Гроза на краю Вечности.

Памяти отца

Новелла первая. ЛИЦО В ЗЕРКАЛЕ.

Давно уже не верю в чудо, Хотя мечтательность — в крови. Но все зовут меня ОТТУДА Глаза суровые твои. Прости… Друг друга мы не знали, А пропасть — не перешагнуть. Почти полвека между нами И смерть, стреляющая в грудь. Не Беатриче и не Данте, — Но мы в веках разлучены. …Я полюбила лейтенанта, Который не пришел с войны.

* * *

Зеркало досталось ей от бабушки. Сколько Маринка себя помнила, оно стояло на комоде между двумя морскими раковинами, которые когда-то привез дядя, капитан дальнего плавания. В детстве, забираясь тайком к бабушке в комнату, Маринка придвигала к комоду тяжелый стул, влезала на него и, с трудом дотянувшись до одной из раковин, прикладывала ее к уху, готовая часами слушать, как шумит море. На зеркало в простой деревянной раме, с паутиной морщин по стеклу, внимания не обращала: на стене в прихожей висело еще одно, гораздо больше этого, да и смотреться в него было удобнее, трещины не мешали.

Бабушка зеркало берегла, покупать новое не хотела. В семье ее причуду объясняли привязанностью к старым вещам, с которыми связаны давние воспоминания. Что именно связано с зеркалом, никто не знал, в этом была какая-то тайна.

И вот бабушки больше нет. На месте комода стоит книжный шкаф, да и сама комната теперь принадлежит Маринке. От прежней обстановки остались раковины да зеркало — выбрасывать не поднялась рука.

Как-то утром, вытирая в комнате пыль, заглянула случайно — и вздрогнула: сквозь сетку трещин смотрело на нее ЧУЖОЕ ЛИЦО. Всего лишь миг, а потом исчезло. В зеркальной поверхности отразились ее глаза — удивленные и испуганные. Почудилось, что ли?.. Маринка с опаской поставила все на место и больше к зеркалу не притрагивалась, но до самого вечера нет-нет, да и возвращалась мыслями к странному происшествию. Два чувства боролись в душе — любопытство и страх. Первое оказалось сильнее. И вот, перед тем, как ложиться спать, она снова сняла со шкафа невзрачный кусок стекла.

* * *

В командирском флигеле весь вечер играл патефон: отмечали день рождения Нины, розовощекой, смешливой дочки политрука, которой исполнилось семнадцать. Лейтенант Звягин, застенчивый, неуклюжий, с тонкими усиками над верхней губой, которые, увы, не прибавляли ему солидности, танцевал с виновницей торжества, прилагая отчаянные усилия, чтобы не отдавить ей ноги, и при этом неудержимо краснел. Глядя на него, с трудом верилось, что этот большой мальчик — начальник заставы, под командой которого полсотни штыков, два станковых и три ручных пулемета и участок границы длинной в пятнадцать километров, который доверено охранять. Ему, лейтенанту Звягину доверено. А обстановка на границе неспокойная. Немцы за рекой силы стягивают. Только не хочется думать об этом сегодня, когда так мирно, так весело жужжит пластинка под патефонной иглой…

Кончилось танго. Нина и Звягин вышли на крыльцо, под бледные июньские звезды. Стояли рядом и молчали. И Нина знала, что он хочет ее поцеловать. И Звягин знал, что она это знает. Но смущался и робел и никак не мог решиться.

— Пойдем к тебе, — Нина взяла его за руку. — Ты обещал показать книги, которые получил из Москвы.

— Пойдем, — не сразу и почему-то шепотом откликнулся он.

Ему действительно пришла посылка из дома, и он давно собирался ее показать, но сейчас оба понимали, что это только предлог.

В комнату Звягина вела последняя дверь налево. Они проскользнули туда незаметно, миновав длинный пустой коридор, и замерли на пороге, в мягкой полутьме, глядя друг на друга сияющими глазами. Нина привстала на цыпочки и сама потянулась к нему, уцепившись за рукав гимнастерки и по-детски смешно вытянув губы трубочкой. И Звягин, чуть наклонясь, обнял ее за плечи, принимая первый, еще неумелый поцелуй.

— Ой, мамочки! Там кто-то есть! — внезапно побледнев, вскрикнула Нина и ткнула дрожащим пальчиком за спину Звягина.

— Глупенькая! — тихо засмеялся он. — Кому тут быть… Это же зеркало!

Оглянулся — и улыбка сбежала с лица.

Что за наваждение? Откуда ты, незнакомка? Почему смотришь так странно из мерцающего стекла?..

— Юрочка! Нина! Где вы? Пироги поспели, — донесся из кухни густой сочный голос. Звала Галина Ивановна, жена политрука, единственный человек на заставе, допускавший подобное обращение к товарищу лейтенанту.

— Мама, мы здесь! Мы сейчас!.. — воспользовавшись удобным моментом, испуганная Нина выскочила за дверь, оставив Звягина одного. Вернее, один на один с зеркалом. Очень близко, глаза в глаза.

Он не заметил ее исчезновения. Стоял, боясь шевельнутся, неловким движением спугнуть хрупкое чудо, которому не искал объяснений, но впитывал жадно каждую черточку призрачного лица. Девушка была похожа на Нину — рисунком губ, изгибом бровей, большими удивленными глазами, но при этом чем-то неуловимо отличалась от нее. И когда стекло затуманилось, подернулось легкой рябью, Звягин понял, что этой, незнакомой ему Нины, не сможет забыть никогда.

В комнате политрука опять завели патефон, по всему флигелю аппетитно пахло пирожками. Кинув последний взгляд в зеркало, лейтенант поправил портупею и вышел в коридор, чтобы присоединиться к остальным.

В тот вечер ни он, ни Нина больше не танцевали. Один думал про зеркало, другая — про поцелуй.

Спать разошлись уже за полночь. А в четыре ноль-ноль, на рассвете, грянули орудийные залпы и на маленькую заставу обрушился шквал огня.

* * *

Кончился артобстрел, оставив после себя обугленные скелеты зданий, перепаханный снарядами двор. Уцелевшие пограничники укрылись в траншеях, замерли у бойниц блокгауза. Полчаса ожидания — и вот со стороны реки, из прибрежных зарослей, нагло, в рост, двинулась в атаку пехота. Все слышнее лязг оружия, гортанные звуки чужих команд. Ближе… Еще ближе… Теперь пора!

Серая фигура качнулась в прорези прицела и медленно осела на глинистый склон. Одиночные выстрелы винтовок и карабинов смешались с треском пулеметных очередей. В воздухе стойко висел запах дыма и гари. Застава горела. Застава вела бой…

К полудню на них бросили танки.

Тяжелые гусеницы долго утюжили траншеи, вгоняя в землю мертвых и живых. А потом наступила тишина…

Оглушенный, контуженный, выбрался лейтенант из завала и огляделся. Застава была мертва. Расстреляна в упор, добита немецкими штыками. И он, лейтенант Звягин, — последний ее защитник, единственный, кто уцелел.

Рядом, у входа в блокгауз скорчился политрук, вокруг головы растеклась кровавая лужица, но рука по-прежнему цепко держала пистолет. Звягин с трудом разжал мертвые пальцы, забрал оружие. Проверил обойму — осталось два патрона. Усмехнулся невесело: Повоюем еще…

Через изрытый снарядами двор, шатаясь, побрел к развалинам флигеля, — сам не зная, зачем. Переступил порог, рискуя быть раздавленным внезапно рухнувшей балкой. Артиллерия постаралась: вывороченные взрывом двери, на полу — битые стекла, обломки кирпича, в углу слабо тлеет куча тряпья… Жалобно хрустнула под сапогом патефонная пластинка, и он, вздрогнув, сделал шаг в сторону, словно боялся причинить ей боль… Оглянулся, обвел руины долгим ищущим взглядом — и замер, хрипло дыша: прямо перед ним, на иссеченной осколками стене, целехонько, висело зеркало, и оттуда отчаянно и нежно смотрели на Звягина знакомые девичьи глаза жемчужно-серого цвета.

— Ну, здравствуй! Вот мы и свиделись… Во второй и последний раз…

Вымученная улыбка скользнула по губам лейтенанта, да так и застыла, не успев превратиться в крик. В оконном проеме внезапно вырос солдат в грязно-сером мундире, с рукавами, закатанными до локтей. Автоматная очередь ударила Звягину в спину, отбросила к стене. Мир опрокинулся, раскололся на части, рассыпался крошевом кирпича. И лицо в зеркале стало медленно таять, затягиваясь розовой дымкой, густой и липкой, как кровь…

* * *

В сумерках на заставу пришли женщины из соседней деревни, а с ними — жены пограничников, нарушившие суровый приказ уходить в тыл. Молча, без слез, хоронили убитых — там, где настигла их смерть.

Звягина нашла Нина. Он лежал навзничь, лицом к небу, видневшемуся сквозь разбитую кровлю, — на том месте, где целовались вчера. Но глаза ее и теперь остались сухими, как у мамы, хоронившей отца. Это потом, много дней спустя, они снова научатся плакать. А сегодня сил хватило только на то, чтобы снять со стены зеркало и завернуть в платок, унести с собой — последний осколок их довоенной жизни…

* * *

Сумерки за окном. Лето, конец июня.

С зеркалом в дрожащих руках сидит у стола Маринка. Озорные глаза повзрослели, состарились на тысячу лет. Словно не бабушка, а она прошла через все это. И смотрит на нее из Вечности, из горького сорок первого, Юра Звягин, застенчивый лейтенант…

Новелла вторая. ДОРОГА К ВАЛЬСУ.

Я помню сон — один из многих. Он по ночам кричит во мне: Я у проселочной дороги Отца встречаю на войне. Я молодым его не знала. И вот стою — лицом к лицу. Я помню, что тогда сказала Еще безусому отцу: Ты не забудешь этот вечер. И через сорок долгих лет Расскажет дочь твоя о встрече, Которой не было и нет… Я повторила это дважды, Поцеловала и ушла. …И он признался мне однажды, Что помнит странные слова. Я там была — я это знаю — Годам и датам вопреки. Я помню, это было в мае, А в мае ночи коротки…

* * *

Ну вот, рюкзак упакован: спички, соль, буханка черного хлеба, банка тушенки, мыло, перочинный нож, шерстяные носки, смена белья… Кажется, ничего не забыла. И вид, как у заправского грибника, — только корзины не хватает. Да и странное время для грибов — конец ноября… Ну все, пора. Надо бы присесть перед дорогой — путь неблизкий, даже в один конец. Что-то знобит… Но отступать поздно. Сама так решила, никто не заставлял.

Квартиру — на замок, ключ — в почтовый ящик. Теперь бегом на автобус: не опоздать бы к электричке…

Успела. Вскочила в вагон — чуть дверью не прихлопнуло. Забилась в угол у окна, в обнимку со своим рюкзаком. На соседней скамье — трое парней, гитара тренькает. На меня поглядывают с ухмылочкой. Еще бы! Чучело чучелом: ватник, ушанка, кирзачи по колено — Собралась Дуня на ярмарку… Черт с ними, пусть себе зубоскалят. Через три часа я о них и не вспомню. В одном поезде едем, только в разные стороны. Нас даже попутчиками не назовешь…

Монотонно стучат колеса, за окном — то ли дождь, то ли снег, мелькают продрогшие деревеньки. Скоро Звенигород.

От станции — час езды на автобусе, потом пешком через лес — и вот он, пункт назначения — старый полуразрушенный блиндаж. Земляная насыпь, бетонные плиты и черный провал входа, как врата в преисподнюю… Страшно-то как, Господи! Ну кто меня сюда звал?!

* * *

Все началось в восьмидесятом году, во время Московской Олимпиады. Отцу на работе как инвалиду войны выделили путевку в пансионат Звенигородский — на двадцать четыре дня. И мы всей семьей отправились отдыхать. Было мне тогда тринадцать лет, характер я имела почти мальчишеский, поэтому очень скоро не осталось ни одного окопа, траншеи или воронки в окрестностях, которые я не обследовала бы самым тщательным образом, собрав — на зависть школьным приятелям — солидную коллекцию осколков и стрелянных гильз. К тому же на дне окопов густо росла земляника, создавая дополнительный стимул моей следопытской деятельности.

Но вот что странно: первая и самая главная моя находка — старый блиндаж — вызывала во мне чувство куда более сильное, чем обычное любопытство, — чувство тревоги и неизвестности. Это оно мешало спуститься вниз по крутым ступеням в темное, гнилое отверстие. Это оно удерживало меня наверху, на лесной поляне, где солнце золотило стволы корабельных сосен, а густая трава доходила почти до пояса. Рядом лениво гудели шмели, стрекотали кузнечики, запах цветов и хвои кружил голову. А оттуда, из глубины, тянуло сыростью и тяжелым холодом, как из могилы. И казалось, стирается зыбкая грань между прошлым и настоящим, и слышны далекие выстрелы, словно где-то еще гремит, не умолкая, давно оконченный бой…

Это был не просто блиндаж. Это была моя тайна. Тайна, в которую я так и не решилась войти. Может быть, потому, что уже тогда понимала — там, внутри, ничего нет. И боялась разрушить иллюзию, хрупкую веру в чудо. Или знала, как знаю сейчас, что чудеса происходят с теми, кому они нужнее всего… Я была беззаботна и счастлива и не имела причин заглядывать в старый блиндаж. Прошлое пугало меня. Оно и теперь пугает. Но сегодня причина есть, и она сильнее тревоги и страха…

* * *

Это был странный сон.

Я стою у стены в длинном деревянном бараке, где играет духовой оркестр, танцуют пары в военной форме, и моя солдатская гимнастерка ни у кого не вызывает удивления, даже у меня. И все же я здесь чужая, словно старше всех на целую вечность — не возрастом, но чем-то иным. Может быть, даром предчувствия… Ко мне подходят, приглашают танцевать, — я отвечаю отказом. Но вот, наконец, открывается дверь, входит группа молодых офицеров, стряхивая с шинелей мокрый снег, весело переговариваясь, смеясь… И там, среди них, тот, кого я жду, кого узнаю сразу, — мой отец. Он совсем юный, как на фронтовых фотографиях. Двадцатилетний младший лейтенант… Я смотрю на него так пристально, что он чувствует этот взгляд, оборачивается и с улыбкой идет через весь зал — к незнакомой девчонке, откровенно разглядывающей его из дальнего угла.

— Разрешите вас пригласить? — спрашивает с учтивым поклоном, рисуясь и стесняясь одновременно.

Я молча делаю шаг навстречу. И вот мы танцуем, глядя друг другу в глаза. Танцуем вальс Березку. Я помню каждый такт, каждое движение… Моя рука лежит на его ладони, наклонившись, он что-то шепчет мне на ухо, — какой-нибудь милый вздор, — но я не различаю слов, только смотрю на него, — и он, наконец, смущается под этим настойчивым взглядом.

Музыка смолкла. Он отводит меня на место, с явным облегчением расставаясь со странной партнершей. И тогда я говорю ему то, ради чего пришла сюда, — одну единственную фразу:

— Через много-много лет у тебя будет дочь, очень похожая на меня…

В то время мне исполнилось семнадцать, и я считала себя совсем взрослой.

Когда я рассказала свой сон отцу, он удивился:

— Знаешь, а ведь это со мной было. Осенью сорок третьего, когда мы стояли в резерве в шести километрах от Кеми. В бараке был клуб запасного полка, вечерами в нем устраивали танцы, играл духовой оркестр. И даже женская рота там была. И я хорошо помню девушку, которая сказала мне эти слова…

Потом как-то странно посмотрел на меня и улыбнулся растерянно:

— Ах ты, мой мистификатор!.. — сказал так, словно старался отогнать наваждение.

Через два года отца не стало.

А этот сон возвращался ко мне несколько раз — почему-то всегда весной, в канун Девятого мая…

* * *

По колено в грязи, с рюкзаком за плечами я стою у входа в блиндаж. Однажды в детстве он показался мне туннелем, ведущим в прошлое. Сегодня я проверю это и шагну в неизвестность — ради встречи с отцом. Я уйду в ноябрь сорок первого — в страшный бой, отголоски которого слышатся здесь до сих пор. И буду идти по войне два года — на север, к Карельскому фронту, к городку под названием Кемь. Там, в резервном полку, в гарнизонном клубе я встречу юного лейтенанта и буду с ним танцевать. Весь вечер — или один вальс. Вальс Березку… Мне так много нужно ему сказать — в перерыве между боями… А в голове крутится одна единственная фраза:

— Через много-много лет у тебя будет дочь, очень похожая на меня…

…Медленно, шаг за шагом, я спускаюсь по скользким ступеням и вхожу в старый блиндаж.

Я сама выбрала эту дорогу. Дорогу к вальсу…

Новелла третья. ГРОЗА НА КРАЮ ВЕЧНОСТИ.

Зигзаги молний, вспышки света, И жизнь — на финишной прямой… Все было так — когда-то, где-то, Хотя, возможно, не со мной. Но помню я, что это — было: И та гроза, и та война, И пуля, что меня убила… И наступила тишина.

* * *

Испытания подходили к концу. Основная программа была выполнена, оставались кое-какие мелочи, и завлаб даже не счел нужным присутствовать на завершающей стадии, свалив всю черную работу на них с Даном — двух безответных (или безответственных?) мэнээсов. Впрочем, они не жаловались. Когда еще так повезет: целые сутки машина времени в их полном распоряжении — и никакого контроля со стороны бдительного начальства.

— Итак, куда мы отправляемся? — весело потирая руки, спросил Кирилл. — Предлагаю увеселительную прогулку по дебрям отечественной истории…

— Ох, и влетит нам! — развалившись в кресле, с мечтательным видом констатировал Дан. — Шеф не простит…

— А мы ему не скажем, не скажем, не скажем! — напевал Кирилл, готовя машину к работе. — Не все ему одному копаться в своей родословной. Я тоже желаю знать, о чем думал мой прапрадедушка.

— Если праправнук пошел в него, то явно ни о чем серьезном, — невинно заметил Дан. — Легкомыслие — это наследственное…

— Ладно-ладно! — мстительно пообещал Кирилл. — Вот сейчас заброшу нас обоих в средневековье, а там вызову на дуэль и наделаю в тебе дырок!.. Ты как предпочитаешь — на шпагах или пистолетах?

— Вот еще! — фыркнул Дан. — Было бы с кем драться! Я не уверен в твоем дворянском происхождении…

— Тоже мне, граф! — засмеялся Кирилл, но внезапно умолк, тревожно разглядывая шкалу времени. — Похоже, экскурсия отменяется, — мрачно сообщил он. — Наш пылесос заклинило на двадцатом веке. Сами не справимся. Придется вызвать механика…

— А может, рискнем? Какая разница, где развлекаться? — осторожно заметил Дан. Отступать именно теперь ему не хотелось.

— А техника безопасности? — Кирилл колебался. — Неисправность может оказаться серьезной. Если загремим, кто нас тогда вытащит?

— Ну, как хочешь, — пожал плечами Дан. — Другого случая может и не быть, — добавил коварно и отвернулся, насвистывая арию Мефистофеля.

— Ладно! — решился, наконец, Кирилл. — Подключаемся по очереди. Чур, я первый! — он натянул на голову шлем и лихо подмигнул приятелю. — Ну, поехали, что ли?..

Пальцы уверенно нажали на пуск — и в тот же миг сознание его взорвалось, разлетелось на биллионы частиц — и угасло, погрузившись во тьму. А потом — спустя минуты или столетия — забрезжил неровный свет, похожий на вспышки молний, — словно где-то на самом краю Вечности бушевала ночная гроза…

* * *

Вслед за саперами ползли они по минному полю, отделявшему их от немецких позиций. Но вот мины кончились. Бойцы из прикрытия остались сторожить коридор и ждать их возвращения, а пятеро разведчиков бесшумно двинулись дальше, врастая в землю, сливаясь с ней при каждой вспышке ракеты…

Вторую неделю на их участке фронта не могли взять языка. А немцы как-то притихли, затаились, гады… И не одному майору Воронину казалось подозрительным это неожиданное затишье. Интуиция и опыт подсказывали: готовят какую-то пакость. Но какую? Не исключено, что скрытно перебрасывают войска. вот и неслись в полк указания сверху — требовали, молили, грозили: Нужен язык! И разведчики шли в поиск. И возвращались — ни с чем. Не все возвращались. Троих уже вытащили оттуда на плащпалатке. И, глядя в воспаленные глаза осунувшегося, со впалыми щеками, лейтенанта Голина, четвертые сутки подряд уходившего в ночь, комполка повторял глухо: Сделай это, сынок!.. И разведчики, отоспавшись часа три в ротной землянке, с темнотой снова и снова пытались нащупать щель в немецкой обороне, проскользнуть на ту сторону.

* * *

…Вот и первая линия траншей. Перевалившись грудью через бруствер, лейтенант бесшумно соскользнул вниз. Возле самого уха слышалось прерывистое дыхание сержанта Павловского. Шурша, осыпался песок — спрыгнули Круглов, Асманов, Савченко. Вот и все пятеро рядом…

— Туда! — не шепнул — выдохнул Голин, будто десятым чувством уловив, где немцы.

Разведчики цепочкой двинулись по траншее, метрах в трех друг от друга. Резкий поворот… Еще один… Лейтенант едва не налетел на часового, застывшего у входа в блиндаж — огонек сигареты блеснул в двух шагах. Голин не успел ничего подумать. Тело сработало само — он прыгнул… Немец не вскрикнул, как куль, свалился к его ногам. Лейтенант выдернул финку, машинально вытер ее о шинель часового… Слегка приоткрыл дверь. Она скрипнула предательски. Снизу, из глубины прокуренного блиндажа кто-то недовольно окликнул:

— Вас ист дас, Отто?!

Луч фонарика ударил в глаза лейтенанту, ослепил…

— Руссишен!.. — отчаянный крик.

Метнувшись в сторону, ослепленный Голин дал наугад очередь из автомата. Подоспевший Павловский, ругнувшись, отшвырнул лейтенанта от входа и, метнув вовнутрь гранату, захлопнул дверь. Глухой взрыв встряхнул землю. И сразу же темнота всколыхнулась, нити трассирующих пуль расчертили воздух, залаял невдалеке пулемет, полетели ракеты…

— Отходим! — хрипло выдавил Голин, скрипнув зубами и проклиная себя за минутную растерянность, погубившую дело. Надо было брать часового! Не удержался… Неужели опять с пустыми руками? — мелькнула мысль.

Разведчики кинулись обратно по ходу сообщения. Наперерез им откуда-то сбоку выскочили трое… Голин выстрелил. Один из немцев повалился, другой отпрыгнул назад и скрылся за поворотом. Опередивший командира сержант замахнулся прикладом на третьего, но прежде, чем он успел опустить его на чужую каску, автоматная очередь полоснула поперек груди. Павловский захрипел и, судорожно хватая пальцами воздух, медленно осел на дно траншеи…

— Женька! — вскрикнул Голин и всем телом обрушился на фрица, выбивая у него оружие. Вдвоем с Савченко они опрокинули и навалились на жилистого унтера, извивавшегося под ними и все норовившего ударить лейтенанта в живот. — Вяжи его, суку, крепче! — сквозь стиснутые зубы просипел Голин, сжав немца так, что тот на секунду затих. Мельком взглянул туда, где сидел, привалившись спиной к брустверу, неловко подвернув под себя левую ногу, Женька Павловский…

Выпустив пару очередей по вновь появившимся фрицам, Круглов и Асманов подхватили сержанта. Савченко, будто куль, взвалил на спину пленного. Под градом пуль выскочили они из траншеи. Но уже метров через сорок пришлось скатиться в воронку — немцы осатанели, били по нейтралке перекрестным огнем, точно прощупывая каждый метр.

Застонав, схватился за плечо Голин:

— Зацепила, зараза…

Только через час, когда немного стихло, разведчики доползли до коридора в минном поле и вырвались к своим. Бойцам из прикрытия тоже досталось — во время обстрела были ранены двое…

* * *

Воронин сидел, вцепившись пальцами в кобуру и бешено сверля глазами жилистого унтера с сухим, застывшим, как маска, лицом. Немец молчал. И кроме того, что было записано в солдатской книжке, вытянуть из него не удавалось.

— Ты будешь говорить, сволочь?! Душу вытрясу! — рассвирепев, наконец, крикнул майор, вскочил из-за стола и так ударил по нему кулаком, что пустая металлическая кружка подскочила и жалобно звякнула.

Пленный поднял на него холодные глаза.

— Вы можете меня расстрелять, — устало и очень тихо сказал он. — Это в вашей власти. Но заставить меня нарушить присягу вы не можете. Я не стану вам отвечать…

Комроты, немного знавший немецкий, поперхнулся, переводя эти слова.

Не скажет, — понял Воронин. — Этот не скажет. Ни здесь, ни в штабе дивизии… Злость куда-то ушла, остались только досада и горечь. Он поморщился, как от зубной боли: Сколько ребята мучились — и вот, на тебе!.. — и хмуро приказал конвоиру:

— Увести!

И пока немца выводили из землянки, смотрел, стиснув зубы, ему в спину — чуть сгорбленную, упрямую…

— Заготовь наградные на разведчиков, — сухо велел он писарю, при этих словах удивленно поднявшему брови. — Что смотришь? — раздраженно повысил голос. — Они тут ни при чем. Они свое сделали…

И подумал — болезненно и безнадежно: Придется посылать снова. Этой же ночью. Язык нужен. До зарезу нужен язык!..

* * *

…Над нейтральной полосой взлетела и зависла ракета, осветив мертвенно-белым светом изрезанную равнину с редким кустарником, выхватив из темноты кромку леса. Разведчики вжались в землю. До немецких траншей оставалось полсотни метров…

* * *

Дан смотрел на обмякшего в кресле Кирилла и колебался: подождать, пока он вернется, или, не теряя драгоценного времени, отправиться в прошлое самому? Подстраховаться, конечно, не мешает, но почему он должен скучать здесь, когда друг уже вовсю развлекается?! Это несправедливо!.. Да и что особенного может произойти? Путешествие-то ненастоящее! Сеанс погружения в генетическую память — так называет его шеф. Запускаем машину, выбираем эпоху, остальное — дело техники. И вот уже ты — не ты, а твой далекий предок. Просто, как все гениальное… Правда, шеф никого к машине не подпускает, проводит испытания на себе и при этом бубнит с утра до вечера: Рано вам, мальчики, прошлое ворошить. Память предков — тяжелая ноша. Не всякий ее поднимет… Ну как тут не воспользоваться его отсутствием и не вкусить запретный плод! А там — будь что будет!..

Дан взглянул на шкалу времени: 1943-й год. Эк, куда занесло Кирилла!.. Хорошо еще, не в тридцать седьмой, — подумал, невольно вздрогнув. — Ладно, пора и нам в путь… Он придвинул кресло поближе к пульту, надел утыканный проводами шлем, покрутил ручку настройки, пытаясь передвинуть стрелку шкалы немного повыше. Она дернулась и снова застыла, поднявшись только на два деления.

— 1945-й, — вслух произнес Дан. — Жаль, проскочил Девятое мая… Ну, да ничего! Посмотрим, где я был в середине августа, — и он надавил на заветную кнопку, сгорая от нетерпения и острого любопытства…

* * *

Колонна медленно двигалась по дороге, освещая путь фарами. И повсюду — на брезенте машин, в голенищах солдатских сапог, в складках одежды и даже на зубах скрипел песок, хотя пустыня осталась за спиной, а вокруг лежали каменистые сопки с чахлой растительностью. Изнурительная жара спала, и теперь все ежились от холода.

Капитан велел остановить газик и вышел из машины. Вслед за ним встала вся колонна. До развалин буддийского монастыря, где, согласно карте, должен быть колодец, оставалось еще добрых часа два пути. Перед глазами тянулись бесконечные темные холмы, и, глядя на их волнообразные изгибы на фоне начинающего светлеть неба, Артемьев услышал откуда-то из глубины памяти негромкую, щемящую мелодию:

Тихо вокруг, сопки покрыты мглой.

Вот из-за туч блеснула луна,

Могилы хранят покой…

Вальс На сопках Маньчжурии наплывал, кружа голову. Очень хотелось пить…

— Товарищ капитан! — окликнул его встревоженный голос шофера.

Артемьев очнулся, вытер ладонью лоб.

— Что случилось?

Из середины колонны доносился какой-то шум. И вот уже в свете фар появилось несколько бойцов, громко переговаривавшихся и подталкивающих кого-то впереди себя. Капитан шагнул им навстречу.

— Вот, товарищ капитан. Вертелся около машин. И черт его знает, как он здесь оказался! Требует командира… Говорит, русский, — доложил старшина, выталкивая вперед парнишку лет шестнадцати в стареньком, не по росту, пиджачке. Фары слепили ему глаза, и он жмурился, стараясь прикрыть их рукой.

— Русский?! — переспросил капитан, с любопытством его разглядывая: тонкие черты лица, длинные нервные пальцы, холодноватые серые глаза.

— Русский, — парень, наконец, повернулся так, чтобы свет не бил ему в лицо, и в то же время весь он хорошо был виден капитану.

— Из эмигрантов?

Откуда еще ему здесь взяться, — с досадой подумал Артемьев, задавая этот ненужный, в сущности, вопрос.

— Да.

Вокруг зашумели бойцы. Петров, пулеметчик, первым обнаруживший шпиена, скрипнул зубами.

— У, контра! Беляк, мать твою… — сплюнул его второй номер.

— Да какая он контра, братва! — неожиданно вступился старшина. — Пацан совсем. Он же здесь родился. Виноват разве, что родители аж сюда додрапали…

Капитан, хмуро взглянув на бойцов, оборвал:

— Прекратить болтовню! — и в наступившей тишине сурово обратился к задержанному: — Почему оказались в расположении части? Лазутчик?

— Нет, господин капитан! — юноша говорил спокойно, с достоинством, но Артемьев уловил в его голосе скрытую обиду.

— Что же вы здесь делали? — он немного смягчил тон. — В городах, я знаю, русских много. Но в сопках…

— Тут рядом китайская деревушка, — отозвался паренек, объясняя, впрочем, довольно туманно, свое появление. — Ночью далеко слышно, — продолжал он. — Я ваши машины давно заметил, вышел встречать…

— Очень любезно, — сквозь зубы процедил капитан, подозревая, что пока он здесь возится с этим щенком, японцы берут его в кольцо.

Юноша, казалось, прочел эти мысли и взглянул ему прямо в глаза:

— Я пришел сказать: японцы устроили засаду в монастыре. Дорога простреливается, у них там доты замаскированы, — он помолчал секунду, точно набираясь решимости, и произнес, наконец, по-мальчишески тряхнув головой: — Я мог бы… вывести вас в тыл их укреплений. Между сопками есть тропа… Но машины там не пройдут, — добавил он, озабоченно взглянув на автоколонну.

Капитан присвистнул, смерив с головы до ног неожиданного проводника. Хорошо, если не врет, — подумал он. — А если ловушка? Да и в любом случае — куда мы без машин денемся? Пешком здесь много не нашагаешь… Он снова пристально посмотрел на паренька.

— А собственно говоря, какие у нас основания вам доверять? — спросил с вызовом.

— Никаких… Если не верите — расстреляйте! — отчаянная мальчишеская гордость зазвенела в этом ответе, и капитан невольно усмехнулся, решив, что ловушки, пожалуй, здесь нет.

— Ну, с этим мы всегда успеем, — заметил он. — Я просто хочу понять, что вас заставило прийти к нам…

И снова встретился с ним взглядом. В глазах паренька под внешней холодностью светилась грусть, сдержанная и безысходная.

— Не знаю… Только мне каждую ночь березы снятся, а я их никогда в жизни не видел…

Он замолчал, опустив голову, и Артемьев вдруг остро ощутил тоску по родному Смоленску, по яблоневому саду под окнами… Он-то знал, каково это — вдали от Родины. Войну встретил на Западной границе. Там, на родной заставе, и принял свой первый бой. Уцелел чудом. Потом по немецким тылам с тремя бойцами — все, что осталось от погранзаставы, — два месяца пробивался к своим… Отступал, наступал… Пол-Европы прошел, думал — теперь домой. И вот тебе раз — занесло аж на Дальний Восток…

Он понял. Эти слова решили все. Капитан поверил — на свой страх и риск. Отдал приказ выгружаться, поставил у машин охрану и велел ей продолжать путь только по сигналу красной ракеты. Стоять, ждать и смотреть в оба… А сам во главе батальона двинулся в сторону от дороги к сопкам.

Паренек шагал рядом с ним — спокойный, уверенный.

— Как звать-то тебя? — с неожиданной нежностью спросил Артемьев, положив руку ему на плечо.

— Виктор… Виктор Сокольский.

Дальше шли молча, стараясь не шуметь. Надо было выйти к монастырю до рассвета… Наконец из-за сопок показались величественно-причудливые контуры какого-то сооружения.

…Засевший в монастыре полк отбивался недолго. Внезапный удар в тыл вызвал замешательство. Постреляв для порядка, японцы выкинули белый флаг. Потери в батальоне Артемьева оказались минимальными.

Сам капитан был в гуще боя, поручив Сокольского заботам старшины, который заставил парня залечь за камень и держал его там до тех пор, пока, отведав гранаты, не смолк последний пулемет.

Стрельба кончилась. Они поднялись, отряхивая пыль с одежды, увидели, как бойцы начали выводить из подвалов пленных японцев. Усталый, чумазый, в продымленной гимнастерке подошел Артемьев. Взглянул на смущенного проводника. Захотелось сказать ему что-то доброе, найти слова благодарности, которые звучали бы не казенно, и не осталось у паренька обиды. Он не успел… Одиночный выстрел раздался со стороны развалин. Виктор неловко взмахнул руками, ловя ртом воздух, и стал медленно оседать на тотчас закровяневший песок. Растерявшись, капитан не сразу понял, что эта пуля предназначалась ему… Словно во сне, склонился над юношей, тронул рукой русую прядь. Стиснув зубы, смотрел, как из уголка рта вытекает тонкая струйка кроки, и пытался поймать остановившийся, стекленеющий взгляд… Губы Виктора чуть шевельнулись. Артемьев нагнулся ниже, с трудом различая последние слова:

— Не пришлось… повидать… березки… — услышал он прерывающийся шепот. Голова юноши бессильно откинулась, губы так и остались чуть приоткрытыми.

Капитан медленно распрямился и непослушной рукой стянул с головы фуражку. Сзади подходили, останавливались за спиной бойцы. Взглянув, в молчании обнажали головы. Старшина отвернулся, стиснув автомат так, что побелели пальцы. Только Петров неожиданно выдавил хрипло, обернувшись к щуплому своему напарнику и ухватив его за грудки:

— Так контра, говоришь?!

И тот испуганно шептал, отбиваясь неловко:

— Да я что… Я ж ничего… Кто же думал…

Петров, наконец, выпустил его и, пошатываясь, пошел к дороге, вытирая лицо зажатой в кулаке пилоткой.

В начинавшее золотиться небо взлетела и рассыпалась красная ракета…

Оставленные на дороге машины подошли, когда солдаты уже закончили рыть у подножия сопки братскую могилу. Насыпали холм… Короткий залп разорвал знойный воздух. Капитан отметил на карте еще одну пирамидку…

…Могилы хранят покой.

Белеют кресты. Это герои спят.

Прошлого тени кружатся вновь,

О жертвах боев твердят…

Колонна двинулась дальше. Следом, под конвоем автоматчиков, понуро брели пленные…

* * *

Машина работала весь день, гудя от перенапряжения, но упорно не желая выпускать Кирилла и Дана из-под своей власти.

Очнулись они одновременно, когда во всем институте обесточили аппаратуру, отключили на ночь энергию. Долго смотрели друг на друга, не узнавая, странно-отрешенным взглядом, словно все еще были ТАМ, в чужом времени, куда отправились из любопытства, и вдруг оказались в аду.

— Дан… Я убил человека… Ножом… — голос Кирилла сорвался, губы дрожали. Ныло простреленное плечо… Простреленное?! Накатил запоздалый страх… Он лихорадочно ощупал себя и вздохнул с облегчением: ничего страшного, просто фантомные боли, видимо, от избытка воображения. Исчез, растворился в прошлом решительный лейтенант, уступив место изнеженному потомку. И остались от него пожелтевшие фотографии в семейном альбоме да орден Красной Звезды…

— А я командовал батальоном, — невпопад ответил Дан и замолчал надолго, задумался о чем-то своем.

…Ночевать они остались в лаборатории.

А на утро явился шеф и с первого взгляда оценил ситуацию: машина стоит без чехла, ассистенты спят у стены, сдвинув стулья…

— Ну-с, молодые люди, как провели время? — начал насмешливо, растолкав обоих, но вглядевшись в их сумрачные лица, оставил свою иронию. Быстро подошел к пульту, осмотрел временную шкалу. — Понятно, — прошептал, нахмурившись, и опять повернулся к ним: — Надеюсь, теперь вы поняли, что это не игрушки? — спросил их почти сочувственно. — И жить, и умирать там приходится по-настоящему…

— И убивать, — тихо сказал Кирилл.

— И хоронить, — добавил угрюмый Дан. — Значит, машину заклинило не случайно. Вы все рассчитали заранее. Знали, что мы не устоим перед искушением, — и отправили нас на войну… В воспитательных целях, — усмехнулся с горечью, бросив в лицо шефу нелепое обвинение.

Повисла тяжелая пауза: завлаб переваривал услышанное.

— Нет, мальчики, не все так просто, — сказал сдержанно, глаза его потемнели. — Мы не сами выбираем эпоху, это она, — кивнул на машину, — выбирает ее за нас. Ваши прадеды воевали, и их память оказалась сильнее, чем у других предков, проживших тихую, спокойную жизнь. Она первой пробилась к вам через Вечность, чтобы напомнить, откуда вы родом, почему живете на этой земле…

— Кажется, я понял, — виновато выдохнул Дан. — Множество голосов окликает вас, и, чтобы не разорваться, устремляясь за всеми сразу, вы идете к тому, кто зовет громче, заглушая все остальные… Память о той войне живет в каждом, даже если он и не знает об этом…

— Даже если не знает, — подтвердил шеф, и оба они посмотрели на машину так, словно она была живая.

Кирилл промолчал, устремив в пустоту неподвижный взгляд. В черной глубине зрачков вспыхивали и гасли далекие молнии.

Гроза уходила за горизонт…

Вместо эпилога.

Зачем я думаю об этом? Ведь я не видела войны… Но жду сурового ответа От безответной тишины. Пылает спелая рябина, И спит под гроздьями огня Войной оставленная мина… И дожидается меня.

* * *

В 1945-м, вернувшись с фронта домой, отец сжег свой дневник. По глупости сжег. Прочитал знакомой девушке несколько строк: простые солдатские мечты — о мирной жизни, о маленькой дочурке, которая появится на свет после войны, и как он будет рассказывать ей о том, что было, — и услышал в ответ: Фи! Какое мещанство!.. И от обиды ли, от мальчишеской ли гордости бросил в печку-буржуйку потрепанный блокнот, с которым до этих пор не расставался. Сгорели бесценные записи о боевых друзьях, об увиденном и пережитом, песни, стихи, адреса… Остались только память и боль. Осталось то, что всегда с нами.

Где сейчас та заносчивая девчонка, не сумевшая понять фронтовика? Да и отца давно уже нет в живых… Но мечты его нехитрые, сгоревшие в печке пророчества сбылись один к одному: и вернулся с победой, и встретил свою любовь, и дождался рождения дочери, и успел поведать ей обо всем, чем жил в те страшные годы безусый лейтенант, командир танка и разведвзвода. Вот только о дневнике своем жалел отец до самого последнего дня…

И я, не читавшая его никогда, помню каждое слово. А ночью, перед рассветом, вижу военные сны…

Неужели такое бывает? Или должно быть?..

Ведь это теперь и моя память…

1987—93 гг.