Козлы.

ПРОЛОГ.

Черный горизонтальный зрачок поперек желтого глаза.

Ухмыляющийся зрачок.

Мерно ходит из стороны в сторону нижняя челюсть, и в такт её движению покачивается белесая клочковатая борода. Зеленый стебель укорачивается на глазах, втягиваемый внутрь бездонной пасти, замаскированной все той же равнодушной ухмылкой. Зубы мелькают походя, вскользь — когда отвисает на мгновение бородатая губа.

Старательные, педантичные зубы.

Он делает вид, что совершенно случайно зашел на тропинку. Что может в любую минуту сойти с нее, потянувшись за молодой веточкой, которая по всем законам физиологии должна интересовать его больше, чем…

Но может и не сойти.

— Прочь! Пошел, кому говорю!

Мало металла в голосе. И не те слова — мать гоняет этих животных как-то по-другому, особым междометием… вспомнить бы!..

Презрительные желтые глаза с черной поперечиной.

Человеческие воля и дух сильнее. Не отводить взгляда, снова прикрикнуть железным хозяйским тоном, шагнуть вперед. Он должен отступить. Попятиться, освободить тропинку… Перестать ухмыляться, в конце концов!

Свалявшаяся шерсть на коротком отрезке между широкими основаниями грязно-бежевых шершавых рогов. Где-то там, над покатой крышкой черепа дремлет — или притворяется, что дремлет?! — темный нечеловеческий астрал. От которого можно ожидать всего, что угодно…

Травинка скрылась в пасти. Склонилась голова с немигающими глазами, борода черкнула по земле, а рога на мгновение оказались направленными прямо в живот. Крепкие зубы подцепили новый пучок травы. Жухлой, топтаной, жесткой.

Но зато — не сходя с тропинки.

Что ж, уступает тот, кто умнее. Кто разумнее. Человек.

Шорох в кустах — тех самых, со вкусными молодыми ветвями. Напролом, безжалостно круша эти ветки, из кустарника выбирается… Черный, и от этого ещё более дьявольски желтоглазый.

И ещё двое так неслышно, незаметно подошли слева… Нет, не двое!..

А сзади?!!!..

Нет, оборачиваться нельзя. Они только и ждут, чтобы он обернулся, ударился в панику, побежал. Именно предвкушая его бегство, они наклоняют головы, примериваясь к удару гофрированными рогами, переминаются с ноги на ногу — у всех у них лысые коленки, а острые копыта облеплены землей и травинками… И непрерывно жующие челюсти. И ухмылки, ухмылки…

Но человеческий разум сильнее?!..

Один человеческий разум.

Их шажки почти незаметны, но кольцо неумолимо стягивается, и уже бьет в нос острый, мерзкий, отвратительный запах. Со всех сторон совсем близко плоские лбы с крутыми выростами рогов. И целое ожерелье желтых глаз, перечеркнутых злорадными зрачками.

Если бы — один на один…

Если бы…

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Козел Твердолобый!

Можно подумать, кто-то догоняет его долбаную прикладную математику! ну, кроме Коробова, в группе не без урода. А так все сдавали по шпорам, причем человек пять — по моим. Полночи писала, и вот такусенькими буквами! Могла и глаза посадить. Но ему-то что, гаду…

Олька пришла вообще нулевая. У неё свадьба летом, так она в книжки и не заглядывает, а по любому поводу заявляет во всеуслышание, что главное для женщины — удачно выйти замуж. Твердолобому она, понятно, этого не сказала, мямлила что-то про интеграл — совсем не в тему, судя по тому, как Коробов хихикал. А потом вообще замолкла и только смотрела на препода красивыми глазами. Может, и всплакнула слегка, со спины не видно. Короче, Вась-Ильич сказал, что, хоть это и не в его правилах, но, раз у девушки скоро свадьба… Всем раззвонила, стерва, знала, что делает!

Трояк — ни за что. Совсем ни за что!

А я накатала такие классные шпоры! Взяла билет, села на последнюю парту, быстренько отыскала, что нужно, — если шпоры действительно хорошие, можно все найти за две секунды. С задачей посложнее, конечно, но больше двух баллов за неё снимать нельзя, это все знают. Так я на четыре и не претендовала, очень оно мне надо!

Все потому что я пошла сразу после Ольки, а Твердолобому нужно было показать, что халявы не будет. Я отвечаю, а он смотрит из-за очков своими мелкими глазками, как у кабана, — выискивает, к чему бы прицепиться. Фигушки! Я ж по двум разным книжкам писала. Так что он уже совсем было повелся и попросил переходить ко второму вопросу, и тут…

Я всегда так делаю, это на счастье. Когда сажусь отвечать, закидываю ногу на ногу, а на второй вопрос перекидываю ногу. Как в «Основном инстинкте». Твердолобому оно, конечно, по фиг, — он, между нами, кажется, вообще импотент, — но примета есть примета, всегда помогает.

Не всегда.

— Постойте. Что это у вас на колене?

Не знаю, как он успел заметить, оно могло только на полсекунды мелькнуть, никак не дольше! А ещё косит под близорукого… козел старый. А там ничего особенного и не было, только самые основные формулы. Нормальные преподы, кстати, разрешают в открытую ими пользоваться. В триста седьмой они даже над доской висят, — а вторая группа, между прочим, там и сдавала. И это, по-вашему, честно?!

Я собиралась все это ему выложить, можно было и слезу пустить — Олька, разумеется, так бы и сделала. Но я-то не Олька. И, когда я подняла глаза и взглянула ему в морду…

Брылы, как у бульдога, рот безгубой щелью, вдавленный по бокам лысый лоб, а сама лысина прикрыта вязаной шапочкой — в июне!!! — и ещё эти равнодушно-никакие кабаньи глазки за толстыми квадратными очками… Ну да все его знают. Так вот, я взглянула ему в морду и сразу поняла, что «уд» мне все равно не светит, — хоть реви в три ручья, хоть доказывай, хоть умоляй, хоть разденься перед этой образиной.

И я ответила вопросом на вопрос:

— Василий Ильич, а куда это вы смотрите?

Первым захохотал Коробов — он у нас вообще быстрее всех соображает. Громко, басом, — наверное, и в коридоре было слышно. А за ним уже потихоньку захихикали все. Потихоньку — потому что плавали в прикладной математике не лучше меня. Но захихикали, — потому что… надо было видеть в этот момент твердолобовскую физиономию, вы бы поняли.

Он хотел что-то сказать: невидимые губы несколько раз дернулись, — но передумал, а только быстро черкнул по зачетке, захлопнул её, швырнул на край стола и только тут выговорил:

— В деканат за бегунком.

Лысина его в тот момент была бордовая. Та часть, что виднелась из-под шапочки.

А в зачетке оказалась дыра вместо точки после «неуд». На три страницы! Зачем там вообще ставить точку, спрашивается?..

Сначала я решила, что по фиг. Когда вышла из аудитории, народ, как всегда, сгрудился вокруг — узнать, что там было. Я выложила всю историю в лицах и хорошо прикололась вместе с нашими. Даже приподняла юбку и продемонстрировала, за что два, — и пацаны согласились: есть за что. И самое смешное, все ведь знают, что Твердолобый импотент! — а туда же, на коленки пялиться!

— Плюнь, Лизка, — посоветовала Олька. — Главное для женщины — удачно выйти замуж. Пошли в буфет. Бегунок не убежит.

Это она просто так сказала — а получился прикол. Все прям-таки выпали, и Анька Кривенко, шестерка, высунулась из аудитории: «Василий Ильич просит не шуметь!»… Ненавижу!

А потом мы сидели с Олькой в буфете, и она знай себе болтала про свое платье и какая у жениха машина, — а я слушала, хлебала противный столовский кофе, и на душе становилось мерзко. Конечно, главное для женщины… уж точно не прикладная математика, но об этом легко рассуждать, когда у тебя «уд» в зачетке и впереди целое лето со свадьбой впридачу. А я… Если Твердолобый пошлет на осень, батя меня прибьет. И это не шутки, он и в самом деле до сих пор… особенно когда налижется… А если я и осенью не сдам?!.. Нет, о таких страшных вещах лучше не думать. Не думать! Не думать, кому сказала!!!..

Короче, я подорвалась как раз на середине Олькиных самых что ни на есть откровений «между нами, девочками» и поплелась в деканат.

— Твердовский? — Марь-Игоревна поцокала языком и потрогала волосатую бородавку над губой. — Что-то он сегодня разошелся…

Наши все ещё толпились в коридоре, и я узнала, что Твердолобый успел отправить за бегунком шесть человек — не считая меня — и даже Коробову поставил четыре. Никто уже не прикалывался, наоборот, — смотрели на меня исподлобья и на вопросы отвечали не больше, чем двумя словами. Как будто это я виновата, что он такой козел.

И стало совсем хреново.

* * *

Трель телефонного звонка прошила голову электрическим разрядом — от виска к виску. Боги, яду! — требовал Понтий Пилат. Какого, проклятье, яду…

Василий Ильич потянулся, не вставая, через весь стол и, приподняв трубку, бросил её назад на рычаг. Невыносимая трель оборвалась. Но легче не стало. Голова была словно зажата в тисках, и добросовестный столяр медленно закручивал их потуже. Даже три дня назад, во время последнего приступа, начавшегося ещё на экзамене, доцент Твердовский не чувствовал себя так плохо…

Хлопнула дверь, отозвавшись в мозгу глухим ударом. На кафедру вбежала ассистентка Милочка — визгливое, вульгарное юное существо, по-летнему облаченное в коротенькое платьице на бретельках. Головная боль на секунду затаилась в предвкушении нового шквала, подкрепленного свежими силами извне. Доцент съежился, втупившись невидящим взглядом в конспект. Боги, пусть она помолчит!.. Боги, яду…

— Мне сказали, вы с завтрашнего дня уже в отпуску, — безжалостно защебетала Милочка, и шквал всей мощью обрушился на измученные извилины. Боже, какая везуха! А мне сидеть в приемной комиссии. Но зато потом — в Ялту! Славик уже взял путевки. Кстати, говорят, в августе-сентябре отдыхается лучше, уже не такая жара, а сейчас, передавали, температура воды двадцать шесть градусов! Впрочем, кому что нравится. Вы ведь тоже на море собираетесь, мне сказали?..

Он старался не слышать её — и не слышал, только неясные ассоциативные образы прорывались сквозь боль к изнуренному сознанию. Температура воды… на глубине она никогда не бывает чересчур высокой. Шерстяной свитер под гидрокостюмом… длинное копье подводного ружья… косяк рыбы, одну из которых… вот эту…

— … и, говорят, совсем недорого. Вам нехорошо, Василий Ильич? У меня таблетка есть, сейчас…

Он встряхнулся и сжал руками виски. Это все жара, нужно собираться и поскорее уходить. Да, по дороге не забыть закинуть ведомости в деканат… Возможно, на улице полегчает. Хотелось снять шапку, но от сквозняка может стать ещё хуже…

Таблетка? Какая таблетка, только Кузьмич способен ему помочь. Перед отъездом надо обязательно зайти к нему на сеанс, а лучше и записаться на индивидуальный прием. Хорошо, что выплатили отпускные, — на абитуриентах в этом году удалось заработать в общей сложности меньше трехсот долларов, а Кузьмич как раз поднял ставку до двадцати пяти… святому человеку тоже надо на что-то жить. В гривнях это получается…

Простейшее арифметическое действие едва не повергло его в болевой шок. Боги, яду… какие, проклятье, боги!..

Снова зазвонил телефон, но Милочка сняла трубку раньше, чем трель превратилась в орудие пытки.

— Алло? Сорвалось, — недовольно сообщила она, кладя трубку обратно. Ладно, Василий Ильич, я побежала, а если будут меня спрашивать… вы ведь ещё здесь?

— Нет, я уже иду, — сдавленно буркнул он.

— А-а. Ну ладно. Счастливого вам отпуска!

Ассистентка унеслась, напоследок припечатав мозги дверным хлопком. Твердовский выждал с полминуты, потом медленно поднялся и принялся собирать со стола бумаги, беспорядочно укладывая их в разинувший пасть дипломат. Беспорядочность претила, но разобраться во всем этом не было никаких сил. Вырваться, уйти отсюда!.. как можно скорее…

Скрипнула дверь — осторожно, робко и пронзительно.

— Василий Ильич…

Боги!..

Но резкой боли не последовало — лишь тупое, тягучее отвращение, которое заставило его несколько секунд помедлить над раскрытым дипломатом, прежде чем повернуть тяжелую многострадальную голову.

За порогом кафедры, словно не решаясь его переступить, переминалась на месте какая-то студентка. Длинноногая, на высоченных каблуках, в мини-юбке и кофточке с глубоким вырезом. Крутые формы, крашеные волосы белыми перьями, веснушки на щеках и абсолютная бессмысленность во взгляде. Пожизненная прогульщица, наверное, — Твердовский её не помнил.

— Что вам нужно? Я ухожу, — он опустил крышку дипломата и аккуратно, потише, защелкнул оба замка. Поправил шапку, чуть отодвинув со лба её колючий шерстяной край. Взял дипломат со стола и направился к двери.

Девица шагнула навстречу, споткнувшись на пороге.

— Я… по бегунку, — наконец выдавила она.

Пришлось остановиться — студентка загораживала дорогу, глядя на преподавателя сверху вниз тупыми карими глазами. Мигрень притаилась в висках, готовая к новому взрыву.

Это было уж слишком. Сегодня Твердовского с самого утра осаждали студенты — в основном из той злополучной третьей группы первого курса физиков, на экзамене которой начался прошлый приступ. Кстати, может быть, именно на тех великовозрастных недоумков голова среагировала и в этот раз. А что, теоретически вполне возможно: сумма темных и слабых астралов, осознающих свою ущербность и определенно желающих ему зла… надо бы поделиться своими соображениями с Кузьмичем. И, если святой человек согласится с его выводами… Неужели придется бросить работу в университете?! Из-за дикого стада несовершеннолетних козлов?!..

Он с ненавистью в упор взглянул на вошедшую студентку. Запрокидывать голову не хотелось, поэтому взгляд воткнулся в ложбину между её крупными, как средних размеров дыни, грудями, колышащимися в вырезе кофточки. Гадость!

— Я принимал по бегункам с десяти утра, — негромко отчеканил он. — А сейчас я ухожу. Я в отпуску. Меня уже здесь нет. Придете осенью.

Она залепетала что-то почти нечленораздельное и совершенно абсурдное. До пяти утра готовилась… проспала… соседка по комнате в общежитии унесла ключи… сломался трамвай… сломался каблук… забыла сумочку с зачеткой… вообще отключили трамвайную линию… не пускали в корпус без студенческого, который в библиотеке, а книжка потерялась…

Твердовский старался не слышать её, как недавно Милочку. Не получалось. Не помогала даже медитация на тему подводной охоты — усилия, прилагаемые для этого, только всколыхнули наново головную боль. И сквозь пульсирующие волны упрямо прорывались нелепые, но тем не менее зримые и осязаемые проблемы этой вульгарной невезучей девицы. Зачем? За что?!..

А главное, она по-прежнему загораживала ему проход. Мелькнула мысль просто взять её за плечи и физически отодвинуть с дороги, но это было бы мало того, что непристойно — противно. Кожа на её покатых плечах поблескивала от пота. Твердовского передернуло.

— На осень, — с безнадежным отвращением повторил он.

Зазвонил телефон, и на этот раз его пронзительная трель прозвучала счастливым шансом избавиться хоть ненадолго от навязчивого бубнения студентки. Доцент жадно схватил трубку.

— Алло?

— У тебя там что, Смольный? — зарокотал жизнерадостный бас младшего брата. — Два часа не могу дозвониться! Когда идешь в отпуск?

Твердовский покосился на студентку. Она умолкла и начала робко шмыгать носом, но уходить явно не собиралась. Со слегка театральным достоинством он произнес:

— Я в отпуску с сегодняшнего дня. Прямо сейчас выхожу из кабинета.

Сашка засмеялся. Его чувства юмора Василий никогда как следует не понимал.

— Да ладно, останься на две минуты. Долго болтать не буду, все-таки межгород. Мы доехали нормально, если тебя интересует. Ты когда думаешь к матери?

— Завтра, — не подумав, ответил он. Нет, напомнила боль, завтра необходимо пойти на сеанс к Кузьмичу. — Послезавтра.

— Привези ей мешок сахару, грядет сезон варенья, — без ценных указаний Сашка, разумеется, обойтись не мог. — И еще, Вась, она тебе не скажет, но ей уже очень тяжело самой по хозяйству. Пока мы там были, Маришка ей помогала, и дети тоже. Ты уж, Вась, как-нибудь… или найми кого-то. Только не жди, что она попросит, ты же знаешь маму. Она думает, что двужильная. Еще и коз ко всему завела…

Василий слушал со все нараставшим раздражением. Это похоже на брата: звонить из Москвы за бешеные деньги и нести полную ерунду. Какое хозяйство? Какие козы?

— … А вообще она тебя ждет — не дождется. Последние дни только и было слышно: Васенька, Васенька… Я завидовал! В общем, я на тебя надеюсь. Уходить, как ты любишь, на целые дни со своим чертовым аквалангом, а потом подкидывать ей по пять кило рыбы на реализацию было бы свинством с твоей стороны, слышишь, Васька? Мать у нас одна. Ну ладно, пока, Маришка меня уже бьет в спину… слушай, ну больно же!.. Бывай.

Короткое пиканье методично загнало в голову одну за другой несколько иголок, и Твердовский поспешил повесить трубку. Над самым ухом раздались судорожные всхлипывания. Он поднял глаза.

Студентка успела подойти почти к самому столу, и теперь полубеззвучно рыдала в полуметре от преподавателя. Черные от туши слезы образовали круги под глазами и дорожки на щеках, а по переносице она уже размазала разноцветное пятно из обильной косметики. Увидев, что телефонный разговор окончен, девица снова полила на Твердовского смешанный со слезами нескончаемый поток своих несчастий, от которого не было спасения.

Маленький городок, где почти ни у кого не осталось работы… беспробудно пьянствующий отец… полсвиньи из бабушкиного села за поступление на физический… все-таки полтора человека на место… мама так радовалась… замуж в Киеве… младший брат, его тоже надо пристроить, пока не начал курить травку… а бабушка недавно умерла… батя прибьет, если на осень… все выучила, вы только спросите… ведь до пяти утра…

Он поморщился. Хоть бы она умолкла!.. хоть бы на несколько минут…

— Давайте зачетку.

Поток прервался мгновенно, словно в ней одним резким движением закрутили кран. В тишине напомнила о себе голова — тихонько, деликатно. Почти терпимо.

— Берите лист бумаги и садитесь.

Девица воззрилась на него с ужасом и изумлением. Похоже, она думала, что он поставит ей экзамен просто так, за красивые заплаканные глаза. Твердовский даже усмехнулся. Такого за все годы преподавательской работы он не делал никогда. И не сделает.

Он раскрыл дипломат и, недолго порывшись, отыскал нужные бумаги.

— Вот, тяните билет. Ваше счастье, что я ещё не сдал ведомости. Как будете готовы отвечать, скажете… — он покосился на раскрытую зачетку, Елизавета.

Как загипнотизированная, она вытянула из предложенного ей веера крайний слева билет, посмотрела на него, опустилась на стул, глядя мимо Твердовского сумасшедшими карими глазищами. А потом внезапно уронила голову на скрещенные руки и громко, истерически разрыдалась.

* * *

Разревелась, как идиотка.

Просто день выдался на редкость дурацкий, с самого утра. Сначала Витка с ключом, потом трамвай, потом каблук, — босоножки совсем новые, месяца не походила! Уже тогда хотелось зареветь, — а ведь проверить, с собой ли зачетка, я догадалась чуть ли не подходе к универу… и трамваи не ездили!..

Твердолобый назначил по бегункам на десять, я думала себе подтянуться часикам к двенадцати, чтоб он уже хотел уходить и особенно не спрашивал… а вышло к половине третьего. На скамейке перед универом сидел Коробов с пацанами из первой группы, увидел меня и посоветовал поторопиться, а то… Умный совет, в его стиле. Лучше бы предупредил, что там ментура на входе. Хотя что б я сделала? Мой студенческий… ментам и Твердолобому я врала, что в библиотеке, — а на самом деле Лариска выпросила его съездить домой: свой она, видите ли, посеяла. Клялась, что в понедельник вернется… стерва! И можно подумать, мы с ней хоть капельку похожи!..

Перед ментами я ещё так-сяк держалась, хотя про библиотеку они, кажется, не поверили. Зато, уж не знаю почему, сразу повелись, когда подошел Коробов и сказал, что я из его группы. Он такой, его все слушаются. У нас полкурса в него влюблены… дуры, конечно. В общем, я проскользнула мимо ментов и полетела вверх по лестнице. Между вторым и третьим этажом вспомнила, что забыла спросить, пересдал ли Коробов на пять. И спасибо сказать тоже забыла.

Перед кафедрой Твердолобого я остановилась, вынула зеркальце, привела себя в порядок, пару раз глубоко вдохнула и сказала себе, что все будет нормалек. Не зря ж я зубрила три дня эту долбаную прикладную… Не совсем же я тупая, в самом деле!

Не знаю, что на меня там нашло. Но я не могу!.. не могла… У него глаза, как зубоврачебная машина. И бульдожьи брылы, и рот перекривленный, как глиста… «Меня уже здесь нет. Придете осенью»…

И все равно не стоило так идиотски реветь перед ним, и умолять, и рассказывать про бабушку… Ему же все по фиг! На все плевать с высокого дерева, кроме этой его математики, извините, прикладной, которую я всю ночь… Но в билете, который он мне подсунул, вообще не было ни одного слова из учебника! Он их сам, наверное, сочиняет из головы, из-под шапочки своей… Козел!!!

— Елизавета, — тусклый, никакой, мерзкий голос. — Успокойтесь, Елизавета…

Ненавижу, когда меня так называют!..

Я подняла голову. В глазах все расплывалось и слегка двоилось. Увидела две одинаковые головы на чересчур широких плечах. Обе в очках и вязаных шапочках…

И внезапно мне стало все по барабану. На осень — ну и пусть. Мало ли что может случиться до осени. Война, например, или конец света. Или я выйду замуж за крутого. Или Твердолобый, — он же у нас, понимаете, в отпуску! вот пойдет купаться и утонет… и на его место возьмут нормального препода. А бате можно ничего и не говорить, зачетки ведь все равно забирают. И вообще не ехать домой на каникулы, а остаться в Киеве и поискать работу, раз уж не светит стипендия…

— Вы умеете управляться по хозяйству?

А видок у меня, наверное, ещё тот. Тушь турецкая, ей много не надо, чтобы поплыть. А я ещё кулаками сопли по щекам размазывала, как маленькая… Ну что, достанем зеркальце и будем наводить красоту — прямо при Твердолобом?

— Я вас спрашиваю, Елизавета!

Что он у меня такого спрашивал, я в упор не слышала. И не надо! Пусть подавится своей прикладной математикой! Но все-таки переспросила:

— Чего?

Он поморщился и, цедя слова сквозь зубы, принялся перечислять:

— Готовить, мыть посуду, убирать квартиру… то есть дом… стирать… Еще у матери сад, огород и эти, как их… козы.

Стало интересно. Неужели Твердолобый наконец совсем свихнулся?

— Козы! — я шмыгнула носом. — Да год пожить в общаге — и что тебе козы, что свиньи… А наш блок недавно ректорская проверка признала лучшим по чистоте!

Не знаю, зачем я это ляпнула. И мыслях не было перед ним выпендриваться, честное слово! Тем более, что лучшим признали не наш блок, а соседний, где Лариска с Городилиной и три пятикурсницы, которые уже выселились. Но ляпнула же!.. и так и осталась сидеть с раскрытым ртом, как полная идиотка… Или все-таки достать зеркальце?

— Вот что, — Твердолобый придвинул к себе мою зачетку, и я разом забыла и о зеркале, и обо всем на свете. — Завтра… нет, послезавтра я еду в Крым, к матери. Она живет в деревне у моря, там очень красивые места. Моя мать — старая больная женщина, ей трудно по хозяйству самой, а тем более обслуживать меня… Поработаете месяц, а там посмотрим. Тридцать гривень вас устроит? Плюс питание. И дорога туда и обратно.

Он помолчал и добавил, поднимая ручку:

— Я ставлю четыре — вы, кажется, готовились.

Я опять шмыгнула носом и провела рукой по глазам, размазывая остатки теней, — если там ещё что-то оставалось. Честное слово, я ни секунды не думала о том, о чем первым делом подумали вечером девчонки в общаге.

… Витка расхохоталась и ехидно протянула, что начинает уважать Твердолобого — похоже, не такой уж он и конченый импотент. Лариска, возвращая здорово помятый студенческий, заметила, что он мне и не понадобится: уж доцент-то расщедрится на СВ за полную цену. Зеленые абитуриентки из села, которых подселили на места пятикурсниц, просто хихикали не в тему, не понимая, о ком и о чем речь. А Олька, которая в общаге давно не жила, а забежала попрощаться перед свадьбой, сообщила, без неё не знали! — что Василий Ильич с первой женой в разводе, уже лет десять, так что вполне может считаться свободным мужчиной…

Так вот, я думала совсем о другом.

О том, что четыре по прикладной в нашей группе только у Петрова, Столярчука и Аньки Кривенко, если не считать Коробова. О том, что тридцать гривень — это даже больше, чем повышенная стипендия. Что бате можно будет наврать насчет практики на производстве, а маме, если получится, рассказать все как есть… И ещё о том, что я в своем родном городе никогда и близко не видела ни одной козы… И моря тоже никогда не видела, разве что по телевизору…

Но я не говорила Твердолобому, что согласна. Он сам почему-то так решил.

Вернул зачетку, которую я, не раскрывая, спрятала в сумочку. Я всегда так делаю, — хоть и очень хотелось проверить, вправду ли он поставил «хорошо». Вась-Ильич расписывался в ведомости, не глядя на меня.

И как раз в тот момент мне захотелось встать и уйти, как если бы я просто пересдала экзамен — и гудбай. На вокзал за билетом, в общагу за вещами, и — «доченька вернулась»! В первый день дома все тебе рады. Дармоедкой, шлюхой и кой-кем покруче становишься лишь на второй день, а то и на третий…

Твердолобый выпрямился, и его глазки за толстыми очками уткнулись в меня. Примерно в подбородок.

— Завтра в девятнадцать ноль-ноль я жду вас у кинотеатра «Русь», бесцветно отчеканил он. — Не опаздывайте.

Я вылупилась на него, ни черта не понимая. В кино-то зачем? С опозданием возникли подозрения на ту самую тему… ну, с чего девчонки прикалывались. А с другой стороны, почему бы и не сходить на халяву? И если он там руки начнет распускать в темноте, будет самое время послать его по известному адресу, козла, вместе с его мамой и её козами!.. В следующем семестре он у нас не читает.

Я хотела спросить, какой фильм, интересно же. Но Твердолобый встрял, только я рот успела открыть:

— Там выясним, подходите ли вы, Елизавета.

Глаза у него в тот момент были совершенно сумасшедшие.

* * *

Огромный холст афиши кинотеатра «Русь» изображал квадратномордого мужика, перечеркнутого наискось оранжевой надписью «Крепкий орешек». Нижнюю часть букв и тела человекообразного монстра закрывали аккуратно расклеенные в ряд бумажные черно-белые интеллигентные плакаты.

«КУЗЬМИЧ, потомственный подольский колдун. Лечение болезней, снятие порчи и венца безбрачия, работа с энергиями космического и божественного происхождения, кармическая диагностика. С благословения Православной церкви».

На второй слева афише воздевшему руки святому человеку пририсовали изогнутую саблю и торчащие в стороны усы поверх настоящих. На художества хулиганов, надругавшихся над соседним плакатом, Твердовский предпочел не смотреть.

У девицы могла оказаться черная аура, нечистая карма или что-нибудь похуже… слава Богу, он вовремя вспомнил вчера об этом, несмотря на головную боль. Сегодня, кстати, голова уже отпустила, но Василий Ильич все равно чувствовал себя совершенно разбитым. Сейчас, когда до сеанса оставались считанные минуты, он ощутил знакомое покалывание в ладонях: нетерпеливо и самопроизвольно открывались каналы, жаждущие принять поток свежей космической энергии. Скорее бы!.. он снова взглянул на часы.

Студентки — её имя вылетело из головы — до сих пор не было, хотя он назвал ей конкретное время: девятнадцать ноль-ноль. Это раздражало: Твердовский не выносил малейшей непунктуальности. Впрочем, по приезде в Мысовку он собирался сразу же сдать девушку на руки матери, а уж мама способна в кратчайшие сроки вышколить кого угодно. Во всяком случае, его, Василия, это уже не будет касаться. Главное — проверить её на тьму-свет, кармическую чистоту и по прочим параметрам, что может квалифицировано проделать только Кузьмич. Собственно, ради этого и пришлось нанимать домработницу здесь, в столице, — хотя на месте было бы, наверное, и проще, и дешевле.

Тем временем народу прибывало. При входе в кинотеатр двое бородатых Кузьмичевых послушников радушно встречали вновь прибывших, изымали у некоторых фотоаппараты, диктофоны и прочее бесовское снаряжение, а затем подробно рассказывали, как пройти в зал, где состоится сеанс. Хотя большинство посетителей были здесь не впервые — некоторых Твердовский даже знал в лицо. Наплыв знакомых лиц слегка обеспокоил его: многие из них, скорее всего, захотят после сеанса индивидуально пообщаться с Кузьмичем, возникнет очередь… А вдруг святой человек, энергетически обессилев, примет лишь часть желающих? Такое случалось. Озабоченный, Василий Ильич вынул бумажник и, заглянув в большое отделение, на глаз оценил его содержимое. Чтобы оказаться в начале очереди, надо будет сделать пожертвование сверх обычных двадцати пяти долларов…

Он поднял глаза — и увидел её.

Бессмысленно озираясь по сторонам, девица стояла у толстой тумбы, сплошь заклеенной изображениями Крепкого орешка и прочей непотребщины, через дорогу от кинотеатра. Создавалось впечатление, что пришла студентка уже достаточно давно. Указание ей было дано совершенно однозначное: «у входа возле афиш», — Твердовскому и в голову не приходило, что его можно так нелепо истолковать. Теперь придется переходить улицу — не махать же призывно руками и не кричать же во весь голос… к тому же он не помнил, как её зовут.

Юбка на ней была вызывающе короткая, а губы — малиновые, как спелый арбуз.

Все тело протестующе застонало, когда он двинулся прочь от места, где находился святой человек и прихожане уже рассаживались в преддверии сеанса. Теперь лучшие места, конечно, окажутся заняты. А если между ним, Василием, и Кузьмичем стихийно образуется стена темных астралов, способных аккумулировать и перехватывать энергию?! Он ускорил шаги и, почти подбежав к девице, рванул её за руку:

— Идемте! Уже пять минут восьмого!!

Она вскрикнула — тонко и приглушенно. Видимо, не заметила, как он подходил, и по-настоящему перепугалась, мимоходом сообразил Твердовский. Его пальцы охватывали влажную горячую кожу чуть ниже локтя — осознав это, доцент с брезгливостью отдернул руку. Девица шарахнулась — посреди проезжей части; пронзительно взвизгнули тормоза автомобиля.

Все это не имело значения!..

Успокоился Василий Ильич только тогда, когда послушники при входе приветливо сообщили, что Кузьмич задерживается, зал пока закрыт, но можно проходить в вестибюль, где, кстати, продается соответствующая литература. Всю литературу Твердовский приобрел уже давно. Его внимание переключилось на студентку.

— Сотрите это безобразие, — негромко бросил он и спохватился, всего на несколько сантиметров не донеся обвиняющий палец до её раскрашенных губ. Вы пришли на сеанс к святому человеку, а одеты, как…

— Но я же не знала! — решительно отозвалась девица, и Твердовский вздрогнул: до сих пор она удачно изображала совершенно бессловесное существо. — Я думала, мы идем в кино, вы же сказали, что в кино. Я и оделась, как в кино, мне же никто не говорил про вашего святого, про какой-то сеанс. А что это будет? Тот колдун, да? Что плакатики висят? А вы…

О чем она спрашивала еще, он не слышал. Из боковой двери показалась приземистая бабулька с красной повязкой поверх рукава вязаной кофты и неторопливо засеменила ко входу в зал. Там, где кончался вязаный рукав, мирно позвякивали ключи.

Стараясь не совершать резких движений, — зачем привлекать внимание? Василий Ильич пристроился в хвост за престарелой ключницей. На девицу он не оглянулся, уверенный, что у той хватит ума держаться рядом. Впрочем, сейчас это было не суть важно. Нетерпение захлестнуло щекотной волной, открытые энергетические каналы на ладонях горели огнем. За дощатой дверью с надписью «голубой зал» отчетливо слышалось негромкое покашливание Кузьмича, готового начать сеанс.

Рассеявшиеся по вестибюлю небольшими группками посетители сообразили, наконец, что зал открывают, и разношерстной ордой рванулись ко входу. Создалась толчея; вскрикнула какая-то женщина; Твердовскому наступили на ногу. Бабушка с ключами явственно пробормотала «свят-свят-свят» и отступила вбок, спрятавшись за приоткрытой створкой.

Несколько человек, уверенно работая локтями, проникли в зал раньше Твердовского, но его любимое место оставалось свободным. Во втором ряду, почти посередине, под номером восемь, — восьмерка была его числом. Не успел он сесть, как оказались занятыми и места справа и слева. Второй ряд, в отличие от первого, любили многие.

На мгновение вспомнив о студентке, Василий Ильич поискал её глазами и обнаружил на другом конце зала, в самом дальнем углу. Арбузные губы пламенели даже отсюда. Хоть бы не двинулась к выходу сразу после сеа… додумать эту мысль не получилось.

Всколыхнулась правая кулиса, и публика разом затихла.

На сцену вышел Кузьмич.

В длинной, до колен, домотканной рубахе с вышивкой по вороту и подолу он напоминал Иисуса Христа и одновременно Григория Распутина. Волнистые пряди волос спадали на плечи, аккуратно подстриженная рыжеватая борода вилась колечками. На груди висел массивный православный крест. Кузьмич называл себя колдуном, но такое определение коробило Твердовского.

Святой человек!..

— Мир вам, братья и сестры, — зазвучал его мягкий всепроникающий голос. — Кто пришел с миром, тому воздастся. Кто пришел в болезни, тот исцелится. Кто верует, тому Бог дарует энергию, данную космосом. Закройте глаза!

Закрыл. Во тьме под веками замерцали синусоиды и концентрические круги, а затем лимонным силуэтом на темно-лиловом фоне возникла сияющая фигура Кузьмича. Теперь они были — один на один во Вселенной.

— Воздымите ладони!

Его руки взметнулись над головой мгновенно, без малейшего зазора после слов святого человека. Несколько томительных минут, на протяжении которых Кузьмич объяснял другим, — темным, непосвященным и совершенно лишним! — как открывать навстречу космосу энергетические каналы. А его, Василия, каналы, уже распахнутые, словно алчущие рты, вибрировали, изнывая в нестерпимой жажде…

И вот пространство пронзила вспышка ярчайшего света, и огненные потоки ударили в раскрытые ладони, заструились по телу невыносимо восхитительным теплом. Космическая энергия, живая и живительная, омывала и пропитывала каждый сосуд и нерв, каждую клетку усталого организма. Голова, ещё минуту назад тяжелая, перегруженная ненужным темным шлаком, стала легкой, как пушинка, прозрачной и чистой, как линза точного прибора. Миллионы микроскопических иголочек приятно покалывали кожу, заодно очерчивая контуры земного тела, — иначе оно бы полностью растворилось в сверкающем эфире. И мягкими оболочками приникали к нему астральные тела — Василий пока научился различать четыре, но знал, что их гораздо больше. И победительным пурпуром светилась его мощная аура, — подобной, наверное, нет ни у кого из присутствующих в зале… если не считать самого Кузьмича.

Гордыня, укоризненно одернул себя Твердовский. Эта внятная и земная мысль безжалостно свидетельствовала о том, что волшебный процесс подпитки космической энергией завершился.

— Откройте глаза.

Кузьмич опустил руки; широкие рукава рубахи упали следом, прикрывая жилистые предплечья. Со своего места во втором ряду Твердовский видел, что на изборожденном морщинами лбу святого человека блестят крупные капли пота. Воистину каторжный труд — быть посредником между Богом, космосом и сонмом недостойных, собравшихся здесь… Лишь подлинный подвижник способен на такое. Причем совершенно бескорыстно: общие сеансы Кузьмич проводил бесплатно, а небольшую, видит Бог, мзду брал только за индивидуальную работу… и святому надо на что-то жить.

Кузьмич заговорил.

Его речь полилась плавно и вольно, порожденная союзом могучего интеллекта и тончайшей души. Каждое слово было откровением; вечные истины блистали новизной, а взрывные артефакты воспринимались как нечто давно знакомое и родное. Назвать это лекцией либо проповедью было бы кощунством. Возможно, именно так говорил со своей паствой сам Христос… хотя кто знает: может, даже ему такое было не под силу.

Вот Кузьмич слегка возвысил голос: если бы сейчас он просто попросил Василия пойти на смерть, тот пошел бы, не задумываясь. А если бы… Боже, если б он только позволил… поцеловать край своей вышитой хламиды!..

А потом и это счастье кончилось, просочилось последними каплями, обнажив дно. Время сеанса истекло. И, практически без всякой команды — было разве что неуловимое движение правой руки святого человека — зал поднялся, как один человек, все воздели руки над головами и зааплодировали, ритмично раскачиваясь из стороны в сторону. То были не просто аплодисменты: каждый хлопок плотнее запечатывал каналы, чтобы не допустить утечки энергии, чтоб её хватило надолго, на целую неделю…

А мне — на месяц, — подумал Твердовский, истово, до боли вбивая друг в друга ладони. Эта мысль потянула за собой на ниточке ряд прочих: мама, Сашкин звонок, козы… и вышла на глупую девицу, находившуюся, он помнил, где-то в последних рядах. Сейчас, в момент просветления, думать о земной грязи было особенно неприятно… но что поделаешь? Вдруг у неё и в самом деле нечистая карма или черная аура?!..

Жестом, известным лишь посвященным, он подозвал послушницу Аллу, помогавшую Кузьмичу вести мирские дела. Алла внимательно выслушала Твердовского, приняла пожертвование и сделала пометку в записной книжке. Его очередь к Кузьмичу оказалась четвертой.

Теперь нужно было перехватить девицу, пока её не угораздило сбежать из зала.

* * *

Было самое время потихоньку пробираться к выходу — эти ненормальные вовсю раскачивались и хлопали в ладоши. Ну и дает Твердолобый! Косит, понимаешь, под умного доцента, а сам…

Хорошо еще, что я села сзади, хотя запашок добрался и сюда. Либо я полная дура, либо точно так же воняет у нас в общаге на седьмом этаже по пятницам, когда пацаны собираются у Вовчика драп покурить. Комендантша их раньше гоняла, пока не скинулись ей на шампусик и коробку конфет.

Тут, в кино, одной бутылкой явно не обошлось!..

В общем, я понимала, что пора делать ноги. Но очень уж любопытно было поглядеть на Твердолобого по обкурке.

Он как раз показался вдалеке, в проходе между рядами, — шапочка на затылке, галстук на боку. Умереть — не встать! И даже стало его жалко: ещё не дойдет до дому, бедняжка, под машину выскочит или что-нибудь такое, по обкурке же запросто. Андрей из девятой общаги, где кибернетики живут, в феврале так и замерз в парке на лавочке. Тоже к Вовчику ходил…

Твердолобый в проходе озирался вокруг безумными глазами — надо же, и очки куда-то заныкал! Я, так и быть, решила его окликнуть:

— Василий Ильич! Вы не меня ищете?

Когда он, пробравшись сквозь толпящийся народ, подбежал и схватил меня за руку, квадратная оправа уже торчала у него на носу, а галстук болтался довольно ровно. И выражался Твердолобый более-менее, слова почти не растягивал. Так что это, похоже, был не драп, а какая-то штука полегче.

— Куда вы пропали?! Святой человек не станет ждать! Идемте, и сотрите же, наконец, эту вульгарную помаду!

А вот это фигушки! Чтоб я ходила по городу со стертой помадой?!.. Перебьется твердолобовский святой.

Тут до меня дошло, что мы идем к тому самому колдуну, который махал на сцене руками и что-то болтал про космос, а когда все позакрывали глаза, отходил побазарить со своей барышней — худенькой, в черном платье, как у монашки. Колдуна я как следует не разглядела: зрение у меня так себе, очки носить облом, а линзы дорогие… Так что посмотреть на него вблизи было бы интересно.

Мы с Твердолобым поднялись за кулисы, где уже собралась порядочная толпень: в том числе и старушки, и мамаши с маленькими детьми, и даже один дяденька в инвалидной коляске. Я прикинула: если колдун тратит на прием каждого по десять минут, нам здесь кантоваться часа три. Сразу как-то расхотелось на него смотреть…

Но оказалось, что очередь не живая, а вроде как по записи: барышня в черном выглядывала из-за двери и называла фамилии. И Твердолобого она вызвала уже минут через пять. Никого пропускать вперед он, понятно, не стал.

В комнате, куда мы вошли, ничего колдовского и в помине не было. Обычная подсобка, какие есть в любой конторе. В кинотеатре она, правда, оказалась не совсем такая, как везде. На обшарпанных дощатых полках лежали круглые коробки от фильмов, затянутые паутиной. Одна стена залеплена выцветшими фотками, — наверное, актеров, — но я никого не узнала. Еще был шкаф со старыми толстенными скоросшивателями, а больше ничего.

Колдун сидел на низкой потертой кушетке, расставив колени, — вышитый подол рубахи провисал между ними наподобие гамака. Из-под подола торчали голые волосатые икры, а на ногах у святого были домашние тапочки, один из которых просил каши. Я всегда сначала смотрю мужикам на ноги, а потом уже на все остальное. Но тут вообще было не на что смотреть. Тощий, мелкий, заросший, и мыться можно бы почаще!..

— С чем пришел, раб Василий? — спросил колдун, сводя на переносице лохматые брови. — Головная болезнь одолела?

Я взглянула на Твердолобого: он пялился на святого с таким восхищением, словно тот без шпаргалки оттарабанил все формулы по прикладной математике. Что правда, то правда: препод у нас явно больной на голову.

— Одолела, Кузьмич, — запричитал он совершенно не своим, тонким голоском. — И мне кажется, это не просто боль. Только что окончилась сессия… Студенты неспособны выучить простейшие вещи, а вместо этого объединяют против преподователя, то есть меня, свои астралы, и… Как ты считаешь, Кузьмич, такое возможно?

— Все возможно под луной, — с готовностью отозвался Кузьмич. — В происках темных сущностей корень болезни твоей.

На твердолобовской физиономии обожание смешалось с детской обидой и неуверенностью.

— Но что мне делать? — робко проговорил он. — Уходить из университета? Их ведь все больше с каждым годом. Плюс контрактники, а они вообще… Я пытаюсь устанавливать духовную защиту, как ты учил, но сил не хватает… так много драгоценной энергии уходит на бессмысленную борьбу… Кузьмич?!!

Я старалась запомнить каждое слово из их базара и заранее представляла себе, как буду пересказывать его в лицах вечером в общаге. «Объединяют астралы… драгоценная энергия»… Супер!

— Не бойся их, — примирительно прогудел колдун. — Что их слабые темные потуги? Просветленный человеческий разум сильнее. Я дам тебе святой оберег, — он совершенно развратно стрельнул сальными глазками в мою сторону. И даже подмигнул.

А я как раз начала задумываться о своей роли в этом балагане. Действительно, чего ради Твердолобому понадобилось меня сюда приводить?

И вдруг почувствовала чьи-то холодные руки на шее — и чуть было не заорала. Но оказалось, это всего лишь барышня в черном — ну вот, похоже, ей колдун и подмигивал. Она повесила мне на шею какой-то кулончик на цепочке. Я тут же взяла его в руки — не стоять же столбом, как последняя идиотка! и рассмотрела: ничего, красиво. Изогнутая черная змейка в янтаре.

— Оберег оградит тебя от чужих астралов, увеличит троекратно духовную защиту твою, исцелит болезнь головную… Ежели переутомляться не будешь и вина пить неумеренно, — скороговоркой подстраховался хитрый Кузьмич. Я усмехнулась.

А вообще, не поняла юмора: обращался он к Твердолобому, так какого черта было вешать цацку на меня?

— Не буду, — серьезно пообещал Вась-Ильич. — Я в отпуску с сегодняшнего дня. Завтра еду к матери, в Крым. Там свежий воздух, море, подводная охота, это очень успокаивает… Вот только энергия, накопленная сегодня… как бы она не иссякла за месяц… А, Кузьмич?

— Оберег не даст, — заверил колдун. — Отроковицу, чай, с собой берешь?

Он снова подмигнул — на этот раз точно мне.

— Как зовут тебя, раба?

— Лиза, — не стала скрывать я, хотя насчет «рабы» стоило бы высказаться. Глазки колдуна заблестели сильнее, и я даже пожалела, что не стерла помаду. Назло этому козлу.

— Да, кстати, — заторопился Твердолобый, — мне нужен твой совет, Кузьмич. Я действительно хочу взять с собой эту… Лизу, чтобы она помогала моей матери по хозяйству…

По ухмылке в бороде Кузьмича было видно, что он не верит ни единому слову.

— … но я не уверен, насколько эта девушка подходит… Пожалуйста, посмотри её карму, ауру, астральные тела…

Колдун вздохнул и поднялся со скрипнувшей кушетки. Он глядел прямо мне в глаза, вскинув бороденку. И как именно, спрашивается, он собирается проверять… тела?

Мое единственное тело под колдуновским взглядом начало покрываться пупырышками. Конечно, если этот недомерок вздумает меня щупать, я сумею с ним справиться, заеду как следует в одно место под хламидой… А вдруг черная барышня ему поможет?.. и сам Твердолобый?!.. Все втроем — как-то слишком. К тому же у него есть какая-то гадость вроде драпа… Какого черта я впуталась во все это?!!!

— Карма чистая, — раздался резкий женский голос за спиной, и я вздрогнула, как идиотка. — Аура светлая, средней амплитуды, астральные тела отчетливы, но пассивны. Ваше время подходит к концу, Василий Ильич.

— Да? — Твердолобый, видимо, не доверяя барышне, умоляюще смотрел на Кузьмича. — Можно брать её с собой?

И тут колдун ухмыльнулся как следует, показав почти все свои желтые подпорченные зубы. И плюхнулся, слава богу, назад на кушетку. Перед этим, конечно, нырнул взглядом за мою верхнюю расстегнутую пуговку, — но за такое под хламиду ещё не бьют.

— Нужно, раб Василий, — весело заявил он, затем спохватился и грозно свел брови. — Отроковица носит твой оберег, так и держи её подле себя. Все, счастливого отпуска. Разберись с рабой Аллой.

Твердолобый кивнул, вынул кошелек и, тщательно отсчитав, протянул барышне в черном три зеленые бумажки. Я близко стояла и разглядела как следует. Десять, ещё десять и пять баксов!..

За такие бабки мог бы купить себе новые тапочки, гад! — ни с того ни с сего разозлилась я на Кузьмича. А потом сообразила, что злюсь не на него, а на Твердолобого, жлоба, чтоб его…

Мне — тридцать гривень. За месяц!!!

— И пятьдесят долларов — оберег, — бесцветно сказала Алла.

Твердолобый смутился.

— У меня нет с собой, — забормотал он. — Где вас найти завтра, только, пожалуйста, в первой половине дня, вечером поезд…

Барышня принялась объяснять, но я её не слушала. Скосив глаза, я разглядывала желтый камушек на своей груди, аккурат над расстегнутой пуговкой. Взять его снова в руки было почему-то боязно.

Полсотни баксов за такую штучку! И Твердолобый, жлоб Твердолобый, платит. И, если разобраться, дарит этот кулончик мне. Вот о чем стоит рассказать в общаге! — ну её, всю ту чепуху с кармами и астральными телами… Девчонки обалдеют. И пусть обломается Олька со своим женихом на «Жигулях»…

Я тогда уже знала, что поеду с Твердолобым в Крым. Не потому, конечно, что пятьдесят баксов… и не за тридцать гривень… и даже не за четыре по прикладной.

Но ведь я — его оберег.

Как он без меня?

ГЛАВА ВТОРАЯ.

И все-таки Твердолобый… я бы сказала, кто.

Сам ехал в СВ, и к тому же классным фирменным поездом: вечером отправление, а назавтра к часу уже в Симферополе. А мне взял на какой-то долбаный дополнительный состав, который кружит по всей Украине, тащится как сонный, стоит по часу в каждом мерзком городишке, и так целые сутки, даже больше! Типа лето, сезон, напряженка с билетами, — так я и поверила этому жлобу.

И плацкарт, разумеется. И жара…

Короче, в Симферополь я приехала уже никакая, а надо было ещё добраться до твердолобовской Мысовки. На вокзале ко мне мигом подскочили таксисты, штук восемь, а один ничего мужик, жгучий брюнет, татарин, наверное. Я представила себе: а вот поехать бы, с ветерком, в приятной компании! — а потом подрулить под хату к Твердолобому и показать ему счетчик. Но потом подумала, что с этого козла станется списать в счет моего заработка. Или вообще откажется платить — и как я буду рассчитываться с татарином? Мужик он ничего, но не до такой же степени…

Я отмахнулась от таксистов, забросила на плечо свою древнюю спортивную сумку и поплелась на троллейбусную станцию. Твердолобый перед отъездом объяснял мне, что и как, но толку от его объяснений оказалось чуть. В кассах никто и не слыхивал ни про какую Мысовку. Я была злая, как черт. Хотелось плюнуть на все и уехать, как приехала, — но на какие шиши, спрашивается? В общем, влипла я конкретно.

В конце концов один водила сказал, что вроде бы знает про такую деревню, она в стороне от Ялтинской трассы. Он меня высадит, но платить, как до Ялты. Я не стала ругаться, — денег на троллейбус Твердолобый дал, ровно четыре рубля пятьдесят копеек. Сволочь!..

Оберег со змеей болтался у меня на груди поверх футболки. Цепочка девчонкам в общаге я искренне наплела, что она золотая, и многие повелись, — после ночи в поезде сильно потускнела, особенно в тех местах, где соприкасалась с голым телом, и к тому же оставила на шее мерзковатый зеленый след. Может, хоть янтарь настоящий… А вообще — ну и что, если Твердолобого кинули? Даже приятно. Он же…

— Отдыхать приехали, девушка?

Я решила не оборачиваться. Клеится какой-то идиот, — ну и по барабану! Небось не тащился двадцать шесть часов в долб… дополнительном, извините, поезде! Лично у меня вообще не осталось никаких желаний: ни знакомиться с кем-то, ни даже спать. Так что я просто уставилась в окно — тупо, конечно, но что ещё делать в троллейбусе?

— Вы, я вижу, здесь впервые, — развивал треп мой сосед. — Впервые, да? А вот мы с ребятами уже четвертый год каждое лето ездим в Крым. Мы из Москвы, из политеха. Сдаем сессию — и сюда, с палаткой, дикарями! А вас как зовут? Вы извините, я торможу слегка, все-таки двое суток в общем вагоне…

И я соизволила повернуть голову.

Парень был чернявый, вроде бы высокий, — хотя сидя не очень-то определишь, — худой, с длинным носом и почти с усами. Чем-то он смахивал на Коробова… ну и пусть, я же не из тех, кто от него торчит, — от Коробова, я имею в виду… Да ладно, нормальный парень. В растянутой футболке, драных джинсах и с рюкзаком на коленях. Можно и потрепаться в дороге, почему бы и нет?

— Лиза.

— А меня Олег. А это Кирилл и Петька, — он махнул рукой куда-то назад, но уж на Кирилла с Петькой я точно не собиралась оборачиваться. Только глянула в проход и сообразила, что груда рюкзаков и сумок между сиденьями явно прикатила из Москвы с этими ребятами. Внезапно куча шевельнулась. Ничего себе! Непонятно, как я не заметила его раньше — огромнейшего рыжего пса с ушами-лопухами и языком набекрень.

— Это Граф, — тут же объяснил Олег. — Но он в плохом настроении: его даже в общий не пустили, ехал в тамбуре от самой Москвы, представляешь? А Граф такого обращения не терпит, он ведь у нас дворянской породы…

Вот собак я люблю. Особенно больших, лохматых и «дворянской породы». С таким псом я была согласна дружить, а заодно, так уж и быть, с его хозяином.

А он оказался очень даже прикольный, в смысле Олег. Рот у него не закрывался! Троллейбус катил по трассе, сбоку мелькали названия населенных пунктов, а потом они же, только перечеркнутые красным наискосок. К самой дороге подступали заросли каких-то кустов — то с розовыми листьями, то с желтыми цветами, — дальше пробегали невысокие темно-зеленые сосны, взбираясь на склоны холмов, а ещё дальше вставали горы, светлые и обрывистые. А Олег все это комментировал, — вообще было непонятно, откуда он столько всего знает. Что желтые кусты — это дрок, а розовые… не помню, что-то вроде «скумбрия»… нет, скумпия! Что деревня Верхняя Кутузовка это где Кутузову в бою выбили глаз, а вот проехали фонтан, в котором ему промывали рану, а дальше ещё будет Нижняя Кутузовка. Что гора называется Демерджи, они с Кирюхой и Петром туда лазили, там Долина привидений, а ещё тут проезжала Екатерина Вторая, и во-он там, на горе, её голова. Никакой головы я так и не увидела, хоть Олег и прилип к самому стеклу, показывая пальцем куда-то вдаль и прижимаясь ко мне всем телом… черт его знает, может, и не специально. Еще он все время твердил, что ни в коем случае нельзя пропустить Ангарский перевал. Я только собралась спросить, что это такое, как пацаны сзади заорали во всю глотку, к ним присоединил голос дворянин Граф, и стало ясно, что мы не пропустили! — только б ещё узнать, чего именно.

В общем, было очень здорово и весело. Я даже забыла, что должна напомнить водиле про Мысовку. Мы проехали Алушту, и теперь за окном то и дело мелькало море. Синее-синее. Сверкающее так, что глазам больно. Только все время за деревьями, по кусочку, — а так хотелось поскорее посмотреть целиком. Я же никогда его не видела…

— А ты вообще докуда едешь? — спросил Олег. — До самой Ялты?

— Ой, — спохватилась я. — Нет, не совсем. Тут деревня в стороне от трассы… надо сказать водиле. Мысовка.

— Петь, сообрази, — бросил за спину Олег, и его приятель, пошатываясь, двинулся между сиденьями к кабине. — А у тебя там кто, бабушка?

— Ага, — зачем-то соврала я. — И ещё дядя. Двоюродный.

А что, разве не прикол: Твердолобый — мой дядя! Я даже хихикнула вслух, до того стало смешно. Олег не обратил внимания, потому что мы и без того все время прикалывались.

— А там классные места? — продолжал он допытываться. — Дикие?

Я чуть было не ляпнула, что не знаю, но вовремя прикусила язык. Как это не знаю, — если у меня там бабушка и дядя, извините, двоюродный? Я, по идее, с детства должна здесь тусоваться.

— Дичайшие! — протянула я. — Скалы и джунгли. На три километра редкую козу можно встретить, и больше никого.

— Кир, ты слыхал? — Олег привстал, выглядывая в окно. — Слушай, Лиза, супер! Мы сейчас с тобой и сойдем. А что, нам же все равно, где падать, лишь бы места были классные. До чего же здорово начинаются каникулы в этом году… правда, Граф?

Граф негромко согласился.

Вернулся Петька и сообщил, что если б мы и дальше спали, проехали бы эту самую Мысовку как миленькие. В доказательство троллейбус затормозил. Олег подорвался и, выхватив у меня сумку, повесил через плечо. Потом оказалось, что у него ещё две такие же сумки, только раза в три побольше, и гигантский рюкзак — это не считая того рюкзачка, что лежал на коленях. Так что парень он был неслабый. И правда высокий, мне не показалось.

Водила матюкался, пока мы слезали, — не укладывался в график, и вообще, наши базары, вопли и лай по дороге успели его достать. Не успел Граф сигануть со ступенек, как троллейбус укатил, и мы остались на трассе. На узкой обочине из мелких камушков. С одной стороны кипарисы и море, с другой — виноградник. И никакой таблички с надписью «Мысовка» или даже «Мысовка», перечеркнутая наискосок.

— Куда теперь? — спросил Олег почему-то у меня. А, ну да, конечно…

Но я не знала, куда теперь, и призналась в этом, ничего не объясняя.

— Надо ловить аборигена, — сделал он, в общем-то, правильный вывод.

Петька и Кирилл покидали на землю сумки и рюкзаки и бодрым шагом почесали в противоположных направлениях. Рыжий Граф, — черт, и здоровая же псина! — помотал лохматой головой, определяясь, кому из них составить компанию. Определиться не смог и рванулся в третью сторону, прямо поперек виноградника.

— Сейчас сориентируемся, где твоя Мысовка, — успокоил меня Олег, и я вправду успокоилась. Мы присели на обочину и стали ждать возвращения Кирюхи, Петра и Графа.

И тут я представила себе, что бы было, если б я не встретила в троллейбусе этих ребят, если б они не решили сойти вместе со мной… Стояла бы сейчас одна на трассе, как идиотка, и не представляла бы себе, куда податься дальше. А между прочим, уже серьезно шло к вечеру…

Твердолобый. Я ему скажу!..

* * *

За зиму резина слегка ссохлась и в местах сгибов пошла микроскопическими трещинками, потому Василий натягивал гидрокостюм осторожно, стараясь не совершать резких движений. На следующий сезон придется покупать новый… но это лето старый футляр ещё послужит. Толстый свитер собрался на животе неудобной складкой, но поправлять его Твердовский побоялся.

— Вода перемешивается, — напарник, местный рыбак Энвер прищурил щелочки черных глаз. — Косяки к берегу идут. Везучий ты, Ильич.

Море было морщинистое и полосатое: синяя полоса, фиолетовая, изумрудная, зелено-коричневая. Небо подернулось легкой дымкой и казалось почти белым. Сухие травинки на скале кололи ступни даже сквозь шерстяные носки. Василий сунул ногу в ласт и присел на корточки, застегивая его.

Вот это достойно называться жизнью. Настоящей жизнью настоящего мужчины — добытчика, охотника, рыбака. Жизни, в которой нет места ничему мелкому, темному и подлому. Где никто не подстерегает за углом, не терзает голову телефонными трелями и не объединяет против могучего, а потому ненавистного интеллекта слабые и коварные астралы…

Он встал и подставил плечи Энверу, водрузившему на них многокилограммовую громадину акваланга. Скоро эта тяжесть исчезнет, потеряв в весе столько, сколько весит вытесненная вода… как можно вытеснить воду из моря, старик Архимед? Твердовский иронически усмехнулся, и наивный Энвер с готовностью улыбнулся в ответ во всю ширь крепких желтых зубов, подавая ему подводное ружье.

Василий подошел к самому краю скалы. Невысокий обрыв под острым углом уходил в море; подводные камни, отчетливо видимые сквозь прозрачную воду, шевелили отростками зеленых, бурых и красноватых водорослей. Казалось, что камни поднимаются чуть ли не до самой кромки воды, — на самом деле глубина здесь была порядочная и расстояние до ближайшего из них составляло четыре-пять метров. Он повернулся к морю спиной. Шевельнул плечами, поправляя ремни акваланга, надвинул на лицо маску, пахнущую резиной, зажал во рту загубник и, оттолкнувшись от края земли, свободно упал назад.

Море обрушилось на него апофеозом танцующих воздушных пузырьков, в их сверкающем рое терялись верх и низ, и прошло несколько секунд, прежде чем перед глазами выступил из сине-зеленого пространства монолитный край скалы, изрытой временем, облепленной мелкими мидиями и мохнатыми водорослями. Изнутри подводный мир выглядел далеко не таким ярким, как с берега сквозь толщу воды, — даже водоросли казались скорее грязно-серыми. Мимо прошмыгнула стайка коричневых рыбок; ещё одна, зеленоватая, приникла к выступу скалы. В маленький известняковый кратер нырнул крошечный краб. Мидии ритмично приоткрывали, словно рты, черные створки.

Скудная прибрежная жизнь не интересовала Твердовского. Сориентировавшись относительно береговой скалы, он оттолкнулся от неё и мощными профессиональными гребками поплыл прочь.

Аквалангом долго не пользовались, и воздух имел неприятный затхлый привкус, поддерживаемый старой резиной загубника. Капля воды просочилась под маску и проползла мимо глаза и щеки, — надо было затянуть потуже, запоздало подумал Василий.

И все-таки ему было по-настоящему хорошо. Он был свободен. Он принадлежал лишь самому себе.

Мать за завтраком умоляла его сегодня — «только сегодня, Васенька!» остаться дома. Вспоминать попытки её плаксивого шантажа было неприятно, и все-таки они вспоминались, тупо и навязчиво, едва не отравляя удовольствие. Но, в конце концов, ему не в чем было себя упрекнуть. Вчера, взяв на вокзале в Симферополе такси, он добрался до Мысовки уже к трем часам. Перекусил, не забыв десять раз похвалить материн фирменный суп с фрикадельками. Потом, разумеется, отправился на пляж, — да она сама разве что не выгнала его из дому, непрестанно повторяя, до чего же нравилось купаться Сашенькиным деткам. Вновь его ткнули носом в счастливую семейную жизнь брата, — Василий уже подзабыл этот её извечный пунктик, — но чего не простишь родной матери!.. тем более в день приезда.

А весь вечер он посвятил исключительно ей. Сидел в тесной летней кухне за скрипучим столом, накрытым слежавшейся где-то в сундуке яркой скатертью, едва просвечивавшей сквозь мутную клеенку. Пережевывал третью или четвертую, если считать от момента полного насыщения, плюшку, — «полночи пекла, Васенька, как ты любишь!» — вяло размышляя, действительно ли раньше мать готовила вкуснее или ему просто так казалось. Вежливо и сдержанно отвечал на все расспросы, хотя они большей частью касались то его зарплаты, то отношений с женщинами, — что, грубо говоря, было вообще не её дело. Сам заботливо спрашивал её о здоровье — она, разумеется, не замедлила излить на голову сына поток жалоб: неприкрытый энергетический вампиризм. Впрочем, это ведь его мать…

И вдруг в самом разгаре задушевного общения она резво вскочила на ноги — как раз на фразе «ноги уж не носят, Васенька»… от иронической улыбки он удержался. Выяснилось, что «за всей этой болтовней» мать забыла загнать в хлев коз!!! Именно так, со множеством восклицательных знаков, оно и прозвучало. Создавалось впечатление, что на козах и только на козах держится не только её хозяйство, но и весь мир.

Василий остался за столом и, воспользовавшись её отсутствием, скормил недоеденную плюшку двум на редкость наглым трехцветным котам. Подождал ещё немного, но мать не возвращалась. Сказывалась дорожная усталость, и он решил отправиться спать, чтобы с утра пораньше уйти на море с аквалангом. Перед сном, пробираясь между грядками к дощатому заведению на том конце огорода, он слышал, как мать покрикивает вдалеке, а противный хор нестройного меканья отвечает ей…

Первое, что он увидел, проснувшись рано утром, была огромная, чуть ли не литровая кружка на прикроватной тумбочке, до краев полная козьего молока. Парного, тепловатого, на удивление мерзкого… к сожалению, рядом не было котов. Зато у кровати стояла мать, давным-давно поднявшаяся на ноги, уже утомленная, помятая. Инквизиторски зорко проследила, чтобы он выцедил все молоко до капли, а затем… Затем начался собственно шантаж, но думать об этом сейчас не хотелось.

… Прямо в маску влипли голубые щупальца корнеротой медузы, и Твердовский отпрянул. Взвилась вверх стайка пузырьков; медуза соскользнула с маски, вильнув куда-то за спину. Но впереди маячили на разной глубине ещё несколько студенистых куполов, и Василий поплыл медленнее, выбрасывая руки вперед разгребающими движениями. Этих тварей он не мог терпеть с детства. То, что сейчас его тело закрывал герметичный гидрокостюм, не смягчало физиологической гадливости. Впрочем, тут присутствует и позитивный аспект, — попытался успокоить себя Твердовский. Медузы идут к берегу: верный признак того, что вода действительно перемешивается, как утверждал Энвер, а значит…

Вот он показался неясной тенью сквозь толщу воды — косяк рыб, крупных, черных, похожих на небольшие торпеды. Скорее всего, кефаль, — решил Твердовский. Черной, она, конечно, казалась только против света… и целиться с такой позиции было неудобно. Он поплыл наперерез косяку, стараясь двигаться как можно сдержаннее. Однако опасения спугнуть рыбу вскоре показались даже забавными: косяк все не кончался, вытянувшись в овальную фигуру, напоминающую кита.

Действительно большой косяк. Действительно большая удача.

Теперь от него, охотника, требовалось лишь быть собранным, хладнокровным и разумным. Никакой пальбы в белый свет! — он привык математически выверять каждый выстрел. Выбрать конкретную рыбину, которая падет его жертвой. Спокойно, как в тире, прицелиться… нет, не в нее, а в то место, где она окажется через ту долю секунды, что потребуется на полет заряду подводного ружья. И, разумеется, сделать поправку на преломление света в воде. Именно из-за него, преломления, и промахиваются обычно новички, ничего не смыслящие в точных науках.

Миниатюрная острога пробила рыбину под хребтом, возле жабер. Притянутая за леску, кефаль оказалась значительно меньше, чем могли бы подумать все те же новички, не подозревающие об оптических эффектах моря. Твердовский же не был разочарован. Деловито спрятав бьющуюся рыбу в садок у пояса, он снова зарядил ружье. Новые жертвы проплывали мимо. Вот эту… нет, следующую… прицелиться…

… Он поднялся к поверхности и выбросил надувной оранжевый буй сигнал Энверу, который по уговору должен был рыбачить с лодки в этом районе. Ждать пришлось довольно долго, и Твердовский заволновался — он всегда нервничал, когда запас воздуха в акваланге становился меньше получасового. Замелькали мысли о нехорошей ухмылке Энвера перед его, Василия, погружением, вообще о непостижимости мусульманской души… Овальная тень от лодки накрыла аквалангиста; но мысли остались.

— Как улов, Ильич?

Твердовский взобрался в накренившуюся лодку, в один момент став тяжелым и неповоротливым. Сорвал маску, выплюнул загубник, и свежий морской воздух, прочистив легкие, с лихвой компенсировал издержки перехода из стихии в стихию.

— Как улов? — повторил Энвер, добродушно сверкая желтыми зубами.

Василий с гордостью приподнял садок у пояса, где судорожно вздыхали пять крупных серебристо-полосатых кефалей. Надо срочно отцепить его и опустить в воду…

Улыбка рыбака стала деревянной… или все-таки показалось?

В мокрой сетке на дне лодки шевелились несколько бычков и, кажется, морских собачек, — все, что удалось наловить Энверу на удочку и четыре закидушки. Лов сетями в это время года запрещен… а ведь у татарина большая семья и нет другой работы, кроме продажи на базаре этой самой рыбы. И что он должен думать о богатом киевлянине, праздном отдыхающем, который ради удовольствия вылавливает у него под носом роскошную кефаль?..

Энвер приналег на весла, на его коричневых руках выступили рельефные клубки мускулов. Твердовский подвинулся на самый край кормы, пытаясь построить из скрещенных рук энергетическую защиту, — очень мешал садок, который приходилось держать опущенным за борт. Может быть, предложить рыбу Энверу?.. но кто знает, не воспримет ли он такой подарок как насмешку, реакцию мусульман невозможно предугадать… И у всех у них черные ауры, так говорил на одном из сеансов Кузьмич.

Как он, Василий, мог об этом забыть?!

Больше никогда… Никогда!..

… — Завтра в это же время, Ильич? — спросил рыбак, по колено в воде швартуя лодку к берегу. Твердовский выпрыгнул, поскользнулся на круглых подводных голышах, поросших пленкой невидимых водорослей, больно ушиб ногу. Морщась, взвалил на плечо акваланг, ласты и злополучный садок с рыбой. У Энвера что-то не получалось, он вполголоса ругался по-татарски и, кажется, не ждал ответа.

Поднимаясь по крутой горной тропе к Мысовке, Твердовский вдруг вспомнил о Лизе. Кажется, так её зовут… ту девицу, которая должна приехать сегодня. Может быть, уже приехала. Хоть бы уже…

С ней святой оберег. Оберег защитит.

* * *

Когда я отыскала эту самую улицу Ленина, три, было уже темно, как у негра в заду. Олежка с друзьями никак не хотели меня отпускать в такую темень одну. Пришлось наплести им, что бабка у меня суровая, как в позапрошлом веке, а в деревне только покажись с парнями — обязательно кто-нибудь ей стукнет. Так что ребят удалось спровадить ещё у околицы Мысовки. Олег сказал, что они постараются упасть с палаткой где-нибудь поближе, и пообещал меня найти.

Жестянка со здоровенной цифрой «три», над которой горела малепусенькая лампочка, торчала на плетеном заборе высотой мне по шею. Из-за забора что-то хрипло гавкало. Я вспомнила, — Городилина как-то рассказывала в общаге, — что по селам принято на ночь спускать цепных псов погулять, и они бегают по улицам дикими стаями. Нет, вообще-то я люблю собак…

Я постучала в жестянку. Подождала пару секунд и постучала еще. Ноль на массу. Хотя псина во дворе разрывалась вовсю.

Ну и что теперь? Так и ночевать под калиткой?..

И тут с того конца улицы послышались, приближаясь, всякие разные звуки. Топот, звяканье бубенчиков, шаги и жутковатое пронзительное меканье. И шепелявый старушечий голос, который негромко покрикивал:

— Белый-Белый-Белый!.. Красотка-Красотка-Красотка!.. Машка-Машка-Машка!.. Дымок-Дымок-Дымок!..

Вот так, каждое слово по три раза. Я сразу сообразила, что это гонят стадо каких-то домашних животных. Но все равно до ужаса перепугалась, когда мне в ноги ни с того ни с сего ткнулась теплая и твердая голова. Сильно ткнулась, с разбегу! Хорошо хоть, безрогая… потому что ещё козленок.

Бабка, покрикивая, подходила все ближе, я уже различала её черный силуэт на темно-синем фоне, окруженный беспорядочно мечущимися козами. Когда поравняется с калиткой, — решила я, — надо будет спросить, здесь ли живут Твердовские и дома ли они… а если не здесь и не дома, то попроситься переночевать. Где я в такой темнотище буду искать Олега с его палаткой?..

Стадо прибыло ко мне раньше, чем престарелая пастушка, — и пришлось отскочить от забора в непролазный мрак. Один козел, громадный и лохматый, выставил рога в мою сторону и совсем оторвался было от коллектива, когда бабуля троекратно окликнула его, Бусика. Ничего себе Бусик! Я на всякий случай отступила ещё на пару шагов и тут заметила, что старушенция дальше не идет, а колдует над засовом той самой калитки!

Возвращаться туда было боязно.

— Тетенька! — позвала я, перекрикивая нестройное меканье. — Скажите, а Твер…

Она обернулась, и я так и замолчала с раскрытым ртом.

Лампочка над номером дома очень неплохо подсветила сбоку её лицо. Темное, сморщенное, с обвисшими брылами по бокам невидимых губ, с малюсенькими кабаньими глазками и нависающим лбом. Да-да. Только черный платок вместо вязаной шапочки.

— А ты кто такая?! — гавкнула твердолобовская мать. — Иди, иди отсюда! Развелось тут…

Ничего себе…

Нет, я понимала, что нужно подойти к ней и нормально объяснить, кто я такая и откуда, — но там же толпилось стадо во главе с громадным Бусиком! Орать через всю улицу как-то не очень… и до бабки, ясно, все равно не дойдет. Но почему Твердолобый ей не сказал?.. Кто он после этого?!..

Я тупо стояла посреди пыльной ухабистой дороги имени Ленина. Последние козы одна за другой ныряли за калитку. Сейчас Твердолобиха её захлопнет — и все.

Она как раз это делала, когда я вдруг завопила не своим голосом:

— Вась-Ильи-и-и-ич!!!

Старуха обернулась. По вытянутой шее было видно, что она старается меня разглядеть. В щель недозакрытой калитки протиснулся великовозрастный козленок, резво шмыгнул в сторону, и бабка погналась за ним, причитая «Цыган-Цыган-Цыган».

И тут появился Твердолобый.

Кажется, он опознал меня сразу, несмотря на темень и близорукость. Бросаясь вперед, столкнулся с Цыганом, подпрыгнул на полметра, сдавленно взвизгнул, — а в следующую секунду потными лапами шарил по моей груди.

Вот тут я вконец офонарела. Так, что даже не издала ни звука.

Звук издала Твердолобиха.

— Васенька?!!..

— Где вы пропадали, Лиза?! — между тем сварливо начал Твердолобый. — Я думал, вы уже не приедете. Я начинал волноваться! Я…

Волновался он! Дал бы денег на такси, раз такой нервный! Я разозлилась и совсем уже созрела двинуть его по лапам, но он вовремя убрал их сам. В шею больно врезалась цепочка, и я сообразила наконец, что именно Вась-Ильич искал за воротом моей футболки.

Оберег. Твердолобый истово стискивал змейку в кулаке, — а что я при этом извернулась буквой «зю», его, понятно, не заботило.

— Васенька… — ещё раз ахнула над ухом старуха.

Ее сынуля соизволил, наконец, меня отпустить.

— Познакомься, мама, — сказал он, — это Лиза, она будет помогать тебе по хозяйству. Я нанял её на месяц. Работящая девушка!

Ага, ухмыльнулась я. Послушали бы вы моего батю — насчет «работящей девушки»! Кабаньи глазки Твердолобихи с подозрением блеснули в темноте. Похоже, она и сейчас за милую душу с ним бы согласилась.

Впрочем, все это было мне тогда по барабану. Желаний у меня имелось ровно два. Надо объяснять, каких?

… Нормальную еду Твердолобиха зажала: они, мол, с Васенькой уже поужинали. Расщедрилась на чашку козьего молока и пару черствых плюшек. Молоко я с детства ненавижу — любое, кроме сгущенки! — но прожевать плюшки без запивачки не получалось. Старуха тут же отправилась дрыхнуть, Твердолобый давно храпел на весь дом: качать права было не у кого, а лазать по чужой хате в поисках воды я не решилась. Так и завалилась спать голодная и злая.

Козлы они все!..

Постелили мне, как было торжественно объявлено, в мансарде, — а вообще-то на чердаке. Шерстяное одеяло в прорехах, без пододеяльника, с вечера показалось чересчур теплым для лета. Но под утро я заледенела так, что боялась шевельнуться, только стучала зубами и безуспешно пробовала подоткнуть под себя края дырявой шерсти. И уже не спала, когда снизу послышался скрип ступенек, охи, вздохи и причитания.

Но все равно: вот так сдергивать с человека одеяло!!!..

— Вставай, — скомандовала Твердолобиха. — Я пошла доить, а ты натаскай воды, возьми в сенях таз с очистками, сделай пойло, принеси в хлев. Вернешься, вымоешь везде полы, пока Васенька не проснулся. Дальше я скажу, что делать. Поняла?

Я хлопала глазами и не могла различить в предрассветной мгле её лица.

Где-то прокукарекал петух.

* * *

Свежий ветерок с моря не понравился Твердовскому с самого утра, когда тюлевые занавески на маленьком окне его спальни взметнулись к потолку и осели на цветочных вазонах. Завтракая в летней кухне, он с тревогой поглядывал за окно: по картофельным грядкам бродили ритмичные волны. Среди ботвы маячила согбенная фигура Лизы, собиравшей колорадского жука. Белые перья её крашеных волос тоже неприятно трепались по ветру.

И все же он не сдался. Водрузил на плечи акваланг, ружье и рюкзак с гидрокостюмом и снедью. Мать, как всегда, в последний момент вспомнила о каких-то забытых пирожках, и пришлось опускаться на корточки, чтобы не снимать с плеч громоздкое сооружение. Краем глаза он видел, что она засунула в рюкзак ещё и пакет крупных персиков. Через десять минут они превратятся в мерзкое желе, и хорошо, если сок не пропитает насквозь кальсоны и свитер… но Василий промолчал.

Теперь, когда он вышел к морю, ничего другого не оставалось — только вынуть эти персики и, сощелкивая по ветру клочья мохнатой шкурки, зло набивать рот сладкой сочной мякотью.

Самые худшие опасения оправдались.

От берега до горизонта резали глаза сверкающие спины громадных волн, увенчанных белыми гребнями. Подножие Медведь-горы тонуло в полосе прибоя. А над скалой, с которой он обычно — ещё вчера! — начинал погружение, периодически взрывались высоченные веера пенных брызг.

Пять баллов минимум, — с немой досадой оценил Твердовский. Сбросив рюкзак, акваланг и ружье на жухлую траву, он все-таки подошел к краю обрыва. Там, где вчера четко вырисовывались под водой очертания камней, сейчас бурлил немыслимый водоворот из пены и бурых обрывков водорослей. Василий запульнул туда персиковой косточкой: она исчезла быстрее, чем он смог уследить. Тем временем подкатила очередная волна; он был уверен, что успеет отскочить, но брызги взлетели на этот раз особенно высоко, и холодный водопад окатил Твердовского с ног до головы.

Погружения сегодня не будет. Он уже давно понял это — но повторил себе снова и снова, мазохистски усмехаясь. Если бы хоть Энвер согласился вывезти его в море на лодке… вряд ли. Рыбацкие скорлупки нынче тоже обсыхают на берегу…

Тут он вспомнил о своих вчерашних подозрениях относительно Энвера. Сейчас они уже не казались настолько зримыми — во всяком случае, сильно уступали в реалистичности пятибалльному шторму. Кто знает, может, и не у всех татар черные ауры и враждебные астралы… Кузьмич мог бы проверить рыбака и сказать, безопасно ли общение с ним.

Ну почему здесь нет Кузьмича?!..

Уже во второй раз — за три дня разлуки — он остро, болезненно ощутил отсутствие святого человека. Такое случалось и в Киеве — но там успокаивала мысль о том, что очередная встреча уже близка… возможна! Теперь же с обратным знаком действовала сама её невозможность.

Впервые Василий почувствовал это вчера, когда день клонился к вечеру, мать капала на мозги насчет женитьбы, козье молоко кисло в огромной кружке, а Лизы все не было.

Твердовский не до конца понимал мотивы, побудившие Кузьмича не отдать святой оберег лично ему, а повесить на шею этой недалекой девицы… но, несомненно, мотивы были. Возможно, девушка особенно восприимчива к потокам космической энергии, или её астральные тела напрямую связаны с Источником… И где же она?!!

С наступлением темноты его отчаянная тоска по Кузьмичу, святому оберегу и Лизе — он уже не разделял эти три понятия — достигла апогея. Мать в сотый раз восхваляла Сашенькину Мариночку, и Василий физически ощущал, как вытекает его энергия, просачиваясь сквозь бреши в каналах. Уход матери, властно призванной проклятыми козами, тоже не принес облегчения. Твердовский мучительно бродил взад-вперед по пустому дому, не находя себе места и наступая на хвосты котам. Где?!!..

Она пришла.

Теплая янтарная капля в ладонях. Теплая живительная струя во всем земном теле, веером расходящаяся по астральным телам. Теплое дыхание на лице… стоп. Дыхание уже принадлежало не оберегу.

С утра Василий не встречался с Лизой, лишь мельком видел её издали пару раз, — мать быстро нашла применение новой рабочей силе. Но потребности во встрече у него и не было — ни утром, ни теперь. Лиза — не Кузьмич, и даже святой оберег не заменит в полной мере святого человека. Будь он здесь, — наверное, он сумел бы справиться и со штормом. Ведь все в мире подчиняется одним космическим законам…

Твердовский с тоской взглянул на море: кажется, шторм ещё и усиливался. Надо бы занести домой ружье, гидрокостюм и акваланг — но возвращаться не хотелось. Лучше сразу двинуться на пляж, благо провизии, которую дала с собой мать, с лихвой хватит до самого вечера. Да, так он и сделает. Спустится в свою бухту, со всех сторон окруженную скалами, тихое, нетронутое, почти никому не известное место. И можно будет много часов подряд лежать на мелкой горячей гальке, глядя в небо и медитируя под мерный рокот волн… Взвалив на спину снаряжение, он направился вперед по тропе, проходившей вдоль моря по краю обрыва.

Бухту мало кто знал ещё и потому, что скалы нависали над ней под острым углом, пряча от глаз значительную часть пляжа. Во второй половине дня его быстро накрывала тень — лично Василию это нравилось, его кожа не любила солнца. Проникнуть туда можно было только с моря или же по узкой каменистой тропке слева. Совершенно незаметной, а для нетренированного человека — даже опасной.

Кстати, с аквалангом и ружьем туда и не спуститься, — запоздало подумал Василий. Надо было все-таки забежать домой… но он ведь уже практически пришел!

И вдруг остановился на полушаге.

Из-за каменного козырька скалы улетал по ветру длинный шлейф дыма. Тут же Твердовский ощутил и запах: острый дух туристских шашлыков. И одновременно по слуху ударили приглушенные шумом прибоя собачий лай и железные аккорды тяжелого рока.

Медленно, обреченно подошел к самому краю и заглянул вниз.

Они развели костер между двумя покатыми валунами, на которых Василий обычно сушил плавки — камни покрылись несмываемой черной копотью. Жарили мясо — и не на шампурах, а, судя по запаху, на прутьях из реликтового можжевельника. Уже откупорили бутылку, осколки которой скоро перемешаются с галькой. Беспорядочно разбросали по пляжу какие-то яркие коробки, пакеты, пивные жестянки, разрозненные предметы одежды, полотенца, маски и ласты, книги, магнитофон и бог знает что еще. И, кажется, расположились здесь надолго: из-за нависающей скалы виднелся треугольный край оранжевой палатки.

Два молодых, наглых, омерзительных дикаря. Один светловолосый и коренастый, другой тощий и рыжий, оба белокожие, только-только приехавшие откуда-то с севера, — чтобы испоганить отпуск ему, Василию. Переведя взгляд к морю, он заметил ещё одного: высокий чернявый парень плескался в полосе прибоя, испуская радостные вопли, если волна сбивала его с ног. Рядом с лаем носилась по берегу огромная рыжая псина.

Твердовский с ненавистью усмехнулся: он помнил, что дно в этом месте сплошь утыкано острыми камнями — купаться здесь можно только в спокойную погоду. Посмотрим, как ты завопишь, когда тебя швырнет о камень головой, козел!..

Парню, видимо, надоело барахтаться, и он вскарабкался на небольшую скалу у берега; об неё веерами разбивались волны. Запрокинул лицо, ловя солнечные лучи, увидел Твердовского и помахал ему жестом веселого оккупанта.

Тот скрежетнул зубами. Делать здесь было явно нечего. Пора уходить!..

— Эй, дядя! — донеслось снизу. — Вы из Мысовки, скажите пожалуйста?!

«Ска-а-ажите па-а-ажа-алста»! Василия передернуло: он терпеть не мог этот мерзкий московский акцент, — между прочим, прорезавшийся в последнее время и у Сашки. Разумеется, отвечать зарвавшемуся юнцу, беззастенчиво захватившему чужую территорию, он не собирался.

Но тот не смутился — таких не смутить ничем на свете, — и орал дальше как ни в чем не бывало:

— Там вчера к одной бабуле внучка приехала! Классная такая девчонка, блондинка, супер!.. вы не видели?! Может, знаете, где она живет?.. в смысле её бабка?! И ещё у неё там дядя в деревне, двоюродный!..

Твердовский поправил ремни рюкзака и акваланга, резавшие плечи, и зашагал прочь.

— Ее Лиза зовут! — все ещё пытался докричаться наглый юнец.

А вроде бы редкое имя, машинально отметил Василий.

… Валяться на общедоступном пляже, где летом скапливались родственники и квартиранты всей Мысовки, у него не было никакого желания. Оставалось вернуться домой, бросить вещи, а потом, наверное, выйти на трассу и съездить в Ялту. Вообще-то Твердовский не выносил суеты курортных городов. Но, так или иначе, пройтись хотя бы раз по ялтинской набережной придется. Осенью предстоит отчет об отпуске перед коллегами, а всяческие милочки ничего не смыслят в прелести диких мест и подводной охоты… Что ж, сегодня самый подходящий день. Безнадежно испорченный — в сущности, вычеркнутый из отпуска…

А ведь он может оказаться не последним, вдруг осознал Василий. Если шторм продержится ещё неделю, две… Если нахальные захватчики обосновались в бухте не на выходные, как он все ещё отчаянно надеялся, а на целый месяц…

Стало тоскливо и даже страшно. Аккуратно, предупреждающе отозвалась глубоко в затылке тупая боль.

Кузьмич!!!..

Тропинка круто поднималась по склону — подсохшая было рубашка вновь повлажнела от пота — и вдруг вышла на относительно ровное место. Твердовский перевел дыхание. Захотелось сбросить с плеч груз и передохнуть, но это было бы совершенно нецелесообразно. Василий снова поправил ремни и решительно двинулся дальше. До околицы Мысовки оставалось максимум четверть часа пути. Если бы не буйная крымская растительность, уже виднелись бы крайние дома…

Он вовремя заметил веревку, натянутую поперек тропы, а ведь ещё пару секунд — и мог бы споткнуться. Что за идиотские шутки?!

В кустах послышался шорох. Нет, не шорох! — кто-то с шумом ломился оттуда, круша и ломая ветки. Веревка дрогнула, заизвивалась грязной худющей змеей.

Василий непроизвольно отступил на шаг.

Прямо перед ним выбрался на тропинку громадный, весь в космах свалявшейся серой шерсти, бородатый и желтоглазый козел.

* * *

Это называется — рабство, да! И никак иначе.

Глаза у меня слипались, и я б не удивилась, если бы прямо сейчас грохнулась со стремянки. Прямо на голову Твердолобихе: надеюсь, старуха бы окочурилась. Но, с другой стороны, о её чугунную башку можно и спину сломать… и я из последних сил держалась за перекладину левой рукой. А правой срывала и срывала бесконечные персики с пушистой шкуркой.

— Осторожнее! Аккуратней снимай, кому говорю! Ты ж мне весь урожай перемнешь своими когтищами, дура безрукая!..

Персики аппетитно выглядели и вкусно пахли, но все до единого переходили в скрюченные лапы хозяйки и ложились в корзину. В самом начале я специально посильнее надавила на один, прорвала кожицу ногтями, — и что, вы думаете, бабка позволила мне его съесть? Фигушки! Сама схрумала за милую душу.

А сейчас мне уже было по барабану. Только бы не загреметь, в самом деле, со стремянки…

До персиков были помидоры — сорок кустов, под каждый из которых надо было вылить два литра воды, и к тому же окучить. До помидоров — бесконечные ряды картофельной ботвы и жестянка с бензином для колорадских жуков. Восемь полных жестянок!.. и ещё одна где-то на треть. До жуков надо было стоять у раскаленной печки и следить за бабкиными пирожками для любимого Васеньки. Первый противень у меня, конечно, вчистую сгорел. Твердолобиха долго ругалась, а потом разрешила мне позавтракать этими пирожками… пардон, этим углем. До пирожков я драила полы по всей хате, в том числе в подвале, в летней кухне и на чердаке. До полов таскала воду: десять ведер, а до колодца полкилометра, не меньше, причем мимо исключительно злобного цепного пса. А ещё раньше…

— Ты что, заснула там?!

— Больше не дотянуться! — огрызнулась я, и, кстати, это была правда. Но по другую сторону дерева ветки ломились от персиков. И таких нетронутых деревьев оставалось ещё четыре штуки…

— Ну так переставь стремянку, или вообще не соображаешь?!

Я полезла вниз.

И тут Твердолобиха взглянула в небо и всплеснула руками.

— Уже и обед скоро! — я приободрилась от её слов, но, как оказалось, совершенно напрасно. — Васенька может вернуться, а его и кормить нечем… Я пошла варить, а ты марш на тот конец огорода, там две грядки мака прополи, только аккуратно, смотри у меня!

Я прыснула. Конечно, все было хреново и ноги не держали, — но вот это прикол так прикол! Может, у неё ещё и конопля растет?

Твердолобиха вытаращила свои мелкие глазки. До нее, понятно, не дошло, чего это я.

— И не вздумай мне тут персики рвать, — гавкнула она напоследок, подхватывая корзину.

Я не стала ждать, пока старуха скроется из виду. Прямо за её спиной пригнула ближайшую ветку и, не заботясь о целости шкурки, отодрала два здоровенных фрукта. Фиг тебе, бабуля! И надкусила сразу оба; по рукам и подбородку поползли потоки сока, а рот плотно набился шерстью. Их, блин, ещё и чистить надо…

Размахивая растопыренными липкими пальцами, я добрела до конца огорода, где в буйной зелени действительно проглядывали сиротливые лиловые цветы и несколько сухих маковых коробочек. Местные наркоманы были бы разочарованы. А, собственно, что мне до местных наркоманов?..

Я сама, похоже, влипла по самое что ни на есть. Старуха запрягла меня намертво, уже не слезет. Можно, конечно, в один прекрасный момент послать её подальше, самыми красивыми словами! — но тогда плакали мои тридцать гривень. И не только: если я выскажу Твердолобихе четверть того, на что она напрашивается, меня попросту вышвырнут на улицу. Ни о каком обратном билете речь, понятно, и не зайдет. А у меня ни копейки денег… ну, почти. Добраться домой точно не хватит. Да и дома, кстати, не намного лучше… Твердолобый, козел, разве мы так договаривались?!..

А сам ещё и слинял неизвестно куда. Я его и не видела сегодня. Продал меня в рабство — и поминай как звали…

Тут я вспомнила Олега. Вот кому сейчас здорово! Купается, наверное, в море, или на солнышке жарится, или лазит по берегу с ребятами и Графом, — а что, они же отдыхать приехали, а не вкалывать на стервозную старуху. А может?.. я машинально обломила коробочку мака и раздавила её в пальцах. Зернышки посыпались в траву.

А почему бы и нет? Взять да и сорваться к Олежке, предварительно сообщив твердолобовскому семейству все, что я о них думаю. И жить с ребятами в палатке, они точно не будут против. Я могу даже готовить еду и с удовольствием обнесу подчистую вот этот самый персиковый сад. Плевала я на тридцать гривень! — когда ещё получится по-настоящему отдохнуть на море? А Олег очень даже симпатичный. И он обещал меня найти…

И до сих пор не нашел, — подсказал мерзкий голос с отчетливыми твердолобовскими интонациями. Кто он тебе, этот Олег? Пару часов потрепались в троллейбусе, да? Парень давным-давно забыл о твоем существовании, идиотка! У него свои планы на лето, и благотворительность в них не входит. Мало тут в Крыму барышень, у которых и бабок куры не клюют, и купальники сногсшибательные, и вообще…

— Лиза!!!

И я рванулась вперед по непрополотым маковым грядкам.

Между нами была металлическая сетка, огораживающая тыл твердолобовских владений. Высокая — мне по шею, а ему по грудь. Олежка вцепился в сетку руками и потянул на себя, словно хотел опрокинуть ко всем чертям.

— Я тебя весь день ищу! Представляешь, ни одна зараза в деревушке не знает, к кому приехала самая потрясающая девчонка на побережье. Я и на пляже был — думал, ты там. А мы с ребятами классное место открыли, просто супер!..

Он болтал — а я стояла такая счастливая, какой не была, наверное, уже лет сто. И молчала. Только прошептала тихо-тихо:

— Олежка…

— Слушай, Лизка, а что ты тут делаешь в огороде? Пошли к нам! Кирюха мидий наловил, собирались жарить, когда я вернусь. Ты жареные мидии ела? Вкуснотища! Давай, выходи, я тебя здесь подожду. Это у вас мелкая лохматая псина во дворе гавкает?.. я её боюсь!..

Он засмеялся над собственным приколом, а я взялась за ржавую сетку со своей стороны. Коснулась его рук, сухих и теплых.

Не знаю, чего меня дернуло обернуться. Шестое чувство, наверное. И не подвело!

Твердолобиха пока ещё не шла сюда, а стояла под персиковыми деревьями — не иначе как плоды пересчитывала, сволочь! И не было сомнений, что она вот-вот направится по мою душу. А грядки-то до сих пор не прополоты. И Олег…

— Олежка, — зашептала я. — Тут бабушка идет, а она очень строгая, я тебе говорила. Если увидит меня с парнем, то вообще одну со двора не выпустит, честное слово! Как в позапрошлом веке. И ещё я сегодня обещала ей помочь по хозяйству, так что давай завтра, хорошо?

Он расстроился, сразу было видно. И я от этого стала ещё счастливее несмотря на Твердолобиху и беспросветное рабство. Что-нибудь придумаем, разве нет?

Старуха двинулась в нашу сторону.

Пожав напоследок Олежкины пальцы, я отскочила от сетки и добавила скороговоркой:

— Только сюда не приходи. Встретимся… там, где ты мне вчера сумку отдал, идет?

Не сказать, чтобы я четко помнила то место. Но ничего, завтра разберемся.

Олег помахал мне на прощание и исчез. Подошла Твердолобиха, осмотрелась и следующие пятнадцать минут орала диким голосом насчет непрополотых грядок и какая я дура. Потом заметила на земле косточку от персика и вопила на эту тему ещё минут десять. И пусть её — я все равно не слушала, разглядывая ржавые следы у себя на ладонях. Мне было о чем подумать.

Конечно, теперь я не пошлю старуху на три этажа и не пойду к ребятам просить приюта, как беглая рабыня. Нет, пусть Олежка продолжает думать, что я очень даже приличная барышня с родственниками у моря. Будет больше уважать. Другое дело, что я не позволю этой стерве запрягать меня с утра до вечера. У меня завтра свидание, в конце концов!

— Зинаида Ивановна, — кротко и вежливо спросила я, когда старушенция выдохлась, — а где сейчас ваши козы?

Твердолобиха уставилась на меня, как козел Бусик на новые ворота.

— Пасутся, — неуверенно ответила она. — За околицей, как на море идти, я их там завсегда привязываю… А тебе зачем?

— Зинаида Ивановна!!!

Моему ужасу не было границ.

* * *

Черный горизонтальный зрачок поперек желтого глаза.

Ухмыляющийся зрачок…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Тюль на окне висел неподвижно, как мертвая прошлогодняя паутина. День обещал быть безветренным, теплым и серым, пригретым невидимым солнцем из-за густой вуали облаков. Нет, не обещал — уже был таким, потому что утро давно кончилось.

Самая лучшая погода для подводной охоты…

Твердовский привстал с кровати и рывком задернул вторую, льняную занавеску. В комнате наступили сумерки. Ни за что!.. Никакая сила не заставит его выйти и снова испытать ТОТ кошмар…

Дорога к морю была перекрыта и запретна. Навсегда.

И вчера он снова — уже в четвертый раз — весь день бесцельно бродил по Ялте. Вокруг медленно двигалась пестрая, шумная, праздная толпа; он выставил тройную духовную защиту, оградив себя от воздействия мелких, суетных, беспорядочных астралов. Палило солнце; на море покачивались облезлые яхты и мятые пластиковые бутылки. Пальмы и магнолии почти не давали тени.

По обеим сторонам набережной шла бойкая торговля шляпками, шлепанцами, книгами, тропическими раковинами и разнообразной бижутерией. У столика с претенциозной надписью «Эзотерическая роза» Василий приостановился. Бородатый еврей в соломенной панаме сунул ему прямо под нос связку оберегов на веревочках; Твердовскому почудилась черная змейка в янтаре, и он отшатнулся от наваждения.

Настоящий оберег он теперь видел до боли редко. Мать куда-то отсылала Лизу на целые дни, а к расспросам сына относилась так настороженно, что он зарекся после первой же попытки. Только после ужина девушка наконец появлялась и подходила к столу собрать грязную посуду. Василий пытался разглядеть овальную каплю, спрятанную под футболкой. Иногда — если мать выходила из кухни — лихорадочным движением нащупывал святой оберег сквозь ткань, и немного энергии пульсирующими толчками прорывалось в каналы. Лиза ничего не говорила.

А вчера он пропустил и этот момент. Преступная слабость — но он не мог больше смотреть на материнские дубовые пироги и тушеную капусту. Дождался вечера в Ялте, зашел в ресторан «Тихая пристань» и долго предавался чревоугодию… Смертный грех.

Ужин, как оказалось, стоил ему дороже, чем индивидуальный сеанс у Кузьмича. Твердовский попробовал ругаться с официантом: он, доцент прикладной математики, не мог ошибиться в расчетах! Щуплый парень молча раскрыл меню на последней странице и указал пальцем на расценки за сервировку стола и обслуживание. У него были водянистые зеленые глаза, выдававшие нечистую карму. Василий установил духовную защиту; она ненадежно прогнулась внутрь.

Расплатившись, он вышел на улицу. Уже стемнело, набережная покрылась разноцветными огнями и неоновыми узорами, повсюду грохотала примитивная музыка. Толпа стала вчетверо гуще, она наползала на Твердовского, как единое темное, хищное существо. Множественные астралы, днем разрозненные и равнодушные, теперь были организованы и враждебны, — он чувствовал это всей кожей, всей аурой! Защита липкими ошметками поплыла вниз, расползаясь, как от кислоты. Ужас, что он испытал тогда, бегством спасаясь с набережной, был ни с чем не сравним…

Только с ТЕМ ужасом.

Хотя ТОТ ужас был гораздо сильнее…

Поездок в Ялту больше не будет. А это значит — оставаться здесь, в комнате, пока не придет мама. Она не заставит себя долго ждать — Василий знал это точно. Последний раз так было позавчера. Она сядет в скрипучее кресло и заведет бесконечный и бессмысленный разговор о его заработках, о женитьбе, опять о деньгах… И тонкой, но непрерывной струйкой потечет к ней его энергия. Сегодня у него даже нет сил сделать эту струйку как можно тоньше…

Неужели мать всегда была такой? — тоскливо думал Твердовский. Вроде бы нет. Раньше — хотя тогда он, конечно, не понимал, — она щедрым потоком отдавала собственную энергию им с Сашкой. Чтобы получили образование, поселились в больших городах, стали уважаемыми людьми… А как искренне она поддерживала его, Василия, когда он готовился к защите диссертации! И когда разводился, наконец, с Любой…

Догадка была такой внезапной и очевидной, что он дернулся на кровати; загудели пружины, погребенные под необъятным пуховиком. Да, иначе и быть не могло.

Это они, ТЕ животные, поработили его мать! Это для них она выкачивает энергию из собственного сына — их астралы завладели ею настолько, что ни о каком сопротивлении не может быть и речи. Теперь она — их союзница, и встреча с ней ничуть не безопаснее новой встречи с ними, ТЕМИ…

Твердовского передернуло. Что делать, если сейчас — вот сейчас! — она войдет сюда?!..

Разумеется, скрипнула дверь.

Он не сделал ничего. Разве что поплотнее вжался седалищем в бездонную перину.

— Ой, а вы здесь? Я не знала!

Что-то звякнуло, и он рискнул поднять глаза.

В светлом прямоугольнике открытой двери плавный силуэт Лизиной фигуры казался плоской картинкой из театра теней. Композицию дополняла перевернутая трапеция ведра с тряпкой на ручке.

— Мне осталось вымыть пол в вашей комнате, — пояснила Лиза. — Я думала, вы уже ушли.

Она передвинула ведро и закрыла дверь. И сразу стала объемной, округлой, настоящей. Но оберега Твердовский не мог разглядеть; истово, чуть не оборвав струну, он отдернул оконную занавеску.

Лиза была не в джинсах и футболке, — как все время, что он её видел со дня приезда в Мысовку, — а в кокетливом желтом сарафанчике, очень коротком и очень открытом сверху. Такие платья всегда раздражали Василия — но сейчас!..

Янтарная капля святого оберега открыто светилась из мягкой ложбинки груди — там, где треугольной выемкой заканчивался сарафан. Свободный, живой — оберег сверкал, излучая энергию даже на расстоянии. Но на расстоянии Твердовский оставался недолго. Он не помнил, как вставал, как подходил к ней… просто камень лег в ладони, алчущие распахнутыми каналами. И живительные потоки полились по земному телу, и взметнулась пурпуром ожившая аура, и с облегчением вздохнули воспрявшие астральные тела…

— Василий Ильич, — сказала Лиза, — вы бы попустили… больно.

Что?..

Твердовский перевел дыхание и разжал руки. Святой оберег скользнул обратно в ложбинку, а Лиза принялась энергично растирать шею, одной рукой придерживая на весу волосы.

— Может, я вам его отдам? — предложила она. — Если он вам так нужен… А то как вцепитесь, а цепочка в шею. Мне не жалко, а вы все-таки за него деньги платили…

Ее слова доходили до него с небольшим опозданием, прорываясь сквозь дымку эйфории. Василий безмятежно кивнул, чувствуя себя способным сотворить такую мощную духовную защиту, что её не пробьет ни один враждебный астрал. И лишь когда Лиза, перебросив скрученные в жгут волосы на грудь, принялась искать застежку цепочки, он спохватился и дернул её за руку.

— Вы с ума сошли! Эту вещь надел вам на шею святой человек!

Лиза глянула на него испуганно, исподлобья.

— Барышня надела, — уточнила она. — Так я вымою полы?

Твердовский отпустил её руку.

— Это одно и то же, — он зашагал по комнате, наткнулся на ведро и резко двинулся в противоположную сторону. — Поймите, Лиза, вы не при каких обстоятельствах не имеете права передавать святой оберег другому человеку. Даже мне! Такие предметы… как вам объяснить… могут творить свое предназначение только в руках… гм… на человеке, который… У Кузьмича были причины отдать эту вещь именно вам, и теперь вы не имеете пра…

— Подвиньтесь, — раздался снизу её голос. Василий осекся и несколько секунд молча наблюдал, как она заползает на четвереньках под кровать. Снаружи заходила ходуном её обширная задница в зеленых почему-то трусах. Задница не имела отношения к оберегу; разглядывать её было неприятно.

— Ну, вот и все, — Лиза выпрямилась и швырнула тряпку в ведро. — Мне уходить пора. А вы так и будете дома сидеть, Василий Ильич?

Он кивнул было; мимолетно подумал о матери, о толпе на ялтинской набережной, о заказанной раз и навсегда дороге к морю… В самый последний момент запретил себе вспомнить о ТОМ кошмаре…

И вдруг — озарение.

— Куда вы идете, Лиза? В сторону моря?

Она кивнула.

— Подождите меня во дворе. Я быстро, только переоденусь и уложу гидрокостюм. Не уходите одна!

Как ему раньше не пришла в голову эта мысль — простая и стройная, как доказательство классической теоремы? Если рядом будет святой оберег, он, Василий, сможет беспрепятственно пройти мимо ТЕХ. Сумма их жалких темных астралов, разумеется, бессильна против оберега. Они беспорядочно отступят, потупив желтые глаза и поджав хвосты… Ведь кто они такие? — всего лишь стадо козлов…

Девушка ждала у самой калитки, искоса поглядывая на беснующегося, как всегда, цепного пса. Твердовский галантно пропустил её вперед, и она придержала створку, пока он протискивался наружу со своим громоздким снаряжением. Ветра и солнца по-прежнему не было. Идеальная погода для подводной охоты…

… Лиза шла по тропинке впереди него. Она сильно загорела и с ног до головы усеялась россыпью веснушек. Волосы у неё выгорели и теперь смотрелись не белыми перьями, а переливчатой светлой волной. Между разметавшихся по плечам прядей проглядывали желтые бретельки от сарафана и ещё пара зеленых — от купальника, догадался он. Куда это она идет?

— Вам здесь нравится? — спросил неожиданно для себя.

Она кивнула. На загорелой шее под волосами блеснула цепочка от оберега.

— Мать не слишком загружает вас работой?

Теперь Лиза помотала головой; волосы совершили в воздухе полукруг.

Василию хотелось говорить с ней. Говорить!.. и слышать её голос сильный, звонкий, беспечный. Способный заглушить темный ужас, разрастающийся внутри, зыбкий, жуткий, расшатывающий исподволь такую твердую и надежную духовную защиту…

ТЕ были уже близко. Он почти различал веревку поперек тропы.

Твердовский не выдержал. Не чувствуя тяжести снаряжения, он забежал вперед Лизы и судорожными пальцами схватился за оберег. Вспомнив в последний момент её жалобы, не стал тянуть кулон на себя, а сам склонился над мягкой ложбинкой между большими загорелыми грудьми. В ложбинке скопились мельчайшие бисеринки пота; они приятно влажнили сухие кончики пальцев.

Он поднял, наконец взгляд.

Карие глаза Лизы смотрели удивленно и сочувственно. Она виновато улыбнулась.

— Вы идите, Василий Ильич. Я здесь остаюсь.

Едва шевельнул пересохшими губами:

— Зачем?..

Лизины брови взъехали на середину лба.

— Как — зачем? Я тут коз пасу.

* * *

Поначалу я их боялась, особенно Бусика.

Еще было несколько козлов помоложе и помельче, не таких страшных, но гораздо более наглых. Так и норовили втихаря зайти сзади и залезть мордой под юбку — козлы, иначе и не скажешь. Козы — те просто паслись себе, а так ноль на массу. А козлята вообще прелесть. Подбегают, тычутся в ноги — мол, гладь их, ласкай, чеши между будущими рожками! Как щенки.

… Идея родилась — просто супер! Я и не знала, что я такой гений. Сочиняла прямо на ходу, будто песню: «Как, Зин-Иванна, неужели вы не слышали? В „Крымских известиях“ об этом сколько раз писали!».

Четвертушки газеты с таким названием я видела на гвоздике сами понимаете где — а Твердолобиха повелась, как миленькая.

«… Шерсть вывозят в Турцию, а мясо тут продают, на стихийных рынках. И до сих пор эту банду поймать не могут! Так главный начальник милиции обратился к гражданам, чтобы не оставляли своих коз без присмотра…».

Старуха стала ахать и причитать: как же так, а хозяйство, что ж теперь будет… А я помалкивала, ждала, пока она сама догадается. Она и догадалась. Правда, стерва, распорядилась, чтобы я с утра прибирала всю хату, дорожки вытряхивала, полы мыла, посуду полоскала после завтрака… ну, воду носить само собой… Зато потом — к козам, и глаз с них не спускать!..

А дальше главное — засесть поближе к тропинке и подождать, пока мимо протопают Твердолобихины сексоты. Я их вычислила в первый же день: две бабки из соседних домов и старик-татарин, возвращавшийся с рыбалки, всегда примерно в одно и то же время. Когда они появлялись в поле зрения, я начинала мелькать между кустами, покрикивая «Цыган-Цыган-Цыган» или «Машка-Машка-Машка». Трудно, что ли? И пускай себе стучат!

Самое обидное, что нельзя было рассказать обо всем этом Олегу с ребятами. Вот бы прикололись!.. Но никак нельзя.

Олежка. Каждый раз, когда я выходила за калитку, меня прямо жгло изнутри — так хотелось плюнуть на всех этих коз и прямо сейчас побежать, полететь туда, где сверкали синие лоскутки моря за деревьями. Олежка… У него кожа полопалась на плечах, а губы были сухие и соленые-соленые…

Олежка. Мой Олежка…

Но сегодня надо было обязательно выждать лишних минут двадцать, потому что за мной увязался Твердолобый. Если заметит меня на берегу — капец. Я сосредоточенно попыталась подсчитать, сколько ему надо времени, чтобы дойти до моря, нацепить свой баллон и нырнуть под воду. Оттуда-то он фиг чего увидит…

На тропинку выбрался огромный косматый Бусик и уставился на меня. У этого козла всегда был такой вид, будто он чего-то замышляет и заранее ухмыляется. Если честно, я до сих пор его побаивалась.

Вообще, конечно, неплохо, что Твердолобый пошел со мной. Если теперь его мамаша начнет сомневаться, что я честно пасу коз, он лично может подтвердить. Непонятно только, почему он так дико перепугался, когда я ему об этом сказала. Вытаращился, словно на привидение, рот перекосился, а лысина стала серая, как у немытой статуи. Кстати, только сейчас обратила внимание — здесь он шапочку свою не носит. Еще простудится, бедный, голова-то к теплу привыкла… Короче, рванул по тропке, как на рекорд, только я его и видела. Наверное, уже добежал и нырнул… даже скорее всего.

Олежка!

Пришлось сделать крюк, чтобы обогнуть Бусика. И только потом полететь.

… Олег уже высматривал меня, стоя на большом камне в нескольких метрах от берега, — только оттуда тропинку и видно. Помахал мне — и как прыгнет в море! Внутри у меня все оборвалось. Просила же его никогда так не делать!.. Там же камни под водой…

И только через пару длиннющих минут он выбрался на берег, и Граф, подпрыгнув, положил передние лапы ему на плечи, а Олежка дружески столкнул его и, не вытираясь, бросился под свод скалы, где скрылся из виду. Я улыбнулась. Я знала, что вот-вот его мокрая голова, а затем и все остальное, покажется из-за обрыва, который ребята по приколу называли тропой. Лично я ни за что бы не согласилась сама по ней спуститься, я не альпинист и не камикадзе!..

Мы поцеловались наверху — долго-долго, и никто на нас не смотрел, только небо и чайки. Потом Олежка помог мне сойти по «тропе» в бухту — с ним я ничего не боялась. И уже внизу поцеловались ещё раз — на глазах у Кирилла, ловившего рыбу на закидушку, Петра, мечтавшего над раскрытой книжкой, и Графа, который скакал вокруг и ждал своей очереди целоваться со мной.

— Не жарко сегодня, — сказал Кирюха.

— Ага, — подтвердил Петька. — Солнца нет, загорать не в кайф.

Красно-коричневая кожа Олега подсыхала, и на ней высыпали мелкие пупырышки «гусиной кожи». Он зябко передернул плечами. Я подхватила с гальки полотенце и накинула на него; Олежка тут же его сбросил, заявив, что ему не холодно, а если бы и да, он бы со мной совсем по-другому грелся. Ребята засмеялись, и я тоже, и Граф расхохотался совсем по-человечески, и мы с Олежкой опять поцеловались, и было здорово, здорово, здорово…

— Есть идея, — объявил Олег. — Погода не супер, так что поехали в Ялту!

— Принято, — Петька захлопнул книжку.

Кирилл молча принялся сматывать леску.

Олежка подхватил меня на руки.

— Сейчас мы с Лизунчиком окунемся — и айда!

Но я завизжала, вырвалась, спряталась за палатку и оттуда сообщила, что купаться не буду. Ну его, обязательно затянет с головой под воду, оно мне надо? Мы же едем в город, а там полным-полно отдыхающих барышень, всех из себя, и я тоже хотела быть красивой. Самой красивой!

Мы оставили Графа на хозяйстве, а сами поднялись на трассу, стопорнули маршрутку и через десять минут уже были на набережной. Кирюха с Петром переглянулись и чуть ли не хором выдали, что знают здесь классную пивную и отчаливают туда, а нас не зовут, потому что Олег все равно пиво не уважает, а девушкам вообще вредно. Я и глазом моргнуть не успела, как они уже исчезли в толпе. Народу, кстати, тут было, как на Крещатике в праздничный день. И вообще, все вокруг выглядело одним сплошным праздником — ярким, пестрым, непутевым, молодым, замечательным!

— Идем, Лизун, покажу тебе Ялту! — сказал Олежка.

И мы шли по набережной, взявшись за руки, и он рассказывал, что давным-давно древние греки приплыли сюда и закричали «Ялос! Ялос!» по-ихнему «берег». Что на этом вот корабле снимали фильм «Остров сокровищ», а сейчас там ресторан, дико дорогой. Что в парке сидят художники и рисуют портреты, но к ним лучше не подходить, потому что такую красавицу, как я, просто на части разорвут. Что на постаменте памятника Горькому написано, как он, Горький, гордится новыми русскими, — спорим, правда? А у памятника Чехову в руке бутерброд! После «новых русских» я и на это повелась, но оказалось — прикол, а на самом деле у Чехова записная книжка…

Потом гуляли в обратную сторону, забрели в джунгли аттракционов и игровых автоматов и остановились пострелять из пейнтбольного пистолета. Олег никуда не попал, а я попала и выиграла картонную кепку с надписью «Рогань». И нацепила её на Олежку, хоть он и кричал: ни за что такое не надену! А потом сказал, что тоже хочет мне чего-нибудь подарить.

И мы пошли мимо рядов, на которых продавали всякие ракушки, сувениры, украшения — супер! И Олег спрашивал, чего я хочу, а я всего хотела, глаза разбегались, ну как тут выберешь? Тогда он отправил меня на лавочку и пошел искать сам. И через пять минут принес янтарные сережки с черными змейками, как специально в набор к моему оберегу! Сказал, что кулончик там тоже был, — но цену не спрашивал. А было бы интересно, на сколько кинули Твердолобого… хотя ну его!

Я проголодалась, и Олежка купил нам по обалденной пицце, никогда такой не ела! Мы примостились на парапете у самого края набережной; совсем близко покачивались яхты, за ними носились туда-сюда водные мотоциклы, а вдалеке маячили точечками катамараны — водные велосипеды.

— Хочешь прокатиться?

Я хотела. Все равно, на чем.

За катамаран брали десять гривень в час — и Олег заплатил сразу за два! Я ещё раньше поняла, что он при бабках, но чтобы при таких!..

Нет, не подумайте, я не Олька. Мне, если разобраться, оно по барабану… просто, если есть деньги, много чего становится простым и возможным. Уже не так важно, что он в Москве, а я…

Мы нажали на педали, и сзади вспенилась вода под красными лопастями.

— Ну, Лизка, поднажми!

Я поднажала, хотя ноги заболели в первые же две минуты. За нами летели брызги, море рассекалось, как сине-стальная ткань, прохладный стоячий воздух превращался в теплый ветер, а впереди шел большой белый корабль, и мы могли запросто, вот прямо сейчас его догнать!

У Олега, наверное, и квартира своя есть — я до сих пор не спрашивала, зачем? А если он даже с родителями живет, снимем комнату подешевле. Универ я брошу за милую душу, для женщины это не самое главное. А работу в Москве найти легко, не зря же все гоняют туда на заработки. Поженимся мы, конечно, не сразу: пусть Олежка сначала закончит свой политех. Ему ещё год остался, совсем немного…

Навстречу попадались другие катамараны, и я махала им обеими руками, и нам махали в ответ. Мимо проплыла яхта, там сидела компания молодых ребят, и они тоже вразнобой поприветствовали нас — меня и парня, которого я люблю.

Ноги совершенно одеревенели, я поджала их на сиденье. Педали с моей стороны продолжали вертеться, хотя крутил теперь только Олег. Правда, он тоже подустал: теперь за спиной не бил фонтан брызг, а только слабо пенилась стальная вода. Я собралась было предложить ему поворачивать — мы уже заплыли дальше всех, едва ли не в открытое море. Набережная превратилась в узкую пеструю полоску, — только громаднейший игровой павильон в виде египетской пирамиды так-сяк выделялся на ней желтым треугольничком.

И тут Олежка сам убрал ноги с педалей.

Стало тихо-тихо. Маленькая волна плеснула в борт, и наш велосипед чуть-чуть качнуло. Олег притянул меня к себе и начал целовать. Круглая штучка на конце рычага управления уперлась мне в живот, но я почти не чувствовала этого. Его губы были соленые и шершавые…

— Давай, — шепнул Олег.

Я не поняла. То есть, я поняла сразу. Только я не…

— Ты что, Олежка, мы же перекинемся…

— Не перекинемся, это катамаран. Давай, мы далеко заплыли, никто не увидит…

— А вдруг перекинемся?!

— Лизунчик, глупая…

Он привстал, и нас закачало так, что я действительно перепугалась. Ну и что, что катамаран?

— И вообще, тут неудобно. Рычаг этот… Отстань, Олег…

— Лиза!..

Он обиделся. Я знала, что он обидится, — но я так не могла. Не потому, что боязно и несподручно… вообще. С Владом-кибернетиком могла — хотя, если честно, удовольствия ноль на массу. И с красавчиком Шклярским с восьмого этажа… с ним довольно классно было. И с ним — да, в порядке вещей: девчонок из комнаты, и «давай». Но Олежка…

С ним у нас все должно быть по-другому… Чтобы двуспальная кровать и пододеяльник с вышивкой. Чтобы маленькая лампа под узорчатым абажуром. Чтобы ни единого слова, потому что и так все понятно. И чтобы потом положить голову ему на плечо и так и спать до утра… И чтобы — всегда.

Олег нагнулся, зачерпнул горсть морской воды и бросил себе в лицо. Потом фыркнул и замотал головой, очень похоже изображая Графа. Я улыбнулась.

— Вообще-то ты права, Лизун, — он старался говорить весело. — Не очень-то тут и разгонишься, ещё бы потонули с тобой в порыве страсти. Знаешь что? Ребята до вечера в Ялте зависнут, это однозначно. А мы с тобой пока…

Я кивнула. В конце концов, я не полная идиотка: целая ночь и вышитый пододеяльник у нас будут ещё не скоро. А в палатке у моря очень даже романтично, разве нет? Олежкины ресницы слиплись черными стрелами с белыми наконечниками из соли, а глаза чуть ли не умоляли. Мужчины — они такие. Им обязательно нужно… и сразу.

И я ведь его люблю…

— Черт, и на фига мы эту калошу на два часа взяли?

… Ноги ну совсем не держали, набережная так и ходила из стороны в сторону, хотелось посидеть на лавочке минут десять. Но Олежка торопился, хотя до вечера было ещё о-го-го. Я кульком висела на его руке, мокрой от пота.

— Сейчас на маршрутку сядем — и мигом приедем, — подбадривал он. — А там дорога все время вниз, это же не то, что на гору выдираться. Лизунчик! Ну посмотри на меня!

Я остановилась и посмотрела.

— Ты — супер! — сказал Олег. — У меня такой девчонки ещё не было. Ни в одно лето.

* * *

Сквозь толщу воды, ещё мутноватой после недавнего шторма, внизу угадывались очертания больших темных камней, поросших водорослями. Светлую полоску песка между ними пересек, двигаясь боком, крупный краб. В полуметре от маски проплыла стайка мелких рыбешек. То и дело попадались небольшие прозрачные блюдца медуз-аурелий.

В садке у пояса было пусто. Ни одной настоящей рыбы Твердовскому сегодня не встретилось — за несколько часов блуждания под водой. Море словно вымерло — а может быть, умерла его удача. Впрочем, одернул он себя, верить в какое-то там везение — язычество, недостойное человека с ученым званием и четвертой ступенью астрального просветления.

Возможно, сегодняшняя неудача в охоте — не случайность, а кармическая предопределенность. Ведь именно здесь, вдали от берега, в бирюзовой глубине, он получил возможность по-настоящему разобраться с самим собой. Впервые с момента приезда сюда отдаться вольной медитации, очиститься от темных астральных наслоений, высвободить из-под гнета пурпурную ауру. И увидеть, наконец, свет…

Свет. Сноп невидимых глазу лучей — изнутри янтарной капли с черным иероглифом свернувшейся змеи. Из влажной ложбинки между загорелых грудей в россыпи веснушек…

А он, Василий, испугался. Ударился в темную панику, когда узнал… когда подумал, что и она заодно с ТЕМИ. Что они, эти дьявольские животные, которые, объединив свои звериные астралы, запросто поработили его мать и едва не уничтожили его самого — что они дотянулись липкими астральными нитями и до нее, носительницы святого оберега. Опутали, притянули, заставили служить себе, заманить его, чудом спасшегося врага, в ловушку. Чтобы снова окружить, злорадно ухмыльнуться ожерельем желтых глаз, сгрудившись вокруг во главе со своей союзницей…

Он вообразил себе это настолько четко и зримо, что не мог ни секунды оставаться на месте. Знал умом, что ему все равно не уйти, если они и вправду… но бежал. Бежал, не чувствуя тяжести снаряжения и дорожной пыли, и собственное свистящее дыхание отдавалось в ушах зловещим пронзительным «ме-е-е»…

Святой оберег простит ему эту минуту слабости. Оберег все понимает потому простит. Такие мгновения страха, недоумения и неверия знакомы всем, даже библейским пророкам. И если он, недостойный раб, на секунду усомнился… Что ж, он будет молить о прощении. Не разглядел, не осознал…

Лиза, обретающаяся в такой опасной, такой тесной близости с ТЕМИ тоже кармическая предопределенность. Святой оберег не способен на ошибку, поражение или предательство. Значит, только так возможно защитить его, Василия, от их сатанинских козней. И ему ничего… почти ничего не угрожает, пока девушка с янтарным кулоном на шее бесстрашно находится в их вражеском стане. То есть стаде…

Как она сказала?

«Я тут коз пасу…».

Пастырь. Добрый пастырь, сдерживающий в узде врагов рода человеческого. Проклятых, ненавистных козлов!..

… А вот охоты сегодня не будет. Косяк кефали ушел, наверное, далеко в море… впрочем, какое значение имеет материальная причина? Надо возвращаться.

Теперь, когда он не сотрудничал больше с Энвером, возвращение было достаточно долгим и сложным делом. Во-первых, предстояло сориентироваться относительно почти невидимого солнца — и четко определить направление пути, чтобы не подплыть к берегу там, где он представляет из себя неприступную скалу. Выходить из воды на общественном пляже Твердовский тоже не хотел. Оставалась небольшая бухточка на востоке — с глинистым дном и каменистым берегом, непривлекательная для отдыхающих, но удобная для аквалангиста. Но для того, чтобы безошибочно попасть туда, придется произвести несколько контрольных подъемов на поверхность… до чего же он терпеть их не мог!

Когда Твердовский выбрался, наконец, на берег, уже начинало смеркаться. Над горизонтом на синем ещё небе появилась маленькая прозрачная луна, не претендующая пока на собственную дорожку. В далекой Ялте зажглась цепочка цветных огней; почему-то казалось, что там сейчас очень хорошо…

Не просушивая, он свернул и сунул под мышку гидрокостюм. Зло стряхнул воду с пустых ячеек садка для рыбы. Рюкзак был спрятан под камнем на скале, откуда Василий начинал погружение; теперь придется туда возвращаться. А ведь иначе он мог бы зайти в Мысовку с востока, совсем другой дорогой, не мимо ТЕХ…

Все равно. ТЕ ему не страшны.

Он верил в это, пока шагал по тропинке вдоль моря, внимательно глядя под ноги и лишь время от времени вскидывая глаза навстречу стремительно чернеющему небу, где почти полная луна всходила все выше, становясь объемной и желтой. Верил, когда утрамбовывал гидрокостюм, шерстяные носки и кальсоны в рюкзак; свитер Твердовский снимать не стал, вечер был довольно прохладный. И убеждал себя, что верит, ступая на ту самую тропу…

А может, подождать ещё на берегу? Пускай мать заберет своих козлов, загонит их в хлев! В котором часу она это делает?.. уже, наверное, скоро…

Василий совсем было решил так и поступить; даже присел на теплый камень у обрыва. На небе появились редкие звезды, маленькие и тусклые из-за облачной вуали. С моря доносился чуть слышный ритмичный плеск.

И внезапно тишину взрезали скрежещущим железом какофоничные аккорды. Не так близко — если бы близко, Твердовский, наверное, оглох бы. Он сразу понял, откуда эти звуки: так развлекались молодые дикари, оккупировавшие его бухту. И тут же до него донеслись и их голоса: нестройно, зато во всю глотку, трое парней заорали искаженные до неузнаваемости английские слова. Вслед за ними зашлась в истошном лае собака.

Пьяные в дым, тоскливо подумал Василий. Надрались, козлы…

А если их потянет на подвиги? Если вылезут из бухты, ухитрившись не сломать себе при этом шеи, если в поисках приключений на свои пьяные головы набредут на одинокого путника у тропы над самым обрывом?!..

И некому будет его защитить…

Лиза!!!

«Отроковица носит твой оберег, — напомнил вдохновенный голос Кузьмича. — Держи её подле себя…».

Как можно было попрать, пустить побоку завет святого человека?!

Василий резко сорвался с места и стремительно зашагал вперед, на ходу поправляя ремни рюкзака и акваланга. Лиза там, впереди, где громоздятся черными клочьями силуэты отдельных кустов, сливаясь дальше в неровную и глухую, как тупик, стену. Там, во тьме, пронизанной враждебными астралами, сверкает непобедимой силой святой оберег. Там ужас… ТОТ ужас… но там и спасение. Лиза!..

… Влажная ветка колючего куста с размаху хлестнула Твердовского по лицу, и он не сдержал крика. Остановился; сердце колотилось, как колеса скорого состава, свитер стал душным и тяжелым. В нос ударило острым духом пропотевшей шерсти.

И вдруг Василий осознал: это — ТОТ запах!..

Шорох. Сквозь ветви кустарника ломились знакомые безжалостные копыта.

Натянулась коварная струна веревки поперек тропы.

Ухмыльнулся из тьмы горизонтальный зрачок…

— Лиза-а-а-а!!!..

* * *

Серый, смазанный, никакой день превратился в серые сумерки. Потом в темно-серые. Потом потихоньку наполз вечер…

А я все топала и топала по бесконечному шоссе. Неимоверно длинному если плестись от самой Ялты пешком. Конечно, рядом то и дело останавливались тачки, но от этого только становилось противнее и муторнее на душе. Послать по известному адресу — и тащиться дальше, дыша бензином и пылью, волоча на ногах неподъемные гири… И ещё маленький, невидимый, но тяжеленный камень где-то внутри.

… «Что я такого сказал?! — крикнул Олег, догоняя меня. — Лизка, ты чего? Что я сказал?! — Отстань!».

Резко передернула плечами, сбросила его потные руки, пошла быстрее. И ни разу не обернулась! Конечно, я думала, что он меня снова догонит. И, если бы догнал… разумеется, остановилась бы, простила, разрыдалась бы у него на плече — я же идиотка. Боже, ну почему я такая идиотка?!..

Но он отстал. Правда отстал.

И даже не подумал, как я буду добираться до Мысовки — без копейки в кармане. Ясно, что не подумал. Ему же на меня плевать с высокого дерева… Он каждое лето заводит себе тут по девчонке — прямо на месте, а что? — не так накладно. Из тех наивных дур, что ведутся на метр девяносто, красивые глаза и трепотню про голову Екатерины и Чехова с бутербродом. Которым купи безделушку, покатай на катамаране, — а там и «давай». За милую душу! А потом — конец лета, «было здорово, приезжайте еще»… Один троллейбус и разные поезда.

А ты — размечталась про Москву, про свадьбу и вышитый пододеяльник. Идиотка! Идиотка, идиотка, идиотка!!! Кому ты вообще нужна? Ну, вспоминай: хоть раз в жизни ты была нужна кому-то больше, чем на полчаса в постели? Да что там… если собственные предки поспешили выпереть тебя из дому сразу после школы, бабкиной свиньи не пожалели — лишь бы доченька поскорее перестала мозолить глаза. Глядишь, за пять лет и приглянется какому-нибудь лоху…

Никому на свете. Задаром. Даже с доплатой!..

Уже совсем стемнело, когда я добрела до акации с развилкой, откуда надо было сворачивать вниз, чтобы попасть в Мысовку. Само собой, никто не гарантировал, что это именно та акация, а не какая-нибудь другая. Еще заблужусь, сломаю шею на этих кручах со скалами и обрывами… запросто. Или местные бомжи нападут, изнасилуют и прикончат… а кому какое дело?! Кто меня станет искать — Твердолобиха? Кстати, если со мной и не случится ничего, а просто заплутаю в темноте и вернусь к утру, она меня и то выставит на улицу. Скажет: проваливай, шлюха, к своему хахалю.

Олег. Олежка…

А ему по фиг. Он, конечно, сразу же отправился к Петру с Кирюхой на пиво, там сболтнул между делом, что я оказалась с приветом, — и забыл. Может, уже склеил себе другую дурочку, — поумнее меня, без претензий на пододеяльник с вышивкой…

Мужики — они все такие. Сунул, плюнул, и вся любовь, — как Витка говорит по любому случаю, ей по жизни не везет с мужиками. Все — сволочи и козлы.

Но, если это правда… если действительно все до единого… Как тогда люди вообще женятся, детей заводят, внуков? Причем не какие-то психи нестандартные, — а многие, почти что все?! Олега тоже когда-нибудь окольцуют. Сейчас ему двадцать… так до двадцати пяти точно. И какая-то дура будет просыпаться рядом с ним каждое утро. И складывать в тумбочку этот долбаный пододеяльник…

Почему — не я?!

Потому что я — идиотка недоделанная, как уже было не раз доказано. Можно сколько угодно твердить, что никто на свете никому не нужен, фигушки. Это я никому не нужна. Только я… Разве что Твердолобому приспичит подержаться за свою цацку, за «оберег святой». Потому что киевскому старикашке-колдуну захотелось приколоться. Неплохой прикольчик вышел, ничего не скажешь!..

Между кустами мелькнула пара-другая огоньков, а потом кустарник поредел, и я вышла к околице. Похоже, все-таки Мысовки — вряд ли тут двадцать деревень на квадратный километр. Прямо передо мной в маленьком окошке светился желтый квадратик света, и женская фигура прошла там за тюлевой занавеской. У людей есть свой дом, уютный и теплый. И муж, наверное, есть… хотя кто его знает. Дом на Ленина-три с виду тоже ничего, — а живет там старая одинокая Твердолобиха, у которой вся жизнь прошла, и остался пшик. Только и радости, чтобы Васенька пирожок съел да чтоб козы доились…

Я остановилась на полушаге, чуть не запахав носом.

Козы!!!

Вот сейчас старуха придет забирать их — а меня там и близко нет. И все, капец. В лучшем случае — опять беспросветное рабство от рассвета до полуночи. А в худшем… я ведь её здорово напугала козьей бандой, на совесть!.. Может и вышвырнуть за порог, ни черта не заплатив, — и что тогда? У меня тут, в Крыму, нет никого. Ни одной живой души…

Понеслась вперед, как сумасшедшая, — удивительно, как не загремела во весь рост посреди дороги. Спасение было одно: прибежать на козье пастбище раньше Твердолобихи. «Добрый вечер, Зин-Иванна, все козочки на месте, Бусик хорошо себя вел. Ничего особенного не случилось…».

Да, не случилось! Правда. Ничего особенного…

Я летела напрямик через деревню, и собаки всей Мысовки провожали меня нестройным лаем. Ноги не чувствовались совершенно, но я точно знала, что стоит остановиться — и сразу отзовутся и педали катамарана, и километры по шоссе, и пузыри под хлястиками босоножек…

И все-таки споткнулась — уже на тропинке.

Темнота, тепловатая пыль и острый камень в левой ладони. Попробовала подняться; ноги не гнулись, и я даже испугалась, что переломала кости. Да нет — всего лишь стесала до крови колени, в последний раз такое было в третьем классе… И ещё извазюкала в пыли единственное приличное платье. Идиотка! А под ноги смотреть — слабо?

Слабо. В так называемом лунном свете едва белели мои собственные руки. Одна из них сама собой нашарила что-то в пыли на тропе. Веревка. Какой привязывают коз. Значит, они ещё здесь… ура.

Радости не получилось. Слишком хреново устроен мир, где надо радоваться грязной веревке. Сиди теперь, жди Твердолобиху, репетируй честные глаза и соответствующее выражение морды лица. А завтра, пожалуй, можно будет и вправду ни на шаг не отходить от старухиных козлов. Некуда отходить…

Ногу дернуло судорогой — так неожиданно, что я чуть не заорала. И внезапно где-то совсем рядом раздался дикий, оглушительный, душераздирающий вопль.

Секунда тишины — и жуткий, негромкий треск ломаемых веток и шелест листьев прямо над головой.

Передернувшись, как от электричества, я вскинула голову. Прямо надо мной нависала темная, косматая, душная громадина. Переминались у самых глаз тощие ноги с лысыми коленками. Сверху призрачным белесым клином ходила из стороны в сторону клочковатая борода. Тускло блеснули глаза — как всегда, злорадные, словно замышляющие что-то исключительно мерзкое.

— Бусик, — проговорила я тонким дрожащим голосом. — Бусик-Бусик-Бу…

Козел наклонил морду; на острые концы рогов накололась, как яблоко, почти круглая луна. И — двинулся на меня.

И тогда я вскочила и ринулась бежать. Мимо тропы, мимо веревки, сквозь кусты, сквозь шипы на лице… Волосы и платье клочьями оставались в кустарнике. Прочь!!! Сквозь боль в ногах и во всем теле, сквозь темный, жаркий, неуправляемый ужас…

… Горячие руки на плечах. Всё. Я была уверена, что умру.

— Лиза… Боже мой, Лиза…

Шелестящий нечеловеческий шепот. Лицо впечаталось в шерсть грубой вязки, колючую, пропахшую потом. Объятия — словно кольца вязаного удава. Который хочет не просто слегка придушить — раздавить. Глоток воздуха снова стиснулось кольцо — чуть слабее — обжигающие пальцы шарят по груди…

— Лиза… ты… со мной…

И тут я его узнала. Нет!!! Резко, с отчаянной силой развела руки в стороны; отодрала, разорвала на две части шерстяного удава. Козел Твердолобый!..

Отскочила на шаг. Лихорадочно нашарила на груди уже мокрый от чужого пота янтарный кулон.

— Подавитесь!.. Слышите? Забирайте его себе и целуйтесь с вашим святым оберегом! Мне — надоело. Я…

Истерика, рыдания, слезы в три ручья. Я — никому не нужна. Даже Твердолобому. Дешевая цацка с набережной — да, а я…

— Лиза!!!

Снова кольца — уже на запястьях. Железные, не вырваться. Я все-таки попыталась — рванула его на себя; потеряла равновесие, упала в колючую траву, на острый камень под спиной…

Лицо — так близко, что не различить черт. Так, что глаза сливаются в один длинный глаз. Так, что шепот ощущается на щеках горячим влажным дыханием.

— Лиза… я не понимал… теперь знаю… Ты — мой оберег…

— Пустите!..

— Я люблю тебя… Я хочу, чтобы…

— Вась-Ильич, вы…

— Говори мне «ты». Говори «Вася»…

И — ещё ближе. Губы — на губах, потом на глазах, на волосах, на шее… Это все неправда. Это — потому что змейка в янтаре. Олежка так и не спросил, сколько она там стоила, в Ялте…

Олежка.

«… Ни в одно лето».

— … чтобы мы были вместе — всегда. Всегда, понимаешь?!..

— Я не…

Не смогла договорить — навалился сверху, душный, пульсирующий, тяжелый… Уже без шерстяного свитера.

Тепло. Как тепло…

— … моей женой.

И снова — пальцы на груди. И жгучие губы… Прямо на груди, не в ложбинке, не там, где… И вообще, кажется, он давно перекрутился за спину, этот святой оберег…

— Всегда…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

В предрассветном полумраке его лицо было серьезным и сосредоточенным. Как будто решал математическую задачу, а вовсе не спал. Сонными казались только ресницы — пушистые, мягкие… Как это я не замечала, что у него такие густые ресницы? Наверное, из-за очков.

Вася. Вася…

Вслух не получилось. Тронула за плечо и прошептала просто:

— Просыпайся… ну просыпайся, а?

Он заворочался, недовольно забурчал; пришлось легонько его потрясти. Открыл глаза и непонимающе уставился на меня.

Как будто вот-вот спросит: где я?.. и кто ты вообще такая?

— Лиза… ты что? Рано ведь еще…

— Светает, — объяснила я. — Сейчас твоя мать придет меня будить. Представляешь, что будет, если?..

Он сел; застонали пружины древнего матраса. Поежился, накинул на плечи шерстяное одеяло с прорехами: уголок, в который куталась я, выскользнул из рук. Холодище пронизал насквозь, кожа моментально подернулась пупырышками но отвоевывать одеяло назад или придвинуться поближе к Твер… Васе, черт, Васе, Васе!.. было как-то неудобно.

— Ну и что? — он зевнул.

Я пожала плечами. Вчера вечером, когда мы лежали в жухлой траве, а Твердолобиха тройными причитаниями собирала вокруг себя козье стадо, попутно поминая меня последними словами, он тоже порывался так и выйти к ней вдвоем. Ну и что?

Но по зрелом его размышлении я выбралась на тропинку одна. И, помогая старухе гнать стадо к дому, предположила невинно, что Василий Ильич, наверное, вот-вот вернется… За ужином Твердолобиха разливала мерзкое молоко, я расставляла тарелки, коты путались под ногами, а он… Вася… Что ж, любая разведка была бы им довольна.

Только через час, когда бабка захрапела, он осторожно, стараясь не скрипеть на ветхих ступеньках, поднялся ко мне на чердак…

И был прав. Кому нужны Твердолобихины вопли на ночь глядя?..

— А вообще-то ты права, — он встал, бросил мне одеяло и зябко, поспешно накинул махровый халат. — Кому нужен скандал с самого утра? Да это и унизительно: быть застигнутым, как мальчишка…

Я молча кивнула. Вася обернулся от чердачного люка:

— Сегодня я официально объявлю матери, что мы собираемся пожениться так будет гораздо лучше.

И вдруг быстрыми шагами вернулся ко мне и поцеловал… не оберег. Меня.

… Все утренние дела перещелкались, как семечки; когда я с ведром и тряпкой добралась до Васиной комнаты, он ещё спал. И снова — собранный и сосредоточенный, как на экзамене. Наверное, эта его прикладная математика и во сне не дает ему покоя… бедненький.

Я не буду разрешать ему столько заниматься, это ж рехнуться можно. Научу расслабляться перед сном… ещё как расслабляться! И первым делом после свадьбы распущу его идиотскую шапочку, перед людьми же стыдно. А ещё не буду и близко подпускать его к этому Кузьмичу, приколисту долбаному… хотя бы в интересах семейного бюджета. И вообще, хватит нам на всю жизнь одного святого оберега…

— Лиза…

Он уже не спал. Он смотрел на меня. Как смотрят на огонь в очаге или, скажем, на копилку с деньгами… на что-то такое, от чего спокойно, надежно и тепло.

На меня.

Я присела на край его кровати. Честное слово, просто присела на край!..

… — Где мать? — спросил потом Вася, счастливо откинувшись на подушку.

— В огороде, — отозвалась я. — Подвязывает помидоры. Кажется, это надолго. Доверила мне покормить тебя завтраком, а потом — к козам.

На слове «козы» его лицо слегка дернулось; я прикусила язык.

— Да? — он встал, залез в шкаф в поисках одежды. — Послушай, Лиза, у меня есть идея. Сейчас я приведу себя в порядок, а ты пока собери нам этот завтрак с собой, и пойдем на море. Ты не обязана смотреть ни за какими… козлами, — закончил с трудом и с отвращением.

В целом идея мне понравилась. Конечно, лучше бы он сначала сказал Твердолобихе… то есть своей матери о нашей свадьбе — сейчас, а не когда она будет злая на меня из-за этих самых коз… Ну да ладно.

— Хорошо! — и я чмокнула его в щечку. Нормальные щеки, кстати: и с чего это я взяла, что они похожи на бульдожьи брылы? Ну да, а ещё мне раньше казалось, что Твердолобый импотент!..

— Ты почему смеешься?

— Просто.

… Прямо перед нами было море, огромное-огромное, бирюзовое, а вдали темно-синее, по нему ходили небольшие волны. Мы расстелили газету «Крымские известия» у самого края скалы, и я покрасивее разложила на ней продукты. Честное слово, тут даже Твердолобихины ватрушки казались дико вкусными, не говоря уже о яйцах вкрутую, картошке в мундирах, огурцах, помидорах, персиках и инжире! А запивать я взяла просто бутылку колодезной воды. Никакого молока! Ни капельки!

— Штормит немного, — сказал Вася. — Ничего. Для погружения вполне нормально. Помоги, — он протянул мне акваланг, и я чуть не уронила его себе на ноги. Ничего себе бандура!

Пришлось все-таки поставить баллон на землю, пока Вася натягивал свитер, кальсоны, носки, а поверх всего черный резиновый футляр — как он объяснил, это штука называлась «гидрокостюм». Еще надел маску — такие же я видела у ребят, мне даже давали в ней поплавать… вдвоем с Олегом… по фиг, по фиг, по фиг!..

— Я долго охотиться не буду, шторм может усилиться, — маска зажимала ему нос, и голос звучал гнусаво: «шторб божет». — Ты сходи пока на пляж, позагорай… Я тебя потом найду.

«Потоб дайду», — примерно так это прозвучало, но я сдержала смех и со всей серьезностью помогла ему водрузить на плечи акваланг. Похожий на ходячий экскаватор, Вася попятился к обрыву и перекинулся спиной вперед.

Сквозь рябую пленку воды я видела, как он перевернулся и поплыл прочь от берега, напоминая уже не экскаватор, а настоящего аквалангиста из команды Кусто. Вот вернусь и расскажу девчонкам!.. это вам не старые «Жигули».

Отходы завтрака, завернутые в «Крымские известия», сиротливо серели под маленьким кустиком, и ветер шелестел газетным краем. Я посмотрела на сверток со смешанными чувствами: и брать с собой неохота, и оставлять среди нетронутой природы стыдно. Не то чтобы очень, но… все-таки я невеста университетского преподавателя, доцента. Я должна вести себя культурно.

А куда выкинуть?..

— О, Петь, смотри, Лизка! Привет.

— Салют, Лизун!

Я обернулась.

На тропинке, как живые, стояли коренастый блондинистый Петька и рыжий худющий Кирилл. Кирюхины малиновые плечи, отметила я, облезли уже почти до мяса, а у Петра на голове торчала картонная кепка «Рогань».

Не сказать, чтобы я была рада их видеть.

— Привет, — вежливо, и не больше.

— Как жизнь? — Петька стащил кепку с головы. — Вы с Олегом, я так понял…

Кирилл тюкнул его локтем под ребро — больно, наверное. Петр заткнулся.

— Ты на пляж? — Кир шагнул вперед.

Я кивнула.

— Так пошли к нам, — предложил он. — Серьезно, Лиз! Там сейчас классно, солнце, волны как раз чтобы прыгать…

А вот это ни за что. Помотала головой и, чтобы не стоять, как идиотка, потянулась за свертком с мусором.

— … И Граф по тебе скучает, — добавил Кирюха мне в спину.

Нет.

— Спасибо, ребята, — я выпрямилась с газетным свертком в руках и очень ослепительно улыбнулась. — Мне тут надо мусор выкинуть… Не подскажете, куда?

— А что там? — вдруг заинтересовался Петька. — Если пищотходы, то Граф слопает за милую душу! Подарочек ему будет. Пошли, Лизка!

… Я в детстве очень хотела собаку… большую и лохматую.

А батя не позволял.

* * *

Большая рыбина мягко тыкалась головой в пояс. Уплыть в сторону сетки садка она уже пробовала… Глупая одинокая рыба, отбившаяся от родного косяка.

Твердовский плыл к берегу. Все-таки сегодняшняя погода внушала определенную тревогу; если чересчур увлечься, могут возникнуть проблемы с выходом из моря. Грех алчности наказуем, — а охота сегодня, без сомнения, удалась. Дело ведь не в количестве пойманной рыбы. Эта одиночка потребовала от него, Василия, куда больше точности и хладнокровия, чем если бы он перестрелял половину косяка… бездумного стада…

Странно… он поплыл медленнее. Почему-то эта мысль не приходила раньше в голову. Рыба — добыча; она мелькает сквозь толщу воды, словно мишень в тире, и думаешь только о прицеле и коэффициенте преломления… Но ведь и кефаль — живое существо, Божья тварь, наделенная аурой и астралом. Конечно, рыбий астрал очень слаб; но если их целый неисчислимый косяк?!..

Надо узнать, сколько стоит прокат гидрокостюма и акваланга. Облегченного, для женщины. Никакой косяк кефали ничего не сможет поделать против святого оберега. Правда, Лиза никогда не плавала с аквалангом… ничего, можно обучить.

Лизу придется обучить многому. Невозможно представить, чтобы рядом с ним, ученым и преподавателем, постоянно находилась девица с такими вульгарными манерами. Косметика, прическа, манера одеваться, — все нужно менять, и менять радикально. И, конечно, совершенно недопустимо, чтобы она оставалась его студенткой… пусть не его лично, а коллег, что ещё хуже. Перевести в аспирантуру после первого курса нереально… значит, из университета Лиза уйдет вообще.

Что ж, тем больше времени она сможет уделять домашнему хозяйству. Наконец-то ему — доценту Твердовскому! — не надо будет каждый вторник и пятницу по часу стоять над раковиной, набитой жирными тарелками, а по субботам замачивать в тазике недельный запас носков… Слава Богу, теперь это вычеркнутое из жизни время он сможет отдать математике.

А сколько и времени, и денег сэкономится, если ужинать дома, а не в «Домашней кухне»! Впрочем, об этом думать рано, — он ведь ещё не имел возможности проверить, насколько хорошо Лиза умеет готовить. Высокой миссии кормить его, Васеньку, мать, видите ли, не доверяла никому. Ладно. Эту кефаль — рыбина дернулась, словно её астрал действительно перехватил поток его мысли, — он отдаст именно Лизе, в качестве экзамена. Что бы там не подумала и не высказала по этому поводу мать…

Подводные камни внизу уже вырисовывались отчетливо, казалось, что, опустив ногу, можно черкнуть по ним кончиком ласта. Иллюзия — но, так или иначе, берег близко, пора бы произвести контрольный подъем. Через четверть часа, не позже, он, Василий, выберется на берег. Надо разыскать Лизу, а затем занести домой кефаль… И заодно сообщить матери о предстоящей женитьбе.

Твердовский злорадно усмехнулся, и несколько пузырьков воздуха, просочившись мимо загубника, полетели к поверхности. Мама будет деморализована — мягко говоря. Одним махом он лишит её возможности гарантированно тянуть из него энергию. Тема «мужчина не должен жить один, сынок…» окажется закрытой раз и навсегда. Хотелось бы знать, как скоро мать придумает новую: что-то вроде «неужели ты не видишь, сынок, что она тебе не пара…»?

Он поднялся к поверхности, вынырнул, сдвинул маску на лоб. Тут же в лицо ударила волна, точно подгадав под вдох, и в носоглотке болезненно засаднило от попавшей туда горько-соленой воды. Василий выругался. К тому же, как оказалось, он взял слишком далеко вправо: теперь, чтобы попасть в бухточку, нужно было сделать солидный крюк.

Мать, между прочим, способна сориентироваться довольно быстро. Даже тогда, с Любой… не прошло и недели со дня их свадьбы, как мама начала намекать Василию на необходимость развода. А ведь первая жена Василия была не провинциалкой-первокурсницей, а подающим надежды молодым ученым… кажется, она защитилась года через два после того, как они таки развелись. «Она тебе не пара, Васенька, пойми…».

Больше всего его бесило, что Сашкина Марина — они поженились на год раньше — понравилась матери! Впрочем, младшему братцу всегда везло.

Одиннадцать лет назад. Трудно судить: возможно, мама и была права. Тогда она ещё не присасывалась к энергетическим каналам родных сыновей. Тогда она могла мыслить логично и здраво, опираясь на опыт собственной нелегкой жизни. Тогда её словами и поступками не управляли ТЕ животные…

… да попросту козлы!..

Прямо под аквалангистом на дне угадывались в песке овальные очертания камбалы-глоссы. Твердовский навел было ружье, но передумал. Мелкая. И потом, что может быть проще, чем подстрелить камбалу, распластанную на песке?.. Не стоит.

Не стоит прямо сейчас говорить матери о свадьбе. Теперь, когда он припомнил ту эпопею одиннадцатилетней давности… Незачем повторять все сначала. У Лизы нет шансов быть одобренной как невеста, этот факт не нуждается в доказательстве. А значит, будут и слезы, и требования, и банальный шантаж. Мать может. Она и не такое может…

А любую конфликтную ситуацию козлы непременно используют в своих целях. По сравнению с атакой, которую они поведут на него через разгневанную мать, прежнее планомерное высасывание энергии покажется комариным укусом. Конечно, святой оберег оградит и спасет, — но зачем подвергать его лишним испытаниям?

Будет гораздо лучше ничего пока не менять. То есть, разумеется, он теперь ни на шаг не отпустит Лизу от себя. Но для матери можно создать иллюзию, что девушка, как и прежде, работает по хозяйству и пасет… да, именно их, козлов. А о свадьбе, которая все равно состоится в Киеве и не раньше, чем через пару месяцев, просто сообщить открыткой или телеграммой… многие так делают.

Левый ласт действительно зацепился за подводный камень. Василий снова вынырнул; да, чуть-чуть левее — и он в бухте.

Но мама не простит. Когда поймет, что девушка-домработница, с которой она особенно не церемонилась, на самом деле была невестой сына… Узнай мама об этом сейчас, она бы возмутилась — но на расстоянии, тем более по прошествии времени ей станет мучительно неловко и стыдно. Нет, с его стороны было бы подло так поступить с ней. Другое дело, если мать вообще не узнает об их браке… Но такое невозможно — разве что?..

Твердовский выплыл на мелководье. Можно было уже вставать — но на воздухе снаряжение многократно тяжелело, и потому он плыл до последнего, уже буквально полз по дну. Глинистый грунт бухточки размывался под его коленями, мутя кристальную воду. Над головой прокатывались уже довольно ощутимые волны.

Разве что… А собственно, зачем устраивать какую-то свадьбу с уведомлением родственников и знакомых, с непременным застольем — иначе сочтут скрягой, — с кольцами и прочей дребеденью? Да и сам по себе поход в загс с заявлением, оплатой абсурдных услуг, месячным сроком унизительной проверки и сакраментальным штампом в паспорте… Василия передернуло от воспоминания. Кому это нужно?

Он резко поднялся. Волна мягко шлепнула пониже акваланга, подгоняя к берегу.

Лизе он объяснит. Двое людей вполне могут жить вместе без всякой загсовой официальщины. Особенно если их связывают такие узы, как истинная любовь и святой оберег.

И самое главное, едва не выпущенное из виду! Прежде, чем идти на такой шаг, он должен непременно посоветоваться с Кузьмичем. «Держи отроковицу подле себя», — говорил святой человек. Но, возможно, он имел в виду вовсе не…

Твердовский выбрался на берег и освободился от снаряжения. Солнце стояло в зените; шторм и в самом деле усиливался. В металлическом садке билась на воздухе серебристая кефаль. Он погрузил на плечи рюкзак, акваланг и ружье и, помахивая уловом, зашагал вверх по тропинке.

Проходя над пляжем, Василий методично осмотрел каждый квадрат яркой подстилки на серой гальке и каждую голову, торчащую из воды. Сегодня тут скопилось немало народу, но Лизы не было. Выходит, она так и осталась ждать его на скале, с которой он начал погружение. Чувство, сопроводившее эту мысль, поразительно походило на настоящую нежность. Он даже удивился себе.

Лиза…

… Ее не было — но Твердовский не сразу позволил себе в это поверить. Может, она просто присела на корточки, а изгиб тропы срезает горизонт. Может, даже легла позагорать. Может, отлучилась на минутку, мало ли… а может…

Ее не было.

Василий в растерянности огляделся по сторонам. Огромное побережье, бескрайнее море. Широкий мир, в котором человеческой пушинке ничего не стоит бесследно затеряться. Где теперь искать ее?..

Он попытался настроить астрал на тонкие реальности. Святой оберег, этот мощный очаг, лучащийся энергией… он должен был сверкать, подобно маяку! — но не сверкал. Или он сам не мог выйти на нужный тонкий уровень? Он, давно познавший четвертую ступень просветления и приближающийся к пятой!

Нет, объяснение могло быть лишь одно. Кто-то блокировал призывное излучение оберега. Чужие ауры, враждебные астралы…

Козлы.

Они бессильны, ведь Лиза все равно где-то рядом, и святой оберег защитит его, несмотря на их жалкие темные потуги. Возможно, она сейчас именно там, в их стаде — да-да, скорее всего! Стоит на страже, нейтрализует страшную опасность, — юная девушка с янтарной каплей меж смуглых веснушчатых грудей…

И снова накатила нежность. И теплые энергетические волны щекотно побежали к низу живота… Василий смущенно огляделся по сторонам. Слава Богу, в пределах видимости никого не оказалось.

Однако — что теперь делать? Сонная кефаль мертвым грузом оттягивала садок. Если рыба ещё хотя бы с полчаса полежит на солнце, она неминуемо протухнет. Он собирался занести её домой… да, но вместе с Лизой! Хотя, раз девушка сейчас пасет козлов, дорога свободна и безопасна…

А вдруг — нет?

Эта мысль прошила сознание уже тогда, когда Василий, свернув с тропы, вьющейся вдоль моря, ступил в тень ближайшего кустарника. Нет, до пастбища ещё далеко… Идти или не идти дальше по этой тропинке — вот в чем вопрос.

Ответить на него Твердовский не успел.

Задрожали листья, закачались ветки. Зашелестело, зашуршало, затрещало изнутри. Темный ужас шпилькой приколол к месту; Василий и не пытался бороться с параличом. Он просто беззвучно твердил себе: нет, такого никак и никогда не может быть…

Козел проломился сквозь кусты и выбрался на тропу. Огромный, косматый, знакомый.

С коротким обрывком веревки на шее.

* * *

Когда Петька помогал мне спускаться, картонную кепку «Рогань» сдуло ветром с его головы. Она прокатилась по верхушкам скал, повисела пару секунд на ветке чахлого можжевельника, а потом желтой летающей тарелкой спланировала в море. И волны очень быстро справились с ней.

Я усмехнулась. Грустно и зло.

Олег в позе орла сидел с книжкой на высоком камне, похожем на постамент для памятника. Я твердо решила туда не смотреть. Я пришла к ребятам, к Петру с Кирюхой. Принесла подарочек лохматому Графу. А почему бы и нет, скажите?

Пес кинулся ко мне со всех ног, галька так и брызнула по сторонам. Через секунду его лапы были у меня на плечах, а теркообразный язык с энтузиазмом избавлял лицо от косметики; я зашаталась и завизжала.

Мне здорово и весело. Граф, лапочка… ну перестань же!

— Ты попала, Лизка, — прокомментировал Кирилл. — Соскучился!

Сквозь графские нежности я одним глазом покосилась на тот самый камень. Олег читал, не обращая внимания на наше веселье. Лопатки крыльями выпирали на его скукоженной спине. Ну и читай себе! Не очень-то и хотелось.

— Волны — супер! — сказал Петька. — Раздевайся, Лиз, и айда купаться! Джентльмены, отвернитесь!

Я уже взялась за молнию на джинсах — купальник на месте, джентльмены могут и не отворачиваться — и остановилась на полширинке. А ободранные коленки? А жуткий синяк на бедре?.. и что, прямо так и раздеваться?!

А вот так. По фиг!

— Поскользнулась, упала, — пояснила я ребятам. — Только что не гипс.

Прикол вышел так себе, но Петька с Графом оценили и расхохотались. Кирилл тоже улыбнулся и рассказал, как в прошлом году разозлил одну барышню и потом месяц ходил с исполосованной физиономией.

— Бывает!

Олег на камне завозился и повернулся в профиль. Какой у него длинный все-таки нос… кошмар. И снова втупился в свой детектив, шелестящий страничками на ветру, — поинтереснее, наверное, моих коленок. Вот и замечательно!

И мы с ребятами и Графом наперегонки бросились в воду. Высокая волна катилась прямо на меня; я с визгом подпрыгнула, оттолкнувшись от скользкого подводного камня. Как будто взлетела! Потеряла равновесие, ухватилась за Графову шерсть; вынырнув, пес забавно зафыркал, крутя головой. Кирюха с Петром наперегонки поплыли в море, а мы с Графом остались плескаться у берега. И правда, супер!

… — А я замуж выхожу! — объявила я, когда мы повылезали на берег и распластались на горячей гальке. Громко и радостно, как и положено сообщать такую весть.

— Да ну? — восхитился Кир. — За миллионера?

— Ну, не совсем, — я стала серьезна, очень серьезна. — Он доцент, преподает в универе прикладную математику.

— Где ты его нашла? В Ялте?

Я хотела было ответить — и осеклась. Надо хорошо подумать, чтобы ответ не противоречил версии о том, что Твердолобый… то есть Вася… что он мой дядя. Поразмыслив, вдохновенно начала плести свою историю: некий препод целый год домогался моей любви, — но я не такая, и он страдал без взаимности. И вот, когда я уехала к бабушке, понял, что не может без меня, и прислал телеграмму с предложением. И я, хоть и не дала пока ответа, разумеется, согласна…

Девчонки в нашей общаге выпали бы в осадок. Да любые девчонки выпали бы…

— И сколько ему лет? — лениво поинтересовался Петька.

Мужики. Одно слово — мужики…

А правда, сколько? Я попыталась представить себе Васино лицо; прикинула на глаз.

— Ну, лет сорок… сорок пять… Пятьдесят где-то.

Пацаны хором присвистнули.

— Такой пожилой папик?

Я резко поднялась с гальки, содрав с колена размягченную морем корочку. Граф ткнулся в живот мокрым носом; я оттолкнула его. Меня оскорбили!

— Если хотите знать, — мой голос взвился над обрывом, — он в сексе супер! Не то что некоторые сопляки… малолетки недоделанные! — ещё громче. И никаких взглядов в сторону высокого камня, похожего на постамент…

Кирюха приподнялся на острых локтях. Его глазенки за веснушчатыми облезлыми щеками превратились в щелочки.

— А ты откуда знаешь, Лизун? Ты ж ему вроде ещё не дала… в смысле ответа?

Петька переломился пополам, словно ему заехали под дых. Пару секунд беззвучно катался по гальке — ну точно заехали! — и только потом взорвался диким, сумасшедшим хохотом. Кирилл смеялся негромко, но тоже от души. И во всю глотку, перекрывая рокот и плеск волн, захохотал-залаял предатель Граф.

Ненавижу!!!

Я рывками подобрала с земли джинсы, футболку и босоножки. Ноги моей!.. Спотыкаясь, устремилась к тропинке: как-нибудь влезу, не переживайте! Крупная обжигающая галька впечатывалась в подошвы. Палец врезался в большой пористый камень, и я зашипела от жуткой боли; черт, кажется, и кожу содрала…

Хохот за спиной не умолкал. И чего ради я вообще повелась и пришла к этим…

И вдруг — резкое, грубое, мужское:

— Да заткнитесь вы, козлы!

… Я сбросила с плеч его пальцы. Два раза подряд… Но он снова догнал и обнял — в третий раз. Теплые сильные руки с запахом солнца… И жаркий шепот, щекочущий шею:

— Лиза… ну Лиза… Я их поубиваю, честное слово!.. Я люблю тебя. Правда, люблю!.. Я сам козел был, я знаю. Ну что сделать, чтобы ты… Слушай, мы тут грот открыли… там, за скалой. Пошли, покажу! Ты ж меня простила?.. простила, да?

Горячая красно-кирпичная грудь — надежная, как скала среди волн.

Олежка…

Шершавые-шершавые губы вкуса морской соли.

* * *

Немигающие желтые глаза. Дьявольский гипноз черных горизонтальных зрачков. Ухмылка торжествующего зла…

Козла.

Человеческий разум сильнее, — лихорадочно внушал себе Василий. Особенно разум, восходящий к пятой ступени просветления… Установить тройную духовную защиту. И, преодолев оцепенение, отважно двинуться вперед, прямо на него…

Козел наклонил голову — белесая борода, крепкие зубы и гофрированные основания рогов. И, мотнув обрывком привязи, шагнул навстречу. Словно принимал вызов на поединок.

Поединок?!..

Нет. Василий остановился. Вскинул глаза и несколько раз отчаянно сморгнул, прогоняя наваждение. Нет!!!

Они шли. Шли неровным, нестройным, неисчислимым стадом. Черные и грязно-белые, рогатые и безрогие, взрослые и детеныши. У каждого на шее болтался, будто в насмешку, кусок оборванной веревки…

Козлы. Враждебная туча, сотканная из суммы темных астралов. Неудержимая и сокрушительная, как лавина…

Внезапно, словно под током, дернулась сонная рыба в садке.

Они приближались.

* * *

Скала нависала над нами. Волны прокатывались по ногам, захлестывая грот, разбивались в его конце, — и брызги тоже возвращались к нам, отраженные каменной стеной.

— Лиза, — жарко шептал Олежка. — Лиза, Лиза, Лиза… Лиза…

Его руки никак не могли справиться с застежкой моего купальника. Очень простая застежка… вот она отскочила к дальней стене грота, коротко звякнув о камень. Купальник жалко… нет, не жалко… нет…

Холодные брызги на груди. Горячие пальцы. Обжигающие губы…

Олежка!..

Боже мой, как я люблю тебя… Не могу высказать, ну не бывает таких слов, что я поделаю… Только целовать — всюду, куда достанут губы, и ласкать, и прижимать к себе так крепко, что…

… вонзается в кожу янтарный кулон на груди.

Как стыдно… Старый, толстый, маленький, лысый. Ненормальный, поведенный на дешевой цацке. Нет, я не могла, этого не было, не было!.. Не верь, Олежка, если кто-то когда-нибудь тебе скажет. Я люблю тебя, тебя одного… я… сейчас я докажу…

— Возьми, Олежка… Это тебе. Возьми!..

— Ты чего? Зачем?..

— Возьми!!! Я люблю тебя.

Проскользнув сквозь ушко, струйкой стекла в море оборванная цепочка. Между двумя дрожащими пальцами — черная змейка в янтарной капле.

* * *

Василий не бежал. Пока не бежал. Смотрел им в глаза — в ожерелье глаз! — не мог не смотреть. Надеялся… все ещё надеялся на чудо.

«Оберег оградит тебя от чужих астралов, увеличит троекратно духовную защиту твою…» Так говорил святой человек, который не мог ошибаться. Если даже он ошибся — в мире нет ничего, чему можно верить…

Лиза. Неважно, где она сейчас… Не рядом.

Козлы не спеша подходили все ближе, слаженно распределяясь полукругом. Василий отступил на шаг назад. Еще на шаг…

Не бежал. Пока не бежал…

Она ещё могла прийти. Встать перед ним, излучая ослепительное сияние из ложбинки на груди. Обратить их в бегство. Спасти.

Главный козел вышел вперед, ритмично двигая бородатой челюстью. Ухмыльнулся, оглядывая жертву, у которой не осталось ни одного шанса на спасение. Стадо выстроилось веером, ожидая последнего приказа.

* * *

— На фига оно мне?..

Я хотела ответить — не знала, что именно, но хотела. Чтобы понял, осознал, снял с меня хотя бы половину этой немыслимой тяжести… Но мы уже снова целовались: губы, языки, слова, дыхание, — все сплелось и растворилось, расплавилось, не имело значения… Волны унесли мой купальник; скала до пояса была мягкой и шелковой от водорослей, а выше просто мокрой и шершавой…

— Лиза… Лиза… Лиза…

На моих пальцах — его кожа и морские брызги… больше ничего. Олежка, ты взял оберег?.. ты его не потерял?! Кажется, я слышала маленький всплеск воды… или показалось? Нет, это невозможно… в сплошном плеске волн о скалы…

— Я люблю тебя…

* * *

Черные зрачки в желтых злорадных глазах. Словно изогнутые змейки в янтаре.

Беспардонный, уверенный в своей победе и власти, козлиный вожак потянулся мордой… к рыбе, все ещё трепыхавшейся в садке.

И тогда Василий побежал. Отчаянно, из последних выдыхающихся сил, не догадываясь бросить рюкзак, ружье или хотя бы эту кефаль, неизвестно почему заинтересовавшую козла…

Они оставили ему только один путь к отступлению… к бегству. Они просто не знали об этом пути.

Он бежал. По тропе, извивавшейся вдоль моря, — туда, где невидимая непосвященным тропка спускалась вниз, в его бухту. Умеют ли козлы лазать по скалам?.. кажется, да, умеют. Но, так или иначе, у него будет несколько секунд форы… чтобы надеть акваланг.

Начал спускаться — осторожно, не первый год он изучал эту коварную тропу. Козлы подошли совсем близко, окружили, смрадно дыша в спину, сверля желтыми глазами, пронизывая щупальцами астралов…

Он знал, что ни в коем случае нельзя оборачиваться.

Он обернулся.

* * *

Олег в последний раз прижал меня к себе, впился мне в губы, — и я не могла ни вырваться, ни крикнуть… ничего не могла…

И только потом он спросил:

— Что это было, Лизка?

Я несколько раз беззвучно, как рыба, поймала губами воздух. Я знала, ЧТО это было. Знала!!!

Думала, что закричу так, что посыплются в море скалы.

Прошептала почти неслышно:

— Ищи его… что ж ты стоишь… человек… сорвался…

Олег смотрел на меня тупыми, довольными глазами. До него не доходило.

— Ныряй за ним!!! — голос наконец-то прорезался. — Ищи! Ребят позови!! Вдруг он ещё жив?!!..

… Я сидела на берегу, на гальке, у самой кромки воды. Закутанная в полотенце, похожая, наверное, на стог сена. Края полотенца намокли, как гири, — их то и дело захлестывали волны. По этой же причине Кирилл и Граф сидели чуть выше. Кирилл и Граф, как и я, не умели нырять… А Олег и Петр ныряли — до сих пор, хотя в этом уже не было смысла. Все равно потом вызовут спасателей с аквалангами, и они найдут… тело.

Его тело.

Нет, — безнадежно уговаривала себя, — с чего это ты взяла, ты ведь физически не успела бы разглядеть, пока он падал?!.. даже если бы смотрела…

— Нашел! — крикнул, выныривая, Петька. Поднял руку над головой. Металлический садок с большой серебристой рыбой…

Вот и всё.

Надо будет зайти к Твердолобихе за вещами — потом, после того, как ей скажут. Занять у Олега денег на билет… Ну да это все мелочи. Главное взять у ребят маску и, хоть расшибись, найти на дне полузатопленного грота янтарный кулон с черной змейкой…

— Пошел! — цыкнул Кирилл у меня за спиной.

Я обернулась.

Черный безрогий козленок доверчиво тыкался в морду изумленного Графа. Поодаль резво скакали сверху вниз ещё несколько коз и молодых козлов, помахивая обрывками веревок на шеях. Сами сорвались или как? — равнодушно подумала я. Неважно… да что теперь могло иметь значение?..

Без малейших усилий козы спускались по каменной мешанине, которую кто-то по черному приколу назвал тропой.

Вожак Бусик остался наверху, на настоящей тропе.

ЭПИЛОГ.

Троллейбус показался на шоссе — довольно близко, вынырнув из-за серпантинного поворота. Я поспешно шагнула вперед и подняла руку.

— Напиши мне, хорошо? — заторопился Олег. — Адрес не потеряла? А зимой по-любому пересечемся, мы с ребятами думаем в Киев…

Троллейбус затормозил и раздвинул переднюю дверь.

— Не забудешь?!

Я закинула сумку в салон. Поднялась на ступеньку. Олег остался внизу маленький, словно пришибленный. Ненастоящий — как и все эти виноградники, кипарисы и синие кусочки моря между ними. Да, со стипендии надо обязательно вернуть ему деньги… Нащупала мятую бумажку в кармане.

— Не забуду.

2001