Король драконов.

Глава первая О ВРЕДЕ ЛЮБОПЫТСТВА.

— Уйди! Отстань! Убью! Съем! Испепелю! — услышала я откуда-то спереди невнятный голос. В ответ звякнул колокольчик, что-то замычало, стукнуло, и угрозы тут же сменились плаксивым: — Ну уйди от меня, хорошая, славная. Я тебе травы вкусной дам, только отстань!

На обычное «убью-ограблю» происходящее походило мало. Если, конечно, особо коварные и хитрые бандиты не заманивали так глупых любопытных девиц. Всегда хотела поглядеть на особо коварных бандитов. Мышак охотно перешел с ленивой рыси на такой же ленивый шаг, я выпрямилась в седле, прислушиваясь к крикам и сжимая рукоять меча.

— Укушу! Помогите! — Ага, крики шли уже сбоку, из придорожных зарослей.

— Фырр?! — поразился Мышак, когда я решительно потянула правый повод и направила на стену из кустов. Бродить по зарослям он не любил. Мышак затопал на месте, возмущенно заржал, взбрыкнул и даже попробовал кусаться. В ответ я стукнула его пару раз пятками, дернула за ухо и — победила. Кусты с треском расступились перед нами. Увернувшись от первого десятка нацеленных на мою прическу веток, я сдалась и пошла пешком, почти волоча непокорное средство передвижения за собой. Угрозы, мольбы, обещания шли непрерывным потоком, работая отличным маяком и неуклонно приближаясь. Впереди мелькнул просвет. Поляна.

Самая обычная поляна посреди леса. Место, на котором вовсю зеленеет не забитая тенью трава, красуются и пахнут разнообразные цветочки и почему-то не растут деревья. Только одна-единственная упрямая рябина высилась почти в центре. И именно вокруг нее происходило самое интересное. Ведь там была еще корова!

Ну да, корова, рыжая буренка с белым пятном на боку и боталом на шее. Почитай, в каждом селе таких десятки. Только вот эта вела себя довольно странно. Встав на задние ноги, она оперлась копытами на рябину и явно пыталась дотянуться до чего-то в листве. Не достала. Опустилась на четыре, обиженно мыкнула и коротко боднула дерево. С рябины в ответ посыпались листья и проклятия. Говорящее дерево? Интересно. Корова постояла в задумчивости, переступила, пошла вокруг рябины и вдруг толкнула плечом. Дерево вновь задрожало и заругалось.

— Кыш! Брысь! Пшла! — вступила я в игру и начала наступление. Корова заметила меня не сразу, дерево ей было гораздо интересней. Пришлось вооружиться веткой и заявить о себе порешительней. Мышак предательски наблюдал со стороны, как его хозяйка бьется со зверем раз в десять тяжелее и сильнее. Зверь, правда, со мной не бился совершенно, а продолжал кружить вокруг рябины и что-то замышлять. Я гонялась следом, лупила веткой и ругалась. Дерево радостно меня поддерживало. Наверно, замышлять в такой нервной обстановке было сложно, и кругов десять спустя корова сдалась. Мыкнув и лягнув дерево на прощание, она величественно пошла от рябины и с шорохом скрылась в кустах. На поляне остались я, Мышак и дерево. И наступила тишина. Я выжидающе глядела на рябину.

— Ну скажи хоть что-нибудь! — не выдержала я первой.

— Благодарю за избавление от чудовища, смертный, — чуть пошуршав ветками, донеслось из гущи листвы. — Оно застало меня врасплох, во время сна. И худо бы мне пришлось без твоего участия.

— Ух ты, так вы еще и спите? А почему днем? А сны вам снятся? А ходить умеете? — быстро высыпала я ворох вопросов.

— Конечно, ходить мы умеем, — с некоторой обидой прозвучало в ответ, — И не только. Издревле мой народ правит в небесах.

— Так ты сюда прилетело? — потрясенно уточнила я. Летающее дерево — о таких не говорил даже старый Торгрим, а он всякого навидался!

— Да уж, прокатился на Третьем Дозорном Ветре, — невнятно подтвердили из кроны.

— А как ты летишь, машешь всеми листьями сразу? И все такое умеют или только рябины? Или даже они — через одного? — Мне совершенно не терпелось узнать как можно больше о таинственном древесном народе.

— Да какие листья! Какие рябины! Не забывайся, смертный, или мера моего гнева… Ой! Ой! Ай! — В самой гуще листьев что-то явственно захрустело, завозилось, и, цепляясь и обламывая ветки, на траву оттуда с треском выпало что-то зеленое и длиннохвостое, — Ай! — завершило оно голосом рябины.

— А, все-таки не дерево, — разочарованно вздохнула я. — Ну и что ты такое?

— Дракон! — вместо ответа остерегло оно.

— Где?! — Я перекатилась вбок с разворотом и выхватила меч. За спиной был только Мышак. Тишина. Ни одного бронированного огнедышащего чудовища. — Дурацкие у тебя шуточки, — пробурчала я, поворачиваясь к зеленому нечто.

— Дракон, — повторило оно, горделиво выпрямившись. — Трепещи от невиданной милости, смертный, ибо с тобой говорит один из владык мира.

— Э-э-э, ты себя ни с чем не путаешь? — решила я уточнить после хорошего осмотра. Увиденное больше напоминало ощипанного зеленого петуха с обвисшим гребнем по всей спине, куцыми крыльями, длинным хвостом и змеиной пастыо вместо клюва. Только размером все это было с козу.

— Да как ты смеешь! Испепелю! Убью! Сожгу! Кхе-кхе! — Оно яростно выпучило небесно-синий глаз и раскрыло пасть. Оттуда вырвалось жиденькое облачко, вроде выдоха на морозе.

— Ухты! — Я в восторге захлопала в ладоши. — А еще что-нибудь умеешь?

— Пожалуй, я заберу у тебя рассудок, — передумало это чудо, встало на задние лапы — ага, у него действительно были еще и передние, значит, все-таки не петух, — и тут же начало замогильным голосом: — Смотри мне в глаза и повторяй, смертный!

Его глаз стал темно-зеленым.

— Смертная, — поправила я, делая шаг вбок.

— Не отвлекайся, смотри в глаза, покорись их силе и повторяй!

— В какой из глаз, левый или правый? — решила я уточнить, окончательно сдавшись. Расположенные опять же по-куриному, по бокам головы, вдвоем на обозрение они представать упрямо не хотели.

— Неважно! Не вертись и просто повторяй! Ты — мой раб!

— Ты — мой раб.

— Нет, не так! — в очередной раз обиделось нечто. — Наоборот! Я — твой раб! Повторяй!

— Ты — мой раб.

— Тьфу ты, глупый смертный! Повтори за мной: сеггерэррето, орроуо, м'аэртис, — в очередной раз свирепо начало оно, но тут уже мне все это надоело.

— Слушай, как ты там себя называешь, я вообще-то тебя спасла, — прервала я его пылкую речь. — Хотя, знала бы, что ты такой грубиян, — оставила бы тебя корове!

— Да я бы и сам справился, я троих таких зараз растерзаю! — пылко начал говорить зеленый, но я уже повернулась к нему спиной и ухватила повод Мышака. На этом и закончилась бы, так и не начавшись, вся эта история, если бы в кустах что-то не звякнуло. Примерно как звякает ботало у коровы.

И через миг у меня на шее оказался трясущийся зеленый ошейник. Горячий и довольно тяжелый, следует признать. Мышак испуганно рванул повод и попятился. В результате я упала вперед и поехала коленями по земле.

— Спаси меня, добрая смертная, — умоляюще кричал ошейник. — Защити меня от этих рогатых чудовищ, и я подарю тебе сокровища мира!

— Прическа! Прическа! Стоять! Стой!

Конь продолжал пятиться, добавляя в эту сумятицу фырканье и топот. Пробороздив половину поляны, я догадалась наконец разжать руку.

— Ай! — сказала я, едва не ударившись о землю лицом.

— Уффф, — сказал ошейник и слетел с моей шеи.

Я медленно поднималась. Мышак с любопытством глядел на результат переполоха, но, встретившись со мной взглядом, попятился и скрылся в кустах. Иногда я умею все ясно сказать, не произнеся ни слова. Есть у меня такой талант. И зеленый тоже все понял и замолчал.

— Прическа.

Мышак подошел, как только я поманила пальцем. Быстро достала из сумки бронзовое блюдо, плеснула воды из чашки, произнесла заклинание, глянула на отражение. И застонала.

Прическа. От хитроумного творения лучшей мастерицы Ордена остались лишь глумливые остатки. Сплетение прядей и оттенков, переливающееся на солнце и сияющее в свете звезд, не боящееся ни воды, ни ветра и все равно заботливо укрытое накидкой на время пути, не существовало больше. А ведь, по легендам, об орденские прически не раз ломались мечи.

— Теперь я, пожалуй, верю, что ты дракон. Никто другой на такие разрушения не способен, — сказала я зеленому нытику. (Тот уткнулся в траву и л ишь боязливо косил оттуда изумрудным в этот раз глазом.) Я добыла из сумки гребень, поставила стоймя блюдо и вздохнула: — Так каким ветром сюда занесло дракона?

Тот недоверчиво встал из травы, все еще готовый броситься наутек, но больше опасающийся блуждающих в зарослях коров, а не меня.

Давай-давай, рассказывай, — поторопила я, активировав гребень и вонзив его в волосы. Первая прядьначала медленно, с усилием, поддаваться. У меня была уйма времени для выслушивания всякого рода историй. Появляться перед людьми в таком виде я все равно не могла.

Глава вторая О ЛЮБВИ К ИСКУССТВУ.

Близость людского поселения угадать несложно. Страсть людей что-нибудь если не сломать, так поцарапать, проявляет себя обязательно. Тут с ними трудно равняться даже оркам. Те в худшем случае сожгут все, что горит, и нарисуют похабные руны на негорючем. Однообразно, скучно, без фантазии. А вот украсить разнохудожественными надписями скалу на высоте трех человеческих ростов, наломать веток с деревьев и увенчать вековую ель рваным сапогом — такую композицию может придумать и изобразить только мой народ. Да, крепка в людях любовь к искусству. И не мне за это их стыдить. Ведь не будь этой любви, не существовало бы и Ордена Пяти Дорог. Так что столичный Светлый Город возвестил о себе заранее. Расколотыми и поцарапанными валунами, развешанными где попало коровьими и козьими черепами, разбитыми телегами и осколками посуды. Отдельно и гордо высилась неизбежная парочка свалок, на которые свозят все — от дохлых собак и гнилой капусты до утративших силу амулетов и забродивших зелий, а потом страшно удивляются чему-нибудь зубастому, светящемуся и злобному, которое там заводится. Мышак прохлюпал по широкому мелкому разливу — тоже людскому детищу, не иначе. Только люди могли попытаться засыпать ручей камнями, вместо того чтобы бросить небольшой мостик. В общем, когда за очередным поворотом открылся вид на городскую стену с множеством поднимающихся дымков, я уже была к этому готова.

Остановилась ненадолго, поправила плащ и пустила Мышака медленным шагом. А за десять шагов до воро г сбросила с головы накидку. Предстояло первый раз явить миру мое недавнее творение, в котором я совсем не была уверена. Мою прическу.

Мышак в принципе от новой меня не шарахался. Зеленое чудовище оценило результат как «лучше, чем было». Так что для уверенности у меня были некоторые основания, если бы не зеркало. Да, зачем я глядела в зеркало? В работе с гребнем я никогда не была среди первых и давно с этим смирилась. С другой стороны, я и не пыталась восстановить десятисложное творение орденского мастера, просто соединила Вечерний Ветер с прядями Зеленой Росы. И вот настал момент показать результат людям. Первый отзыв не заставил себя ждать.

— Да хранят нас пресвятые отцы, последние дни наступают! — Стражник у ворот присел за разверну² тым щитом, уронив копье и скрестив в охранительном знаке руки. Только вытаращенные глаза из-под шлема сверкали. Я проехала мимо, тихо фыркнув. Одно хорошо: монету за вход он требовать не стал. Ну что ж, может, я наткнулась на самого нервного и мнительного человека во всем городе? Я стала с нетерпением ждать следующей встречи.

— …а то отдам тебя волколакам, — пыталась устрашить мальчика лет пяти молодая женщина. Тот лишь засмеялся. Не испугали его также орки, тролли, драконы и дедушка Мирлин с соседней улицы. Уже почти отчаявшаяся женщина остановила свой взгляд на мне. — Ну так вот, если не будешь есть перловую кашу, отдам тебя этой тете!

Я уже проехала мимо них и не узнала финала истории. Но начало было обнадеживающим. Лишь глянув на меня, недавний сорванец спрятался за маминой юбкой и уже оттуда взахлеб обещал чудеса послушания. «Что ж, из всего можно извлечь пользу», — подумала я, но все же мстительно стукнула кулаком один из притороченных к седлу мешков. Тот слабо трепыхнулся и взвизгнул в ответ.

— Поросенка на продажу везете, госпожа? — поинтересовался словоохотливый горожанин у дома.

— Нет, дракона изловила, на обед зажарю, — угрюмо ответила я, и не так уж соврала. Идея закусить этим негодяем сейчас не казалась особо странной. Да и в мешке сидел именно он.

Что делать, взяла я его с собой. Его глаза умели глядеть так жалобно, а сам он так трогательно хныкал… Может, это и была грозная и таинственная магия драконов?

История, рассказанная им, была незатейлива и запутанна. Запутанна, если верить во все его вранье, и проста, как ложка, если оставить одну правду.

А правда заключалась в трех вещах: для дракона он был удручающе молод, он потерялся вдали от дома и очень хотел домой вернуться. Про его юный возраст говорили несоразмерно толстые и короткие лапы при тонкой шее, бочкообразный живот и совершенно щенячий неуклюжий задор, не имеющий ничего общего с воспетой в легендах завораживающей драконьей грацией. Что потерялся и хочет вернуться, говорил он сам, да еще при этом хныкал. В подробностях же он безбожно путался и много врал. Во-первых, он сюда прилетел. Во-вторых, летать он не умеет напрочь.

В-третьих, он полетел первым из своего выводка. В-четвертых, его ищут. В-пятых, он — король драконьего племени Сияющих Пиками Лазурных Гор. И в-шестых, он король, и в-седьмых, и в-стотридцатьпервых.

Король… король… король… король… Он повторял это через слово и тут же становился чванливым, дерзким и невыносимо капризным. Мне ведь выпала высокая честь, оказывается, чему я и должна быть дико рада. Одна беседа его величества со смертным — уже небывалое событие, но ведь это еще не все свалившееся на меня счастье! Я ведь могла еще и сопроводить его королевское величество в его королевские земли и получить за это королевскую награду. И вообще, в его присутствии следует ложиться на брюхо и склонять голову! Как я дерзка! Как я смею! Да он меня сейчас испепелит! Каждый такой приступ я обрывала ударом мокрой тряпки, и беседа опять возвращалась в бо-лее-менее нормальное русло.

— Слушай, я еду в сторону гор, и до них примерно десять дней пути, — сказала я ему, когда он смолк после очередного шлепка влажной тканью, — Не знаю, какие там сияющие пики, но люди зовут эти горы Синими.

— Жалкие смертные могут запомнить лишь крохотную часть истинного имени, — фыркнул он в ответ, но тут же сменил тон, уловив грозное шевеление тряпки. — Где они, твои горы?

Я неопределенно махнула рукой в сторону севера.

— Да, они там — сияющие пики, пронзительно чистый воздух и облака, достойные лишь северных ветров! — подтвердил он и странно зашмыгал носом.

Я даже опустила гребень.

— Это же строка из баллады об Эльфийской Деве! Откуда ты ее знаешь?

— Гостил у нас один смертный менестрель, — признался дракончик. — Он и научил меня высокому людскому наречию, на котором монарху подобает общаться с жалкой чернью.

— Да, недолго ты здесь с такими речами продержишься, — подвела я итоги практичному воспитанию. — Так что же ты собираешься делать, Воротник?

С именами вышла отдельная история. Называть свое он отказывался до судорог и мгновенной истерики. С прозвищем та же беда. В результате я пообещала назвать его по своему разумению. Но и тут вышла заминка. Ни «Визгун», ни «Пискун», ни «Крылатая Жаба», ни «Зеленая Коза» его не устроили. Он яростно возражал против любого упоминания своей внешности, размеров и свойств характера. Но тут все решил случай. Раза три дракончику мерещились в кустах не то звон, не то мычание, и он мгновенно кидался мне на шею. В первый раз ему это удалось, он даже сумел опрокинуть меня. Но потом я была настороже.

— Да ты прямо воротник какой-то! — пропыхтела я, едва перехватив у самой своей шеи нечто с выпученными глазами и яростно шоркающими по мне лапами. На Воротнике мы и остановились. Но ему еще надо было как-то называть меня.

Объяснить, что я не «смертный», а «смертная», удалось за какую-то парочку взмахов тряпки. Внушить, что «смертная» тоже звучит не очень здорово, оказалось сложней. Сама идея о том, что у меня есть имя, ввергла его в полный ступор. Он застыл столбиком и долго переваривал услышанное. Пожалуй, меньше я удивила бы его, сказав, что звезды соленые. А вот впихнуть мое имя в его маленькую голову и вовсе оказалось трудом неблагодарным и непосильным.

«Эллириану» он тут же растаскивал на части, коверкал, обращал в какой-то «уллищих» и замолкал. «Риана» смешила его до колик. «Ри» и ласковую «Ришку» он вообще принял за икоту. Но и здесь все образовалось само. Когда он в очередной раз заныл, что десять дней путешествия по мерзким землям жалких смертных — это слишком много и он наградит меня, но перед этим казнит, покарает и испепелит, я решила, что с меня хватит.

— Все! — оборвала я его и начала подниматься. — Я никого не зову с собой, запомни. Добирайся до дома как хочешь.

— Да я! Смертная! Да я! — начал было Воротник, но тут что-то услыхал в кустах и испуганно взвизгнул: — Как я попаду домой без тебя?

Оказывается, я уже стала незаменимой.

— Не знаю. Долетишь.

Я сделала пару шагов к безмятежно пасущемуся Мышаку. И тут мне в ноги ткнулось что-то горячее.

— Х'иссин, орроу, — пропищал Воротник, крепко обхватив лапами мою ногу. И тут же сам себя перевел на Всеобщий: — Старшая мать, спаси меня!

— Хмм. — Я сделала вид, что размышляю. — Хорошо. Я возьму тебя с собой. Но ты обещаешь меня слушаться. Не пищать без команды. Не кусаться. Не дышать огнем. Иначе продам тебя на чучело и сапоги с ожерельями. Понял?

Он послушно закивал.

— И еще, — добила я его напоследок, — Ты будешь называть меня Хиссиной.

Он аж поменялся в цвете от морды до хвоста, и я поняла, что попала в точку. Мало что толком известно о драконах, но с Истинной Речью они не шутят и не играют никогда.

— Эт мар ор, — подтвердил Воротник и медленно склонил голову. С тех пор хнычущий капризный малыш исчез напрочь, оставив белому свету образцово послушного и воспитанного дракончика.

Так в моей поклаже прибавился еще один мешок, которому конь был совсем не рад. Так почему же я взяла с собой эти лишние хлопоты? Веревка слагается из множества прядей. Мне было жаль его. Когда я гадала на дорогу, мне выпала руна «Попутчик». Ну и должен же был кто-нибудь заплатить мне за загубленную прическу, в конце концов! Ведь сокровища драконов — точно не вымысел хмельных менестрелей. Правда, чтобы какой-то дракон поделился хоть крохой своих богатств… Нет, о таком слышать не доводилось.

Глава третья О ПОЛЬЗЕ ПЕНИЯ.

По пути моя прическа впечатлила многих, но кричали негромко, в обморок падали тихо, и призывов «бей кикимору!» слышно не было. Так что на городскую площадь я выехала уже в более-менее сносном настроении. Остановилась у высящегося посреди брусчатки бронзового солнечного диска, честно попыталась вспомнить ритуал, сдалась и ограничилась поклоном. День еще не окончен, заказчики могут еще найтись, но проехать через Светлый Город и не спеть — это вопиющее нарушение долга Странствующей! А долг зовет меня туда, где отдыхает от забот честной народ столицы славной.

— Скажи, добрый человек, где тут у вас… — остановила я было прохожего, но ответ пришел сам. Из дверей одного дома с грохотом вылетел гном. Врезался в выстроенные перед домом телеги, испугал лошадь, которую как раз выводили из конюшни, и, бурча ругательства, вышел из ворот. Сам дом был весьма немал, с хорошим подворьем, украшен здоровенной вывеской с хлебным караваем, кружкой и не то колбасой, не то легендарным копьем Гортана Ниспровергателя. В общем, замечательное место, где лошади могут отдохнуть и поесть, пока их хозяева напиваются, дерутся и иногда успевают еще перекусить и поспать. Гостевой двор во всей красе.

Служака в конюшне разинул при виде меня рот, но особо поражен не был: при трактире навидаешься всякого.

— Вещи трогать не смей! Они заколдованы! — припугнула я мальчишку, чуть ослабив сбрую на Мышаке и насыпав корму в ясли. Не так уж он и устал, мой четырехногий лодырь! Да и вдруг придется срочно удирать после выступления?

А вот гостевая комната меня порадовала. В сумрачном дымном гаме мое появление едва заметили бы, даже явись я с солнечной короной на челе и с сокровищами Семи Королей в руках. Стоит ли говорить о такой мелочи, как о чуточку неудачной прическе? За столами сидели люди, гномы, три причесанных и побритых орка и с десяток не пойми кого в плащах с большими капюшонами. Протолкавшись к возвышению посреди зала, я развязала зеленый мешочек. Вытянула один из семи кругляшей, глянула и застонала. Знак жаворонка в пустоте. Пение без аккомпанемента. Ну почему сегодня мне так не везет? Красный мешочек был окончательным приговором. Я даже не удивилась, когда на вытащенном знаке глумливо засиял образ печальной Светлой Девы с распущенными волосами. Ну конечно. Единственная баллада, исполнять которую впору лишь волку с защемленным дверью хвостом. Я мрачно взмахнула руками, и моя прическа мягко засияла в полумраке.

— Достойнейшая публика! На ваш суд и досуг выносится скорбная песня о роковой чистой любви Светлой Девы и Темного Принца!

На меня едва обратили внимание. Лишь одна женщина с подносом в руках радостно заулыбалась, предвкушая потеху. Зря она радовалась, ох зря!

— «Шумели листья одиноко, печально ветер завыва-а-ал!» — угрюмо начала я выводить первые рулады. А вдруг никто ничего и не заметит? Пение захватило меня могучим потоком. — «…И ветер плакал одиноко. И только свет луны сиял», — просипела я последние строки и открыла глаза. В таверне было пусто, чисто и спокойно. Лишь за одним столом не то спал, не то умер одинокий гном в кроваво-красном рогатом шлеме.

— Спасибо, госпожа Странствующая. Передохнуть, оно конечно, надо было. Я и сам так с утра думал, — тронул меня за руку мужчина с серебряной поварешкой на поясе — не иначе, хозяин заведения. Из кухни боязливо выглядывала еще пара голов. И все. Ах да, за стеной ржали кони и вокруг подвывали собаки. Ну что тут сказать — мне всегда тяжело давались высокие ноты. Да и песня была явно не под публику.

— Вы простите уж, госпожа, — виновато сказал хозяин.

— Не за что, — просипела я. Древний порядок есть древний порядок. Нет слушателей — нет награды. Не видать мне сегодня отдельной теплой комнаты и горячего ужина. Ждет нас с Мышаком ночевка на улице, и добро бы без дождя. Хорошо, что я его не расседлала. Я поклонилась очагу и пошла к выходу. В таверну как раз заходил человек, с которым мы едва не столкнулись.

— Госпожа Странствующая, — взял он меня за руку, когда я хотела пройти мимо, — мне нужна ваша песня.

Вот это да! Хоть один ценитель нашелся! Нет, зря я поспешила назвать день неудачным.

Глава четвертая О НАСТОЯЩЕЙ ПУБЛИКЕ И ЦЕНИТЕЛЯХ.

— Торжества, свадьбы, похороны, обряды? — с ходу взяла я быка за рога.

Договариваться полагалось за кружкой пива, но переговоры мы перенесли в конюшню. Я не хотела окончательно распугать околачивающихся на площади изгнанных постояльцев и завсегдатаев таверны. Им явно не хотелось выслушать еще одну мою песню. Да что они понимали! Вот он, истинный ценитель! Ценителем оказался кряжистый мужчина в годах, неплохо одетый, в крепко нахлобученной шляпе с пером.

— Будет свадьба, — отчего-то закашлялся и покраснел ценитель. — Дочка моя единственная замуж выходит. Справный парень жених. И родители у него хорошие.

— Обсудим песни? Могу предложить отличные плясовые!

— Да я… это… — Разговор почему-то давался ему все труднее. — За городом я живу, но недалеко, значит. Уже и птицы накоптили, и капусты наквасили, и браги навезли. Отметим получше всяких, пусть хромой.

Дрок от зависти хоть вешается! Три дня и три ночи на поле гулять будем!

— Нет, на такой долгий срок я не подряжусь, — опечалила я его. Вернее, думала опечалить.

— Да и не надо три дня! — искренне обрадовался ценитель. Вы в эту ночь им спойте — все к сроку, глядишь, и уладится!

— Спеть — кому? Жениху с невестой?

— Да охранят Боги! — искренне испугался мужик. — Вот уж не приведи пречистый!

— Так что же вы от меня хотите? — совершенно запуталась я.

— Да понимаете, госпожа Странствующая, до свадьбы два дня всего осталось. А обычай есть обычай. И поле исстари заповедано, не мне с прадедом спорить, — начал вроде бы объяснять суть дела мужик, но яснее не становилось. — А тут такая незадача! Вот спели бы вы им, оно, может, и помогло бы.

— Да кому спеть-то?

Мужик опасливо оглянулся, наклонился ко мне и прошептал:

— Махаганцы у меня там завелись, на том поле.

— Ага, — ответила я с умным видом.

— Так и я об этом! — обрадовался мужик, — Так что, по рукам?

Сохраняя предельно умное выражение лица, я лихорадочно размышляла. О махаганцах помнилось что-то смутное, из шуточной песенки про жадного купца.

— Я ведь улицей ниже шел, госпожа Странница, как вас услыхал, — продолжал улещивать меня мужик, — И так ваше пенье меня пробрало, аж ледышки по хребту, я сразу и понял — вот самое и оно! А потом еще и вас увидел — да, оно! Если уж и это не проймет, тогда и пусть. Мне ведь что надо — пусть только попритихнут на эти дни. В свадьбу ведь всякая суматоха случается, кто их заметит? А так и стол, и ночлег с меня, да. А притихнут они — так и пять золотых отсчитаю, солнце свидетель!

Тяжесть упомянутых золотых мгновенно перевесила. Махаганцы так махаганцы, спою и им. Может, добрые и чуткие слушатели. Песенка про купца ведь была вроде смешной.

— Я, Странствующая, обязуюсь спеть на твоем поле и призываю солнце тому в свидетели, — торжественно сказала я, подставив ладонь под солнечный луч из окошка под самой крышей.

— Я, Декра, сын Декры, обязуюсь заплатить Странствующей пять золотых, буде усмирит она махаганцев на срок больше трех дней и трех ночей, и беру солнце тому в свидетели, — так же торжественно ответил Декра и положил свою ладонь поверх моей.

Хорошая клятва, но как он сможет узнать, что таинственные махаганцы утихнут на три дня? Я, например, ничего подобного обещать не могла. Но счастливого отца и организатора свадьбы такие мелочи не смущали.

— Мышак, ко мне!

Конечно, я не надеялась, что мой конь разломает семь железных дверей, спеша навстречу хозяйке, но хоть заржать-то мог в ответ, паршивец? Парнишка при конюшне испуганно таращился и баюкал правую руку. Не иначе, полез в мои вещи, и Воротник хорошенько его тяпнул.

— Я сейчас подъеду. Телегу с лошадью в переулке оставил, — Декра заспешил, оставив меня греться на солнце и думать: так обидели меня или похвалили?

— Госпожа Странная, госпожа Странная, — тронул кто-то меня за рукав. Я развернулась, но встречаться взглядом было не с кем. Зато на уровне моего подбородка колыхался ярко-красный верх рогатого шлема. Гном из залы! Значит, все-таки спал, а не умер, — Госпожа Странная, спасибо вам! Тронули вы меня песней, лучше я за восемь лет не слышал. Я даже родину вспомнил. Как же там они, мои старики? Отец все так же камень ломает? Вот вам!

И гном протянул мелкую серебряную монетку. Вот это да! Я пела и ликовала в душе, принимая первую в жизни награду за пение. Да еще без музыки! Да еще за эту дурацкую балладу! Наставница Фрея мной бы гордилась! Правда, в песне не было ни слова о родине и семье. Но тронула за душу — и ладно. Я даже не стала обижаться за перековерканное звание.

— Да, слушал я вас, и аж слезы наворачивались. Прям глаза закрыл и горы свои увидел, — продолжал делиться впечатлениями гном, — Волки у нас зимой поют — один в один, как вы!

И в этот трепетный момент очень кстати подъехал Декра. Я сумела ответить гному одной лишь застывшей улыбкой и поспешила привязать к телеге Мышака. Вскоре площадь с трактиром и благодарным гномом скрылась за поворотом. Как там рассказывала наставница Фрея? Песня говорит сама? Что же там еще эта песня наговорить успела?

Скрылась за углом телега. Еще не стих отзвук ударов копыт и скрип колес, не улеглись потревоженные пылинки, а в гостевой двор уже зашел десяток фигур, плотно закутанных в черные плащи, обутых в черные сапоги и носящих черные перчатки. Нет, совсем не таких фигур, что сидели раньше в зале, совсем не таких! Гораздо хуже, неприятней и злей! Зашли и остановились в дверях. Особого внимания на них не обратили. Глянули только, увидели, что не певица, и тут же успокоенно отвернулись.

— Я чую, он только что был неподалеку, — неприятным меняющимся голосом сказал один из вошедших. Его плащ был самым длинным и самым черным, капюшон самым большим и глубоким, он высился над всеми благодаря высоким каблукам, а остальные расступались перед ним, слушались и всегда смеялись его шуткам. Главарь, одним словом.

— Молодой, мягкий, нежный, вкусный… Двадцать минут в кипятке с укропом — и мясо будет просто таять во рту! — мечтательно пропел он себе и вдруг ткнул черным пальцем в одного из орков. — Что это висит на твоей шее?

— Зуб батюшкин, смолой залитый, — запинаясь, ответил здоровяк, — Матушка ему в молодости выбила. На память, значит, матушка дала.

На самом деле этот зуб он втихую у матери украл, но сказать стеснялся.

— Глупец, мать тебя обманула! Это молочный зуб дракона! И отца твоего она видела только издали, да и то со спины! — просветил орка главный черный, — Взять!

Мелькнула черная рука, щелкнули черные ножницы, и орк расстался со своим украшением. Другая черная рука сунула ему две черные золотые монеты, которые коптили специально на такие случаи. Орк едва заметил обмен. Он сидел и мучительно расставался с грезами детства.

— Неужели это ты меня сбил? — задумчиво пробормотал черный главарь смутно виднеющемуся в золотистой смоле клыку, — Дракон, молодой, нежный. Кости проварить в слабом уксусе — будут мягенькие, мммм! Кожица под соусом, набить гречкой… Этот зуб очистить — и в общий котел, пусть варится!

Главный черный круто развернулся и вышел из таверны. При этом разошлись полы плаща, и кто-нибудь мог бы заметить висящую у него на поясе поварешку, вроде как у хозяина двора. Но если у трактирщика была обычная поварешка, только серебряная, вполне годная мешать и пробовать супы с кашами, то у черного — совсем не такая! Давно уже он почти не готовил сам. Его золотая поварешка была окована вороненой сталью, усеяна острейшими шипами и заточена с одного края. Даже носить ее было неудобно, она кололась и стучала по ногам. Зато Королевскому Повару было удобно бить этой поварешкой своих подчиненных, которые готовили, размешивали и пробовали за него. Да, это был Королевский Повар со свитой поварят. А вы что, по поварешке не догадались? Остальным-то и глядеть на эту поварешку не надо было. Только он один со свитой мог бродить по городу в черных плотных плащах даже в такую теплую летнюю погоду. Отряд черных вышел на улицу, Королевский Повар со свистом втянул воздух, немного постоял и повел всех в противоположную от удаляющейся телеги сторону. Расспроси он людей — мог бы узнать много интересного. Хозяин таверны мог бы поведать о странной завывающей Странствующей, над прической которой как будто трудился десяток бешеных котов. Словоохотливый прохожий мог бы вспомнить о шевелящемся визжащем мешке и шутке про дракона. Мальчишка при конюшне мог бы шепотом поведать, как что-то зеленое в этом мешке укусило его за руку. Все это могло бы натолкнуть Королевского Повара на некоторые размышления, посеять определенные подозрения, а может, даже и привести к интересным выводам. Но он не стал никого расспрашивать. Королевский Повар презирал людей. И троллей, и гномов, и эльфов, и половинчиков. Всех и каждого он презирал, считал глупыми, никчемными и лживыми. Всех, кроме короля. Его он еще и боялся. А верил Повар только своему хищному чутью, и в этом был по-своему прав. Чутье тоже могло его подвести, ввести в заблуждение, направить по ложному следу. Но специально врать оно ему не стало бы. А пока с каждым шагом и оборотом колеса расстояние между зловещим Поваром и его целью только увеличивалось.

Глава пятая О НЕОБДУМАННЫХ КЛЯТВАХ.

— Я ведь сначала и не против был, — рассказывал Декра. — Ну пошкодят, святой водой побрызгаешь — они и сгинут недели через две. А не сгинут — ну и пес с ними, сколько они той пшеницы попортят? От сусликов урона больше. Но вот на свадебном поле угнездились — тут сраму не оберешься. Сразу скажут — это ж каких грехов на этой семье понавешано, чтоб такую нечисть заработать? Правда, свояк?

Свояк угрюмо отмолчался. Он сидел рядом с Декрой на передке телеги, но заметила я его не сразу. Тихо и неприметно сидел, но Декра через слово к нему обращался. Видно, крепко уважал. Служил свояк, как я поняла, при лавке чародея и потому пользовался бесспорным авторитетом в колдовских делах. А лавка сейчас была закрыта какой-то черной стражей. Вернее, лавку закрыл сам хозяин, когда эта стража выгребла подчистую снадобья и запасы, выискивая драконьи ингредиенты. Ошалели они с недавних пор, свернулись на этих драконах. Драконах? Я встрепенулась, но Декра уже опять говорил о своем:

— Я бы накупил горючей слезы, что я, денег ради дочки жалею? Или первача залил бы. Но ведь дым, шум, гарь, опять же запах. Никак нельзя! А ну кыш, постылая! — Он ловко стегнул корову, увязавшуюся за телегой. Та обиженно замычала, но еще некоторое время трусила рядом.

Коровы вообще вели себя странно. Они заинтересованно нюхали воздух и топали следом, сколько хватало коровьих сил и привязи. Очень странно. Но Декра стегал их совершенно мимоходом, погруженный в рассказ о своих заботах.

— А вот дней пять назад я по полю ходил, присматривал все, значит, а тут гляжу — мать честная! Нора! Ну надо же такому! А дальше еще одна и еще — почти десяток! Верно, свояк?

Свояк снова не стал ничего подтверждать. Пришлось угукнуть мне. Я откинулась на соломе, бездумно глядя в небо и луща обнаруженный в телеге горох.

— Я-то сразу решил с ними разобраться. Привел на цепи двух волкодавов, оставил на ночь. Еще трех котов отловил и на поле выпустил. Ну коты, конечно, сразу удрали — не дураки. А волкодавы-то на цепи были. Ну с ними махаганцы потешились, нечего сказать: одного из будки теперь не выманишь, другой еще той ночью цепь порвал и убежал.

Чего?! Я села и начала слушать внимательней.

— Тут уже я осерчал, взял копье — дед мой с ним на орков при Гноре Светлом ходил, лук свой охотничий захватил, святой воды баклажку и сам на ночь в поле вышел. Но куда мне с ними тягаться! Вот чего со мной сотворили!

Оглянувшись, Декра снял шапку. И я подавилась горохом.

У Декры была густая, тронутая сединой шевелюра. Именно что была. Причем недавно. А сейчас по всей его голове причудливо разбегались, пересекались и плелись десятки дорожек голой кожи. В путанице этих тропинок высились одинокими островками уцелевшие пряди волос, но выглядели жалко.

— Отрастают уже, отрастают, не страшно, — успокоил меня Декра и нахлобучил обратно шапку. — А к свадьбе я волосы накладные купил, лучше своих, три золотых за них выложил. Вот. Я тогда, наутро, когда проснулся, сильно озлобился. К жрецу нашему пошел. Молодой он, недавно старого сменил. Рассказал ему все, пять курей, козу и десять золотых на храм отдал, он и согласился с поля нечисть эту изгнать, в ночь вышел. С утра я его на поле уже не застал, он потом через нарочных передал, мол, велики, видно, мои грехи, терпеть советовал. А сам на людях с тех пор не показывается. Захворал, видать. Ну вот, приехали!

Как раз в этот момент телега со скрипом свернула с дороги и въехала в гостеприимно распахнутые ворота. Вокруг тут же засуетилось с десяток человек разного пола и возраста, в ногах людей и лошадей начали путаться три собаки и не меньше трех, но никак не больше пяти кошек, из хлева сунулась было вперед корова, но хотя бы ее тут же загнали обратно. Кудахтали и взмывали над головами одуревшие куры, тревожно гоготали за загородкой гуси. По всему выходило, что мы приехали. Самое время вскочить на Мышака и мчать отсюда во весь дух. Но клятва солнцу есть клятва солнцу.

Глава шестая О НОЧНОМ ПЕНИИ.

Ну вот. Я мрачно плюхнулась на тюфяк с соломой у края поля. Заботливость Декры не знала пределов. Здесь меня ждал и кувшин с молоком, и хороший кусок хлеба с луковицей, и пяток яиц, и сало, и копченая курица. Было в узелке что-то там еще, уточнять я пока не стала. Сюда же принесли все мои вещи, один только Мышак остался в хлеву. Вещи! Ах да! С запоздалым раскаянием я развязала мешок с Воротником, уже готовая извиняться и успокаивать обиженного и заброшенного малыша, но раскаяние тут же исчезло, как туман на солнце. Разрушитель моей прически беспробудно дрых и разве что лапами не дрыгал. Я отрезала кусок курицы, сунула ему в мешок и снова стала глядеть на место моего грядущего выступления.

Ночное поле выглядело еще более зловеще, чем днем. Сразу же по приезде Декра потащил меня смотреть место, потому как «днем-то они тихие, сами знаете, а ночью я идти поберегусь, вдруг они еще меня помнят». Так что настроена я была подходяще. И подходить к дыркам в земле не стала, как Декра ни приглашал. Издали подозрительно оглядела колосящуюся рожь, обошла две капустные грядки, шарахнулась от пролетевшего жаворонка и засобиралась оттуда. На семейном ужине я толком не поела, хоть приготовлено все было изумительно. Жена Декры, встретившая меня ворчливо и ревниво, замолчала при виде моей прически, потом повеселела, а к ужину, похоже, уже тихонько жалела и подкладывала лучшие куски. Но как тут поесть, если напротив сидел Декра, скинувший в доме шапку, и от видаего волос я просто не могла толком глотать? Здоровенный сын — не поверите, тоже Декра! — и Лирка, та самая невеста, вели себя чинно и тихо, глядели в стол и сами не заговаривали, зато на лавках вовсю вертелась смешливая детвора, которая не могла спокойно смотреть ни на Декру, ни на меня, за что и получала от главы семейства по лбу ложкой.

После ужина мы отправились на поле, Декра простился со мной шагов за двадцать, попросил кричать, если что, и заспешил к дому, приветливо сияющему огоньками невдалеке. А я осталась.

— Что же, будем петь, — сказала я самой себе и вздрогнула от пронзительного крика какой-то горластой ночной твари.

А поле уже выделялось островком тишины среди ночных шорохов и голосов. Никто на нем не орал, не шуршал, не скрипел, не бегал, даже рожь не колыхалась под легким ветерком. Почти полная луна освещала это зловещее затишье белесым светом.

— Кхе-кхе, достопочтенная публика, — начала я, неуверенно ступив на поле. — На ваш суд и потеху предлагается баллада о нечестной, то есть несчастной любви Светлой Девы и Темного Принца.

«Убегу. Спою два куплета и убегу, — уговаривала я себя, приближаясь к центру поля. — А вдруг они баллады не любят?».

— Апчхи! — В нос попала какая-то пушинка.

— Маххагагага! — прозвучало в ответ.

— Что? — Я сбилась с шага.

— Маххагагага! — снова ответило поле. Проснулись. И уже не нужно было спрашивать, почему махаганцев назвали махаганцами.

— Маххагагага! Маххагагага! Маххагагага!

Я замерла, вглядываясь изо всех сил, и успела увидеть взлетающие над колосьями темные комочки. Очень быстрые комочки. Они взлетали и падали, взлетали и падали. И приближались ко мне.

— Маххагагага! Маххагагага! Муаххагагага! — Голоса вдруг слились в хор, стали вкрадчивыми и усыпляющими. Я еще успела понять, что падаю.

Невысокие согнутые фигурки с большими глазами ночных хищников выступили из мрака, окружая уснувшую девушку. Отпрянули от засветившейся прически, пораженно замахагакали, но потом все-таки осмелели и снова протянули к голове беспомощной жертвы свои лапки. Никто из них и не заметил, как тихо расступалась рожь перед еще одним не спящим в ночи…

Глава седьмая О НЕЗАСЛУЖЕННЫХ НАГРАДАХ.

— Ну слов нет, госпожа Странствующая, просто слов нет! Вот уж уважили! Век буду благодарен! Да хранят вас Боги! Учись, балбес! Отдам тебя Странствующим — видишь, чего умеют?

Не так уж плохо проснуться от потока похвал. Вполне терпимо, если первое, что ты видишь, открыв глаза поутру, — это восхищенно взирающее на тебя семейство Декры в полном составе, включая временно примолкшего младенца.

Но вот совершенно при этом не понимать, что происходит, — точно плохо!

Я села на тюфяке и сонно заморгала. Все восхищенно смолкли.

— Чего? — нашлась я для начала.

— Уважили, говорю, госпожа Странствующая, век благодарен буду! — пошел на второй круг Декра.

— Какие красивенькие! — взвизгнула одна из девочек, тыча пальцем в мои ноги.

Я глянула туда же. Вскочила и взвизгнула не хуже этой девочки. У моих ног в два аккуратных ряда лежали небольшие серые тушки, с молодого зайца размером.

— Да уж, отбегались, — с удовольствием подтвердил Декра. — Я их в храм отнесу, жрецу отдам. Пусть Светлых Богов потешит. Если, конечно, вы, госпожа, не против.

Против? Да куда угодно, лишь бы от меня подальше!

— И как вы их ловко придавили! — продолжал восхищаться Декра. — Слово, наверное, тайное какое | знаете? Но я не спрашиваю, не думайте! Мне чужие секреты не нужны. Так я их возьму?

Получив мой судорожный кивок вместо согласия, он тут же взялся орудовать небольшой лопатой и щипцами. Добыча складывалась в мешок. Семья в почтительном молчании наблюдала за подвигом главы.

— Да на них ошейники! — вдруг подал голос Декра-младший.

— Много воли забрал! — тут же одернул его старший тезка, но поднес тушку поближе к глазам. Сощурился и все же подозвал младшего. — А ну глянь, у тебя глаза моложе — что там за знаки?

— Три подковы и собачье ухо, — помолчав, удивленно сказал младший.

— Хромой Дрок, — ахнул Декра, — вот что удумал!

Все собрались вокруг улики. Все тыкали пальцем, возмущались, негодовали. Заорал даже младенец. И в наступившем гаме только свояк Декры бродил по полю, внимательно разглядывая землю.

— Что-то увидел? Кто здесь был? — крикнул ему приметливый Декра.

— Волк здесь прыгал, — отозвался свояк, и Декра тут же успокоенно кивнул. Свояк еще побродил по полю, как бы случайно оказался возле меня и тихо сказал: — Берегись, девочка. Черные пойдут за вами.

— Чего? — не поняла я, но свояк уже растворился в семейно-родственной толпе.

Соседские свары оказались очень кстати. Декра всерьез собирался сделать меня почетной гостьей на свадьбе, устроить перед этим торжественный обед, торжественный ужин и торжественный завтрак, но стоило сказать: «Ох уж эти соседи!» — и Декра тут же сбивался на планы возмездия. Так что уже к полудню я вырвалась на свободу. Отдохнувшего Мышака почти не нужно было подхлестывать. Как только закончились крестьянские дворы и у дороги мелькнул первый приличный лесок, я решительно туда свернула.

— Признавайся! — сурово сказала я и вытряхнула мешок.

Воротник невинно зевнул и совершенно по-кошачьи потянулся.

— Ты передавил махаха… тьфу ты, как там их?

— Угу.

— Так почему раньше молчал?!

Не ожидавший такого поворота Воротник сжался и виновато заморгал.

— Рассказывай, как все было, — смилостивилась я, поскольку ругать его и впрямь было вроде не за что.

— Что было? — решил на всякий случай уточнить Воротник.

— Как все было на поле!

— Ты уснула и упала, — осторожно начал дракончик. — Они собрались возле тебя, стали совещаться и спорить — тут я на них и прыгнул! А потом перетащил тебя на тюфяк и залез в мешок.

Кратко, но исчерпывающе.

— Спасибо, — пробурчала я. — И за то, что спас, спасибо, и за то, что перетащил.

И пребывать бы мне до конца дня в благодушно-благодарном настроении, но тут дернул леший за язык спросить:

— А о чем они спорили?

— О прическе, — простодушно ответил Воротник, уже поверивший, что гроза миновала. — Одни собирались в волосах дорожки выстричь, а другие хотели оставить все как есть — так, дескать, гораздо страшнее.

От моего рычания испуганно вскинулся Мышак, а дракончик мгновенно юркнул в мешок.

Примерно в это же время в королевском замке раздался недовольный голос:

— Повара ко мне!

— Да, Ваше Величество, — бесшумно выступил из темного угла Королевский Повар. В черных одеждах удобно прятаться в темноте, что тут и говорить.

— Что ты опять приготовил! Разве это можно есть! Сам попробуй! Смелей! Больше бери!

Повар мужественно зажевал.

— Ну?

— Этот шалат дашт вам шилы, ждоровье и хорошее наштроение, — прошамкал недожеванным куском Повар, но сплюнуть не посмел. — А лепештки рожи ш укропом придадут блюду ижышканное пошлевкушие.

— Нишего не придадут эти помои! — передразнил Повара король. — Какие силы я получу от этой старой пыльной рухляди? Потрескавшиеся когти, желтые кости, почерневшие зубы, высушенные глаза, побитая молью шкура — тьфу! Где молодая, сочная драконятина, о которой ты мне все уши прожужжал?

— Скоро, очень скоро я добуду молодого дракона, Ваше Величество! — с воодушевлением ответил Повар. Только что ему удалось незаметно сплюнуть все недожеванное себе за пазуху, и он радовался этой маленькой победе. Хорошо носить большой капюшон!

— Ты уж постарайся! А то, может быть, молодого дракона быстрее найдет молодой новый Королевский Повар?

— Я поймаю дракона, Ваше Величество, — ответил Повар дрожащим голосом.

— Иди, но помни! — повелел король и вновь с отвращением зачерпнул золотой ложкой из золотой тарелки.

Повар тихо отступил в тень.

— Как это можно есть? — грозно вопрошал Королевский Повар у ряда выстроенных поварят, — Все недоварено и недосолено! Почему недосмотрели?

Поварята трепетали и молчали. Вообще-то именно Королевский Повар запретил им что-либо пробовать — заправки и так было удручающе мало, хоть они и опустошили все магические лавки, отобрали родовые сокровища и даже разрыли десяток могил, в которых вроде похоронили усопших вместе с драконьим когтем, зубом или чешуйкой. Все до последней крошки должно было достаться королю. И приготовили они все так, как Королевский Повар им и приказал. Так что вины поварят во всем этом не было. И все равно они были виновны — ведь должен же был Повар кого-нибудь наказать!

— Поставщики! Почему я до сих пор не вижу свежей драконятины? — зловеще поигрывая шипастой поварешкой, обратился Королевский Повар ко второй выстроенной шеренге, и настала их очередь трепетать и молчать. А ведь они вовсе не были румяными упитанными весельчаками, которые скупают у приветливых крестьян кур, молоко и яйца. Все поставщики были злыми, худыми, покрытыми шрамами и опасными. И они тоже были насквозь виноваты — ведь действительно уже третий месяц на королевской кухне не видели свежей драконятины. Нет, ее и раньше как-то не видали, но особо и не требовали. Так что виноваты поставщики бесспорно были. И оправдания у них — тьфу, смехотворные! — найти взрослого дракона, согласного поделиться своей свежей драконятиной, как-то не удавалось, а заставить дракона отдать собственное мясо, пожалуй, не смогла бы и вся королевская армия. Совершенно несерьезное оправдание, согласитесь. Ну да, были еще и молодые драконы, с которыми справиться было бы попроще. Но вот последние лет тридцать такие в пределах Светлого Королевства не появлялись. Да и раньше как-то не было. Только взрослые наведывались, случалось.

— Лодыри, — прошипел Королевский Повар шеренге поставщиков. — Болваны, — обратился он к линии из поварят. — Может, новые поставщики будут порасторопней, а новые поварята постарательней?

Вдохновивший подчиненных Черный Повар шел по коридору и клялся себе в трех вещах. Во-первых, он уничтожит все книги о вкусной и здоровой пище титанов в замке. Да и троллей, и орков, и гномов, и серебристых феечек, и плавунов тоже. Все, что найдет. Во-вторых, он больше не допустит, чтобы книга о вкусной и здоровой пище титанов попала в руки короля. И в-третьих, свою книгу о титанской вкусной пище он будет читать теперь только поздно ночью, в темной комнате, под двумя плащами и одеялом. Хотя сделанное уже нельзя было изменить. Ведь королю уже попалась книга о вкусной и здоровой пище титанов. Он успел ее почитать. И даже проникнугься мыслью о пользе свежей парной драконятины и разнообразных блюд из нее. Можно было бы, конечно, объяснить королю, что его иногда величают титаном, но исключительно в смысле личных доблестей и духовных качеств. Что титанская пища может оказаться не по королевскому желудку. Что титаны добывают драконов собственноручно, наконец. Но Королевский Повар ничего этого объяснять королю не стал. Ведь у Его Величества была распространенная среди монарших особ болезнь — он очень раздражался, когда подданные учили его, возражали или просто говорили «нет». Так что Королевский Повар уже третий месяц лично рыскал по городу и округе, выискивая своим острым чутьем драконьи кусочки. Вы подумаете, что Королевскому Повару негоже лично заготавливать продукты на королевский стол? Что у него есть для этого с десяток поставщиков? А без головы остаться гоже или негоже, как вы думаете? Повар много об этом думал. Но сейчас он уже не рыскал, а шел по следу. Потому что больше не сомневался — вчера ему не померещилось.

— Дракон, молоденький дракон, я чую тебя, скоро ты будешь мой, — бормотал он, пробираясь по тени к выходу из дворца.

Стражники слышали этот голос ниоткуда, но не вздрагивали и не боялись. К Королевскому Повару давно привыкли, и именно по его приказу в коридоре устроили сплошную длинную тень, по которой Повар мог невидимкой входить и выходить из дворца. И ходил бы невидимкой, если бы не имел привычки постоянно что-то бормотать себе под нос. Ну а толку с того, что тебя не видят, если застать врасплох ты можешь разве что глухого? Так вот иногда нашими маленькими слабостями перечеркиваются наши же гордые устремления.

Глава восьмая О ПУТЕШЕСТВИИ.

Всего два дня ленивой-преленивой рыси Мышака отделяли меня от Светлого Города. Всего два дня пути от шумного сердца королевства, а лес все больше и больше давил на наезженный тракт, и все выше становились частоколы вокруг придорожных деревенек. Очень скоро я ехала по вполне скромной тропинке, вроде лесного пути на водопой. Воротник вовсю шуршал по зарослям, успевая нарезать вокруг моего неудержимого скакуна большие круги. Встреченные крестьяне здоровались учтиво, но у каждого под рукой обязательно было что-нибудь острое или тяжелое, окованное серебром. Здесь явно не полагались ни на королевскую власть, ни на стражу, ни на молитвы в храмах. Большой Лес жил по своим законам.

А я постепенно привыкала к дракончику. Путешествие в мешке и тряскую рысь Мышака он переносил на редкость спокойно, но я все-таки вытряхивала его на свободу, как только очередное село оказывалось позади. И очень скоро начинала об этом в очередной раз жалеть. Подзывала, когда забегал далеко, отгоняла, когда увязывался за мной в кустики, один раз попыталась заставить стеречь свою одежду, пока купалась в чистой прозрачной речушке. Свой долг он исполнил — мои вещи не тронул никто, кроме его самого, и мне всего лишь пришлось зашивать порванную рубаху — дракончик растрепал все совершенно по-щенячьи.

— Воротник, может, поймаешь чего-нибудь? — попросила я ближе к вечеру, помня его успехи с махаганцами.

Дракончик подпрыгнул от восторга на месте и кинулся в заросли. Хорошо, что я не понимаю птичьего языка! Передвижения зеленого можно было отследить по десяткам взлетающих над деревьями недовольно орущих пернатых. Как Воротник умудрялся так шуметь? По хрусту и треску можно было подумать, что в зарослях ворочается здоровенный взрослый дракон. Нет, два здоровенных дракона, не меньше. Я предусмотрительно отвела Мышака с тропы и стала ждать дичь.

Шшшуррр! Мимо нас промчался здоровенный лось. Неплохая вроде бы добыча, хоть и крупная. Только без охотника. Несостоявшийся ужин скрылся в чаще. Ну да ладно. Подождем следующего.

Ждать пришлось недолго. Следующим был зубр. Ощутимо встряхивающий землю каждым шагом и снесший мимоходом молодое деревце неподалеку.

— Да у него мясо жесткое, — заявила я Мышаку, осторожно выглядывая из-за кустов, — Вари его, потом жуй… Подождем чего получше.

Что получше вскоре промчалось мимо беззвучной серой тенью и тут же исчезло, как и не было. Я бы решила, что показалось, но Мышак пятился, храпя и тараща глаза. Он тоже видел. И не пришел в восторг. Лошадям редко нравятся волки. Особенно — такие здоровенные, с меня в холке.

— Ему не до нас, — успокоила я своего скакуна, — Это он с Воротником встретился, не иначе. Где он там лазит?

Следующий торопыга возвестил о себе заранее, громким треском и фырканьем, и увидала я его издалека. Матерый кабан летел по тропинке, вытаращив маленькие глазки. Я привычно отступила, глянула вслед и ахнула: на загривке зверя болтался Воротник, непонятно как уцепившийся когтями и зубами. Одолеть эту зверюгу дракончик мог разве что по принципу «кто первый умрет от старости».

— Воротник, сюда! — позвала я в сторону удаляющегося треска и сопения, и дракончик скоро показался на тропинке, запыхавшийся и довольный. Так я распрощалась с мечтой о свежем мясе. Хорошо, что всяческой снеди благодарный Декра напихал целый мешок.

Но еще одной надежде суждено было разбиться еще до заката. Правда, не моей. Мышак довольно бодро топал целый день, выкидывая не так уж много шуточек. Он спокойно прошел мимо парочки сел, безропотно свернул на отмеченную знаком щита площадку с большим старым кострищем и мирно начал щипать травку. Я поклонилась выдавленному в земле солнечному колесу, пошла набрать сушняка — на это он тоже не обратил особого внимания. Безразлично Мышак отнесся к вспыхнувшему костру, к зашипевшему в котелке копченому мясу из припасов Декры и бульканью похлебки. Лишь искоса глянул, когда я неумело стала складывать из веток постель и застилать все плащом. Но продолжало темнеть. Мышак забеспокоился. Он начал переминаться, фыркать, глядеть на меня, на дорогу, чутко вынюхивать запах дыма и жилья, наконец не выдержал и тихонько заржал.

— Да-да, мы ночуем здесь, — сказала я ему, мостясь перед костром поудобнее.

Поблизости начинали петь комары, и я подбросила в огонь первую веточку можжевельника. Мышак недоверчиво замер. Выращенный в орденском стойле, привыкший к недолгим переходам от конюшни к хлеву и от хлева к конюшне, он ни разу не проводил ночь под открытым небом. Не то что я. У меня за плечами было целых три ночевки в орденском саду. В палатке. Под руководством наставницы.

— Ну да, не можем мы остановиться в деревне — из-за него, — показала я на Воротника, вернее, на кусты, в которых он вовсю трещал, шуршал и топал.

Вначале дракончик носился кругами по краю поляны, нюхал торчащие из земли причудливо изрезанные колышки, пытался их вырыть, вытащить зубами, но я прикрикнула — мало ли что могли устроить потревоженные защитные чары. Чтобы дракончик не сидел без дела, попросила его принести хвороста. К заданию Воротник отнесся творчески, и, судя по подрагивающим макушкам, именно сейчас пытался с корнем выдернуть молодой вяз в мою ногу толщиной.

Мышак неуверенно переступил стреноженными ногами и обиженно повернулся ко мне хвостом. От солнца осталась только розовеющая полоса над дальними деревьями.

— Ко мне! — (Воротник вылетел из кустов, отплевываясь корой и ветками.) Я обошла поляну с тлеющей головней. Слов, правда, не помнила и от себя решила ничего не сочинять. Когда я завершила обход, по краю поляны вспыхнул и несколько мгновений держался рдеющий малиновый пояс. Ура, получилось! — За круг — ни ногой, — свирепо пригрозила я дракончику. Мышак и так никуда не делся бы — я привязала его к удачно растущему посреди поляны кусту.

Прохладная мягкая серость опускалась на лес.

— Хочешь — слушай, хочешь — нет, но веди себя тихо, — приказала я Воротнику, развязывая зеленый мешочек. Знак свирели. Где ты был вчера? И снова тот же знак Светлой Девы.

Грустная мелодия тихо лилась в подступающий сумрак. Тускнели краски, обострялись звуки, на траве блеснули первые капельки вечерней росы, а я вплетала и вплетала во все это протяжные печальные звуки. Все. Я опустила свирель. На краю поляны, у самого круга, кружилось несколько мерцающих огоньков. Надо же, на мое исполнение слетелся Вечерний Народец!

Воротник стоял застывшим столбиком. Его синий глаз не то безотрывно смотрел на меня, не то вообще ничего не видел.

— Ты чего? — потрепала я его по загривку.

— Еще, — тихо попросил дракончик. — Спой еще, Х'иссин.

И в засыпающем лесу снова зазвучала тихая, неяркая мелодия. Объяснять Воротнику разницу между «петь» и «играть» я не стала. Этот мелкий и так возмутительно много знал!

Первая ночевка в легендарном Большом Лесу! Я пыталась добросовестно вглядываться и вслушиваться во мрак, положив меч под рукой, но ничего страшного упорно не происходило. Не являлись призраки, не бродили чудовища, а все зверье давно разогнал Воротник. Ночью похолодало, костер уже погас, и я подтащила под бок беспробудно дрыхнущего дракончика. От Воротника шло приятное ровное тепло.

Так прошла первая ночь. Второй день выдался довольно спокойным. Мышак размеренно топал по тропинке, Воротник шнырял в кустах, получив строгий приказ не высовываться, если на дороге встретится кто-нибудь умеющий говорить и визжать. Я ехала по тракту. И все больше радовалась обществу Воротника.

Он не боялся никого в лесу, а его боялись все. Если вначале я хлопотала над ним, как квочка над цыпленком, то очень быстро махнула рукой. Все встреченное зверье совершенно не горело желанием связываться с драконом, пусть даже таким маленьким и бестолковым. А вот Воротник упорно хватал за хвост и пытался загонять на деревья всех созданий крупнее его самого — на мелочь он презрительно не обращал внимания. И очень скоро все выгоды от его дурачеств я оценила. Странствующих редко обижают даже орки, но в лесу хватало неразумного зверья и нечисти, для которых я со своей лошадью была либо мясом, либо нахальным чужаком. Мне приходилось вовсю прислушиваться, вести себя тихо и быть готовой в любой момент отступить перед зубром, вепрем, лосем, лисой, барсуком, наконец, да и мало ли кто еще на дороге попадется! Вспомнить только одну встречу с оленем на тропе, когда мы долго таращились друг на друга и решали, кому все-таки бояться, бежать или уступать. Но теперь все изменилось, хоть и не сразу.

— Ну зачем гнать их на нас? — возмущалась я, выпутываясь с Мышаком из весьма колючих кустов, в которые мы запрыгнули при виде чего-то здорового, когтистого, рогатого и мохнатого, несущегося на нас по тропинке. Никогда раньше о таком звере не слышала. Не уверена, что слышал Воротник, но это его не смущало. Он гонял лесной народ, имен не спрашивая. Дракончик замер столбом, выслушал выволочку и свирепый приказ гнать всех подальше от меня, послушно кивнул и исчез. О своем приказе я сразу забыла — просто хотела выговориться. Но с тех пор я ехала по совершенно пустынному лесу. Однажды, правда, не повезло. Ветер дул куда-то вбок, Мышак потерял бдительность, я замечталась — и в результате мы чуть не потоптали медведицу с двумя маленькими медвежатами, которые паслись у малиновых зарослей. Медведица начала недовольно ворчать и подниматься, Мышак, естественно, задергался и встал на дыбы. «Что бы ей сказать такое успокаивающее?» — думала я, борясь с конем. Мышак сделал разворот, и я снова увидела раздражительную мамашу. Мохнатая гора с когтями длиннее моей ладони и зубами, к размеру которых я не присматривалась, уже нависла над нами и была в полтора раза выше моей макушки. А может, и в два. Или в десять. Трудно было судить.

— Мы тебя не обидим, — пообещала я медведице и не так уж соврала. Обидеть ее мы не смогли бы, даже если бы очень постарались. В ответ медведица рыкнула. Да, зубы тоже были немалые. Мышак замысловато извернулся, выкинул вбок задние ноги и умудрился приземлиться на собственный зад. Я больно стукнулась лицом о конскую шею и вцепилась в гриву руками. «Сейчас нас будут кусать, царапать и есть», — мелькнула довольно мрачная мысль. Время шло. Ничего. Только ерзал Мышак. Я осторожно выглянула из-за его шеи. Перед медведицей стоял Воротник. Та замерла, как каменное изваяние. Только нос жил, втягивая запахи. А через несколько мгновений она с разворотом упала на четыре лапы и бросилась наутек, не разбирая дороги. Шорох и треск пролетел по зарослям, шагах в двадцати сильно качнулось деревце, и все постепенно затихло. — Пронесло! — Я облегченно вздохнула, сползла с коня и едва удержалась от хорошего пинка барахтающемуся Мышаку.

— Х'иссин! — пискнул Воротник. На него неслись во весь опор два медвежонка, похрюкивающие от восторга при виде нового товарища для игр. Дракончика чуть не сбили с ног. И тут уже мне пришлось спасать растерявшегося Воротника и хорошими шлепками отправить малышню за мамой. Мышак уже встал и собирался тихонько удрать, только не решил еще в какую сторону. Я едва успела схватить его за хвост. Вдалеке слышались ворчание и скулеж — семья воссоединилась и вовсю жаловалась друг другу. На правах победителя я сделала остановку и вдоволь наелась спелой, рассыпающейся малины.

— Поехали, что ли? — небрежно сказала я дракончику и только головой покачала, когда он привычно исчез где-то сбоку. Прогнать медведицу от детенышей! Обычно от мохнатых мамаш бегали даже тролли. Так что в силы маленького дракона я поверила. Казалось бы, я могла только радоваться этому новому попутчику.

Если бы он не капризничал.

Да. Он старался сдерживаться, молчать и терпеть. Но что вы хотите от малыша? Временами он забывался. И каждый раз это заставало меня врасплох.

— Я туда не пойду, — заявил он однажды, подозрительно глядя на парочку кустов у дороги.

— Там чары? Засада? Враги? — Я жутко обрадовалась, что заполучила в помощники дракона с их легендарным чутьем.

— Мне не подобает ходить по земле. Мой удел — реять в небе и сидеть на вершинах самых высоких гор! — надменно заявил Воротник.

И это говорил тот самый дракончик, который совсем недавно умудрился вываляться в грязи от кончика хвоста до кончика носа, целиком осушив при этом крохотную лужу. И назвать его зеленым нытиком я уже не могла. Теперь он замечательно сливался цветом с землей.

— Да? Ну и хорошо. До встречи. Буду в твоих горах — обязательно навещу.

Мышак двинулся дальше по тракту.

— Да я! Ты! Х'иссин!

Догнал он нас довольно быстро. И если бы это был единственный раз.

Не могу. Не буду. Я это не ем. По этому не хожу. Не встаю так рано, не ложусь так поздно, сплю не так, не так просыпаюсь, и вообще, как я смею! Иногда мне достаточно было на него прикрикнуть, иногда — припугнуть коровой или просто пригрозить, что оставлю одного. Обычно за этим следовал поток хныканья и нытья, а потом мятеж прекращался. Дракончик постепенно смирялся. Он бунтовал все меньше, взбрыкивал все реже и к вечеру третьего дня лишь изредка вполголоса ныл о неподобающем обращении с королем, сразу же смолкая под моим грозным взглядом. Как только его терпели родители? Хорошо, что я знала о его главном страхе — коровах. При одном упоминании о них, только лишь услышав хоть какое-то подобие мычания или звона колокольчика, Воротник тут же прилипал к ногам Мышака. Странно все это было — особенно если сравнить с его обычной безрассудной храбростью. Почему он их боялся? Я не знала. А Воротник молчал наглухо, прикидывался глухим и удирал вперед, как только я начинала расспросы. Ну и ладно. Слушался — и это главное. Все-таки я была нужна маленькому вредному королю — чтобы защитить его от коров или еще каких-нибудь созданий, не собирающихся трепетать перед маленьким повелителем небес.

— Полезай в мешок! — приказала я Воротнику позже, учуяв дым.

Чуть в стороне от дороги был лагерь лесорубов, в котором охотно приняли Странствующую, подгадавшую к ужину. Судьба была ко мне милосердна. Знак белки позволил выступить хоть и без музыки, зато всего лишь со стихами. Лесорубы с семьями, собравшиеся у одного большого костра, с восторгом встретили шуточную балладу о Рыжем Шване и Глупом Казначее. Так что вскоре я черпала в свой черед вкусную рассыпчатую кашу, хрустела луковицей и грелась у костра. Мышак с вещами остался где-то у коновязи. Немного посидев, я пошла проверить своих четвероногих.

— Хороший, красивенький, — услыхала я детский голос, — На тебе сахарку. Славненький! Теплый!

Я подошла поближе и чуть не упала. Три девочки лет шести — восьми наперебой гладили, угощали и восхищались Воротником. А забывший о королевском достоинстве негодяй вовсю умильно косил глазом и даже ухитрялся вилять хвостом.

— Ой, тетенька, какая у вас ящерка красивая! — обратилась ко мне самая бойкая из малявок.

— Что ты там нашла, Лиенна? — заинтересовалась шумом одна женщина.

Я лихорадочно придумывала объяснения. В голову не лезло ничего. Но Лиенна мне помогла:

— Ой, мама, у тети ящерка дрессированная! Красивая такая, умная! И крылья у нее — как настоящие! А что она умеет, тетенька? Поет?

— Танцует, — брякнула я. — И поосторожней с крыльями, девочка, они крепко пришиты, и ящерке будет больно.

— Ура, ящерка сейчас нам станцует! — захлопал в ладоши какой-то мальчик.

— Еще как! — мрачно ответила я и украдкой показала Воротнику кулак.

Под всеобщий детский восторг Воротник плясал, прыгал и извивался. Он танцевал под мою музыку, потом под скрипку здешнего музыканта, потом — под хлопки в ладоши и крики.

А я устала отвечать на детское «А можно я его за хвост дерну?» и взрослое «Из-за моря, должно быть, привезли? Там, я слышал, таких много — один в один драконы, но глупые и без крыльев». Рассказав всем, что да, он очень глупый, и нет, тягать за хвост, тыкать пальцами в глаза и ездить на нем нельзя — укусит, я махнула на все рукой и отправилась спать. По всему было видно, что Воротник справится. И зачем я ему вообще сдалась? Непонятно.

— Лина! Лина! — зазвучал, раскалывая мои сны, тревожный женский голос. — Лина, куда ты спряталась?

Я чуть ли не с облегчением проснулась. Сон был довольно тяжелым. Уже занимался серый рассвет, кое-где в тумане ходили люди, все больше голосов звало Лину. Я зябко поежилась под одеялом, потянулась протереть глаза и больно царапнула лицо. Корка. На моей руке была застывшая темная корка. Я села и огляделась. Темные потеки покрывали плащ, влажно блестели на траве справа от меня и уходили к кустам неподалеку, из которых торчал вздрагивающий зеленый хвост и слышалось хрустящее-урчащее чавканье.

— Лина! — послышалось неподалеку.

— А-а-а! — завизжала я во всю мочь.

Ко мне метнулась перепачканная зеленая морда, но я успела накрыться плащом.

— Помогите! — приглушенно звала я. Кругом крепли встревоженные голоса, потом чьи-то руки стянули с моей головы плащ.

— Что случилось, госпожа Странствующая? — участливо поинтересовался староста лагеря. Вокруг меня столпились, считай, все взрослые. И среди них просунул окровавленную морду Воротник, с самым что ни на есть невинно-испуганным видом.

— Тттт, Лина, — сумела выдавить из себя я, тыча пальцем в кровожадное чудовище.

— Простите, госпожа Странствующая, недосмотрела я, — выступила вперед одна женщина. — Но одно хорошо — теперь вашу зверушку дня два кормить не надо!

— Чего? — Меня начинало тошнить.

— Да, ох уж эти дети! — подтвердил еще один голос. — Говорили же ей, не трогай ящерицу! Так нет, не послушалась! Вы уж простите нас, Странствующая, не сердитесь!

Еще немного, и я упала бы в обморок от этих людоедских разговоров. Но в это время в круг за руку втащили ту самую Лиенну, и после строгого шиканья матери она робко повинилась:

— Простите, тетя Странная, это я вашей ящерке кушать дала!

— Со всего лагеря свеклу ему стащили, — со смешком подтвердил кто-то из толпы.

На подгибающихся ногах я встала и подошла к кустам. Раздвинула ветки. Десятка два погрызенной свеклы лежало в темной луже свекольного сока. Я оглянулась, нашла взглядом Воротника. Дракончик попятился и спрятался за спинами детворы.

Глава девятая О ТОНКИХ НАМЕКАХ.

— Ну скажи, зачем ты вылез из мешка?

Дракончик только страдальчески вытянул шею и икнул. Этот вопрос я задавала уже раз десятый. Негодяй успел повиниться, признаться в любви к сладкому, в том, что у него зачесалась лапа, что укусила через мешок собака и что ему послышалась, что я зову на помощь. Деваться ему было некуда. Воротник лежал поперек седла передо мной. Сил облопавшегося дракончика еще хватило на то, чтобы выйти из лагеря. Мышак привычно стал делать вид, что устал, ранен и вообще хромает, я привычно стукнула его каблуками и пригрозила хлыстом, и мы уже успели проехать шагов тридцать, когда за спиной раздался жалобный писк. Запыхавшийся Воротник едва переступал лапами, волоча раздувшийся живот по земле. Так он оказался на лошади передо мной, но вместо отдыха заполучил суровый допрос. Настроение у меня было подходящее — всю ночь во сне я стояла перед огненной стеной, которая бубнила мне что-то непонятное. Так что утром у меня даже ноги будто затекли, и жалеть Воротника я не собиралась. Иногда он соскальзывал с седла, исчезал в кустах, но покорно возвращался.

— Ты обещал меня слушаться! — в который раз повторила я безвольно мотающейся голове. — Почему же ты вылез, почему?

Но вместо хныканья и вранья дракончик вдруг поднял голову сказал:

— Агни валоарэ эа.

— Что? — не сразу поняла я, а потом вспомнила: именно это я слышала в сегодняшнем сне!

— Истинное пламя меняет мир, — тихо перевел дракончик.

— Что это значит? — пристала я к нему, но Воротник накрепко замолчал.

Может, дракончик просто хотел отвлечь меня от допроса. Если так, то это ему удалось. Я задумчиво молчала почти до конца дня, пока за поворотом не открылся очередной высокий частокол, из-за которого слышался собачий брех и поднимались уютные дымки. Большое село.

— Ни слова при людях, — свирепо прошептала я дракончику. — Пустите переночевать, — попросилась в открывшееся в воротах окошко и под скрип петель въехала в село.

— Угощайтесь, госпожа Странствующая!

Я с тоской поглядела на очередную лепешку. Встретили меня как Майскую Фею — с восторгом и разве что без радостных танцев. Мигом увели в хлев Мышака, пообещали заботиться о моей зеленой ящерице. И тут же вручили хлеб-соль. Я обмакнула ломоть в соляные крохи и захрустела, как горстью песка — в хлебе попадались десятки целых зерен. На выступление село собралось в полном составе — разве что собак не согнали. В этот раз выпала песня под барабан. Толпа с восхищением наблюдала, как я произношу заклинание, как надувается и твердеет кожаный мешочек, и восторженными криками встретила первые слова героического повествования о бое дракона и свинопаса.

— Да это только начало! — попробовала я поумерить восторг публики.

— Не сердитесь, госпожа Странствующая, мы вас так ждали, так ждали! — извинился за всех староста.

Окончив историю героической победы, свалившегося богатства и веселой свадьбы, я замолчала. Молчала и толпа. Мы глядели друг на друга.

— Все, конец, — сказала я.

— Ура Странствующей! — закричал староста, и толпа подхватила клич.

Почему мне показалось, что меня никто не слушал?

— Отведайте, госпожа, — вручили мне сразу после выступления что-то тоненькое и липкое.

— Что это? — спросила я, прожевав и прокашляв небольшой кусочек.

— Ячменная лепешка с медом! — радостно ответил староста. — Вы ешьте, госпожа Странствующая, ешьте, вам еще приготовят!

И староста показал на плоский камень, по которому здоровенные парни с уханьем катали огромный валун, а девушка досыпала зерно. Я удивилась, но смолчала. Смолчала я и на общем ужине, когда у всех, кроме меня, на коленях оказались деревянные ступки, и во время трапезы они дружно растирали зерно. Под нескончаемый шорох я ела лепешки из плохо перемолотой муки, блинчики с печеными яблоками, пирожки с зайчатиной, утку в тесте, гречневые оладьи в патоке, овсяные коржи, выплевывала десятки неперемолотых зерен, но молчала. Смолчала я, когда маленького худого мальчика послали намолоть муки, и он с натугой принялся вертеть стоявшие неподалеку жернова. Но когда во время беседы в общинный дом с ревом ворвалась какая-то девочка, отдавившая палец каменной теркой, я уже не выдержала:

— Да у вас что, мельницы обычной нет?

И по невероятно счастливому, довольному, одухотворенному лицу старосты поняла, что наконец-то задала нужный вопрос.

— Есть, госпожа Странствующая, есть у нас отличная мельница на запруде! Со всей округи зерно везли! Только вот такая с ней беда приключилась…

Я мысленно застонала. Похоже, на мне только что захлопнулся какой-то капкан.

Глава десятая О ПРАВИЛЬНЫХ ВОПРОСАХ.

— …А потом Сварт-Певун мешок в мельницу, значит, заносит, глядь: Горл без единой кровинки у лотка лежит! Сварт подбежал к нему, даже мешок сбросить забыл — и тут кто-то на спину ему как прыгнет! И давай мешок драть! Сварт мешок выронил — и бежать! По ступеням катился, руку сломал. Одно спасло — сытые они, видно, были.

— Кто — они? — мрачно уточнила я. Рассказ старосты подозрительно напоминал историю Декры. Две кружки пива уже стояли между нами для облегчения переговоров.

— Да вампиры же! — удивился моей непонятливости староста. — Завелись вот, на нашу голову. Мы с соседями собрались, пробовали на них сходить, но их и серебро не особо берет. Трех охотников погрызли, мы и отступились. А они с тех пор шалят — на поля набегают, курей губят, в дома скребутся. После заката в одиночку из дому хоть и не выходи — точно утащат!

— А днем вы их бить не пробовали? — припомнила я одну балладу. — Они вроде днем спать должны.

— Ходили, в самый полдень, — подтвердил староста, — Специально выгадали, на небе ни облачка не было. Так они нас целую версту гнали, еле спаслись. Спать-то они спали, разбудили мы их — вот они вдвое злей и были!

— Так они и солнца не боятся? — поразилась я количеству вранья в песнях.

— Чего не знаю, того не знаю, — не стал выдумывать староста. — Но гнали они нас здорово. А мельница хорошая. Лет сорок назад с гномами ставили, одних коров два десятка им отвели. Колеса мореного дуба, шестерни из синей стали. Жалко ее!

— Кого?

— Мельницу же! — снова поразился моей недогадливости староста.

— Так обратитесь в Светлый Храм, вампиры вроде по их части, — посоветовала я и опять расстроила главу общины.

— Нельзя к ним обращаться, госпожа Странствующая, никак нельзя! Мы уже третий месяц от власти все скрываем!

И понял по выражению моего лица, что опять все надо объяснять.

— У них с нечистью разговор короткий, сами знаете: «Пламя очистит, пламя исцелит!» Сожгут мельницу в пепел и следа не оставят. А нам еще доведется в храм жертвовать, очистительные молитвы у них выпрашивать. Года три на них работать всем селом придется. А мельницу жалко, хорошая ведь мельница!

— Так что же вы от меня хотите? — спросила я и тут же поняла, что ловушка захлопнулась.

— А спойте вы им, госпожа Странствующая, как махаганцам спели, — вкрадчиво предложил староста. Да, нет в лесу зверей быстрее слухов. А ведь меня по дороге вроде никто не обгонял. — А уж мы вас не обидим — пятнадцать золотых дадим! До зимы ведь все смолоть надо!

Наверно, это была случайность. Случайно в доме появился тот самый камень, и на нем снова с уханьем катали большой валун здоровяки, случайно прямо передо мной оказался худенький мальчик, взявшийся за ручку жерновов, но смотрящий на меня с немой надеждой. И совершенно совпало, что в первые ряды протолкалась девочка с ушибленным пальцем и новой теркой, побольше и потяжелее — отдавить всю руку сразу, не иначе. В общинном доме воцарилось выжидательное молчание.

— Знаете, надо мне моих зверьков повидать. Как они там устроились? — Я быстро вскочила и шмыгнула к выходу. Наверное, от меня ждали другого ответа.

Воротник безмятежно дрых у ног Мышака.

— Хусситрбрррандаггуррен! — выпалил просыпающийся дракончик, когда мне надоело толкаться, щипаться и звать, и я просто поволокла его за хвост по хлеву. Чуть позже Воротник вспомнил Всеобщий: — Что случилось?

— Скажи, что ты знаешь о вампирах? — оставила я в покое его хвост и села рядом.

— Вкусные-э-э, — мечтательно протянул дракончик. — Особенно спинки!

— А хочешь еще попробовать? — вкрадчиво уточнила я.

Воротник обрадованно закивал.

— Я согласна, — заявила я сразу от дверей общинного дома.

— Чего? — явно сбился с мысли староста. Он как раз общался с девочкой с ушибленным пальцем и мальчиком с жерновами.

— Согласна спеть для вампиров! Где там ваша мельница?

— Да недалеко, возле речки, — наконец опомнился староста.

Солнечный диск, конечно, оказался неподалеку. Мы ударили по рукам над костяной пластиной с позолотой, и я отправилась на место своего очередного выступления.

Мельница таинственно чернела у запруды. Даже в свете луны было видно, как затянуло тиной водяное колесо. Воротник радостно нюхал воздух и рвался с поводка, который я ему смастерила еще днем.

— Ну удачи вам, госпожа Странствующая, зовите, если что! — напутствовал староста и заспешил к селу. Нет, правда, что-то мне все это напоминает!

Дверь мельницы взвизгнула несмазанными петлями. Внутри было пыльно и таинственно. Лунный свет ложился узкими полосками на стопку мешков в углу, на какие-то палки и железяки, на большой помост у дальней стены с засыпочной воронкой. Изнутри на двери был здоровенный засов, и я с натугой его задвинула. Воротник неотрывно таращился на потолок.

— Они там?

— Там, там, — радостно подтвердил дракончик.

— Как же их достать? Может, здесь есть лестница на чердак? — вслух размышляла я. Но тут мои проблемы решились сами. Сверху послышался явственный шорох. — Учуяли. Только бы не убежали, только бы не убежали! — как заклинание повторяла я, настраивая арфу. Внутри явственно светлело, будто глаза привыкали к темноте.

Не убежали. Они мягко прыгали сверху, из неприметной дыры в потолке, один за другим. Медленно, плавно вставали на задние лапы и расходились перед нами полукругом. Штук восемь согнутых силуэтов, чуть больше Воротника каждый. Их огромные желтые глаза медленно разгорались.

— Ну давай, хватай их, а я пока спою, — пхнула я вперед Воротника и взяла арфу.

Дракончик тревожно понюхал воздух и прижался к моим ногам.

— Ты чего? Забыл, как их ловить?

— А я никогда и не ловил вампиров, только ел, — смущенно признался Воротник. — Папа их приносил уже мертвыми.

— Вовремя сказал! — прошипела я.

В этот миг один из вампиров прыгнул.

Толчок отбросил нас к двери. Я успела увидеть здоровенные когти, которые рванули меня по плечам. У горла клацнули белоснежные клыки. Именно у горла, а не на горле — левой рукой я уперлась вампиру в грудь и оборвала прыжок. Хоть и вышло это случайно. А вот арфой по зубам я ударила его совершенно осмысленно.

— Бдыннь! — громко сказали волшебные струны.

И вампир с неожиданным визгом отлетел назад, схватился лапами за морду. Остальные столпились над пострадавшим товарищем.

— Я его убила или ранила, да? — шепотом спросила я у прилипшего к моим ногам Воротника.

— Нет, только испугала, — так же шепотом ответил дракончик.

Не оборачиваясь, я нащупала рукой засов и попробовала его потянуть. Протяжный скрип разошелся по мельнице. Семь пар желтых глаз уставилось на меня.

— Не отвлекайтесь, не отвлекайтесь, — предложила я кровопийцам. — Мы уже уходим.

И пнула Воротника:

— Взять!

Дракончик отозвался обиженным визгом, и озадаченные вампиры снова попятились. Но ненадолго.

— Что будем делать? — прошипела я, стараясь вжаться спиной в дверь перед неумолимо наступающими оскаленными пастями, горящими глазами и острыми когтями на серых лапах.

— Х'иссин оргод эл, — сказал вдруг Воротник.

— Чего? — переспросила я, но сама протянула руку.

И дракончик на нее выдохнул. Как раз когда все вампиры прыгнули.

— Что это с мельницей, папа? — спросила девочка с ушибленным пальцем у старосты.

— Песни там поют, Лиска. Колдовские это дела, не наши. Ты лук понюхай, чтоб глаза слезились. И плакать не забывай, как Странствующая выйдет. А что на мельнице творится — это не наше дело. Подумаешь, сверкает, подпрыгивает, визжит и воет! Эка невидаль! Главное — не развалили бы, — пробормотал себе под нос староста. — Хорошая ведь мельница, жалко!

Мельница подпрыгнула еще раз.

— Хшшсиурроуггав! — как-то непередаваемо завывал вампир, извиваясь и дымясь под моей рукой.

Арфой в другой руке я лупила кровопийцу куда придется. Шума было куда больше вреда. По дощатому полу мельницы катался клубок из трех вампиров и Воротника. Еще парочка оробело жалась по углам. Двое уже не шевелились.

— Гух! — сказала мельница, когда клубок дерущихся ударил в какой-то рычаг и неподалеку зажурчала вода. Я увидела, как одна из тварей сомкнула пасть на зеленой шее.

— Воротник! — Я не раздумывая швырнула арфу, но промахнулась, попала в стену. Уже привыкшие кровососы не повели и ухом.

Дракончику доставалась. Он тоненько заверещал, и двое у стены начали заинтересованно принюхиваться.

Вампир в правой руке обмяк и не шевелился. Я отшвырнула кровососа и начала рыться в котомке. Барабан, свирель, цимбалы — толку сейчас от них!

— Сейчас, сейчас!

— Х'иссин! — взвизгнул Воротник.

Я шагнула вперед. Ударила вампира по загривку кулаком. Вновь пахнуло паленым, тварь с визгом отскочила и прыгнула к помосту, в конструкцию из зубчатых колес.

В это время мельница ожила, застучала, загрохотала, завертела колесами. Воротник вцепился зубами в лапу одного из врагов, я шагнула с занесенной рукой к забившимся в угол трусам. Арфа вдруг ярко засияла. И вампиры не выдержали.

— А ну стоять! — вцепилась я в дрыгающуюся лапу, торчащую из дыры в потолке.

— Его лучше бросить, — посоветовал дракончик, расправившийся с последним врагом внизу.

— Почему? — пропыхтела я, повисая на вражеской лапе всем телом.

Хозяин лапы вовсю шкрябал когтями по доскам чердака и выл дурным голосом.

— В твоей руке погас огонь.

— Что? — Я глянула вверх. Рука и вправду больше не светилась.

— Отпусти, — повторил дракончик, — Сейчас время их силы.

Я неохотно разжала руки, что-то с топотом пронеслось по чердаку, ухнуло в запруду и с бешеным плеском куда-то поплыло. А потом вдруг как-то резко булькнуло и стихло.

— Водяной его забрал, — с пониманием кивнул Воротник. — Он со здешними людьми крепко дружит.

Конечно, вот сейчас засов на дверях поддался легко и охотно.

— Спасибо вам, госпожа Странствующая, — в очередной раз повторила жена старосты. Ее супруг был занят. Он сюсюкал, оглаживал и щупал каждое колесико, доску и гвоздь несравненной мельницы и на ходу считал, сколько они успеют намолоть пшеницы, напилить дерева — да, там еще была и лесопилка — и наковать топоров с вилами — даже к кузне эта мельница имела какое-то отношение.

А мы сидели за торжественным столом, и возле меня теперь не было ни куска хлеба, ни блина, ни лепешки — так я потребовала.

Воротник не успевал поедать все поданные куски, но хвостом вилять не забывал. Я сразу сдала с потрохами героя битвы, и дракончик вовсю купался в славе и восхищенном внимании женщин и детей. Взрослые мужчины сейчас вовсю трудились на мельнице — тащили туда железные и серебряные прутья, доски, гвозди, в общем, превращали мельницу в маленькую крепость.

— Вот бы я щерен ков от такого взять, — мечтали вслух женщины, — И сторож славный, и боец хоть куда!

И мне, и Воротнику уже успели организовать ожерелья из когтей поверженной нечисти. Рядом со мной выросла стопка новых рубах, полотенец и прочего добра. Воротника просто кормили до отвала. А я в очередной раз отказывалась напеть вампиробойскую песню и украдкой щупала правую ладонь. Кожа и кожа. Ни пламени, ни жара, ни ожога. Так что это там было? У всех вампиров хватало паленых отметин на шкурах. И я-то знала, что одного из семи прикончил не Воротник. Но говорить об этом не стала.

— Свежим молочком бы мы вас напоили, да коровы на дальних лужайках, — пожалела вслух одна из женщин, но тут же саму себя перебила радостным: — А вот и они, надо же, уже ночью пришли!

От ворот неслось разноголосое мычание и звяканье множества ботал.

Героям простительно все. Если только что ты победил кучу нечисти, то имеешь полное право вскочить с вытаращенными глазами, опрокинуть пару котелков, расшвырять блюда и ринуться куда-то в темноту. Никто и слова худого не скажет.

— А горяч-то как, а быстр, вот бы такого заместо пса! — прошептали вслед Воротнику восхищенные женщины, утираясь от брызг гороховой похлебки и собирая черепки кружек и кувшинов.

— Да, он такой, — со вздохом подтвердила я и поднялась с лавки. Не видать мне сегодня теплой постели и крыши над головой, — Спасибо за хлеб да соль, добрые хозяева.

Что ему сделается в ночном лесу, если его боятся даже медведи? Но негоже бросать боевого товарища. Тем более что он все-таки еще маленький. Я зашла за Мышаком, но он так умиротворенно хрупал овсом, что я дрогнула и пошла пешком.

Воротник нашелся почти сразу, за частоколом, как я и думала, — просто вышел на мой голос. Мы отошли от села в свете прихваченного факела, свернули на какую-то полянку, собрали немного хвороста. Пламя костра отражалась в глазу Воротника зелеными сполохами. Дракончик молчал.

— Что это было на мельнице со мной, Воротник? — спросила я, когда костер уже прогорел и дракончик под боком задышал ровно и глубоко.

— Агни валоарэ эа, — повторил сегодняшние слова вампиробой.

Небогато. К следующему своему вопросу я решила зайти чуть издалека.

— А как ты их растрепал, одного за другим — раз-два! И отец твой, наверно, лучше бы не справился! — не пожалела я похвал маленькому герою. И когда Воротник довольно заурчал, быстро спросила: — Так что же ты с коровами не поделил?

Спать без теплого дракончика оказалось не очень приятно, а пришлось.

— А я думала, мы друзья, — только и успела я бросить в спину, вернее, хвост удаляющегося Воротника.

Глава одиннадцатая О СТАРЫХ СТРАХАХ.

Утренняя роса разбивалась о босые ноги и холодила кожу с каждым шагом. Это на поляне. Под деревьями травы было мало, зато та же роса сыпалась за шиворот с каждой задетой ветки. Вечером от дороги до поляны я прошла с десяток шагов, а вот с утра вдруг умудрилась заблудиться и погуляла от души. Очень скоро я закуталась в плащ и брела по рассветному лесу, как привидение Светлой, вернее, коричневой Девы, и завидовала Воротнику, оставшемуся безмятежно спать на поляне, шагах в пяти от меня. Птицы провожали меня насмешливыми трелями. Брр! Кто бы знал, как холодно ходить по лесу в такую рань даже летом! Не имела прежде такой привычки. Но сегодня у меня был план. Прокрасться в сонное село, получить деньги, вывести по-тихому Мышака — и дальше в путь, без лишней шумихи, ненужных речей и душераздирающих прощаний. Отличный план! Но насквозь неосуществимый. Во-первых, встать раньше деятельных крестьян — уже отдельный, достойный песни подвиг. А во-вторых, для окончательного расчета полагалось солнце, которое все равно среди ночи всходить не собиралось. И еще нужен был староста. А для начала было бы неплохо отыскать хотя бы село — и эта мысль становилась для меня все важнее и важнее с каждым шагом. Я уже подумывала о позорном «Ау!» и «Где вы, люди!», но тут наконец-то однообразная череда древесных стволов и холодных капель разорвалась, и в просвете среди веток я увидала далекий желанный частокол и услыхала собачий брёх. Ура!

Конечно же я вышла к селу с самой дальней от ворот стороны и долго обходила частокол. Ну не успела. Ну все проснулись. Пройду по-тихому, найду старосту — и назад.

— Утро доброе, госпожа Странствующая! — Я вздрогнула и заозиралась. Но голос с небес оказался всего лишь голосом дозорного с вышки за частоколом.

— Доброе, — не стала я спорить, хоть крепко в этом сомневалась.

— Со Странствующей я говорю, со Странствующей, — во весь голос объяснил кому-то дозорный и продолжил беседу уже со мной, тоже не очень тихо: — А как здорово вы их вчера побили — одна целый десяток!

Уже десяток кровопийц вместо восьми, а ведь прошла только одна ночь! Страшно подумать, сколько тысяч вампиров во главе с вампирским королем будет на моем счету уже через месяц. Отличная тема для баллады.

Дозорный продолжал громко вспоминать самые удачные моменты вчерашней битвы. Странно. Вроде бы зрителей я тогда не заметила, но кого-то из местных рассказчиков это не остановило. Оказывается, перегорели и покорежились вампиры от моих боевых песен, при деле был еще огненный меч против их черных клинков, ну и Воротник был на подхвате — парочку раненых добил. Спорить я не стала — и так было достаточно шумно. Такое вот у меня вышло скрытное возвращение.

У ворот пришлось подождать, пока выходило стадо. Два крепких пастуха с кнутами, луками и большими ножами на поясах следили не столько за двумя десятками коров и шустрыми телятами, сколько за двумя бугаями с недобрым, налитым кровью взглядом. Я тоже приглядывала за Рогачом и Рыжим — так сразу назвала для себя эту мирную парочку. Огромные звери, ростом с Мышака в холке и раза в четыре тяжелее, неспокойно мычали, останавливались, озирались и гребли копытами землю. Им явно очень хотелось хорошенько кого-нибудь боднуть, а может, и затоптать. Рыжий даже пошел было в мою сторону. Но осуществить коварные планы мешала пара крупных собак, с | лаем хватающая забияк за ноги и хвосты.

— Вышли позже — вот они и сердятся, — объяснил нехорошее поведение рогатых один из пастухов, заворачивая быка на дорогу. Суматоха с мельницей сбила привычный порядок жизни всему селу.

Как только стадо вышло, я шмыгнула в ворота.

— Да на мельнице он, — сообщила найденная на огороде жена старосты, имени которой я во вчерашней суматохе не расслышала.

Чтобы не тратить зря время, я сразу зашла забрать из хлева Мышака. Не знаю, как это выглядело со стороны, но, поверьте, мне пришлось гораздо тяжелее,_; чем с вампирами! Да и шума было не меньше. Мышак встретил меня умиротворенным фырканьем, ласково ткнулся в плечо и игриво начал хватать за рукав. Овса ему вчера на радостях насыпали такую гору, что он даже не смог все съесть. Так что до моего прихода Мышак был явно счастлив. Когда я взяла уздечку, он смутно забеспокоился и попятился. А потом я сняла с загородки седло. И тут Мышак понял, что жестокая судьба снова наносит ему безжалостный удар. Снова его ждет бесконечная дорога, трава, звездное небо вместо крыши над головой, дожди, метели, медведи, упыри и волки. Мой верный конь решил поспорить с судьбой и приготовился к бою за свое счастье. Я оценила его решимость и отложила седло.

— Утю-тю-тю-тю, — приближалась я к коню, пряча уздечку за спину и протягивая в руке горсть овса.

Мышак прижал уши и всхрапнул.

Дальше было много чего, хоть и недолго. Хватило и шума, и криков, и гулких ударов копыт. Когда я наконец-то вылетела верхом на неоседланном бунтовщике, собравшийся пяток мальчишек встретил меня приветственными криками, а в хлеву надо было поставить на место пару бревен в стене и сделать новую загородку — старая теперь годилась только на дрова. Во дворе Мышак наконец-то покорился, и я смогла пересчитать свежие ссадины с царапинами и почесать через одежду укус на плече.

— Держите! — бросила я им конец веревки, петля из которой охватывала шею Мышака, и пошла за вещами. В общем, до старосты я добралась уставшая, запыхавшаяся и не очень-то добрая.

— Странствующая? Ах да! Доброе утро, — Староста умиротворенно сидел на пороге мельницы и задумчиво перебирал в руках кольчугу, в которую только что добавили сотню серебряных колец. По всему было видно, что сегодня он не спал, да и вряд ли ел. В дополнение к новому костюму мельника — ну да, кольчуга полагалась ему — был еще немалых размеров топор. Не знаю, кто как, но я торговаться с таким мельником точно не рискнула бы. Мы посидели недолго рядом, обсудили шипастый шлем, который закажут гномам уже на следующей ярмарке, и долго решали, хватит ли мельнику длинного бахтерца на шлеме или придется делать высокий стальной ошейник. Заговорив о серебре, я ненавязчиво перевела беседу на золото. С попытки пятой староста понял намек.

— Да-да, спасибо вам! — В солнечных лучах приятно заблестели добытые из кошелька монеты. Староста особо на них и не глядел — в это время на крышу мельницы как раз затаскивали небольшую катапульту, — Интересно, через пруд достанет? — задумчиво пробормотал староста, и я поспешила попрощаться.

Осталось прихватить по дороге Воротника.

— Куда это вы, госпожа Странствующая? — поинтересовался общительный дозорный.

Пришлось опечалить его известием, что на ужине я не буду, да и вообще-то уезжаю. С расстройства он чуть было не поднял тревогу, но тут его слегка отвлек громкий плеск на пруду и множество криков. Выслушала целый ворох пожеланий доброго пути, ответила, махнула напоследок рукой, въехала в лес и облегченно вздохнула.

А тем временем в другом месте вершились совсем другие дела.

— Выстрижете шерсть здесь, здесь и здесь! — приказывал неприятный меняющийся голос, и черные ножницы в черных руках щелкали над тушками махаганцев, выложенных на алтаре пригородного храма.

Черная рука подхватила один выстриженный клок и уволокла под капюшон.

— Его слюна, его чудная молодая слюна. Чудесный запах, — пропел сам себе Черный Повар. — Ты был здесь, нежный молодой дракончик, ты хватал их своими молодыми зубками! Шерсть вымочить в котле и выкинуть!

Зловещие черные фигуры вскочили на зловещих вороных коней и с места рванули во весь опор. Целый день черному отряду предстояло в черных душных плащах мчать под теплыми лучами летнего солнца. Нелегко всегда быть черным, а иногда и просто мучительно. Но деваться поставщикам было некуда. Черный Повар взял след.

Рано я вздохнула, ох рано!

Мышак заметил все раньше меня. Он фыркал, упирался, мотал головой, взбрыкивал, в общем, всем видом показывал, что что-то учуял. Любой уважающий себя герой оценил бы предостережение коня, завел с ним задушевную беседу о здоровье, планах на будущее и погоде и напоследок спросил бы совета. Но я точно не годилась в герои. Мышак получил ладонью по крупу, каблуками по бокам, я натянула поводья, и мы медленно, боком, пошли по дороге. Я раскачивалась, хлопала Мышака с разных сторон, подергивала поводья, шипела и чмокала то в правое, то в левое ухо, в общем, была очень занята. Так что когда рыжий валун за кустами вдруг с шелестом прошелся по листьям хвостом, я чуть не свалилась с лошади.

Это был Рыжий. Здоровенный бык с черной полосой по хребту смирно стоял, раздувая ноздри. Рядом красовался Рогач. На меня с Мышаком они не обратили ни малейшего внимания, да и вообще выглядели как-то озадаченно. У их ног поскуливали пастушьи собаки. И вся эта компания глядела куда-то в лес, откуда доносились нестройные крики, мычание, звуки рожка и какой-то треск.

— Воротник! — сообразила я. Бороться с Мышаком было некогда. Я соскользнула на землю, бросила поводья на ближнюю ветку и ринулась через лес пешком.

— Зорька! Звездочка! Искра! Белянка! Ко мне! Тппруль… — После неуверенного перечисления кличек пастух несильно дул в рожок. Кнут он вообще на всякий случай спрятал за спину. Мычащая масса с рогами колыхалась и накатывала на березу у края поляны. Коровы карабкались одна на другую, поднимались на задних ногах, поддевали, подталкивали соседок вверх с безостановочным упорством. Был ли кто-нибудь на дереве, разглядеть не удавалось. Рядом скакали обрадованные общей суматохой телята.

— Да что же это такое! — Пастух чуть не плакал, береза дрожала и кренилась, — Покалечатся ведь! — стонал пастух, но вперед не лез.

Выглядело все это и правда страшновато.

Второго пастуха вообще не было видно.

— Кинулись! Зорька! Белянка! Учуяли что-то! Напролом! Клык и Хват скулят, следом не пошли, — Из обрывочных фраз пастуха никак не складывалась цельная картина, но я и сама кое о чем догадывалась.

Береза с треском накренилась и застряла верхушкой в ветвях соседних деревьев. Стадо торжествующе замычало и двинулось вперед.

— Куда! — Я схватила за хвост самую ближнюю корову и чуть не получила в грудь копытом.

— Осторожно! — Пастух схватил меня поперек тела и потащил назад.

— Пусти! Пусти! — пыталась отбиваться я, но лучше всего получалось просто дрыгать ногами.

— Затопчут, — Пастух разжал руки на другом краю поляны, и я чувствительно хлопнулась о землю.

Мы оба тяжело дышали. Коровы продолжали штурмовать дрогнувшую березу, доставалось и соседним деревьям. Особенно упорно буренки хотели взбежать по наклоненному стволу, но съезжали через пару-тройку шагов.

— Порчу кто-то навел? — вслух размышлял пастух. — Вроде и не злые они… а подходить страшно. И Клык с Хватом не пошли… Что же делать?

Мои вещи остались при Мышаке.

— Дай свою жалейку! — сказала я пастуху и, когда тот непонимающе захлопал глазами, сама выдернула простенькую дудку у него из-за пояса и зашагала к обезумевшим буренкам.

В этот раз пастух меня не останавливал.

Коровы до сих пор не придумали ничего новенького и продолжали пытаться втоптать березу в землю. Я выбрала место шагах в пяти от основного движения, вдохнула и заиграла на дудке. Тихая, успокаивающая песня разлилась по поляне. Получилось же совсем недавно с Вечерним Народцем!

Но сейчас у меня была совершенно другая публика. Пальцы устали бегать по дырочкам, а коровы не обращали ни малейшего внимания на мои умиротворяющие мелодии. Сейчас они атаковали березу с другой стороны, пытаясь уронить ее на поляну, и дерево уже угрожающе покачивалось.

— Да что же это такое! — Я отбросила дудку, ринулась вперед, схватила самую ближнюю корову за рог, уперлась изо всех сил. Если корова и заметила меня, то не подала вида. Мои ноги забороздили по земле, а я практически повисла на голове буренки, — Да стой же ты! Стой! Одро! — крикнула я прямо в окаймленный ресницами неспокойный коричневый глаз.

И корова остановилась. От неожиданности я разжала руки и плюхнулась наземь. Не самое лучшее место для отдыха, когда рядом гуляет взад-вперед множество тяжеловесных созданий. Внизу топот коров просто оглушал, сотрясал все тело. Я поспешила встать. Буренки продолжали свое деловитое движение. Все, кроме одной, которой я приказала остановиться. Она замерла на месте, только вздымались и опадали с каждым вдохом бока.

— За мной! — Я кричала, заманивала, толкала сзади, но все было без толку, пока я не крикнула несколько раз «За мной!» прямо в ее глаза. Тогда корова совершенно спокойно последовала за мной к пастуху, который глядел на все происходящее круглыми глазами и медленно пятился.

— Держи ее! — Пастух неуверенно схватил корову за шею, я повернулась и зашагала к стаду.

— Помогите! — Жалобный голос заставил меня повернуться.

Корова целеустремленно топала за мной, пастух держался и волочился рядом. Совсем как я недавно.

— Стой! Стой! Одро! — снова пришло на память незнакомое слово, и корова тут же стала. Теперь я отвела ее подальше, остановила и бросила пастуху: «Жди здесь!» И он, и корова послушно замерли. — За мной! — Следующая корова поддалась почти сразу. Главным оказалось поймать ее взгляд, и вскоре пастух получил еще одну корову под опеку.

Поймать взгляд. Очень скоро я вообще обходилась без слов и уводила по две коровы зараз. Взгляд-нить, взгляд-стена — я это ясно чувствовала.

— За мной, — приказала я трем оставшимся у березы коровам. И они пошли.

Возле утихомиренных буренок уже хлопотали и первый, и второй пастух, и приведенный ведун. Они вовсю окуривали коров какими-то дымящимися корешками, чертили мелом круги на боках и что-то бормотали.

— Все! — Я еще успела увидеть, как прыгнула с березы и скрылась в лесу зеленая фигурка.

— Их с места не сдвинуть, госпожа Странствующая! Стоят, даже головой не ведут! — раздался за спиной голос ведуна.

И тут меня отпустило. Из тела будто вынули железные стержни, накатила мелкая дрожь. Каждую из коров связывала со мной невидимая нить, но ощутила я это только сейчас, когда нити рвались одна за другой.

— Пошли! Госпожа Странствующая! Ожили! Пошли! — последнее, что я услышала, падая в обморок.

Глава двенадцатая О МОСТАХ, РЕЧАХ И СТРАХАХ.

Мечта общительного дозорного так и не сбылась — на ужин я все-таки не осталась. Отлежавшись у старосты на печи, я потребовала оседлать и привести Мышака, которого снова поставили в его любимый хлев, и решительно распрощалась с гостеприимным селом. Прошла через очередные пожелания и восхваления, приняла короткое восхищение занятого коровами ведуна, погрелась в искренней благодарности женщин за спасенных кормилиц и сумела пережить горькое разочарование мальчишек — ведь в этот раз никого не убили.

— Воротник! Воротник! Воротник! Воротник! — Я долго ходила и звала возле памятной поляны, прежде чем дракончик осторожно высунул голову из кустов в двух шагах от меня. Мышак встретил его мирным фырканьем. — А ну весь вылезай! — скомандовала я Воротнику, спешилась и внимательно его осмотрела от носа до кончика хвоста. Ран и переломов вроде не было. — Ничего не болит?

Воротник отмолчался.

— В путь!

Дракончик жался рядом и был непривычно тих. Не кинулся он к протопавшему кабаньему выводку, равнодушно прошел мимо огромного зубра и даже не повернул голову в сторону мелькнувшей на дереве здоровой рыси. Что же от него хотят коровы? Почему они себя так ведут? На порчу и правда непохоже. А он чего их боится? Опять спросить? Я украдкой глянула на Воротника. Зеленая спина мотыляла крыльями в такт равномерным шагам. Расчетливо, целеустремленно, ни капли задора и прежней резвости. Нет, еще обидится. Вот ближе к вечеру, когда отойдет и наестся…

Доску с надписью мы миновали не останавливаясь. Убегающая к селу тропинка осталась позади. Чуть позже встречный ветер донес мычание. Я придержала коня, поискала взглядом Воротника, но дракончика уже след простыл.

— Жди меня здесь, — приказала я кустам, двинулась дальше и к пасущемуся на приречном лугу стаду подъехала в одиночестве. — И вам доброго пути, — рассеянно ответила я на почтительное приветствие пастуха — невысокого белобрысого парнишки. Тот побледнел до полного исчезновения загара и временного владычества веснушек, преисполнился почтительного ужаса и глотал каждое второе слово, а каждое первое едва бормотал. Боялся ли он Странствующих, устрашился моей прически, или уже обогнала меня моя жутковатая слава — неизвестно. Я вытерпела молчаливое внимание рассыпавшегося по обе стороны дороги стада — одна корова, белая, с единственным черным пятном на боку, глядела на меня особенно пристально — и застопорилась перед мостом. Мышак долго и с подозрением изучал обтесанные бревна, лежащие на огромных валунах опор, недоверчиво косился на перила, слушал шум неширокой быстрой речки. Коровы с любопытством и пастух с почтительным ужасом наблюдали, как я борюсь со своим непокорным конем, улещиваю его, легонько хлопаю и, наконец, охаживаю припасенной длинной хворостиной. Мост Мышак одолел тремя бодрыми прыжками и протопал по дороге шагов пятьдесят, прежде чем я его остановила. Дальше особых препятствий не было.

Мост. Обойти стадо не удастся. Интересно, Воротник хорошо плавает? А я сама? Нет. Обойдемся пока без купания.

На обратном пути я спешилась и перетащила Мышака за повод.

Увидев, что я возвращаюсь, пастух начал заикаться. Я оценивающе осмотрелась, померилась взглядом с каждой коровой в отдельности. Промчаться во весь опор? Мышак как раз выбрал момент и замысловато извернулся, пытаясь зубами достать близко пролетевшего слепня. Я едва удержалась в седле. Какие там скачки? Тут шагом бы пройти. Да и хватит всяких глупых легенд о Странствующей с жуткой прической. Надо было действовать по-другому. Тем более что парнишка так меня боится, что пошвыряет всех коров в речку и сам следом прыгнет — только прикажи. Надо было лишь оформить все это помягче, а то бросится наутек, и стадо придется перегонять мне самой.

— Да, жалко. Жалко. Жалко. Жалко. Жалко. Жалко. — Я бормотала себе под нос, пока не надоело, но пастух слишком трепетал, чтобы полюбопытствовать. Зато коровы постепенно приближались. Случайно, шаг за шагом, хватая траву и почти не глядя в мою сторону. Я это чувствовала. — Жалко будет, если стадо пропадет. — (Парень продолжал на меня глядеть ничего не понимающим взглядом.) — Пропадут, говорю, коровы почем зря!

— Что? — Пастух виновато заморгал.

— Молоко любишь? — зашла я с другой стороны.

Молоко пастух любил, поэтому слабо кивнул.

— А дальше пить его хочешь?

Пастух засомневался, почуял подвох, но все-таки неуверенно согласился. Дескать, да, было бы неплохо.

— Ну так вот, уводи стадо от дороги, а то будет беда, — поставила я торжествующую точку.

Пастух покорно кивнул и сказал:

— Нет.

— Как — нет? — растерялась я.

— Мотря не велел стадо трогать, — раскрыл паренек причину своей небывалой твердости.

— Мотря, говоришь… — Я задумалась. Дело чуть-чуть затягивалось.

— … А если дождь огненный пойдет?

— Все равно не уведу.

— А волки нападут?

— Не уведу.

— Дракон налетит! — почти сказала я правду, но паренек и тут не дрогнул:

— Мотря ругаться будет.

У меня почти исчерпалась фантазия, а паренек был тверд, как хлеб прошлогодней выпечки. Под колышущимся студнем внешней трусости таился несгибаемый стержень, и у этого стержня было имя. Таинственного Мотрю пастушок боялся больше всех придуманных мной напастей, включая птиц с железными клювами, зайцев-оборотней и очень капризных принцесс, о которых я вспомнила уже с отчаяния. «Мотря не велел стадо перегонять. Вернется — ругать будет». И все мои чудовища разбивались об эту стальную стену. Не испугали его угрозы и приказы, не смягчили просьбы. Пока мы препирались, солнце успело ощутимо склониться к закату.

— Ну вот представь — говоришь ты ему: «Мотря, я все стадо загубил. Добрые люди остерегали, а я не послушался». Что он тебе ответит? — со всем доступным мне коварством нарисовала я перед пареньком картину. И тут же поняла — нет, не сработало. Пастушок лишь чубом тряхнул:

— Ничего здесь коровам не сделается.

— Почему? — Мне уже стало по-настоящему интересно.

— Мотря сказал: «Держи стадо здесь, пока не вернусь. Я с Лесным Хозяином договорился. Он их сбережет!» А с Хозяином шутки плохи!

В лешего пастушок, похоже, верил накрепко, и Мотря об этом хорошо знал.

Я устало отвернулась к речке и отпихнула самую нахальную корову — естественно, ту самую, белую с пятном. Она пытливо ткнулась мне в плечо носом. Так что же тут придумать?

Ответ сложился внезапно.

— Знаешь, кто я? — резко развернувшись, поинтересовалась я у пастушка зловещим шепотом.

Тот снова сжался и затрясся. Из невнятного бормотания выяснилось — да, знает. И про махаганцев — как только сюда докатилось; и про сорок вампиров на мельнице — ну сорок так сорок; и о пяти упырях — гм, это уже интересно, но уточнять я не стала. В общем, знает и трепещет. Хорошо. Главное — сразу наверняка! Второй попытки не будет!

— Ну так вот, не поможет твоим коровам Хозяин Лесной — занят он. — (Пастушок закивал, уважая неведомые дела лешего. Бедняга еще не знал, что ему предстоит услышать.) — Я его сейчас выезжать буду. Понимаешь, он водяному в кости проигрался, должен будет конем три года отслужить — а под седлом раньше не ходил, кусается, на дыбы встает. Вот и попросил леший меня помочь, научить уму-разуму — уздечки слушаться, стремена носить. Асам поклялся: если кто его под седлом увидит, того он со свету белого сживет, не поленится!

Я с самым серьезным видом принялась выламывать ветки кустарника, приговаривая: «Ну с десяток изломаю, а там и до железных прутьев дело дойдет». Это оказалось последней каплей.

Коровы снимались с места неохотно, бугай вообще заупрямился и сам чуточку погонял пастуха, но все-таки стадо вскоре откочевало от моста шагов на тридцать. Вначале пастух вообще собирался бегом гнать буренок домой, но я его отговорила. Честно говоря, просто прикрикнула — раннее возвращение стада вызвало бы ненужную шумиху, а соврать что-нибудь так и не смогла — в голову ничего не лезло. Пообещав пастуху, что леший промчится быстро, я отправилась на разведку.

— На него лучше не глядеть! Когда скакать будет — зажмурься! — крикнула я напоследок. — Воротник! Воротник! — Кричать я начала, как только мост скрылся за стеной деревьев и кустов. Звать пришлось довольно долго. И стадо, и пастух слышали мои крики, но я была уверена, что коровы ничего спросить не смогут, а пастух постесняется. Воротник выглянул из кустов — снова очень осторожно и тихо. — А теперь поскакали, — выдохнула я, когда дракончик наконец умостился в мешке.

Мышак довольно резво пошел с места.

Коровы были небольшими пятнами на приречном лугу. Пастушок отогнал их шагов на полтораста, не меньше — куда больше уговоренного, а сам храбро лежал между мостом и стадом носом вниз — только макушка торчала. Все шло по моей задумке. Мышак снова замер перед мостом, раздувая ноздри. Полное впечатление, что видел его впервые.

— Ну давай, — Мышак затанцевал на месте, — Давно плетки не пробовал? — вкрадчиво спросила я, наклонясь к конскому уху. Я была довольна своей хитростью, тем, что все удалось решить, и поэтому не стала торопиться с прутьями и пинками.

Мышак замотал головой.

— Ну давай, давай уже, — дернула я за уздечку.

Неподалеку что-то звякнуло. Я повернула голову.

Белая корова с черным пятном целеустремленно шагала к мосту, задрав нос. Все тут же изменилось.

— Давай!

Нет! Ну что вы! Как он ступит на Это Непонятное, Страшное и Шумное!

Можно подумать, что мосты были главным страхом всего конского племени. Ну вот, нашло на Мышака, обычная история. Только вот вразумлять его, уговаривать и даже заставлять силой было некогда. Корова была уже шагах в тридцати и набирала ход.

— Слушай, ты сам виноват, — сказала я Мышаку. — Я так не хотела, честное слово.

Мы отъехали от моста шагов на пять — тут Мышак повиновался охотно, потом развернулись. Корова была уже близко. Я крепче сжала поводья, напряглась и шепнула Мышаку в ухо:

— Леечка-полеечка.

Корова не успела совсем чуть-чуть. Я с грохотом и свистом пронеслась через мост, успела крикнуть пастуху: «Все! Проскакала!» — и заросли сомкнулись за нами. Пастушку не о чем было жалеть — теперь он с чистой совестью мог сказать любому, что рядом с ним промчался визжащий, грохочущий и плюющийся леший. Жалко, конечно, паренька. Натерпелся. Но кто же у тракта стадо пасет! Здесь всякие проходимцы встречаются, такого могут наговорить!

— Ну ладно, хороший, все позади, — уговаривала я, обтирая с Мышака мыло.

Тот дрожал, косил взглядом и дышал так, что бока чуть не порвали подпруги. Надо же, какие неизгладимые воспоминания в конском сердце оставляют горькое снадобье через воронку и любимая присказка орденского травника! Воротник уже был выпущен на свободу, пока мы отдыхали, носился вокруг нас, гонял бабочек. И не подозревал, что как раз сейчас в лагере лесорубов говорили о нем.

— Вы его кормили свеклой? Это хорошо. Хорошая, вкусная девочка.

Лина спряталась за юбку матери. Но Черный Повар и правда был доволен. Добыча была рядом, правильно питалась, набирала вес и должна была попасться уже к следующему утру. Черному Повару некогда было устраивать гадости в лагере лесорубов, а его приспешники слишком устали от скачки, чтобы сотворить что-то плохое. Они едва держались в седлах своих измученных черных лошадей.

— Мой миленький нежный дракончик. Хочешь — прячься, хочешь — нет. Я к тебе иду! — пробормотал Черный Повар, вскакивая в седло.

— Доброго пути, — сдержанно пожелал ему староста, а Черный Повар засмеялся в ответ неприятным царапающим смехом.

Черная лошадь под ним устало качнулась. Но Повар прошипел заклятие — и у черных лошадей перестали дрожать ноги и ходить ходуном бока, а всадники замерли в седлах, как влитые.

— Вперед, — громким шепотом скомандовал Повар, и отряд рванул во весь опор. Скоро их силы иссякнут совершенно — и людей, и лошадей. Но раньше добыча будет поймана!

— Нет у нас коров, девонька, — сообщила мне словоохотливая старушка, топающая с вязанкой хвороста домой. — Коза есть, куры есть, пять овец, кабанчика держим, а коров нет!

Старые потемневшие ворота со скрипом закрылись за нами. Так мы переночевали в крохотном селе. Мое выступление с арфой имело большой успех. Воротник, тихо сидевший под скамьей полвечера, постепенно отошел и вскоре вовсю прыгал с детворой. Взрослые уважительно садились рядом со мной и, прокашлявшись, заводили беседу о погоде и видах на урожай. Похоже, моя вампиробойская слава опять меня опередила. Воротник получил две миски каши и блюдце козьего молока, быстро все слопал и мирно дремал под лавкой.

Глава тринадцатая О ПУТЯХ И РАЗВИЛКАХ, ИЛИ О ЧЕМ ПОЮТ ДРОЗДЫ.

День выдался прохладным и сумрачным. Ночью прошел несильный дождик, как-то с утра солнце затянула туманная дымка, и не успевшая выпасть роса наполнила воздух бодрящей прохладой. Птицы шумели вовсю. Я бездумно жевала травинку в такт равномерному топанью Мышака, мурлыкала себе под нос песню о веселом охотнике, когда вокруг вдруг резко потемнело и пахнуло прохладной сыростью.

Что? Я натянула поводья. Прямо передо мной темнела каменистая расщелина, расколовшая донизу высокий островерхий холм. В глубине серела непробиваемая тень — щель или была не насквозь, или делала в холме крутой поворот. И именно стены этой расщелины были отмечены знаком солнца, именно в нее ныряла дорога и безмятежно вошел Мышак. Склоны холма уже были мне по плечо, из оплывшей земли торчали корни, а нанесенную ночным дождем грязь вовсю месили копыта моего переминающегося коня.

— Хмм… — Я задумчиво глядела вперед. Из-за темного поворота что-то приветливо заухало, проскрежетало по скале, с высоты сорвался камень и с плюханьем ударился обо что-то внизу, — Давай-ка отсюда выбираться, — предложила я Мышаку и, после недолгой возни с разворотами, снова была у подножия холма. Следом выскочил Воротник, успевший выпачкаться в грязи до самого гребня на голове. При этом он еще с хрустом жевал что-то многоногое в жестком панцире.

Развилка. Тропа раздваивалась. Второй путь уводил, изгибаясь, куда-то за холм, был хорошо утоптан, гладок и сух. Правда, не имел солнечного знака.

— Ну как там, в глубине? — спросила я дракончика. Судя по налипшей грязи, он прошел в расщелине гораздо дальше моего.

Воротник изобразил всем телом бурный восторг.

— Там таких много, — ткнул он лапой в валяющиеся ошметки надкрыльев, больше моей ладони каждый. — Только крупнее! Бегают!

— Идем в обход, — решила я. В сущности, тут и думать было не о чем. Прокладывавшие Восточный Тракт, похоже, решили здесь пошутить. И утоптанная обходная тропинка подтверждала, что множеству путешественников эта шутка не понравилась, как и мне.

— Надо идти по дороге, — вдруг уперся дракончик.

— Не надо, — отрезала я.

— Надо, — продолжал препираться Воротник. Недокормили его в деревне, точно недокормили. Захотелось ему многоножками похрустеть!

— Держись рядом и молчи! — приказала я и положила конец спору.

Воротник тут же стих.

Мышак сделал пару шагов по тропе и испуганно шарахнулся — сверху упал здоровенный дрозд. Он сел невдалеке, склонил голову, обежал нас внимательным взглядом быстрого черного глаза и свистнул.

— Тебе чего? — довольно мирно спросила я.

В ответ дрозд фыркнул и захрипел.

— Смеешься, да?

Птица клюнула землю и провела на тропе черту.

— Ну и смейся себе.

Мышак уверенно зашагал по тропе. Дрозд прыгнул навстречу, расправляя крылья.

— Ты чего?!

Мышак встал на дыбы и забил копытами.

— Воротник, хватай! — но дракончик был странно безучастен, — Отстань, а?

Дрозд не отставал. Он подпрыгивал, бил крыльями, мотался перед головой Мышака и ловко увертывался от моей руки, которую я иногда осмеливалась оторвать от конской гривы. А Мышак все пятился, отступал перед натиском — и вдруг все стихло. Птица исчезла. Я с трудом утихомирила коня и огляделась. Дрозд сидел шагах в десяти и искоса глядел на нас.

— Ну держись!

Я спешилась, подобрала палку и камень и пошла в атаку. Дрозд снова провел черту на тропе, укоризненно фьюитьнул и взлетел.

— Ага, наша взяла!

Но ни Мышак, ни предательски бездействовавший дракончик меня не поддержали. Я поправила сумки, подобрала отлетевший в пылу битвы плохо привязанный мешок и торжествующе шагнула вперед, ведя Мышака в поводу. Оставалось обойти холм и вернуться на дорогу. Крюк шагов в двадцать — что может быть проще?

— С ящщщерицей, говоришшшь?

— Да, с ящерицей она и пошла вампиров давить. И ловко же справились!

— И вы ее не задержжжали?

— Да предлагали мы остаться, а она — ни в какую. Отлежалась на печке — и в путь, только пыль столбом встала.

— А что он ел? Чем кормили?

— Да не знаю… — засомневался староста. — Жену спросить надо. Позвать?

— Не нужжно. Некогда, — прошипел Черный Повар и дернул поводья, еще раз оглянувшись на катапульту. Черный отряд двинулся за повелителем следом.

— Кто это был, папа? — спросила вертевшаяся неподалеку девочка с придавленным пальцем.

— Не знаю, Лиска. Путник какой-то. Может, друг Странствующей? Только торопится он куда-то. — Староста задумчиво почесал голову под шлемом и перехватил поудобнее топор.

Даже самый черный злодей может показаться обычным путником. Даже самый нехороший человек может кому-то не устроить пакостей, не наговорить гадостей и не напугать детей. Если у него нет времени. Если ему не дали повода. И если он разговаривал с человеком в полном доспехе с топором в руках, под прицелом стоящей на крыше мельницы катапульты. Нет, злодеи не трусливые. Они просто осторожные и очень занятые создания. Катапульта на крыше — тьфу! Староста в доспехе — ха-ха! Но мало ли что еще может найтись в этом странном селе?

— Все ближе и ближе, дракончик ты мой! — напевал Черный Повар, не обращая внимания ни на жару, ни на усталость.

— Надо же, какой длинный холм! — вслух удивлялась я.

Мышак с Воротником продолжали молчать. Уже шагов двести мы одолели по этой замечательной удобной и ровной тропинке, а главной дороги все не было видно. По правую руку все так же тянулся зеленый склон, слева теснился и наступал лес. Я влезла на Мышака, оглянулась, но уже не увидела начала обходного пути — он терялся за долгим плавным поворотом. Дальше я поехала верхом — конь особо не сопротивлялся и не капризничал, да и путь был — лучше некуда.

До поры.

— Стоп! — Я натянула поводья, и на то была причина. Впереди высился огромный валун. И тропинка, будто побоявшись протискиваться между камнем и холмом, тут же уходила влево, исчезая где-то среди деревьев. Нам с ней было точно не по пути.

Проем между валуном и холмом густо зарос каким-то кустарником, но через листья что-то обнадеживающе светлело. Холм кончался! Наконец-то!

Только вперед! Я решительно шагнула вперед, в кусты, ведя за собой коня. Налетевший порыв ветра всколыхнул ветки и зашелестел листьями.

— Фьюить! — На ветке сидел дрозд и глядел на меня с прежней насмешкой. Его я успела увидеть.

И с треском поехала куда-то вниз. Правую руку сильно рвануло — натянувшийся повод остановил меня, но только на мгновение. Почти сразу же скольжение возобновилось. Я глянула за себя и тут же перестала пытаться тормозить каблуками и хвататься за ветки — Мышак ехал следом. Ехал довольно спокойно, молча, не брыкаясь, но мне от этого было не легче. Если он меня догонит…

Плюх! Упав в лужу, я тут же откатилась в сторону. Рядом что-то шумно плеснуло — и хорошо, что все-таки рядом, а не на моей спине. Я встала на ноги и проморгалась. В полумраке оврага Мышак стоял совершенно спокойно, а на его спине с удобством примостился Воротник. Вот уж кому можно было не бояться испачкаться — так именно он приземлился лучше всех! В воде колыхалось что-то округлое. Мешок! Я кинулась спасать свои вещи. В этот раз пострадала смена одежды и швейный припас. Ладно, будет время — высушу.

— Ну как будем выбираться?

Мышаку было все равно, Воротник отмолчался. Я огляделась. Овраг? Вроде того, только склоны, похоже, каменные. Иначе с чего бы они так поросли мхом? Кое-где на склонах торчали деревца и кустарники. Похоже, я все-таки вернулась на дорогу, пусть и несколько неожиданно. Только вот вместо хоть какой-нибудь тропы на дне ущелья-оврага медленно струился ручей.

Вверх или вниз по течению? Пожалуй, что вниз. Я сняла сапоги, связала и примостила на седле.

— Воротник, ты где?

Дракончик как раз тащил из воды что-то извивающееся, щетинистое и щелкающее.

Сапоги вернулись на ноги довольно быстро. Кроме того, я не поленилась вырубить палку — нащупывать путь. И уже привычно ухватила Мышака за повод. В дорогу!

Плюх-хлюп-плюх… Плюх-хлюп-плюх… Кто сказал, что ходить по ручью — простенькое занятие? Пока палкой прощупаешь путь, пока осторожно поставишь ногу, а тут еще постоянно норовит рвануть назад Мышак, которому вдруг покажется вкусным какой-то кустик на стене. В общем, я была очень занята. Так что, когда палка воткнулась рядом с каким-то валуном, я не обратила на это особого внимания. Как раз опять дернулся повод, я с бурчанием обернулась к своему скакуну:

— А ну тихо!

Мышак неожиданно легко перестал жевать какую-то ветку и уставился на меня.

— Так бы и давно! — подвела я итоги, но радоваться, похоже, было рано. (Мышак продолжал таращиться на меня, тихонько всхрапывать и переминаться.) — Ну чего там? — Я оглядела себя в полумраке, как могла, развернулась, потеряла при этом равновесие, неловко взмахнула палкой…

И хорошенько ею врезала по огромному желтому глазу. Может, и не по глазу — трудно было разобрать. И разглядеть было некогда. Что-то здоровенное сбило меня с ног и с шумом кинулось наутек вверх по склону, съехало раз пять, обдирая мох с камней, но все-таки ухитрилось вскарабкаться и исчезнуть наверху.

— Что это было? Воротник! — Одно меня радовало — промокнуть больше я уже не могла.

В стене красовалась изрядная промоина, почти пещера, в которой вполне могли поместиться, например, конь с человеком. Я шагнула в нее и тут же споткнулась обо что-то длинное. Потыкала палкой, подняла. Кость. Еще одна. Еще. Не то расколоты, не то разгрызены. А вот что-то интересное! Среди костей и грязи лежало что-то длинное, блеснувшее металлом. Я наклонилась и подняла какую-то загнутую острую штуковину, похожую на расплющенную и заточенную кочергу с цепочкой на рукояти. Годы не оставили на металле ни одного пятнышка ржавчины. В руку кочерга легла удобно и крепко. Полезная находка! Не успела я порадоваться удаче, как в ногу кто-то ударил.

— А-а-а! — но это был всего лишь Воротник. Удачно выбравший момент для возвращения дракончик разжал челюсти, и меня по ноге что-то чувствительно хлопнуло. Тихонько шипя, я подняла старую проржавевшую латную перчатку, которую кто-то раскусил, как рачий панцирь. Оценивающе глянула на пасть Воротника, но следы зубов были явно покрупнее, да и старые. Под ногами кроме костей валялись обтесанные камни. Я огляделась — ну да, конечно, здесь была каменная кладка. Нынешнее мрачное логово когда-то было небольшой каморкой.

— Знаете что, друзья, — задумчиво сказала я, — а ведь, пожалуй, это не тракт! То-то я гляжу, знака Солнца давно не видно!

Подтверждая мою правоту, невдалеке кто-то проникновенно завыл.

— Свежжий, очень свежжий след, — шептал Черный Повар, нещадно нахлестывая коня.

— И что же это такое? — продолжала недоумевать я вслух, пока мы шлепали вперед. Поверить, что мы угодили в какой-то овраг или ущелье, пусть даже чуть-чуть обработанное и обложенное, я могла еще недавно. Пока мы не вышли в широченный открытый коридор с настоящей маленькой речкой, текущей посередине. Между отвесными стенами в два моих роста поместилось бы друг за другом три Мышака, все было выровнено, заглажено и обтесано — правда, давно — и успело уже зарасти мхом, заплыть и кое-где обрушиться. В общем, принять все это за творение природы было довольно сложно. Радовало одно — по обе стороны полуподземной речки шли довольно удобные дорожки, хоть и местами занесенные тиной.

— Ну что, опять по течению? — бодро спросила я свою четвероногую команду, и мы двинулись вперед.

Полуподземной… Почему мне пришло в голову это слово? Иногда над головой смыкались неширокие арки, но в основном наверху обнадеживающе синело небо. Часто в стенах на разной высоте попадались дыры, в которых я могла бы без особого труда развернуться. Обычно из них с шумом выливалась вода. Большинство этих дыр было когда-то закрыто решетками, от которых осталась сейчас пара-тройка выгнутых ржавых прутьев. И, что, безусловно, радовало, в этом канале-коридоре было светло. О сколь-нибудь серьезной тени не могло быть и речи. И все равно в голове упорно вертелось слово «подземелье». Ощущались скрытые пространства неподалеку, совсем рядом. Мы проходили мимо нешироких щелей, через которые лились темные ручейки, но сворачивать туда я не стала, придерживаясь главной дороги. Дважды мы миновали здоровенные каменные ворота — первый раз покосившиеся и сломанные, а второй — с одной закрытой створкой, о которую недовольно шумела и билась река. К счастью, створка была закрыта не с нашей стороны.

А вот это — что-то новенькое! Стена над нами выдавалась вперед, сбегая внизу округлым выступом, а вот сверху, похоже, образовывала ровную площадку. Очень интересное место. Обязательно надо было глянуть. Я подвела коня к стене под выступом.

— Стой! — Мышак замер как вкопанный, всем своим видом обещая никуда не двигаться, но верилось с трудом. Я осторожно подтянула ноги на седло и медленно встала. До площадки уже можно было без хлопот дотянуться руками, а по краю к тому же шли легкие изящные каменные перильца, за которые можно было ухватиться. Это будет несложно. — Фух! — Я лежала на площадке и никак не могла отдышаться. До сих пор не знаю, как оказалась наверху. Помогли, конечно, детские набеги на орденский сад с большими старыми яблонями, но здесь все было совсем по-другому. Ладони скользили по камню, почти как по льду, мелкие камешки скрипели и сыпались вниз. Мышак преспокойно отошел почти сразу, и это, наверно, к лучшему — если бы мне пришлось падать, то, скользнув по нему, я бы непременно что-нибудь вывихнула или сломала. Один раз я почти сорвалась, но нащупала ногой дырку в стене, очень долго провисела, обхватив двумя руками столбик и без остановки скребя ногами по камню, но потом как-то сумела перекинуть ногу через край площадки, зацепилась ею за перила и вскоре уже без сил распласталась наверху. Как эти герои из песен одолевают стены до неба высотой и отвесные скалы? Сплошное вранье, не иначе!

Чуть отдохнув, я решила оглядеться. Площадка оказалась больше, чем я думала, не меньше десяти шагов в глубину. Она полукругом вдавалась в макушку скалы, образуя вогнутую стену выше моего роста, с дверыо посередине. По бокам этой стены убегали наверх маленькие ступеньки витых лестниц. Я сделала шаг вперед, пригляделась и тут же поняла, что чутье меня не подвело и риск был не напрасен. Ни золото, ни серебро, ни драгоценные камни не привели бы меня в больший восторг.

— Ура! Картинки!

Да, высеченные в камне рисунки покрывали почти всю стену. Местами потрескались, кое-где заплыли, но в целом были хорошо видны. Я кинулась вперед, не жалея ладоней, ногтей, ножа и полы куртки. И вскоре была перемазана, исцарапана, но вознаграждена отгадкой.

— Знаете, где мы? На гномьей Большой Воде!

— Где он! Я его не чую! — Черный Повар гневно вертелся в седле. Черный отряд без сил распластался возле расколотого холма. От лошадей остались покрытые шкурой скелеты, люди выглядели лишь немногим лучше, но под плащами это не было заметно.

Черный Повар поворачивал голову, махал перед носом руками, опускался на четвереньки. Он дважды обошел холм, один раз обполз, трижды перелазил через верхушку и четырежды прошел насквозь. Он исцарапался, выпачкался, устал, разозлился. Но след обрывался на одном и том же месте.

— Куда ты делся? Ты ведь не мог улететь! Ты не мог ускользнуть! Кто тебе помог?! Кто?! — Черный Повар в который раз наклонился к земле у холма. — Чую древнюю силу, — прошептал он себе, — Они пришли тебе на помощь, но тебе не скрыться от меня! Пусть только зайдет солнце. Я найду тебя, где бы ты ни прятался! Вся Ночь пойдет по твоему следу!

Да, это был, несомненно, он, легендарный водный путь подгорного народа. На рисунках серьезные бородатые человечки в колпаках трудились при свете ламп (лупили по камням киркой, плавили, ковали, точили) глубоко под землей — сверху обязательно полагалась средних размеров гора. Отколотое-выплавленное-выкованное-выточенное грузили в мешки, долго шли под землей (гора над головой) и по земле (нет горы над головой, зато есть под ногами), отбиваясь на пути от крыс, орков, волков и разнообразной нечисти. Но всем мучениям и горестям приходил конец, когда гномы добирались до Большой Воды, где их приветствовали очень похожие бородатые человечки, только в круглых шапках. Светясь от счастья, человечки в колпаках отдавали что-нибудь ценное водникам в круглых шапках, а потом начиналась не жизнь — песня! Все добро грузилось в корытообразные лодки, и отважным путешественникам оставалось просто плыть и отдыхать-лежать-играть на арфах, которые я рассмотрела с профессиональным интересом. Сложная система открытых и закрытых каналов, дыр с решетками, из которых появлялись и исчезали лодки, здоровенные ворота, которые открывали и закрывали, регулируя уровень воды в реке, какие-то движущиеся вверх-вниз вместе с лодками площадки — все это позволяло им плыть практически в любую сторону.

Справляться с течением также помогали упряжки каких-то здоровенных ящериц, которые пристегивались к лодке и управлялись острыми изогнутыми штуковинами и командами (вылетающие изо рта черточки). Заканчивались эти путешествия либо на гномьих ярмарках, на которых бородатые человечки с кислыми лицами покупали друг у друга всякие железяки, либо где-то на человеческом торжище, где пляшущие от восторга волосатые, одетые в шкуры люди жадно выменивали у гномов все их изделия по принципу «гора шкур — за топор, три коровы — за иголку». С тех пор, конечно, прошло немало времени, люди многому научились, но цены на гномьи изделия остались прежними. Кто лучше подгорного народа знает душу железа и камня? Самые храбрые добирались на своих лодках до моря — множество черточек до самого верха картинки, в которые садилось солнце. На одной-единственной картинке гномы торговали под стенами ажурной башни, меняя ожерелья и перстни на какие-то бочки. Лица у подгорных купцов были нерадостные, а высокие худые покупатели задирали носы вверх без всякой меры и здравого смысла. Нетрудно было догадаться, что речь шла о торговле с эльфами.

Красота!

Мышак с Воротником не разделяли мой восторг, но хотя бы слушали.

Отдельной группой рисунков был представлен героический труд служителей Большой Воды. Оказывается, пока путешественники блаженно лежали кверху животами в лодках и размышляли о слишком высоких ценах за проезд, самоотверженные человечки в круглых шапках прокладывали новые каналы и туннели, делали ворота, разводили ящериц в специальных садках, дрессировали их и принуждали к покорности. Этим ящерицам вообще посвятили в конце довольно много картинок. Я с жалостью наблюдала, как их запрягают в тяжелые лодки, лупят острыми штуковинами, командуют и изредка бросают им рыбешек. Правда, ящерицы тоже временами не оставались в долгу. На паре картинок они тоже что-то кричали своим погонщикам (черточки из пастей), хватали их за руки и тащили в воду. Несколько изображений повествовало, как эти ящерицы удирали по трубам и с переменным успехом нападали на зверье у водопоев. Схватить оленя или какую-нибудь лису им еще удавалось, но вот с кем-нибудь покрупнее и позлее были возможны варианты. На последних картинках каналы обзавелись трещинами, лодок с путешественниками стало гораздо меньше, и на этом летопись Большой Воды обрывалась. Очевидно, художники-камнерезы ушли первыми.

Я толкнула дверцу в стене — та открылась с некоторым трудом — и, пригнувшись, шагнула вперед.

Да, когда-то здесь был причал — одно из мест перехода от сухопутного путешествия к водному. В скале пряталось несколько вырубленных камер, парочка из которых предназначалась для отдыха и еды, а остальные, похоже, когда-то были складом вещей. Точно определить я не смогла, потому что в них было беспросветно темно и страшно. А вот в жилые комнаты попадал свет из отдушин. Здесь путешественники и водники могли когда-то передохнуть, подготовиться к пути или просто пожить в свое удовольствие. Каменный стол, каменные скамейки, кресло у засыпанного трухой камина, сундук и каменный шкафчик с распахнутыми дверцами. Хозяева уходили без особой спешки и забрали с собой все сколь-нибудь полезное, как и подобает рачительным гномам. Искать после них что-нибудь было бесполезно. Я уже повернулась уходить, когда взгляд вдруг запнулся на валуне в темном углу. Какой-то он был неправильный. Зачем гномам эта каменюка в жилой комнате? Я подошла поближе. Провела пальцем по камню. И тут открылось кое-что, невидное глазу в темном углу. По краю камня шел излом. Легкая неровность. Я отследила ее пальцем по кругу. Как будто крышка на сундуке. Нашлась даже дырочка замочной скважины, а сбоку трещина расширялась настолько, что можно было просунуть лезвие меча. Я сразу так и сделала, а потом надавила.

Тттунн! От меча у меня в руке осталась где-то половина — если считать с рукояткой. Ну и ладно, чем короче, тем крепче. Нож можно будет сделать. Вдохновившись этой мыслью, я сунула в щель уже обломок.

Хрясь! А вот теперь даже ножа не получится. Я расстроенно начала паковать кусочки меча, чтобы отдать орденскому оружейнику. И тут вдруг заметила висящую на поясе кочергу. Как я себя не проткнула насквозь, когда залазила?

«Сломается — не жалко», — решила я, сунула острие в щель под крышкой и надавила.

Сундук раскрылся с тихим хлопком. Я осторожно пошевелила в сундуке кочергой, но оттуда никто не кинулся. Что же там за сокровища?

— Урра! Сухая одежда!

Вещи сохранились замечательно и ничуть не отсырели за невесть сколько лет. Я быстро облачилась в рубашку из мелкочешуйчатой кожи, немного помучилась со слишком короткими штанами, застегнула костяные застежки куртки с высоким воротом, с трудом нахлобучила на зачарованные волосы круглую шапку и почувствовала себя самым настоящим гномом. Последним подарком судьбы оказались несколько пар сапог, одна из которых хорошо мне подошла. Затянув ремешки на голенищах, я почувствовала себя по-настоящему счастливой. А тут еще на самом дне сундука отыскалась просто незаменимая в путешествии вещь, о которой в Ордене почему-то забыли, — веревка. Сплетенная из нескольких тонких ремешков, она была свернута аккуратными кольцами. С одной стороны это сокровище заканчивалось скользящей петлей с металлической пряжкой. Лучше и желать нельзя! Вот удача! Я перекинула находку через плечо и в совершенно радужном настроении вышла оглядеться снаружи. Удобные ступени уводили с площадки вбок и вверх, превращаясь за холмом в мощенную булыжником дорогу. Я прошлась по этому пути шагов сто, полюбовалась на водный путь, выглядевший сверху нагромождением холмов со скалами, и со вздохом повернула обратно. Да, замечательно было бы оказаться наверху, подальше от этой уже надоевшей сырости. Можно было без труда вытащить Воротника, или он выкарабкался бы сам. Но вот еще одному четвероногому нашего маленького отряда не хватило бы сброшенной веревки, да и летать он особо не умел. Для Мышака требовался удобный широкий подъем, не очень крутой и достаточно сухой. Но я верила, что вскоре его найду. Система каналов когда-то обслуживалась широко и с размахом, так что тут просто должны были быть подходы и съезды. Да и эти стены не будут весь путь отвесными и гладкими. Ну что ж, дорога выведет!

— Спасибо, хозяева, что помогли! — Отдаривать было нечем, так что я просто приложила ладонь к столу, шепча добрые пожелания давно ушедшим отсюда горным мастерам, и поклонилась еще раз перед порогом. Это было легко — иначе я ушибла бы голову.

— Вы чего?

Мышак с Воротником дружно попятились, когда вместо вскарабкавшейся наверх Странствующей по ремню спустилось незнакомое нечто. Пришлось выругать их пару раз, чтобы узнали. Воротник успокоился почти сразу, но Мышак еще долго косился на меня с немалым подозрением и нюхал. И чего это они? Я быстро добыла из мешков и оживила зеркало. Из отражения на меня глянул симпатичный водяной гном в одежде не по росту. Нет рядом настоящих ценителей! Я заново построила свою команду, перекинула найденный ремень с пряжкой через плечо, бодро взмахнула острой железякой, и мы снова двинулись в путь. Идти было не то чтобы легче, но просто веселей. Сухая одежда творит с настроением настоящие чудеса! Новые сапоги уверенно держались и не проскальзывали на осклизлых камнях, куртка согревала, а штаны не так уж и мешали. Все шло просто замечательно. Жаль только, что меня не видят подруги из Ордена. Представляю их лица! Я хихикнула и не сразу поняла, что звук впереди — это не эхо. Множественный плеск воды, отражаясь от стен, шел мне навстречу. Я радостно прибавила шаг. Впереди, за очередными воротами, и это уже было видно, ощутимо расходились в стороны стены.

Я бы влетела туда бегом и с радостным криком — если бы это зависело только от меня. Но на пути высилась куча всяческого мусора и тины, которую нанесла стиснутая створками вода. Невысокая, чуть больше моего роста, горушка, но достаточно мокрая и скользкая. Я попыталась одолеть эту кучу с разбега и тут же позорно съехала. Пришлось с сопением карабкаться, глубоко вдавливая каждый раз носок сапога и помогая себе кочергой, которую я втыкала на всю длину. В общем, когда я вскарабкалась на эту кучу, то просто устало села на верхушке. Особой радости уже не было.

Надо всем высился не то большой холм, не то невысокая гора. Пожалуй, все-таки гора, уж очень она была одинокая и суровая. У ее подножия канал и два туннеля встречались в здоровой чаше, изрезанной всяческими пещерами, уступами и стенками. Здесь было все: и удобные широкие ступени от воды до самого верха, и большие причальные площадки на разных уровнях, и неумолчное журчание воды, втекающей и вытекающей из множества каналов, промоин и ям. Но не это было главным. Я подняла глаза и ахнула. Древние каменотесы превзошли самих себя! А я-то еще гадала всю дорогу, почему гномы, обожающие всякого рода изваяния, не оставили на моем пути ни одной фигуры. Очевидно, каналы должны были быть предельно гладкими, безо всяческих выступов и твердых штуковин, способных отправить лодку на дно. Гений скульпторов должен был отступить перед интересами судоходства. Но здесь подгорный народ развернулся вовсю!

Серый камень горы высился надо мной, очищенный от земли и мусора. И в нем проступала огромная фигура гнома в круглой шапке, вскинувшего над головой правую руку с зажатой в кулаке кочергой — точной копией моей недавней находки. Левой водник крепко держал за поводок извивающуюся у ног вздыбившуюся оскаленную ящерицу. Фигура гнома была схвачена на полудвижении, шаге вперед. Казалось, что еще чуть-чуть — и он проломит тонкую пленку камня и ступит в водоем. Верхушка тоннеля едва доставала гному до колена, а извивы тела ящерицы, се лап и хвоста вплетались в прихотливые впадины и уступы чаши, обегая почти половину круга. Неописуемое зрелище! Не знаю, сколько я любовалась изваянием, сколько восхищалась мастерством скульпторов, но когда решила рассмотреть поподробнее ящерицу, то заметила еще кое-что, пусть не такое большое, но по-своему весьма важное. В водоеме были еще десятка три подобий каменного серого чудовища. Только не сто локтей длиной, а где-то десять, не серых, а коричневых, и не каменных, а вполне даже живых — с большими желтыми глазами, короткими сильными лапами и большими гребнями на хвостах, но все равно очень похожие на живущую в траве юркую мелочь. Они плескались, ныряли, возвращались с трепещущей в пасти рыбой, лежали на камнях и выглядели не очень замученными и не такими уж забитыми. С десяток ящериц собрался в одной широкой мелкой луже, на сгибе правой передней лапы своей каменной большой родственницы. А на пальцах изваяния раскинулся самый здоровый из пока увиденных мной живых зверей — ящерица выдающейся толщины, раза в полтора крупнее остальных, с зеленым ожерельем на шее, браслетом на хвосте и кучей блестящих побрякушек на лапах. Она величественно и самозабвенно дремала — в общем, скорее всего, была здешним главным вождем. Рядом с ней, чуть пониже, примостилась ящерица почти таких же немалых размеров. Один глаз у нее сильно заплыл от полновесного синяка и превратился в узкую щелку. Что-то мне это напомнило, но вот что?

Временами между ящерицами возникали потасовки. Они с шипением вцеплялись друг другу в плечи, носы, трепали друг друга, подпрыгивали и обрушивались сверху, пока после нескольких схваток один зверь не признавал себя побежденным и не бросался наутек. Вожак на возвышении временами искоса поглядывал на все это с ленивым спокойствием, зато одноглазая следила зорко и ревниво. Одна ящерица в пылу погони оказалась слишком близко.

— Шшшшш! — Одноглазая мгновенно кинулась на нарушительницу, ухватила за шею, сильно встряхнула несколько раз, потрепала и столкнула с площадки.

Потревоженный вожак шевельнул хвостом, в воду с плеском упал округлый камень, но почему-то не пошел на дно сразу, а начал колыхаться на поверхности. Ящерица с подбитым глазом тут же кинулась в воду, ухватила камень зубами и почтительно положила у лап вождя. Так это же не камень, а череп! С двадцати шагов, правда, тяжело было разглядеть чей. И таких вот камней возле вожака было довольно много. Я глядела на этих потомков бедненьких и несчастных ездовых ящериц, и мне почему-то все меньше хотелось к ним спускаться.

— Шшшшш! — Одноглазая поймала еще одну нарушительницу за хвост и самозабвенно его трепала. Хозяйка хвоста шумела и вырывалась.

Нет, надо искать другой путь! Я развернулась, но тут, как всегда, вмешалась судьба и все расставила по своим местам. Потревоженная куча не вынесла очередных моих движений, дрогнула, пошатнулась и двинулась вниз, в чашу. Толчок отбросил меня вбок, в речку. Я с визгом врезалась в воду, коснулась близкого дна и вынырнула в облаке брызг уже в чаше.

— Кхе-кхе! Апчхи! Кхе! — прокашлялась я, протерла глаза и убрала с лица волосы, стоя по пояс в воде. А потом смогла оглядеться. В мою сторону был развернут десяток голов, и на меня уставилось примерно вдвое большее количество глаз. Я отплевалась улыбнулась и помахала всем рукой. Висящая на цепочке кочерга, которую я, оказывается, не потеряла, хлопнула при этом меня по плечу.

Ответом была напряженная тишина. Ящерицы замерли где придется. До самой ближней было шаго семь, но она тихонько отгребала в сторону. Несколько ящериц непрерывно переводили взгляды: то на меня — то на нависшее огромное изваяние гнома, на гнома — на меня. Вожак лежал на прежнем месте и в прежней позе, но сонным или ленивым уже не выглядел. Одноглазая ящерица ошеломленно разжала челюсти, но жертва тоже замерла на месте, оставив хвост лежать в пасти мучительницы. Течение медленно разносило съехавшую кучу по всей чаше.

Признаюсь, это был не самый приятный миг моей жизни. Тяжело, когда на тебя глядят желтыми глазищами непонятные создания с хищными привычками и что-то решают.

— Привет, ящерки! Не бойтесь, я вас не трону! — крикнула я, решив искренностью сразу завоевать их доверие.

— Шимбл! Цшш! Ишичссогг! — Выплюнув наконец-то чужой хвост, прошипела ящерица с подбитым глазом и с плеском бросилась в воду, только круги пошли. Ну конечно! Это ей от меня недавно досталось палкой! Интересно, а она меня узнала?

— Ишичссогг! Ишичссогг! — слышалось со всех сторон.

Водоем прямо вскипел от биения множества лап и хвостов. Несколько маленьких волн несильно толкнули меня в грудь. Потомки ездовых ящериц показали замечательную быстроту и резвость. Понятно, почему их когда-то выбрали для упряжки гномы. Через несколько мгновений в чаше остались лишь я, вожак и парочка извивающихся хвостов, хозяева которых пытались втиснуть свои тела в явно неподходящие по размерам щели.

Вожак. Ну конечно. Он единственный не поддался общей панике и был готов растерзать вторгшегося чужака. Он высился на куче черепов, неотрывно глядел на меня и странно ерзал — наверно, подбирал лапы Для прыжка. Может, ему давно надоела рыба и он будет только рад свалившемуся чуть ли не на голову обеду? Я попыталась отступить, поскользнулась и затанцевала на месте, размахивая руками. Кочерга при этом со свистом ударила по воде.

— Ихгш! — Здоровенная ящерица завертелась, заверещала, дернулась особенно сильно, под звон украшений и костяной стук скатилась с каменной лапы, в туче брызг пронеслась по мелководью и с разбегу исчезла в одной из пещер.

— Ффух! — Я села прямо в воду. Дрожащие ноги не держали. Алчный людоед оказался обыкновенным застрявшим трусом.

А ведь их поколение не знало ни упряжки, ни погонщиков и вряд ли хоть раз видело живого гнома. Зато, наверно, в детстве мамы-ящерицы вовсю пугали их, что придет злой большой гном и заберет с собой. Так что встретить оживший кошмар лицом к лицу, вернее мордой, они точно не были готовы. Пусть даже кошмар весьма уменьшенный.

— Ну спускайтесь! Где же вы!

Воротник уже сидел на краю чаши, а за Мышаком пришлось возвращаться, карабкаться обратно по пологому скользкому подъему. Но за воротами никого не было.

— Мышак! Мышак! — Я без толку срывала голос, пока не услышала насмешливое ржание откуда-то сверху. Мышак стоял наверху. Стоял, хотя рядом и близко не было сколь-нибудь удобного подъема, — Это — как? — спросила я скорее у себя, глядя на выступающий камень внизу стены, отошедшую от дыры решетку чуть выше и мощный узловатый корень, проломивший камни у самого верха. Иногда мне случалось называть Мышака козлом, но ведь не в смысле прыгучести! — Это что, выходит, мы понизу бродили просто так, из-за меня? Мне так захотелось? А ты всегда мог выбраться?

Мышак не ответил.

Так что по удобным, широким и невысоким ступеням чаши поднимались я да Воротник. По дороге мы остановились у лежбища вождя. Среди раскиданных костей и камней одиноко лежал браслете большим зеленым камнем. Ну и как можно было пройти мимо?

— Я просто погляжу, — сказала я Воротнику. Дракончик не возражал. Только бы попробовал!

Широкое кольцо из белого металла ощутимой тяжестью захолодило руку. И внутреннюю, и внешнюю сторону браслета сплошь покрывала причудливая гравировка из щитов, мечей, топоров, гномов, каких-то извивающихся змей и чего-то вообще непонятного. Большой зеленый камень не сверкал, не играл на солнце, а едва заметно сиял глубоким внутренним светом. Ага, защелка! Я сдвинула выступающее колесико, повернула, и браслет разошелся на две створки. Интересно, подойдет? Подошел. С легким щелчком браслет мягко обхватил мое запястье. Я подняла руку, любуясь новым украшением.

— Ну как тебе? — сунула я руку под нос дракончику, и тот шарахнулся, когда браслет чуть стукнул его по зубам. Ну не рассчитала — бывает. И нечего дуться!

Воротник отступил шага на два и не сводил с браслета настороженного взгляда. Не дождавшись восторгов, я поднесла руку уже к своим глазам.

Вот это да! Настала моя очередь вздрогнуть и отшатнуться. Поверх рисунков вдруг вспыхнули нити зеленых огоньков. Множество маленьких камней по всему браслету медленно наливались светом, складываясь в строгий ряд непонятных светящихся угловатых знаков.

— Снимайся! — Я яростно вертела защелку, но браслет не поддавался. Попробовала стряхнуть, но он действительно обхватил руку как влитой. Хорошенько стукнула его о камни и зашипела, баюкая ушибленный мизинец. К счастью, больше ничего не произошло. Браслет не загорелся, не укусил и не сжался. Я осторожно снова приблизила руку. Руны? — Что это? — спросила я больше у самой себя. Основные знаки мы учили в орденской школе, но их набиралось не больше сотни, да и половину я уже успела благополучно забыть. Опять же, имелась масса отличий в чтении и написании у разных народов, мы учили эльфийский, а здесь, скорее всего, был подгорный вариант.

— Тверже скал, меня породивших, будет рука носящая, — вдруг сказал Воротник.

— Ты знаешь руны? — удивленно повернулась я к нему, но потом вспомнила: ну конечно же драконы! У них Истинная Речь в крови.

Значит, браслет волшебный. Я еще немного подумала, хорошо это или плохо, огоньки тем временем погасли, и все стало как прежде. Ну и ладно! Пожелание вроде хорошее. Ну а вообще что-то я здесь задержалась, пора бы и честь знать.

— И непохожа я на вашего ишичсога ни капельки! Я без бороды и гораздо симпатичнее! — крикнула я напоследок, положила рядом с костями кусок ветчины, помахала рукой всем темным пещерам и вскоре встретилась с Мышаком наверху. Как и ожидалось, от чаши убегала за холмы вымощенная камнем дорога, и вела она в нужную сторону — к Восточному Тракту.

Мышак немного побегал от меня, ловко прикидываясь глухим, но потом природная лень взяла свое, мне удалось притиснуть его к краю канала и изловить.

Когда я оказалась в седле, Мышак удрученно вздохнул.

— В путь! — Почему-то мой призыв совершенно не вдохновлял попутчиков. И Мышак, и Воротник зашагали с совершенно понурым видом.

А вот у меня настроение было просто отличное. Новая одежда, браслет — что еще нужно для счастья, кроме восхищенных ахов подруг? Какой отличный день, какая приятная погода, какая великолепная дорога! Дорога и вправду была хороша — ровная, удобная, прямая, получше мостовых Светлого Города, не говоря о Восточном Тракте, который большей частью был просто широкой утоптанной тропой. Если гномы что-нибудь делают, они делают это на совесть. А если делают для себя — стараются вдвойне. Трава так и не смогла пробиться между булыжниками за годы запустения. Пару раз мы миновали холмы с зарешеченными дырами, из которых доносился шум бегущих струй, один раз рядом с дорогой мелькнула глубокая яма, но больше никаких признаков Большой Воды не встретилось.

— А вот и граница! — обрадовалась я. По обе стороны дороги высились полуразрушенные закопченные башенки, а между ними громоздился завал. Кто-то не поленился, натаскал на тракт колючих веток, понатыкал на обочине палок с козьими и коровьими черепами и понарисовывал на булыжниках запретных знаков и рун. Местные жители, похоже, не очень жаловали заброшенный водный путь. Хорошо, что все эти преграды можно было просто обойти через редкий подлесок.

А чуть позже я смогла увидеть одного из местных. Крепкий мужик с вязанкой как раз переходил дорогу.

— День добрый! Скажи, добрый человек, где тут Восточный Тракт? А то я с пути сбилась!

Не знаю, часто ли мужики с вязанками натыкаются на перемазанных тиной гномов в старинной одежде и с женским голосом. Этот, похоже, давно не встречал. Хворост отлетел в сторону, и со стихающим криком: «Чур меня, утопленник!» — местный исчез в зарослях. Будем надеяться, он ничего себе не сломает.

— Ну кто из вас знает, куда мы попали? — обратилась я к своей верной команде, но тут меня отвлек короткий свист. На ветке сидел прежний знакомец — дрозд. — Ага, ты знаешь?

— Фьюить-фьюить, — согласился дрозд.

— А мне скажешь?

Нет, он точно не собирался пока говорить. Я недолго помечтала о камне под рукой, но слезать ради него с лошади так и не собралась.

— Счастливо оставаться!

Дрозд ответил все тем же насмешливым свистом.

Глава четырнадцатая О ДЕТЯХ И РОДИТЕЛЯХ.

Да, всем была хороша гномья дорога. Ехать бы по ней и радоваться, но вот закончилось скудное каменистое предгорье, одно за другим к обочинам подступили десятки деревьев, редколесье быстро сменилось чащобой — и появились первые серьезные препятствия. Здесь властвовала сила, которой дорога очень не нравилась.

Древний лес. Он был здесь с незапамятных времен. Вольно тянулись к небу и сплетались ветви деревьев, свивали гнезда птицы, мелькали между стволами осторожные олени, и тысячи тысяч больших и малых созданий рождались, сражались, любили и умирали под его покровом в бесконечном круговороте. Так было, пока однажды лес не ощутил множество ударов и вековые гиганты не начали падать один за другим — без бурь и грозы, не от старости или болезни. Сталь и огонь рассекли заросли до голой земли, но этого было мало. Безжалостные победители поставили на этот шрам свою печать, вбили в чащу широкую каменную полосу на много дней волчьего бега в обе стороны. Лес никогда раньше не знал таких ударов, не ведал таких врагов, слишком быстрых, чересчур жестких и сильных, но у него было величайшее оружие — время. Лес отступил и затаился — на годы, десятки лет, века — что для него пережить сотни смен лета и осени? Он шелестел тысячами листьев вслед невысоким фигуркам с вьючными лошадками в поводу, скрипел зимними ветвями, осторожно трогал каменный шрам молодыми побегами, жил, ждал — и дождался своего. Как только перестали высекать искры из булыжников подковы гномьих пони, лишь стихла над каменными плитами чеканная горная речь, лес перешел в наступление. Да, он не смог вывернуть камни, не сумел раздвинуть плиты побегами молодой травы. Но хорошенько сдавил дорогу в ласковом удушающем объятии. Ветки смыкались и сплетались над ней в сплошной неразрывной хватке, деревья у обочины, если им уже приходил срок, обязательно падали именно на дорогу, нанесенные ветрами и дождями кучи листьев с землей надежно укрывали булыжную кладку, и вскоре ехать по тракту стало совершенно невозможно. Нет, тропинок и дорожек попадалось много, утоптанных, со свежими следами, но все они упорно шли поперек гномьего пути. И когда дорогу преградил очередной завал, я решила — хватит! Что за смысл ехать по дороге, которая никуда не приведет? Тем более что как раз вполне удобная тропинка перепрыгивала через дорогу и наискось уходила куда-то вверх, на гряду холмов, тоже вроде в нужную сторону.

— Ну что, едем налево. Возражения есть?

Новых возражений не было. Дракончик промолчал, а Мышак, как всегда, был против из вредности.

— Хи-хи-хи! — вдруг явственно послышалось сквозь шелест старческое хихиканье.

Я остановилась прислушаться, но ветер перебирал листья без всяких слов и смеха. Послышалось? Наверное. Не обращая больше внимания на всякие шелесты и шорохи, я дернула поводья и уже привычно увернулась от первой нацеленной в голову ветки. В последнее время я это делала, почти не задумываясь. Утоптанная земля мягко пружинила под копытами, Мышак почти весело одолел небольшой подъем, второй, третий — и через десяток шагов остановился.

Тропинка оборвалась мгновенно. Полоса земли с вытоптанной травой упиралась в сплошную стену кустарника, безо всяких развилок и поворотов. Мышак уперся перед преградой и зафыркал.

— Очень смешно, — мрачно сказала я непонятно кому и спешилась. Шагов пять с треском ломилась через заросли незнакомых кустиков с желтыми цветочками.

— Хи-хи! — вдруг прошелестели под налетевшим ветром листья, и я с плеском провалилась в воду.

— Опять! Ну как это возможно!

Я стояла в небольшой уютной заводи локтей пятнадцать шириной, окруженной зарослями кустарника и камыша. Через узкую протоку слева сверкало в стороне обширное водное пространство — река или озеро. Может, это место было не таким и плохим. Наверно, здесь было бы приятно поплавать или просто поваляться на берегу. Но попасть сюда невесть как и сразу оказаться по пояс в воде было не очень здорово. Я развернулась, но в сплошной стене кустов на обрыве не увидела и намеков на место, из которого могла бы выпасть. Позвать Мышака с Воротником? Я уже открыла было рот, но вовремя остановилась. Стоило только представить, как рушится в облаке брызг Мышак, как весело прыгает в воду и тут же начинает что-то тащить со дна Воротник, как мечется вся наша барахтающаяся толпа по заводи, а я пытаюсь за всем уследить и найти выход. Перемерить вброд эту речку или озеро? Ну уж нет!

— Стойте на месте! — крикнула я в кусты и развернулась. Противоположный берег был чуть пониже, один кусочек на нем порос травой. Туда я и зашагала. К счастью, заводь оказалась неглубокой.

Одежда гномов-лодочников с честью перенесла испытание. Как я раньше этого не замечала? Когда я оказалась на суше, почти вся вода тут же скатилась небольшими веселыми шариками. Сушиться и отряхиваться не пришлось.

Ну и куда я попала?

— Пи-и-и! — сказали мне заросли справа, и я чуть не свалилась в воду.

— Э-э-э, кто там? — довольно глупо спросила я у кустов.

— Пи-и-и! — повторили заросли и бодро зашуршали. Кто-то или что-то спешило ко мне, с хрустом раздвигая ветки. Все ближе, ближе, вот среди листьев мелькнуло что-то черное!

Я невольно попятилась. А кусты пару раз дрогнули, мощно качнули верхушками, и с ликующим писком на прибрежную полянку вылетел… черный гусь!

Самый толстый, здоровый, нелепый и неуклюжий гусь из всех, которых я когда-либо видела. Покрытый каким-то пухом вместо перьев, со здоровенной несуразной головой на толстой шее, нелепо переваливающийся на чересчур длинных голенастых лапах. Почти сразу он споткнулся, умудрился упасть на хвост, выставив на обозрение огромные перепончатые подошвы, и тут же отчаянно запищал. Нападать и есть меня в ближайшее время он точно не собирался.

— Вставай, хватит плакать, — не стала я его жалеть, и гусь тут же вскочил, суматошно размахивая куцыми крыльями. Да, и с крыльями, оказывается, у него было что-то не в порядке. — Слушай, как же ты дорос до таких лет, бедненький? — Теперь мне его стало по-настоящему жалко.

Гусь тут же обрадованно ткнулся мне носом в бок. Он действительно был на редкость крупной птицей. Никогда раньше такой не встречала. Ну да ладно. Одно хорошо — где-то должны были быть его хозяева, так что можно чуть позже поискать жилье. А пока надо было пройти по берегу к Мышаку и Воротнику, а там уже решать, что делать дальше. Я раздвинула кусты и сделала первый шаг. Колючая ветка ухватила меня за рукав. Ну что ж, последнее время все мои дороги были на редкость удобными и прямыми. Вскоре меня обогнало и зашуршало впереди черное покряхтывающее пятно. Гусь продирался на редкость уверенно и целеустремленно. Я уже подумала идти за ним, когда вдруг открылась маленькая поляна. Шагов восемь в поперечнике, окаймленная какой-то очень высокой травой и густо выстланная прошлогодними листьями, ветками и какими-то засохшими водорослями. С одной стороны через редкий камыш блестела вода. Гусь бродил по поляне, невнятно покрякивал и не изъявлял ни малейшего желания идти куда-нибудь дальше.

Моя нога утонула в мусоре почти по колено.

— Слушай, ты что, специально меня сюда привел?

Гусь ответил радостным кряканьем, примостился в какую-то ямку и сел.

— Ты чего, пошли дальше! — начала я вдохновлять нагулявшуюся птицу, но гусь почти перестал обращать на меня внимание. Он пытался спрятать голову под свое куцее крыло и при этом негромко гоготал, — Лапу подвернул? — Я сделала к гусю пару шагов, и тут под моей ногой что-то гулко хрустнуло. Я вздрогнула, отскочила, немного подождала, но из продавленной ямки никто на меня не кинулся. Там, в глубине, что-то белело. Я вынула нож, начала отгребать мусор и листья и отшатнулась в очередной раз. Передо мной открывалось что-то белое, большое и округлое. Как раз с человеческую голову. Череп? Меня заманил в свое логово гусь-людоед? Я опасливо поглядела на черную птицу.

Гусь-людоед умиротворенно гоготнул и снова склонил голову. Наверно, был сыт. Я вернулась к своей находке, снова заработала ножом и руками и вскоре с натугой вытащила череп наружу. Очень странный череп. Я задумчиво вертела его в руках, очищая от грязи, искала, но не могла найти ни глазниц, ни отверстий для ушей, ни челюсти, зато наткнулась на зубчатый край. Череп был обломан по всей окружности да еще и покрыт трещинами. Утешало одно — он явно пролежал здесь не одну неделю. Но все равно отсюда точно надо поскорее выбираться! Я осторожно встала. Теперь, по-новому глядя на поляну, я видела много подозрительных округлых кучек, в которых проглядывала или угадывалась белая кость. Везет мне на черепа в последнее время! Я попятилась и с хрустом на что-то наступила. Может, на очередной череп.

— Га! Га-гак! — Гусь встрепенулся, огляделся и двинулся в мою сторону.

— Не подходи! — решила я не рисковать и топнула ногой. Конечно, вряд ли именно он устроил здесь свалку костей, ну а вдруг! (Гусь недоуменно гагакнул, но продолжил идти.) — Кыш! Кыш! Брысь!

От очередного моего крика гусь шарахнулся вбок и врезался в откопанный мной череп. Птица отчаянно загоготала, пискнула, забарахталась, взмахнула крыльями — и умудрилась опрокинуть костяное полушарие на себя. Через мгновение череп встал на перепончатые лапы и двинулся по поляне. Я ринулась в кусты, радуясь задержке, но через несколько шагов остановилась. Ну конечно! Как я сразу не догадалась!

Заточённый гусь все так же бродил по поляне и неуверенно гоготал.

— Извини, я уже невесть что подумала! — Я сняла с птицы скорлупу. Ну да, не обломанный череп, а обычную скорлупу, правда, от очень большого яйца.

Гусь благодарно гоготнул.

— Да, какой из тебя людоед, малыш, — потрепала я его по голове, уже совершенно не опасаясь, но гусь тут же больно ухватил меня за палец. — Проголодался, маленький? — растроганно продолжала я, освобождаясь от хватки. — Сколько вас тут вылупилось!

Да, поляна изменилась в один момент. Лежащие сплошь и рядом черепа оказались всего лишь обломками скорлупы, а птица — маленьким птенцом, хоть и приличных размеров. Я попала в чье-то уютное гнездышко.

— А где же твои братики и сестрички? А твоя мама где, малыш? Интересно, каким же ты вырастешь? Тебя тут бросили?

Иногда просто не стоит задавать много вопросов, а поглядывать по сторонам нельзя забывать никогда. Через несколько мгновений я получила все ответы. Птенец радостно встрепенулся, вывернулся из-под моей руки и кинулся мне за спину, к берегу.

— Ты куда? — начала я разворачиваться вслед.

Сзади раздалось оглушительное шипение, и что-то так долбануло меня по голове, что искры из глаз посыпались. От толчка я покатилась по земле, вдогонку раздалось громовое хлопанье, и еще один удар пришелся по голове, защищенной шапкой и прической. Мои дрыгающиеся ноги от чего-то оттолкнулись, послышался недовольный вскрик, я кувыркнулась напоследок, замерла на корточках и, наконец, смогла оглядеться. Правда, только на мгновение. Белая стена накатила на меня, сбила с ног и снова стукнула по голове. Я успела заметить что-то извивающееся, длинное и белое, с ногу толщиной. Змея? Но думать было некогда — надо было катиться. Меня снова и снова били, щипали и хлопали, пару раз я чувствительно получила по мягким местам, но большая часть ударов, к счастью, приходилась на голову. Прическа и шапка надежно меня защищали. Я вкатилась в кусты. После очередного толчка надо мной недовольно крякнуло, и наконец-то наступила тишина. Я уже не пыталась подняться и осторожно глянула вбок, стараясь делать как можно меньше движений. Пожалуй, у меня перехватило бы от увиденного дыхание, если бы я уже не задыхалась. На полянке стоял огромный белый лебедь. Стоял и недовольно тряс головой. Ну конечно — удары по прическе были довольно неприятны для меня, но и лебедю пришлось несладко — почти всю силу щипков и тычков защитные чары вернули ему обратно. За спиной здоровенной птицы переминались, пищали, крякали и месили лапами мелководье с десяток желтых копий моего черного знакомца. Сам черныш взволнованно метался по поляне чуть в стороне от нас. Как я прозевала приближение этой шумной толпы? Лебедь тем временем отдохнул и снова был готов мной заняться. Он развернул крылья, выгнул шею и зашипел. Крылья перегородили всю поляну, а чтобы дотянугься до головы птицы, мне пришлось бы, наверное, встать на цыпочки.

— Слушай, я тебя не трону — и ты меня не трогай, — начала я переговоры, стараясь не делать резких движений.

Лебедь сделал ко мне пару шагов и с шумом хлопнул крыльями. Что я его не трону, он охотно верил. И даже был готов помочь в этом — хорошенько погонять меня по зарослям, побить, пощипать, а может, и покалечить. Только я была против.

— А ну кыш!

Лебедь остановился и склонил голову набок. Я поднялась, выпрямилась, топнула ногой и шикнула, как совсем недавно на черного детеныша. Но одно дело — пугать птицу ростом тебе по пояс, и совсем другое — птичку, которой по пояс ты. В ответ лебедь прыгнул вперед и ударил крыльями, я едва успела отклониться. Перья хлестнули меня по кончику носа, я зажмурилась и ухватилась за что-то двумя руками. Рывок едва не бросил меня на колени. Еще один! Еще! Меня мотало, как рубаху на веревке, но я не разжимала рук и даже сумела приземлиться на ноги и не упасть.

— Га!

Я осторожно открыла глаза. Лебедь стоял шагах в четырех, перебирал клювом правое крыло и искоса на меня поглядывал. Я тут же ответила самым твердым и уверенным взглядом, который только смогла изобразить. Это действительно было тяжело, потому что у меня под носом что-то колыхалось и щекотало. Я осторожно скосила глаза. В кулаке моей правой руки подрагивало роскошное белое перо в локоть длиной, не меньше.

— Шшшш! — Лебедь уже разобрался с крылом и снова начал знакомую песню.

— У тебя что, много лишних перьев? — поинтересовалась я, но птица насмешку не заметила. Она опять раскрывала крылья.

Однако в этот раз все пошло по-другому! Птенцы за спиной лебедя тревожно закрякали и запищали. Я отступила на пару шагов. Крылья росли! Я сморгнула. Нет, вроде бы не изменились. И в то же время я чувствовала, как они растут и ширятся, как наполняются силой и заслоняют собой небо. Что за колдовство? Удар этих крыльев сметет и меня, и заросли на много шагов за мной!

Не знаю, что на меня нашло, — я хлопнула руками по бокам и прыгнула навстречу.

Что произошло? Лебедь попятился, выгибая шею. Горячая волна пробежала по моим ладоням, с боков пахнуло жарким воздухом, но оглянуться я не посмела. Нельзя показывать хоть капельку слабости, я это чувствовала. Лебедь тем временем был в немалом замешательстве, поворачивал голову то правой, то левой стороной, оглядывал меня с высоты своего огромного роста и негромко покрякивал.

Когда приходит зыбкое равновесие, все может решить любая мелочь. Может, лебедь уже устал. Может, получил отпор и призадумался. Возможно, поверил, что я не угрожаю ни его гнезду, ни потомству. Или почти поверил, но решил на всякий случай мне все-таки наподдать. Лебедь снова развернул крылья, хлопнул для собственного ободрения, но как раз в этот миг к нему кинулся черный лебеденок. И крыло на обратном движении отшвырнуло его, как пушинку.

— Пи-и-и!

Пронзительный писк мгновенно отвлек внимание родителя. До сих пор я, кстати, так и не поняла, воюю ли я с любящей матерью или схватилась со строгим отцом. Черный кубарем прокатился по берегу и угодил прямиком в воду. Все его братья с сестрами тут же подняли отчаянный писк. А черный отчаянно забарахтался, подпрыгнул, в спешке попав на глубину, — и поплыл.

Обо мне тут же забыли, я сразу это поняла. Похоже, малыш раньше не плавал и именно поэтому бродил по берегу, пока вся семья странствовала по воде. Лебедь тут же оказался с детенышем рядом, осторожно подтолкнул клювом дальше. Черный пискнул для порядка, но погреб довольно уверенно.

Красота! Но высказываться вслух я не посмела, просто старалась не шевелиться. Лебедь тем временем как-то по-особому крикнул, семейство тут же сгрудилось за ним, а он плавно и красиво поплыл из заводи. У самого выхода повернул голову. Так, совсем | чуть-чуть. Просто намекнуть, что про меня он помнит и не хотел бы встретить на этом месте, когда вернется. И я с ним была полностью согласна.

Лебединая семейка скрылась из виду, оставив только удаляющийся гогот пополам с писком. Ффух! Хорошо, что мне не попалась пара — ведь лебеди вроде неразлучны. Вдвоем они меня просто ощипали бы. Интересно, так чего он все-таки испугался?

Струйка дыма пощекотала ноздри. Я недоуменно оглянулась. По обе стороны от места, на котором я стояла, тлела трава и курились дымом листья на парочке кустов. Все это были уже умирающие остатки пламени, не получившего пищи на влажном берегу. Откуда взялся огонь? Я еще оглянулась, но решила не задерживаться. Гнездо мог навестить и второй родитель.

Я так и не поняла, как смогла найти в зарослях свою команду. Они оказались шагах в тридцати от места, где должны были быть.

— Вы не поверите, что я только что пережила, — сообщила я Воротнику и Мышаку, которые действительно смирно дожидались меня у кустов. Торчащее из отворота шапки лебединое перо качалось с каждым движением головы, подтверждая мои слова. Мы попробовали пройти назад, к гномьей дороге, но в результате вышли к сумрачной роще из высоких замшелых деревьев. Странно. На ночлег мы остановились у огромного дуба на небольшом холме, возле которого не было ничего интересного, полезного и вкусного, так что я надеялась провести ночь без гостей. Защитный круг чертился почему-то очень тяжело, нож вырывался из руки и выписывал в земле извилистые кривые. Дело пошло лучше, когда я выхватила из костра головню. На всякий случай я очертила тройной круг. Каша с ветчиной уже булькала в котелке. Честно разделив ужин с Воротником, я устроилась меж узловатых корней и достала мешочек с рунами. Песня о старом лодочнике? Да, прямо про сегодняшний день.

— «Лодку бросает большая волна, берег мелькает вдали…» — начала я, перебирая струны арфы. Воротник заснул почти сразу, а мне пришлось сначала допеть. Закончив песню, я огляделась, но не увидела благодарной публики, только в кустах что-то коротко сверкнуло, но могло и показаться. Лесной народ на мое исполнение не сбежался. Арфа отправилась в мешок, я завернулась в плащ и легла спать.

В темноте что-то таинственно ухало, скрежетало, но в целом было тихо. Один раз, правда, кто-то начал тяжело топтаться рядом, фыркать и сопеть, но Воротник тут же рванулся за круг, не слушая мои окрики, и с большим шумом, топотом и треском загнал этого кого-то на дерево. Дракончик безмятежно вернулся и лег у тлеющего костра, недовольный зверь еще немного попыхтел и пофыркал откуда-то сверху, но я кинула на звук камнем, и он притих. Мышак на всю эту суету едва повернул голову. Я обновила круг, подбросила хвороста в костер, и остаток ночи мы провели спокойно.

Глава пятнадцатая О ДОБРЫХ ЛЮДЯХ, И НЕ ТОЛЬКО.

— Пора вставать!

Воротник искоса глянул на меня, вздохнул и перевернулся на живот. Выпущенный из круга Мышак заспешил к ближайшему кустарнику и тут же начал с несчастным видом нехотя объедать листья. Заново сложенный костер только разгорался и совершенно не собирался кипятить воду в котелке. Восходящее солнце золотило верхушки деревьев высоко наверху, где-то в стороне неуверенно пробовала голос одинокая птица. Я решила пока пойти прогуляться вокруг, поискать что-нибудь вкусное, ценное или полезное и заодно проснуться. Позевывая, обошла дуб по кругу, еще раз пихнула дракончика в бок и направилась к просвету меж деревьев шагах в тридцати. Тишина. Ночные создания уже попрятались в своих логовах, а дневные пытались проснуться, как и я. Довольно скучная и безопасная пора всеобщей вялости и сонливости, когда ничего не происходит.

Рядом со мной упал кусок мха и посыпался какой-то мусор. Я подняла взгляд. С дерева на меня глядел кабан.

Не может быть! Я как-то сразу проснулась.

Да, в развилке не поймешь какого дерева, так оно заскорузло и покрылось мхом, беспокойно топтался здоровенный секач с внушительными клыками, роскошной щетиной на загривке и приметным белым пятном на боку. От развилки до земли было локтей восемь, не меньше, а места на ней вполне хватало, чтобы немаленький зверь мог спокойно развернуться и сделать пару шагов в любую сторону. Большое было дерево, что еще сказать. Как на нем оказался кабан? Стоп!

— Воротник, а ну иди сюда!

Двадцать шагов до меня дракончик преодолевал долго и настойчиво, поочередно медленно переставляя лапы и иногда даже как-то проскальзывая на месте, как будто карабкался вверх. Подойдя, он плюхнулся у моих ног и попытался свернуться клубочком.

— Не спи! — Я была безжалостна. — Глянь туда!

Дракончик искоса глянул вверх и тут же уронил голову. Дескать, стоило из-за такой мелочи шум поднимать?

— Это его ты ночью загнал?

Воротник, по-моему, опять задремал, но кабан, в сущности, ответил за него. При виде дракончика он беспокойно заметался и начал тихонько повизгивать.

— Давай слазь, нечего там делать! — Меня начала слегка мучить совесть. Наверно, мы устроились на ночь возле его любимого пастбища, за что сам кабан и поплатился. Теперь мы должны были хотя бы вернуть его на землю.

Но зверь попался упорный и несговорчивый. Я кинула в него парочкой сосновых шишек — не помогло. Потыкала веткой — без толку. Он довольно свирепо фыркал на мои атаки, пытался рыть ветку копытом, полосовал кору клыками, но, как только подходил к краю, тут же отскакивал с испуганным визгом.

— Слушай, ты его загнал — ты и сними, — приказала я Воротнику, когда сдалась сама. Мелькали, правда, мысли сделать копье из ножа с веткой или развести костер и выкурить кабана дымом, но эти идеи я отвергла. Пока.

Воротник послушно встал, подошел к дереву, поднялся на задние лапы — и замер.

— Не спи! — снова зашумела я, когда дракончик попытался прислонить голову к стволу. Вдохновленный Воротник задвигал по коре передними лапами, поставил на ствол задние — и начал рушиться на спину. Я бросилась на помощь, — Ну давай, давай! — пыхтела я, подставляя плечо под драконий зад.

Нашими общими усилиями Воротник неуклонно поднимался и просыпался. Кабан его не замечал до последнего момента — он боялся заглядывать за край. Так что они почти столкнулись мордами.

— Уи-и-и!..

На меня посыпались кусочки коры и мелкий мусор. Когда я отряхнулась и протерла глаза, кабан глядел на Воротника с ветки повыше. Как он ухитрился развернуться? Или поднимался хвостом вперед? Теперь уже и дракончик был озадачен.

— Слушай, как он все-таки карабкается! У него что, когти? — Сопротивляться любопытству было уже невозможно. — Воротник, загони его повыше, хорошо?

Дракончик молча полез наверх, но коварный кабан разрушил все мои надежды. Увидев приближающегося мучителя, он немного подумал, потоптался, сдвинул ноги в пучок, ловко развернулся и с решительным фырканьем кинулся не вверх, а в сторону, к концу полого растущей ветки. Хруст, треск, у кабана проскользнули все четыре ноги сразу, и он повис на брюхе, но его немалый вес уже сделал свое дело. Ветка с треском согнулась и коснулась земли. Кабан тут же бодро вскочил на все четыре, хорошенько получил по животу освобожденной распрямляющейся веткой и с визгом бросился наутек, унося секрет своей ловкости. Я разочарованно глянула вслед. Ну да ладно! Вода в котелке как раз начинала закипать, надо было бросить пшено.

— Ну что? Теперь в дорогу! — После завтрака спутники вяло выслушали мой бодрый призыв, но деваться им было некуда.

Оседлать Мышака удалось без особого сопротивления, и это уже само по себе было немалой победой. Быстро, пока благодушное настроение моего коня не исчезло подобно утренней росе, я перекинула мешки и залезла в седло.

В путь, к Восточному Тракту! Заросли сменялись редколесьем и небольшими прогалинами, подъемы переходили в спуски, тропинки разбегались причудливой паутиной. Позади осталась березовая роща, скрылось из виду длинное нагромождение замшелых камней, мы продрались через полосу густых низких кустов, въехали на довольно высокий холм, я оглядела подступающий лес, не увидела ни речек, ни дорог, ни сел, ни дымков — сплошной древесный покров.

И наконец-то убедилась, что заблудилась окончательно.

Казалось бы, сложно сбиться с пути, если ищешь протянувшийся через семь королевств тракт, отмеченный неразрушимыми магическими знаками и Столбами Света через каждые три версты. Такую мелочь в траве не проглядишь и мимо не проедешь. И отклониться с пути было не так уж страшно — держись направления на север, вот и все. Но почему-то с каждым шагом крепло ощущение, что мы едем не туда. Лесные тропинки петляли и извивались. Камни, валуны, упавшие деревья, лощины заставляли отклоняться с пути. Каждый раз, когда я вырывалась ненадолго из-под лесной тени, выезжала на поляну или прогалину, солнце упорно показывалось с неожиданной стороны. Я старалась следить за тенью, замечала впереди приметные камни, деревья, но потом оборачивалась — и не узнавала пройденного пути — только насмешливо шелестела листва. Позади стоял совершенно незнакомый лес. И я откуда-то знала, что если мы повернем назад, то не вернемся к дубу и дереву кабана-древолаза, не найдем пути к лебедю-забияке и тем более не попадем к мнительным водяным ящерицам. Да что там дуб! Ни еды, ни воды, ни жилья я не смогу найти, безвозвратно потеряюсь, как только спущусь с холма под тень деревьев, буду блуждать там до смерти. Лес отозвался злорадным шорохом листьев. Он ждал меня, чтобы поглотить без остатка. Что же делать? Что придумать? Как спастись? Вот уж задача! Воротник увлеченно гонялся по холму за стрекозой. Толку с него!..

Я отпустила поводья и стукнула Мышака каблуками:

— Ищи воду!

Когда запутываешься сам, иногда полезно довериться чутью вашего верного четвероногого спутника, особенно если он самолюбив, упрям, своеволен и весьма дорожит своей шкурой. Я доверилась — и не прогадала. Мышак постоял, повертел головой, раздувая ноздри, и уверенно спустился с холма. Сначала он, правда, нашел и пощипал какую-то траву на полянке, потом долго и вдумчиво пытался объесть мох со здоровенного валуна, затем вообще пытался поваляться по земле, не обращая внимания на всадницу, но потом жажда взяла свое. Мышак еще пару раз фыркнул и решительно пошел напрямик к известной только ему цели. Мне оставалось только увертываться от редких веток и радоваться, что мой верный конь тоже не любит зарослей и выбирает пути полегче.

Иногда Мышак останавливался, принюхивался, поворачивался и уверенно шел в новом направлении. Очень скоро я уже совершенно не понимала, куда мы направляемся по воле моего коня. Он решительно направился в самые заросли, прошелся по небольшому оврагу, наткнулся на заросли молодой акации и для чего-то двинулся напролом. Я настолько не ждала от Мышака такой храбрости, что успела получить колючей веткой по лицу и лишь тогда закрылась, как могла. Хруст, треск — Мышак остановился, дернул поводом и захлюпал. Убрать руку от лица я не спешила.

— Небо падает! — вдруг раздался откуда-то снизу хриплый голос, и тут уже я отвела от глаз ладонь.

Да-а-а, Мышак действительно выполнил мою просьбу, но — по-своему. Он нашел воду и как раз сейчас, опустив голову, с удовольствием ее пил. Только была эта вода не в реке, не в озере, не в ручье, не в источнике, не в луже, а в висящем над кучей хвороста котелке. Этот будущий костер был сложен на небольшой тенистой поляне, вокруг которой с трех сторон подковой теснился лес, а с одной высилось что-то темное — холм или скала, с чернеющей большой дырой в двух локтях от земли. Везет мне что-то последнее время на пещеры и подземелья, честное слово! Но самое главное и приятное — на поляне были люди! Куда ни кинь взгляд, я видела холмики шкур, из-под которых на меня таращились внимательные глаза. Десятки глаз. Мышак привел меня в самую середину лесного лагеря не то рудокопов, не то лесорубов, спокойно переступая через спящих. А выкрикнул про падающее небо и всех разбудил мужик, над которым Мышак преспокойно остановился. Хоть бы не сильно испугались! Только бы не разбежались! Воротника рядом не было. В кои веки он умудрился где-то отстать.

— Добрый день! — начала я. — Да оберегут вас Светлые Боги!

Почему-то после этих слов кто-то натужно закашлялся. Люди продолжали выбираться из-под шкур и пятиться, не сводя с нас внимательных глаз. Наверно, они тоже давно не видели конного водного гнома.

— Ты откуда, э-э-э, странник? С кем пришел? Много вас тут? — услышала я хриплый зычный голос и повернула голову. Говоривший глядел почти прямо мне в глаза — а ведь я сидела на лошади! Кафтан едва сходился на могучих плечах, а понять, где в зарослях черной бороды находится рот, можно было, только когда он говорил. Шитая золотом одежда выглядела жутко дорогой, за поясом торчала здоровенная булава, на которую он положил руку. Наверно, это был староста, вожак, в общем, главный. Он озирался, прислушивался и вглядывался в кусты, как будто кого-то ждал, но не очень этим гостям радовался. Только бы не испугался! Только бы не разбежались! Как я была рада людям, кто бы знал!

— Заблудилась я. Третий день брожу, не найду дороги, — сообщила я.

— Один?

На мгновение я задумалась, считать ли Воротника попутчиком, но решила зря не путать людей.

— Одна!

— Шмыга! Соловей! Клык! Проверить дозорных! — вполголоса приказал здоровяк.

Несколько человек кинулось в лес.

Мышак тем временем опустошил котелок, шагнул в сторону, сунул морду в какую-то торбу и с аппетитом чем-то захрупал. Наверно, поедал запасы лагерной каши. Все наблюдали за действом с недоуменным вниманием.

— А ну хватит, — дернула я за повод, и Мышак обиженно выпрямился.

— Так, говоришь, заблудилась ты, — продолжал чернобородый. Он до сих пор прислушивался, но вроде бы был спокоен. Только бы не испугать! Только бы не разбежались! Тем временем лагерь окончательно проснулся. Интересно, а с чего это они спали днем? Компания собралась довольно пестрая. По краю поляны теснились и переминались люди вперемешку с орками. У каждого в руках был топор, меч, булава или дубина. Рядились они кто в шкуру, кто в ржавую кольчугу, кто в куртку, кто вообще в непонятные лохмотья. Охотники? Все они зыркали на меня исподлобья — ну это можно было понять — я ведь их разбудила. Я поспешила ответить самой милой из своих улыбок. Только бы не разбежались!

К чернобородому поочередно подбежали трое и что-то прошептали на ухо. Он тут же повеселел.

— Значит, одна — и заблудилась?

— Да, одна-одинешенька, беззащитная, безобидная и несчастная. Хвала Пресветлым, что вас на1 шла! — поспешила подтвердить я. Внутри все пело. Не разбегаются! Они не испугались! Они не разбегаются! Наконец-то я среди людей, которые знают, где находятся, которые могут показать дорогу, проводить и помочь.

— Да уж, хвала, — неопределенно согласился главный и бросил через плечо: — Хват! Смени Моргуна! Пусть сюда идет!

Хват недовольно заворчал, что сейчас не его очередь, но бородач засопел и грозно зыркнул. Счастливчик покорился, смерил меня напоследок недобрым взглядом и скрылся в зарослях. Да, одним другом у меня стало больше. Зато остальные вроде успокоились, перестали вглядываться в лес и прислушиваться и постепенно отходили от края поляны.

— Устала ты, наверно, сядь, отдохни.

Я охотно соскочила с Мышака, которого тут же отвели в сторону, подальше от съестных припасов.

— Что ж, потерять — к тоске, найти — к удаче! Надо отпраздновать!

Теперь вожак от души веселился, и это было хорошо. Парочка орков отправилась с котелком за новой порцией воды, один человек застучал кремнем по кресалу, добывая огонь, двое нырнули в пещеру и понесли оттуда какие-то свертки и бочонки. Я села на расстеленный белый ковер, оперлась на свои мешки, которые положили рядом, и стала всем улыбаться и вообще быть очень милой. Надо же, с каким почетом меня приняли! Какие они хорошие и добрые! Большинство хороших и добрых до сих пор теснились поодаль, напуганные моим гномьим одеянием. Лишь парочка самых смелых подошла пощупать куртку.

— Не трогайте! Обычай забыли? — отогнал их бородатый.

Только бы не разбежались! Тем временем из лесу выступил еще один орк.

— Спал на посту! — тут же грозно обратился к нему бородач. В ответ орк заморгал, втянул голову в плечи и что-то забурчал. Что он там бурчал, я толком не разобрала, но и так было понятно, что он возмущается, возражает и тихонько негодует, что не пролетит мимо него птица и мышь не прошмыгнет.

— Не пролетит, не прошмыгнет, унюхаю, сердцем чую! — передразнил бородатый и завершил: — А целого всадника умудрился проморгать!

Скорее всего, орк спросил — какого всадника? Потому что староста показал на меня, а потом на Мышака, мирно щиплющего траву у деревьев. Орк заморгал еще сильнее. Подошел ко мне, долго вглядывался и принюхивался. Сходил к Мышаку. Также внимательно оглядел его. Вполголоса поспрашивал что-то у остальных, подбежал и старательно обнюхал кусты с той стороны поляны, откуда мы появились. Вернулся ко мне, долго молча прожигал взглядом, а потом вдруг сжался и жалобно заскулил.

— Ну я тебя! — недобро посулил чернобородый, но расправу учинять пока не стал.

Орка было жалко. Тем временем на костре уже жарили олений окорок, откуда-то появились разномастные кубки, чаши и ковшики, народ оживился и повеселел. К каким хорошим людям, ну и не только людям, я попала! Неожиданно зашевелилась и с лязгом начала подниматься здоровенная куча листьев на краю поляны. Я с визгом вскочила, но это оказался обыкновенный тролль в ошейнике, обряженный в скрепленные краями щиты — два спереди и один сзади. От ошейника к здоровенному дереву убегала толстая цепь. Мой испуг встретили общим смехом. Правда, оказавшиеся рядом с троллем тут же отошли подальше. В лагере его, похоже, боялись. Правда, меньше, чем меня.

— Проснулся Клыкач, беспокоится, — тепло сказал бородач. Подхватил здоровенный кусок мяса с костью и подошел к чудовищу, рядом с которым тут же перестал быть огромным и сильным. Тролль позволил себя потрепать по загривку, захрустел мясом и перестал обращать на нас внимание. У первого бочонка с хлопком сбили крышку.

— Ну за удачу! — поднял кубок вожак.

Я недоуменно огляделась. Ни чашки, ни кубка мне не предложили. Наверно, подадут попозже, с особыми почестями. Ну и пусть — я еще не хотела есть. Хорошо снова оказаться среди людей!

— Я же говорил: хорошее место, — продолжал бородач. — А Нюхач еще кривился — плохое, плохое! А вы сами гляньте — даже идти никуда не надо! В руки само идет! Все по обычаю разделим, по справедливости.

Собрание ответило одобрительным гулом.

— Что за шум? Что за гульбище? — вдруг раздался за спиной тонкий недовольный голос.

— А, Нюхач, травок своих насобирал? Подать ему кубок! — приказал бородач.

— Что за гульбище? — снова повторило, подойдя к костру, закутанное в тряпки небольшое нечто.

Ему поспешно уступали дорогу, так что нетрудно понять: в лагере этот Нюхач — не последняя особа. Даже бородач заметно смутился и зажевал бороду.;

— Вот, смотри, какая удача нам привалила! — Здоровяк широким жестом указал в мою сторону.

Существо повернулось ко мне, укололо внимательным взглядом маленьких черных глаз. Из обмотавших голову тряпок торчал только острый зеленоватый нос, поверх куртки висело множество клыков, жабьих лапок и совершенно непонятной дребедени, под намотанной тканью совершенно скрывалось тело. Кто это был? Не знаю. Чем-то он мне не нравился, но я все же ему улыбнулась и мило захлопала ресницами.

— Он мне не нравится! — заявил Нюхач и ткнул в мою сторону пальцем. — Где ты его взял на наши головы, Медведь? Куда глядел? Чем думал?!

Пострадавший из-за меня орк довольно зафыркал.

Я ему не нравлюсь? Надо же! Наши чувства взаимны!

Глава шестнадцатая О ВЗАИМНЫХ ЧУВСТВАХ.

— Да ладно, чего ты, Нюхач, — успокаивающе заговорил Медведь. Сразу же после слов мелкого вокруг меня образовалась пустота шага в три шириной, — Девчонка это. Одна. С дороги сбилась. Заблудилась. Чего бояться? С ней один на один даже ты справишься!

— Девчонка? Еще хуже! Чую в ней силу, понять не могу, чую беду, — процедил Нюхач, дернув в мою сторону своей не то рукой, не то лапкой.

— Вечно ты хорохоришься! Вечно тебе всякие беды мерещатся! — вдруг перешел в атаку бородач с очень подходящим именем. — Сколько мы из-за тебя потеряли! Сундук взяли — загляденье — так нет, знаки на крышке ему не понравились! Сжечь и пепел по ветру развеять! Ладно, сожгли. Купеческий обоз шел — двадцать подвод! Так нет — ворон ему не так утром крикнул! Пропустить надо — пропустили! И опять вот — не нравится! Обычная девчонка, хоть и одета чудно. Что в ней плохого? Хоть бы разобрался, пригляделся, а то сразу: «Что-то чую, что-то чую»!

Медведь постепенно распалялся.

Толпа отозвалась согласным гулом. Сундуки и обозы не были для них пустыми словами — как для меня, например. Нюхач раздраженно шевельнулся, но уже было ясно — этот маленький бой остался за большим и волосатым противником. Остроносый принял маленький кубок, присел напротив меня у костра, но сидел неспокойно, что-то бормотал, трогал висящие на нем побрякушки и продолжал внимательно за мной наблюдать — я это чувствовала. Рядом с Нюхачом пристроился опозоренный из-за меня дозорный орк и тоже не очень радовал теплым взглядом. Ему не досталось ни мяса, ни питья — наверно, в наказание. Ну вот, одним моим горячим почитателем в лагере стало больше. Первая партия хмельного напитка исчезла в глотках собравшихся, десятки ножей принялись кромсать оленину. Кто-то сбоку забренчал песню о ночевке под кустами в ожидании купцов. Становилось все веселее. Но не всем.

— Ты не ведьма, случаем? Порчу наводишь? Взглядом молоко у коров портишь? — вдруг спросил меня Нюхач, сверля внимательным взглядом.

— Нет-нет, что вы! Солнцем клянусь! — Я на мгновение задумалась, стоит ли возмутиться и обидеться, но решила не пугать собравшихся и лишний раз улыбнулась. Надо же, как он угадал про мои приключения с коровами! Услышав мою клятву, Нюхач недовольно хрюкнул. Бывший дозорный согласно засопел.

— Да ладно, Нюхач, чего ты привязался к девчонке, вечно тебе ведьмы мерещатся! — тут же заступился за меня Медведь, за что и получил от меня еще одну улыбку. Младенцу понятно — соперничающие вожаки были готовы спорить по любому поводу, и таким поводом в этот раз была я. Нюхач ополчился на меня — Медведь тут же принялся защищать. Ох уж эти мужчины!

— Так вы — бродячие торговцы? — Я решила поучаствовать в беседе и обратилась к Медведю. Здоровяк от неожиданности закашлялся:

— Бывает, и продаем иногда, и… э-э-э… покупаем. — Отчего-то он смутился и заерзал.

— Все больше оружие, наверно? Дубины, мечи всякие? — уточнила я, оглядев поляну. Топоров, дубин и копий здесь и правда было многовато, если считать общей кучей.

Медведь промямлил, что без топоров в их деле никуда, и совершенно смолк. Мой простой вопрос почему-то загнал бородача в глухой тупик. К счастью для него, рядом завязалась маленькая ссора между двумя орками. Они не поделили кусок мяса, несколько раз повыхватывали его другу друга из пастей, потом одному надоело, и он цапнул соперника за лапу. Оба уже вовсю рычали и размахивали ножами. Медведь тут же принялся на них покрикивать и грозить собственным здоровенным клинком с наколотым куском мяса.

— А что это у тебя за железка, девица?

Я непонимающе повернулась. Оказалось, гномья кочерга-погонялка, которую я засунула в мешок, проколола дыру и почти целиком торчала наружу. Надо же, я и не заметила, а остроносый углядел! Стоило ее только тронуть, и она сама скользнула в ладонь, удобно легла рукоятью.

— Эта? Да так, нашла. — Отвечая на вопросы Нюхача, я старалась быть предельно краткой.

— Знатная работа! Такой штукой и человека, и орка пополам разрубить можно, правда?

— Не знаю, — угрюмо ответила я. Вскрикивать «ой, что это» или «да это моя шпилька, волосы закалывать» было уже поздно.

— Да, убийце такая штука в самый раз, — с удовольствием продолжал Нюхач, — Слышь, Медведь, ты не Сестру Смерти привечаешь?

Его слова были встречены взволнованным бормотанием. Ну чего он ко мне привязался?

— Да какая из нее Сестра! Как же ты потерялась, красна девица? — раздраженно посопев, решил переменить тему здоровяк.

— Да с Восточного Тракта два дня назад сбилась, — чистосердечно ответила я.

— Два дня назад? — резанул голос Нюхача.

— Да, два дня, — подтвердила я.

Кто-то рядом хохотнул:

— За два дня так умчать? Вот это конь! Ему цены нет! Наверно, по облакам скакал. То-то его дозорные не заметили!

— Гы-гы-гы! — прокатилось по толпе. А пострадавший орк радостно воспрянул:

— Таких коней, я слышал, человечиной кормят. Вы за ее лошадью поглядывайте! — снова уколол тонкий голос — и снова в цель.

Да, шутки шутками, но своими вопросиками и догадками Нюхач потихоньку добивался своего. Капля за каплей, кроха за крохой он отбирал победу у соперника. Все больше народу хмурилось, глядело на меня с прежней опаской, а после слов о конях-людоедах вокруг Мышака образовалось пустое место. Но Медведь уже усмирил орков и выступил на мою защиту:

— Ну ладно, напутала она, с перепугу бывает.

Вот так помог! Я почувствовала, как краска заливает лицо.

— Не вру я! — Вот с детства не люблю, когда сомневаются в моей правдивости, — Там холм расколотый, я его обошла и в гномью Большую Воду угодила!

— Расколотый холм? Врата Прямого Пути? — переходящим на визг голосом спросил Нюхач.

— Гномья дорога? А золото было? — алчно поинтересовался Медведь.

— Не было там золота. Разве что на ящерицах. Я упала в овраг, по нему вышла к каналу с речкой, там еще ворота были большие. По каналу шла, шла, вышла к озеру у горы, а там большущий каменный гном! И каменная ящерица! И живых ящериц много! Оттуда и одежда, и кочерга, и браслет.

Я поддернула рукав и высоко подняла руку, наслаждаясь всеобщим вниманием. Наконец-то нашлись слушатели и ценители! Ценители алчно глядели на украшение, потирали руки, а многие украдкой пытались пальцами вымерять, подойдет ли браслет им самим. Один только Нюхач сплюнул, сделал сложный знак и попытался отодвинуться. Вот вредина! Остальные кто слушал, кто вовсю шептался. Один наклонился к Медведю и долго что-то рассказывал ему на ухо. Я успела расслышать только «панцири рвут» и «стрелами их в воде не достанешь», а напоследок он ткнул старосте под нос шрам на своей руке. Те, кто услыхали и разглядели получше меня, переменились в лице и больше не смеялись. А Медведь, судя по его лицу, отказался от мысли заглянуть мимоходом к увешанным золотом ящерицам Большой Воды.

— Как же ты мимо этих чудищ водяных, коварных, хищных и злобных, прошла? — Вкрадчивый тон остроносого не обманул бы и жеребенка, но я твердо решила говорить одну только правду. Хватит, вчера про лешего наврала.

— Да разбежались ящерицы. Меня испугались.

Многие рассмеялись, но выходило это у них как-то натужно. Один Нюхач сиял.

— Слышишь, Медведь! Зверей не проведешь! Я же говорил — не нравится мне она!

— Да мало ли что девчонка насочиняет, — примирительно проворчал здоровяк и глянул на меня с немым укором.

— Опять не верите? Там еще озеро неподалеку. Я на его берегу с лебедем здоровым подралась!

Кто-то пробормотал про занимающегося целую неделю помолом Емелю и что языком можно и семерых драконов зараз побить. Но я, уже наученная опытом, протянула руку и потянула из-за спины хранившееся между курткой и рубашкой лебединое перо — ни в одном мешке оно бы не поместилось. Все тут же стихли на миг, потом снова зашумели.

— Король плавней, — пробормотал один мужик в нагольном тулупе, сидящий с другой стороны костра. Глянул на меня с почтительным ужасом и тут же начал что-то объяснять вполголоса соседям, вовсю размахивая руками и на пальцах показывая, как переворачиваются от одного удара маленькие лодки и многовесельные корабли. После этого бурного повествования усмешек стало еще меньше, а опасливых взглядов — еще больше. Нюхач сиял всем кончиком носа и толкал Медведя локтем. Тот угрюмо сопел и отмахивался.

— Ну вот, а потом мы у дуба переночевали, там еще кабана с белым пятном встретили и вот, к вам попали, — завершила я наконец свой рассказ. Приятно все-таки поговорить с понимающими людьми, а не с лошадью и молчаливым драконом!

— Белобокий Вепрь! — вразнобой отозвался десяток голосов. Об этом звере здесь знали многие. А потом все уставились на меня. Медведь даже перестал жевать и замер с недоеденным куском во рту.

— Вы чего? — забеспокоилась я. А потом поняла: они ждали, что в доказательство своих слов я достану из мешка или из-за пазухи какую-нибудь часть несчастного кабана. Так хорошо и весело начинавшийся пир безнадежно угасал. — Да не трогали мы этого кабана, не трогали, — поспешила я всех успокоить, — Только на дерево ночью загнали, но утром заставили спрыгнуть, солнцем клянусь!

Не знаю почему, но после моих слов легче не стало. Еще пытался усмехнуться Медведь, но улыбка была вымученной. Зато Нюхач вскочил с места.

— Я же говорил! Непростая она девка! Будет нам от нее беда, вот увидите! Не хотите меня слушать! А кто черного всадника трогать отговаривал? Я. Получили тогда? Долго драпали? Кто говорил, что нельзя Белобокого на рогатину взять? Послушались? Долго на деревьях сидели? Помнишь? А ты помнишь? А ты? А как все животом маялись, когда тех ягод поели, помните? Кто вас остерегал? Кто потом лечил? А призрака того кто отогнал? — тыкал поочередно пальцем в сидящих Нюхач, добиваясь согласного бормотания.

На фоне былых заслуг шамана бородач даже будто стал меньше ростом. Это был полный и окончательный медвежий разгром и мое поражение. Хорошо, если напоследок хоть дорогу покажут. Выгонят меня сейчас из-за этого мелкого зеленого зануды. И ведь хорошо было видно — он сам не поверил ни одному моему слову! Но ради спора с вождем-соперником был готов выставить меня хоть Ночной Упырьсй Королевой. Медведь сидел и угрюмо глядел в костер. А Нюхач добивал:

— А я сразу почуял — что-то в ней не то. Ну сами посудите — кто еще водяных ящериц разгонит, короля плавней победит и Белобокого на дерево усадит! Ведьма она!

— Неправда! — Я вскочила с места, и все вокруг меня испуганно отшатнулись. Добился своего остроносый!

— Так кто же ты такая, девица? — наконец-то спросил Медведь.

Вначале я даже не поняла вопрос. Но потом меня осенило — конечно! Гномья одежда! Тут бы и я себя не узнала!

— А, я ведь и не представилась, извините! Я — странствующая сказительница из Ордена Пяти Дорог! — и в доказательство своих слов скинула шапку. Освобожденная прическа тут же упруго выпрямилась. Вернее, то, что от нее осталось. Но эту свою ошибку я поняла, когда было уже поздно.

Многие просто попадали со своих мест. От меня отшатнулись в обе стороны, это я поняла не глядя. Все дружно схватились за обереги.

— Лихо лесное! Чур меня! — Теперь уже и Нюхач был испуган по-настоящему. Даже кончик носа посерел.

— И совсем не лихо! — горячо возразила я. — Я — сказительница. Хотите, я вам спою?

И сунула руку в мешок.

— Нет! Нет! Остановите ее! — завизжал на пределе слуха Нюхач.

— Ырг!

Костер вдруг раскатился угольками к моим ногам. Дзынь! По правой руке что-то ударило, и тут же от ки_сти до локтя коротко вспыхнуло сумрачное сияние. Передо мной, прямо в костре, стоял провинившийся дозорный. Стоял и ошеломленно разглядывал обломанный по самую рукоять нож в своем кулаке.

— Ты не поранился? — Я протянула к орку руку.

Тот выхватил из-за пояса нож и ударил меня по голове. Но что тут сказать о моей прическе? Она могла выглядеть не очень, но орденскую силу сберегла. А нож оказался плохой, не гномьей ковки. В общем, когда его руку отшвырнули чары, то из кулака опять сиротливо выглядывал обломок вместо лезвия. А тут и огонь допек через сапоги. Глянув на меня совершенно обезумевшим взглядом, орк с воем бросился наутек, уронив троих из еще не упавших товарищей.

Наверно, еще можно было все исправить. Бросить пару удачных шуток, успокоить Медведя, высмеять Нюхача, спеть веселую песенку, что-нибудь им подарить. Но все это не было суждено. Вожаки глядели через мое плечо одинаково вытаращенными безумными глазами. Я развернулась, уже примерно догадываясь, кого увижу.

Ну конечно, Воротник. Тот самый Воротник, который шлялся невесть где и именно сейчас выбрал момент, чтобы просунуть голову сквозь кусты и с любопытством глянуть на происходящее.

— Ах да, кхм… А я вам говорила, что была не совсем одна? — начала я.

— Дракон! Окружают! Выследили! Спасайся кто может! — неожиданно тонко взвизгнул уже Медведь.

Впервые Воротника распознали сразу и без сомнений.

Я еще пыталась кричать разбегающимся, что мы никого не обидим, но слушать меня уже никто не хотел. Медведь, как и подобает вождю, повел людей, ухитрившись в великолепном прыжке вломиться в заросли одним из первых. Сбитый с ног в пылу всеобщего бегства Нюхач быстро полз от костра. До спасительных кустов ему оставалось шага четыре и неизвестно сколько ползков.

— Стой! — Я ринулась через костер. Взметнулось потревоженное пламя, пыхнул, но не опалил жар. Я так разогналась, что просто упала с разбегу на Нюхача, придавив его к земле. Тот тонко заверещал, задергался, но я была сильней. Хоть одного, но не упущу!

— Не ешь, не бей! Денег дам! Не тронь, не рви! Казну покажу! Не ешь, пощади! Огненное колесо напущу! Не тронь! Яду в медовуху подсыплю! Помоги-и-ите!

— Не буду я тебя есть! — крикнула я в нахлобученный капюшон. — И рвать тебя не буду. И бить.

Последнее прозвучало несколько неуверенно. Негоже, конечно, гостю тузить хозяина, но он так надоедливо и противно кричал…

— Да перестань ты дрожать!

Нюхач вроде бы перестал дрожать, но начал стучать зубами.

— Не бойся!

В ответ он снова попытался вырваться. Уговоры тут не помогали. Надо было говорить по делу.

— Где Восточный Тракт? В какой стороне?

Нюхач неопределенно мотнул головой.

— За два дня доеду? Дорога есть? Только не ври! — крикнула я, поймав на мгновение его взгляд. Для этого пришлось замысловато извернуться. Беседу я вела, сидя на собеседнике. Не очень вежливо, согласна, но иначе он тут же удрал бы. Даже сейчас моя добыча не переставала вертеться и извиваться.

— Нет отсюда прямых дорог к пути Восходящего Солнца, — неожиданно четко ответил Нюхач и тут же вытаращил глаза.

— Ну ладно, а хоть какие-нибудь дороги есть? — обрадовалась я началу беседы по нужной теме.

— Три дня до Холмограда, оттуда на север.

— Ага, и сколько дней?

Теперь я уже радовалась, что взяла в плен именно его. Какой-нибудь из лесорубов, может, и кричал бы поменьше, но вряд ли так хорошо описал бы дорогу. Да и, наверно, смог бы вырваться и убежать. Отвечал Нюхач не раздумывая, без задержек, хоть при этом не переставал извиваться и таращить глаза. Как будто его рот жил собственной жизнью.

— Конный доскачет до новой луны. Обоз дойдет за две недели.

Я быстро посчитала.

— Чего! Откуда неделя на коне? Чего ты врешь! Как же я тогда здесь за два дня очутилась? Говори!

Моя добыча по-настоящему задумалась, я это видела. Нюхач прикрыл глаза, засопел, а когда снова на меня глянул, то ужаса в его глазах было еще больше.

— Чур меня! Чур! Не моя добыча! Не моя вина! Прости, Хозяин! Пощади! Вот что я учуял! Вот откуда сила!

— Это ты обо мне, что ли? — Я как-то перестала понимать собеседника. — Как же я здесь оказалась? Говори!

— У Хозяина свои пути и тропы, — придушенно ответил Нюхач и закашлялся.

Я слегка приподнялась, чтобы не раздавить свою Добычу. И тут он ловко извернулся, ухватился за что-то рукой, потянулся — и выскользнул из своих тряпок! Тонкая зеленая фигурка мелькнула передо мной и скрылась в кустах. Лесной гоблин! Так вот кем оказался здешний шаман и мой недоброжелатель!

Я осталась на поляне одна. Мышак не в счет. Остывала сброшенная с вертела оленья нога, намокала трава рядом с опрокинутым котелком, поляну устилали ножи, топоры, куртки, шкуры и чьи-то рваные штаны. Раскиданный костер бессильно догорал во влажной траве. Гоняться за местными в этих зарослях было бесполезно. Воротник попытался высунуться из кустов, но я показала ему кулак, и он благоразумно спрятался.

— Ну скажите, что я вам плохого сделала? Какая от меня может быть беда? — выкрикнула я равнодушной чащобе, потом оглядела разгром на поляне и замолчала. В чем-то Нюхач оказался прав. Встреча со мной ничего хорошего лесным торговцам не принесла. Может, он действительно провидец?

— Ы-ы-ы, — вдруг проворчало что-то неподалеку.

Я оглянулась. У самых деревьев сидел тролль. Как я могла позабыть про эту громадину? Увлеченный поеданием мяса, он пропустил всю суматоху в лагере, все обличительные речи, расспросы, упреки и бегство. Но последний кусок уже исчез в его пасти, и тролль сейчас недоуменно озирался по сторонам. Когда мы встретились взглядами, он неуверенно зарычал.

— Хоть кто-то меня не боится. Ты про Восточный Тракт слышал? — спросила я без надежды.

— Ы? — удивилось чудовище.

Понятно. Я устало откинулась на спину. Тролль дернулся идти, но был остановлен цепью. Недоуменно поворчал, подергал цепь, поглядел на задрожавшее дерево, задумался, а потом обхватил ствол и с треском выдернул дерево одним движением. Я безучастно наблюдала за его стараниями. Цепь с дерева, правда, не снялась: помешали торчащие корни. Гигант задумчиво их потрогал, позвенел цепью, а потом махнул на все лапой и просто пошел по поляне. Дерево с шумом поползло следом. Тролль потрогал и обнюхал несколько брошенных вещей, побренчал слегка котелком, подобрал и начал жевать кем-то брошенный кусок. На меня он уже не обращал особого внимания, сбитый с толку моей равнодушной смелостью. Подошел было к Мышаку, но тот совершенно мимоходом лягнул его в висящий на животе щит. Тролль уважительно заворчал и отступил.

Ну и что теперь делать? Вернутся они дня через два, не раньше: очень хорошо постарался Нюхач. Опять идти наугад? Изловить бы кого-нибудь из них, но как?

— Ы-ы-ыу-у-у!

— Молчи, не мешай думать! — не глядя, строго прикрикнула я на тролля.

Тот ненадолго смолк и снова завыл.

— Ты чего? — Я повернулась.

Гигант нюхал шитый золотом лоскут и подвывал.

А это мысль! Я быстро кинулась к Мышаку, побросала на него сумки. Застигнутый врасплох конь почти не сопротивлялся. После этого я подбежала к троллю и замахала руками. Вскоре горюющее страшилище меня заметило и вопросительно рыкнуло.

— Ищи Медведя! Где Медведь? Ищи!

Тролль долго пытался понять, что я от него хочу. Я вставала на цыпочки, как могла, изображала вожака, расправляла плечи и махала у тролля перед носом отобранной у него же золоченой тряпкой. Помогли мои выступления или взяла верх тоска по товарищам — не знаю. Но тролль начал нюхать воздух, пару Раз обернулся вокруг себя и пошел к краю поляны. Я ему помогала, как могла: кричала, подталкивала в нужную сторону, постоянно напоминала о Медведе. И тролль взял след. Он постоял перед кустами, с шумом вдохнул и уверенно двинулся вперед, оставляя после себя хорошую просеку. Но не успела я порадоваться, как всплыла одна досадная мелочь и все испортила. На цепи осталось выдернутое дерево. Оно подъехало к зарослям, с хрустом начало вползать в лес и почти сразу надежно застряло, упершись наискось сразу в несколько стволов и камень. Из чащи тут же послышался раздраженный рев. Вывернуть с корнем весь лес тролль все же не мог, хоть и старался. Цепь натянулась и подрагивала. Я кинулась своей ищейке на помощь, ободряя криком:

— Уже иду!

Подбежала. Цепь из звеньев в мой палец толщиной мерно ходила из стороны в сторону, снимая кору со ствола. Тролль неутомимо загребал землю и верхними, и нижними лапами, устремлялся вперед и иногда делал сильный рывок всем телом. Пока он был бодр и свеж. Правда, лишь пока. Как же эта цепь скреплена? Оказалось — большим многорядным узлом, который навязала какая-то добрая душа — Медведь, не иначе, — а потом еще продела через несколько звеньев дужку изящного изукрашенного замка. Гномья работа! Без ключа нечего и пытаться открыть. Все это нежно позванивало и вздрагивало при рывках. А ведь как я хорошо все придумала! Эх! В ладонь сама скользнула болтающаяся гномья железяка, я размахнулась в сердцах и ударила по цепи. Показалось или как-то сверкнул браслет?

Хрясь!

Ай! Я отскочила, прикрывая лицо. Из-под гномьей кочерги брызнули ослепительные белые искры. Когда я открыла глаза, узел из цепей с веселым звоном убегал в заросли. Тролль довольно ворчал где-то невдалеке. Я кинулась к Мышаку, бросив через плечо:

— Воротник, за мной!

Интересно, цепь порвалась сама или я ее перерубила с одного удара? Если так — смогу на ярмарках выступать!

— Бойтесь их взгляда, в глаза не глядите.

— Чего? — Я почти натянула поводья, но дракончик бежал молча и не раскрывал пасть. Показалось? Это сказал не Воротник? Ну ладно, некогда гадать, надо гнаться!

Глава семнадцатая О РАЗГАДКАХ.

— Стоять!

Согласна, довольно глупая команда, если конь все заметил гораздо раньше меня и уже остановился. Мышак даже удивленно повернул ко мне голову. Я поспешила сделать вид, что очень занята разглядыванием натянутой поперек тропы веревки. Слегка поблескивая, она уходила наискосок куда-то в кусты, а другой конец терялся в деревьях. Я долго прислушивалась, поворачивалась в седле, но услышала только далекий птичий посвист.

Упустили!

Ну скажите, как можно потерять в лесу тролля? Если он громко топает, хрипло дышит, лязгает щитами, хрустит и временами рычит? Если он идет чуть быстрее моего скорого шага? Если после него остается Широкая полоса примятых кустов, сломанных молодых деревьев? Если за ним волочится толстая цепь в восемь шагов длиной с немаленьким узлом на конце? Пожалуй, надо сильно постараться. Так я и думала, направляя Мышака по проторенному троллем пути. Именно поэтому я совершенно спокойно упустила гиганта из виду, полагаясь на слух и следы. Кустарник кончился. Шума и треска стало поменьше. Но не беда — мне вполне хватало глубоких отпечатков здоровенных лап и борозды от цепи в прошлогодней листве. Но потом налетел легкий ветерок, отозвались шелестом ветки и листья, и в этом слабом невнятном шуме как-то совершенно потерялись топот, звон и пыхтение моего подопечного. Ветер стих, и наступила тишина. Мышак сделал еще с десяток шагов, и я натянула поводья. Впереди из-под земли выступал сплошной камень скалы, и след на нем совершенно пропадал. Ну не беда! Этой скалы было шагов тридцать, не больше. А дальше вновь стеной вставали деревья. Так я и подумала. Когда я раз десятый прошлась перед деревьями, все уже не казалось таким простым. Следов не было. Улетел он, что ли? Или аккуратно подобрал цепь, встал на цыпочки и осторожно, бочком пошел по вот этой узенькой тропиночке? На эту тропинку я и направила Мышака. И мы успели проехать по ней за сотню шагов, когда дорогу перегородила эта веревка. Мышак фыркал, упирался и отказывался к ней даже приблизиться. Ну и ясно было главное — тролль здесь не проходил.

— Веревок у них много, — пробурчала я, слезая с коня, — Понатягивали — ни проехать ни пройти. А людям белье сушить не на чем.

Веревка выглядела странно. Сероватая, в полтора пальца толщиной, она была сплошной, без прядей и волокон. Я ухватилась за нее рукой, с силой потянула и отпустила. Веревка отозвалась легкой дрожью. Натянута хорошо.

— Ну что же… — Я достала нож из ножен. — Наверно, у них таких веревок целый моток, раз натягивают где попало. Значит, и потеря невелика!

Огласив приговор, я полоснула по преграде. С таким же успехом я могла стукнуть веревку поленом. Никакого результата. Я ударила еще пару раз, попробовала пилить. Ничего. Да что же у меня за день такой? Ничего не получается! Я оглянулась. Показалось или Мышак с Воротником глянули на меня с немым укором?

Я прекратила зря тупить нож, опять попыталась прислушаться, вглядеться в окружающий лес. Ничего. Глубокая тишина. Даже странно — ни птичьих криков, ни шороха, ни треска. Я устало откинулась на бок Мышака, закрыла глаза. Воротник привычно замер рядом.

Ну вот. Я снова была неизвестно где и не знала, куда направиться. Привыкнуть можно. И к лагерю торговцев я вряд ли смогу вернуться — можно даже и не стараться. Все равно ведь заблужусь — так зачем вообще куда-нибудь идти? Может, подбросить монетку? Солнцем вверх — так и быть, поедем обратно, поищем лагерь. Выпадет колосок — сложу здесь шалаш, буду охотиться на белок и обирать их кладовки, распугивать волков и медведей с упырями балладой о Белой Деве, к зиме срублю избу, пошью Воротнику меховую попону, сделаю волокушу и запрягу в нее Мышака…

Похоже, мой конь умел читать мысли. Как только я придумала волокушу, на которую поместятся особо тяжелые бревна и камни, Мышак всхрапнул и попятился. Я едва не упала.

— Ты чего? Уже и помечтать нельзя? — Я повернулась к Мышаку, ухватила за повод, но он продолжал пятиться и глядеть мимо меня. Опять? Я быстро обернулась, но не увидела за спиной никаких чудовищ. Только шевелилась веревка.

Веревка. Она равномерно вздрагивала, ходила вверх-вниз, и с каждым движением Мышак вздрагивал и храпел. Почему-то и мне стало неуютно. Показалось или справа докатился далекий шорох? И тянулась веревка, по-моему, как раз оттуда. И раскачивалась все сильнее. И моему коню это не нравилось.

— А ты как думаешь? — спросила я у Воротника.

Он молча пятился вместе с Мышаком и выглядел довольно испуганным.

На глаза попалась привязанная у седла гномья кочерга.

Ну что же, она меня пока не подводила.

Веревка лопнула с одного удара. Левый конец просто упал на землю, зато правый мгновенно унесся наискось вверх. Там что-то затрещало, потом мягко шлепнулось. Может, еще и раздраженно зашипело, но я могла и ошибиться.

— Ну вот, а вы боялись, — укоризненно обратилась я к своей команде. Но очень сильно сомневаюсь, чтобы им было стыдно. Зато у меня ушли сомнения. Вперед, и только вперед! Гномья погонялка приятно оттягивала руку. — Что-то ты меня в последнее время сильно выручаешь, — задумчиво сказала я кочерге. — За свои подвиги ты заслуживаешь имя. Теперьты будешь называться Шпилькой!

Торжественности момента никто не оценил.

Шпильку я прицепила на пояс. Оказалось, на штанах под нее были удобные петельки.

Мы двинулись вперед, и шагов через двадцать я снова услыхала в стороне родной знакомый треск. Тролль! Ура! Нашелся! Побыстрее, пока гигант опять не затаился, я кинулась на шум. Тропинка услужливо вела как раз куда надо.

— Ну быстрее, быстрее, — тянула я за повод Мышака. Ветки впереди смыкались темной аркой, под нее я и вбежала и тут же попала в почти непроглядную темень. Ну и запах! Хруст был совсем рядом. Почти на ощупь я пошла вперед и наткнулась на что-то большое, горячее, мохнатое и вонючее, содрогающееся с каждым хрустом. От неожиданности я пошатнулась и крепко в него вцепилась.

— Брргу… Кхе-кхе-кхе-кхе! — поперхнулось и заколыхалось в могучем кашле это мохнатое нечто, и меня просто отшвырнуло назад. А потом мрак шевельнулся, и на высоте полутора моих ростов зажглось два больших желтых огня, размером с тарелку каждый.

Глаза. Правда, они тут же стали больше раза в полтора, мохнатая гора закачалась в очередном приступе кашля и пару раз гулко стукнула себя по груди не то лапой, не то копытом.

— Тролль? — весьма неуверенно спросила я.

Огромные светящиеся глаза дважды моргнули.

Нет, похоже, что не тролль. Тот вроде поменьше был. И очень похоже, что я помешала этому нетроллю ужинать.

— Ой, извините. — Я осторожно попятилась из логова. Теперь-то я знала, что это логово, а не переплетение нависших веток и кустарника. Оттуда продолжал доноситься могучий кашель, даже ветки вздрагивали. К счастью, за мной никто не кинулся. Под ноги попадались и раскатывались какие-то кости. Ну вот скажите, разве может привести тропинка к чьему-то логову? Тихонько, на цыпочках, приложив палец к губам, я взяла Мышака за повод и повела за собой, подальше от жилья глазастого зверя. Когда между логовом и нами было уже шагов триста, один ручей, холм и несколько поворотов непонятно куда, я решила остановиться. Уже вкрадчиво подступал вечер, пора было думать о еде, воде и ночлеге, о хорошем костре — отогнать нового мохнатого знакомого, который обязательно вылезет ночью меня проведать — в этом я не сомневалась. Налетевший легкий ветерок с шелестом перебирал листья на деревьях.

И самое главное — что делать дальше? Что со мной творится последние два дня? Куда меня занесло? Куда идти? Какие еще опасности ждут меня на пути? Множество вопросов без ответов теснилось у меня в голове. С какого бы начать? Мой взгляд упал на неразлучную парочку — Воротника с Мышаком.

— Слушай, а что это ты последние дни такой тихий? — Я с подозрением уставилась на дракончика. — Почти никуда не убегаешь, молчишь, держишься рядом?

Воротник стоял, как глухой. Ну вот, еще и он перестал меня слушаться. Мало мне бед. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— Ты чего? А ну отвечай!

— Нельзя, — неожиданно ответил дракончик.

— Почему ты молчал? — Как-то сразу мне стало не до слез.

— Ну ты же приказала молчать и держаться рядом, — напомнил Воротник.

— А сейчас почему заговорил?

— Ты велела отвечать. — По морде дракончика сложно было понять, говорит он серьезно или издевается.

— Не ехидничай! Как будто ты раньше меня сильно слушался! — воспитывала я Воротника, а на душе сразу стало чуточку полегче. Собеседник в глухом лесу — ценный зверь! — Так чего там нельзя? Говори?

— Когда он плетет тропу, нужно держаться вместе. Раскидает по лесу — не сойдемся.

— Кто он? Кто плетет? — допрашивала я дракончика, а сама прикидывала, не заночевать ли на соседнем невысоком холме. Хворосту, правда, придется наносить…

— Лесной Хозяин, — безмятежно ответил Воротник.

Нет, на холме не пойдет. Лучше двинуться дальше, наудачу, а там видно будет… Хозяин?!

Я села прямо на землю у копыт Мышака.

— Так это из-за него мы здесь оказались?

Почему-то говорить с Воротником оказалось очень трудно. Он отвечал коротко, невпопад, и каждое слово приходилось чуть ли не тащить клещами.

Да, мы оказались здесь из-за лешего. Да, с тех пор как я свернула с тракта, не желая ехать через расщелину, все и началось.

— Ну он так может, — жалобно ответил Воротник на мой очередной вопрос. — Это ведь его лес!

Дракончик искренне не понимал, чего я от него хочу. Все ведь было так понятно, так естественно! Разве можно было этого не видеть, не замечать? Как можно не заметить солнце? А как объяснить, что я ничего этого не вижу?

— Он крутит, сжимает, плетет лес, прокладывает тропу. Там все по-другому. — Воротник снова бессильно зашипел, не зная, как передать это словами, — Сделаешь один шаг — и уже в другом месте!

— Это я уже заметила. Значит, это он нас сюда завел, — Я рассеянно ковыряла веточкой землю, Воротник утвердительно кивал. Что же делать? — А ты его чувствуешь? Понимаешь, когда он плетет?

— Да.

— И давно он нам тропу наколдовал?

— Прямо сейчас.

— Что? — Я даже вскочила от неожиданности. Воротник удивленно на меня покосился:

— А ты разве не слышишь, Х'иссин?

— Что? — Я прислушалась, но только ветер шевелил листву и рождал тихий шелест.

Или не только? Показалось или за шорохом проступал далекий смех? Померещилось или вся земная твердь медленно крутилась сейчас вокруг нас, ожидая первого шага?

— Ладно, слышу.

Я открыла глаза, пока не закружилась голова. Слышать-то слышу, но толку с того? Попытаться выследить здешнего хозяина? Устроить на него засаду? Смешно. А что еще остается делать? Я перебрала в памяти все баллады и сказания, но о леших было сказано до обидного мало. Разве что как Лесной Хозяин завел и погубил без следа десятитысячное войско Киргула Надменного. Или как тридцать лет заставил бродить по чащобе Кудяту Весельчака, прежде чем смилостивился и вывел к родному дому. О победах над лешими, об их слабостях и привычках песен не было. И это само по себе говорило о многом.

— А ты чуешь, где он сейчас? — Надо же хоть что-то узнать о своем недруге, а там видно будет.

Воротник к чему-то прислушался и кивнул.

— Далеко?

— Шагов двадцать. — Дракончик наконец-то освоил человеческую меру длины.

— Человеческие шаги или драконьи?

— Мои.

Понятно. Двадцать шагов уже радует. Может, и правда попробовать подкрасться, пока он колдует? Я огляделась, надеясь увидеть затаившегося среди дере148 вьев невысокого старичка в зеленом кафтане. Именно таким он иногда являлся героям песен.

— А в какой он стороне? — И тут мои надежды были разбиты. Воротник закрутил головой, как полоумный, — Ты чего? — Я попятилась от взбесившегося дракончика, но тот уже замер.

— Там.

— Где — там?

У дракончика тут же повторился припадок. Больше я спрашивать не осмеливалась. И догадывалась довольно долго, чего уж тут таить.

— Так он сейчас вертится около нас?

Воротник кивнул. Вот так новость.

— Летает?!

Я представила, как несется среди деревьев старичок в кафтане, изо всех сил трепеща коротенькими крылышками, увертываясь и отталкиваясь руками от стволов и толстых веток, отводя или перекусывая тонкие. Жуть!

— Нет, не летает, — разрушил видение Воротник.

— Бегает? — Все тот же старичок по-молодецки мчал через заросли, перепрыгивая корни, подныривая в кустах, хватаясь и лихо прокручиваясь вокруг деревьев на крутых поворотах. Я даже замотала головой.

— Нет, не бегает. Он — ветер. Он — тень. Он — каждый лист и каждая капля на травинке, — Дракончик уже устал объяснять мне такие простые вещи.

— Но все-таки кружится?

Дракончик снова кивнул.

— Как?

— Почувстуй, Х'иссин! Это рядом!

— Конечно, рядом, — пробурчала я. — Сам говоришь, что двадцать шагов.

Но все-таки честно попыталась вглядеться. Вот он! Нет, показалось. Какая-то птица.

— Ощути!

Я вздохнула и закрыла глаза. Ничего, кроме свербения в кончике носа и покалывания по всей голове. «Магия творится рядом!» — говорило мне тело, но толку с этого знания! Лучше бы уж я была совсем неспособной к чарам, как та же Мирослава! Я открыла глаза.

Здесь никогда не было травы и не пели птицы. Эта земля не знала дождей и потому породила лишь тени деревьев. Здесь все было соткано из переливчатых серых струй, и даже солнце перестало быть жгучим и ослепительным, хоть и обрело давящую силу. Мир посерел, истаял до полупрозрачности, наполнился шепчущими тенями. И вертелся, неустанно вертелся вокруг нас, оставляя островок спокойствия шагов пять шириной, но тревожа и его отдельными всплесками. Я зажмурилась и изо всех сил потрясла хорошенько головой, а потом осторожно приоткрыла глаза.

— Ура! — Как приятно было снова увидеть недовольную морду Мышака, втихомолку грызущего повод! Привычный мир! Какое счастье! Так вот что видят имеющие дар? Да, не повезло им. Будем надеяться, что со мной такого не повторится.

— Ты видела. — Дракончик даже не спрашивал. Он утверждал.

— Видела.

— Ты поняла?

Я собиралась на него прикрикнуть, выплеснуть пережитый испуг. Но потом будто накатила запоздалая теплая волна. И я сказала:

— Поняла.

Не знание, скорее чувство вело меня; не подсказывало, но овевало теплом за правильные поступки. Я быстро сложила и подожгла маленький костер, выхватила оттуда головню, прижала ее к земле и зашагала посолонь вокруг Мышака, Воротника и меня.

— Ты у меня докрутишься, — бормотала я себе под нос. — Не бегает, не летает. Крутиться он здесь вздумал, другого места не нашел!

Головня оставляла едва заметную борозду. Приходилось огибать корни, сильнее давить на камнях, выступать вперед, чтобы обойти дерево. Круг получался такой, что упал бы в обморок любой из деревенских шаманов, не говоря уже о придворных чародеях. В Ордене я бы хорошенько получила за такое творение розгой по мягкому месту. Сверху, наверно, все это выглядело так, будто я пытаюсь обвести большой расплескавшийся ком грязи. Накладывать на этот круг чары осмелился бы разве что безумец. Ну и ладно, что вышло, то вышло. Я замкнула круг.

Головню вырвало из пальцев. Кольцо вспыхнуло и несколько мгновений пылало ослепительным белым светом. В стороне послышался недовольный вскрик, что-то длинно захрустело по зарослям и стихло.

— Задержи его, Воротник! — крикнула я, тряся вывихнутой кистью.

Воротник резво кинулся в лес. Я — следом.

Глава восемнадцатая О ЧУДОДЕЙСТВЕННОЙ СИЛЕ ПЕНИЯ.

Ветки хлестали по лицу, корни цепляли за ноги. Пару раз я споткнулась, но остановить меня сейчас лес не мог. Точно — не сейчас.

— Воротник! Воротник! — через каждые десять шагов кричала я в чащобу. Больше всего я боялась сейчас потерять дракончика. Разнесет нас по лесу, не дождется меня на поляне Мышак, пропадут они без меня! Безумная была затея, о чем я только думала?

— Х'иссин! — донеслось откуда-то справа.

Я повернула на голос.

Как же я была рада снова увидеть его зеленый хвост!

Воротник неутомимо вышагивал вокруг узловатого старого дерева. Осина? Каким ветром в старый ельник занесло осину? Похоже было, что за долгий век дереву крепко досталось и от морозов, и от ветров, и даже от грозы. Невзгоды надломили верхушку, глубоко рассекли ствол на развилке, оставили по телу дерева круглые наросты от сломанных веток. Но оно все равно выстояло, вцепившись корнями в землю и победно вздымая лиственную крону к небу. Весьма густую крону, следует признать, и разглядеть в ней что-либо было сложно.

— Он там?

Воротник кивнул. Он уже успел пробороздить кольцо вокруг дерева своими когтями. Молодец!

Еще один круг я сделала ножом. Другой — Шпилькой.

— Стереги его, — и пошла за Мышаком. Впереди была до-олгая ночь. И очень сомневаюсь, что мне удастся поспать.

— У-у-ух! У-у-ух! — сказал неподалеку филин.

Какой-то мелкий зверек прошуршал возле моих мешков, и я его отпугнула. Мышак раздраженно всхрапнул и оттолкнул топчущуюся рядом тень. Этой ночью место нашей ночевки было прямо как медом намазано.

— Он точно там? — в очередной раз спросила я у Воротника. Свет костра лишь иногда выхватывал из тьмы дерево, но потом огонь пригасал, и снова я без толку таращилась в темноту.

— Да. — Дракончик был краток. Он был ближе к дереву, чем я. Да и вообще в вопросах о лешем я целиком доверяла его чутью и знаниям — своих ведь у меня не было.

— Круги его удержат? — Да.

— На другое дерево не перескочит?

— Нет.

— Слушай, а какой он на вид?

— Разный.

Успокоенная в очередной раз, я поерзала, устраиваясь поудобней на застеленной плащом охапке веток, кинула куском земли в сторону дерева и крикнула:

— Ну что, поговорим?

А ведь как все хорошо вышло! Поймала лешего, быстро перевела к дереву Мышака, замкнула вокруг осины еще два круга — головней и носком сапога.

И только потом задала себе вопрос: а что же делать дальше? Сидевший на дереве упорно не желал говорить. Не помогали ни угрозы, ни просьбы, ни посулы. Я будто говорила с бессловесным деревом. Подпалить осину, что ли? Развести внизу костер, выкурить лешего дымом? Нет. Недавно я о чем-то похожем уже думала. Пустить на дерево Воротника, пусть сгонит его вниз? Не-эт, такое точно недавно было!

Все. Придумок не осталось. Я встала и потянулась. Взгляд упал на мешок с инструментами. Надо же! Я ведь сегодня не пела! Надо срочно исправиться.

Выпал знак колеса. Сказание о приключениях Дрока на ярмарке, да еще и под барабан. Да, хорошая песня для ночного леса!

Ну ладно. Буду бить вполсилы.

— «Пришла осенняя пора, и яблоки поспели. На ярмарке в Больших Лугах ожили карусели…».

— Он беспокоится, — вдруг сказал Воротник.

Песню не годится прерывать. Я только кивнула.

Беспокоится? Хорошо. Хоть чем-то я его доняла.

— «Телегу ладит землероб. Готовит бортник соты…».

Теперь все это звучало куда громче, да и по барабану я начала бить изо всех сил. Дрок приехал на ярмарку, уже успел продать поросят, встретиться с коварным Непутем и польститься на его чудо-гуся.

Гулкие удары барабана уходили в ночной лес. В пламени костра мотались тени потревоженных птиц. Одуревший от шума кабан с треском вылетел из кустов к костру, глянул на нас маленькими глазками и кинулся наутек. Согнутые тени выступали из леса и отлетали, наткнувшись на круг. А ведь песня была долгая! Дроку еще предстояло обнаружить обман, пострадать, поплакаться, а потом с помощью мудрого Межагора наказать жулика, обернув против него его же хитрость.

— Все.

У меня в ушах чуть звенело, руки гудели не хуже барабана, но добро в песне победило. А в лесу воцарилась звонкая тишина.

— Что-то у меня настроение попеть сегодня. Надо бы еще песен пять исполнить, погромче и повеселей! — громко сказала я в сторону окольцованной осины и забренчала мешком с инструментом.

— Не надо песен, — едва слышно сказал скрипучий старческий голос с осины.

— Ага, вот она! — Я потянула из мешка арфу. — Главное — уши не забыть заткнуть, а то сама оглохну!

— Не надо петь, — громче повторил скрипучий голос.

— Мерещится что-то, — пожаловалась я Воротнику, грозно помахивая арфой. — Комары пищат, что ли? Ну ничего — вот спою сейчас — полегчает.

На арфе засияли зачарованные струны.

— Не пой, не пугай лес. — Теперь уже голос говорил в полную силу, — Одних разгонишь, других приманишь. Пожалей. Ни к чему это.

— Жалеть? — удивилась я. — Сейчас отдохну, подумаю. А то два дня нас по лесу гоняли, по озерам и по норам, запыхалась — сил нет.

— Да, крепка ты оказалась, не ожидал. — По голосу можно было легко представить, что я слушаю сидящего на завалинке ворчливого седобородого деда. — И вода тебя не взяла, и зуб, и коготь, и голодная тень. Банду Зеленого Медведя распугала, Прядильщика ушибла. Ничего тебя не берет. И меня сумела остановить. Не ждал. И откуда в тебе сила?

— Каши много в детстве ела! — нахально ответила я, а сама тем временем поражалась: «Так это были разбойники?!» Я вспомнила гостеприимный лагерь лесных торговцев. Песни о Зеленых Медведях, об их жестокости и дерзости, набегах и проделках пели от Северного до Грозного моря. Кто бы мог подумать! Я была среди бандитов, наводящих страх на все Многоречье! Я сидела среди них! Говорила с их вожаками! Вот это да! А что это за тени, прядильщики какие-то? Непонятно. Но я продолжала сидеть с непроницаемым лицом и хмурить брови.

— Да уж, спасибо, Хозяин, развлек ты меня, уважил, ничего не пожалел! Чем бы тебя отдарить за такую милость? Прямо не знаю. Спою я, пожалуй, тебе песню! — И я снова потянулась к арфе.

— Распелась тут она! Мало ей того, что натворила! Мне теперь лес года два в порядок после тебя приводить! — Теперь уже в голосе с дерева звучала обида.

— А нечего было меня водить!

— А нечего было глупости всякие про меня рассказывать! — Судя по голосу, леший был рассержен не на шутку.

Н-да. Тут я промолчала. Крыть было нечем.

— Ну добро еще: слово сказала — ветер унес, — чуточку спокойней продолжал голос. — Так нет! Пастушок Мотре рассказал, Мотря с пастушком в деревне растрезвонили, знахарь знакомой сойке пересказал — и полетело, разнеслось! Соседи мне три седла прислали — из коры, из камня и из паутины. Водяной кнут подарил, кикиморы шпоры ржавые в трясинах нашли, преподнесли. Все наперебой вестовых посылают, спрашивают: не болит ли спина? шпоры бок не поранили? уздечка не душит, рот не трет? Лягушки на болоте со смеху лопаются, белки прохода не дают, вслед хихикают — и все за один день до вечера! Ну какой я теперь лесу Хозяин? Тут я и решил тебя поводить, научить уму-разуму. А ты что натворила? Водогонов вожак до сих пор спать боится. Белга жалуется, что нельзя детеныша на берегу оставить — проходимцы разные вертятся, ощипать норовят. Об остальных я вовсе молчу. А теперь еще ящерицей своей меня травишь, загнала, окольцевала — будто мало ты мне беды принесла!

— Это дракон, а не ящерица, — возразила я, пытаясь собраться с мыслями.

— Ага. Дракон. Нашла кому рассказывать. Будто мало я драконов повидал, чтоб с зеленым недомерком их спутать!

Воротник свирепо засопел.

— Дракон он. Не хочешь — не верь. А про седло… Кхе-кхе. — Я смущенно прокашлялась. — Ну присочинила немного, бывает. Но и ты как бы маху дал. Давай миром разойдемся?

Не стоило, ох не стоило показывать хоть малую толику слабости! Леший тут же воспрял.

— От меня, Хозяина Лесного, хочешь уйти! Не бывать! За твою вину смерти мало! Десять лет и три года по моим лесам блуждать будешь — не выберешься. Где тень от дерева упала — везде моя сила! Ха-ха-ха!

Старческий смех вдруг обрел громовые раскаты.

— Ну как скажешь, твоя взяла, — притворно вздохнула я, — Не одолеть мне тебя. Буду блуждать. Прямо сейчас и начну, только вещи соберу. А пока спою я тебе песню!

И пробежала пальцами по струнам арфы.

— Ты чего, девица, ты чего! — забеспокоился голос. — Не надо петь. Мало мне шума, что ли? Еще кто-нибудь припожалует, узнает, что ты меня не только высмеяла, но еще и изловила, — из дупла тогда хоть век не вылазь! Проходу не дадут!

Эх, до чего все-таки наивны лешие по сравнению с воспитанницей орденских спальных залов и трапезной!

— А ведь и правда, чем бы мне заняться? — задумчиво спросила я у себя во весь голос. — По лесу еще тринадцать лет блуждать… Чем себя веселить буду? Сложу-ка я обо всем песню. Как лешего поймала, как его на дереве держала, как он пощады у меня просил… Буду каждый вечер петь — на сердце и полегчает!

— Эй! Кгм! Угх! Уфф… — Может, леший заговорил на каком-то своем, лесном языке, но, скорее всего, просто потерял дар речи.

— Да, вот прямо сейчас и начну сочинять и петь, пока к Восточному Тракту не выйду, — пообещала я себе и начала подбирать рифмы, — Старый леший — конный пеший, глупый леший — так потешен…

Леший потерянно молчал.

— Эх, вывел бы кто меня к людям, — забросила я напоследок удочку. — Я бы ему век благодарна была! Любую службу исполнила бы! Но такое только Лесному Хозяину под силу, больше никому. Вот бы он меня простил!

— Любую службу, говоришь… — Леший задумался.

А дальше все было довольно просто. Фантазия у лесного повелителя, конечно, разыгралась, но тут уже я была начеку. Призналась, что понятия не имею, как извести Хромого Зайца, на которого леший, похоже, не одну сотню лет точил зуб. Наотрез отказалась пилить старую вербу на Каменной Горке. Не взялась насыпать красной грязи в любимый бочажок какого-то немилого лешему водяного. Сказала твердое «нет» поручению выгнать из его владений какого-то Кыха. Леший слышал «нет, нет и нет». Я разложила перед собой весь музыкальный мешок и иногда, будто случайно, начинала наигрывать на арфе, стукать по барабану, извлекала пару трелей из свирели и опять бормотала несколько рифм о сидящем очень высоко глупом лешем. Каждый раз плененный хозяин сбивался с мысли и терялся.

— Ну и толку мне с тебя, девица? — спросил он, когда я отказалась прославлять его доблесть на всех рынках, торжищах и собраниях ежедневно и черезнощно. — То ты не можешь, того не сделаешь, за это не возьмешься…

— Могу я тебе пригодиться, да еще как, — спокойно возразила я, — Так помочь, как никто другой не поможет!

— Это как? — тут же заглотил наживку леший.

— Выпустить тебя, — спокойно ответила я.

— Хе-хе-хе! — засмеялся после заминки леший, но я будто случайно стукнула пару раз по барабану. Лесной Хозяин тут же смолк. — Песню сложишь, как меня ловила, на дереве держала? — продолжил голос чуть позже деловито.

— Только Восточный Тракт увижу — все слова из головы вылетят! — торжественно пообещала я.

— Поклянешься?

— Солнцем поклянусь! Только и ты пообещай!

После долгой паузы старческий голос коротко сказал:

— Хорошо.

Я сразу же очертила круг и достала из сумки золотую монету. Клятва на деньгах. А что поделать? Какое еще солнце найдешь глубокой ночью в лесу?

— Ну все. — Я устало вышла из круга. В свидетели вызывались такие силы, что по траве до сих пор пробегали короткие зеленые сполохи, а в парочке мест распустились неурочные подснежники. Целое сонмище разнообразных сил и созданий теперь следило за нами и готово было уличить во лжи. Может, оно и к лучшему. Большинство списка предложил леший, но и я от себя добавила Огонь и Грозу — как Лесной Хозяин ни противился. Должен же и он чего-нибудь бояться! От огня осталась небольшая дымящаяся проплешина, вместо грозы я стукнула пару раз в барабан. Получилось или нет — не знаю. Но дело сделано, клятвы сказаны и скреплены. Пора было освобождать моего узника. Я торжественно подошла к осине, остановилась у внешнего круга с горящей веткой в руке.

— Завтра, как договорились? — на всякий случай уточнила я.

— Как договорились, — подтвердил голос.

— Как поклялись, — не унималась я.

— Мароша тому свидетельница. — До сих пор не знаю, что за создание призывал в видоки леший, но, видно, верил он ей крепко.

— Ну ладно. — Быстро, пока не истаяла решимость, я наклонилась вперед и приготовленной веткой затерла кусочек первого круга, потом второго, а затем и третьего. И тут же отступила, держа горящий факел над собой. Была у меня маленькая мечта — хотелось увидеть Лесного Хозяина своими глазами. Передо мной высилась битая жизнью осина, и я замерла, навострив уши и вглядываясь в листву наверху, ожидая, пока по стволу соскользнет старичок в зеленом кафтане. — Ой! — Налетевший порыв ветра сбил с факела огонь. Я отшатнулась, потянулась за Шпилькой. Показалось или мимо меня что-то пронеслось? Вдали, в лесу, стихал негромкий торжествующий смех. Уже понимая, что опоздала и ничего не увижу, я подбежала к костру, с размаху ударила по нему ногой и тут же отскочила в сторону. Рдеющие угли выстрелили светящейся струей в сторону разомкнутого круга, на миг осветили пространство перед собой, упали — и тут же начали гаснуть в ласковом плену сочной травы. Но я успела увидеть главное.

Дерева не было. В очерченном тремя кругами кольце темнело неровное пятно. Я подошла, тронула рукой. Просто голая земля. Вот как. Но это нечестно! Я ведь эту осину толком и не разглядела! Знала бы!

— Ты знал, что это он? — обернулась я к безмятежно лежащему на животе Воротнику. Тот довольно кивнул. — Почему не сказал?

— Я же говорил — он разный, — Ррррр! — Нахальный дракончик даже не стал шевелиться, когда в его сторону полетел пук травы. Отведя душу, я угрюмо села на землю.

— Ну что же. Будем спать!

Высоко в небе уже появились серые проблески приближающегося рассвета.

В утреннем путешествии не изменилось ничего. Я снова ехала наугад, снова вокруг дышал и шептался с листьями ветер, и Воротник терся боком о ноги Мышака. Все было по-прежнему. Но и совсем по-другому! Мне хотелось улыбаться и петь. Лесная тропинка стелилась Мышаку под копыта ровным, удобным и твердым путем без оврагов и подъемов, над тропой не нависали готовые выбить меня из седла ветки, не попадались нам вредные или голодные звери, да и вообще никто не попадался. Да! Сегодня все было по-другому! И когда вдалеке, среди деревьев, сверкнул сияющей верхушкой Столб Света, я только улыбнулась. Путь обратно занял меньше половины дня. Я даже не успела проголодаться. Как же я обрадовалась знаку Солнца посреди обычной широкой утоптанной тропинки!

— Благодарствую тебе, Хозяин Лесной, — крикнула я в сторону деревьев, отойдя от тракта два шага. — Ты уговор сдержал, и я сдержу! Мое слово крепко! До встречи! Может, еще свидимся, посидим, песни споем!

— Сперва клевер в снегу зацветет, — прошептал в ответ ветерок, но я не стала обижаться. Тем более что мне могло и послышаться.

Я уже собиралась трогаться с места, когда вдруг услышала уже знакомый посвист:

— Фьюить!

Я медленно повернула голову. Конечно, это был он. Тот самый дрозд сидел на ветке и внимательно на меня глядел. Я осторожно, без резких движений слезла с Мышака, плавно, чтобы не спугнуть, запустила руку в мешок. Дрозд за мной наблюдал.

— Спасибо тебе! За все спасибо! Пусть удача всегда будет рядом с тобою! — В пяти шагах от птицы я остановилась, поклонилась и положила наземь краюху хлеба. Дрозд не улетел. Я развернулась и пошла к Мышаку.

Кем он был — духом, недругом лешего, хранителем дороги, вещей птицей или обычным дроздом? Я не знала. И не стала уточнять у Воротника — пусть даже он мог знать ответ. Непрошеная помощь иногда приходит к нам на пути. Редко удается распознать ее и принять, обычно остается только пожалеть о собственной глупости. Но отблагодарить обязательно надо.

— Ддо Светлого Города? Да кто его знает, мы так далеко не ездим. Купцы говорят, вроде с ннеделю, — неуверенно ответил встреченный парень на большой подводе с сеном. — Вампирья мельница? Там, где колдунья сто вампиров порубила? Слышал, слышал. Это где-то далеко, три дня по тракту.

Неделя пути до столицы? Он не был уверен, но угадал. С открытых мест и холмов, если остановиться и хорошо приглядеться, уже можно было увидеть далеко впереди что-то вроде упавшего на землю грязного облачка — начало Синих гор. Мы сильно продвинулись в пути. Добраться до гор можно было дня за четыре. После приключений с лешим — пустяковое дело! Я радостно потрепала Мышака по шее. Удивленный Мышак тихонько заржал. Телега с сеном скрипя исчезала за поворотом. Парень вовсю нахлестывал лошадь и оглядывался. С чего бы это? Я достала блюдо, плеснула воду, оживила зеркало, глянулась в отражение. Вполне симпатичный водяной гном-переросток. Ну да ладно. Моя одежда уже давно высохла. Пора было возвращаться к привычному облику Странствующей. А то мало ли, еще гномов встречу. А уж как они оценили бы мой наряд, оставалось только догадываться, но выяснять не хотелось. Я огляделась и направила Мышака к довольно густым кустикам шагах в двадцати от дороги.

Глава девятнадцатая О ЧЕСТНЫХ РЕЧАХ.

Что есть Светлый Город, если не центр мира? Что есть каждый шаг от него, если не возвращение к дремучей глуши и дикости, к царству оборотней и упырей? И первые дни моего путешествия это подтверждали. Села попадались все реже, людей в них было все меньше. Но когда Мышак поднялся на очередной небольшой холм, я просто не поверила своим глазам. Впереди раскинулся самый настоящий большой город. Сотни крытых черепицей домов, вымощенная булыжником площадь, каменные стены с воротами и башнями и с десяток причалов вдоль рассекающей город речки. Светлый Город был не меньше, это точно. Но его нельзя было охватить одним взглядом и оценить весь размах. Так что же это за город? Как только прошло первое удивление, ответ пришел сам.

— Так это же Белокозинск!

Ну как же я сразу не узнала город-легенду! Давным-давно на берегу Рионы появились три брата-рыбака. Появились они, чтобы войти навеки в историю, но совершенно об этом не подозревали, о названии речки не имели представления, оказались здесь впервые, да и вообще были очень заняты. Братья второй день гнались за непокорной козой. Шустрая и верткая скотина вдруг ощутила зов дальних странствий, оборвала веревку и бодро помчалась напрямик к одной лишь ей известной цели. Только речка сумела остановить ее порыв, и по ее берегу она принялась бродить, печально мекая. Там беглянку и настигли братья, но коза была шустрой, прыгучей, верткой и не сдалась без борьбы. Братья гонялись за ней по берегу до самого вечера и порядком устали. Когда коза была поймана и укрощена, отправляться в обратный путь было уже поздно, братья решили переночевать на месте. Переночевали бы и вернулись, но у одного из них к утру поднялся жар и заболела подвернутая нога. А тут еще пошел мелкий надоедливый дождь, для больного сделали шалаш и начали отпаивать целебным козьим молоком. Непогода тянулась день за днем, братья от нечего делать подружились со здешним водяным и начали ловить и коптить рыбу. Проходивший мимо охотник остановился выменять у них рыбу на шкуры и копченое мясо. Поменялись бы и разошлись. Бывает. Но в тот же день на реке показалась гномья корытообразная лодка, в которой отважно боролся со стихией Треин Смелый. Коренастый бородач решил разведать новые торговые пути, впервые выбрался из уютных подземных каналов на большую неспокойную реку и уже успел об этом трижды пожалеть, но без товара вернуться не мог, потому и готовился потихоньку отправиться на дно. Стоит ли говорить, как обрадовался гном и рыбе, и шкурам, и козе, и сплетенной братьями верши, и даже ожерелью из когтей на шее охотника. Гном, охотник и братья быстро договорились, ударили по рукам и разошлись по домам, унося родным покупки и удивительную историю об очень выгодном торге. Охотник рассказал, что выменял котелок, иголку, пряжку, три пуговицы и цепь на две только что подстреленные белки; братья поведали, что топор, пять гвоздей, якорь, гребешок и куча стальных безделушек досталась им за одну лишь козу, а что нарассказал дома Треин, осталось неизвестным, но приплывшие следующей осенью гномы сильно удивились, когда не смогли купить за три гвоздя выросшую на берегу деревеньку. Да, на берегу речки уже через год стояло три избы. И слава удачного торгового места уже летела во все стороны быстрее птиц.

Следующей весной люди с болот вынесли к реке прошлогоднюю сушеную ягоду, приехавшие на лосях лесовики выложили тюки вяленого мяса, приплыли на своих ненадежных лодочках гномы с десятком ножей и гвоздями, и объявился невесть каким ветром занесенный эльф, который ничего не имел для торговли, зато душевно всем спел. Так все началось и пошло потихоньку расти, шириться и крепнуть. Три избы стали селом, городком, а потом и целым городом, а небольшое торговое место у реки переросло в большую богатую ярмарку. «Что не купишь в Белокозинске — не найдешь в Семи Королевствах» — гласила известная присказка. На шумном торжище теперь можно было приобрести все, что угодно: от рассекающих камень мечей до поющих игрушек; от медовухи до любовных и исцеляющих эликсиров; от сияющих ожерелий до для чего-то очень нужной гномам красноватой болотной грязи, от иголки и рыболовных крючков до телеги и корабля. Про железо, камень, кость, кожу, свинец, золото и алмазы и говорить не стоит. Иные товары пахли, другие холодили руки, третьи отпугивали, зачаровывали или разбегались с мычанием и писком, а иногда делали все это разом. На ярмарке встречалисьлюди с болот и лесовики, гномы, забредали полудикие орки и гоблины, и даже иногда бросали якорь у берега изящные эльфийские корабли. Осенние ярмарки Белокозинска гремели по всему Светлому Королевству и окрестным державам. И каждую осень по Восточному Тракту скрипели колесами сотни телег, десятки обозов встречались на узкой дороге между Светлым Городом и Белокозинском, и множество кораблей и лодок разбегалось вверх и вниз по реке. Гербом славного города стал топор, перекрещенный с козьей головой.

В общем, я знала об этом городе почти все, хоть и никогда в нем не бывала.

Стражнику ворот едва на нас глянул сквозь дрему.

— Хвала Светлым Богам! Удачи в делах! Здоровья детям!

— Ы-ы-ыгых.

Я бросила монету в специальный ящичек на воротах.

— А это ящерка моя ручная, а крылья у нее…

— Ы-ы-ыэ-э-эх! — Могучий зевок перервал мое витиеватое объяснение о том, что за зверь Воротник и почему его не стоит бояться, а нужно просто по-хорошему пропустить.

Стражник слабо махнул рукой: проезжайте! — и снова застыл в полусне. Мы прошмыгнули в город.

Сонный и тихий. Подковы Мышака звонко цокали о вымощенную булыжником мостовую, но эти звуки тут же вязли в стойкой тишине. Город, привычный ко всяческим диковинам, почти не замечал Воротника. Проходившие мимо прохожие едва бросали на нас равнодушный взгляд, да и было этих прохожих очень немного. До осенней ярмарки оставалось больше двух месяцев. Да и кого встретишь на городской улице в разгар дня? У каждого найдется дело. Мастеровые склонились над своими обувными колодками, ткацкими станками и наковальнями, крестьяне уже вовсю трудятся на своих полях и огородах, по улицам носится только не приставленная к делу и не запертая во дворах детвора. Светлый Город оживляли толпы шумной праздной знати, но у Белокозинска такого украшения не было — до королевского двора было слишком далеко. Тем больше было мое удивление, когда спокойно шедший навстречу нам человек вдруг остановился, вытаращил глаза, а потом кинулся наутек.

— Ты его видел, Воротник? — шепотом спросила я дракончика, — Ты чего? — повернула я к нему голову, не дождавшись ответа. Воротник невозмутимо глядел в сторону. Я глянула туда же и увидела девочку лет восьми с круглыми восторженно-испуганными глазами. — Хороший ты мой, все понимаешь, только не говоришь! — Я потрепала Воротника по голове, поправила ошейник и тряхнула поводьями, добавляя Мышаку хода. Да, как я быстро одичала в лесу!

Торжище было пустынно. Оно раскинулось на берегу реки и одновременно также было городской площадью. Скоро здесь нельзя будет протолкнуться, и под лай, мычание, гогот, кудахтанье и ржание на трех языках будут ругаться и торговаться покупатели с продавцами. Но нынче посреди пустой брусчатки гордо высился солнечный диск, в уголке под навесом сиротливо приткнулся пяток телег с ранней капустой, и рядом чумазый кузнец разложил подковы. Небогато, и даже эти продавцы были сонны и неразговорчивы.

Я подвела Мышака к подковам, но тот больше заинтересовался капустой. Пришлось тащить его за повод, при этом негодник упирался и возмущенно ржал. Ну и ладно. Пора наконец исполнить долг Странствующей. Я стала искать взглядом вывеску постоялого Двора.

— Добро пожаловать, госпожа Странствующая! Не было ли в городе каких-либо обид и притеснений? — . услышала я рядом вкрадчивый голос, и кто-то тронул меня за руку.

— Никого я не обижала и не теснила, а Мышак капусту ухватить не успел! — с ходу начала отпираться я и только потом повернулась.

Это был второй встреченный в городе человек, который не был ни сонным, ни ленивым. А был он бархатно-вкрадчивым, узкоплечим и согнутым, как припавшая к земле перед прыжком рысь. Гоблин-полукровка. Точно. Уж очень мне напомнил одного недавнего знакомого его острый зеленоватый нос. Редкие волосы были зачесаны назад, на бледных губах застыла улыбка, перед грудью повис на цепи серебряный знак — козья голова. После моих слов улыбка недоуменно съехала набок, но почти тут же вернулась на место:

— Какая честь для нашего города — принимать прославленную сказительницу легендарного Ордена Пяти Дорог!

— А уж для меня какая честь! — с ходу начала я состязаться с козоносцем в красноречии, как и подобает прославленной сказительнице. Так, значит, меня ни в чем не обвиняют? Уже неплохо!

— И какая жалость, что такая прославленная и знаменитая Странствующая прибыла в наш город слишком рано!

— Рано — для чего? — Частые упоминания о моей известности уже начинали меня смутно тревожить.

— Во время ярмарки услышать знаменитую Странствующую собрались бы тысячи слушателей со всех Семи Королевств и дальних стран. А вот сейчас… — И остроносый печально развел руками.

Я тоже оглядела пустынный рынок, вспомнила сонных прохожих и согласно кивнула. Повидавший всякого Белокозинск сейчас вполне мог обойтись без моего пения.

— Ну ничего, госпожа Странствующая, мы не оставим такую прославленную сказительницу без заботы! Казна города сейчас пуста, но мы сумеем собрать небольшую сумму за ваши услуги…

Кружево слов сплеталось вокруг меня, словно рыбацкая сеть. Моя слава, моя известность… Все стало ясно, несмотря на извивы и увертки полугоблинских речей. Ну а чего еще можно было ожидать в городе ярмарок и торговцев?

— Ну ладно, рассказывайте, что там у вас случилось. — Мне сразу стало скучно.

— Да с чего вы взяли… — почти убедительно возмутился полугоблин, но к нам уже спешил дородный человек с большим золотым знаком на шее — все той же козой.

— Ты уже сказал? — крикнул он еще на подходе. — Она согласилась?

От такого начала переговоров моего собеседника просто перекосило. Ну кто же так ведет дела в торговом городе? Охнул кузнец, пораженно забормотали крестьяне с капустой, но дородного этим было не остановить. Этот человек был взлохмачен, помят и неухожен. Он толком не спал и особо не ел последние дни — это было видно. Он не стал ходить вокруг да около, спрашивать о здоровье и желать всяческих благ. Он просто схватил меня за руку и сказал, глядя в глаза:

— Я — Рианор, городской козопас. Спасите нас, госпожа Странствующая! Ффух! — Капли пота сбегали по его красному лбу… — Хех-хех-хех, беда у нас, госпожа Странствующая…

Нам подали уже по второй кружке пива, в таверне было темно и прохладно, но городской козопас с очень неподходящим к нему эльфийским именем до сих пор не мог отдышаться. Он сопел, отдувался и часто вытирал платком пот со лба. Почему-то я очень сомневалась, что он постоянно встает на заре отогнать стадо на пару верст от города на свежую травку. За спиной козопаса замерла парочка тоже не очень худых мужчин в добротной одежде, с маленькими серебряными козьими головами на цепочках, и тоже не очень были похожи на подпасков. Полугоблин сидел на соседнем стуле, потупив глаза в пол, и молчал. Он был младшим козопасом — так мне успели объяснить по дороге. И звали его Стырга.

— Уже корабли близко, госпожа Странствующая! Сегодня Грольф Удачливый в устье вошел, выгреб-таки! А ты еще заклинателя того хвалил, Стырга! А ветер у него вышел — тьфу! Переплатили мы ему! Никого он не остановил, лишь задержал слегка! Грольф уже и голубя прислал. А у нас вот такая беда! Только вы нас можете спасти! Город погибнет! — Городской козопас чуть не расплакался от собственных слов.

— Все не так страшно, — прошелестел полугоблин. По всему было видно, что он должен был сейчас молчать. Но глядеть, как старший козопас изо всех сил загоняет себя в угол и поднимает цену за мои услуги в заоблачную высь, он просто не мог.

— Все тебе не страшно, Стырга! — обиделся Рианор. — не ты с ним рядом сидел! Не ты с ним разговаривал! А если он начинает усами шевелить — так хоть под стол прячься!

— Только вот в казне ни медяка не осталось, — Стырга продолжал упорно гнуть свое. — Из собственных отдам, из последних, что матушке на эликсир копил.

— Ты свою матушку с рождения не видел, — отмахнулся Рианор. — И про казну не ври, куда она за день могла деться?

Младший козопас только мученически закатил глаза. По всему было видно, что мелкие хлопоты, закупки и сделки в их таинственном козопасовском хозяйстве лежали как раз на его узких гоблинских плечах. А Рианор если когда-то всем этим занимался, то очень давно.

— Так вы нам поможете, госпожа Странствующая? — Городской козопас с надеждой тронул меня за руку.

— Никого я убивать не буду! И изгонять тоже! — сразу же решила я расставить все на свои места. Хватит с меня боевых пений! — Если нежить завелась, проклятия какие-нибудь — обращайтесь в Храмы Солнца. Там вам и помогут.

— Кого убивать, госпожа Странствующая? Кого изводить? Вот уж убереги нас Солнце от такого! — Рианор даже руками всплеснул.

— Так что вам нужно? Враги на город идут? Защищаться надо?

— Боги хранят, — Рианор ухватился за свой нашейный знак.

— Так чего же вы от меня хотите? Красавицу приворожить? Болезни вылечить? Не возьмусь! — отважно сожгла я за собой все мосты. Улица так улица, переночую у ворот. Пусть даже из города выгонят, а воевать с всяческой нечистью не буду!

— Ну что же еще можно попросить у прославленной Странствующей? Песню, конечно! — удивился Рианор. — Наш сказитель захворал, с прошлого года петь не может. На вас одна надежда. Не иначе — Боги вас прислали!

— Кгм… Мгм… — В замешательстве я захрустела сушеной рыбой. Вот уж не ожидала, что мне предложат просто петь!

— Заплатим мы вам, госпожа Странствующая, не сомневайтесь! Пятьдесят золотых монет!

Чуть слышно застонал и рванул кафтан на груди Стырга. За эти деньги можно было купить пять коров или два десятка дурно выученных коней вроде Мышака.

— Где петь? — Я продолжала искать скрытые подвохи.

— В козьем доме.

— В хлеву, что ли? — подозрительно спросила я и тут же поняла, что о хлеве речи нет. При таких козопасах козий дом должен быть в два яруса, не меньше.

Рианор тоже замотал головой:

— Не в хлеву. В козьем доме. Мы в нем издавна принимаем самых званых гостей.

— Нечисть, нежить, упыри, волколаки, вампиры там будут?

— Ни клочка, ни когтя! Если только не пожелаете — для вас выловим и приведем!

— Дайте подумать, — Я откинулась на спинку стула и глубокомысленно уставилась в потолок, — А то у меня на сегодня столько дел, столько дел! Даже не знаю, управлюсь ли?

— Пятьдесят пять золотых! Шестьдесят! Восемьдесят!

— Я согласна, — быстро выпалила я. Рядом послышался глухой стук — Стырга упал со стула в глубоком обмороке.

Глава двадцатая О ДОРОГИХ ГОСТЯХ.

— А в этом кувшине ароматное масло для притираний, госпожа Странствующая.

— Понятно, понятно.

— А в этой бутылочке благовония. Их в воду добавляют.

— Да-да, запомнила.

— Горячая вода в этих ведрах.

— Да вижу я, вижу.

— А в этом блюде сладости. Видите цветы? Их можно есть.

— Хорошо. Попробую.

— А из этой коробочки так пахнет! Только понюхайте!

— Обязательно понюхаю!

— А эта шкатулочка…

— Да-да-да. Отличная шкатулочка!

— Вам точно ничего не надо?

— Нет, не надо, спасибо.

— А может…

— Спасибо!

— Вы только позовите!

— Хорошо. Сразу и позову!

И младший подпасок закрыл за собой дверь. Я наконец-то осталась одна. Со вздохом откинулась на широкой мягкой кровати, закрыла глаза.

Интересно все обернулось.

Как только мы скрепили договор клятвой, козопасы заторопились к себе, то есть к козе, домой. При козе они и жили. Дом у нее оказался ничего себе, как я и представляла. И идти оказалось недалеко. Он был прямо здесь. Самое большое здание из всех, с окнами в три яруса и островерхой крышей, гордо нависало над площадью. Как только мы подошли к этому домику, из дверей высыпал с десяток мужчин и женщин, которые засуетились вокруг нас не хуже пчел возле меда. Рианор отмахивался, Стырга коротко распоряжался, я глазела по сторонам и старалась не забывать закрывать рот. В главные двери козьего дома вполне можно было въехать на коне не пригибаясь, а назвать прихожей здоровенный зал за дверями не поворачивался язык. Из этой прихожей убегали наверх по бокам две лестницы, куча мелких дверей вела в разные комнаты, а прямо впереди высились настоящие ворота — не меньше, чем на входе, только богато украшенные золотыми и серебряными фигурами, которые я не успела разглядеть. Это был вход в главный зал. Воротника с Мышаком быстро отвели в конюшню при доме, мне досталась комнату наверху.

Я вообще хоть раз успела коснуться ногой ступеньки? Не уверена. Еще внизу меня подхватил и понес вихрь хлопотливой заботы. С десяток мужчин и женщин взялись меня устроить. Посчитать их и поделить точнее я не могла — уж очень быстро они мелькали и говорили все разом.

Так я оказалась в комнате, но водоворот не стих. Множество рук, глаз, голосов.

— Помочь вам переодеться, госпожа Странствующая?

— Приготовить постель — отдохнуть после дороги?

— Ноги растереть?

— А сказки послушать не желаете?

— Может, вам песню спеть — для потехи?

Последние два предложения особенно задели мою профессиональную гордость. Один из подпасков хищно нацелился на мой правый сапог, девушка упорно тянула за рукав куртки, а дородная дама тщательно обмахивала меня веником из перьев. Кое-как отстояв себя, я робко попросилась сходить в баню. Тут же часть суеты схлынула через двери, но радовалась я рано. Никуда меня не отпустили. Вскоре в комнату с уханьем втащили здоровенную бадью, натаскали горячей воды в исходящих паром ведрах, принесли полотенца, ароматные масла в причудливых прозрачных бутылках, зажгли приятно пахнущие свечи и парочка женщин начала подступать ко мне с мохнатыми тряпками в руках.

— Нет! Спасибо! Сама! Нет! Спасибо! Сама! — Это заклинание хоть чуть-чуть удерживало их на расстоянии.

В конце концов мне удалось всех вытеснить в коридор — кого грубой силой, кого хитростью. Упорно сопротивлялись женщины с тряпками, но я пообещала отдать им свою одежду в стирку, и они ушли. На остальных я просто притопнула и заявила, что хочу остаться одна. И это мое желание им пришлось исполнить.

Немного отдохнув, я решила оглядеться в своем временном пристанище. Роскошная широкая кровать, наверно, устроила бы и какого-нибудь короля. Офомное зеркало над маленьким столиком отражало меня четко и ясно и точно стоило бешеных денег. Гобелены на стенах повествовали о ярмарочных буднях, играя очень яркими красками, и даже вроде слегка шевелили картинками. Широкое окно было забрано чем-то твердым и очень прозрачным, и через него ясно было видно, что происходит на площади. В общем, такой роскоши я не видела никогда в жизни, и это продолжало меня смутно тревожить. Слишком уж было хорошо. Такой прием, столько денег за пение. Но в чем подвох?

Ладно, не буду пока ломать голову. И правда, почему бы хоть раз не поверить в хорошее? Вдруг мне просто повезло? От горячей воды шел приятный аромат. Я быстро скинула одежду и с визгом кинулась в бадью.

— Что-то случилось, госпожа Странствующая? — сунул голову в дверь какой-то из этих младших подпасков, но еще один визг и стукнувший рядом с головой сапог заставили его быстро убраться.

Купание в горячей воде! Когда я вылезла и замоталась в полотенце, то окончательно перестала кого-либо подозревать. От таких милых людей нельзя ожидать подвоха! Несокрушимую прическу не надо было сушить, и это радовало. Может, попробовать пока сделать ее менее… э-э-э… впечатляющей? Я достала гребень, потащила было блюдо из мешка, потом опомнилась, рассмеялась и села к зеркалу, на мягкую удобную скамеечку. Чистота и глубина отражения завораживали.

— Госпожа Странствующая!

От еще одного визга и полета сапога посетителя спасло то, что сапог был далеко, да и саь посетитель оказался женщиной. Одной из этих настырных помощниц.

— Ваша одежда на сегодняшний вечер, госпожа. — Две женщины занесли в комнату… мечту. Золотой сон. Песню о солнце. Я зачарованно встала.

Пожалуй, оно было сделано из металла. Может, даже из золота, не знаю. Множество мелких желтых колечек сцеплялось в подобие струящейся гладкой ткани. И эта ткань переливалась, струилась, сияла вкраплением разноцветных камней, узоров и вставок. Как во сне, я шагнула навстречу. Мелькали белоснежные вещи из тонкого льна, яркая бирюзовая рубаха, куртка из мягкой кожи — на все это я не обращала внимания. И вот сияющее чудо обволокло меня с тихим шелестом, застегнулось на множество крючочков и ремешков.

— Как вам идет, госпожа Странствующая! Как сидит! Не то что на прежнем! — всплеснула руками одна из женщин. Я повернулась пару раз и шагнула к зеркалу. Оттуда на меня глядел золотой воин. Весьма симпатичный, следует признать. Золотые руки, золотые ноги и тело, легкий золотой шлем, наплечники и наколенники из тонких легких пластин. Какая тонкая работа! Этот доспех стоит целое состояние! Эх, показаться бы сейчас подругам!

— Там пояс с шипами был. — Оказалось, в комнату тихо просочился Стырга. Младший козопас глядел на меня, качался с пятки на носок и явно был чем-то недоволен.

— Что-то не так? — забеспокоилась я, — Пряжка расстегнулась?

Стырга пошел кругом.

— Не страшно, — вынес он короткий приговор. — Не пугает. дрожу. Может, маску? А петь как? Н-да-а-а… Сажей лицо вычернить?

Встретившись со мной взглядом, Стырга догадался, что о саже придется забыть. Младший козопас еще раз недовольно покачал головой и вышел из комнаты. Нашел чему печалиться! Не страшно ему, видите ли! Согласна, не страшно, а очень даже красиво! Я зачарованно погладила доспех.

— Ай! — Рука обо что-то больно укололась.

— Что такое, госпожа Странствующая?

На пальце набухала алая капля. Я осторожно повела по наплечной пластине ладонью. Ага, вот острый уголок. Пригляделась. На пластине отстала небольшая чешуйка.

— Плохо заделали! Вот уж безрукие! С гномами ими рядом не стоять! — затарахтела одна из женщин, но сразу же с собой заспорила: — Хотя оно и понятно — костюм ведь ледяными стрелами почти в клочья тогда разнесло. Работы всем хватило. Пока чистили, пока колечки эти сплетали, пластины латали. А работа тонкая, мастерская. Три золотых дел кузнеца целый месяц трудились, не разгибались.

— Когда это — тогда разнесло? — спросила я слабым голосом.

— Ну на прошлогоднем состязании, вроде нынешнего, — охотно сообщила женщина. — Страшно было — жуть! А сегодня, говорят, еще хуже будет. Ну да ладно, госпожа, не будем вам мешать. Отдохните перед ужином. Силы вам понадобятся, спору нет! Давайте мы с вас пока костюм снимем, чтобы не запачкался!

Заскрипели крючки и застежки, с тихим шелестом легло на кровать золотистое чудо, но ему я уже не радовалась. За женщинами закрылась дверь. В этот раз они ушли сами, ничего не спрашивая и не докучая. Я осталась одна, но спать совершенно не хотелось. Состязание? О состязании уговора не было! Нужно посоветоваться с Воротником. Я потянулась за своей курткой, но на скамье ничего не было. Ни куртки, ни штанов. Обокрали! Хотя нет, взяли в стирку. Да, стоило мне только отвлечься на блестящую тряпку… Ну и что же делать? Гулять до ужина в исподней рубахе? Я решительно сняла с кровати одеяло, завернулась и крикнула в закрытую дверь: «Ящерицу ко мне!».

Глава двадцать первая О ВСТРЕЧЕ ПО ОДЕЖКЕ.

— Ну что ты думаешь?

Воротник блаженно перевернулся на другой бок. Лежать на раздувшемся животе он просто не мог — упругий большой шар не давал опоры. Оказалось, у меня успели спросить, что ест моя ручная ящерица. И я честно брякнула, что любит свеклу. Это запомнили и приняли к сведению. Так что Воротника обнаружили возле кухни, лежащего в красной луже, окруженного свекольными огрызками, раздувшегося раза в два и страшно довольного собой. Так мне рассказали. Да, я-то думала, что от пуза он наелся в лагере лесорубов, а там он, похоже, просто слегка перекусил. В комнату его принесли, а положить пришлось на подстилку — так он был перепачкан свекольным соком. В очередной раз выгнав всех из комнаты, я тут же приступила к беседе. Только на большинство вопросов Воротник лишь икал и шевелил хвостом.

— Давай отвечай! Что тут готовится? Ты ведь лежал у кухни, слышал!

— Встречают Грольфа Удачливого, — сумел из себя выдавить Воротник и тут же часто задышал.

— Это кто?

— Не знаю.

Ладно. Да и что мне за дело до этого Грольфа? О себе думать надо.

— О состязании что говорят?

— Тебя жалеют.

— Почему? — Я села на кровать.

— Говорят — молоденькая ты слишком. За что тебе такое?

Д-да-а… А я еще надеялась, что ни за что получу кучу денег. Что же делать? У кого же все узнать? Хмм…

— Можно позвать женщин, которые меня одевали? — спросила я у болтающегося возле дверей детины.

Воротник уже успел задремать. Вокруг него ширилось на подстилке багровое пятно свекольного сока.

— …А Мурка тогда со стола как прыгнет! Кувшин вдребезги! Сметана по полу! Я ей говорю: ах ты, бесстыжая! А ей хоть бы хны! Только хвостом махнула и пошла. А сметана вся пропала. Ужас!

Я кивнула с заинтересованным видом.

— Ах да, состязание… Да, там тоже несладко пришлось. Ледяные стрелы летели — жуть! Гости под столами прятались. Двери в трех местах прошибло, муж мой непутевый потом чинил. Ну так вот, а на следующий день гляжу — эта самая Мурка по двору вышагивает! Как ни в чем не бывало! Я ей говорю: ах ты, бесстыжая! Пригляделась — а из пасти у нее торчит…

От кивков у меня уже болела шея. Лирина — так звали эту говорливую женщину — оказалась настоящим кладезем бесполезных знаний, в которых иногда просверкивало что-то нужное. Очень скоро она перестала называть меня «госпожой», «Странствующей» и перешла на «девочку». Что и неудивительно — ее дочка была как бы и не старше меня самой. О ее дочери я, кстати, уже знала почти все. Так же много я знала о двух внуках, непутевом, но горячо любимом муже, кошке Мурке, парочке собак без имени и задиристом петухе. И знания эти продолжали угрожающе расти. Поэтому при малейшей возможности, как только женщина стихала, чтобы перевести дыхание, я спешила задать свои вопросы. При Лирине прошло уже пять состязаний, но сама она их не видала. В пиршественном зале подавали и служили другие. Но вот рассказов наслушалась!

— А Велигор из зала тогда выскочил, весь из себя бледный, трясется. «Не пойду назад», — говорит. А Бешаня ему говорит: «Пойдешь». Тут в зале как загремит! По двери как ударит! Все и врассыпную.

— А сказитель как?

— Сказитель плох был тогда. Долго лечился. А потом сказал: «Ноги моей здесь больше не будет. Видал я ваши сто пятьдесят монет! И не просите!».

Сто пятьдесят монет! Так меня купили по дешевке! И как я только могла подумать, что в городе ярмарок кто-то может ошибиться с ценой!

— И Грольф тогда вроде нашего сказителя похвалил. Хорошо держался, сказал. Еще с ним посостязаться хотел. В этот раз что-то особенное обещал.

— Ммм… — Я забывала кивать. Что же делать?

— …Ну так вот, я дверь вечером открываю — стоит мое горе луковое, шатается, еле на ногах держится! Я ему говорю: «Где шлялся? Стыда у тебя нет!» А он только мычит. Ну тут я рассердилась, ухват схватила…

Как только я перестала направлять разговор, Лирина тут же перескочила на гораздо более важные и интересные для нее темы. Скучное ежегодное состязание. Что о нем говорить?

— Ага. Очень интересно. Так ему и надо, непутевому! А скажите, замену сказителю долго искали?

— Да уж, что непутевый, так непутевый! А замену весь год, считай, подыскивали. Сначала вроде ничего, не беспокоились, а вот ближе к сроку Рианор вовсе с лица спал. «Чудо только нас спасет», говорил.

Понятно. А чудо взяло и приехало. Что же делать?

— …А дочка у меня и спрашивает: почему у тебя пирожки пышнее и мягче выходят? А я ей и отвечаю: доченька, надо просто…

С большим трудом я выпроводила Лирину, наговорив про усталость, болезнь и вообще плохое настроение. Получила напоследок кучу пожеланий и советов, захлопнула дверь и привалилась к ней спиной.

Да, влипла — хуже не бывает. Воротник вовсю дрых на кровати. За время нашей с Лириной беседы он преспокойно переполз с подстилки на место поудобней и помягче и безнадежно испачкал при этом простыни. Да, придется звать людей на помощь поменять белье. Теперь оно не белоснежно-белое, а красно-белое. Подождите. А что это желтое торчит из-под дракончика? Я сделала шаг и пригляделась. Переливается…

— Воротник!!!!

— Что-то случилось, госпожа Странствующая? — спросил через закрытую дверь подпасок. Летающие сапоги отучили его соваться в комнату без спросу.

— Нет-нет! Все хорошо! Входить не надо!

Пожалуй, впервые я так отъявленно и открыто врала. Перепуганный Воротник неуклюже сполз с кровати, потянув простыни за собой. Следом на пол плюхнулось то, что еще недавно было золотистым сияющим чудесным кольчужным доспехом, а сейчас скорее походило на грязную красновато-желтую тряпку. Надо же! А ведь совсем недавно я думала, что хуже быть не может!

— Что-то случилось, госпожа Странствующая? — неизвестно в какой раз спросили из-за двери.

— Все хорошо, — в очередной раз соврала я.

— Откройте, госпожа Странствующая! — Перетащенная к двери кровать и наваленные на нее скамейки опять угрожающе зашатались.

— Нет! Не входить! Я неодетая! — в очередной раз рявкнула я, и все притихло.

— Скоро выступление. Вам помочь одеться?

— Нет! Я сама! — Под плеск теплой воды золотистое плетение вынырнуло из бадьи. Сейчас и вода, и доспех были приятного сочно-розового цвета. Его можно было отстирать, отмыть, очистить — но не так быстро! Тем более что его потом придется долго сушить. Я недолго полюбовалась на свои успехи в стирке и снова опустила доспех в воду. Что же делать?! Что же делать?! — Где моя одежда?

— Ее уже постирали, — похвастались из-за двери, — Со щелоком, в трех водах! До утра высохнет!

— Спасибо, удружили! — пробурчала я, но насмешки никто не понял.

Воротник боязливо выглядывал из-за мешка в углу.

— Госпожа Странствующая… — снова затянул из-за дверей чей-то голос.

— Занята я! Сколько раз говорить!

— Это Стырга. Впустите.

Руки разжались, и доспех ушел на дно бадьи.

— Сейчас! Сейчас! Только оденусь! Сейчас!

Я в отчаянии закрыла лицо руками. Что же делать?!!

Послышался шорох, в ноги что-то ткнулось. Я нехотя отвела ладонь, глянула вниз. У моих ног лежал мешок, который осторожно подталкивал Воротник. Поймав мой взгляд, дракончик сжался, но осторожно тронул лапой завязку.

— Чего еще тебе надо?

Сказать что-нибудь Воротник не рискнул. Просто еще раз дернул мешок.

— Ну что там? — Я нехотя потянула ремень, раскрыла мешок, запустила в него руку.

Ура! Как же я могла забыть!

— Ты почти молодец, — сказала я Воротнику.

— Госпожа Странствующая!

— Уже иду! Недолго осталось! — Теперь я уже сама в это верила.

Хотите страшную, вызывающую дрожь и трепет исполнительницу? Будет вам страх! Хорроший страх! Проверенный!

— А вот и я!

Дверь широко открылась. Ненадолго в коридоре повисла тишина. Собравшиеся даже слегка попятились.

— Что ты с собой сделала, девочка? — спросила откуда-то сбоку Лирина.

— Замечательно! — просиял Стырга.

— Это точно она? — уточнил протолкавшийся сквозь толпу запыхавшийся Рианор.

Белое перо качалось у меня над головой. Лицо превратилось в багровую маску благодаря свекольному соку, глаза я подвела найденной в коробочке у зеркала сажей, губы намазала зеленым блеском. Гномий костюм был творчески украшен парочкой веревок, ремнем с петлей и Шпилькой на боку. Над всем этим высилась и сияла ничем не заслоненным великолепием моя прическа. Наверно, это впечатляло. Особенно должен был быть доволен Стырга — его мечта замазать мне чем-нибудь лицо осуществилась. Несколько мгновений я наслаждалась всеобщим ошеломленным вниманием. Большинство людей просто замерло с открытыми ртами.

— Кгм, там с вашим доспехом неприятность маленькая приключилась… — осторожно начала я, решив, что наступил подходящий момент.

— Неважно! Некогда! Уже пора! Грольф близко! В боковую комнату ее! И вполне ничего она выглядит, зря ты, Стырга, говорил! — уже на бегу успел попенять Рианор и кинулся к лестнице. Даже обидно. Я приготовилась долго оправдываться за золотую кольчугу!

— Пойдемте… э-э-э… госпожа, — Теперь меня не хватали за руки. Боялись. Я направилась за провожатым. И чего они так трясутся? Не понимаю. Но ведь разбегаются от меня в этом костюме — две толпы уже разогнала!

Глава двадцать вторая О ЧЕСТНОМ СОПЕРНИЧЕСТВЕ.

— «…И волны бьются! Ветер стонет! И гнется борт! И рвет весло!» — ревели голоса за стеной.

— Подойти. Ухватить. Поднять. Положить. А то гневаться будет, — бормотал себе под нос здоровяк в углу.

Безрукавка никак не хотела сходиться на его широкой груди. Сидящий на скамье человек в плаще и в надвинутой на глаза шляпе не шевелился. Только человек ли? Рядом с ним приткнулся неказистый с виду лук — просто согнутая палка с тетивой — и десяток кривых стрел в грубом колчане. Только вот при взгляде на этот лук у меня начинал чесаться кончик носа и покалывало корни волос. Я сидела на скамье и ждала своей очереди в состязании — последней, вслед за всеми. Так мне успели объяснить. Два других участника — а здоровяк и плащеносец ими и были — со мной не говорили. Или не хотели, или боялись. Я их тоже не трогала. В полупустой, обшитой одинаковыми ровными досками комнате были лишь мы трое, три скамьи — по одной на каждого — и две двери. Яркая масляная лампа на стене почти не давала копоти и чада, отсвечивала от золотистых досок стен. Через одну из дверей я и попала, а вторая, судя по всему, вела в главный зал.

— «…И тут схватил он нож свой верный! И прыгнул в пасть ОргблухныЫ!» — в главном зале продолжали воспевать подвиг свирепого морехода против чудовища с непроизносимым именем. Зачем меня пригласили петь? Ведь отлично справляются без меня! Вот и посостязались бы друг с другом! Ледяные стрелы… Я зябко поежилась и в очередной раз решила чуть что — прыгать под стол, а там видно будет. Утешало лишь одно — и Рианор, и Стырга уже не меньше пяти раз были на этих состязаниях и остались живыми и здоровыми. Так что выжить можно. Только чуть что — под стол!

— Подойти, ухватить, положить. Подойти, ухватить, положить. Ухватить, подойти, положить. Нет! Положить, ухватить, отпустить. Нет! Не так! Перепутаю — батюшка гневаться будет! — Здоровяк скривился всем лицом, заерзал и с треском отломил от скамьи кусок толстой доски. Поглядел на него и начал испуганно лепить на прежнее место. Показалось или некто в шляпе усмехнулся?

Я встала и сделала пару шагов. Ждали мы уже довольно долго. Считай, с самого начала. Я еще успела услышать грохот передвигаемой мебели за стеной и свирепые окрики Стырги: «Осторожней с противнем! Свечи расставь, дубина! И солью обрызгайте, не забудьте!» В общем, приготовления шли полным ходом. А потом крики унялись, вернее, перешли за другую стену. В прихожую вошла весьма немалая, судя по шуму, толпа и заволокли что-то тяжелое. А после распахнулись двери в главный зал.

— Приветствую тебя и твою храбрую дружину в доме Белой Козы, Грольф! Благословенны будут полнившие ваши паруса ветра! — узнала я по голосу Рианора. Вспомнила, как ругал городской козопас неумелого заклинателя ветров, и хихикнула.

— Здрав будь, Рианор. Какие там попутные! — отозвался ворчливый бас. — Гребли всю дорогу в три смены! Эх, поймать бы устроившего нам эту шутку — я бы ему! — Дальше все слилось в неразборчивое ворчание, ничего хорошего шутнику не сулившее. — А в устье еще водяные стали за весла цепляться, еле прошли. Но если ждут впереди добрые друзья и любимая забава — разве может меня что-нибудь остановить? Ох, попался бы мне этот шутник!

— Жалкие колдовские проделки не остановят настоящего героя! — горячо подтвердил Рианор. — Но не будем больше о жалких колдунах!

Затем они долго рассыпались друг перед другом в заверениях любви, дружбы и преданности. Вернее, рассыпался Рианор, а Грольф иногда лениво поддакивал. Поупражнявшись в славословиях, Рианор заявил:

— Да будет пир в честь дорогого гостя!

И пир действительно был.

Через стену просачивались металлические удары бьющихся друг о друга кубков, хвалебные и довольные крики, становившиеся все более невнятными, и громкие объявления: «Подать печеного кабана! Внести тушеных гусей! Подать осетра!» — и много других. Бренчали гусли, кто-то упорно и сильно дудел в рожок, доносились какие-то непонятные хриплые звуки. С воодушевлением исполнили штук пять баллад: одну — о несчастной любви, три — о морских чудищах с зубодробительными именами и еще одну — все ту же историю о приключениях Дрока на ярмарке. Песни про чудовищ повторили несколько раз, пели все разом, так что все слилось в какой-то рев. В общем, продолжалось так довольно долго. А потом раздалось самое страшное: «Пусть начнется состязание!».

«Пусть начнется состязание! Да здравствует Грольф Удачливый! Задай им, Огнебородый! Ррр! Угывырх!» — шумели пирующие за стеной. Храбрости мне все это не добавило. А потом родилось и заглушило все новое слово: «Борьба! Борьба! Борьба!» Ведущая в зал дверь впервые распахнулась. В комнату заглянул Стырга, но я его едва узнала. Если в первую встречу он больше всего походил на черного кузнечика-переростка, то сейчас был кузнечиком-светлячком и распустившимся каштаном сразу — так он сиял, блестел и переливался золотой вышивкой белого костюма, множеством нашитых камней и непонятных, но очень красивых штучек. И это солннеподобное великолепие позвало:

— Могута!

Здоровяк перестал лепить разодранную скамейку и встал.

— Подойти, ухватить, положить. Положить, ухватить, подойти…

Бормотание ушло вместе с ним.

— Грольф Удачливый с Каменных островов и Могута из Белокозинска состязаются в борьбе! — Зычный голос глашатая легко проходил сквозь стену. Зазывалой бы ему на рынке работать. А вот все остальное слышалось не очень.

— Эх! Ух! Оф! Ых! — иногда доходило через стену. Одобрительно ревели десятки хмельных голосов, пару раз что-то тяжелое мягко упало на пол, потом раздался громкий треск, ликующий рев слился в имя: «Грольф! Грольф! Грольф!» — а чуть позже не очень хмельной и совсем не радостный голос объявил:

— Состязание по борьбе выиграл Грольф Удачливый!

— Ты хорошо бился, Могута, и в поражении нет твоей вины! — сказал все тот же голос, который сулил недоброе игравшему с ветром шутнику. Эти слова подхватили одобрительным криком.

— Подошел. А он увертывается. Ухватил. А он выскальзывает. Надо положить! А как положишь, когда сам уже лежишь, а он сверху прижал? Надо у батюшки спросить, пока не осерчал. А то переломает об меня опять все оглобли, ищи потом деревца подходящие, новые теши, — на ходу совещался сам с собой Могута, пока его вели под руки через нашу комнату. Пострадавшим здоровяк не выглядел, скорее уж озадаченным. Мимоходом он вынимал щепки из шевелюры. Через открытую дверь главного зала ворвались поздравления и здравицы — Грольф отмечал победу. Но отмечал недолго.

— А теперь начинается состязание по стрельбе из лука!

— Фианриэ… Тьфу ты! Кречет! — позвал из открывшихся дверей Стырга. Стрелок в плаще упруго поднялся и пошел. У самой двери он повернул голову и сверкнул из глубины капюшона лукавым взглядом больших фиолетовых глаз. Полукровка! Истиной крови половина, не меньше! Как они его сумели нанять? Что наобещали? Золотом такого не приманишь!

— Грольф Удачливый с Каменных островов состязается с Кречетом из Белокозинска в стрельбе из лука по цели!

В этот раз все прошло по-другому.

— Грольф! Грольф! О-стро-ва!

Тишина.

— У-у-у! Р-р-р!!

Тишина.

— Грольф!..

Тишина.

— Ы-ы-ы!

По одним только возгласам можно было догадаться, чья стрела только что вонзилась в цель. Крики вздымались волнами, соперники поочередно стреляли, и Кречет явно не плошал. Как там попадал гость с островов, судить было трудно — дружина была за него с вполне понятным воодушевлением и вряд ли обращала внимание на промахи.

Крики раздались раз двадцать. А потом снова в зале заплескалось, проникая сквозь стены, уже хорошо знакомое мне имя «Грольф! Грольф!». Пришелец с Каменных островов превзошел в обращении с луком носителя Первой крови! Ничего себе!

— Ты славно стрелял, Кречет, но победить не мог. Пусть удача будет с тобой в следующий раз!

И снова шум, и снова крики.

— Да! Да! Кречет, все — как договорились, — вполголоса обещал идущий рядом Стырга. Полуэльф вряд ли его слышал. Он шел и недоуменно качал головой.

Собеседники миновали комнату ожидания, скрылись за дверью, но мне уже было не до них. В зале фомко прозвучало: «Объявляется бой на мечах!».

На мечах? Я вскочила со скамьи. Про мечи уговора не было! На всякий случай я еще раз оглянулась, но мастер-мечник не вылез из-под скамьи, не раздвинул половицы и не просочился сквозь стену. В комнате была по-прежнему только я.

Одно лишь солнце ведает, до чего бы я додумалась и под какую скамью залезла. Но тут за стеной раздалось:

— Грольф Удачливый с Каменных островов и Рианор из Белокозинска состязаются в бое на мечах!

Ну ничего себе! Я кинулась к двери, осторожно приоткрыла и заглянула в щель. Может, просто имя похоже? Какая досада! Почти передо мной высились две покрытые шкурами спины, сидящие за длинным столом. Прямо-таки младшие браться того здоровяка, в которого я вчера вцепилась в его же логове. И как они не сварились в этих шкурах от жары разгара лета? Даже сидя, они были почти с меня вышиной, и разглядеть что-нибудь между ними было сложно. Но вот в промежутке мелькнул тяжело переваливающийся в металлическом доспехе человек. Рианор? Может быть.

Больше ничего толком разглядеть не удалось. Мохнатые спины разом вскочили, закричали и начали размахивать руками, а из-за них донесся глуховатый лязгающий удар, будто кузнец приложился молотком по подкове на подушке. Началось.

Я честно пыталась что-нибудь увидеть, но спины сделали свое мохнатое дело. Грюк! Бам! Бом! Шкряб! Металлические удары шли один за другим, перемежались скрежетом, все ревели, махали руками и подпрыгивали. Иногда между спинами что-то мелькало и тут же уходило в сторону. Все завершилось внезапно. После одного из ударов вдруг смолкли крики, наступила звонкая тишина. А потом разразилось:

— Тин-гурд! Тин-гурд! Слава Грольфу Удачливому!

Мохнатые спины лихо перебрались через стол, раскидывая блюда и кружки, и кинулись вперед вместе с остальными. Что, неужели мне опять не удастся увидеть этого таинственного Грольфа? Увидела. Все, что можно было увидеть в узкую дверную щель. Если, конечно, это его пронесли обратно на руках. Сначала проплыли сапоги от подошв до голенищ, прошествовали кожаные штаны, кожаная куртка с чем-то рыжим наверху. Вот-вот должна была показаться голова. Но тут сбоку выступили буйные кудри на чьем-то затылке и совершенно закрыли мне обзор.

— Подвинься! — не выдержав, буркнула я преграде. Кто мог услышать мой голос в этом шуме? Кто надо — услышал. Спина повернулась. Мы встретились взглядами. Ярко-льдистые голубые глаза этого морехода красиво выделялись на темном загорелом лице. А сейчас, когда вытаращились, стали еще красивее и заметнее.

— А-а-а! — заорал мореход не своим голосом, тыча в мою сторону пальцем.

— Невежа! Укушу! — успела я прошипеть напоследок и быстро захлопнула дверь.

Мореход еще кричал об упырях за дверью, потом вырывался из рук подоспевших друзей, клялся, что ни капельки не пьян, но его все-таки увели отсыпаться. Дверь я больше открывать не рискнула. Надо ждать приглашения. Вот попаду в зал — все и увижу. Нет, правда, дрался именно Рианор? Он пострадал? Ранен? Вот уж загадка!

— Ты храбро бился, Рианор! — послышался в наступившей тишине уже памятный голос. — Но удача была на моей стороне, как и должна. А клинок жалко. Хороший был меч.

И чего я так боялась этого состязания? Все оказалось совсем не страшным. Скорей бы уж попасть в зал, увидеть таинственного Грольфа, Рианора — как он там, после поединка?

— Объявляется состязание в песенном мастерстве!

Ну вот, наконец-то! Я вскочила со скамьи. Но дальше все пошло как-то не так…

— Сдвинуть столы! Сомкнуть щиты! Надеть шлемы! Никому выше глаз не высовываться, рыбье семя! А то получите, как Тергир в прошлый раз!

В главном зале что-то сдвигалось, грохотало, ездило по полу с раздирающим скрежетом. Они что, крепость сооружают? Что же там готовится?

— Я, Вирег Смелый, прошел с тобой, Грольф, десять битв. Я вызову на бой любого, назвавшего меня трусом. Я пойду за тобой в Ледяную Страну биться со снежными демонами. Но сейчас я не иду за тобой.

— Я, Турлог Хитроумный, стоял рядом с тобой в самые свирепые бури. Я пошел за тобой в Запретные Воды. Но сейчас я не иду за тобой.

— А у меня с прошлого раза ребра в непогоду ноют!

— А у меня кровь из ушей шла!

— А мне… это… выйти надо!

За дверью с грохотом тягали что-то тяжелое, бубнили и мямлили какие-то свои причины убегающие из зала отступники, а я потихоньку отступала к входной двери. Клятва Солнцу! Ох уж эта клятва! Может, жить в пещерах не так уж плохо? Только успею ли добраться до них до рассвета? А где буду прятаться до нынешнего заката? Недолго, конечно, осталось, но где?

Я уже почти убедила себя, что жить до конца дней во мраке — верх мечтаний любой сказительницы. Но было уже поздно. Дверь в зал распахнулась. И вестником моей печальной судьбы на пороге стоял Стырга.

Глава двадцать третья О НЕОЖИДАННЫХ ПОВОРОТАХ.

— Нет! Не пойду!

Стырга даже не успел открыть рот, когда я начала изливать на него свои жизненные планы.

— Не нужны мне ваши деньги! Убегу! От солнца спрячусь! Буду в пещерах жить! И вообще, так нечестно! Предупреждать надо! Вы меня обманули!

Я была готова к угрозам, посулам и крикам. Ну или к посулам, крикам и угрозам, например. Стырга быстро все оценил, шагнул вперед и плотно прикрыл за собой дверь.

— Вы не можете нас бросить!

— Это почему? Клятвой пригрозите? Не напугаете! И без солнца проживу!

— Спасите нас. — Стырга вдруг явственно вздрогнул, скривился всем лицом. Плачет? Не может быть! Притворяется! Надеется меня разжалобить! Дешевая уловка! Не с той связался!

— От чего это вас спасать? — пробурчала я, отступая на шаг.

— Столы готовы! — возвестил голос за стеной.

Полугоблин затравленно оглянулся, шагнул вперед и забормотал, ухватив меня за рукав:

— Он не знает поражений и неудач уже много лет, скука — его злейший враг. Он ищет состязаний с лучшими! Он доволен сейчас, борьба была упорной. Но втройне страшен будет его гнев, если не состоится песенный поединок! И тогда мы пропали! Город погибнет!

— Не надо! Триста мечей — городу не угроза! Ничего он вам не сделает! — Я продолжала пятиться.

— Он властвует в море. Он дружит с духами и хозяевами соленых вод. Он может замкнуть устье реки! Малым детям будет нечего есть! — Стырга неотступно следовал за мной.

— Вам до устья день пути! Пусть себе замыкает! И при чем тут дети? — уже в который раз я не могла понять запутанные беды заказчика. Что и неудивительно — рассказать в трех словах то, что сплеталось и варилось годами, под силу лишь Семи Мастерам. Хотя, с другой стороны, что мне за дело до их бед? Я должна была просто спеть! Почему мне в последнее время приходится больше слушать?

— Закроет устье — не будет морского пути! — Полугоблин даже передернулся.

— И дети не смогут рыбачить на море? — попробовала я догадаться.

— Нет же, конечно нет! — возмутился полугоблин. Иногда полезно прикинуться ничего не понимающей глупышкой. Особенно когда и прикидываться особо не нужно.

— Не приплывут купцы — и городу конец! Обрушатся стены! Зарастут поля! Разбегутся люди!

— Приезжие купцы чинят ваши стены и работают на полях?! — Я, конечно, подозревала, что Белокозинск разбогател и загордился, но чтоб настолько! Моя спина толкнулась об дверь. Дальше отступать было некуда. Полугоблин воспользовался моментом, шагнул вперед и зачастил:

— Не придет Эльдерин с прозрачной посудой, не привезет снадобья и приправы Вирга, Хмурый точно не заглянет со своими зачарованными ремешками. А вино в бочках! А копченое морское мясо! А белые доспехи! А поющие раковины! А кому продадут шкуры и черные капли лесовики? А зачем тогда в Белокозинске целый год дубили рыбью шкуру? Куда тогда девать синюю ягоду? А мед и смолу с пенькой? А ожерелья из когтей? Придут еще раз продавать оружие гномы, если не купят веселящие листья? Кто вообще пожалует уже на следующий год? Они все уйдут на другие ярмарки! Дети останутся без куска хлеба, родители пойдут в леса выкапывать корешки, поля зарастут сорняком, обрушатся стены — и конец Белокозинску! По всей округе разорятся мастера и подадутся в разбойники, загорятся села, пересохнут реки, стрелы будут лететь из-за каждого дерева!

Нарисованная Стыргой картина бедствий впечатляла. Черный дым стелился над селениями и полями разоренного из-за меня края. Отяжелевшие волки и упыри бессильно лежали возле падали. А по опасным, гибельным дорогам странствовали толпы… Нет, голодных детишек я представить так и не смогла. Почему-то вместо них я увидела Стыргу и десятки упитанных, тяжело переваливающихся с ноги на ногу купцов Белокозинска. Бррр!

— Да ладно, не все так страшно, — неуверенно возразила я.

— Да? Не страшно? — взвился младший козопас, — Дважды — семь лет и три года назад — Грольф остался недоволен: состязания вышли скучными, без борьбы, как он сказал. Его флот стал у реки. И тогда мы хлебнули лиха! У троих купцов он отобрал корабли, у двоих — только выгрузил товар, остальные убежали. Пятеро так и не вернулись, даже когда Грольф открыл устье, — теперь они торгуют за морем.

— Ну и прогнали бы его. Невелика сила — триста мечей!

— Грольфа не зря зовут «Удачливым» и «Непобедимым». Его хранят высшие силы. — Стырга потихоньку тянул меня за руку, — И городу не нужна война. Плохая торговля, когда горят дома и тонут корабли.

— А чего вы вообще связались с этим Грольфом?

За стеной ширился недовольный гул.

— Многие демоны и напасти Северного моря не смеют трогать друзей Грольфа. Под защитой Удачливого спокойно плавают купеческие корабли. Не боятся его самого, наконец! Он заглянул сюда однажды, десять лет назад. Посостязался, ему понравилось. На следующий год мы пригласили его сами. На ярмарку приходят и купцы, и герои, и чародеи, и воины. Разве сложно найти соперников для Грольфа? Кто же знал, что он будет таким мстительным!

— Ага. — Все стало ясно. Хитрые вожди Белокозинска искали особенных выгод, захотели подружиться со вздорным морским вожаком, заманили на состязания и не успели оглянуться, как заполучили на свою шею немалый жернов… Тьфу ты, про мельницу вспомнилось! Не к добру! Но оно и понятно. Добра мне в это вечер не видать.

— Так что особого в песенном поединке? — быстро вспомнила я самое главное.

В приоткрывшуюся дверь просунулась было голова, но Стырга не поворачиваясь махнул рукой, и голова убралась.

— Все готово! — уже с явным намеком зычно заявил голос за стеной.

— Во всех состязаниях, кроме песенного, он сражается сам, — Оказывается, Стырга уже вовсю тащил меня к двери в главный зал.

— А в песенном? — Я попробовала остановиться.

— Каждый раз кто-то новый состязается за него.

— А в последний раз кто был? — Я уперлась каблуками. Полугоблин еще раздернул меня за руку, понял, что с места меня не сдвинуть, и со вздохом признался:

— Певец народа Инеистых великанов.

— Ух ты! Никогда не слышала! Так это он пробивал двери сосульками?

— Он, он!

Оказалось, мы уже добрались до двери.

— А до того?

— Певец с островов.

— А до того?

— Зачарованный мешок.

— А кто выступает за него в этот раз?

— Ну где он там? Уууу! Рррр! — нарастали за стеной недовольные крики.

Стырга заговорщицки оглянулся и прижал палец к губам. Я наклонилась ему навстречу. И тут коварный полугоблин вдруг ловко скользнул вбок, распахнулась дверь, и сразу же что-то очень больно ужалило меня пониже спины.

— Ой-ой-ой! — влетела я в зал, держась двумя руками за пострадавшее место. Следом к моим ногам выехал мешок с инструментами, и голос Стырги запоздало произнес:

— Понятия не имею.

— Открой немедленно! — Я тут же развернулась и забарабанила по двери. Но в хилом полугоблине таились огромные силы, или он сразу задвинул какой-то неприметный засов. Дверь даже не шелохнулась. — Открой! Я все равно до тебя доберусь! Пожалеешь!

— Уых! — восторженно выдохнули за спиной.

— Странствующая из Белокозинска вызывает Грольфа с Каме…

Я резко повернулась. Слитный шорох ответил на мое движение, зычный голос прервался на полуслове. Какой-то человек быстро спрыгнул с помоста, укрылся за стенкой и уже оттуда торопливо и негромко завершил:

— С Каменных островов на песенный поединок.

Поединок? Фигушки! Я повернулась, решительно зашагала к главному входу и тут же натолкнулась на препятствие. От стены к середине зала протянулась небольшая деревянная перегородка, из-за которой на меня таращилось пять человек. Откуда она взялась?

Через невысокую преграду я могла без труда заглянуть, легко перелезть, но делать этого не собиралась — гораздо проще было сделать лишних шагов пять и ее обойти. Что я и начала делать. За перегородкой тут же началось взволнованное движение, парочка голов зашевелилась, заныряла, толкая и тревожа оставшихся, которым тоже явно было не по себе. Поскольку все они были обряжены в рогатые шлемы, то все это сильно напоминало панику в коровьем стаде.

— Набросится! Копья бы им!

Я не обращала на эти голоса внимания. Пусть только попробуют!

— Госпожа Странствующая! — В голосе Рианора было все — и мольба за беззащитный город, и тоска перед неизбежными торговыми потерями и убытками, и легкий упрек за несдержанную клятву. Меня это не остановило.

— Ме-э-э! — затем толкнулось в спину. Дразнится? Не поможет! Я продолжала идти к выходу. До непонятной перегородки оставалось три шага. Пусть только кто-нибудь попробует меня остановить! Пусть только что-нибудь скажут!

Раскатившийся за спиной хохот отразился от стен зала и вернулся гулким эхом.

— Славная шутка, клянусь волной, Рианор! Ха-ха-ха! Вот это ряженый! Ну ладно, давай зови теперь настоящего мастера песен.

Смех вождя, как водится, подхватили его люди.

— Хи-хи! — попробовал повеселиться краснощекий бородач за стенкой впереди, но встретился со мной взглядом, быстро замолчал, сник и спрятался.

Путь к выходу из зала был для меня открыт. Огромные входные двери сияли золотом украшений шагах в Десяти от меня. Я могла спокойно уйти — не было на пути ни преград, ни желающих меня задержать. Но остановилась. Перед моей ногой на полу замерло небольшое светлое пятно. Солнечный зайчик, невесть как отразившийся от какого-то драгоценного камня или золотого листа, сиял приветливым желтым теплом. Я зачарованно протянула руку, поймала его на ладонь. Если уйду сейчас, то завтра буду скрываться даже от таких крохотных и слабых кусочков солнечного света. Если уйду сейчас, под дождем насмешек, отказавшись от песенного поединка, опозорив себя и имя своего Ордена. Ну уж фигушки! Я решительно повернулась и направилась к помосту вождей.

Все те двадцать шагов, пока я шла по залу, Рианор мялся и кряхтел, а Грольф продолжал веселиться.

— Доброго дня, — поприветствовала я всю занявшую помост троицу.

— Ме-э-э! — отозвалась особа, сидевшая на самом высоком и почетном месте. Вот я и поговорила с настоящей хозяйкой дома. Белоснежная коза возлежала на мягкой подушке, перед мордой стоял поднос с травой, пряниками и богато изукрашенной чашей с каким-то напитком. Но я глядела не на скучающую козу, которой давно надоело сидеть на этих пирах и слушать пьяные крики. Не на мнущегося Рианора, мучительно сочиняющего какие-то слова для гостя и меня разом, чтобы всех помирить, избежать ссоры и вообще уйти с выгодой. Я не сводила глаз с Грольфа Удачливого, Грольфа Непобедимого, Грольфа Великого.

Особой непобедимости я в нем не заметила. Какие-то чары? Может быть, а может, у меня в кои веки просто чесался нос. Коренастый бородач в годах, с сединой в волосах, но с подозрительно огненной, наверно крашеной, бородой, в кожаном камзоле и кожаных же штанах, подхваченных богатым широким поясом, сидел в кресле за столом. В правой руке у него была зажат куриный окорок, которым он сейчас слабо махал. Под кустистыми бровями остро сверкали светлые льдинки глаз. В ответ на мое приветствие Грольф только слабо хрюкнул, передохнул и зашелся в новом приступе смеха. Можно было ругаться с ним, убеждать, плакать, топать ногой или лезть в драку — это ни к чему бы не привело. Но был один верный способ заставить его утихнуть.

— Я, Странствующая сказительница из Ордена Пяти Дорог, вызываю тебя, Грольф с Каменных островов, на песенный поединок по принятому порядку и обычаю!

Древние слова я выпалила без запинки, будто выходила на поединки по пять раз на день.

— Замечательно! — Бородач звучно хлопнул по ноге. — Как ты славно все придумал, Рианор! А, Рианор?

Островной гость повернулся к городскому козопасу. Рианор был каменно-суров, будто только что собственноручно похоронил свою белую козу-хозяйку, не меньше. Грольф еще пробовал смеяться, но делал это все неуверенней и тише.

— Хе-хе! Хе… Так вы это… серьезно? — Он снова перевел взгляд на меня, — Вы что, хе-хе, не нашли никого лучше?

Мало что можно прочесть по перемазанному свеклой лицу. Но он что-то понял, раз перестал смеяться.

— Что же, да будет так! Я принимаю вызов! Пусть войдет выступающий за меня поединщик! — Эти слова он произнес во весь голос. И тихо добавил нам троим: — Ну гляди, Рианор, если эта девчонка убежит раньше сгоревшего фитиля, море вы увидите только на эльфийских гобеленах!

Рианор смолчал. Думаю, он равно боялся и Грольфа, и меня и точно жалел, что все это затеял. Коза промолчала, потому что ей было все равно. Я просто берегла голос. Очень скоро он должен был мне пригодиться.

Зал был красив и огромен. Наверно, не меньше и не хуже королевского. Надо когда-нибудь зайти сравнить. Поединщик с островов мешкал, и я могла оглядеться. Высоченный, с окнами по третьему ярусу, шагов тридцать шириной и не меньше сорока длиной, сияющий, переливающийся, отблескивающий и мерцающий золотом, серебром, разноцветными камнями, раковинами, блестящими белыми пластинами и яркими красками. Все это богатство сплеталось и складывалось в изящные листья и цветы, горы и водопады, застывшего на бегу зверя и бушующую над морем грозу. Эльфийское изящество и гномья достоверность — их работы очень легко можно было различить. Страшно подумать, сколько стоила хозяевам работа подгорных и перворожденных мастеров. Но и людям оставили в зале место. Здоровенные куски ничем не покрытых бревенчатых стен были украшены грубыми фигурами из зачерненных не то углем, не то сажей борозд. Палки-руки, палки-ноги и кружочек-голова. Почти на всех картинах были неразлучны четверо — три человеко-гномо-эльфо-оркоподобные фигурки и одно четвероногое создание, которое легко можно было бы спутать с волком, варгом или собакой, если бы не четко прорисованное вымя. Три человека держали в руках не то петли, не то веревки, коза обычно шла перед ними, на паре картин эти фигурки стояли над изгибающимися линиями — очевидно, рекой рионой. На дальних картинах фигурок становилось больше. История основания города — глазами людей и людской рукой. И чем-то от этих картин веяло. Древностью. Плеском речных волн. Меканьем мятежной беглянки. Дымком от коптильни и моросящим над шалашом дождем. Сопением борящегося с течением гнома. Правдой превыше всякого искусства нанятых мастеров. Этот зал был историей города. Его людской памятью. Сердцем.

И местом для пиров на полтысячи гостей — если не приглашать троллей, великанов и драконов. Я решила рассмотреть мою нынешнюю публику. Сегодня гуляк было гораздо меньше пяти сотен, да и из них многие трусливо сбежали, а остальные храбро прятались за подковой из перевернутых набок столов. Смельчаков набралось штук тридцать. По левую сторону были сплошь загорелые обветренные лица мореходов, напротив них выглядывали лица горожан. Они совершенно одинаково приседали, если я поворачивала к ним голову, старались не встречаться взглядом, а многие и вовсе надолго прятались. Стол вождей переворачивать не стали. И Рианор, и Грольф, и коза сидели на своем помосте совершенно спокойно. Ну ладно, где же мой противник? И вообще, во что я ввязалась? Правил песенного поединка я, естественно, не знала. Либо в школе Ордена об этом не говорили, либо как раз на том занятии я убежала на ежегодный турнир чародеев. В общем, вспомнилась лишь песня о состязании двух великих магов. Как там… «слова сплетались, песнь лилася, и звезды падали с небес…», «…но тут запел и Дварг Отважный, и море показало дно…», «…и новая гора родилась и заслонила небеса…» — надеюсь, таких разрушений не будет, ага, «…не победил никто из певших, настал черед суда богов…». Если все выразить по-человечески, то полагалось сначала петь разом — один начинает, другой подхватывает и старается вывести свою линию, и если в этой песне никто не охрипнет и не сдастся, то потом каждый поет по очереди и победителя определяют судьи. При этом поющие самым бессовестным образом используют колдовские силы для создания подходящего фона и настроения. Весело… Интересно, кто будет судьей?

Откуда-то спереди, из-за главных дверей зала, донесся протяжный скрежет и крики. Я оглянулась. Грольф радостно встрепенулся.

— И-и-и-ух! И-и-и-ух! Да-вай! Да-вай! — Иногда крики перекрывали скрежет, иногда нет.

— Не справимся! Еще людей!

— Ремни не держат! Давайте цепь! Смажьте полозья! Больше жира! Осторожнее! Не перекиньте!

Вначале через порог перекинули толстые доски. Потом в зале засуетился десяток людей, запряженных в ременную сбрую. Они сопели, тянули изо всех сил, упирались, но дело не шло. За их спинами темнело что-то большое.

Все решилось внезапно, одним рывком. Все как-то выдохнули и попадали вперед, а в зал, едва не своротив правую створку двери, с жутким скрежетом и скрипом въехал опутанный ремнями здоровенный каменный горшок!

По-другому это нельзя было назвать. Неровный, бугристый, в пятнах мха, покрытый всяческими рунами, он был мне по грудь и в три моих обхвата. Спутать его с обычным камнем мешала плотно нахлобученная каменная крышка. Быстро поливая жиром пол в зале, его заволокли почти на самую середину, и все тягачи сразу же исчезли. От входа до горшка протянулся блещущий жирный след.

— Да, вот он, мой поединщик! — Грольф потирал руки.

Я пригляделась повнимательнее. Руны запрета и покоя покрывали весь горшок. Они были нарисованы, выбиты, выцарапаны в камне, вылеплены полосками из чего-то вязкого. На крышке красовалось больше зачарованных печатей, чем на королевской темнице для колдунов. От хранящих чар на этом горшке в зале ощутимо похолодало.

— Я принимаю твой вызов, странствующая сказительница Ордена Пяти Дорог. И выставляю этого поединщика! — Грольф торжествующе указал на горшок, — Пусть состоится состязание, и собравшиеся будут ему свидетелями и судьями! Ревун! Быстроногий! Открывайте!

Вызванные Грольфом здоровяки неохотно подошли к горшку, долго втыкали под крышку копье, потом разом ухнули и резко надавили.

Тресь!

Все дружно присели. Оба морехода тут же развернулись и кинулись наутек к ближайшему столу. Быстроногий, оправдывая прозвище, успел первым.

— Ну! — недовольно рявкнул Грольф. Открыватели осторожно глянули из-за укрытия. Переломанное копье лежало у горшка. Крышка осталась на месте.

Потом сломали еще парочку копий, ножку кресла и добытый на кухне ухват. Нырять всем за столы уже как-то надоело, когда из кузницы принесли толстую заостренную железную палку. Грольф что-то над ней пошептал, поводил руками и вручил двум героям-открывателям. Быстроногий с Ревуном привычно поддели крышку, дернули.

Чпок! Как будто выбили затычку у огромного бочонка. Каменная крышка медленно поехала с горшка. Потерявшие равновесие герои упали на пол, с лязгом уронили железяку и быстро поползли прочь на четвереньках, скользя по жиру. Крышка чуть сдвинулась и остановилась. Из щели поднимался белесый пар.

— Спит. Надо бы разбудить. — Грольф выразительно глянул на выглядывающих из-за стола открывателей. Но тут уже никто рисковать не стал. Ревун с Быстроногим пошептались, спрятались, а потом разом выпрыгнули и метнули по горшку свои рогатые шлемы. Они ударились и со стуком отскочили, не оставив на камне даже царапины. На одном даже отломался рог. Но неровный горшок пошатнулся, крышка снова заскользила к краю и не остановилась в этот раз.

Бум! Содрогнулся весь зал. Каким-то чудом не проломив половицы, крышка ударилась ребром в пол, медленно опрокинулась, покачалась с глухим рокотом — и замерла. В зале снова повисла напряженная тишина. Над горшком медленно развеивался туман.

— Все равно спит? — вслух предположил Удачливый, но тут громко плеснула вода. Все вздрогнули. За опрокинутыми столами высились покосившиеся рога — команда Грольфа выглядывала одним глазком и не ждала от жителя горшка ничего хорошего. Горожане благоразумно попрятались вовсе. Поединщик вот-вот должен был появиться. Что же за чудовище приготовил Удачливый?

Все ждали его, и все же оно явилось внезапно. Сила разбежалась волной по залу, шевельнула мой оберег на груди, заставила на миг потускнеть свет. Ни движения, ни плеска, но через миг оно уже показалось из горшка. Отвело со лба длинные зеленые волосы, повело плечами и захлопало большими глупыми глазами.

— У-у-ух, — слитно выдохнули мужчины.

А чудовище призывно повело плечами, отчего закачались два больших зеленоватых полушария чуть ниже плеч. Публика отозвалась еще одним мощным вздохом. Да, у чудовища были голова, волосы, глаза, рот, нос, плечи и две огромные округлые, упругие, с темно-зелеными вишенками сосков… кгм, в общем, это была русалка. Без сомнений. И не нужны ей были для покорения публики чары, заклинания и песни — по всему залу и так капали слюни, горели взгляды и трещали столы под тяжестью жадно наклонившихся вперед доблестных мужей. Морская дева уже всех победила, не дожидаясь начала состязания. Она еще раз похлопала длиннющими ресницами и медленно повернулась вокруг, закрепляя успех. А потом остановила взгляд на мне. Да, это был поединок. Она отлично знала, для чего попала сегодня в этот зал. Русалка откинулась назад и запела.

— Уи-и-ир-р-у-у-у-тю-у-у-чви-ир. — Рядом будто дунули в водяную свистульку. Во время чириканья русалка не забывала отклоняться на спину и дергать плечами. Получившиеся покачивания встречались восторженным мужским вздохом. Иногда она улыбалась, показывая мелкие, чересчур ровные зубы, и хлопала ладонью по воде — от этого у нее тоже все качалось и шевелилось. Дешевые уловки! Что, это и есть легендарное пение русалок, из-за которого мореходы теряют головы, прыгают с кораблей и гибнут в море? Не услышала я в ее пении журчания водных струй, шума падающих в моря маленьких водопадов, капель тающего снега и шороха теплых дождей над бескрайней соленой водой. Где все это? Было лишь бульканье пополам с чириканьем. Неужели все эти истории о русалках — вранье?

Со стуком опрокинулся один из столов. Сразу три истекающих слюной создания с горящими взглядами медленно поползли к русалке на четвереньках. Нда-а… Может, все дело в этом? Пение русалок описывали мужчины, а уж им было все едино — поет она, квакает или скрипит. Важно было другое. Да, от этих судий я победу не получу, уже ясно. Надо вырывать ее с боем. Все столы угрожающе качались. Арфу я уже достала из мешка и настроила. От расходящихся по залу чар немилосердно чесался нос. Бедные мужчины! Она их еще и околдовывала!

— Эиллищщр… — начал было Грольф, но сорвался на визг и смолк. Я мельком оглянулась. Похоже, морской предводитель недооценил силу морской девы. Он пока пытался сохранять достоинство, но чересчур ездил ладонями по ручкам кресла, а Рианор ерзал и тяжело дышал. Да, весь зал попал под чары русалки. Этого Грольф не ожидал. Еще немного — и все они будут у ее… Ног? Нет, скорее у ее выпуклостей. И вряд ли русалка удержится, о чем бы там с ней Грольф ни договаривался. Разве кот может удержаться и не прихлопнуть лапой шныряющую перед носом мышь? Потопит она всех, как пить дать потопит. Интересно только как? По одному или сколько влезет в горшок разом? Подождать, что ли, поглядеть? Ладно. В другой раз.

— Ну что же ты так, дорогая. Совсем не жалуешь себя, — начала я напевать, делая шаг вперед. — Такую кожу лишь лягушке. Носить с лица, носить с лица, — на ходу нанизывала я слова, перебирая струны, — Совсем немного притираний. И заиграет снова кровь.

Русалка пригляделась ко мне, недоуменно чирикнула и дернула плечом. Да, с истосковавшимися по дому мореходами в далеком походе было проще. Но в этот раз она не на ту напала.

— А так чирикать или булькать. Все ж лучше с кочки над рекой.

Если она не понимала меня, то все пропало. Русалка вздрогнула и сузила глаза. Все она поняла. В ответ морская дева подпрыгнула и хлопнула над головой в ладоши. Полушария качнулись вразнобой. Мужчины снова восторженно ахнули.

— И если прыгаешь, как заяц. И плещешь воду, словно бобр. То объясни уж ты на милость. При чем тут песни перебор?

С каждым куплетом я приближалась на шаг. Три ползающих поклонника грудастой девы уже копошились возле самого горшка, проскальзывая и падая на разлитом жиру. Остальные были в пути. Но русалка не обращала на них внимания.

— Уи-ирр? — почти жалобно начала она и сбилась. Давящая, растекающаяся от нее сила начала слабеть.

— Не стоит много есть лягушек. И кости грызть у моряков. Совсем немного свежих грушек. И заиграет снова кровь.

— У-у-уи… шшш, — вдруг сорвалась на шипение русалка.

— А волосы совсем негоже. Носить копной. Носить копной.

Русалка собиралась что-то возражать, но перевела взгляд на мою прическу и поперхнулась.

— А если ты не дружишь с песней. А если с рифмой не в ладах. Зачем, скажи, всем на потеху. Сражаться в состязаниях?

В последней строке я скомкала рифму, но русалка этого не заметила. Я стояла в трех шагах от горшка. Похоже, никто раньше не обходился так жестоко с милой морской девочкой. Подумаешь, она пыталась всех утопить? Разве это не простительно такому очаровательному созданию? Таких подруг я невзлюбила еще в орденской школе. Мягкие и пушистые, когда им что-то нужно, и слепоглухие, когда за помощью обращаешься ты. Я набрала в грудь воздуха и снова ударила по струнам.

И русалка сорвалась. Она захныкала, взвыла и вдруг плеснула в меня водой. Что за детская выходка? Это я успела подумать, пока капли летели до меня. Потому что чуть позже было не до мыслей.

— Ай! — Я выронила арфу и схватилась двумя руками за лицо. Вода обожгла крутым кипятком, защипала едкой солью, сковала морозом. Ах вот ты как! Я прикрылась локтем и двинулась вперед.

До сих пор не пойму, как мне это удалось. Почему я не кинулась наутек, не разрыдалась, не дрогнула? Но я прошла эти три шага. Русалка шумела и плескалась водой — меня это не остановило. Боль стала или слабее, или привычней, но я добралась до горшка, увидела сквозь слезы смутную фигуру и ухватила ее за волосы.

— У-у-у! И-и-и-и! А-а-а! Буль! — Оказалось, русалка умела не только укать, но и акать. Может, она что-нибудь сказала бы, но это осталось неизвестным. Потому что через миг я окунула ее в воду с головой и вместо криков пошло одно бульканье. Я с наслаждением поболтала ее по горшку, встряхнула с десяток раз, и морская дева притихла.

— Сиди там! — Я разжала пальцы. Русалка тут же ушла на дно горшка и там затаилась. Надолго ли? — Крышку! Закройте крышку! — Мореходы с горожанами вперемешку копошились на полу, глядели на меня бессмысленным взглядом и пускали слюни. Удивительно, как быстро тупеют мужчины, если перед ними слегка потрясти телом! Я оглянулась. На своем месте осталась лишь коза. Рианор и Грольф тоже двигались к горшку, только на ногах, а не на четвереньках, и явно боролись с собой. Помощи от них ждать не стоило. Крышка лежала рядом, тяжелая и неудобная. Как раз для трех крепких мужчин, одного тролля или пары десятков гоблинов. И тут перед глазами встала красная пелена.

Когда я проморгалась, крышка лежала на котле, а мои ладони были плотно прижаты к краю.

— Ай! Больно! — Кожу что-то обожгло. Я быстро отняла руки, подула на пострадавшие пальцы, огляделась. Что это на меня нашло? Кто помог закрыть горшок? Все мужчины пятились — кто на ногах, кто на четвереньках — и глядели на меня с нескрываемым ужасом. Я схватилась за лицо. Ура! Ни ожогов, ни волдырей, даже не болит. Но представляю, какой у меня был вид — чумазая, с размазанными по лицу красками, зловеще мерцающей прической и в мятой, мокрой и выпачканной одежде. Но ведь это из-за них я пострадала! Я их спасла! И они еще меня после этого боятся?

— Кто победил в песенном состязании? — свирепо рявкнула я на осторожно отступающего Грольфа. Бородач вздрогнул и закашлялся. — Ну!

— Поединок выиграла Странствующая сказительница Ордена Пяти Дорог, — вытолкнул из себя мореход. Рианор согласно кивнул.

Я медленно повернулась, как недавно русалка, только ничем не трясла и не колыхала, а просто дожидалась подтверждающих кивков и выкриков:

— Да! Да! Воистину, так и было!

— Ме-э-э! — скрепила мою победу коза.

— Вот, так бы и давно! — завершила я и повернулась к горшку с моей противницей. Надо бы его чем-то запечатать, чтобы не вылезла. Что? Это? Я подошла ближе, вгляделась, осторожно тронула пальцем горячий камень. Да, глаза меня не обманули. Захватив край горшка и крышки и сплавив их в единое целое, в камне медленно остывали глубокие отпечатки двух ладоней. Маленьких, аккуратных женских ладоней. На всякий случай я даже померила. Точно — моих. Ничего себе! Ну и ладно. Главное — собирать деньги, пока публика плачет. «Их слезы размягчают завязки на кошельках», — как любила приговаривать сестра Ситиана. А с плавящимся камнем разберемся потом. Может, его тоже размягчила моя песня. — Почтенный Рианор! — окликнула я козопаса. — Вы ничего не хотите мне сказать или подарить на память? И вообще, как вам песня?

— Что? В Белокозинске?! Но как они могли! Невозможно! Нет, это я не тебе. Схватите их! Поднимай всех! Мешок золота за дракона! Но чтобы ни единой царапины! Да, это я уже тебе! Да! Исполняй. А не то потушу с редиской!

Черный Повар стряхнул хитро накрученную нить с пальцев.

— Собирайтесь!

Черные едва начали отходить от бешеной скачки. Королевские поставщики только начали отъедаться и высыпаться, только начали задумывать гадости для приютившей их деревеньки. И тут их собрал повелитель.

— В путь! По коням! — скомандовал Черный Повар, но в этот раз никто не кинулся выполнять его приказ. Вернее, кинулся только один, но сразу же остановился. — Неповиновение! Мятеж! — Черный Повар потрясенно глядел на своих слуг. — Вы меня не слушаете! По коням, я сказал!

— Нет! — пискнул один и тут же превратился в кучку прикрытой плащом грязи.

— Кто еще?

— Он хотел сказать: коней нет, — посмел уточнить второй.

— А-а-а, но он все равно давно мне не нравился, — вывернулся Повар. — Куда дели коней?

— Пали от бешеной скачки, Ваше Приготовительство! — отчеканил самый храбрый из оставшихся.

— Все?

— Все!

Лошади пали сразу. И все в отряде понимали, что это может помешать дальнейшему путешествию. Почти все догадывались, что будет задержка и Черный Повар очень сильно рассердится. Но говорить ему не посмели. Черный Повар был очень занят все эти дни. Он творил темное чародейство, вызывал темных духов и слуг, разговаривал с ветром и летучими мышами. Отвлекать такой мелочью его не посмели. Тем более что они и подумать не могли, что Черный Повар мог просто прозевать лошадей. Кто они были такие, чтобы ему указывать, лезть с советами и напоминать! Да он бы их в кучку грязи превратил!

Поэтому все промолчали. А Повар должен был справляться с вдруг возникшей трудностью.

— Отобрать коней у местных!

— Нет у нас коней, черный молодец, — выступила откуда-то из тени словоохотливая старушка. — Коза есть, куры есть, пять овец, кабанчика держим, а вот коров и коней нет!

— Так седлайте овец и козу! — приказал было Черный Повар, но остановился. Можно скакать даже на козе. С нужными чарами она немного уступит лошади. Только вот после такого позора Повару не вернуться в столицу — пусть даже с охапкой драконов высшего разбора.

— Побегите сами! Коней возьмем по пути! Аты… — Черный Повар ткнул пальцем в самого здорового из своих слуг. — Давай надевай на плечи седло!

«На козе, пожалуй, все-таки было бы удобней», — мрачно думал Черный Повар, держась за макушку своего слуги и раскачиваясь от его прыжков. Но есть вещи, которые не смеет делать даже самый страшный злодей.

Глава двадцать четвертая О НОЧНЫХ РЕЧАХ И ПРЕПЯТСТВИЯХ.

— Скажи, почтенная, — тронул за руку пробегавшую мимо по коридору женщину человек в темной одежде, — не у вас ли остановилась Странствующая сказительница с ручной ящерицей?

— Некогда мне, некогда, — отмахнулась она, но все-таки остановилась и повернулась. — Так ты ничего и не знаешь? Тут такое было! Большой оберег на доме расплавился! Такая колдовская битва! Даже мой непутевый муженек такого не видел! А Грольф, вожак морской, ходит как пришибленный и все повторяет: «Победили меня, наконец-то победили, чары разрушены». И то плачет, то смеется.

— Да-да, а как же Странствующая? — попытался уточнить темный тип, но получил в ответ еще один словесный поток:

— Так я же о ней и говорю! Это она там с чудовищем морским билась! Зубы — во! Когти — во! И глазищ восемь штук, и двадцать рук!

— У Странствующей? — неподдельно удивился человек.

— У чудища того, конечно! Так Быстроногий Орине рассказывал, а я у ее тетки закваску беру, а у ее дома собака Старого Швана нападает, вот уж бесстыжая, я всегда хворостину с собой беру…

— А где Странствующая и ящерица? — снова перебил темный человек.

— Да уехала Странствующая, сразу же и уехала, после той битвы. Коня ей оседлали, одежду свою постиранную в мешок кинула — и вместе с ящерицей ускакала среди ночи в чем была.

— Без одежды? — еще более озадачился человек.

— Сам ты без одежды! Я же сказала — в чем была. Монету еще мне напоследок сунула — за золотой доспех, говорит, его чистить надо. Я оглянуться не успела — а ее уже нет, только монета в руках осталась! А в зал до сих пор зайти страшно! Его жрецы очищают. Ну так вот, а закваска у Венеды, той самой соседки, скажу я вам…

Лирина еще долго объясняла, почему за такой закваской даже ночью стоит пройти полгорода, снова ругала своего непутевого мужа с кошкой, хвалила дочь и, только когда замолчала, чтобы перевести дыхание, заметила, что человек в темной одежде давно исчез. Женщина огляделась, махнула рукой и побежала дальше по своим очень срочным делам. Что это был за незнакомец и откуда он объявился в козьем доме, она даже не задумалась.

А человек в черном уже стоял на крыше козьего дома и делал что-то непонятное с натянутой меж пальцев рук маленькой сеточкой. На коньке самого высокого в городе дома лучше всего ловился ветер.

— Х'иссин!..

— Давай-давай, топай!

— Уф! Фух! Я король! Я не должен ходить!

— Ну ладно, полезай на седло.

— Ай!

— А чего ты в Мышака когти запустил? Чего карабкаешься по нему, как по дереву? Мало он тебе наподдал! Давай! Запрыгивай!

— Я не могу!

— Есть меньше надо было! Иди!

— Не могу!

— Сиди тогда и плачь!

Дракончик тут же с готовностью меня послушался:

— Ы-ы-ы!..

Я вздохнула и остановила Мышака. Хнычущий Воротник темнел позади на дороге. От Белокозинска мы отъехали хорошо если шагов на четыреста. Заспанный стражник у ворот пытался нас не выпустить, ссылаясь на ночную пору, но глянул на меня и тут же бросился открывать ворота — я ведь даже толком не успела умыться. Сама не пойму, почему покинула город в такой спешке. Воротник этого тоже не понимал, как и выдернутый из уютного стойла Мышак. Но любые проявления недовольства я тут же безжалостно подавляла. Что-то толкало меня вперед, какое-то глубокое невнятное беспокойство.

— Отдохнул? Пошли дальше!

— Х'исси-и-ин!

— Хватит хныкать! — Я стукнула Мышака каблуками. В придорожных деревьях зашелестел ночной ветерок. Проехав шагов тридцать, я остановилась. Позади не слышалось ни хныканья, ни сопения, ни пыхтения, ни жалоб. Похоже было, что Воротник отстал.

— Ну где ты там? — сурово спросила я у ночной дороги. Тишина. Побурчав себе под нос о совсем распустившихся детенышах, я развернула Мышака и вскоре увидела на дороге неясное пятно.

— Ладно уж, залазь, Твое Величество. Я тебе помогу! — Я спрыгнула с Мышака.

— Тише, Х'иссин! Голоса!

— Я же говорила: перестань хны… — строго начала я и остановилась. Голос дракончика изменился. Воротник стоял чутким столбиком и чуть водил в стороны головой. — Что… — начала было я, но дракончик прошептал:

— Ветер говорит о нас.

— Что?!

— «Девчонка ускользнула! Удрала из города с драконом! Дракон не должен пострадать! Только живьем! Только сетями! За любую царапину на его шкуре я спущу ваши! Не стрелять в дракона! Не тыкать отравленными копьями! Не бить дубинами! Не кусать! Не душить! Не выкапывать на тракте волчьих ям! Только живым и невредимым! Триста золотых за дракона! Приведите его к Черной Балке! Дракон нужен живым и невредимым! Чтобы ни одной царапины на шкуре!».

Голос Воротника звучал глухо и отрывисто.

— И ты все это слышал?

Вместо ответа дракончик снова заговорил, теперь пронзительно и тонко:

— «Мой услышать. Мой перегородить тракт. Мой, Буртун, получить награда! Мой хватать дракон, вести Черная Балка! Твой, Турул, быть довольный, хвалить Буртун, давать Буртун колокольчики, давать Буртун новые сапоги, давать Буртун новый нож…» — описание буртуновских благ растянулось весьма надолго.

— «Мой тоже слышать! Мой бежать на тракт быстро-быстро! Мой хватать дракон и получать награда!» — похоже, в беседу вмешался третий участник.

— «Твой молчать! Мой получать награда!» — Буртун был готов к бою за свое счастье. За каждого собеседника Воротник менял голос.

— «Тихо! Все стойте там, где я приказал. Поймаете дракона — получите награду. Но только живым! Повторяю, только живым! А то я вас везде найду, меня зна…» — и Воротник замолчал.

— Кто это был? — шепотом спросила я у дракончика.

— Крадущиеся во мраке. Ночной ветер носит для них слова, — так же шепотом отозвался Воротник. — Пока дует ветер, они могут говорить!

Ветер и вправду стих.

— Как?

И снова объяснить такую простую вещь Воротник не смог. Еще пару раз поднимался ветер, я сидела рядом с дракончиком и слушала. Уже почти знакомый Буртун похвастался, что завалил тракт огромной кучей колючек и вековых деревьев. Его безымянный соперник молчал. Турул еще пару раз стращал за возможные увечья дракона, снова перечислял, что с ним нельзя делать, и позвал по именам еще пятерых. Они отозвались. Турул направил их к красной горке, вербе у ручья и к белой скале, а еще парочку — к городу в обход. Кто-то осторожно поинтересовался, насколько велик и силен этот дракон. Ему не ответили. Я сидела, слушала и тоже пару раз ухватила в шелесте листьев какие-то невнятные обрывки слов.

— Все, больше ветра не будет, — вдруг сказал Воротник, и я осталась наедине с тишиной.

Так вот откуда эта тревога. На нас охотятся. От этой мысли пробежали мурашки по спине и захолодило затылок. Они хотят схватить Воротника. А обо мне даже нет речи — о живой или о мертвой. Мы тут сидим, а вокруг нас стягивается петля…

— Зачем ты им? — спросила я дракончика для начала.

— Я — король, — гордо ответил Воротник, — Тот, кто пленит меня, получит власть над всеми драконами Лазурных Гор и их сокровищами!

Да, может, это и правда. О сокровищах драконов слишком много поется в песнях. И сколько найдется желающих побегать ночью ради драконьего золота? Ох, немало.

— Что делать? — Я вскочила на ноги.

Воротник удивленно дернул головой:

— Ты не хочешь их убивать, Х'иссин?

Он был жутко доволен остановкой, позволившей ему отдышаться, но совершенно не понимал моих сомнений. А мне просто было страшно! Да, я выходила против махаганцев и вампиров, распугивала ящериц и разбойников, топила русалок и дралась с лебедями, но впервые злобная сила стояла именно против меня и Воротника. Впервые на нас расчетливо охотились.

— Вернемся в город. — Дракончик блаженно потянулся.

Да, можно было бы в город. Интересно, смогла бы я упросить стражника второй раз открыть ворота, чтобы впустить меня. Наверно, только если бы я пришла рука об руку с Предвечной Королевой. Да, если бы в городе на нас уже не охотились неведомые недруги. Ну тогда в обход, — предложил Воротник, уже догадавшийся, что в козий дом ему не вернуться.

В обход. Собирать колючки по зарослям, месить грязь по оврагам и балкам, карабкаться на разноцветные горки и перехитрить при этом знающих каждый куст ночных охотников. Глупо, даже если бы можно было. Я опустилась на обочину. К горлу подкатил горячий комок, а по лицу пробежали две соленые дорожки.

— Не надо, Х'иссин. — Дракончик ткнулся мордой в плечо, Мышак вдруг задышал в ухо с другой стороны. От этой неожиданной поддержки слезы полились настоящим потоком.

— Ты ведь ничего не знаешь о Странствующих, малыш, — горько сказала я Воротнику, когда чуть отдышалась. — Дорогу за нас выбирает случай, но мы никогда не отступаем и не сворачиваем с пути.

Да, ни сворачивать, ни отступать. И значение этого правила я поняла совсем недавно. Где я оказалась, когда просто решила обойти грязную расщелину? Нужно прорываться, но как? Неизвестность раскинулась передо мной непроглядно — темная и грозная. Стена из мрака, которую мне не одолеть. Идти вперед — все равно что прыгнуть на копья. Остаться на месте — пропасть ни за что. Понадеяться, что они промахнутся? Укутать Мышака в мой плащ, чтобы застряли стрелы? Да ну глупости все это.

— Что же делать?

— Ты знаешь, — Воротник неколебимо в меня верил, — Ты сможешь.

— Почему?

— Ты — Х'иссин.

— Да уж, — засмеялась я сквозь слезы. На душе стало легче, — Ты и не представляешь!

Я хотела прикрикнуть на дракончика, но тут вдруг что-то переменилось. Тьма, наполненная отравленными копьями, стрелами и врагами, неотвратимо светлела, становилась все понятней и прозрачней. Передо мной больше не было нерушимой преграды. Я поняла! Только издали стена едина и нерушима. Всегда найдутся щели и трещинки. И вообще, кто сказал, что я должна пробивать стены лбом?

— Значит, ты нужен им только живым и невредимым? Не дождутся! — Под моим задумчивым взглядом Воротник попятился. — Ну куда же ты, куда? Ты же хотел поехать на лошади! — Я сделала шаг к дракончику.

Звуки далеко разносятся по ночному лесу. Крики филина, сопение вышедшего на охоту упыря, даже тонкий звон цветков, на которых играет Ночной Народец. Так что появление всадника никого не удивило — лошадиный топот намного обогнал его по тракту. Из мрака вынырнул идущий размеренной рысью конь. Низенькая фигура в накидке шарахнулась от надвигающейся громады, отпрыгнула с дороги, но всадник и сам натянул поводья. Впереди на тракте темнела преграда — куча из наваленных колючих веток, молодых деревьев и прошлогодних листьев. Не очень надежно и основательно, но очень неплохо для сделанного впопыхах завала, обреченного исчезнуть с первым солнечным лучом. Отлетевший в кусты малыш недовольно зашипел. Десятки тонких копий из кустов нацелились на всадника в большом плаще с капюшоном. Еще миг! Еще движение!

— Где Буртун! Мой искать Буртун! — вдруг зашумел всадник. Копья вздрогнули и чуть опустились.

— Мой Буртун, — послышался из кустов настороженный голосок.

— Мой искать вожак! Самый главный, самый сильный Буртун!

— Мой Буртун, — уже гораздо приветливей повторил все тот же голос, и из кустов осторожно выдвинулась фигурка в накидке. Отряхнулась, сплюнула пару листьев и тут же приосанилась, погрозив маленьким кулаком в ответ на хихиканье из зарослей. Приятно, когда тебя называют самым главным и самым сильным, но чем-то этот всадник коротышке все равно не нравился! Был он какой-то неправильный! Не так выглядел, не так пах, не так сидел и лицо под капюшоном прятал — и вообще, откуда он взялся? Не хочет ли он обмануть ночных карликов? Но собраться с мыслями пришелец не дал.

— Твой меня пропускать. Мой спешить к Турулу за награда! Мой поймать дракона! Турул меня хвалить и награждать!

Из кустов раздался взволнованный щебет. Буртун покачнулся.

— Твой не может поймать дракона! Буртун должен поймать дракона! Буртун должен получить награда! — Маленький вожак чуть не расплакался. Рушилась его заветная мечта.

— Нет, мой поймать дракон. Мой нести дракон Турулу, если никто дракон не отобрать и не отнести сам!

Буртун задумался и быстро сделал выводы. Шагнув вперед, он вкрадчиво предложил:

— Твой не нести дракон к Турулу. Твой отдавать дракона Буртуну. Буртун получать награда! Буртун говорить, что он поймать дракона. Ты говорить, что Буртун поймать дракона. А за это Буртун не втыкать в тебя копье!

Добавляя веса его словам, из придорожных зарослей выскочили десятка полтора копьеносцев, окружили всадника и начали с явным намеком тыкать коню под нос острые, как игла, наконечники. Конь недовольно всхрапнул.

— Мой отнести Турулу дракона! Мой получать награда! — попробовал спорить всадник.

— Нет, мой, Буртун, отнести Турулу дракона и получать награда! — В доказательство своих слов малыш грозно махнул копьем.

— Хорошо. Ты, Буртун, относить дракона. Ты получать награда, — неожиданно легко согласился верховой и уточнил: — Так?

— Да, я, Буртун, поймать дракона, я получать награда! Где дракон? Отдавать!

Маленькие копейщики согласно закивали.

— Забирай! — И всадник отбросил с седла полу плаща. Копейщики подались вперед и тут же отпрянули. Поперек седла лежала темная туша. Луна отсвечивала в замершем большом глазу, играла на когтях бессильно покачивающихся лап, рождала отблески на темных засохших потеках на боку.

— Турул говорить — нельзя убить дракона! Нельзя кусать, царапать и втыкать стрелы! Турул будет сердиться! Турул будет топать! Турул будет спускать шкура! — выпалил маленький вожак.

— Да, Турул будет сердиться, — подтвердил всадник, — Турул будет кричать, будет топать, будет спрашивать: «Буртун! Для чего ты убить дракона?».

— Я?! — пискнул растерявшийся карлик.

— Буртун приносить дракона? Буртун получать награда? — напомнил незнакомец. — Буртун и отвечать! А Турул будет очень сердиться, очень кричать! А потом наказать Буртуна, наказать всех охотников, которые быть с Буртун! Наказать из-за Буртуна!

Копьеносцы осуждающе заворчали на своего вожака. И правда, почему они должны страдать из-за его промашки?

— Я не хотел! Это не я! — еще пробовал возражать Буртун.

— Дракон шевелиться! Дракон дышать! — вдруг пискнул один из копейщиков.

— Так он еще жить? Тогда почему Буртун мне мешать? Почему загораживать дорога? — вдруг вспылил незнакомец. — Я спешить! Я могу успеть! Я пожаловаться Турулу! Сказать, что дракон умереть из-за тебя! Турул будет на тебя сердиться, будет снимать шкуру! С тебя снимать, с тебя и с тебя!

С каждым «с тебя» всадник указывал пальцем на одну из низеньких фигурок, и та тут же исчезала, будто на нее навели Скипетр Возмездия. Через десяток тыканий дорога опустела. Остался лишь всадник, завал впереди и собственно Буртун, у которого от страха отнялись ноги.

— Пощадить Буртун! Не надо снимать с Буртуна шкура! Буртун не хотеть убивать! Буртун нечаянно!

О протыкании копьями речи уже не шло.

— Поглядим, поглядим, — проворчал всадник. — Если Буртун помочь, мой скажет Турулу, что ты убить дракона случайно. Может, Турул тебя пощадит. А пока давай расчищай дорогу.

Совершенно потерявшийся ночной охотник сломя голову кинулся к завалу. А всадник смог вздохнуть и незаметно вытереть пот со лба.

— Мой быть хороший! Мой помогать! — в очередной раз заявил бегущий впереди коротышка.

— Твой слишком быстро идти и быстро говорить, — лениво возразила я. Мышак довольно бодро топал по тракту, но Буртун успевал не просто держаться впереди, а забегать в кусты, отодвигать ветки, кого-то распугивать, с кем-то спорить и даже один раз подрался. Похоже, мы миновали еще пару дозоров. Может, больше, может, меньше — я не была уверена. Ночной карлик прямо из шкуры своей лез, чтобы эту самую шкуру с него не снял Турул. Иногда я его обнадеживала — рассказывала, как буду за него заступаться, а временами и запугивала, вновь вспоминая обо всех туруловских угрозах. Часто я замолкала и склоняла голову к шее коня — после всех этих приключений у меня совершенно не осталось сил. Ночная дорога ложилась под копыта и уходила назад единой неразличимой полосой, Буртун шнырял впереди и постоянно что-то бубнил, я ему сонно отвечала. Сколько мы уже проехали? Я не знала. И вдруг Мышак остановился. Я выпрямилась в седле и попробовала вглядеться. Малыш стоял перед конем.

— Что еще?

— Черная Балка там, — махнул Буртун рукой в сторону кустов. — Надо поворачивать!

— А впереди по тракту больше никого нет? — поинтересовалась я. — Никаких там засад, завалов, ловчих ям?

— Нет там никого, Буртун уже говорить! Все стоять раньше — Буртун на тракте, Вылгун у старой вербы, ырхи в мокрой балке…

— Да-да-да. — Мне до сих пор не очень хотелось слушать, какая против нас была развернута цепь. Ну ладно, как ни печально, но настал момент прощаться с маленьким проводником и нашим невольным спасителем.

— Турул ждать в Черной Балке, — начала я.

— Да, Турул ждать, — печально подтвердил малыш.

— Турул сердиться, Турул кричать, Турул наказывать Буртун.

— Турул наказывать, — еще более печально повторил низенький вожак.

— Буртун хорошо помогать. Буртун мне нравиться. Буртун мне жалко. — Говорила я все это искренне. Для маленького ночного душегуба Буртун оказался вполне милым и забавным созданием. — Я хотеть помочь Буртуну. В Черной Балке Турул. Если я поехать в Черную Балку — Турул кричать и наказывать Буртун.

— Кричать, наказывать. — Малыш до сих пор не мог понять, куда я клоню.

— А если я ехать по тракту дальше, Турул не узнать. Турул не кричать. Турул не наказывать Буртун.

— Если твой ехать по тракту дальше… — Маленький вожак начал о чем-то догадываться.

— Да, если я ехать по тракту дальше, а Буртун ничего не говорить Турул, его охотники ничего не говорить Турул — Турул ничего не узнавать, не кричать, не сердиться, не наказывать. Ну ладно, надо ехать в Черная Балка. — И я начала поворачивать коня.

Малыш соображал быстро. Через миг он встал перед Мышаком и замахал руками.

— Твой не надо ехать Черная Балка! Твой надо ехать тракт! Буртун ничего не сказать, охотники ничего не сказать! Турул не узнать и не рассердиться!

Я собиралась еще немного покочевряжиться, потребовать от Буртуна чего-нибудь ценного за свою доброту; мелькнула и вовсе шальная мысль заехать на Черную Балку и поморочить этого неведомого Турула, но тут снова накатила сонливость.

— Ну хорошо. Мой поехать по тракту. Турул ничего не узнать.

Счастливый вожак ночных карликов еще шагов сто бежал следом, благодарил и обещал отдать свои заветные колокольчики. От Буртуна я избавилась, напомнив, что надо договориться с остальными охотниками. А то Турул узнает, а дальше сам знаешь, что будет. Буртун тут же исчез — готовить Турулу обычную беду всех правителей, которые не успевают увидеть и сделать все сами и вынуждены полагаться на слуг. А дальше можно было ехать совершенно спокойно. Вся окрестная ночная нечисть была стянута на охоту за нами и осталась теперь позади.

— Ну давай, мертвец, слезай, — сказала я болтающейся поперек седла туше.

— А вдруг на пути еще кто-то встретится? — робко спросил Воротник, которому даже тряска на седле была сейчас милее пешей прогулки.

— Слезай, обжора! Хватит спорить. Я уже наговорилась на сегодня — весь язык отболтала!

— Бойтесь речей их, с ними в спор не вступайте, — вдруг четко выговорил дракончик, соскальзывая с коня.

— Что ты сказал? — сонно поинтересовалась я, но услышала в ответ только уже привычное нытье и хныканье о том, что не подобает королям ходить пешком, а драконьи короли вообще должны лишь гордо реять в поднебесье.

К следующему селу мы выехали еще до рассвета, но сразу стучаться в ворота я не стала. На придорожном лугу темнела копна душистого сена — в нее я и зарылась, спугнув молоньщиков, которые дунули с луга двумя мохнатыми тенями. В этой копне я и встретила рассвет. Я лежала в душистой траве, когда из-за леса выглянул краешек солнца, засияли нестерпимым светом Столпы Света и огненная дорожка пробежалась по Восточному Тракту, сметая все наваленное за ночь и возвращая к первозданному виду. Солнце поднималось все выше. А я еще спала.

— Что?! Упустили?! Каких четыре оленя? Какой там пьяный тролль в юбочке, два десятка мелких ящериц и одна разноцветная змея? Вы должны были поймать дракона! Как никто не видел? Кто там все устраивал? Буртун? Привести его ко мне! А сами проверьте все еще раз — следующей же ночью!

Черный Повар откинулся на спинку мягкого удобного кресла в одном из темных глубоких подвалов Белокозинска. Согнутая тень облегченно кинулась от него наутек. Рано она радовалась. Черный Повар мог очень спешить, мог быть просто жутко занят, но все равно всегда старался выкроить хоть немного времени, чтобы помучить провинившихся слуг.

— А ты непрост, маленький дракончик, очень непрост, — задумчиво пробормотал Черный Повар самому себе. — Ты ускользнул от Ночи. Посмотрим, как одолеешь День! Чернильницу и пергамент мне, — резко крикнул Черный Повар во мрак. И, немного подумав, добавил: — И еще одну свечку!

Пугать и наказывать подчиненных лучше в полумраке, под зловещие отблески багровых теней. А вот указы лучше писать при обычном свете.

Глава двадцать пятая О НЕСОМНЕННОЙ ПОЛЬЗЕ СНА.

— Госпожа Странствующая! — Кто-то осторожно трогал меня за руку.

— Ррррр! — не открывая глаз отозвалась я.

— Госпожа Странствующая!

— Укушу! — пригрозила я сквозь сон, но неведомый приставала не унимался.

— Госпожа Странствующая, проснитесь!

— В лягушку превращу! — пробормотала я, но уже знала: от меня не отстанут. Пришлось открыть глаза и сесть.

Возле копны собралась целая толпа. Впереди стояли три седобородых старца, очень внушительных в своих белоснежных одеждах и с огромными посохами в руках. Рядом мялся мужчина чуть помоложе, без посоха, но сплошь увешанный оберегами и знаками. Сбоку приткнулась девица в нарядном уборе, с караваем хлеба в руках, чумазый здоровяк в кожаном переднике, крепкий человек с быстрым хитрым взглядом и толпа детишек с женщинами чуть поодаль — как будто в страдную пору у них не было других дел. В общем, будить меня пришли и самые старые, и самые мудрые, и самые красивые, и сильные, а остальные за всем этим наблюдали. Интересно, за что мне такая честь? Все глядели на меня с почтительным ужасом. Будут выгонять или просить что-нибудь сделать? Ох, лучше бы выгнали!

— Доброго дня! Да оберегут вас Светлые Боги! — поприветствовала я собравшихся. — Вы уж извините, что я сено примяла. Сколько оно стоит? Я заплачу, честное слово!

Как я уже привыкла, моя речь всех порядком смутила. Старцы закашлялись, девица чуть не уронила хлеб, а кузнец наступил на ногу старосте. Тот ойкнул и подпрыгнул.

— Убива-а-ают! — закричала из толпы поодаль какая-то догадливая женщина.

— Может быть — если еще раз разбудите, — буркнула я и откинулась на сено.

— Госпожа Странствующая, помогите нам! У нас такая беда! На вас вся надежда! — Теперь кто-то тянул за сапог. Спорить совершенно не было сил.

— Ладно, помогу, — пообещала я. — Только никаких коров в селе и чтобы до вечера меня не будили! Тогда и поговорим.

Они еще пытались что-то рассказывать, объяснять, но я зарылась поглубже в сено и уже ничего не слышала.

— Значит, спеть буйному домовому?

Я отпила из кружки. До сих пор жутко хотелось спать, хотя селяне послушались и разбудили меня только на закате. В таверну набилась вся прежняя утренняя толпа, включая зрителей. Непохоже, чтобы днем они были сильно заняты. И если мне удалось отбиться от их речей утром, то сейчас пришлось выслушать все.

Вначале выступили три старца. Первый рассказал о мироустройстве, о смене дня и ночи, о том, что снег тает весной, а листья, оказывается, вырастают, а потом желтеют и падают. Потом второй старейшина поведал, как сошлись в битве Боги, как рухнула Северная Твердыня и последний раз изменился мир. Затем взял слово третий — и перешел от всемировых событий к истории славного селения Заячьи Лужки. Оказалось, что сто двадцать три года назад именно их храброе сельское ополчение обратило в бегство шайку из восьми орков и одного старого тролля, которой боялась вся округа, а трусы из Лисьих Опушек и вовсе попрятались в погреба. Позже случилась большая засуха, над которой потешались коварные лисоопушевцы, потом село долго боролось со стадом зубров, опустошавших поля. Может, я что-то и пропустила, потому что пару раз задремала. В общем, старцы ослепили меня своей мудростью, вызвали трепет и вообще рассказали все, что повторяют детям у зимнего очага. Похоже было, что с этих речей в Заячьих Лужках начинались все праздники и собрания, чтобы создать нужное настроение, вызвать трепет и вообще нести память предков через века. Ну и ладно. Если особо не слушала я, то, может, переминающаяся у стены детвора что-то запомнила и намотала на ус. Старцы ушли, настал черед старосты. Я обрадовалась, что речь пойдет о деле, но рано. От старосты я узнала о видах на урожай, про вымахавшую в этом году репу, о долго болевшем ячмене и что зайцы вовсю портят капусту, будто в лесу им есть нечего. Когда он заговорил о ремонте мостков у реки, я уже не выдержала:

— Все это, конечно, очень интересно, но при чем тут я? Мостки вам починить или зайцев отогнать?

Сбившийся с мысли староста ненадолго замолчал.

— Госпожа, а это у вас настоящий дракон? — поинтересовался как-то оказавшийся рядом лохматый парень с бегающими глазками — я его приметила еще утром среди публики, уж очень колючий и хитрый был у него взгляд.

— Да какой из него дракон! Так, ящерица-переросток, — отмахнулась я.

— Не мешай, Нелад! Что стелешься, как лиса? — цыкнул на парня староста. Нелад тут же исчез.

Я воспользовалась моментом и задремала, чуть смежив веки. Во время речей старейшин я научилась вежливо кивать, не просыпаясь.

— Я ему все, как обычно, собрала — хлеба свежего краюшку, молока и кисель брусничный. Только чуть отвернулась! — Пронзительный голос заставил меня вздрогнуть и проснуться. У стола стояла женщина и в чем-то оправдывалась передо мной, старостой и волхвом. — Только на чуть-чуть!

— Да знаем мы, знаем, — успокоил женщину староста. — Нет твой вины.

— Только чуть отвернулась, а он сразу растирку и подлил! Лисичанские научили, точно! Я и не заметила. — Женщина толкнула вперед зареванного сорванца лет шести, который зарекся больше так не делать.

— С тех пор домовой и не уймется. Десять дней уже прошло. Не то что сундук — даже третьи двери не откроешь, — фустно подтвердил староста. — А открывать надо — вот-вот пшеница осыпаться начнет!

Волхв согласно кивнул. Что-то было в его облике не так! Ага! Поверх обычных оберегов примостился скромный знак Солнца. Интересное украшение для волхва.

— При чем к домовому пшеница? — поинтересовалась я.

— Так мы же объяснили, — удивился староста.

— Да? Правда? — Оказывается, я умудрилась проспать что-то важное. — Ну хорошо, так я должна…

— Спеть домовому, — подсказал староста и хитро мне при этом подмигнул.

Волхв глядел с надеждой.

— Значит, спеть буйному домовому. — Я отхлебнула из кружки.

— Ну да, спеть так, чтобы пробрало. — Староста мигал теперь еще и вторым глазом. — Совсем пришибить не надо, а вот образумить — самое то! Не полевая песня, не мельничная, скорее уж застольная!

Похоже, слава о моих похождениях опять меня обогнала.

— Так у вас проблемы с домом? Завелась какая-то нечисть? Обратитесь в Храм Солнца. — Уже в который раз селяне пытались впутать меня в какие-то свои темные дела, о которых они стеснялись признаться властям. И впутывали же! Но в этот раз смущаться и мямлить никто не стал.

— Так обращались же! — разом сказали староста с волхвом. — Они ответили — гнев Богов. Наслали кару на нас за грехи. Надо терпеть и молиться.

Да, это я тоже уже где-то слышала. Но почему Храм Солнца обошелся без своего любимого огня и серебра? Непонятно. Да, явно я что-то проспала. И спать хотелось до сих пор.

— Хорошо, я ему спою колыбельную, но обещать ничего не могу, — сонно заявила я.

— Вот и славно! Конечно, только споете! — Староста мигал, гримасничал и понимающе улыбался. Хорошо, что хоть кто-то что-нибудь понимал. — А мы двадцать монет заплатим, не пожалеем, а то уже пшеницу пора жать, слива на ветках сохнет, в лес хоть не ходи, водяной мостки расшатал — все спрашивают: когда?

Дальнейшее перечисление их хозяйственных проблем я уже не слушала. Мы скрепили клятву на солнечном диске, обрадованные староста с волхвом тут же вскочили показать мне дом, я с трудом подобрала мешок и отправилась к месту моей следующей песни.

— Это и есть тот самый дом? — ошарашенно спросила я, когда староста и волхв остановились у одной двери и никуда больше двигаться не собирались.

— Да, он, — подтвердил староста, а волхв пробежался пальцами по вырезанному на двери диску с восемью языками. С меня даже слетел сон. Понятно, почему отступили жрецы — воины Светлого Храма. Понятно, почему здесь так обрадовались мне. И ведь никто не врал — это действительно был дом. Ведь даже у Богов должны быть жилища.

Жители Заячьих Лужков могли по праву гордиться предками. Потому что были среди них и великие мудрецы, и искусные чародеи. Так угодить и Предвечным и Светлым Богам, да еще чтобы не ворчали власти и храмы, — это надо было еще придумать и сделать! Вот о каком деянии должны были помнить и повторять детям старейшины!

Непроста и запутанна людская жизнь в селах, деревеньках и хуторах. С неба надзирает за ними ослепительное светило, его слуги на земле строго следят за поклонением Светлым Богам и косо глядят на дружбу с другими силами. Но солнце высоко, его Храмы в больших городах, а рядом обитает множество сил и созданий, с которыми нужно уживаться, иначе не сунешься в лес за ягодой или зверем, не наберешь дров на костер, а про рыбалку лучше вообще забыть. Нужно договариваться, что-то придумывать, делать, скрывать. И жители Заячьих Лужков когда-то придумали!

Огромное дерево — одно из Первых — высилось над серединой села. Да, встречаются деревья и выше, и толще, бывают с лучшей листвой и с более густыми ветками. Но Первое Дерево не спутаешь ни с чем, не пройдешь мимо. И зверь, и гном, и человек сразу чуют, что корни его растут от сердца земли, под корой его течет кровь мира, а ветры вьют гнезда и спят на его узловатых ветвях. Люди поселились здесь во времена вовсе незапамятные. Но даже с приходом Светлых не порвали старой дружбы. Они построили вокруг Дерева храм!

Кровля из коры окружала дерево, будто пышная юбка разукрашенную красавицу, бревенчатые стены заключили его в неразрывное кольцо. Да, храм выстроили немалый, но чудо было не в этом! Как они смогли это сделать — устроить служение Пришедшим в сердце предвечной силы? Или это было не так уж трудно? Не знаю, никогда особо не понимала все эти магические тонкости. Но теперь стало ясно, почему здесь так мне обрадовались. Устроить бучу в храме не посмел бы никто из местных — им еще здесь жить. А я, даже если что-нибудь натворю, уже завтра могу быть очень далеко.

— Ладно, где там моя ящерица? — спросила я у виновато переминающихся старосты с волхвом.

Воротника привели быстро, и в этот раз даже не закормленного — просто слегка отмытого. Он уже меньше напоминал бочонок с лапами и хвостом, но лезть по тонким веткам я бы его еще не послала.

— Кто-нибудь дорогу мне покажет?

Как раз вовремя из глубин святилища донесся слабый тоскливый крик.

— Нет-нет, я тут подожду, — сразу же отказался староста, а волхв отчего-то схватился за глаз и тоже сказал, что вовнутрь — ни ногой.

— Хорошо. — Мне совершенно не хотелось сейчас спорить, — Там где-нибудь кровать есть?

Оказалось, что нет.

— Ну ладно, принесите мне тюфяк с сеном и приходите утром.

Водрузив на плечо принесенную постель, я закрыла за собой и дракончиком храмовую дверь.

— Цыпа-цыпа-цыпа, — сразу же на всякий случай позвала я. Совершенно не представляю, как подзывать домовых.

— У-у-у-ы-ы-ы, — тут же отозвался голос откуда-то из глубины, от Древа. Туда я и пошла. Как и ожидалось, этот храм мало походил на человеческое жилище, да и со святилищем было мало сходства. И вправо, и влево уходили короткими изгибами широкие проходы, прямо передо мной, в трех шагах, была дверь. Все хорошо освещалось через десятки неприметных оконцев, но блеска золота не было. Оно и понятно — все же здесь не столица и не гномьи прииски. Откуда взяться любимому металлу солнечных жрецов? Множество знаков Солнца было на стенах, бронзовые диски тоже могли пригодиться служителям Света, но вот руны Земли точно были для другой силы. Интересное соседство! Когда я подошла к двери, впереди закричали повеселее.

— Иду-иду, — проворчала я, — Только, чур, не жаловаться, когда найду.

Что-то в этой двери было не так. Но что именно, я поняла, когда потянулась к ручке и недоуменно замерла. Потому что ручек было две — по одной с каждой стороны двери. К чему бы это?

На всякий случай я дернула за левую — дверь пошла на меня. Закрыла. Потянула справа — дверь снова начала открываться. Быстро, пока ничего не случилось, я ее захлопнула.

Ну и куда эти двери ведут? С какой стороны открыть, чтобы чем-то не шарахнуло? Почему староста и волхв ничего мне не сказали? Ручка справа, ручка слева и навесы с двух сторон. Как они это сделали?

— С какой стороны открывать? — обратилась я к Воротнику. Дракончик недоуменно заморгал. Идти в обход?

То, что я сделала потом, осталось не воспетым в сказаниях подвигом. До сих пор не пойму, как у меня хватило храбрости. Хотя какая храбрость? Мне просто так хотелось спать, что на страх не осталось сил. Да и идти куда-то, блуждать по храму не хотелось. Так что я отогнала за угол Воротника, велела не высовываться и потянула за ручку слева. Дверь слегка приоткрылась. Я дернула справа. Дверь тоже поддалась. Я поглядела, как они открываются, потом спохватилась и отошла в сторону — вдруг оттуда полетят огненные стрелы или обрушится храм? Тишина. Я встала, подошла, вгляделась — и одобрительно хмыкнула. Ну хитрецы! Никакой магии — лишь мастерство и смекалка. Но сделано хорошо.

В одну дверь просто была врезана вторая, открывающаяся с другой стороны. Так делают окошки в воротах крепостей, только окно обычно бывает в локоть шириной, а эта дверь почти не уступала по величине первой, оставляя по краю лишь неширокую раму. В общем, слева дверь открывалась до самого пола, а справа — оставляя немалый порожек в мою ладонь высотой. Большая рама была покрыта рунами освобождения, а по малой шли знаки печати и запрета. Тут и думать нечего — мне надо было идти через большую дверь.

Я еще бы повосхищалась выдумкой неведомых мастеров, но слегка задремала и встряхнулась, когда из глубины храма снова донесся крик. Пора было выполнять уговор. Уже спокойно я потянула ручку на себя. За дверью вставала следующая стена, выше прежней, под убегающую вверх крышу. Я сделала шаг вперед.

Хрясь! Под моей ногой что-то лопнуло, и уже через мгновение я отпрыгнула назад и навалилась на дверь. Слетевший с плеча тюфяк помешал ее захлопнуть. За неприкрытой дверью что-то лязгнуло, перекатилось и стихло. Воротник сидел у входа и с любопытством на меня глядел.

— Чего расселся? Пойди погляди!

Дракончик даже не шевельнулся. Пришлось проверять самой. Я прислушалась. Тишина. Глянула — сначала одним глазком. Перед дверью лежал раздавленный кувшин с растекшейся вокруг темной лужей.

— Ну вот, испортила храмовую утварь, — расстроилась я. А все почему? Я перестала глядеть под ноги. Надо отдохнуть и выспаться. Хороший из меня сейчас боец! Одно радует — дело придется иметь только с маленьким безобидным домовым. Да и воевать с ним совсем не обязательно.

А вообще что-то мои последние песни проходят во все более опасной обстановке. Шипы, что ли, на арфу нарастить, а барабан оковать понизу железом? С этой мыслью я все-таки зашла в следующий коридор, переступив через первую глиняную жертву моей еще не спетой песни. Огляделась — и озадаченно остановилась.

В этом коридоре было даже больше всяческих вещей, чем в первом. Множество пучков трав, запечатанные кувшины и жбаны, звериные шкуры и кости, причудливые деревянные загогулины. Все это еще недавно было развешано на вбитых в стены колышках, расставлено по полкам, упрятано в лари у стены. А сейчас где-то половина всего валялась на полу — сломанное, порванное, выпачканное и разбитое. Да-а-а, кто же тут так набедокурил? Дети?

— Ну маленький, где ты? — позвала я и, не дождавшись ответа, потянула следующую дверь, сделанную по подобию предыдущей.

Стена повыше и все тот же разгром. Я лишь слегка огляделась и уже шагнула дальше. Здесь над головой появился дощатый настил — храм шел уже в два яруса, не меньше. А в остальном — та же картина. Еще одна дверь. Еще. Я уже начинала слегка беспокоиться.

Храм оказался чересчур огромным. Домовой мог прятаться от меня хоть сто лет. Пустить на поиски Воротника? Я оглянулась. Как раз в это время дракончик тянул какую-то белую тряпку с полки. Тряпка ползла — и здоровенная стеклянная бутыль на ней — тоже.

— Ты что?! — Я еле успела подхватить бутыль, спасая самозваное драконье величество от совсем не королевской гибели. Если выпустить Воротника, то от храма может вообще ничего не остаться, — Веди себя тихо, иди следом, — уже привычно приказала я дракончику. И зачем я его вообще взяла? Как же спать хочется! — Малыш! Малыш! Домовой! Домовой! — Я открыла очередную из дверей, остановилась и замолчала, потому что шагах в пяти увидела Древо.

Да, храм как-то преграждал, накапливал его силу, пропуская наружу лишь слабый отблеск. А здесь она плескалась — чистая и незамутненная.

Золотым сиянием было наполнено все — стена, крыша, неохватный ствол, огибающие его лесенки и коробки, настеленные до ствола половицы, сам воздух. Здесь не было ярусов — крыша смыкалась у Древа на высоте трех моих ростов, не меньше. Я зачарованно замерла на месте. Да, этой силе было здесь не место — она должна была разлиться по окрестностям, наполнить каждую травинку и колосок, чтобы продолжил движение Круг. А здесь она давила на глаза, даже воздух был тяжелым и горячим. Понятно, почему жителям Заячьих Лужков не дают прохода ни в поле, ни в лесу, ни на речке. Хорошо жить при Древе, впитывая изливающуюся от него силу, отгоняющую болезни и добавляющую года, но и отвечать, если что, приходится перед всей округой. И такую мощь запечатал один маленький домовой? Я начала оглядываться. На дереве и стенах висело множество лоскутов, полотенец и шкур, углядеть что-то между ними было трудно.

— Хозяи-и-ин! — позвала я, не надеясь на ответ.

— Ы-ы-ырг! — громоподобно рыкнул кто-то рядом со мной. Я подскочила на месте, развернулась, а потом разглядела рычуна и отлетела еще на пару шагов.

— Ты — кто?

Сначала я приняла его за сверток волчьих шкур. Но сверток вдруг шевельнул короткой толстой лапой. Медвежонок? Но у медвежат нет таких здоровенных ушей и пальцев без когтей. Мигнули, мельком глянули на меня и снова закрылись огромные зеленые глаза. Неужели…

— Дддомовой? — неуверенно спросила я.

Кормили его хорошо, можно было не сомневаться.

Ну и без истекающих в святилище сил, конечно, не обошлось.

Он был мне по пояс ростом, не меньше. И раза в два меня шире. Всклокоченный серый мех покрывал его целиком, кроме пяток и ладоней, розовеющих голой кожей. И пятки, и ладони я видела хорошо — домовой сидел на собственном заду, вывернув ноги и откинув в сторону толстую верхнюю лапу-руку. После своего мощного рыка он вроде успокоился и просто сидел, мерно помахивая одной лапой и звучно сопя.

— Ну хорошо. Не сердись, ма… хозяин. Давай я спою тебе песенку. Хорошо? Воротник! Сидеть! Нельзя!

Дракончик глядел на домового круглыми восторженными глазами и медленно к нему продвигался, стелясь над полом. Я бесцеремонно схватила драконьего короля за шкирку и вытащила за дверь, приказав:

— Чтобы за эту дверь — ни ногой!

Как же хочется спать!..

Я быстро достала арфу, оживила струны. Домовой не шевелился. Была у меня одна песня — как раз на такой случай. Ее я разучила, когда затевали между собой ссоры младшие Сестры. После этой песни они обычно обнимались и дружно плакали.

— Почтенная публика! На ваш суд и досуг предоставляется песня о трех галчатах! — быстро заявила я и тут же тронула струны, — «В лесу зеленом светит солнце. Кричат галчата из гнезда…».

Песня была немалой — о счастливом житье-бытье трех птенцов в гнезде и их хлопотливой мамаши, о ссоре из-за червяка и как из-за драки гнездо упало на землю, где и нашла их пробегавшая лисица. Хоть бы не заснуть самой, пока буду петь.

— А-а-а! — вдруг страшно заорал домовой. Зал Древа отозвался невнятным эхом. С меня слетел всякий сон. Я отпрыгнула, едва не уронив арфу. В дверь зацарапался обеспокоенный Воротник.

— Ты чего?

— А-а-а! О-о-о! А-аоыоа-а-а!..

Теперь я была готова к его крикам и почти не вздрогнула. Домовой колотил руками и ногами по полу и орал не переставая. Крики переплетались, поднимались то выше, то ниже, переходили в завывания. Странно. Вроде бы рано, страхи в песне еще не начались. Или обиженному домовому сейчас любое слово острее ножа?

— Больно? Что болит? Тебе страшно? — Я неосторожно склонилась над домовым и чуть не упала, сбитая волной мощного перегара. Так вот откуда был этот тяжелый запах! Мохнатый хозяин и хранитель храма не тосковал, не печалился и не таил обид. Он просто был непробудно пьян! Подлитая в кисель растирка отправила домового в глубокий загул с битьем посуды, раскидыванием утвари и распеванием песен. Последнему я особенно обиделась.

— Слушай, вообще-то я должна тебе петь!

— Оло-о-ориэ-э-эна мелькентарэ-э-э…

Вой лохматого вдруг сложился в Старшую Речь. Ничего себе! Он поет о Ходящей по цветкам! Где он только слышал слова? Отдельные места у домового получались даже вполне ничего, но все больше выливалось обыкновенным ревом. Неужели до сих пор не выветрилась растирка? Или сила храма добавила своего угара? Но ясно было одно — быстро все это не кончится.

— Давай! Очнись!

Домовой меня не замечал. Я ухватила его за плечи. Что тут думать? Окунуть его в холодную воду или погонять вокруг храма, чтобы выветрился хмель, — вот и все, что нужно. Могу ему даже при этом спеть. Итак, я схватила его за плечи. И тут же об этом пожалела. Потому что он меня заметил.

Зеленые глазищи уставились на меня и тут же нехорошо сузились. Повеяло чем-то грозным. Я отпустила мех и откатилась назад. Домовой подвывал, дергал ногами, а вокруг него медленно поднимались в воздух вещи.

Крупные и мелкие, осколки и камни, тряпки и сундуки. Поднимались на небольшую высоту и застывали, слегка покачиваясь, как щепки на воде.

— Ты чего? Обиделся?

За моей спиной с шумом хлопнула дверь — так сильно, что задрожала стена. Удрать? Я сделала осторожный шаг к выходу. Двери как будто меня услышали, медленно приоткрылись, а потом оглушительно хлопнули — одна за другой. Я в ловушке. Удары слышались по всему храму. Даже в избе не стоит злить домового. Л если домовой — хозяин переполненного силой святилища?

А к мохнатому крепышу продолжали подтягиваться вещи и всякий мусор. Подползали по полу и поднимались возле него в воздух. Но самое главное — менялась Сила: стекалась, собиралась вокруг домового в тугой комок. «Что-то сейчас будет», — подумала я на бегу к единственному укрытию. И едва успела добежать, когда все лопнуло.

Гром! Треск! Скрежет! Все это пришло чуть позже. Вначале упала на миг давящая тишина. А потом в стены и пол ударило все собранное вокруг домового барахло. Ударило, выбивая щепки из бревен, обрывая полки и застревая в дереве, сбивая все остававшееся до этого момента на месте. Все это я видела из-за Древа. Меня не зацепило только чудом.

— И не стыдно тебе! — крикнула я, осторожно выглядывая из-за ствола, — Тот малец уже повинился! Не будет он больше! Чем бушевать — лучше бы песню мою послушал.

Если домовой кого-то и слушал, то только себя. Он до сих пор выл, раскачивался и колотил лапами. Может, он даже и сам не понимал, что творит.

— Все село из-за тебя страдает, — продолжала я совестить мохнатого гуляку, — Водяной мостки шатает, пшеница осыпается, капусту эти самые… зайцы погрызли!

К чему я все это говорю? Не знаю, но больше ничего в голову не лезло. Еще немного, и я принялась бы пересказывать домовому историю Заячьих Лужков. Но тут я заметила, что к мохнатому певцу тихо ползет здоровенный сундук. Опять?

И снова выручило чутье на силу, вдруг у меня открывшееся. Вещи еще ползли к домовому, а я уже упала за Древо. И вовремя — потому что в этот раз они ударили внезапно.

Шарах! Снова дрожь ни в чем не повинных стен, снова грохот, лязг и треск. По спине что-то ощутимо пару раз ударило и стихло. Я осторожно повернула голову. В лежащем на мне тюфяке застряло два острых глиняных осколка. Надо же, а я и не заметила, что до сих пор таскаю его на плече! Да, а ведь мечтала быстро спеть домовому песенку — и спать до рассвета.

Мешок с инструментами вдруг шевельнулся и уперся в ствол.

— Ты куда?! — Я схватила его двумя руками. К домовому снова стягивались осколки и обломки. Целых вещей почти не осталось.

— Слушай, ты так весь храм разнесешь, — крикнула я с вполне понятным беспокойством.

— У-у-у! Ы-ы-ы! Э-э-э! — Домовой точно меня не слышал.

Я поудобней накрылась тюфяком. Надо пережить этот удар и убегать. Что там с дверью? Я повернулась, чтобы поглядеть на свой путь к свободе, и похолодела: в приоткрытую дверь медленно заходил Воротник.

— Ты куда! Ты! Я! — У меня просто закончились слова. Я что, зря ему приказывала? А дракончик тем временем просочился целиком и с любопытством оглядывал разгром, прикидываясь глухим. Сила снова сплелась в пульсирующий клубок. Вот-вот! Вот-вот!

— Не-э-эт! — закричала я.

Удар. Забыв об осторожности, уже не думая прятаться за Древо и окаменев от ужаса, я смотрела. Смотрела, как летят от домового углы разбитого окован ного сундука, острые щепки, черепки. Летят, чтобы ударить по дракончику. Воротник даже не лег, не прижался к полу. Зеленый дурачок застыл столбом, обратившись к домовому мордой.

И перед ним замерли три окованных железом угла сундука, черепки и щепки и бессчетный мусор.

— У-у-ы? — смолк на миг домовой, а весь этот хлам тихо опустился на землю, как осенние листья. И Сила медленно выглаживалась в зале, переставала шарахаться и пульсировать.

Мохнатый пьяница глядел на Воротника выпученными глазами.

— Опять ползут! Уйди, зеленый! Отстань! Сгинь! Пропади! Слезьте с меня! Слезьте! — вдруг внятно завизжал лохматый гуляка, а потом взвился в огромном прыжке к Древу.

Я отшатнулась, но домовому не было до меня дела. С неожиданной ловкостью крепыш пробежался по оставшимся на Древе мосткам и с подвыванием исчез в дыре высоко в стене.

— Пошел прогуляться, — заключила я и напустилась на дракончика: — Я велела ждать меня за дверью!

— А разве ты меня не звала? — Как всегда, по морде Воротника совершенно невозможно было что-либо понять.

— Ладно. Хорошо, что пришел, — пробурчала я, остывая, — Так ты можешь остановить его силу?

— Да какая там сила! — небрежно заявил дракончик, — Это возле корней он герой! А чем дальше к краю храма, тем слабее.

— Понятно. А ведь он от тебя кинулся…

— Конечно! Мой народ чтят от самых высоких облаков до корней гор… — затянул величальную песню драконьему племени Воротник.

— Понятно, понятно. — Было у меня другое объяснение страху домового, но Воротник на него обидится. Мало кому захочется узнать, что его приняли за пьяный морок. Да, что-то у меня с домовым пока не складывалось. Выловить его в закутках храма я не могла, а песню спеть надо. Очень сомневаюсь, что поможет, но договор надо выполнять. А спать-то как хочется! Что же делать? Хмельной домовой мог объявиться где угодно, когда угодно и вытворить неизвестно что. Спать с таким соседством как-то не хотелось. Чем бы занять домового на всю ночь?

Ответ снова пришел ниоткуда. Вернее, он как раз вертелся рядом и нюхал Древо.

— Значит, так, — начала я, дернув дракончика за хвост, чтобы привлечь внимание. — Главное — не устрой пожар и не обрушь храм. Понял? Повтори!

— Не устроить, не обрушить, — послушно сказал Воротник.

— И не загоняй его к выходу. Играйте в той стороне. — Я махнула рукой за Древо. — Понял?

— Понял, — не стал спорить дракончик.

— Он нужен живым, не бей его, не кусай и не царапай… — Тьфу ты! Я начала прямо туруловские речи! — В общем, побегайте с ним до утра, а к рассвету чтобы были оба у меня! Я сплю у выхода!

Едва поверивший своему счастью Воротник не стал ждать, пока я передумаю. Чуть тяжелее, чем недавно домовой, он вскарабкался по Древу и исчез в одной из дыр. Вскоре испуганное ухканье возвестило, что чешуйчатый нашел мохнатого. Послышался далекий треск и грохот, который быстро перекатился в указанную мной сторону, за Древо. Я умиротворенно вздохнула и зашагала к месту будущей ночевки.

Глава двадцать шестая О ПОЛЬЗЕ ПЕРЕМЕН.

— Спасибо, госпожа Странствующая! Спасли вы нас! После вашей песни он будто из пуха выстелен! Под ногами не шныряет, каждого слова слушается! И ни царапинки, что главное! Я-то думал, пришибете вы его слегка, пообщиплете, а он — целехонек. Что вы ему спели?

— А, песню о трех галчатах, — рассеянно ответила я.

— О трех галчатах! — восторженно повторил староста.

Честно говоря, в песне не было особой нужды. Когда Воротник пригнал ко мне утром мохнатого гуляку, домовой уже был тих, измотан и совершенно трезв. Песню он выслушал спокойно, только тихо скулил и оглядывался на замершего за спиной Воротника. На мою прическу домовой тоже посматривал с немалой опаской.

— В общем, будешь еще пить, буянить и озорничать — он опять к тебе явится, — указала на дракончика, завершая песенный урок, — А теперь иди!

Домовой испуганно кивнул, боком обошел неподвижного Воротника и с топотом кинулся в глубину храма. За сегодняшнюю ночь бега наперегонки и он, и дракончик похудели не меньше чем вполовину. А я наконец-то смогла хорошо выспаться.

— А мы уже не знали, что и делать! Святители тоже пробовали к Древу пройти, но куда там! Еле убрались! Мы и надежду потеряли! А тут и вы! Светлые Боги вас послали, не иначе!

Волхв с тремя помощниками исчез в святилище и не появлялся с самого утра — обходили посолонь все эти коридоры, отворяя путь для Силы, наводили порядок после буйства домового. Так что благодарил один староста. Снова и снова рассказывал об урожае, о капусте, перескакивал на историю села и снова благодарил. Сельчане толпились неподалеку, с косами, серпами, лукошками и вершами на изготовку, и ждали сигнала к сбору урожая.

— Да-да. — Я уже начинала привыкать к хвалебным речам. Очередная победа, очередные счастливые люди, и новые вести о героической Странствующей, летящие передо мной. Так мне скоро будут памятники ставить! Про песни я уже и молчу — сама сложу, других ждать не буду.

— А мы страже вас не выдадим, госпожа, не сомневайтесь! Добром на добро ответим! Крали вы этот камень или на время взяли — нам едино!

— Да, да… Что?!

Речи старосты приняли неожиданный оборот. Да и заговорил он вполголоса, наклонясь ко мне:

— Знаем мы о вас. — Староста снова мне подмигнул. — Только бы вашей зверушке худо не стало — камень немалый, говорят.

— Это вы о чем? — Поворот в беседе был мне непонятен.

— Это она, эта ящерица камень съела! Хватайте ее! За нее пятьдесят монет обещано!

Я оглянулась на голос. Через толпу селян рвался уже знакомый мне Нелад. Правда, получалось у него не очень. Как бы случайно четверо крепких мужчин стиснули его плечами и чуть приподняли. Так что парень просто болтал ногами в воздухе.

— Она это! Она! — почти со слезами вскричал он. — Об этой ящерице насветили! Ее король ищет!

— Я тебе что сказал делать, Нелад! — сердито обратился к крикуну староста. — Ты все борти оглядел?

— Какие борти! Злодеи они! — попробовал еще шуметь парень, но его быстро унесли-увели за угол храма. Староста глянул вслед и вздохнул:

— Мигать они, конечно, мигали. Только мы ведь могли что-то не увидеть, чего-то не понять. Храм-то у нас есть, а вот чтецы солнечных знаков из столицы не спешат. Но дня через два гонец прискачет, а против грамоты мы уже не пойдем, вы уж извиняйте. Уходить вам надо, госпожа, — неожиданно завершил староста.

— Понятно. — Даже удивительно, но эта новость меня не испугала и особо не расстроила. Сначала Ночные устраивают на нас облаву, теперь вот взялась королевская власть. Что дальше? Начнут охоту Светлые Боги?

Набегавшийся за ночь дракончик свернулся клубочком у моих ног и безмятежно дремал. Что-то с ним надо делать.

— Нелад по тракту ускакал, — сообщил подбежавший к старосте мальчишка. — Ухватил первую лошадь из табуна, без седла и ускакал.

— В Лисьи Опушки спешит, — сплюнул староста. — Нашел себе дружков, что тут и сказать! Они, конечно, трусы, но семеро на одного выйти не побоятся. Нельзя вам в Опушки, Странствующая. Схватят вас там. Значит, я проводника дам. Он окольными тропками проведет. А там уже и до Синих гор недалече, и друзей своих встретите! Что мы, не понимаем, жизнь по-всякому оборачивается! И хорошему человеку случается по кривой дорожке пройтись!

И староста снова мне подмигнул.

Снова ответ пришел внезапно, не кусочками и лоскутами, а готовый, завершенный и замечательный.

— Не нужен проводник, — сказала я старосте. — Но помочь вы мне можете. У вас рыбий клей есть? И лавка, где всякой всячиной торгуют.

Воротника я разбудила позже, перед самым отъездом.

До ворот меня никто не провожал. В храме вот-вот должны были выпустить Силу, и староста остался с сельчанами. Я уже выезжала из ворот, когда за спиной слабо пискнуло:

— Х'иссин!

Воротник осторожно пятился, внимательно глядя куда-то на воротный столб.

— Ты чего?

Я развернула Мышака. Почти к самому частоколу прильнула одна изба — остался только небольшой простенок в локоть шириной. Туда успели накидать каких-то сетей, запихнуть боком сломанную телегу, но сейчас там еще кто-то был! Я вгляделась в полумрак и различила влажный блеск больших глаз.

— Чур меня! — Рука сама потянулась за Шпилькой. Но потом неведомое чудовище коротко замычало.

— Понятно. Воротник! Проходи! Я ее задержу!

Дракончик тихо проскользнул за моей спиной. Корова сунулась было вперед, но завязла в телеге, забарахталась и завертела головой. Ну и что? Все равно, засада была устроена просто блестяще — для коровы. И ведь сидела здесь с утра, не меньше, терпела.

— В следующий раз получится лучше, — успокоила я буренку и двинулась за Воротником, уже протопавшим сотню шагов по дороге.

Заячьи Лужки скоро скрылись за деревьями. Оборачиваясь, я видела разбегающиеся по полю хлопотливые фигурки. Они быстро выстроились в линию, взмахнули серпами, и к небу поднялась протяжная страдная песня. Начиналась жатва.

— Ты не хочешь отдохнуть? — спросила я у едва переставляющего лапы Воротника. Напоследок дракончика напоили теплым козьим молоком с маковым настоем — так я попросила.

Воротник сонно кивнул.

— Ну давай, полежишь на полянке. Ты сегодня молодец, домового вразумил, отдыхай теперь!

Драконник едва доволокся до небольшой поляны и тут же растянулся на траве. Я подождала, пока он ровно засопит, дернула его для пробы за лапу пару раз. Драконник вяло дрыгнулся, но не проснулся.

— Солнце свидетель — не во зло творю! — сказала я больше себе, чем поднимающемуся в небо светилу и начала развязывать узел со всем добытым в селе добром. Работа предстояла новая, интересная и трудная. Хотя, с другой стороны, какая там новая? Такое умеет делать каждая девчонка, выучившаяся в орденской школе!

— Только не просыпайся, — прошептала я и склонилась над Воротником.

Дракончик не проснулся. Уже миновал полдень, а Воротник все спал, изредка дергая лапами и пытаясь ворочаться, но я ему мешала, пока не обработала весь бок, подсушила, а потом перевернула его сама. На жарком солнце зачарованный клей схватился крепко — лучше некуда, но я все-таки ждала. И лишь только когда подергала изо всех сил, но ничего не оторвала, решила — пора уже продолжать путь.

— Давай вставай!

Воротник пытался отбиваться лапами, но я была неумолима. Когда он трижды попытался цапнуть меня за руку, я просто отступила и замычала. Воротник подпрыгнул, как кузнечик. Я едва успела ухватить его за хвост — драконовый король собирался удирать совершенно не подобающим королю образом.

— Нет здесь коров! Шутка! — крикнула я упорно загребающему лапами беглецу.

Дракончик постепенно замер.

— Ну что, отоспался? Пойдем дальше, — предложила я самым что ни на есть беззаботным тоном.

Воротник потихоньку просыпался, приходил в себя. Надо было его отвлечь. Дракончик послушно сделал пару шагов, недоуменно махнул головой, попробовал развернуть крылья. И воздух раскололся от его испуганного визга:

— Х'исси-и-ин!

— Не шевелись!

Перепуганный Воротник замер.

— И морду не трогай, — уже спокойнее продолжала я. — А то троллий ноготь отвалится — я за него ползолотого выложила!

Честно говоря, как выложила — так и убрала, но говорить, что ноготь достался даром, я не стала.

— Ай! Что это! Ой! Что с моими кры-ыльями! — Воротник вертелся по поляне и шумел.

— Не ценишь ты чужой труд, — обиделась я. — Я тут полдня старалась! А в тролльем ногте, думаешь, легко было дырки сделать?

— Зачем? За что? — Воротник почти рыдал.

— «Зачем! За что!» — передразнила я, — Забыл, кого все королевство ищет? Обо мне, между прочим, ни слова, а ведь я тоже из-за тебя переоделась!

Когда я рылась в вещах для Воротника, мне приглянулась очень симпатичненькая рубаха с синими лентами и штаны с вышитыми рыбками. Отдали их совсем недорого. Но Воротнику об этом знать было незачем.

Пристыженный дракончик притих.

— Дальше по тракту нас ждут, — уже спокойнее продолжала я. — Вернее, ждут тебя. Ты ведь проглотил зеленый рубин из королевской сокровищницы.

— Я? — растерянно пискнул дракончик.

— Да, ты. Спать меньше надо. Я пообещала довести тебя до гор? Доведу. Аты просто не мешай и слушайся! И вообще, ты бы себя видел! — добавила я совершенно искренне. — Тебе очень идет!

Воротник недоверчиво качнул головой.

— Увидеть! Конечно! — Я потащила из мешка блюдо. Воротник нетерпеливо переминался, пока я нарочито медленно откупоривала баклажку, наливала воду, говорила заклинание и поднимала зеркало — боком к нему, а потом резко развернула, и дракончик впервые увидел нового себя во всей красе.

— Кулдык! — От неожиданности у Воротника вырвалось очень подходящее к новому облику кудахтанье.

Троллий ноготь с дырками для глаз и ноздрей превратил его морду в огромный хищный клюв. Крылья больше не были зелеными кожаными полотнищами — я щедро обклеила их куриными, гусиными и утиными перьями, добытыми в селе. Получилось ярко, пестро и красиво. Хвост не избежал той же участи и был сейчас похож на что угодно, кроме драконьего хвоста. Гребень на голове я выкрасила охрой, наклеила пару пучков ежовых иголок, а шею обмотала куском заячьего меха. Со спиной возиться уже не стала — просто обернула добытым в селе ярко вышитым покрывалом, продела крылья в прорезанные дыры, зашила на брюхе и пустила с боков длинную бахрому. На лапы я нацепила повязки с перьями. В общем, сделанным я была довольна.

— Резко головой не тряси, хвостом тоже, крылья зря не разворачивай, — учила я дракончика тонкостям жизни в новом облике.

Воротник недоверчиво крутил головой.

— Ты привыкнешь. Зато в мешке больше сидеть не надо, — утешила я дракончика, а напоследок прикрикнула: — И вообще, забыл, кто тут главный? Сказала идти — значит, иди!

Подавленный Воротник понуро поплелся за Мышаком. Мне тоже было слегка жаль малыша, но что делать — война жестока. А затеянную против нас охоту иначе как войной я уже не могла назвать.

Шкура под перьями чесалась, троллий ноготь давил на морду. Я пустила дракончика впереди и свирепо покрикивала, когда он пытался что-нибудь содрать.

Здесь было меньше леса. Часто дорога шла мимо больших прогалин, поросших высокой травой, потом деревья снова подступали к тракту, чтобы опять расступиться и дать простор ветру и солнцу. Поэтому близость села угадать было трудно. Но когда на полянах заколосились вместо травы пшеница и рожь, появились межевые столбы с охранными знаками, убегающие от тракта широкие тропинки, свежие пеньки, шалаши, то сомнений не осталось — вот-вот должны были появиться Лисьи Опушки. Лиса тоже, кстати, встретилась — коротко глянула и перескочила дорогу, махнув на прощание пышным рыжим хвостом.

— Не разговаривай! И хвостом не виляй, — приказала я Воротнику и уже со следующего небольшого холма увидела частокол. Пора было представить мой труд первым ценителям. Очередные дома, очередные люди, только вот Восточный Тракт не пробегал мимо села, как обычно, а нырял в ворота и, похоже, проходил его насквозь. Обойти Лисьи Опушки было сложно. Но я и не собиралась.

Да, нас действительно ждали. У распахнутых ворот томилось семеро мужчин. Видно было, что им давно жарко и скучно. И не были они похожи ни на стражников, ни на бандитов. Обычные крестьяне, в кои веки не занятые делом в самую страду. Это их тоже сердило, я не сомневалась. Лисоопушевцы лежали у ворот, сидели, прислонившись к частоколу, а один мирно дремал стоя, опершись на вилы. На меня не обратили ни малейшего внимания, пока я не подъехала вплотную. Даже маленькая рыжая собачка лишь коротко глянула и снова зажмурилась, вывесив розовый язык. Устали ждать. Честно говоря, поэтому я особо не спешила сегодня в пути — ждала, пока у поимщиков выдохнется свежий охотничий задор.

— Ну что, привез квасу? — начал было один из них, не открывая глаз, и тут я весело крикнула:

— Доброго дня! Я — Странствующая сказительница! Могу потешить веселыми песнями, поведать героическое сказание, прочесть стихи!

Прокатилась маленькая суматоха с поспешным вскакиванием, толчками, тумаками и почти воткнувшимися в чей-то зад вилами. Не сразу и вовсе не просто, но ополчение Лисьих Опушек все-таки выстроилось передо мной, ошалело хлопая сонными глазами. Посмотрели на меня, на Мышака, а потом заметили Воротника, скромно державшегося до поры сзади. Прокатился изумленный вздох, потом еще один. Парочка селян попятилась.

— Шо это такое? — недоуменным басом поинтересовался здоровенный мужик у ворот, на всякий случай стискивая покрепче топор. Маленькая собачка у его ног звонко залаяла.

Хорроший вопрос! Я и сама долго думала, как назвать получившееся. И придумала!

— Гиборейский петух, конечно! А что, никогда такого не видели?

Мужик в замешательстве поскреб топором затылок. Вошедший в роль Воротник попытался с размаху клюнуть что-то на земле, едва не упал и мощно захлопал крыльями. Собачка с визгом рванула наутек. Остальные чуть было не кинулись следом.

— А где дракон? Нелад говорил: дракон будет!

К этому повороту я тоже была готова заранее.

— Да-да, так они и рассказывали: лисоопушевцы всемером против одного выходят, значит, им и петух за дракона сойдет. Смеялись еще. Говорили: ох и зададим мы им опять при встрече!

Мужик потемнел лицом и схватился за старый шрам на лице. С этими славными селами мне все стало ясно уже во время речей заячьих старейшин. Понятно было, что близкие соседи отчаянно друг с другом соперничают, переманивают друг у друга купцов и колдунов, перекатывают валуны на соседние поля, охотятся в чужом лесу, не забывают схлестнуться на каждой осенней ярмарке, а зимой вовсю гоняют друг друга оглоблями по льду какой-нибудь здешней речки. На слова о трусости Лисьих Опушек сельское ополчение отозвалось слитным ворчанием.

— А как же дракон, камень, награда… — Здоровяк никак не мог привыкнуть к мысли, что все пропало. Потом его осенило: — Слушай, девонька, а ты по дороге сюда никого не обгоняла? Дракон по пути не встречался?

— Ящериц видела, — задумчиво ответила я. — Наглых таких, глупых, до драконов им расти — не вырасти.

Воротник за спиной свирепо засопел. Через дырки в тролльем ногте получалось со зловещим свистом.

— А вот про Нелада слышала, — продолжала я беззаветно врать. — Его мужики так и подговаривали: скачи в Опушки, наплети что-нибудь тамошним простофилям — пусть в засаде посидят, пока колос осыпается. А врать можешь смело — хоть про гномов на самобеглой тележке, хоть про дракона, что из королевской сокровищницы камень утащил, будто ему своих мало. Опушевцы поверят!

Здоровяк звучно сплюнул, махнул в сердцах топором и зашагал в село. Мои несостоявшиеся поимщики потянулись следом. По дороге они обещали друг другу устроить что-нибудь хорошее Неладу.

— Может, песню какую для вас спеть? — увязалась я за здоровяком.

Тот лишь угрюмо отмахивался и ворчал, что людей сейчас не собрать — может, ближе к вечеру. Сам он торопился подать знак остальным охотникам, которые цепью растянулись по обе стороны села, до самой Белой речки и Мокрого оврага. Я провела его до какой-то вышки, подождала, пока поднимется в небо белый дым, постояла посреди улицы, печально вздохнула — вдруг кто глядел через ставни — и легонько стукнула каблуками Мышака — пора было покидать гостеприимные Лисьи Опушки.

Ни человека, ни собаки — все становилось как-то скучно. И у вторых распахнутых ворот никто не ждал. Неужели это все? Услышав громкие людские голоса за частоколом, я почти обрадовалась. Засада? Увы. Там меня не ждали и вообще едва заметили.

— Глубже! Ровнее! — хрипло кричал увешанный оберегами седой мужчина двум помощникам. Выбиваясь из сил, они волокли за собой покрытый рунами плуг, оставляющий в твердой земле едва заметную борозду.

— Лошадьми не легче? Или лопатами с кирками? — поинтересовалась я.

Волхв диковато на меня глянул — а это был именно волхв, сомнений не осталось, — но связываться не стал. Как раз сейчас пахари дошли до дороги, и перед полосой утоптанной земли плуг стал намертво.

— Что же вы! Куда же вы! — Волхв кинулся было на помощь, сгоряча тоже впрягся, дернул пару раз, но быстро опомнился и помчался мимо меня в село. Помощники тут же сели возле плуга, отдуваясь и вытирая пот со лба. Совсем молодые парни, лишь чуть старше меня, очень друг на друга похожие.

— Может, к кузнецу в ученики пойдем? Или к травнику за холмом? — с надеждой спросил один у другого.

— Сам знаешь, не возьмет нас никто, связываться побоятся, — угрюмо ответил тот.

Такие разговоры они вели явно не первый раз.

— Доброго дня! А что это вы здесь делаете? — Я спрыгнула с Мышака и села рядом. Протянутая пахарям баклажка с водой сразу расположила их к беседе. Воротник бродил неподалеку, по-птичьи разгребал когтями землю и украдкой чесался — когда думал, что я его не вижу.

Парней звали Лад и Лют.

— С нечистью какой-то воюем, — признался Лад. — Завелась в селе, вот Велимудр ее и изгоняет.

Хмм, Велимудр… Кто же его так назвал? Уж не сам ли себя? Очень было на то похоже.

— Он и зельем поил, и заклинания читал — все без толку. Вздыхают только — то одна, то другая — и глядят жалостливо, — продолжил Лют. — Вот еще одно средство у мимоезжего колдуна выведал, решил попробовать. А делать приходится кому? Нам. Травы собираем, сушим, теперь вот с плугом ходим. Если что-нибудь получится — так он герой, а мы в стороне. А если не сложится — вместе прячемся. А промашки у него часто бывают. И добро, если просто ничего не получается. А то уже и лягушек ненароком вызвал, и град на поля просыпал, когда хотел грозу отвести. Еле тогда убежали! А мы при чем?

Братья готовы были еще жаловаться на нелегкую долю учеников здешнего чародея, но тут объявился и он сам. Велимудр нес большущий жбан. Я поспешила отойти.

— Неужели пить нам несет? — неверяще прошептал один из братьев. И был прав, что не верил.

Волхв торжественно щедро полил поперек дорогу и приказал:

— Тяните!

Теперь братья не только глотали пыль, но и барахтались в грязи. Но все-таки сумели оставить на дороге заполненную водой канавку. Велимудр торжественно что-то над ней пробормотал, поводил ладонями и довольно кивнул:

— Ну все, готово.

Теперь вся пустошь перед селом была исчерчена знаками: рунами страха, запрета и множеством других, мне неизвестных. Поверх всей этой писанины от столбовых ворот к зарослям убегали две цепочки из кучек сухой травы и листьев. Выглядело все, честно говоря, не очень. Но Велимудр был доволен.

— Выстилайте дорогу!

Ученики зашагали от ворот к зарослям, останавливаясь и наклоняясь у каждой кучи сухой травы. Воротник заинтересованно увязался рядом.

— Некуда ему, лихоимцу, деться, — довольно бормотал себе под нос Велимудр. — Войдет, но не выйдет. Пять костров — пять засек. Не пройдет! Здесь останется!

— Кто останется? — снова влезла я со своим неуемным любопытством.

— Он! — значительно ответил волхв. Больше я ничего от него не добилась. Братья уже успели скрыться в зарослях, — Выпускайте! — закричал Велимудр им вслед, что-то забормотал и сильно топнул, разведя руки. От всех куч листьев разом потянули дымки.

Из рощи донесся вой и глухой рокот.

— А кто там у вас болеет? — рассеянно спросила я напоследок, уже ступая к Мышаку. У меня жутко зачесался нос.

— Коровы захворали — так же рассеянно отозвался Велимудр.

— Ага. Удачи вам! — Я сделала пару шагов и остановилась, — Воротни-и-ик!

Дракончик как раз сидел посреди дороги и самозабвенно выкусывал что-то из крыла. Услышав мой голос, он удивленно поднял голову.

За его спиной из лесу выходили первые коровы.

— Беги-и-и!

Дракончик огляделся, от неожиданности на миг присел и резво кинулся вбок. И тут произошло непонятное. Воротник споткнулся и отлетел назад на ровном месте. Поднялся. Недоуменно тряхнул головой. Снова кинулся вперед. В этот раз его просто слегка оттолкнуло. Коровы приближались. За их спинами слышались крики и вой. Стадо набирало ход.

Я стиснула кулаки:

— Ко мне!

Между мной и дракончиком было шагов тридцать, не меньше, коровы шли. Воротник резво кинулся вперед, споткнулся и отскочил.

— Что вы сделали? — Я ухватила волхва за плечо.

— Засеку, — рассеянно отозвался он. — Нелюдским силам преграда, темному чародейству. Только ведь глубоко он прячется, в теле сидит, так его не достанешь!

Я рванулась вперед — и тоже отлетела. Путь из села преграждала невидимая стена.

— Первую засеку прошли, — отмечал для себя Велимудр. — Вторую миновали.

— Убери стену! Убери, слышишь! — Я затрясла волхва за плечи самым непочтительным образом. Правда, он был крупнее меня раза в полтора, так что получилось не очень.

— Сами спадут, — отмахнулся волхв, — Просто так их не снимешь. Пора! Пора!

Перед коровами невесть откуда вынырнуло непонятное чудо — телом человек, но с огромной уродливой башкой от самых плеч, с торчащими в стороны пуками желтых волос. Чудо замахало на коров руками.

Стадо даже не замедлило шаг. Чудо заволновалось, запрыгало, попробовало выть, вскоре дрогнуло и начало пятиться.

— Заворачивай их! Заворачивай! — кричал во весь голос Велимудр. Идущий за стадом парень что-то кричал, но был бессилен. Чудо еще чуть-чуть поплясало перед коровами, но не выдержало — кинуло в них головой и бросилось наутек. Башка покатилась перед стадом, а обезглавленное чудо оказалось одним из братьев — чародейских помощников.

— Не вышло! Не остановить! Войдет ведь, войдет! — Волхв чуть не плакал.

Стадо неспешно приближалось по дороге, а перед ним метался запертый внутри невидимой загородки Воротник. Он пробовал бежать навстречу стаду, но также был остановлен. Путей не было.

— Спрячься!

Воротник огляделся и нырнул за куст у обочины. Неужели нельзя ничего сделать? Стадо приближалось. До Воротника коровам оставалось не больше десяти моих шагов.

Под прикрытием куста дракончик еще раз ударился о невидимую стену, еще раз мотнул головой, огляделся на приближающуюся погибель — и тут в нем взыграла гордость его племени. Малыш вскинул голову и шагнул из-за кустов навстречу — вот он я, глядите! Коровы его заметили.

Только видели они не маленького испуганного дракона. Перед ними предстало новое создание, появившееся лишь этим утром благодаря моему труду и стараниям. Коровы остановились.

— Не трогайте его, слышите! Не трогайте! — закричала я изо всех сил. Воротник развернул крылья. Я закусила губу.

— Му-у-у! — протяжно отозвалась одна из ближних к дракончику коров, развернулась и вовсю начала расталкивать соседок. В стаде поднялось мычание и суматоха. Коровы отступали! Охваченные страхом, не помышляющие ни о чем другом, они поворачивались и бросались врассыпную.

Сообразительные братья-помощники уже вскарабкались на деревья. Последние коровы скрывались в зарослях. На дороге остались в растерянности сидящий Воротник и колыхающееся перед ним серое полупрозрачное марево.

— Что такое… — снова начал волхв, но тут же ликующе закричал: — Поймали! Вот он, окаянный!

Серая хмарь сжалась в небольшой шар.

— Я сейчас тебя привечу! — пообещал волхв, шагая по дороге и что-то перед собой делая. Что именно — я не видела, но серое облако видело и тревожно заметалось. Волхв шел по дороге безо всяких заминок. Я двинулась следом, но снова наткнулась на стену. Воротник благоразумно отодвинулся к обочине.

Подойдя к плененному куску тумана, волхв что-то с ним сделал. Сложно сказать что, потому что я видела Велимудра со спины. Чем-то брызнул? Туман сплелся в тугие пряди, снова собрался в клубок, опять распался.

— Ну что, попался? Будешь теперь знать, как озоровать! Чего село изводишь? — донесся до меня громкий голос Велимудра. Ответа я не услышала, но волхв возмущенно возразил: — Это у тебя корешки были несвежие, я расплатился честь по чести!

Что сказал ему туман, осталось неизвестно, но слов у Велимудра не нашлось, и он снова чем-то брызгнул. Туман опять задергался.

— Ну ладно, кто старое помянет, — примирительно проворчал волхв и заключил: — Следующей весной встретимся! Давай убирайся на свое болото, пока я не передумал!

Туман тут же взвился. Куда он делся потом — я не видела, потому что осторожно принюхивающийся к чему-то Воротник вдруг бодро побежал ко мне по дороге. Чуть позже и я — ему навстречу, и меня ничто не остановило.

— Живой? Здоровый? — бормотала я, перебирая пальцами приклеенные перья. Троллий ноготь царапал мне руку.

— Все хорошо, Х'иссин. Видела, как я их?! — успел прошептать мне на ухо дракончик и смолк: к нам спешил Велимудр.

— Еще чуть — и прорвался бы! — счастливо зашумел волхв уже издали, — Еще чуть — и опять вошел бы в село! Все я верно сделал — и отвар, и траву правильно высушил, и знаки поставил, только вот без вашей птицы ничего не вышло бы!

— Дар ты свой губишь зря, — сказала я счастливому изыскателю. — Иди к королю. Начнется война — цены тебе не будет, обещаю! К врагам тебя будут засылать!

Велимудр недоуменно захлопал глазами. Он еще пытался вручить мне какую-нибудь награду, сгоряча предлагал на вечную службу одного из братьев, но я уже его не слушала. Уже без всяких проволочек я, Мышак и Воротник второй раз за день покинули Лисьи Опушки.

Глава двадцать седьмая О ДИКИХ ЗЕМЛЯХ И ЦАРЯЩИХ ТАМ УЖАСАХ.

— Ты видела, Х'иссин? Ты видела! Как они шли! Ая ка-ак выскочил!

— Видела, видела, — проворчала я, подстегивая Мышака. — Куда! Назад!

Воротник неохотно вернулся на дорогу. Теперь он кидался в сторону, как только слышал за деревьями хоть что-нибудь похожее на мычание, топот или звон колокольчика — жаждал расквитаться с коровами за прежние обиды и страхи.

Мы быстро проехали небольшую рощу у села, миновали распахнутую загородку с множеством коровьих лепешек, но коровы нам, к счастью, не встретились. За спиной слышались крики собирающих стадо братьев и Велимудра. Быстрее! Подальше отсюда, пока они не опомнились. Что-то чересчур легко удалось их всех провести.

— Не вздумай трогать коров! — в очередной раз прикрикнула я на дернувшегося дракончика. — Крестьяне за них тебя вмиг ощиплют!

— Да я их! Пусть только попробуют! Я их растерзаю! Я — король! Это село обратят в пепел за одну мою чешуйку! — начал было Воротник.

После победы над коровами к нему мгновенно вернулись все высокомерные замашки.

— А оглоблей по чешуйкам королю получать не приходилось? — вкрадчиво поинтересовалась я. Дракончик фыркнул. Нет. Так его не угомонишь. Точно куда-нибудь сейчас влипнет, найдет кучу неприятностей на свою шкуру, да и мне достанется. — Ну а с чего ты взял, что коровы опять тебя испугаются? — зашла я с другой стороны. — Вдруг в этот раз тебе просто повезло? Или они хотели заманить тебя в лес, а уж там в дремучей чаще, когда вы останетесь один на один и тебе будет некуда бежать…

Дракончик лишь дернул хвостом в ответ, но прекратил кидаться в стороны и, будто случайно, стал держаться поближе к Мышаку. Я смогла вздохнуть спокойно. Среди деревьев попадались куда-то спешащие люди, мелькали жнецы на полях, но на нас они особо не глядели — в страду не до любопытства. Урожайная пора — не лучшее время для баллад и песен, но сейчас я была этому только рада — меньше найдется праздных гуляк, желающих получить за нас награду. Все было хорошо, пока дракончик изображал молчаливого гиборейского петуха. Но держался он недолго. И если уже не собирался прямо сейчас гонять коров, то поговорить об этом совсем был не против.

— А как я их! А они от меня! Ты видела? — При этом Воротник восторженно подпрыгивал, вертелся и кувыркался.

После двадцатого повторения это чуточку стало надоедать. Голова кружилась от его прыжков, перья с дракончика начали осыпаться, и самое главное — на дороге нам мог кто-то встретиться.

— Да, ты их так. Ты лучше скажи, чем это волхв тебя поймал, такого великого и могучего?

На толковый ответ я и не надеялась. Просто хотела, чтобы он хоть немного помолчал. Воротник и правда притих.

— Останавливающие знаки, — вдруг нехотя выговорил он через некоторое время.

— Где? — переспросила я и на всякий случай натянула поводья.

— От них остались одни обрывки. От их былой мощи — одни отголоски. Люди забыли их предназначение. Вплетают в свои глупые заклятия, используют для оберегов от нечисти их силу. Но сами знаки помнят, для чего их создали Светлые Боги. И даже в обрывках, перекрученные и слабые, они до сих пор служат воле Пресветлых. Ведь они созданы смирять нас! Сковывать, побеждать, свергать с небес! Боги отдали эту силу людям из Светлого Воинства, потому что не хотели сражаться с нами сами. Они боялись нас — и было отчего!

Голос Воротника звучал необычно серьезно и торжественно. Он сразу показался старше и мудрее. Я зачарованно замерла в седле. Передо мной разворачивалась древняя история мира, жила, дышала, обретала движения и краски.

Волшебный миг испортил Мышак, потянувшийся к траве на обочине.

— Тпппру! — Я дернула поводья. И тут же поняла, что в рассказе драконника было неправильным. — Погоди-ка! Теперь понятно, как ты попался, а я почему не могла пройти?

Воротник прикинулся глухим и припустил вперед. Ну и ладно. Хотя бы замолчал. И вот впереди у дороги зачернел межевой столб. Граница Лисьих Опушек? Наконец-то!

Подъехав ближе, я недоуменно остановилась. Большой желтый столб с солнечным диском на верхушке был похож на что угодно, кроме сельского межевого знака. Выпуклые рисунки покрывали его от подножия до верха. Знак Солнца, герб Светлого Королевства, какие-то скрещенные топоры и звериные головы, да еще наложенные чары, от которых у меня защипало в носу. Зачем все это Лисьим Опушкам — да еще с этой стороны? Я бы еще поняла на меже с заячьими соседями, им назло, но кто его увидит здесь? Такие столбы впору ставить только на порубежье держав! И к чему было тратить золотую краску?

Подивившись еще немного, я поехала дальше. И шагов через сто остановилась. Что-то изменилось. Исчезла какая-то незаметная малость, давно ставшая привычной. Я пустила Мышака шагом, потом и вовсе спешилась, чтобы лучше видеть. Но поняла только шагов через двадцать.

С дороги исчезли солнечные знаки.

Они шли незаметной чередой, то на земле, то в камне, то на придорожном дереве — не вырезанные, не вдавленные, а будто слегка проступающие с небольшой глубины. На них не останавливался взгляд, в них не угадывалась сила. Но вот они исчезли — и я сразу почувствовала себя неуютно без этой неяркой, но надежной защиты. Что случилось? Неужели я опять сбилась с дороги? Лешего я вроде заново не ругала.

— Хозяина Лесного рядом нет? — спросила я на всякий случай у Воротника.

— Это уже не его лес, — понятливо отозвался дракончик, — Но и здешний нас стороной обходит — и близко не пробегал!

Да, вот она, наша быстрокрылая слава. Дальше спрашивать я пока не стала и просто развернулась. Мышак недолго посопротивлялся, Воротник пошел следом без борьбы. Я тащила упирающегося коня и вглядывалась в дорогу. Нет. Знаков не было, пока я не вернулась к столбу. За золоченым бревном они шли как ни в чем не бывало. Я добросовестно полазила по кустам, поискала развилки, тропинки, даже вроде нашла одну, но знаков Солнца на ней тоже не было. Что случилось с Восточным Трактом? В задумчивости я оперлась на золоченый столб и тут же испуганно отдернула руку. Это было не дерево. Пальцы ощутимо захолодил металл. Столб из золота? Значит, Лисьи Опушки здесь вовсе ни при чем. Я еще раз пересмотрела знаки на столбе. Да, все сошлось.

— Знаешь, где мы сейчас? — спросила я у шуршащего в кустах Воротника. — На границе Светлого Королевства!

Да, с Восточным Трактом ничего не стряслось. Он продолжался дальше — может, и до Теплого моря, как поется в песнях. Но здесь его переставала хранить сила Света — ведь Светлое Королевство осталось позади. Конечно, не такой границы я ожидала. Ни тебе грозных крепостей, ни могучих башен с зоркой стражей, даже плохонькую сторожку поставить не удосужились. За этим столбом начинались Ничьи Земли, на которых до самых Синих гор россыпью жили гномы, орки, тролли, гоблины, встречались и людские, и половинчиковые хутора — в общем, все, как и до столба, но армии, чародеи и жрецы Светлого Королевства со всей их мощью были здесь не властны. Страшновато, если честно. Но деваться некуда. Мой путь еще не окончен.

— Ждите здесь, — велела я своему отряду и направилась в кусты, захватив мешок.

Когда я вышла из кустов, гномий костюм удобно облегал тело. Глаза я подвела захваченными из Белокозинска тенями. Волосы перехватила алой лентой — толку в ней не было, но вышло красиво — я подглядела в зеркало. Дорога ждала меня, и я была готова.

— Вперед, — позвала я дракончика, вскочила на Мышака и уже во второй раз за сегодня покинула пределы Светлого Королевства.

Воротник трусил рядом. Светлое Королевство или не Светлое — ему было едино. Сейчас его больше беспокоило собственное крыло, которое он временами почесывал лапой.

— А! Что это за шорох? — в очередной раз вздрогнула я, услышав шум в кустах.

— Заяц.

— А это?

— Белка.

— А это кто пищит?

— Не знаю, такие в наших горах не водятся, — безразлично ответил Воротник.

— Но оно большое? — не отставала я.

— Не очень, — успокоил меня Воротник и тут же добавил: — Дракона зараз не проглотит.

Почему-то спокойней мне от этого не стало. Мы ехали все по тому же лесу, все те же кусты и деревья стояли у обочин, но для меня все стало по-другому. Я в Ничьих Землях, полных тайн, загадок и опасностей!

— Стойте! — Воротник тут же замер. — А это что?

На дороге лежало что-то небольшое, продолговатое и с отростками.

— Ветка, — вынес приговор дракончик.

— Ты уверен?

— Уверен.

— А может, и не ветка? Может, это змея или руна? Или палка ядовитая? Или злодейский знак?

У меня была еще парочка интересных догадок, но Воротник все испортил. Дракончик невозмутимо шагнул вперед, подхватил палку и сжевал ее в мгновение ока.

— Тьфу, невкусная! — сплюнул он куски напоследок, и мы двинулись дальше с короткими остановками. Мне не нравилось все — повороты и прямые куски дороги, шелестящий в листве ветер, глумливые крики птиц, зловеще махнувший ухом заяц. Временами я с подозрением приглядывалась к Воротнику — вдруг это уже не дракончик, а подменивший его коварный оборотень. Немного помучившись, я не выдержала и нацепила на него серебряную цепочку. Чуть позже точно такое же украшение получил Мышак. Глупо, и я это понимала, но поделать с собой ничего не могла.

Вскоре откуда-то спереди послышалась веселая песня. Звучный мужской голос выводил:

— «Я домой, домой спешу, к милой-милой ложке! Ждет-пождет меня она — каша в синей плошке!».

Голос доносился из-за поворота дороги перед скалой. От незамысловатых строк мне стало тепло на душе. Есть же здесь обычные люди! Мы миновали поворот.

— «И обнимет, и прильнет мягкая перинка! И не скажет: «Где пропил, олух, бисеринку?».

— Доброго дня, — выкрикнула я за мгновение до того, как мы столкнулись нос к носу. Вернее, нос к носу столкнулись путник и Мышак. Здоровый крепкий мужчина тащил за плечами большую вязанку хвороста. Загар с его лица сбежал мгновенно, как и не было.

— А-а-а! Серый Гном! — крикнул путник вместо приветствия и кинулся в кусты. Мышак, естественно, встал на дыбы. Пока я с ним справилась, шум и треск давно стихли.

Воротник терпеливо стоял рядом и ждал.

— Ходят тут по лесу всякие, — заключила я, когда Мышак покорился. — Если такой боязливый — дома сиди!

Через время мы вышли к небольшой речке, можно даже сказать — ручейку. Мост через нее был переброшен основательный: широкий, ровный, с высокой оградой. А на мосту сидели с удочками человек и гном. Ободранные птичьи перья на конском волосе танцевали под напором течения. На меня рыбаки глянули лишь мельком. Как раз у человека заволновалось, нырнуло перо, и он хищно подобрался.

— Доброго дня, — поприветствовала я, спрыгивая с Мышака и натягивая повод.

— Доброго, доброго, — слитно пробурчали и гном, и человек.

— Ну как, ловится? — продолжала я вежливую беседу.

Оба рыбака тут же сделали знак от сглаза и схватились за обереги.

— Что поймаем — не отпустим, — уклончиво ответил гном. В стоящем рядом с ним ведерке что-то хлюпнуло.

— Да, теперь она с нами по-другому заговорит, — подтвердил человек. Внизу булькнуло, и он тут же подобрал ноги.

— Есть! — радостно закричал гном, дергая удочку. Из воды выпрыгнуло что-то блестящее. Я уже миновала неразговорчивых рыболовов, но с ними рядом как раз был Мышак, который только ждал повода для пакости. Услышав крик, он взбрыкнул и ловким ударом копыта скинул ведро с уловом в воду.

На миг повисло тяжелое молчание. Рыбаки молча глядели в воду.

— Целый день ловили! — подвел черту человек.

— Крррхмб вл брт! — не очень внятно, но обидно отозвался гном.

— Извините! — пискнула я.

— Да за такое полагается… — начал было человек, поворачиваясь и поднимая взгляд. Увидел меня и тут же сбился с мысли. — А-а-а! Серый Гном!

Человек упал в воду как-то боком, а гном ловко нырнул рыбкой, целиком доверившись мнению товарища и не попытавшись хотя бы обернуться. Вокруг них в воде тут же началось бурление. Я наклонилась и пригляделась. Множество небольших рыбок кружили возле парочки и теребили их, хватали за одежду.

— Отстаньте от них! — возмутилась я. Все-таки они упали из-за меня. Я потянулась за лежащей на мосту удочкой, схватила ее. — По-хорошему отстаньте! — предложила я в последний раз и размахнулась.

Щелк! Я совсем забыла про крючок! Моя куртка! Уже представляя пробитый насквозь рукав, я медленно повернула голову. Конский волос заканчивался какой-то белой штукой, зацепившейся за мою руку. На крючок похоже не было. Я пригляделась и сняла с себя… Костяную фигурку русалки? Белая красавица свела перед собой руки с зажатыми в ладонях двумя дырчатыми скорлупами. Получился дырявый шар, в котором что-то блестело. Не без труда я развела маленькие ручки. Русалка упруго сопротивлялась. Щелк! Руки костяной фигурки замерли, а на доски моста из скорлупы выпало что-то желтое и блестящее. Я наклонилась. На деревянном настиле трепыхалась маленькая золотистая рыбка.

— Попалась, кроха? — Я осторожно подхватила ее ладонью, поднесла к глазам. Что-то сверкнуло у нее на голове, над самыми глазами. Шишка?

— А-а-а! — Два неудачливых рыбака уже карабкались на берег, отряхивая оставшиеся от одежды лохмотья. Не оборачиваясь и подвывая, они кинулись наутек.

Под мостом что-то слабо плеснуло. Я перевела взгляд. В воде сновала золотая рыбка в мою ладонь длиной. Корона на ее голове ярко сияла. У малышки в моей руке тоже вырастет такая — со временем.

— Плыви к маме. — Я наклонилась и осторожно повернула ладонь.

Две рыбки скрылись в глубине. Большая махнула мне хвостом на прощание.

Хлоп! Русалка крепко сжала скорлупками мой палец. Занятная игрушка. Интересно, вернутся за ней хозяева?

«Детям где-нибудь по пути подарю», — решила я и сунула находку в мешок.

Дорога недолго была спокойной. Вскоре я услышала приближающийся спереди топот. Кто-то гнал коней во весь опор. Не ожидая от торопыг ничего хорошего, я спешилась и отвела в сторону Мышака.

Четверо всадников вылетели из-за поворота, один за другим. Увидев меня, они дружно натянули поводья. Звякнули их кольчуги, застучали по ногам ножны мечей, качнулись копья у стремян. Могучие кони грызли удила и роняли пену с боков. За одним всадником в поводу шла лошадь без седока.

— Доброго дня! — уже привычно поприветствовала я их всех, двуногих и четвероногих. И почти не удивилась, услышав крик:

— Серый Гном!

Кричали только люди. Кони промолчали. Всадники развернулись и дружно кинулись обратно. Множество народу попалось мне в Ничьих Землях, и все, как один, были какими-то боязливыми.

— И чего они так боятся этого Серого Гнома? — пробурчала я себе под нос и потянула из мешка мои походные вещи Странствующей. Переодеваться из-за каких-то глупых местных сказок — что может быть нелепее? А ведь приходится.

Бурчание я услышала загодя, шагов за тридцать, так что вполне была готова к тому, что увидела за поворотом. А за поворотом на дороге стояла, недоуменно оглядывалась и перерыкивалась толпа орков — голов двадцать, не меньше.

— Доброго дня, — в очередной раз поприветствовала я очередных встречных. Вот тебе и пустынные Ничьи Земли! Столько встреч на тракте, а ведь день еще не кончился. Дома, что ли, этим ничьим не сидится? Бурчание смолкло, на меня уставились десятки глаз, произошло незаметное шевеление — и орки оказались вокруг меня. Толстые лапы трогали уздечку, Мышака, один смельчак потянулся к Воротнику и больно получил по лапе клювом.

— Гррбрр пыррбл? — не то поздравил, не то оскорбил, не то предложил выйти замуж один из них, самый большой и свирепый с виду. Шрамы и царапины покрывали его сплошной сетью, а здоровенная сабля на поясе позволяла довольно легко царапать других, полагаю. Остальное сборище тоже не было похоже на служителей храма добра и покоя. Разнообразные острые и тяжелые штуки увешивали их с ног до головы.

— Не понимаю, — честно призналась я.

Вожак страдальчески скривился и привычно вытолкнул вперед мелкого хромого орка.

— Четыре всадника скакать, — безо всяких приветствий начал мелкий и оглянулся. Вожак согласно кивнул. Ободренный толмач продолжал: — Туда скакать — Вырг топтать, Вургл топтать, Рогр топтать. Назад скакать — Вырг топтать, Орг топтать, Дорг топтать.

Пострадавший дважды Вырг обиженно заскулил.

— Туда скакать — «Синий дом!» кричать, обратно скакать — «Сильный гром!» кричать, — продолжал описывать лихачей толмач.

— Не «Сильный гром», а «Серый Гном», — мимоходом поправила я.

— Как-как? Левый лом?

— Серый Гном! Серый Гном! — рявкнула я во все горло и даже особенно не удивилась, когда вся толпа мгновенно растворилась в лесу, только ветки захрустели. Последним наутек бросился толмач, увидевший, что остался один. — Вот бы поглядеть на этого Серого Гнома, — помечтала я вслух и легонько стукнула хворостиной Мышака.

Глава двадцать восьмая О НОЧНОМ ГОСТЕПРИИМСТВЕ.

— Помогите!

Призыв шел приглушенно и невнятно, с непонятно какой стороны и дальности. Причину я поняла, когда подъехала ближе. Неподалеку от дороги замерла съехавшая телега. Впряженная лошадь тянулась к траве, но мешал хомут, и она недовольно всхрапывала. Верх телеги был затянут серым рядном, а между колесами торчал обтянутый штанами чей-то зад. Призывы о помощи доносились именно оттуда.

— Доброго дня, — поздоровалась я с задом, хотя дню оставалось уже немного: солнце почти коснулось краем верхушек деревьев на дальней горе.

Впряженная лошадь вздохнула в ответ и переступила вбок, сдвинув телегу.

— Ай! — Слегка придавленный колесом хозяин зада был вынужден вылезть на белый свет и оказался дородным мужчиной в годах. Богатую одежду с золотой вышивкой не очень испортили даже свежие зеленые и коричневые пятна — следы от травы и смазывающего колеса дегтя. На наш маленький отряд он глянул совершенно безумным взглядом и глубоко вдохнул. — Помогайте!

Мышак тревожно затанцевал, Воротник попятился. Только впряженная в телегу лошадь спокойно дернула ухом. Видно, к этим крикам она давно привыкла. Звал он на помощь нас или от нас же искал спасение, понять было сложно.

— Чем помочь? — спросила я, чтобы он стих. Зря старалась. Следующий выкрик, может, и был ответом, но тише от этого не стал.

— Разорили! Ограбили! Убили! Предали!

Для ходячего мертвеца он был чересчур шумным и суетливым. Наконец-то вроде меня заметив, он начал скакать перед Мышаком и махать руками. Из потока его речей я успела понять, что его все бросили, предали и никто не любит — в общем, все, что он крикнул в первых трех словах, но более подробно. Он ехал, ехал, а потом эти предатели охранники его бросили и умчались, а недавно вернулись и проскакали мимо — наверно, издевались.

— Так это ваша стража — четверо конных? — попробовала я догадаться.

Да-да, эти трусы были его стражей. И ради чего он платил им по десять золотых в месяц? Чтобы они его вот так вот вдруг бросили?

— Печально, — посочувствовала я чужому горю. — А чего они все-таки испугались? Кричали про какого-то Серого Гнома…

Для своей толщины он был поразительно прыток. Я еще договаривала «гном», а его зад снова торчал перед телегой — не успела я даже моргнуть. Ну что тут сказать — почему-то я примерно такое и ожидала. Снова зазвучали крики о помощи.

— Ну хорошо, спокойной ночи, — сказала я на прощание, когда не смогла выманить крикуна из укрытия, и тряхнула поводьями.

— Помоги-ите! — Этот призыв я уже слышала, но теперь он кричал, повиснув на уздечке Мышака. И как он только успевает?

— Чем помочь?

Из дальнейшего бормотания стало ясно, что я вполне могу его спасти, защитить и довезти до села его самого, телегу и лошадь. А он за это меня озолотит и будет благодарен всю жизнь. На озолочение толстяк выделил три золотые монеты.

— Не выйдет, — опечалила я телеговладельца. — Я не охранник, а Странствующая. Я пою песни.

— Спой мне, я тебя нанимаю, — мгновенно предложил крикун. — Петь будешь до первой деревни в Светлом Королевстве. Обожаю искусство!

— Не выйдет, я еду в другую сторону.

И тут крикун и трус преобразился, превратившись вторговца. Даже движения стали какими-то мягкими, кошачьими, в глазах что-то сверкнуло.

— Тогда одна ночь, госпожа Странствующая. Я нанимаю тебя на одну ночь, и с рассветом мы расстанемся, пойдем в разные стороны.

— Да что вы там себе возомнили! — оскорбленно начала я, — Я Странствующая! Я только пою!

— Нуда, и я об этом. — Толстяк совершенно не расстроился, — Ну как, по рукам? Один золотой с меня!

Публика священна. Даже если состоит из одного хитрого крикливого труса.

— Хорошо, — со вздохом согласилась я, уже точно зная, что добром все это не кончится. Но, с другой стороны, в первый раз, что ли?

Последний луч заходящего солнца успел упасть на наше рукопожатие. Толстяк был доволен. Пышкун — простой странник, никакой там не купец и не торговец, так он уже успел представиться, — тут же нырнул под покрывающую телегу тряпку. Не успела я и опомниться, как возле телеги появились две палатки — для самого путника и его теперь уже сбежавшей охраны. Так же быстро он натаскал сухих веток, развел костер и вскипятил воду. Потягивая горячий настой и сидя на мягкой подстилке перед костром, я уже не могла понять, почему так плохо относилась к такому замечательному и заботливому человеку. Воротник дремал рядом. Пышкун просто лучился добротой, через слово спрашивал, что мне нужно, пытался шутить. Мне почти стало совестно. Но тут за спиной что-то с шумом упало. Пышкун переменился в лице. Я огляделась. На телеге сидела большая серая птица. Странная какая-то. Она пристально поглядела на Пышкуна и хрипло крикнула.

Я ухватила рванувшегося Воротника за загривок.

— А ну кыш! — кинулся на незваного гостя с палкой Пышкун. Птица беззвучно снялась с телеги и исчезла. Толстяк надолго замер, глядя ей вслед, потом медленно повернулся. — Летают здесь всякие, еду воруют, — Он пытался улыбаться, но не мог стереть застывшую на лице гримасу.

— Понятно. — Я в очередной раз донесла к своему лицу ложку, но сунуть ее в рот не смогла: Воротник с Мышаком с опаской следили за моей рукой. Я вздохнула и опустила руку.

— Точно есть не будете? — спросила я скорее уж у всех, включая кобылу Пышкуна. Все одинаково попятились.

Когда простой путник хлопотал по лагерному хозяйству, я тоже решила поучаствовать. Нашла среди извлеченных им вещей мешок с какой-то крупой, быстро повесила над огнем котелок и щедро бросила в закипающую воду три горсти пшена — так я думала. Пышкун всего этого не заметил. Когда в котелке забулькало варево, я бросила веточку укропа и щавеля для вкуса, уже потянулась за солью, но вовремя остановилась. В котелке пучилось и лезло наверх какое-то бурое месиво. Я попробовала мешать ложкой, но быстро сдалась и сняла свое творение с огня — от беды подальше. Тем более что оно уже было готово. Наверное. Но пробовать получившееся почему-то не хотелось.

— Это? — Пробегавший мимо Пышкун остановился, задумчиво перебрал в пальцах зерно из мешка и пожал плечами, — Не помню. Может, клопов распугивать?

Пышкун побежал дальше. Я еще раз глянула на свою стряпню. Лучше она не стала. И пахла не очень.

— Попробуешь? — с надеждой спросила я у Мышака. Тот искоса глянул и на всякий случай отошел подальше. Зато остался неосторожно задремавший рядом Воротник. Я медленно понесла ложку к его пасти. Вернее, клюву. Когда до носа Воротника оставалось всего несколько пядей, дракончик тревожно завозился и заворчал. Я быстро убрала ложку подальше.

— Может, гномы в этом гвозди калят? — предположил Пышкун, поглядев на ложку. Но пробовать тоже отказался. Я потратила еще немного времени, уговаривая Мышака, но тот был тверже камня. Даже густо посоленную горбушку с крохотной кучкой каши он брать отказался. К спящему Воротнику я попробовала пододвинуть немного каши на плошке, но тот просто откатился в сторону, не просыпаясь. «Ну и ладно!» — решила я и перешла к делу.

— Так что вы желаете услышать?

Пышкун почему-то упорно сопротивлялся. Он все предлагал просто посидеть у костра, поговорить, но я была полна решимости спеть и отправиться спать.

— Песню, говорите? — Пышкун не переставал дергаться и прислушиваться. — Ну спойте что-нибудь.

Я решила исполнить что-нибудь веселое, чтобы публика перестала дрожать и озираться. И остановилась на песне о Дроке на ярмарке. Старая забавная история зазвучала у костра.

— «…Осенняя пора пришла, пшеница колосится. Над ярмаркой в Больших Лугах кричат протяжно птицы…».

Песню Пышкун принял вроде бы хорошо. Кивал, поддакивал, стал меньше озираться, пару раз хохотнул над невзгодами Дрока. Но позже, когда Непуть стал вовсю получать за свой обман, Пышкун закручинился и начал гмыкать, ерзать и грызть ногти. Интерес у публики был безвозвратно потерян.

— «…И вот истории урок для вас, мои ребята. Коль слово дал, тогда держись — навеки клятва свята!».

Пышкун внимательно поглядел на звезды, к чему-то прислушался и подскочил.

— Кгм… Да… Я отлучусь ненадолго, а вы здесь пока посидите, хорошо?

— А как же песня? Там еще Непутя в перьях вывалять должны, — растерянно спросила я.

— А вы ей допойте и новую начните! — Пышкун кивнул на свою кобылу. — Сколько она, моя Беляночка, меня выручала в странствиях, сколько служила — надо ее хоть песней отблагодарить! Только вы уж, пожалуй, не молчите, пока я не вернусь. А то закручинится Каштанка, есть перестанет.

— Так Каштанка или Белянка? — спросила я уже вслед Пышкуну.

Все с той же небывалой ловкостью он уже выдернул из телеги какой-то сверток и сделал пару шагов к деревьям.

— Две песни Каштанке, две Белянке. Да, вы уж за вещами пока приглядите, а то по лесу всякие шляются. И друзья мои могут подойти, вы уж их не обидьте, — бросил тот на ходу и исчез в зарослях, даже веточка не хрустнула.

Я с сомнением поглядела на Каштанку-Белянку. Смирная кобылка щипала траву и изредка вздыхала. Да… лошадям на заказ я еще не пела. Махаганцам — пыталась, вампирам — начинала, домовому — исполняла, коровам — тоже было. Да…

— Знаешь что, а ведь ты как раз из моей теперешней публики — ни убавить ни прибавить, — сказала я кобыле и потянулась к мешку за инструментами, — Ну и ты слушай заодно.

Задумчиво жующий какой-то куст Мышак равнодушно махнул хвостом. Воротник безмятежно спал, иногда дергая клювом.

Кобыла со многими именами оказалась приятным слушателем. Она просто щипала траву, иногда поднимая голову, поглядывая на меня, и пламя костра рождало отблески в ее глазах. Я спокойно допела песню о Дроке и задумалась о следующей.

— Пы-ышку-у-ун! Пора-а-а! — вдруг заунывно сказал кто-то из темноты.

Мышак тревожно всхрапнул и вгляделся во мрак. Кобыла не повела даже ухом.

— Отлучился он, — приветливо сказала я непонятно кому. — Вы подождите у костра, он скоро вернется.

Тоненький смешок раздался в ответ, и через миг непонятная фигура объявилась по ту сторону костра. Незнакомец по-хозяйски огляделся, подобрал и понюхал лежавший рядом мешок, что-то подхватил с земли, поднес ко рту, но бросил.

— Доброй ночи, — поздоровалась я.

Незнакомец снова хихикнул. Что-то ему было очень весело.

— И давно Пышкун ушел? — не очень вежливо поинтересовался пришелец, наклонившись до земли и со свистом вдыхая воздух. Весь он был какой-то темный и расплывчатый, не поймешь во что одетый и какого возраста.

— Давно уже. Да вы посидите, отдохните пока у костра, — снова предложила я.

— Некогда мне отдыхать, — пробормотал незнакомец. Ни тебе поздороваться, ни тебе назваться. О вежливости он если и слышал, то давно и немного.

— Вы, наверное, друг Пышкуна? Он говорил, что вы подойдете. Ждать просил.

— Друг его неподалеку дожидается. — Казалось, пришелец говорил больше сам с собой, чем со мной. — И так просто он в этот раз не откупится. Аты храбрый, не боишься.

— Чего бояться? — удивилась я.

— И то правда, — заявил чужак, склонился до земли и вдруг звонко чихнул. — Снова огненной травой следы посыпал, — досадливо заявил он, когда продышался. — Ну ладно, живая душа, раз уж попалась, пойдешь со мной.

— Не надо никуда идти, — довольно мирно предложила я, но незнакомец не послушался.

Он по-хозяйски обошел костер, потянулся к моей руке, ухватился за браслет и тут же отскочил с испуганным визгом.

— Жжет!

— Уголек закатился? — посочувствовала я.

Пришелец помахал рукой, пригляделся ко мне повнимательней и вдруг мелко задрожал.

— Чур меня! Чур! Не хотел обидеть!

— Ладно, я не обиделась, — Какие еще могут быть нравы в Ничьих Землях, кроме простых и диких? — Да вы садитесь, подождите Пышкуна.

Чужак быстро плюхнулся наземь и замер, не сводя с меня взгляда. Хорошо, что я переоделась. Хоть перестали обзывать меня Серым Гномом.

— Есть хотите?

Он мгновенно зачерпнул рукой из котелка.

— Обожжетесь! — испугалась я.

Чужак тут же разжал пальцы и выронил кашу себе на колени.

— Едой бросаться негоже, — покачала я головой, и пришелец тут же повалился мне в ноги:

— Я без умысла, пощадите!

— Ладно, ладно. — Я поспешила его поднять, но незнакомец отскочил от первого прикосновения моих рук, подхватил с земли кашу, быстро запихал ее себе в рот пополам с травой и снова замер у костра. Двинул челюстью пару раз и начал медленно зеленеть.

— Ну как, вкусно? — с надеждой спросила я.

— У-у-у ммм… — Он, как смог, изобразил полный восторг — даже схватился руками за горло.

— Хотите я вам спою? — предложила я, чтобы облегчить ему трапезу.

— Дддда! — Одновременно он кивал изо всех сил.

— Какую песню?

— Ддддд… — начал он по-новой, слова увязли в каше, но на пальцах он показал, что целиком доверяет моему художественному вкусу и выбору.

— Вам плохо? Помочь? — Выглядел он неважно.

— Не извольте гневаться! Нет! Да! Виноват! — Изо рта пышкунского друга выпал ком каши. Пришелец ловко подхватил еду ладонью и запихал обратно.

— Хорошо. А вы пока ешьте, ешьте, раз нравится!

— Ага! — Только что расправившийся с первой порцией гость тут же захватил вторую — поменьше. Правда, в рот он ее положил куда медленнее — наверно, растягивал удовольствие.

— Вот и хорошо — хоть кому-то понравилась! — обрадовалась я и укоризненно глянула на Мышака. Тот хладнокровно махнул хвостом. Воротник до сих пор не проснулся.

Песню я уже выбрала. Забавную, шуточную, о Маленьком Герое. Арфа была наготове уже с первой песни.

— «Скребется коготь в дверь в ночи. За лесом кто-то воет. Воспряло зло под сенью тьмы, и буря небо кроет. Но страх отбрось, мое дитя. Забудь о зле и боли. Ведь весть летит, как птах в ночи, о Маленьком Герое.

Он ростом, может, невелик и не внушает трепет, но меч остер и грозен крик, когда врага он встретит. И если зло скользит в ночи и жаждой крови полно, то рядом скоро зазвучит зов маленького горна. И убегает вверх паук, бросая паутину, и водяной, большой лягух, ныряет глубже в тину…».

Я пела и видела, что второй раз подряд не прочувствовала публику. Гость бледнел и зеленел, вздрагивал и трясся, но слушал и продолжал раз за разом зачерпывать кашу. Правда, уже не рукой, а каким-то кривым ножом. Помещалось на него немного, но незнакомец особо и не расстраивался, катал во рту каждый кусочек каши и глотал с явной неохотой — наслаждался. Может, и самой попробовать? Нет, наверно, не стоит. Гостю тогда меньше достанется.

— Ну как? — спросила я, закончив приключения Маленького Героя счастливой победой над тремя злыми осами. Пышкунский друг тут же закивал и чуть не порезал себе щеку. Но по всему было видно — ему очень понравилось. Дергался? Дрожал? Да ничуть не больше других, встреченных мною за день, — может, в Ничьих Землях так принято. Главное, чтобы не сбежал. — Ой, а что же это я такая невежливая, надо же назваться, — укорила я себя.

— Черный Нож, — мгновенно выпалил чужак.

— Очень приятно. А меня зовут…

— Не надо! Прошу! — Черный Нож побелел и затрясся еще больше. — Мое при мне, чужого не надо!

— Ну хорошо, — чуточку озадаченно отозвалась я, — Что-то Пышкун и правда долго не идет. Может, еще одну песню? И добавки? Вы себя хорошо чувствуете?

Чувствовал себя Черный Нож хорошо — по крайней мере, так он мне сказал. Может, зеленый — это его обычный цвет, а имя дали за что-нибудь другое. Кашу я насыпала ему в плошку и задумалась, подбирая следующую песню. И тут Мышак снова всхрапнул.

— Чего расселся, — донесся из темноты недовольный голос, — Забыл, зачем посылали!

— Кхе! Кхм! Кхгум! Нннет здесь его, — быстро прожевав, проглотив, подавившись и откашлявшись, отозвался Черный Нож. При этом он сильно кривил лицо и шевелил руками. Может, у него падучая? Бедненький!

— Так пошли искать!

— Ннне могу. Кашу ем. Песни слушаю. — От гримас и судорог Черного Ножа прямо-таки качало.

— Песни он слушает! Кашу ест! Обжора! — В освещенный круг по-хозяйски шагнул еще один… Человек? Орк? Непонятно. Черный Нож уже перестал расплываться и теряться в тенях, сидел себе смирно и жевал кашу, а вот вновь объявившийся и струился, и менялся, и плыл, как густой красноватый клуб дыма. Не пойми кто тоже оглядел вещи, пнул мимоходом какой-то мешок и отвесил Черному Ножу хорошую затрещину.

— Что, толстяк опять удрал? Снова стражника за себя оставил?

— У-у-у! Ммм! — Черный Нож явно хотел что-то объяснить другу, но не понимал как.

— Хватит рассиживать, лодырь! Хватай дурака — и пошли! Хозяин разберется!

— Для начала — доброй ночи!

Если в Диких Землях бродят одни невежи и грубияны, то я должна стараться за всех. Второй оглянулся на меня мельком — лишь сверкнули огнем глаза — и снова обратился к Ножу:

— Пошли, кому говорю!

— У-у-у! Ммм! — Нож слабо махнул рукой в мою сторону.

— Что?

— У-у-у! Ммм!

Теперь второй пришелец соизволил повернуться ко мне. Я встретила его твердым взглядом. Пришелец презрительно хмыкнул, снова повернулся к товарищу, но почти сразу замер.

— Он что, нас видит?

— У-у-у! Ммм! — Просто удивительно, как умел выражаться Черный Нож всего лишь парочкой звуков и сложными фигурами из пальцев.

— Э-э-э… ммм… — Второй повернулся ко мне, вгляделся и точно так же замычал, задергался и затрясся.

— И вам плохо? — Я тут же перестала сердиться на грубияна. Ну конечно, он тоже болен! У него тоже падучая! — Да вы садитесь, садитесь скорей, каши попробуйте!

— У-у-у! У! — Черный Нож горячо поддержал мое предложение. Поесть каши, послушать песни — ну что может быть лучше глубокой ночью в лесу?

— Нет! Не руками! — уже привычно остановила я тянущего к котелку свою пятерню второго гостя. Он тут же послушно замер, дождался своей плошки и даже добыл что-то вроде ложки из-за пояса.

— А вы тоже — к Пышкуну? — Как раз в этот миг он положил в рот первую порцию каши, и последовавшие судороги можно было истолковать по-всякому: он мог кивать в ответ, дрожать от удовольствия или просто переживать очередной приступ. Во время колыханий он успел проглотить немного каши, тут же закашлялся и начал зеленеть. Я решила не переспрашивать. Черный Нож вовсю что-то шептал на ухо своему знакомому и через слово плевался кашей.

— А вас как зовут? — решила я продолжить знакомство.

— Красный Нож, — Во время ответа у него изо рта выпал кусок каши, но он вроде бы и не заметил.

— Ой, вы что, братья?

Ножи дружно закивали.

— А меня зовут… Или лучше не говорить? — решила я на всякий случай уточнить.

Да, знать мое имя два Ножа не хотели.

— Ну и ладно! Где же этот Пышкун запропал?

— Ничего! Мы никуда не торопимся! — хором заявили братья.

— Так вас же кто-то ждет?

— Нет-нет!

— Вам скучно?

— Нет-нет!

— Еще каши?

— Нет-нет! — с разбегу ответил Черный Нож, но тут же получил локтем в бок от красного брата и замолчал. Они недолго пошептались. До меня донеслись только какие-то обрывки «разделивший хлеб», «пальцем не тронут». Потом братья хором попросили добавки.

— Вот и хорошо! Так вся каша и разойдется! — обрадовалась я. Ножи глянули на котелок и заскучали.

— Песню? — предложила я.

Братья дружно глотнули.

— Смелее, смелее, подпевайте! — ободряла я всех троих, но они больше налегали на кашу. Только Серый Нож пытался хоть что-то бормотать, но стеснялся. Да, их было уже трое. Серый Нож объявился чуть позже, когда котелок опустел уже на треть. Он тоже покричал из темноты, пошарил у телеги, тоже вышел и надавал затрещин братьям, а потом соизволил заметить меня. Я как раз выбирала следующую песню. Серый Нож поговорил с братьями, побледнел и вскоре наперегонки с другими глотал кашу. Петь мне уже надоело, а Пышкун не появлялся.

— А чем вы занимаетесь? — решила я расспросить поздних гостей, но братья отвечали невнятно и уклончиво. Может, были слишком заняты кашей. Я только поняла, что они много странствуют, разговаривают с путниками и приносят известия. Гонцы? Нет, не гонцы. Братья даже слегка обиделись, особенно Серый Нож. Или не Серый? Я начинала их путать. Чем меньше каши оставалось в котелке, тем больше братья обретали одинаковый слабый зеленый цвет. Дрожали и заикались они тоже одинаково. Все болеют! Бедненькие!

— А Пышкун вам очень нужен?

— Нужен, нужен, в этот раз не откупится, — оживился один из братьев. — Хозяин его заждался!

Два других Ножа дружно ткнули его локтями в бока.

— Какой хозяин? — заинтересовалась я, но братья глядели мне за спину. Я оглянулась. У телеги копошилась синяя тень.

— Засиделись, лодыри, — недовольно начала она. — Вот вам хозяин задаст!

— Синий Нож, не так ли? — оборвала я речь пришельца. — Садись и ешь, каша стынет.

Озадаченный чужак замолчал. Дальше все пошло по-накатанному. Переговоры с братьями, опасливый шепот: «Я тоже не сразу понял, он это!» — и очередной едок у костра. Петь я больше не хотела.

— А хотите, я добавку сварю? — предложила я, когда заскребли ложкой по дну котелка. Братья призадумались.

Но тут ударил порыв холодного ветра, задул огонь. Через миг пламя снова вскинулось над костром, но было уже каким-то белесым и призрачным. Большая серая птица села у костра, хрипло закричала и глянула на меня красным глазом.

— Хозяин идет! — хором сказали братья и выглядели при этом очень нерадостно.

В темноте за их спинами ширилось мертвенное сияние. Зацокали копыта. Мышак и пышкунская кобыла испуганно ржали за моей спиной. Я не оглядывалась. В сиянии кто-то появился! К костру двигался конский скелет с горящим в глазницах зеленым огнем. А на этом скелете сидел…

— Бездельники! Лодыри! Чего расселись? — начал уже знакомые речи всадник.

— Серый Гном! — восторженно вскрикнула я, шагнув вперед.

Сидящая в седле коренастая фигурка в сером могла быть только гномом, больше никем. Так вот он какой! Обтягивающая череп кожа, широкий оскал, зеленый огонь в глазах, очень худые пальцы, сжимающие уздечку. Я сделала шаг вбок, подальше от пламени костра. Нет. И отсюда непохож. И меня с ним путали? Да где были их глаза?

Серый Гном наблюдал за мной с явным недоумением.

— Это кто? — шипящим, вызывающим дрожь голосом поинтересовался он у братьев. Ответное мычание ему ничего не пояснило, но обо мне он пока решил забыть.

— Опять упустили Пышкуна, обжоры? Расселись здесь? — Птица прыгнула гному на плечо и начала о чем-то хрипло ябедничать, — Песни здесь распеваете? — Гном начинал не на шутку свирепеть.

И тут братья повели себя недостойно. Мычанием, кивками, несмелыми знаками они во всем обвинили меня. Зеленое пламя глаз снова уставилось на меня.

— Да кто ты такой, храбрец?

— Я не храбрец, — возразила я.

— Ну герой.

— Я не герой.

— Так кто же ты?

Ну вот, среди невеж Диких Земель нашелся хоть кто-то воспитанный. Хоть и не совсем.

— Для начала полагается назваться самому. — Будь что будет! Пусть сердятся, пусть обижаются, но должен их хоть кто-нибудь научить. А то попадут ненароком в Светлое Королевство и будут там хуже неотесанных горных троллей.

Первые уроки вежливости пришлись гному не по нраву. Он затрясся, зашипел, но все-таки ответил:

— Я — гибель твоя! Твоя вечная мука! Твой страх и судьба! — Вместе с шипением его голоса налетел холодный ветер.

— Приятно познакомиться. Большая честь! Очень рада! Ну а меня зовут… — И тут ветер сорвал плохо закрепленную накидку у меня с головы.

— Кустоголовая! — не своим, не шипящим, а визжащим голосом закричал Серый, скатился с конского скелета и рванул в темноту. Его скакун повернул голову, вопросительно скрипнул и пустился следом.

— Грубиян, — проворчала я вслед.

— Кустоголовая! — обреченно повторили братья вразнобой и, когда я перевела на них взгляд, заявили хором: — Мы ели у твоего костра! Гости святы! Это все он!

— Чего? — растерянно спросила я. — Слушайте, а это точно был Серый Гном?

— Он!

— А с ним там ничего не случится? Может, упадет где-нибудь, руку-ногу вывихнет… Вы бы проследили!

— Я пойду! — тут же вскочил один из братьев и робко добавил: — Можно?

— Можно, можно.

Непонятно какой Нож исчез в ночи. Остальные братья с тоской глядели ему вслед.

— Сам он, может, и не справится, — задумчиво начал один, будто случайно глядя на меня.

— Ну так помогите ему! — Иногда я совершенно не понимала этих мужчин. Имена из них приходится тянуть чуть ли не клещами, а вот без моего позволения уйти не могут.

Ножи тут же кинулись следом.

— Слушайте! Так, может, Пышкуну передать чего? — запоздало крикнула я в ночь.

Мне ответила тишина. Костер загорелся прежним пламенем. Как меня в последнее время только не обзывали! И так оденусь, и этак — все равно с кем-то путают. Не Серый Гном, так Кустоголовая. Может, волосы перекрасить? Чары помешают. Прическу поменять? Как бы хуже не вышло… Я еще недолго посидела у огня, побренчала для себя на арфе и отправилась спать в палатку. После ночевок на плаще и охапке веток в палатке оказалось просто чудно как хорошо и удобно. Я уснула почти мгновенно.

— В телеге рылись, но ничего не тронули. — Голос за стенкой палатки говорил точно не со мной, но меня он разбудил. В щель полога просачивался сероватый утренний свет, — Котелок на месте. Оглобли целые. Палатки целые. Вещи певички пригодятся. В городе за них хорошую цену дадут. Хорошо! Пора и в путь трогаться. Запрягу-ка я коня Странствующей, он у нее гладкий, сильный!

Послышалось фырканье, топот, недовольный вскрик. Похоже, к Мышаку подступили с хомутом, и он доходчиво объяснил свое отношение к перевозке телег.

— У-у-у, скотина! — обозвался голос и тут же обрадовался: — А вот и птица от девчонки осталась! За нее я точно с десяток золотых получу!

Опасаясь, что сейчас Воротник пустит в ход свой клюв, пасть и когти, я быстро вылезла из палатки. И вовремя. К безмятежно спящему дракончику уже подступал человек с широкой спиной, растущей из очень знакомого мне со вчерашней встречи зада. Бодрящий утренний холод полез ко мне в рукава и за шиворот.

— Доброе утро! — сказала я в спину Пышкуну, — А друзья вас так и не дождались. Что же вы так надолго отлучились? И кстати, вы не знаете, кто такая Кустоголовая?

Пышкун замер, медленно повернулся и уставился на меня. Румянец с его щек сбежал в неведомые дали и вернуться не обещал.

— Чур меня! Чур! — завизжал загулявший хозяин и ринулся наутек. Только в этот раз не под телегу, а в лес.

— Нет, ну что с людьми делают Дикие Земли! — удивилась я вслух. — Может, я и не причесывалась, не успела умыться, может, где-то краска поплыла, но ведь можно просто не подать виду!

Дожидаться невоспитанного Пышкуна я не стала. Очень нужны мне его монеты! Быстро собрала вещи, оседлала Мышака и разбудила Воротника, который умудрился проспать все ночные посиделки.

— До свидания, — крикнула я напоследок в лес. И остановилась на краю опушки.

Можно уйти без оплаты. Но клятва солнцу настигнет двуличного простого путника. Пусть даже уговор был заключен на закате, не в полную солнечную силу, но придется ему несладко. Без волдырей и ожогов не обойдется, даже из лесу вряд ли сможет выйти до заката. Да, придется выручать заказчика музыки для лошадей. Опять же — что я, зазря развлекала и кормила его друзей кашей? Я подъехала к телеге. Каштанка-Белянка встретила нас приветливым фырканьем.

— Кошелек он, конечно, не оставил, — рассудила я вслух. Лазить по мешкам не хотелось. — Слушайте, выбирайте тоже, что вам нравится.

Воротник удивленно поднял перепачканную пеплом морду — он как раз нюхал что-то в кострище. Но к предложению отнесся с восторгом. Крутанулся на месте, принюхался и кинулся к телеге. Нырнул под нее, чем-то лязгнул, поскрежетал, выволок наружу небольшое деревянное ведерко и торжествующе поставил его к моим ногам.

— Интересный выбор, — задумчиво сказала я.

В ведерке застыло что-то темное и вязкое. Мышак попятился. Я спешилась и понюхала. Запах был не очень. Получше, чем у моей вчерашней каши, но все равно ничего хорошего.

— Этим он, наверно, колеса смазывает, — рассудила я. — А нам зачем?

Воротник глядел с хитринкой. Выбирать просила? Вот и получай.

Ведерко давно потемнело от времени и дорожных невзгод, один обруч на нем съехал и перекосился. На дужке болталась ржавая цепочка — за нее ведро, похоже, прикреплялось под телегой. Цена этому старинному изделию бондарей была монеты две. Медных. Небольших и фальшивых. Если, конечно, из него не пил в свое время Светлый Король или его верный конь. Судя по древности ведра — не такая уж глупая мысль.

— Мы же не грабители какие-нибудь, — рассудила я. Далеко ли уедет телега без смазки?

Тем временем Мышак, предоставленный самому себе, приблизился к пасущейся Пышкуновой кобыле. Трава по всей поляне росла совершенно одинаковая, но моему завистливому скакуну приглянулась именно эта. Кобыла покладисто отодвинулась. Мышак пару раз ухватил траву, с подозрением глянул на пасущуюся рядом лошадь и снова, будто случайно, пошел на нее боком.

— А ну хватит! — прервала я эти игры в толчки и ухватила Мышака за повод.

Недовольный конь последовал за мной со странным шорохом. Я оглянулась. За Мышаком тянулась по земле обхватившая ногу завязкой торба. И когда он только успел за нее зацепиться?

С немалой осторожностью я освободила мешок от коня и коня от мешка. С трудом развязала затянувшуюся веревку. Заглянула, запустила руку. Надо же! На моей ладони лежало то самое пшено, которым я угощала ночью болезненных братьев Ножей.

— Это судьба, не иначе, — решила я. Тем более что Пышкун вчера ее попробовать так и не соизволил. Ему потеря будет невелика, а мне, может, и пригодится.

Воротника тоже обижать не хотелось.

— А ну иди сюда! — Недоумевающий дракончик приблизился, и я торжественно застегнула на его шее снятую с ведра цепочку. — Ты выбрал — тебе и носить.

Мышаку в поклажу достался мешок — по той же причине.

— Солнце свидетель: уговор я исполнила, оплату получила. Нет между мной и Пышкуном долга или переплаты! — заявила я поднимающемуся в небо светилу и со спокойной душой залезла на Мышака. Нас ждала дорога и горы вдалеке.

Глава двадцать девятая О БОЛЬШИХ ЦЕНИТЕЛЯХ МУЗЫКИ.

Их только что не было. Только что дорога нырнула в небольшую ложбину, я в который раз остановила Мышака и долго раздумывала, одолеет ли мой верный скакун этот спуск со всадником на спине или лучше слезть и пойти рядом от лишних синяков подальше. Не знающий сомнений Воротник уже скатился вниз и шуршал в камышах на дне ложбины.

— Перья береги! — крикнула ему я вслед, решила также поберечь и свои, потому и спешилась.

Мышак, естественно, спустился просто образцово, не брыкаясь, не спотыкаясь, не кидаясь в стороны и не заваливаясь на бок. Прямо-таки предлагал в следующий раз остаться в седле.

— Даже не надейся, — проворчала я. Можно попасться на эту уловку в первый раз, можно зазеваться во второй, выпасть из седла в третий, но только круглый и безнадежный дурак попробует спуститься верхом на этом коне в седьмой раз. К круглым дуракам я себя не причисляла. Тем более что в последний раз бок болел довольно долго. Шестой или пятый? Не помню. Но крутизну спусков с тех пор ощущать начала очень здорово. Тем самым боком. Перед опасными спусками он начинал слегка чесаться.

Воротник послушно и виновато замер внизу. С перьев на его правом боку медленно и торжественно капала грязь.

— Вот перепачкаешься — опять коровы бояться перестанут! — прифозила я и поволокла Мышака наверх. Был соблазн выехать верхом, но тут напоминающе заныл копчик. Верхом на крутые подъемы я тоже выезжала не один раз. Вернее, выезжать пыталась.

В общем, с тех пор как мы спустились и поднялись, прошло не так уж много времени. Но когда мы с Мышаком выбрались из ложбины, наверху нас уже ждали. Я чуть было не начала карабкаться по ноге самого ближнего, приняв ее за продолжение подъема. Они замерли на дороге — десяток великанов самого что ни на есть свирепого вида: лохматые, в шкурах, с тяжеленными дубинами, длинными толстыми копьями и огромными топорами. Доставала я им макушкой до пояса или все-таки нет, для меня пока оставалось тайной. Тем более что поясов они не носили. Ширина у них тоже была ничего себе. Все это я смогла рассмотреть, лишь чуть отступив в сторону.

— Не бойтесь, я вас не трону, — поспешила я на всякий случай уверить встречных. Что-то все чаще от меня кидаются наутек по поводу и без повода, и я решила сразу пытаться успокоить каждого встречного.

— Гырыдыр пыр! — рявкнул в ответ самый грозный из всех.

Так. Что-то похожее со мной недавно было.

— Не понимаю, — честно призналась я.

— Гордор пыр! — крикнул опять здоровяк. Только гораздо громче — наверно, чтобы я лучше расслышала.

Толпившиеся за его спиной остальные великаны помалкивали. То ли не могли мешать речам вождя, то ли просто стеснялись. Толмача вроде орковского я так и не дождалась. Беседа зашла в тупик.

— Ну ладно, доброго вам дня, погода хорошая, приятно было поболтать. — И я пошла в обход.

— Гырыдыр пыр пр др! — Здоровяк сделал полшага вбок, перегородил мне дорогу и от души стукнул себя по широченной груди — даже птицы снялись с дальних деревьев. Что-то ему от меня до сих пор было очень нужно.

— Кошелек я не отдам, и не просите, — твердо заявила я, — И коня тоже. Разве что за деньги? Тогда договоримся. Попрошу недорого.

И Мышак, и здоровяк одинаково негодующе фыркнули. Ага. Значит, он меня понимал, не хотел отпускать и до сих пор что-то требовал.

— Значит, грабить вы меня не хотите? — начала я игру в догадки.

Нет, грабить меня он не хотел. Одна лишь мысль, что у меня надо что-то забрать, возмутила его до глубины души. Очень выразительными жестами он показал, что вовсе не собирается угрожающе махать на меня дубиной, отбирать мои деньги и отпускать меня в слезах восвояси. Как только он переставал рычать и переходил на жесты, все становилось просто чудо как понятно. Нет, они не будут меня грабить. Наоборот, и он, и его спутники готовы отдать мне все.

— В смысле, я вас ограблю? Не трону я вас, я же говорила, не бойтесь!

Здоровяк страдальчески скривился. Мгновением позже на меня обрушилась рычаще-скрежещущая речь с размахиванием дубиной, стуком по груди и упорными знаками в одну и ту же сторону. Свита вождя встречала особенно удачные места речи одобрительными выкриками.

— Так зачем я вам нужна? Что вы от меня хотите?

И тут меня тоже ждала неожиданность. Очень выразительно и доходчиво, воздевая руки к небу и страдальчески кривясь, размахивая дубиной и подпрыгивая на месте, хватая себя руками за горло и тараща глаза, великан доходчиво объяснил, что видеть меня не желает! Что будь его воля — обошел бы десятой дорогой, вырыл бы себе нору, отсиделся на макушке самого высокого дерева! Вот как я ему нужна! В завершение своих слов он выразительно чиркнул себя по шее.

— Ну и что же вам от меня тогда надо?

— Рры-рыг.

— Чего?

— Рры-рыг! — повторил вожак, тыча в сторону дубиной и одновременно указывая то на себя, то на меня и поясняя, что без меня он не проживет и дня.

— Нет, замуж я за вас не пойду. Но за предложение спасибо.

— Ы-рыг!

И снова он сумел, не тратя слов, объяснить, что я его ну совершенно не интересую. Но пройти мимо по-хорошему не даст. Точно разбойник. Позабытый Воротник вовсю сновал среди остальных собравшихся, с любопытством обнюхивал их ноги и удивленно замирал столбиком, когда от него отпрыгивали со слабым криком. Здоровяк-рычала не сводил с меня внимательного взгляда.

— Денег вам дать? — пошла я на второй круг.

Нет. Конечно, ррр, нет.

— Отпустите меня по-хорошему, а? — Я уже начала терять надежду договориться.

В ответ снова полилось рычание и бурные взмахи.

— Я честно не хочу вас обижать, — призналась я. — Но придется ведь.

— Он с собой зовет, — едва слышно прошептал Воротник, кружа у моих ног.

— С собой?

Чужак так радостно закивал, что сомнений не осталось.

— Угу. Подумаем. Грабить он меня не собирается, видеть меня не хочет, но без меня и дня не проживет, потому и зовет с собой. Я ничего не пропустила? Слушайте, а вы уверены, что вам нужна именно я? — поинтересовалась я у здорового.

И тут он поставил завершающую точку. Торжествующе хмыкая, вожак добыл откуда-то из-за спины довольно большой пенек и сунул его мне под нос.

— Эй! — попятилась я, решив, что начинается нападение. Но растопыривший корни кусок дерева замер перед моим лицом. Этот пенек был стар. Он успел потемнеть, слегка потрескаться, но главный вред нанесли ему какие-то умельцы — ободрали кору, обрубили и закруглили корни и хорошенько врезались в дерево своей резьбой. На боковине пня проступало какое-то страшное чудовище. Широко раскрыв повернутую к небу огромную пасть, оно свирепо ломало стройную рощу из молодых деревьев могучими не то пальцами, не то когтями.

— Это что, он вашей деревне докучает? Я с ним не справлюсь, и не просите. Я маленькая, — тут же начала отпираться я.

— Гыр-дыр быр-гур-дур! — возмутился ворчливый пришелец.

— Дыр-гыр! — совершенно потеряв терпение, передразнила я. И неизвестно, до чего могли бы мы дорычаться, но снова вмешалось мое ныне пернатое чудо:

— Он говорит, что это вырезана певица. Как ты.

— А-а-а… — Я пригляделась. Да, если отбросить некоторые преувеличения мастера, то на пеньке вполне могла быть изображена сказительница, поющая в сопровождении арфы. Будем считать, что неведомый резчик очень хотел передать силу песни и чуточку перестарался с образами.

— Ыр-дыр-дор. — Теперь уже вожак махал и пнем и дубиной с самым что ни на есть деловым видом. Дескать, некогда лясы точить, в дорогу пора.

— Ну гляди, если нас начнут есть, то первым я предложу тебя, — свирепо прошептала я на ухо кл ювастому толмачу, приветливо улыбнулась переминающемуся здоровяку и спросила: — Надеюсь, дорога хорошая и идти недалеко?

— Дыр-бур-гыр, — уверил вожак, изобразив легкий, приятный и, самое главное, очень короткий путь.

— Тогда чего мы ждем? Раньше начнем — быстрее кончим, — поразила я бородача своей внезапной решимостью и сделала первый шаг. В глаза Мышаку я старалась не глядеть. Правда, дорогу обещали легкую. Это утешало.

Камень сорвался вниз очень тихо. Беззвучно ударился о траву и так же тихо исчез на дне пропасти. Или еще где-то там — видно не было. Спустя некоторое время снизу послышался далекий плеск.

— А отсюда кто-нибудь падал? — спросила я, просто чтобы не молчать, — Представляю, сколько наверх придется карабкаться.

— Быр-гыр, — отозвался Бур.

«Бывает». Бодрости этот ответ не прибавил. Я сидела на плече рычливого вожака, крепко ухватившись за русалку на его волосах. Вначале я цеплялась за ухо, наматывала волосы на руку, хваталась даже за его нос, но, прежде чем совершенно замучить моего носильщика, вспомнила о маленькой костяной ловушке. Добытая у двух незадачливых рыбаков русалка с готовностью вцепилась в буйные кудри рычуна, и я получила удобную ручку. Еще позже я украдкой сплела две косички на его голове, пустила кольцом, продела в них руку и вообще перестала бояться упасть с Бура. Да, теперь я боялась только упасть вместе с ним. А падать было куда.

Совсем недавно я бурчала на тракт, на все эти холмы и ложбины, подъемы и спуски и с тоской вспоминала ровную, удобную дорогу по Светлому Королевству. Что там было? Мокрое ущелье, которое мне хотелось обойти? Смешно! Блуждания по всему Лесу, когда меня водил леший? Прогулка по саду! Ругая дорогу в диких Ничьих Землях, я как-то позабыла, что приближаюсь к Синим горам. А у гор бывают длинные, широко разбросанные корни.

Как только я согласилась идти с этой подозрительной рослой ватагой, толпу одетых в шкуры копьеносцев охватила короткая деловая суета. Вожак нарычал на них, поделил, что-то приказал и лихо подхватил меня на руки. Не успела я и пискнуть, как уже сидела на широченном крутом плече. Одной рукой вожак придерживал мои лодыжки. Мы так не договаривались! Я еще придумывала возражения, собиралась возмутиться, всерьез прикидывала, не укусить ли его за ухо, но тут вожак снова что-то прорычал, и весь отряд бодро отправился в путь. Примерно туда, куда он и указывал своей дубинкой. Расступились и сомкнулись за нами заросли, я согнулась и прижалась к голове моего носильщика, спасаясь от веток. Позади растерянно ржал Мышак. Воротника не было ни видно ни слышно.

— Что вы делаете? — наконец-то подобрала я слова. — Опустите меня немедленно на зе…

Я попыталась глянуть на такую желанную землю, и слова застряли в горле. Земля была. Только далеко внизу. Как раз со стороны моего плеча-сиденья мерно качалась в такт шагам пропасть. Я быстро глянула в другую сторону. Там было легче — все те же деревья с их докучливыми ветками. Но радовалась я недолго. Деревья быстро ушли вниз. Мы карабкались по скале куда-то вверх, и провалы зияли уже с двух сторон.

— Быр гыр? — Именно сейчас здоровяк решил выяснить, что же мне так не нравится.

— Ничего-ничего, — поспешно ответила я. — Не отвлекайтесь!

Успокоенный рычун двинулся дальше. Полоска скалы с плеча здоровяка смотрелась удручающе узкой. Поворачиваться я не смела, на дорогу глядеть не могла, так что просто и малодушно зажмурилась и открыла глаза, когда рядом зашуршали листья.

— Ну так вот. С какой это стати… — продолжила я выяснять отношения, но снова смолкла.

Листья шуршали на стелющихся кустиках, облепивших узенький каменный мост над острыми даже на вид камнями в глубине. «Хорошо. Подожду до подходящей дороги — вот тогда и задам вопрос», — решила я. Но задала раньше — когда вожак лихо перескочил провал шага три шириной. От моего визга он пошатнулся, и мы чуть было не отправились вниз.

— Быр? — поинтересовался он, когда все-таки удержал равновесие.

— Нет, ну почему поверху? — простонала я, уже не сдерживаясь, — Почему нельзя пройти по земле?

О вопросе я тут же пожалела. Потому что вожак сразу начал отвечать и, помня мою непонятливость, вовсю помогал себе руками. Мои ноги он при этом отпустил, а сам останавливаться не стал.

— Да-да, совершенно с вами согласна! Как мне самой это в голову не пришло? — быстро выпалила я, чтобы остановить его речь и судорожно хватая говоруна за макушку.

— Быр? — удивился моей внезапной догадливости вожак.

— Точно-точно. Здесь прохладней, ветерок веет, — наудачу сказала я, но удачи у меня сегодня не было.

— Ыр-быр! — Рычун бурно замахал руками, то разводя их, то резко сводя вместе.

— Дда-да, птички летают, бабочки поют — красота! — Я изо всех сил держалась за ухо своего носильщика.

— Ырыг! Бырыг! Дырг! — Ворчун махал руками не переставая.

— Ну да, против таких зубов не помашешь, — судорожно посочувствовала я и даже не сразу осознала — я его поняла! Я поняла его ворчливую речь! — Вверху безопаснее, я поняла!

Великан кивнул и продолжил путь. Сейчас мы шли по почти нормальной тропинке — подумаешь, над головой нависали острые камни. Зато под ногами была надежная земля и с боков подпирали скалы. Но длилась эта благодать недолго.

— Гыр-дыр-орг, руог-ыг! Вырдор-ыг! Борандр-ыгы! — продолжал на ходу объяснять великан. Почти все было понятно благодаря выразительным жестам. Морды — во! Зубы — во! Лапы — не обхватишь! Шкуры — не пробьешь! Я поддакивала и радовалась, что не видела воочию чудовищ, благодаря которым еще пращуры Бура привыкли лазить по верхотуре. Да, моего носильщика звали Бур — это мне как-то удалось понять.

Сейчас пропасть шла всего лишь с одной стороны, и я посмела оглянуться. Почти сразу же рядом с ногой Бура проскользнуло что-то крупное в перьях. От неожиданности вожак споткнулся.

— Воротник! — возмущенно крикнула я.

Дракончик запрыгнул на скальную стену, быстрыми рывками поднялся выше моей головы и вопросительно оттуда на меня глянул, словно вскарабкавшийся по настенному гобелену проказливый кот.

— Веди себя тихо, держись позади, — свирепо приказала я, и дракончик нехотя подчинился. Я снова обернулась. Воротник послушно топал следом, а вот Мышаку приходилось несладко. Он непрерывно вращал глазом, храпел, пытался дергаться, но тащившие его три здоровяка легко справлялась с бунтом. Временами носильщики менялись. Старые отходили вбок, новые проскальзывали вперед и подставляли плечи под конское брюхо.

«Куда нас несут?» — упорно лезла в голову мысль, как только я переставала бояться. Подозрительно все это. Ловят посреди дороги, тащат, как добычу. Может, у них там какой-нибудь пир и не хватает главного блюда?

— У вас там что, праздник?

— Угр бугр, — подтвердил Бур. Мои подозрения крепли.

Тем временем пропасти и деревья закончились, но радоваться было рано. Под ногами Бура начало подозрительно хлюпать. Я огляделась. Редкий камыш поднимался среди островков земли, между которыми стояла затянутая ряской темная вода. Пахло все это не очень — почти как моя вчерашняя ночная каша. И прямо в это болото бодро топал мой носильщик, все больше увязая в грязи с каждым шагом.

— Эй! — забеспокоилась я, когда жижа поднялась почти до его колен. Хочет утонуть в болоте — его дело. Но я-то здесь при чем? Ни гати, ни какой-нибудь тропки, даже плохонькой, видно не было. Но именно сейчас Бур остановился и наклонился к воде. Вместе с ним наклонилась и я — выбора у меня как-то не было. С неизвестно какой глубины медленно поднимались и лопались пузыри. В камышах кто-то кровожадно крякнул.

— Гур-быр хлюх-выр… — забормотал вожак и начал водить ладонью над болотом.

— Апчхи! — Когда я прочихалась, мы снова шли. Только теперь у меня чесался нос, а ноги Бура погружались в жижу не больше щиколотки. Чудесно. Заколдованная тропка.

«А как я буду отсюда выбираться, если придется бежать?» — мелькнула довольно мрачная мысль. В Ордене всегда учили — публика попадается разная. Вам будут кидать к ногам золотые монеты, но грязь проще добыть, и расстаться с ней не так жалко. Настоящий сказитель всегда должен видеть два пути — к сердцам публики и к отступлению. И мысль о том, что мне придется скакать по всем этим болотам, скалам и пропастям в сопровождении благодарных поклонников, меня вовсе не порадовала. Хотя чего я так расстраиваюсь? Кто сказал, что от меня ждут песен? Наверно, там уже котел побольше начистили, огонь развели, укропа насушили…

— Гыр-гр, — прервал Бур мои размышления о тонкостях приготовления Странствующей.

Вокруг нас поднимались скалы — одна другой выше и неприступней; изредка на уступах торчали чахлые кустики и деревья. Но вот остался позади очередной поворот, и перед нами открылась небольшая поросшая лесом долина.

Почти пришли. Это я поняла, когда радостно загомонила толпа позади, а Бур ускорил шаг.

— Я и сама могу идти! Отпусти! — в очередной раз попробовала я брыкаться, но снова без толку. Ну и ладно. Они еще не знали, с кем связались.

С плеча великана открывался отличный обзор, но конец путешествия застал меня врасплох. На маленькой полянке Бур внезапно остановился, ссадил меня на плоский валун и поставил пенек рядом. Придирчиво оглядел картину, довольно рыкнул и куда-то деловито зашагал.

— Эй! Куда! — крикнула я вслед, но макушка великана уже скрылась среди камней.

Остальная ватага тоже куда-то делась. Мышак с Воротником топтались возле валуна.

Интересное дело. Затащили невесть в какие дали — и бросили. Что это? Козни врагов или выходки завистников?

Мало ли что еще я навыдумывала бы о коварстве Бура, но тут появился он сам. Великан выступил из-за скалы спиной вперед, что-то тихо бурча, потом развернулся и почти бегом добрался до поляны. Еще раз поглядел на нас с пеньком и вдруг разжал над моей головой кулак. На меня посыпался какой-то мусор.

— Эй! Ты чего! — Я проморгалась и отряхнулась. Мусор оказался какими-то синими цветочками с травой вперемешку, — Что за шуточки? — возмутилась я, но Бур на меня не глядел. Он уставился на скалу, из-за которой вышел.

Шаги. Из-за скалы доносился топот. Бур засуетился, начал меня отряхивать, тут же бросил, поправил на себе шкуры.

«Это идет настоящий вожак! — вдруг осенило меня, — Бур притащил нас по его поручению. Я была нужна вожаку, а Бур просто исполнял его волю».

Шаги близились. Бур дрожал и дергался. Приближающегося великана он откровенно опасался. Страшно подумать, что там за страшилище!

И вот страшилище появилось. Сначала неясным силуэтом за деревьями, а потом и во всей красе — когда выступило на поляну. Пришедший из-за скалы был великаном — тут я не ошиблась. Только ростом он оказался ниже Бура. Светлые волосы двумя толстенными косами спускались ниже поясницы, шкуры ладно облегали фигуру, топорщась на больших выпуклостях груди. Великанша. Несомненно.

— Дрра, — неожиданно воркующим голосом сказал Бур и шагнул навстречу. Дрра поджала немаленькие губки и уперла руки в бока. Сомнений нет. Я действительно видела настоящего вожака и повелителя Бура.

— Ы-ы-ых? — поинтересовалась дама у ворчуна низким приятным голосом. Бур как будто бы стал меньше ростом.

— Гыр-бр-др-др-бра… — Дальше было много суеты и шума. Бур не пожалел красок, расписывая историю поисков. Великан вертелся, подпрыгивал, махал руками, повествуя о полном опасностей пути туда и обратно, повторяясь раз за разом и нещадно все приукрашивая. Мы узнали отом, как он шел, плыл, полз, прыгал, сражался, карабкался и рисковал жизнью, пока не увидел меня, подполз, подкрался и ка-ак прыгнет! А я ка-а-ак закричу! Иногда, совсем забывшись, он начинал рассказывать о долгой и жестокой схватке со мной. Я и Дрра кивали с недоверчивым видом, Бур распалялся, звал в свидетели меня, Мышака и дракончика, я неодобрительно рычала что-то в ответ, здоровяк махал дубиной. Часто Бур тыкал в сторону резного пенька, убеждая большую красавицу в удивительном сходстве изображения и меня.

— Брр-бур-бор, — изрекла Дрра.

Бур тут же облегченно вздохнул, заворковал, приблизился на шаг к великанше. Но порадоваться за моего носильщика я не успела.

— Быр-дыр? — заметила Дрра крепко вцепившуюся в голову Бура фигурку русалки.

Затем великан получил хорошую трепку. Бур долго оправдывался, краснел, непонимающе оглядывался на меня, но я стояла с невинным видом. Помочь великану я совершенно ничем не могла. Разве что посочувствовать. Косички Дрра тоже заметила и также не смолчала.

— Ыгыр-быр, — наконец-то смилостивилась великанша, завершив сумбурный разговор. Я обрадовалась за Бура, но тут же об этом забыла. Потому что все внимание обратилось теперь на меня.

— Что, прическа растрепалась? — забеспокоилась я. Великаны глядели на меня и молчали.

— Ыр-выр-фыр, — изрекла наконец приговор Дрра и зашагала прочь. Бур перевел дыхание и отер пот со лба.

— Когда начинать петь? — поинтересовалась я с профессиональным рвением.

— Выр-быр, — объяснил Бур, подхватывая меня на руки. Мы направились в глубину маленького леса.

— Эй, я без своих спутников никуда! — честно предупредила я великана. Именно предупредила — потому что они и так увязались следом. Бур оглянулся на них, вздохнул и промолчал. Похоже, он только теперь начал понимать, во что ввязался. А ведь я его предупреждала! По-моему.

Из глубины леса донесся чей-то смех и голоса. Бур прибавил шаг.

«Вот и хорошо, что публика простая, неизбалованная», — рассуждала я сама с собой, сидя в кустах. Всяким городским знатокам не угодишь — то ноту берешь не так, то слова перепутаешь, а то вообще поешь совсем не так, как исполнял когда-то Вольт Сладкоголосый! Ну скажите, кто из людей может доподлинно сказать, как именно пел легендарный Вольт, если жил он двести лет назад? Откуда им знать? А ведь все равно бурчат: «Ушли старые мастера, пришла пустоголовая молодежь, поет без сердца». Толи дело простая публика! Любую песню примут с восторгом, поблагодарят от души, а потом еще и внукам своим будут рассказывать, как сладко пела заглянувшая в их глушь Странствующая!

Обо всем этом я размышляла, наблюдая из-за кустов за праздником. Бур нес меня навстречу шуму и голосам лишь до поры. Среди деревьев блеснула какая-то вода, великан тут же ссадил меня на землю, жестами приказал ждать на месте, а сам отправился вперед. Его встретили приветственными криками, но через кусты и ветки совершенно ничего не было видно. Конечно, я высидела недолго, осторожно пошла следом и вскоре опять увидела Бура. И не только его.

В сердце крохотного леса синело чистое горное озеро — тоже небольшое, с прозрачной водой и раскиданными по берегу валунами. Сейчас озеро казалось еще меньше — из-за множества пирующих великанов. Десятки огромных мужчин и женщин топтались по берегу, жевали ягоды, гоняли по озеру рыбу, мычали, смеялись и рычали. Все поголовно были обряжены в шкуры, таскали камни и грубые дубины. Среди взрослых шныряли дети — примерно с меня ростом. У самого большого и толстого дерева на берегу приткнулся на камнях здоровенный котел. Много хвороста уже было напихано под его дно, большая охапка дожидалась рядом, но огня еще не было. Парочка здоровяков без особой охоты жевала сырое мясо. Бур и светловолосая великанша бродили среди остальных, иногда поглядывая в мою сторону. Похоже, я должна была стать главным событием скромного великанского праздника. Бур или кто-то еще решили порадовать соплеменников и пригласить сказителя. Ну что же, блесну орденской выучкой! Кого они тут могли слышать, кроме волков и упырей? У них даже своих музыкантов не было. Парочка молодых здоровяков пыталась лупить ладонями по камням, но без особого толку и ладу, скорее для собственного удовольствия. Соперников мне нет на день пути, не меньше. Это здорово. Эх, хорошо выступать перед неизбалованной публикой! А играть буду на арфе, учтем их резьбу по дереву.

Прикинув основные вехи моего будущего выступления и порадовавшись за себя, я поползла назад.

Ждать пришлось довольно долго. Стихли голоса и топот, перестали плескаться в озере, на берегу воцарилась подозрительная тишина. Только тогда появился Бур и молча поманил меня за собой. Я двинулась за великаном с арфой наготове. По кружному пути мы вышли на маленький холм перед озером. Памятный пенек с резьбой уже дожидался меня там. «Оставайся здесь», — показал рукой Бур. «Понятно», — кивнула я в ответ, одобряя его выбор. Великан понимал толк в выступлениях. Здесь меня увидят все. И обзор отсюда неплохой. Я оглядела место будущей песни, застонала, выразительно стукнула себя по голове и только потом вспомнила, что могу выражаться словами.

— Ну кто же так передерживает публику!

Бур глядел на меня недоуменным взглядом.

Озерный берег напоминал поле битвы. Куда ни глянь, лежали сопящие тела нагулявшихся великанов. Кое-кто прижимал к бокам недовольно попискивающих детей.

— Ну и что им петь? Колыбельную? — поинтересовалась я у Бура. Но тут мирную тишину расколол негромкий крик:

— Дор-дор!

Один из гуляк проснулся и глядел в нашу сторону. Остальные тоже пробуждались. Открывали глаза, садились, старательно зевали и изо всех сил потягивались. А потом замечали меня и пораженно вскрикивали.

— Э-э-э… доброго дня, — сказала я и помахала всем рукой. Удачное появление перед публикой — половина успеха.

Приняли меня хорошо, внимание привлекла. Оставалось лишь не потерять интерес, спеть — и раскланяться. Зевали они, правда, чуточку неестественно. Ну и что, может, у них так принято встречать певцов. Не буду придираться.

Совсем ненадолго я отвлеклась, настраивая арфу. А когда подняла глаза, то великанское племя в полном составе обступило холм плотным полукольцом. Все глядели на меня и молчали. Стало жутковато. «Это публика. Просто публика», — повторяла я себе. Что такое взгляды слушателей для Странствующей? Но если каждый слушатель выше тебя раза в два и способен прихлопнуть одним ударом, то это что-то меняет. Даже сейчас, стоя на возвышении, я не могла глядеть на них хотя бы вровень. Это тоже было непривычно.

— Какую песню спеть? — откашлявшись, спросила я, когда наполненная дыханием великанов тишина стала совершенно невыносимой. — Есть сказание о Вриле-богатыре. Ростом он был — почти как вы!

— Дор! — торжественно возгласил седой великан и повел рукой от меня к пеньку.

— Дор! — отозвалась толпа.

— Так что, остановимся на богатыре? — робко уточнила я.

И тут вперед шагнул Бур, положил передо мной дубину и отступил.

— Не поняла, — недоуменно начала я. Но тут рядом с дубиной легло копье. И камень. Потом — что-то вроде здоровенного костяного веретена. Копье. Дубина. Еще один камень, скатившийся с получившейся кучи и чуть было не отдавивший мне ноги, — Вы чего? — Я отскочила. Между мной и великанами быстро вырос вал из копий, дубин, камней, костей, цветочков и нескольких рыбьих хвостов, — Мы об оплате, конечно, не договаривались, но вообще-то больше принято… — нерешительно начала я, выглядывая из-за завала, и чуть было не столкнулась с совершенно седым великаном. В его шевелюре не осталось ни одного черного волоса.

— Дор! — торжественно возгласил старейшина. В его глазах застыли слезы. Чем я успела его расстроить? Наставниц Ордена я до слез доводила не раз, но на это часто уходили годы упорного труда. А этот чего? Я слегка попятилась, но старейшина остановился, низко поклонился и отступил, оставив на земле небольшой сверток. Отступил не только он. Все гиганты отошли на озерный берег и оттуда глядели на меня.

— Спасибо за подарки, но вообще-то… — неуверенно начала я.

И тут все сборище великанов начало падать на колени и утыкаться лицом в землю. Кто медленно, кто быстро, кто ловко, а кто и не очень. Старшие подталкивали брыкающихся младших. Бур и светловолосая растянулись на земле среди прочих. Я оказалась в окружении множества кудрявых затылков и покрытых шкурами спин.

— Вы чего? — начала я. Пение для великанов начинало превращаться во что-то непонятное, но уже пугающее. Мне ответило молчание, — Кххм, вернемся, пожалуй, к песне, — неуверенно сказала я и тронула струны.

Может, слава обо мне донеслась даже до этого глухого уголка и все это племя — пылкие ценители моих песен?

— «…Была она белее снега и светлой радости полна…» — тоже не нравится? А считалочку вы слышали? «Раз! Упырь пошел в курятник. Два! Попался он в капкан…» Не подходит? — Я сделала короткую передышку для ноющих пальцев.

Оханья и причитания стихли.

Сразу все пошло не так. С первых аккордов песни о богатыре зашевелился и поднял голову старейшина. Прислушался, недоуменно на меня глянул. Я ободряюще улыбнулась одному из главных своих поклонников. А вот он не радовался. Сморщился на втором куплете, а на третьем вдруг схватился за голову и застонал. К нему тут же кинулись на помощь, а я прервала пение. Старейшина держался за сердце и охал.

— Не ту ноту взяла? Ничего, переиграю!

Второй заход понравился седому еще меньше.

— А-а-а, я слова перепутала, сейчас поправлюсь!

— Ой-ой-ой, — запричитал старейшина, когда «дубина» была заменена «лесиной». По-моему, так звучало слабей, так что в этот раз его отчаяние я вполне понимала.

— Песня не понравилась? Я знаю еще, не сомневайтесь!

Что-то мне в последнее время с публикой не везет. Пышкун, братья-Ножи, теперь великаны. Теряю чутье? Я тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли.

— Слушайте песню о Рыжем Шване и Глупом Казначее.

— Ох-ох-ох! — горестно скривился старик, не дав мне закончить даже первый куплет. Я бы и продолжила, но многие здоровяки начали стучать кулаками по земле и тянуться к лежащим поблизости камням. Толчки ясно ощущались через ноги.

— Хорошо-хорошо, уже закончила, — тут же прервалась я.

Ну вот. Так всегда и бывает. Находится один недовольный — и портит настроение всем остальным. И откуда только взялся этот дед? Но положение еще можно было спасти.

— Не будем расстраиваться. Может, вы хотите какую-то особенную песню? Говорите, не стесняйтесь, — обратилась я к коленопреклоненным слушателям.

Случалось ли вам во время Большого Круга в столичном Доме Света растолкать толпу, сесть на престол Светила, с аппетитом пообедать чем-нибудь из жертвенника, плюнуть в него напоследок, а потом вытереть руки об облачение Высшего Жреца? Мне тоже нет, но вот глядели на меня ошеломленные великаны как раз с таким вот ужасом. А я ведь просто задала вопрос!

Один из малышей громко заплакал.

— Ладно, попробую угадать, — не дождавшись ответа, пробурчала я и вновь ударила по струнам.

— Ай-ай-ай! — В этот раз старец дотянул до середины второго куплета. Можно было подумать, что я пыталась его перепилить струной.

— Слушайте, может, ему просто плохо?

Эту догадку никто не подхватил. Я вздохнула, вспоминая следующую песню.

— …А вот эту я почти не знаю. Слышала один раз, издалека. Она так начинается: «Трень-брень-перебрень… на листке она летела…» Тоже нет? А если ниже? А задом наперед?

Бой за интерес публики перешел в вялую толкотню. Особо не выводя голосом и не лупя по струнам, я начинала песню и наблюдала за слушателями. Стоило начинать кривиться одному, остальные тут же подхватывали. Иногда оханье поднимал старейшина, иногда остальные. Особенно старалась зловредная детвора, устраивая шум по поводу и без повода. С колен так никто и не встал, и меня это сильно отвлекало. На Бура было жалко смотреть. Если в начале моего выступления он сиял, как солнечный диск на храме, то после первых трех песен стал мрачнее печной трубы в безлунную ночь. После пятой к нему начала бочком подбираться Дрра. Бур вовремя заметил приближающуюся грозу и тоже ловко пополз боком. Состязаться в проворстве великанша с ним не могла, но проявила упорство. Я пела, замолкала, снова пела, снова встречала оханье или удары по земле, а они все кружили по берегу друг за другом. Дрра атаковала из середины, проворный Бур каждый раз ловко уходил в сторону. Временами гигант кидал на меня отчаянные взгляды.

«Чего я вообще тут вожусь? — мелькнула мимоходом хитрая мыслишка. — Клятв я не давала. Не пошла песня — значит, не судьба. Раскланяюсь и пойду дальше». Но два препятствия мешали мне так поступить. Первое и главное — я не могла бросить великанов в беде. Я уже не сомневалась — со здоровяками дело худо. По моей вине или нет — уже неважно. Странствующие публику в беде не бросают. И вторая, незначительная преграда — я не могла выбраться из этой долины без посторонней помощи. Того же Бура, например. А его вот-вот должна была заживо съесть, растерзать на тысячи кусочков и смешать с пылью дражайшая супруга. Обычное, в сущности, дело. Но сейчас Бур был мне нужен живым и здоровым.

— Все! Перерыв! — уже открыто заявила я, отложила арфу и спряталась от слушателей за каменно-деревянной кучей. Уже десятка два песен было обохано и обстукано крупными приозерными ценителями. Времени на это ушло совсем немного — часто мне не давали допеть даже один куплет. Они морщились на слова, дергались от музыки и не соглашались ни на какие вариации. В такой переделке я не была со времен Испытания, когда должна была день без остановки петь и играть в Главном Зале, стараясь попасть в такт двум десяткам таких же бедолаг-выпускниц. Но там хоть можно было иногда пооткрывать рот без слов или ударить пальцами мимо струн, теряясь в общей сумятице. А здесь я была одна против всех.

— Ох-ох-ох, — вздохнула я, растирая пальцы.

— Ох-ох-ох, — донеслось со стороны моих пяток вперемежку с бурчанием. Великаны потихоньку приходили в себя после моей музыки.

— Ценители нашлись, — проворчала я. — Вас бы в Открыватели Дверей на выпускном испытании. Цены бы вам не было!

Чего же они от меня хотят? От вопросов дергаются, от песен морщатся, от музыки бледнеют и закатывают глаза, как подражающие эльфийкам высокородные девицы. Хоть бы знак какой-то дали, если сказать не могут!

Моя пятка как раз на что-то наткнулась. Я приподнялась. У моих ног высился положенный седым великаном меховой сверток. Хмм, а может, мне уже пытались что-то объяснить? Я села и подтянула сверток к себе. Весил он не так уж много.

— Интересно, интересно… — Я разворачивала шкуры одну за другой, а они все не заканчивались, как будто я чистила меховую луковицу. Внутри пряталось что-то округлое, оказавшееся высушенной большой тыквой. Это что, плата за мои песни? Тогда я давно уже свое отработала — как только пожелала им доброго дня. Где там Бур? Мне домой пора! Я уже привстала, чтобы окликнуть великана, когда тыква вдруг распалась на две половинки. Внутри опять были меха, пересыпанные от моли полынью.

— Апчхи! Что же вы там прячете? Апчхи! Придумали игрушку! Апчхи!

Последний чих совпал с падением последней шкуры. Когда я открыла глаза, в моих руках осталась только она. Потемневшая от времени, потерявшая половину струн, с треснувшей дугой и стертыми до основания колками. И все равно невыразимо изящная, трепетная и прекрасная. В моих руках лежала эльфийская арфа.

— Вот тебе и на, — ошеломленно проговорила я. Рука случайно коснулась уцелевшей струны, и та отозвалась нежным долгим звуком. С неожиданным прозрением я повернулась к резьбе на пеньке. Да. У терзавшего толстые струны чудовища были острые кончики ушей. Сама того не зная, я состязалась в мастерстве с эльфийским менестрелем. Как меня до сих пор не забросала камнями эта простая, неизбалованная публика? Я бессильно откинулась назад и закрыла глаза.

Шорох повторился. Потом кто-то с треском наступил на ветку, испуганно фыркнул, попятился, кого-то придавил, придавленный возмущенно вякнул и зашипел. Я открыла глаза и совершенно не удивилась, увидев в перевернутом мире две до боли знакомые фигуры.

— Я вам говорила ждать меня на месте? — устало поинтересовалась я у выбравшихся из кустов Воротника с Мышаком. Ну дракончика еще можно было понять с его любопытством. Но конь! Что ему за дело до моего пения! — Только вас здесь не хватало, честное слово!

— Фур-быр-быр! — донеслось с берега.

— Могли бы научиться говорить по-человечески, здоровилы, — пробурчала я самой себе. А потом меня осенило. — Отвечай, раз уж пришел, — обратилась я к Воротнику, — Ты их понимаешь?

— Мой народ владеет Истиной Речью. Все остальные наречия — лишь перекрученные ее отголоски! — напыщенно начал дракончик.

— Ну-ну, не топорщи перья, — одернула я зазнайку. — Лучше бы объяснил тогда, что этим здоровякам не нравится.

— «Цепь должна замкнуться, запылать огонь. Речь должна вернуться. Род воспрянет вновь».

Вот уж не ожидала услышать от Воротника срифмованные строки!

— Это ты о чем? — Я развернулась и села лицом к великанскому толмачу.

— О том, что Бур всю дорогу тебе рассказывал! — удивился в ответ дракончик. Начиналась наша любимая игра «Как выбить из хвостатого нормальные объяснения». К счастью, играла я в нее далеко не первый раз и уже чему-то научилась. Воротник заранее виновато заморгал.

— …Вот это да! — пораженно выдохнула я. Все оказалась гораздо хуже, чем представлялось. — С тех пор они каждые семь лет приходят на озеро?

— Да. Иногда перепутают год, иногда забредут не в ту сторону, но обычно приходят, когда Сила не спит, и купаются в озерных водах.

— И она превратила их одной песней? Научила их говорить, ходить на двух ногах, пользоваться огнем, обрабатывать дерево и камень, носить одежду, петь, наконец? — Я с любопытством уставилась на гигантов. Неужели они были дикими бессловесными зверями вроде медведей? Как интересно!

— Так и было, Х'иссин. Помнят камни, помнит вода, хранит их кровь, не забыл играющий с листвой в долине ветер.

— «Лунной тенью тучи быстрой, пламя звезд в глазах тая, словно плеск струи речистой вышла на берег Она», — снова зачарованно прошептала я, а потом спохватилась. В голосе дракончика звучали особые нотки.

Воротник поймал мой вопросительный взгляд и коротко пояснил:

— Чары слабеют с каждым годом. От них уже ушел огонь и растворилась речь.

Я вспомнила невнятное рычание Бура, которое так меня раздражало. Как раз сейчас старейшина поглядел в мою сторону, и наши взгляды встретились. Я отвернулась первой.

— Ну хорошо. Песни, превращения — это все замечательно. Но что они хотят от меня? Объясни?

— Чтобы ты спасла их, Х'иссин, — просто ответил дракончик.

Лучше бы на дороге я прорвалась с боем.

— Но это… это глупо! Они что, хотят, чтобы я повторила подвиг эльфийской чародейки? Даже несмешно! Пусть ловят Перворожденных!

— Ветер не поймаешь, эльфа не заставишь, — напомнил известную поговорку Воротник. — Они пытались. Как только поняли — пытались. Но не смогли. В Диких Землях много песен, но мало певцов.

— Обратились бы к королю с прошением, — Я и сама понимала, что говорю глупости. Не многого ли я хочу от племени затворников, пусть даже здоровенных?

— Взрослые меняются медленно, — спокойно продолжал Воротник. — Но каждый рожденный ребенок хуже говорит и с трудом держит ложку. Память тоже уходит. Через семь лет им может быть уже все равно.

— Но это нечестно, — застонала я. — Я ведь ничего не могу! Я не сумею им помочь! Почему я?

Я отвернулась от Воротника — только чтобы увидеть обреченных великанов. Одна девочка неотрывно на меня глядела. Бедненькая! Я улыбнулась ей. В ответ дитя на полголовы выше меня скорчила рожу, показала язык и погрозила мне кулаком.

— Она чего? — ошеломленно спросила я.

— Обычно вместо эльфийской певицы пела девочка из их племени.

— А-а-а, я отобрала у нее роль… Представляю, как она меня любит. Слушай, а почему они так дергаются от моих песен?

— Боятся, что от неправильного пения станет хуже. В бревна их превратишь или в камни какие-нибудь. Да и вообще, от тебя ждали чуда.

— Не дождутся! Мне за это не платили. И вообще еще не платили, — задумчиво добавила я и провела пальцами по эльфийским струнам. Арфа певуче вздохнула. Я бездумно слушала угасающий звук, и вдруг меня осенило: — Так они что, знают правильную песню?

— Конечно! — подтвердил Воротник, — Эту песню они передавали из уст в уста всю тысячу лет.

— Понятно. — Надежда, что я нашла разгадку, быстро погасла. За тысячелетие песня точно поистрепалась не меньше древней арфы. Иначе они давно бы эту песню сами спели. Я рассеянно повертела инструмент в руках, — Слушай, ну а ты сам как думаешь, могу я им помочь?

— «Силы дремлют. Силы ждут. Силы в озере живут. Силы спят в камнях прибрежных — пробужденья только ждут». Ты можешь. Ты — Х'иссин. — Как всегда, дракончик верил в меня гораздо больше меня самой.

— Ага, — Я собиралась съехидничать, но тут же вспомнила — такое уже было раньше. И дракончик тогда оказался прав.

Воротник не получил в ответ колкость и щелчок по носу. Вместо этого я закрыла глаза и замерла с умным видом.

Сидеть зажмурившись мне быстро надоело. Эльфы поют одну и ту же песню тысячелетиями, но я ведь не Перворожденная! Откуда мне знать, какая подходит к такому случаю?

— А давай я просто покажу им огниво и кремень, и мы разойдемся, — просто так, на всякий случай предложила я дракончику — признанному знатоку колдовских дел нашего маленького отряда.

— Не поможет, — развеял мои надежды дракончик.

Вот уж задачка. Запертая дверь, а ключ тысячу лет как выкинули. Ждут меня эти силы! Ага, именно меня! Я презрительно фыркнула и снова пробежалась пальцами по древним струнам.

— Что это? — Я вскочила с места, но отзвук песни уже потерялся в шуме. Но ведь был! Он точно был! Мне не послышалось. Я вновь закрыла глаза.

Сила ждала и тихонько вздыхала, а где-то далеко-далеко, за гранью мира и слуха, звучало эхо песни. Только что я ничего не знала и больше всего хотела тихонько отсюда удрать. Но это было очень давно.

— Эй, красавица, а ну иди сюда! — окликнула я девочку с недобрым взглядом, а сама тем временем повернулась к пеньку — поглядеть, на каких струнах тысячу лет назад лежали пальцы эльфийки. Ну и что, что дверь заперли тысячу лет назад? Будем подбирать отмычку!

— Очень хорошо. Куплет готов.

Я отложила в сторону арфу и встряхнула пальцами. Девочка рядом со мной больше не хмурилась и не корчила рожи. Она была слишком для этого занята. Вначале я хотела попросить ее что-нибудь наиграть из эльфийской песни. Но, увидев тянущиеся к моей арфе сильные пальцы, тут же передумала. Запасной у меня не было.

— Слушай, ты лучше спой, — предложила я насупившейся девочке.

Выдержала я довольно долго — примерно до конца первого куплета, если бы в этой песне вообще были куплеты. В пение дитя вкладывала душу, весь свой неслабенький голос — и все. Не думаю, что эльфийская исполнительница обратилась к великанам с таким криком. Тогда она бы их просто разогнала. Или их легенды врали, и на берег тогда вышел воспитанный варгами голодный тролль.

— Знаешь что, лучше ты пляши. Ну — топай песню. Понятно?

С топаньем у девочки дела пошли лучше. Старейшина великанов наблюдал за суетой большими глазами. Замешкавшегося Бура щипала за бок его светловолосая супруга, но тоже вполсилы — отвлекалась на нас. А я стояла на холме и слушала.

Трудно отворить накрепко запертую дверь. Ну а если она только и ждет, чтобы ее открыли? Если нужно только проломить тонкий лед, за которым дожидается свободного бега водный поток? Я ощущала, почти что видела дремлющую в окрестностях озера колдовскую силу. Слабую, пригасшую, но живую. Превратить племя полумедведей в людей я бы не взялась. Но пройти по проторенной чародейкой тропке — почему бы и нет? Только вот тропинка за тысячелетия изрядно заросла.

— «Эту песню помнят камни, помнит тень и глубина», — пробормотала я себе под нос. Еще лет пятьсот назад здесь все пело само — стоило только сказать слово. Такова была сила чародейства — я это ощущала. А сейчас приходилось идти на ощупь.

Сначала я вообще хотела заставить великанов повторить сцену «Ах, мы спали, мы проснулись и увидели ее». Но, поразмыслив, от этой затеи отказалась. Вряд ли именно так все и было тысячу лет назад. Откуда дубины и копья у полумедведей и с чего бы им вообще чем-то делиться с проходящей мимо эльфийкой? Скорее всего они просто загнали случайную странницу на макушку какой-нибудь прибрежной елки, а зачаровала она их, чтобы дерево с корнем не выдернули. И удрала тихонько, пока великаны первый раз разводили огонь и лупили себя по пальцам, обтесывая дубины. А красивую историю о встрече, ахах, охах и подарках они придумали позже, чтобы перед детьми стыдно не было. Словом, на память великанов полагаться я не могла. Оставалась музыка. Веселые и быстрые песни здоровилам не нравились. Значит, десять веков назад у озера играли что-то возвышенное и проникновенное, как обычно Перворожденные и любят. А слова… Ну а что слова? Буду пока просто подвывать. Кто там расслышит.

— Эоллоулоу…

Великаны удивленно повернули головы, услышав незнакомый вой.

Первые аккорды подобрались благодаря резьбе на пеньке. Руки, правда, пришлось ставить чуть по-другому, но старейшина смолчал, а Сила отозвалась слабой дрожью. Хорошо! Девочка задавала темп. Стучать великаны любили и умели, оставалось лишь надеяться, что напев не перекрутили за века совершенно. Я вновь и вновь повторяла первые аккорды, пробегалась пальцами по струнам, слушала Силу, глядела за девочкой и наблюдала за старейшиной.

— Ага! — что-то в озере вдруг отозвалось на перебор. Запомним!

Аккорд за аккордом сдавалась музыка, и я тянулась к ней навстречу. Уже перестали ныть и зашевелились великаны, почуяв изменения. Опа! Тупик! Не то. Не то. Я пробовала и так, и этак, но Сила была глуха. На что я вообще надеялась?

— Угр! — Старейшина изо всех сил пытался привлечь мое внимание. А когда поймал взгляд, резко махнул рукой. Ему что, надоело? — Угр! Угр! — От руки старейшины невинно пострадал пристроившийся рядом Бур. Здоровяк схватился за левое ухо и страдальчески скривился. Правое уже и так багровело среди его волос, как кочан красной капусты. С ним успела поработать Дрра.

— Не отвлекай, — тихонько проворчала я старейшине, но он не унимался. Подчиняясь его жесту, я раздраженно ударила по струнам. Ух ты! Сила тут же всколыхнулась. Вот он о чем! Интересный переход! — Эллолиэ-аллолиоэ-э-э, — старалась я, и Сила не возражала. Становилось и проще, и трудней.

Сила живет. Вьется вокруг меня, пронизывает и наполняет, легонько трогает струны, пытается шевелить моими губами, подсказывая музыку нужных слов. Я не противлюсь этому, раскрываюсь навстречу. А Сила крепнет, становится все явственней и ощутимей. Как зарождающийся ветер, который только что нежно овевал твою щеку, а через миг готов сорвать тебя с места и понести. Я вдруг четко ощутила грань, перед которой еще могла остановиться. Но не остан овилась. И Сила пробудилась полностью.

— Угр-дуф-выф, — доносилось от великанов взволнованное ворчание. Из глубины озера поднималось слабое сияние. Прибрежные камни меняли цвет, а в небе вдруг проступили семь ярких звезд.

Я изо всех сил стиснула зубы, потом спохватилась и продолжила песню. Эльфийка пела ночью! Какая же я дура! Какое сумеречное заклятие сплетется под солнечным светом? Но отступать уже было поздно. Сила кружила рядом, наполняла озеро и округу, собиралась в тугие кольца и распадалась. Она ждала только приказа. Последнего слова, звука, жеста. А откуда я могла его знать? Я замерла, напевая бессмыслицу и пробегая по струнам простыми переборами. Сила еще слушалась, но ее терпение было не беспредельным. Вот-вот дрогнут мои пальцы, смолкнет голос — и все сорвется, и страшно подумать, что тогда произойдет! В отчаянии я повернулась к Воротнику.

«Помоги!» — Дракончик понял меня с полувзгляда и выразительно дернул клювом в сторону великанов. Я перевела взгляд. Здоровяки сбились в одну большую кучу. Взрослые прижимали к себе детей, мужчины заслоняли женщин, и все с одинаковой отчаянной надеждой глядели на меня. А я не знала, что делать! Откуда взять последний кусочек ключа! Кто его помнит?

— «Помнят скалы, помнят воды, помнят тени, помнит кровь», — бездумно пробормотала я себе. Кровь! Вот разгадка! Я быстро развернулась к топчущейся девочке. Они забыли слова и мелодию. Но текущая в их жилах кровь помнит все. Я ухватила великанское дитя за руку. Девочка удивленно пискнула. Я крепко зажмурилась, вслушиваясь в биение ее сердца. «Помоги мне. Помоги им».

— Волориаэ-э-э! — С последним словом я упала на колени, задыхаясь в пронзающих тело потоках. Вокруг озера вершилось что-то великое, меняющее мир. А я боялась открыть глаза, чтобы увидеть, что натворила. Тишина. Сила ушла. Никто не гомонит, не ходит, не трещит и не плещет.

Кто-то тихонько потянул меня за рукав. Я осторожно приоткрыла глаз. Воротник молча тянул меня в сторону зарослей, выразительно помахивая хвостом. А ведь он прав! Уметь уйти вовремя — вот в чем секрет успеха сказителя! Я быстро сунула свою арфу в мешок и поползла под прикрытием кучи дубин и копий в лес.

Свет с ней, с платой за пение! Живой бы уйти. Глянуть, что там случилось с великанами, я так и не посмела.

— Ой, — пискнул Воротник.

— Ай! — сказала я, увидев на пути преграду. Перед нами стоял Бур, и пострадавшие от жены и старейшины уши светились под солнцем зловещим рубиновым светом.

— Ну как вам песня? Понравилась?

Бур молча поднял меня на руки и зашагал к озеру.

— Да мне вообще-то пора, — доверительно сообщила я здоровяку. Потом догадалась глянуть вперед.

Под котлом уже вовсю горел огонь, и именно туда мы направлялись. Так вот как отблагодарили эльфийку изменившиеся великаны! Они ее просто сварили и слопали!

— Пусти! Укушу! Я ядовитая! — без особого успеха брыкалась я в железной хватке.

Бур торжественно поставил меня возле котла. Я выхватила Шпильку и прижалась к дереву спиной. Гиганты снова глядели на меня, молчали и ничего не делали. Ждали, пока закипит вода?

— Я хотя бы попыталась. А вообще вам был нужен эльф. Так что накопайте ям по всему лесу, прикройте ветками и проверяйте — может, за семь лет хоть один и попадется. Поняли?

Расхрабрившись, я шагнула к здоровякам, и те расступились. Но обрадоваться я не успела — навстречу шел старейшина. Я снова уткнулась спиной в древесный ствол. Белоснежно-седой гигант замер в шаге, навис надо мной. По выражению лица старейшины я совершенно ничего не могла понять.

— Ну что, что? — первой не выдержала я.

— Блгдрю, — пророкотал гигант и тяжело опустился на колени.

За ним начали опускаться другие. Вскоре я опять глядела на спины, шкуры и затылки.

— Не за что, — проворчала я, — И петь я вам больше не буду, даже не просите.

В котле рядом со мной негромко булькнула вода.

— Эй, у вас вода закипает, — обратилась я к сборищу спин и только сейчас поняла.

Старейшина со мной говорил! Они развели огонь! Получилось!

— Э-э-э, кхм, так что там об оплате за такую замечательную песню? — обратилась я к седому затылку, легонько постучав старейшину арфой по плечу.

— Спасб…

— Спсибсбо!

— Блгдрю!

— Очнь хр мт!

— Да что вы, мне просто повезло, — скромничала я, прощаясь с великанским племенем, поморщившись от слов о мытье. Речь возвращалась к ним медленно, но неуклонно.

Когда в котле закипела вода, здоровилы оказались в немалом затруднении. Котел у них был, про огонь и воду помнили, а вот что делать дальше — позабыли напрочь.

— Еда. Ням-ням. Рыба. Каша. Ам, — пыталась я объяснять внимательно слушающему Буру.

О мясе я до сих пор старалась не упоминать — сами потом разберутся, когда я буду подальше от их котла. А пока, чтобы великаны зря не маялись и не засыпали в кипяток какого-нибудь мусора, щедро поделилась отобранной у Пышкуна крупой. Каждому должно было хватить на пару ложек.

— Очень вкусно! Вы бы видели, как вчера ночью эту кашу четверо уплетали! — рассказывала я великанам, стараясь держать от себя подальше ложку с уже готовым лакомством. Хмм, оказыватеся, я уже и забыла, как странно она пахнет. Великаны осторожно пятились.

— Попробуйте! Вкуснятина! У-у-ум! — изобразила я бурный восторг на лице, потерла себя по животу, но попробовать не посмела.

— Я! — Вперед выступил Бур. Вождь должен первым встречать опасность.

— Отлично, — обрадовалась я, протягивая ложку.

Гигант наклонился, осторожно принюхался, а потом пересыпал кашу из ложки в ладонь. Я не успела возразить. Бур поднес кашу к носу.

— Нет! — вырвалось у стоящей неподалеку супруги. А великан со счастливой улыбкой растер пшено по груди.

— Хршо! — В искренности его слов нельзя было усомниться. Размахивая руками, улыбаясь и выплевывая обрывки слов, он быстро сообщил соплеменникам о восхитительном открытии — этой слизью можно мыться! Она замечательно сдирает любую грязь и отпугивает комаров и прочих кровопийцев!

— Э-э-э… нет, — попробовала возражать я, но меня уже отодвинули от котла. Вскоре озеро чуть было не выплеснулось из берегов, когда в него со счастливыми криками ухнула толпа гигантов. Скинуть перед купанием шкуры догадались не все. Я сидела у опустевшего котла и искоса наблюдала за великанским купанием.

— Спсб. Блгд. Ыр. Ор. Ур. — От волнения старейшина потерял свежевозвращенный дар речи. Он сидел рядом со мной и плакал.

— Да ну не стоит, — отмахнулась я, но слушать похвалы было приятно, пусть даже не совсем понятные, — Там ничего сложного не было, просто нужно было разбудить силы, а дальше все пошло само.

— Не совсем, — тихо прошептал на ухо невесть как оказавшийся рядом Воротник.

— Что? — Я даже бросила рыться в куче сокровищ великанского племени.

Но Воротник уже стоял поодаль и заговорщицки помахивал хвостом.

— Я ненадолго. Вы пока слова подберите, хорошо? А то ведь тысячу лет никто не мог, а я сумела! — Вдохновив старосту, я зашагала к поджидающему дракончику, — Завидно, да? Хочешь праздник испортить?

— Ты спела ночную песню в разгар дня.

— Ну и что с того? — Мне совершенно не хотелось сейчас слушать о допущенных ошибках.

— Точно не знаю, — признался Воротник, — Но кое-что в них уже изменилось.

Я пригляделась к купающимся, перевела взгляд на старейшину. Чем больше великаны натирались чудо-кашей, тем светлее становилась их кожа и волосы.

— Может, это они были очень грязными?

— Нет.

— Может, им понравится?

— Может, — согласился Воротник и тут же безжалостно завершил: — А вот что-нибудь еще — не уверен.

Интересно, как их будут дразнить соседи? Снежные пушистики? Почему-то мой взгляд остановился на великанском котле.

— Знаете, я бы еще с вами посидела, честное слово!

Но вот только что моя птичка напомнила — пора в путь! Мне еще три песни надо спеть за сегодня!

— Ы-ы-ы, — заревел старейшина в голос. Ему на помощь спешили потревоженные купальщики.

Потом было много шума, уговоров остаться, посидеть, попеть песни. После последнего предложения я начала прощаться еще более решительно и паковать мешок. Отбиться удалось почти от всех великанских подарков, кроме крохотного — с мой кулак — твердого камня, который нельзя было поцарапать или пустить на наконечники. Великаны просто кололи им другие камни. Я чуточку перестаралась с объяснением, какой он ценный и полезный, и тут же получила его в подарок, как ни противилась. Таких камней у великанов было еще штук пять. Ладно, разберутся сами в ценах Семи Королевств. Мое дело — предупредить. А больше ничего я и не взяла — ни очень хороший каменный нож, ни забавную, похожую на зайца ветку, ни даже священную черную дубину — настоящее бревно с набалдашником. Огорченный Бур снял с шеи чей-то здоровенный коготь на шнурке и нацепил на меня.

— Хорошо. — Расстраивать великана я не стала, тем более что была занята — вырезала последние руны на пеньке.

— Значит, так, если еще лет через тысячу понадобится музыкант, просто покажете ему этот пенек. Он разберется. Что помнила — написала.

Старейшина и девочка-«эльф» кивали разом. Хмурую девчонку ожидало почетное и приятное бремя прижизненной героини племени — она ведь помогла великой колдунье из-за гор, то есть мне.

Обратный путь был гораздо легче и короче.

— Ты это что, специально петлял? — подозрительно спросила я, когда без особых пропастей, обрывов и мостиков перед нами появилась дорога.

— Угр… Быр… — как-то быстро разучился говорить здоровяк.

— Ну ладно, — оставила я его в покое. Хитрость великаны теряли, похоже, в последнюю очередь. Мы трогательно попрощались, здоровенные фигуры направились в лес. Что-то до сих пор меня смутно беспокоило.

Вспомнила!

— Слушай, а как ты узнал, что я Странствующая? — крикнула я в удаляющуюся спину, — Только не ври, что на пенек похожа! Там у вас просто чудовище вырезано!

— Пхж корх скрлп, — поспешил ответить великан и прибавил ходу.

— Чего он там сказал? «Похожи, как ореховые скорлупки?».

— Я не понял. — Воротник глядел совершенно невинным взглядом.

— Ну есть в здешних местах хоть какое-нибудь страшилище, с которым меня не спутают? — вздохнула я, и мы двинулись в путь.

Мы двинулись прежним порядком, и шагов двести я выдержала молча. Но не больше. Как я их всех заколдовала! Как я все подобрала! А как сделала! От величия сотворенного меня просто распирало, да и вообще хотелось поболтать.

— А ведь ты оказался прав. Молодец!

Услышав похвалу, Воротнике подозрением повернул голову.

— Я ведь не верила, что смогу подобрать песню, а ты знал!

Дракончик смолчал.

— А ведь и правда оказалось легко, — продолжала болтать я. — Вот возьмем, к примеру, запертую дверь и ключ к ней. Глянешь на ключ — в жизни такого не сделаешь! Такой он весь фигурный, гладкий. Потом попробуешь — а замок можно гнутым гвоздем открыть!

Воротник хранил молчание.

— Может, буду чародейством подрабатывать, — вслух мечтала я. — Порчи снимать, сглаз отводить… С кого серебрушка, с кого ползолотого.

Дракончик молчал.

— Да ладно, я ведь справилась неплохо! Может, возилась долго и в конце запуталась, но ты мне помог!

— Я?! — От неожиданности дракончик остановился.

— Ну да, в конце, когда я не знала последних слов. Ты мне подсказал, что разгадка спрятана в самих великанах!

— Когда?

— Когда я к тебе повернулась, а ты на них кивнул.

— Шшшш, — Воротник смущенно пошипел, а потом вдруг признался: — Я показывал тебе, что нам всем пора бежать.

— Чего?! — теперь уже остановилась я.

— Во весь дух и не оглядываться. А то разбуженные чары могли такое натворить…

— Да ладно, у меня же получилось! Не все так страшно! — возразила я и тут же уточнила: — А если бы не вышло?

— Чары превращения могли обрушиться на всех, без разбора.

— Как? Что? А-а-а…

Представившиеся картины не радовали.

— Так ты! Ты! А как же «Ты можешь! Ты Х'иссин!» Я ведь без тебя не взялась бы!

— Да я и не думал, что у тебя что-нибудь получится, просто хотел тебя подбодрить, — повинился дракон. — А потом уже было поздно.

— Ах ты!

На всякий случай дракончик юркнул в кусты, а я до вечера печально прощалась с мечтой о своем славном чародейском пути.

Глава тридцатая ОБ УРОКАХ ПЕНИЯ.

Я не заметила бы его даже ясным днем, не то что в этих сумерках. Проехала бы рядом, но он шевельнулся. Отодвинулся от дерева и встал на моем пути. Плащ с капюшоном закрывал его почти целиком, кроме длинного копья в правой руке. За спиной качнулся лук. Мышак остановился сам, без моих приказов.

— Доброго вечера, — начала я, попытавшись стукнуть ногой замершего рядом Воротника. Совсем этот мелкий распустился — никого в упор не видит и не чует. Дракончика я не достала. Со стороны этот дрыг, наверно, выглядел странно. Воротник удивленно на меня покосился. Незнакомец повелительно повел рукой вниз.

— А, спешиться? — Я соскочила с Мышака. Незнакомец сделал шаг в чащу, оглянулся и поманил меня рукой.

— Слушайте, мне вообще-то не туда… — начала было я, но незнакомец откинул капюшон. Чистокровный Перворожденный! Его глаза были бездонным звездным морем. Он повернулся и пошел, я за ним следом. Я шагала, глядя на качающийся на спине проводника лук, Воротник шел рядом, и Мышак — вот уж чудо — не брыкался, не упирался и не фыркал мне в макушку. Вокруг нас быстро темнело. Не люблю ходить по темному лесу. Корни норовят зацепить за ногу, непонятные создания шуршат рядом или беззвучно задевают лицо, а любая подвернувшаяся ямка или нора может закончиться вывихнутой лодыжкой. Не говорю уже о таящихся во мраке хищных созданиях. В общем, ходить по ночам я не любила. Но сейчас было не так. Неяркое сияние озаряло путь Перворожденного, как просыпавшаяся с ночных небес звездная пыль. И становилось все ярче, пока сгущалась темнота. За Пришедшим Первым оставалась медленно меркнущая дорожка, по которой я шагала безо всякого страха. Да, я не боялась и не возмущалась. Почему? Я не знала. Куда мы шли? Зачем? Это тоже меня не беспокоило.

Мой проводник вдруг повернулся. Показал на Мышака, выставил вперед ладонь. Молча, уже не желая рушить тишину, я привязала своего коня к какому-то дереву, и мы двинулись дальше — уже недалеко.

Звездное сияние наполняло открывшуюся среди деревьев поляну. В свете дня она могла быть обычной лесной опушкой, пастбищем для оленей и коз, но сейчас превратилась во дворец с крышей из ночного неба. Верный знак — они были здесь. Перворожденные замерли у деревьев — я их не видела, но ясно ощущала. Ну и зачем меня сюда привели? В звездном сиянии мерцали сотни покрывающих поляну синих цветков, и между ними порхала крупная искра. Вечерний Народец? Поклонник моих песен, рассказавший обо мне Перворожденным, и от меня ждут выступления? Услышали о заколдованном народе великанов и хотят попросить помощи? На краю поляны замер эльф со свирелью в руках.

Мой проводник отступил, растворился в ночи.

— Извините, а зачем меня сюда… — начала я говорить не то эльфу, не то какому-то кусту. Но замолчала сама.

По поляне пронесся едва слышный звон. Искорка Вечернего коснулась цветка, потом еще одного.

— Дзинь! Динь! Дзинь! — Вечерний звонил цветками без складу и ладу, не выдерживая ни ритма, ни мелодии. Он то надолго замирал, то вдруг начинал суматошно метаться по поляне. Скачущая по лугу корова с боталом справилась бы лучше. Я уже было открыла рот, чтобы поправить маленького неумелого музыканта. Чужая воля остановила меня без жестов и слов.

«Слушай!» Я подчинилась безмолвному приказу.

Странные вещи происходили со звуками. Как-то окреп, усилился шум далекого ручья, ветер донес равномерное уханье совы, негромко скрипели остывающие после жаркого дня деревья. И во все это вплетался тонкий хрустальный перезвон цветков. Вплетался, чтобы поддержать и повести, остановить или отметить паузу.

Негромко загудела натянутая меж веток паутина.

Доннн!

Вздохнул опадающий в неурочную пору лист.

Дзинь! Дзинь!

Скрипнул скатывающийся с маленькой горки камешек.

Динь! Донн!

С шорохом откатилась веточка под лапами пробегавшей мимо лисы.

Динь! Донн!

То один, то другой звук вечернего леса долетал до поляны, чтобы сплестись с мелодией маленького музыканта и вновь уйти или остаться основой.

На синих лепестках заблестели капельки вечерней росы. Звон стал глуше. Синие лепестки закрывались.

Динь! Дзинь! Донн! — отчаянно заметалась меж цветков искорка, удерживая на поляне музыку леса, но пора Вечернего уходила.

Динь! Дон! Дон! — Звон становился все тише. И вот, когда почти утихли хрустальные звуки, когда музыка почти ушла за грань слышимого, ниоткуда родилась нежная протяжная трель. Она ширилась, росла, вплеталась и вилась, полнила собой поляну, поднималась к вечернему небу и растекалась у корней. Она подхватила угасающую мелодию Вечернего и унесла к звездам.

Настала тишина. Перворожденный на поляне застыл с поднесенной к губам флейтой. Сколько мы еще сидели, впитывая память о вечерней песне? Я не знала. Но позже на поляну начали выходить по одному стройные фигуры в плащах и кланяться застывшему музыканту. Я тоже вышла, когда настал мой черед. Каждый мой шаг был попирающим вечернюю песню кощунством. Я тоже не стала ничего говорить, низко поклонилась мастеру. Вышедший рядом Воротник на мгновение положил голову флейтисту на колени.

Проводник ждал нас у деревьев.

Весь обратный путь я восхищенно слушала ночной лес. Тончайшая ткань Музыки Ночи расползалась под моей неловкой хваткой, но я еще помнила, еще была полна той самой, единственной трелью на поляне. Есть вершины, что нам покорить суждено, есть те, что одолеть в нашей власти. Но есть дороги, на которые не стоит даже ступать. Можно лишь глядеть со стороны со щемящим восторгом.

Я поняла, что Перворожденного перед нами нет, когда под моей ногой зачернела полоса дороги.

— Знаете что? — сказала я Воротнику с Мышаком. — Я, пожалуй, не буду сегодня спать.

Сон развеет это колдовство. Ощущение музыки уйдет безвозвратно. А пока я могла посидеть у костра и послушать песню растущей травы.

Глава тридцать первая РУБЕЖ.

— Вот серебряная монета. За меня, за коня и за птицу. И спать где-нибудь можно лечь? А то я за ночь глаз не сомкнула!

— Да, в избе и постелю…

— Тетенька, тетенька, а меч у вас есть?

— Есть.

— А вы им головы рубили?

— Нет.

— А почему?

— Никого догнать не смогла. А ты быстро бегаешь? — Я оценивающе глянула на мальчишку, положив руку на рукоять Шпильки. (Малец засомневался.) — Мою птичку обгонишь?

Рядом выдвинулся Воротник, и надоедливое дитя решило отступить.

— А песню споете? — уже с безопасного отдаления поинтересовался бойкий внук.

— Нет! Знаете, не надо стелить в избе, — сказала я хлопочущей по хозяйству бодрой старушке, — У вас сеновал есть? А просто стог где-нибудь неподале… — Я еще раз глянула на носящегося по двору мальчишку. — …Подальше от села?

— Близко! Очень близко! — шептал себе Черный Повар, нещадно настегивая коня. Да, недавно он уже так себе шептал. Да, он остался после этого ни с чем. Но Черный Повар не собирался менять привычек из-за парочки неудачных случаев. Он настигнет их. Все равно настигнет. А шепот все равно слышат только он сам и его конь, так что, даже если ничего не получится, он не будет выглядеть глупо. Но в этот раз неудачи не будет! Он настигнет дракона! Обязательно!

Копыта стучали все ближе и ближе. Вот в темноте зачернела фигура чернее всякой ночи. Угрожающе подняла руку.

— Не-э-эт! — Я вздрогнула и проснулась. От толчка зашелестела сухая трава, в образовавшуюся прореху заглянул солнечный лучик.

Так это был только сон… Я вздрогнула и поежилась. Сено щекотало меня в душистых объятиях, но спать уже не хотелось. Я вздохнула и выбралась из стога. Рядом что-то зашуршало. Я отскочила, но тут же облегченно остановилась. Из сена высунулся здоровенный клюв. Воротник. Понятно. Тоже пришел сюда спать, когда наконец наелся.

Я глянула поверх деревьев. До гор осталось совсем немного, и лес уже не мог заслонить заснеженные громады. Они высились впереди, окутанные туманной дымкой.

Скоро Воротник будет дома — если не наврал тогда про Лазурные горы. Кто их поймет, этих детенышей? Они часто и сами верят в свои выдумки.

Мне будет его не хватать.

— «Когда окончатся пути и будут песни спеты…» — задумчиво сказала я, — Слушай, а ведь я и правда спела вчера у озера все песни! Все, которые знала.

Значит, и правда конец пути.

— Я видел сон, Х'иссин. — Дракончик ткнулся мне в ноги. Что-то он был подозрительно тих и печален. — Он мчался за мной, и топот его коня раскалывал ночь.

— Ты тоже? — Я погладила малыша по перьям. — Бывают плохие сны, не расстраивайся. Это просто сон!

— У драконов не бывает просто снов, — тихо возразил Воротник.

— Пошли в дом, выпросим у хозяйки свеклу, — попробовала я развеселить дракончика, пошла вокруг стога и остановилась.

У ворот стояли черные лошади и ходили черные фигуры.

— За мной, — приказала я, проносясь мимо опешившего Воротника. — Скорее в лес! Нас там не заметят!

— Ух ты, какой меч! Ух ты, какой плащ! А бегаете вы быстро?

— Отстань! Вы кормили его курятиной? А петрушку давали? — спрашивал главный Черный у бабки. В последнее время Королевскому Повару приходилось много общаться с людьми, и это его очень сердило. Но он старался быть вежливым изо всех сил. — Ребра ему кто-нибудь щупал? Да-да, этой птице! Сколько жира на боках? Шкура мягкая? Гребешок упругий? Сливы давали? Мяты, если бы он съел хоть пару листиков мяты! И сливами могли бы начинить!

Кто знает, до чего довел бы этот разговор. Кто знает, какие гадости устроил бы Королевский Повар — ведь он был сейчас даже злее обычного, а это непросто, уж поверьте. Но тут он замер и начал со свистом нюхать воздух.

— Ты близко, дракончик, нежный, мягкий, вкусный дракончик, очень близко, — неприятным голосом (ну а что делать — другого голоса у него не было) пропел Черный Повар и заспешил со двора. За калиткой он остановился и еще раз тщательно принюхался. — Дракончик, молодой нелетающий дракончик, ты спешишь, ты бежишь, ты похудеешь и станешь жестким, — пробормотал себе Повар, доставая черный гребень из черного кошелька. — Не надо бегать, молоденький дракончик, не надо спешить.

Черная рука примерилась, воткнула черный гребень в землю и пробороздила полукруг. Лес где-то впереди отозвался стоном и треском. Злая, нехорошая улыбка заиграла на губах Королевского Повара, но из-за глубокого капюшона ее никто не видел.

— А бегаете вы хорошо? — крикнул вслед черным всадникам мальчишка.

— Что это? — Я остановилась, но впереди уже не было грома. Так, шуршало, хрустело поскрипывало по мелочам. И сидел на дорожке Воротник с самым что ни на есть потерянным видом.

Лес лег целиком набок, одно дерево на другое, от вековых сосен до молодой поросли. Перед нами была сплошная стена.

— Обратно, — выдохнула я. Мы снова помчались по тропинке. И остановились шагов через тридцать.

— Поздно, — сказал неприятным, меняющимся голосом неприятный человек в черном. — Дракончик, маленький нелетающий дракончик, наконец-то я тебя нашел, я чую тебя под этими глупыми перьями. Не сопротивляйся, дракончик, не противься. Я позабочусь о тебе, дракончик, я начиню тебя сельдереем и петрушкой с морковкой, я отварю тебя в лучшем масле, я запеку твой хвост со щавелем и посыплю лучшим душистым перцем.

— Есть? Меня? — взвизгнул растерявшийся Воротник. Такого он явно не ожидал.

— Да, дракончик, мне не нужны твои сокровища, мне нужен ты, дракончик, твое нежное мясо, твои молоденькие косточки.

Мы развернулись и снова побежали.

— Перелезем! Подроем! Перелетишь! — на бегу предлагала я дракончику.

Черные всадники слезли с черных лошадей и двинулись следом.

— Иди ко мне, дракончик, — поманил Черный Повар Воротника скрюченными пальцами, но пошатнулся и чуть было не упал. — Ты научился защищаться, маленький дракончик? Но тебе все равно от меня не уйти!

— Переползем! Перелетим! Подкопаемся! — предлагала я на бегу.

Завал. Я без толку подергала за ветки.

— Нужен огонь, — выдохнул Воротник.

— Не сопротивляйся, дракончик, — продолжал убеждать Черный Повар, выступая вперед. — Ты будешь доволен, дракончик. Я приготовлю из тебя замечательное блюдо!

Я встала на пути и подняла Шпильку.

— Девочка, не мешай мне, не зли меня, — обратился к новой преграде Черный. — А то я накажу тебя и всех, кто помогал вам, сильно накажу.

Я зажмурилась и ударила.

— Ай!

Я осторожно раскрыла глаза. Черный человек стоял как ни в чем не бывало, а от Шпильки шел легкий дымок.

— Не старайся, девочка, отступи.

— Нет! — ответила я сквозь слезы.

— Агни, Х'иссин. Агни эроа омэ! — сказал за спиной Воротник.

Огонь вспыхнул вокруг моих пальцев, но не опалил. Черные опасливо попятились.

— Глупая девочка, — прошептал главный Черный. — Нелетающему дракону и глупой девочке не победить меня. Ваше маленькое пламя мне не повредит.

Я ударила его огненным кулаком и закричала от пронзившего меня холода.

— Эт мар агни, — сказал за спиной Воротник.

Да будет огонь. В этот раз я его более чем поняла. Черный Повар ни о чем не догадался. Правая рука была сплошным куском льда, но на левой остался огонь. И этим огнем я ударила по завалу деревьев за моей спиной.

Пламя побежало по сырому дереву быстрее ветра и уже через миг встало ревущей стеной. Черные вновь попятились, все, кроме главного.

— Вы рассердили меня своими выходками, глупцы, — прошипел Королевский Повар и поднял руку, в которой родилось что-то черное, ледяное и нехорошее.

— Эт мар агни, верь мне, Х'иссин, — сказал Воротник и бросился в огонь, раскрывая крылья.

— Куда?! — завизжал Повар, швырнул в пожар свой нехороший черный волшебный комок, и пламя тут же начало сникать и гаснуть, — Ты не сгоришь, не уйдешь от меня, дракончик!

А он и не собирался. На теплом воздухе сгорающих десятков деревьев, раскрыв пламенеющие крылья, он взвился высоко-высоко над огнем.

— Сейчас пламя угаснет, и ты упадешь на своих слабых маленьких крыльях, дракончик, ты еще не умеешь летать, ты слишком мал!

— Умеет! — возразила я.

Деревья погасли. Воротник начал падать.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся Повар неприятным, меняющимся смехом.

А Воротник отчаянно хлопал крыльями, причудливо кружился и упал. Но оставил в небе пламенеющий след. Руну Агни. Знак огня.

— Ай! — успел сказать Черный Повар. В этот миг он пересмотрел свои взгляды на мир. В список тех, кого он не только презирал, но и боялся, он добавил еще молодых вкусных драконов. Но об этом никто не узнал. Потому что мигом позже руна в небе вспыхнула. И затопила все огнем.

Я осторожно открыла глаза. Я была цела и невредима, без малейшего пятнышка копоти на одежде, а вокруг меня расстилалась ровненькая, покрытая пеплом поляна шагов тридцать в ширину. И невозможно было различить, что в этом слое пепла недавно было деревьями, что — травой и камнями, а что — зловещим Черным Отрядом с ужасным Поваром во главе.

— Кхе-кхе… — Откашливаясь, я заспешила к единственному холмику на этой поляне.

На Воротнике не осталось ни одного пера, ногтя или тряпки — как в день нашей встречи. Он был невредим. И холоден как лед.

— Ну что ты, не умирай! — Я держала его голову на коленях. Костер горел, но никак не мог нагреть тело дракончика. — Я потащу тебя, понесу, повезу, только держись, — плакала я над Воротником.

— Не надо никуда везти, — вдруг ясно сказал дракончик, — Теперь меня скоро найдут. Они видели знак.

Я держала его голову на коленях до вечера. Пока с неба и правда не упали два огромных стремительных чудовища, легли перед Воротником на брюхо и склонили головы. Я плохо понимаю Истинную Речь. Но по-моему, они извинялись, что не смогли догнать легкого маленького повелителя на своих дозорных ветрах и долго не могли его найти, а примчались, как только увидели знак. Воротник что-то им ответил, и тогда на меня оказались устремлены их бездонные, чарующие глаза, причем все четыре на двоих сразу, а не как у Воротника — либо правый, либо левый. Похоже, это меняется у драконов с возрастом.

— Х'иссин, — пророкотали они разом и склонили головы.

— Я не захватил с собой сокровищ, — сказал мне маленький драконий король. — И нет их у меня еще, честно говоря. Не скопил. Но ты все равно получишь награду, Хиссина.

И дракончик, нет, Его Величество резко что-то дернул у себя в пасти и протянул мне зуб.

— Бери, бери, у меня новый вырастет, а этот все равно зашатался, когда я упал, — успокоил он меня. — А отданный драконом по доброй воле зуб — это огромная ценность! Не то что собранные на месте семейной ссоры или драки с троллем! А еще один подарок будет всегда с тобой, и это от меня уже не зависит. Ты выбрала его сама.

— Агни валоарэ эа. Истинное пламя меняет мир. И если кого-то дракон называет старшей матерью, то это не просто слова. Я уже поняла, — подтвердила я, и дракон довольно кивнул. — Ну и что же будет со мной дальше? Когда я отращу гребень с крыльями, задышу огнем и начну утаскивать детишек с лужаек?

— Не раньше, чем я полечу без дозорного ветра, — ответил Воротник, ах да, король, который уже и не думал умирать. — Но вот об ожогах тебе придется вообще забыть. И мало ли что еще проявится.

— Умение убеждать, предвидеть, повелевать взглядом… Слушай, а что это у тебя за цепочка на шее?

На шее дракончика блестели, как новенькие, звенья цепи, очень похожей на снятую с пышкуновской телеги. Свободные от малейших следов ржавчины. Как она уцелела в огне и недавних передрягах? Железной цепочке такое не под силу. Боюсь, с этой цепью Пышкун потерял гораздо больше пяти золотых.

— А чуять клады и драгоценности и тащить их без зазрения совести я тоже научусь?

— Ой, нам пора, — как-то быстро нашелся маленький король.

Налетел холодный пронзительный ветер, гоняющий белоснежные облака вокруг сияющих пиков. Развеял пепел, надул крылья трех драконов.

— Мы еще встретимся? — крикнула я вслед трем исчезающим в звездном небе фигуркам.

Ветер скомкал ответ. Воротник сказал либо «да», либо «никогда». Небольшая разница, что тут говорить. А я вздохнула и зашагала к деревеньке, в которой вовсю лопал овес и нежился в стойле Мышак и ничего знать не знал о великих подвигах и боях своей хозяйки.

Нет, а все-таки почему он коров боится? Так ведь и не признался, ящерица крылатая! И как он первым полетел, если летать не умеет? Нет, правильно говорят: никогда не заговаривай с драконом. Хотя это правило я и не нарушила. Ведь я-то думала сначала, что говорю с рябиной.

Но ничего, мы еще встретимся!