах, как червяк в заранее проделанном ходе – не быстро, но уверенно. Отвалив челюсть, я смотрел, как мимо меня проезжают иссиня-белые изломанные глыбы. В одной, по-моему, распялилась вмерзшая с осени лягушка.

– Мост!..

Вероятно, не только я подумал, что дубовые сваи, выдержавшие уже тридцать ледоходов, могут не выдержать тридцать первого. Наверное, не только во мне в эту минуту проснулся азарт естествоиспытателя: выдержит – не выдержит?

За первым ударом в сваи раздался долгий скрип. Затем последовал оглушительный выстрел, вроде пушечного. Мост закачался.

– Сваю сломало! – крикнул Феликс. – Берегись, сейчас снесет! Викентий, назад!

Я кинулся и поймал Викентия в охапку, прежде чем он успел нырнуть под мост, чтобы посмотреть, как лед ломает сваи, и оттащил мальца подальше. Мост медленно кренился. Он стонал, как больное живое существо. Мало-помалу уступая напору льда, он все еще пытался устоять. Он хотел стоять вечно.

С треском, напомнившим мне детские годы, когда мы на пустыре ломали ящики и жгли костры, расщепилась еще одна свая, и вся масса льда продвинулась под кренящийся настил. Там скрипело и постреливало – не иначе ледяной таран сокрушал раскосы, балки и прочие элементы конструкции. Винтом скручивало железные скобы. Горбатый мостик доживал последние секунды.

Но раньше, чем его снесло, лопнули обе лохматые трубы, проложенные под настилом, и в протоку с шумом и паром начали низвергаться толстые струи кипятка. Мелькнувшую было у меня надежду, что струи растопят ледяной вал и спасут мост, хотя бы и покореженный, сразу пришлось признать безосновательной. С таким же успехом собачонка, задравшая лапу у сугроба, могла надеяться уничтожить его без остатка.

– Сносит! Сносит!

Настил рухнул. Стон дерева иссяк, остался только треск и шорох ледяного чудовища, с усилием проталкивающего по узкой протоке свое туловище, отягощенное рухнувшим на хребет мостом.

Никто не сдвинулся с места, но головы у всех поворачивались, провожая уплывающее древесно-ледяное чудо-юдо, как подсолнухи за солнцем. У конца протоки вал сокрушил припай и, оторвав еще не оторванное каким-то чудом ледяное поле, вырвался на оперативный простор догонять вторую свою половину, избравшую более легкий путь по ту сторону острова и потому уплывшую вперед.

Все могли говорить только междометиями. Леню одолевал смех, по-моему, нервной природы. Я был близок к тому же. Произнести первую членораздельную фразу выпало Феликсу.

– Между прочим, – сказал он громко, обращаясь ко всем. – Советую сейчас же закрыть в номерах форточки, у кого они открыты. Насчет завтрашнего дня не уверен, но сегодня ночью отопления у нас не будет.

И он указал рукой на обломанные по сварным швам лохматые торцы труб, повисшие над водой. Одна из них еще извергала в протоку горячую воду и сердито шипела паром, вторая иссякла.

Мало-помалу дошло до всех.

– А вода? – ахнула Мария Ивановна. – А свет?

Я обернулся на «Островок». Пыльные стрельчатые окна-бойницы, прорубленные над крыльцом, светились. В холле горели плафоны.

– Тут кабель по дну идет, – объяснил всезнающий Матвеич, тыча пальцем в сторону протоки. – И водопровод с канализацией, язви ее, тоже.

Леня издал булькающий смешок, как человек, счастливо избежавший большой опасности. По-моему, у остальных тоже улучшилось самочувствие. Настроившись вдруг на философский лад, я подумал, что для современного человека опасность и неудобство – по сути синонимы. Отнять руку или отнять навсегда электричество – тут еще подумаешь...

И тут мое философское настроение мгновенно испарилось. Из «Островка» долетел визгливый женский вопль – такой, словно кому-то сейчас в самом деле отнимали руку, причем без наркоза.

Не сговариваясь, мы с Феликсом кинулись в привилегированный корпус и столкнулись в дверях.

Кроме отчаянно голосящей Милены Федуловны, в холле находился только один человек. Борис Семенович сидел в кресле, мирно откинувшись на кожаную спинку. Его голова склонилась на правое плечо. Яркая, по виду какая-то ненастоящая кровь из рассеченной слева шеи еще шла, выплескиваясь последними слабыми толчками, и, вероятно, сердце Бориса Семеновича еще билось. Но он был уже мертв.

Глава 5.

Феликс еще кинулся к Борису Семеновичу. Феликс попытался на что-то нажать и остановить кровь. Минуту спустя, перемазанный, он отступил на шаг, встретился со мной взглядом и покачал головой.

– Бесполезно.

Будто и так было не ясно. Хотя из нас двоих врачом был все-таки он, а не я.

– Блин, – сказал толстый Леня и всхрапнул, как лошадь.

Из последовавших нескольких минут только этот неуместный «блин» и отложился в моей памяти. Естественно, были крики, охи и ахи женщин, обильные междометия мужчин, но кто, что и в каком порядке произнес – расстреливайте, не скажу. Кажется, сам я провел эти минуты, стоя неподвижным столбом с отваленной челюстью. А с тем, кто скажет, будто у столба нет челюсти, я готов поспорить. Смотря какой столб.

– Так. Гррм. – Феликс звучно прочистил горло, чем вывел меня из ступора. – Попрошу тишины. У кого есть мобильник? У вас, Виталий? Давайте. – Он забрал у меня телефон (вечно таскаю его с собой неизвестно зачем), набрал номер и заговорил: – Радогодское отделение? А мне плевать, тут у нас труп. Труп, я сказал. Да. Только что. Нет, не знаю. Похоже на то. Не знаю, сказано вам. Записывайте: санаторий «Бодрость», первый корпус. Да, «Островок». Что? Имейте в виду, у нас тут еще и мост снесло. Да, ледоходом. Что? Сами знаем. И это тоже знаем. Номер? У вас что, определителя нет? Да... Нет... – Феликс надолго замолчал, слушая. – Так и сделаем... Ну, ждем.

– Приедут? – жалобно спросила Надежда Николаевна. За ее спиной шумно дышала Инночка.

– Само собой. – Феликс вернул мне мобильник, стряхнул со лба капли пота и указал на журнальный столик с чашками, кружками и недопитым коньяком. – Вот что: тут ничего не трогать. Рекомендую всем разойтись по своим комнатам и не выходить из них без крайней необходимости. Думаю, следственная бригада будет здесь через час-два. Мешать ей работать у меня нет никакого желания, поэтому прошу не топтаться здесь без толку. Всем понятно?

Если бы каменный истукан с острова Пасхи вдруг скомандовал аборигенам построиться и организованно утопиться в океане, уверен, среди них не нашлось бы вольтерьянца, осмелившегося оспаривать приказание. Иное дело обитатели «Островка». Мария Ивановна пожелала сейчас же узнать, был ли Борис Семенович убит, и если да, то кем именно. При этом она нервно озиралась и нашаривала в кармане пальто валидол. Феликс отвечал, что имеется только труп, а устанавливать причину смерти – не наша забота. Милена Федуловна, только что исходившая поросячьим визгом, пришла в себя, то есть вернула себе прежний надменный вид и заявила, что лично она не потерпит никаких ограничений свободы и будет ходить там, где ей вздумается, – правда, немедленно после этих слов удалилась к себе в номер. Матвеич, покряхтев, робко спросил, куда податься ему, и Феликс великодушно пообещал приютить его у себя на время. Коля попросту выматерился, не обращая внимания на женщин. Телохранителя можно было понять.

– Лучше разойтись, – подал я голос, прозвучавший, кажется, несколько деревянно. – Феликс прав.

Не будь в армии сержантов, рядовые посылали бы офицеров далеко и надолго. В данном случае я сыграл роль сержанта. Не успели подо мной заскрипеть ступени винтовой лестницы, как обитатели «Островка» начали расходиться. Не утерпев, я еще раз взглянул на холл сверху. Если бы не кровь, можно было подумать, что Борис Семенович спит. Меня чуть-чуть замутило, и вместе с тем я подумал о том, как хорошо, что среди нас не нашлось чересчур впечатлительных людей со слабым желудком.

Не глядя больше ни на кого и ни на что, я прошел в свой десятый. Дверь в номер оказалась не заперта, и это меня сначала взбесило, а затем испугало. Потом я вспомнил, что сам не запер дверь, когда как полоумный выскочил на крик Марии Ивановны.

И она тоже хороша! Явление, видите ли, природы! Наглядное пособие по физической географии: «Тронул лед, река пошла, и бабуся поплыла»! Дай волю пожилому учителю – он всякое мгновение превратит в учебный процесс. А тем временем людей убивают!

Сковырнув с ног ботинки, я повалился на постель. Никаких дел у меня не было, разве что предаваться мрачным мыслям. Нет, мертвого Бориса Семеновича мне было жаль не более, чем любого незнакомого человека. В одной Москве их ежедневно мрет сотни четыре, причем некоторые не по естественным причинам, так что же, убиваться по каждому? Прямо скажем, Борис Семенович был человеком малосимпатичным, явно хворым рассудком и к тому же практически мне не знакомым. Ей-ей, крикливого попугая своей соседки я пожалел бы сильнее, если бы тот сдох, – хотя и терпеть не могу попугаев, вздорная это птица.

Мне было совершенно ясно, что мой фантастический роман о человеке, гасившем звезды, застопорился надолго. Ведь чувствовал же я, что зря приехал в «Островок»! Так и оказалось: приперся искать на свою шею приключений. А приключения должны происходить с героями романа, с тем же Гордеем Михеевым; приключения с автором – это перебор. Что я, чересчур много хотел? Да ни чуточки! Ну, провести уютный вечер в холле с Феликсом и Матвеичем, ну, выпить, естественно, однако так, чтобы завтра проснуться с работоспособной головой и нашлепать о Гордее главу-другую. Вполне скромные желания. Так нет же, вместо этого придется давать показания, и хорошо еще, если дело кончится только одним потерянным для мировой литературы днем, а не тремя-четырьмя! Я себя знаю. Меня любое чиновное хамло может завести так, что я надолго забуду о тексте. Следователю-то на мои обстоятельства тьфу и растереть, а у меня, между прочим, договор с издательством с санкциями за просрочку. Тридцатого апреля вынь роман да положь!

* * *

Когда без стука вошел Феликс, я уже порядком осатанел и больше всех крыл Мишку Зимогорова, болтуна и провокатора. Вернусь – уничтожу! «Классное местечко», нечего сказать! Сукин кот.

– Что? – нелюбезно спросил я, поворачиваясь с правого бока на левый. – Уже приехали?

– За двадцать-то минут? – Феликс посмотрел на часы и едва заметно улыбнулся, давая понять, что оценил шутку. Хотя я и не думал шутить. – Не спешите. Строго между нами, Виталий: я не думаю, что они появятся в ближайшие часы. А может, и дни. Знаете, я очень удивлюсь, если до нас доберутся завтра к утру.

Я сел на постели и начал нашаривать ботинки.

– Мост?

– Не только. Еще разлив на шоссе, вы о нем забыли? Автобус больше не ходит. Легковая машина не пройдет тем более. Амфибий и вертолетов у здешнего УВД, разумеется, нет. Спуститься по Радожке на катере рыбнадзора можно только после ледохода, а он, как сами слышите, продолжается. Что отсюда следует, подумайте сами.

Я подумал.

– Это что же... Борис Семе... то есть труп будет сидеть в холле до самого утра?!

– Если не больше, – заверил Феликс. – Хреново. Но это не главное. Прислушайтесь.

– Только что прислушивался.

– Потише... Что делают соседи?

Феликс демонстративно умолк. Кажется, даже дышать перестал. Действительно, в промежутках между треском сталкивающихся на реке льдин я явственно услышал голоса. И сбоку, из девятого номера, и еще откуда-то. Кажется, снизу, из четвертого.

– Обмениваются впечатлениями, – сказал я.

– Вот именно, пока впечатлениями. – Феликс был очень серьезен. – Смерть, кровь, какой ужас, кто бы мог подумать и все такое. Нормальная человеческая реакция. Я вам скажу, что будет дальше. Скоро они начнут строить гипотезы о причинах смерти, и это будут очень нехорошие гипотезы, уверяю вас.

Я поднял на него взгляд.

– Убийство?

– Скорее всего. То есть я не исключаю и самоубийство, и несчастный случай, но, по-моему, это убийство. Вы мне поверьте, Виталий, я, наверное, на своем веку повидал покойников немного больше, чем вы... вы только не обижайтесь...

– Я не обижаюсь, – буркнул я. – А дальше что?

Он вздохнул. Кажется, моя тупость начинала действовать ему на нервы.

– Только то, что убийца в настоящий момент находится в этом здании. Или по крайней мере на одном с нами острове. Вы согласны с этим тезисом?

– Только в том случае, если это действительно убийство, – сказал я. – Что не факт.

– Не факт, – согласился Феликс. – Но к такому выводу очень скоро и совершенно неизбежно придут все наши соседи. Вы представляете, что тут начнется? Хорошо представляете?

Я попытался представить. Мне не понравилось. Очень не понравилось.

– До утра, положим, перетерпим... – пробурчал я.

– А если дня три-четыре? Я ведь, по правде говоря, насчет завтрашнего утра погорячился. Не верю я в это. Ну, допустим, пробьются местные сыскари в «Бодрость», а дальше? Переправочных средств в санатории наверняка нет. Собственной строительной бригады, насколько я понимаю, тоже. Одна надежда на то, что протоку как следует забьет льдом и можно будет перебраться сюда по затору. А нам – отсюда. Но я на случайности не надеюсь и вам не советую.

Я молчал. Ждал, что он скажет дальше.

– Поэтому я предлагаю вам поддержать меня в одном полезном деле, – продолжал Феликс медлительно и веско, – и даже, пожалуй, сыграть в этом деле главную роль. Согласитесь ли вы – вот в чем вопрос...

– Поддерживать версию о самоубийстве? – спросил я.

– Нет. – Феликс отрицательно качнул головой. – Попытаться расследовать это дело самостоятельно, так сказать, в частном порядке. Вы и я. Но главным образом, конечно, вы.

С минуту я молча пялился на него, потом меня одолел безудержный истерический смех. Феликс, заведомо готовый к такой реакции, терпеливо ждал.

– А почему не Матвеич? – спросил я, вытирая глаза. – Почему я? Не все ли равно кто?

Ответ был явно заготовлен заранее:

– Потому что не Матвеич в настоящее время пишет детективы, а в прошлом работал в органах МВД.

– А разве я работал в органах МВД? – спросил я, все еще посмеиваясь.

– Так-таки и нет? Никогда?

– Вот именно: никогда. Ни сном, ни духом.

– Хм... – Феликс был озадачен. – А простите, как же вы тогда пишете? Ведь ваши книги на современном материале?

– Как, как, – сварливо сказал я. – Стучу по клавишам. Двумя пальцами. А когда текст хорошо летит, то и четырьмя.

– А... – Феликс на секунду затруднился с подбором слова, – ...фактуру откуда берете? Из головы?

– Эйнштейн сказал, что из ноги было бы труднее.

Феликс ненадолго задумался. Исукан истуканом. Затем в глазах истукана появился блеск.

– Ну хорошо... Допустим, я теперь знаю, что вы не служили. Но ведь остальные-то этого не знают. А мы им не скажем, правда?

Я покачал головой.

– Не согласен.

– С чем?

– Ни с чем. Вообще не согласен. С какой стати нам брать на себя чужую работу? Нас за это по головке не погладят. Кто мы такие, чтобы вести следствие?

– Ну-ну, – сказал Феликс. – Допустим, это можно назвать не следствием, а предварительным дознанием... Нет желания? Тогда оставим все как есть. – Он развел руками. – Будем торчать каждый в своем номере и подозревать друг друга. К утру подъедим съестное, у кого оно вообще есть, и начнем голодать. Может, с берега в нас кинут банкой тушенки. От трупа уже завтра пойдет запах. В холле довольно тепло. А главное – всеобщая подозрительность и мысль, что убийца рядом. Вы в детстве пауков в банку никогда не сажали?

– Не сажал.

– А я раз проделал такой эксперимент. Знаете, пауки в банке – это не метафора. Это страшно.

– Вы же сами натолкнете их на мысль об убийстве своим самопальным расследованием, – возразил я.

– Почему? – Феликс пожал плечами. – Мы просто хотим разобраться в трагическом происшествии до прибытия официальных лиц и представить им отчет. Ваше прежнее звание, Виталий, просто обязывает вас этим заняться.

– Какое еще звание, – зарычал я. – Я же сказал, что...

– Звание лейтенанта милиции, – не сморгнул Феликс. – По-моему, этого достаточно. Вы работали участковым, правда, давно и недолго. Потом увлеклись сочинительством и вышли в отставку. Подходит? А я буду при вас за эксперта. В свое время я как-никак сдавал зачет по судебной медицине.

– Бред, – устало сказал я. – Нет, я не участвую. А вам советую вернуться в свой номер и лечь спать.

– На моей кровати спит Матвеич, – возразил Феликс. – Я скормил ему две таблетки димедрола. Пусть оклемается, ему сегодня досталось.

– Тогда мы можем водки выпить, – предложил я. – Тоже занятие.

Вместо того чтобы принять предложение и расслабиться, Феликс весь подобрался и как-то заледенел:

– А я с подозрительными людьми не пью. Почем я знаю, может, вы и убили.

– Что-о?!

– Что слышали, – невозмутимо сказал Феликс. – Вы своей непричастности к убийству еще не доказали. Поэтому следователь будет трясти вас наравне со всеми.

Я сдержался и ответил:

– Вы, кстати, тоже не доказали.

– Ну, более или менее могу доказать. – Феликс холодно улыбнулся, в то время как внутри меня все кипело. – Сначала мы сидели внизу втроем: я, вы и Матвеич. Припоминаете? Примерно без двадцати минут семь я почувствовал э... некоторый дискомфорт и поднялся к себе в номер. Кстати, одновременно с вами. Там я пробыл не более трех минут и выбежал на крик Марии Ивановны. Признаться, подумал, что что-то случилось. Даже воду в унитазе не спустил. Внизу находились э... Мария Ивановна, Надежда Николаевна, Викентий, Матвеич и Леня. Да, еще Коля, телохранитель. Хотя нет, он появился чуть позже и выбежал из «Островка» последним. Еще наступил мне на пятку. Итого шесть свидетелей могут подтвердить, что я никак не мог найти Бориса Семеновича, которого и близко не было, и чикнуть его по горлу. Просто не успевал. Остальное время я был у всех на виду, так что извините, Виталий. Одного кандидата вычеркивайте.

– Вы забыли одну мелочь, – усмехнулся я. – Меня. Я могу сказать о себе то же, что и вы. У меня алиби.

– Да ну? Сколько, по-вашему, времени, мы любовались на эту... ледяную дрянь?

– Минут пять.

– А я убежден, что не больше полутора-двух минут. У меня, представьте, очень неплохое чувство времени. Мария Ивановна тоже кричала не зря – боялась, что мы опоздаем на зрелище. Да вы сами прикиньте, сколько надо льду, чтобы проплыть метров триста, – я имею в виду тот лед, что поплыл по основному руслу. Радожка – река быстрая.

– Ну, минуты три-четыре...

– Максимум две. Думаете, Борису Семеновичу перерезали сонную артерию в то время, когда мы любовались, как сносит мост? А я в этом не уверен.

– Зато я уверен, – сердито сказал я. – По-вашему, это сделали раньше? И вы хотите сказать, что он жил с перерезанной сонной артерией две... так и быть, пусть даже всего две минуты, а не три и не пять? Очень смешно.

– Очень не смешно, – отпарировал Феликс. – Вы обратили внимание, что внизу все в крови? Я имею в виду не только кресло и столик. Хотя да, там же на полу ковер красный... А на стенах кровь заметили? Нет? Зря. Пока мы на улице разевали рты, бедняга метался не только по холлу, а, пожалуй, по всему первому этажу. Можно спуститься и проверить. Если он к тому же пытался пережать артерию, а это можно сделать вот тут, – Феликс ткнул себя в район ключицы, – то в запасе у него могло быть и поболее двух минут. Завопи Милена Федуловна чуть раньше – я бы попытался наложить жгут. Еще был бы смысл.

– Вы серьезно? – изумился я.

– Попытка не пытка.

– На шею можно наложить жгут?

– Можно, – кивнул Феликс. – Если знать как. Гм... Словом, настоящего алиби у вас нет. Вы поднялись на второй этаж, зашли к себе в номер, это я видел, и спустя три минуты выбежали из него очень взволнованным. Будьте любезны сказать, что вы делали, пока вас никто не видел.

Я честно сказал, что я делал, использовав нелитературный глагол.

– А кто может подтвердить, что вы э... были в санузле, а не где-то еще? Мне, например, представляется следующая картина. Вы захлопнули дверь своего номера и через несколько секунд осторожно выглянули в коридор. Убедившись, что я уже зашел к себе в восьмой, вы вышли, спустились вниз, хладнокровно чикнули по шее Бориса Семеновича и быстро вернулись к себе. Вам пришлось поспешить, поскольку вы не желали столкнуться ни с Надеждой Николаевной, ищущей дочь, ни с Марией Ивановной, ищущей внука. И вы были правы, что поспешили.

– Всегда приятно открыть в себе новое, – фыркнул я. – А Матвеич в холле? Он мой сообщник?

– А вы не проходили мимо Матвеича. Для того, чтобы попасть в левое крыло здания, вам вовсе не нужно было спускаться в холл, к тому же по лестнице, которая, как вы знаете, скрипит. Вы прошли в левое крыло на втором этаже, тихонько проследовали мимо моего номера и спустились на первый этаж через боковую башенку. Она, кстати, не вполне декоративная, а дверь в нее открыта. Я только что проверил.

– Через башенку можно спуститься на первый этаж?

– Если немного постараться.

– Чем кучерявее, тем увлекательнее, – вздохнул я. – Мышление в стиле рококо. Бросьте, Феликс, не выдумывайте. Вы знаете, что я не убивал. Если уж на то пошло, я могу предъявить вам точно такое же обвинение на тех же самых основаниях.

Феликс тоже вздохнул, затем улыбнулся и подмигнул мне. Разыгрывал, понял я. Вот урод. Ему хиханьки, а внизу труп в кресле. Циник, что с медика взять.

– Верно, – сказал он. – Вы не убивали, и я не убивал. Тогда кто убил, я вас спрашиваю?

– И зачем, – поддакнул я.

Феликс странно посмотрел на меня.

– Вы имеете в виду мотив? Ну, мотив-то как раз был. Да он же нам с вами демонстрировал этот самый мотив, помните? Когда он спьяну вкручивал нам всякую чушь о настоящих хозяевах Земли, тут-то он его и показал. Забыли?

– Забыл. Хотя нет, погодите...

– Значит, мне было лучше видно, – сказал Феликс. – Помните, что он достал из кармана? Я, конечно, не могу утверждать наверняка, но, по-моему, это был неограненный изумруд. Да-да. Чистый, ювелирный изумруд карат на двести. А может быть, и больше.

* * *

Тихонько, чтобы не привлечь внимания шумом, мы дошли до торца короткого коридора. Тут Феликс отступил на шаг и предложил мне самому открыть дверь в башенку. У меня мелькнула было мысль, что, как только я шагну вперед, он сзади шарахнет меня по затылку чем-нибудь тяжелым, но мелькнула она только на одну секунду. Уж кто-кто, но не Феликс.

Дверца была такая узенькая, что толстого Леню и Милену Федуловну заведомо следовало бы исключить из числа подозреваемых. Если бы, конечно, они жили на втором этаже.

Дверная ручка болталась на одном шурупе. Я легонько толкнул дверцу – безуспешно, затем потянул на себя. Она легко отворилась.

Внутри было темно, пыльно и тесно. Половину каморки занимала ржавая железная койка, намертво заклиненная между дощатыми стенами. Здесь, наверное, отсыпалась обслуга чиновных рыл, и ей, обслуге, приходилось быть особенно бдительной спросонок, чтобы не провалиться в квадратный люк. Я посветил зажигалкой. На первый этаж башенки вела узкая крутая лесенка без перил. Наверх, на чердак, вела еще одна лестница, похожая на шведскую стенку. Больше ничего интересного в каморке не нашлось.

– На первом этаже дверца тоже не заперта?

– Не знаю, не проверял, – вполголоса ответил Феликс. – Вы бы потише...

– Зачем тогда выдумывать всякие небылицы?

– Только чтобы тебя расшевелить. Не обиделся, нет?.. Ну и правильно. Кстати, предлагаю перейти на «ты». Для упрощения коммуникации.

– Как хотите. – Я пожал плечами.

– Как хочешь, – поправил Феликс. – Повтори, будь добр.

– Иди ты...

– Молодец. Пошли.

– Куда?

Феликс не удостоил меня ответом, а я кисло подумал, что своей цели он достиг: вот я уже участвую в деянии, которое впоследствии может быть квалифицировано как попытка помешать следствию, и не дай Бог, если мы случайно уничтожим какую-нибудь важную улику, не придав ей значения. А мы запросто можем это сделать! Сыщик Мухин-Колорадский – ну не смешно ли? Шерлок. Эркюль. Майор Знаменский, век воли не видать. Майор Пронин.

Нет, Феликс меня не убедил. Заразил бациллой сыска – это точнее. Я с отвращением подумал о том, что без него валялся бы сейчас на кровати у себя в номере не в силах ни взяться за текст, ни совершить еще что-нибудь полезное. Наверное, в конце концов просто напился бы в дым от одиночества и тоски.

Проходя мимо шестого, аварийного номера, Феликс на всякий случай потянул за дверную ручку. Бесполезно: дверь была приколочена к косяку гвоздями, судя по шляпкам – длинными и толстыми. Сказавши «угу», Феликс повернулся к противоположной стенке коридора и потянул за ручку двери под цифрой семь.

Позднее я подумал, что из него вышел бы отличный естествоиспытатель. Он действовал последовательно и методически, не упуская мелочей и не оставляя в тылу непознанного. Безусловно, он просто хотел лишний раз убедиться, что дверь пустующего номера заперта. Как вчера. И как позавчера.

Она была не заперта. Мы вошли. Феликс щелкнул выключателем.

Номер как номер. Двухместный. Хороший, уютнее моего. Похоже, резерв администрации санатория на случай приезда гостей с положением или деньгами. На стене вместо рогов или полусъеденной молью кабаньей головы – довольно прилично сохранившееся чучело белки, распластавшейся по каповому наросту. На стенке шкафа – само собой, перечень имущества, как то: мебель, белье, стаканы-графины и эта самая белка. Постели – аккуратно застелены.

– А в замке-то ковырялись, – удовлетворенно сказал Феликс.

– Нанопитеки? – хмыкнул я. – Сегодня в обед уборщица приходила. Может, она и открыла, а потом забыла закрыть.

Я его уел. Феликс еще раз осмотрел замок, действительно нуждавшийся в замене, и пробормотал «может быть».

– Матвеича здесь поселим, – сказал он после паузы. – Тесно вдвоем в одноместном...

В девятом номере устало, уже совершенно механически переругивались Надежда Николаевна с Инночкой. На цыпочках, чтобы не вводить их в соблазн выглянуть в коридор, мы с Феликсом дошли до торца правого крыла. Тут дверца в башенку была заперта на небольшой висячий замок. Стоило только прикоснуться к нему, как он повис на одной петле. Феликс едва успел его придержать, чтобы он не звякнул. Единственный шуруп, удерживавший петлю в дереве, покатился по полу.

Такая же каморка, но без койки. В углу – куча строительного мусора, грубо заостренный черенок от метлы и ржавая совковая лопата. Больше ничего. Люк в полу – гостеприимно распахнут в ожидании неосторожного зеваки. Люк в потолке – тоже.

Мы вышли и обменялись многозначительными взглядами. Феликс нашел шуруп и приладил его на место. По-моему, он мог выпасть от чиха. А на вид – надежно запертая дверь.

Она и была заперта, вспомнил я. Была заперта еще утром, когда я на всякий случай подергал ручку. Хм... А почему я подергал ручку, несмотря на висячий замок? Глупо...

А потому, что в моем замке тоже кто-то копался, вот почему!

Я был искренне удивлен, когда в этом царстве якобы запертых дверей и взломанных замков дверь в подсобку оказалась действительно запертой. Феликс осторожно подергал сильнее. Ничего. Только на двери отпечатались четыре следа. Два правых и два левых. Будто кто-то пятипалый и очень маленький, появившись неизвестно откуда, пробежал поперек двери наискосок.

И исчез.

* * *

Картина в холле не стала лучше от того, что мы не видели ее какое-то время. При виде трупа я сглотнул и предпочел не смотреть на него. Однако от свернувшейся крови некуда было деться, ее следы, то обильные, то не очень, виднелись везде, куда я ни поворачивался. Темные пятна на ковре. Пятна на стенах. На камине. На пенопластовом рыбацком ящике Матвеича. Кажется, и на сохнущем тулупе тоже. Глянцевая черно-коричневая корочка на журнальном столике. Повсюду пятна, кроме потолка.

Разговаривали мы шепотом. Феликс согласился с моим мнением, что сначала следует осмотреть место преступления (или происшествия, если преступления не было), а потом уже переходить к допросу свидетелей. Если, конечно, они позволят допрашивать себя каким-то самодеятельным фендрикам, подумал я при этом. Но промолчал.

Искать, по словам Феликса, следовало лезвие безопасной бритвы или даже обломок лезвия. Свое суждение он обосновал тем, что разрез на шее жертвы был не слишком глубоким. Лезвие. Чешуйка острого металла, зажатая между указательным и средним пальцами. Оружие шпаны. Или дилетанта. Или умного киллера, сработавшего под шпану. Хотя Феликс согласился, что орудием убийства в принципе мог послужить любой предмет с острой режущей кромкой. Смотря как им действовать.

Обойдя кресло сзади, Феликс осторожно проверил карманы Бориса Семеновича, по-моему, больше для проформы, и отрицательно помотал головой. Пусто. Надо думать, ни лезвия, ни изумруда. Что и неудивительно.

Кроме черно-коричневых пятен, на столике остались три стакана (один – с чайной ложкой), чайник электрический пластмассовый, чайник заварной и основательно початая бутылка «Белого аиста». Ничего режущего. Кажется, когда мы отпаивали зазябшего Матвеича, на столе действительно не было ножа.

Нет ничего утомительнее, чем, согнувшись в три погибели, исследовать ковер при не очень-то ярком освещении, избегая наступать на темные пятна и борясь с вполне естественной тошнотой. К счастью, в это время я не вспомнил о своих романах, где мозги зачастую пребывают на потолке, а не в черепной коробке.

Я нашел пуговицу и обгорелую спичку. Феликс – монету в десять копеек. Покончив с холлом, мы осмотрели коридоры первого этажа. Пятна засохшей крови были и тут. На стенах. Пятна впитавшейся крови – на ковровых дорожках. Много пятен. Больше ничего.

Мы исследовали каждый сантиметр пола. Феликс заглянул и под ковер. Затем внимательно осмотрел кресло, где сидел труп, и развел руками. Лезвия не было.

Два плюс два равно четырем. Трудно представить себе самоубийцу, пусть даже полусумасшедшего, который в последние секунды жизни попытался бы спрятать орудие самоубийства. А значит, самоубийцей Борис Семенович не был.

Очень мягко говоря, вывод меня не обрадовал.

– Он носился по всему первому этажу, – хмуро сказал Феликс. – Зажимал рану и наверняка орал. Мы не услышали, зато услышала Милена Федуловна. Может, с нее и начнем? Так, по-моему, полагается?

– Полагается-то так... А почему не с телохранителей?

– Думаете, они?

– Что тут думать... – неохотно проговорил я. – Это жизнь, а не детективный роман. Ребята крутые, безмозглые. Красиво жить и амеба хочет. Убийство богатого клиента из корыстных побуждений, чего проще. Он, наверное, и им демонстрировал свой камешек.

– Да, – согласился Феликс, – это версия номер один. Но не единственная. Все-таки пойдем к Милене Федуловне.

– Боишься? – прямо спросил я.

По-моему, Феликс ничуть не обиделся.

– Боюсь, – кротко ответил он. – Поэтому буду действовать осторожно, а на рожон без крайней необходимости не полезу. Ты со мной или как?

Мне очень хотелось ответить «или как» и вернуться к себе, но тогда уже Феликс имел бы все основания обвинить меня в трусости. И откуда в нас этот показной героизм? Мальчишество же... Ругая себя на все корки, я кивнул.

– Ладно уж...

– Только больше не пить. Договорились?

– Договорились, – сказал я. – А что ты на меня так смотришь?

– Обыкновенно смотрю, – сказал Феликс. – Тут мы все скоро совсем не так друг на друга смотреть станем... Ты мне вот что скажи. У тебя всегда так: рюмашку хлопнул – и тебя понесло?

– В каком смысле понесло?

– В алкогольном. Между первой и второй перерывчик небольшой?

– Бывает, – сознался я. – Не всегда, конечно. Я под градусом работать не могу. А если не работать – чем еще заниматься?

– Понял. Сейчас не сорвешься?

– Не сорвусь.

– Уверен?

– Иди ты знаешь куда? – возмутился я. – Ты что, за запойного меня держишь?

– Был грех, – спокойно ответил Феликс. – Но я рад, что ошибся. Без обид?

Он протягивал мне руку. Пробурчав «без обид», я пожал ее.

Было все же немного обидно.

Глава 6.

Дверь под номером четыре была заперта. Взволнованный голос Марии Ивановны спросил, кто там, и нас впустили. Бульдожка вскочила с половичка, порычала на нас для порядка, затем дружелюбно задергала обрубком хвоста. Ни животные, ни люди ничего не имели против нас. Если обитатели номера уже сделали вывод об убийстве, то по крайней мере нас с Феликсом к мокрушникам пока не причисляли, и на том спасибо. Хотя, по-моему, они были просто потрясены, и не более того. Слишком потрясены, чтобы логически рассуждать.

– Боже мой, – повторяла Мария Ивановна, прикладывая пальцы к вискам. – Это ужасно. Как же так? Ведь человек же все-таки...

Безусловно, она не забыла, как Коля грубо тащил ее внука за шкирку, и не простила ни ему, ни его хозяину-нуворишу. Старые педагоги нуворишей особенно не любят. И тем не менее она следовала правилу: о покойном – ничего плохого.

К счастью, у нее было такое же почти-алиби, как у меня или у Феликса. Конечно, она не убивала, подумал я, и не имеет представления, кто убил.

Викентий сидел на раскладушке и маялся без дела, делая вид, что увлечен роботом-трансформером. Потрясение Милены Федуловны вылилось в выражение лица типа «я так и знала, что мне здесь испортят отдых». Трудно было и ожидать от нее большего.

Лежа на своей кровати в махровом халате, она читала женский роман в пестрой обложке, на которой жгучий брюнет страстно лобызал грудь млеющей блондинки, и отложила книгу только для того, чтобы пожаловаться на холод и строго спросить нас, когда, по нашему мнению, восстановят отопление. Спросила она так, как будто ничуть не сомневалась в том, что не кто иной, как мы с Феликсом устроили аварию на теплотрассе.

По-моему, в номере пока не было холодно.

Пока.

– Думаю, нас переселят, – предположил Феликс, – как только наведут какое-то подобие моста. Наверное, уже завтра.

Я не поверил ему. Он сам себе не верил. Завтра? Ой, вряд ли.

– Я полагаю, потом они вернут нас в «Островок»? – скрипучим голосом осведомилась Милена Федуловна. – Я заслуженный учитель, они обязаны. Этот номер специально зарезервирован...

Я не стал слушать, за кем он зарезервирован. Кажется, за каким-то департаментом образования какого-то округа. Словом, еще один копрофаг, вроде Гильдии Беллетристов, не погнушавшийся подъедать барские остатки.

Я не стал слушать, а Феликс с замечательным самообладанием дослушал до конца, сочувственно качая головой и поддакивая. Потом деликатно откашлялся и участливым тоном спросил:

– Зачем вы убили Бориса Семеновича?

Даже у меня отпала челюсть. У Марии Ивановны – тем более. Один только Викентий оживился, заветрел головой, заблестел глазками и едва ли не привизгнул от удовольствия. Приключение! Криминал и следствие! Убийца здесь!

Говорят, вулканы перед мощным извержением как бы слегка раздуваются – их конусы вспучиваются под напором магмы. Именно это и произошло с Миленой Федуловной, если только выбросить слово «слегка». Она побагровела. Затем раздулась и затряслась. Секунд через пять грянул взрыв и пошла магма.

– Да как вы смеете!..

Большая часть вулканических бомб обрушилась на Феликса, но и мне досталось по первое число. Извержение было слышно не только в «Островке», но и, наверное, на том берегу реки. Давненько я не узнавал о себе столько нового сразу. Как-то раньше не замечал, что я слабоумный негодяй, хулиган и мизерабль. Но, может быть, я плохо присматривался к себе.

– За что вы так ненавидели Бориса Семеновича? – спросил Феликс, когда у нее кончилось дыхание, и я понял, что он попал в точку. Да. Ненавидела. В отличие от остальных обитателей «Островка», которых она всего лишь презирала.

– По-вашему, я должна была его любить? – через силу произнесла Милена Федуловна, с трудом восстанавливая дыхание, и, кое-как восстановив, сделала несколько глотательных движений. – Уходите, оба! Вон! Это мой номер, и я этого так не оставлю. Сначала подселили черт знает кого с раскладушкой, потом отключили отопление, теперь являются двое с грязными оскорблениями! Уходите, слышите! Я не намерена терпеть ваши инсинуации!

На этот раз вспышка была короткой. Вулкан выдохся. Зато бульдог вскочил на кривые ноги и настороженно гавкнул.

– Очень хорошо, – сказал Феликс. – На минуту допустим, что убили не вы. Тогда кто же?

– Откуда я могу знать, кто его убил, вашего мафиозо! – взвизгнула Милена Федуловна. – Развели бандюг! Вы, вы развели! Что, не так? В наше время их к стенке ставили! Свободу и демократию им подавай, чтобы легче было грабить, а сами бандитов нанимают для охраны. Вот у них и спросите!

– Обязательно спросим, – кивнул Феликс. – Кстати, вы застали Бориса Семеновича еще живым?

– Как же, живым! Мертвый он был, и весь в кровище! Так и сидел в кресле, как сейчас сидит. Я его не трогала! Очень мне надо бандитов трогать, да еще мертвых! Я сюда долечиваться приехала, а не бандитов трогать!.. Я бы к нему и в перчатках не прикоснулась, что к живому, что к мертвому!..

Я подумал, что живой Борис Семенович вряд ли позволил бы бешеному завучу трогать себя даже в перчатках, но смолчал. Вообще, получалось интересно: несмотря на нашу договоренность, Феликс взял инициативу в свои руки, а я был при нем чем-то вроде безмолвного придатка. Нельзя сказать, чтобы это меня объективно не устраивало, но все же самолюбие было слегка задето. И я спросил:

– Вы не заметили еще кого-нибудь в тот момент, когда нашли Бориса Семеновича?

Про себя я подумал, что она могла заметить лишь Рустама. Только он, Борис Семенович и сама Милена Федуловна оставались в «Островке», когда остальные любовались, как сносит мост. Но она не заметила. Может быть, на свое счастье.

– Вы вышли из номера с собакой?

Минут через пять мы добились ответов на все наши вопросы. Нет, она вышла не с собакой, что мы и сами могли видеть. Она всегда выгуливает Цезаря после ужина, а в столовую с ним не ходит, потому что не терпит первобытного хамства ее работников. Сначала она выглянула в коридор, потому что Мария Ивановна подняла вульгарный шум, как на пожаре. Нет, она не побежала на мороз вслед за толпой инфантильных недоумков, а с достоинством вернулась в номер. Затем ей снова пришлось выйти, потому что кто-то поднял ужасный тарарам на первом этаже, и, хотя это неудивительно при таких соседях, хотя здесь принципиально невозможно пресечь всяческие безобразия, однако надо было хотя бы попытаться это сделать. Из принципа. Какого рода тарарам? Беготня, вот какого! Туда-сюда. И слышно было, что бегает взрослый человек, а не ребенок. Крики? Да, дважды вскрикнули, но не очень громко. Ничего членораздельного. Потом безобразие вроде прекратилось, но кто мог ручаться, что оно не начнется снова? Она отложила книгу, встала, надела тапочки, вышла в холл и, увидев Бориса Семеновича, подняла тревогу. Хотя, по ее мнению, мафиозо получил по заслугам. Все.

Нет, когда она в первый раз выглянула в коридор, она не заметила, кто был в холле, а кого не было, главным образом из-за того, что этот толстый наглый юноша, что живет в пятом номере, как раз протопал мимо, как слон, и загородил кормой весь обзор. Если бы не это обстоятельство, ей все равно было бы нечего добавить, поскольку она не имеет дурной привычки шпионить за соседями и запоминать, кто где был и когда, понятно?

– Понятно, – сказал Феликс. – Мы вам признательны. Теперь вы, Мария Ивановна. Если вас не затруднит, расскажите все, что вы видели, с того момента, как вы оказались на улице... то есть, прошу прощения, улицы тут нет... в общем, снаружи. И пожалуйста, как можно подробнее.

– Что? – Мария Ивановна вздрогнула. Лицо ее быстро приобретало осмысленно-беспокойное выражение. – Да-да, конечно... Простите, Феликс, а зачем это? Я так понимаю, что всех нас об этом еще будут расспрашивать...

– Обязательно будут, – кивнул Феликс. – Однако у нас маленькая проблема: до нас теперь трудно добраться. Если произошло убийство, а я думаю, что дело обстоит именно так, то убийца скорее всего находится в «Островке». Под одной крышей с нами.

* * *

Не засекал, сколько времени длилась немая сцена. По-моему, довольно долго. Бесспорно одно: Милена Федуловна поняла, что ее дурачили. Я ясно заметил, как она поджала губы и тщетно попыталась сверкнуть давно выцветшими глазами. Бесспорно и другое: я почувствовал, что дурачат и меня. Либо Феликс совершенно не соображал, что делает, либо сознательно сеял панику.

Он делал прямо противоположное тому, что говорил мне.

– ...и в интересах нашей безопасности... Вы понимаете?

– Да-да, – закивала Мария Ивановна. – Я понимаю. М... в общем, я искала Викентия. Он такой сорванец... иногда специально от меня прячется... В «Островке» не нашла, надела пальто, обошла вокруг корпуса. Потом вернулась, спросила у вас, не видели ли вы его... да вы помните, наверное. Тогда я подумала, что он мог убежать на конец острова, туда, где вы вытащили э... рыболова. Там, знаете ли, еще было припайное ледяное поле, ну я и боялась, что Викентий туда забрался, а от корпуса не видно – кусты... Потом я вернулась на другой конец острова, ну где этот старый фундамент... Подумала, что он мог спрятаться там. На обратном пути оглянулась, увидела прорвавшийся затор и побежала звать всех. Это надо было увидеть.

– Без сомнения, – вежливо согласился Феликс. – А дальше?

– Дальше вы видели. – Мария Ивановна беспомощно развела руками.

– Мы могли что-то упустить. Кто прибежал на ваш э... зов? Перечислите всех, кого вспомните. И кто откуда появился.

Мария Ивановна несколько раз моргнула.

– Это так необходимо? Хорошо, я попробую вспомнить... Вы прибежали, Виталий вот тоже... оба сверху. Рыболов этот... к сожалению, не знаю его имени. Матвеевич, да? А имя? Василий Матвеевич? Да-да... Он в кресле сидел... хотя нет, на диване... Да, на диване. Тут и Викентий появился, я даже не поняла откуда. Потом еще Леня... хотя нет, Леня появился раньше. Из своего номера. Надежда Николаевна... да, она была в холле.

– А Коля, телохранитель?

Мария Ивановна покачала головой.

– Не видела. То есть потом видела его снаружи, а в холле – нет.

Да, Коля прибежал последним, вспомнил я. Она могла его и не видеть.

Ну и что с того, спрашивается?

– Викентий! – позвал Феликс. – Поди сюда. Поди, поди, не укушу. Дело есть.

– Еще кто кого укусит, – пробурчал себе под нос Викентий, отложил трансформер и пересел на своей раскладушке поближе к нам. – Ну?

– Так где же ты, друг любезный, прятался от бабушки, а? Может, поведаешь нам?

– За креслом. За тем, что справа от телевизора. В нем вот он сидел. – Палец мальчишки уставился на меня. – Там не видно.

– Ну! – Феликс даже приоткрыл рот в восхищении. – И мы трое тебя не заметили?

Мальчишка засмеялся.

– Ха! А зачем вам по сторонам смотреть, когда у вас бутылка была? А Матвеич так врал, так врал – я думал, у меня кишки лопнут...

– Викентий! – строго сказала Мария Ивановна.

– Нет, правда, ба! Самое трудное было не засмеяться. Попробовала бы ты, когда он так врет...

– Викентий!

– Викентий, – сказал Феликс, – замнем. С этим ясно. Теперь еще одно маленькое дельце. Все эти открыте двери, взломанные замки и дурацкие следы на стенах и прочем... Твоя работа?

Викентий сразу замкнулся и промолчал.

– Я же знаю, что твоя.

– Феликс! – со стоном проговорила бедная Мария Ивановна. – Ну сколько можно! Ведь вы же сами говорили, что еще до нас...

– Я соврал, – спокойно объяснил Феликс. – Как Матвеич, только с умыслом. Вот его пожалел. Леня ввел вас в заблуждение, а я ему подыграл. До вашего приезда ничего подобного не наблюдалось. Ни разу. Викентий, ты?

– Нет! – выкрикнул мальчишка. – Не я!

– А кто?

– Не знаю! Ба, чего он?..

– Послушай, парень, – сбавил тон Феликс. – Мария Ивановна, вы, пожалуйста, помолчите одну минуту... Послушай, парень. Тут человека убили. Дело серьезное. По сравнению с этим пара взломанных замков такая ерунда, что об этом и говорить не стоит. Мелочь. Но мы должны разобраться и в мелочах. Никто не станет тебя ругать, тем более я. Ты нам просто помоги. Мы тут с дядей Виталием решили заглянуть в шестой номер, а дверь открыть не можем. Может, ты попробуешь?

– Ха! – презрительно сказал мальчишка. – Чего там пробовать. Гвозди надо выдернуть. А замок открыт.

– Откуда знаешь?

Викентий насупился. Он понял, что Феликс его поймал, и злился.

– Чем хоть открывал-то? – улыбаясь, спросил Феликс. – Бабушкиной шпилькой?

Молчание.

– А с крыши далеко видно?

– Да не знаю я! С какой еще крыши?

Мария Ивановна смотрела на нас с ужасом. Милена Федуловна – с высокомерным презрением. Убежден, что существа, подобные Викентию, не раз подкладывали ей на стул кнопки и натирали доску парафиновой свечой. А те, что постарше, – звонили в милицию насчет заложенной бомбы как раз накануне сочинения о «лишних» людях в творчестве русских классиков. У подростков свое понятие о том, кто лишний, и, по-моему, правильное.

– С обыкновенной крыши, – пояснил Феликс. – Бабушке рассказать, а?

Мальчишка шмыгнул носом. Он сдавался.

– Так чем ты открывал замки? Мне просто интересно.

– Скрепкой. – Викентий наконец сдался. – И еще гвоздиком, только я его подточил немного...

– Умелец. Обо что точил-то?

– О стенку в подвале. Я подвал первым открыл... ну, когда меня поймал этот... хранитель. То есть я сначала открыл дверь в башенку, а потом уже в подвал.

Мы с Феликсом озадаченно переглянулись. В «Островке» был подвал, куда можно проникнуть, и мы не знали о его существовании. А шустрый Викентий узнал в первые сутки после приезда.

– Зачем отпирал-то? – с любопытством спросил Феликс.

– Так... Интересно.

– Ну ладно. А следы нанопитеков чем делал? Давай показывай, не стесняйся.

– А не отберете?

– Не отберем.

– Честно-честно? – Физиономия Викентия выразила сомнение.

– Даю слово.

Рука мальчишки нырнула в карман и вынырнула с небольшим предметом, тщательно вырезанным из обыкновенного ластика. Под тяжкий вздох Викентия Феликс взял предмет с его ладони, повертел в руках, хмыкнул и передал мне.

Маленькая резиновая пятерня с пяткой и оттопыренным большим пальцем. Макай в грязь нужной стороной и ставь следы, хоть правые, хоть левые.

– Вы только отдайте, ладно? – загнусил мальчишка, не сводя взгляда со своего сокровища. – Я эту вещь два часа резал...

– Чем резал?

– Бритвой. Только это еще дома было. Вы отдайте...

Я отдал.

– Заранее готовился, значит? А зачем?

– Так интересно же! Скучно просто так...

Да, ему было скучно. Мальчик развлекался. Я припомнил, как меня в детстве родители отправляли в зимний лагерь, каждый раз со скандалом. Скучища смертная. Но там я хотя бы находился среди сверстников, а тут одни взрослые рыла со своими нудными нотациями, надоевшая бабушкина опека, высокомерное брюзжание Милены Федуловны, идиотские взрослые правила поведения, и никто не расскажет ужастик на ночь...

Я его понимал. Хотя сам в его возрасте предпочел бы, наверное, скуку.

– А почему дверь в подсобку все еще заперта? – с видимым интересом спросил Феликс. – Не справился, что ли?

– Ха, не справился! – ухмыльнулся Викентий. – Да там самый простой замок! Я его открыл и снова запер. Что я, ненормальный – подсобку открытой оставлять? Уборщица бы разоралась, что барахло пропадет, у нее там швабры всякие...

Ишь ты, подумал я. Развлекающийся рационалист. Расчетливый романтик. Детки-цветики...

– Ваш внук вырастет либо великим взломщиком, либо великим сыщиком, – кисло сказал я бедной Марии Ивановне. – Но добром он не кончит, не надейтесь. В любом случае лучшую часть своей жизни он проведет в различных помещениях с решетками на окнах, беседуя с уголовниками всех мастей. Я вас не поздравляю.

– Виталий шутит, – сказал Феликс. – Ну, мы пойдем к себе. Запритесь на всякий случай, хорошо?

– Собаке гулять пора, – надменно произнесла Милена Федуловна своим обычным надтреснутым голосом, а я ни к селу ни к городу вспомнил, что один из ростовских колоколов и посейчас носит имя «Козел». Как бы поняв смысл слов, бульдожка тявкнула и заскулила. – Быть может, мне и выйти нельзя? Быть может, собака должна делать свои дела прямо здесь?

– Вам лучше выйти с нами, – сказал Феликс.

– Как-нибудь обойдусь без таких защитников. Не утруждайте себя.

– Тогда мы подождем вас в холле. Пожалуйста, не отходите далеко от крыльца.

Милена Федуловна не удостоила нас ответом.

* * *

– Что еще за история с крышей? – спросил я, когда мы стояли в холле перед дверью, слушали счастливые взвизги облегчавшейся бульдожки и, вероятно, оба думали о тяжком кресте Марии Ивановны. Мне было жаль старую географичку. Милена Федуловна непременно выскажет ей свое мнение о преступных наклонностях молодого поколения, наверняка имеющих наследственную природу.

– С крышей? – переспросил Феликс и махнул рукой. – А, ерунда. Здоровое мальчишеское любопытство и наличие шила в заднем месте. Помнишь, мы сидели внизу, а Викентий куда-то делся. Потом появился весь продрогший, но при этом из корпуса не выходил. Где был, спрашивается? Из правого коридора в башенку, там по двум лестницам на чердак, а дальше через слуховое окно на крышу. Я еще тогда догадался.

– Мегрэ, – кисло прокомментировал я. – И к тому же шантажист. Мог бы и помягче с ребенком. А зачем было провоцировать словесницу? Я думал, она коньки отбросит.

– Так у нее почки шалят, а не сердце, – резонно возразил Феликс. – Ну, покричала немного. Зато, когда выдохлась, с ней удалось поговорить. Почти человек.

Я озадаченно почесал за ухом. В чем-то Феликс был прав. Сомнительно, чтобы Милена Федуловна согласилась вести с нами беседу без предварительной встряски. Кто мы для этой надутой спесью верблюдицы? В лучшем случае подозрительные типы и алкоголики, в худшем – грязь под ногами. С другой стороны, такие эксперименты до добра не доводят. Здоровое сердце есть здоровое сердце, однако старость есть старость, а с бригадой реаниматоров у нас нынче туго.

– Деструктивный метод раскрытия преступлений – это не Холмс и даже не Лестрейд, – съязвил я. – Это Скуратов.

– Который? – заинтересовался Феликс.

– Который Малюта.

По-моему, Феликс хотел что-то ответить на мой выпад. Но он не ответил. Только усмехнулся.

* * *

Мы сидели в моем номере и пили пустой чай. Было девять часов вечера, а мы только и сделали, что разоблачили мнимых нанопитеков. Инициатива сделать перерыв в следствии исходила от Феликса. Он же самовольно перетащил оба чайника ко мне в номер. Я удивился, – по-моему, надо было шпарить по горячим следам, раз уж взялись, – но согласился. По-видимому, у него имелись какие-то свои соображения.

– Хорошо, что заслуженная учительница на нас собаку не натравила, – сказал он, прихлебывая чай и обжигаясь. – Знаешь, каково себя чувствует рука, когда на ней висит бульдог? Не питбуль, конечно, но все равно неприятно...

– Зачем бы ей натравливать? – пожал плечами я. – Она же ни в чем не виновата.

Феликс коротко рассмеялся.

– Ты уверен? Хм... по-моему, ты просто людей не знаешь, уж не обижайся. Некогда присматриваться, верно? Сидишь за компьютером, гонишь листаж...

– Заткнись, – посоветовал я.

– Все-таки обиделся? Ну-ну, я пошутил. Не сердись. Но я-то... ты пойми, Виталий, я-то с людьми общаюсь постоянно! Таких, как эта Милена Федуловна, я десятки видел. Пожилые женщины устроены в общем-то довольно просто. Жизнь сложилась не так, как она хотела, честолюбие не удовлетворено... да-да, не удовлетворено. Эка фигура – завуч да заслуженный учитель! Ей в жизни хотелось добиться большего, а не вышло. Личная жизнь, видимо, тоже не удалась, для учительниц это в порядке вещей. В таких ситуациях нормальное здоровое честолюбие зачастую превращается в болезненное властолюбие со всеми вытекающими... И ей уже мало разумно властвовать, ей хочется подавлять и унижать. Обычная болезнь среднего и низшего управленческого звена, а школа, согласись, самая благодатная почва для развития этой болезни. Разве нет?

– Пожалуй. – Я припомнил свои школьные годы. Наверное, в каждой школе есть своя Милена Федуловна, а то и две-три сразу.

– Конечно, и ей приходится сгибаться перед вышестоящими, – продолжал Феликс предаваться психоанализу, – но их не так много, и все они внутри школьно-образовательной системы. Их она готова терпеть. Но вот рядом с ней появляется тот, кого она сразу определила как «мафиозо» – ты заметил? – и кто на нее попросту плевать хотел. Не только он, но и его телохранители находятся вне привычной ей системы и относятся к ней примерно так же, как она к нам. Как к грязи. Не поздороваются, не пропустят вперед, могут толкнуть, чтобы освободить проход, причем без всякой злобы, просто отодвинуть, как мешающую вещь... Что, кроме ненависти, могла она испытывать по отношению к нашему покойнику? Причем я убежден, что с каждым днем она ненавидела его все сильнее...

– Это что, мотив? – перебил я. – Я, кстати, покойника тоже не любил.

– До исступления? Настолько, что мог убить?

– Нет. – Я покачал головой.

– Тогда молчи. Это не твой случай. Я говорю о патологии, то есть о том, что, по-моему, является патологией, а в милицейских протоколах записывается как убийство на почве неприязненных личных отношений. Очень нередкая вещь, и необязательно в нетрезвом виде.

– Аффект?

Феликс поморщился.

– Никто толком не знает, что такое аффект. Я бы сказал, исступленная ненависть, но не до потери способности соображать, а совсем наоборот. А если Милена Федуловна видела камешек, то на один мотив мог наложиться другой и непосредственно подтолкнуть к убийству.

– Как Раскольникова? – улыбнулся я.

– Примерно. И нечего скалиться. Ты не Порфирий, она тебе признание на блюдечке не принесет. Тут ненависть хладнокровная и расчетливая. Ударить один раз, но насмерть, и уйти безнаказанной.

– Амонтильядо, – сказал я. Феликс не понял. Оказалось, что он не читал Эдгара По. Пришлось объяснить.

– Вроде того, – согласился он. – Только твой Монтрезор не выворачивал у Фортунато карманы, а Милена Федуловна вывернула. Звучит убедительно?

– Не очень. Но как гипотеза – ладно уж, сойдет.

Феликс засмеялся.

– Конечно, гипотеза. Не хуже и не лучше остальных. Как по-твоему, Мария Ивановна могла убить?

– Нет, – сразу сказал я.

– Но мотив был, верно?

– Слабенький. Какой это мотив. Подумаешь – внука взяли за шкирку. Не убили ведь и не изнасиловали.

– А изумруд?

– Вряд ли она его видела. И потом, она, по-моему, бессеребреница. Идеалистка.

– Положим, никто тебе не скажет, что видел у жертвы крупный изумруд, – резонно возразил Феликс. – Стоп!..

– Что? – спросил я.

– Ничего. – Он махнул рукой. – Мысль пришла. Но это потом... Так вот, никто тебе этого не скажет, а убийца в первую очередь.

– Как раз убийца может сказать – если он хитрый убийца, – возразил я. – А невиновные люди, случайно знавшие о камешке, будут молчать из опасения, что их обвинят в убийстве из корыстных побуждений. Логично?

– Ты бы молчал? – спросил Феликс.

– Если бы прямо не спросили – молчал бы.

– А если бы спросили?

– Тогда не знаю. Смотря по обстоятельствам. И так могло быть, и этак.

– Молодец, что не врешь. Так вот, о Марии Ивановне. Ты заметил, что она не стала возмущаться, когда я прямо обвинил в убийстве Милену Федуловну?

– Ну и что? – сказал я. – Я бы на ее месте тоже не стал. Вообще удивляюсь, как у нее хватило выдержки прожить трое суток в одном номере с этой... педагогической гаубицей. Кошмар же.

– Слушай, – сказал Феликс, – у тебя сахара нет?

– Ты сам не хотел. Ладно, сейчас достану.

– Только по одному кусочку, не больше, – предупредил он. – Понимаешь почему?

Подумав, я кивнул:

– Ужина не было, и завтрака тоже не будет. Завтра соберем общее собрание, раскулачим куркулей, приставим к харчам сторожа и объявим первобытный коммунизм.

Феликс фыркнул.

– Там посмотрим. Между прочим, хорошо, что ты сегодня кой-чем запасся в магазине. Поделиться не откажешься?

– Не откажусь. Ладно, ты не отвлекайся от темы. – Я достал сахар и протянул Феликсу один кусочек. – Кто еще, по-твоему, мог убить? Надежда Николаевна могла?

– Теоретически все возможно.

– «Теоретически»!.. Стоп! А Инночка была с нами на улице?

Феликс почесал подбородок.

– Хм. Знаешь, а по-моему, нет.

– По-моему, тоже. А в холле возле тела – была, точно помню. Я бы все-таки выделил тех, кто не покидал корпуса. Это четыре человека: сам Борис Семенович, Милена Федуловна, Инночка и телохранитель Рустам. Убил, скорее всего, кто-то из них, так?

– Совсем не обязательно.

– И Коля мог убить?

– Вполне вероятно.

– И Леня?

– Мог. У него, кстати, был особый мотив. Я только пять минут назад догадался.

– И Матвеич мог убить? – спросил я с ядом.

– Теоретически – мог.

– А также, наверное, постороннее лицо, – продолжал я саркастически. – Кто-то неизвестный заранее проник в «Островок» с преступными намерениями и прятался в камине. Убив мафиозо, он вылез через трубу на крышу и вылетел на метле. Убедительно?

– Иди ты... – буркнул Феликс.

– Куда это я пойду? Я у себя в номере.

– Это все теория, – сказал Феликс. – Теоретически можно допустить, что здесь побывало неизвестное нам лицо. Вероятность небольшая, но не нулевая. В теории ты, между прочим, тоже мог убить. Помнишь?

– Век не забуду, – огрызнулся я.

Теория теорией, но мне очень не нравилась наша изоляция. Прямо как в романе. Того и жди, что нас одного за другим начнут отправлять на тот свет, как тех бедолаг на Негритянском острове... Между прочим, нас осталось как раз десять...

Нет, обсчитался. Забыл Матвеича. Нас одиннадцать. Хорошо уже то, что выдуманное не буквально повторяется в яви. Черта с два я дам кому-нибудь себя ухлопать! Припрет по-настоящему – переплыву протоку, как полярный тюлень, и подниму шум на весь санаторий.

Вот так-то.

Глава 7.

Если бы кому-нибудь пришло в голову устроить среди сыщиков конкурс на бестолковость, уверен – нам достался бы первый приз. Пожалуй, я уступил бы его Феликсу с его упорным нежеланием отбрасывать наименее вероятные (а по-моему, и вовсе невероятные) версии в пользу версий наиболее вероятных. Если Борис Семенович не покончил с собой (в чем я не был до конца уверен, несмотря на то что мы нашли возможный мотив убийства, а орудия самоубийства, напротив, не нашли), то круг подозреваемых, по-моему, можно было смело сократить до трех человек: телохранитель Рустам, Инночка, Милена Федуловна. Именно в таком порядке.

Остальное – не более чем игра ума. Ум любит поиграть, если дорос до игр. Взять хотя бы рассказы Честертона – вроде изящно, но видно же без очков, что в действительности ничего подобного произойти не может, а если и происходит, то раз в сто лет. Спросите у профессиональных сыскарей – они вам скажут, что думают о детективной экзотике. Преступники, даже гениальные, работают проще.

Особенно гениальные. Разработать простую и надежную схему преступления – тут нужен особый талант.

Вообще, получалась сплошная ерунда. Это не классика жанра, угрюмо думал я, догрызая свой кусок сахара. Тут не убийство в запертой комнате – тут убийство почти у всех на виду. Почему так? Случайность? Намеренный риск? Тогда какой в нем смысл? Телохранителю было бы куда проще тихо и незаметно для нас придушить своего клиента подушкой в его же номере. А время убийства? Тоже ни в какие ворота не лезет. Теперь преступнику не так-то просто покинуть «Островок». Хотя... откуда он мог знать, что мост уплывет на спине тороса?

Жанр жанром, а с точки зрения приземленной реальности мы с Феликсом тоже занимались не тем, чем следовало. По всем канонам начать опрос полагалось с телохранителей, – быть может, тогда окончательно прояснился бы мотив убийства. Интересно, зачем Бориса Семеновича вообще занесло в ветшающий «Островок»? Его ли уровня это место?

Вряд ли. Прятался он тут, что ли? От кого?

И обязательно надо было осмотреть номер жертвы, личные вещи и все такое... Правда, телохранители могли бы нам этого не позволить – но вряд ли им удалось бы помешать нам запереть номер на ключ до прибытия следственной бригады да еще заколотить дверь парой гвоздей потолще и подлиннее, чтобы туда не шастали всякие нанопитеки...

Нет, таких детективов, как мы, надо топить в детстве, пока они не повзрослели и не наделали бед. Я и злился на Феликса, и вместе с тем ощущал в себе некий нездоровый азарт, понимая, что мы зашли уже далеко и поворачивать назад, пожалуй, поздно.

– Кто теперь? – спросил я. – Инночка?

– Нет. – Феликс покачал головой. – Леня.

– Почему он?

– Книга, – пояснил Феликс. – Какой-то справочник по минералогии. Один раз, это еще до тебя было, я спустился вниз телевизор посмотреть, как раз хоккей начинался, а он сидит внизу и читает, оторваться не может. Ты об изумруде еще помнишь?..

– Не забыл, – ответил я. – А Леня его видел?

– Он МОГ видеть, – веско проговорил Феликс. – Раз могли мы, мог и он. Если уж наш покойник додумался до того, чтобы показать нам свой камешек, то почему он не мог в помрачении рассудка показать его кому-то другому? Вот что, допивай свой чай, и...

– Я уже допил.

– Тогда пошли.

И мы пошли. У меня мелькнула мысль, что зря мы вообще поднимались ко мне на второй этаж, а теперь вот снова спускаемся, а потом, наверное, опять поднимемся, чтобы иметь приятную беседу с приятной во всех отношениях Надеждой Николаевной и ее беспутной дочкой... туда-сюда... нашумим, переполошим всех постояльцев, а вон та приметная ступенька с сучком скрипит просто душераздирающе, и если Феликс на нее наступит...

Феликс наступил. Феликсу не было дела до шума.

* * *

В классических английских детективах, каких у нас не пишут за ненадобностью, великосветские лощеные негодяи частенько не умеют владеть своим лицом в критических ситуациях. В общем-то в свое время публика читала эти опусы главным образом ради греющего душу плебея подтверждения приятной догадки: в высшем обществе обитают такие же подонки, как и он сам. Да еще и плохие актеры к тому же.

Владеть своим толстым лицом Леня не умел абсолютно. С первого взгляда я понял: он знает, что мы его подозреваем. И знает, что для подозрений есть основания.

Он не помешал нам войти. Он был суетлив. Он нервно облизывался. Он потел.

Подарок, а не подследственный. На минуту я остро пожалел, что я не следователь, а так, примазавшийся.

– Не пригласишь нас сесть?

– Что?.. А, да, конечно...

Феликс сел на единственный стул. Я поместился на краешке стола. Излучая панику, Леня помедлил, потоптался и нерешительно опустил свою тушу на кровать. Под ним скрипнуло.

– Ждал нас? – прямо спросил Феликс, выдержав внушительную паузу.

– Ждал... – Леня сглотнул.

– Почему?

– Я же слышал... слышал, как вы расспрашивали... Милену Федуловну.

Еще бы не слышал, подумал я. Так орала.

– А почему ты решил, что после нее мы придем сразу к тебе?

Леня тяжко вздохнул и, выдохнув, как будто стал меньше объемом.

– Вы видели мою книгу. У меня ведь дома действительно... действительно хорошая коллекция минералов...

– В которой не хватает только хорошего изумруда? – понимающе спросил Феликс.

Леня затряс головой. Замотались туда-сюда рыхлые щеки.

– Нет... То есть да, не хватает, но это же не повод... У меня два берилла есть, это по химсоставу одно и то же...

Так. Леня знал об изумруде.

– Зато не одно и то же по цене и красоте, не так ли?

– Один так даже правильный кристалл... – Леня словно не слышал. – Гексагональная сингония... такая, знаете ли, удлиненная призмочка, вроде как тупой карандашик...

– Где изумруд? – в упор спросил Феликс.

– Не у меня! – страдальчески воскликнул Леня. – Правда! Ну хотите, обыщите комнату... Да я из нее вообще не выходил, как я мог шарить у Бориса Семеновича по карманам! Он же мертвый там сидит... я так не могу... это все равно что могилы грабить...

Мы с Феликсом переглянулись. Либо Леня ничегошеньки не понимал, либо держал нас за дурачков.

– Оставим гробокопательство в покое, – резко сказал Феликс. – Мы знаем, что ты не крал камешек у мертвого владельца. Ты отнял камешек у живого или умирающего. Нам нужны подробности.

С минуту Леня таращился на нас, разинув рот, – ни дать ни взять жаба, проглотившая какую-то едкую гадость. Потом до него дошло, и он затрясся. Секунду спустя у него прорезался голос:

– Да вы что?! Вы правда думаете, что я убил?!..

– Почему бы нет?

– Блин! Блин и блин!!!

– Виталий, – ровным голосом сказал Феликс, чуть скосив глаза в мою сторону, – ты случайно не знаешь, какой камень больше всего ценится после алмаза? Я имею в виду рыночную стоимость.

Это я знал. Действительно случайно. Сунул однажды нос в справочник по драгоценным камням – понадобилось для романа о Перееханном Дрезиной.

– Изумруд, – уверенно ответил я. – Устойчивое второе место. Конечно, при прочих равных, как то: размер, чистота и так далее.

– А разве не рубин? – удивился Феликс.

Сейчас он делал вид, что не обращает на Леню никакого внимания. Тоже нарочитая пауза, только скрытая.

– Рубин и сапфир ценились выше изумруда, пока их не научились делать искусственно, – пояснил я. – А изумруды не делают до сих пор.

– Не умеют?

– Точно не знаю. Наверное, нерентабельно.

– Ага, – глубокомысленно сказал Феликс, метнув на Леню беглый взгляд. – А сколько такой камешек может стоить, как ты полагаешь?

– Да я его почти не видел, – ответил я, пожав плечами. – Если чистый и если в нем действительно карат двести... И смотря на каком рынке...

– На черном. Ну? Хоть примерно.

Я покачал головой.

– Сотни тысяч, наверное. Это как минимум. Я не могу ручаться даже за порядок...

– В зелененьких?

– В них.

– Зеленью за зелень, – кивнул Феликс и вновь обратился к Лене. – Ты согласен с оценкой? Не знаешь? Ну да, понимаю, ты, конечно, не собирался его продавать. Тебе просто очень-очень хотелось иметь его в своей коллекции, верно?

– Нет! – Леня затряс щеками.

– Неужели не хотелось?

– Нет!!!

– Я где-то читал, что человек генетически не способен равнодушно смотреть на две вещи: открытый огонь и правильный кристалл. Это не так?

– Не знаю!

– Вот как?

Феликс подался вперед, да и я тоже. Вид Лени был ужасен: трясущиеся щеки, выпученные глаза, обильный пот, а главное, пена в углах рта. Однажды мне пришлось участвовать в усмирении бьющегося в припадке эпилептика – удовольствие ниже среднего. На мою долю выпало держать ноги. Я попросту уселся на них, и меня то и дело подбрасывало на метр.

Эпилептиком Леня не был. Я почувствовал большое облегчение, когда он вынул из кармана несвежий носовой платок и вытер толстые губы. Повышенное слюноотделение, и только.

– Блин! – Злость в нем боролась с испугом и побеждала. В голосе послышалось прежнее бульканье. – А вы кто такие, чтобы расспрашивать? А? Милиция?

– Вот он милиция! – гаркнул Феликс, указав на меня, и я нехотя кивнул. Моя-то функция заключалась главным образом в том, чтобы надувать щеки, но и это было противно, а вот Феликс, по-моему, здорово перегнул палку. – Итак, начнем сначала. Ты видел у Бориса Семеновича изумруд, правда?

Леня тяжело дышал.

– Ну, видел... Дальше что?

– Когда? Где? При каких обстоятельствах?

– Он мне сам показал. Сижу как-то раз на диване, телевизор смотрю, а тут он входит. Пьяный вдрызг. Вокруг кресла пустые, а он плюх ко мне на диван и ну нести всякую ахинею... А потом взял да и показал.

– Подробнее! Что он говорил?

– Да ахинею он нес, бред какой-то... Что-то насчет настоящих хозяев Земли, что живут где-то там... то ли в земной коре, то ли еще глубже, я так и не понял. Чистая бредятина. – Леня очень знакомо хрюкнул. – Трепался о том, что, мол, мы должны быть незаметными, чтобы не рассердить хозяев... или не разбудить, я точно не помню. Он много чего болтал... А потом взял да и показал мне камешек. С ладони. Мол, вот это ерунда, такой ничтожной пропажи хозяева и не заметили бы, зато всякие там шахты, водохранилища, отравление среды – этого они терпеть не станут...

Да, он и вправду был сумасшедшим, этот Борис Семенович, подумал я. Потеря ценностных ориентиров, навязчивые идеи шизофреника... Помнится, нам с Феликсом он демонстрировал изумруд точно при таких же обстоятельствах.

Интересно, кому еще он его показывал? Всем и каждому?

– Когда это было? – спросил Феликс.

– Дней пять назад... а может, шесть. На следующий день после того, как он приехал со своими этими...

– Телохранителями?

– Угу.

– В тот момент больше никто не мог видеть камешек?

Леня снова замотал щеками. Так машет ушами отряхивающийся спаниель.

– Никто... Хотя нет, телохранитель мог видеть. Он пришел и увел его спать.

– Коля или Рустам?

– Тот, что пониже. Коля.

– Долго же ты готовился, – посочувствовал Феликс. – Целых шесть дней. Шесть, не пять, я подсчитал. Что, выбирал момент, когда телохранителей не окажется поблизости?

– Да не я это, не я! – завопил Леня в исступлении. – Как бы я мог? Когда? Вы же сами видели: я с вами наружу вышел, когда Мариванна позвала...

– А до того?

– У себя в номере я был до того! Вот тут вот был! – Он хлопнул толстой рукой по кровати. – Мариванна закричала, и я выскочил. Все видели! А если вы хотите сказать, что я замочил его прямо здесь, так ищите кровь! Ищите, ищите! Внимательнее! Я мог попытаться ее замыть!

Леня снова обтер углы губ платочком и оглядел нас саркастически. Нащупав твердую почву под ногами, он намеревался ее держаться. Феликс дал маху.

– Ну? – спросил Леня с вызовом. – Где кровь?

– А где справочник?! – рявкнул Феликс.

– Какой еще справочник?

– Такой коричневый. По минералогии.

Леня насупился. Затем хрюкнул.

– Вон там. За картиной. И не справочник это, а практическое руководство...

– Тем более!

Четвертый номер был лишен как рогов на стенах, так и чучел лесных зверушек. Здесь висела картина, изображающая охотника в болотных камышах, целящего из двустволки в слабоумную крякву, летящую точно под выстрел. Впрочем, кряква была выписана так, что вполне могла оказаться бекасом. Мазня та еще.

Феликс запустил руку за картину и извлек книгу.

– Зачем прятал?

Леня засопел.

– Знал, что вы придете. Не хотел... в общем, не хотел на свою шею неприятностей. Подумал, что вы могли забыть о книге... Если бы вы вошли, а эта книга на столе... Это теперь довольно редкая книга. Сразу начались бы подозрения, верно?

– Ну-ну. – Феликс кинул книгу на кровать, а я слез со стола. – Ладно, мы еще вернемся. Продолжим разговор... Да, еще один вопрос. Когда ты в последний раз видел Бориса Семеновича живым?

Леня задумался. Этот процесс у него сопровождался, кряхтеньем, сопеньем и тяжкими скрипами кровати.

– Тогда же, когда и вы. В холле, когда Папанина нашего сушили.

– А когда Мария Ивановна начала звать всех на улицу, он не появлялся?

Леня снова закряхтел, засопел и заворочался.

– Вроде нет...

– А телохранители?

– Коля был, – сразу припомнил Леня. – По-моему, только он. Второго не видел.

– А Надежда Николаевна?

– Которая в очках? – булькнул Леня. – Из восьмого? Как же, была. Помню.

– А ее дочь?

– Эта... – Леня затруднился с определением, затем все таки нашелся: – ...мочалка? Инночка? М... нет. Нет, кажется. Из «Островка» она с нами не выходила, это точно. Потом – да, была. Когда Бориса Семеновича уже... того... – Тут Леня облизнул губы совершенно по-людоедски.

– Понятно, – кивнул Феликс. – Ну хорошо, сиди пока здесь и лучше всего запрись. Выходить не советую. Открывать только нам на четыре стука. Вот так. – Он быстро стукнул трижды и после паузы еще один раз. – Тук-тук-тук. Тук. Понятно?

Леня хрюкнул, булькнул и закивал.

– Что скажешь? – спросил меня Феликс, когда мы вышли.

– Он ни в чем не виноват, и ты это знаешь.

– Так уж и не виноват...

– Ты знал это с самого начала.

Феликс пожал плечами и не ответил. Мы поднялись на второй этаж. Я перешагнул через скрипящую ступеньку. Феликс наступил на нее. Всем весом.

* * *

Было уже около десяти часов, когда мы постучались в девятый номер. Там не выключали свет, но было тихо. Наругавшись, мама и дочка дулись друг на друга. Судя по смятым покрывалам, они делали это, валяясь на кроватях в одежде. Инночка и сейчас продолжала это делать.

Переступив порог, Феликс поежился.

– Ничего если я оставлю дверь открытой? – спросил он. – В коридоре теплее.

– А... – начала Надежда Николаевна.

– Думаю, беспокоиться не о чем. В случае чего нас с Виталием двое, и мы не совсем хилые мужчины. Бр-р, – передернулся он. – А у вас холодно, однако...

Никакого особенного холода я по-прежнему не ощущал, но, как видно, женщины держались иного мнения. Обе натянули на себя одинаковые бежевые пуловеры, и я только сейчас заметил, как они похожи друг на друга – мать и дочь. Только одна в джинсах, а другая в черной юбке и черных же рейтузах. Ну и разница в возрасте, конечно. Хотя Надежда Николаевна, приятная во всех отношениях дама, набивавшаяся ко мне в тещи, была еще очень не стара.

Первым делом она суетливо сдернула со спинки стула висевший там невесть зачем лифчик и, сердито прошипев что-то, бросила его Инночке. Та с полным равнодушием сунула деталь своей сбруи под подушку и перевернулась на другой бок. Спиной к нам. Вернее, круглой попкой.

– Вы извините, – бормотала Надежда Николаевна, лихорадочно разглаживая покрывало на своей кровати, – у нас тут такой беспорядок...

– Это ничего, ничего, – обаятельно улыбаясь, загудел Феликс. У него даже голос изменился и приобрел бархатистую раскатистость. – Какие могут быть условности на необитаемом острове...

– Вы извините...

– А чайку? – еще более обаятельно предложил Феликс. – Вы не ужинали, наверное?

Судя по виду несчастной Надежды Николаевны, она напрочь запамятовала, что на свете существуют ужины, не говоря уже о завтраках, обедах, полдниках, ланчах и файв-о-клоках.

– Я не ужинала, – с вызовом заявила Инночка, переворачиваясь к стене задом, а к нам передом. – Бутерброд с пивом найдется?

– Чай найдется, – совсем уже обольстительно улыбнулся Феликс. Казанова хренов. Граф Лозен. – Можно кофе, но как врач рекомендую сейчас чай с сахаром. Виталий, ты не принесешь?

Он уже гонял меня с поручениями. Как слугу.

Я стерпел и пошел за чаем. Для начала пришлось спуститься вниз за электрочайником и еще раз полюбоваться на труп. У меня, правда, был в сумке кипятильник, а Феликс требовал ни к чему внизу не прикасаться, но я, поразмыслив, решил, что следствие не пострадает, если я позаимствую чайник. Поднялся в свой номер. Критически осмотрел чайник и соскоблил с него крохотное бурое пятнышко. Подумал и взял не два кусочка сахара, а всю едва початую пачку. Пусть подавятся. Будем надеяться, что оно того стоит.

Когда я возвращался, таща оба чайника, основной и заварной, сахар и пачку заварки, мне послышался какой-то шум на первом этаже. Но я был зол и решил не обращать на него внимания.

Дверь в девятый номер я оставил открытой. Во-первых, руки были заняты, а во-вторых, это для чего-то было нужно Феликсу.

Стюард, чаю! Живо, стюард! Я вытряхнул старую заварку в унитаз, вымыл заварной чайник и налил воды в чайник электрический. Где тут у вас розетка? А где еще один стул? Я тоже сидеть хочу.

– Ужас, – тем временем говорила Надежда Николаевна, поминутно поправляя свои гигантские очки. – Такой приличный, солидный человек, совсем еще не старый... и такой кошмарный конец! Ножом по горлу... ф-фу! Сам себя... нет, это ужасно. Стрессы, я понимаю... Кругом эти стрессы! Нервы на пределе. Он ведь заговариваться начинал, вы заметили? Наверное, приехал поискать тишины и покоя... и вот нашел. Ужасно...

За последние два часа все эти пустопорожние дамские сентенции насчет «ужасно» успели мне изрядно надоесть, и я чуть было не брякнул «все там будем», чем, несомненно, разрушил бы очередную хитрую комбинацию детектива-ортопеда, однако вовремя поймал себя за язык и смолчал. И вообще я ощущал, что понемногу тупею. Я примирился с трупом в холле. Сидит – ну и пусть сидит. Имеет право. Что он, не человек, что ли? Медицински – черт его знает, а юридически – полноправный человек. На него еще справка о смерти не выписана, а без бумажки ты букашка, а не порядочный покойник, так что сиди и жди.

Более того, я уже начинал злиться на него. Нашел, понимаешь, время и место! Мог бы спокойно дать дуба на Канарах или даже на Багамах, так ведь нет, ткнул пальцем в родные просторы и безошибочно попал в «Островок»! Из вредности, надо думать. Испортил всем отдых и прекрасное настроение. А оно было бы прекрасным, или я ничего не понимаю! В это самое время сидели бы мы все в холле, ну, может быть, кроме Милены Федуловны, попивали бы мою водку под мои шпроты, посмеивались бы над своей робинзоньей судьбой и взахлеб обсуждали перипетии богатого на события дня: спасение горе-папанинца Матвеича и ледовый катаклизм местного значения. И вдруг – хрясть! – все прахом! А если, паче чаяния, покойный Борис Семенович все-таки сам себя резанул по дряблой шеенке, думал я, распаляясь, – такому поступку нет ни названия, ни прощения. Ну почему нельзя уйти из жизни не по-свински, а?..

Феликс внимал Надежде Николаевне, кивал, сочувственно гукал и не переставал улыбаться самой располагающей из своих улыбок. Обаяние и шарм. Мужественность и надежность. Не следователь, а флиртующий бездельник.

Чайник закипел, я заварил чай, принес из своего номера кружку и стакан, а Надежда Николаевна все ужасалась и не могла остановиться. Она нисколько не сомневалась, что Борис Семенович ушел из жизни добровольно, и Феликс ей не перечил. И только когда я разлил чай по стаканам и кружкам, он полюбопытствовал:

– Кто-нибудь это видел?

Надежда Николаевна захлопала глазами.

– Что? Вы хотите сказать, как он... того?..

– Того, того, – кивнул Феликс.

– К счастью, я не видела. – Надежду Николаевну передернуло. – Не знаю, как бы я это пережила... увидеть такое...

– Берите сахар, пожалуйста. Чем богаты... А как вы думаете, кто-нибудь мог это видеть?

Надежда Николаевна метнула тревожный взгляд на дочь.

– Не знаю. Честное слово, не знаю... Может быть, его молодые м... друзья? Коля и Рустам? А впрочем, что я говорю, ведь Коля был с нами. Вы с Рустамом не говорили?

– А вы видели? – Феликс внезапно повернулся к Инночке и не достиг успеха. Она только фыркнула.

– Она здесь была, – заторопилась Надежда Николаевна. – Все время здесь. В этом номере.

И без того длинное лицо Феликса вытянулось еще больше, когда он изобразил изумление. Аборигены острова Пасхи правильно делали, что придавали своим идолам равнодушное, а не изумленное выражение, – меньше работы каменотесам.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь... Разве не вы искали свою дочь по всему корпусу?

Надежда Николаевна принужденно рассмеялась. Только слепоглухонемой мог не почувствовать, что она лжет.

– Искала, да... Не обратила внимания, что уборная, прошу прощения, у нас была заперта. Так что моя дочь все время была в номере, можете не сомневаться...

– Ты гонишь, ма, – отозвалась Инночка. – Прикинь: как Милена развопилась, так я и вышла. Что, думаю, за базар-вокзал?

– И спустились по винтовой лестнице? – полюбопытствовал Феликс.

– Ну да, – после секундной заминки произнесла Инночка. – А что?

Феликс намочил в чае кусочек сахара и со вкусом высосал его.

– Только то, что никто не видел, как вы спускались по лестнице. Абсолютно никто. Вы пейте чай, пейте. У Виталия всегда хороший чай.

– Можно подумать, кто-то из вас на меня смотрел! – запальчиво возразила Инночка. – На жмурика вы смотрели! Гляделки у всех в полтинник – во такие! Ха!

– Язык! – тщетно попыталась одернуть дочь Надежда Николаевна. – Инна, что за язык, ты же будущий филолог!

– Да ну тебя, ма, отвянь, не грузи...

Мысленно я посочувствовал даме, приятной во всех отношениях. И посочувствовал не в первый раз.

А Феликс – тот, казалось, наслаждался светской беседой. На его месте я бы немедленно форсировал допрос и как следует припугнул распущенную соплячку – он же, прихлебывая чаек и жмурясь от удовольствия, перевел разговор на разрушенный мост и нашу робинзонью планиду. «Да-да, я тоже надеюсь, что завтра они наведут какую-нибудь переправу...».

Кто «они», он не конкретизировал. «Они» – и точка. Кто-нибудь о нас позаботится. Кому-нибудь по штату положено о нас заботиться, к этому мы привыкали много десятилетий и еще не успели отвыкнуть. С кого-то семь шкур спустят, если он не проявит героизм в заботе о попавших в беду. И пусть это давно уже не так – привычка все равно живет и позволяет не особенно беспокоиться.

Не у всех такая привычка, конечно. Вот у Инночки ее точно нет. И у Коли ее нет, и у Рустама, и у толстого Лени. А у Надежды Николаевны – есть. У обеих старых учительниц – тем более. Вера в то, что их не оставят в беде. Что спасут. Не слушайте их, когда они говорят, что доброты и справедливости на свете не существует. Есть она в них, эта вера, ее можно лишь ослабить и загнать глубоко в подкорку, но совсем истребить нельзя. Именно эта вера заставляет их разговаривать с должностными лицами любого ранга исключительно тоном агрессивной жалобы. Вы, вы обязаны! Не мы. Мы с вас не слезем и не пошлем вас подальше раз и навсегда. Вы обязаны!

Они никогда не научатся заботиться сами о себе.

Надежда Николаевна еще из успешных – не то супруга чиновника средней руки, не то сама чиновник. Но и она отравлена тем же ядом. Скажи ей сейчас, что восстановление связи с Большой Землей в ближайшие сутки сомнительно, – начнет громко и долго возмущаться.

Но мы, конечно, ничего такого ей не скажем.

– Да-да, – покивал Феликс, решительно со всем соглашаясь и взял кусочек сахара – уже четвертый, между прочим! – Обязательно. Непременно. Я даже думаю, что работы могут начаться ночью, как только прибудет следственная группа. Они тут кое-кого заставят шевелиться. Так что мы с Виталием сейчас пойдем спать, чего и вам советую. – Он по-доброму усмехнулся. – Следователи, свидетели, то-се... Боюсь, что сегодня ночью нам не дадут как следует выспаться. Всех начнут трясти по полной программе...

Надежда Николаевна нервно вздохнула и ничего не сказала. Феликс допил чай и поднялся со стула.

– Ну, спокойной вам ночи. Попытайтесь плотнее прикрыть форточку – дует. Пошли, Виталий... Да! – остановился он, словно на него нашло озарение. – Пока есть время, попытайтесь тщательно продумать свои показания. Уборная и никем не замеченный спуск по скрипящей лестнице – это не очень убедительно...

– Вы нам не верите?! – воскликнула Надежда Николаевна. Не берусь утверждать, что преобладало в ее восклицании – негодование или испуг.

Только теперь Феликс провел осторожный хук. Не ради нокаута – ради выигранного очка.

– Я сделал вид, что поверил, – кротко объявил он. – ОНИ не станут изображать, будто поверили. В этом вся разница.

Пари держу, он ждал взрыва. Но вряд ли предполагал, что бикфордов шнур окажется столь короток.

– А ну, катитесь отсюда! – ужасным голосом заорала Инночка. – Вон! Брысь! С вашим чаем! Подонки! Чмо!

Так. Попили чайку...

– Мы уже уходим, – сказал я, чувствуя, что мне давно пора вставить словечко. Хотя бы напоследок. – А вы подумайте. Порепетируйте.

– Инна! – в отчаянии простонала Надежда Николаевна.

– Ма, не верь, он гонит! Тварь! Оба твари!!!

– Инна! Где ты была? Я мать, я должна знать это! Доченька...

Доченька билась в истерике. Не хотел бы я, чтобы она бросилась на меня. Пока утихомиришь, заработаешь как минимум фингал под глазом или иное какое телесное повреждение. Еще меньше я хотел, чтобы она начала швыряться стаканами.

Или чайниками.

– Где ты была?! – Из глаз Надежды Николаевны медленно катились слезы, размывая косметику.

– Не твое дело! – визжала Инночка. – Ты тварь, а не мать! Внизу, внизу я была, ясно? – нелогично проорала она без всякого перерыва. – Внизу! Во втором номере! Что, не имею права с парнем переспать? Не имею, да?! Я почти совершеннолетняя! А ты – ни себе, ни людям, фригидная курва! Что ты в сексе понимаешь?..

Надежда Николаевна зарыдала.

– С Колей или Рустамом? – деловито спросил Феликс. В ответ Инночка только бешено выматерилась по его адресу. – С Рустамом, верно?

– Ничего я вам не скажу! Гады! Падлы! Пшли вон! Только следователю!..

Я подумал, что сейчас Феликсу настало самое время провести второй хук – объявить, что присутствующий здесь Виталий Мухин имеет некоторое отношение к органам и погоны носил. Но мне почему-то казалось, что такое заявление ничуть не подействует.

Похоже, и Феликсу так казалось, поэтому он просто произнес:

– И точно так же будете ему врать, юная леди? Не советую.

– Инна, – мучительно всхлипнула Надежда Николаевна, – теперь и они знают...

Я согласно кивнул. Мы знали. Мы оба знали, что в момент убийства Инночка отнюдь не сидела в уборной. Она находилась на первом этаже, очень близко от жертвы. Возможно, на расстоянии вытянутой руки.

– Где изумруд? – напрямую рубанул Феликс.

– Что-о?!

– Изумруд. Из-за которого погиб Борис Семенович. Продолговатый зеленый камешек примерно вот такого размера.

Я взглянул на бедную Надежду Николаевну и поспешно отвел взгляд. Сейчас бы я с удовольствием хлобыстнул стакан водки. Не зря основная профессиональная болезнь следователей – алкоголизм...

– Не знаю я никакого изумруда! – Глаза Инночки злобно и изумленно вытаращились. – Вы что, дело мне шьете? Ага, шас! Разбежались! Может, обыщешь меня? Давай, обыскивай...

– Инна, не надо...

– Молчи, ма! Пусть, пусть обыщет! Пусть мне в задницу заглянет! Обломается! Изумруд какой-то ему подавай...

– Кто первым вышел из второго номера? – рявкнул Феликс. – Ты? Рустам? Отвечай!

Несколько секунд Инночка только дышала, буравя его ненавидящим взглядом. Потом облизнула губы и сказала неожиданно спокойным голосом:

– Он. Я как раз одевалась.

Надежда Николаевна застонала.

– А дальше?

– А ничего дальше не было, ясно? Я оделась. Тут как раз развопилась эта старая жаба, как ее... Милена. Ну вот. Я выскочила, а вся шобла уже там, ахают, галдят, ну и прочая суета вокруг дивана. Вот и все.

– Все? – недоверчиво спросил Феликс. Он явно напрашивался на повторный взрыв. Мало ему одного. Пожалел бы Надежду Николаевну, инквизитор! В чем она виновата? Воспитала такую дочь – так ее дочь и есть ей пожизненное наказание...

Мне вдруг стало стыдно. Очень стыдно.

Взрыв грянул, но не там, где я его ожидал. Инночка просто не успела сдетонировать. Грянуло почему-то снизу.

– Сука! – неистово проорали на первом этаже. – Удрал! Вот сука!

Потом там кто-то хлопнул дверью с такой силой, что в окне дзенькнули стекла. Крик прекратился.

– Ага, – с явным удовольствием сказал Феликс.

Я вопросительно уставился на него.

– Что – ага?

– То и ага, – пояснил сыщик-ортопед, – что следствие наше закончено.

Он улыбался.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ТУМАН, ТУМАН, СЛЕПАЯ ПЕЛЕНА... События, рассказанные разными лицами.

I. Рассказывает Феликс Бахвалов.

Мой друг Виталий завершил свою часть повествования, и я, ознакомившись с ней, еще раз подумал, что почти не ошибся в нем. Какое он произвел на меня впечатление в первые пять минут нашего знакомства, таким он и оказался. Ну, может быть, за исключением отдельных несущественных мелочей. Нормальный сочинитель книжек в мягкой обложке, которые рассыпаются на части после первого прочтения. А второй раз читать их и незачем.

Немного избалован, немного брюзглив, а под градусом и хвастлив, не принимает всерьез тех, кто не принадлежит к его мирку, ленив и инертен. Правда, парень компанейский, не зловредный и выпить не дурак. Это я сразу понял. Человековедение – наука неточная, однако, поработав какое-то время в больнице, особенно детской, понемногу начинаешь овладевать ею без учебников. Ортопед не исключение – конечности тоже крепятся к человеку. Если и через десять лет, увидев нового пациента, ты не способен сразу сказать, что перед тобой за фрукт, то ты не врач, а коновал, причем плохой, и к лошадям лучше не подходи – не лягнут, так покусают, и поделом.

При всей своей незловредности наш литератор не удержался от того, чтобы похохмить в мой адрес. Ответственно заявляю: в моей внешности нет ничего похожего на полинезийское каменное изваяние. Это у нашего писателя, наверное, шалят скрытые комплексы, что и неудивительно. Быть Мухиным-Колорадским и не самоутверждаться, принижая других, – таких чудес природа не допускает.

По-моему, написать можно было и получше. В смысле – он мог бы слегка проредить тот туман, что царил в его голове. От писателя я ожидал большего, а от детективщика и подавно. Если он в том же стиле пишет свои романы – ну их, не буду жалеть, что не читал.

В одном ему не откажешь: он сравнительно честно описал свое непонимание и свои сомнения на мой счет. Не стал заливать, будто с самого начала знал, чего я добиваюсь. Нет, он неплохой мужик и не окончательный дурак: не врет там, где никто ему не поверит.

А как он удивился, когда я сказал ему, что следствие окончено! Аж челюсть отпала. Мне даже показалось, что он изрядно разочарован. Его можно было понять: он дал себя уговорить заняться не своим делом (а с меня, между прочим, семь потов сошло, пока уговаривал), только-только начал входить во вкус – и вот на тебе! Финита. Однажды я взял у Васеньки, это наш санитар, одну из его детективных книжек, еще нечитанную, и, заглянув в конец, выдал Васеньке имя главного душегуба – так Васенька меня едва не убил. А уж обижен был, уж дулся на меня...

Примерно как Мухин-Колорадский.

Обида обидой, но удивлен он был не меньше, чем раздосадован, и немедленно потребовал объяснить, что, собственно, я имел в виду. Я ответил, что он сам сейчас все поймет, и предложил пойти выяснить, кто орал внизу и зачем.

Подозреваю, что презрение к элементарной логике – отличительная черта всех писателей. Вообще говоря, Виталий мог бы и сам догадаться, что я вовсе не искал убийцу. Разумеется, мои измышления насчет возможной виновности всех и каждого казались ему вздором, каковым и являлись. Но сделав одно, самое простое логическое умозаключение, он не сумел перейти ко второму.

Я не искал убийцу. Чтобы обезвредить, не надо искать.

Мне до сих пор любопытно: пошел бы наш литератор вместе со мной допрашивать телохранителей, как сам предлагал?

Черт его знает. Возможно, и пошел бы, как баран, ведомый на бойню умным козлом. Переложив на козла всю ответственность, в том числе за его, баранью, жизнь. Но быть козлом, даже умным, мне что-то не улыбалось.

Безусловно, и это видно по его версии событий, он полагал, будто я хочу всерьез добраться до убийцы, вот только шаги для этого предпринимаю весьма окольные и путаные. А что мне оставалось делать?

Убедив всех разойтись по комнатам, я минут десять курил и оценивал сложившуюся ситуацию. Думайте что хотите, но я и сейчас убежден, что оценил ее верно. Если кто-то и мог взять на себя ответственность за кучу сбитых с толку, перепуганных людей, то только я. Так уж получилось. Виталий – нет. Не тот человек. Матвеич – тем более. Коля – под подозрением. Милена Федуловна – та в принципе могла бы, если бы не была занята исключительно своей особой. Остальных я даже не рассматривал.

Один свежий труп мы уже имели. Я не хотел второго.

Можно ускорить сращивание кости, но лишь до того предела, который установлен природой. Посеяв пшеницу, приходится ждать, когда она вырастет и созреет. Посеяв нервозность, тоже приходится ждать результатов. Не зря я начал с Милены Федуловны, она славно покричала. Наверняка ее вопли были слышны во всем «Островке», что и требовалось. Далее – Инночка. Было жаль несчастную Надежду Николаевну, тем не менее я рассудил, что безопасность, в том числе ее безопасность, превыше нервов. Тут крик был несколько тише, да к тому же девятый номер находился на втором этаже, но я не напрасно оставил дверь открытой. Третий – Леня. Он тоже неплохо поработал на мою идею, хотя пришлось и мне покричать. Главное – во втором номере поняли происходящее и кто-то как следует понервничал.

Убийца.

Один из телохранителей. Вероятнее всего – Рустам.

Ограбление? Очень возможно. Заказное убийство? Менее вероятно уже в силу излишней вычурности, хотя чего в жизни не бывает. Если честно, мне было наплевать на мотивы убийства. Я вообще не шевельнул бы и пальцем, если бы радогодские сыскари сумели добраться до нас в течение нескольких часов. Вероятно, убийца не собирался их ждать. Прорвавшийся ледовый затор и снесенный мост стали для него малоприятным сюрпризом.

Не только для него. В одном доме с убийцей находились десять человек, в том числе две пожилые женщины и один ребенок. Хорошо, если нам предстояло быть отрезанными от мира всего лишь сутки или двое. А если больше? И все это время подозревать друг друга, дергаться, стараться не поворачиваться друг к другу спиной... Я вовсе не хотел, чтобы общая нервозность дошла до того, чтобы и убийца занервничал сверх меры. Он должен был занервничать ровно настолько, чтобы прийти к заключению: пора пускаться в бега.

Да, я спугнул его. Сделал это совершенно сознательно. И ничуть не жалею. Мое дело сшивать людям связки и вправлять вывихи, а не ловить убийц. Обязанность врача – спасать людям жизнь, а не подвергать ее опасности. Пусть убийцу объявят в розыск и ловят там, где он не сможет ни взять заложников, ни подстрелить кого-нибудь сдуру.

Интересно, схватил ли он пневмонию, переправляясь через протоку вплавь?.. Чисто медицинский интерес, сами понимаете.

Почему-то я не желал беглецу скорейшего выздоровления.

Да, наше самопальное провокационное следствие было закончено, о чем я и сказал Виталию. Теперь оставалось лишь уточнить некоторые детали. Не для себя – лично мне плевать было на детали. Для спокойствия окружающих. Хватит с них и трупа – пусть окончательно уверятся, что убийца не ходит рядом.

Я не дал нашему литератору опомниться – сразу потащил его вниз. В холле все осталось по-прежнему, зато в коридоре напротив второго номера на стене красовался свежий след подошвы. Кто-то всердцах пинал безответную стену.

Коля.

Когда я деликатно постучал к нему, меня послали кратко, но далеко. Я ошибся. Колю надо было сокрушать нахрапом, а не миндальничать. Я с треском забарабанил в дверь.

Раздавшийся вслед за тем мат литератор типа Виталия назвал бы, наверное, неописуемым, но я не назову. Описать его во всех подробностях я очень даже мог бы. Просто не стану.

– Не дури, Коля. Есть дело. – Я подождал и не услышал ответа. – Рустам сбежал, верно?

Ответную реплику я проигнорировал – одни эмоции и никакой полезной информации.

– Открыл бы, что ли, – предложил я. – Поговорим.

Судя по специфическому грохоту и жалобному звону стекла, в дверь с той стороны врезался графин и перестал быть графином.

– Брось, Коля, – сказал я. – Ты один, а нас четверо не таких уж слабых мужчин. Надо будет – выломаем дверь, а тебя сомнем. – Не уверен, но, кажется, внутри зло рассмеялись. По правде говоря, я сильно сомневался в боевых качествах Лени и Виталия, а Матвеич и вовсе спал. – Ты хочешь сказать, что у тебя есть оружие? Очень хорошо. Тогда тебе придется либо перестрелять нас всех – с понятными последствиями для тебя лично, – либо последовать за Рустамом. – Я опять сделал паузу и вновь не услышал ответа. – Лезть в воду холодно, я понимаю... Но оставаться здесь и ничего не предпринимать я тебе тоже не советую. Как бы ты ни берегся... ты улавливаешь мысль?

Тогда он отпер. Набычившийся, смурной, с безумным взглядом. До состояния души, в котором люди начинают крушить все, что подвернется под руку, ему не хватало самой малости. А еще он придерживался рукой за косяк и, видно, не зря.

– Ну? – спросил он.

– Дай-ка посмотреть твой затылок, – сказал я. – Рустам постарался? А чем?

– Не твое дело.

– Мое. Я врач.

Его шатнуло, и тогда я увидел, что творится в комнате. Мама дорогая!..

* * *

Я сходил на крыльцо за сосулькой, чтобы приложить лед к затылку Коли, где вздулся изрядный желвак. Вряд ли пострадавший чувствовал себя очень хорошо, но кость была цела, и симптомов основательного сотрясения мозга я не заметил. Рустам не собирался убивать своего коллегу, он просто выключил его на время, оглушив ударом сзади.

Дальше крыльца я не пошел. На реке шуршало и потрескивало, льдины терлись о берега. Небо было беззвездное и безлунное. Свет из холла, пробиваясь сквозь пыльные стрельчатые окна над крыльцом, таял в тумане, вырывая из черноты совсем небольшой кусок. Я был почти уверен, что Рустам уже смылся с острова, но не собирался проверять это на опыте, используя себя как наживку. Если где-то там, в промозглой черноте, раздетый и весь в пупырышках, он сейчас пробует большим пальцем ноги ледяную водичку, повизгивая и шепотом матерясь, – пусть и дальше предается этому занятию. Не надо ему мешать.

Почему-то я подумал о том, что в любом порядочном детективном романе герой, оказавшийся на моем месте, обязательно постарался бы не дать преступнику уйти и тем заслужил бы читательскую любовь. Пусть преступник вооружен, а герой нет – это только к лучшему, потому что пуля-дура обязательно просвистит мимо, а герой ужом вывернется из безвыходной ситуации. Герой, не загнавший себя в безвыходное положение, – никакой не герой, а так, персонаж.

Нет уж. В жизни такие эксперименты кончаются более чем плачевно, это я вам точно говорю, а исключения из правила немногочисленны, и не зря. В жизни лучше быть персонажем, но живым, и не играть с противником по его правилам.

Я вернулся, вручил Коле холодную скользкую сосульку и велел приложить к желваку. Коля постанывал и ругался сквозь зубы. Ничего, оклемается. Дешево отделался.

Санаторному имуществу досталось крепче. Графин – вдребезги, а вместо одного из двух расшатанных стульев – хаотично разбросанные по полу фрагменты в виде отломанной спинки, сиденья и ножек.

Второй стул уже подгреб под себя Виталий. Я сел на кровать рядом с пострадавшим. В дверях, заткнув собой проем, возник Леня, нарушивший приказ не выходить из номера. Внутрь не шел, прислушивался с интересом.

– Так чем же он тебя ударил, а?

– Не знаю я... Рукояткой пистолета, наверное. И мой пистолет унес, табельный... сука! А потом связал... Стулом.

– Вот этим? – указал я на обломки.

– Он здорово умел стульями связывать, – поведал нам Коля, шипя сквозь зубы, как потревоженный аспид. – Он сам меня учил... Уй, блин!..

До сих пор я считал, что хнычущий охранник – такая же небывальщина, как вывих надкостницы или грыжа сетчатки. Но я ошибался.

– Не распускай нюни, – ворчливо пристыдил я. – Подумаешь, разок стукнули. Троцкому хуже пришлось. Тоже мне, черепной травматик.

Коля замолчал. Только кривился временами да менял руку, прижимающую к желваку тающую сосульку. Жаркая пульсирующая боль, которую он терпел, должна была скоро пройти. Собственно говоря, это вообще не боль, а мелкая неприятность.

Предательство со стороны друга-приятеля – вот боль. Настоящая. Рана. И чтобы не растравлять ее еще сильнее, мне лучше было прикинуться непонимающим. Грубый костоправ с волосатыми пальцами – что он может понимать в травмах души?

– А потом ты очнулся и разломал стул, так?

– Угу.

– Теперь поговорим? – предложил я.

– О чем еще?

– О том, кто убил Бориса Семеновича. И еще кое о чем.

– Мать твою! – заскрипел Коля и попытался вскочить. – Не будет у нас никакого разговора, понял?

Я взял его двумя пальцами за колено, заставил сесть и сделал внушение. Мне не надо хамить, бесперспективное это занятие. Я коленки людям чиню, я же и сломать могу в крайнем случае. А это действительно больно, проверять не советую. Это не голова, где кругом кость. А потому не рыпайся, Коля, и не сквернословь, мне это не нравится. Лучше тебе ответить на вопросы. Чего испугался? Ведь крови на тебе нет, я верно понял? Или ошибся?

– Какая еще кровь... Нет никакой крови...

– Коля, – воззвал я, подумав, что всякий другой, наверное, назвал бы его Коляном. Но нет, несмотря на все свои старания выглядеть крутым, он все-таки был Коля, а не Колян. Никаких тебе «типа» и «как бы», да и новорусский гунявый акцент совсем слабый. – Я понял, что ты не убивал. Он тоже понял. – Я ткнул пальцем в сторону писателя. – А ты-то понял, что мы поняли?

– Не надейся, не тупой, – огрызнулся он.

– Вот и хорошо. Расскажи все с самого начала. Ты давно знаешь Бориса Семеновича?

Ничто так не успокаивает нервного, боящегося боли пациента, как непоколебимая уверенность врача в том, что неприятная процедура будет проведена в любом случае, сколько бы больной ни гоношился. В конце концов он неминуемо смирится и перетерпит.

– Без году неделя. Он обратился в агентство, вот нас с Рустамом... с этой сукой...

В оценке Рустама я был с ним совершенно согласен.

– Чем он занимался? Не Рустам, а твой шеф.

– Не шеф, а клиент, – проворчал Коля. – Перекупщик. Работал со старателями. Камешки, золото. Может, и еще какие-то занятия у него были, не знаю...

Теперь Коля говорил охотно, будто всю жизнь мечтал поделиться чужими секретами.

– До нас его какие-то другие ребята охраняли... он нам не говорил, но ясно же... А вообще, он много болтал. Говорил, что заказали его, что теперь у него на нас вся надежда... Сюда придумал приехать – исчезнуть на время, отсидеться. – Коля гыгыкнул и болезненно сморщился. – Не поверишь: добирались не от Радогды, а аж от самого Лысогорска, да еще на попутках. Стоишь на трассе, голосуешь, мерзнешь, как цуцик...

Я покивал. Можно было предполагать, что реальная опасность для Бориса Семеновича исходила не от выдуманных им хозяев Земли, а от хозяев куда более реальных. Кого-то он там обманул, с кем-то не поделился... бывает. Акула среднего размера затаилась на дне среди обросших ракушками камней, пережидая, пока над ней не перестанут лениво кружить хищные тени громадных косаток. Не знаю, насколько хороша была идея Бориса Семеновича отсидеться в занюханном постсоветском санатории, в то время как его будут искать по всяким там Багамам, Мальоркам и Каталониям. Возможно, и хороша. Не учел он только одного: помрачения собственного рассудка. Страх – штука тонкая, коварная, он много чего может сделать с человеком, вплоть до вытеснения реальных страхов мнимыми.

Шизофрения. Раздвоение личности – и страхи, страхи... На одном полюсе был крутой бизнесмен, не выбившийся, однако, в легальные воротилы и потому оставшийся теневиком, причем наступившим кому-то более могущественному на любимую мозоль, вынужденно прячущимся от расправы, но привыкшим рассчитывать ходы в границах допустимого риска; на другом полюсе – робкое, задерганное существо, живущее в смертельном ужасе перед фантастическими хозяевами всего и вся, заранее смирившееся с ролью жертвы, как приговоренный перед казнью...

Что ж, была бы жертва, а палач найдется.

Особенно если жертва сама вводит палача в соблазн. Не размахивай Борис Семенович своим камушком – сидел бы сейчас с нами, смаковал коньячок и втолковывал непонятливым свои безумные теории.

А мы бы слушали и посмеивались.

– У него были какие-нибудь ценности, кроме изумруда? – спросил я.

– При себе? – уточнил Коля. – Было кое-что. Он не очень-то прятал. Камешки... мелкие, в металлической коробочке. В основном, сапфиры и аквамарины. Пачка баксов... штук десять, не больше. Он нам платил по сотне в день сверх договора. Боялся очень. Спал всегда со светом и требовал, чтобы кто-то из нас находился в его номере. Ну, дождешься, пока он захрапит, и уйдешь... А то бывало... – Коля хмыкнул, – залезет под кровать, глаза вот такие, трясется, как хвост овечий, и верещит: все, мол, отдам, пощадите только... Я ему: «Давай» – он отдает. Потом успокоится, влезет, ну и вернешь ему... Мне чужого не надо.

Не надо чужого от живого человека? А от мертвого?

Я не стал выпытывать, собирался ли Коля поживиться имуществом покойного клиента, – он бы не ответил. Вполне вероятно, что собирался, но вот беда, у мегапитека Рустама были свои виды на это имущество.

– Счастливо отделался, – с нарочитым грубоватым добродушием рубахи-парня сказал Виталий, решивший вставить словцо. – Всего-то получил разок по кумполу. Заживет. Твой коллега мог бы и тебе артерию вскрыть, как Борису Семеновичу, а вот не стал...

Как ни туго соображал в данный момент Коля, ему хватило двух секунд, чтобы сначала изумиться, а затем возмутиться.

– Да вы что? – морщась и втирая в желвак обмылок сосульки, провыл он. – Совсем рехнулись? Рустам? Гад он, конечно, но он Бориса Семеновича не убивал!

– С чего ты взял? – спросил я.

– Знаю, и все.

– Знаешь или просто веришь?

– Да почти что знаю! Я перед всем этим делом в коридоре был, а он – вот тут вот, в кровати...

– С Инночкой?

Коля очень натурально удивился. Кивнул.

– А с кем тут еще? Когда я с нею, а когда он...

* * *

От угла «Островка» и дальше пришлось идти едва ли не ощупью. Я дважды сбился с тропинки, начерпал ботинками снега и едва не расквасил нос о притаившуюся в темноте башенку. Я понимал, что Рустам уже двадцать раз успел уйти с острова, но если вы думаете, что мне нисколько не было страшно, то ошибаетесь. По-прежнему шуршали льдины на реке. Еще поворот за угол – и стало светлее. Окна. И подсвеченный промозглый туман.

«Не убивал!» – со злостью думал я. Как же! Мог убить и убил. Нашел крохотную временную щель, как нельзя лучше подходящую для убийства, и, пока Инночка после кувыркания в постели оправляла туалет, не терял времени даром. Понятно, тут и Инночку потрясти не грех, только уже не мне, а настоящему следствию: был сговор – не было?

В номере Бориса Семеновича горел свет. На плотном сугробе под распахнутым настежь окном чернели две глубокие вдавлины – спрыгнувший с подоконника был грузен и ушел в снег едва ли не по колено. Мегапитек.

Мой вес сугроб держал прекрасно. Я подпрыгнул, уцепился за подоконник и кое-как вскарабкался. Давненько я не совершал таких упражнений, и никакого от них удовольствия. Лазать в окна следует к женщинам, а не к убитым и ограбленным перекупщикам подпольно добытых самоцветов.

Почему-то я ожидал увидеть в номере страшный кавардак, как после торнадо. Но нет, ничего особенного... Ни разбросанной по всей комнате одежды, ни распоротых подушек, ни опрокинутых стульев. На столе – здоровенная пластмассовая бутыль местной целебной минералки. А ведь именно со стола Рустаму было всего удобнее шагнуть на подоконник. Шагнул, но не смахнул. Аккуратист. На полу – обыкновенная дорожная сумка, какие носят на плече. Молния расстегнута.

Телохранитель заведомо знал, где что искать.

Нашел – и бежал.

Самым безопасным путем – через окно. Не рискнул еще раз появиться в коридоре, где кто-нибудь мог его увидеть. Решил, что хватит с него одного оглушенного.

И одного трупа.

Что бы ни говорил Коля, он заблуждался, считая своего товарища только шакалом, а никак не волком. Знаем мы всяких зверей. Видали, как ближайший друг вцепляется в глотку и с упоением рвет ближнего. По-видимому, Коля был из тех, кто, пренебрегая теорией, норовит все попробовать своими руками, почувствовать на собственной шкуре. Банальна правда Конфуция и стара, как археологический черепок, но ведь правда: «Путь опыта – это путь самый горький». Особенно если последствия опыта не летальны и потерпевший может оценить их горечь. Что ж, молодость и глупость со временем проходят у всех, особенно у телохранителей. В результате опытов.

Дрожа от холода, я закрыл окно на шпингалет. Если бы отопление действовало, температура в выстуженном номере поднялась бы до комнатной за какой-нибудь час. Но теперь на это не приходилось расчитывать. Подышав на пальцы, я повернул ключ, оставленный сбежавшим Рустамом в замочной скважине. Разумеется, на такой случай в резерве у нас всегда оставался Викентий со своими гвоздиками и бабушкиными шпильками, но все-таки я предпочитал ключ.

– Коля, – сказал я, впуская телохранителя в апартаменты его клиента. – Ищи, что пропало.

Поиски не заняли много времени. Коля лишь прошелся по карманам пуховика Бориса Семеновича, одиноко висящего на вешалке в шкафу, и несколько более тщательно порылся в сумке. Покачал головой:

– Все пропало. И камешки, и баксы, и рубли...

Я кивнул, нисколько не удивившись. Чтобы реализовать крупный драгоценный камень, получив за него настоящую цену, а не нары и не пулю в голову, нужны деньги и связи, добываемые деньгами же. Глупо ступать на дорожку нелегала, объявленного в розыск, не имея оборотных средств. Сменяешь, пожалуй, камешек... на другой, посолиднее, из гранитной мастерской. С именем, фамилией, двумя датами и, может быть, фотографией.

– А какая была коробочка? – спросил я.

– Круглая. Из-под леденцов. Неполная.

– Сколько это хозяйство могло стоить, как ты думаешь?

– А никак не думаю, – зло ответил Коля. – Не знаю. Но большой-то изумруд, ясен пень, стоил больше...

Это я и без него знал.

– Больше ничего не пропало? Посмотри внимательнее.

Коля нехорошо оскалился – видно, опять в голову стукнула боль. Ему бы принять успокоительное да лечь в постель, а я его мучаю...

– Коньяк пропал, – сказал он. – Да, еще пакеты в сумке были... целлофановые. В одном лежал спортивный костюм, в другом – пара туфель. Вон они валяются, а пакетов нет.

Теперь я очень хорошо представил себе бегство Рустама. Без особого шума обездвижив своего коллегу, он отпер дверь третьего номера, если она была заперта (ключ он, скорее всего, забрал у мертвеца вместе с изумрудом), ограбил усопшего начисто, сохранив при этом полное хладнокровие, поскольку прихватил пакеты для сохранения одежды сухой во время переправы нагишом через протоку и даже коньячок, чтобы не слишком стучать зубами после заплыва. Предусмотрительный малый.

Неясным оставалось следующее: каков был первоначальный план ухода? Голову на отсечение не дам, но очень похоже на то, что Борис Семенович был убит чуть раньше, чем ледоход сломал мост, а это значит... Скорее всего, это значит, что телохранитель вообще не собирался бежать из «Островка», а собирался припрятать добычу где-то здесь и состроить рожу кирпичом: ничего не видел, ничего не знаю, ничего никому не скажу... да я вообще в тот момент сексом занимался, чего вы от меня хотите, гражданин начальник?

У меня были и другие гипотезы, но эта казалась самой правдоподобной.

А значит, мы с Виталием не зря спугнули его – нам-то он был здесь не нужен ни в каком виде. Звериным чутьем он понял: у него есть время, чтобы рвануть когти и успеть уйти в хороший отрыв. Что ж, пусть побегает, не нам его ловить...

Коля пострадал незначительно. Женщины – те выпьют валерьянки и успокоются. Победа досталась легко.

Победа?

Достижение цели и есть победа. Смотря какая цель.

– И что теперь? – вопросил Леня. Он снова был тут как тут, приглядывался и прислушивался с большим интересом. Чуть раньше я бы непременно шуганул его, чтобы не таскать за собой хвост праздных зрителей. Дурные примеры заразительны.

Лично я чувствовал некоторое удовлетворение и большую усталость, а потому был намерен оповестить всех, что теперь они могут спать спокойно, да и самому завалиться на боковую. Предварительно тяпнув водочки с Виталием, Мухиным нашим Колорадским. Только без Лени.

– Теперь спать. Вот и все.

– Еще не все, – сказал Мухин-Колорадский.

– А что еще? – спросил я.

Надо быть снисходительным к мелким человеческим слабостям. Во всей этой истории я заставил нашего писателя сыграть довольно жалкую роль и вообще оставил его в дураках, не решившись посвятить в суть замысла. Теперь солдат, долгое время не понимавший своего маневра, жаждал отыграться.

Я готов был предоставить ему маленький реванш.

– Мы еще не видели подвал. Забыл?

Да, действительно.

– Чердак мы, между прочим, тоже не осматривали, – резонно добавил я, а Леня хрюкнул. – И дымоход. Я уж не говорю о крыше... Ну ладно, пошли поглядим на подвал...

Дверь в боковую башенку ушлый Викентий открыл мастерски, не то что в мой номер. Убежден, что это было сделано тихо и без порчи замка. Удивительно, что Коля вообще обнаружил малолетнего взломщика. Случайно, наверное.

В башенке было темно и тепло. Почему-то висел туман, как в парной, пахло сыростью. Я пропустил Виталия вперед. Если для сохранения лица ему необходимо проявить инициативу – пусть проявит.

– Ни хрена тут не видно, – пожаловался литератор и принялся искать по карманам зажигалку. Нашел, щелкнул.

– Оп! А ведь и тут кровь...

– Откуда? – проворчал я. – Дай посмотреть. Да подвинься ты!

Он не подвинулся. Пятясь, он вылез спиной вперед. Глаза у него были шальные.

– Глянь. Там, на стене...

Я отобрал у него зажигалку и глянул. Н-да... Вот куда ударила первая струя из рассеченной артерии. Сюда, а не на ковер в холле или коридоре.

– Мы идиоты, – сказал из-за моей спины Виталий, и я знал, кого в первую голову он имеет в виду. – Решили, что Бориса Семеновича резанули по шее в холле или коридоре. Вот где его резанули! Собственно, его вообще никто не резал...

Дверь в подвал была распахнута настежь. Обыкновенная обитая жестью дверь. В одном месте жестяной лист отстал и загнулся. Как раз на уровне моего плеча. И на уровне шеи Бориса Семеновича.

Он был покрыт темной коркой засохшей крови.

– Лезвие? – спросил Мухин-Колорадский, мстительно улыбаясь. – Убийство? Рустам? Бритва, да?

ПРИПИСКА ВИТАЛИЯ МУХИНА: Признать свою ошибку под давлением неоспоримых фактов – еще не доблесть. Не выдумывать при этом несуществующих подробностей, приписывая окружающим мелкую и недостойную реакцию на чужое фиаско, – труднее. Ответственно заявляю: никакой мстительной улыбочки с моей стороны не было и не могло быть.

ПРИПИСКА ФЕЛИКСА БАХВАЛОВА: Согласен заменить улыбку на ухмылку – или признать, что страдаю аберрацией зрения и при случае записаться на прием к окулисту.

II. Рассказывает Леня Жуковяк.

Была такая глупая песенка: «Ни минуты покоя, ни секунды покоя». Ее-то я и вспомнил, когда ко мне пристали: напиши, мол, да напиши. Неймется им. Подозреваю, что оба они исповедуют принцип: если матросу нечего делать – пусть драит медяшку. И ведь что характерно: отбрила их Милена, отказалась строчить мемуар – они особенно и не настаивали. Монолит, а не тетка. Ну, она – Милена, ей море по колено...

Хотя, с другой стороны, кому и писать после Виталия и Феликса, как не ей? Все-таки училка словесности, правила грамматики помнит, а я, кроме «жи» и «ши», ни в зуб ногой и до сих пор со вздрогом вспоминаю «трехъярусный» и «предъюбилейный». Ну, Виталий сказал, что ошибки потом выправит, какие сможет, и все такое, а Феликс похлопал по плечу: дерзай, мол, благодарные потомки тебя не забудут.

Дерзаю.

Скромное такое дерзание, сугубо местного масштаба.

Понятно, я первым делом потребовал дать мне почитать, что там они сами написали. Поломались, но дали. Едва разобрал. Почерк у нашего писателя, как у дважды второгодника, притом страдающего нервной трясучкой. Читал – ржал. Пинкертоны! Это надо же – настолько не въехать в ситуацию! Ортопед еще ничего, а писатель меня просто удивил. Не понять сразу, что тогда в холле перед панно мы с Феликсом выгораживали малолетнего взломщика Кешу ради чудесной старушки Мариванны! Лучше уж нанопитеки, чем сердечный приступ и все такое. Черствый и бестолковый народ эти писатели, ей-ей.

Феликс – тот умнее. Углядел камешек у покойного мафиозо, вспомнил, что видел меня однажды с «Практическим руководством», ну и связал одно с другим. Мотив, мол, убийства и все такое. Да, камешек уникальный, только я-то тут при чем?..

Вот чего терпеть не могу – это когда подбираются сзади и заглядывают в тетрадку. Будто крадут с тарелки. Взорвался, наорал. Мне в ответ: полдня сидишь, а родил всего одну страницу? Едва не бросил писать к чертовой маме. Да, одну страницу, а не две и не десять. Хотите быстрее – верните тетрадь нашему писателю, он их рожает, страницы эти, как свиноматка поросят и все такое.

Смирились, отстали. Ну то-то. Сейчас им небо вообще с овчинку покажется, потому что я начну сначала.

В санаторий меня спровадили родители, я и не протестовал. Моцион на природе, здоровый воздух и все такое. А главное, местная минералка, по слухам, полезная людям с эндокринными проблемами, которые у меня с детства. В школе меня Пельменем дразнят, то есть они думают, что дразнят, а мне-то что. Пельмень так Пельмень. Не навоз. Ценный питательный продукт для тех, кто не причисляет себя к скарабеям.

Выпускной класс, семнадцать лет без одного месяца, сто тридцать кило веса и все такое. Это я. Преобладающие интересы: математика, физика, отчасти химия. Увлечение последних пяти лет: минералогия. Объекты ненависти: гуманитарные предметы, особенно языки. На второй день в «Островке» обнаружил в кармане своей сумки пособие по русскому языку для поступающих в вузы. Наверняка мама подложила, как террорист – мину. Я, конечно, пособие и не открывал, поскольку приехал поправлять здоровье, а не наоборот. Подумал, что до вступительных в универ еще успею ознакомиться с правилами правописания всяких там деепричастий, а в аттестате мне трояк так и так нарисуют.

Попробовали бы не нарисовать. Мало я им олимпиад по физмату выиграл?

Верно подумал, в общем. В ходе рассуждений я ошибся, а в выводе – нет. Правильно сделал, что отложил спряжения глаголов на потом.

Время для отдыха мне родители удачное выбрали. Из всех весенних месяцев больше всего люблю март. Апрель – тоже ничего, но в апреле уже начинает цвести мать-и-мачеха. Знаете, желтенькие такие цветочки на пустырях. Кто-то над ними умиляется, а у кого-то от них резь в глазах, астматическое дыхание, чих неудержимый, сопли водопадом и все такое. Аллергией называется. Но это еще цветочки, прошу пардону за каламбур.

В мае хоть на улицу не выходи. Сирень, черемуха, одуванчики и прочая флора сокращают мой ареал до размеров квартиры, но и там мне худо. Таблетки и все такое – горстями. В июне цветут уже не деревья, а травы, что несколько лучше, но тоже далеко не подарок.

А еще бывает такая штука – отек Квинке. Паскудная вещь, доложу я вам. Не знаю, кто он такой, этот самый Квинке, но лично я много раз желал ему медленной смерти в муравейнике.

Нет, камни лучше растений. Они не цветут. То есть в моей коллекции собрана неплохая подборка каменных цветов (в основном гематит, кальцит, арагонит, природный гипс и все такое), но я хочу сказать, что они не отравляют пыльцой все вокруг себя. Такие цветы имеют все права на существование.

Вот интересно, все ли родители хотят видеть в детях свое прямое продолжение? Если не все, то мне не повезло, потому что последние два года отец гундел, чтобы я готовился изучать менеджмент и все такое, а не какую-то сраную геофизику. Я в роли менеджера – это здорово! Фирма разорится. Вы на меня посмотрите получше, особенно по весне. Для отпугивания клиентов и партнеров ничего эффективнее и придумать нельзя.

Пельмень я и личиком не благообразен. Сто тридцать кило. Аллергик. Я-то мечтал стать геологом-поисковиком, да куда там. В поле мне делать нечего. Но геофизика – тоже интересная штука. А остальным можно заниматься для души на досуге, и все такое.

Словом, поехал я в санаторий и даже для приличия не поломался. Полный срок, двадцать четыре дня, отдельный номер в хорошем корпусе. Мама где-то надавила. Попрощался с родителями, сестренкой и кошкой Пипеткой, взял с собой перечитать «Незнайку на Луне», «Введение в неравновесную термодинамику» и «Практическое руководство по минералогии». Поначалу – зима, толстый снег повсюду, народ от нечего делать на лыжах катается, рыболовы лед дырявят и все такое. Потом весна разыгралась, да так бурно, что я только радовался. Вот-вот, думаю, весь снег потает на фиг, а когда он тает, с берега в реку бежит что? Правильно, вода. Ручьи. А где ручьи, там и промоины. И это еще не все. Я уже приглядел поблизости два места, где паводковые ручьи по идее должны образовывать дилювиальные конусы выноса и все такое. Вот в этих-то конусах, а проще говоря, галечных отмелях, а также в промоинах я и намеревался покопаться в самое ближайшее время.

«И нет там ничего, ни золота, ни руд» – верно спето. Ни руд, ни золота я искать не собирался, не то место. В отвалах самого скромного комбината полиметаллов их больше, чем во всем бассейне Радожки. А вот интересные халцедоны здесь вполне могли быть и не только они. Теоретически мог попасться и аметист. У меня в коллекции есть друза розового кварца, есть редкий зеленый кристалл, а кристаллик фиолетового аметиста так себе, большого впечатления не производит. Конечно, трудно рассчитывать раздобыть хорошую друзу в промоине, тут обычны окатыши, но все же, все же...

Само собой, я рассчитывал главным образом на халцедоны и все такое. Дома у меня для них отдельный ящик. Синие сапфирины, зеленые хризопразы, красные сердолики и карнеолы, пятнистые гелиотропы, белые кахолонги... А агаты! А яшмы! Вроде ничего особенного, обыкновенные поделочные камни, однако иные находки уникальны, а некоторые коллекции халцедонов, по слухам, стоят состояния. Моя – так себе, средненькая.

Понятно, что я хотел ее улучшить. И все такое.

А еще, только это между нами, я не первый год искал алмазы. Кто думает, будто ближе Северного Урала их не найти, тот здорово ошибается. Есть они на Русской равнине, есть. Их мало, они крошечные и совсем не ювелирные, их поиск – своего рода спорт, не более того.

Кому не известно, что пироп – спутник алмаза и самый надежный поисковый признак? Вам не известно? Так знайте, и все такое. Еще оливин и ильменит, но главное – пироп. Темно-красные камешки очень заметны. Один из них, прекрасно ограненный кристалл размером с вишню украшает раздел гранатов в моей коллекции. Сам нашел.

Сейчас-то пиропы интересовали меня постольку-поскольку. Главное – алмаз. Кристалл из кристаллов. Шедевр природы. Пусть размером с песчинку – неважно. Можно приладить лупу и дать сбоку подсветку. Крохотный октаэдр с плотнейшей упаковкой довольно легких атомов. Оттого удельный вес у него немалый, и при поиске годятся те же старательские технологии, что и для золота. Знай себе промывай шлихи, хоть в суповой тарелке, жди и надейся, что когда-нибудь на дне блеснет искорка. А уж блеск у нее...

Почему-то я совершенно равнодушен к опалам и бирюзе. Может, потому что они аморфные? Они есть в моей коллекции, но больше для порядка, и рассматривать их подолгу, любоваться ими мне не хочется. Психоаналитик-душещуп сказал бы, наверное, что меня тянет к кристаллам как к противоположности самому себе. Ну да, я с младенчества аморфен, рыхл и все такое. Пельмень. Галушка.

И уже давно не комплексую по этому поводу.

Опять они суют нос в тетрадку! Хотел было разозлиться и заявить им, что больше ни слова не напишу, но остыл. Нет, я уж накорябаю им, что они хотели, только пусть не торопят. Им завидно, потому что они скучают, а я при деле.

Между прочим, Виталий прав: у Феликса лицо действительно как у каменного болвана с острова Пасхи. Особенно в профиль. Нет, он хороший дядька и все такое, но его понукания меня достали. Как умею, так и пишу. Если ему хочется быстрее, пусть снова обратится к Мухину-Колорадскому, тот профи. Как пойдет строчить, так и не остановишь, а я, кроме сочинений по литературе, ничего не писал, и те обычно на двойку с плюсом.

Только что наш беллетрист завел с Миленой Федуловной пустопорожний спор о Твардовском и все такое. Ругал «За далью даль» – банальщина, мол, и все такое, из всей поэмы только четыре строчки хороши, а какие – я так и не узнал, потому что у литераторши ответный фонтан прорезался. Послушал – уши завяли и все такое.

Ну ладно.

Наш писатель уже написал своим кошмарным почерком о том, как они с Феликсом ворвались ко мне и ужасно надоели своими дешевыми подковырками, всеми этими методами неожиданного вопроса и прочей детективной ерундой, вычитанной в книжках о сыщиках. Правда, старался в основном Феликс, а писатель больше молчал, но лучше бы он не врал насчет моего испуга, и все такое. Писатели – все вруны.

Я им честно рассказал, как и когда увидел у Бориса Семеновича изумруд. Оказывается, и они его видели, только позже. Я так и знал, что этот сумасшедший покойник будет приставать ко всем и всем показывать.

Еще бы мне не хотелось иметь такой камешек! Чистый, как слеза, прозрачный кристалл нежно-травяного цвета. Окрашен окислами хрома, а не ванадия, как менее ценимые колумбийские экземпляры с оттенком нечищенного аквариумного стекла. Этот наверняка с Урала. Изумительно. Не оторвать глаз и все такое.

Мечтать о нем? Конечно. Кто бы не мечтал на моем месте. Но убить ради него? Или ограбить убитого? Извините.

К тому же этот камень смотрелся бы в моей коллекции, как принцесса в Гарлеме. Его пришлось бы поместить не в ящик с табличкой «Островные силикаты», а в отдельный какой-нибудь ларец.

И таиться всю жизнь. Очень мне надо!

Сейчас подумал о том, что название «островной силикат» вдвойне подходит к тому изумруду. Химсостав и тип кристаллической решетки – это само собой, но, кроме того, я увидел его в «Островке», стоящем на островке. Забавно.

Забавно, если не считать смерти Бориса Семеновича. В смертях и покойниках нет ничего забавного, это я теперь точно знаю, и все такое. Но когда-то думал иначе...

Блин! Наша русичка-литераторша углядела ястребиным оком мою последнюю строчку и завела нудно: мол, правильная фраза не должна начинаться с предлога «но». Ага, ты мне еще двойку поставь! И почему это не должна, интересно? Наверное, справедливо не только утверждение «умный любит учиться, а дурак учить», но и обратное следствие: тот, кто чересчур любит учить, со временем тупеет катастрофически. Виталий вступился за меня и родной язык, только никаких аргументов не выдумал, сколько ни морщил лоб, а Милена знай долбит свое: нельзя и все такое прочее. Тут я поднапрягся и выдал из «Мцыри»: «...и опрокинулся. Но вновь...». Завяла Милена, забормотала что-то про исключения, поэтический гений и все такое. Лучше бы уж сразу про Юпитера и быка.

Сбили меня совсем. Ну ладно. Начну сначала, а если кто опять станет мешать – отдам тетрадку ему. Силой отдам. Пусть сам пишет, а я у него над душой стоять буду.

* * *

В общем, помотали они мне нервы – я имею в виду Виталия и Феликса. Здорово помотали, хотя, понятно, без всякого толку. Я, наверно, час в себя приходил. А потом – трам-тарарам! – и лопнула вся их детективная версия, одни клочья остались. Не убивал никто Бориса Семеновича. Типичный несчастный случай. Напал на пожилого шизика очередной приступ боязни всего и вся, так он на этот раз не под кровать полез, как обычно, а в подвал, благо, малец Кеша ему как раз день открытых дверей устроил. Прятаться в подвале – милое дело. Но тут, видно, что-то его напугало, да так, что бедняга кричать от страха и то забыл. Ломанулся он наверх, распахнул дверь жестяную уж не знаю чем, может, и головой, да не заметил отогнутой жести. Острый такой жестяной треугольничек, очень на лезвие смахивает. Порезаться им плевое дело. Вот Борис Семенович и порезался...

Да не тем местом, каким следовало.

Хорошо, что я не видел, что дальше было – как бегал несчастный по всему первому этажу и пытался остановить кровь. Там фонтаном хлестало! А потом обессилел и упал в кресло. Брр. Мне, конечно, было интересно и интересно до сих пор, в какой момент горилла Рустам завладел изумрудом – отнял у еще живого? ограбил мертвого? – но без ответа на этот вопрос я уж как-нибудь проживу. И без того мафиози кровавые в глазах.

Ну вот. Разобрались мы с «убийством». В подвале темнотень, света нет, только пар оттуда валит. И вроде как что-то там негромко плещется. Ну точно – вода!..

Феликс пролез вниз, сунул в воду руку и говорит с удивлением:

– Не холодная, теплая даже...

Мог бы и сразу догадаться. По пару.

– И чего он наверх побежал? Крыса, что ли, шмыгнула, его напугала...

Гляжу – Виталий уже ведет Викентия и успокаивает Марию Ивановну: не беспокойтесь, мол, сейчас вернем вам внука, не на расстрел повели. Приводит, и оба они ныряют в подвал. Я бы и сам полез, да двери узкие. Слышу:

– Тут всегда столько воды было?

– Не-а, – отвечает Викентий. – Тут ее вообще не было.

– Понятно, – басит из подвала Феликс. – Трубы ледоходом порвало...

Тут я злиться на них начал. Взрослые люди, а до простых вещей додуматься не могут и все такое. Кричу им:

– Какие, блин, трубы? Их где порвало? Над протокой? А при чем тут подвал?

Притихли они на время. Соображают: раз подводящая труба разорвана вне подвала, то никакой воды в подвал из нее поступать не может. Через пару секунд подает голос Виталий:

– То отопление. А водопровод?

– Так вон же трубы, под потолком! – вопит умница Викентий. – Целехонькие! Вы зажигалку не выключайте!.. А внизу тут труб никаких нет! Я видел!

Заспорили они внизу, заругались. Вода плеснула. Слышу, писатель наш язвит: «Налима, что ли, ловишь?». Потом выбираться стали по одному. Все перемазанные, а у Феликса одна нога по колено мокрая и в ботинке хлюпает. Не то пытался глубину померить, не то просто оступился. Злой.

Сорвалась его версия.

– А на вкус эту воду никто не пробовал? – интересуюсь я.

Посмотрели они на меня, как на полного идиота, и все такое, но ответили. Нет, мол, конечно, не пробовали, сам иди пробуй, а зачем, кстати?

– А затем, – говорю, – что я не удивлюсь, если она не только теплая, но и минеральная.

Мне-то давно все стало понятно, а они рты разинули. Вдруг Мухин-Колорадский как хлопнет себя по лбу! Дошло до жирафа. И давай излагать: напал, значит, на Бориса Семеновича очередной приступ боязни и все такое, пережидал он его в подвале, а тут случился прорыв подземных вод. Прямо в подвал. При известном бзике нашего шизофреника насчет истинных хозяев Земли вообразить, что хозяева решили расправиться с людьми посредством потопа, а начали с него, – самое ерундовое дело. Вот почему он кинулся наверх, сам себя не помня от страха! Ну а дальше понятно: несчастный случай, человек истек кровью, и первым, кто его увидел, оказался телохранитель Рустам, поскольку Милена Федуловна еще только закипала, собиралась выйти и обрушить на нарушителя тишины свой праведный гнев, Инночка одевалась в номере у телохранителей, а остальные смотрели ледовое шоу. Отняв у умирающего изумруд, Рустам на время исчез из нашего поля зрения, оценил обстановку и решил выждать, а когда Феликс нашумел «следствием», сбежал, оглушив Колю и окончательно ограбив своего клиента. Выходит, Коля был прав: Рустам не убивал. И никто не убивал. А Феликс спугнул из «Островка» вора, но никак не убийцу!

Стоило трудиться, называется.

А тут еще Коля заявил, что торчал в коридоре не просто так, а по службе, поскольку знал, где находится Борис Семенович. И если бы Мария Ивановна не закричала так, он ни за что не оставил бы свой пост, став первым, кто увидел бы своего клиента фонтанирующим кровью. Почему раньше не сказал? А его, Колю, об этом спрашивали?!

Вижу, Феликс желваками задвигал, но удар держит. «Ладно, – говорит, – теперь все ясно. Предлагаю разойтись по своим номерам». Вовремя сказал, потому что остальные как раз начали высовываться из дверей, не терпелось им узнать, что и как. Ну, поворчали мы для порядка, пошумели немного и разошлись. И я ушел. Потому что больше ничего интересного на сегодня не предвиделось.

Лег, а сна ни в одном глазу. Включил свет, почитал «Введение в неравновесную термодинамику» – пуще того увлекся. Плюнул, закрыл глаза – нет сна. Времени третий час. Тихо кругом. В номере все холоднее и холоднее. Накрылся я с головой, сосчитал в уме полторы тысячи голов мелкого рогатого скота, вспомнил все пословицы, поговорки и палиндромы, какие знал, рассказал себе наизусть множество стихов, спел в уме три колыбельные – все попусту. Начал тогда припоминать подробности сюжета одного из случайно прочитанных мною когда-то романов Мухина-Колорадского и все-таки уснул.

А утром нас разбудил Феликс. Просто прошелся по всем номерам, побарабанил в двери и объявил побудку и общее построение через пятнадцать минут. Глаза продрать! Шире шаг! Место сбора – второй этаж, балкон между двумя винтовыми лестницами. Как раз по-над покойником.

Ну, собрались. Все очумелые, особенно Матвеич, которому, по всему видно, только что объяснили, что к чему, и кроме обычного «едреныть» от него ни слова не добьешься. А Феликс речь сказал и все такое. Дескать, когда прибудет следствие – неизвестно и когда восстановят переправу – тоже неизвестно, но будем надеяться на лучшее, а потому покойник пусть пока сидит, как сидел, и не стоит особенно топтаться в холле, а что до завтрака и, возможно, обеда, то он предлагает всем сдать имеющиеся продукты в общий котел, чему рад сам показать пример.

И показал. За ним и Мухин-Колорадский показал, причем его пример был куда весомее. И пошло. У половины постояльцев никакой еды не оказалось, и тут у людей реакция разная была: кто виновато разводит руками и извиняется, а кто цедит сквозь губу, что не ее, заслуженного учителя, дело иметь при себе излишки продовольствия, тем более подлежащие изъятию. В вещах Бориса Семеновича еды не нашлось, хотя все знали, что в столовку он сроду не ходил. Никто и не удивился – все также знали, что Коля и Рустам до вчерашнего дня по очереди бегали за едой в магазин, а этот мафиозо тут же все схарчивал, как троглодит. Но с остальных кое-что собрали. С шумом, с гамом, с попреками. Феликс же спокоен, как изваяние с известного острова, поверх голов глядит и словно бы видит там что-то, для нас недоступное. А потом и говорит, да так веско, что все разом стихли:

– Рекомендую мужчинам оставаться мужчинами. Что до уважаемых дам, то я буду признателен за выдержку и спокойствие, если таковые будут проявлены. Спасибо всем. А сейчас назначим дежурных по кухне...

И смотрит почему-то на меня.

ПРИПИСКА ВИТАЛИЯ МУХИНА: За «жирафа» ответишь. А мой почерк... На свои письмена погляди, Пельмень!

ПРИПИСКА ФЕЛИКСА БАХВАЛОВА: Я не против шуток, если они сказаны к месту и не повторяются в сотый раз. Специально для непонятливых: имеется в виду остров Пасхи. Дошло?

III. Рассказывает Инна Каталкина.

Мне тут Виталий сказал, что то, что я напишу, читать никто не будет, он сам об этом позаботится. То есть никто из наших не будет. А по мне, пусть хоть все читают да еще наизусть заучивают, мне-то что. Что сказано, то сказано, что сделано, то сделано, как в песне поется, а из песни слова не выкинешь.

Что писать-то, спрашиваю. А что хочешь, говорит, то и излагай, только по теме. Я, говорит, уже полтетрадки исписал и понял, что совершаю ошибку. Все, говорит, должны написать, чтобы не было одностороннего взгляда. Все и каждый. Вон Леня-Пельмень, говорит, пишет и не жалуется, хоть и язык набок вывалил. Исторический же, говорит, документ, блин, понимать надо! У Лени, говорит, тетрадка, а ты пока пиши на листах, я их потом вклею. Перед самым концом. И клей-карандаш мне показывает.

Ну и напишу, жалко, что ли.

В тот вечер, когда грохнули Бориса Семеновича, моя родная мамочка выписала мне таких чертей, каких никогда еще не бывало. Я только одного не пойму: сама она, что ли, в мои годы никак не развлекалась? А послушать ее, так нет: пай-девочка, прямая спина, ботанка, любимица училок типа Милены, а потом и студентка такая же. По-моему, гонево типичное. Так почему же ее отец бросил, если она со всех сторон такая положительная? Я ей один раз так и сказала, а она – в слезы.

А что такого?

Я ей жить мешаю? Нет. Так почему она мне мешает? Потому что мне еще нет восемнадцати? Это причина, чтобы следить, куда я пошла и что там делала, а потом нотации читать? И чего ей хочется – чтобы я ее нотации слушала и молчала? Оботрется.

Самый крик, конечно, бывает, когда она у меня в сумочке презерватив найдет. Я ей сначала спокойно: да ты что, ма, ну сама прикинь, что, без него лучше, что ли? Хуже только будет. Всем хуже. Нет, не въезжает. Мне что, говорю, там у себя все зацементировать или пояс верности носить? А кому верности-то? Мужа у меня пока нет, а когда будет, пусть на верность особенно не рассчитывает, ни один парень этого не стоит. Тут в ответ и крик, и слезы, а бывало и рукоприкладство, пока я от него мамочку не отучила. Тем же способом. Родителей тоже воспитывать надо.

Я сразу поняла, зачем она придумала эту поездку на отдых, да еще в такое место, где тусуется всякое старичье, а нормальных парней днем с огнем не сыщешь. Понятно, мамочка достала нам путевки не куда-нибудь, а в «Островок», потому что плебеев она сама не любит, да еще старых и болящих. Тут, мол, тебе, доченька, будут все условия для занятий, тут ты спокойненько подготовишься к экзаменам, а вернемся, и ты свои «хвосты» сдашь. Ага, щас! Размечталась. Как я студенткой стала, так и «хвосты» сдадутся, или я вообще уже ничего не понимаю. Мамочкин любовник денег подкинет или просто нажмет где надо, и всех делов.

Ну, приехали. Первые два дня я злилась, да так, что с мамочкой почти не разговаривала. Зима, снег, холод и кругом одно старичье, а из молодых мужиков только те, кому уже ничего нельзя, кроме кефира. Короче, думаю, влипла. Но кто ищет, тот найдет. Витька, например, парень отпадный. До сих пор камуфло носит, спит в нем и даже трахается. У него в Моздоке полжелудка вырезали и еще что-то в животе, пить ему, кроме минералки и молока, ничего нельзя, а все остальное делать можно. Травка у него дерьмо, но сам он ласковый. Аркадий из Юрловки – тоже ничего парень, я его спасла, когда Витька его убить хотел, и с Витькой помирила. Витька ему только гребень на голове попортил и мотоцикл искалечил, но не сильно. Не терплю стерв, которые обожают, когда из-за них парни друг друга рвут по-черному. Ведь не они же нас выбирают, а мы их. Жди и дождешься, если ты не полный урод, а шведских семей я не люблю.

Мамочка за мной шпионила, конечно. То есть пыталась шпионить. Бывало, смоешься от нее, вернешься в «Островок» ночью, так она не спит. Вся на иголках. А то еще караулом вокруг корпуса ходит, дожидается. И сразу: где была, в могилу сведешь и все такое прочее из ее репертуара. Лучше бы язву свою лечила, честное слово. Вон минералки хоть залейся и процедуры тут всякие, и лосиное молоко со специальной фермы за отдельные деньги – так лечись, а мне жить не мешай... Ага! Так она и не станет мешать...

Еще Вадик был, он на вышке работает, которая минералку качает. Взялась было его воспитывать – нудный он больно и правильный, – но надоело. Тут Витька уехал, а Аркадия на трассе замели менты за какие-то дела, и снова хоть вой по-волчьи, хоть учебники читай. А до конца путевки еще десять дней!

Ну, терплю. А на следующий день приехал покойный... то есть тогда еще не покойный, а только слегка психованный Борис Семенович с Колей и Рустамом. И хорошо они сделали, что приехали, иначе бы у меня точно крыша набок съехала. Шифером шурша.

Скучают ребята. При такой работе как не заскучать. Ну, я за них взялась, да так, что мамочка моя долго ничего не понимала и искала меня по всему санаторию. Иногда находила даже – это я специально, чтобы она думала, что у меня не в «Островке», а там где-то... Сначала я взялась за Колю, а Рустама приберегла на закуску. Коля не ревнивый, сразу понял, что я на любовь до гроба не набиваюсь, на фиг она мне нужна. Даже ссориться с ним не пришлось, когда он мне немного поднадоел. Ухмыльнулся он только: «Давай-давай, – говорит, – развлекайся», – а я ему чуть по роже не заехала. Знаю я эти ухмылочки и терпеть их не могу.

Тот раз, когда Борис Семенович убился со страху, у меня с Рустамчиком не первый, а второй был. Отпад полный. Где-то за дверью мамочка ходит, в холле Матвеича коньяком отпаивают, у нас во втором номере сами понимаете, что делается, а Коля, он все равно в коридоре торчал, согласился на стреме постоять и в дверь стукнуть, когда можно будет выйти, ни на кого не напоровшись. Мне лишние разборки с мамочкой ни к чему.

Да только все не так пошло, а как – о том, остальные, наверное, уже написали. В общем, здрассьте-приехали, торчим на острове и на берег попасть не можем, а в холле покойник сидит, челюсть уронив. Мамочка мне у нас в номере такой концерт закатила – уши завяли. Доигралась, вопит. А до чего доигралась-то? При чем тут вообще я?

Хорошо уже то, что она вступилась за меня перед Феликсом, когда он приперся к нам с Виталием и чаем. Глупо соврала, неумело, но и за это ей спасибо. Мне даже жаль ее стало, честное слово.

Зато в конце концов всем все стало ясно, а когда всем все ясно, то и жить как-то проще, верно я говорю?

На Рустама я, конечно, разозлилась ужасно. Ограбил покойника и удрал, а я крайняя. Мамочка тоже гундосит: мол, следователь первым делом за тебя возьмется... Как будто я пыльным мешком трахнутая и сама этого не понимаю.

Ночь прошла, и я даже выспалась, только холодно под утро стало. Утро – хмурое какое-то, туман за окном, другого берега реки не видно. Села подмазаться перед зеркалом – пальцы зазябли. Хорошо еще, что горячая вода из крана пока течет. Молчим. Мамочка на меня дуется. Менты за ночь так и не появились. Тут, понятное дело, Феликс собрание объявил и давай распоряжаться. Собрал у всех продукты, у кого что было, и нас с Леней-Пельменем дежурными назначил – чай кипятить и бутерброды со шпротами делать. Я было поартачилась для порядка, так он меня заткнул. Он умеет.

Аппетита что-то не было ни у кого, разве что у мелкого Викентия. Я думаю, не зря Феликс начал с того, что собрал народ как раз над покойником. Зрелище то еще. Если надо экономить продукты, то лучшего метода и не придумаешь.

Стоп, соображаю себе. Ага. Нас осталось десять человек. Хлеба выдано – одна черная буханка. Шпрот – три банки. По два кусочка сахара на рыло. Чай – без лимита, но жиденький. Если посмотреть, сколько еды осталось в загашнике, то выходит, что не только хватит до вечера, но и на завтра останется. Та-ак, думаю. Ну ни фига же себе! Сволочь Феликс. Не ждет он сегодня ментов и спасателей не ждет, а почем зря резину тянет, чтобы остальные ждали и не расслаблялись. И вчера он нас с мамочкой просто на понт взял. Умный, гад. А Мухин-Колорадский, которого мне мамочка в мужья пристраивала, у него в подпевалах. Мужики, они, как собаки, за вожаком бегают.

Уф-ф! Ну, хватит. Пусть дальше другие пишут, а у меня пальцы устали. Если потом будет настроение, попишу еще, а пока – чао, бамбино!

ПРИПИСКА ВИТАЛИЯ МУХИНА: Несмотря на настоятельные просьбы милейшей Надежды Николаевны, я сдержу слово, данное мною Инночке, касательно приватности ее записей. Сам я их не читал и другим читать не дам.

ПРИПИСКА ИННОЧКИ: Писака трындит, как всегда. Читал втихаря. Я сама видела.

IV. Рассказывает Мария Ивановна.

Если у вас больное сердце, вы сразу поймете, каково это – увидеть мертвым человека, который только что был живым, думающим, чувствующим. И вы поймете, как жестоко поступил Феликс, прилюдно подозревая Викентия, Милену Федуловну, да и меня саму, кажется. Однако вскоре все само собой разъяснилось, и тогда я поняла, чего он добивался, поняла даже раньше, чем он сам об этом сказал. Легкая обида на него – вот что осталось, но и признательность тоже. И если честно, то признательность в первую очередь, а обида во вторую.

Пусть, как выяснилось, Рустам не был убийцей – все равно! С субъектом, способным ударить товарища по голове и ограбить покойного, лучше не оставаться под одной крышей. Такой субъект способен и на большее, если ему представится удобный случай. Только когда Рустам сбежал с острова, я поняла, в каком находилась напряжении. Ведь на мне Викентий! Я ведь сама предложила взять его с собой в санаторий, чтобы моя дочь с моим зятем без помех решили свои проблемы. Сама!

Феликс поступил жестоко, но правильно. Плохо только, что Милена Федуловна узнала о шалостях Викентия и, разумеется, не стала молчать. Я дала ей выговориться, ни разу не возразив, и внук за это на меня надулся. Лет через пятьдесят он, может быть, поймет, что это такое – старая учительница, у которой не сложилась жизнь, и простит ей, как простила я. А пока пусть дуется.

Но к делу. С утра Феликс объяснил, что произошло, всем, кто этого еще не понял, и отдал распоряжения. По-прежнему в холле ничего не трогать – раз. Ждать милицию или спасателей – два. Собрать все продукты в одно место и назначить завхоза – три. Лекарства у людей не отбирать, но произвести их точный учет – четыре. Это тоже работа завхоза.

Я даже как-то не очень удивилась, что быть завхозом выпало мне. Остальные не возражали, одна только Милена Федуловна не удержалась от язвительного замечания: мол, в критические моменты жизни сразу становится ясно, кто на что годен и где чей «потолок». Бог ей судья.

Кеша, конечно, удрал на чердак, только бы не сидеть сиднем в номере, тем более с Миленой Федуловной. И куртку надеть забыл, хотя на чердаке наверняка холодно. А я надела пальто, попросила у Виталия лист бумаги и пошла по комнатам составлять список лекарств.

Все-таки удивительно, сколько всяких таблеток и капель берут с собой люди, с виду совершенно здоровые! В этом смысле поездка в санаторий мало чем отличается от пешего похода на Северный полюс. От тазепама до фталазола, от перевязочных средств до геморройных свечей, от анальгина до индийского мумие в капсулах. Нашлись даже две пачки горчичников, три одноразовых шприца и одна большая клизма. Очень скоро лист оказался исписанным с двух сторон, и мне пришлось попросить второй. По-моему, мы могли бы смело открыть в «Островке» аптечный киоск, если бы вдруг возникла такая необходимость.

Должна сознаться, что наше положение, которое в тот момент лишь с очень большой натяжкой можно было назвать бедственным, увлекло меня чрезвычайно. Одно дело рассказывать классу, как делили последние сухари участники экспедиции Скотта, как охотились на корабельных крыс спутники Магеллана, – и совсем другое ощутить на себе... нет, не то, что ощущали они (и не приведи Господи!), а все-таки какое-то подобие их злоключений, пусть бледное и кратковременное. Замкнутость. Отрезанность от мира. Ограниченность запасов.

Покончив со списком медикаментов, я, чтобы не оставаться в одном номере с Миленой Федуловной, постучалась в соседний номер к толстому юноше по имени Леонид и была приятно удивлена: оказалось, что Кеша давно слез с чердака, сидит у него, не шелохнется и рот разинул, а Леня, булькая сильнее, чем обычно, с увлечением рассказывает ему о золотых жилах и алмазоносных трубках. Нашли друг друга. В номере холодно, а они и не замечают. Я давно знала: лучший учитель тот, кто помешан на своем предмете. Такой за всю свою жизнь заразит тягой к несиюминутному десять-двадцать человек, а остальным пролетариям (в римском смысле) и того, что в учебниках, сверх меры. Годятся только для размножения, и то ведь предохраняются.

Уж не знаю, я ли сбила их с темы своим приходом или Леонид сам уже приустал, только он перестал рассказывать Викентию историю находки алмаза «Куллинан» и поспешил поделиться со мной новостью:

– А вы знаете, – сказал он, шумно облизываясь, – в подвале потоп, и это не труба. Это прорыв грунтовых вод, причем теплых. Хочу проверить, не минеральная ли водичка, но, сами понимаете, не пробовать же ее на вкус просто так... антисанитарно, знаете ли. А чайник на это дело Феликс не даст...

Он выжидательно посмотрел на меня. Я ничего не понимала.

– Нет ли у вас случайно кипятильника?

– Есть, только маленький, на кружку...

Мой ответ показался ему смешным. Он осклабился и расплылся вширь, как луна-рыба.

– А я ведро и не выпью...

– Хорошо, я принесу.

Кипятильник у меня и вправду был, только в «Островке» я им еще ни разу не пользовалась. Оно и незачем, когда Феликс всякий раз рад предложить чашку чая. По правде говоря, только ежевечерние посиделки в холле удерживали меня от того, чтобы попросить администрацию о переселении в другой корпус, пусть и не привилегированный. С кем еще там поселят – неизвестно, а здесь сплошь замечательные люди: и Виталий очень хороший человек, только пьет много, и Леонид очень приятный, хотя и своеобразный юноша, и, само собой, Феликс, и забавный рыболов Василий Матвеевич... да и Коля не так уж плох, и Викентия он обидел поделом, если разобраться, а рыболова спасал, как настоящий мужчина... Уют, надежность, общение с воспитанными молодыми людьми и Кеша под присмотром сразу нескольких пар глаз – что еще надо от жизни такой старой перечнице, как я? Очень немногое.

Почти все обитатели «Островка» высыпали из корпуса, и слышно было, как они кричат и аукают в тумане. Милена Федуловна демонстративно осталась в номере и с демонстративным достоинством читала книгу. Под столом тихонько скулила озябшая собака. Я порылась в чемодане среди своих и Кешиных вещей и наконец нашла искомое.

– Здесь запрещено пользоваться нагревательными приборами, – неприятным голосом произнесла Милена Федуловна. Несомненно, она наблюдала за мной, делая вид, что поглощена книгой.

Каюсь, я ничего ей не ответила. Вероятно, это тоже выглядело демонстративно, а я такого не люблю. И я дала себе слово в следующий раз позволить ей одержать надо мной полную моральную победу, потому что только так, наверное, можно подобрать к ней ключик. Ведь она же не виновата, что она такая, верно?

– Кеша, – сказал Леонид, когда я вернулась, и достал нарядную фарфоровую чашку. – Будь другом, сбегай в подвал, зачерпни водички. – Похлопал себя по толстым бокам, хрюкнул и прибавил: – Сам я туда, боюсь, не пролезу.

Викентий терпеть не может, когда его зовут Кешей, и умеет очень противно кочевряжиться, но на сей раз стерпел. Он полезен! Он может что-то сделать! Его не шпыняют, а человечно просят услужить обществу, да еще не гонят от подвала, а совсем наоборот! Доверие и ответственность. Мир перевернулся, на горе свистнул рак, а в лесу сдох медведь. Поэтому внук без слов кивнул, принял чашку и побежал за водой, ограничившись простой гримасой, когда я крикнула ему вслед: «Поосторожнее!».

Страшная отогнутая жесть-убийца, покрытая засохшей бурой кровью режущая кромка, которую я не видела (и не хотела видеть – достаточно того, что могла вообразить), стояла у меня перед глазами. Да еще продолжало ныть сердце после вчерашнего случая, когда Виталий буквально выхватил моего внука из-под падающих бревен моста. Случись что с ним – как мне смотреть в глаза дочери и зятю? Лучше уж сразу головой в воду.

Вся извелась, а зря. Только когда Викентий вернулся очень довольный и с полной до краев чашкой, я поняла, что трепыхалась напрасно: он мог попасть в беду, забравшись туда, куда нормальные люди не ходят, по собственной воле, а выполняя ответственное поручение – никогда.

Да и вряд ли он мог бы достать до той жести даже макушкой и на цыпочках, если уж на то пошло.

Не знаю, понял ли Леня, что со мной творилось, но если и понял, то утешать не стал. Он умница. Поглядел на Викентия, на чашку, осклабился, да как фыркнет:

– А чего с мениском не принес? Разлил мениск по дороге?

Притом так потешно колыхался и булькал, – по-моему, нарочно, – что обидеться на него было невозможно даже Викентию. Внук насупился, но и только.

– Ладно, молодец. Ставь сюда.

Невооруженным взглядом было видно, что вода грязная, со взвесью и радужной пленкой, – да и какой еще может быть вода подвального происхождения? А приложив к чашке ладонь, я убедилась, что вода действительно теплая. Леонид сунул в нее кипятильник, и мы молча ждали, когда она закипит. Потом ждали еще, чтобы прокипело как следует, и по столу потек грязный ручеек. Кеша так и уставился на меня – видно, был уверен, что я сделаю Лене замечание за то, что тот поленился вылить излишек воды в раковину. Но я не сделала. Когда в чашке осталось не больше половины, Леня выключил кипятильник.

– Вынесем на улицу или так остынет?

– Погодите, сейчас кружку принесу, – сказала я. – Будем переливать туда-сюда.

Так и сделала. Минуты через три чашка уже не обжигала ладонь. Все-таки в номере было холодно, и всякое случайное тепло стремилось улетучиться как можно скорее.

– А кто будет пить? – с интересом спросил Викентий.

– Может, ты хочешь? – захрюкал Леня. – Давай, я уступлю.

– Не-а, – засмеялся внук. – Хитрый. Сам давай.

Приняв вид «не поминайте лихом», Леня выдохнул, решительно отхлебнул, причмокнул толстыми губами и, скривившись, с неожиданной для его комплекции резвостью кинулся в санузел. Стало слышно, как он там хрипит и плюется.

– Что угодно, только не минералка, – объявил он, высовываясь оттуда и гадливо морщась.

Тогда и я пригубила мутную жидкость. Нет, ни минералка. Горько-соленый вкус, очень-очень знакомый. Черное море. Анапа. Медузы, водоросли и керосиновые пятна. Первое купание и волна прямо в рот.

– Да ведь она морская! – вскрикнула я, боюсь, несколько громче, чем следовало. – Леонид, послушайте! Она же морская!

– Угу – ответил он из санузла и снова начал плеваться, потому что глотнул как следует. Мне почему-то вспомнился тот химик, который открыл синильную кислоту, попробовал ее на вкус и, как ни странно, выжил.

– Соленость все же не та, – поправилась я. – Чуть меньше. Она разбавленная, но все же морская! Я ничего не понимаю, Леня, а вы?

Леня не ответил. Он продолжал хрипеть и отплевываться. Время понимания для него еще не пришло, как, впрочем, и для меня.

– А она там прибывает, – вдруг сказал Викентий. – Три ступеньки всего сухие, а остальное уже под водой...

ПРИПИСКА ФЕЛИКСА БАХВАЛОВА: Пользуюсь случаем выразить Марии Ивановне свое искреннее восхищение. Такие женщины стоят того, чтобы ради них жить и чинить конечности всем остальным двуногим.

ПРИПИСКА МИЛЕНЫ ФЕДУЛОВНЫ: Мизерабль!

V. Рассказывает Феликс Бахвалов.

Вода в реке здорово поднялась за ночь – на метр, не меньше. Висел плотный туман, потихоньку выедал набрякший снег и, похоже, не собирался рассеиваться. Правый, ближний берег Радожки едва угадывался с крыльца «Островка», но от уреза воды был виден более явственно; дальнего берега и излучины не было видно вовсе.

Занятие нашлось всем и сразу: орать. Шел одиннадцатый час утра, завтрак в санаторной столовой давно кончился, а на берегу, насколько туман позволял различить берег, было пустынно. Нет, я не был нисколько удивлен тем, что о нас забыли, более того, я был почти уверен, что санаторное начальство вообще не осведомлено о нашей невольной робинзонаде – подумаешь, несколько отдыхающих предпочли обойтись без ужина и завтрака, кому какое дело? Уж точно не кухонному персоналу. Почти наверняка кто-то из отдыхающих видел вчера, как ледоход унес мост, но опять же, чего ради он сразу помчится ставить на уши дежурного администратора? Администратору и без него, доброхота, полагается доподлинно знать, что происходит во вверенном ему хозяйстве, ну и иди себе спокойно, налюбовавшись на катаклизм, на процедуры, или куда ты там шел, и не встревай.

Орали мы так, что охрипли, и хоть бы хны. Ни один паршивый любитель утреннего моциона не выбрал для прогулки маршрут над речным обрывом – зябко, видите ли, промозгло... Ор наш глох в тумане. Наконец, очень нескоро, с того берега кто-то подал голос, и мы охрипше завопили на разные лады – сообщите, мол, позовите, мол, кого-нибудь, помогите голодным и холодным, сами мы не местные... О трупе, что характерно, никто уже и не вспомнил.

Ожидание – скучная вещь. Надежда Николаевна без толку бродила туда-сюда вдоль уреза воды. Инночка угрюмо нахохлилась на крыльце, напоминая не то воробья-переростка, не то бомбу замедленного действия. Ненадолго появилась Милена Федуловна, буксируемая повизгивающей бульдожкой, дала собаке пометить сугробы и уволокла ее обратно. Матвеич вынес из холла свой пенопластовый ящик и уселся на него верхом. Виталий курил и многословно выпытывал у мрачного и не расположенного к разговорам Коли, почему он не курит и все еще жив.

Я прервал этот допрос, взял у Виталия мобильник, набрал номер Радогодского отделения УВД и от недовольной дежурной узнал, что дело у них на контроле, что оперативно-следственная бригада вот-вот будет у нас и что, мол, вашим (так и было сказано – «вашим») делом занимается старший инспектор Дурдыев Адель Абдурахманович. Нет, Адель – не женское имя. И не французское. После чего нам было наказано не беспокоиться, но каким-то чересчур напряженным тоном. Таким тоном говорят по телефону домохозяйки, когда подозревают, что в эту самую минуту у них на плите выкипает молоко.

– Что? – спросил Виталий. – Едут?

– Едут-то едут...

Я не стал напоминать ему о том, что добраться от шоссе до санатория – уже нетривиальная задача, если не располагаешь амфибией или вертолетом. Где старший инспектор Дурдыев с неженским именем Адель сможет разжиться подходящим случаю транспортом? У военных? В принципе, это возможный вариант, но тут все упирается в личные отношения между местным эмвэдэшным и военным начальством. Могут помочь, а могут и указать на то, что великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин умер и за керосин платить не будет.

Наверное, уже указали, подумал я. Иначе сыскари уже были бы здесь.

Так, а кто еще может им пособить? Спасатели из МЧС? Пожарная авиация? Карлсон? Баба-Яга в ступе с инспектором Дурдыевым на внешней подвеске? Про себя я уже решил: если наше положение не изменится до вечера – велю убрать покойника из холла к чертовой матери, и пусть из меня потом вынут душу за сокрытие следов преступления, которого не было. В «Островке» живут нервные и не очень здоровые женщины – мне здесь не нужны ни сердечные приступы, ни психические расстройства.

Вот так вот. А мы – продержимся. Сколько надо, столько и продержимся. Особенно если Большая Земля подбросит продуктов питания.

– Блин! – сказал вдруг писатель, наступив в неизвестно откуда взявшийся ручеек. Я дал себе слово потом поговорить с нашим светочем словесности: если уж используешь эвфемизмы ругательств, то выбирай среди них те, которые не имеют отношения к продовольствию. Наш завтрак, по правде говоря, был довольно убогим.

Журчало и парило. Теплый ручеек только-только начал изливаться из прикрытой сеткой отдушины в подвале корпуса. Стало быть, грунтовая вода продолжала прибывать. Стремясь к протоке, нацеливаясь излиться в реку чуть правее жалкого огрызка моста, оставшегося на нашей стороне, ручеек быстро проедал себе русло в утоптанном снегу.

Как раз в этот момент на крыльце возникли трое: толстый Леня, посадивший меня вчера в лужу своими дедуктивными способностями, мелкий нанопитек Викентий и Мария Ивановна, зябнущая в пальто. Увидев новорожденный водоток, Викентий тут же радостно завопил «ух ты!» и принялся искать щепку, способную изобразить кораблик. Мария Ивановна и Леня подошли ко мне.

– Феликс! А вода-то морская...

Я не сразу понял, и они пустились наперебой втолковывать мне, глупому, суть феномена. Как будто от меня зависело опреснение затопившей подвал воды, которая нам, между прочим, в подвале даром не нужна, что соленая, что пресная! Как будто у нас не было других проблем!

– Там мог стоять мешок с морской солью, – сказал я, подумав. – Для пользительных ванн дорогим гостям. Еще в обкомовскую эпоху снесли излишки в подвал и забыли. Годится как версия?

– Кеша! Викентий!

– Что, ба?

– Поди сюда.

– Сейчас, ба. – Викентий с увлечением преследовал взглядом щепку, кружимую в бурунах и водоворотах ручейка. Должно быть, последний представлялся ему Гранд-каньоном, а щепка – пирогой, уносящей отважного траппера от улюлюкающей банды краснокожих охотников за скальпами.

– Не «сейчас», а иди сюда!

– Дело есть, – добавил я, чтобы малец не подумал, что взрослые опять собираются дергать его по пустякам.

Услыхав про дело, он и вправду тотчас подошел, заинтересованный и недоверчивый. Где, мол, дело? Какое дело? Если вы опять скажете, что мне надо одеться теплее, и назовете это делом – я перестану держать вас за серьезных людей, понятно?

– Викентий, – строго сказала Мария Ивановна, – ты ведь в подвал спускался? В тот день, когда замок открыл?

– Ну. – Викентий сразу насторожился.

– Была там вода?

– Не-а. Сухо было.

– А мешков... мешков ты никаких не видел? Не торопись, вспомни хорошенько.

Внук Марии Ивановны уверенно замотал головой.

– Не-а. Там только трубы были. И мусор.

– Понятно, – сказал я. – И это все?

– Еще дыра в углу, примерно вот такая, – показал Викентий. – Наверное, там крысы когда-то жили, а потом ушли. Я там палкой пошуровал – нету...

Он покосился на бабушку. Но бабушка была ничего, даже не прочла ему взволнованную лекцию насчет свирепости грызунов и переносимой ими заразы. И Викентий побежал искать новую щепку.

– Вот видите, Феликс, – значительно проговорила Мария Ивановна, – все не так просто...

– Тогда остается предположить, что под нами пласт каменной соли, – сказал я, теряя терпение. – Чем не гипотеза? Только знаете что: не надо морочить мне голову загадками природы. Очень прошу, не надо. Потом с ними разберемся, а сейчас есть дела поважнее...

Соврал. Это мысли у меня были поважнее, как я тогда думал, а дела... Какие могли быть у нас дела, кроме как ждать, по возможности не теряя выдержки и спокойствия?

Хотя и это было не так просто.

Мария Ивановна только покачала головой в пуховом платке, не соглашаясь со мною, и ничего не сказала.

* * *

Я оказался пророком. В нас кинули банкой, только не тушенки, которую я вчера предрекал Виталию, а кабачковой икры, и не попали. Консерв булькнул в разлившуюся протоку примерно посередине. Квелый мужичонка не годился в метатели. Дородная тетка в шубе поверх белого халата крыла его на все корки. Квелый отругивался. Вторая банка полетела лучше, но все равно не достигла берега. Мужичонка долго примеривался, приседал, как дискобол, и наконец запустил третью. Эта нырнула в воду в двух шагах от нашего Мухина-Колорадского и обрызгала ему физиономию. В крайнем случае за ней – я имею в виду банку, а не физиономию, – можно будет слазать, когда подведет животы. Место, где ее искать, я запомнил, а кто полезет – решим жребием.

Туман вокруг нас то редел, то наползал огромным клубом, будто и не туман это был вовсе, а перегруженное влагой облако, вздумавшее прилечь отдохнуть на землю. Две фигуры на том берегу то почти исчезали, то различались отчетливо, вплоть до выражения лиц. Мужичонка сделал еще три попытки. Две банки навеки упокоились на дне Радожки, а третья каким-то чудом долетела до острова, подпрыгнула и заюлила по насту. Викентий хищно бросился на продукт и не дал ему ускользнуть в воду.

Я похвалил мальца и отобрал у него банку. Сгущенка з цукром. Не мясо, но сойдет. Если бы не одна, а хотя бы пяток таких банок, было бы совсем хорошо. Сколько-то дней можно протянуть и на одних углеводах. Медицина допускает.

Я крикнул тетке, чтобы они там поскребли у себя по сусекам и обязательно нашли длинную веревку или проволоку. Думаю, даже тщедушный мужичонка после нескольких попыток смог бы забросить один ее конец на остров, привязав какой-нибудь груз. Перетягивать съестное по веревке в ведре или корзине, вместо того чтобы топить его в Радожке – и для них практичнее, и для нас сытнее.

Тетка крикливо ответствовала, чтобы я ее не учил. Потом подумала и сказала, что веревки у нее нет, но администрация обязательно что-нибудь придумает.

Ага, она придумает. Скорее уж мы, озверев от голодухи, разберем «Островок» по бревнышку и построим новый мост. Хотя можно и плот.

– Вот что, – заорал я, пока тетка не ушла. – Веревку – потом. Найдите авосек штук десять. Нет авосек – тогда пакеты с ручками. По одной банке или буханке в каждый. Раскрутить вроде пращи и кинуть – дальше полетит.

В ответ я опять услышал, чтобы я, умник, ее, тетку, не учил уму-разуму, однако спустя полчаса тетка на берегу появилась снова. На сей раз вместо плюгавого мужичонки она конвоировала сутулого паренька с дебильным лицом жертвы пьяного зачатия, покорного и безучастного. Судя по африканскому цвету кожи паренька и черной вате, в изобилии торчащей из прорех телогрейки, местная котельная временно осталась без кочегара.

Авосек у тетки не нашлось – редкий по нынешним временам предмет, пережиток старины, вроде галош, – но пакетов она принесла аж пять штук и внушительно потрясла ими с того берега. Мол, помните мою доброту и цените. Шестой пакет, набитый съестным, кочегар нес у пуза.

Четыре банки тушенки. Две буханки серого хлеба. Прорва калорий.

Из них нам досталась ровно половина – две банки и один хлебный кирпич. Первый пакет с банкой, встревоженно шурша, пронесся впритирку над моей головой и повредил резной наличник в окне пустующего первого номера. Тетка пронзительно завопила. Паренек, сам встревоженный столь блистательными баллистическими характеристиками снаряда, раскручивал второй и третий гостинцы невыносимо долго, но метнул, как ни странно, удачно. Четвертый пошел вверх по крутой дуге и повис высоко на ветке с той стороны протоки. У пятого прорвалось дно, но банку тетке и кочегару удалось спасти. Шестой и последний снаряд, самый тяжелый, оснащенный сразу двумя боеголовками – банкой и хлебным кирпичом, – плюхнулся в воду в каких-нибудь трех метрах от острова, некоторое время продержался на плаву, влекомый течением, затем затонул.

– Едреныть, – сокрушался Матвеич. – Сюда бы спиннинг – я бы зацепил. Кто ж знал...

Он вдруг начал хихикать и стал очень словоохотлив. Четыре дня, едреныть! Всего четыре дня осталось ему до окончания срока путевки, и он не ведал, не гадал, в какую, едреныть, вляпается ерунду. А с другой стороны – все не так скучно жить, будет что вспомнить и что рассказать мужикам в цехе, да и жена с невесткой заахают и заохают...

Тетка и пигментированный вьюнош растворились в тумане. Мы ждали десять минут, пятнадцать, двадцать... Матвеич болтал. Где-то поблизости столь же надоедливо каркала охрипшая ворона. Викентий забавлялся, швыряя комья снега в изредка проплывающие по протоке льдины. Коля без дела слонялся вдоль берега. Виталий тоскливо и жадно курил, прикуривая одну от одной.

Прошло полчаса. Ни ответа, ни привета.

– Идите лучше в номер, – сказал я Марии Ивановне. – Что тут делать. Холодно, сыро.

– А вы? – спросила она.

– А я еще тут похожу. Вдруг в самом деле принесут веревку? Идите, идите. Простудитесь.

Она покачала головой.

– Там тоже холодно. Даже кажется, что там холоднее, чем тут, потому что не двигаешься. Я уж лучше здесь останусь. Не возражаете?

– Нет, конечно.

Она улыбнулась.

– Вы только не волнуйтесь, Феликс. Все будет хорошо.

Нет, это уже было слишком! Неужели у меня такой потерянный вид? Быть этого не может.

Этого и не было, наверное. Просто у сухонькой пожилой учительницы был острый взгляд. Она разглядела во мне то, о чем я сам пока только подозревал. Легко ли взять на себя смелость решать не только за себя, любимого, но еще и за девятерых, застрявших, как дурни, в компании с трупом на острове в двух шагах от берега и не знающих, что им делать?

Да, легко – в первый момент. Пока не угас кураж, это так же легко, как наркоману решить раз и навсегда бросить курить анашу сразу после очередного косяка. Но потом почему-то всегда начинается ломка.

Ох, где моя больница, где порванные связки, выбитые мениски и сложные вывихи? Где мой эндоскоп и кривые иглы? Где операционная? Там я всегда знал свое место.

Вот в чем штука: здесь мое место знают все – кроме меня самого. Стало быть, мне придется искать его и найти.

И пусть это заметит только Мария Ивановна. Ей можно.

* * *

К двум часа дня я от нечего делать истоптал остров вдоль и поперек, каждые десять минут возвращаясь к «Островку» и почем зря вглядываясь в туман. Толстая тетка так и не появилась вновь, но это еще ничего не значило. Главное, администрации санатория теперь известно об унесенном мосте и отрезанной на острове группе привилегированных отдыхающих. Вероятно, администрация уже принимает какие-то меры, чтобы нас вызволить. По нормальному российскому разгильдяйству и неумению организовать работу меры эти могут последовать не сразу, а, например, к вечеру, а то и завтра. Но не позднее завтрашнего дня, это уж точно. Так я заставлял себя думать и другим говорил то же самое.

У стрелки острова вода лизала разломанные ледяные плиты, похоронившие фундамент бывшей баньки. Лед стал ноздреватым и очень скользким: туман подтачивал его быстрее, чем это сделал бы солнечный свет. С нижней стороны острова не осталось и следов припайного ледяного поля. Снег таял вовсю. На отощавших сугробах стал заметнее лесной мусор. С крыши «Островка» капало. Пропитанные влагой стволы сосен потеряли золотистый цвет.

Большинство народонаселения привилегированного корпуса предавалось тому же занятию, что и я: бродило взад-вперед поодиночке и по двое, болтало обо всем и ни о чем и часто, очень часто поглядывало на берег и на меня с надеждой и нетерпеливым ожиданием. Прямых вопросов мне никто не задавал, но, в общем, народ безмолвствовал все громче.

В десять минут третьего я потерял терпение, проголодался и на вопрос Виталия, не пора ли отобедать, ответил утвердительно, кстати назначив его и Надежду Николаевну дежурными по кухне, в каковую на время превратили седьмой номер, потеснив переселенного туда Матвеича. Опять бутерброды со шпротами и с тушенкой. Плюс чай и по столовой ложке сгущенки на индивида. Несытно, но подъесть в первый же день все продукты – вы меня извините. Через мой труп.

В двухместном номере было тесно. Сидели и на кроватях, и на стульях, и на тумбочках, и на краю стола. Даже Милена Федуловна, к моему удивлению, не пожелала вкушать пищу отдельно от плебеев и составила нам компанию. Один только Коля, добровольно оставшийся на дежурстве у протоки, мерз в холодном тумане, вожделея заметить на том берегу кого-нибудь, спешащего нам на помощь.

По правде говоря, у нас тоже были не субтропики. Из чашек, кружек и ртов валил пар. Все почли за благо остаться в куртках и пальто, а Мухин-Колорадский даже на время обеда не расстался с зимней шапкой из нездешнего зверя опоссума – берег от переохлаждения ценные писательские мозги. Бульдог Цезарь, схрумкавший порцию «педигри», подскуливал от холода и дрожал. Надежда Николаевна грела тонкие нервные пальцы о дымящуюся чашку.

Говорили о ерунде. Такими ничего не значащими фразами люди перебрасываются, когда чего-то ждут, – например, опаздывающего поезда. Убить время помягче, чтобы убийце не было мучительно больно. Никто не гадал, когда нас отсюда вызволят, – как видно, устали гадать, но почти все то и дело поглядывали на часы.

– Веселенькая ночь нам предстоит, – сказал вдруг бестактный Леня и неуместно гыгыкнул. – Попал я, бедненький, в холодную ночевку, и холод косточки мои сковал. – Он забулькал и добавил: – Терплю холодный бивуак. И все такое.

Не то он насмехался над нашим положением, а значит, и над своим тоже, не то неявно предлагал скоротать время хоровым пением. Я-то знал, что туристский репертуар быстро иссякнет и в ход пойдет что-нибудь вроде «в той степи глухой замерзал ямщик» или «как же мне, рябине, к дубу перебраться». Романсы как раз для нашего случая – выжимать из нестойких слезы и сопли.

– Леня, прошу вас, перестаньте, – с болью в голосе произнесла Надежда Николаевна и приложила пальцы к вискам. – Господи, когда же это кончится...

– Ба, может, телек посмотрим? – предложил Викентий. – Там сейчас мультики, а потом кино про Шаолинь.

– Викентий!..

Мария Ивановна содрогнулась. Надежда Николаевна тоже. Леня осклабился и забулькал.

Люблю детей. Люблю за то, что они правильно устроены и запросто могут смотреть мультики, когда в соседнем кресле уютно расположился мертвец. Дети пугают друг друга страшилками и иногда действительно пугаются, но это страх перед темным, неизвестным и иррациональным. Много ли, с их точки зрения, иррационального в трупе? Он даже уже не человек, он просто еще не закопанный неодушевленный предмет...

Этот здравый медицинский подход взрослые почему-то путают с кощунством и всегда готовы отвесить за него обидный подзатыльник. Будь, мол, как мы, дрожи и трепыхайся или, по меньшей мере, скорбно молчи.

И вырастешь нашим подобием.

– А в самом деле, едреныть, – проперхал и поерзал на сбитом покрывале кровати Матвеич. – Спать-то мы как будем? Холодно...

Вопрос остался без ответа.

– Да вы что? – Возмущенная Надежда Николаевна нервным движением поправила очки. – Вы что, в самом деле считаете, что нам придется здесь ночевать?

Матвеич только руками развел – дескать, ничего такого я не считаю, но все же...

Он еще поперхал и замолк. Кое-кто исподтишка посматривал на меня. Ну, мол, давай, народ в тебя верит, сделай что-нибудь или хотя бы успокой людей.

Я взглянул на часы. Без четверти три. И впрямь пришла пора что-то решать.

– Значит, так, – объявил я. – Ждем до четырех, но не просто ждем, а... Викентий, ты не откажешься еще раз слазать на крышу?

Он усиленно закивал. Бесспорно, с его точки зрения, я задал на редкость глупый вопрос: кто же в здравом уме откажется залезть на крышу?

– А... – начала Мария Ивановна.

– Не беспокойтесь, – упредил ее я. – Я сам его подстрахую. Пару простыней на полосы порвем – вот и веревка.

Думаю, что мне не показалось и Виталий в самом деле облегченно вздохнул. Я брал ответственность на себя. Ждать до четырех часов (почему, кстати, до четырех?) – это все же какая-то определенность. Это не просто ждать неизвестно чего и неведомо сколько.

– За порчу простыней платить придется, – подала неприятный голос доселе молчавшая Милена Федуловна. – Кто платить будет?

Рефлекторно я чуть было не назвал мгновенно пришедшего на ум Пушкина, но не стал оскорблять святых чувств почтенной словесницы. Ничего, сам раскошелюсь в крайнем случае, если администрация не пожелает списать убыток на форс-мажор.

– Простите, Феликс, – нерешительно подала голос Мария Ивановна. – А зачем на крышу?

– Камин затопим, – объявил я, вставая. – Нужно прочистить дымоход, он наверняка заткнут. – Ну, я пока на берег. Коле поесть оставили? Вот и хорошо, пришлю его сюда. Викентий, будь готов, никуда не убегай. Остальные могут начать рвать простыни. Лучше порвать их на узкие ленты и сплести их в жгуты...

– Сами разберемся, – подал голос Виталий.

Ему уже не терпелось приняться за работу. Давно бы так.

– Разбирайся, – разрешил я.

– Э! – прозрел вдруг Матвеич, уже, как видно, ощущавший себя законным постояльцем «Островка». – А чьи, едреныть, простыни? Мои?

Леня забулькал и захрюкал.

– Матвеич, – с чувством сказал я. – Дорогой мой. Зачем нам теперь простыни? Ты за одеяла держись, а белье – тьфу! Камин камином, а спать нам все равно придется одетыми, это я тебе точно говорю...

Извлекать затычку из дымохода (ею оказалась свернутая в шар древняя, насквозь мокрая, разбухшая телогрейка без одного рукава) пришлось сложным и канительным методом – сверху вниз. Теоретически для перекрытия дымохода хватило бы и обыкновенной задвижки, но где она теперь, эта задвижка, кому она понадобилась, кто ее вынул и унес и чей гениальный ум, спасая обитателей «Островка» от холодных сквозняков, додумался забить трубу первым попавшимся на глаза подручным предметом – оставалось гадать. Среди огрызков моста, из милости оставленных нам ледоходом, уцелел кусок перил, из которого вышла преотличная трехметровая жердь. На три-то метра плюс длина руки я и пропихнул чертову пробку, отринув помощь отважного, но слабосильного Викентия, причем мне приходилось все время следить, чтобы не заскользить вниз по скользкой металлочерепице. Я не был уверен, что сплетенный из фрагментов простыни и пододеяльника страховочный конец, протянутый в слуховое окно на чердаке, выдержит рывок – я все же потяжелее мальчишки.

И я с нежностью любовника обнимал трубу одной рукой, в то время как второй яростно работал жердью. Было в этом, наверное, что-то глубоко непристойное, потому что высовывающаяся из чердачного окна рожица Викентия имела тот самый вид, который приобретают все мальчишеские рожицы, когда какой-нибудь великовозрастный балбес снисходит к пацанам, чтобы осчастливить их скабрезным анекдотом.

А перед тем пришлось еще снимать с трубы узорчатый жестяной козырек, сверху нарядный, а снизу ржавый и буквально приросший к кирпичу. Веселое занятие! К тому моменту, когда я загнал сволочную телогрейку в недоступные глубины (дурак! надо было вбить в жердь гвоздь, подцепить и тянуть на себя!), я вконец измучился, а цветом рук, перемазанных ржавчиной и сажей, походил на гибрид афроамериканца и краснокожего.

– Гирю бы сюда, – помечтал я, тяжело дыша. – Гирю на веревке.

Викентий подумал самую малость.

– А топор подойдет? То есть не топор, а этот, как его... колун. Он тяжелый.

– Так, – сказал я, осмыслив информацию. – Где ты видел колун?

– А в подсобке, – небрежно ответил Викентий. – Там еще много чего есть. Только у этого колуна ручки нету. То есть этого, как его...

– Топорища, – подсказал я.

– Не-а, – убежденно сказал Викентий. – Топорище – у топора. А у колуна должно быть колунище.

– Тащи!

– А ругаться никто не будет, что я опять замки открываю?

– Я им поругаюсь! – заорал я. – Я им так поругась!.. Тащи живо!

Малолетний взломщик не заставил себя ждать – я не успел ни заскучать, ни продрогнуть в холодном тумане. Сверху было видно, как у останков моста уныло топчется Леня, сменивший Колю на сторожевом посту. Из «Островка» вышла Мария Ивановна – тревожно глядела вверх, стерегла внука.

– Вот! – высунулся он, с трудом удерживая в обеих руках ржавый оковалок железа. – Ловите.

– Стой! – загремел я. – Не вздумай так кидать – бабушку зашибешь. К веревке привяжи, сейчас я тебе ее спущу...

О второй веревке я не распорядился – просто-напросто забыл и уже слишком осатанел, чтобы ждать. В дело пошла моя страховка, а меня подпирала труба, к которой я ласково прижимался животом. Поднять груз – уронить в жерло дымохода, поднять – уронить, и так без конца. Наверное, со стороны я походил на копер для забивки свай, только очень маломощный. Груз был несерьезным, и зря говорят, что вода камень точит. Ничего она не точила. На сто семидесятой напрасной попытке я сдался, слегка осатанел и вернул колун без колунища Викентию.

– Потяжелее ничего нет?

Мальчишка долго думал – явно выдерживал борьбу с самим собой.

– Есть одна большая железяка, – неохотно признался он в конце концов. – Только она в сугробе и примерзла, наверное...

– В трубу пройдет?

– А я знаю?

– Одна нога здесь, другая там. Возьми кого-нибудь в помощь, скажешь, я просил.

– Ага. – И рожица Викентия исчезла из слухового окна. Очень скоро я услыхал снизу его голос: «Вот тут она, копай», – и недовольное бурчание Коли. Интересно, какие виды имел Викентий на тяжелую железяку, прячущуюся в сугробе, как ее нашел, почему молчал? Нипочем не скажет. Иные мальчишки всякой вещи найдут применение, как правило, своеобразное. Помню, в моем отделении один лежачий малый смастерил из утки, старой резиновой перчатки и куска проволоки смычковый музыкальный инструмент, да такой, что вся больница две ночи стояла на ушах: какой негодяй мучает добрейшего больничного кота по кличке Воротник?

Музыкальная тематика сейчас же продолжилась, но только в смысле рояля в кустах, потому что «большой железякой» оказалось не что иное, как гидравлический автомобильный домкрат с пятитонным усилием, правда, поломанный и с давно вытекшим маслом. Сначала я обалдел, потом возблагодарил российскую широкую натуру. Честь разгильдяйству и хвала. Разве какой-нибудь тевтон может помыслить о том, чтобы бросить вышедший из строя механизм ржаветь рядом с лучшим корпусом санатория? Да и рядом с худшим корпусом тоже не бросит – аккуратно поднимет и потащит в утиль. А потому стучать этому немцу зубами, как цуцику, подле камина с забитым дымоходом.

Выбирая веревку, я с грохотом и лязгом подтянул механизм к себе по скользкой металлочерепице. Да, это был груз что надо! И как раз идеально пролезал в дымоход. Ну, па-аберегись!..

Уже на пятой попытке мой стремительный домкрат провалился много глубже, чем обычно, и в трубе возмущенно прогудело:

– Урод! Убьешь, блин!..

Виталий. Узнаю изящный слог.

– Эй, на нижней палубе! – проорал я. – Груз отвяжи.

– Сейчас. А телогрейку куда?

– Выброси. Или, если хочешь, носи. И домкрат тоже, на цепочке.

Юмора Виталий не оценил.

– Ф-фу, дрянь! – долетело из трубы. – А сажи-то, сажи...

– Это особая сажа, – злорадно сказал я в трубу, – обкомовская, раритетная. Радуйся – приобщился.

В ответ из трубы прилетело только одно слово, какое – умолчу. Вслух я еще мог бы его произнести, если не при дамах, а бумага все-таки не забор, хоть и говорят, что она все стерпит.

Жаль, что Викентий тоже слышал.

* * *

– Ну? – рявкнул я, распахивая дверь подсобки. После обратного акробатического маршрута «труба – чердачное окно», когда подошвы вдруг неудержимо заскользили, натянувшаяся самодельная веревка скрипела и трещала, а неумело завязанный Викентием страховочный узел едва не развязался, разговаривать спокойно я не мог и не хотел. – Что тут еще есть ценного?

На меня незамедлительно упала швабра. Викентий за моей спиной внятно хихикнул. Наверняка нанопитек сам установил швабру в боевое положение и не сообразил, что взрослого ударит в грудь, а не по лбу, что было бы больно и обидно.

Я только взглянул на него исподлобья, отставил швабру в сторону, звякнув ею о грязное жестяное ведро, и оглядел помещение. Три четверти его объема занимала припудренная пылью поломанная мебель – в основном деревянные увечные стулья, хотя имелись также тумбочки, останки стола и ржавая пружинная сетка. Что ж, недурно – есть дрова по крайней мере на растопку. Но если жечь только их да еще искрошить колуном резное панно в холле, топлива не хватит и до середины ночи. Все-таки камин не печка-работяга, а пижонское приспособление: половина тепла все равно без толку улетит в трубу.

Помимо всего этого, в подсобке нашлось: древний пылесос породы «Тайфун», которым уборщица раз в неделю пылесосила ковровые дорожки (совершенно бесполезный для нас механизм), толстый удлинительный шнур (вот что надо было использовать вместо веревки!), старый облысевший веник-ветеран, сильно погнутый ржавый лом и ржавая же двуручная пила без ручек и с зубьями через один.

Больше ничего. Но и это было богатством!

– Ты почему про пилу ничего не сказал? – свирепо рыкнул я на Викентия.

– А вы не спрашивали, – резонно ответил малец.

Он упорно напрашивался на подзатыльник, но я сдержал души своей порывы. Подзатыльники – оружие болванов, поглупевших с возрастом.

– В следующий раз как что увидишь – мне говори, – проинструктировал я. – Да, а нормального топора ты тут нигде не встречал? Не колуна, а именно топора?

Он помотал головой.

– Не-а.

– Ну ладно.

Невелика радость махать тяжелым колуном. Зато спать потом будем, как убитые.

Прихватив гнутый лом, я направился к шестому, заколоченному номеру. Толстые гвозди, глубоко засевшие в косяке, не выдернулись, зато с треском расщепилась сама дверь. Внутри – только пыль. Мебели нет, а значит, нет и дров, если не считать безнадежно искалеченной двери.

Крушить, так сразу, пока держится боевой запал. Викентий, сопя от удовольствия видеть, как взрослый солидный дядя не строит, а ломает, хвостиком проследовал за мной вниз по винтовой лестнице. Дверь в номер первый, находящийся под шестым, постигла та же участь. И снова пусто, пыльно и промозгло. Такое разочарование, наверное, испытывает промысловик, видя, что капкан захлопнут впустую, а лиса стащила мясо и смылась.

Конечно, я надеялся найти что-нибудь ценное для нас. Например, какой-нибудь забытый внутри аварийного номера инструмент – сейчас бы нам все сгодилось. Разумеется, я понимал, что наши шансы прибарахлиться малы, но вот какое дело: не люблю ничего оставлять в тылу. Есть у меня в жизни правило, применимое не только к починке чужих коленок: чем бы ни занимался – занимайся основательно. Или вообще не берись.

До чего же противно, когда и сыро, и холодно! Неплотно закрытые двери, ведущие в основание башенки и в затопленный подвал, пропускали быстро остывающий пар.

– Сможешь запереть их? – спросил я Викентия.

– Ха! Запросто.

– Действуй.

Я не стал смотреть, как юный умелец ковыряется в замках, – вместо этого сходил к себе в номер, почистился и умылся. Сначала теплая, а затем и горячая вода текла из крана вполне исправно. Даже удивительно.

Так же бесперебойно вода лилась и из подвальной отдушины в фундаменте. Толстый Леня уже не слонялся взад-вперед вдоль протоки, а втянув, насколько возможно, живот, сидел на корточках возле промоины, меланхолически перебирая какие-то камешки. Иногда он все же поднимал голову и оглядывал укутанный кисеей тумана противоположный берег.

– Никого не было?

– Были вроде наверху какие-то двое, – уныло сказал он. – Вон там, где дорожка и все такое. К воде не спускались. По-моему, просто ротозеи. Больше никого.

Я взглянул на часы. Да, пора. По совести говоря, пора было уже давно, я и так слишком проволынил, надеясь на авось да на инспектора Дурдыева. Если матросов не заставлять драить гальюны, палубу либо просто медяшку, они сходят с ума от безделья или устраивают мятежи.

К счастью, у нас хватало работы и без медяшек.

– Хватит караулить, – сказал я. – Через пять минут жду в седьмом номере.

– Общее собрание? – оживился Леня.

– Угу. С политинформацией.

Он загыгыкал, а я пошел собирать кворум. Как ни удивительно, это заняло очень мало времени – видно, все прониклись необходимостью перемен.

– Значит, так, – сказал я, когда, страдая одышкой, наверх грузно притопал Леня – последним. – Сейчас без десяти минут четыре. Ждать больше не будем. Все согласны? Тогда вот что: покойника аккуратно убираем в первый номер... полагаю, вместе с креслом. Вряд ли кому понравится на нем сидеть. Далее: затапливаем камин. Кровати выносим в коридор второго этажа и спим в тепле. Без дела по номерам не ходим, двери открытыми не оставляем – у нас дров не хватит прогреть весь корпус. Есть возражения?

Возражений не оказалось. И я принялся распоряжаться дальше.

– Матвеич, тебе ловить рыбу. Не спорь, пригодится. Что? Как этими снастями ловить не со льда? Придумай. Это твоя проблема, но чтобы рыба была. Виталий, Коля, Леня и я – заготовка дров. Коля, у тебя есть хороший нож? Покажи. Сойдет. Тебе отдельное задание. Викентий – на подхвате. Мария Ивановна – по-прежнему завхоз. Надежда Николаевна и Инна – на вас лежит приготовление пищи. Желательно также отмыть пятна со стен на первом этаже и, конечно, на мебели в холле. Постойте, Милена Федуловна, для вас тоже дело есть. Еду надо в чем-то варить. Возьмите вот это ведро, сходите к речке и ототрите его хорошенько. С песочком. Всем все понятно?

– Вы всерьез думаете, что я буду чистить это помойное ведро? – оскорбленно осведомилась Милена Федуловна, от неожиданности забыв, что вступать в перепалку со всякими мизераблями – значит опускать себя до их уровня. Леня гадливо осклабился и фыркнул. – Вы, надеюсь, шутите?

– Я всерьез думаю, что вы когда-нибудь проголодаетесь, – не без желчи в голосе ответил я. – И я думаю также, что ваше достоинство не будет ущемлено, а наоборот, много выиграет, если вы, как и остальные, будете зарабатывать свою пищу, а не получать ее даром. Если здесь есть те, кто со мной не согласен, – пусть скажут.

Не согласна со мной оказалась только добрейшая Мария Ивановна. Но она осталась в меньшинстве.

– Виталий, дай-ка сюда мобильник.

На этот раз, сколько я ни пытался дозвониться до районного УВД, мне не ответили. Совсем.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. КАК ПРОВОЖАЮТ ПАРОХОДЫ... Рассказывает Виталий Мухин.

Глава 1.

Как я и предполагал с самого начала, остальные не справились с задачей летописания, но я не думал, что это произойдет так скоро. Рано я решил, что могу отдохнуть: едва начав, мои спутники выдохлись, как спринтеры на десятикилометровке, и продолжать повествование опять должен я. Обаятельный змей Феликс, желая подольститься, назвал меня главным хронистом и уговорил снова взяться за мемуар.

А потом объяснил любопытному нанопитеку разницу между хронистом и хроником.

Заставьте слаботелого городского обывателя поработать рудиментарными мускулами на свежем воздухе – и всякий скажет, что по окончании трудов ему обеспечен глубокий здоровый сон. Ошибочка. Вот вам – сон! Спал я плохо. Болели руки, ныла спина. Когда левую ногу в очередной раз норовило свести судорогой, я вскакивал с перетащенной в холл кровати, массировал икру, приседал, как ненормальный физкультурник, слонялся по первому этажу и подбрасывал в камин дровишек, если видел в том необходимость. На кожаном диване самозабвенно храпел Матвеич. Храпел, взрыкивая, Феликс. Наверху в коридоре, где было теплее и куда мы определили спать женщин, храпела Милена Федуловна. Ворочалась и вздыхала Мария Ивановна, взвизгивал во сне Викентий. Временами Инночка бормотала на несуществующем языке непонятные фразы – судя по интонации, ругательного назначения. Один раз вскрикнула во сне Надежда Николаевна: «Нет, нет, только не это!» – и беспокойно задышала. Гудел камин, пищали и стреляли в огне сырые дрова, воняло дымом.

Нет, вчера нам мало не показалось! Во-первых – убрать с глаз долой покойного обобранного набоба. Мне выпало сомнительное удовольствие нести окоченевшее тело под мышки, в то время как Феликс держал ноги, Матвеич суетился вокруг и только мешал, а по-прежнему мрачный Коля кромсал большим охотничьим ножом поломанную мебель из подсобки, пытаясь сотворить из нее нечто похожее на рукоятки для пилы и колуна. Затупил нож, но сотворил. Пилить дрова, правда, пришлось в перчатках, дабы не насажать заноз.

Трупного запаха от покойника я пока не улавливал, но все же... Особенно если мы прогреем холл. Да и женщинам спокойнее, когда мертвый мафиозо не маячит перед глазами.

Вслед за мертвецом мы перекантовали в первый номер и его тяжеленное кресло, рассудив, что покойному негоже лежать на пыльном полу. Незаменимый Викентий дожидался команды поковыряться в замке хитро обточенным гвоздем и запереть помещение. Феликс подергал оконную раму, проверил шпингалеты.

– Боишься, что и этот сбежит? – съязвил я.

– Ворон боюсь, – кратко пояснил он и был, конечно, прав. Лучше предъявить следствию целого покойника, чем расклеванного. Почему-то в любой компании всегда находится человек с бо'льшим здравым смыслом, чем я, и это немного обидно.

Ох, как мы пилили дрова, уничтожая огрызок мостика, небрежением ледохода оставшийся на острове! А перед этим пришлось еще с помощью гнутого лома разнимать конструкцию на доски, бревна и балки, кряхтя и произнося выражения, которые всегда произносятся в подобных случаях. Феликс зачем-то собрал и унес железные скобы. Быть может, только для того, чтобы Викентий не додумался метать их в цель, как томагавки.

Я не мастер двигать двуручной пилой, а Леня, угодивший мне в напарники, честно признался, что никогда не держал в руках даже лобзика. Я с ним измучился. По-моему, он считал, что его задача – равномерно и без всяких перерывов тянуть пилу на себя. Иногда мне удавалось втолковать горе-пильщику, что он не совсем прав, и тогда он принимался пихать свою ручку от себя, как ядовитого гада, рискуя переломить пополам ржавый инструмент. После первого полена, отвалившегося от балки в результате титанических усилий, от нас шел пар, Леня астматически задыхался, я тоже, а пила потеряла два зуба. Н-да... Обнадеживающее начало.

Феликс выругал нас и погнал добывать дрова иным способом. Хорошо ему говорить, что умный-де любит учиться, а дурак учить. Выходит, что умный просто обязан в совершенстве освоить пилку дров или хотя бы мечтать об этом с малолетства. Но даже самый умный академик не вернет полосе ржавого металла недостающие зубья.

Завладев пилой, Феликс кликнул Колю. Если вы не видели, как истукан с острова Пасхи пилит дрова в компании недопришибленного телохранителя, спросите у меня. Я видел.

Честно говоря, у них получалось получше, чем у нас.

У меня не было сил даже огрызнуться. Печальные мокрые сосны полоскали свою хвою в медленно текущем тумане. С крон уныло капало. Толстые нижние сучья, давно высохшие, начинались где в трех, а где и в шести метрах над рыхлым снегом. Сосна – хорошее дерево, значительно лучше кактуса, хотя текилы из нее не получишь. Зато растит сухое топливо прямо на себе, правда, высоковато.

Вот тут разделение труда у нас с Леней вышло оптимальное. Я тропил дорожку к очередной сосне и с нескольких попыток перебрасывал грязную мокрую веревку, сплетенную из обрывков постельного белья, через подходящий сук, после чего Леня повисал на ней всей тушей, сук крякал и с треском обламывался. Трижды Леня получал древом по загривку и один раз по маковке, но все равно был доволен, скалился, булькал и взрыкивал смешками. Часа через полтора я окончательно отмотал себе руку, хилая веревка украсилась двумя узлами в местах разрывов, зато мы собрали урожай сухих сучьев со всех сосен на острове. Викентий сновал повсюду, собирая веточки на растопку. Вообще все были при деле. Феликс и Коля допилили последнюю балку и принялись за доски. Женщины наводили порядок в холле. Нахохлившийся рыболов Матвеич сидел на белом ящике у реки, пристроив перед собой на рогульках пяток свежесрезанных удилищ из ивняка. Несколько ниже по течению примостилась оскорбленная в лучших чувствах Милена Федуловна и полоскала в реке ведро.

– А ведро-то оцинкованное, – поделился Леня ценным наблюдением, когда мы с ним тащили к корпусу урожай сучьев с последней сосны.

– Ну и что?

– Как что? Вредно и все такое. Нельзя в оцинкованном готовить пищу.

– Это кислые щи нельзя, – сказал я, не без труда вспомнив школьную химию. – Шашлык мариновать в нем тоже не стоит. А мы, кстати, и не будем. Когда слопаем все продукты и дойдем до людоедства, первого зажарим целиком. В камине.

– А что вы на меня так смотрите? – с подозрением спросил Леня и остановился.

– Как это «так»? – возразил я. – Обыкновенно смотрю. И вообще, если до этого дойдет, то первой будет бульдожка.

– А второй?

– Не второй, а вторым, – поправил я падеж, усмехаясь. – Догадайся кто.

Леня швырнул дрова на снег. В горле у него вулканически заклокотало. Интересно, кто сказал, что сангвиники ценят юмор?

– Не волнуйся, – успокоил я его. – Мы тебя не сразу кай-кай, а сперва в реке вымачивать будем. Суток двое. А там глядишь вертолет прилетит или переправу наведут...

Копя ответный яд, Леня наливался свекольным цветом. Нет, с внутренней ухмылкой подумал я, им, пожалуй, отравишься... А кто у нас следующий по толщине? Гм... Милена. Так ею отравишься еще вернее...

Уничтожить меня сокрушительной ответной репликой Леня не успел. Низкий надтреснутый гул послышался где-то вдалеке. Он приближался. С таким гулом вращается большой ротор, рассекая воздух.

– Вертолет, – пробормотал Леня и гулко сглотнул. – Господи, наконец-то...

Коля и Феликс перестали пилить. Я уронил охапку хвороста. Гул прошел над нами так низко, что, наверное, в корпусе зазвенели стекла, затем вернулся по широкой дуге и стал бродить туда-сюда над спрятанным в тумане санаторием. Потянуло ветерком, туман всколыхнулся, но рассеяться не пожелал. Из «Островка» выбежали Мария Ивановна, Надежда Николаевна и Инночка. Все трое махали руками и кричали что-то.

– Кружит, – зачарованно сказал Леня. – Ищет место и все такое...

И тут я понял, что вертолет зря кружит над белесым рыхлым месивом – здесь ему не сесть, и инспектору Дурдыеву к нам не попасть. Ни за что. Посадка на остров, где там и сям понатыканы деревья, нетривиальна даже в ясную погоду, а уж в тумане-то... Безнадежное дело. В такой каше пилот не разглядит и самого острова.

Сядет на том берегу?.. Нет, вряд ли. Кому охота падать с высоты в железном гробу, обломав лопасти ротора о деревья? Туман – он и на берегу туман, даром что берег выше острова.

– Ракетницу бы, – помечтал Леня.

Ага. Умник. Лучше уж заказать сразу новый мост, а заодно вертолетную площадку с радиомаяком – по щучьему велению, по общему хотению. Если, конечно, продвинутый рыболов Матвеич изловит говорящую щуку, а не просто частиковую длинную рыбу с зубами.

Вертолет кружил минут десять-пятнадцать. Затем надтреснутый гул стал удаляться, и вскоре в промозглом воздухе над островом вновь повисла тягостная ватная тишина.

Со вздохом я собрал в охапку брошенное на снег топливо и потопал к «Островку».

– Улетел, – горестно сообщила мне Мария Ивановна.

Ценная информация. Как будто вертолет умеет ходить или, на худой конец, ползать.

Женщины застыли на крыльце изваяниями, даже Инночка. Ждали, прислушивались. Привычное дело для женщины – ждать, подумал я с раздражением отчасти философского свойства. Все равно кого: рыбака с моря, солдата с войны. Сына, мужа. Вертолет. Карлсона: «Он улетел, но он еще вернется...».

– Пусть только туман рассеется, – ответствовал я, стараясь казаться бодрым. – Главное, о нас помнят. Обязательно прилетят снова.

Почему-то я не был уверен в этом. А нечуткий Феликс хрипло посоветовал дамам заняться делом, после чего поплевал на ладонь и ухватился за рукоять пилы.

Дело двигалось, но настроение резко упало. С разбойным уханьем круша колуном поленья, я мысленно сквернословил по адресу пилота, инспектора Дурдыева и всех, кто имел хоть какое-то отношение к вертолетам, включая авиаконструкторов Сикорского и Пясецкого, и вкладывал злость в удары. Ну не сволочи ли? Одни о нас, как видно, забыли и сегодня уже вряд ли попытаются метнуть через протоку банку-другую тушенки, другие не рискнули сажать машину в тумане. В итоге женщины отмывают холл, чтобы там можно было жить, а я вынужден колоть дрова, вместо того чтобы работать над очередной главой романа о человеке, гасившем звезды...

Пусть только инспектор Дурдыев или какой иной мент попробует обвинить нас в уничтожении улик «преступления»! Я за себя не ручаюсь. А Феликс – молодец, Феликс – умница. Решился, расшевелил, заставил. И он прав: дров надо больше, потому что камин не экономическая печка, а прожорливая тварь...

Уже в сумерках мы перетащили в холл последнюю охапку, но это было еще не все. Орудуя поленом, как молотом, Феликс зачем-то вбил кол возле уреза воды, а нас с Колей погнал добывать кирпичи из захороненного подо льдом фундамента обкомовской баньки, объяснив, что кирпичи необходимы для подставки под ведро, дабы пища готовилась над огнем, а не в огне, и осыпающиеся уголья не шипели в супе. Вернулись мы только через час. Не знаю, как здоровяк Коля, а я, поворочав ледяные глыбы и помахав гнутым ломом, еле держался на ногах. К этому времени мое мнение о Феликсе вновь радикально изменилось. Одно слово с его стороны – и я бы высказал ему все, что о нем думаю. Боюсь, истерическим тоном. Воистину трудно все время быть человеком – люди мешают.

Вместо слов он протянул мне полстакана водки.

Я так же молча влил ее в себя.

И ожил.

Закусить было нечем, да и не хотелось. Прав Джером: все мы жалкие рабы своего желудка. Я – без всяких сомнений. Теперь мне хотелось действовать. Либо что-нибудь построить, либо кого-нибудь сокрушить. Оказалось, нужно всего-то навсего вытащить из номеров кровати и расставить их в холле и коридоре второго этажа.

Я был даже разочарован, когда иной работы не нашлось.

Странно, но этот вечер запомнился мне как последний безмятежный. Без покойника все разом повеселели. Пылал камин, и тепло волнами расходилось по «Островку», настраивая на благодушный лад даже Милену Федуловну. В оцинкованном ведре булькал китайский супчик с отечественной говяжьей тушенкой. Правда, за неимением суповых тарелок есть его предполагалось из кружек и чашек – но что нам за дело до мелочей! Мы даже подшучивали над ними. Феликс благодушно рассуждал об особенностях падения русской водки в русский организм. Слышалось: «Нет, только не по пятьсот. По пятьсот – и подрались, а мне потом лечить. По сто – и забегали. Хоть куда. Хоть в атаку. Наркомовская доза как раз снимает усталость, а наркомы не дураки были...».

Что угодно, только бы не собачиться между собой. Тех, кто не пожелал водки, Феликс заставил глотать антидепрессанты, предлагая на выбор валерьянку или ново-пассит, а особо нервным рекомендуя тазепам. По его мнению, одному лишь Викентию ничего не требовалось, разве что ремня, но это уже инструмент домашней педагогики, а не медицины. А над названием «ново-пассит» мы поспорили: я упрямо доказывал, что кличка снадобья произошла от словосочетания «новая пассия», обладание коей должно способствовать улучшению настроения, – Феликс же возражал, резонно указывая на то, что пассии, особенно новые, не апробированные, бывают разные, смотря на кого нарвешься.

Матвеич вернулся без рыбы и объявил, едреныть, что пяток пойманных им ершей, едреныть, и окуневых недомерков посовестился, едреныть, предлагать обществу на съедение, а вместо этого навострил на ночь несколько донок-закидушек, едреныть, с живцами. Я предложил было тост за богатый улов, но жмот Феликс налил моей водки одному Матвеичу, а мне отказал.

Ну и ладно, мне все равно было хорошо. Работал дряхлый «Горизонт», и я стал его смотреть. На экране хорошие шаолиньские китайцы, творчески используя посохи, зонтики и тапочки, дубасили плохих китайцев – не шаолиньских. Иногда в кульминационный момент схватки тому или иному бойцу приходила вдруг фантазия немного полетать, и он в прыжке с несколькими сальто вдруг оказывался на близлежащей крыше, а враги дружно следовали за ним тем же путем, так что временами начинало казаться, что вся их стая сейчас построится в воздухе клином и, курлыкая, полетит на юг. Викентий и ухмыляющийся Леня, поспорив о звуках ударов по печенкам и мордасам, сошлись во мнении, что звукорежиссер приказал ассистентам колотить полицейской дубинкой по листу фанеры. Все было хорошо, и всем было хорошо, да и суп оказался выше всяких похвал. Нет, последний спокойный вечер удался на славу.

Зато ночью...

* * *

Полоса шоссе перед домом изрублена гусеницами танков и тягачей, асфальт полопался, как яичная скорлупа. Военной технике это все равно, но отчаянно пылящие автомобили с беженцами катят на небольшой скорости прямо по степи – так надежнее и безопаснее. Очень многие идут пешком, неся на плечах убогий скарб, – эти как раз держатся близ шоссе и, издали завидев дом, ускоряют шаги.

Все они хотят пить, многим нужна также еда, а некоторым и лекарства. Иные платят, другие уверяют, что не могут заплатить, но обитатели дома равно помогают всем. Некоторым семьям с детьми они охотно предлагают бесплатный ночлег, но беженцы почему-то наотрез отказываются и, передохнув совсем немного, успокоив хнычущих детей, торопливо уходят вдоль шоссе на восток. Они немногословны, у них пропыленные серые лица и пустые глаза.

Да и дом уже не выглядит нарядным, как прежде: кремовые стены грязны от жирного выхлопа дизелей и степной пыли. Кажется, будто дом съежился и застыл в недоумении: что происходит? Он верно служил людям, он намерен служить им и далее, он все понимает, но разве можно доводить человеческое жилище до состояния, когда оно противно само себе? Фу!

Дом знает, что начал хворать. И капельки смолы, что по-прежнему выступают на стенах в жаркий день, больше похожи не на светлые слезы радости, а на мутный гной.

У мужчины и женщины очень мало свободного времени. Женщина помогает беженцам, кое-как успевая хлопотать по дому; мужчина занят культивацией овощных грядок и вместе с сыном чинит дождевальную установку, которая барахлит. Надо торопиться: давно не было дождей, всходы на полях могут засохнуть. По счастью, поля лежат в стороне от человеческого потока.

Нет времени починить ограду сада, раскрошенную в щепу каким-то бронированным чудовищем, переломавшим заодно несколько плодовых деревьев. Усталый водитель заснул за рычагами, и стальной бронтозавр съехал с шоссе, это бывает. Сад обезображен, но, конечно, лишь на время, а потом он зацветет краше прежнего. Ничего, шепчет мужчина, прислушиваясь к рычанию моторов очередной автоколонны. Ничего, скоро это кончится...

– Папа, тут спрашивают тебя. – Голос сына отчего-то напряжен.

На берете офицера кокарда корпуса горных стрелков. На головах солдат каски с той же эмблемой: снежный барс в атакующем прыжке.

– Нам нужны ваши лошади.

Мужчина не понимает.

– У вас есть лошади, – терпеливо повторяет офицер. – Они нам нужны.

Мужчина по-прежнему ничего не понимает. Затем молча тянется к вилам.

– Не делайте глупостей, – морщится офицер. – Мы реквизируем ваших лошадей для нужд армии. Я оставлю вам расписку, после войны можете требовать компенсацию. Вы, надеюсь, патриот?

– Я патриот, но...

– Где конюшня?

Лошади встревоженно ржут, не доверяя чужим с их запахом дыма и металла. Мужчина треплет лошадей по холкам, гладит вороные гривы. В глазах у него стоят слезы.

Взнуздать – дело недолгое. Мужчина стремится поскорее покончить с ним, но не успевает: из дома выбегает дочь с котенком на руках.

– Папа, ты отдаешь наших лошадок?

Мужчина понуро кивает. Он не может ничего сказать.

– Папа, я не хочу! Папа, ты скажи им, так нельзя! Это наши лошадки! Па-а-апа!..

Офицер тоже человек. Он отворачивается. Солдаты выводят лошадей под уздцы.

С клочком бумаги – распиской в руке мужчина долго стоит у дверей осиротевшей конюшни. Дочь рыдает навзрыд. Из ее рук, мяукая, вывертывается ничего не понимающий котенок: почему с ним не играют?

– Нам их вернут, – лжет отец, гладя девочку по голове.

– Когда?

– Не знаю, но вернут. Вот увидишь.

Весь остаток дня он, пытаясь забыться в работе, чинит насос дождевальной установки, и к вечеру она полностью исправна. Вечер приносит успокоение в расстроенные мысли: надо потерпеть, и все кончится. Как видно, наступают тяжелые времена, но такое не раз бывало и прежде и всегда в конце концов заканчивалось, рано или поздно. И теперь закончится. Надо только перетерпеть.

И все будет хорошо.

* * *

Уже под утро я уснул-таки и вновь увидел кусочек моего странного сна с продолжением. Досмотреть до конца не удалось: противно запищал наручный будильник Феликса, тявкнула бульдожка, я очнулся, заворчал, заворочался и, наконец, восстал ото сна, которого почти не удостоился. И тотчас же наступил в лужу.

Мой негодующий крик разбудил всех. Кто? Почему лужа? Чья? Кто посмел?! Уничтожу! С недосыпа я был мало расположен к шуткам и шутникам. Попадись мне только этот шутник...

Несколько секунд я тупо таращился себе под ноги. Вода была везде. Она покрывала пол сплошным слоем, ковер впитал ее в себя, сколько мог, и затонул на мелководье. Мои ботинки пока стояли на мели, но вот-вот были готовы отправиться в плавание без руля и ветрил.

– А ведь это из подвала течет, – задумчиво сказал продравший глаза Феликс. Сунув ноги в ботинки, он выбежал в коридор, шлепая по воде, и скоро оттуда донесся его голос: – Ну точно. Хлещет.

Со вздохом я выжал мокрый носок, натянул его снова и обулся. Со вздохом надел куртку. Поискал и со вздохом нашел гнутый лом.

– Правильно, – одобрил Феликс. – Погоди, я помогу.

Вдвоем мы кое-как расширили отдушину в фундаменте. Соленый ручей, берущий там исток, сразу стал мощнее и весело зажурчал. Через полчаса мы заметили, что вода уходит с первого этажа. Азартно гикая, Викентий помогал ей, гоня шваброй мелкие цунами.

Делать в корпусе было нечего, и я вновь вышел на воздух. Сегодня было заметно теплее. Снег таял вовсю, и кое-где уже открылась черная земля, лохматая от прошлогодней травы. Возле корпуса, где было утоптано, снег держался, не собираясь сдаваться так быстро, и соленый ручей промыл в нем извилистый Гранд-каньон в миниатюре.

У ручья сидел на корточках толстый Леня, подбирал какие-то камешки и плевал в воду.

– Виктор Гыгы, – поддел я его. – «Человек, который плюется».

Он радостно взгыгыкнул, захрюкал и забулькал. Люблю сангвиников, с ними просто.

Помутневшая Радожка несла вырванные с корнем кусты, огрызки досок, бутылки и прочий мусор. Почему-то не было ни одной льдины. За ночь вода поднялась, и здорово поднялась, зато туман немного поредел. Верхушки сосен на правом берегу Радожки различались довольно отчетливо, а левый берег проступал смутно, лишь намекая на то, что он вообще есть.

Удивительно: Мария Ивановна не следила за внуком и вообще покинула корпус. Я нашел ее бредущей вдоль протоки от нижней оконечности острова к верхней в неизменном пальто и пуховом платке. Вид у старой учительницы был задумчивый.

– Доброе утро, – окликнул я ее. – Прогуливаетесь? На том берегу никто не появлялся?

Она вздрогнула и покачала головой. Кажется, ее мысли были заняты совсем не этим.

– Сегодня, возможно, прилетят, – продолжал я на оптимистической ноте. – Туман-то уже не тот, а?

– Не тот, – безразлично согласилась Мария Ивановна. – Скажите, Виталий, вон та палка... да-да, та, что в воде... ее Феликс при вас вбил? Во сколько примерно часов это было?

Я не сразу сообразил, о какой палке идет речь и тем более не сразу заметил кол, полностью укрытый водой. Его немного покосило течением, но если бы он стоял прямо, то, наверное, как раз достал бы до поверхности текущей воды.

– Часов в семь, наверное, – сказал я, подумав. – Как раз начало смеркаться.

– А какой он был длины? Хоть примерно.

– Примерно вот такой, – отметил я ребром ладони на бедре.

– Сантиметров восемьдесят пять – девяносто?

– Да, наверное... А что?

– По меньшей мере шесть сантиметров в час... – Мария Ивановна печально покачала головой. – Если вода и дальше будет так прибывать – плохо наше дело.

– Почему плохо? – спросил я, спрятав улыбку. – Зря вы так думаете, честное слово. Во-первых, нас вытащат отсюда не сегодня, так завтра. Во-вторых, вода до «Островка» не достанет, тут ей по высоте еще метра четыре...

– Поменьше, – поправила меня Мария Ивановна. – Метра три с хвостиком.

– В-третьих, вода вообще скоро начнет спадать, – продолжал я. – Мало ли, что быстро поднимается... Может, выше по течению прорвало плотину. Или сбросили воду, чтобы не прорвало.

Мария Ивановна вздохнула. Убежден: с такими вздохами сожаления она ставит двойки в дневники оболтусов, брякнувших, что Волга впадает в Черное море.

– Дельная гипотеза, дельная... Насчет плотины – это да... Только вот какое дело, Виталий: на Радожке нет никаких плотин. Разве что мельничные запруды в самых верховьях, но они наверняка давно разрушены. Теперь там перекаты.

– Откуда вы знаете? – запальчиво спросил я.

Она лишь улыбнулась немного грустной улыбкой, а я понял, что сморозил чушь. Фанатичные географички старой выучки знают о своем предмете все, соперничая в этом отношении с генштабистами. Некоторые из них, разбуженные посреди ночи, с легкостью назовут длину реки Пис и вычертят карту глубин озера Титикака. И уж если они утверждают, что на Радожке нет плотин, значит, нет ни одной, даже самой завалящей.

– Лучше бы плотины были, – просто сказала Мария Ивановна. – Знаете, в Ярославле до зарегулирования Волги вода в иные паводки поднималась на двенадцать метров...

Утешительное известие.

Подошедший сзади заинтригованный Леня присвистнул. Толщина мешала ему повертеть головой, поэтому повертелся всем корпусом, остановил взгляд на «Островке» и присвистнул снова:

– Это по самую крышу.

– Так то на Волге, – не очень уверенно возразил я.

– Конечно, конечно...

Нет, Мария Ивановна совсем не хотела со мной спорить. У меня даже появилось подозрение: не пожалела ли она о том, что затеяла со мной этот разговор? Может быть, она считает меня вздорным паникером?

– Какое нынче число? – поинтересовался я. – Девятнадцатое?

– Восемнадцатое.

– Скажите, а это вообще характерно? В смысле – ледоход и паводок в это время?

Мария Ивановна помедлила, прежде чем ответить. Похоже, у нее еще оставались сомнения на мой счет. А может быть, на счет толстого Лени.

– Для этих мест? Нет, Виталий, не характерно. Реки здесь вскрываются в середине апреля. – Она пожала плечами, словно содрогнулась от холода. – Хотя бывают, разумеется, аномальные годы, тем более, знаете ли, общее потепление климата...

– Понятно, – сказал я.

Она кротко заглянула мне в глаза.

– Вам понятно, Виталий? Отчасти вы правы: высокий паводок – не диво. На Земле в зоне риска наводнений живет миллиард человек. Но раз вам понятно, тогда будьте добры объяснить мне кое-что. Мне, представьте, непонятно...

– Если смогу – с удовольствием, – искренне предложил я.

– Тогда дайте мне руку и немножко погуляем, – сказала Мария Ивановна. – У вас сейчас нет срочных дел?

Дела у меня были: разжечь огонь в камине, однако я без особых угрызений совести решил, что Феликс справится с этим ничуть не хуже меня. Опираясь на мою руку, пожилая учительница повела меня вверх по течению протоки. Вовремя: позади раздался лай и визг бульдожки, выведенной на прогулку Миленой Федуловной. Встречаться лишний раз с последней мне не хотелось; Лене, кажется, тоже, но он, не будучи приглашенным на прогулку, благовоспитанно отстал. Скоро и сам «Островок» потускнел, утратил очертания и стал казаться неопределенным пятном в тумане. До стрелки острова, обозначенной завалом тающего льда и расковыренным мной и Колей фундаменом сауны, оставалось еще шагов пятьдесят, когда Мария Ивановна остановилась.

– Смотрите.

Я раньше услышал, чем увидел. Журчала вода, перекрывая плеск реки. В том самом месте на коренном берегу, где я всего лишь несколько дней назад с ленцой наблюдал карабкающегося «елочкой» лыжника, шумел и бурлил мутный поток, подмывая корни старой ели и низвергаясь в Радожку. Не будь гасящего звуки тумана, я услыхал бы его еще от «Островка». Да и увидел бы тоже.

– Что вы на это скажете?

– Тает, – сказал я очевидное, пожав плечами. – Тает и течет. А неслабо течет...

– Талая вода обычно стекает по оврагам и многолетним промоинам, – авторитетно пояснила Мария Ивановна. – Если же она находит для стока случайное место, как сейчас, это может означать только одно: воды так много, что она не успевает стекать по традиционным естественным водостокам. Это небывалый паводок, Виталий.

Я молчал.

– Собственно говоря, это вообще не весенний паводок – тот происходит от таяния снега. Тут нечто другое... Вы не хотите прогуляться на тот конец острова?

– Не очень.

Пожилая учительница посмотрела на меня с осуждением.

– Не обижайтесь, Виталий, но вы ленивы и нелюбопытны. Пушкин писал о именно таких, как вы. Но если вам лень месить ногами мокрый снег, придется поверить мне на слово: там вскрылся родник, да такой мощный, каких я никогда не видела. Наверное, даже мощнее, чем в нашем подвале, – бьет прямо фонтаном...

В затылке у меня вдруг запульсировала болезненная точка. Словно ворона тюкнула клювом.

– А вода... тоже соленая?

– Пресная. Чуть-чуть минерализованная, и только. Соли почти не заметно. Хуже то, что она теплая...

На сей раз я не стал произносить «ну и что?» – не стоило выглядеть в глазах умной учительницы окончательным идиотом. Я промолчал. Мысли ускользали. Да и не мысли это были, по правде говоря, а так, в лучшем случае заготовки-полуфабрикаты мыслей, аморфные и скользкие, как амебы. И все как одна нехорошие.

Лучше уж опилки в голове, как у Винни-Пуха.

– Потрогайте воду в реке, – сказала Мария Ивановна, высвобождая мой локоть. – Не бойтесь, потрогайте.

Я потрогал.

– Холодная?

– Да. Градусов пять, наверное.

– А по-моему, семь или восемь. Конечно, человек – неточный прибор, но, пусть даже правы вы, а не я, пять градусов тепла – это нормально? Сразу после ледохода? Не ноль градусов, не один... Нормально, что весь лед на реке растаял за сутки? Нормально, что без всякого арктического антициклона вода теплее воздуха?

– Нет, наверное, – ответил я, вспомнив к месту «есть многое на свете, друг Горацио...», но не произнес это вслух. Сухонькая старушка мало походила на друга Горацио – еще меньше, чем я на датского принца.

– Происходит что-то странное, – зябко кутаясь, проговорила Мария Ивановна. – Что-то небывалое. Я не нахожу этому объяснения. Помните тот внезапно появившийся водоем на дороге? Я имею в виду, когда мы сюда ехали и не смогли проехать прямо. Да, я вам очень признательна, Виталий, за вашу помощь. Моя зарплата, знаете ли...

Вот и ответ. Я не очень надежен, я изнеженный городской житель, избалованный к тому же вниманием публики, и не умею пилить дрова, но я хотя бы щедрая душа, и со мной можно рискнуть пооткровенничать.

Это я-то щедрая душа? Гм.

– Пустое, – махнул я рукой. – Забудем об этом.

– Я не забуду. Спасибо. М... о чем это я? Да! А на следующий день выяснилось, что и по объездной дороге автобус уже пробирается в санаторий с трудом. И Феликс видел море разливанное... Потом и объезд залило основательно, так что мы оказались попросту отрезанными от внешнего мира...

– Это они попросту отрезаны от внешнего мира, – поправил я, махнув рукой в сторону невидимых отсюда корпусов санатория. – А мы не попросту. Мы дважды отрезаны.

– Ну да, ну да, – закивала Мария Ивановна. – А вы вспомните тот водоем на дороге... Что над ним было?

– Да вроде ничего. – Я пожал плечами. – Пар, и только.

– Вот именно, пар. Густой пар. Водоем был теплым. Мы тогда еще подумали, что прорвало какую-то промышленную трубу...

До меня, наконец, дошло.

– Так вы думаете, что та вода... того? Не из трубы, а из земли?

– Вот! – воскликнула Мария Ивановна. – Именно. Безусловно, из земли. Из недр. А откуда еще? Что я теперь должна обо всем этом думать? Геофизический абсурд, я понимаю, но ведь он существует...

– Почему абсурд? – возразил я, напрягая извилины. – Снег растает, вода схлынет. Ну, прорвались подземные воды, что такого? Может, они целебные. Может, оно и к лучшему. Курорт тут сделают... этот, как его... бальнеологический.

– Долина с горячими источниками? – усомнилась Мария Ивановна. – Дремлющий вулканизм, термальные воды? Бросьте, Виталий. Тут у нас не Кавказ, не Бурятия и уж подавно не Йеллоустоун. Условия не те.

– В Мексике один тип присел на землю отдохнуть и обжегся о нарождающийся вулкан, – блеснул я эрудицией.

– Парикутин.

– Что?

– Вулкан Парикутин, родившийся на глазах человека, – сначала покивала, а затем покачала головой Мария Ивановна. – Нет, Виталий, не проходит. Я же говорю: здесь не те геологические условия. Под нами очень основательный кристаллический щит. В нем могут быть трещины, но не серьезные разломы, я уже не говорю о магматических очагах...

– Пойдемте завтракать, – теряя терпение, сказал я. – Феликс нас, наверное, уже с собаками ищет.

Особенно меня, подумал я. Удрал и отлыниваю. Скрылся, как ежик в тумане, и беседую о геофизике, в коей я ни уха, ни рыла. А в «Островке» небось работы по хозяйству непочатый край, причем такой работы, о которой я и не догадываюсь, а догадывается только наш умный ортопед...

– Пойдемте, – вздохнула Мария Ивановна. – Только я вас убедительно прошу, Виталий: о том, что вы видели, и о нашем разговоре пока никому ни слова.

– Кроме Феликса? – догадливо предположил я.

– Кроме Феликса.

Глава 2.

Я не стал протестовать, когда Феликс отправил меня на вахту у протоки (в качестве репрессии за уход в туман и двухминутное опоздание на завтрак, как я понимаю), но вытребовал и взял с собой свою законную кружку каши. Какая разница, где насыщаться? И какая разница, из какой посуды? Я также узнал, что на одну из донок Матвеича попалась маленькая, на полкило, щучка, остальные живцы нетронуты, но уже не живцы, а мертвецы, а значит, тоже пойдут в уху.

Ложка мне почти не понадобилась – кашу можно было пить прямо из кружки, как кефир. Блюдо оказалось жиденькой смесью «Быстрова» с черникой и «Мюсли» – и то и другое из породы «просто добавь воды». В прошлой жизни, оставшейся где-то в Москве и еще дальше, первый концентрат я недолюбливал и готовил лишь в крайнем случае – вторым же и вовсе пренебрегал, считая его скорее кормом для домашних попугаев, нежели для двуногих без перьев.

Но сейчас я съел все без остатка, тщательно выскреб кружку и пожалел, что ни у кого из нас не оказалось запаса какой-либо крупы. Да я и сам хорош: был позавчера в магазине и – болван! – не купил десяток пачек «Геркулеса»! Ну и что теперь? Позавтракав, начинать сразу же мечтать об обеде, а пообедав – об ужине? Веселое дело...

Вода прибывала. Того кола, что вчера вбил Феликс, уже не было видно – не то его основательно притопило, не то просто снесло. Журчал соленый ручей, изливающийся из пробитой нами дыры в фундаменте, и не собирался иссякать.

Мне вдруг захотелось плюнуть в него. Как Лене.

И еще я с досадой подумал о том, что надо было еще вчера произвести жребием кого-нибудь в «моржи» и послать выуживать утонувшую банку тушенки. Сегодня, пожалуй, ее уже не найти: глубоко, мутно, засасывающий песок на дне...

Сполоснув кружку в протоке, я внимательно оглядел правый берег. По-прежнему ни души. Тусклым пятном в тумане светился фонарь на столбе у дорожки – забыли выключить. По ступеням лестницы и вокруг нее переливисто журчали ручейки, сбегая в Радожку. Можно было подумать, что санаторий вымер или эвакуирован, если бы временами там не начинал бубнить слабосильный репродуктор. Что он бубнил, я понять не смог, но, кажется, уловил слово «спокойствие».

Сохранять спокойствие?

Да, наверное. Воображению представились люди, бродящие туда-сюда по колено в воде, размытые фундаменты корпусов и всплывающие, как субмарины, разбухшие деревянные скамейки.

Я попытался привести в порядок свои мысли. Значит, так... В тот день, когда мы с Марией Ивановной и Викентием приезжаем в санаторий, в ложбине прорываются термальные воды и затапливают кратчайший подъездной путь. Обильно парящее мелководное озеро растет не по дням, а по часам и на следующий день заглатывает уже и вторую дорогу. Да еще тающий снег его подпитывает. Сегодняшней ночью разливающийся водоем достигает санатория, подтапливает, видимо, корпуса и, обнаружив, наконец, уклон к реке, изливается в нее бурным потоком. Понятен туман, а если предположить выше по течению еще несколько бурных потоков и горячих ключей, то понятна и ненормальная температура воды. Непонятно, откуда здесь взялись термальные воды, но пусть об этом болит голова у землеустроителей, учительниц географии и помешанных на геологии школьников.

И непонятно, что нам делать. Ждать? Так мы это и делаем...

Вздохнув, я пошел за чаем.

По правде говоря, сейчас мне больше хотелось крепкого кофе. А еще лучше – хороший глоток водки. Или два.

Чай оказался жиденьким и опять всего лишь с одном кусочком рафинада. Феликс экономил. Да что он, собрался неделю тут сидеть, что ли?

Можно построить плот, меланхолически размышлял я. У нас есть пила, правда, плохая, но даже ею, полубеззубой, мы можем, если постараемся, повалить три-четыре сосны, а больше и не надо. Не очень-то трудно скатить бревна к воде и соединить их хоть веревками из постельного белья, хоть железными скобами – молодец Феликс, что не выбросил их... Особой грузоподъемности плавсредству не требуется, вполне достаточно, чтобы плот выдерживал трех человек. Можно переправить всех обитателей «Островка» через протоку челночными рейсами за девять заходов, даже за восемь, потому что Мария Ивановна с Викентием вдвоем весят меньше, чем один Леня или Милена Федуловна с ее бульдожкой...

Если уж на то пошло, то, сделав первый рейс, можно попытаться раздобыть в санатории трос или прочную длинную веревку, пустить через протоку паром и не пихать шестами дно.

И что потом? Не станем повторять ошибок Робинзона, просчитаем будущее хотя бы на два шага вперед. Ну, допустим, перебрались мы на коренной берег, а дальше? Та же отрезанность от мира, подтопленные корпуса санатория, плачущий сыростью кирпич стен, толпы жалующихся и ни черта не делающих назойливых больных, окончательно остервенивших и без того задерганный персонал, болотные сапоги (а где их взять?) для похода в столовку, скорее всего тоже подтопленную и не работающую, сухие пайки, скученность, сорванные нервы и по полтора человека на одну койку. Если это еще не так, то скоро так и будет, можно не сомневаться. Нам это надо?

Теоретически можно построить очень большой плот, такой, чтобы поднял всех десятерых плюс багаж, и сплавиться на нем по реке до ближайшего населенного пункта, не отрезанного от цивилизации наводнением. Очень хорошо. Работы дня на два, на три. Деревьев на острове хватит. Но... (Опять эти «но»!) Но, во-первых, умная географичка наверняка скажет (и будет права), что этак мы еще сильнее удалимся от водораздела и приблизимся к местам, гарантированно затопляемым каждую весну, а во-вторых, если завтра-послезавтра вода начнет спадать и все вернется на круги своя, нас не похвалят за облысение острова, считающегося живописным. Платить штраф лесничеству мне что-то не хочется. И я не знаю, кому этого хотелось бы, – не встречал таких оригиналов.

Значит, остается ждать?

Видимо, так.

Позади скрипнула дверь, на крыльцо вышла Инночка, непричесанная и неподмазанная. Вид у нее был несчастный.

– Никого?

– Сегодня могут прилететь, – посулил я. – Туман вроде редеет.

Действительно, над головой временами проступало желтоватое размытое пятно солнца, диффундирующее сквозь белесую муть.

А ведь и вправду могут прилететь.

– Я спрашиваю: на том берегу никого не было?

– А кого вам надо? – ответил я не очень любезно.

Она поежилась, передернулась и подняла воротник куртки.

– Да так... Сыро, блин. Скучно...

У меня мелькнуло подозрение, что в качестве следующего объекта развлечения она волей-неволей выбрала меня. На безрыбье.

Нет уж. Очень тронут, но лучше не надо. Не хочу.

– Спасибо за кашу, – сказал я. – Вкусная.

– Дерьмо, – безжалостно оценила Инночка свою стряпню. – А вы чего в дом не идете? Беспонтово тут...

– А если о нас вспомнят? – не очень уверенно предположил я. – Начнут кричать – мы в доме не услышим.

– А-а... – сказала Инночка. – Тогда я тут поторчу, все равно делать нечего.

– Понял, – сказал я. – Пост сдал.

– Пост приняла.

Феликс сделал мне выговор за незаправленную постель. По-моему, в ортопеде просыпался армейский прапорщик или, на худой конец, старший сержант. Хотя, если подумать, у заведующего больничным отделением очень похожая должность. Наверное, он расслабился только на санаторном лечении, а теперь вновь почуял привычную струю.

Огрызаться я не стал, но и постель не заправил: на моей кровати, кое-как прикрытой смятым покрывалом, сидел Матвеич и потрошил щуку над журнальным столиком. Покрывало, столик и мокрый ковер вокруг него были засыпаны чешуей. Остальные робинзоны чинно и мирно, как в былые времена, занимали вторую кровать, диван и кресло. Потрескивал огонь в камине. В дымоходе подвывало. Телевизор тоже работал – местный канал крутил старый добрый фильм «Кин-Дза-Дза», и зрители, даром что за стенкой сидел труп, демонстрировали нормальную реакцию: прыскали, хмыкали и хихикали. Кроме Викентия, беспрестанно говорящего «ку» и заливисто хохочущего, да еще необъятного Лени, который булькал, клокотал и почему-то делал вид, что не может запомнить слово «эцилоп», – у него получалось то «оцелот», то «эйн циклоп», а когда он выдал на-гора и вовсе диковинный вариант – «яйцежлоб», – я не выдержал и с каменным лицом поднялся наверх.

Все. Хватит с меня. Помимо раздражения, я чувствовал сильнейшее искушение поймать кого-нибудь и медленно, не торопясь, свернуть мерзавцу шею. Именно мерзавцу, каковы тут все. Подрядились действовать мне на нервы. Вот мерзавцы и мерзавки выползают из-под лавки...

Если ты не солдат в окопе, то, как правило, лучше удрать, чем давать себе волю, сколь бы силен ни был твой гнев. Посиди в одиночестве, и все пройдет. А сесть было где: пусть из моего номера вынесли кровать (я же и вынес), но стул пока еще оставался на месте, да и стол тоже.

Я захлопнул за собой дверь и, естественно, сразу поежился. Если бы привилегированный корпус был каменным, в нетопленной комнате («в покоях» – вспомнил я и озлился) царил бы не только холод, но и настоящая стылая промозглость подземных тюрем святой инквизиции. Нет, жить в дереве намного лучше, чем в камне, и дураки те, кто переселяется в деревянный футляр только после смерти. Ну и что же, что дерево хорошо горит? Загорелся дом – сигай в окошко и радуйся, что деревянных небоскребов пока еще не придумано. А о термитах, грызущих постройки из дерева, пусть болят курчавые головы африканских негров.

Слой пыли указывал место, где недавно стояла кровать. Тарелка, мелкая и непригодная для супа, но годная как пепельница, исчезла. Сумка, ограбленная мною в общую пользу, распахнув обширный зев, просила есть. Я пнул ее ногой, затем, подумав, раскрыл и подключил ноутбук. Раз нет хозработ, а вся водка конфискована коллективом в медицинских целях, займемся Гордеем Михеевым.

Компьютер загрузился с четвертой попытки – я его знаю, это нежное корейское изделие не любит холода и боится всего, начиная от скачков напряжения в сети и кончая сглазом. Ничего, сейчас прогреется, раздухарится и вообразит, что он в родном Сеуле...

Тэ-эк, на чем мы остановились? Ага... Вертолет и пруд. Животрепещущая тема, между прочим. Если не считать того, что поблизости от нас никто пока не выбрасывает людей из вертолетов в мелкие водоемы.

Машинально я глянул в окно. Левый, низкий берег реки едва проступал в тумане, вернее, проступал березняк, когда-то обозначавший берег, а теперь стоящий в воде, как какие-нибудь мангры, прости Господи. Как широко разлилась Радожка, я, понятное дело, не увидел, но воображению рисовались километры и километры затопленных лесов, полей, дорог и деревень.

Воображению рисовался также слабоумный медведь, выбравший место для берлоги на низком берегу и основательно подмокший, если не затонувший.

Я сразу почувствовал, что работать сегодня не смогу, а смогу в лучшем случае заняться правкой уже написанного. Противное это дело и чисто механическое, вроде пилки дров, а главное, редактор справится с ним ничуть не хуже меня. Ну, разобьет сложносочиненные предложения на простые – мол, текст от этого станет более «пружинистым», будто он рессора какая, ну, исказит десяток-другой фраз до противоположного смысла – так, может, оно и лучше будет. Зато уничтожит перлы типа «визгливый музыкально-переливчатый визг», «раненые и убитые жалобно стонали», «он поднял глаза с пола» или «наповал отстреленное ухо».

За час я только и сделал, что вписал прилагательное «истошный» перед существительным «вопль», убрал в одном месте лишнюю запятую и поменял падеж одного местоимения с дательного на творительный. Нет, Гордей Михеев сегодня мне не давался и только насмехался издали: «Что, взял, писака? Заставил меня бегать под пулями, изувер? А вот шиш тебе!..».

В мрачном настроении я сбросил Гордея на дискету (мало ли что может случиться с электричеством), подышал на пальцы и поплелся обратно в холл.

* * *

Пожалуй, здесь было даже излишне тепло. Фильм уже кончился, шла реклама очередного дезодоранта: «Сила свежести! Я не потею даже на экваторе», – и неестественно улыбался участник трансафриканского автопробега, петляющий на грузовике среди баобабов, термитников и диких слонов. Каминный зев источал волны африканского зноя – там, весело потрескивая, полыхала целая тумбочка.

– А стол туда не поместился? – поинтересовался я.

– Да, правда, – спохватился Феликс. – Коля, больше не подбрасывай. Хватит.

Со вчерашнего дня куча дров, сваленных в углу, заметно уменьшилась.

– Вот интересно, – задумчиво проронил я, – спалим мы эту кучу, потом порубим другую ненужную мебель – что дальше жечь будем?

Наступило минутное молчание – все задумались. Викентий задвигал ушами.

– А кабанья голова у вас в номере? – вопросил Леня. – В ней небось опилки и все такое...

Умник. Феликс поморщился.

– Тлеть будут, дымить. Зато вот это панно...

Дельная мысль. Будучи разжалованным в дрова, панно спасет нас от холода на несколько часов. Бьюсь об заклад, администрации «Бодрости» наше самоуправство очень не понравится, но для того чинуши с убогим художественным вкусом, кто обвинит нас в вандализме по отношению к предмету искусства, я лично готов выкупить любую гипсовую девушку с веслом, если таковые еще сохранились в парках культуры и отдыха. В компенсацию. А то и уломаю Вадика Ухова, скульптора и тунеядца, создать для санатория модерновую техногенную композицию «Домкрат, разрывающий пасть бульдозеру». Публика будет в восторге.

– И паркет хорошо горит, – пискливо напоминил Викентий.

– А ивняк у реки? – подал голос Коля.

– Так его уже затопило, – возразила Мария Ивановна. – Можно, конечно, не пожалеть какую-нибудь сосну... но это на крайний случай.

Я отлично ее понимал. Сосна – дерево красивое, гордое. Жалко. Хотя, конечно, топливо отменное.

– Вообще-то здесь стены деревянные, – напомнил я.

Все содрогнулись. И в этот момент дикторша местного телеканала (вполне ничего себе дикторша, но с провинциальным выговором) начала говорить такое, что Милена Федуловна и Леня дружно возопили: «Громче!» – а остальные столь же дружно на них зашикали. Проворный нанопитек Викентий кинулся к телевизору и прибавил звук.

– ...чрезвычайное положение. Сегодня губернатор области обратился к правительству страны с просьбой оказать немедленную помощь районам, наиболее пострадавшим от наводнения. В наихудшем положении оказался Краегорский район, где уже полностью затоплены шестнадцать населенных пунктов. По предварительным данным, погибло около тысячи голов крупного и мелкого рогатого скота. В самом Краегорске затоплены первые этажи зданий, а также энергоподстанция, из-за чего в город прекращена подача электричества. Убытки, причиненные наводнением, пока не поддаются точной оценке. К сожалению, имеются человеческие жертвы. Тяжелая ситуация с весенним паводком, самым мощным за всю историю наблюдений, сохраняется также в Березовском, Радогодском, Малининском и Фроловском районах. Согласно прогнозам, в ближайшие двое суток положение не улучшится. Продолжается обваловка берегов, установлено круглосуточное дежурство на дамбах... Спасатели из МЧС, летчики гражданской авиации, военнослужащие, а также добровольцы из местных жителей работают по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки, снимая людей с крыш затопленных жилищ, однако дефицит техники и горючего снижает эффективность их усилий. По последним данным, командующий округом генерал Бербиков отдал приказ о выделении в распоряжение гражданских властей ста самоходных понтонов. На сегодняшнем заседании областной администрации предполагается принятие решения о мобилизации частного водного транспорта. В Сбербанке открыт благотворительный счет для помощи жертвам наводнения...

На экране какие-то люди, бредущие по колено в воде, укладывали в дамбу мешки с песком. Пыхтящий будьдозер гнал перед собой вал жидкой глины. Затем камера в вертолете показала крышу затопленного дома, на крыше спасались старуха, двое детей и бородатая коза.

– Так, – веско сказал Феликс.

Несомненно, Мария Ивановна уже успела оттащить его в сторонку и изложить ему свои соображения о взбесившихся термальных водах. Дикторша ни слова не сказала о какой-либо аномальности: паводок небывалой силы – и только. Об аномальности были осведомлены трое: Мария Ивановна, Феликс и я.

Феликс многозначительно покосился на меня. Это он зря: я не нервная барышня, чтобы сеять панику. Сам не сболтни лишнего.

– Пойду прогуляюсь, – сказал я, ни к кому не обращаясь. Мне не возразили. Я едва не добавил, что иду нагулять аппетит, но вовремя сообразил, что сейчас это неуместная шутка.

По берегу протоки с понурым видом бродила Инночка, увидев меня – покачала головой. Никого не было, никто нами не интересуется. Живы – и ладно. Вернее, предполагается, что живы, поскольку проверить – лень. Я ругнулся про себя, представив, как в былые годы постояльцев «Островка» спасали бы всей областью вплоть до постройки живого моста по примеру муравьев-эцитонов, и мне стало тошно.

По-моему, Инночка нервничала. Я был готов поспорить, что она не просто так торчала на берегу – она явно высматривала не абы кого, а своих конкретных знакомцев с той стороны и, похоже, была сильно удручена их отсутствием. Но какое мне дело?

Невооруженным глазом было видно, что вода в реке еще поднялась. Остров сузился и стал короче метров на пятьдесят, его нижняя пологая часть тонула буквально на глазах, как спина ныряющего кита.

Если смотреть от «Островка», то пар над теплым родником терялся в тумане (и слава Богу!), но уже с половины расстояния до тонущего «хвоста» острова он был очень заметен. Мария Ивановна поскромничала, назвав эту водяную помпу просто родником, – я тоже не видывал таких мощных источников. Гладкий, чуть пульсирующий водяной бугор вздымался на полметра над краями выкопанной им широкой воронки, переливался наружу и вовсю подпитывал Радожку, и без того больную водянкой. Возле родника в воздухе держался странный запах. Зачерпнув воду горстью, я попробовал ее на вкус – действительно немного минерализована. На всякий случай я не проглотил ее, а выплюнул. Так будет спокойнее.

О новом роднике, пожалуй, действительно стоило умолчать. Через два-три часа речная вода поглотит его, скрыв от глаз Милены Федуловны и Надежды Николаевны, пока же надо постараться сделать так, чтобы обе они не покидали стен корпуса. Здесь им не место. С ними обеими родимчик случится, если они узнают хотя бы то, что знаю я.

А что, собственно, знаю я? Только догадки Марии Ивановны о том, что это не простое наводнение... а какое, спрашивается?

И что мне прикажете делать с этими догадками?

* * *

– Эй, дверь кто-нибудь придержите!

Мне помогают, и я, ввалившись в холл с огромной охапкой дров, с грохотом сваливаю их на ковер поближе к камину. Пусть сохнут.

– Мокрые, – осуждает Феликс. – В реке поймал?

– Остров их поймал, а я собрал только, – объясняю я, отряхивая с себя воду и садясь на корточки поближе к огню. – Там то и дело мимо плывет то куст, то дерево, так фундамент баньки для плавника хорошая ловушка. А сухие дрова сам иди в реке лови.

– Ладно, ладно, – примирительно гудит Феликс. – Я ничего, я так. Молодец, что принес. Мобильник не потерял?

– Нет, – говорю я с ядом. – Я его на стрежень забросил. Хотел посмотреть, как он булькнет.

– Давай сюда. – Феликс игнорирует мой сарказм. – На милицию надежда слабая – хоть спасателей известим. Правда, у них работы и без нас...

Универсальная палочка-выручалочка – комбинация цифр 112. Набрав ее и попросив соединить со штабом по борьбе со стихийным бедствием, Феликс дельно и немногословно – словари бы ему редактировать! – обрисовывает наше положение. Да, отрезаны половодьем. Нет, пока не тонем, потоп у нас еще впереди, но уже готовимся голодать... Да, здесь женщины с плохим здоровьем и дети. Если нет возможности вывезти нас в ближайшие часы, то сбросьте нам на голову хотя бы ящик консервов...

– Как это если нет возможности вывезти?! – Милену Федуловну трясет от возмущения. Уж кого-кого, а ее надлежит вывезти в первую очередь! Ее, а не бабку с козой, что сидит на крыше. Она сыта всем этим по горло!

Бульдожка тявкает в знак солидарности с хозяйкой.

– Если вы сыты по горло, мы поделим между собой вашу порцию ухи, – заявляет Феликс, возвращая мне мобильник.

Скверный каламбур, но он действует.

– Виталий, подвиньнесь, пожалуйста...

Это Надежда Николаевна, наш кок. Перехватываю у нее ведро и пристраиваю его в камин на кирпичи. Инночки почему-то нигде нет – возвращаясь с дровами в «Островок», я не видел ее снаружи, не наблюдаю и в холле. Надо думать, сидит в промозглом номере и дуется на судьбу. На вахте у протоки стоит Мария Ивановна, заодно наблюдая за тем, как Викентий под руководством Матвеича мастерит себе удочку и собирается ловить рыбку, большую и малую.

Если на нас не сбросят еды, меланхолически думаю я, то от рыбного фосфора мы скоро начнем светиться в темноте. А если рыба не захочет ловиться, то через несколько дней мы все и даже Леня станем светиться в проходящих лучах, как какой-нибудь дымчатый кварц. Жаль только, что не станем при этом такими же зелененькими, как украденный изумруд, – было бы приятно глазу.

Леня и Коля гипнотически смотрят на огонь. Милена Федуловна опять уткнулась в женский роман. Феликс застыл на диване в позе мыслителя с острова Рапануи, он же Пасхи. Почему, интересно, все молчат? Надоело пялиться в телевизор – надо что-то делать. Если работы нет, надо разговаривать, как все нормальные люди. Рассказывать истории из жизни, травить байки и анекдоты, ругать сволочей-политиков, зачитывать по памяти избранные места из собственных историй болезни, реветь хором «Из-за острова на стрежень» – все, что угодно, только не бездельничать молча, хуже этого ничего нет. И мне им не помочь: всякий, ну почти всякий литератор по натуре индивидуалист, а не массовик-затейник.

Мне становится тягостно, и я, согревшись, выхожу на вольный воздух. Матвеич насторожил жерлицы в основном русле, а в протоке они с Викентием ловят удочками. Пока всей добычи – один пескарик длиной аж с мизинец, бодро плавающий в отмытой банке из-под тушенки. С верхушки сосны на него алчно косится ворона. Кыш, ворюга, зашибу! Я нагибаюсь якобы подобрать с земли камень, и пернатая дрянь с сиплым карканьем тяжело срывается с дерева. Ну то-то, знай наших, птица.

– Викентий! – беспокоится Мария Ивановна. – Шаг назад! Ноги промочишь!

По-моему, он уже их промочил.

– Тише, ба! – пронзительно верещит нанопитек, дрейфуя по берегу вслед за плывущим поплавком. – Рыбу пугаешь!

– Викентий, я кому говорю! Виталий, вы очень кстати, я вас прошу...

– Эй, примат, – уловив суть дела, обращаюсь я к мальцу, – дай-ка половить.

Мальчишка возмущен не меньше, чем шекспировский Клавдий, если предположить, что какой-нибудь Гильденстерн попросил бы у него поносить датскую корону.

– Ага! Сами себе удочку сделайте!

– И сделаю, – говорю я. – Только я не умею ловить, никогда этим не занимался. Научишь?

В глазах Викентия море недоверия. Чтобы взрослый дядя, притом писатель, не умел делать элементарных вещей? Но я не очень соврал: за последние двадцать лет я к рыболовным снастям не прикасался ни разу.

Искушение поучить взрослого берет верх, и удилище попадает в мои руки, а Викентий отступает на полшага от воды. Мария Ивановна излучает признательность.

– Клюет, клюет! – ужасно волнуется ее внук. – Во! Подсекайте! Сошла! Эх, вы...

Он требует назад свою удочку, а я не отдаю. Тогда он обиженно верещит, пытается спихнуть меня в воду, и Мария Ивановна, успевшая незаметно положить под язык таблетку, делает мне знак рукой: ладно уж...

– Спасибо, – благодарю я ее за избавление. Нет, педагогика не моя стихия, а ссориться с юным нанопитеком себе дороже – обидится и изобретет такую каверзу, что мало не покажется.

– Погулять вышли? – благожелательно осведомляется Мария Ивановна.

Как будто не ясно.

– Да... Скучно как-то. Что-то народ больно уныл...

– А вы разве не смотрели новости? – удивляется Мария Ивановна. – Ах да, я забыла, вы же ходили за дровами... Простите, Виталий.

– О половодье, что ли? Я смотрел.

– Что вы, Виталий! Я о центральном канале, не местном... Половина выпуска о наводнениях по всему миру – катастрофических, заметьте, наводнениях! Даже в Сахаре. Если так пойдет дальше, там снова появятся крокодилы...

– Разве в Сахаре когда-то водились крокодилы? – изумляюсь я.

– Представьте себе, водились, и не так давно, – просвещает неуча географичка. – Последний сдох лет семьдесят назад вместе с усыханием водоемов на нагорье Тибести... Но я не о том... Наводнение в Калахари, в Гоби. В Центральной Австралии. Наводнение в Атакаме – на высоте трех тысяч метров! Там нет поблизости снежных вершин, а дожди выпадают раз в пятьдесят лет. Я уже не говорю о муссонных странах – там просто кошмар. Поверьте, Виталий, такого на памяти людей не было никогда, я знаю...

Все-то она знает.

– А у нас? – спрашиваю я.

Она вздыхает.

– И у нас, как у всех...

– Да? А вот сейчас проверим.

Я достаю мобильник и набираю номер Мишки Зимогорова. Долгие гудки. Мне представляется Мишкин домашний телефон, вокруг которого плавают налимы и пятятся хвостом вперед черные раки. Наконец Мишка берет трубку.

– Ну?

– Привет, собака! – обрадованно кричу я. – Дрыхнешь, что ли? Много принял?

– Ну как... – сонно бормочет Мишка. – Вчера посидели немного... почти тихо, но соседи все равно ментов вызвали... Олег, это ты, нет? Деньги завтра, чтоб я сдох, мне Лихоблудов аванс обещал...

– Я тебе не Олег, и ты меня плохо знаешь, – угрожаю я. – От меня ты деньгами не отделаешься: или два раза по морде, или хороший коньяк. За что? Отвечаю: за «Островок». Кто мне его насоветовал?

– А, это ты, жук полосатый, – нагло зевает в трубку Мишка. – Ну и как тебе в «Островке», пишется?

– Мне в «Островке» так, – сдержанно отвечаю я, – что пузыри еще не пускаю, но скоро буду. Резной мостик помнишь? Снесен и уплыл, остров тонет, жрать нечего. Холодно, мебель жжем. Въехал? Да, тут у нас еще труп...

– Погоди, погоди, – бормочет Мишка и звучно прочищает горло. – Не понял: какой труп?

– Мертвый, блин!

Десять секунд Мишка Зимогоров усваивает информацию. Затем начинает орать, что это потенциальный сюжет, что он завидует моему приключению, из которого я впоследствии вынесу немало приятных воспоминаний, и все в таком духе.

А я мечтаю при следующей встрече отломать ему конечности. Или нет, лучше напроситься к нему на пьянку, остаться ночевать, а утром поглотить все оставленное на опохмел пиво. Из общения с людьми вроде Мишки вырастали великие инквизиторы.

– Кончай базар, – говорю ему я, а Мария Ивановна морщится от перлов современной изящной словесности. – У вас в Москве как – потопа нет?

Мишка говорит, что сейчас глянет в окно, а я думаю над моим «у вас». У вас в Москве... Вжился в местность, пустил корни. Еще дня три назад я сказал бы «у нас в Москве».

– Ручьи текут, сугробы тают, – рапортует Мишка. – Солнышко светит.

– И все?!

– Какой-то хмырь пиво пьет на ходу, сейчас под иномарку попадет... Не, не попал...

– Понятно, – бросаю я в трубку. – Ну пока.

– Погоди, а чего ты звонил? – интересуется Мишка, но я даю отбой и докладываю Марии Ивановне о полном благополучии в первопрестольной, несмотря даже на наличие в ней Мишки Зимогорова.

– Об этом надо всем рассказать, – немедленно оживает Мария Ивановна. – Пусть верят, что все в порядке. Паника, Виталий, нам совсем не нужна.

– Паники вроде и нет, – говорю я. – Так, унылость...

– В таких случаях, как наш, паника редко возникает сразу, ей нужно какое-то время, чтобы созреть...

Я пожимаю плечами, и тут нас зовут обедать.

* * *

В рыбном бульоне плавает маленький кусочек щуки, ершиная голова с грустными белыми глазами и полтора чьих-то плавника.

– Не уха, – досадливо крякает Матвеич, шумно отхлебнув пойло. – Для ухи, едреныть, что надо? Кто сказал – картошка? С картошкой, едреныть, выйдет не уха, а рыбный супчик. Настоящая уха – это рыба, лук и специи, больше ничего. Лаврушка там, едреныть, перец горошком...

Просто удивительно, как быстро десять человек могут подъесть все запасы, не ощутив, однако, особой сытости. Хлеб нарезан прозрачными на просвет кусочками – по одному на едока. Столько же осталось на ужин, а с завтрашнего дня нам придется обходиться без хлеба и вспоминать «Любовь к жизни» Джека Лондона, который, в отличие от Мишки Зимогорова, Виталия Колорадского и большинства их общих знакомых, знал, о чем пишет.

Новость о столице принята благосклонно, но зловредный телевизор опять показывает всякие документальные ужасы: затопленные мосты в Париже, катер спасателей, плывущий по улицам Лондона, катастрофическое наводнение на Гудзоне, селевой поток в Перу и прорвавшую дамбы желтую Хуанхэ.

В Испании тонут Валенсия и Галисия. Жаль: испанцев я уважаю. Они придумали сиесту.

Зеваю.

– Ты что, спать собираешься? – осведомляется у меня Феликс.

– А разве есть работа? – ворчу я, забираясь под одеяло.

И почему-то вспоминаю своего недописанного Гордея Михеева, человека, гасящего звезды. Вот над текстом – это работа. А дрова собирать – это так...

– Ладно, спи.

* * *

Дезертиров трое – стриженые первогодки, тощее пушечное мясо в грязном обмундировании. Видно, что на пути от Дурных земель им не раз приходилось падать ничком в пыль, пережидая опасность. Они блуждали в холмах, передвигаясь ночами и отсыпаясь днем, стараясь быть незаметными, как норные животные, голодали, маялись страхом, а этой ночью наконец решились пересечь долину и наткнулись на дом. Выдавив оконное стекло в лавке, они забрались внутрь и устроили пиршество, разом позабыв все страхи. Какие там страхи, когда здесь еда! Сколько угодно еды! И вода в бутылках самая разная. И сигареты, и спиртное!

Сквозь оконные занавески в спальню пробираются отсветы зарева над холмами. Проснувшийся муж трет глаза, перелезает через спящую жену и спросонок делает ошибку: спускается в лавку узнать причину шума, не прихватив с собой ружье, висящее на стене в гостиной. Когда он замечает чужих и наставленный на него ствол автомата, он глупо пытается отшагнуть, уже понимая всю бесполезность этого действия. Его заметили, он не вооружен и влип.

Так вот что его разбудило – лай собаки! Лай, а затем короткий предсмертный визг. Старый пес сделал, что мог, а он, хозяин, сплоховал.

На пыльных лицах – глаза затравленных животных, еще способных прыгнуть к горлу, если их прижмут к стене. Первую секунду дезертиры испуганы, и мужчина понимает: сейчас проще простого получить свинцовый веер в живот. У дезертиров один автомат на троих. Но этого совершенно достаточно.

– Хозяин – ты?

Мужчина кивает.

– Кто еще есть в доме?

– Они спят, – говорит мужчина, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Не надо их будить. Что вам нужно: еда, питье, одежда, да? Берите и уходите.

– Возьмем, не сомневайся.

Они берут много больше, чем надо беглецам, доверху набивая рюкзак и два мешка. То, что им не подходит, летит на пол, туда же отправляется заскорузлое от пота обмундирование. Мужчина беспомощно смотрит на разгром. Преобразившись, дезертиры наивно надеются сойти за беженцев из Дурных земель.

– Деньги, папаша.

– В кассе.

Касса не заперта. До сих пор ее не от кого было запирать.

– И только-то? Еще есть?

– Больше нет.

– А не врешь ли ты, дядя? – с глумливым сомнением осведомляется дезертир. – Врать нехорошо.

Мужчина энергично трясет головой. Он не врет. Ему не очень жаль денег, он готов примирится с потерей части личных вещей и товара, но ему больно смотреть на разгром в своем доме. И он хочет только одного: чтобы это поскорее кончилось. Вы получили, что хотели, – так идите. И все снова станет хорошо. Как раньше. Почему вы не уходите?

По шоссе с оглушительным ревом катит танковая колонна – полк, не меньше. Сто двадцать машин крушат траками асфальт. В сизом мареве над колонной исчезают звезды. Дрожат стены дома, жалобно звякают оконные стекла. Обитатели дома привыкли к тому, что колонны чаще движутся ночами. Давно прошло время, когда это раздражало, мешая спать.

Но сейчас мужчина понимает: танковый грохот – отличный повод не оставить свидетеля. Никто не услышит выстрела.

– Проводи-ка нас наверх, дядя.

Мужчина топчется на месте. Как так? Ведь им же было сказано, что наверху спят, как они не понимают? Догадка обжигает: они все понимают...

– Ты что, тугоухий?

Вверх по лестнице. Все четверо, но один из них под прицелом. Направо – комната сына и детская. Там, разметав ручонки, спит дочь, и тайно поощряемый ею приблудный котенок, конечно же, опять забрался на подушку. Пожалуйста, не надо туда... Налево – гостиная. Беглый взгляд. Ничего интересного. Прямо – спальня.

О, это место достойно внимания!

Разбуженная женщина кричит, зовет на помощь того, с кем делила кров и растила детей. Под танковый рев все равно ничего не слышно, и ей зря забивают рот простыней. Дезертиры неслышно хохочут. Их слишком долго унижали, теперь их черед унижать других. Один, оседлав женщину, кулаком бьет ее по лицу – лежи смирно, стерва! Второй в нетерпении расстегивает ширинку. Смотри, дядя! Твоя жена еще не старуха, она еще вполне лакомый кусочек. Смотри!.. Что дергаешься, герой, – хочешь напасть? Попробуй. А пулю-дуру в печень не хочешь ли?

Мужчина знает: он должен прыгнуть. Сначала метнуться вбок, прочь от линии выстрела, потом вперед – и попытаться выбить оружие. Пусть это безнадежно, пусть это будет последний его прыжок. Пусть ухмыляющийся дикарь с автоматом только того и ждет. Но он должен – просто потому, что он мужчина. Мужчины, в отличие от трусов, очень просто устроены, их мысли прозрачны, их действия легко просчитываются заранее.

Прыжок!

И гром с молнией прямо над ухом. Дезертира с автоматом почему-то отбрасывает на кровать, где избитая плачущая женщина еще сопротивляется насильнику. Мягкая пуля из крупнокалиберной бельгийки, отдав энергию мишени, валит с ног и бизона, не то что двуногое животное.

Автомат падает на пол. Уцелевшие дезертиры, выбравшиеся из кровавой кучи-малы на кровати, не пытаются его подобрать. Выражение их лиц словно управляется тумблером: из глумливого – назад в затравленное, скачком.

Мужчина уже опомнился. Он подхватывает автомат. Грабителей он отпустил бы, но насильникам нет спасения.

– Не надо, папа.

Сын проснулся, все понял, тишком пробрался в гостиную, снял со стены незамеченное дезертирами ружье и нашел в шкафу патроны. Сыну не меньше отца хочется сполна рассчитаться с подлецами, но он умный мальчик. И он не испытал унижения, равного унижению отца.

– Папа, зачем нам лишние трупы? Ну, вы! – Это трясущимся дезертирам, поддерживающим портки. – Вон отсюда! В окно!

Прыг, прыг! Окна спальни выходят во двор, оттуда можно уйти задами. Какие дезертиры, вы о чем? Не видели! Да хоть обыщите весь дом – разве мы похожи на укрывателей?

Плачущая женщина пытается прикрыть грудь обрывками ночной рубашки.

– Мама, все в порядке, не плачь, все уже кончено...

Труп за ноги стаскивается на пол. На постельном белье – обширные глянцевые пятна.

– Это надо сжечь. Не выстирать, а именно сжечь...

– Почему? – Отец в недоумении. – Мне кажется, мы должны сообщить кому следует...

Он сам не знает, кому следует сообщить о дезертирах, и оттого возражает несколько неуверенно, но находит у всхлипывающей жены поддержку кивком. А может быть, ей просто жаль жечь почти новое белье.

– Не надо никому сообщать, – по-взрослому низким голосом говорит сын. – Вы ничего не понимаете. Правда, не надо. Папа, где у нас лопата? Его надо закопать подальше, я знаю хорошее место. И автомат тоже надо закопать...

Он уходит за лопатой, а мужчина с неловкостью – он оказался не на высоте! – прижимает к себе подругу, гладит вздрагивающие плечи: «Успокойся, родная, все хорошо. Это печальное недоразумение, но оно кончилось и больше не повторится, впереди у нас только хорошее, это я тебе обещаю...».

И в его объятиях женщина понемногу успокаивается.

* * *

Проснулся. Бр-р...

Все орут. Милена Федуловна бьется в истерике, а при ее телесах это страшное зрелище. Что такое, почему базар?

– Она сгущенку украсть хотела! – просвещая меня, пронзительно верещит Викентий. – Большой ложкой влезла! Вон в ту банку, что открыта!

– Кеша, как тебе не стыдно! – упрекает его бабушка. – Ты же мужчина!

– Да? – Викентий на миг теряется, заподозрив, что в статусе мужчины заложены не одни сплошные преимущества. Он этого не ожидал и сильно расстроен. Кроме того, он шибко не любит Милену Федуловну. – А сгущенка все равно общая!

Неотразимый аргумент.

Леня не вмешивается в диспут, но взрыкивает и булькает, видимо, ухитрившись отыскать в происшествии юмористическую сторону. Матвеич кряхтит и вертит головой. Коля угрюмо молчит, он вообще неразговорчивый. Инночка гыкает. Надежда Николаевна возмущена: «Безобразие!». Точку в происшествии ставит, естественно, Феликс.

– Значит, так... – говорит он, обращаясь вроде бы к схваченной за руку преступнице, а на деле к нам всем. – Как врач я заявляю, что не вижу здесь пациентов, которым повредило бы небольшое лечебное голодание. И рыбная диета тоже. Как мужчина я вполне понимаю уважаемую Милену Федуловну и не имею к ней претензий. Однако как э... кстати, мы еще не выбрали старшего в нашей команде, руководителя, что ли. Предлагаю свою кандидатуру. Есть другие предложения? Нет? Проголосуем или сначала откроем прения?

– Преть не будем, – врзыкивает Леня. Рот до ушей.

– Очень хорошо. Кто против? Воздержавшиеся? Одна. Значит, большинством голосов. Итак, как временный комендант «Островка» я заявляю уважаемой Милене Федуловне, что вторая попытка кражи из общего котла кончится для нее принудительной голодовкой. Всех касается. Марии Ивановне объявляю устный выговор за плохое исполнение функций завхоза. Все продукты должны лежать в отдельном номере, ключ от которого завхоз не имеет права доверять никому, включая меня. Надеюсь, нанопитеки туда не заберутся... Викентий, заблестевший было глазами, возмущенно фыркает: он не вор, а честный взломщик! – (Диспозиция на остаток дня: ловля рыбы и плавучих дров, приготовление ужина, просмотр теленовостей...).

– Уже, – угрюмо перебивает Коля, взглянув на часы. – Восемнадцать ноль одна, новости ОРТ.

– Раз уже, тогда включай.

Из недр древнего «Горизонта» сперва прорывается звук, искаженный и прерывистый, как бред больного малярией: «...визит в Москву президента Уругвая... новые вылазки экстремистов... спасение сокровищ Эрмитажа...», – затем под тревожный музыкальный пассаж на неохотно осветившемся экране возникает дикторша: «Теперь об этих и других новостях более подробно. Сегодня в Кремле на экстренном заседании правительства был рассмотрен вопрос о введении чрезвычайного положения на всей территории страны в связи с катастрофическим наводнением. Напомним, что в большинстве европейских стран режим чрезвычайного положения был введен еще вчера. Сегодня аналогичные меры приняты в США, Канаде, Мексике, Бразилии, Индии и Китае. В Соединенных Штатах для оказания помощи терпящему бедствие населению приведены в полную готовность армейские части и национальная гвардия. Ученые пока затрудняются назвать причины небывалой природной катастрофы, тем не менее, на сегодняшний день, по данным океанографических институтов разных стран, подъем уровня мирового океана превысил полтора метра, что привело к катастрофическим последствиям для стран, чья территория включает в себя прибрежные низменности. Разрушительная стихия продолжающей прибывать воды уже нанесла значительный урон мировой экономике, однако прогнозируемые потери во много раз больше. Уже полностью затоплен ряд небольших островов в Тихом и Индийском океанах. Размыты и прорваны дамбы в низовьях Рейна и Шельды. Из-за небывалого разлива Ганга под водой оказалось три четверти территории Бангладеш, число жертв пока невозможно оценить даже приблизительно...

Экран вспыхивает и гаснет.

– Шнур! – несколько голосов сразу, и мой тоже.

Нет, шнур на месте, контакт вроде бы есть. Феликс встает и несколько раз щелкает выключателем освещения.

– Телевизор в порядке. Электричества нет.

Я обуваюсь, застегиваю куртку и выхожу на крыльцо перекурить. Пусть уж обсуждение общепланетного катаклизма происходит без меня, я сыт по горло.

Одной сигареты мало. Я закуриваю вторую, а окурок выщелкиваю в направлении мутных струй Радожки. Долетит или не долетит до разлившейся протоки?

Долетел. До воды уже не так далеко.

– Дай сигарету. – Феликс. Возник, как привидение.

Дымим. Курить вредно, а помирать здоровым жалко. А еще жальче, что курить скоро будет нечего.

– Ты чего нервничаешь? – спрашивает он.

– Я? Тебе показалось.

– Врешь, у тебя руки дрожат.

– Это от холода.

– А-а. Ты представляешь, ни у кого из наших даже транзистора нет. У Инночки плеер, но без приемника. Разгильдяи! Ты свой мобильник когда в последний раз подзаряжал?

– Вчера. Сегодня хотел, но забыл.

Феликс вздыхает, а по его лицу видно, что он думает о забывчивых.

– Ты его на всякий случай в полиэтиленовый пакет завяжи. Воздух влажный. Теперь твой мобильник – наш единственный источник информации, не говоря уже о связи.

– Думаешь, электричеству совсем каюк? – задаю я ненужный вопрос. Откуда нам это знать.

– Топляк, – неохотно говорит Феликс, подумав, помолчав и почесав в затылке. – Течение сильное, вот и стронуло со дна. Вон как мусор несет. Хороший разлапистый ствол – и обрыв кабеля. Очень просто.

Верит ли он сам в свою версию – сказать трудно.

Глава 3.

У меня кончается тетрадь, поэтому я сделаю три вещи: во-первых, буду писать помельче, во-вторых, ликвидирую всякие там поля, верхние, нижние и боковые, а в-третьих, проигнорирую то, что считаю малозначимым.

К последней категории я отношу двое суток, последовавших за тем днем, когда мы остались без электричества. Кроме одной истерики, случившейся на этот раз с Надеждой Николаевной, одного скандала между Миленой Федуловной и Инночкой (Инночка легко вышла победительницей) и еще одной щуки, пойманной Матвеичем, за это время не произошло ничего интересного. Понятно, если не считать того, что вода подобралась к самому крыльцу и начала заглатывать ступеньки.

Никакого снега, понятно, не осталось и в помине. Дольше других держался осевший сугроб с северной стороны дома, но и его сегодня слизнула река. Левый берег затоплен очень основательно, березняк торчит из воды, как гигантский тростник, и конца-края разливу не видно. С правого берега беспрерывно стекает вода – ей уже мало оврагов и промоин, и она сбегает по всей длине берега, клокоча бурунами вокруг древесных стволов. Мария Ивановна назвала это явление плащевым стоком, и Леня важно с ней согласился – надо полагать, он знаком с этим термином. Поубивал бы умников! Да будь этот сток хоть плащевым, хоть плащ-палаточным, хоть макинтошным – нам с того не легче!

С сегодняшнего дня Матвеич стал забрасывать донки прямо из окон первого этажа.

Оттуда же все желающие, устроившись на подоконниках, удят мелкую рыбу. Последняя хлебная горбушка изжевана и слеплена в комок, из которого каждый, кому надо, может отщипнуть наживку на плотву. Окунь берет на глаз и рыбьи потроха. Мы не только обеспечиваем Матвеича живцами, но и пополняем ведро для ухи.

А кроме того, мы едим собачий «педигри». После бурной дискуссии с Миленой Федуловной бульдог Цезарь был обобран на две трети своих пищевых запасов. Ничего себе сухарики и летят незаметно, как семечки.

Сахара и сгущенки у нас уже нет. Но пока есть чай и немного кофе.

И водки.

* * *

С предпоследней, еще не залитой водой ступеньки крыльца я забросил в мутное течение Радожки почерневшее ведро и, ругая ненадежную веревку из простыни, осторожно добыл воды на очередную уху. Выловил и выбросил из ведра разбухшую сосновую шишку, попробовал из горсти воду, сплюнул. Уху можно не солить. И бьюсь об заклад, что второй кружки кофе сегодня никому не захочется.

Горячая вода в водопроводе иссякла позавчера, холодная – вчера. Предусмотрительный Феликс набрал воду в пятилитровую бутыль из-под минералки и велел нам мобилизовать всю пустую посуду и наполнить ее, пока из крана еще течет. Вовремя. Жаль только, что посуды у нас оказалось всего ничего – несколько пустых бутылок, несколько полиэтиленовых пакетов, по случайности не дырявых, и все. И эту воду Феликс приказал беречь, расходуя только в крайнем случае.

Вот и пьем солоноватый чай и кофе, морщась и плюясь. Не говоря уже о том, что приходится по двадцать раз в день бегать с ведром туда-сюда, чтобы наполнить туалетные бачки. Себе и обществу. Канализация еще функционирует, и на том спасибо.

Поставив ведро на разбухшее крыльцо, я смотрел на гладкий, чуть колеблемый течением водяной бугор, вздувшийся в десяти шагах от «Островка». Новый источник забил как раз на том месте, где два дня назад я стоял на берегу, вызванивая по мобильнику Мишку Зимогорова. Тогда там был берег...

А когда из-под земли бурно зафонтанировало, берега там уже не было, а было мелководье. Девственно-чистая струя горько-соленой мертвой воды казалась бельмом, незаконным инородным телом в мутных струях Радожки. Фонтан был красив, как красив еще и сейчас оставшийся от него водяной купол, но смотреть на него было неприятно и даже жутковато. Во всяком случае, увидев его, Надежда Николаевна взвизгнула, а Мария Ивановна положила в рот таблетку. Зрелище понравилось одному Викентию.

«Если у тебя есть фонтан – заткни его». Хорошо бы. Но чем?!

Я не удивился и не вздрогнул, когда в трех метрах от первого водяного бугра ни с того ни с сего поднялся второй. Просто всплыл со дна, как подводная лодка, отряхнул с себя грязную воду, растолкал мусор и заблистал чистотой. Он был пониже – то ли глубина там оказалась побольше, то ли напор слабее. Жаль, что, не искупавшись, нельзя проверить, соленая там вода, минеральная или пресная.

В холле горел камин, там ждали воду, а я стоял и думал. Уже сегодня вода прорвется в «Островок», это ясно. На спасение с того берега расчитывать не приходится: там те же проблемы. Судя по тому, что ночью больше не видно света фонарей, в основной части санатория тоже нет электричества и, весьма вероятно, питьевой воды. По всему видно, санаторий пока не собираются эвакуировать. Вчера на берегу, когда-то высоком, а теперь низком, шлепая сапогами по текучей воде, появился немолодой мужчина, и не успели мы прокричать ему о помощи, как он сам надрывно закричал нам: «Помогите! Помогите!».

Мы бы с радостью. Если бы могли.

Между прочим, «Островок» окажется в воде раньше, чем любой другой корпус.

Как говорится, твори, выдумывай, пробуй! Или сиди и жди, сначала в холле, потом на втором этаже, на чердаке, на крыше... А Феликс даже не умеет плавать...

Хотя нет, «Островок» не утонет, он из бруса.

Закрыть и заклинить входную дверь, забить щели тряпками, смазанными за неимением солидола конфискованным у женщин кремом? Нет смысла: максимум через час вода начнет вливаться в подвал снаружи точно так же, как сейчас выливается из него. Заполнив подвал до потолка, она ринется в башенку и коридор. Можно оборонять одну дверь, но на две у нас не хватит ни сил, ни крема. Все равно будем тонуть, только медленнее.

Нет, уйти в глухую защиту не получится...

Я кусал губы. Куда ни кинь – все клин. Труднее всего было поверить, что все это происходит не с кем-нибудь посторонним, а со мной. Вот так и влипают люди, как кур в ощип, – не до конца осознав и в глубине души не поверив... А если непосредственно под «Островком» откроются еще один-два фонтанирующих источника (плевать – пресных, соленых или минеральных)? Ведь они размоют фундамент к чертям собачьим! И привилегированный корпус раньше времени отправится в плавание. Как там у Марка Твена: «Вдруг видим: с западной стороны плывет целый дом»...

Никогда не мечтал о профессии моряка, даже в детстве.

Я прислушался. Внутри «Островка» раздавались тяжкие мерные удары – Коля выворачивал ломом паркет на топливо. Вчера, когда мы при помощи колуна делали дрова из резного панно, кроша в щепу деревянную фауну, было больше шума.

Выбрав из мятой пачки бычок подлиннее, я щелкнул зажигалкой и с наслаждением вдохнул дым. Экономить курево я начал еще позавчера, когда обнаружил, что осталась последняя пачка. Теперь: раз, два, три... шесть окурков и ни одной целой сигареты. Негусто...

Позади открылась дверь и боднула меня в спину.

– Дай разок затянуться, – попросил Феликс.

– Может, стоит получше посмотреть в вещах покойника? – предложил я, пока он алчно заправлялся никотином. – Вдруг хоть одна пачка да есть...

– Борис Семенович не курил, – вздохнул Феликс. – Берег здоровье.

– А все-таки... – произнес я, замирая от вспыхнувшей надежды. – А вдруг?

– Знаешь что бывает вдруг? Кстати, я уже смотрел. Пусто. Хрен знает что!.. Десять человек в доме, а курильщиков всего двое! Матвеич, и тот не курит. Коля... ну, ему форму надо блюсти. Но Надежда Николаевна! Такая дама просто обязана курить – знаешь, тонкие такие сигареты с приятной отдушкой...

– А Инночка? – спросил я.

– Она-то курящая, но у нее нет, – хмуро сказал Феликс. – А если бы и были... Клянчить у женщин – это, знаешь ли, последнее дело...

Я вздохнул, соглашаясь, и отобрал у него окурок. Феликс тоже вздохнул.

Мимо «Островка» плыл мусор: размокшая бумага, какое-то несусветное тряпье, неизвестно почему держащееся на воде, куски пенопласта, очень много бутылок и одна накренившаяся ржавая бочка. Наверное, выше по течению река размыла свалку.

– Ты в стоматологии что-нибудь смыслишь? – спросил я и закашлялся, вдохнув жгучий яд тлеющего фильтра. Иприт.

– Зуб заболел? – холодно поинтересовался Феликс.

– Пока нет, – признался я, – но если мы здесь всерьез застрянем... Кх... кха! В общем, у меня там нерв убит, но не удален. Заменили мышьяк на какую-то гадость – гуляй, говорят, придешь через две недели. А я сюда приехал. Подумал, что где две недели, там и четыре...

– Дурак.

– Так заболит или нет?

Феликс посмотрел на меня с неодобрительным прищуром.

– Обязательно. Когда – не скажу, поищи лучше гадалку. Я ортопед, а на конечностях зубы не растут почему-то...

Послать его подальше я не успел – на крыльцо, как всегда, в пальто и пуховом платке вышла Мария Ивановна.

– Вы бы дверь прикрыли, – сказал ей Феликс. – Холл выстудим.

– Нет, лучше так, – улыбнулась она. – Там дышать нечем. Эти паркетины, они же на битуме... горят, правда, замечательно, но запах... Притом сегодня гораздо теплее, правда? И тумана почти нет...

Туман все-таки был, но сквозь него бледным пятном просвечивало солнце, и на текучей воде лежала смутная тень «Островка».

– Виталий, там ждут воду.

Я вздохнул и понес ведро в холл. Действительно, весело полыхающий в камине паркет распространял густое амбре. Проще говоря, вонь была та еще. Влажные ковровые дорожки в коридорах были скатаны. Мрачный Коля поддерживал физическую форму при помощи гнутого ржавого лома, посредством которого он избавлял пол на первом этаже от такого излишества, как паркетные половицы. Это было тем проще, что после первого потопа паркет вздулся, дав повод Лене полчаса распространяться перед Викентием о горной складчатости и синклиналях при умильном выражении лица Марии Ивановны.

Покажи геологическиму маньяку палец – и не спасешься от лекции о сталагмитах, кернах, пегматитовых жилах и генезисе кимберлитовых трубок.

Коля работал близко от двери первого номера. Слишком близко. Выворачивая паркет, он дышал глубоко и размеренно. Неужели за битумным запахом он не чувствует трупного? Дверь в первый номер далеко не герметична. В холле натоплено, и теплый воздух худо-бедно просачивается сквозь щели в запертый номер. Да и снаружи потеплело: не то до этих мест доплелся средиземноморский циклон, не то всему виной горячие ключи, черт бы их побрал. Даже я с моим навечно контуженным никотином обонянием за десять шагов от двери ощущаю запах тления, как служебная собака утечку газа...

Прав небезызвестный Савва Морозов: скверно, что завершение процесса жизнедеятельности связано с гниением... Для всех скверно.

Или это шалит воображение?

Может быть. Милена Федуловна вроде не жаловалась, а уж кому, как не ей, в первую очередь обратить гневное внимание на нехорошую отдушку в битумном амбре?

Бульдог Цезарь, не выгуливаемый со вчерашнего дня, слонялся по холлу, тыкался расплющенной мордой во все углы, оглядывался на хозяйку, жалобно скулил, то и дело примеривался задрать лапу возле стены и наконец задрал. Викентий с увлечением подбрасывал паркетины в камин. Надежда Николаевна смотрела на огонь, временами тяжко вздыхая. Матвеич, почистивший рыбу, держал за хвост последнего в сегодняшнем улове окунька размером с аквариумного меченосца и, как видно, мучительно соображал, стоит ли его потрошить.

Я дернул кадыком, а мой желудок пропел сложную музыкальную руладу. Есть хотелось непрерывно, и не только мне. Но не рыбу.

Никто не навязал мне новой работы, и я, великодушно решив не настаивать, вернулся на крыльцо. При моем появлении разговор между Феликсом и Марией Ивановной моментально смолк.

– Не помешаю? – с подозрением осведомился я.

Прежде чем ответить, Феликс помедлил всего ничего, но этой доли секунды хватило мне, чтобы люто его возненавидеть. Тут были какие-то секреты, и, похоже, он не был в восторге от мысли поделиться ими со мной. Со мной!..

– Не помешаешь.

– Спасибо, я тронут.

Сарказм пропал даром – Феликс его проигнорировал.

– Ливень снизу, – сказала Мария Ивановна, продолжая прерванный разговор. – Тот был сверху – дождь, а этот снизу. Представим себе, что он будет идти те же сорок дней и ночей, что и тот, библейский... Хотя вы же понимаете, Феликс: совсем не обязательно сорок дней. Может быть, сорок недель или даже сорок лет...

– Откуда возьмется столько воды? – хмыкнул я, одновременно покосившись на два водяных бугра, отчего мое хмыканье получилось не слишком саркастическим. – Грунтовые...

– Вода не проблема, – отмахнулась Мария Ивановна. – В земной коре ее сколько угодно, а в мантии еще больше. Все дело в том, что она связана в минералах... Да... Интересно бы узнать, какие силы заставили ее перейти в свободное состояние...

– Господь Бог? – ухмыльнулся я, ничуть не опасаясь обидеть старую учительницу. Безбожницу всегда видно.

– Помолчи, – бросил Феликс.

– Не исключаю и такого варианта, – к моему изумлению откликнулась Мария Ивановна. – Бог, дьявол, короче говоря, неизвестная нам целенаправленно действующая сила, весьма могущественная и, в отличие от персонажей христианской мифологии, не отделяющая агнцев от козлищ. Необходимость в персонификации очевидна, ибо, согласитесь, известные нам законы природы таких безобразий не допускают. Знаете, я начинаю склоняться к мысли, что покойный Борис Семенович был в чем-то прав... Я имею в виду его странную гипотезу о настоящих хозяевах Земли, мудрых, могущественных, но крайне неторопливых, погруженных в себя и очень недовольных людьми, – по их мнению, нахальными пришельцами извне...

– Вам он тоже успел рассказать о своей мании? – хмуро спросил Феликс.

Мария Ивановна покачала головой.

– Не мне – Леониду, а он уже мне. Кстати, Леня очень неглупый юноша, несмотря на... на его вид. Он считает, что все нефантастические гипотезы о причинах наблюдаемого нами катаклизма уже отпали, не выдержав проверки логикой, а среди гипотез фантастических эта по меньшей мере не хуже других...

– А главное, она все объясняет, – ввернул я. – Те же боги, только тупые. Тот же потоп, только вместо небесных хлябей разверзлись земные...

Феликс одарил меня тяжелым взглядом.

– Хляби... Ты номер сто двенадцать когда в последний раз набирал?

– Час назад. А что толку-то?

– А ты не поленись, ты еще набери...

Пожав плечами, я потыкал в мобильник. Экранчик и кнопки светились зеленым – аккумулятор еще не сдох. Хотя пора бы.

– Без толку. Не отвечают.

Мария Ивановна покивала, не удивившись. Со вчерашнего дня нам перестали отвечать «ждите». И перестали отвечать вообще.

Позвонить еще раз Мишке Зимогорову? Вчера он не ответил, хотя я пытался вызвонить его трижды, но это еще ничего не значит. Вполне возможно, был мертвецки э... весел. Печень у придурка железная.

Квартира Мишки молчала. Позвонить ему на мобильник? Да, а номер его сотового у меня записан ли?.. Так и есть: нет. Черт, вспомнил: у Мишки вообще нет мобильника...

Кому же тогда? Елене?

Не хочется, а надо.

Домашний телефон моей бывшей жены молчал. А сотовый?..

– Але!

Тот же голос, каким мне однажды было сказано «пошел вон», – взвинченный, на высоком нерве. Вот мириться со мной моя драгоценная пыталась уже совсем другим голосом – не знала, что это бесполезно, хоть пересади себе голосовые связки работницы «интима по телефону». Что отрезано, то отрезано, и баста.

– Ленка! – закричал я. – Это я, Виталий! Стой, не отключайся, дело есть!

– Виталий! – крикнула из Москвы Ленка. – Виталий, ты где?!

– Далеко, от тебя не видно. Ты дома?

– Я не дома, я у Приказчиковых, на пятом! – В голосе Ленки прорвались истерические нотки. – Телефоны молчат, электричества нет! Тут у нас потоп, по улицам менты на моторках плавают! Мою квартиру залило, вода на второй этаж пошла... Я тебе говорила, что не хочу жить на первом, говорила, нет?..

Голос пропадал. Я дал отбой, хотя это было уже все равно – аккумулятор испустил дух. Ну что ж... Все, что я хотел узнать, я узнал, а выслушивать от бывшей жены упреки – извините. Нет, я помог бы Ленке, если бы мог, тут никаких сомнений быть не может. Но чем я помогу ей отсюда?

– Ну? – нетерпеливо спросил Феликс.

– В Москве то же самое, – доложил я со вздохом. – По-моему, теперь везде то же самое.

– Поднимитесь на ступеньку, Феликс, – задумчиво произнесла Мария Ивановна. – Ноги промочите. Кажется, сегодня вода поднимается быстрее, чем вчера...

* * *

Таким я Феликса еще не видел. С него словно кожу содрали, а под ней оказалась другая, которую он нам прежде почти не демонстрировал. Не сержант и не прапорщик – куда им! – грубый фельдфебель старой армии: «Ста-а-ановись, раззявы! Выше рожу, деревня! Ешь меня глазами, олухи! Слухать сюда и запоминать. Я вам начальство, а значит, отец родной. Врагов запоминай сугубо: хранцузы, турки и япошки – враг внешний, ты его на «ура» да на штык без всяких антимоний; сицилисты, жиды и скубенты – враг внутренний, ты на него скрыпи зубом, а без приказу тронуть не моги. Уразумели, дубье стоеросовое?..».

Надменная Милена Федуловна, и та смотрела на него с испугом. Коля хмурился. Надежда Николаевна раскрыла накрашенный рот и забыла закрыть. Бульдог Цезарь глухо рычал, пуская слюни.

– Чего сидим, ждем? – грохотал Феликс. – Не надоело еще? Мне – надоело! Завтра к вечеру весь первый этаж будет под водой, а я тонуть не намерен! Выход вижу один: надо разбирать верхнюю часть «Островка» и строить плот. Есть возражения, нет? Виталий, Коля, Леонид – пойдете со мной. Матвеич, ты тоже. Да плюнь ты на эту уху, ее Надежда Николаевна доварит. Остальным женщинам – сейчас же перетащить наверх все вещи и спальные принадлежности. Через час здесь будет сыро. Когда перетащите, я скажу, что дальше делать. Всем все понятно?..

* * *

Десятью минутами позже в ушах у меня все еще звенел и дребезжал негодующий вопль Милены Федуловны: «По какому праву вы здесь распоряжаетесь?!» – и, кажется, собирался звенеть еще долго. Да и остальные были не лучше. Надежда Николаевна выразила твердую уверенность в том, что нас непременно спасут, прежде чем мы захлебнемся, сидя на коньке крыши. Матвеич крякал, пыхтел, но с места не сдвинулся. Коля с обезоруживающей откровенностью сказал: «Да пошел ты...» – и прибавил, что в гробу видал таких начальников. Мария Ивановна разочарованно вздохнула. Леня пробулькал что-то насчет Ноева ковчега и затрясся, студнеобразно колыхаясь. Инночка издевательски захохотала. Один Викентий с юным пылом рвался в плотостроители, видимо, воображая, что построить плот на десятерых ничуть не сложнее, чем пустить по воде кораблик из коры. А тут балки ворочать надо!

Они не слышали истерического крика Ленки. Они знали о повсеместном потопе, но, вопреки очевидному, не верили, что он доберется и до них. Что ж удивляться: всякий знает, что землетрясения бывают в Японии, торнадо в Канзасе, а наводнения в бассейнах Хуанхэ, Амазонки и Ганга. У нас? Да что вы, такого никогда не было!..

А значит, не может быть.

Зарвавшемуся Феликсу досталось по первое число. Ругаться он не стал, только желваки заходили по лицу полинезийского изваяния. Ты-то хоть пойдешь? – спросил он меня. – Не хочу, а куда деваться...

– Спасибо, – сказал он, когда я поймал его, заскользившего по металлочерепице, и помог сесть верхом на конек. – Ползем к краю, начнем оттуда... Лом не потеряй!

– А орать на них было обязательно? – желчно спросил я, ползя вслед за ним. – Ты их не напугал, а спугнул. Теперь что – вдвоем работать? Много мы с тобой наработаем...

Не оборачиваясь, Феликс зло рассмеялся.

– Они придут, вот увидишь...

– Когда будет поздно? Надо было не командный голос вырабатывать, а отозвав в сторонку, переговорить с каждым в отдельности, люди это ценят. С Колей, Леней, Матвеичем... да и с Инночкой тоже. А ты, как этот... унтер Пришибеев. Послали тебя и правильно сделали.

– Заткнись, а? – попросил Феликс.

– А что, я не прав? Ты думал, все радостно кинутся вкалывать под твоим началом?

– Ты глупые мысли прибереги для своих персонажей, ладно? Мне их не приписывай, не надо...

– Не понял.

– Поймешь. Что так, что этак. Пока бы мы говорили с каждым, а они возражали, кочевряжились и показывали, какие они умные, сколько бы времени прошло, как ты думаешь? Никуда не денутся, сами прибегут, как только вода пойдет в холл. Вот только мы с тобой за это время успеем снять десяток-другой листов. Уловил?

– Стратег... – хмыкнул я.

– Полезное свойство, приходится. Стой. Отсюда начнем. Поддень-ка вот этот лист.

Я поддел.

– Да что за черт, – изумился Феликс. – Тут у них жесть, что ли?

Действительно, под нарядной импортной металлочерепицей оказалась нормальная кровельная оцинковка. В жару – противень. Наверное, прежние гости-хозяева были недовольны духотой. А может, и эстетикой, шут их знает. И вновь согнанные на особый объект строители настелили металлочерепицу прямо на оцинкованный противень.

Вырванный «с мясом» лист заскользил по скату и исчез. Снизу послышался всплеск.

– Теперь оцинковку. Поддел? Отгибай. Голой рукой за край не хватай – порежешься...

– Уже порезался, – буркнул я, сося палец.

Второй лист, дребезжа, последовал за первым. На рубероид мы набросились с азартом двух маньяков-расчленителей, долго прохлаждавшихся без любимого дела. Обнажились нешкуренные доски, набитые на стропила.

– Эй! – донеслось снизу из чердачной темени. – Можно я к вам залезу?

– А бабушка разрешила? – грозно спросил Феликс.

– Разрешила, – не моргнув глазом, соврал Викентий.

– Врешь. Да и нечего тебе здесь делать, без тебя справимся.

– Я помочь хочу! – тонко выкрикнул мальчишка.

– Если хочешь помочь, то иди вниз и пообрывай электропроводку. Где она не на виду – попроси Колю, он вскроет. Нам нужно много крепкого провода – плот вязать...

– А к вам нельзя? – теряя надежду, спросил Викентий.

– К нам нельзя. Да не стой ты под нами ради Бога – сейчас мы на чердак листы сбрасывать будем...

– Почему на чердак? – спросил я.

– Пригодятся. Нам сейчас все пригодится. Ты игрушками типа «сделай сам» в детстве не увлекался? Зря, много упустил. Ничего, сейчас наверстаешь. Приличный плот из дома – это знаешь ли, ненамного проще, чем дом из плота...

– Ты уверен, что мы сумеем построить приличный плот? – спросил я и, крякнув, поддел ломом очередной лист.

– Я уверен только в том, что мы утонем, если не успеем его построить, – ответил Феликс. – Дурак я, дурак! Вчера надо было начать!..

– Дурак, – согласился я с удовольствием.

Об ответной реплике Феликса я предпочту умолчать.

Еще один лист металлочерепицы улетел в воду, прежде чем открылось достаточное отверстие для того, чтобы швырять их на чердак. Следующий издал звук медного гонга.

– Убьете, блин! – послышался снизу веселый голос Инночки. – Эй! Это не у вас там крыша поехала?

– У нас. Тебе чего? – нелюбезно осведомился Феликс.

– Чего, чего... Я вам уху принесла, здесь оставлю. Помочь ничем не надо? А то скучно там. И мать, как всегда, грузит.

– Там вода через порог еще не потекла?

– Скоро потечет.

– Ага. – По голосу Феликса можно было подумать, что мысль о предстоящем затоплении доставила ему большое удовольствие. – Хочешь помочь – пройди по всем номерам, сними шторы. Найди иголку с ниткой, сшей два полотнища примерно три на четыре метра каждое. Потом сложи их вместе и хорошенько простегай – нужно плотное.

– На кой хрен? – изумилась Инночка.

– Не бревна же тебе ворочать. Парус сделаем, какой попроще. Прямой грот. Все равно на плотах против ветра не ходят.

– Еще и мачту будем ставить? – не поверил я.

– Если успеем, то и киль, – ответил он. – Вернее, шверт. Сможем держать угол к ветру градусов тридцать – и то хлеб.

Я почесал в затылке.

– Ты в прошлом яхтсмен, что ли?

– Нет, я яхтсмен в будущем, – саркастически ухмыльнулся Феликс. – Яхтсмен-плотогон. Глупо звучит, но быть утопленником еще глупее... Ну, чего замер? Работай!

И ортопед-сыщик-яхтсмен-плотогон с кряхтением поддел очередной лист металлочерепицы.

– Эй, наверху! – донеслось с чердака в три голоса. – Помощь, едреныть, нужна?

– Кому? – бросил Феликс. – Мне или вам? Я вам помогать скучать не буду, мне некогда...

– Да ладно тебе, едреныть... – примирительным тоном прогнусил Матвеич. – Мы ж, едреныть, все понимаем...

– С чего начинать? – деловито осведомился Коля.

– С начала.

Леня ничего не сказал, но было слышно, как он астматически дышит после подъема на чердак.

* * *

– А-а-а-аа-а-а-а!..

На пятом часу работы Коля, с виду самый крепкий из нас, стал сдавать, спотыкаться, утирать со лба обильный пот, тяжело дышать, а кончил тем, что уронил на ногу свежевывороченную стропилину. Хорошо еще, что себе, а не мне.

– Феликс! – крикнул я. – К тебе пациент!

– В очередь! – рявкнул Феликс, поддевая жалом лома железную скобу. Оглянулся, бросил лом, подлетел. – Твою мать! Куда приложило? Сильно?

Коля сидел на полу по-турецки, щупал ступню, шипел и вполголоса матерился.

– Руки убери, ты, увечный! Так больно? А так?.. Не дергайся! Ерунда, перелома нет, максимум трещина, а то и просто ушиб. Йод и тугой бинт, больше ничего. Сам перевяжешь. Ишь развопился. Тоже мне, коммандос, ветеран «горячих точек»...

– Какие там точки, – провыл Коля. – Какой, на хрен, коммандос... Я и в армии-то не служил...

– Ну? – изумился Феликс. – А как же ты телохранял-то?

– Как, как... Обыкновенно. Окончил курсы, получил корочку, ну и вот... Охранное агентство «Гарант». А до того токарем работал на заводе... откуда в армию не брали. Только платили там мало...

– Понятно, – кивнул Феликс. – А я думал, ты мужик.

– За такие слова, знаешь... – Коля угрожающе зашевелился. – Ты думай, что говоришь! Не мужик, потому что по чеченским фугасам не ходил, да?..

– Нет, потому что ноешь.

– Голову бы тебе оторвать, – высказал дружеское пожелание Коля.

– Сначала оторви вон ту балку, а прежде почини себе ногу. Успеешь за десять минут – возьму свои слова назад. Понял? Время пошло.

Время не шло – летело. Перекуров не было, и я сэкономил три последних окурка. К заходу солнца мы полегли костьми на кровати, ковровые дорожки и просто на пол второго этажа, заваленный где можно и где нельзя варварски добытым стройматериалом. Вечерний воздух быстро остывал, но никто из нас не жаловался на холод. Сил не осталось, зато мы разобрали крышу с южной стороны корпуса, обрушили стропила, повалили две перегородки на втором этаже, выкорчевали чердачный настил, расчистили два санузла от всяких ненужностей, вроде унитазов, и начали разбирать торцевую стену. Прощай, тепло камина! Жить на втором этаже было еще можно, особенно в нетронутой его половине, но ходить было нельзя, разве что лазать на крачках через горы «деловой древесины» и отходов, рискуя напороться на торчащий гвоздь. Внизу вода свободно вливалась в холл, и Матвеич натужно шутил, что недурно бы, едреныть, половить там рыбку. Омываемый мутными струями, «Островок» стал напоминать речной теплоход, у которого прямым попаданием тяжелого снаряда разнесло вдребезги кормовую часть.

Почему-то я никогда не строил плотов, даже в детстве. И уж тем более не мог вообразить, что мне все-таки придется строить плот, да еще на втором этаже тонущего здания.

Десятого, моего номера больше не существовало, равно как и девятого, исчезла и половина коридора. Там, где когда-то жил я, теперь имел место «стапель» – уродливая конструкция из наклонных бревен, устланных для лучшего скольжения кровельными листами. По мысли Феликса, при необходимости у нас должно было хватить сил спихнуть плот в воду.

– Надеюсь все же, что плот всплывет раньше, чем дом, – сказал Феликс.

На него только посмотрели злобно и ничего не сказали. Мерещились Марк Твен, Гекльберри Финн, наводнение на Миссисипи с дрейфующими по воле волн постройками и Ноев ковчег, причаливающий к обсыхающему Арарату.

Каждой твари по паре... Фиг. Интересно, сколько Ною и сыновьям понадобилось изловить пар антилоп для прокорма в течение семи месяцев и семнадцати дней одной пары львов?

Об оставленном в залитом водой номере трупе Бориса Семеновича, не дождавшемся следователей и судмедэкспертов, о трупе, который через день-два станет неотличим от разбухшего трупа заурядного утопленника, никто не вспоминал, но никто и не забыл, я это чувствовал. Мария Ивановна, Надежда Николаевна и Инночка молча шили в три иглы. Чтобы русская женщина уехала куда-нибудь хоть на день без иголки? Такого не бывает. Без мужа может, без денег тоже как-нибудь перекантуется, а без иголки – никак.

Викентий, лазая по стенам, как мелкий примат, выдирал из-под декоративных накладок последний кусок провода, а я смотрел на выкорчеванные пиломатериалы. На торце одного крупнокалиберного бруса застыла слезинка смолы – привилегированный санаторный корпус плакал, уступая вандалам. Совсем как дом из моего сна. Дом у дороги.

– Как думаешь, балок двадцать на плот хватит? – спросил я Феликса.

– Пятьдесят, – отрезал он, жадно ловя ртом сырой воздух.

– Шутки в сторону. Считать я умею...

– Кулибин, – с отвращением сказал Феликс и сплюнул. – Лобачевский. Счетовод Вотруба. А запас плавучести? А барахло всякое? Очаг? Дрова?

– Учел. Впритык хватило бы и десяти-двенадцати балок, вон они какие толстые...

– А то, что дерево намокнет, ты учел? А волну? А непредвиденные обстоятельства тоже учел? Нет уж, запас нам нужен по меньшей мере четырехкратный. Ты мне еще за этот запас спасибо скажешь...

– Уверен? – хмыкнул я.

– Спорим?

– На что?

– На последнюю порцию водки.

– Не пойдет, – отрезал я и, подумав, уступил: – Ладно, пятьдесят балок так пятьдесят. Пусть у нас пупки развяжутся.

– Ну то-то.

– Ба, он испугался, – громким шепотом доложил Викентий. – Боится на водку спорить. Ба, писатель-то наш – алкоголик!..

– Викентий!

– Ну, пьяница...

У меня не было сил встать и надрать ему уши.

– Имейте в виду, платить за этот разор я не буду, – категорично заявила Милена Федуловна своим надтреснутым голосом, а бульдог Кай Юлий Цезарь гавкнул, подтверждая слова хозяйки, и попытался задрать ногу возле рыболовного ящика Матвеича. Тот с проклятием швырнул в бульдога валенком – промахнулся, но отогнал.

Будь на месте Матвеича кто-нибудь другой, оскорбление заслуженного педагога в лучших чувствах и закономерная крикливая перебранка были бы нам обеспечены. Но в круг лиц, достойных внимания Милены Федуловны, рыболов никак не входил. В отличие от ухи из пойманной им рыбы.

– Заткнись, – выдохнул Леня в малом перерыве между двумя судорожными вдохами. Наполнил астматические легкие и с удовольствием добавил по адресу Милены Федуловны: – Дура!

Викентий тоненько подвыл от удовольствия.

– Леонид! – вздрогнула Мария Ивановна. – Викентий! Как вы можете!

– А она как может, ба? – возмущенно запищал внук. – Мы, значит, строим плот, а она, значит, первая на него влезет. Что, не так?

– Даже если и так, то что?..

– Разумеется, я здесь не останусь, – величественно, но с неуместным смешком известила нас Милена Федуловна. – Вы выстудили корпус. Вы разломали прекрасное здание. Завтра вы уплывете, а отвечать за ваш вандализм придется, естественно, мне? Спасибо.

– Спишите убытки на меня, – сказал я со злостью. – Хотите я оставлю вам мои паспортные данные?

Леня и Инночка захихикали. Феликс приподнялся на локте и наставил на Милену Федуловну длинный хирургический палец:

– Шейте.

– Что-о?

– Берите иглу и шейте. Сейчас же. Это ваш последний шанс быть принятой в нашу компанию. Если нет иглы, рвите оставшиеся пододеяльники и вейте веревки, они лишними не будут. Не хотите? Тогда вам в самом деле придется остаться здесь. Нахлебников мы не потерпим... Помолчите, пожалуйста, Мария Ивановна... Мы даже оставим вам собаку, хотя, смею вас уверить, продовольственный вопрос скоро встанет перед нами со всей силой... Собственно, мы спасаемся, кто как может, а можем мы только вместе. Или вы хотите по отдельности? Очень хорошо, мы не станем вам мешать. Я считаю до трех. Раз...

При счете «раз» Милена Федуловна презрительно усмехнулась. При счете «два» пробормотала: «Это вам даром не пройдет, я это вам запомню». При счете «три» – нервным движением схватила ближайшую простыню и с треском оторвала от нее длинную полосу.

– Давно бы так, – сказал Феликс.

Глава 4.

ПМП – передвижной мобилизационный пункт, остановившийся на обочине шоссе у дома, – состоит из двух серых от пыли джипов, одного огромного крытого грузовика и полевой кухни на прицепе. В первом из джипов, помимо шофера, помещаются немолодой сержант, обрюзгший фельдшер с похмельным лицом и несгораемый ящик с документами; во втором джипе позевывают автоматчики охраны. Сержант, фельдшер и один из автоматчиков идут в дом; остальные остаются на солнцепеке и лениво обмахиваются серыми кепи. Из-под тента грузовика выглядывает мальчишеское лицо с залитыми потом веснушками и не очень уверенно справляется, нельзя ли выйти на пять минут размять ноги. Получив отказ – разочарованно скрывается. Под тентом – пекло. Новобранцы в кузове с отвращением смотрят на полевую кухню.

Сержант досадует на потерю времени: ясно, что в этом доме, одиноко стоящем посреди долины, улов будет невелик. Но служба есть служба.

– ...призыву на действительную военную службу подлежат мужчины в возрасте от семнадцати до сорока лет, – наконец заканчивает он читать давно вызубренную наизусть выдержку из приказа Ставки. – Уклонившиеся будут наказаны по законам военного времени, – добавляет он уже своими словами и обращается к хозяину дома: – Ваш возраст?

– Э...

– Ваш возраст?!

– Сорок один.

– Документы.

После встречи с дезертирами с хозяином произошла метаморфоза: он горбится, шаркает ногами, не смотрит в глаза, и в черных когда-то волосах во множестве завелись белые нити. Сейчас ему можно дать и пятьдесят. Сержант понимает, что старается зря. Сержант просто выполняет свой долг.

– Что ж, – говорит он, возвращая бегло просмотренный документ, – вы пока остаетесь штатским лицом. – А ваш сын...

– Но ему исполнилось семнадцать всего три недели назад! – с жаром спорит женщина, не понимая, насколько нелепы ее попытки спрятать сына под крыло. Она думает, что спор, крик и, может быть, слезы помогут делу.

Сержант морщится. Он давно и искренне ненавидит бабьи причитания, но научился их терпеть. Служба.

Ничего не поделаешь.

– Да ладно, ма, – говорит сын, снимая рубашку для осмотра. – Что я, маленький? Что я, хуже всех, что ли?

– Здоров, – хрипло объявляет фельдшер, ощупав призываемого, и внезапно производит горлом короткий булькающий звук. Его мутит. Он ставит закорючку в бумаге и поспешно выходит на воздух. Сержант двигает желваками и не глядит ему вслед.

– Пять минут на сборы. С собой брать только самое необходимое.

В глазах матери нет слез – они придут потом, как и седина в волосах. Сейчас она просто окаменела.

А девочка с визгом гоняется по дому за котенком.

Короткое прощание. С крыльца родители смотрят, как их сын, напоследок махнув им рукой, исчезает под пыльным тентом грузовика. И ПМП трогается дальше, обдав дом пылью и горячим выхлопом.

Женщина, наконец, плачет.

В эту ночь зарево над Дурными землями кажется особенно грозным. И в следующие ночи тоже.

– Все будет хорошо, – неуклюже утешает муж.

Но тоже боится заглядывать по утрам в почтовый ящик.

* * *

Я не спал и часа – меня грубо растолкали. Под нос мне ткнулся край кружки, и я уловил знакомый резкий запах.

– Пей и вставай, – сипло произнес Феликс. – Пора работать.

– Отвали, – пробормотал я, натягивая одеяло на голову. – Я спать хочу.

– Вода пошла на второй этаж...

Секунду я осмысливал информацию. Затем с криком «что-о?! » вскочил, забыв о ноющих мышцах.

Было темно. Мутно светила луна, окруженная бледным сияниием в виде нимба. Я различал только силуэты Феликса, Лени и, кажется, Коли. Женщины спали. Где-то журчала вода, но явно не очень близко.

– Наврал? – грозно спросил я Феликса и не увидел – почувствовал его ухмылку.

– А как тебя иначе поднять? На, выпей для бодрости. Работать надо.

Я со скворчанием высосал водку. Жмот Феликс налил мне всего на один глоток.

– А завтра днем не успеем? – пробурчал я, понюхав палец. – Да и темно сейчас, ничего не видать...

– Завтра днем можем и не успеть, – терпеливо объяснил Феликс. – Хочешь рискнуть? Я – нет. А свет – будет.

– Да будет свет! – мелким чертиком возник из темноты Викентий. – Можно я подожгу?

– Можно.

На листе оцинковки запылал костерок. Второй лист Феликс укрепил за огнем на манер отражателя. Запрыгали, заплясали рыжие отблески.

– Так и поддерживай. Топливо сам найдешь, нас не отвлекай. Да пожара смотри не устрой!

Викентий только хмыкнул пренебрежительно: его еще учить будут костры жечь!

Матвеича, снизойдя к возрасту, будить не стали, он проснулся сам, когда на него случайно положили сосновый брус, и изругал всех за то, что не разбудили, едреныть, раньше. Уже ближе к рассвету разомкнула сонные вежды Инночка, сменив у костра клюющего носом Викентия. К восходу дневного светила мы закончили разборку стены. Теперь плот мог соскользнуть со стапеля прямо в воду, оставалось лишь дождаться, когда она достаточно поднимется.

Вот только плота у нас еще не было.

– Ой, смотрите! – закричала Инночка. От ее крика проснулись все.

Правый берег исчез. Там, где еще вчера бурлили потоки, смывая в реку почву, остались лишь торчащие из воды деревья, цепляющиеся за небо, как руки утопающего. Затонувший берег был тих. Где-то там, конечно, спасались на крышах корпусов люди, но их не было ни видно, ни слышно. Радожка стала озером, но от мокрых стволов по поверхности воды расходились заметные «усы» – течение еще не остановилось.

– Надо скорее строить плот! – воскликнула Надежда Николаевна, трагически заламывая руки. – А то и нас...

– У них корпуса каменные, – заволновалась Мария Ивановна. – Они не смогут построить плоты, как мы. Как построим, надо первым делом плыть туда – возьмем на борт хотя бы самых слабых...

Надежда Николаевна, Милена Федуловна и Инночка дружно посмотрели на блаженную, покачали головами и решили не ввязываться в диспут.

Скажу честно, вопрос о соотношении гуманизма и прагматизма был в тот момент от меня столь же далек, как далек от Земли астероид Веста, который мой Гордей Михеев однажды пытался погасить взглядом и не преуспел. Если вы думаете, что орудовать тяжеленным колуном, распрямляя обухом гнутые скобы и гвозди, легко, попробуйте сами. И если вы привыкли работать головой, а не мускулами, я вам не завидую. Какое вкусное занятие – уютно устроившись в мягком кресле под торшером, читать о муках строителей пирамид и Санкт-Питербурхов, землепроходцев, полярников и галерных рабов! А оказаться хоть на день в их шкуре не хотите ли? Так-таки да? Я о вас лучше думал... Нет, ни за что? Умного человека сразу видно...

Я поднимал и с грохотом опускал колун, бормоча себе под нос подходящие случаю обрывки читанных в раннем детстве стишат: «...и с лоточником лоток – все попало под поток...», «...влез на стол он, как на плот, толстой книгою гребет...» – и так далее. Очень скоро, однако, я натер себе пузыри на ладонях, а когда они прорвались и я начал подвывать от боли, детская поэзия перестала казаться мне актуальной.

Господи, да я же не хочу всего этого! Слышишь Ты? Я согласен по пятнадцать часов в день горбатиться за компьютером, живописуя, как Перееханный Дрезиной дубасит мафиозную братву по головам своими протезами! Я заранее согласен на геморрой, астму и цирроз печени! Господи, за что?! Не верю я в Тебя, если уж откровенно признаться, но если Ты все же существуешь, то я не намерен спорить о Твоей сущности, потому что и так ее знаю: свинья Ты, вот и вся Твоя сущность...

А день выпал чудеснейший! Легкая дымка – далеко не туман, солнце играючи пробивало ее насквозь. Тепло, светло и мухи не кусают, потому что какие мухи в марте? По реке плыл разный сор, от щепок до бревен. Величаво, как дредноут, проследовала крытая рубероидом крыша сарая, в кильватер за ней, держась торчком, как поплавок, и вальсируя в водоворотах, поспешал деревенский туалет. Вскоре, рыча на всю реку, вниз по течению прошла моторка, низко осевшая под грудой тюков. В ней тесно сидело человек семь. На наши крики и махания они не откликнулись – проплыли мимо и, держась фарватера, исчезли за затопленным лесом.

Часов в двенадцать мы устроили то ли поздний завтрак, то ли ранний обед и докурили мои последние бычки. Было бы насилием над здравым смыслом сказать, что я воздал должное блюду – горсточке собачьих сухариков. Его дОлжно было брезгливо выбросить. Но я его съел и запил жиденьким чаем. Остальные тоже не привередничали. К тому времени первый слой бруса был выложен на стапель, скупо скреплен скобами, и плот обрел контуры – семь метров на четыре или около того, я не силен в глазомере. В быстроте и натиске, кстати, тоже, если дело не касается текстов.

В час дня, когда наше будущее плавсредство на четверть обрело второй слой из уложенных поперек брусьев покороче, я стал молчаливым свидетелем спора между Феликсом и Матвеичем. Последний настаивал, что приличный плот, едреныть, должен скрепляться поперечинами, врезанными в лапу, а Феликс резонно указывал на недостаток времени и инструмента: «Сойдет и на скобах». Скобы, к счастью, у нас были: и те, что Феликс (вот предусмотрительный змей!) спас из порушенного моста, и те, что были нами выкорчеваны из стен корпуса. В обрез, но были.

В два часа я пребольно прищемил брусом палец, сорвал ноготь и на какое-то время стал невменяем. Стыдно, но факт.

А Феликс, между прочим, мог бы уделить раненному бойцу двадцать капель внутрь из той полубутылки, что у нас еще осталась, жмот бессовестный!

В четыре часа второй слой бруса был настелен, и мы перешли к третьему. Тут дело пошло медленнее, потому что Коля получил ответственное задание: сокрушить гнутым ломом каминную трубу и добыть из нее кирпичей, чтобы иметь на плоту очаг. Через десять минут кирпичный мастодонт, ломая перекрытия, ухнул в затопленный холл, выбив из него такой фонтан, что нас окатило, а Милена Федуловна, угрюмо молчавшая со вчерашнего дня, вновь обрела дар речи, правда, отнюдь не литературной.

В пять часов зашатался и упал Матвеич, а задыхающийся Леня выпустил рукоятку пилы, сел, где стоял, и из красного сделался фиолетовым. Феликс хмуро объявил перекур, вот только курить было нечего. Перекур без курева – каково! А впрочем, в великом и могучем русском языке еще и не такое бывает. Самокат, например, – вовсе не палач самому себе, а антипод – не над.

С того, правда, не легче.

А в половине шестого Викентий, всем мешавший и потому изгнанный на чердак наблюдать из уцелевшего слухового окна за обстановкой на воде, поднял крик. Если раньше течение несло отдельные бревна, доски и лишь изредка фрагменты небольших строений, то теперь мимо нас попер основной флот. Одна небольшая избушка ударилась в «Островок», заставив его вздрогнуть, и развалилась. На крыше большой накренившейся пятистенки спасались четверо – двое мужчин, женщина и ребенок. Увидев нас, они закричали о помощи и попытались грести досками, но с тем же успехом могли бы управлять своим ковчегом при помощи вязальных спиц. Пятистенку пронесло метрах в пятидесяти от нас. Один из мужчин прыгнул в воду, намереваясь плыть к нам, сделал десяток гребков и вернулся под истошный крик женщины: «Валера! Валера!». Еще и еще дома проплывали мимо «Островка», вытянувшись в нитку вдоль бывшего стрежня, дома полуразрушенные и целые, с людьми и без... Купалось в реке узорочье наличников.

Больше никто из плывущих не пытался искать спасения в «Островке», – по-видимому, наше положение казалось спасающимся ничуть не более завидным. Утробно рыча, в двадцати шагах от нас небыстро прошел глубоко осевший катер, из кокпита которого, как семечки из подсолнуха, торчали человеческие головы, обогнал плывущую крышу с сигналящими ему людьми и ушел за лес.

– Сволочь, – прокомментировал Коля. – Мог бы подобрать.

– Он и так перегружен, едреныть, – вступился за хозяина катера Матвеич. – Вот помню, на Черном море поплыли мы на катере, едреныть, ставриду ловить на самодур, так набилось нас на борт...

Ему душевно посоветовали заткнуться.

Плыли сараи, заборы, телеграфные столбы. Плыло все, что умело плавать. Разлапив корявые корни, плыли вымытые из грунта деревья, почему-то в основном яблони. Глубоко осев, не в силах освободиться от принайтовленного груза и затонуть, тупоносым кашалотом плыл открытый железнодорожный вагон с еловыми бревнами. Вокруг него, как акулы, во множестве кружились новенькие, только что пропитанные креозотом черные шпалы, видимо, предназначенные для ремонта полотна и сваленные на каком-нибудь пригорке – иначе они проплыли бы мимо нас еще вчера-позавчера.

– Это из Радогды, – потрясенно сказала Мария Ивановна. – Радогда плывет... Ой, что делается!...

– А я вот зато знаю, что не делается! – рявкнул Феликс. – Работа не делается! Хватит загорать – отдохнем на плаву!

– Точно! – восхитился Викентий. – Будем это... дрейфить.

– Дрейфовать, – со вздохом поправила внука Мария Ивановна и указала на реку. – Как эти...

Женщины шили уже второй, запасной парус и тоже с завязочками, чтобы крепить его к стеньге. В качестве последней Феликс высмотрел перила с балконной балюстрады.

Свежело. Багровое, как зрелый фурункул, солнце падало за лес. Лениво плескалась вода в затопленном холле. Медленно и незаметно, но неотвратимо тонули ступеньки винтовых лестниц. Под стапелем начало потрескивать – настил второго этажа грозил не выдержать тяжести плота. Но в случае чего падать в воду было уже невысоко.

Успеем, думал я, берясь за очередной брус. Успеем, бормотал я про себя, вколачивая обухом крепежные скобы. Успеем, отдавалось пульсом в висках. Успеем...

Какое счастье, что бывшее обкомовское начальство построило себе гнездышко из обыкновенной сосны, поскупившись на тонущую в воде лиственницу! Ура ему, начальству. Гип-гип! За колун и пилу – особое спасибо. Вот и говори после этого, что бездушная партократия не заботилась о людях...

Успеем...

* * *

Спать расположились на плоту, но никто не спал – трудно спать на наклонном, да и места для спанья, если честно, было немного. Эка площадь на десятерых человек и одну собаку – семь на четыре метра! А вещи? Я свой ноутбук не брошу, хоть режьте меня. Привык к нему, да и штука баксов на дороге не валяется. А мачта, стеньга, доски всякие? А кирпич для очага, а кровельные листы для него же и вообще на всякий случай? А ведро, а дрова? А гнутые гвозди, не пошедшие пока в дело, скобы, веревки, мотки проволоки, инструмент? Феликс приказал мародерствовать по полной программе и даже зачем-то положил на плот свои лыжи. А содранный с крыши рубероид для шалаша, которого пока нет, но будет?

Я так и не спросил Феликса, на кой ляд ему лыжи на плоту. Может быть, ему, крохобору, было жаль их оставлять, хотя с чего бы такой куркулизм? Не пластик даже – обшарпанная деревянная «Эстония». Для очага у нас имелись дрова и получше, а грести удобнее досками. А может быть, лыжи понадобились ему как зримый символ: пора, мол, навострить отсюда лыжи...

Что верно, то верно. Пора.

Один бульдог Цезарь спал и храпел во сне, как храпят все короткомордые псины – немного смешно, немного противно и очень самозабвенно. Хозяйка с ним, а значит, все в порядке. Хозяйка приказала не кусать посторонних, которые перед сном опять хрумкали его, Цезаря, «педигрипал», но не запретила порычать на них, чтобы впредь не зарывались и знали свое место. Особенно вон тот, с громким голосом и длинным носом, который (не нос, а его владелец) хозяйке особенно не нравится. При случае не мешало бы цапнуть носатого, да и толстого тоже...

Остальные, кое-как разместившись среди барахла, ворочались без сна, закутавшись в одеяла. Надо думать, не только у меня адски саднило ладони и переламывалась спина. Где-то совсем рядом плескалась вода. Я твердо знал, что в эту ночь мне не придется спать, как и в предыдущую, и по идее мог бы до начала событий урвать для себя часок сна, да и устал я, как собака... хотя, по правде говоря, бульдожка Милены Федуловны единственная из нас ничуть не устала... ну ладно, устал, как другая какая-нибудь собака, допустим, ездовая. А уснуть не мог.

Свесив руку с края плота, я дотянулся до пола. Да, вода уже пошла на второй этаж. До ветру не выйдешь без галош...

Круглая наглая луна показалась из-за недопорушенной стены и закрылась облачком. Суетливый метеор наискось прочертил небо. Мигали звезды. Небу не было дела до творящегося на Земле, оно жило своей жизнью. Беда здесь, не там. И где-нибудь в космической бездне сейчас несутся пылинки, которым предстоит, вспыхнув метеорами, сгореть в атмосфере через миллион лет. Конечно, если к тому времени у Земли не исчезнет атмосфера...

Почему бы ей не исчезнуть, кстати? В рамках дурной гипотезы о хозяевах Земли и незваных «пришельцах» может случиться все, что угодно. Для изгнания людей из своего дома хозяева избрали потоп, а могли бы применить и любое другое средство, наверняка в их кладовке хранятся самые разные репелленты от надоедливых насекомых...

А также инсектициды.

Вот кто мог бы запросто гасить звезды, а не Гордей Михеев!

Слышно было, как заблудившееся в потемках бревно стукнулось в стену «Островка». Что-то бормотала Милена Федуловна. До меня не сразу дошло, что она молится. Станет бить земные поклоны или нет?..

Не стала. Вместо этого обула резиновые боты и, держась за стену, пошлепала в другой конец коридора, в неразоренный седьмой двухместный, прежде пустой, а потом обжитый Матвеичем. Вскоре зашумела спускаемая вода.

Иногда самые простые явления могут удивить человека до остолбенения. Я лежал и был близок к истерическому смеху: канализация в «Островке» еще действовала! А на тонущем «Титанике», наверное, до последней секунды не переставали стучать, неизвестно зачем, корабельные хронометры...

Чем вообще закончится эта история? Начавшись как неправильный детектив, продолжившись как групповая, а стало быть, тоже неправильная робинзонада – в какой жанр она уклонится завтра? В путевой очерк? Похоже не то... А еще дальше? В современный сиквел древней байки о всемирном потопе? В морской роман в духе Мариэтта или Саббатини? Ох, не хочу...

Однако, как быстро прибывает вода! Только что ее едва хватало, чтобы смочить ладонь, а сейчас ее уже на добрую пядь... Или это под весом плота продолжает прогибаться пол?

– Слышите? – встревоженно спросила Инночка.

Я услышал. «Островок» заскрипел, сначала тихонько, затем громче и настойчивее. Скрипнет в одном месте, отзовется в другом. Сначала коротко, потом длинно и протяжно, надрывая душу. Дзенькнув, лопнуло где-то стекло. И снова скрип на разные голоса – будто сотня несмазанных дверей.

Вскинулись, зашевелились. Надежда Николаевна ахнула. Бульдог перестал храпеть и насторожил уши. Все понимали, что значит этот скрип: «Островок» обретал плавучесть. Река готовилась поднять его, отделить от фундамента и понести к низовьям, как тот вагон.

Новый скрип – и толчок! Мне показалось, что «Островок» сдвинулся на метр, хотя, наверное, меньше. Истошно завыла не удержавшаяся на ногах Милена Федуловна. Феликс и Коля, опередив меня, ринулись помочь, но она уже поднялась и грузно бежала к плоту, разбрызгивая воду.

Новый толчок – настойчивый, нетерпеливый... «Островок» вздрогнул, но устоял. Нет, он не хотел пускаться в плавание, ему было хорошо и тут...

– Держитесь все за что-нибудь! – крикнул Феликс.

– А зачем? – булькнул Леня.

Никто ему не ответил. На дурацкие вопросы, тем более заданные не вовремя, надо либо не отвечать совсем, либо отвечать действием, обидным для спрашиваюшего. Лене повезло: на него лишь зарычали.

– Я спрашиваю, зачем устроили такой переполох? – Леня всхохотнул, явно довольный собой. – Ясно же, что «Островок» не всплывет, то есть всплывет, но не сразу. Его трубы держат и все такое. Тут ведь и отопление, и водопровод, и канализация...

– А ведь верно, – с облегчением сказал Коля, и тут же что-то душераздирающе затрещало сразу в нескольких местах. Заскрипели доски, застонали гвозди, медленно вытягиваемые из древесины, зазвенели осыпающиеся оконные стекла, загремели кровельные листы. Дом ворочался, как просыпающийся в берлоге медведь. Как замороженный мамонт, пролежавший в грунте десять тысяч лет, оттаявший и, вопреки науке, решивший немного прогуляться. Он во что бы то ни стало хотел уплыть отсюда, оторвавшись от якорей-труб, он был убежден, что справится, а если никак не получится уплыть целиком – что ж, он не гордый, согласен уплыть и по частям...

Под стон и скрип «Островок» еще немного сдвинулся вниз по течению и накренился. Позади нас пушечно треснуло. С совиным уханьем просела потолочная балка. Феликс соскочил с плота в воду.

– Мужики, навались!..

Попрыгали за ним, уперлись. Леня завопил, наступив на гвоздь. Мария Ивановна тоже сделала попытку слезть с плота – Феликс свирепым рыком загнал ее обратно. Из рук бабушки рвался нанопитек Викентий – помогать.

– Балку бери! Рычагом его...

Под нашим натиском плот съехал по «слипу» сантиметров на десять и остановился. Он никуда не торопился, ему очень не хотелось одному отправляться в плавание.

– Еще!.. Ниже перехвати! Давай!..

Пять сантиметров.

– Еще р-р-разок!..

За треском последовал грохот. «Островок» сотрясся до основания. Я не смотрел назад, но был уверен, что позади рухнула крыша. Стены ходиди ходуном. Привилегированный корпус доживал последние секунды.

– Ну же! Еще!..

– Скорее! – завизжала с плота Инночка.

Неожиданно легко плот соскользнул в темную воду. Его тут же понесло. Сделав мощный рывок, я прыгнул головой вперед и упал животом на что-то пронзительно взвизгнувшее. Рядом со мной хрипло дышал Матвеич, а где-то по правому борту громко сопел и взрыкивал Леня. Подо мной зашевелилось, охнуло, и я поднялся с Надежды Николаевны.

– Все здесь?

Никто меня не услышал – грохот и плеск заглушили все остальные звуки. «Островок» окончательно развалился. Теперь посреди реки в лунном свете ворочалась безобразная баррикада с торчащими во все стороны бревнами и досками. Какие-то фрагменты отрывались от нее и плыли вслед за нами, но большая часть еще сопротивлялась течению.

– Господи, – с чувством произнесла Милена Федуловна, – вовремя! Благодарю тебя, Господи...

– Я спрашиваю: все здесь? – повысил я голос. – Коля на борту?

– Здесь я, – отозвался Коля с правого борта.

Успел...

– И я, – добавил Леня.

– И я, едреныть, – прокряхтел Матвеич.

– А Феликс? – встревожилась Мария Ивановна. – Феликс где? Феликс!

– Мы с ним вместе рычагом работали, – глухо сказал Коля. – Как плот поехал, так я и прыгнул. Думал – он тоже успел...

– Феликс!

Нет ответа. Лишь журчание воды, недовольно обтекающей погубленный ею «Островок», лишь последние судорожные поскрипывания в куче бревен...

– Феликса там завалило! Фе-е-е-е-еликс!!!

– Ну чего орете? – сипло прозвучал недовольный голос, и на край плота вслед за мокрой рукой легла подбородком мокрая голова полинезийского изваяния. – Помогите лучше выбраться, холодно в воде, даром что тут горячие источники...

Ему не то что помогли – его выдернули из воды в пять рук, попутно отдавив бульдожке лапу. Матвеич медленнее выхватывал ерша из Радожки, чем мы выхватили Феликса. Пострадавший бульдог, не успевший, к своей досаде, никого цапнуть, захлебывался злобным визгливым лаем. Никто не обращал на него внимания.

– Ты же плавать не умеешь...

– Это что, повод, чтобы тонуть? – Феликс дрожал и веселился. – Ха! Бросил я балку, вижу, плот уплывает, допрыгнуть не могу. Позади все трещит и ко мне подбирается, оставаться на месте как-то неинтересно. Ну, поглядел я на воду, разбежался и с криком «ура»... Хотя, может, и не кричал, чего не помню, о том не вру. Плавать не умею, так хоть научусь бегать по воде, верно? – Феликс захохотал. – Кажется, шага два я пробежал, а потом все-таки пришлось учиться плавать... Подвиньтесь-ка, я разденусь, надо одежду выжать...

Глава 5.

К утру мы заплыли в лес. Или правильнее сказать так: нас затянуло течением в лесные дебри, как в какой-нибудь Мальстрем, потому что реке надоело пропускать бо'льшую часть воды через русло и она, подхватив всякую плавучую мелочь, вроде щепок, шпал и плотов с людьми, решила поискать новых путей. Пути эти, как водится, оказались тернисты в переносном смысле и сосново-осиновы в прямом. Короче говоря, наш плот, лихо срезая какую-то там по счету речную петлю, въехал в затопленную чащобу и в ней застрял. Ух, как мы оттуда выдирались, когда рассвело! На наше счастье, одним из деревьев, заклинивших плавсредство, оказался длинный и тощий осиновый хлыст; мы спилили его и пихались новоприобретенным шестом против течения до тех пор, пока не выбрались на волю. Потом дно водотока кануло на недосягаемую глубину, и пришлось грести досками в шесть пар рук. Инночка – и та гребла, а Викентий задавал темп, как загребной на регате, с удовольствием покрикивая дискантом: «Вперед, рабы галерные!» – пока не возопил обиженно, получив от бабушки по затылку.

Найдя стрежень – отвалились от весел, тяжело дыша. Плот небыстро несло по бесконечной водной шири, и это не метафора: с позавчерашнего дня никто из нас не видел берега ополоумевшей реки. Низкие острова и островки иногда еще попадались, но всякий раз было ясно видно, что это именно острова, а никакой не берег. Пока леса и перелески закрывали обзор, мы еще на что-то надеялись, но когда наш плот вынесло в безграничье затопленных полей, все стало ясно.

Вода была повсюду. До самого горизонта, затянутого мутной дымкой. Ничего, кроме воды.

Нет, соврал: кое-где торчали верхушки телеграфных столбов, а после завтрака (по последней горсточке собачьих сухариков и пустой чай) глазастый Викентий углядел далеко справа несколько каменных строений, притопленных по самые крыши. Насколько можно было судить, на крышах никто не спасался.

– Это Юрловка, – со вздохом определила Мария Ивановна. – Хорошо, хоть отсюда людей вывезли...

– Куда? – мрачно спросил Леня.

Старая учительница еще раз вздохнула и не ответила. Наверное, подумала о затопленных водоразделах и о том, что нет больше звенящей перекатами малой реки Радожки – есть просто бассейн Каспийского моря, географическое понятие, ныне слившееся с бытовым. Ни рек, ни берегов – один большой проточный бассейн.

Некуда вывозить людей, и поздно. Нет уже смысла объявлять тендер на монополию массового строительства речных барж, вбухивать бюджетные деньги в «Ковчегстрой» или что-нибудь в этом роде. Спешно сколачивать на островках и крышах плоты вроде нашего – еще куда ни шло.

А что дальше?

– Мы так и не спасли тех... – горестно качая головой, промолвила Мария Ивановна, и я понял, что она говорит о людях, оставшихся в санатории. – Хотели, а не спасли, даже не попытались...

– Всех не спасешь, – глухо сказал Коля, а Матвеич смущенно покряхтел. – Ну, двоих взяли бы, ну, троих...

– Все равно...

– Что все равно? – пронзительно крикнула Инночка. – А они нас попытались спасти, когда нас отрезало? Им плевать было! Всем плевать было! Едой кидались, и то почти все мимо, вот и вся их помощь!..

– И тем не менее...

– И тем не менее мы в любом случае не могли им помочь, – рассудительно сказал Феликс. – Нас сразу потащило течением, а грести... нет, не выгребли бы. Тем более в темноте. Между прочим – кому как, а мне плавать по лесу больше не хочется. Впереди еще будут леса, Мария Ивановна?.. Так я и думал. Вот что, давайте-ка ставить мачту. Вон там, я думаю. Чьи тут вещи? Рубероид отсюда тоже убрать. Матвеич, ты нам не нужен, забирай свой ящик и лови рыбу. Коля, тебе особое задание. Доски – это хорошо, но нам нужны нормальные весла, так что бери нож и строгай, а мачту уж мы сами...

– И киль, – пискнул Викентий.

– Шверт, – поправил Феликс. – Видишь вон ту щель посередине? Как ты думаешь, для чего мы ее оставили?

– Для туалета. – Викентий слегка смутился. – Только она узкая...

– Не вздумай – промахнешься. Мы туда вобьем широкую доску... вот эту, пожалуй, и будет нам шверт. А отхожее место... ладно, потом придумаем. Провесим над водой пару досок и веревку, чтобы держаться. А пока – за борт.

– Женщинам тоже? – с негодованием спросила Надежда Николаевна.

Феликс все-таки смутился – оказалось, что он на это способен.

– Ладно... Начнем с туалета, а мачту потом...

* * *

Двуногая, как на лодке «Тигрис», мачта, растянутая проволочными вантами, вышла что надо – сразу видно, что мачта, не барахло какое-нибудь и при штиле не упадет. Хотя мы бы, наверное, справились лучше, если бы выспались ночью. Вторая ночь практически без сна! После обеда (чай с сахарной крошкой) мы подняли парус и попытались идти под углом к ветру, в первом приближении попутному. Заодно мы собирали плывущие поодиночке и стаями пластмассовые бутылки, отдавая предпочтение тем, что с пробками, за неполных два часа наловили сорок три штуки и заполнили их солоноватой забортной водичкой на тот случай, если вода с каждым днем будет солонеть. В азартной ловле тары не участвовали лишь Леня, Матвеич и Милена Федуловна – первый из-за толщины, мешавшей гнуться, второй удил не бутылки, а рыбу, а третья прямо с утра начала молиться и все никак не могла завершить этот процесс: шептала, размашисто крестилась и била поклоны, касаясь лбом палубного настила. Викентий за ее спиной выразительно крутил пальцем у виска.

Поля кончались, впереди опять чернел затопленный лес, и мы целились в просвет, подозревая в нем бывшее русло Радожки.

Отчаянно, нестерпимо хотелось есть. Скулил Цезарь, как видно, предчувствующий свою долю быть убитым, разделенным на порции и съеденным, если мы не найдем другой еды. У Матвеича за полдня не было ни одной поклевки, несмотря на неплохую, по его словам, наживку – еще в лесу он наковырял из-под коры каких-то личинок.

Судьба Цезаря решилась сразу же, как мы вплыли в лесные стены, и решилась пока положительно: на незатопленном пятачке высокого некогда берега спасались от наводнения два зайца. Один от нас удрал, храбро бросившись вплавь, второго Коля умертвил ножом. При этом некоторые отвернулись, но никто не протестовал против убийства зверька: животы подвело у всех.

Хорошо зайцам, когда дед Мазай сыт и добродушен...

– А это что? – показал Викентий, когда зайца еще не успели толком освежевать.

В полузатопленных кустах, приплыв неведомо откуда, застрял мертвый кабан. Матерый секач с клыками длиной в пядь, сильный и опасный зверь, пугало раззяв-грибников, вожак свинячьего стада и неутомимый производитель полосатых поросят, попросту утонул. Отрезанный половодьем, он спокойно ждал, когда вода схлынет, потому что знал, что она должна схлынуть рано или поздно. Так было всегда, каждую весну, так будет и сейчас... Потом он поплыл. Он умел плавать, и он плыл, сколько мог, кружа между деревьями, негодующе хрюкая, пытаясь забраться на наклонные стволы и коряги, но копыта соскальзывали и нигде не доставали до дна. И тогда, прежде чем окончательно обессилеть и захлебнуться, впервые в жизни громадный секач захрюкал не грозно, а жалобно...

А потом вода повлекла труп и, как бы в насмешку, вынесла его на мелководье, прибив к кустам на верщине затопленного холма. Окажись зверь тут с самого начала, он был бы еще жив.

Я зачалил плот за куст, и Коля с Феликсом спрыгнули за борт. Глубины тут не было и по пояс.

– Не тухлый, едреныть? – с жадным интересом спросил Матвеич.

– Вроде нет... Да помогите вы! Промокнуть боитесь?

Вода была еще холодная, купаться в такой я бы не стал. Зато и туша вепря не разила тухлятиной, во всяком случае, если не слишком принюхиваться. Просто замечательный свин, подарок судьбы, а если его мясо засолить... то есть закоптить, потому что соли у нас почти не осталось, то бульдог останется в неприкосновенности еще дней десять, если не больше...

Ну и что потом?.. Я старался не думать об этом, пока мы, надрываясь, втягивали тушу на плот, пока мы разделывали ее (та еще работенка – попробуйте прорезать кабанью шкуру затупившимся ножом, а я на вас посмотрю), пока спешно варили зайца и алчно насыщались, а вот когда над кирпичным очагом в облаке едкого ольхового дыма повис на палке первый шмат свинины, давить мысли о будущем стало невмоготу. И не только мне.

Плот медленно плыл в лесном коридоре, парус мы спустили и, отдавшись течению, лишь подгребали на поворотах, чтобы не въехать в древостой. Коля меланхолически достругивал последнее весло. А лес поражал своей низкорослостью. Подплыв к иным елкам, можно было без труда потрогать их верхушки. На одной, деловито луща шишку, сидела серо-рыжая облезлая белка, но мы, сочтя ее слишком ничтожной едой, проплыли мимо. Чао, зверушка, повезло тебе, что у нас есть кабан...

– Виталий, простите, – сипло подала голос Надежда Николаевна и откашлялась. – Вы можете позвонить куда-нибудь?

– Нет.

– А ваш мобильник?

Я покачал головой. Мне самому безумно хотелось дозвониться хоть куда-нибудь, попытаться узнать, что вообще происходит? Везде ли так, как у нас? И какого черта? И кто виноват? И доколе?.. Пытка неизвестностью – скверная пытка. Но мобильник разряжен, а подзарядить его, скажем, от ноутбука, мне вряд ли удастся: и напряжение не то, и разводка по контактам разъемов мне неизвестна, и из проводников электричества свободен только ржавый лом – весь провод ушел на ванты. А главное, нет во мне веры в то, что хотя бы один сотовый ретранслятор в округе еще работает, – наоборот, есть твердая убежденность в противном.

– Молчит мобильник, – сказал я. – Выбросить его, что ли? Не знаю.

– Ты лучше свой ноутбук выброси, – проворчал Феликс.

Он был отчасти прав. Самые бесполезные вещи на плоту – мой ноутбук и мой мобильник. Жалко швырнуть их за борт в набежавшую волну, вот и едут. Ноутбук даже может принести пользу: на нем удобно сидеть и подгребать им тоже, наверное, можно, если вдруг не хватит четырех весел. Разве это менее достойное занятие, чем печатать на нем всякие слова о Перееханном Дрезиной?

– Рационалист ты, – укоризненно сказал я Феликсу. – Нет в тебе никакой романтики. Ты когда-нибудь компьютером греб?

– Нет и не хочу, – буркнул он. – У нас досок сколько угодно.

– Вот я и говорю: рационалист, скучно с тобой...

– Скучно, так не слушай, – озлобился Феликс, не приняв шутки, и я понял, что он, работая, как вол, выложился полностью. – Вот что: надо оставить двоих на вахте, а остальным – спать.

– И видеть сны о пустыне безводной, – пробурчал я, тоже злясь.

– Послушайте! – в отчаянии вскрикнула Надежда Николаевна. – Нельзя же так! Нет, я не вам, Виталий, я всем говорю! Нельзя же вот так просто плыть неизвестно куда...

– Почему это неизвестно? – пробормотал я. – Мария Ивановна, дайте, пожалуйста, справку: Радожка впадает сразу в Волгу или сначала куда-то еще?

– Сразу в Волгу.

– Вот видите, кое-что уже прояснилось. А Волга впадает в Каспийское море, это я вам авторитетно заявляю... если только Каспийское море уже не слилось с Черным через... какую там, не помню, впадину? Но тогда оно будет Чернокаспийским, только и всего.

– Прекратите издеваться! – закричала Надежда Николаевна. – Я просто хочу знать, когда все это кончится!..

– Никогда, – хрипло булькнул Леня.

– Я серьезно!

– Видите ли, Надежда Николаевна, – со вздохом проговорила Мария Ивановна, – я думаю, что Леонид прав... по крайней мере отчасти. Боюсь, что отчасти прав был и покойный Борис Семенович. Насчет всесильных древнейших аборигенов Земли, живущих в мантии, я думаю, он переборщил, не могу я себе такого представить, но где-то они должны быть, это просто напрашивается. Пусть не в мантии, но...

– В параллельном пространстве, – объяснил Викентий, с алчным урчанием догладывая мелкий заячий мосол. – Или в микромире.

– Может быть... Викентий, не хлюпай!.. Может быть. Не знаю, честно говоря, где их искать, этих подлинных хозяев Земли, но ясно, что человечество успело изрядно им досадить... Вот нас и гонят отсюда – а как нас выгнать? Создать такие условия существования, в которых мы не сможем жить, вот и все. Нас просто гонят, хотя могли бы прихлопнуть разом, как мух. Для тех, кто может извлечь из земной коры всю воду и излить ее на поверхность, расправиться с нами не проблема. Наверное, как раз поубивать нас им было бы проще... Но это не убийство, совсем нет. Это вытеснение.

– Ну и куда же мы вытеснимся?! – почти крикнула Надежда Николаевна. В ее глазах за огромными очками дрожали слезы.

Мария Ивановна развела руками.

– Боюсь, что никуда. Но разве мы сами не виноваты? Да, с их точки зрения, мы пришельцы, потому что со своим домом так не обращаются... Собственно, это очень логичная точка зрения. И разве нас не предупреждали? Я слышала, как некоторые из нас бредили во сне... всем снится примерно одно и то же: все очень плохо, а будет еще хуже. Разве не так? Мне тоже снится. А некоторые люди, скажем, тот же Борис Семенович, чувствовали это значительно сильнее нас. Психологическое давление, понимаете? Конечно, это не более чем гипотеза, но если она верна, то что получается? В какой-то мере хозяева даже любезны, они помогают нам осознать, что лучший для нас выход – убраться с Земли восвояси. Убраться-то нам некуда, но они этого не знают. Вероятно, они более высокого мнения о развитии человечества, о его разуме, если считают, что мы можем без особого труда покинуть их планету...

– Право руля! – ни с того ни с сего заорал вдруг Феликс и, когда мы, спохватившись, суетливо отгребли на стрежень, со злостью посоветовал нам поменьше дискутировать и побольше смотреть по сторонам, пока он, Феликс, всхрапнет минут двести, потому что потусторонние диспуты ему в данный момент неинтересны.

– Земля будет пуста и безлюдна, и дух Божий будет носиться над водами, – голосом, полным высокой скорби, произнесла Милена Федуловна.

– Не фига тут кликушествовать! – немедленно рассвирепела Инночка. – Кстати, это гонево, в Библии не так, я ее, блин, тоже читала! А планета эта наша, и хрен им, туземцам. Обломаются.

– Что ж, – вздохнула Мария Ивановна, – попробуйте доказать хозяевам, что Земля – наша планета, а не их. Боюсь, что у них право первенства, это раз. А во-вторых, станут ли они вас слушать?

– А я им и объяснять ничего не буду! – крикнула Инночка. – Это наша планета!

– Так же, как вы для комара – законный пищевой ресурс. Комар и помыслить не может иначе. Но согласны ли вы с ним? Боюсь, что, как это ни больно, наши достижения и наш человеческий разум для них значат не более, чем примитивное вожделение комара...

– Разум человечества! – хрюкнул Леня. – Очень смешно и все такое. Сухость воды. Крылья черепахи. Гы. Разум отдельных особей – это да, это иногда бывает. А человечество в целом живет по животным законам. Хуже того – по паразитическим! – Леня облизнулся. – Умный паразит дает жить хозяину и со временем становится симбионтом; алчный и глупый – гробит хозяина и себя. Человечество – глупый паразит. Удивляюсь, что с нами еще цацкаются: указывают на дверь, а не...

– А не травят дустом? – мрачно спросил Феликс.

– Да хоть бы и дустом! Задушить всех вулканическим газом – чего проще. Или сдуть на фиг всю атмосферу. А еще они могли бы выровнять земной рельеф, чтобы без всякой мантийной воды повсюду плескался океан глубиной километра четыре... Не-ет! – Леня рассмеялся так гадко, что мне захотелось заехать кулаком ему по скуле. – Не-ет, они гуманисты, скоротечных катаклизмов не учиняют, а осторожненько нас выдавливают... вместе с нашим так называемым разумом!

– Как вы можете так говорить, Леня! – возмущенно воскликнула Мария Ивановна, а я молча умилился ее идеализму. Нет, все-таки человечество не безнадежно, если в нем живут такие люди. Живут и верят в светлое... Их поливают грязью, а с них все, как с гуся вода.

– Не знал бы – не говорил, – веско бухнул Леня.

– Молодость всегда знает, – зевнул Феликс, забираясь под запасной парус. – Это старость всегда сомневается, только что не подает вида. Знайте, Леня, знайте. Так будет лучше для вас.

Отбрил, ничего не скажешь. Леня демонстративно отвернулся и стал смотреть на воду.

Лесные берега широко разошлись, а вскоре и вовсе разбежались к залитому водой горизонту. Понемногу вечерело. Качалась и скрипела двуногая мачта. Свежий, порывами, ветер пытался сорвать парус. По воде гуляли барашки и, наверное, где-то плыли раздутые бараны из утопленных стад. Коровы и свиньи тоже плыли. Плыли козы, кошки и собаки. Дрейфовали кверху брюхом караси, сомы, налимы и всякая рыбная мелочь, не выдержавшая жизни в соленой воде. С криками пировали чайки – успели прилететь с юга на дармовщинку. А еще вчера не было ни одной...

Дымила наша коптильня, слезились глаза. Кое-как управляя плотом, мы выловили из воды парочку слабо расклеванных щук и тоже пристроили коптиться. Запас пищи еще никому не мешал.

– Ой, глядите, – указал вверх Викентий.

Высоко в небе плыл воздушный шар, разноцветный и нарядный, как елочное украшение. Ветер гнал его на юго-восток. Пилот шара не был дураком, он держался повыше, чтобы невзначай не пальнули с земли. Отчаяние погибающих рождает лютую зависть к выжившим. Воздухоплаватель не желал рисковать.

Что он будет делать, когда у него кончится последний баллон с пропаном? Или он надеется дотянуть до Урала и сесть на гору?

Не факт, что это панацея, если вода будет продолжать прибывать.

Исчезнут реки, озера сольются с морями, уйдут под воду леса, тундры, степи с пустынями и горы, какие пониже. Ледяные панцири Антарктиды и Гренландии оторвутся от ложа, всплывут, ломаясь, и расползутся во все стороны стадами айсбергов. Утонут последние коровы и лошади, муравьи и аисты, вараны и носороги, слоны и божьи коровки. Колорадские жуки тоже утонут. Морские выдры не донырнут до морских ежей и вымрут от голода.

Черепаха может приделать себе к лапкам крылышки и даже помахать ими, хотя, разумеется, не взлетит. У черепахи попросту не хватит на это сил. Люди... Нет, люди продержатся дольше прочей фауны – в рамках вида, разумеется, а не отдельных особей. Люди кое-что умеют. Можно не сомневаться, что девяносто девять процентов человечества пока еще живо и относительно здорово.

Вроде нас.

Хотя было тонко замечено: «И это пройдет».

То ли мысли, то ли ощущения кружились в моей голове и все без исключения мне не нравились. Но прогнать их я не сумел.

Что ж, затонут города, деревни, хутора и отдельные строения (жаль), музеи и стадионы, шахты и электростанции (тоже жаль, но уже не так сильно), токсичные свалки и ядерные могильники (нисколько не жаль, только бы их не размыло), действующие нефтяные скважины (очень плохо!), военные склады и полигоны (туда им и дорога). Исчезнут за невостребованностью профессии землеустроителя, земледельца и землекопа. Не станет на свете мальчишеской игры в ножички, из спортивных игр сохранится лишь водное поло, растворятся в воде государственные границы, лишатся смысла прежние международные соглашения. Не будет ни ревущих танков, ни бомб, торопливо вываливающихся из бомболюков, ни ядерных ракет, хищно выскакивающих из-под воды.

Ведь когда-нибудь, проржавев, затонет последний авианосец и где-нибудь над бывшими степями пойдет на дно последняя подлодка.

А войны все равно останутся, только станут еще ожесточеннее, – за пищу, за пресную воду, за последний уцелевший клочок суши, за шанс выжить и продлить себя в потомстве, отняв жизнь у конкурентов.

Мы слишком уверовали в то, что опасность для нашей жизни и благополучия может исходить только от людей и созданных ими структур. Это кажется нам естественным. Мы решили, что оседлали хребет нашей планеты по праву, а оказалось – из милости. Или просто по чужому недосмотру.

Ихтиандров из нас не получится.

И останутся правительства, вожди, президенты, имамы, координаторы, паханы – какая разница, как их называть! – останутся, потому что глупцы будут поддерживать их в зыбкой надежде спасти себя и своих близких. Они обманутся, но разве обман глупцов – не один из краеугольных камней нашей цивилизации? Разве вождь пещерного племени мог полагаться только на силу мышц и размеры дубины?

Кому будет хорошо, так это китам и тюленям. Да и морские рыбы не останутся внакладе: на затопленной суше столько съедобной органики!

Хотя может случиться так, что какой-нибудь кашалот распорет нежное брюхо об Останкинский шпиль...

– Интересно, а впервой ли им? – размыслил вслух Леня, устав дуться. – Может, они уже не раз изгоняли настоящих пришельцев... не обязательно потопом, можно ведь по-разному сделать жизнь чужаков невыносимой. Конечно, земной флоре-фауне не поздоровится в любом случае... Я вот что думаю: крупнейшие вымирания, ну там, пермско-триасовое или мел-палеогеновое – случайны ли? Лес рубят, а на щепки хозяевам плевать... Да что им щепки, если они действительно медленные? Какие им щепки, если для них этот потоп вроде выстрела: бац – и кончено. – Леня похмыкал, но как-то невесело. – Сны-предупреждения, да? Что ж, сейчас нас предупреждают и гонят, а, может быть, лет через сто они прямо спросят нас: «Почему вы не улетаете, черт побери?» – и лет через двести смогут воспринять наш ответ. Н-да, перспектива...

Возражать ему не стали – ни у кого не нашлось аргументов.

– Эй! – сквозь дрему донесся до меня возмущенный голос Инночки. – Вы все что, дрыхнуть намылились?! А кто на вахте?..

Но я уже проваливался в сон.

* * *

Дом недоумевает.

Он пребывает в недоумении уже давно: что происходит? Что творится с ним, в нем и вокруг? Почему хозяева больше не радуются гостям? Почему их, хозяев, стало меньше и они бродят по дому, как тени? Почему никто не счистит с его стен старую потрескавшуюся краску, оскверненную слоем копоти пополам с пылью, и не наложит свежую? Он пытается заглянуть внутрь себя сквозь немытые оконные стекла. Эй, кто там есть!.. Очнитесь! Нельзя, нельзя так опускаться!

Дом постарел, как и хозяева.

На его боку сквозные прострелы – их сделал однажды ночью какой-то вертолет, то ли свой, поливая огнем группу диверсантов, то ли чужой, прикрывая с воздуха эту самую группу. Во всяком случае, так было объявлено – никто, кроме военных, никаких диверсантов не видел. Был ночной скоротечный бой – и все. По счастью, пули, пробив стену гостиной, ушли в пол, не задев никого из хозяев.

Свистит ветер в прострелах. Гудит на ветру полуоторванная щепка. Ревут, трясясь по развороченному шоссе, автоколонны с пополнением и боеприпасами, идет техника. Еще! Еще! Ночное зарево над холмами загорается до заката и не сразу меркнет с восходом. Еще! До конца, до победы!..

Обратно идут санитарные машины, полевые госпитали, смонтированные в автобусах и трейлерах, а то и просто подводы. Поток туда – поток сюда. Так длится уже несколько месяцев. Дом видит, как хозяева выходят встречать госпитальные колонны и всматриваются в лица раненых, пытаясь увидеть знакомое лицо. Дом тоже не понимает, что значит «пропал без вести». Быть может, его младший хозяин, чья фотография с недавних пор висит в простреленной гостиной, только ранен и едет в следующей машине?

Нет... Опять нет...

Проехала колонна. Муж кладет руку на плечо жене: «Все будет хорошо, родная, не случится ничего плохого». Женщина привычно кивает, уже не понимая смысла слов, и до следующей колонны нехотя уходит в дом. Там дочка капризно пеняет котенку, который стал почти взрослым и уже не всегда желает бегать за веревочкой, зато вчера поймал свою первую мышь и не постеснялся принести эту гадость в подарок юной хозяйке.

Хозяин не входит в дом, а огибает его стороной, направляясь к сараю с техникой. Трактора в сарае уже нет, он реквизирован для нужд армии, но комбайн остался, а значит, скоро предстоит работа в поле: зерно почти доспело. Часть посевов пропала – по полю пролегла не одна объездная колея, но потери не столь значительны, поскольку урожай, как ни странно, обещает быть неплохим. И хозяин, обогнув сарай, идет в поле щупать колосья: не пора ли?

Глядя ему вслед, дом успокаивается. Он знает: раз хозяин еще не опустил руки, то ничего не потеряно. Дойдет дело и до ремонта, и до покраски, придет время...

Дом раньше хозяина слышит нарождающийся извне новый звук. Этот звук – не привычный рев моторов, не топот ног по шоссе, не тарахтение генератора в сарае, не вибрирующий гул летающих машин, даже не пугающий грохот пулеметов в небе; этот звук – вой.

С запада. Из-за холмов.

Приближается. Недолгое время кажется, что он пройдет высоко в небе и пропадет навсегда на востоке. Но – нет.

Вой нарастает, и дом пытается съежиться, уменьшиться в размерах, остро завидуя подземным укрытиям и даже землянкам. Если бы он мог, он закопался бы в землю. Тут, наверху, нельзя оставаться, тут страшно!

Что-то большое и жуткое рушится с неба.

Дом подпрыгивает и, кажется, кричит от боли и ужаса. Нестерпимая боль, сжигающая его, рвущая на куски, все же не так болезненна, как невысказанное недоумение: «Что я сделал не так? Я служил честно, я старался... Люди, объясните мне, за что?!».

Но тем, кто внутри него – женщине, девочке и приблудному котенку – уже не больно и уже никогда не будет больно.

Нет виновных. Случайность.

Не убитый и не раненый, а лишь сбитый с ног и оглушенный, мужчина поднимается на ноги. Он долго смотрит на большую воронку и далеко разбросанные по сторонам обгоревшие бревна и балки.

Потом уходит в степь. Не оборачиваясь.

Теперь он твердо знает: ничего хуже того, что было, с ним уже не случится.

Но это его уже не интересует.

* * *

Первый человеческий труп мы встретили на четвертый день. Мужчина средних лет в синей гофрированной пуховке плыл спиной кверху. Скорее всего, он утонул несколько дней назад, и не без чьей-то помощи, как объявил Феликс, бегло осмотрев голову мертвеца. Похоже, этот человек захлебнулся, потеряв сознание после удара по голове твердым тупым предметом, как пишут в милицейских протоколах. За что били – неизвестно. Быть может, только за то, что он слишком настырно цеплялся за фальшборт...

Невзирая на протесты женщин, мы обшарили карманы мертвеца и, не найдя ничего интересного, сняли с него пуховку. Мертвому она ни к чему, а нам пригодится, когда высохнет. Лишенный плавучести мертвец ушел на дно. Все немного помолчали.

– Не ожидала от вас, Феликс, – глуховато проговорила Мария Ивановна. – Это... это мародерство.

– Да. – Феликс кивнул, полностью согласный. – Это именно так и называется. Но ему куртка уже не нужна – вы заметили, что он не возразил? Еще вопросы есть?

Больше вопросов не было. Были вздохи – и только.

– Тогда отдало море мертвых, бывших в нем, – торжественно заговорила Милена Федуловна, устремив пустой взгляд в водную даль, – и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них, и судим был каждый по делам своим...

Толстый Леня, оторвавшись от писания мемуара, на каковое я его подвигнул, возмущенно булькнул. Остальные смолчали: всем было неловко. И всем – голову даю на отсечение – религиозные сентенции действовали на нервы.

– И пустил змий из пасти своей вслед жены воду, как реку, дабы увлечь ее рекою, – громче и торжественнее произнесла Милена Федуловна. По-моему, она оставила в покое Ветхий Завет и теперь шпарила наизусть из Апокалипсиса, прицельно выдергивая куски с водной тематикой.

– Перестаньте, – поморщившись, сказала Мария Ивановна. – Пожалуйста.

– ...Имя сей звезде Полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки...

– Какая там третья часть, едреныть, – пробормотал Матвеич, простая душа и конкретный человек. – Вся вода дрянь, рыба дохнет...

Бульдог Цезарь повернул в его сторону расплющенную морду и на всякий случай гавкнул.

– Молчи, пищевой резерв, – посоветовал ему Леня.

Бульдог зарычал.

– ...Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод: и сделалась кровь...

– Прекратите! – не выдержав, рявкнул Феликс. – Немедленно!

– Может, за борт ее? – внес деловое предложение бессердечный Викентий, сейчас же сердито одернутый бабушкой.

– То же, что с Борисом Семеновичем, – прошептала Надежда Николаевна еле слышно, но я уловил. – То же самое...

Про себя я не согласился с нею. Скучившимся на плоту людям недолго подвихнуться умом без всякого постороннего вмешательства, а уж если они вынуждены пить соленую воду, то... В истории кораблекрушений тьма подобных примеров – что ж, во всяком сумасшествии винить потустороннюю силу? Разве мы не можем свихнуться сами, без посторонней помощи? Обидно за людей, честное слово...

– Вам поспать надо, Милена Федуловна, – сказал я как можно мягче.

Вместо ответа она вскочила с колен, и глаза ее, обычно тусклые, полыхнули торжествующим огнем.

– И увидел я новое небо и новую землю, – ликующе провозгласила она, указывая рукой куда-то вперед, – ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет!..

Тут она ошибалась: море-то было. Но в нем...

– Остров, едреныть, – выдохнул потрясенный Матвеич. – Ей-ей, остров!

– Где?!

Плот накренился – все кинулись на нос, всем хотелось посмотреть. У горизонта в дымке над водой проступало темное пятно.

– Земля-а-а!..

Слабый попутный ветер едва наполнял парус, но и при встречном ветре мы обязательно поставили бы себе целью добраться до бывшего холма, а ныне лесистого острова. Сдохли бы на веслах, а добрались бы. Земля! Еще не затопленная твердь под ногами! Пусть даже ее зальет водой через считанные дни – плевать! Несколько дней жизни на суше, а не на плаву среди волн – это то, что нам нужно! Быть может, там есть ямы, наполненные талой пресной водой, или растут березы, готовые отдать сладкий сок вместо горько-соленой забортной бурды. Быть может, потоп согнал туда зверье – не мешает пополнить запасы мяса. А может быть, мы вообще сможем пересидеть там наводнение – ну кто доказал, в конце концов, что вода и дальше будет продолжать подниматься?..

Ох, как мы гребли к острову, кляня в голос кондовую медлительность плота, – до нестерпимой ломоты в спине, до кровавых пузырей на ладонях, а заноз от грубо выструганных весел никто не считал. Гребли все, кроме Милены Федуловны и бульдожки. Кому не хватило весел, тот подгребал, чем под руку попало. Что до учительницы литературы, то она стояла прямо, как шест, без остатка утратив всю свою надменность, и блаженное умиротворение отражалось на ее лице, только губы шептали благодарственные молитвы. Господь услышал! Господь смилостивился!

Часа через два, не раньше, остров приблизился настолько, что среди печальных редких сосен на берегу мы заметили чернеющее пятно от недавнего костра. Люди были тут совсем недавно, возможно, даже сегодня. Высадились размять ноги, да и поплыли себе дальше, погуляв по травке... то есть не по травке, конечно, а по прошлогодней хвое – травка еще не выросла, да и не вырастет уже. Разве что водоросли...

Это был крутой холм, по крайней мере он выглядел крутым с нашей стороны, поскольку в двадцати шагах от суши погибающие сосны едва казали над водой верхушки крон. Причалить оказалось нетрудно. Первым, опередив даже стосковавшегося по суше Цезаря, на берег с радостным воплем выскочил Викентий и вприпрыжку помчался на вершину. Будьдог первым делом задрал лапу у ближайшей сосны. Удовлетворенно гыгыкнул толстый Леня. Надежда Николаевна счастливо всхлипнула.

– Стоять! Всем стоять, где стояли!

Викентий уже пятился. А прямо на него, зажав в руках магазинную одностволку, шел плотный мужик в утепленном камуфляже, какие носят охотники. Ствол ружья был направлен на мальчишку.

– Всем стоять! Кишки ему выпущу!

Из-за бугра показался второй охотник. Этот был с двустволкой и держал на прицеле плот.

– Мать твою, едреныть... – ошарашенно пробормотал Матвеич.

– Хана! – безжалостно оценила ситуацию Инночка. Надежда Николаевна охнула, затем зарыдала в голос.

– А ну, все с плота на берег!

Мария Ивановна пыталась что-то сказать и задыхалась, обеими руками держась за сердце.

– Ребенка отпустите! – злым голосом крикнул Феликс.

Крепыш с одностволкой осклабился.

– Отпустим, отпустим... Мы всех вас отпустим – гуляйте тут, живите... Машину мою хочешь? Форд-внедорожник, классная тачка. Так и быть, даром отдаю! Он с той стороны холма. Ты, мужик, не тяни кота за яйца, слазь с плота, слазь, он нам нужен...

– Он нам самим нужен! – крикнула Инночка.

– Правда? – Крепыш рассмеялся. – Какое совпадение... Ну вот что, козлы: на счет три – стреляю в пацана, ясно? Раз...

Милена Федуловна ступила с плота в воду и, кажется, не заметила этого. Шаг, еще шаг... грузная пожилая женщина, ни разу не оступившись, без усилия шла в гору, неприятный надтреснутый голос ее звенел диким набатом, и под ее безумным взглядом грабитель с одностволкой уронил челюсть. Но не ружье.

– И увидел я мертвых, малых и великих, стоящих перед Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими...

– Стрелять буду!

– И смерть и ад повержены в озеро огненное. Это – смерть вторая...

– Назад, сука старая! Стреляю!

Бульдог, окончивший орошать сосну, глухо зарычал. Затем, выбрасывая лесной сор из-под коротких лап, припустил за хозяйкой.

– И кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное...

Оглушительный выстрел ударил не в Викентия – в старую надменную учительницу. Ее швырнуло назад, как тряпку. Викентий кинулся бежать, петляя, упал, покатился... Чуть опередив меня, с плота спрыгнул Феликс, вооруженный колуном, за мной – Коля. Милена Федуловна еще падала навзничь, когда убийца передернул затвор и навскидку послал второй заряд в мчащегося на него бульдога. Сбоку ударила двустволка – не в нас, опять в собаку. Короткий взвизг боли – и в следующее мгновение разъяренный бульдог повис на руке убийцы своей хозяйки, всей своей наивной собачьей душой мечтая достать до горла...

Крик, взвизг, удары. Уронив ружье, укушенный раз за разом бил бульдогом о сосну, а собака, в которой вряд ли осталась хоть одна целая кость, больше не визжала, но и, расставаясь с жизнью, все никак не хотела разжимать челюсти...

Прыжок, прыжок, прыжок!.. Это было безумие – но мы, безоружные, атаковали вооруженных. Хотя, конечно, у Коли был нож, а Феликс воинственно размахивал колуном – но много ли ими навоюешь против ружей?..

Выстрел грянул почему-то сзади – не такой хлесткий, как из ружья, но короче и громче. Камуфляжный крепыш без вскрика покатился вместе с бульдогом. Коля выстрелил еще раз – в другого. У него был пистолет!

Ответный выстрел был сделан явно второпях: визжащяя картечь ударила в сосну, выбив облачко измочаленной коры. Коля, ведя стволом вслед убегающему, выстрелил еще дважды и бешено сплюнул.

– Ушел! Ушел, сука! Ух, я его...

– Стой!

Камуфляжный лежал без движения – пуля вошла ему в голову над ухом. С той стороны пригорка трещали кусты – второй грабитель уходил, не желая боя. Коля ринулся вправо, в обход. От плота к нам бежали Леня и Матвеич, оба с тяжелой одышкой.

– Назад, все назад! – звал Феликс. – Ружье возьми! – Это мне. – Собаку – на плот! Викентий, бегом к бабушке, быстро найди ей валидол! Коля, тебе говорю, назад! Все назад! Отчаливаем!..

Я понял его мысль. Как ни кипело сердце загнать второго грабителя, как зверя, и прикончить в два ствола – Феликс, как всегда, был правее всех правых. Незачем бегать, подставляя себя под картечь: удовольствие от мести не стоит риска. Черт с ним, шакалом, пусть остается прозябать на клочке суши, становящемся с каждым днем все меньше и меньше...

Еще неизвестно, что лучше. А спасшая нас собака с застывшим навеки оскалом... что ж, это только мертвая собака. Конечно, стоило бы ее похоронить, она нам здорово помогла, но мы не можем позволить себе роскошь хоронить пищу...

О том, чтобы похоронить хозяйку собаки, никто не помышлял. Задерживаться было опасно. От мертвого тела Милены Федуловны к плоту бежала Инночка – я и не заметил, как и когда она соскочила на берег. Зажав нечто в кулаке, она пронзительно кричала. Я не мог разобрать ее слов.

– На плот, на плот! – ревел Феликс. – На весла!

Мы с Колей держали остров под прицелом, пока плот не отошел от него метров на сто. На таком расстоянии было нечего опасаться картечи.

– Ты же говорил, что Рустам забрал твой ствол, – негромко напомнил я.

– А это и не мой. – В больших ладонях Коли пистолет казался детской игрушкой. – Это «беретта джетфайр» Бориса Семеновича. Легкая вещь, удобно в кармане носить. Он и носил во внутреннем кармане куртки.

– А-а...

Остров маячил уже за кормой – мы обошли его по широкой дуге. Усилившийся ветерок плотно надувал парус, и в гребле не было никакой необходимости, но я греб во всю силу, отобрав весло у запыхавшегося Матвеича. Я положил весло только тогда, когда понял: никакая работа не поможет мне забыть спокойное, умиротворенное лицо Милены Федуловны с широко раскрытыми глазами, в которых не осталось и следа безумия.

Не бывает безумных мертвецов.

Мы оставили ее там, на острове; никто не предложил устроить ей погребение по морскому обычаю. Ведь она так хотела найти землю среди воды.

И она нашла ее.

– Смотрите! – вдруг сказала Инночка. – Вот что у Милены из кармана пальто выпало.

На ее ладони, весело сверкая и переливаясь чистыми зелеными бликами, лежал необработанный кристалл изумруда. Тот самый, карат на двести.

* * *

– Вот гады! – свирепо булькал Леня. Его страшно трясло, он и через час не сумел успокоиться. – Нет, ну я понимаю: охотники и все такое... на природу потянуло. Ну, водой их отрезало, тоже могу понять. Ну, горушку топит помалу... Так не сиди сиднем! Здоровые же мужики! Топор небось есть, дерева вокруг сколько угодно, ну и строй плот, как мы! Да мы бы им и пилу дали... на время. Не-ет, дождаться других и отобрать, блин, проще! Правильно ты их, Коля, гады они и все такое. Надо было и второго срезать...

– Патроны пригодятся, – лаконично возразил Коля, уже остывший после схватки и малословный, как всегда.

Устроившийся на носу Феликс, задрав рубаху и морщась, как обыкновенный пациент, мазал йодом длинную царапину на боку, оставленную картечиной. Повезло...

– Ты знал, что у него есть пистолет? – спросил я шепотом, подсаживаясь поближе к Феликсу.

– Что?

Хлопал на ветру парус и заглушал тихие звуки. Я повторил погромче.

– Догадывался, – ответил Феликс. – Понимаешь, телохранители телохранителями, но и у самого Бориса Семеновича должно было быть что-то на самый крайний случай. Вот только на следующий день после убийства, когда я потщательнее покопался в его вещах, никакого пистолета там не было. Почему, как думаешь?

– Потому что Коля успел взять его раньше тебя, – кивнул я. – И ты молчал?

– А зачем мне было об этом трепаться? Чтобы все снова начали дергаться? Спасибо. Да, я не знал, зачем Коле оружие – против нас или наоборот. Просто надеялся на лучшее.

– Мне-то мог бы сказать, – упрекнул я.

– Допустим, сказал бы. Что дальше?

– Не знаю... Мне кажется, мы вдвоем могли бы...

– Напасть и отнять? – с усмешкой договорил Феликс. – У этого амбала? Остынь. Я умею чинить конечности, а не шеи. Он бы нам их посворачивал голыми руками, это я тебе говорю. Между прочим... после меня в номер Бориса Семеновича заходил еще кто-то. Я это точно знаю – приклеил к двери волосок... По-моему, кто-то не только заходил туда, но и, вроде меня, копался в вещах... Кто бы это мог быть – случайно не ты?

Я помотал головой.

– Может, нанопитек?

– Мне бы твою уверенность... – Феликс вздохнул. – Но я рад, что оружие попало к Коле, а не к кому-то другому. Не худший вариант... На рожон ради нас он, пожалуй, не полезет, но хотя бы считает, что вместе легче выжить, и то хорошо.

Да, хорошо, подумал я, по очереди оглядывая их всех: Феликса, Колю, Леню, Матвеича, Викентия, Инночку, Марию Ивановну и Надежду Николаевну. Дорогие мои! Все-таки мы уже не просто так и не каждый сам по себе, мы – нарождающаяся команда. Тошнотворный голливудский штамп: «Мы – команда»... Пусть тошнотворный. Стерпим. Зато теперь уже до каждого дошла простенькая обидная истина: бывает так, что пресловутая ценность человеческой жизни обращается почти в ничто, в бесконечно малую величину. Кто мы такие? На каком основании полагаем себя высшей и неприкосновенной формой живой материи? О том, какие мы неприкосновенные, охотно расскажет нильский крокодил или медведь-шатун, не говоря уже о чумной бацилле... Кто считается с бесконечно малыми величинами? Чего стоит голливудский ужас человека, пожираемого акулой? А человека, пожираемого человеком? В переносном или даже прямом смысле? Каннибализм у нас еще впереди, но он неизбежен, в этом почти нет сомнений. Чего стоят все рассуждения гуманистов, когда дело оборачивается так, что можно выжить лишь за счет другого?..

И тут у команды шансов неизмеримо больше, чем у одиночки.

Милена Федуловна, одиночка по природе, скорее свихнулась бы окончательно, чем согласилась бы пополнить собой нашу команду. Но она умерла за нее, и я больше не скажу о ней ни одного обидного слова...

– Пусть даже она убила Бориса Семеновича, – сказал я вслух.

– А? – переспросил Феликс. – Ну да. Странное дело, никогда бы на нее не подумал...

– А сам что говорил? – подковырнул я. – Напомнить? Насчет психологических мотивов и все такое...

– Мало ли что я говорил, – вздохнул Феликс.

– С камешком что будем делать? – спросил я.

– Кому он теперь нужен... – Феликс пренебрежительно пожал плечами. – Пусть едет с нами, раз места не занимает и еды не просит. Можно отдать его Лене, пусть играется. А можно оставить Инночке, все-таки она нашла. Знаешь, по-моему, ты думаешь не о существенном...

Кивнув в знак согласия, я поднялся с корточек. Остров медленно таял в дымке за кормой. Впереди сияла под солнцем вода, только вода и ничего, кроме воды. И мне следовало думать о людях, а не о камнях.

Феликс тоже встал и долго смотрел вперед. Сейчас он как никогда был похож на статую с острова Пасхи, но я даже не улыбнулся. Я просто кивнул ему. Он заметил и ответил тем же. И мы пожали друг другу руку, поняв без слов, что наконец-то пришли к полному и окончательному консенсусу.

Нам будет трудно уцелеть во всей этой мокрой катавасии. Но мы попытаемся. Все мы, плывущие на плоту.

Мы – команда...

ЭПИЛОГ.

I. Дневник Виталия Мухина.

29 марта. Забортную воду невозможно пить, и мы собираем дождевую, используя кровельную жесть и даже рубероид. Вчера прошел небольшой дождь, мы потом сняли парус и выжали его в ведро. Пресной воды все равно не хватает, поэтому Феликс установил норму: полкружки в день. Я считаю, что он прав, хотя не меньше других маюсь от жажды. Стараюсь поменьше разговаривать, чтобы не сушить рот. Слюна – комком.

То и дело попадаются трупы людей и животных, да и сейчас по левому борту плывет, задрав ноги к небу, корова со вздутым брюхом. А сколько трупов не всплыло! Вода, как видно, продолжает прибывать: только что мы свободно проплыли над затопленным лесом – из воды мало что торчало. Если так пойдет и дальше, то скоро у нас начнется топливный голод – придется вылавливать и сушить плавник.

Видели еще один плот, похуже нашего, без мачты. Хотели было сблизиться на предмет обмена информацией, но оттуда нам показали ружье. В общем-то люди в своем праве. С попутным ветром мы медленно обогнали их и, наверное, больше не увидим.

Не больно-то и хотелось, откровенно говоря.

30 марта. Ночью нас сильно потрепало настоящей бурей – с ураганным ветром, ливнем и даже градом. Волны перехлестывали через плот. Ветер сорвал парус и повалил мачту на Надежду Николаевну – та, к счастью, отделалась ушибами. Наверное, именно оттого, что рухнула мачта, в нас не попало ни одной молнии, хотя я трижды видел, как ослепительные столбы падали в черные волны совсем недалеко от нас, а от грома закладывало уши. И этот кошмар продолжался почти до рассвета. Никому не пожелаю вынести такую ночь. Плот скрипел, ходил ходуном, вбитые в дерево скобы и гвозди лезли наружу. Не сомневаюсь, что, продлись шторм еще два-три часа, наше неуклюжее плавсредство разметало бы по бревнышку, и все со мною согласились.

Весь день ушел на починку порванных снастей и попытки как-то укрепить «корпус». Как его, черт побери, укрепишь, если нет ни одной свободной скобы? Если нет топора и долота для врезки дерева в дерево? Обвязать потуже проводом? Так нет и провода, весь ушел на ванты, да и тонкий он. Веревками из простыней и пододеяльников? Ага. Лучше уж шнурками. Решили искать еще не затопленную, но уже, конечно, обесточенную ЛЭП или телеграфную линию и разжиться толстой проволокой. А пока мы вбили скобы на место, кое-как укрепили мачту и подняли запасной парус.

31 марта. Укрыт рубероидом, болею соплями. Сказался вчерашний ночной аврал. Написал о наших злоключениях вплоть до смерти Милены Федуловны. Тетрадь кончилась. На внешнюю среду и глядеть не хочется, а внутренняя напрасно алчет водки, которой нет. Дико хочется курить. А Матвеич страдает брюхом, и фталазол бедолаге не помогает. Говорили же ему, чтобы не ел ту щуку, тухлая она, а он: буряты, мол, едят, я сам об этом читал, а я, мол, чем хуже? Потом-то признал, конечно, что он все-таки хуже бурята, но было поздно.

Ничего, оклемается.

На Надежду Николаевну нагадила чайка. Мария Ивановна и Леня мудрили полдня и ухитрились смастерить квадрант из наклеенной на фанерку бумажки, испещренной карандашными делениями, и отвеса. Ночью Феликс замерил высоту Полярной. Вышло, что за неделю нас снесло на юг километров на четыреста. Хотя, конечно, точность измерения вряд ли превысила плюс-минус два градуса, а это больше двухсот километров, между прочим!

А все-таки приятно знать, что мы дрейфуем на юг, а не на север. Как хорошо, что хулиган Гордей Михеев, погасивший взглядом Полярную, существует только в моем недописанном романе!

Вряд ли я когда-нибудь допишу этот роман. В ближайшее время в наибольшем спросе у читателей будут не романы, а наставления по рыбной ловле на открытых водоемах. Мировой океан, – без сомнения, открытый водоем.

Между прочим, Виталий, он же юный взломщик, он же нанопитек, а теперь еще и рыболов, поймал сегодня необычного налима, который при ближайшем рассмотрении оказался треской. Мария Ивановна категорично заявила, что эта рыба могла попасть сюда только с севера, из Баренцева или Белого морей – значит оттуда уже есть прямой водный путь. Но течение еще не иссякло и по-прежнему тащит нас к югу, за что ему спасибо. Мы не эскимосы, плаванию во льдах не обучены и с белыми медведями знаться не хотим.

Видели дрейфующую по воле волн моторку – один мужчина, две женщины, ребенок. Кончился бензин. Просились к нам – мы не взяли. Обуза и рты. Голос в их пользу подала только Мария Ивановна, добрейшая до потери чувства самосохранения душа. Видели баржу, идущую малым ходом почему-то на восток. Куда, зачем – непонятно. Сигналить не стали – издалека было видно, сколько там народу. Уже, наверное, решают, кого есть первого, и скоро начнут тянуть жребий.

Между прочим, надо держать ухо востро: додумаются взять на абордаж – обойдутся без жребия, мы еще не отощали и вполне питательны.

Феликс и Леня пилят вдоль лыжи, намереваясь смастерить из них два лука. А я-то ломал голову: на кой ляд нам на плоту лыжи? Теперь радуюсь, что их не смыло штормом. Феликс – мудрый змей и знает людей на практике, а я только в теории. К ружью и пистолету мало патронов, и, случись отбиваться, сойдут и стрелы, которые сейчас с увлечением строгает Викентий. Да и охотиться на чаек и крякв лучше со стрелами – как-никак многоразовый боеприпас. Надо только придумать, из чего понаделать наконечников.

1 апреля. С утра Викентий завопил: «Земля! Земля!» – и жутко обиделся на подзатыльники, разревелся даже. Розыгрыш же! Первое апреля! У этих взрослых совсем юмора нет!

Шел бы он подальше с таким юмором.

Весь день льет заунывный дождь. Мария Ивановна говорит, что теперь дождей будет больше, поскольку увеличилась площадь испарения. Дождь – это хорошо, это пресная вода. Еще наша географичка говорит, что климат теперь должен радикально измениться и стать мягче, особенно после того, как ледяной купол Антарктиды всплывет, расколется и, тая, почешет на все четыре стороны... Пробую это представить в уме – и не могу. Хотя мягкий климат всячески одобряю.

Кой черт! Была бы земля под ногами – и я согласен жить где угодно, при любом климате! А где она, эта ближайшая незатопленная земля? Жигулевские горы? Приволжская возвышенность? Казахский какой-нибудь мелкосопочник? Иранское нагорье? Кавказ?

Пока не знаю.

А ведь еще и трех недель не прошло с тех пор, как я приехал в «Островок» писать роман! Трех недель!...

Или это опять первоапрельская шуточка, или Коле померещилось, или он и впрямь видел вдалеке плавник косатки. Вообще-то Коля не Викентий, к розыгрышам не расположен, так что все может быть...

2 апреля. Сегодня выловили белую пластмассовую канистру с широким горлышком и хорошей крышкой, думали, пригодится как еще одна посуда для воды, но, сколько ни полоскали, так и не смогли уничтожить бензиновый запах. Я выпросил ее для своих нужд. Все равно эти записки надо куда-то девать, так пусть плывут в канистре на манер бутылки с посланием. Быть может, кто-то прочтет. Честно говоря, иной пользы от наших мемуаров как-то не предвидится.

Движемся левым галсом. С запада идет крупная зыбь, и плот равномерно покачивается с борта на борт (вообще-то у него нет бортов, но так уж говорится). Леня страдает от морской болезни, но, когда не блюет, говорит, что рад отсутствию цветущих растений с их пыльцой, что прежде не давала ему жить, а теперь у него, пожалуй, и астма пройдет сама собой. Воздух морской, целебный.

Час назад проплыли над каким-то населенным пунктом – над водой торчали только радиовышка да верхушка жилого здания этажей в восемь. Мы причалили к верхнему этажу, но помародерствовали без особого успеха: не то жители, покидая дом, старательно собрали все, что может пригодиться в долгом путешествии по воде, без сожаления бросив былые предметы престижа, не то здесь уже успели побывать подобные нам водоплавающие. И скорее второе, чем первое.

3 апреля. Кабан кончается. Рыба что-то не клюет. Феликс без толку раскидал по воде пять стрел, но в конце концов подбил утку. Их тут много – крякают, ищут места для гнездования.

Не найдут.

Мне больше не снится дом у дороги. Мне снится другой дом – обыкновенная русская изба-пятистенка с заметно провисшей крышей. По двору бродят куры, в сараюшке живут козы, а больше я ничего не успел рассмотреть. И весь этот дом с небольшим участком вокруг него, и куры, и сарай с козами – все это стоит на дне огромного круглого водяного колодца с отвесными мутно-зелеными стенами. И стены эти с каждым днем растут ввысь, так что скоро и солнечный луч не сможет коснуться дома, не отразившись предварительно от вертикальной водяной глади...

Там кто-то живет, в этом доме. Им нет дела до нас, а мы... Когда край плота повис над водяным обрывом, я закричал от ужаса и проснулся, но еще успел почувствовать, как какая-то невидимая упругая сила толкнула плот обратно. А люди, копошащиеся внизу на огороде, не обратили на нас никакого внимания.

Быть может, хозяева Земли гонят взашей не всех нас, оставляя немногих для каких-то непонятных нам целей? Взяли ли они типичных, отделили ли чистых от нечистых – этого я не знаю. Я знаю только, что рано или поздно небо для тех, кто внизу, сожмется в малый кружок высоко над головой, и, может быть, когда-нибудь из мутно-зеленой водяной стены высунется обросшее мочалками водорослей тупое рыло подводной лодки – и скроется, отброшенное назад...

Я завидую тем, кто на дне колодца: о них заботятся. Хотя все это только сон.

Чудеса во сне – это нормально. Но с чудесами наяву я больше не желаю сталкиваться. Нам по гроб жизни хватит одного-единственного чуда. Всего-навсего одного.

II. Написано Инночкой.

Когда Виталий свернет свою тетрадь в трубочку и запихнет ее в канистру, чтобы бросить в воду, я тоже добавлю туда этот листок. Не раньше. Остальным совершенно незачем знать, что я на нем нацарапала (то есть сейчас нацарапаю). Почему – объясню кратко: это я убила Бориса Семеновича.

Об изумруде мне проболтался Коля, а сработала я на пару с Рустамом, он был еще глупее и к тому же здоровый бугай – мог и защитить, и припугнуть кого надо, если что. Правда, трахался, как животное, никакой выдумки, но я терпела. Дело того стоило.

Если по-честному, то самый удобный момент выпал, когда Матвеича едва не унесло на льдине, потому что Коля кинулся его спасать и оставил клиента без присмотра, – но мы с Рустамом тогда еще толком не договорились, так что об упущенном моменте не стоило жалеть. Вдобавок меня пасла мамочка, а Рустам сразу понял бы, хоть он и дубина, что у всех алиби есть, а у него одного никакого. Значит, ждать. Я удрала от мамочки, и мы с Рустамчиком досыта накувыркались в постели, а потом стали думать. Этот дурак предлагал утопить Бориса Семеновича в реке, – дескать, клиент оступился на берегу и был унесен течением. Но я-то знала, да и почти все знали, что Борис Семенович боялся воды хуже огня! Он и через мост ходил только посередине, подальше от перил, и при этом всегда хватал телохранителя за руку. Так что эта версия не покатила бы никак.

Обдурить Рустамчика – это как выманить у малявки конфетку, даже неинтересно. Мы договорились, что он сделает все сам, да так, чтобы каждому стало ясно: наш псих сам наложил на себя руки, предварительно наложив в штаны со страху. Подвал, где он любил прятаться, когда на него находило, – лучшее место. Значит, мертвец в подвале, выстрела не слышно, дыра в голове, пистолет в руке и открытое окно в номере, через которое псих выбросил изумруд в реку, прежде чем спуститься в подвал и самоубиться, – вот и все. Пусть бы менты поискали этот самый изумруд, я бы нашла, куда его спрятать.

А дальше – расстаться навсегда с моей разлюбезной мамочкой, вывезти камешек за бугор, потому что здесь за него настоящую цену не дадут, – и живи себе красиво, а не прозябай. Этого камешка мне бы на всю жизнь хватило, а от Рустамчика я бы в два счета отделалась, это точно.

Так и решили: завтра. Как раз была очередь Коли топать в магазин за продуктами для пропитания клиента – ну там, семужка запечатанная, икорка и все такое, вкусно пожрать Борис Семенович всегда любил, шизофрения на его аппетит почему-то не влияла... Ну ладно. За дверью слышно: Коля ходит взад-вперед – значит, Борис Семенович опять залез в подвал и дрожит там. Мне только и оставалось выбрать момент выйти из номера так, чтобы мамочка не заметила, откуда я появилась. Коля меня не выдал бы, конечно.

Вдруг слышу – училка вопит, географичка то есть. Топот, помчались все куда-то. Я осторожно выглянула – никого нет, и Коли нет. Ладно, думаю. И на цыпочках, тихонько – в башенку, где дверь в подвал. Дверь полуоткрыта, и жестяной угол отогнут, острый и хорошо торчит. Я только начала соображать, какая от него может быть польза, и тут что-то зашумело в подвале, я тогда и не поняла, что это вода, и Борис Семенович с воплем бежит вверх по лестнице. Плешь потная, рот кариесный разинул, гляделки вот такие. Он меня задел, а я его толкнула, да так удачно, что сама не ожидала – враз кровища из шеи фонтаном! Я чуть не заорала, честное слово. На меня, к счастью, ничего не попало, я потом осмотрела себя как следует – ну ни пятнышка! Побегал Борис Семенович по первому этажу, побегал, упал в кресло и замер. А кровь из шеи так и течет. Я только тогда и поняла, что убила его своими, а не рустамовыми руками, а коли так, зачем мне теперь Рустам? Оботрется. Ощупала по-быстрому карманы мертвеца, сцапала изумруд – и наверх на цыпочках. Очень вовремя, потому что внизу тут как тут эта корова Милена Федуловна, и ну орать. Я – в свой номер, камешек спрятала в туалетном бачке и снова спускаюсь сверху: мол, я не я и кепка не моя. А Рустамчик до сих пор во втором номере портки натягивает.

Мамочка моя, конечно, в истерике. Поняла, что я опять где-то трахалась, да еще рядом – убийство, и закатила скандал, ну и я ей в ответ тоже выписала чертей. Секу фишку дальше: моста нет, менты будут только через несколько часов, а до того времени я камушек сто раз перепрячу, пусть хоть с собаками ищут, хрен найдут. Потом слышу: Феликс с Виталием по номерам пошли, допытываются. Я чуть не испугалась, а потом поняла: нарочно провоцируют, потому что когда хотят по делу разобраться, не орут на весь дом. Мне – что, в худшем случае пришьют убийство по неосторожности, и то если допытаются. Рустамчик только тревожил, потому что, ясное дело, все понял, хоть и тупарь. Усек, что первый подозреваемый – все равно он, а не я. Мне – тьфу! Да вы что, граждане следователи! На меня думаете, на девочку-первокурсницу? Да у меня и силы такой нет – толкнуть человека так, чтобы он убился. Да я его, психа, боялась до смерти, близко к нему не подходила! Да я вообще в тот момент еще одевалась, а Рустам первый в коридор вышел! Вот так вот. Кому поверят, а?

Вот то-то и оно.

Кишка у него тонка оказалась, мандраж пробил, и нервы сдали. Понял, что если я даже сломаюсь, то уж точно потащу его с собой как сообщника, и дал деру. Вплавь! И про изумруд думать забыл, забрал только ту мелочь, что в вещах покойника нашел. Пожалуйста, дерьма не жалко!

А потом... ну, вы знаете, что было потом. Поначалу я еще ждала, торчала у протоки, думала, что если не за мной, то за изумрудом Рустамчик все же вернется, на лодке или еще как... Я бы ему такой лапши на уши навешала! Потом вижу: нет не вернется... Ну и адью, пошел он в задницу!

И вообще скоро начались такие дела, что об изумруде и покойнике народ и думать забыл. Теперь – тем более. Правда, пришлось мне изобразить, будто изумруд был припрятан у покойницы Милены, – вовремя я эту фишку просекла. А то сидим тут чуть ли не друг на друге, кто-нибудь мог случайно найти у меня камешек... Теперь-то никому дела нет. Плывем, едим копченую псину. Вчера я чуть не выбросила изумруд в воду – подумалось: на что он мне теперь? Матвеич охает, мамочка ноет, язва у нее обострилась, а вчера и Коля сказал, что, похоже, всем нам кранты. Хоть Милены с нами больше нет, и то кайф...

А вот хрена вам всем! Я выживу. Не знаю, как остальные, а я твердо намерена выбраться из этого дерьма, и если на всем свете останется хоть одна незатопленная гора – я найду ее и буду на ней жить. Пусть писака с дурна ума задается вопросом: зачем жить? Я знаю точно: надо просто жить, а там видно будет. Пусть попробует кто мне помешать! Меня, может, со временем начнут чтить как новую Еву или этих, как там их звали, которые после Потопа... Плевать, как их звали. Остальные только говорят, будто готовы отвоевать свою долю, а на самом деле ни к чему они пока не готовы, даже Коля. Телок он какой-то. Я – другое дело. Драться буду, рвать зубами, подлизываться, изворачиваться, врать, соблазнять – что угодно, но пробьюсь наверх. Если есть хоть одна гора...

Если она есть, то, кто знает, может, через сотню лет мой правнук, Царь Горы, вставит в свой скипетр зеленый камень – изумруд, полученный от прабабки. Хрен я стану выкидывать изумруд – ему еще найдется применение!

Я, я буду родоначальницей нового человечества, я и тот, кого я сама выберу, а не какие-то там Нимиц и Фуджи Мару, о которых болтает Мухин-Колорадский, воображая, что шутит. Какие тут могут быть шутки! Потом спрошу, кто они такие, эти двое, потому что соперников нужно знать заранее.

А может, и не надо мне никаких правнуков, да и внуков с детьми тоже, это потом станет видно, а про Царя Горы я придумала, когда мамочка, поохав, вспомнила вслух про ковчег и гору Арарат и писака тоже пасть раскрыл: «А что, может, в самом деле?..». Тут ортопед покумекал-покумекал, да и вякнул: «Нет, на этот раз Арарат, наверное, затопит. И Эльбрус тоже. Правь на Эверест».

И что бы вы думали: третий день плывем на восток.

2001 г.