Концессия на крыше мира.

I. БУРНОЕ ЗАСЕДАНИЕ ВСНХ ЕВРАЗИИ.

Заседание началось поразительным событием. Пришлось ждать докладчика.

Наконец, после того, как часы Дворца Труда сыграли последние аккорды «Евразеллы», на пороге зала заседаний появился долгожданный докладчик — только что прибывший из Лхассы председатель ВСНХ Тибетского СССР Лю-Хен-Го.

Лю-Хен-Го, как всегда, был невозмутимо спокоен. Кивок головой — и он уже сидел на обычном месте.

Немедленно приступили к разбору вопросов повестки.

Производственный план Урала оказался «вермишельным» вопросом. Совет как-то вяло слушал цифровые данные о выплавке платины и других металлов. Проект сдачи турбин для центральной электростанции Северного полюса был тоже утвержден без всяких изменений по истечении 10 минут. Это было вполне нормально. Весь план прорабатывался предварительно в Госпланах заинтересованных союзных советских республик и был одобрен Верховным плановым советом Евразии.

Второй вопрос, — сообщение о предстоящем через три дня окончании работ по электрификации территории треугольника Бомбей-Ташкент-Петропавловск-на-Камчатке, — тоже не вызвал прений или вопросов.

К работам по электрификации этого огромного района приступлено было еще два года тому назад — в день годовщины провозглашения Союза Социалистических Советских Республик Евразии, организованного из всех советских республик материка, называвшегося раньше по частям — Европой и Азией.

Третий вопрос — предоставление концессии на Памире гражданину Северо-Американских Соединенных Штатов Мак-Кертику — вызвал оживленный обмен мнений.

Больше того: председатель Совнаркома Англии, Блэкборн, еще до доклада Лю-Хен-Го предложил снять вопрос с повестки. Блэкборн был возбужден. Нет! Он не согласится обсуждать этот вопрос. Для чего же существуют контрольные цифры Верховного планового совета? Что?! Они всем известны?! Хорошо! Но разве там не сказано, что Евразия положительно не нуждается в иностранном капитале, а значит, и в сдаче концессии?

— Мы категорически отказываем уже шестой год в предоставлении концессий кому бы то ни было. Решения союзного Совнаркома на этот счет достаточно ясны. Я вообще не понимаю, — горячился Блэкборн, — на каком основании ставится вопрос на обсуждение?!

— Польстились на этот мифологический новый химический элемент — «теллит», которым Мак-Кертик соблазнил Институт Рыкова, — ядовито разъяснил ему Колесников, представитель Сибирского края.

Докладчик Лю-Хен-Го терпеливо выслушал тираду Блэкборна и потом изложил точку зрения Тибета:

— Открытый Мак-Кертиком после упорного десятилетнего труда новый металл, теллит, обладает исключительными по своему значению свойствами. Один грамм теллита, по опытам, произведенным в Институте имени Рыкова, с успехом заменяет десять килограмм радия. Смесь теллита и стекла — «кертикит» — благодаря своим свойствам может заменять не только железо и сталь, но, по-видимому, и все металлы, до сих пор известные науке и промышленности. Широкое использование кертикита произведет переворот в хозяйстве всего мира. Кертикит в ближайшем будущем станет самым дешевым и прочным материалом для жилых построек, для фабрик, заводов, машин, аэропланов, даже для одежды. Мак-Кертик утверждает, что Памир — единственное месторождение теллита во всем мире.

— Госплан Тибета полагает, — заключил Лю-Хен-Го, — что в результате деятельности концессионного предприятия вопрос о населении и использовании Памирского плоскогорья будет разрешен безболезненно и без особых на то затрат со стороны народного хозяйства Евразии. За это говорят и предварительно разработанные основные условия концессионного договора между Евразией и Соединенными Штатами Америки. Они обычны, за исключением одного пункта: Мак-Кертик имеет право пользоваться услугами двух инженеров-американцев, помимо двух помощников, назначаемых Институтом Рыкова. Остальная рабочая сила вербуется из слушателей наших высших технических школ. Разработка месторождения ведется исключительно при помощи механических приспособлений.

— Мы не можем допустить вывоза теллита за пределы Евразии, — заявил Уратлава, председатель Всеиндийского Союза Советов. — Этот металл может дать перевес Америке, единственному еще сохранившемуся гнезду капиталистического строя. А теллит, по предположению нескольких видных ученых, произведет переворот не только в хозяйственной деятельности человечества, но, несомненно, и в военном деле.

— В таком случае, теллит — угроза существованию Евразии, — сказал Таль, представитель Госплана Германии. — Об этом говорит и то обстоятельство, что Мак-Кертик сохраняет в тайне способ добычи теллита.

Председательствующий Шенеберг с трудом восстановил порядок.

Такого бурного заседания не запомнили даже старейшие секретари ВСНХ Евразии, наблюдавшие за исправным действием восемнадцати радиодиктофонов, записывающих и одновременно передающих речи ораторов во все ВСНХ и Совнаркомы всех союзных республик Евразии.

Решение ВСНХ гласило:

«Ввиду того, что способ добычи теллита из горных пород Памира составляет тайну Мак-Кертика, не желающего открыть ее Институту Рыкова, в предоставлении концессии — отказать. Постановление представить на утверждение президиума ЦИК Евразии.».

Через час дневные выпуски печатных и радиогазет уже приводили отчеты о только что закончившемся заседании ВСНХ.

Вопросу о концессии на Памире уделялось мало внимания.

Особого мнения держались дальневосточные и тибетские газеты.

Лхасское «Красное знамя» в статье «Концессия на крыше мира» приводило такие доводы:

«Памир присоединился к Тибетскому ССР лишь четыре года тому назад. Слабое финансовое положение ТССР не дает возможности в ближайшие десять-пятнадцать лет улучшить благосостояние таджиков и ягнобов, жителей Памира. Рассчитывать же на ассигнования центра пока не приходится. Тибет слишком хорошо знает, какие капитальные работы и, главное, расходы придется выдержать в ближайшие годы общесоюзному бюджету».

Статья заканчивалась так:

«При помощи же концессии Мак-Кертика мы улучшим положение туземного населения да увеличим и обогатим народное хозяйство Евразии и науку новыми ценными вкладами».

Вечерние выпуски газет сообщали:

«Получено извещение, что заседание президиума ЦИК Евразии по вопросу о концессии на Памире состоится через два дня, 19 января 1945 года».

II. МАК-КЕРТИК НЕДОВОЛЕН.

— Вопрос решен. Я готов на какие угодно жертвы.

— Ваша задача проста и ясна. Вы займете разговором директора Института и докажете ему, что теория Эйнштейна вовсе не имеет той практической ценности, которую приписывают ей сотрудники Белабедской сейсмографической станции. Мои формулы вам достаточно хорошо известны, надеюсь?

— Да! Но…

— Опять ваше «но»!..

— Профессор! Вы меня не переубедите. Эйнштейн прав. И тысячу раз прав. Я никогда не соглашусь признать ваши исчисления правильными.

— Мистер Дунбей! Разрешите вам напомнить, что ваше, хотя бы и мнимое, согласие нам необходимо. Речь идет о существовании Североамериканских Соединенных Штатов. Насколько я знаю, в ваших жилах течет ничем не запятнанная кровь американца. Это обязывает вас. Ха-ха! Непонятный и неожиданный отказ этих красных правителей разбил все наши планы. Нам придется все начинать сначала и, конечно, по-новому. Помните, мистер Дунбей, что единственное пока известное и вообще возможное, по моим расчетам, месторождение теллита находится на территории Евразии.

— Хорошо, мистер Мак-Кертик. Я… согласен. Но… ведь ваши исчисления ошибочны…

— Мистер Дунбей, это покажет будущее. С помощью теллита мы разгадаем не только эту проблему. Впрочем…

— Мотор подан, — прервал разговор вошедший в комнату молодой китаец Ху.

— Мистер Дунбей, в дорогу!

— В дорогу!

Мак-Кертик и Дунбей поднялись на посадочную площадку, устроенную на двадцать четвертом этаже небоскреба.

— Папа, возьми меня с собой! Ты только недавно вернулся. Мне так страшно без тебя. Эти десять лет, которые ты провел там, на крыше мира, совсем испортили тебя. Правда, мистер Дунбей, папа должен взять меня с собой?

Эди, дочь Мак-Кертика, была уверена, что Дунбей с большим удовольствием поддержит ее. Но она ошиблась. Дунбей слишком хорошо знал, что авиетка, которая была готова к отъезду, рассчитана ровно на три человека, считая и пилота.

Мак-Кертик не заметил смущения Дунбея и, не дожидаясь его ответа, категорически отказал Эди.

— Папа, мистер Дунбей! Вы ведь обещали мне, что я поеду с вами в страну советов… — Эди приуныла. — Я должна повидать Памир. Я должна повидать Москву. Я должна! А вы хотите меня оставить снова за бортом… — ее голос звучал капризно и настойчиво.

Дунбей задумался.

Эди была дорога Дунбею уже давно. И сейчас он снова обдумал свое отношение к Мак-Кертику и к Эди.

Что связывало его с Мак-Кертиком? Научная деятельность? Нет, и опять нет. Ведь уже два года, как они безоговорочно разошлись в оценке основных вопросов мироздания. Мак-Кертик был закоренелым консерватором. Дунбей — дерзателем. И это — во всем. Если бы не Эди…

— Эди, я обещаю вам, что в следующий раз мы отправимся вместе. Мы вернемся через несколько дней.

— Хорошо, мистер Дунбей. Я жду.

Мак-Кертик привычными движениями руки уже настраивал громкоговоритель, устроенный в центре кабины. Ху в последний раз проверил мотор.

Дунбей едва успел прошептать Эди на прощанье, что он счастлив слышать о ее желании посетить Евразию.

Через две минуты авиетка бесшумно отделилась от посадочной площадки и, поднявшись на высоту в тысячу метров, помчалась к Великому океану.

Авиетка, сконструированная Дунбеем, работала безукоризненно.

Через восемь часов двадцать минут Мак-Кертик, Дунбей и Ху уже стояли на площадке Института имени Рыкова. Встреченные в пути воздушные разведки Евразии, удостоверившись, что въезд авиетки разрешен, беспрепятственно пропустили ее на территорию Евразии.

Мак-Кертик не мог отказать себе в удовольствии сделать двадцатипятиминутный крюк для того, чтобы бросить хотя <бы> взгляд на «крышу мира» — Памир, куда его неудержимо влекло.

Руководители Института имени Рыкова, Терехов и Сабо, с нетерпением ждали американских гостей.

Изыскания Мак-Кертика, оставленный им в Институте теллит — произвели переворот в науке. Дунбей же был известен в Евразии, как один из тех многочисленных крупных научных деятелей, которые стояли гораздо ближе к новому, нежели к старому — капиталистическому строю.

Терехов, приветствуя прибывших, не удержался — и сразу же сообщил Мак-Кертику поразительную новость:

— Компас, находящийся в одном помещении с теллитом, перестал функционировать. Все наши попытки восстановить его оказались тщетными. По исследовании компаса на заводе выяснилось, что он демагнетизирован и составные части его утратили свои первоначальные свойства.

— Я это предвидел, — спокойно заметил Мак-Кертик. — Компас, несомненно, теллитизирован и превратился в материю, близкую по своим свойствам к кертикиту. Для выяснения всех этапов этого превращения необходимо будет немедленно повторить опыт.

Дунбей и Сабо в это время горячо спорили о теории относительности Эйнштейна и так углубились в дискуссию, что не заметили, как вышли из кабинета Терехов и Мак- Кертик.

Сабо не мог понять «измены» Дунбея.

В самом деле, Дунбей, прежде горячий сторонник и некогда личный ученик Эйнштейна, приводил ряд блестящих, — правда, малоубедительных для Сабо, но увлекательных и остроумных доводов против основ теории относительности.

И, что особенно странно, Дунбей упорно отказывался придавать значение недавним опытам, произведенным научными сотрудниками Института.

— Хорошо, — сказал Сабо холодно. — Прекратим на сегодня наши дебаты. Завтра при вашем личном участии мы повторим наблюдения над Марсом и Сатурном. Результаты этих опытов будут достаточно красноречивы и убедительны.

Мак-Кертик и Терехов до поздней ночи занимались в главной лаборатории Института.

Во время опытов Мак-Кертик пытался дать ряд остроумнейших объяснений демагнитизации компасов. Четыре компаса, после прикосновения к теллиту, перестали функционировать.

Благодаря произведенным наблюдениям и измерениям удалось выяснить лишь то, что поле влияния теллита ограничивается пространством, равным девятистам семидесяти сантиметрам во всех направлениях. За этим пределом размагничивающее действие его прекращалось.

При опытах присутствовали четыре ближайших помощника Терехова. Самый молодой из них — профессор Киссовен — впервые увидел теллит. В деревянном футлярчике — серый, похожий на пепел, комочек. Киссовен задал Мак- Кертику несколько вопросов.

Американец, с видимой неохотой, стал рассказывать уже давным-давно всему научному миру известную историю открытия теллита. В конце своего рассказа он как-то неожиданно, по-видимому, даже для самого себя добавил:

— Значение теллита неизмеримо. И это не только в чисто научном, но и в деловом отношении. Теллит поможет нам… — Мак-Кертик запнулся, — объяснить многое.

Киссовен насторожился. Его пытливый ум обостренно воспринял какую-то едва уловимую угрожающую нотку в заключительных словах Мак-Кертика.

— Еще один, — последний — вопрос, профессор. Почему теллит хранится в футлярчике из памирской туи?

— Ваши ботанические познания делают вам честь. Памирская туя растет лишь в одном единственном уголке мира, — в местечке Адагаде. Я полагаю, что ее произрастание стоит в определенной связи с наличием теллита в недрах Памира. Адагаде есть именно тот поселок, в окрестностях которого мной обнаружен теллит.

Киссовен принял комплимент, как должное. Это, однако, не помешало ему повторить свой вопрос.

— Гм… Дело в том, — отвечал Мак-Кертик, — что, по моим наблюдениям, памирская туя — единственный изолятор теллитоактивных лучей. Туя эта, безусловно, непроницаема для энергии, излучаемой теллитом.

О решении ВСНХ Евразии, принятом сегодня по вопросу о концессии Мак-Кертика, в течение опытов никто не проронил ни слова.

Появление Сабо и Дунбея в лаборатории послужило сигналом к окончанию занятий.

III. НЕОЖИДАННЫЙ СЛУШАТЕЛЬ.

Мак-Кертик и Дунбей разместились, по собственному желанию, в одной комнате.

Она, по-видимому, была долго необитаема. Об этом свидетельствовали сохранившиеся принадлежности электрического освещения старого типа. Проволоки, шнуры, некогда столь обычные и необходимые аксессуары, уже три года как были изгнаны из обихода всего мира.

Осветительная энергия, как и все другие виды электроэнергии, передавалась по беспроволочной системе инженера Казанцева.

Дунбей с любопытством рассматривал комнату и не без удовольствия заметил электрическую проводку — «памятник старины», как он ее окрестил шутливо.

Киссовен любил обдумывать все до конца.

«Памирская туя… изолятор… Надо проверить все данные о памирской туе».

Радиотелефон почему-то не действовал.

— Алло!.. Алло!!

Все его попытки вызвать Лондон оказались тщетными. Зато, спустя несколько секунд после включения тока, из микрофона послышались звуки.

Киссовен сразу определил, что это — не Лондон.

Не успел он запросить говорящую станцию о причине самовольного включения, как услышал, что разговор не имеет к нему никакого отношения.

— Ваши требования для меня невыполнимы и, главное, непонятны, — возвещал микрофон.

— Это не мои требования. Это призыв к вашему американскому гражданству! Речь идет о существовании Соединенных Штатов, — немедленно последовал ответ. Голос показался Киссовену знакомым.

— Мистер Мак-Кертик! В течение дня я уже третий раз слышу эту аргументацию. Признаться, она производит на меня впечатление постылого трюизма.

Киссовен задумался. Впервые перед ним встал вопрос: имеет ли он право оставаться тайным свидетелем чужого разговора?

— Мистер Дунбей, — снова послышался голос Мак-Кертика, — мы здесь на вражеской земле…

Дальнейшие слова показались Киссовену ответом на его размышления. Он внимательно стал вслушиваться.

— …Речь идет о том, кто должен владеть теллитом! Те семь с половиной грамм теллита, которые я вынужден был, благодаря дурацким законам Евразии, оставить здесь в Институте на хранение, должны дать нам возможность, при умелом обращении с ними, превратить Америку во властелина мира. До тех пор, пока теллит находится в руках Евразии и мы не имеем возможности добывать его на Памире, мы бессильны. Имея же хотя бы это количество теллита, мы сумеем подчинить себе всю Евразию — и тогда уже силой закрепим за собой право использования памирских залежей.

— Мистер Мак-Кертик! Опомнитесь! Вы предлагаете мне содействовать вам в краже теллита?

— Да! — резко прозвучал ответ. — Второй футлярчик из памирской туи уже приготовлен. Кучка пепла от вашей сигары вполне заменит теллит, и завтра мы в Нью-Йорке приступим к массовому производству кертикита для постройки воздушных флотилий, при помощи которых мы займем «крышу мира». Следующий шаг — свержение Евразийского ЦИК‘а и…

На этом звуки пресеклись.

Киссовену вспомнился разговор в лаборатории.

«Надо действовать, — решил он и взглянул на часы. — Три часа двадцать минут».

— Алло! Алло! Ботанический сад Лондона?! Сообщите спешно все имеющиеся у вас данные о памирской туе.

— Памирская туя, — докладывал микрофон, — растет только около местечка Адагаде, находящегося на южном склоне Памира. Отсюда ее название: «памирская». Во время господства далай-ламы туя считалась священным деревом, и рубка ее была запрещена под страхом смерти. В нашем саду имеется два экземпляра туи, вывезенные из Адагаде шесть лет тому назад. Считаю нужным отметить, что мы никак не можем создать для них соответствующих климатических условий, и оба деревца близки к гибели. Кстати…

— Хорошо! — прервал Киссовен. — Скажите, работают ли у вас сейчас токарные мастерские?

— Конечно! Но при чем же тут туи?

— Погодите! Не теряйте связи со мной! Я перехожу в лабораторию, и вы сейчас получите мои распоряжения.

— Есть!

И через минуту:

— Алло! Алло! Сад? Немедленно изготовьте из памирской туи две коробочки, закрывающиеся винтом. Размеры коробок: шесть на восемь на четыре сантиметра; толщина стенок — тридцать один с половиной миллиметра. Коробочки должны быть у меня не позже чем через два часа.

— Но…

— Никаких «но». Я — полномочный член ЦИК Евразии.

Через час коробки были в руках Киссовена. Они математически точно совпадали с футлярчиком теллита.

IV. ЗАСЕДАНИЕ ЦИК ЕВРАЗИИ.

Киссовен только что вернулся из Москвы от председателя ЦИК Евразии.

О чем они говорили, было известно только им двоим и присутствовавшему на беседе секретарю ЦИК Бешиеву.

В десять часов утра Киссовен явился к гостям и передал им срочное личное приглашение, подписанное Бешиевым, на предстоящее заседание президиума ЦИК.

Мак-Кертик и Дунбей, в сопровождении Киссовена, без замедления направились в Кремль.

Председатель ЦИК предложил Мак-Кертику открыть способ добычи теллита за десять миллионов долларов.

Мак-Кертик отказался наотрез.

Заседание ЦИК было закрытое. Важнейшим пунктом повестки был вопрос о концессии Мак-Кертика. Оно продолжалось несколько часов.

Докладчик Шенеберг изложил суть дела и привел все возражения и предложения, какие были выдвинуты на знаменитом заседании ВСНХ Евразии.

Содокладчиками были Лю-Хен-Го и Киссовен.

После кратких прений, в которых участвовали председатель ЦИК Соммер и секретарь Бешиев, президиум ЦИК постановил:

«Ходатайство Мак-Кертика о предоставлении ему права добычи теллита около местечка Адагаде, находящегося на южном склоне Памира — удовлетворить.

Составление условий концессионного договора и подписание его поручается президиуму ВСНХ Евразии.

Правительственным контролером производства назначается член ЦИК профессор Киссовен.

Ближайшие научные сотрудники для работы на концессионном предприятии назначаются Институтом прикладных наук имени А. И. Рыкова.

Срок концессии — двадцать четыре года».

Мак-Кертик принял решение спокойно. Лишь внимательный наблюдатель мог бы обнаружить, что он во время прений с почти иронической улыбкой вслушивался в речь Кис- совена, когда тот говорил об огромной научной ценности открытия теллита, и требовал, чтобы Евразия, как самая прогрессивная и идущая к коммунизму страна, использовала все преимущества, которые дает обладание теллитом.

Дунбей был радостно взволнован при оглашении решения. Для него всего важнее было то, что заключение договора освобождало его от той тягостной роли, которую предназначал для него Мак-Кертик. А кроме того — ведь концессия дает возможность Эди в ближайшее время посетить Евразию!.. И он решил сейчас же по возвращении в Институт по радиотелефону передать Эди радостную весть.

Он уговорился с Эди, что она приедет в Адагаде вместе с ними, как только начнутся работы по постройке необходимых для предприятия сооружений.

Общественное мнение Евразии отнеслось теперь к тел- литовой концессии гораздо внимательнее, чем в день заседания ВСНХ.

Институт Рыкова посетили в течение трех последующих дней около пяти тысяч человек, желающих ознакомиться с теллитом.

Большой популярностью пользовались монографии о «крыше мира».

Одна брошюра описывала место расположения концессии так:

«Памир, — по-киргизски „Пам-и-Дунья“ („крыша мира“), по-китайски „Чунг-Линг“, — высокая горная страна в центре той части Евразии, которая прежде называлась „Азией“. Он находится между Тянь-Шанем на севере и Гиндукушем на юге. „Крыша мира“ — крупнейшее плоскогорье мира. Она представляет собой цепь высоких, большей частью покрытых снегом хребтов, возвышающихся над дном прорезывающих их горных долин на одну-две с половиной тысячи метров. Основание этих долин имеет три-четыре тысячи метров абсолютной высоты.

Климат „крыши мира“ крайне суров и исполнен резких контрастов: зимой — сильный холод и снежные заносы, летом — не менее сильные пыльные бури.

Растительность Памира почти лишена древесных пород. Лишь кое-где есть туи и кустарники тамарисков и ивовых. Многие местности совершенно голы и покрыты только каменной пылью.

Несколько лучше положение в долинах.

Внизу, в глубокой щели с почти отвесными берегами, струится речка. По берегам извивается узенькая, не более версты шириной, полоска земли, где лепятся селения. Здесь же расположены жалкие посевы, а рядом высятся грозные неприступные скалы.

В здешнем климате успевает созреть за лето только ячмень, а пшеницу, которую кое-где сеют, в конце сентября снимают зеленой, и она созревает уже в снопах.

Остатки — всего около восьмисот человек — когда-то многочисленного народа ягнобов, загнанного в горы своими более воинственными соседями, сохранили признаки когда-то высокой культуры. Среди развалин древнего мазара обнаружены остатки старинной деревянной колонны с резной капителью, покрытой орнаментом, на котором не отразилось искусство мусульманской эпохи.

Множество поэтических легенд и сказаний говорит о духовной жизни ягнобов в прошлом. Язык их красив и звучен, в нем много общего с фарсидским, и он совершенно не похож на наречия расположенных вокруг народов».

Газеты Евразии не скрывали своего недоумения, — что же, в конце концов, побудило ЦИК отменить решение ВСНХ?

V. НОВОЕ АДАГАДЕ.

— Я привыкла жить одна, без отца. Но тут — это система. Скажите, мистер Дунбей, разве я не права? Мы приехали в Адагаде 24 января. На следующий день началась постройка рабочего городка…

— Эди, если вы хотите поразить меня и блеснуть знакомством с положением дел, то вы чуточку опоздали, — возразил Дунбей. — Я с удовольствием и с не меньшей точностью продолжу ваш отчет: 20 февраля производственные помещения и плавильная печь были готовы. Постройкой руководил лично Мак-Кертик…

Эди рассмеялась.

— Хорошо, все это так. Но я за это время почти не видела отца… Смотрите! Козуля! — крикнула она вдруг.

Дунбей был удивлен. Молча посмотрел он вслед за исчезающей козулей и подумал:

«Прежней Эди больше нет. Она исчезла куда-то, потонула в воспоминаниях. Правда, она все время здесь вместе со мной… Отца не видит… Но разве она серьезно жалуется на это? Вовсе нет! Она говорит иногда, вот как сейчас, об отце, но как-то по привычке. Даже не из приличия. Просто — по привычке. Ведь я — единственный, с кем она иногда может поговорить о Кертике… Но чем же она занята? О чем она думает?.. Она поглощена тысячами новых впечатлений… Вот только что она мне сказала, что величественный вид Памира то привлекает ее, то угнетает. „Это бывает в те редкие минуты, когда я остаюсь одна“, — добавила она тогда».

Дунбей с чувством удовлетворения продолжал изучать новую Эди.

«Большую часть времени, — размышлял Дунбей, — Эди проводит со мной или со своей новой знакомой — Соколовой, сестрой одного из технических работников концессионного предприятия. Славная девушка! Как они быстро сжились!».

И странно: он поймал себя на том, что не знает, к кому относилось это определение — к Эди или к Соколовой.

«Во всяком случае, — решил он наконец, — Эди стала мне еще ближе, еще дороже, чем там, в Америке».

— Мистер Дунбей! Взгляните! За несколько дней окрестность Адагаде изменилась до неузнаваемости!..

Согласно концессионному договору, Мак-Кертик должен был оборудовать не только добычу теллита, но и производство кертикита.

Большинство машин было доставлено с машиностроительных заводов Евразии — преимущественно с Дальнего Востока. Установкой их руководили Дунбей и Киссовен.

Киссовен не знал отдыха. В свободные минуты он готовился к докладу правительству.

Его дневник все больше и больше заполнялся новыми чертежами, планами, проектами выводов.

Но как ни силился Киссовен, ему не удавалось постигнуть системы во всех приготовлениях к добыче теллита.

— Оборудование состоит из ряда аппаратов золотоплавильной лаборатории и миниатюрной мартеновской печи, — поделился он как-то раз с Соколовым.

— Это ясно даже для неспециалиста, — ответил Соколов. — Но отдельные составные части этих двух плавильных систем настолько «передерганы», что трудно даже предположить какую-нибудь логическую связь между ними.

Этот разговор происходил в рабочей комнате Киссовена.

У него ежедневно собирались на получасовое секретное совещание все ответственные советские сотрудники предприятия. Здесь были отборные, надежные научные силы.

Особенно выделялся среди них техник Соколов. Он только год тому назад окончил механическое отделение Ленинградского втуза. Соколов был любимцем Киссовена. С лохматой умной головой на сутулых плечах, он не напрасно был назначен ближайшим помощником Киссовена: его практическая рабочая сметка уже не раз оказывала ценные услуги Киссовену. И сейчас тоже, 30 января, его предложение получило полное одобрение.

Совещание закончилось. Соколов, как почти всегда, задержался на несколько минут. Он говорил горячо, убежденно:

— Нам, во что бы то ни стало, необходимо проникнуть в тайну добычи теллита!

Кроме того, обратите внимание! Я уверен, что Мак-Кертик, помимо способа добычи теллита, скрывает от нас что- нибудь очень значительное, важное. Что именно, — я еще точно не знаю. Но что он не только научный деятель — об этом красноречиво говорит его отказ работать в Институте товарища Рыкова, который, в конце концов, и сейчас считается наилучше оборудованным в мире.

Мой план прост и, главное, осуществим. Выполнение его совершенно обеспечит нас от всяких случайностей. Тем более, что изобретение Терехова еще не является и пока не должно являться достоянием широких научных кругов.

Киссовен знал своего помощника еще студентом. Его уже тогда поражал практический ум этого неотесанного парня. И сейчас, когда Соколов говорил ему о своих соображениях по поводу Мак-Кертика, он не мог сдержаться — и поведал ему свои подозрения.

О подслушанном разговоре он пока решил не говорить. Но ведь и без этого за время совместной работы с Мак-Кертиком накопилось много наблюдений, которые могли дать обильную пищу для подозрений.

Разговор их продолжался, однако, недолго.

План Соколова был разобран во всех мельчайших подробностях. Каждая новая деталь восхищала обычно холодного Киссовена.

— Хорошо, Соколов! Прекрасно! Я сегодня же представлю ваш план на рассмотрение СТО Евразии.

Через час Киссовен вылетел в Москву. Одновременно Мак-Кертик и Дунбей направились в Нью-Йорк.

Эди осталась в Адагаде. Она получила разрешение посетить Москву и решила завтра же отправиться туда вместе с Соколовой.

VI. ЭЛИАС МОРГАН УДОВЛЕТВОРЕН.

Доклад личного секретаря должен был закончиться через четыре с половиной минуты.

Элиас Морган сегодня был особенно придирчив. Его, по существу, мало беспокоили волнения рабочих в Калифорнии. Негодяи! Они осмелились предъявить неслыханные в царстве Моргана требования: шестичасовой рабочий день и удешевление цен на все продукты первой необходимости, отпускаемые из распределителей моргановского треста.

— Немедленно уведомить губернатора Калифорнии и напомнить ему, что я не намерен вводить на своих предприятиях совдеповские порядки. Если завтра к двенадцати часам рабочие не встанут на работу, они все могут считать себя уволенными. Немедленно выгнать всех.

Морган был спокоен. Все предусмотрено. Волноваться нечего.

— Поняли? Дальше! Сегодня же подготовить подвижной состав воздушной флотилии для переброски в Калифорнию десяти тысяч рабочих из резервных трудовых батальонов Техаса. Железнодорожные вагоны с паровозами должны быть также готовы к отправке рабочих, высылаемых завтра из Фриско и Лос-Анжелоса. Именной список всех бастующих должен быть разослан во все предприятия Соединенных Штатов. Да, усильте на этот месяц секретный фонд Федерации Труда, и… вопрос исчерпан. Больше я ничего слушать не желаю. Завтра в два часа дня вы доложите мне о возобновлении работ в Калифорнии.

Морган знал свою силу. Ему, некоронованному королю всего капиталистического мира, при наличии государственных трудовых рабочих батальонов, по крайней мере, на ближайшие два года не страшны никакие стачки. Последние три дня его занимал совсем другой вопрос: прав ли Мак-Кертик? И если да, то почему от него уже третий день нет никаких известий?

Он с тревогой вспоминал об этом. Он боялся Мак-Кертика. Моргану иногда казалось, что гораздо лучше было бы для него совсем не знать Мак-Кертика. Слишком смел был предложенный Мак-Кертиком план и слишком много зависело в этом плане от Мак-Кертика. Почему же Мак-Кертик сам не хочет стать владыкой мира? Не кроется ли в его предложении опасность? Почему он предлагает свой план именно ему, Моргану?

«Чем я рискую? Двести миллионов долларов и обязательство передать в распоряжение Кертика Институт Рыкова? Пусть берет хоть сегодня! Я готов отдать ему хоть всю эту Евразию! Но почему именно мне, а не другому — скажем, Пулицеру?..».

— Мистер Морган! Обсерватория-башня разведчиков извещает: «К замку приближается авиетка, на борту которой находятся Мак-Кертик, Дунбей и китаец».

— Пропустить! Авиетку поставить в моем малом ангаре! Отъезд прибывших — только по моему личному распоряжению.

— Есть!

Секретарь понял, что оставшиеся две минуты ему сегодня не удастся использовать. Условленным жестом Морган прервал доклад раньше обычного времени.

Элиас Морган не заметил, как секретарь исчез. Его мучила все одна и та же мысль:

«Почему именно мне? Почему он сам не хочет распоряжаться всем миром? Почему, наконец, не Пулицеру или еще кому-нибудь?..».

— Мистер Морган, я к вашим услугам!

— Кертик! — и Морган впился в стоящего перед ним ученого.

Дунбей смотрел на Элиаса Моргана с нескрываемым удивлением. Он знал, что Морган чем-то болен. Но он бы никогда не мог себе представить, что эта обезьяноподобная, сидящая в глубоком кресле зеленая мумия — Элиас Морган, владелец всех американских месторождений угля и железа, глава нефтяного треста, неограниченный вершитель судеб капиталистического мира.

Ему казалось, что если бы Мак-Кертик, мужчина в расцвете сил, дотронулся до этого, так мало похожего на человека существа, то от трухлявого владыки осталось бы только грязноватое пятно.

— Профессор Кертик! Я ждал вас с нетерпением. Вы должны ответить на мой вопрос!

В голосе Моргана прозвучал металл. Как мог этот властный, зычный голос принадлежать такому хилому организму? И, только пристально всмотревшись, Дунбей заметил, что перед ртом Моргана установлен миниатюрный звукоусилитель. Звукоусилитель и придавал голосу Моргана тот неприятный металлический тон, который так поразил Дунбея.

— Я хочу знать, почему вы, Мак-Кертик, предлагаете ваш план именно мне, а не кому-нибудь другому, — скажем, Пулицеру? Почему вы сами не хотите воспользоваться результатами своего открытия?

Кертик даже не задумался. Он, по-видимому, уже имел готовый ответ.

— Мистер Морган! Я предложил мой план именно вам, ибо знал, что вы единственный человек, который задаст мне этот вопрос. Я убедился, что Элиас Морган — единственный, кто без критического подхода и обсуждения не примет участия в осуществлении моего предложения. Для того же, чтобы самому выполнить этот план, я недостаточно подготовлен. Я недостаточно подготовлен и для того, чтобы использовать мое открытие для блага всего человечества.

— Ага!.. — прохрипел Морган. — Продолжайте.

— Для этого нужен опытный организатор-руководитель, такой человек, который сумел бы сочетать незыблемость веками освященных устоев нашего общественного порядка с наибольшей выгодой для всех слоев человечества. Затем — мой девиз: «Все или ничего». Я никогда не буду революционером, который посягает на честно, трудом приобретенное право и достоинство моих собратьев.

— Профессор! Вы правы! Ваши рассуждения достойны вашей славы.

— Мистер Морган, вы — сильнейший и могущественнейший человек в нашей стране. Вы — единственный возможный исполнитель моих мечтаний, которые не могли бы возникнуть без вас, без вашего отца, с помощью которого я стал профессором.

— В чем заключается план?

Дунбей насторожился не меньше Моргана. Наконец ему удастся ознакомиться конкретно с практическими планами Кертика.

Морган вдруг вспомнил, что шесть лет тому назад он отдал приказание прекратить высылку ежемесячного пособия Кертику, работавшему в то время в Тибете. Перед его глазами встала картина: секретарь докладывает, что Мак- Кертику присуждена премия Химического общества и что все научные учреждения готовы снабжать Мак-Кертика всем необходимым. Тогда он, Элиас Морган, распорядился прекратить высылку денег. Но ведь все это ушло безвозвратно в прошлое.

Да, на Мак-Кертика можно положиться, как на самого себя.

— Итак, профессор, я слушаю вас…

VII. ОПЫТЫ ТЕРЕХОВА.

— Товарищ Соколов! Начнем с киевской мембраны!

— Прекрасно! Включайте!

Маленький зал Института имени Рыкова вдруг залился ярким, ласкающим глаз светом.

Источник света был неизвестен никому из присутствующих. Только Терехов и Соколов знали, что это — весеннее солнце Киева.

Еще мгновение — и на северной, до этого совершенно белой стене появилась главная площадь столицы Украинской ССР — Киева. В зале послышался говор тысячной толпы. Ясно и четко звучали разговоры гуляющих, голос оратора, горячо защищающего последнюю пьесу Свенсена.

— Достаточно! Включите «Пролетария»!

И моментально место Киева на стене заняла химическая лаборатория. Старший по отделению укорял техника в небрежном отношении к какой-то реторте. Техник оправдывался:

— Помилуйте, здесь же радиоактивные соли.

Отчетливо виднелось пламя газовой горелки, подогревающей небольшую ванночку.

Присутствующие в зале сразу почувствовали, что в правом углу идет выделение мышьяка.

— Переезжайте на Гельголанд! — командовал Терехов.

Ученые с умилением смотрели на знаменитую гельголандскую детскую колонию. Везде, куда ни проникал взор, здоровые, краснощекие, цветущие дети. Крики и песни малышей заполнили зал, и в восклицаниях детей звучала радость, веселье, непосредственность.

Присутствующие на опыте были поражены.

Говорящее кино уже существовало два года. Оно стало обиходным в каждом рабочем клубе и красном уголке. Но фонокино все еще нуждалось в чрезвычайно сложных аппаратах как для съемок, так и для передачи и воспроизводства заснятого.

Немало путаницы бывало в фонокино с несовпадениями воспроизводства образов и звуков.

Такой совершенной передачи, как у Терехова, свободной от каких бы то ни было побочных звуков и не нуждающейся в особо устроенном экране и искусственном освещении, не было и в помине.

Киссовен знал об этих опытах. Известны были ему и принципы изобретения Терехова. Соколов слишком много и достаточно подробно говорил ему о них. Но такого эффекта он не ожидал.

Бешиев не находил слов. Он подбежал к Терехову и обнял его.

Спокойнее всех был Соколов.

— Как товарищ Терехов мне сегодня сообщил, это еще не все. Он еще не то покажет. Товарищ Терехов, не пора ли проверить нашу работу на более интересном и, главное, практическом примере?..

Глазам еще не пришедших в себя от удивления и восхищения зрителей на той же стене представилась вилла.

Еще миг — и вилла исчезла. Ее место заняла средних размеров комната. В ней находились Мак-Кертик, Дунбей и Элиас Морган.

— Итак, профессор, я слушаю вас, — зычно прозвучал голос Моргана.

— Открытый мной теллит, новый элемент, занимает в таблице Менделеева место, которое предопределено для него одиннадцать лет назад. Я думаю, что сейчас следовало бы заняться изложением научного определения его свойств.

Кертик, видимо, увлекся. Он чуть не начал читать лекцию Моргану, — он не мог равнодушно говорить о своем детище, — но вовремя опомнился.

— Впрочем, дело не в этом, — прервал он себя. — Главное, что нужно знать о теллите, это — его практические свойства. Теллит — источник огромной энергии. С его помощью можно использовать целиком всю энергию, которая излучается человеком и вообще всеми живыми организмами. Описание аппарата, превращающего эту энергию в легко усвояемую движущую силу, заняло бы, вероятно, не менее часа времени. Да, кроме того, без глубокого знания химии понимание всего процесса было бы, во-первых, неполно и, во-вторых, чрезвычайно затруднительно…

Морган слушал Мак-Кертика, как зачарованный. Он не проронил ни слова и только кивком головы просил Кертика продолжать.

Тишина царила и в зале Института, где восемь человек, о которых даже не могли подозревать Морган и его собеседники, напряженно следили за каждым словом Мак-Кертика.

VIII. МАК-КЕРТИКУ НУЖНО ВРЕМЯ.

Мак-Кертик бесстрастно заканчивал свой рассказ.

— Я ограничусь указанием, что лучистая энергия собирается в особо устроенных трансформаторах, снабженных пластинками из теллита. Под влиянием теллитоактивных лучей энергия в этих трансформаторах преобразовывается в электричество, пользоваться которым сумеет любой чернорабочий. Постройка такого трансформатора обходится в двести восемьдесят девять тысяч триста двадцать пять долларов. Один трансформатор утилизирует в течение дня лучистую энергию двух миллионов пятисот тысяч человек, что равняется двумстам пятидесяти тысячам лошадиных сил. При настоящей плотности населения земли, учитывая и животных на суше и в воде, благодаря теллиту мы можем иметь ежедневно даровую силу, равную двумстам пятидесяти миллионам лошадиным силам.

— Двести пятьдесят миллионов лошадиных сил! — воскликнул Морган.

Миллиардер был в восторге.

— Практическое значение имеет и то обстоятельство, что соединение теллита со стеклом и некоторыми металлами дает новое, доселе неизвестное вещество — кертикит. Кертикит может заменять металлы и еще целый ряд неорганических веществ, применяемых в обиходе человека.

— Хорошо! Это для меня понятно. Но ведь половина добываемого теллита принадлежит этим… Советам. Мы должны делиться с ними. У нас нет перед ними никаких преимуществ. Вопрос не так прост, как вам это кажется, Кертик!

— Способ использования лучистой энергии до сих пор известен лишь мне и отчасти Дунбею. Мистер Морган, вы первый человек, с которым мы заговорили о нашей тайне. Правда, я не сомневаюсь, ученые, пользуясь опытами и наблюдениями, доберутся до этой мысли. Но тогда уже будет поздно! Нам нужно всего три-четыре месяца, и мы опередим их.

— Еще один вопрос. Как мы можем захватить Памир? Нам ведь, прежде всего, необходимо стать единственными производителями теллита. А эта «крыша мира», по моим сведениям, сейчас охраняется не хуже моего замка. По донесениям моих разведчиков, — несомненно, еще не вполне всеобъемлющим, — там бессменно дежурят двенадцать боевых воздушных флотилий и два корпуса скороходов. Если еще учесть готовность Евразии к мобилизации, можно быть уверенным, что в течение пятнадцати-двадцати минут после первого нападения — на Памире окажутся в сборе, готовыми к бою, три четверти всей вооруженной силы Советов. Ваша затея, Кертик, несомненно интересна, но она рискованна и, пожалуй, даже невыполнима.

— Мистер Морган! Разрешите проделать здесь, в вашем присутствии, небольшой опыт.

Не дожидаясь ответа, Кертик извлек из бокового кармана небольшую прозрачную пластинку, с виду стеклянную. Он небрежно прислонил ее к окну.

Морган ничего не понимал. А когда он увидел, что в руке профессора блеснуло дуло карманного револьвера, он дико заорал:

— Джим! Сюда! Джим! Уберите револьвер! Почему вас допустили ко мне необысканным?

Джим опоздал. Кертик уже выстрелил.

Выстрел прогремел по всей комнате и… так же хорошо был слышен в маленьком зале Института Рыкова.

Морган вздрогнул и с удивлением заметил, следя за пальцем профессора, что пуля не причинила никакого вреда ни пластинке Кертика, ни окну и торчит в середине пластинки.

Кертик подошел к пластинке, легко вырвал из нее пулю и передал ее Моргану.

— Столько же вреда принесут нам снаряды Евразии.

IX. ПЕРВАЯ БЕСЕДА.

Эди все еще с трудом привыкала к порядкам в Евразии.

Поездка в Москву дала ей многое. Но самым ценным считала она то, что во время ознакомления с Москвой она подружилась с Клавой, сестрой Соколова. Эта дружба, доставлявшая большое удовольствие обеим девушкам, всегда выручала Эди в те минуты, когда она, по собственному выражению, «хандрила».

Так было и сегодня, на четвертый день после отъезда Мак-Кертика в Нью-Йорк.

Девушки сидели в рабочем кабинете Соколова.

Клава решила развеселить Эди. Она думала, что Эди скучает по отцу, и начала именно с того, что, по ее мнению, скорее всего могло подбодрить Эди.

— Эди, твой отец и Дунбей приезжают через три дня. Товарищ Киссовен сегодня разговаривал с ними по телефону.

— Я знаю. Я и сама разговаривала с папой.

— А в чем же дело? Почему ты грустишь?

— Так!..

— Эди, слушай! Я всегда терпеть не могла кислых физиономий. Посмотри-ка в зеркало, на кого ты похожа!..

Эди достала из сумки маленькое в коже зеркальце и взглянула в него. И сейчас же рассмеялась.

— Ну, вот видишь! Теперь расскажи мне, как ты жила в Америке. Ты ведь давно обещала. Рассказывай все, с самого начала.

Эди не знала, с чего начать.

— Мне двадцать три года. Папу ты знаешь. А мама? Она умерла девять лет тому назад, через три года после отъезда папы сюда, на Памир.

— Как же ты жила без матери? В школе или в коммуне?

Эди снова рассмеялась.

— Сколько раз я говорила тебе, что в Америке нет коммун и еще многого, что есть здесь, в Евразии.

— Ну, а как же ты жила, если у вас нет коммун и при школах нельзя все время жить?

— У сестры матери, у тети Елизаветы, возле Вашингтона. Она служила там в распределителе на машиностроительном заводе. Пока мама была жива, все шло хорошо. Она была врачом детской больницы, и мы ни в чем не нуждались. Я училась в технической школе. Когда же я переехала к тете, школу пришлось, конечно, оставить.

— Как оставить? Я тебя, Эди, опять не понимаю.

— Как это ты не понимаешь? Тетиных заработков просто-напросто не хватало на то, чтобы платить за мое право- ученье. Правда, на фабрике тоже была школа, но там, кроме «закона божия», английского языка и истории, ничему не учили. Мистер Дунбей утверждает, что в этих фабричных школах преподают только то, что совершенно не нужно ученикам.

И Эди, сама того не замечая, увлеклась своими воспоминаниями.

Вспомнились забастовки… Те ужасные моменты, когда рабочие, корчась от боли, на ее глазах умирали от пуль полицейских… Голодные семьи рабочих, осмелившихся требовать повышения заработной платы и выброшенных за это за ворота фабрики… Она рассказывала о том ужасном дне, когда жены рабочих, работницы и дети ворвались в распределитель и разнесли дом. Не пощадили и ее, Эди, огородик. Это был кошмар. Правда, тетя сама говорила, что работницы правы. Правда, тетя ни слова не промолвила и не препятствовала разгрому, но ее маленького огородика Эди было очень жаль.

— Тетю хотели уволить, — рассказывала Эди. — Она взяла меня с собой к директору, чтобы тот оставил ее на службе. Оставили. Даже и меня приняли накладчицей. Потом приехал папа. И уже два года, как мы вместе и как я не работаю на заводе.

Клава знала об условиях жизни рабочих в капиталистической стране. Во время рассказа она вместе с Эди переживала дни стачки. Ей вспомнился ее дедушка — Иван Соколов, который так любил рассказывать ей о стачках в 1912 году на заводе Демидова, потом в 1914, 1916, 1917 годах на Путиловке.

— А знаешь, Эди, у нас ведь тоже были забастовки. Но с тех пор, как власть в наших руках, больше никто не бастует. Увидишь, как только в Америке будут советы, больше никто бастовать не будет.

— Я то же самое говорила папе, когда рассказывала ему, как нам пришлось жить без него. Он рассердился и сказал, что в Америке никогда не будет советов, потому что у нас они ни к чему, потому что в Америке все очень хорошо живут. Я тогда спросила его, почему бастовали рабочие на нашем заводе. Он ответил, что рабочие — лодыри и некультурные люди. Папа говорит, что они не понимают, где им хорошо, и что они хотят поменьше работать и побольше получать. Потом он перестал отвечать на мои вопросы, почему именно не будет советов в Америке. Он спросил меня, откуда я знаю, что при советах не бывает забастовок. После этого разговора он запретил мне встречаться с моими старыми знакомыми с завода и через две недели мы переехали в Вашингтон.

— Мисс Эди, знаете, почему бастовали рабочие на вашем заводе, почему бастовали рабочие на заводе Демидова и на Путиловке? Почему не бастуют трудящиеся на советских предприятиях?

Соколов, оказывается, уже десять минут как был в комнате.

— Трах-тарарах! Откуда ты? Больше вопросов у тебя нет? — спросила Клава брата.

Все трое рассмеялись.

Соколов подсел к девушкам и, не дожидаясь ответа, начал напоминать Эди, где и когда были последние стачки в Америке, и, главное, он сумел рассказать Эди, почему бастуют рабочие Моргана и почему будут — обязательно будут — в Америке советы.

Перед глазами Эди снова прошли сцены из жизни, проведенной на заводе у станка. Но в словах Соколова уже слышались новые нотки. Он рассказывал об условиях работы на предприятиях страны советов.

Эди поняла эти нежные, любовные нотки.

Ведь только вчера она посетила три подмосковные фабрики и провела почти полдня в рабочем городке, в Красных Сокольниках.

Беседа затянулась. Памирская ночь быстро и вкрадчиво окутала Адагаде мягкой мглой, и когда Эди вместе с Соколовыми, братом и сестрой, направилась к себе, было уже далеко за полночь.

Это была первая длительная беседа Эди с Соколовым.

Эди запомнились слова Соколова, и она знала, что именно в эту ночь она поняла, наконец, как организована жизнь в стране советов; именно в эту ночь она почувствовала, что никогда больше не захочет возвращаться в Америку.

X. ТЕЛЛИТ.

Работа по оборудованию концессионного предприятия не прерывалась ни на минуту.

Неприступные некогда Зареншанский ледник, горные страны Каратегана, Матчу и величественный Ягноб никогда не видели такого оживления.

На конечный пункт железной дороги — станцию Ура- Тюбе — ежедневно прибывали тысячи пудов груза и сотни людей. Жизнерадостные рабочие и мертвые грузы перевозились отсюда на «крышу мира» аэропланами.

Голые скалы, суровые ущелья, стремительно текущие горные речки Тянь-Шаня, привыкшие видеть только тигров, леопардов и горных коз, напрасно готовили свои коварные ловушки. Человек, дерзнувший стать твердой ногой на крышу мира, был предусмотрителен. Новая срочная воздушная линия Ура-Тюбе — Адагаде, проходящая через перевалы Обурдан, Ду-Бурса и Хок, работала безукоризненно, доставляя исправно и без опозданий людей и грузы в Адагаде, находящееся на высоте восьми тысяч девятисот семидесяти четырех футов над уровнем моря.

Объединенное секретное заседание ЦИК и СТО Евразии, на котором, в день первого публичного испытания изобретения Терехова, снова рассматривался вопрос о концессии Мак-Кертика, постановило не расторгать концессионного договора.

Через месяц в Адагаде закипела работа по добыче теллита.

По указанию Мак-Кертика были заложены три шахты. В них добывались битуминозные сланцы, наличие которых здесь, на Памире, впервые установил также Мак-Кертик.

Добытые битуминозные сланцы подвергались сухой перегонке. Затем битумы переходили в главный корпус завода, где обрабатывались в миниатюрной мартеновской печи.

Выходившее из мартена металлообразное вещество «памирит», как назвал его Мак-Кертик, переходило в помещение, которое Киссовен и Соколов считали золотоплавильной лабораторией.

Здесь, в лаборатории, после переработки первых двух тысяч тонн битуминозных сланцев, Мак-Кертик, спокойно оперируя с виду не особенно сложными аппаратами, в присутствии Дунбея, Киссовена и Соколова 29 апреля 1945 года высыпал из последней реторты десять грамм теллита.

Благодаря усовершенствованному оборудованию шахт, добыча двух тысяч тонн битуминозных сланцев заняла ровно десять дней.

8 июня Мак-Кертик имел уже пятьдесят грамм теллита. Согласно условий концессионного договора, пора было приступить к производству кертикита для ВСНХ Евразии.

Производство кертикита, по сравнению с добычей теллита, было довольно простым делом.

В Адагаде в самом начале оборудования концессионного предприятия была выстроена стеклоплавильная печь системы Сименса, отапливаемая нефтью, добываемой попутно с битуминозными веществами.

Единственной особенностью этой печи было то, что ванны ее имели двойное дно. Между двумя этими доньями помещался теллит, присутствие которого во время плавки превращало изготовляемое стекло в кертикит.

Опыты с кертикитом превзошли все ожидания.

Киссовен был прав, когда утверждал, что производство кертикита внесет переворот в мировую индустрию. Действительно, металлургия — главная отрасль промышленности, — отступала на второй план, и центр тяжести должен был быть перенесен на производство стекла.

По решению президиума ВСНХ Евразии, вся продукция кертикитового завода в Адагаде поступала в распоряжение СТО Евразии. И только немногие знали, что СТО передал весь выработанный кертикит отделу снабжения Реввоенсовета Республики.

Поэтому промышленный переворот, предсказанный Киссовеном, еще не наступал.

Советские работники концессии на «крыше мира» были заняты окончательным выяснением всех деталей производства теллита.

Процесс производства был уже известен всем им, и только температуру, нужную для переработки «памирита», регулировал Мак-Кертик лично.

Пытались вычислить температуру по расходу электрической энергии, потребляемой при нагревании различных реторт. Средняя цифра была получена уже 2 мая. Но коэффициент полезности и распределение энергии по разным приборам остались невыясненными еще и 30 июля.

Между тем, приближалось 7 августа — день вывоза из Евразии тридцати грамм теллита в Америку.

Концессионный договор гласил:

«Первые пятьдесят грамм теллита используются для производства кертикита, поступающего в распоряжение ВСНХ Евразии. При производстве каждой следующей партии теллита в шестьдесят грамм, половина партии (тридцать грамм) поступает в полную собственность профессора Мак-Кертика с правом вывоза за пределы Евразии».

В институте Рыкова полным ходом шли работы по изучению теллита.

К опытам были привлечены лучшие научные силы энергетики.

Теоретическая проверка идеи Мак-Кертика дала вполне удовлетворительные результаты. Цифровые данные, приведенные им в беседе с Морганом, оказались точными.

Но как же использовать энергию, излучаемую живыми организмами?

На этот вопрос не дали ответа все многочисленные — порой простые, порой фантастические — опыты с теллитом.

Тайна Мак-Кертика осталась неразрешенной.

XI. ПЕРВАЯ МИНА ЗАЛОЖЕНА.

Лихорадочным темпом развертывалась работа и на противоположной части земного шара — в вилле Элиаса Моргана.

Лучшие военные специалисты Североамериканских Соединенных Штатов, по личному приказанию Моргана, переданному через президента республики, собрались в вилле «Сансуси» для разработки плана разгрома Евразии.

Приготовления Моргана не прошли незамеченными. О них узнали широкие круги Америки.

15 июня в наиболее распространенной вашингтонской газете «Вашингтон пост» появилась следующая сенсационная заметка:

СОВЕЩАНИЕ ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА.

В вилле «Сансуси», принадлежащей Элиасу Моргану, уже вторую неделю происходят совещания, в которых принимают участие все выдающиеся полководцы и деятели главного генерального штаба.

Цели и задачи совещания нашим специально командированным сотрудником пока точно не выяснены.

Из достоверных источников сообщают, что совещание происходит в связи с назревающими событиями на перуанских рудниках, принадлежащих государству и арендуемых трестом г. Моргана.

Как известно, на этих рудниках, благодаря сильно развитой и искусно проведенной агитации со стороны известных лиц, усилилось стачечное движение. Бастующие, в количестве тридцати тысяч человек, упорно отказываются приступить к работе без повышения заработной платы и сокращения рабочего дня.

Стачка организована опытной рукой. Об этом свидетельствует то обстоятельство, что по указаниям до сего времени неуловимого стачкома рабочие не допускают к рудникам резервные рабочие батальоны, прибывшие из Техаса, угрожая затоплением всех шахт.

Подробные сведения о совещании и ходе забастовки на перуанских серебряных рудниках будут сообщены завтра.

Однако, на следующий же день газета прекратила свое существование.

Она была куплена агентом Моргана за пять миллионов долларов.

Впрочем, Морган не достиг цели.

Многие рабочие газеты перепечатали сообщение «Вашингтон пост» и ежедневно информировали о том, что совещание все еще работает.

Они воспользовались совещанием для того, чтобы разъяснить еще больше рабочему классу Америки ту органическую связь, которая существует между Морганом и правительственным аппаратом, и призывали рабочих к стойкости в борьбе против капиталистов и капиталистического строя.

Но, как ни силились самые энергичные и расторопные сотрудники действительно рабочих газет, им не удалось прибавить ни одной строки, ни одного факта к сообщению, появившемуся впервые в «Вашингтон пост».

Известно было только, что совещание продолжается и что оно по-прежнему происходит в вилле Моргана.

Часть газет высказала предположение, что Морган хочет милитаризировать все предприятия треста, другие указывали на возможность введения нового законопроекта о резервных рабочих батальонах, но все газеты сходились на одном: что совещание направлено против рабочего класса, против усиливающегося революционного движения, — и подчеркивали близость решительного боя труда с капиталом в Америке.

О походе против Евразии никто и не думал. Сила и обороноспособность Советов были достаточно хорошо известны всем.

Газеты треста Моргана и официальный орган Федерации Труда ежедневно — жирным шрифтом — печатали опровержения по поводу «военного совещания».

Но напрасно. Рабочий класс Америки знал, что совещание все же продолжается.

И трудящиеся Америки готовились к отпору.

Газеты Евразии также отмечали, что в вилле Моргана происходит военное совещание.

Комментируя сообщения американских газет о совещании и стачечном движении, советская печать высказывала необходимость усиления стачечного фонда американских рабочих.

Сбор средств начала старейшая рабочая газета «Правда». А вслед за нею и остальные газеты. Выпустили подписные листы и профсоюзы.

Трудящиеся Евразии в течение трех дней собрали десять миллионов долларов, которые были переданы Центральному Совету Профессиональных Союзов Америки, входящих в Красный Профинтерн. Мобилизовал все свои силы и МОПР.

Не отстал от трудящихся Евразии и коллектив сотрудников «концессии на крыше мира».

29 июля в большом зале рабочего клуба, едва вместившем все три тысячи рабочих, состоялся митинг, посвященный событиям, происходящим в Америке.

На митинге присутствовала и Эди. Она уже не считала себя гражданкой Североамериканских Соединенных Штатов. Она была — и радовалась этому — членом великой трудовой семьи строителей и защитников Евразии. Рабочие, заметившие ее с начала митинга, недоумевали: что нужно дочери концессионера на митинге рабочих?

Раздавались даже возгласы:

— Шпионка!

— Попросите ее выйти!

Клава Соколова вступилась за подругу:

— Пусть она послушает, о чем будет идти речь. У нас нет никаких тайн. Пусть увидит, что мы, как и вся Евразия, готовы, хотя бы ценой жизни, поддержать наших американских товарищей!

— Товарищи! Помните, что всякое наступление на рабочий класс Америки есть наступление на Евразию. Помните, что, если Моргану и его присным удастся сломить сопротивление тридцати тысяч бастующих на рудниках Перу, — он сразу же возьмется за остальных рабочих. Конечная же цель Моргана — завладеть всем миром! — гремел голос первого оратора — Киссовена.

Киссовен был один из тех немногих, которые знали, что приготовления Моргана, больше чем когда-либо, были направлены именно против Евразии. Но раскрыть карты было еще слишком рано.

— Трудящиеся Евразии, — продолжал Киссовен, — должны готовиться к генеральному бою. И эта готовность сейчас должна выразиться в усвоении общей линии исторического развития взаимоотношений между трудом и капиталом, между Америкой и Евразией!

После Киссовена говорили еще многие.

Неожиданно на трибуне появилась Эди. Она заметно волновалась.

Присутствовавшие на митинге рабочие всколыхнулись.

Первые слова Эди, начавшей свою речь без обычного «товарищи», были встречены тяжелой тишиной.

Она без всякого предисловия рассказала митингу, как живут рабочие в Америке. Не забыла она и о школах, о заводских распределителях, о полицейских отрядах.

Когда она перешла к рассказу о пережитых ею самой забастовке и разгроме распределителя в Вашингтоне, собрание насторожилось и сосредоточилось. Иногда слышались одобрительные возгласы.

Рабочие поняли перемену, произошедшую с Эди. Они поняли, что человек, видевший порабощение трудящихся в Америке и торжество их в Евразии, не мог иначе говорить.

Заключительные фразы Эди, просившей принять ее в первые ряды борцов против Америки, против угнетения и эксплуатации, послужили сигналом к новому взрыву одобрения.

— Считать Эди Мак-Кертик полноправным членом коллектива! — гласила резолюция собрания.

После митинга Эди решила не возвращаться в дом отца и поселилась у Клавы.

Профессор Мак-Кертик и Дунбей в этот день еще утром выехали в Америку. Они должны были принять участие в последнем, решающем, совещании в «Сансуси».

5 августа Мак-Кертик и Дунбей, в сопровождении Ху, вернулись в Адагаде.

Эди с нетерпением ожидала приезда отца. Она знала, что он выезжал к Моргану. Отец и Дунбей, по ее мнению, должны будут рассказать ей, что происходит в «Сансуси».

Прибывший на авиетке Мак-Кертик уже знал о выступлении Эди. О митинге в Адагаде сообщил ему по радио его второй помощник, оставшийся на предприятии — инженер Кингуэль.

XII. СОКОЛОВ ЗА РАБОТОЙ.

— Ты опять возишься со своими стекляшками?

Киссовен укоризненно качал головой. Он застал Соколова дома снова за рабочим столом.

— Хороши стекляшки! — буркнул в ответ Соколов. — Разве ты не знаешь, что я по призванию астроном?

Киссовен знал, что на Соколова еще в вузе большое впечатление произвели труды Фламмариона. Соколова привлекало движение звезд. Сколько раз убеждал он Киссовена, что только окончательное изучение законов их движения даст человечеству возможность построить жизнь на земле вне зависимости от всяких случайностей.

— «Случайности», «случайности»! — передразнивал его Киссовен. — Это несерьезное занятие для нашего брата — бояться «случайностей».

— Погоди! — возражал обычно Соколов. — Разве совершенно новая комета или какая-нибудь «неподвижная», по- вашему, звезда, это для вас не случайности? Или это тоже не для нашего брата? Ха-ха! Вот эти новенькие кометы и звезды я и считаю «случайностями». Их надо серьезно изучить. А ты — несерьезное занятие!

Соколов искренне возмущался. Он посвятил себя астрономии и окончил механический факультет ленинградского втуза именно с той целью, чтобы иметь возможность лучше изучить искусство изготовления телескопов.

Ему предстояла блестящая будущность в области оптики. Терехов неоднократно подчеркивал, что без помощи Соколова ему вряд ли удалось бы закончить свои работы по фонокинематографии.

Работу в «концессии на крыше мира» Соколов рассматривал первоначально тоже, как средство для продолжения своих изысканий.

Покрытые вечными снегами высоты Памира, гордо подымающиеся на шесть тысяч пятьсот метров над уровнем моря, манили его как природой созданные, естественные обсерватории. К тому же климат «крыши мира», отличающийся чрезвычайной сухостью и чистотой воздуха, сулил также успех при проведении различных наблюдений.

Сооруженная им в Адагаде обсерватория помогла ему сделать ряд существенных открытий.

Он, как и все современники-астрономы, не был удовлетворен относительно слабой светосилой и малой увеличительной способностью своих рефлекторов. Поэтому он неустанно, каждую свободную минуту, использовал для продолжения своих, еще в Ленинграде начатых, работ по изобретению более сильного объектива.

— Пойми, — говорил он Киссовену, — нам нужны хорошие, крупные телескопы. А производство кертикита оказывает мне в этом отношении неоценимые услуги. Ты хорошо знаешь, что я оборудовал эту мастерскую для производства оптических стекол. Теперь сырым материалом мне будет служить не стекло, а кертикит.

Опыты Соколова были чрезвычайно интересны.

Изготовленные в шлифовальной мастерской Соколова объективы из кертикита по своей чистоте даже превосходили обычные стеклянные.

После ряда неудачных опытов по увеличению размера объектива, Соколов решил прибегнуть к новому способу.

— Этот принцип, — объяснял он Киссовену, — указан еще в 1911 г. Мейерлингом, самым знаменитым оптиком, работавшим в то время на предприятиях Цейсса в прежней Германии. Мейерлинг работал в области производства двояковыпуклых стекол. Он брал сначала два совершенно одинаковых выгнуто-выпуклых стекла. При скреплении этих двух линз получаемая между ними полость заполнялась эфирным маслом. При удачном подборе половинок и эфирного масла мейерлинговские объективы были безупречны; и по светосиле, и по чистоте, и по величине поля зрения они превосходили одинаковые с ними по размеру объективы, изготовленные из сплошной стеклянной массы. Смотри: я повторил опыты Мейерлинга.

Киссовен молчал.

Действительно, кертикит, будучи гораздо тверже и, одновременно, эластичнее стекла, был прекрасным сырьем.

В начале опытов Соколов пользовался гвоздичным маслом. Но чистота и плотность масла оставляли желать много лучшего.

Соколов не унывал. Изучая характерные свойства различных эфирных масел, он наткнулся на памтуин.

В аптеке концессии, куда он обратился, памтуина не оказалось.

Это было вполне понятно, ибо, как ему сказал заведующий аптекой, памтуин уже больше восьми лет не применялся в медицине.

Для Соколова это, конечно, не было препятствием.

Собрав в течение одного дня достаточное количество листьев туи, растущей на территории концессии, Соколов наладил примитивное на первое время производство памтуина.

Киссовен очень неодобрительно отнесся к этой новой затее Соколова.

— Сейчас не время заниматься посторонними работами! Соколов, друг, пойми, что седьмое августа не за горами! В этот день первые тридцать грамм теллита очутятся вне Евразии. А чем это грозит нам, мы и сами не знаем. Я помню, что именно ты был тот, который больше всех ратовал против допущения вывоза теллита. И вот сейчас ты занимаешься своей астрономией и оптикой! Не понимаю тебя, Соколов!

И Соколов потуплялся: он считал себя виноватым перед Киссовеном, который, действительно, все свои силы отдавал только одному — предотвращению вывоза теллита.

Соколов возражал:

— Ты преувеличиваешь опасность. Мак-Кертик слишком много пообещал Моргану. Едва ли ему удастся выполнить эти обещания. Хотя бы взятие Памира! Пусть попробует! Насколько я знаю, Реввоенсовет не дремлет. Мак-Кертик, надо полагать, рассчитывает на то, что застигнет нас врасплох. Руки коротки! — заключил, даже повеселев, Соколов.

Киссовен не соглашался с ним.

— Все это так, но мы имеем дело с неизвестной силой. Я преувеличиваю свои опасения ровно настолько, насколько свойства теллита нам неизвестны. В последнее время я много думал о том, в каком положении очутимся мы в том случае, если, скажем, с помощью теллита можно будет использовать не только энергию, излучаемую живыми организмами, но и вообще все виды энергии, которые накопляются в результате человеческой деятельности. Или другая возможность: что будет, если Мак-Кертик найдет способ возвратить пойманную с помощью теллита лучистую энергию к первоисточнику, к тому организму, из которого она извлечена? Естественно, что Мак-Кертик, или, вернее, военные специалисты Моргана позаботятся о том, чтобы возвращаемая энергия была в несколько раз больше. А такой возврат энергии был бы — и будет — равносилен смерти, физическому уничтожению первоисточника.

— Киссовен, так ведь можно додуматься до абсурда. Я убежден, что если Мак-Кертику удалось добраться до тайн теллита, то нам и подавно удастся. Впрочем, ты сам знаешь, что Терехов очень доволен ходом исследований.

И Соколов, как ни в чем не бывало, продолжал свои опыты.

Иной раз Киссовена захватывал изобретательский пыл Соколова, и, увлекшись, он помогал ему то советом, то каким-нибудь новым прибором из своей лаборатории.

XIII. ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ШТАБ В ВОСТОРГЕ.

Американская рабочая печать не ошиблась, когда ежедневно твердила о том, что в вилле «Сансуси», принадлежащей Элиасу Моргану, происходит совещание военного характера.

На экране маленького зала Института Рыкова ежедневно между двумя и четырьмя часами дня можно было наблюдать, как чины генерального штаба Североамериканских Соединенных Штатов обсуждают планы военных действий.

Элиас Морган в совещаниях участвовал лишь три раза: на первом совещании, где он разъяснил собравшимся по его приказу военным цель предстоящей «работы», в четверг и в субботу, когда он заслушал доклад начальника генерального штаба о ходе совещаний.

Зато его первый секретарь, Бэлл, военный инженер по образованию, непременно присутствовал каждый раз.

И ясно было, что, по существу, совещаниями руководит он, а вовсе не начальник штаба. Однажды как-то Бэлл не явился, — и совещание не состоялось.

Когда все собрались в первый раз, Элиас Морган сказал:

— Мистеры! Через полгода — это крайний срок — я должен иметь в своем неограниченном распоряжении «крышу мира», горную местность, расположенную у истоков рек Аму-Дарьи и Тарима. Остальное скажет мистер Бэлл. Крайний срок — шесть месяцев. Если раньше, — тем лучше.

Во второй раз он говорил еще короче и резче:

— В «Вашингтон пост» напечатано, что здесь происходит военное совещание. Я полагал, что в нашем генеральном штабе умеют держать язык за зубами. Если я обнаружу виновного, он будет уничтожен… Болтуны! — злобно прохрипел в заключение Морган.

Доклад начальника генерального штаба он выслушал молча, не сделав ни одного замечания, не задав ни одного вопроса.

Начальник штаба методически и спокойно излагал по порядку отдельные моменты задуманных операций.

— Разработанный штабом план нападения на Памир, — начал он, — крайне прост. По расчетам, проверенным несколько раз, для окружения Памира достаточно четырех воздушных флотилий по сорок пять аэропланов, грузоподъемностью каждый в шестьдесят человек. Руководит флотилиями и всем нападением дирижабль, имеющий на борту несколько тонн морганита, являющегося наиболее сильным взрывчатым веществом, известным современной науке. Каждый аэроплан располагает еще двумя минными аппаратами и одним бомбометом. Командующие отдельными флотилиями получают задания от дирижабля и приступают к военным действиям одновременно. Продолжительность нападения: от начала наступления до занятия последнего пункта на северном склоне Гиндукуша — сорок три минуты. В плане предусмотрено, что неприятель сосредоточивает на Памире сто военных воздушных кораблей. Согласно имеющихся в генеральном штабе сведений, на Памире постоянного гарнизона нет. Ближайшие сборные пункты территориальных округов находятся на станции Урсатьевской, в Мургабе, Красном Посте и Лхассе. Искусственных укреплений и батарей на Памире тоже нет. Для удержания занятой площади достаточно иметь на месте эскадрилью из шестидесяти боевых аэропланов.

При последних словах Морган усмехнулся, поднялся и вышел из зала.

Ошарашенные генштабисты через несколько минут услышали оценку плана из громкоговорителя.

— Самонадеянные хвастуны! Евразийские войска при наличии ста аэропланов не сумеют удержать Памир, а мои молодцы, — голос Моргана стал особенно неприятен и едок, — имея шестьдесят аэропланов, будут там полновластными хозяевами?

Киссовен, Соколов и Терехов давно уже не испытывали такого веселого настроения, как сейчас, при виде кислых физиономий почтенных генералов, безмолвно слушающих дребезжащий голос своего патрона.

— Однако! — сказал вслух Соколов. — Эта образина уж слишком круто обходится со своими советниками.

— Если так продолжится еще несколько месяцев, то мы можем спокойно работать и даже отдыхать. Такие совещания для нас не страшны. Не правда ли?! — воскликнул Терехов.

— Дело тут, конечно, не только в «крыше мира», — резюмировал Соколов. — Моргану нужен не только теллит. Он мог бы обойтись и без теллита. Собака зарыта в том, что Америка вот-вот лопнет от хозяйственного «полнокровия». Со дня той безумной бойни, которая в истории называется «великой мировой войной», американский капитализм, при всем своем могуществе, является не самодовлеющим целым, а частью мирового хозяйства. Взгляни в историю. Чем могущественнее становилась промышленность Америки, тем сильнее и явственнее становилась и ее зависимость от мирового рынка. Вспомни «дауэсизацию» Европы, начавшуюся в 1924 году в Германии, продолжавшуюся в 1928 году во Франции и закончившуюся в 1931 году в Англии. Америка с помощью «плана Дауэса» загнала Европу в хозяйственный тупик. Европа до поры до времени села на «паек». Затем последовал страшнейший взрыв. Рабочий класс Запада встал во весь рост и покончил с демократической мразью — ставленниками американского капитала. Денежки Америки «плакали».

Соколов сиял. Он всегда воодушевлялся, когда говорил о могуществе и успехах рабочего класса.

— Денежки-то плакали! — продолжал он. — Но это еще ничего! Америка потеряла ведь одновременно и значительную часть своих рынков! Недавняя всекитайская революция совершенно доконала «дядю Сэма». Американской промышленности некуда сбывать свою продукцию. Тот жесточайший переворот, который пережило народное хозяйство Америки пять лет тому назад в виде острого кризиса сбыта, выдержали лишь несколько трестов. Среди них сильнее всех стал трест Элиаса Моргана, нашего любезного собеседника. Он подчинил себе всю страну. Но этого для него мало. Значительная часть его предприятий бездействует потому, что не для кого выпускать товары. Моргану нужны рынки, чтобы пустить в ход свои заводы, чтобы ублажать богатыми подачками всю свою свору. Только таким путем он сможет продолжить свое господство. В теллите он и видит средство к закабалению всего мира. Никогда в истории человечества так ярко не выступала на международной арене близость последней схватки труда с капиталом, как в наши дни.

— И никогда не надо было нам сильнее и мужественнее готовиться к этой борьбе, как сегодня! — закончил его мысль Киссовен.

Терехов с видимым удовольствием и интересом следил за речью Соколова.

— Борьба стала неравной. Как некогда, тридцать-сорок лет тому назад, капитал имел огромный перевес над пролетариатом, такой же, если еще не больший, перевес мы имеем сейчас над капиталом. У нас есть могущественный союзник — пролетариат Америки, который, быть может, в самый последний момент помешает Моргану осуществить план генерального штаба.

— На это, пожалуй, трудно рассчитывать. Слишком сильны организованность и заинтересованность аппарата, управляющего отдельными винтиками его треста, — вставил задумчиво Киссовен. — Нам пока необходимо полагаться только на свои собственные силы…

Никто не возражал. Соколов и Терехов снова напряженно слушали и следили за экраном.

Генералы стояли все в той же кисло-почтительной позе, в которую поверг их голос Моргана. По-видимому, они ждали дальнейших распоряжений.

И действительно, в двери, через которую только что исчез повелитель, появился его третий секретарь — заведующий личной кассой Моргана.

— По распоряжению мистера Моргана, все присутствующие здесь на совещании имеют получить в Федеральном банке десять тысяч долларов за каждую проведенную здесь, в «Сансуси», неделю. Уплата за первую неделю будет произведена завтра, в десять часов утра, — чеканил секретарь, обращаясь к собранию.

В ответ послышался радостный, довольный гул голосов.

Как видно, никто из почтенных генералов не рассчитывал получить такой крупный куш за никуда не годный план захвата Памира.

— Задабривает. Но вряд ли это поможет ему, — заметил Соколов в заключение и вместе с Киссовеном отправился на концессию.

Терехов же, по обыкновению, пошел в оперативную часть Реввоенсовета.

У экрана остался лишь дежурный слушатель Академии генерального штаба РККА.

XIV. РАЗРЫВ.

Киссовен нехотя принял участие в судьбе Эди. К выступлению ее на митинге он относился, как внимательный наблюдатель, и только. Ему казалось, что Эди действует под влиянием минуты. Кроме того, он учитывал отсутствие Мак-Кертика и то обстоятельство, что Эди в последние две недели, — во всяком случае, со времени возвращения из Москвы, — постоянно была вместе с Клавой Соколовой. Поэтому переезд Эди на квартиру к Соколовым означал для него лишь внешнее выражение дружбы, обычной дружбы между двумя девушками.

Более глубокого смысла в этом переезде он не видел и потому был крайне удивлен, когда Эди после митинга обратилась к нему с просьбой обеспечить ее работой.

— Правда, я формально еще не гражданка Евразии. Но я думаю, что буду ею в ближайшие дни. Хотя, собственно, я и внешне порвала с моей родиной, и как будто нет препятствий к удовлетворению моей просьбы — быть полезным членом в семье трудящихся.

Против такой формулировки трудно было возражать. Это чувствовал и Киссовен.

Соколов был доволен. Он считал естественным, что Эди будет на следующий же день работать наравне с прочими жителями Адагаде.

— Браво, Эди! Сразу видна заводская закалка. Кто несколько лет пробыл на заводе Моргана, тот не может иначе говорить. Я предложу вам работу на центральной электрической станции. Там как раз нужен человек в отделении трансформаторов.

Киссовен оставался верным себе. Он не увлекался. Услышав предложение Соколова, он осведомился о познаниях Эди.

Оказалось, что она хорошо говорит на трех языках, но не имеет никаких специальных технических навыков. На заводе она была простой накладчицей и в течение четырех лет работала, стоя у одного и того же станка. Поэтому решили, что лучше всего будет ее использовать в управленческом аппарате.

На следующий день Эди уже работала в отделе учета и статистики горной конторы теллитовых рудников.

У нее оставалось много свободного времени, и она решила воспользоваться досугом для пополнения своих скудных знаний в области естественных наук. Большую роль сыграло, конечно, то, что Клава все время уговаривала ее вместе взяться за изучение химии.

Эди и раньше интересовалась работой Клавы. Теперь же, убедившись, что без знаний она осуждена на конторскую работу, с жаром принялась за самообразование.

Во время совместных занятий девушки неоднократно говорили о значении теллита в науке.

— Клава! — обратилась как-то Эди к своей подруге. — Я дочь того, кто открыл теллит, а сама ничего не знаю об этом элементе. Знания, по-видимому, не передаются по наследству.

Она улыбнулась своей остроте.

Клава рассмеялась и сказала:

— Знай, Эди, что твой отец никому до сих пор не говорил ничего, кроме общих мест, о свойствах теллита. Все то, что мы пока знаем о теплите, является результатом изысканий Института имени Рыкова. Правда, как выяснилось, каждый раз твой отец о всех этих «новых» открытиях уже знал. Но по собственной инициативе он о них никогда не говорил. Киссовен полагает, что твой отец знает о теллите гораздо больше, чем мы.

Этот разговор происходил 5 августа, за два часа до ожидаемого приезда Мак-Кертика из Америки.

Через час девушки расстались.

Эди пообещала Клаве не говорить никому об этом разговоре. Она, как и Клава, хотя смутно и неопределенно, понимала, что так нужно.

Встреча Эди с отцом вышла, против ожиданий, очень теплой.

Мак-Кертик решил действовать лаской. Он ни слова не сказал по поводу ее выступления. Но когда она заявила, что уже несколько дней работает в горной конторе, Мак- Кертик растерялся.

— Зачем ты это сделала? Что за смысл в том, что ты работаешь? Разве ты чувствуешь в чем-нибудь недостаток?

И сразу переменил разговор:

— На тебя очень плохо влияет здешний суровый климат! Да, затем, ты здесь в одиночестве, без своих подруг, скучаешь. Мы это дело поправим! 7 августа я еду в Вашингтон, и ты со мной возвратишься на родину.

— Нет, папа, я в Америку больше не вернусь!

Решительный тон Эди вывел Мак-Кертика из терпения.

— Эди, ты уже наделала достаточно глупостей! Всякой шутке должен быть конец! Седьмого ты едешь!

— Папа, у меня есть другое предложение. Останься ты здесь, в Евразии! Ты сам с восторгом отзывался об Институте Рыкова. Я думаю, что в научных кругах Евразии никто не откажется помочь тебе работать в Институте.

— Вот как?! Вот какие у тебя предложения!! Это прелестно! Кто поручил тебе вести со мной такие разговоры?

Мак-Кертик был вне себя от злости.

— Отец, ты допускаешь мысль, что меня подкупили, что я малый ребенок, который не знает, о чем говорит?! Я за эти пять дней многое передумала, пережила, и мое непреклонное, личное, — понимаешь меня, отец! — личное убеждение, что жить вне Евразии в настоящих условиях — не жизнь, а жалкое прозябание! И я была уверена, что, одумавшись, и ты придешь к такому же заключению. Я еще и сейчас не теряю надежды, что мы найдем с тобой общий язык.

— Эди, ты не понимаешь, о чем говоришь! Это — бред! Я никогда не останусь в Евразии!.. Я был и буду всегда только гражданином Североамериканских Соединенных Штатов! В последний раз говорю тебе. Если ты — моя дочь, твое место рядом со мной, а не против меня!

— Отец!..

— Я твой отец только в том случае, если ты поедешь в Вашингтон!

— Никогда!..

Эди готовилась говорить еще о своих переживаниях. Слово «никогда» у нее вырвалось против воли. Она была уверена, что договорится с отцом. Но, увидев, что он отворачивается от нее и входит в дом, она поняла, что все напрасно…

Итак, между нею и отцом все кончено…

Только сейчас увидела она Дунбея.

— Мистер Дунбей! Вы всегда говорили, что вы мне друг. Помогите! Это выше моих сил! Неужели я не договорюсь с ним? Мистер Дунбей! Помогите!

Эди только сейчас, в этот тяжелый для нее момент, поняла, как дорог и близок ей Дунбей.

— Мистер Дунбей, вы у меня один остались! Помогите!

— Эди, успокойтесь! Я вас не покину. Идемте.

Дунбей сам не знал, куда идти. Но он понимал, что оставаться здесь, на улице, перед домом Мак-Кертика, это значит — еще больше расстраивать Эди.

— Идемте!..

Дунбей повел Эди по направлению к рабочему клубу. Сделав несколько шагов, девушка почувствовала облегчение. Она решила пропустить вечерние занятия и предложила Дунбею проводить ее до дома.

У входа в квартиру Соколова Дунбей в нерешительности остановился.

— Мистер Дунбей! Нам надо о многом поговорить.

— Не лучше ли отложить наш разговор?

— Нет, мистер Дунбей! Сегодня или никогда.

— Я к вашим услугам, — после короткого раздумья сказал Дунбей.

XV. СЛУЧАЙНОСТЬ ИЛИ ПРЕСТУПЛЕНИЕ?

— Итак, мистер Дунбей, я готова довести нашу беседу до конца. Наши личные отношения друг к другу, — Эди сказала это спокойно, без тени кокетства, — достаточно ясны. Но пока мы не решили основного вопроса, как нам быть, наш разговор останется незаконченным.

Эди знала, что она не могла иначе поступить. Разрыв с отцом она считала делом решенным. Если же суждено порвать и с Дунбеем, то лучше сразу, сегодня же. Легче будет перенести.

Дунбей понимал, что только что произнесенное им признание, что Эди ему дороже всего на свете, подбодрило ее. Но столько мужества и решимости он никогда не предполагал в ней.

— Эди, ты права, — суровая откровенность разговора заставила его сказать «ты». — Но такие вопросы невозможно решать вмиг. Я думаю, что потерял бы в твоем мнении, если бы принимал свои решения, следуя только порыву страсти.

— Это верно. Но я уверена, что ты, Джонни, — Эди впервые назвала Дунбея по имени, — выслушав меня, примешь решение не только сердцем, но и рассудком. Не мне учить тебя. Я вспоминаю твои слова, твой рассказ о том, «куда идет Америка».

В памяти Эди все ярче и ярче вставали предсказания Дунбея.

— Помнишь ту мрачную картину, которую ты нарисовал, говоря о падении человеческого достоинства в Америке? Как ты говорил об Элиасе Моргане? Я уже тогда понимала, что Америка дошла до крайней черты падения. Мы с тобой в то время не видели выхода. Ты, правда, смутно, но кое-что говорил об СССР Евразии.

Дунбей молчал. Он сидел в глубоком раздумье, внимательно следя за словами Эди.

— Помнишь?..

Дунбей кивнул головой.

— Помнишь? Я рвалась в Евразию. Меня что-то влекло сюда. Невыразимая тоска… Нет, это не была тоска! Меня тянула сюда надежда, надежда — смутная, неопределенная. Джони! Эта надежда сейчас ясна. Я вижу безоблачную будущность человечества. И ты, тоже проживший здесь, в Евразии, уже полгода, должен чувствовать, что та часть человечества, которая обрекается на гибель Морганом, только тогда выкарабкается из трясины и болота, если решительно и бесповоротно станет на ту же сторону, где сейчас я. На ту сторону, где я стою, где должен стать и ты, Джонни!

Было уже далеко за полночь.

Дунбей не мог и не хотел возражать Эди. Не мог и не хотел потому, что не умел кривить душой.

Он решил свою судьбу уже тогда, когда повернулся спиной к дому Мак-Кертика и остался подле Эди.

В мозгу крепко сверлила мысль:

«А обязательства, данные Мак-Кертику?».

И сразу же взгромоздилась другая, третья: план Мак- Кертика… Моргана… завтра снова совещание… Эди… И путались, сплетались мысли. Одна безнадежнее, коварнее, мучительнее другой.

«Я не имею права взять ее за руку и идти с теми, против которых я готовил вместе с Кертиком ловушку. Чем я связан? Словом… Умом или сердцем? Ни тем, ни другим. И что же?! Словом… Я — американец… Но, как говорил Кертик: в ваших жилах, насколько я знаю, течет ничем не запятнанная кровь американца; это обязывает… К чему обязывает?.. Идти против ума и сердца?.. Американец?..».

— Эди, я — американец! — наконец, как-то не в тон, выговорил Дунбей.

— Джонни! — Эди не дала ему договорить. — Я тоже американка. Но я, прежде всего, человек. Человек, который никогда не будет способствовать тому, чтобы один угнетал, эксплуатировал другого. Я, прежде всего, внучка рабочего- литейщика, племянница шахтера. Я сама работала достаточно долго на фабрике, чтобы знать, что мой отец изменил классу, из которого он вышел, но с которым я никогда не порву связи! Джонни, я знаю: тебе тяжело решать вопрос. Но вопрос должен быть решен. Выбирай! Отец или я? Нет: Америка или Евразия? Морган или трудящиеся?

Эди сама не подозревала, как совпадают ее вопросы с самыми сокровенными, еще не оформившимися, мыслями Дунбея.

— Я с тобой.

— О, Джонни! Я так и чувствовала, — голос Эди дрогнул.

— Я немедленно должен разыскать Киссовена или Соколова. Евразии грозит серьезнейшая опасность. Завтра теллит будет за пределами страны. Меры нужно принять сегодня же…

Дунбей бросился вон из комнаты.

Ни Киссовена, ни Соколова в управлении не оказалось.

В шахтах, около мартеновских печей, в лаборатории, на кертикитовом заводе работа шла безостановочно днем и ночью. Дунбей направился в лабораторию. Все его поиски были безрезультатны.

Киссовен и Соколов, по-видимому, ночью выехали в Москву. Это было вполне возможно. Впрочем, ни в конторе управления, ни на квартирах никто не знал, выехали ли они из Адагаде, Клава также об этом ничего не знала.

Дунбей решил продолжать свои поиски.

Около пяти часов утра он вошел в помещение электростанции концессии. В последнее время, в связи с установкой нового двигателя, Соколов и Киссовен почти ежедневно бывали на электростанции.

«Если они не уехали, то я их здесь найду», — решил Дунбей.

Через десять минут (по записи амбулатории, в пять часов двенадцать минут) на электростанцию была вызвана авиетка скорой медицинской помощи.

Немедленно явившийся врач увидел в машинном зале мрачную картину. На полу, около передаточного вала, в луже крови лежал человек, по всем признакам, не принадлежащий к штату электростанции.

Это был Дунбей.

Сделался ли он жертвой преступления или несчастного случая, выяснить не удалось.

Ни рабочие, подавшие первую помощь потерпевшему, ни инженер Кингуэлл, подошедший одновременно с рабочими, не знали, при каких условиях произошла катастрофа.

Начатое энергичное расследование, в котором, между прочим, принимал участие и профессор Мак-Кертик, не дало никаких результатов.

Дунбей, как видно было из характера многочисленных ран, по-видимому, был захвачен передаточным валом и подброшен к маховику, который завершил жестокое дело.

Врач установил перелом обеих ног, сложный открытый перелом правой руки и тяжелую форму сотрясения мозга. Жизнь Дунбея была в большой опасности.

Эди узнала о несчастье лишь утром, спустя четыре часа. Она бросила занятия в конторе и немедленно перебралась в больницу.

XVI. ПЕРВОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ МОРГАНА.

Забастовка на перуанских рудниках продолжалась с прежней силой. Горняки вооружались. Склад динамита и морганита, предназначенных для взрывных работ в шахтах, был захвачен еще в первый день стачки.

События развертывались с головокружительной быстротой.

Газовая атака, предпринятая против засевших в зданиях управления и рабочего поселка, окончилась неудачно для нападающих полицейских. Установленные рабочими вентиляторы рассеяли газовые тучи и повернули их обратно. Полиция и вызванные администрацией части регулярной армии были бессильны.

Рабочие на четвертый день заявили, что весь район ими минирован и что, в случае приближения войск к ним без согласия стачкома, мины будут взорваны.

Первый опыт, при котором погибли двенадцать солдат, направлявшихся к воротам, подействовал. Полиция и солдаты отказались идти в наступление.

Морган лично интересовался этой стачкой. По его приказанию, решено было блокировать рудники. Бастующие были осуждены на голодную смерть.

Но Элиас Морган строил свои планы без учета того размаха, который приняло рабочее движение, в связи с забастовкой горняков.

В Перу одна за другой прибывали рабочие делегации. Препятствовать их продвижению на территорию рудника оказалось невозможным.

Морган рвал и метал.

— Срочно вызвать казначея Федерации Труда — это, может быть, поможет… — лепетал второй секретарь.

— Немедленно! — согласился Морган.

С этого дня представители Всеамериканской Федерации Труда неоднократно приезжали на рудники. Они предлагали свои услуги в качестве «посредников» между рабочими и Морганом.

Но их предложения были отвергнуты.

Бастующие рабочие призывали все делегации, прибывшие к ним для выражения своего сочувствия, последовать их примеру и провести забастовку солидарности.

Вашингтонские заводы Моргана присоединились к забастовке на пятый день.

Собранные в Америке и Евразии суммы обеспечили бастующих горняков на месяц полным заработком.

В то же время, стачечный фонд в остальных городах продолжал беспрерывно расти.

Росло и забастовочное движение.

Призыв Красного Профинтерна расширить единый фронт способствовал росту стачечного движения: ежедневно десятки тысяч примыкали к бастующим.

5 августа бастовали уже 800 тысяч рабочих.

Это была пятая часть рабочих, занятых на предприятиях Моргана.

Бастовали, не то случайно, не то кем-то руководимые, именно те предприятия, которые доставляли сырье и полуфабрикаты для остальных заводов и фабрик.

Система детализованного до последней степени разделения труда, давшая такие прекрасные результаты в Евразии, оказалась гибельной в капиталистических условиях производства в Америке.

6 августа вечером уже бездействовали около половины всех заводов и фабрик Америки.

Морган воспользовался этим обстоятельством.

Уполномоченные Федерации Труда, разъезжая по бездействующим предприятиям, развили бешеную агитацию против бастующих.

Озлобление рабочих, получавших лишь половину обычного заработка, беспрерывно росло.

Услужливые руки направили эту злобу против бастующих, указывая на них, как на источник всех бедствий.

Когда на одном из собраний выступил представитель Красного Профинтерна и выдвинул предложение — пусть Морган удовлетворит справедливые требования горняков, — его никто не слушал.

Такая же участь постигла почти всех коммунистов, выступавших с призывом поддержать бастующих путем присоединения к стачке.

Перелом наступил 7 августа, когда на конференции социал-демократической партии Америки делегаты шахтеров выступили с заявлением, что они скорее умрут, чем отступят от своих требований.

Конференция раскололась.

Представители партийного аппарата и органов Всеамериканской Федерации Труда отстаивали формулу соглашения, в которой говорилось, что при желании рабочих конфликт может быть улажен мирным путем.

— Наши интересы и выгода треста, — заявил генеральный секретарь Федерации, — совпадают. Когда производство приостанавливается, одинаково страдают и рабочие, и предприниматели. Без соглашения с хозяевами рабочие ничего не добьются.

— Обойдемся и без них! — раздавались голоса. — Вот, смотрите, как в Евразии! Разве там есть нужда в хозяевах? Нам уже тоже давно пора последовать их примеру.

Раскол, уже давно назревавший между левым и правым крылом рабочей партии, на конференции чрезвычайно обострился.

Собравшиеся на заседание 7 августа утром разошлись, не приняв никакого решения.

Вечернее заседание происходило в двух помещениях.

Левая часть конференции, состоящая из представителей мест, вынесла резолюцию, осудившую поведение правой части партии, и постановила все стачечные фонды, имеющиеся на предприятиях, передать Центральному стачечному комитету.

Вопрос о присоединении к забастовке был отклонен.

Конференция считала, что работать до удовлетворения требований шахтеров все равно не придется. Поэтому для большей сохранности стачечного фонда от объявления всеобщей забастовки нужно воздержаться.

Напрасно указывали отдельные делегаты на половинчатость решения, напрасно призывали горняки к переходу через забастовку и вооруженное восстание в наступление против Моргана.

Большинство конференции настояло на сохранении выжидательной позиции.

Элиас Морган выслушал информацию о ходе конференции рабочей партии спокойно. Поражение правых было, правда, неожиданным. Зато успокаивающим показалось ему поведение левых.

Но решение вечернего заседания о передаче стачечного фонда вывело его из терпения.

— Отдыхать за мой счет не будет никто из рабочих! Это — непосредственная поддержка стачки.

— Рабочим бездействующих предприятий выдачу заработка сократите немедленно наполовину, — обратился он к секретарю, ведающему финансовой частью треста.

Тот позволил себе заметить, что выдача уже сокращена наполовину, и дальнейшее сокращение вызовет новые осложнения.

То же самое заявил и начальник генерального штаба, который вместе с несколькими офицерами был привлечен для обсуждения необходимых мероприятий.

Морган не привык к противоречиям, даже если они произносились в самой почтительной форме.

— Отдайте немедленно распоряжение! — исступленно крикнул он в ответ.

В этот момент дежурный лакей поднес небольшую записку, посланную Моргану, как видно было по форме бумаги, с его личной радиостанции. Записка была зашифрована.

Морган прочитал ее, подумал несколько секунд, потом, вначале нерешительно, а затем твердо приказал:

— Рабочим, не присоединившимся к стачке, заработок выдавать полностью.

XVII. СОКОЛОВ РАНЕН.

Производство объективов из кертикита по системе Мейерлинга быстро подвигалось вперед.

Химически чистый памтуин оказался вполне удовлетворительным элементом для заполнения полости внутри объективов.

Соколов сначала относился к опытам восторженно, но впоследствии бывали моменты, когда он подходил к начатому делу слишком критически. Недоверие Киссовена взяло свое.

Но сегодня, — это было как раз в день приезда Дунбея и Мак-Кертика, — он торжествовал.

— 5 августа 1946 года войдет в историю науки, как поворотный пункт в изучении астрономии. Киссовен, ты непременно должен присутствовать при составлении первого крупного стекла. Кстати, я должен прибегнуть к твоему опыту в области исчисления площади кривых поверхностей. Без этих исчислений мы не сумеем точно определить ни светосилы, ни величины поля зрения объектива.

— Ты, может быть, и прав, — ответил Киссовен. — Я отнюдь не собираюсь умалять значение этого нового объектива, который мы сегодня осмотрим, и с удовольствием приму участие в любых исчислениях, которые будут нужны. Но не думаешь ли ты, Соколов, что и 7 августа окажется историческим днем?

— Я привык трезво взвешивать все обстоятельства, — отвечал Соколов. — Мы вместе с тобой просмотрели все «за» и «против» по поводу вывоза теллита… Вопрос решен!

— Да, несомненно, мы не имеем права сорвать концессионный договор, утвержденный ЦИК… Правда, есть еще пути… Скажем… применить декрет о революционной целесообразности и запретить вывоз теллита.

— Киссовен! Это невозможно! Наложение запрета должно быть обосновано! И обосновано фактами…

— Это-то и мучительнее всего, что у нас нет фактов! Пойми, Соколов, мое положение!.. Я, логически рассуждая, прихожу к заключению, что все мои опасения — вздор и пустяки… И в то же время не могу отделаться от мысли, что теллит в руках Моргана… — а ведь нет сомнения, что он попадет в руки Моргана, — может стать грозным оружием.

Соколов поражался мыслям Киссовена.

Для него уже давно не был секретом тот знаменитый разговор, который в свое время подслушал Киссовен в Институте Рыкова. Именно Соколов выяснил, что передача разговора произошла благодаря сохранившейся в комнате Мак-Кертика и Дунбея электропроводке старого типа.

Содержанию этого разговора он, однако, не придавал крупного значения.

Наоборот, бывали моменты, когда он подтрунивал над Дунбеем, которого любил называть в таких случаях «тюфяком».

— Умный этот Дунбей, а идет на удочку старика, как мальчишка. Тюфяк он и больше ничего. Если бы Мак-Кертик заговорил о «чистой науке», то Дунбей обязательно прослезился бы. Разве это настоящий деятель науки? — вскипел Соколов.

Так было и на этот раз, вечером 5 августа, когда он вместе с Киссовеном направился в свою маленькую шлифовальную мастерскую для завершения работы по изготовлению нового крупного объектива.

Он был сегодня особенно жизнерадостен, и ему хотелось развеселить Киссовена.

— Нам не страшно никакое грозное оружие, которое может очутиться в руках Моргана. Не мне говорить тебе о том, что Евразия — самостоятельная экономическая единица, которая совершенно не нуждается в помощи или в связи с Америкой. Мы можем порвать в любой момент всякие отношения с Америкой, и это не отразится на нашей жизни. Если бы в стране Моргана не существовало угнетенных, эксплуатируемых трудящихся, нам вовсе не надо было бы думать о ней.

Подходя к мастерской, Соколов вспомнил, что не захватил с собой оправы, специально приготовленной для нового объектива.

Через десять минут оправа была на месте.

Соколов рассказал Киссовену, что видел, как Эди и Дунбей вместе вошли в его дом.

— А что, если поговорить с Дунбеем серьезно?.. Все то, что мы о нем знаем, все то, что о нем рассказывает Эди, говорит за то, что он славный малый. Я думаю, что он не знает, что делает. Если с ним поговорить серьезно, он сумеет выбрать между своим американским гражданством, которым так кичится Мак-Кертик, и благом человечества, к которому стремимся мы, — проговорил Киссовен больше для себя, чем для Соколова.

Действительно, Соколов, занятый прилаживанием оправы, или не расслышал слов Киссовена, или не хотел вовсе возобновлять разговора. Во всяком случае, он оставил слова Киссовена без ответа.

За работой не заметили, как минула ночь. Киссовен принимал во всем деятельное участие.

Исчисления были сделаны. Результаты их превзошли самые смелые предположения Соколова. Он был радостно взволнован и, как бы снова испытывая прочность кертикита, постукивал им в такт речи Киссовена по столу.

Кертикитовый полуобъектив, как и пластинка, выдержавшая в зале Моргана выстрел из револьвера Мак-Кертика, несмотря на видимую стеклянную хрупкость, с металлическим звоном отскакивал от мраморного стола совершенно неповрежденным.

Соколов приступил к заполнению полости объектива памтуином.

Обе половинки объектива были опущены в ванну, наполненную памтуином.

— Половинки сложены… Так… Воздушных пузырей в полости нет… Киссовен! Будь добр, передай мне оправу.

Киссовен погрузил оправу в ванну.

— Вот так! Объектив уже в оправе… Но… оправа чуть-чуть велика. Сейчас возьмем и… готово…

Соколов сжал оправу и… произошло нечто непредвиденное, непонятное.

Соколов вскрикнул.

Киссовен недоумевающе следил за движениями своего помощника.

Тот с необычайной быстротой выхватил руки из ванны. Они были в крови.

Киссовен немедленно занялся осмотром рук Соколова.

На правой руке оказались четыре небольшие поверхностные резаные раны, на левой — одна большая, зияющая, тоже резаная рана.

Вместе осмотрели ванну.

И… нашли в ней несколько обломков кертикитового объектива с острыми краями.

Объектив, по-видимому, при зажиме лопнул, и осколки поранили руки.

Соколов еще не находил слов.

Киссовен был по-прежнему спокоен.

— Тут что-нибудь неладно! — сказал Киссовен.

— Надо немедленно исследовать! — отвечал Соколов, пришедший, наконец, в себя от изумления.

XVIII. ТЕЛЛИТ ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЕВРАЗИИ.

Киссовен тщательно осмотрел руки Соколова.

— Тебе руки еще пригодятся. Я, прежде всего, займусь перевязкой ран. Ты ведь истекаешь кровью. Особенно меня беспокоит твоя левая рука.

— Учти, что мы впервые имеем дело с осколками кертикита. Нужно будет следить, не появятся ли какие-нибудь осложнения, а установить причину неудачи мы всегда успеем.

— А что это такое? — недоуменно спросил Киссовен, услышав сирену, возвещающую прибытие авиетки скорой медицинской помощи. — Неужели на нашей спасательной станции имеется экран Терехова?

Однако, спустя несколько секунд авиетка пролетела мимо.

— Что же произошло?

За все время работы на концессии еще не было ни одного серьезного случая, который требовал бы немедленной медицинской помощи.

Опыты с объективами Мейерлинга были брошены.

Киссовен решил немедленно выяснить, что случилось. Он наложил временную перевязку на руки Соколова, и они вместе вышли из мастерской, направляясь в больницу, где из уст Эди и Клавы услышали тревожный рассказ о несчастном случае с Дунбеем.

Причин для тревоги было достаточно.

Все усилия медицинского персонала вернуть Дунбею сознание оказались тщетными. Врач с минуты на минуту ждал смерти.

Эди была почти невменяема.

Киссовен, не теряя присутствия духа, занялся выяснением вопроса, каким путем попал Дунбей на электрическую станцию.

Его спокойствие, уговоры Соколова и Клавы подействовали на Эди, и она постепенно, вначале бессвязно, затем последовательно, рассказала им о событиях предыдущего дня.

Эди хорошо помнила последние слова Дунбея: «Я сейчас же должен разыскать Киссовена или Соколова. Евразии грозит серьезная опасность! Завтра теллит будет за пределами Евразии. Нужно принять меры сегодня же!».

Стало очевидно, что Дунбей, разыскивая Киссовена и Соколова, побывал во всех частях и цехах концессии. На электрической станции, по-видимому, второпях, он задел передаточный вал, и это стало причиной его гибели.

Теперь он лежал на операционном столе без сознания, и, увы, не было надежды на то, что он сможет когда-нибудь сообщить Киссовену или кому-нибудь другому, что именно грозит Евразии.

Киссовен был в глубоком раздумье.

«Завтра теллит будет за пределами Евразии».

Он вспомнил секретную беседу, которую он вел 19 января с председателем ЦИК Евразии Соммером по поводу случайно подслушанного им разговора между Мак-Кертиком и Дунбеем.

Он сам горячо ратовал за утверждение концессионного договора. Он рассчитывал тогда не только на превосходство научных сил Института имени Рыкова, но и на то, что Мак-Кертик преувеличивает значение теллита.

И где же гарантии, что Памир — единственное месторождение теллита?.. Что, если Мак-Кертик обнаружит еще где-нибудь теллитоносные породы, и Евразия вовсе будет лишена возможности иметь теллит?!

Несомненно, концессионный договор необходимо было заключить!

«Да-а теллит сегодня будет вывезен в Америку!».

Но что предпринять, чтобы предотвратить несчастье, виновником, хотя и косвенным, которого может оказаться он, Киссовен?

Единственный человек — Дунбей, который мог бы разрешить все его сомнения, но он был при смерти и не мог произнести ни слова.

Киссовен пробыл два часа подряд у постели Дунбея.

Напрасно.

Состояние Дунбей не изменялось.

Киссовен находился еще около Дунбея, когда в больницу прибыл Мак-Кертик.

На лице американца было написано волнение. Он внимательно расспрашивал врача о состоянии Дунбея и выразил сожаление, что Дунбей не сможет уехать с ним вместе в Америку.

Мак-Кертик видел Эди у постели больного. Но у него не нашлось ни одного слова для убитой горем дочери.

— Мистер Киссовен, мне уже удалось сегодня окончить очистку последней партии теллита, поэтому я через полтора часа выезжаю на неделю в Америку, — обратился он к Киссовену. — Нам необходимо сейчас же пройти в лабораторию и закончить сдачу и прием теллита.

Киссовену стоило огромных усилий подавить свое волнение. Он молча поклонился.

Только сейчас он понял, что благодаря потерянному времени, проведенному около Дунбея, и тому, что Мак-Кертик ускорил производство на день, он лишен возможности снестись с ЦИК по поводу применения декрета о революционной целесообразности для задержки теллита.

Эди, подавленная горем, оторвала на минуту взгляд от Дунбея и повернулась к Мак-Кертику.

— Папа!.. — прошептала она еле слышно.

Мак-Кертик не произнес ни слова в ответ. Он только вторично обратился к Киссовену:

— Прошу вас, мистер, — и вышел.

Киссовен вынужден был последовать за ним.

У больного остались только Эди и Клава.

Соколов и Киссовен вернулись на минуту и, уговорившись с врачом, что каждое слово, произнесенное Дунбеем хотя бы в бессознательном состоянии, будет записано, снова ушли.

Через сорок минут, в одиннадцать часов дня, Мак-Кертик выехал из Адагаде.

Тридцать грамм теллита очутились за границами Евразии.

Мак-Кертик во время процедуры приема теллита дважды посылал Кингуэлла в больницу справляться о состоянии здоровья Дунбея.

Киссовену показалось, что заботы Мак-Кертика носят скорее издевательский, нежели доброжелательный характер. Особенно резко он почувствовал это тогда, когда Кингуэлл, возвратившись, холодно отрапортовал:

— Без изменений.

А профессор в ответ только кивнул головой.

«Но это мелочь», — думал Киссовен.

Его мучила другая мысль. Эта мысль вонзилась в мозг и сверлила:

«Евразии грозит серьезнейшая опасность. Теллит за пределами Евразии…».

«Скорее, скорее в Москву», — решил он.

XIX. ТЕЛЛИТ В «САНСУСИ».

Элиас Морган не обращал внимания на недоумевающие взгляды почтенных генералов. Он не разъяснил ни одним словом свое распоряжение, идущее как бы вразрез с первоначальным планом скорейшего разгрома стачки.

Привычный ответ секретаря по финансовой части: «Есть!» прервал тишину лишь на миг.

Молчание снова легло тягостным, зловещим грузом на зал.

Военные насторожились. Понять смысл распоряжения Моргана было слишком трудно.

Во всяком случае, ясно, что рабочие празднуют победу.

Еще не было случая, чтобы Морган сдался без ожесточенной борьбы. А здесь это было очевидно для каждого — уступка была слишком велика.

«Но, может быть, эта уступка лишь кажущаяся? Может быть, она является неожиданным новым ходом расчетливого, холодного ума Моргана?» — размышляли генералы.

Впервые они увидели улыбку на лице Моргана. Он для чего-то снова повторил свой приказ:

— Рабочим, не присоединившимся к стачке, заработок выдавать полностью!

Обычное безразличное выражение его лица изменилось до неузнаваемости. Глаза блестели, и вся сгорбленная фигура напряженно вытянулась, как бы в предвосхищении радостных и важных вестей, которые доставят ему безграничное удовлетворение.

— Мистеры! — сказал он наконец. — Через час я представлю вам моего лучшего друга и помощника. Вместе с ним мы обсудим создавшееся положение, которое складывается гораздо благоприятнее, чем мы ожидали.

Спокойный, почти ласковый тон его слов поразил слушателей не менее, чем его детски-восторженный вид.

«О каком друге, вдобавок, еще „лучшем“, говорит Морган?».

Этот немой вопрос висел в воздухе.

Элиас Морган встал и направился к дверям.

— Через час мы продолжим совещание, — бросил он на ходу уже обычным бесцветным голосом.

Уход Моргана развязал языки заседавшим.

Осмотрели бумажку, оставленную им на столике. Начальник штаба разочарованно скомкал ее и бросил на пол: она была написана шифром.

Только один Бэлл, первый секретарь Моргана, сохранил невозмутимое спокойствие. Он слишком хорошо знал своего повелителя. Для него было ясно, что Морган имеет в руках новый козырь. Его смущало лишь одно обстоятельство: одновременно с телеграммой, врученной Моргану, и он получил извещение, что из Евразии в Америку направляется делегация рабочих, которая предполагает обследовать положение бастующих рабочих на перуанских рудниках и проверить распределение средств, собранных для них в Евразии.

«Неужели Морган имеет своего человека в делегации? Неужели в Евразии найдется человек, который согласится связаться с Морганом?».

Все же одновременное получение извещений смущало его.

Разговоры в зале «Сансуси» были еще в полном разгаре, когда, ровно через час после исчезновения хозяина дома, бесшумно раскрылись две двери зала и одновременно вошли два человека: один — из личного кабинета Моргана, второй — из приемной.

Это были Элиас Морган и профессор Мак-Кертик.

Мак-Кертика никто не заметил. Все взоры были устремлены на Моргана.

Миллиардер опустился в кресло, обвел усталым взглядом присутствующих и остановился на Мак-Кертике.

— Я с нетерпением жду ваших предложений.

После этих слов Мак-Кертик стал центром напряженного внимания всего зала.

Профессор казался немного утомленным. Он был в одежде своеобразного, безусловно не американского покроя. В руках он держал небольшую, невзрачную деревянную коробочку.

Бэлл, не зная, с кем имеет дело, решил, что этот «тип» — один из рабочих делегатов Евразии.

С удивлением он услышал из уст Мак-Кертика чистейший английский язык с настоящим вашингтонским акцентом.

«Так не говорят по-английски в Евразии», — решил он. И чем больше говорил Мак-Кертик, тем яснее становилось, что говорящий — чистокровный американец.

Мак-Кертик, прежде всего, потребовал, чтобы его хотя бы кратко информировали о положении вещей.

— Какие именно предложения нужны теперь?

Морган небрежно кивнул в сторону Бэлла, и инженер дал необходимые сведения.

Главным предметом изложения была стачка и отчаянное сопротивление горняков в Перу.

— Предполагали уничтожить склад взрывчатых веществ на копях. Исчезновение склада с лица земли равноценно сломлению сопротивления. Рассчитаться с бастующими после этого не составит никаких затруднений, — закончил свое слово доблестный глава штаба.

— Двух аэропланов из кертикита, я полагаю, будет вполне достаточно для этого дела, — обратился Мак-Кертик с ответом уже прямо к Моргану.

Морган молча кивнул головой, но не проронил в ответ ни слова.

Мак-Кертик продолжал:

— Если все мои распоряжения, отданные два месяца тому назад, исполнены, то через три дня… мы приступим к сборке аэропланов первой флотилии.

Эту часть разговора слышал уже и Киссовен, прибывший в Институт Рыкова три минуты тому назад.

Он понял, что Мак-Кертик, по-видимому, заранее готовился к налажению производства кертикита.

Вопрос Моргана, заданный первому секретарю, подтвердил правильность его догадок.

— Обеспечен ли всеми нужными материалами — сырьем, оборудованием и рабочей силой — новый стеклоделательный завод в Ньюфаундленде?

— Да!

— Я сегодня же выеду на завод, — заявил Мак-Кертик. — Время не терпит!

— Мистер Морган, — сказал он еще на прощание, — через два дня я предполагаю начать монтировку трансформатора. При наличии трех тысяч рабочих и соответствующего квалифицированного персонала мы в течение десяти дней выстроим два трансформатора.

— Профессор Мак-Кертик, — начал спокойно Морган, — помните, все это — только приготовления! Это только часть того плана, который должен быть выполнен. Окончательная разработка плана действий последует завтра здесь же, в три часа дня.

— Я приеду.

Киссовен оставил маленький зал Института и побежал на радиостанцию.

Он вызвал станцию Адагаде и в срочном порядке переговорил с Соколовым.

— В каком состоянии находится Дунбей? — спросил Киссовен.

— Двадцать минут назад скончался, не приходя в сознание. Сердце не выдержало.

Киссовен не рассчитывал на такой ответ. Он почему-то все время надеялся на выздоровление Дунбея.

XX. БОРЬБА ОБОСТРЯЕТСЯ.

Делегация рабочих Евразии явилась очень кстати в Америку.

Распоряжение Моргана о выдаче полного среднего заработка, переданное на все предприятия, сослужило исключительно хорошую службу для агитации агентам Федерации Труда.

8 августа на большинстве машиностроительных предприятий, где рабочие всегда находились в относительно лучшем положении, снова стали осуждать забастовку.

Стойко держались лишь текстильщики, горняки и строители. Они безоговорочно поддерживали решения конференции левого крыла Федерации. На четырех крупных фабриках даже немедленно присоединились к забастовке.

Делегация из Евразии 7 августа посетила перуанские рудники. Настроение бастующих было бодрое.

Стачечный комитет, принявший на себя по единодушному решению рабочих всю полноту власти в округе, утверждал, что предприятие обеспечено необходимыми продовольственными припасами на два месяца.

Краткий доклад делегации на общем собрании рабочих снова поднял настроение бастующих. Заверение делегации, ее подтверждение, что вся Евразия с напряженным вниманием следит за развертывающимися в Америке событиями и в нужную минуту окажет помощь братьям по классу, укрепило уже принятое решение — бороться до конца, до полной победы.

Иное положение было на митингах, проведенных на ряде заводов и фабрик, находящихся под влиянием бюрократической верхушки рабочей партии и Федерации Труда.

После информации делегации о положении в Евразии и о движении солидарности, организованном МОПР, на этих митингах обычно выступали присяжные ораторы Федерации Труда. Местами даже устраивалась настоящая обструкция.

Речам профчиновников не было конца. Они чрезвычайно ловко пользовались тем обстоятельством, что большинство рабочих не имели правильного представления о хозяйственном и политическом строе Евразии.

Особенно излюбленным аргументом их было — «госкапитализм».

— Разве, — говорили они, — мы отрицаем социализм? Нет! Мы стремимся так же к социализму, как и все рабочие мира! Но мы знаем и заявляем, что переход к социалистическому строю произойдет постепенно, по мере роста сил и культурного уровня рабочего класса. Мы видим на примерах, что все наши приемлемые требования удовлетворяются работодателями. В таких безумных стачках, как происходящие сейчас, подтачивающих силы рабочих организаций, мы не нуждаемся, и гораздо лучше будет, если делегация из Евразии вместо восхваления этой стачки расскажет нам, какая разница между предприятиями Америки и Евразии.

— Разве, — продолжали они, — в Евразии социализм? Кто является в Евразии хозяином предприятия? Государство! А рабочие у них такие же наймиты, как и у нас в Америке. Значит, там не социализм, а государственный капитализм! Помните, что агитаторы из Евразии слишком охотно смешивают понятия «госкапитализм» и «социализм».

Делегации пришлось столкнуться с такого рода заявлениями на нескольких заводах.

И чем острее ставили агенты Федерации вопрос о госкапитализме, тем веселее становились члены делегации Евразии.

Ведь не было более благодарной задачи, как на основании практических примеров из жизни и быта трудящихся Евразии опровергнуть эти лживые утверждения.

Для этого делегация пользовалась вполне авторитетными и для членов Федерации Труда материалами — официальными бюллетенями министерства иностранных дел Североамериканских Соединенных Штатов, в которых имелась исчерпывающая информация о хозяйственном строе в Евразии.

Оказалось, что производительные силы, средства производства Евразии, включая и сельское хозяйство, обобществлены на восемьдесят семь и восемь десятых процента. В базе социализма, в промышленности Евразии основной капитал обобществлен на девяносто три и семь десятых процента. В транспорте же и крупной промышленности основной капитал обобществлен на девяносто девять целых и девятьсот девяносто девять тысячных процента.

Что же касалось противопоставления государства рабочему классу на предприятиях, то делегации не стоило особых трудов доказать, что в Евразии государство является лишь выражением диктатуры пролетариата. Пролетариат Евразии — полновластный хозяин страны. Он построил государственный аппарат так, что он не заменяет собой рабочего класса, а является только исполнителем его воли.

И для того, чтобы не оставалось и тени сомнения, делегаты привели одну небольшую цитату из трудов бессмертного вождя трудящихся — В. И. Ленина — по поводу сущности государственного капитализма:

«Госкапитализм является одной из хозяйственных форм, существующих в нашей стране в виде частного капитала, находящегося под регулирующим воздействием советского государства».

Когда выяснилось, что концессии — действительные госкапиталистические элементы хозяйства Евразии — составляют лишь одну тысячную долю процента всей крупной промышленности страны, то и самые заядлые агенты Моргана не посмели отрицать огромного перевеса социалистических элементов в народном хозяйстве Евразии и преимущества методов борьбы Красного Профинтерна за социализм.

Крапленые карты Федерации Труда были биты.

Все заводы и фабрики, на которых только побывала советская делегация, перешли в лагерь активно бастующих.

На знаменах рабочих появились недвусмысленные решительные лозунги единого фронта пролетариев всех стран.

Немало способствовало успеху забастовочного движения и то обстоятельство, что на митингах удалось вскрыть сущность гнусной политики «рабочей» партии Америки и Федерации Труда.

Цифры, взятые из официальных бюллетеней министерства труда САСШ и отчетов Федерации Труда, бесспорно подтвердили неуклонное снижение уровня фактической заработной платы рабочих в моргановском царстве. Прежде существовавшее относительное благополучие рабочей аристократии, построенное на бесчеловечной эксплуатации и угнетении колониальных народов и неквалифицированных рабочих, исчезло навсегда. Уступочки, вырванные в результате реформ, дарованных капиталом, были по существу лишь ширмой для все больше и больше возрастающей эксплуатации трудящихся. Они сопровождались улучшением положения только небольшой кучки руководителей Федерации Труда.

Факты — упрямая вещь. И под давлением фактов в Америке выросло небывалое по своему захвату рабочее движение.

9 августа к стачке присоединился новый отряд рабочего класса — полтора миллиона человек.

Во всех городах и крупных промышленных центрах, где только были бастующие, были организованы советы рабочих депутатов.

Синклит в вилле «Сансуси» заседал, словно на рокочущем вулкане.

XXI. СНОВА НЕУДАЧА.

Светлое пятно на стене маленького зала Института имени А. И. Рыкова бесперебойно снабжало Евразию сведениями о работе совиного гнезда капитала — виллы «Сан- суси».

Мысль Мак-Кертика о завоевании мира засела крепко в мозг Моргана и принимала все новые, порой чудовищные формы.

Элиас Морган наслаждался красочными картинами несметных богатств, которые рисовала ему разгоряченная фантазия. Он уже заранее распределял отдельные части мира по доходности на лучшие и худшие.

На первом совещании, посвященном испытанию кертикита, Морган не верил своим глазам.

Тончайшие пластинки кертикита выдерживали неограниченное давление. Они свободно противостояли огню и не поддавались действию наиболее сильных кислот и газов.

В то же время, пользуясь особыми теллитизированными инструментами, кертикитовой пластине можно было придать любую форму, любую толщину и любой внешний вид.

Генштабисты поочередно льстили и извергали потоки хвалы Мак-Кертику, вызвавшему, по их словам, полный переворот в военном деле.

Соколов внимательно следил за каждым движением Мак- Кертика. Его особенно заинтересовали опыты, производимые посредством давления на кертикит.

Кертикит не поддавался ни продольному, ни поперечному, ни косому давлению. Не давали никакого результата и попытки цилиндрического давления.

Для большей верности Соколов решил повторить все опыты Мак-Кертика тут же на месте, в Институте.

Кертикит советского производства, по всем данным, нисколько не уступал по своим качествам кертикиту, выработанному в Америке.

Случайно он остановил внимание на собственных руках, которые еще были забинтованы. Он задумался. Со времени несчастного случая с Дунбеем он еще не имел ни минуты свободного времени, чтобы заняться собой. Он был целиком поглощен предугадыванием и предупреждением могущих последовать событий.

Немало времени отняли и заботы об Эди, которая была потрясена происшедшим. И выходило так, что он даже не замечал, что ранен.

Соколов еще раз внимательно осмотрел свои руки… Он вспомнил обстоятельства ранения… Ему казалось, что он попал в какой-то тупик, из которого не мог найти выхода.

«С одной стороны, опыты, произведенные только что, говорят о том, что кертикит обладает неограниченной сопротивляемостью. С другой — раны на руках свидетельствуют, что кертикитовые пластинки при зажиме лопнули. Надо разобраться… Это очень любопытно… и, пожалуй, не менее таинственно, чем трансформаторы Мак-Кертика…».

Резкий треск и оживленный говор, исходившие от светового пятна на стене, приковали снова его внимание к совещанию Моргана.

Мак-Кертик демонстрировал небольшую бомбу с кертикитовой оболочкой.

Кертикитовая оболочка осталось цела и после взрыва, но зато разрушающая сила морганита, которым была начинена бомба, увеличилась, по крайней мере, вчетверо против обычного.

Начальник корпуса инженеров разъяснил, что это — следствие усиленного давления, которое образовалось внутри оболочки в момент взрыва.

Совещание решило в день окончания сборки первого самолета из кертикита — 12 августа — начать бомбардировку перуанского рудника.

11 августа состоялось второе совещание при участии Мак- Кертика.

Мак-Кертик привез с собой на это совещание небольшой аппарат странного вида. Фундамент аппарата состоял из металлического полушария, на котором были расположены три алюминиевые пирамидки. Высшие точки пирамидок были соединены между собой сетью тончайших проволочек. К каждой пирамидке были прикреплены по две трубы, напоминающие собой звукоусилитель громкоговорителя.

Мак-Кертик не терял времени и немедленно приступил к объяснению сущности и назначения этого аппарата, который он назвал «энергофором».

— Я считаю наиболее целесообразным ознакомить вас, — говорил он, — с энергофором в порядке его примерной практической работы.

При этом Мак-Кертик взялся за маленький рычажок, устроенный у основания аппарата, и повернул его.

Киссовен и Соколов внимательно следили за всеми движениями Мак-Кертика.

Момент поворачивания рычажка запечатлелся на экране с поразительной четкостью.

Однако, в следующий же миг Киссовен и Соколов с недоумением повернулись к Терехову за разъяснениями.

Светлое пятно, непрерывно так безукоризненно связывавшее маленький зал Института с виллой «Сансуси», внезапно исчезло.

Терехов молчал. Он был растерян.

Взволнованный Киссовен бросился вместе с ним к передаточной аппаратуре.

Но Терехов, сохранявший относительное спокойствие, чрезвычайно встревожился, когда, после тщательной проверки, выяснилось, что аппарат находится в полной исправности.

Соколов предложил включить на пробу другую местность.

Терехов немедленно перевел регулятор на более близкое расстояние.

На стене с молниеносной быстротой вспыхнул светлый круг, и в нем изумленным взорам наблюдающих представилась знакомая картина пиренейского ландшафта.

— Аппарат работает безукоризненно! — облегченно вздохнул Терехов.

— Тем хуже для нас, — заметил Киссовен. — Передача нарушена благодаря действию энергофора…

— Увы! Это не подлежит сомнению…

Перевод регулятора на прежнее, соответствующее «Сансуси» место, не дал обычного эффекта.

Экран, как и в момент поворота рычага энергофора, зиял зловещей темнотой и обволакивал гнетущей растерянностью тревожный лет мыслей советских ученых.

— Снова неудача! — вырвался крик из уст отчаявшегося Киссовена.

Он, как никогда, в этот миг физически осязал цепкие лапы огромной, давящей ответственности за судьбу Евразии.

В голове сверлило, властно росло и вклинивалось в сознание все затемняющее беспомощное оцепенение:

«Недооценил!..».

Перед глазами Киссовена мысленно пронеслась вся его жизнь. Борьба за коммунизм… За светлое будущее человечества… Борьба, победы… а потом… беззвучная, хищная гримаса — усмешка Моргана, готовящегося потопить в крови творческую стройку…

— Неужели все напрасно?!

— Быть не может!

— Нет! Мы будем бороться! И мы победим.

Темнота угнетала. Соколов предложил включить свет.

Решили ждать.

XXII. ВОЙНА НАЧАЛАСЬ.

Действительно, не прошло и пятнадцати минут с момента исчезновения светлого пятна со стены, как радостный вздох облегчения трех советских ученых приветствовал появившееся отображение совещательного зала Моргана.

— Опыт, мне кажется, вполне убедительный!..

Эти слова Мак-Кертика были первым признаком восстановления связи.

Предположение Киссовена, что передача была прекращена благодаря действию энергофора, подтвердилось.

В момент возобновления передачи Мак-Кертик, как видно было, повернул рычажок энергофора на первоначальное место. Мак-Кертик пояснял:

— Энергофор, помимо использования лучистой энергии живых организмов, обладает, как вы в этом убедились, еще одним чрезвычайно важным качеством. А именно: энергофор во время действия, благодаря теллитоактивным лучам, производит такие колебания эфира, которые препятствуют передаче, движению электрических волн. Этим и объясняется то обстоятельство, что, одновременно со спуском аппарата, у нас в зале потухло электричество.

Морган внимательно слушал объяснения Мак-Кертика. Он произнес только одно слово:

— Электроблокада.

— Однако! — вырвался крик у Соколова. — Морган на лету схватил возможность использования энергофора. Если он сумеет лишить нас электрической энергии… — голос Соколова осекся: ему тяжело было кончать свою мысль, — мы погибли!..

Киссовен молчал. Он по-прежнему внимательно следил за совещанием.

Начальник штаба и первый секретарь Моргана уже развивали план электроблокады Евразии.

Мак-Кертик заверил совещание, что в течение ближайших пяти-шести дней будет изготовлено еще пять энергофоров.

«События разворачиваются с молниеносной быстротой», — подумал Киссовен, безнадежно опуская руки.

Почти апатично дослушал он сообщение Мак-Кертика о районе действия энергофора.

Район разрушающей деятельности энергофора, как и теллита, ограничивался девятьюстами семьюдесятью сантиметрами во всех направлениях; все попытки Мак-Кертика расширить этот район, как он рассказывал, оказались тщетными.

Это обстоятельство, однако, нисколько не уменьшало значения энергофора для данных условий. Совещание решило, пользуясь неуязвимостью кертикитовых аэропланов, поставить на пяти важнейших электроцентрах Евразии по одному энергофору.

На совещании разгорелся горячий спор, какие именно электроустановки Евразии должны быть поражены в первую очередь.

Днепрострой, дающий миллион триста тысяч лошадиных сил энергии, был принят единогласно. Альпийская станция с миллионом ста тысячами лошадиными силами — тоже. Значительное большинство собрало предложение ликвидировать Алтайскую и Лионскую станции.

При разрешении вопроса о пятой станции голоса разделились между Шатурской станцией близ Москвы и центральной китайской, находящейся на реке Ян-Цзы-Цзян.

— Шатурские торфяные запасы вот-вот иссякают. Кроме того, Шатурка дает всего восемьдесят тысяч лошадиных сил энергии. Не стоит труда… — сказал начальник штаба.

Бэлл говорил о моральном значении приостановки Шатурки.

— Благодаря этому маневру мы парализуем сердце Евразии — Москву. Обезглавив Евразию, мы будем господами положения, — спокойно заявил Бэлл.

Слово Моргана, как всегда, было решающим:

— Шатурка.

— Конечно, — подхватил начальник штаба, — я ошибся! Ведь здесь мощность станции почти не играет роли. Важен факт!

Совещание закончилось окончательным утверждением плана предстоящей бомбардировки перуанских рудников.

Соколов, Киссовен и Терехов направились в большой зал Института, где в присутствии сотрудников генерального штаба РККА включили фонокинограф. Генштабисты, несмотря на жестокие решения моргановской клики, сохранили спокойствие и бодрость.

— Кертикитовые аэропланы Моргана встретят отпор таких же кертикитовых кораблей Евразии. Навстречу аэропланам, везущих на борту энергофоры, мы вышлем аэропланы, управляемые радио. При столкновениях погибнут оба аэроплана. Мы, таким образом, сумеем захватить и образец энергофора, — уверенно заявил один из красных командиров.

— А что, если моргановский аэроплан пустит в ход энергофор? — спросил Киссовен. — Долго ли Мак-Кертику защитить свои аэропланы от действия энергофора? Ну, хотя бы панцирем из той же памирской туи?

— Которой у него нет, — вставил Соколов. — Зато мы можем попытаться обшить наши аэропланы туей. Может быть, следовало бы установить щиты из памирской туи вокруг всех пяти намеченных электроустановок?

— Верно!

На этом и порешили, хотя все сознавали шаткость и ненадежность такой обороны.

— Но где гарантии, что после пяти дней Морган не нападет на остальные электроустановки? Затем, возможно, что теллитоактивные лучи, исходящие из энергофора, настолько изменены, что для них памирская туя не будет преградой.

— Единственное спасение — в изобретении средства, могущего разрушить кертикит, — таково было единодушное мнение маленького совещания, готового отдать все свои силы и знания для обороны социалистического отечества.

Соколова все время мучила одна и та же мысль. Он не сводил глаз со своих раненных рук. Прения, предложения он слушал рассеянно: они долетали до него как будто издалека. Но заключительный аккорд, — это средство должно быть найдено в течение ближайших пяти дней, — заставил своей зловещей серьезностью призадуматься и его.

«Они правы. Но пять дней?! И ведь у нас нет ни одного наводящего факта. А… это?» — и он снова взглянул на забинтованную руку.

— Киссовен! — вскрикнул Соколов, опомнившись. — Я спешно еду в Адагаде! Мне кажется, я напал на верную линию.

— Какую линию? — недоумевали все.

Но Соколов уже исчез.

Совещание в зале Института имени Рыкова после отъезда Соколова продолжалось до поздней ночи.

Никто ничего нового не предложил. Решили попытаться применить щиты из памирской туи.

На следующий день, 12 августа, в шесть часов вечера ЦИК Евразии получил потрясающее сообщение:

«Небольшая воздушная флотилия, принадлежащая Элиасу Моргану, напала на перуанские рудники и, несмотря на героическую борьбу бастующих, взорвала морганитовые склады, находящиеся на рудниках.

Шахты разрушены — так же, как и все жилые постройки в районе рудников.

Человеческих жертв насчитывается до двенадцати тысяч. Тяжело ранены около десяти тысяч человек.

По непроверенным сведениям, количество уцелевших едва достигает трех тысяч».

XXIII. УЛЬТИМАТУМ.

Фонокинограф Терехова воспринимал и передавал только то, что происходило в местностях, где была действующая отправительная радиостанция. Для настраивания приемного аппарата достаточно было знать расстояние желаемой местности от места расположения приемочной станции.

Жестокая расправа палачей Моргана, напавших на перуанские рудники, было тоже запечатлено в аппарате маленького зала Института имени Рыкова.

12 августа, ровно в три часа тридцать минут дня, над зданием управления рудников появился аэроплан с флагом Моргана.

Поднятая ружейная стрельба не причинила ни малейшего вреда американскому аэроплану, несмотря на то, что пули восставших рабочих попадали в него неоднократно.

Аэроплан был сделан из кертикита.

Самолеты, имевшиеся в распоряжении бастующих, были разбиты вмиг машиной противника. Аэроплан Моргана остался хозяином положения. Рухнуло здание горной конторы — местопребывание стачечного комитета.

Началась бомбардировка рудника.

Взрывы следовали за взрывами.

К этому времени прибыла еще одна машина Моргана, затем целая флотилия, состоящая из восьми самолетов.

Бастующие выбросили белый флаг.

Напрасно.

Моргановские аэропланы продолжали свое преступное дело до тех пор, пока не были уничтожены все здания на территории радиусом в четыре километра.

Собравшиеся в Институте Рыкова советские деятели не могли до конца довести своих наблюдений, так как с разрушением радиостанции прекратилась и передача событий.

То, что им пришлось увидеть, превзошло всякие ожидания.

Убивались дети, женщины, молодежь и старики.

Умоляюще поднятые к самолетам руки отрывались осколками брошенных в ответ бомб.

Самолеты шныряли, извивались в поисках уцелевшего и, наслаждаясь кровавым запахом разрушения и убийств, бешено кружились, выделывая сложные смертоносные па чудовищного, тонко рассчитанного танца уничтожения.

Элиас Морган был доволен «генеральной репетицией», как он выразился на совещании, созванном 13 августа.

Всем участникам нападения было выдано по тысяче долларов в виде особого вознаграждения.

Морган лично выехал полюбоваться работой своих молодцов.

По возвращении в «Сансуси» он был особенно оживлен и весел.

— Бастуют ли еще где-нибудь рабочие? — только этим поинтересовался некоронованный властитель страны долларов.

Весть о разгроме перуанских рудников облетела вмиг всю Америку.

Никто не знал истинного виновника этого неслыханного зверства.

Прибывшие на место некогда цветущего рабочего поселка правительственные агенты судебного ведомства застали лишь груды развалин и несколько сотен обезумевших рабочих, спасшихся чудом от моргановских опричников.

Добиться от них разумного ответа на заданные вопросы оказалось невозможным. Пережитые ужасы лишили их рассудка.

Восстановить истинную картину хода разрушения, таким образом, не удалось.

Ходили слухи, что катастрофа последовала благодаря неосмотрительности самих рабочих. Они, якобы, не учли наличия огромного количества взрывчатых веществ на складах рудника.

Но, как это категорически утверждали действительно рабочие газеты, этот слух был основан на полном незнакомстве с характером разрушений. Эти разрушения, по утверждению рабочих газет, явно свидетельствовали о нападении извне.

Правительственное сообщение, появившееся 15 августа, тоже вынуждено было признать, что катастрофа была вызвана, несомненно, внешними причинами.

Волнение в рабочих кварталах росло.

Отдельные города определенно называли имя Моргана, как главного виновника ужасов на перуанских рудниках.

Выпущенные американским представительством Профинтерна брошюры пояснили все.

Пользуясь материалами фонокинографа Терехова, брошюры описали истинную картину происшедшего на рудниках и призывали рабочих присоединиться к забастовке протеста против дикой расправы.

Стачечное движение, провозгласившее лозунг вооруженного восстания и захвата всей государственной власти в руки трудящихся, росло непрерывно.

17 августа бастовали около четырех миллионов человек.

Ко всеобщей забастовке не присоединились лишь несколько десятков заводов и фабрик Моргана, насчитывающих не более двухсот пятидесяти тысяч рабочих, находившихся всегда в особо привилегированном положении.

Именно на этих заводах вырабатывался кертикит; здесь же происходила сборка самолетов из кертикита и постройка энергофоров.

17 августа выяснилось, однако, что и на этих предприятиях неблагополучно.

Надо было действовать.

И Морган действовал.

18 августа все рабочие газеты были закрыты. Мотивировалось это введением военного положения на всей территории Североамериканских Соединенных Штатов.

Правительство — ставленники Моргана — пыталось играть на патриотических чувствах рабочих.

Официальные обращения правительства «К свободному народу САСШ» категорически заявляли, что катастрофа на перуанских рудниках — дело рук «красного империализма», стремящегося поработить Америку.

Представительство Профинтерна было немедленно арестовано, так же как и делегация рабочих Евразии, находившаяся еще в Америке.

Бесстыдный обман, преподнесенный правительством, несмотря на все усилия и активную деятельность верхушки Федерации Труда, не дал надлежащего эффекта.

Рабочие на провокационный призыв к демонстрации протеста против Евразии неизменно отвечали одно и то же:

— Евразия — страна диктатуры пролетариата. Не было случая, чтобы она задавалась целью разгромить рабочее движение.

Наступило 18 августа — день изготовления пяти энергофоров.

Морган решил прибегнуть к последнему средству.

Правительственное сообщение довело до сведения всего населения Америки, что «ввиду несомненного участия Евразии в взрывах на перуанских рудниках» правительство САСШ вынуждено послать ультиматум Евразии с требованием полного возмещения убытков, причиненных государству, арендатору предприятия и пострадавшим рабочим.

Текст ультиматума, составленного в чрезвычайно наглом и вызывающем тоне, поколебал твердую веру в виновность Моргана.

Значительная часть рабочих растерялась.

Трудно было поверить, что вся эта бешеная кампания, пытающаяся доказать виновность Евразии да еще подкрепленная ультиматумом, является результатом хитросплетенной лжи и наглого обмана.

Напрасно призывало подавляющее большинство рабочих к разуму заблуждающихся. Около шестисот тысяч рабочих на общих собраниях вынесли решение прекратить стачку и поддерживать ультиматум, предъявленный Евразии.

Вечером выяснилось, что полномочный представитель Евразии, выразив протест против чудовищного обвинения, официально отказался принять ультиматум и выехал из пределов САСШ.

XXIV. ПРИКАЗ МОРГАНА.

Опубликование ультиматума САСШ в Евразии вызвало негодование и возмущение трудящихся масс.

Огромные демонстрации, стихийно выраставшие во всех концах СССР Евразии, требовали прекращения всяких сношений с Америкой.

ЦИК Евразии в ответ широко опубликовал все материалы, которые имелись в его распоряжении о планах Моргана. В своем обращении ЦИК указал на близость и неизбежность столкновения между двумя общественными строями — капиталистическим и социалистическим — и призывал трудящихся к спокойствию.

О кертикитовых аэропланах и энергофорах, руководствуясь тактическими соображениями, решено было пока не упоминать.

В Евразии царила твердая уверенность, что принимаемые Реввоенсоветом Союза меры обеспечат победу социализму.

Не вызвало никаких тревог и предупреждение о том, что в начале предстоящих военных действий несколько электростанций на время, вероятно, прекратят дачу энергии для городов и сельских коммун.

Реввоенсовет лихорадочно готовился к отпору.

Щиты из памирской туи были сооружены.

Наблюдения в маленьком зале Института Рыкова показали, что нужно торопиться.

18 августа, вечером, Морган окончательно санкционировал план разгрома Евразии.

Согласно этого плана, 19 августа, в два часа дня, должна была начаться одновременная бомбардировка Москвы, Ленинграда, Берлина и Лондона.

Морган решил стереть с лица земли эти четыре города.

Вторая часть плана заключала в себе овладение «крышей мира».

Подробно был разработан и план захвата всей государственной промышленности Евразии в руки ставленников Моргана.

Вслед за флотилиями, выезжающими для бомбардировки городов и захвата Памира, немедленно должна была вылететь и флотилия, везущая на борту наиболее способных и преданных администраторов из аппарата моргановского треста.

Соколов, так поспешно уехавший и августа в Адагаде, и Киссовен, последовавший его примеру на другой день, ни разу не появлялись за это время в Институте Рыкова.

— Они заняты, по-видимому, обеспечением обороны «концессии на крыше мира», — предполагал Терехов.

Он попытался связаться с ними по радиотелефону.

Оказалось, что Соколов и Киссовен 13 августа выехали из Адагаде в Германскую Советскую Республику.

Наступило 19 августа.

Забастовочное движение в Америке не останавливалось.

Непрерывно происходившие на заводах и фабриках собрания рабочих, обсуждая создавшееся положение, пришли к выводу, что рабочий класс Америки должен предпринять все возможные меры для предотвращения нападения на Евразию.

Гарнизоны нескольких городов целиком присоединились к рабочим.

Стачка в этих городах перешла в вооруженное восстание.

Вооружение рабочих в первые дни было мизерно.

Основные оружейные склады во всех городах были снабжены автоматической охраной. Обезврежение автоматов потребовало нескольких дней работы.

Рабочие решили действовать напролом.

Вашингтонский совет рабочих и солдатских депутатов издал приказ об аресте Элиаса Моргана и его ближайших сотрудников.

Морган узнал об этом через несколько минут после подписания своего приказа.

Он злобно шипел:

— Арестовать меня?! Посмотрим — кто кого…

Но меры предосторожности были им приняты немедленно.

Вилла «Сансуси», по его приказу, через час была обнесена кертикитовой изгородью.

Морган чувствовал себя вне всякой опасности.

В девять часов утра, он получил донесения:

— Флотилии готовы к отлету.

— Через десять минут отправляются пять флотилий по четыре аэроплана каждая, с энергофорами на борту.

— Через пятнадцать минут, по плану, вылетают двадцать восемь аэропланов, управляемых радиоволнами с дирижабля. Аэропланы направятся в Москву, Ленинград, Берлин и Лондон для уничтожения этих городов.

— В девять часов двадцать минут утра отправляются тридцать восемь самолетов с будущими управляющими областями и руководителями хозяйства Евразии.

— Флотилиями, везущими энергофоры, командует первый секретарь Бэлл.

— Дирижаблем управляет начальник штаба САСШ.

Мак-Кертик решил принять участие в экспедиции с энергофорами.

Он рассчитывал на месте действия энергофора получить новые данные о мощности и пригодности их при различных напряжениях электрического тока.

Все участники экспедиции были снабжены костюмами из кертикита.

Таким образом, им была обеспечена безопасность.

Элиас Морган ходил взад и вперед, ехидно потирая руки.

— Арестуйте!.. Хе-хе-хе…

Настроение в маленьком зале Института Рыкова было подавленное.

Терехов и три генштабиста обсуждали способы предотвращения нападения.

Было очевидно, что предстоит напряженная борьба.

Сведения о приготовлениях Моргана передавались в оперативный отдел Реввоенсовета каждые три минуты.

Терехов беспокоился.

Он привык за последние два месяца к тому, чтобы все, касающееся «концессии на крыше мира», и все, относящееся к плану нападения на Евразию, было ему известно. Киссовен и Соколов все время делились с ним обо всем.

«Неужели сейчас, в самый ответственный момент, для меня не найдется работы? Чем объяснить их длительное отсутствие?».

Он вспомнил, что в его распоряжении имеется еще один фонокинограф, с помощью которого он сумеет восстановить связь со своими коллегами.

Определить расстояние Дармштадта, где находились Соколов и Киссовен, от Института было делом минуты.

Оказалось, что дармштадтская радиостанция не действует. Поэтому фонокинограф только еще больше взволновал Терехова.

У него мелькнула мысль:

«Не результат ли это действия энергофора? Может быть, им удалось…».

Запрошенный оперативный отдел известил, что дармштадтская радиостанция не работает по приказу Реввоенсовета.

Терехову тут же рассказали, что Киссовен и Соколов в Дармштадте заняты какими-то чрезвычайно важными опытами, тесно связанными с нападением Моргана.

Так как оперативный отдел допускает, что в руках Моргана имеется аппарат, подобный фонокинографу Терехова, решено было скрыть от чужих глаз все опыты Киссовена путем выключения радиостанции из общей сети.

— Значит, какие-то, и к тому же таинственные, опыты производятся!

Информационный отдел не мог дать ответа на этот вопрос.

Терехов вспомнил несколько странный и неожиданный отъезд Соколова 11 августа.

«Эти новые опыты, несомненно, связаны с теми мыслями, которые возникли у Соколова в момент отъезда».

Терехов с ужасом подумал, что опыты ничего не дадут.

«Что можно успеть за пять дней?.. А ведь пора!.. Время не терпит! Сейчас девять часов десять минут. Морган только что приказал Бэллу собираться в путь…».

— Бэлл! Отправляйтесь! — прозвучал металлический голос Элиаса Моргана.

XXV. ЕЩЕ ОДНА ПОПЫТКА.

Эди на вопросы врача не ответила ни слова. Для нее все было безразлично.

«Что ему нужно?.. Хоронить Дунбея!.. Вздор… Надо обдумать…».

Эди беспомощно оглянулась.

В окне весело играли лучи августовского солнца. Мучительно прозрачный воздух блестел стальной синевой.

Через закрытые двери и окна доносились звуки тягучего рассказа.

Иребо, старый ягноб, как и ежедневно в это время, рассказывал внучке о былом величии народа ягнобов.

В комнату вошел Соколов. Его поразили полузакрытые глаза Эди.

Она заметила его. Она должна была видеть его! И все- таки она сидит неподвижно и молчит. Ей нечего сказать.

— Эди, к чему такое самобичевание? Неужели нельзя в иных формах выразить свою скорбь?

— Что означает смерть? — как-то не в тон спросила вдруг Эди.

— В мире меньше стало одним человеком. Разве это может быть поводом для утраты цели в жизни? Эди! Дунбей был цельным человеком… Дело, в борьбе за которое… э… он умер, живо… И, может быть… Нет — безусловно… Это дело ждет вас также, как и меня.

Соколов не был оратором. Его простые слова в другой обстановке, в другое время прошли бы, быть может, незамеченными, затерялись бы среди мелочей жизни.

Сейчас, в ту минуту, когда Эди жила только мыслями о Дунбее, напоминание о словах, сказанных в заветный вечер — в последние часы жизни Дунбея — стало для нее призывом, и ее неудержимо потянуло на улицу, чтобы закричать:

— Евразии грозит серьезнейшая опасность!

Соколов снова заговорил, на этот раз — о будущем человечества. Его речь звучала убедительно, он был воодушевлен.

— Ценность нашей жизни измеряется не отдельными переживаниями. Нужны действия, активное вмешательство в окружающие нас условия, иначе человек, частица, ничтожная частица огромного коллектива, становится совершенно ненужным для целого. Нужно ли скорбеть по ушедшем?.. Нужно… Но только в определенных рамках, только в таких формах, которые не противоречат смыслу существования, в формах, гармонирующих, созвучных с общей целью коллектива. И разве нельзя найти удовлетворение в общем деле?!

Он заразил девушку своим пафосом. Она слушала его со все возраставшим вниманием.

Впервые в жизни она задумалась над основным вопросом бытия: о смысле жизни отдельного человека.

Эди привыкла стоически относиться ко всему, что с ней случалось. Она легко перенесла разрыв с отцом, потому что инстинктивно чувствовала, что их пути бесповоротно разошлись. Но сейчас надо было решать еще более важный вопрос.

«Да, несомненно, другого пути нет. Соколов прав».

Эди держалась великолепно. Тело Дунбея, по ее желанию, было сожжено.

Она задумчиво шла рядом с Соколовым в крематорий.

Ее охватило какое-то своеобразное чувство. Она была как- то слишком сдержанна, даже как бы безучастна.

— Сегодня я приступаю к работе, — сказала она спокойно Соколову, когда они вернулись из крематория. — Нет, не совсем так: мне хотелось бы принять непосредственное участие именно в том деле, за которое погиб… — ее голос дрогнул, — Джонни Дунбей!

Соколов молчал: он не знал, что сказать Эди. Но потом решился.

— Мы еще точно не знаем, какая именно опасность грозит Евразии. Правда, благодаря нашим наблюдениям, нам известно, что ваш отец предложил Элиасу Моргану с помощью теллита захватить весь мир. Каким путем он предполагает осуществить этот план, для нас пока неразрешимая загадка.

Соколов считал необходимым поделиться с Эди всем, что только ему было известно. И он не умолчал ни о малейшей подробности в переговорах Мак-Кертика с Морганом. Познакомил ее с методами работы Моргана.

— Я лично придаю мало значения плану Моргана и убежден, что даже применение трансформаторов не даст им решающего перевеса.

Эди отнеслась к сообщению гораздо серьезнее, чем этого ожидал Соколов.

Она горела негодованием и ненавистью.

— Мы должны немедленно проверить бумаги и чертежи Джонни. Я уверена, что среди них мы найдем наводящие нити. Ведь он был ближайшим помощником… — она не закончила: ей трудно было выговорить слово — «отца».

Схватив Соколова за руку, она повернулась по направлению к квартире Дунбея.

В кабинете Дунбея не оказалось ни одного клочка бумаги.

Выяснилось, что в день отъезда Мак-Кертика, еще при жизни Дунбея, в комнату приходил Кингуэлл и, под предлогом подготовки для перенесения Дунбея домой, очистил кабинет от «лишней мебели».

Кинулись разыскивать Кингуэлла.

На территории концессии его не оказалось.

Эди не теряла присутствия духа. Она предложила немедленно связаться с Институтом имени Рыкова и посоветоваться с Киссовеном. Кингуэлл не мог оставить пределов Евразии. Поэтому следовало попытаться организовать спешную погоню.

Соколов был восхищен энергией Эди. Он крепко пожал ее руку, и они снова вместе отправились на радиостанцию.

Меры были приняты. Киссовен одобрил идею Эди.

Девушка и Соколов с волнением ждали результатов.

Все было напрасно. Несмотря на тщательнейшие розыски, Кингуэлла невозможно было найти.

Эди была неутомима. Она предлагала все новые планы и решила прибегнуть к хитрости в предстоящей борьбе.

Ее план состоял в том, что она вернется к отцу, разыграет сцену примирения и попытается завладеть чертежами.

Соколов категорически отказался дать свое согласие на выполнение этого плана.

— Мак-Кертик будет, несомненно, слишком осторожен в хранении чертежей и вряд ли можно рассчитывать на успех такого предприятия. Кроме того, — сказал он, потупясь, — нам… тяжело отпускать вас на такое рискованное дело…

— И мне будет тяжело без вас… Я бы предпочитала… вместе бороться и, если нужно, вместе умереть… Однако, я все-таки обязана попытаться.

XXVI. ВСТРЕЧА.

Лазурная гладь Атлантического океана приветливо ласкала глаза Терехова и генштабистов.

Прекрасное солнечное утро 19 августа дышало какой-то особой прелестью на экране.

Причудливые формы скал Ньюфаундленда, четко обрисовывавшихся в светлом пятне на стене, могли бы привести в восторг любого натуралиста — любителя природы.

Все же в маленьком зале Института царило тяжелое многоговорящее молчание.

Только что прозвучал приказ Моргана:

— Бэлл! Отправляйтесь!

Перевести приемочный аппарат на Ньюфаундленд было делом секунды.

И лишь спустя несколько часов Терехов признался, что он не замечал ни красоты природы впервые увиденного им — на экране — края, ни бодрящего сияния солнечных лучей. Он, как и остальные присутствовавшие в зале, видел только одно — плавное парение двадцати блестящих кертикитовых самолетов.

Флотилия, выстроившись в правильный треугольник, быстро скрылась из виду.

Таким же порядком последовала отправка новой группы самолетов, состоящей из двадцати восьми боевых единиц, груженных бомбами, причем ни один самолет не имел на своем борту ни одного человека.

На расстоянии приблизительно пятисот метров за этой флотилией плыл в воздухе огромный дирижабль.

В гондоле дирижабля разместилось около пятнадцати человек. Среди них важно расхаживал начальник штаба, одетый в новый, с иголочки, костюм из кертикита.

Наконец, в девять часов двадцать минут отправилась последняя флотилия, состоящая из тридцати восьми самолетов.

В течение четырех часов фонокинограф бездействовал.

Лишь около часа дня, с помощью небольшой радиостанции, имевшейся на случайно оказавшемся в пути пароходе, удалось на миг проследить полет флотилий Моргана.

Самолеты шли в прежнем порядке.

Моторы их работали безукоризненно.

— Через час первая флотилия остановится у западных берегов Англии и разделится на пять групп, — сказал Терехов, как бы обращаясь к самому себе.

— Через час… — глухо повторяли его слова собравшиеся.

— Где же Киссовен и Соколов? Неужели мы сдадимся без боя?

Терехов невольно сжал кулаки.

— Не сдадимся!

Но тягостное сознание беспомощности властно разжало пальцы, и Терехов в изнеможении опустился в кресло.

— Все напрасно!..

Из мрачного оцепенения его вывело радостное восклицание младшего краскома:

— Дармштадт работает!

— Где?.. Что?.. — спросил растерянно Терехов.

— Только что получена радиограмма из Дармштадта:

«Мы готовы». Телеграмма подписана Киссовеном, — сказал краском.

Дежурный слушатель генерального штаба, находившийся неотлучно у фонокинографа, уже успел включить в приемочный аппарат Дармштадт.

И вот перед глазами Терехова появился хорошо знакомый ему город с правильными улицами, где он когда-то стажировал<ся> на химических заводах.

Город был неузнаваем.

Он превратился в военный лагерь. Над ним кружились несколько десятков самолетов с гордо развевающимися красными флагами Евразии.

Странно!.. Самолеты — военного образца. Но они все без всякого оружия… На них нет ни одного человека обслуживающей команды… Ни одного пулемета!.. Ни одной винтовки!.. Ни одного бомбомета! А это что такое? Сзади и на месте обычного сиденья летчиков к каждому аэроплану прикреплен какой — то странный аппарат.

Терехов внимательно пригляделся. Аппарат состоял из деревянного ящика с двумя четырехугольными выводными трубами, напоминающими примитивные дымоходные трубы.

Самолеты, — Терехов это сразу сообразил, — управлялись с помощью радиоволн.

Через минуту самолеты выстроились в шеренгу.

Появился командорский руководящий самолет.

В нем сидели Киссовен, Соколов и три красных командира.

— Начальник воздушных сил! — вырвалось восклицание из уст одного генштабиста.

Киссовен был сумрачно-серьезен.

Соколов весело оглядывался вокруг и, оживленно жестикулируя, рассказывал что-то своему соседу.

О чем именно он говорил, невозможно было разобрать. Мешало жужжание самолетов. Однако, судя по жестам, нетрудно было понять, что он говорил о своей ране на левой руке.

Еще миг…

Командорский самолет гордо взвился ввысь и устремился вдаль по направлению к Англии.

За ним, по команде, — все остальные самолеты.

Небольшой маневр, и командорский самолет очутился позади боевой линии всей флотилии.

Терехову показалось, что расположенная на самолете радиостанция достаточно мощна для работы финокинографа и во время полета.

Осторожно переводя регулятор на все увеличивающееся расстояние, Терехов с радостью увидел, что, благодаря этой радиостанции, он стал незримым спутником флотилии Евразии.

Тридцать минут томительного ожидания.

Наконец, на горизонте появились очертания западных берегов Франции; показалась Англия.

Еще четверть часа, и флотилия прибыла к месту, где предполагалась первая остановка самолетов Моргана.

Терехов только теперь установил, что самолеты Евразии — старого типа и построены из обычного материала: алюминия и стали.

В два часа пятнадцать минут дня вдали появились сверкающие, как огромные бриллианты, кертикитовые аэропланы Моргана.

Они шли сплошной линией, занимая сравнительно небольшое пространство.

Впереди был аэроплан Бэлла.

Расстояние между двумя эскадрильями ежесекундно уменьшалось. И когда оно составляло лишь около одного километра, самолет Киссовена начал сигнализировать:

«Остановитесь!».

Бэлл на минуту остановил свою флотилию.

«Прекратите военные действия. Не нужно проливать крови!».

Бэлл приказал продолжать путь. Он отвечал однословно:

«Сдавайтесь!».

Расстояние между линиями самолетов сократилось до пятисот метров.

«Никогда!».

Одновременно с отдачей этого сигнала евразийская флотилия сомкнулась в сплошную цепь и из четырехугольных труб деревянных ящиков, прикрепленных на месте летчиков, с шипением и шумом вырвались густые клубы беловатого дыма.

Немедленно образовавшееся облако застлало непроницаемой для глаз Терехова завесой боевую линию моргановских самолетов…

Еще миг — и не стало видно и самолетов Евразии…

Светлое пятно на стене, заполненное густыми парами, свидетельствовало о том, что радиостанция, находящаяся на борту самолета Киссовена, действует.

XXVII. ТАЙНА СОКОЛОВА.

Еще минута, и в зале послышался своеобразный треск сломанной посуды.

Терехов и все красные командиры обернулись и принялись рассматривать передний угол зала, желая узнать, что именно лопнуло.

Все в порядке.

Терехов молча показал на экран. Волнение не позволяло ему выговорить ни слова.

Резкие трески участились, и теперь для всех было ясно, что источником их является экран.

Из-за облаков беловатого дыма нельзя было различить, что происходит над берегами Англии.

Наконец, горизонт несколько прояснился.

Показался первый самолет. На нем развевался флаг Евразии.

Впереди него вдали виднелись самолеты Моргана.

«Атака отбита!» — была первая мысль Терехова.

— Взгляните! — вскрикнул его помощник, показывая на самолеты Моргана.

Все присмотрелись.

— Это уже вторая группа самолетов!

— А где же первая?

Поднявшийся легкий ветерок рассеял последние вензеля дыма. В воздухе плавно колыхались самолеты, управляемые Киссовеном и Соколовым.

Самолеты Моргана исчезли.

Сосредоточенность лиц команды советского воздушного корабля повергла Терехова в отчаяние.

Глубокая дума, лежавшая на лице начальника воздушных сил республики, не предвещала ничего радостного.

Странно было видеть, что команда корабля не обнаружила попытки преследовать исчезнувшие вражеские самолеты. Наоборот, евразийские аэропланы беспечно, — преступно беспечно, как это казалось в зале Института, — болтались в воздухе.

Между тем, к фронту евразийских аэропланов все ближе и ближе подходила вторая группа воздушной экспедиции Моргана, состоящая из двадцати пяти боевых единиц.

Впереди шел дирижабль.

Когда был переменен порядок этой группы, для Терехова и его товарищей так и осталось невыясненным.

Как и при встрече с первой флотилией, Киссовен и сейчас сигнализировал:

«Прекратите безумные военные действия!».

Дирижабль продвигался вперед, не обращая никакого внимания не сигналы Киссовена. Начальник американского штаба, презрительно усмехнувшись в ответ на предложение Киссовена, направился прямо на командорский самолет евразийской флотилии.

Соколов весело махнул рукой — начальник воздушных сил Евразии Лунсен повернул регулятор радиостанции, и снова началась газовая атака из деревянных ящиков евразийских самолетов.

Терехов и его товарищи на этот раз снова услышали треск.

Газовые тучи рассеялись очень скоро.

На переднем плане показался самолет Киссовена.

Все сидящие на самолете почему-то пристально смотрели вниз на поверхность моря.

Самолет держался на значительной высоте, поэтому в зале не было видно, что именно привлекает взоры Киссовена, Соколова и Лунсена.

— Ура! — воскликнул один из генштабистов. — Моргановских самолетов не видать!

— Это невероятно!.. — шептал Терехов.

Однако, действительно, на горизонте не оказалось ни одного моргановского самолета; не видно было также и дирижабля.

Они исчезли так же бесследно, как и первая флотилия.

Терехов передвинул регулятор фонокинографа вниз, к берегам. Показалась ближайшая радиостанция. Аэропланов Моргана нигде не было видно.

Перевести волну на радиостанцию Киссовена не представляло затруднений.

В светлом пятне на стене опять появился сплоченный ряд самолетов Евразии.

Терехов решил снестись с оперативным отделом Евразии.

Разговор происходил по телефону.

Терехов рассказал все, что видел.

В тоне руководителя оперативного отдела не было ни удивления, ни беспокойства. Он задал только один вопрос:

— Сколько времени прошло между появлением первых газовых туч и треском?

— Треск последовал немедленно.

— Прекрасно! Значит, Соколов прав.

— Что Соколов? — спросил Терехов.

— Сейчас не время разговаривать. Следите за происходящими событиями! Ведь третья флотилия еще не прибыла? Не так ли?

— Да. Но в чем дело?

— Узнаете сегодня же! Могу сообщить вам, что Евразия сейчас уже вне всякой опасности. Морган разбит.

Терехов возбужденно вернулся на свой наблюдательный пост.

Третьей флотилии не было видно.

Помощник рассказал ему, что третья флотилия исчезла таким же таинственным образом, как и предыдущие.

Самолет Киссовена и Соколова, как ни в чем не бывало, направился в сторону Америки.

За ним в боевом порядке шли остальные евразийские аппараты.

«Неужели Соколов или Киссовен не догадаются сообщить нам результаты встреч с противником?» — думал Терехов.

Как бы в ответ на свою мысль, он услышал взволнованный голос входящего в зал дежурного радиотелеграфиста.

— Телеграмма от Киссовена.

— Давайте сюда! — нервно произнес Терехов.

Телеграмма была очень сложного содержания. Она была адресована не Терехову и поэтому не была полностью принята радиостанцией Института.

Терехов быстро пробежал написанное и с плохо скрытым беспокойством протянул телеграмму своему помощнику.

Тот прочел:

«…су… Мо… Профинтерна… уничтожены… сопротивление… действительность… предлагаем… интересы человечества требуют… нужны гарантии… Морган будет… пострадать… освобождения трудящихся Аме… трудящиеся массы… час… ЦИК Евр… овен».

— Попытайтесь немедленно еще раз перехватить волны радиостанции Киссовена. Телеграмма, несомненно, направлена Моргану! — крикнул Терехов.

— Отправляющая станция, по-видимому, не учла того, что мы тоже кровно заинтересованы в этой телеграмме, и отправила ее по одному направлению. Это, очевидно, для того, чтобы не расстраивать фронта самолетов.

XXVIII. ЛОВУШКА.

Эди настояла на своем.

Она решительно отвергла все предложения Соколова и умело отвела все доводы, подобранные друзьями для того, чтобы удержать ее.

12 августа утром она выехала в Америку.

Ее авиетка была одной из последних, которые пропускались из Евразии на территорию Североамериканских Соединенных Штатов.

Известия о разгроме перуанских рудников застали Эди в доме отца.

Она боялась встречи. В первые минуты она была убеждена, что не выдержит роли до конца и при малейшем противоречии со стороны отца бросит в лицо страшные слова:

— Предатель! Убийца!

Но, как только Эди узнала о событиях в Перу, она словно преобразилась. Она слишком хорошо знала, что те тысячи невинных, которые погибли на рудниках, истреблены именно благодаря изобретению отца.

Боязнь сменилась ненавистью и жгучим желанием мести.

Мак-Кертик встретил свою дочь тепло.

Он даже не задался мыслью выяснить, чем вызван ее приезд.

Он был очень доволен прибытием Эди уже потому, что Морган как раз сегодня утром спрашивал его о ней.

Мак-Кертик, отлично скрыв свое смущение, отвечал, что Эди осталась в Евразии из тактических соображений. И затем добавил, что считает необходимым вернуть ее в Америку.

Морган был в исключительно хорошем настроении. Похлопав Мак-Кертика по плечу, он предложил:

— Как только ваша дочь приедет, привезите ее к моей жене!

Эди, услышав об этом предложении, категорически отказалась поехать к Моргану. Она боялась, что, уезжая и тем самым отдаляясь от лаборатории отца, она потеряет время и таким образом только отдалит срок выполнения своего плана.

Ее отказ показался Мак-Кертику подозрительным. Но, когда он узнал о смерти Дунбея, то решил, что Эди права: ей слишком тяжело показываться в обществе.

Прошел день.

Мак-Кертик отправился в «Сансуси».

Эди воспользовалась отсутствием отца и попыталась проникнуть в его лабораторию.

Увы! ее попытка не увенчалась успехом.

Лаборатория охранялась двумя часовыми, которые не позволили ей даже приблизиться к двери.

Следовало снова пуститься на хитрость.

Она пожаловалась отцу:

— Мне так хотелось бы побывать снова в твоей лаборатории, как прежде. Мне кажется, я бы скорее поправилась, если бы могла снова окунуться в работу и помогать тебе.

Мак-Кертик колебался.

Однако, после непродолжительного раздумья он взял дочь под руку и повел ее в лабораторию.

Лаборатория произвела ошеломляющее впечатление на Эди. Она не была здесь уже больше четырех месяцев.

Лаборатория за это время изменилась до неузнаваемости. Везде и всюду стояли новые, какие-то непонятные аппараты и приспособления.

На стенах — различные кертикитовые изделия.

Эди сейчас же стала расспрашивать отца. Тот охотно давал разъяснения и рассказал, что все аппараты, находящиеся в лаборатории, являются лишь моделями — первоначальными проектами для достижения окончательной цели: постройки энергофора.

Энергофор, как заметил Мак-Кертик, вызвал искреннее восхищение Эди.

Остроумная конструкция аппаратов с забавными пирамидками, по мнению Мак-Кертика, должна была особенно заинтересовать ее. Поэтому он не обратил внимания на то, с каким напряженным вниманием она следит за его объяснениями и движениями.

Эди сразу поняла, что именно энергофор — то средство, которое призвано обеспечить Моргану господство над миром.

Чтобы удостовериться в этом, она задала отцу вопрос:

— Папа! Для чего ты построил этот энергофор?

Мак-Кертик рассмеялся.

— Пока не время об этом говорить. Через четыре дня узнаешь.

На этом осмотр лаборатории кончился.

14 августа Мак-Кертик отправился в «Сансуси».

Эди решила действовать:

«Сегодня или никогда!».

Действительно, все благоприятствовало осуществлению ее затеи.

Доступ в лаборатории был для нее открыт.

Мак-Кертик предполагал вернуться лишь 18 августа.

— Победа! — ликовала Эди. — Евразия спасена!

Она действовала по строго обдуманному плану.

В первую очередь — чертежи, затем, если окажется возможным, модель последней конструкции.

Томительных десять минут нервного напряжения, и чертежи и аппарат были перенесены в каюту авиетки.

«Через десять часов они будут на своем настоящем месте — в Институте имени Рыкова», — с облегчением подумала девушка.

— Мисс Мак-Кертик! — услышала Эди незнакомый голос как раз в тот момент, когда она готовилась к отлету.

Она повернулась и с ужасом заметила, что на посадочной площадке появилось около десятка солдат армии САСШ.

— Именем закона… — и Эди, холодея, почувствовала, что ее руки уже скручены и ее несут вниз, в нижние этажи небоскреба.

Через час она была в вилле «Сансуси».

— Что, красотка, не ожидала? — язвительно спросил предводитель солдат — плотный краснорожий мужчина; на лице его играла жестокая усмешка.

— Неужели мисс могла предполагать, — продолжал он с подчеркнутой вежливостью, — что Морган допустит ваш отъезд без того, чтобы повидаться с ним? О, он большой любитель таких красоток… хи-хи-хи…

Эди воспрянула духом.

«Может быть, действительно, это только неуместная шутка слуг Моргана?».

Напрягая всю силу воли, она крикнула:

— Как вы смеете?!

Но ее слова заглушили злобные хихиканья:

— Тише, красавица… хи-хи-хи… тише, а то… эх-хи-хи- хи… хуже будет.

Через час Эди узнала, что Морган примет ее 19 августа, в четыре часа дня.

Мак-Кертик вернулся к себе, как и предполагал, 18 августа.

На его вопрос:

— Где Эди? — последовал вполне правдивый ответ:

— Она еще четырнадцатого отправилась в виллу «Сансуси».

XXIX. МОРГАН ТОРЖЕСТВУЕТ.

19 августа в 12 часов дня Вашингтонский совет рабочих и солдатских депутатов решил привести свой приказ об аресте Моргана в исполнение.

Особо выделенный для этой цели отряд Красной гвардии немедленно двинулся на мотоциклетках к «Сансуси».

Не успел отряд отъехать от здания совета и на несколько сот метров, как врезался в плотную стену огромной демонстрации рабочих, праздновавших окончательный захват власти в городе.

Несколько слов объяснений, и из уст в уста стала передаваться радостная весть:

— Отряд предназначен для ареста Моргана.

При упоминании имени Моргана демонстрация вспыхнула негодованием. Послышались проклятия.

Кому-то запала в голову мысль:

— Пойдем все вместе!.. Рассчитаемся с Морганом!

Напрасно призывал начальник отряда к благоразумию и спокойствию, напрасно указывал он на то, что силы Моргана еще не сломлены и что предстоящее столкновение с личной охраной Моргана неминуемо повлечет за собой ненужное кровопролитие, — поток демонстрантов, все увеличиваясь, решительно двинулся в сторону «Сансуси».

Шли… Шагали мерной решительной поступью…

Старые, молодые, отцы, матери, дети.

Людской поток, вобравший в себя уже около ста тысяч человек, сметал на своем пути все препятствия.

Шли спокойно, уверенно, ожесточенно.

Где-то в середине шествия запели революционные песни.

Передняя часть демонстрации двигалась вперед молча, сосредоточенно, лишь изредка выкрикивая бодрящие лозунги или остроумные, пропитанные злобой замечания. К задним рядам демонстрантов пристал оркестр. Музыканты сразу же стали играть.

Аккорды музыки, слова песни, митинговая речь и неумолчный говор толпы слились в один мощный и зловещий рев гигантского живого тарана, сжатого кулака, готового размозжить врага.

Головная часть демонстрации попыталась остановиться около ворот «Сансуси».

Не удалось. Не было силы удержать все увеличивающийся напор массы.

Демонстрация охватила тесным живым кольцом резиденцию Моргана.

Вилла «Сансуси» оказалась окруженной со всех сторон многотысячной толпой.

И только теперь стоявшие впереди заметили, что вилла за один-два дня приобрела какой-то странный вид. Все здания были охвачены прозрачной тончайшей изгородью; проходов между отдельными частями этой сверкающей паутинной изгороди не было заметно.

Наступающая масса на миг была ошеломлена. Но затем, будто с удесятеренной силой, демонстрация двинулась прямо на главный корпус… на дворец Моргана.

Паутина, казавшаяся издали такой хрупкой, выдержала натиск безупречно.

Толпа неистовствовала.

Она требовала Моргана и была возмущена, что, находясь у цели, не в силах предпринять последнего шага для завершения победы.

Отдельные демонстранты пустили в ход револьверы.

Но пули отскакивали от сверкающей бриллиантом сетки обратно, не нанося никаких повреждений.

Возбуждение массы росло. Руководители демонстрации растерялись.

Внутри виллы также царило возбуждение.

Лакеи Моргана, увидев бушующее море голов, окружающее виллу, с ужасом в глазах пытались спрятаться где- либо в закоулках, в отдаленных от ворот комнатах.

Лицо Моргана исказила злобная гримаса, но он не терял присутствия духа. Вызвав к себе второго секретаря, он спросил:

— В чем дело?.. Что за замешательство?.. Глупцы!.. Разве нужны еще особые доказательства моей власти и победы!.. Те, — он кивнул головой в сторону демонстрации, — пусть орут. Я могу уничтожить всех до одного!

Морган замолчал, посмотрел на часы и, ехидно потирая руки, отдал распоряжение:

— Привести ко мне Эди Мак-Кертик.

Через минуту в дверях появилась стройная фигура девушки.

Пять дней, проведенных в плену Моргана, наложили на ее лицо особый грустный отпечаток.

Увидев Моргана, она остановилась, как вкопанная.

В мозг девушки, работавший с лихорадочной быстротой, врезались те самые мысли, которые беспрестанно мучили ее в течение этих страшных пяти дней.

«Знает ли Морган истинную цель моего приезда? И если да, то почему он держит меня здесь, в „Сансуси“? Неужели все погибло?».

— Мисс Эди, я рад вас видеть в «Сансуси», — услышала она иронический, слегка гнусавящий голос Моргана. — Конечно, я прекрасно знаю, что вы не собирались встречаться со мной… хи-хи-хи… Но я хотел вас видеть, и я, помните, всегда добьюсь своего… Поняли? Всегда!..

Эди не двинулась с места. Она с отвращением заметила, что Морган подымается и приближается к ней.

— Если вы не хотите разговаривать, мы, хи-хи-хи… всегда подыщем приличествующие средства… Мисс Эди! Вы пытались встать мне поперек дороги. Я этого не потерплю! Для чего вам понадобились чертежи и модель энергофора?!

Эди силилась оторвать взгляд от приближающегося Моргана. Она, сквозь охватившее ее отвращение и ненависть, отчетливо чувствовала, как немеют ее руки и ноги и что она не в силах сдвинуться с места.

— Вы молчите, мисс Эди?! Для первого раза это не любезно!.. Хи-хи-хи. Помните, что мне нужно все!..

Эди попыталась собраться с мыслями. Но ей мешали отвратительный, пугающий вид и хищный взгляд подкрадывающегося Моргана.

Она закрыла глаза и, напрягая остатки сил, стремительно повернулась и… столкнулась с лакеем, входившим в комнату.

— Мистер Морган! Срочная телеграмма…

— Прочь, болван! — прохрипел Морган и схватил цепкими пальцами руку убегающей Эди.

— Радиограмма от… — пытался лакей продолжать.

— Убирайтесь, — проревел снова Морган, поднимая свободную руку для удара.

XXX. КОНЕЦ МОРГАНА.

Лакей невозмутимо повторил:

— Радиограмма принята с аэроплана уполномоченного ЦИК Евразии — Киссовена, под руководством которого к нам приближается целая флотилия евразийских самолетов.

Морган вырвал из рук лакея радиограмму и пробежал ее.

Там значилось:

«Элиасу Моргану. Копия американскому представительству Красного Профинтерна.

Все кертикитовые флотилии Моргана уничтожены. Оказать сопротивление нашей флотилии немыслимо. Действительность показала, что кертикит для нас не может служить преградой.

Мы предлагаем мир.

Интересы человечества требуют, чтобы кровопролитие было немедленно прекращено. Если нужны гарантии для сохранения личной безопасности и жизни Моргана, мы готовы их предоставить. Но, если военные действия не будут приостановлены, Морган будет стерт с лица земли. Мы хорошо знаем, что при проведении в жизнь нашей угрозы не может пострадать ни наша флотилия, ни дело освобождения трудящихся Америки.

Трудящиеся массы Америки, бодритесь! Близок час освобождения!

Уполномоченный ЦИК Евразии Киссовен».

Морган прочел еще раз радиограмму. Дрожащей рукой провел он по горящему лбу. Бессмысленно бормоча, он повторял про себя отдельные фразы радиограммы.

Эди воспользовалась моментом и вырвала радиограмму из его рук.

Морган не сопротивлялся.

Но это было лишь минутной слабостью.

Он встал.

— Ложь! И очень неудачно сфабрикованная! Мы еще посмотрим, кто кого освободит!..

Не успел он закончить фразу, как все услышали восторженный, неистовый рев толпы. В поднявшемся невообразимом шуме отчетливо выделялись отдельные крики:

— Ура!!!

— Да здравствует Евразия!

— Долой Моргана!!!

— Ура!..

Все трое кинулись к окну. Демонстрация была неузнаваема. И, что удивительнее всего: вилла «Сансуси» была совершенно забыта.

Внимание всех демонстрантов было привлечено видом только что прибывшей воздушной флотилии.

«Это именно та эскадрилья, которая разгромила моргановские экспедиции», — радостно пробежало в ее мозгу.

Самолет, руководящий флотилией, снизился. Из него бодро выпрыгнули три человека.

Демонстранты сразу подхватили их и понесли на руках к воротам виллы.

Один из них, встав на красногвардейскую мотоциклетку, обратился с речью к демонстрантам.

Все усиливающийся гул не дал Эди возможности разобрать слова оратора.

Он говорил, по-видимому, недолго, но зажигательно, ибо речь его была покрыта несмолкающими криками:

— Ура!..

— Урра!!!

Наконец, демонстранты стихли.

Оратор повернулся к вилле и при напряженном молчании сотен тысяч демонстрантов предложил обитателям виллы сдаться и открыть ворота.

Ему никто не ответил.

Морган, будучи уверен в несокрушимой силе кертикита, еще накануне направил всю свою внутреннюю охрану на различные бастующие предприятия.

Десяток лакеев и мажордом дробно дрожали в задних комнатах.

Эди рванулась было из комнаты, но заметила, что евразийцы вовсе не рассчитывают на помощь изнутри и уже принимают меры к тому, чтобы пробить дорогу в виллу. Кроме того, она сообразила, что ее попытки будут напрасны; ведь она ничего не сумеет предпринять для преодоления кертикитовой преграды.

Кто были прибывшие, ей не удалось узнать, ибо все они были одеты в однообразную мешковатую одежду, как она сразу поняла — из кертикита.

Один из них спокойно подошел к кертикитовой стене. Остановившись, он вынул из кармана небольшой пульверизатор, наполненный бесцветной белой жидкостью, и медленно, осторожно с небольшого расстояния начал обрызгивать изгородь.

Морган ошеломленно следил за каждым движением врага.

Его охватил ужас, когда он увидел, что евразиец, обрызгав стену, взял у близстоящего демонстранта палку и одним мощным ударом разбил на мелкие куски кертикитовые заграждения.

Морган физически чувствовал мучительную боль от этих ударов и с широко раскрытыми глазами, как сноп, повалился на пол.

Эди и Морган обменялись ролями.

Спокойная и радостная Эди самоуверенно ждала прихода евразийцев. А Морган валялся на полу, бормоча про себя какие-то бессвязные слова.

Евразийцы шли, не задерживаясь.

Они шагали уверенно, как будто тысячи раз бывали в пышных комнатах и коридорах побежденного дворца. Везде было пусто. Наконец, они вошли в комнату, где были Эди и Морган.

Эди радостно бросилась навстречу вошедшим. Один из евразийцев, увидев ее, стремительно сорвал с головы кертикитовый шишак и, весело смеясь, привлек Эди к себе.

— Соколов! Ты… — Эди не находила слов.

Она уже не видела, как обнажили свои головы Киссовен и Лунсен. Она жила только одной мыслью:

«Евразия спасена!».

— Как это случилось? Говори!..

— Во время моих опытов по изготовлению объективов из кертикита по системе Мейерлинга оказалось, что памтуин превращает кертикит в простое стекло. Мы заготовили достаточное количество памтуина и, переводя его в газообразное состояние, окутали памтуиновыми газами кертикитовые флотилии Моргана. Кертикитовые аэропланы, превращаясь в стеклянные, конечно, не выдержали развитой их моторами скорости и рассыпались.

Такое превращение кертикита в стекло ты, вероятно, наблюдала при нашем «вторжении» во владения Моргана, — закончил Соколов, улыбаясь.

Морган сжался в комок, слушая спокойный, звенящий голос Киссовена, произносившего с балкона краткую речь, обращенную к демонстрантам:

— Товарищи! От имени ЦИК Евразии приветствую свободную пролетарскую Америку! Морган перед вами на коленях. Вот прекрасный символ того радостного события, что последняя цепь, сковывавшая не так давно пролетариат Америки, спала. Да здравствует Мировая Коммуна!

Об авторе.

Алексей Львович Наги (наст. имя Акош Наги) родился в 1897 г. в венгерско-еврейской семье, жившей в поселке Бачборшод (Австро-Венгрия, ныне Венгрия). Один из старших братьев — выдающийся художник и фотограф-авангардист Ласло Мохоли-Наги (венг. Мохой-Надь, 1895–1946). После ухода отца семью поддерживал брат матери Г. Наги, чью фамилию и носили братья.

Акош окончил гимназию в Сегеде и затем поступил на медицинский факультет Будапештского университета. С началом Первой мировой войны был мобилизован как полевой фельдшер. В 1916 г. во время «Брусиловского прорыва» попал в плен и находился в лагерях для военнопленных под Киевом, а позднее в Восточной Сибири.

В 1920 г. во Владивостоке вступил в Коммунистическую партию и в 1923 г. был направлен на работу заведующим отделением газеты «Красное знамя» в Никольске-Уссурийском. В 1924 г. под именем А. Л. Наги принял советское гражданство.

В 1926 г. был на полгода командирован в Шанхай для закупки полиграфического оборудования, после чего был переведен в Москву на работу в ТАСС. В 1927 г. развелся с первой женой Д. М. Виленской (сын от первого брака Густав во время Второй мировой войны отправился добровольцем на фронт и погиб). В 1931 г. был назначен главой корпункта ТАСС в Японии, куда отправился вместе со второй женой Ф. М. Зак и сыном Эрвином.

В сентябре 1937 г. был вызван из Токио в Москву для перевода на новое место работы, к началу апреля 1938 г. прошел проверку Комиссии партийного контроля и ожидал выхода на работу в ТАСС, однако 29 апреля был арестован. По официальной версии, был приговорен к 10 годам заключения без права переписки. В 1955 г. последовала новая версия: А. Л. Наги якобы скончался от рака печени в октябре 1939 г. в г. Бабушкин. В 1956 г. Наги был реабилитирован. Лишь в 1988 г. советские власти сообщили, что А. Л. Наги 7 сентября 1938 г. был приговорен к расстрелу. Очевидно, был казнен в тот же день на расстрельном полигоне «Коммунарка» под Москвой.

Единственный роман А. Л. Наги публиковался в 1927 г. в ряде газет — «Уральский рабочий», «Красный Север» (Вологда), «Ленский шахтер», «Красное знамя» (Томск) — под заглавием «Концессия Мак-Кертика». В том же году вышел отдельным изданием в харьковском изд-ве «Пролетарий» под заглавием «Концессия на крыше мира».

Публикуется по указанному изданию с исправлением наиболее очевидных опечаток и ряда устаревших особенностей орфографии и пунктуации.

Биографическая справке составлена на основе материалов сайта «Фантастика 3000».