Гостиница «Сигма».

1. ВЕК XXXII.

– Корабль приближается к атмосферному слою Земли, – обычным тоном, каким он в полете всегда делал оповещения по кораблю, сказал капитан, не отводя глаз от пультовых приборов. Он лишь слегка наклонился к переговорному устройству, чтобы произнести эту короткую фразу.

Слова прозвучали на удивление обыденно, но за ними крылось многое, очень многое.

Наверняка любой член экипажа не раз и не два слышал в мечтах эти слова, произносимые капитаном.

Орионцы в дальнем космосе повидали многое, но и в самых критических ситуациях, в самые трудные моменты схватки с Неведомым, в мыслях их, пусть подсознательно, теплился именно этот долгожданный миг.

Невидимые лучи инфралокатора, бегущие впереди по курсу «Ориона», уперлись в газовую оболочку Голубой планеты и тотчас затерялись в ней. На экране внешнего обзора медленно начали прорезаться размытые контуры материков и океанов.

– Экипаж корабля на местах, – сообщила мембрана взволнованным тенорком штурмана.

– Добро, Григо, – сказал капитан. – Готовьте шлюпку. Завершим виток, и можно высаживаться.

После длительной паузы, которая насторожила весь экипаж, слушавший разговор капитана со штурманом, последний вдруг заговорил поспешно, глотая слова, будто кто-то подтолкнул его:

– Капитан, сейчас высаживаться нельзя.

– Совет корабля решил высадиться на этом витке. Что изменилось? – спросил капитан.

– «Орион» должен сделать не меньше трех витков.

– Три витка – это много, Григо, – произнес капитан.

– Нужно выбрать подходящую посадочную площадку для шлюпки, – настаивал штурман.

– Ладно, пусть будет три витка, – согласился капитан.

Он покосился на шаровой экран, внутри которого проступали строгие линии семикилометрового тела «Ориона», корабля глубинного поиска. Обшивка его, некогда серебристая, почернела от безмолвных, но яростных космических непогод. На поверхности эллипсоидальных и шаровидных отсеков зияли глубокие кратеры с рваными краями, еще не успевшие затянуться, – следы метеоритной бомбардировки, в которую корабль попал, выскочив после очередной пульсации в районе пояса астероидов. К счастью, противометеоритная защита сумела сберечь шлюпку – небольшую ракету, которая украшала нос «Ориона» и служила для маневра: звездолет не был рассчитан на то, что ему придется причалить или хотя бы приблизиться к планете, окутанной атмосферой.

До Земли оставалось несколько тысяч километров – рукой подать.

Какими словами описать волнение орионцев, которые приникли к обзорным экранам! Они всматривались в сверкающие на солнце прозрачные купола строений, расположенные там и сям живописными группами. Как теперь живут люди на Земле? Что волнует, что интересует, что печалит их?

Со времени старта «Ориона» по корабельному времени протекло сравнительно немного времени – около тридцати лет. А здесь, на Земле… Вычислить, сколько времени прошло на Земле, было не просто. Лишь накануне вхождения «Ориона» в Солнечную систему корабельный математик Петр Брага сообщил экипажу результаты кропотливых подсчетов, которыми он занимался – правда, урывками – в течение последних месяцев полета. По такому случаю весь экипаж собрался в кают-компании (участок пути выдался спокойный, и корабль вели автоматы).

– Земляне ушли от нас вперед примерно на десять веков, – сообщил Брага.

Конечно, орионцы ждали подобной цифры, и все равно она прозвучала ошеломляюще.

Первым нарушил молчание юный Брок.

– Ты не ошибся, Петр? – спросил он.

– Выходит, мы отстали от землян на десять веков? – негромко произнесла Любава, ровесница Брока, как и он, родившаяся на «Орионе».

– Д-допустима и такая формулировка, – согласился Брага, заикаясь, как всегда, в минуты волнения. Он стоял, прислонившись к калькулятору, высокий, чуть сутуловатый, широкоскулый.

– Каких высот достигли земляне?.. – высказал капитан общий вопрос, носивший, впрочем, скорее риторический характер: разве можно предугадать – хотя бы в общих чертах – человеческий прогресс на таком чудовищном интервале времени?

– А ты можешь, Петр, назвать год, в который мы попали? – допытывался дотошный штурман.

Брага покачал головой.

– Я смог определить только порядок величины отставания «Ориона», – сказал он.

– Прилетим – все выясним на месте, – заключил капитан.

Сказал он негромко, но услышали его все. «Прилетим»… Как волнующе и в то же время обыденно прозвучало это слово! И вот он приближался, момент, о котором говорил капитан. «Орион» описывал вокруг Земли последние витки в поисках необходимой для шлюпки посадочной площадки. Получив от капитана управление, Григо менял курс корабля. Он делал это, повинуясь неосознанным импульсам. И радостно улыбнулся, когда увидел внизу то, что все время искал. Огромная ровная площадка, выплывшая откуда-то сбоку экрана, напомнила ему космодром, похожий на то лунное сооружение, с которого некогда стартовал «Орион».

По краям площадки тянутся приземистые строения – наверное, службы. Немного поодаль возвышается башня космической связи. К счастью, поле свободно. Только на запасных стоянках стоят ракеты. Похоже, на приколе. Неисправные, что ли? «Прилетим – выясним на месте», – подумал Григо словами капитана. И тотчас в переговорной мембране прозвучал капитанский голос:

– Годится площадка, Григо?

– Вполне, Джой.

– Будем высаживаться, – решил капитан.

– Погоди, погоди, капитан, – зачастил вдруг снова Григо, – «Орион» описал вокруг Земли только два витка…

– Ну и что? – не понял капитан.

– А мы должны сделать три витка.

– Что значит – должны? Кому должны? Что ты мелешь, Григо? – сказал капитан. – Площадка-то найдена?

– Найдена.

– Подходящая?

– Подходящая.

– Так в чем же дело? Для шуточек сейчас не самое подходящее время.

– Поверь мне, Джой, поверь, нужно описать еще один виток, – заволновался штурман.

– Что за дьявольщина! – рассердился капитан, голос его загремел во всех отсеках, поскольку была включена общая связь. – Знаешь, Григо, к шарадам я тоже не расположен!

– Джой, я не могу сейчас объяснить… Но это крайне важно… Разреши сделать еще один виток, – взмолился штурман.

– Ладно, – согласился капитан. – Нервы, дружище, – добавил он.

Облюбованный космодром скрылся из виду. Вскоре исчезли изрезанные края суши, блеснула сизая подкова океана.

– Что это за континент? – спросила Любава.

– Австралия, – ответил Брок, старательно изучавший на борту географию.

«Орион» пересек терминатор, день на корабле и на Земле сменился ночью.

Любава выглянула в иллюминатор: совсем рядом плыла полная Луна. Луна? Но почему такого странного цвета? Она голубая, совсем как Земля издали. А во всех микрофильмах о Земле, которые видела Любава, Луна желтая… Ну конечно! На Луне создали искусственную атмосферу. Как это она сразу не догадалась? Для землян ведь прошло столько времени…

Последние полтора часа – продолжительность полного витка – тянулись для орионцев мучительно долго.

Но вот снова показался Австралийский материк. Шлюпка отделилась от «Ориона», превратившегося в искусственный спутник Земли, и пошла на посадку.

Спуск прошел без приключений, хотя ракетные приборы барахлили. Покачнувшись, шлюпка замерла на стабилизаторах. Грохот двигателей смолк. Первым из люка вышел капитан, за ним высыпали остальные. Бетонные плиты космодрома источали жар раскаленного летнего полдня. Чахлая трава, пробившаяся между плитами, поникла от зноя.

– Похоже, мы в лето попали, Петр, – сказал капитан.

Брага пожал плечами.

– Ты от него, Джой, еще число и месяц потребуй! – усмехнулся штурман. – А он даже год определить не может…

– Оставь, Григо, – оборвал капитан.

Любава, нагнувшись, сорвала цветок, похожий на белый пушистый шарик.

– У нас в оранжерее такого не было, – сказала она, рассматривая маленькое чудо. Да, здесь, на Земле, она каждый миг ждала чуда.

Брок, запрокинув голову, смотрел то ля на облака, то ли на одинокого коршуна, который кружил над космодромом.

Вдали виднелись контуры ракет. Из-за нагретого воздуха казалось, что они слегка покачиваются.

– Где же люди? – спросил Григо, ни к кому не обращаясь.

Космодром был пустынен – никто не спешил их встречать. Орионцы сбились в кучку, совещаясь.

– Может быть, нас не заметили? – сказала Любава.

– Еще чего! «Орион» не иголка, – хмуро ответил Григо.

– Пойдем пешком, – сказал капитан, указав на космодромные постройки. – По крайней мере, там тень.

– Туда не меньше десяти километров, – прикинул Брага, жмурясь от солнца.

– Да еще по такой жаре, – подхватил Григо. – Люди измучены, капитан…

В этот миг от ближайшего строения что-то отделилось и, поблескивая, двинулось в их сторону. Вскоре все разобрали, что это была прозрачная машина, формой напоминавшая каплю. Она легко скользила в полуметре над космодромом.

– Автобус, – произнес Брага, и «старики», те, кто родился на Земле, улыбнулись почти забытому слову.

– Изо льда его сделали, что ли? – произнес Брок, вглядываясь в приближающийся аппарат.

Брага приставил к глазам ладонь козырьком.

– Пластик, видимо, – сказал он.

– Но в машине нет людей! – громко произнесла Любава то, что вертелось на языке у всех.

Машина, резко осадившая перед орионцами, была пуста.

– Автомат карантинной службы, – предположил Брага.

– Ну, а почему они нам не скажут об этом? – взорвался штурман. – Проходя Солнечную систему, мы не видели на экранах «Ориона» ни одного землянина. Да что там, мы даже голосов их не слышали, а радиоаппаратура у нас в порядке, – махнул он рукой.

– У землян могут быть свои соображения, – сказал капитан.

– Какие же? – сощурился Григо.

– Узнаем в свое время, – ответил Арго, рассматривая аппарат.

Солнце успело вскарабкаться довольно высоко.

– Какая жаркая планета! – пробормотал Брок, вытирая пот со лба.

– Клянусь космосом, я был бы спокоен, если б увидал хотя бы одного из них! – воскликнул Григо.

Налетел ветер. Любава вскрикнула: цветок, сорванный ею, весь облетел, и белое облачко, помедлив, потянулось в сторону прозрачного аппарата. Да и каждый из орионцев почувствовал, как невидимая сила мягко, но настойчиво подталкивает его к машине. Одновременно и в аппарате произошло изменение: передняя дверца открылась, точнее сказать – исчезла, растаяла.

– Садитесь, орионцы, – пригласил изнутри негромкий голос.

Обращение вызвало целую бурю.

– Машину запрограммировали люди, – сказал Брага. – Им известно название нашего корабля.

Брок покачал головой.

– Надпись на борту могли прочесть и машины астрономической службы, – произнес он. – Разве это сложно?

Ему не ответили.

Джой Арго подошел к дверце.

– Куда мы поедем? – спросил он пустоту.

– Садитесь, орионцы, – произнес голос с прежней интонацией. – Вам ничто не угрожает. Садитесь, орионцы.

– В-вот заладил! – с досадой сказал Брага.

– «Ничто не угрожает»… Как же, держи карман! – пробормотал недоверчивый Григо.

Все посмотрели на капитана. Арго положил руку на горячий поручень, прозрачный, как и остальные детали аппарата.

– Садитесь все, – показывая пример, он первым вошел внутрь.

За ним, бросив цветок, поднялась Любава.

– Как прохладно здесь! – сказала она.

Последним в машину вошел Брок. Сделал он это с явной неохотой, только после повторного приказания Арго. Дверца за Броком сразу же закрылась, возникнув из ничего, и машина тронулась, приподнявшись над плитами космодрома.

Разве о такой встрече с землянами мечтали орионцы в полете?

Машина разворачивалась, набирая скорость. Навстречу поплыли постройки, увеличиваясь в размерах. Это только сверху казались они приземистыми. Теперь строения заслонили полнеба. Как разобраться в этой мешанине блистающих плоскостей, туго заверченных спиралей, невесомо легких кружевных башен?

– Мы в плену у машин, – прошептал Брок.

Но его услышали.

– Начитался чепухи, парень, – сказал капитан.

– Да еще тысячелетней давности, – добавила Любава.

Орионцы всматривались в близкие строения. Не мелькнет ли там, за окнами, хотя бы одна человеческая фигура?

Арго бросил взгляд на часы. С момента приземления шлюпки прошло лишь пятнадцать минут, и с каждой минутой ситуация не то что не прояснялась, но, наоборот, все больше запутывалась.

Вскоре строения закрыли небо.

– Сейчас остановимся, – сказал с надеждой Григо и привстал с сиденья.

Любава улыбнулась и взяла за руку Брока, сидевшего рядом.

– Нравится тебе Земля? – спросила она шепотом.

– Еще не понял, – ответил Брок.

– Мне нравится… Она таинственная, – сказала Любава.

В салоне на миг потемнело – машина въехала под огромную арку. Аппарат замедлил ход.

– Оставайтесь пока на местах, – сказал капитан и подошел к выходу. Выражение озабоченности не сходило с его лица.

Вместо того чтобы остановиться, машина вдруг резко увеличила скорость, так что капитан едва устоял на ногах, успев ухватиться за поручень сильной рукой. Все его грузное тело напряглось, глубоко посаженные глаза продолжали всматриваться в неизвестность…

Вскоре космодромные постройки остались позади. Аппарат вынесся в открытую степь. Он скользил теперь вдоль выпуклой, лоснящейся, словно от пота, прямой, как стрела, дороги.

Любава прислонилась лбом к изогнутой прозрачной поверхности, за которой проносилось степное пространство.

– Пластик стал горячим, – сказала она.

Брок, перегнувшись, потрогал стенку:

– От солнца.

– Солнце так быстро не нагреет пластик, – заметил Брага. – Виновато сопротивление воздуха. Обратите внимание на скорость, с которой мы движемся.

Степные пространства уплывали назад. Вдали, чуть ли не у самой линии горизонта, возникали и таяли диковинные химеры. Мираж? Или постройки людей XXXII века? Но где же они сами, где люди?..

Потрясения последнего часа вкупе с нелегкими испытаниями при посадке шлюпки вызвали неожиданную для капитана реакцию: под ровный бег машины многие орионцы задремали. Резкое торможение аппарата заставило их встрепенуться.

Пейзаж за стенами машины изменился. По обе стороны дороги Появилась зелень – кусты и деревья. Главное же – справа появилась стена. Никто не заметил, когда это произошло. Высокая, светло-зеленая, она тянулась параллельно дороге, над которой скользил аппарат.

Капля с орионцами подкатила к зеленым воротам и замерла у кромки шоссе. Открылась дверца, и люди, неуверенно ступая, сошли на обочину. Полдневное солнце сияло, и к дороге подступала зелень.

Дверца закрылась, и машина умчалась.

Люди остались одни.

С минуту длилось молчание, нарушаемое лишь пронзительным стрекотом кузнечиков.

– Веселенькая история! – заметил Григо.

– Пока мы не встретили ни одного землянина, – сказала Любава. – Может быть, они видоизменились? Стали пигмеями с большими головами?

– Они встретили нас, как врагов, – сказал Григо.

– Ты в этом уверен, штурман? – посмотрел на него капитан.

– Друзей так не встречают, – упрямо мотнул головой Григо.

В этот миг ворота раздвинулись, как бы приглашая пришельцев войти.

Арго сделал шаг в сторону ворот, остальные двинулись вслед за капитаном.

– Стойте! – закричал Брок, и столько тревоги было в его голосе, что все остановились, обернувшись к юноше. – Это ловушка, – срывающимся голосом сказал Брок. – Может, на Земле и людей-то нет и мы попали в лапы захватчиков? Может, Земля теперь – это царство роботов? Бежим отсюда…

Брок метнулся в сторону, но, отброшенный невидимым препятствием, снова отлетел к обочине дороги, едва удержавшись на ногах.

– Ты совсем еще ребенок, Брок, – покачал головой капитан, снова трогаясь в путь.

– Но ты же не станешь отрицать, капитан, что нас теперь окружает невидимый барьер? – более спокойно произнес Брок.

– Силовое поле – обычная штука, – сказал Арго. – Какой же карантин без изоляции?

Когда прошел последний орионец, ворота затворились, слившись со стеной.

Люди снова остановились, оглядываясь.

– Какая огромная территория! – сказал Брага.

Вдали, насколько хватал глаз, тянулись рощицы и перелески, среди которых возвышались разнокалиберные купола строений.

От ворот лучами разбегалось несколько гравиевых дорожек. Рядом с одной из них возвышалась мачта, увенчанная прибором не известного орионцам назначения. Штурман подошел к ней и похлопал ладонью по серебристой поверхности.

– Это лишнее, Григо, – сказал капитан.

И штурман, оставив мачту, присоединился к остальным.

Экипажу казалось, что капитану известно нечто, скрытое от остальных. Джой Арго знал не больше, чем прочие. Мучительные сомнения одолевали его, но лицо оставалось спокойным. Он знал слишком хорошо, что любой шаг, опрометчивый или просто необдуманный, в незнакомой ситуации может привести к необратимым последствиям. Разве не по этой причине погибли четверо орионцев там, в окрестности Проксимы Центавра?

Экипаж должен видеть в капитане вожака, верить в него. Во всяком случае, так говорилось в Космическом уставе в те времена, когда «Орион» стартовал. Разве с тех пор устав изменился?..

Пока в действиях машин или систем, черт его знает, как их назвать, – словом, во всем том, что аппараты землян проделывали с гостями, как будто бы не было ничего угрожающего жизни орионцев. Более того, действия систем казались капитану разумными: необходимость карантина при возвращении из глубокого космоса также была оговорена уставом. Капитана, как и остальных, смущало только одно: до сих пор ни вблизи, ни издали, ни на экране, ни каким-либо иным способом они не видели ни одного землянина. В этом предстояло разобраться.

Куда идти? Над этим долго раздумывать не пришлось: снова включилось направляющее поле. Под его воздействием группка из двенадцати орионцев двинулась в сторону ближайшего корпуса.

Платаны сменились высокими растениями, резная листва которых отливала синевой. Любава замедлила шаг, рассматривая листья. Из всего экипажа, кажется, лишь она одна сохраняла настроение безмятежной доверчивости, смешанной с наивным удивлением всем окружающим.

– У нас на «Орионе» таких кустов с синими листьями не было. Что это за растение, Григо? – спросила она у штурмана, оказавшегося рядом.

– Кажется, венерианский папоротник, – буркнул в ответ Григо.

Вслед за остальными они вошли в просторное строение.

2. ВЕК XXII.

Кличка «Изобретатель» закрепилась за Борцей давно, еще с первого курса. В самом слове «изобретатель», разумеется, не было ничего зазорного, однако не нужно забывать, что в стенах Звездной академии оно носило несколько иронический, чуть отчужденный, что ли, характер. И действительно, среди учлетов, бредящих звездами. Борца слыл чем-то вроде белой вороны, хотя и не забывал о звездах. Свой досуг он отдавал не старым космическим лоциям, не микрофильмам о прежних экспедициях, не отчетам о полетах, которые стали классическими, наконец, не сочинению стихов о легендарном капитане Федоре Икарове – выходце из Звездной академии, который провел фотонный пульсолет «Пион» к Черной звезде, а колбам, реактивам, биореакторам и прочему реквизиту биокибернетиков. Не было для Борцы большего удовольствия, чем собрать из элементарных белковых ячеек, собственноручно выращенных, диковинную логическую схему, которая поражала воображение однокашников неожиданными решениями. Да и сам Борца мог иногда завернуть такое, что приятели только головой качали, не зная, всерьез Изобретатель говорит или, по обыкновению, шутит. «Наша цивилизация с самого начала пошла по неправильному пути, – заявил он однажды. – У нее слишком велик технологический крен. Как только наши предки спустились с деревьев и принялись за изготовление орудий труда, они чрезмерно много долбали, обтесывали, сверлили, а потом, попозже, – плавили, строгали, шлифовали». «А надо было?» – спросил Петр Брага, его друг. «А надо было больше выращивать, скрещивать, высаживать. Словом, больше направлять природу, чем уродовать ее», – пояснил Борца.

В Звездной академии Борца слыл чудаком.

Так, например, едва только успев очутиться в стенах этого единственного на всю Солнечную систему учебного заведения, он успел всем уши прожужжать о том, что мечтает изобрести – и непременно изобретет! – некий аппарат синтеза, который упразднит все машины, дотоле изобретенные человечеством. «Ну, а полеты к звездам?» – спрашивали друзья. «Полеты не цель, а средство», – отвечал Борца. Иногда добавлял: «Средство к тому, чтобы сделать человечество более сильным, знающим, уверенным в себе, а это значит – более счастливым».

Вообще Борца был натурой увлекающейся. Любил он еще историю. Но не пыльные фолианты, не окаменевшие обломки – реликвии заповедников, а подлинные свидетельства отшумевшей жизни. Он мог часами бродить по старой посудине, стоящей на приколе в недавно образованном Музее звездоплавания – для этого приходилось, выбрав свободный денек, добираться на рейсовой ракете до Австралийского континента, а уж со станции – автолетом до музейного космодрома. Это сложное хозяйство еще совсем недавно было последним словом космической техники. Ныне, после изобретения фотонных пульсолетов, космодром сразу же превратился в частицу истории звездоплавания, а с ним и тяговые корабли, ставшие экспонатами.

Бродя внутри корабля, Борца переносился на век или два назад. Разговаривал с капитаном и членами экипажа, пил в кают-компании чай с теми, кто сдал вахту, сочинял шарады для вечера развлечений, наблюдал в телескоп зрелые гроздья звезд, шел со всеми навстречу внезапной опасности. Любая деталь оживала под мечтательным взглядом Борцы.

Приятелей у Борцы было немало, но больше всего он дружил с Петром Брагой, долговязым парнем, на котором элегантная серебристая форма учлета ухитрялась всегда сидеть неуклюже, топорщась, словно с чужого плеча. Петр обладал незаурядными математическими способностями, но тем не менее решил идти в Звездную академию, куда и попал, выдержав огромный конкурс.

Их всегда видели вместе – высокого, сутуловатого Петра и ладного, широкого в плечах и узкого в поясе Борцу.

И на выпускном вечере они тоже сидели рядом. Было торжественно и чуточку грустно. Еще несколько дней или недель – и дружная их семья разлетится «в самом прямом и древнем смысле этого слова. За большим звездообразным столом, который накрыли в актовом зале, было шумно. Преподаватели, известные всей Земле ученые и звездопроходцы, смешались со вчерашними слушателями. Каждый получил назначение, по возможности отвечающее его склонностям и устремлениям. В распределении слушателей совету академии помог, как всегда, компьютер, который терпеливо изучал характеры учлетов, курсовые работы, качество сдачи зачетов, начиная с первого дня учебы.

– Не повезло тебе, дружище, – сказал слегка захмелевший Петр и хлопнул Борцу по плечу.

– Я так не считаю, – ответил Борца, накладывая на тарелку салат из крабов.

– А я считаю. Это надо же – на весь курс одно каботажное назначение, и компьютер выбрал именно тебя! Почему ты не воспользовался правом несогласия?

Борца пожал плечами.

– Ну какие такие особые склонности откопала в тебе эта чертова машина?

– продолжал Петр. – Влечение к карантинной службе?

Закончив необычно длинную для него тираду, Петр принялся рассматривать вилку, словно видел ее в первый раз.

– Ты угадал. Именно склонность к карантинной службе, – ответил Борца.

– Темнишь, Изобретатель. Знаю, работа карантинщика опасная. И мужества требует и выдержки. Но где же, скажи мне, звездная романтика?

– Ларчик открывается просто… – Борца не договорил: на них зашикали.

На противоположном конце стола поднялся их однокурсник Джой Арго, готовясь произнести тост. Плотный, как будто вырубленный из одного куска, он стоял, слегка расставив ноги, словно матрос на палубе во время качки, и ожидал, пока уляжется застольный шум.

– А знаешь, ему бы пошла бородка, – шепнул Борца, бросив взгляд на мужественное лицо и глубоко посаженные глаза Джоя. – Чистый шкипер с пиратского судна получится.

– Передам Джою твой совет, – ответил Петр. – У меня будет такая возможность.

Тост Джоя Борца слушал невнимательно: тот что-то говорил о звездах и людях, упомянул Орион или еще какое-то созвездие, – видимо, цель полета чьей-то экспедиции. Да разве мог медноволосый Джой говорить о чем-нибудь, кроме звезд!

Когда Джой сел, приятели вернулись к прерванному разговору.

– Работая карантинщиком, я первый буду встречать корабли, которые возвращаются, – сказал Борца.

– Спасибо, просветил, – хмыкнул Петр.

– И не просто корабли, как было до сих пор, а фотонные пульсолеты. Для них эйнштейновский эффект времени будет такой, что дай боже. Словом, каждый из таких кораблей будет представлять собой как бы частичку прошлого, лоскут протекшего века. А я, переходя с корабля на корабль, смогу как бы путешествовать во времени. Усваиваешь?

Петр махнул рукой.

– Ты всегда был фантазером. Изобретатель, – произнес он. – Древний мудрец сказал: человек создан для полета.

– Не совсем древний… И не совсем так он сказал.

– А как?

– «Человек создан для счастья, как птица для полета», – процитировал Борца.

– Вот именно! – подхватил Петр. – А что такое счастье для человека? Полет. Усваиваешь?

– Усвоил.

– Ну вот. А ты говоришь – карантинная служба.

– Но учти одну вещь, Петр: пока ты совершишь один полет, я совершу их множество, – сказал Борца.

– Переходя с корабля на корабль?

– Хотя бы.

Петр разгрыз клешню омара.

– Тебя не переспоришь. Изобретатель, – сказал он. – Ладно, оставайся в карантинщиках. Только просьба одна к тебе будет.

Борца улыбнулся:

– Догадываюсь какая.

– Ну-ка? – посмотрел на него Петр.

– Ладно, так и быть, похлопочу, чтобы и тебя взяли в карантинщики. Математику у нас всегда найдется место – проверять старые корабельные калькуляторы…

– Не угадал, дружище, – покачал головой Петр. – У меня уже другое назначение имеется. – Он себя похлопал по карману. – Только что вручили. Перед торжественной частью.

– А просьба-то какая?

– Будь другом, когда я вернусь из полета и попаду в твои лапы, ты не очень уж маринуй меня.

Грянул оркестр, закружились пары. Роб поставил перед ними ведерко со льдом, из которого торчало серебряное горлышко бутылки с тоником.

– Отчаливаешь, значит? – спросил Борца.

– Отчаливаю.

– Что за посудина?

– «Орион».

– Корабль глубинного поиска? Первый фотонный пульсолет? – спросил Борца.

– Он самый, – с деланной небрежностью кивнул Петр. – П-пульсолет.

– Так что же ты мне голову морочишь, Интеграл несчастный! – воскликнул Борца. В этот миг оркестр оборвал свое форте, и на них оглянулись. – К тому времени, когда ты вернешься, на Земле знаешь, сколько лет пройдет?

– Знаю, что много. Изобретатель. А сколько именно, это сейчас неизвестно никому. П-подсчитаю на обратном пути, когда «Орион» направит стопы свои к Земле.

Оба помолчали, подумав о барьере в несколько веков, который к тому времени разделит их.

– Кто капитан «Ориона»? – спросил Борца.

– Джой Арго, – кивнул Петр на своего будущего шефа, который посреди зала самозабвенно отплясывал, потрясая огненным чубом.

На следующий год после старта «Ориона» Высший координационный совет решил выделить на Земле обширную территорию и создать на ней нечто вроде городка для космических экипажей, возвращающихся на Землю. Решение это, принятое с прицелом на далекое будущее, было продиктовано самой жизнью. Чем совершеннее становились корабли, пронзающие пространство, чем ближе к световому барьеру приближалась их скорость, тем больше замедлялось, «замораживалось» в них – по сравнению с земным – собственное время. Поначалу этот эффект времени был настолько незначителен, что улавливался лишь хронометром. Затем разница стала измеряться сутками, месяцами, а потом и годами, и ее уже можно было уловить на глазок. Тогда-то и случилась история, которая вошла впоследствии в школьные хрестоматии.

…Жили-были два брата-близнеца, настолько похожие, что даже мать путала их. Братья росли вместе, дружили, но после школы их пути разошлись. Один бредил космосом и ему посчастливилось попасть в только что открытую Звездную академию, другой стал инженером – преобразователем природы. Наступила минута прощания… Один уходил в пространство, другой пришел на корабль проводить его. Надо ли говорить о том, что в последний момент капитан едва не перепутал их? Надо ли рассказывать о трудностях полета? Пришло время, и корабль возвратился на Землю. И все ахнули, посмотрев на обнявшихся близнецов – двадцатилетнего парня и солидного сорокалетнего мужчину.

Перепад времени, разумеется, коснулся всех без исключения членов экипажа, высыпавших из корабля на степной космодром: каждый «помолодел» по сравнению с встречающими друзьями и родственниками ровно на двадцать лет. Просто на близнецах этот факт был наиболее заметен. Потому и стала эта история хрестоматийной.

Для будущих экипажей, возвращающихся на Землю, этот временной перепад должен был неуклонно увеличиваться.

Принимая решение, Координационный совет учитывал и то, что темп жизни на Земле с каждым годом также будет убыстряться, и соответственно будет меняться не только техника, но и вкусы, манеры, привычки людей.

Когда разрыв во времени перевалит за век, вернувшимся астронавтам, очевидно, трудно будет понять землян. На помощь астронавтам и должен был прийти городок, заложенный в сердце Австралийского континента, неподалеку от нового Музея звездоплавания. Там люди, застрявшие на ступеньках прошлого, смогут «акклиматизироваться», ознакомиться – хотя бы вкратце – со всем, чего достигли за это время земляне, войти в ритм их жизни. И лишь после этого пришельцы вольются в общую человеческую семью.

Долго ломали голову, как назвать городок. Имя предложил капитан одного из экипажей, обживавших город. Он предложил назвать город – Гостиница «Сигма». Почему гостиница? Да потому, что приезжие живут там только некоторый срок, занимаясь необходимыми делами. Ну, а значок «сигма» обозначает в математике, как известно, сумму. Гостиница «Сигма», таким образом, будет символизировать собой сумму, единение всего человечества.

Три года карантинной службы прошли для Борцы незаметно. Встречая корабли, возвращающиеся из космоса, он всякий раз входил в прошлые времена, и всегда это было интересно для него и ново. В свободное время Борца возился в своей крохотной лаборатории – так он окрестил угловую комнату неуютной холостяцкой квартиры. Жил Борца один, если не считать Бузивса, угрюмого шимпанзе, которому суждено было войти в летописи Земли. Родители Борцы ушли в звездный рейс, и о том веке, в который они должны вернуться, Борца предпочитал не думать. Обожая старинную лабораторную утварь, он мог всю ночь провозиться с двугорлыми ретортами, биостатами, пробирками, паять, кипятить, выпаривать, смешивать реактивы, выращивать ячейки для логических схем. Впрочем, все увлечения Борцы подчинялись одному, главному. На запущенной даче он собирал и лелеял машину синтеза – дело своей жизни. Правда, машина не встретила одобрения у приятелей Борцы.

– физиков. «Идея интересна, но как ты ее осуществишь?» – говорили они. Борца, однако, не складывал оружия – характер у него был кремневый. Вновь и вновь сталкиваясь с неудачами, он утешался мыслью, что во все века были непризнанные изобретатели.

Не предполагая, истоком каких событий явится сегодняшний день. Борца с четырьмя помощниками летел в карантинном спутнике для встречи и досмотра «Альберта», корабля, только что вернувшегося из дальнего поиска. Теперь корабль описывал стационарные витки вокруг Земли, говоря жаргоном карантинщиков «лежал в дрейфе». Спутник несколько раз обошел вокруг «Альберта», снимая дозиметрические пробы. Он казался пушинкой, плавно облетающей высокий тополь.

– Приготовиться к стыковке, – отдал команду Борца.

Люди, как положено по уставу, проверили скафандры, включили манипуляторы и роботов на полную готовность.

В иллюминаторах спутника то возникало, то стушевывалось допотопное чудище, линии его ясно прочерчивались на аспидном фоне звездного неба.

«Альберт» строили по тому же принципу, что и древние подводные лодки: корабль был смонтирован из отсеков, каждый из которых в случае необходимости мог существовать самостоятельно. Тусклые шары отсеков соединялись переходами, обшивка которых во многих местах обесцветилась и потрескалась. Дюзы, еще не отдохнувшие от огня, изливавшегося из сопел в течение долгих лет полета, чуть светились.

Звездолет казался безжизненным.

Не верилось, что внутри люди, хотя еще пятеро суток назад радисты службы слежения установили с «Альбертом» двухстороннюю связь. После этого биологи, как обычно, сняли на расстоянии энцефалограммы каждого из членов экипажа, проделали необходимые измерения и пришли к предварительному выводу, что люди на борту «Альберта» не поражены никакой болезнью.

Последнее слово было за Борцей и его сотрудниками.

Далеко впереди, на носу «Альберта», рядом с острокрылой шлюпкой сияла и переливалась изумрудная звездочка. Борца подумал, что это, быть может, светящийся минерал, захваченный альбертианами на одной из дальних планет.

Подтвердилось, что радиация обшивки пришельца невысока, что привело Борцу в хорошее настроение. Мурлыча под нос «Рыжую кошку», он делал последние приготовления, перед тем как ступить на «терра инкогнита». Вот он, люк, ведущий в переходную камеру. Сейчас должен приоткрыться…

– Лет на сто – сто двадцать отстали. Изделие двадцать первого века, – вслух определил Борца, взглядом знатока окидывая массивную корму «Альберта», выплывающую из глубины экрана. В области истории Борца слыл непререкаемым авторитетом.

Люк альбертиане сами открыть не сумели: токи Фуко чуть ли не намертво приварили его к обшивке. Пришлось прибегнуть к помощи могучих манипуляторов – управлять их действиями для Борцы было делом привычным.

Первым на борт корабля ступил Борца. По его просьбе экипаж собрался в капитанской рубке.

Люди и киберы разошлись по отсекам. Предстояла ответственная работа. Наметив каждому задание. Борца, прихватив манипулятор, вошел в отсек, следующий за шлюзовой камерой.

Трудно описать сложное чувство, охватившее Борцу. Сама История вдруг перевернула перед ним назад сотню страниц в книге, имя которой – Время. Шутка – сделать в прошлое шаг, равный веку, а то и веку с лишним!

Отсек, в который проник Борца, освещался панелями. Синеватый свет казался безжизненным. Помещение было невелико. Приборы, к которым, видимо, давно никто не прикасался, были покрыты толстым слоем пыли. Борца живо представил себе, как неудобно было здесь работать космонавтам, облаченным в старинные громоздкие скафандры.

Отсек в разных направлениях пересекали тонкие штанги невесомости.

Некоторое время Борца озирался. Все предметы казались значительными. «В диковину здесь каждая вещица, все древнего значения полно», – припомнил он с детства знакомые строки. Космошлем с торчащими рожками антенн, небрежно закрепленный у стенки… Когда такие были в ходу? Регулятор диапазонов примитивный, словно вырубленный топором… Ну конечно, сто лет назад еще не знали биопередатчиков и вообще мыслеконтактной аппаратуры.

А это что за монстр? Ага, форвакуумный насос…

Добравшись до угла помещения, Борца остановился, не веря собственным глазам. Он смотрел не отрываясь на небольшой продолговатый предмет, лежащий в гамаке невесомости. Глаза Борцы успели привыкнуть к скудному свету, и он без труда различил, что предмет имеет очертания человеческой фигуры. Для ребенка слишком мал… Неужели биокибернетическая модель? Это в прошлом-то веке? Переворот в исторической науке, и автором его будет он. Борца! С бьющимся сердцем Борца приблизился к гамаку и протянул руку, облитую непроницаемой перчаткой, к неподвижному предмету. Рассмотрел его и улыбнулся разочарованно: переворот откладывается. История прошлого века осталась непоколебленной. В руках Борцы была не биокибернетическая модель, а обыкновенная детская кукла, к тому же поломанная.

Манипулятор неотступно следовал за Борцей. Четверо операторов непрерывно докладывали по биосвязи, что досмотр «Альберта» проходит без осложнений.

Что ж, пора в капитанский отсек. Уже на выходе Борца огляделся. Внимание его привлек прямоугольный плоский предмет, свободно плававший в пространстве близ запыленного иллюминатора.

За три года карантинной службы, не говоря уж о тренировках в Звездной академии, Борца привык к невесомости. «Штанги нужны только для новичков»,

– любил говорить Джой Арго. Почти автоматическим, точно рассчитанным движением Борца оттолкнулся от пола и, перелетев по прямой почти весь отсек, в последний момент ухватился одной рукой за решетку, защищавшую иллюминатор, а другую протянул к медленно проплывающему предмету, который заинтересовал его.

Манипулятор в точности повторил прыжок человека.

Отпустив решетку, Борца вертел в руках непонятный предмет. Постучал по верхней плоскости пальцем – звук получился глухим. Как такие коробки назывались раньше? Шкатулка? Кубышка? Нет, табакерка. Точно, табакерка. Они были в ходу давно, еще до открытия Востокова.

Крышку табакерки покрывала серебряная инкрустация. Борца потрогал пальцем в непроницаемой перчатке искусные металлические завитки, затем протянул коробку манипулятору, на табло которого через несколько секунд вспыхнул сигнал: «Опасности нет». Тогда он надавил на выпуклость у створки, и табакерка раскрылась неожиданно легко. Внизу оказалась темно-коричневая волокнистая масса, совершенно высохшая. Кто знает, сколько лет подвергался воздействию радиации этот табак. Какие неожиданные свойства приобрел он в результате такой обработки? А хорошо бы прихватить немного. Для опытов. Реактивами пощупать. А главное, добавить в рабочее вещество машины синтеза. О, он будет осторожен. И потом, ведь рабочее вещество надежно отделено от наблюдателя…

Борца еще раз глянул на изящную вещицу.

Нет, табакерку он не возьмет – все предметы в корабле должны остаться на месте.

Строго говоря, он и так нарушает карантинный кодекс… Но искушение было слишком велико.

Борца засунул поглубже в карман горстку волокнистой массы, а табакерку, захлопнув, выпустил из рук, и она поплыла по отсеку.

Встреча с экипажем была радостной. По просьбе Борцы капитан вручил ему бортовой журнал и коротко рассказал о полете – таков был свято соблюдавшийся ритуал.

Но в данный момент Борцу волновали не передряги альбертиан в пути, не изумрудный кристалл на носу корабля и даже не девушка, стоявшая рядом с капитаном, хотя он и успел заметить, что она красивая.

– Вы прикинули эффект времени? – спросил Борца, когда капитан, закончив рассказ, умолк.

– Да, отстали мы от вас порядком, – ответил высокий капитан, чем-то напоминавший Борце Петра Брагу. – На сто четыре года, если не считать месяцев.

Глазомер не подвел Борцу.

– Выходит, вы стартовали в двадцать первом веке, – произнес он, чтобы нарушить тягостную паузу.

– Да, в самом начале, – сказал капитан. – Мы жили на Земле еще в двадцатом веке. Даже Зарика помнит его. Правда?

– Правда, – улыбнулась девушка.

В отсек вошли остальные работники карантинной службы, и сразу стало тесно. Каждый доложил Борце о том, что на борту «Альберта» все в порядке.

– Значит, мы можем… можем лететь на Землю? – дрогнувшим голосом спросил капитан.

– Конечно, – сказал Борца и посмотрел на часы. – Минут через десять за вами прибудет пассажирская ракета.

– А что будет с нашим «Альбертом»? – спросила Зарика.

– Интересный корабль. Думаю, ему найдется местечко в Музее звездоплавания, – сказал Борца. – Кстати, этот музей недалеко от городка, в котором вы поживете некоторое время.

– Пока догоним вас? – спросила Зарика.

– А может, и перегоните, – улыбнулся Борца.

Ему о многом хотелось расспросить альбертиан – не о полете, а о жизни на Земле до того, как стартовал их корабль, – но Борца был сдержан в расспросах: он знал, что поколение альбертиан ушло и они остались одни – маленький островок прошлого в реке времени. Ни родных, ни близких, ни друзей – никого не осталось на Земле, если не считать, конечно, их отдаленных потомков. Но это – новые поколения…

Альбертиане, наоборот, наперебой сыпали вопросы. Борца и его товарищи еле успевали отвечать на них.

– Построили мост через Берингов пролив?

– Полвека назад.

– А как климат на Земле?

– Перекроили – не узнаете!

– Льды Антарктики растопили?

– Нет.

– Неужели энергии не хватило? – удивился капитан.

– Энергии у нас достаточно, – ответил Борца. – Преобразователи считают, что растапливать льды опасно – слишком повысится уровень воды в Мировом океане.

Чувствовалось, как изголодались альбертиане по общению. Борца вдруг подумал, что на его глазах и при его участии осуществляется великое дело – связь времен, рукопожатие эпох. Ему зримо представилась цепочка поколений, словно цепочка альпинистов, совершающих восхождение к трудной вершине. Каждый связан со всеми и все – с каждым. Порвется одно звено – что станется с цепью? Что у них сейчас в душе, у альбертиан? Вот, например, эта девушка. Подумать только – она помнит, она захватила XX век, героическое и мятежное время, когда люди, разорвав путы земного тяготения, впервые шагнули в космос. А имя какое у нее – Зарика! Борца никогда раньше не слышал такого. В нем чудится и заря, и река, и еще что-то, не поддающееся определению. Лицо – будто сошедшее с древней камеи… В руках Зарика держала старую, истрепанную книжку. «Наверно, роман», – подумал Борца. Обложка была затрепана, но, когда Зарика повернулась, он исхитрился прочесть на корешке: «Микробиология».

Отсек дрогнул от толчка.

– Прибыла ракета, – сказал Борца.

Сдача дежурства и несколько последующих дней прошли для него как в тумане. Перед глазами все время маячила Зарика, девушка с лицом восточной царицы и глазами цвета морской волны. Несколько раз, будучи дома, он порывался связаться с «Сигмой». Подходил к видео, нажимал клавиши, но, не добрав, давал отбой. Бузивс, мрачный шимпанзе, молча, но с явным неодобрением наблюдал эволюции хозяина. Был Бузивс меланхоликом, к тому же обладал вздорным характером. В частности, недолюбливал гостей. А народу к Борце приходило немало. Со старыми друзьями хозяина Бузивс кое-как мирился, но новых встречал в штыки. Это приводило к смешным, а подчас и не очень смешным ситуациям, но Борца привязался к старой обезьяне и никак не мог решиться на то, чтобы с ней расстаться. Как-то он случайно обнаружил, что зрение Бузивса основательно ослабло. Приглашенный медик предложил выписать Бузивсу очки, и Борца с радостью ухватился за эту идею: быть может, угрюмость и необщительность Бузивса проистекают от его физического недостатка?

Бузивс на очки согласился, однако его характер изменений не претерпел.

Как-то вечером, решившись, Борца набрал код Гостиницы «Сигма». Дежурный робот соединил его со строением, которое занимал экипаж «Альберта».

Зарику разыскали быстро. Она плавала в бассейне. Борца поздоровался, и все фразы, приготовленные заранее, вдруг вылетели у него из головы.

– Как живется вам в Гостинице, Зарика? – спросил он довольно глупо.

Девушка улыбнулась.

– Очень много работы, – сказала она. – Если бы не обучение во сне, не знаю, что бы мы делали. Наверно, торчали бы в вашей Гостинице до скончания века.

– Понимаю, – кивнул Борца, – огромный объем повой информации.

Зарика покачала головой.

– Не только в этом дело, – сказала она. – Даже то, что мы знали, теперь безнадежно устарело. Я, например, все свободное время в полете отдавала микробиологии. Мечтала: вернусь – и буду заниматься на Земле любимым делом. Самые новые, последние учебники забрала с собой… А теперь они годятся разве что для музея.

– От нуля, значит, начинать?

– Пускай от нуля, – упрямо тряхнула Зарика головой. – Все равно я буду микробиологом.

– Разрешите вас встретить, Зарика, когда вы покинете «Сигму»? – произнес Борца.

Зарика потупилась.

– Я покажу вам Землю, – сказал Борца.

Глаза Зарики вспыхнули радостью.

– Хорошо, – сказала она.

Едва Зарика исчезла с экрана, Борца подпрыгнул как сумасшедший, затем схватил Бузивса и закружил его по комнате. Шимпанзе позволял такое только одному человеку в мире – своему хозяину. Недовольно ворча, обнажая желтые кривые клыки, Бузивс неуклюже переваливался с ноги на ногу. Только когда с Бузивса свалились очки, Борца оставил его в покое.

Когда Зарика покинула «Сигму», Борца встретил ее огромной охапкой цветов.

– Какая прелесть! – воскликнула Зарика. – Цветы нужно поставить в воду,

– решила она.

– Что-нибудь придумаем, – сказал Борца, посмотрев на девушку.

Альбертиане, вышедшие из «Сигмы» вместе с Зарикой, распрощались с молодыми людьми и двинулись к автолетной стоянке. Последним улетел капитан.

Небольшая площадь опустела.

– Куда у вас назначение? – спросил Борца.

– На биостанцию, – сказала Зарика, – Чертов палец. Ничего имечко?

– Это далеко, – наморщив лоб, произнес Борца. – Черноморское побережье.

Зарика кивнула.

– Знаю. Крым, – сказала она.

Они зашли под навес, сели в тени. Зарика положила букет перед собой, цветы заняли почти всю поверхность столика. Роб, поблескивая фотоэлементами, принес два стакана сока со льдом.

Зарика сделала глоток.

– Что это? – спросила она.

– Угадайте, – предложил Борца.

– Виноградный?

– Нет.

– Абрикосовый?

Борца покачал головой.

– Манго?

– Мимо.

– Сдаюсь, – сказала Зарика.

– Это сок трабо, – сказал Борца.

– Трабо? Не знаю, – сказала Зарика и на всякий случай отодвинула стакан.

– Трабо растет на Венере, – произнес Борца. – Это растение открыли первые колонисты.

– Когда я улетала на «Альберте», экспедиция на Венеру только готовилась, – сказала задумчиво Зарика.

– Теперь трабо и на Земле культивируют, – заметил Борца. – А вы лейте. Сок трабо – самый популярный напиток на Земле.

Зарика отпила.

– Невкусно, – сказала она.

– Привыкнете, – пообещал Борца. – Мне он тоже поначалу показался не очень… Между прочим, в народе считают, что сок трабо способствует долголетию.

– Так вот почему его пьют! – воскликнула Зарика.

– Медики, как ни бились, ничего такого в этом соке не нашли. Но что-то в нем все-таки есть, – сказал Борца, разглядывая свой стакан на свет. Золотистый напиток сверкнул в солнечном луче, словно янтарный слиток.

– Да, что-то есть, – согласилась Зарика.

Напиток был с кислинкой, слегка покалывал небо и язык, хотя пузырьков газа в стакане заметно не было.

– Долго лететь до Чертова пальца, не знаете? – спросила Зарика.

– Часа четыре, – сказал Борца.

– Так много?

– Не забывайте, что нам нужно попасть в другое полушарие.

Зарика посмотрела на цветы.

– Жалко, завянут, – сказала она.

Они допили сок и поднялись.

– А вы далеко отсюда живете? – спросила Зарика.

– Рядом с Музеем космоплавания. Рукой подать.

– Так давайте залетим к вам, поставим цветы в воду, – предложила Зарика.

Борца замялся и пробормотал что-то насчет беспорядка в своей квартире.

– О, простите, – в свою очередь смешалась Зарика, – кажется, я сморозила ужасную глупость. Капитан предупреждал нас, а у меня все вылетело из головы. За сто лет обычаи на Земле, наверно… – Зарика покраснела и смолкла.

– Дело не в обычаях… – начал Борца.

– Заберите цветы и поставьте их у себя в воду, – сказала Зарика. – А я полечу на биостанцию. До свиданья, – попрощалась она и зашагала в сторону площадки, на которой накапливались свободные автолеты.

Пока они пили сок и разговаривали, из Гостиницы вышла и разлетелась по назначениям еще одна группа. Люди торопились: несмотря на жаркий день, даже навес и прохлада не привлекли никого из них.

– Погодите, Зарика! – крикнул Борца.

Девушка замедлила шаг, обернулась. Борца догнал ее и взял за руку.

– Летим ко мне, – сказал он. – Правда, я живу не один.

– Понимаю…

– Ничего вы не понимаете. У меня дома шимпанзе. И я не уверен, что он встретит вас приветливо.

– Я люблю животных. На «Альберте» у нас были… Ой, что это с ним? – спросила Зарика, указывая на роба.

Тот подкатил к их столику, чтобы забрать пустые стаканы. Охапка цветов, лежащая на столе, привела его в тупик. Робот то протягивал к цветам щупальца, то втягивал их обратно. Что делать с этими благоухающими, недавно срезанными растениями? В электронной памяти узкоспециализированного робота соответствующего пункта не было.

Борца подошел к столику, отодвинул роба и собрал цветы. Затем молодые люди сели в кабину двухместного автолета, и машина свечой ввинтилась в воздух. Зарику и Борцу вдавило в сиденья. Колоссальная территория «Сигмы» съежилась и скрылась из виду. Под прозрачным полом кабины поплыла ровная, как стол, степь.

– Я помню степь… видела ее здесь, на Земле, еще маленькой девочкой, – сказала Зарика. – Что для нее сто лет? Те же коршуны, тот же ковыль да перекати-поле. Ничего не изменилось.

– И все-таки я хотел бы побывать здесь лет через тысячу, – сказал Борца. – Хотя бы одним глазком взглянуть.

– И я тоже, – сказала Зарика.

– Понятно: у вас уже есть опыт путешествия во времени, – заметил Борца, глянул на Зарику и осекся: глаза ее наполнились слезами.

– Простите… Прости, Зарика, – пробормотал Борца и взял ее за руку. Незаметно они перешли на «ты».

Зарика совсем по-детски всхлипнула.

– Ничего… Ничего, Борца, – прошептала она. – Все уже в прошлом…

Прошло несколько минут, прежде чем девушка успокоилась. Некоторое время она смотрела на экран внешнего обзора. Автолет, похожий на слегка изогнутую посредине, оплавленную каплю серебра, шел немного ниже слоя перистых облаков. Вся левая сторона капли была щедро обрызгана жидким золотом австралийского солнца.

Зарика перевела взгляд с экрана на Борцу.

– Может быть, мой вопрос покажется тебе глупым, – начала она, – но я давно хочу спросить… Счастливы ли вы, люди двадцать второго века?

Борца пожал плечами.

– Счастливы ли мы? – повторил он после паузы. – Знаешь, как-то не думал об этом. А ты можешь сказать мне, что такое счастье?

– Хитришь, Бор, – сказала Зарика. – Разве можно определить, что такое счастье? Счастье, по-моему, так же первично и изначально для человека, как пространство или, допустим, время. Счастье – это как постулат, некоторое допущение, на котором строится здание математики. Предполагается некая простая вещь, и из этого предположения выводятся все остальные теоремы.

– Постулаты, между прочим, могут быть разными… – вставил Борца.

– Вот именно, – подхватила Зарика. – Предположи, что параллельные прямые нигде не пересекутся, – получишь геометрию Евклида. Предположи другое – что эти линии где-то пересекаются, – и перед тобой уже совсем другая геометрия, геометрия Лобачевского… Только человеческое счастье не поддается законам математики. Еще не родился, наверно, мудрец, который сказал бы, что это такое – счастье. Покой или движение? Жизнь на Земле или полет к звездам? Безмятежность духа или постоянная борьба? Уверенность в себе или сомнения? Или, может быть, и то, и другое, и третье?

Борца хлопнул ладонью по пульту.

– Ну хорошо, оставим определения философам, – сказал он. – Но ты-то, ты счастлива, Зарика?

– Кажется, счастлива, – ответила Зарика негромко. – И еще я думаю часто: какова цена счастья? И тогда вспоминаю своих родителей…

Борца откинулся на спинку штурманского кресла, приготовившись слушать.

– Юность моих родителей совпала по времени с эпохой великих строек Земли, – начала Зарика. – Это были семидесятые годы двадцатого века.

– Знаю, читал, – кивнул Борца, оживляясь.

– Для тебя это глубокая история, – сказала Зарика. – А я еще захватила двадцатый век. Понимаешь? Двадцатый век – это моя юность, часть моей жизни. О, какое это было время!

– Ты начала о родителях, – напомнил Борца.

Зарика посмотрела вниз. Под прозрачным полом аппарата проплывала неуютная равнина, лишь кое-где оживленная разнокалиберными холмами.

– Мои родители познакомились в Сибири, на одной из грандиозных комсомольских строек… – сказала Зарика. – Их сердца, как и тысяч других, были полны энтузиазма, который способен был, кажется, растопить вечную мерзлоту… Да он и растопил ее! – добавила Зарика.

– В каком году твои родители приехали в Сибирь?

– В тысяча девятьсот семьдесят четвертом… Мои родители – к тому времени, конечно, незнакомые – получили назначение на одну из самых ударных строек Сибири. Мои родители попросились на самый горячий участок – строительство дороги Тюмень – Сургут. Отец рассказывал, что тогда там была тайга, тундра да болота. Мошка чуть ли не заживо съедала тех, кто приехал осваивать девственный край.

– Словно новую планету осваивали, – произнес задумчиво Борца.

– Папа рассказывал, как они много месяцев жили в вагончике, который двигался вместе с дорогой – ее вели сквозь тундру. Он работал укладчиком. А мама была комсоргом – комсомольским вожаков. Целыми днями и неделями пропадала она на разных объектах, мерзла, но все ей было нипочем. Рассказывали, что после целого дня напряженной, изматывающей работы она могла и спеть, и сплясать, а однажды на концерте самодеятельности заняла первое место. Когда строительство дороги закончилось, родители не захотели уезжать, решили остаться в Сибири – очень им по душе пришелся этот край.

– В каком году ты родилась, Зари?

– В тысяча девятьсот восемьдесят пятом, – сказала Зарика. – Страшно сказать!

– Почему? – не понял Борца.

– Сопоставь с тем, какой нынче год, – кивнула Зарика на светящийся календарик, расположенный в углу пульта, – и ты поймешь, какая я древняя старуха.

– При чем тут твой возраст? Собственное корабельное время в соответствии с эффектом Эйнштейна… – начал Борца.

– Да знаю я. Бор. Все знаю, – перебила Зарика. – Но все равно, это не просто, потому что… – не договорив, она умолкла.

– А что было потом? – прервал паузу Борца. – Чем занимался твой отец, когда построили дорогу?

– Он несколько раз менял профессию. Работал буровиком, пробивал нефтяные скважины на тюменской земле. А потом умерла мама, я ее почти не помню. У нее была ужасная болезнь, которую тогда еще не умели как следует лечить…

Борца хотел что-то спросить, но глянул на Зарику и промолчал.

– После этого отец перешел на строительство трансконтинентального газопровода Нарым – Рим.

– А ты?

– Я все время была с отцом, – просто сказала Зарика. – Я очень любила его.

– Трудно было?

– По-всякому. Потом между Тюменью и Сургутом создали школу озеленителей планет, и я поступила туда. Осваивала азы биологии… Тогда ведь еще никуда не летали – ни на Марс, ни на Венеру. Только на Луне появились первые поселения. Будущие озеленители планет стажировались в тундре, в сложных условиях: колеблющаяся почва, бездонные болота, капризный климат, неустойчивая погода, летом – тучи гнуса, зимой – такие морозы, что сердце стынет.

– Когда создали школу озеленителей? – спросил Борца.

Зарика наморщила лоб.

– В девяносто первом, – сказала она. – Мне было как раз шесть лет, и меня приняли в первый класс, на биологическое отделение. А через десять лет, в две тысячи первом году, стартовал к звездам «Альберт», один из первых звездных кораблей. Тогда не то что теперь: в те времена старт к звездам был целым событием. Я в числе прочих выпускников школы озеленителей подала на конкурс. Счастье улыбнулось одной только мне.

Произнеся слово «счастье», Зарика усмехнулась.

– Видишь, мы опять вернулись к разговору о счастье, – сказала она. – Что я знала тогда, шестнадцатилетняя девчонка? Несколько лет, которые «Альберт» – по собственному времени, конечно, – должен был провести в глубинном космосе, представлялись мне безбрежным океаном неизведанного. Так оно, разумеется, и оказалось. Я, да и все мы, альбертиане, мечтала, что наш полет принесет землянам что-то новое, позволит им сделать хотя бы крохотный шаг вперед. Помню чьи-то стихи, посвященные предстоящему старту «Альберта». Милые такие стишки. Автор говорил, что Земля – это улей, а корабли, словно пчелы, улетают к звездам – цветкам Вселенной, и каждая пчела приносит в улей свою каплю нектара… И я мечтала о своей крохотной капельке – помочь людям раскрыть тайну живого, выковать ключи жизни. В полете мы особенно не задумывались о возвращении на Землю. Оно чудилось – честное слово! – таким далеким, почти нереальным. И тот горький для нас, но непреложный факт, что за год ракетного времени там, на Земле, проходили десятилетия, – этот факт воспринимался нами как чистая отвлеченность.

– Разве вы…

– Знали, конечно, – перебила Зарика, угадав вопрос Борцы. – Но знали умом, а не сердцем. Понимаешь?

– Понимаю.

– На обратном пути, перед входом «Альберта» в Солнечную систему, – сказала Зарика, – наш корабельный математик сумел кое-как просуммировать все бесчисленное множество эффектов, связанных с течением времени в ракете, и сообщил, что на Земле теперь двадцать первое столетие.

– А год он не мог определить? – спросил Борца, с жадным вниманием ловивший каждое слово Зарики.

Девушка покачала головой.

– Для этого необходимы слишком сложные подсчеты. На них уже не оставалось времени, – сказала она. – Да и какая для нас была, в сущности, разница – десяток лет в ту или иную сторону? Все равно ведь наше поколение умерло.

Борца кашлянул.

– Знаешь, Бор, я отлично запомнила, до мельчайших подробностей, пышные празднества, которые прошли по всей Земле, – сказала Зарика. – Это было перед самым стартом «Альберта». Люди отмечали начало нового, двадцать первого столетия. Потом я ушла в пространство… И вот, возвратившись на Землю через несколько лет полета, вижу, что перескочила через двадцать первый век, словно через ручей. И от следующего века отхватила порядочно. Так зачем же мы летели? Скажи, Бор, зачем? Ведь вы, земляне, успели уйти далеко вперед. А мы, наоборот, безнадежно запутались, отстали во времени. Кому же он нужен, полет «Альберта»? Может быть, нам вообще не стоило возвращаться?

Зарика закрыла лицо руками.

– Ты не права, Зари. – Борца осторожно отнял ее руки. – Ты же сама говорила, что на борту «Альберта» у тебя созрело несколько новых идей, связанных с биологией.

– А где гарантия, что земляне давным-давно не пришли к этим идеям без моей помощи? – откликнулась Зарика.

– Хоть одна идейка да осталась. А даже ради одной идеи стоит лететь к звездам, – убежденно произнес Борца.

– Хорошо, если осталась… – прошептала Зарика. – Я уже мечтаю поскорее дорваться до биостанции. Руки чешутся. А сейчас так говорят? – посмотрела она на Борцу.

– Говорят, – рассмеялся Борца.

– Прости, Бор. Минутная слабость… – сказала Зарика, вытирая глаза.

Аппарат без перехода влетел в мохнатое облако. В рубке потемнело, и тотчас засветились панели. Изображения на экранах потускнели, приобрели размытые очертания. Борца привычно нажал кнопку инфравидения, и на обзорном экране перед Зарикой снова возникла серебристая капля автолета.

– Нет, полет «Альберта» не мог быть напрасным, – задумчиво, словно отвечая собственным мыслям, проговорила Зарика. – Человечество едино, и поэтому едино его счастье. Каждое поколение вносит свой вклад в общую копилку. Я видела в Гостинице «Сигма», как братаются поколения…

Они помолчали.

– Климат в Сибири начали по-настоящему изменять в девяностых годах двадцатого столетия, так, Зарика? – нарушил паузу Борца.

– В девяностых, – подтвердила Зарика.

– А один историк пишет, что уже в семидесятые годы под Тюменью выращивали свежие помидоры. Чепуха?

Зарика покачала головой.

– Твой историк прав, Борца, – сказала она. – Тюменцы имели собственные овощи за двадцать лет до того, как в Сибири начали перекраивать климат. Мы строили теплицы, которые согревались за счет термальных вод. Да что там теплицы! Мы своими сердцами отогревали Сибирь. И не только для себя. Для вас тоже. Мы, люди, спаяны, связаны каждый с каждым…

Автолет пошел на снижение. Вдали показался город.

– Знаешь, Борца, я чувствую, что не смогла бы снова пойти в дальний поиск, чтобы совершить еще один прыжок во времени, – сказала Зарика. – Вот, кажется, совсем немного побыла я теперь на Земле, но привязалась к ней…

Припомнив что-то, Зарика улыбнулась.

– У нас в «Сигме», в строении, которое занимал экипаж «Альберта», была оранжерея, – сказала она.

– Оранжереи есть там в каждом здании.

– У нас, наверно, была особая. Большая-пребольшая. Прогуливалась я как-то в оранжерее и наткнулась на диковинное растение. Нигде такого не встречала, даже в полете. Дерево – не дерево, куст – не куст… Тонкий ствол, весь изогнутый, будто изломанный, тянется вверх, к солнцу. А со ствола – да, прямо со ствола! – свисают какие-то белые нити. Я подошла поближе, присмотрелась, потрогала рукой – волокна уходят в почву. И тут меня осенило: да это же корни! Да, корни, которые проросли прямо из ствола и тысячами нитей привязывают растение к земле. Вот так и я… вновь привязалась к земле, словно то растение, – закончила Зарика.

Первые дома, утопавшие в зелени, вызвали у Зарики прилив восторженности.

– Никогда не видела таких зданий! – сказала она. – Ни тогда, до старта… ни на корабле, в сферофильмах.

Борца заметил, что Зарика старательно избегала термина «в прошлом», предпочитая говорить: «тогда, до старта» или же просто – «это было тогда…».

Торопливо давая ежеминутные пояснения. Борца и сам новыми глазами смотрел на привычные с детства здания-скалы, где каждая квартира открыта ветру и солнцу, на дома-иглы, взметнувшиеся на тысячу этажей, на дома-подсолнухи, гигантские чаши которых поворачиваются вслед за светилом… Улицы были широкие, прямые, они то разбегались веером, то шли параллельно друг другу.

Приближаясь к цели, автолет сбросил скорость и перешел на планирование.

– Где транспорт? – спросила Зарика, глядя на улицы, по которым сновали пешеходы.

– Транспорт вот, – указал Борца на тучи летательных аппаратов, роившихся вокруг них.

– Я имею в виду – наземный, – пояснила Зарика.

– Наземного транспорта в городе нет. Есть подземный, – сказал Борца.

По мере приближения к центру города дома стали располагаться гуще, но количество зелени не уменьшилось. В листве отсвечивали купола, плоские кровли зданий не известного Зарике назначения, и Борца не поспевал отвечать на все вопросы.

– Вон дом, в котором я живу, – указал он на здание, выросшее впереди, прямо по курсу машины.

Здание, пожалуй, ничем не отличалось от соседних – круглое, окольцованное лоджиями, со светло-кремовой облицовкой, – но Зарике оно показалось знакомым островком посреди моря неизвестности.

Перед дверью, ведущей в квартиру. Борца замешкался.

– Я войду первым, – сказал он. – Бузивса придержу.

Очкастый шимпанзе встретил гостью неприветливо. Однако, к удивлению Борцы, Бузивс на этот раз ограничился лишь недовольным ворчанием.

– Тебе повезло, – сказал Борца, – Бузивс признал тебя.

Шимпанзе стал на четвереньки и, задрав куцый хвост, подошел к хозяину.

– Похож на медвежонка. Миша, Мишка! – позвала Зарика.

Борца поставил цветы в воду, познакомил Зарику с квартирой и роботами. Потом они долго стояли у окна, глядя на город. Верхушки домов-игл еще освещались солнцем, а нижние панели уже начинали светиться, бросая мягкий свет на улицы. Потянуло прохладой.

– Проводишь меня на биостанцию? – спросила Зарика.

– Поужинаем сначала, – ответил Борца.

А потом Зарику сморила усталость. Но все, что рассказывал Борца, было так интересно, что она изо всех сил старалась прогнать сон. Зарика устроилась в качалке. Борца присел у ее ног на великолепной светящейся шкуре не известного Зарике зверя. Только много времени спустя узнала она, что имя этому зверю – синтетика. Бузивс прикорнул рядом с хозяином.

– Что тебя больше всего потрясло на Земле? – спросил Борца.

Зарика подумала.

– Пожалуй, то, что ваш век победил болезни человека. Как это вам удалось?

– Я не микробиолог, – сказал Борца. – Разные болезни побеждались по-разному.

– Рак, например. Мама умерла от рака… Давно его победили?

– Возбудитель рака нашли лет семьдесят назад.

– Кто нашел?

– Петр Востоков.

– Петр Востоков… – повторила Зарика.

– Твой коллега. Микробиолог.

– Он сделал свое открытие на биоцентре? – с живостью спросила Зарика.

– Нет, в Зеленом городке.

– А, знаю, – кивнула Зарика. – Помню. Зеленый городок в Сибири.

– На Оби.

– Жив Востоков?

– Умер. Там же, в Зеленом, ему памятник отлили. Золотой, – сказал Борца.

– Из чистого золота?

– Тогда золото уже не имело меновой ценности. Это до старта «Альберта», когда еще были деньги… Ты помнишь деньги?

– Помню.

– Люди просто хотели выразить свою величайшую признательность Петру Востокову, – сказал Борца. – А золото – металл исторический.

Зарика толкнула качалку.

– Хочу быть микробиологом, – сказала она. – Всегда мечтала об этом.

– …Эге, да ты спишь! – будто издалека донесся до нее голос Борцы.

– Сплю, – призналась Зарика. – А ты покажи фокус, чтобы сон разогнать.

– Фокусы – моя профессия, – сказал Борца и, сунув наугад руку в карман, вытащил пестрый шарик.

Зарика хлопнула в ладоши, отчего Бузивс тихонько зарычал.

– Неужели ты еще чем-то сумеешь меня сегодня удивить? – сказала Зарика.

– Это биопередатчик. Он есть у каждого человека. И тебе дадут на биостанции.

– Как я отстала от вас! – вздохнула Зарика. – В «Сигме», правда, кое-что узнала. Но это так мало… У тебя, наверно, чудес полны карманы.

– Конечно, – сказал Борца и, вытащив из кармана горстку светло-коричневой волокнистой массы, озадаченно посмотрел на нее.

Зарику, наверно, не удивило бы, если б Борца поджег горстку и из пламени выскочил косматый джинн.

– Что это? – спросила она.

Борца пожал плечами.

– Понятия не имею, – сказал он.

Зарика наклонилась к его ладони.

– Похоже на табак, – сказала она.

Борца хлопнул себя по лбу.

– Конечно, табак! – воскликнул он.

– Вот так фокус, – сказала Зарика. – Разве в вашем веке все еще курят?

– Редко.

– А ты куришь?

– Нет.

– Откуда же у тебя табак?

– На «Альберте» нашел.

– Симпатичный у тебя Бузивс, – произнесла Зарика после паузы, чтобы сменить тему разговора.

Услышав свое имя, Бузивс повернул голову и посмотрел на Зарику.

– Молодец, Мишка, – сказала Зарика и, протянув руку, сделала наконец то, на что не решалась весь вечер: погладила Бузивса по голове.

Все последующие события произошли в мгновение ока. Бузивс разинул пасть и рявкнул. Зарика не успела отдернуть руку. На кисть ее легла алая подкова – след укуса. В тот же момент Борца ударил шимпанзе кулаком, в котором был зажат табак. Шимпанзе заскулил, закашлялся, оглушительно чихнул. Борца замахнулся еще раз, Бузивс вскочил и забился в угол, угрожающе подняв передние лапы.

– Не трогай его, – попросила Зарика.

Борца промыл след укуса и наложил на рану пластырь.

– Болит? – спросил он.

Зарика покачала головой.

– Проводи меня до автолета, – попросила она.

– Куда ты на ночь глядя? Переночуй здесь, а утром полетим вместе. У меня завтра свободный день, я тебя провожу, – сказал Борца, собирая со шкуры, лежащей на полу, крошки просыпавшегося табака.

Он уложил гостью в спальной, а сам устроился в маленькой лаборатории.

Проснулся Борца среди ночи от головной боли. Дверь, ведущая в гостиную, была приоткрыта. На пороге неясно чернела какая-то масса. Борца встал, подошел, потрогал и едва не вскрикнул: перед ним лежал труп Бузивса. Качалка в гостиной была перевернута, ваза с цветами опрокинута, под ковер натекла лужа. В комнате стоял незнакомый прогорклый запах – табака, что ли? Голова болела так, что хотелось отрубить ее. Надо бы связаться с медицинским центром. Нужно включить для этого биопередатчик. Это так просто – одно нажатие пальца… Борца только подумал об этом, но не пошевелился. Он стоял, прислонившись пылающим лбом к оконному стеклу. Странное безразличие овладело им.

А ведь он собирался утром сбегать в городскую оранжерею за цветами для Зарики. Зарика… Заря… Потом он проводит ее до Чертова пальца. Можно будет выкупаться… Интересно, умеет ли Зарика плавать? Море сейчас теплое.

Что это брызнуло там, за окном? Огненная река. Неужели наступило утро? Нет, это стартует «Орион». Лунный космодром… Корабль перед прыжком. Напряженное лицо Петра Браги на переговорном экране. Он что-то крикнул Борце тогда, но включившиеся двигатели заглушили его слова.

Теперь уж он никогда не узнает, что хотел на прощанье сказать ему Петр. И вообще никогда он не увидит никого из орионцев – ни тех, кто улетел, ни тех, кто родится в недолгом сравнительно полете: собственное время полета «Ориона» составит что-то около тридцати лет. А сколько на Земле пройдет веков? Этот сложнейший подсчет можно будет провести только на обратном пути, когда «Орион» приблизится к Солнечной системе и выйдет из последней пульсации.

Борца сполз на пол. Хотел подняться, но тело не слушалось его.

Последним усилием он все же поднял руку и ударил в окно. Звон падающих осколков – последнее, что зафиксировало его сознание.

Ночного холода Борца уже не почувствовал.

3. ВЕК XXXII.

Экипаж «Ориона» обживался на новом месте. Ушли первые дни на Земле, полные неожиданностей. Однако люди все еще робко ходили по залам, лишь изредка заглядывали в оранжерею, с опаской ступали по прозрачному полу, под которым проплывали тени.

Вдоль стен тянулись приборы и установки. Каково их назначение? Собирать информацию о пришельцах из прошлого? Для кого?

В огромном корпусе было немало диковинок. Орионцы постепенно к ним привыкали.

С утра они собирались в центральном зале. В урочные часы клапан, расположенный в потолке, выбрасывал двенадцать брикетов – по числу членов экипажа «Ориона». Брикеты сыпались вниз, затем метрах в полутора от пола останавливались и замирали в пространстве, покачиваясь вокруг точки равновесия. Штурман утверждал, что брикеты из хлореллы. Некоторые с ним не соглашались. Так или иначе, белая упругая масса была ароматна и питательна.

– Сомнений нет: мы в плену у машин, – сказал однажды Брок во время завтрака.

– Старая песня, – сказала Любава. – Придумай что-нибудь новенькое.

– Ты что-нибудь обнаружил, Брок? – спросил Джой Арго.

– Да, обнаружил! – крикнул Брок.

– Что именно? – повернул к нему Григо худое, измученное лицо.

– Да все то же. Вот этот самый проклятый брикет, хоть это уже и не ново! – С этими словами Брок переломил свой брикет и швырнул его в угол.

Щупальца одной из установок тут же втянули его внутрь.

– Брикеты – дело машин, – сказал Брок. – Машин, а не людей. Если бы нашими хозяевами были люди, они не стали бы нам давать все время эту дрянь.

– А мне брикеты нравятся, – произнесла Любава. – И вкус у них каждый день разный.

– Уж кормить-то, по крайней мере, могли бы нас нормально, – пробормотал Брок, ни к кому не обращаясь.

– Что ты, собственно, называешь нормальной едой, Брок? – спросил спокойно капитан.

– Ну, как что… Это каждому и так понятно, – произнес Брок.

– К-каждому из нас – согласен. Но не каждому из них, – вступил в разговор Петр Брага.

– Не забывай, что мы отстали от них на десять веков, – сказал капитан.

– Может быть, для них эти брикеты – обычная еда? – добавила Любава.

– Да для кого – для них? Для кого – для них? – выкрикнул Брок и выбежал из зала.

Постепенно люди с «Ориона» пришли к выводу, что всем корпусом, в котором они обитают, управляет если не человек, то некая единая высокоорганизованная система. Желание любого члена экипажа, высказанное в достаточно ясной форме, исполнялось, если оно не выходило за рамки разумного. Жажду можно было утолять струями фонтана, день и ночь игравшего в углу центрального зала. Вода в нем всегда была вкусна и холодна, хотя и чуть горьковата на вкус. Но поскольку другого источника не было, приходилось пить из фонтана.

Лишь одно желание, хотя оно и высказывалось членами экипажа часто и довольно недвусмысленно, не выполнялось: речь шла о выходе из корпуса наружу.

Дверь, через которую вошли орионцы сюда в памятный день прибытия на Землю, не удавалось открыть никому, несмотря на все усилия. Даже приблизиться к ней не удавалось. Чем ближе была дверь, тем труднее давался очередной шаг. Наконец наступал момент, когда силовое поле попросту отбрасывало настойчивого. Люди пробовали пускаться на всяческие хитрости. Например, прорваться к двери, разбежавшись. Или пытались приблизиться к двери, взявшись за руки и двигаясь цепочкой. Но попытки ни к чему не приводили. Вырваться на волю не удавалось никому.

С легкой руки Григо орионцы окрестили своего невидимого хозяина Семиглазом.

Время шло, и люди все более настоятельно начинали ощущать нужду в занятиях, которые могли бы заполнить вынужденный досуг.

После своей нелепой выходки Брок стал дичиться, сторониться орионцев. В центральный зал он старался приходить, когда все, поев, разойдутся по своим делам. Особых дел, впрочем, у орионцев не было. Ими овладела апатия. Чем заняться сегодня? Как убить время? Да и стоит ли его убивать? Не проще ли дождаться, когда оно убьет тебя? Капитан все время старался придумать для экипажа занятие. В здании, которое они занимали, все еще до конца его не освоив, было к чему приложить руку. Имелось, например, неплохое собрание документальных микрофильмов, библиотека и многое другое. Но что толку читать книги, авторы и прототипы которых, возможно, навсегда покинули Землю? К чему смотреть фильмы, герои которых никогда тебе не встретятся? А что, если Брок прав и обезлюдевшая планета находится во власти умных машин? Капитан Арго говорит: нужно изучать историю, поскольку у нас есть такая возможность. История Земли за время отсутствия орионцев? Это в принципе интересно, но не утратила ли она в данном случае смысл для плененного экипажа? И потом, где гарантия, что авторы микрофильмов и книг.

– люди? Другими словами, кто может поручиться, что машины не фальсифицировали историю, не стараются подсунуть людям лживую информацию?

А если так – долой книги и микрофильмы! Люди чурались всяких занятий, подолгу бродили по помещениям, хмурые, замкнутые, либо не выходили из своих комнат.

Петр Брага откопал в библиотеке манускрипт, посвященный одной из глав математического анализа, той самой, над которой он размышлял и на борту «Ориона», и в первые дни пребывания на Земле. Можно было подумать, что добрый Семиглаз, расшифровав мысли Петра, подсунул ему эту работу. Биосвязь? Почему бы и нет, подумал Петр, ведь ее знали земляне даже до старта «Ориона». Но, поразмыслив, Петр отверг свое предположение, хотя поначалу едва не побежал к капитану, чтобы рассказать ему о странном совпадении. Объемистая книга на стеллаже ничем не выделялась среди своих соседок. Похоже было, к ней множество лет никто не прикасался.

Петр поначалу пытался разобраться в случайно попавшейся работе, набрасывал выкладки, пытался следить за мыслью автора, но вскоре забросил свое занятие, вернувшись к бесцельным прогулкам. Внешним толчком к этому послужило все то же злополучное происшествие с Броком.

Однажды днем, подгоняемый голодом (время завтрака давно миновало), Брок вошел в центральный зал и остановился от неожиданности. Обычно в это время здесь было уже пусто, а теперь собрался весь экипаж. Что-то случилось в зале, но что, Брок сразу не мог понять. Ему бросилась в глаза грузная фигура капитана, зажавшего в кулак бороду, взволнованное лицо штурмана, горящие глаза Любавы… Все смотрели в одну сторону: на стену, отделявшую зал от внешнего мира. Брок глянул туда же и позабыл о своем голоде. Обычно прозрачная стена, за которой открывался широкий вид на волю, на сей раз помутнела, превратившись в огромный экран.

Брок подошел поближе.

– Новый подарочек доброго Семиглаза, – произнес он, но никто не оглянулся.

Что таить? Брок взволновался, как все, хотя и старался не подать виду. До сих пор все, что демонстрировал Семиглаз на экранах многочисленных приборов, разбросанных в разных помещениях, не выходило за рамки своеобразных бесед с экипажем: орионец задавал какой-либо вопрос – на экране вспыхивал ответ.

А теперь…

Перед орионцами проносились лиловые пустыни, обожженные солнцем, храмы и пагоды, машины, похожие на живые существа, и существа, похожие на машины. Внезапный взрыв потряс экран, ввысь взметнулись столбы огня и дыма. Люди инстинктивно потеснились друг к другу. Брок оказался рядом с Любавой. Хотел взять ее за руку, но девушка отодвинулась.

– Машинное творчество? – спросил он.

– Не мешай, – сказала Любава.

Сгустившуюся мглу неустанно полосовали фиолетовые молнии. Глухие взрывы следовали один за другим.

Люди силились понять смысл сменяющих друг друга картин, но тщетно. Их можно было, конечно, понимать так и этак, но где гарантия, что именно данное толкование является правильным?

Грохот умолк. Экран очистился. Все ждали, что он снова станет прозрачным, открыв привычный пейзаж. Вместо этого по поверхности стены заскользили бесконечные ряды математических формул. Взоры орионцев обратились на Брагу. Это он, корабельный математик, победил малый мозг «Ориона» в шутливом состязании на скорость решения дифференциальных уравнений. Это он сумел за четыре минуты рассчитать курс во время магнитной бури в районе Сириуса, когда все счетно-решающие устройства корабля вышли из строя. Не было, казалось, области математики, незнакомой Петру. Может быть, Семиглаз решил изъясниться с орионцами на языке математических символов?

– Чем порадуешь, Петр? – спросил капитан.

Брага развел руками.

– Убей меня бог, Джой, если я что-нибудь понимаю, – сказал он тихо. – Н-ни одного з-знакомого символа. – И беспомощно улыбнулся.

Вскоре таинственная передача закончилась, экран погас. Стена вновь стала прозрачной, и сквозь нее в зал хлынули солнечные лучи.

Посыпались реплики. Обмен мнениями едва не привел к ссоре. Часть орионцев видела во внезапной передаче хорошее предзнаменование, другая считала ее бессмысленной выдумкой Семиглаза. Так или иначе, люди встряхнулись, сонная одурь слетела с них.

После того как экран померк и стена вновь стала прозрачной, Брага вдруг заторопился.

– Ты куда, Петр? Пойдем в оранжерею, побродим, как вчера, – предложил ему Григо.

– Не могу, – ответил Брага.

– А что?

– Дело.

Григо недоверчиво усмехнулся.

– Дело? – протянул он. – В старой книге копаться? Так ты же сам говорил, что поставил на ней крест.

– Есть одна идейка, – сказал Брага. – Кажется, я сумею все-таки разобраться в том, что нагородил сегодня Семиглаз.

– А где ты возьмешь те формулы, что пролетели по экрану? – спросил Арго.

– Они у меня здесь, – тронул Петр пальцем свой лоб.

Наскоро напившись из фонтана, он вышел.

Дела нашлись у каждого, и вскоре зал опустел. Любава и Брок остались одни.

– Скоро четыре месяца, как мы на Земле, – сказала Любава.

– В ловушке, – уточнил Брок.

Он выглянул наружу. Погода приметно портилась: на небо набежали невесть откуда взявшиеся тучи, солнце скрылось.

– Твой завтрак. – Любава взяла брикет, висевший в пространстве над полом, и бросила его Броку.

Брок, обернувшись, поймал брикет.

– Дарю его Семиглазу, – произнес он и с силой швырнул его в какую-то установку, расположенную под стенкой, добавив: – Авось подавится!

Щупальца, похожие на усики, выдвинулись и тут же исчезли в недрах установки вместе с брикетом.

– С голоду помрешь, – сказала Любава.

Брок пожал плечами.

– Пусть, – сказал он.

На «Орионе» Брок и Любава росли вместе. Их обиталищем был космический корабль – другого дома они не знали. И конечно, лишь с трудом могли представить себе, что же это такое – твердая почва планеты под ногами, вольное земное пространство, ограниченное лишь кольцом горизонта, трава, колышимая незапрограммированным ветром, да жаркое светило над головой.

Родители Брока и Любавы погибли давно, еще в первой половине полета.

Брок рос мнительным мальчуганом, хотя в критические минуты, когда «Ориону» грозила опасность, выказывал не только хладнокровие, но и недюжинную храбрость.

С детства Брок грезил о Земле – далекой полусказочной планете, откуда тридцать лет назад по собственному времени стартовал «Орион». На покинутой кораблем планете за это время протекли столетия…

Когда наконец корабль, выполнив свою задачу в глубинном космосе, повернул обратно, взяв курс на Солнечную систему, Брок и ложился и вставал с мыслью о Земле, ни о чем другом он говорить не мог.

В своей любви к Земле Брок, разумеется, не был одинок. О ней думали и говорили все члены экипажа, несмотря на то что «старшее поколение» корабля знало Землю отнюдь не понаслышке.

Не составляла исключения и Любава, но ее чувство к родной планете, в отличие от Брока, носило более спокойный характер. Девушка видела в Земле что-то свое личное, близкое, то, что определяется великим и всеобъемлющим словом – Родина.

По-разному реагировали орионцы и на то, как странно встретила их Земля. Для Брока эта встреча была словно измена близкого друга. Тщетно твердил он себе мысленно, что за тысячу лет, которые прошли на Земле за время их полета, многое, очень многое должно было измениться… Разум утверждал свое, но чувства юноши бунтовали еще на безлюдном Австралийском космодроме, когда орионцев встретил пустой аппарат, Брок начал твердить, что людей на Земле не осталось, что вся планета – в руках роботов, что они, орионцы, попали в плен к машинам. Поначалу это казалось бессмыслицей, но постепенно Брок сам почти уверовал в свою выдумку.

Экипаж относился к Броку спокойно. «Это у него пройдет», – сказал как-то капитан, выразив, по-видимому, общее мнение.

Из всех орионцев Брок выделял Любаву. Его полудетское чувство к Любаве с годами развилось и окрепло. Однако с некоторых пор Броку начало казаться, что Любава к нему равнодушна. Нет, девушка не избегала его, она относилась к Броку ласково и ровно – точно так же, как к остальным орионцам. «Разве это любовь?» – спрашивал себя Брок. Спрашивал – и не находил ответа.

Он и минуты не мог прожить без Любавы. Однако, наделенный гордостью сверх меры, стал прятать свои чувства, скрывать их под маской язвительной насмешливости. Это ему удавалось – так, по крайней мере, считал сам Брок.

Теперь, в пустом зале, он решил окончательно объясниться с Любавой.

После выходки с брикетом Брок чувствовал некоторую неловкость.

– Послушай, Любава, – сказал он, глядя в сторону, – что бы ты хотела больше всего на свете?

Живые глаза девушки затуманились.

– Я бы хотела, чтобы все мы вышли отсюда, – сказала Любава, сделав широкий жест в сторону прозрачной стены. – Чтобы земляне встретили нас, орионцев, как братья… Короче говоря, чтобы все были счастливы.

– Этого каждый из нас хочет, – нетерпеливо перебил Брок. – А вот ты сама по себе, ты для себя чего хотела бы?

Полные губы Любавы дрогнули.

– Не понимаю, о чем ты, Брок, – сказала она.

– Ты хотела бы полюбить кого-нибудь? – неожиданно спросил Брок.

– Полюбить?.. – задумчиво переспросила Любава. И, помолчав, добавила: – Разве можно полюбить по желанию? Любовь приходит сама.

– Откуда ты знаешь?

Любава улыбнулась.

– Читала, – ответила она.

– А ты могла бы полюбить?..

Любава поправила волосы.

– Помнишь, Брок, – сказала она, – как мы сдавали машине экзамен зрелости? Там, на «Орионе»?

Брок покосился на Любаву.

– Разве такое забудешь? – произнес он. – Но к чему ты вспомнила экзамен?

– А к тому, что я не на экзамене. И ты не машина, чтобы задавать вопросы, – отрезала Любава.

– Прости, – смешался Брок.

Любава усмехнулась.

– Так и быть, открою тебе тайну, – сказала она. – Я люблю капитана.

Брок быстро глянул на Любаву и, обнаружив улыбку в ее глазах, сам расхохотался. Трудно было придумать что-либо более нелепое. Капитан Джой Арго – и любовь? Полно, да ведомы ли ему вообще подобные чувства? Кажется, все его жизненные помыслы сосредоточены были на одном – полет «Ориона», выполнение задачи, возложенной на экипаж Координационным советом. Любовь, ревность, маленькие трагедии, время от времени разыгрывавшиеся на борту пульсолета, – все это скользило мимо его сознания.

Брок покачал головой.

– Кандидатура капитана отвергается, – заявил он.

– Ты можешь предложить другую? – поинтересовалась Любава.

– Да.

– Какую же?

– Свою, – бухнул Брок, словно бросаясь в холодную воду.

– Такую размазню, как ты, нельзя полюбить. Только пожалеть можно, – ответила Любава.

– Ну, так пожалей.

Любава промолчала. Поправив высокую прическу, она подошла к фонтану и напилась.

– Сегодня особенно горчит, – сказала она.

– Горчит! – взорвался Брок. – Семиглаз нас систематически отравляет. Мы пьем медленно действующий яд.

– Зачем ему нужно было бы с нами возиться? Уж если бы Семиглаз решил нас отравить, он мог бы это сделать гораздо проще и быстрее, – заметила Любава.

– Почем я знаю? – сказал Брок. – Может, это доставляет Семиглазу удовольствие.

– Уж ты скажешь!

– Или, может, он проводит какой-то свой опыт, – продолжал Брок.

– А мы, значит, подопытные кролики?

– Примерно. А может, этот чертов Семиглаз надумал превратить нас в свой придаток, – сказал Брок.

– Да зачем же таким сложным путем?

– Ты видела, как кошка играет с мышью? – ответил вопросом Брок.

Они помолчали, стоя рядом и глядя сквозь прозрачную стену. Строение стояло на пригорке, и отсюда видно было далеко. В ясную погоду можно было рассмотреть десятки строений, теснящихся поодаль. За ними угадывалась стена.

– Как время тянется! – вздохнув, сказала Любава. – Осень.

Пожелтевшие листья, кружась, опускались на землю. Зарядил неприметный косой дождик, но видимость не ухудшилась: капли, попадая на наружную поверхность стены, тотчас исчезали, испаряясь.

– Где ты была вчера? – спросил Брок.

– В оранжерее. Целый день бродила. Знаешь, Брок, я нашла там вот это, – ответила Любава и протянула Броку небольшой треугольный предмет, небрежно сработанный, с наплывами, некогда, наверно, прозрачный, но помутневший от времени, с металлической булавкой.

– Брошка, – сказал Брок, рассматривая находку. – Женское украшение. Его носят на Земле. Во всяком случае, носили. Интересно, чья она?

– Кого-то из тех, кто был здесь до нас, – произнесла тихо Любава.

За стеной сырой ветер гнал по земле опавшие листья. Выбежать бы туда, почувствовать под ногами влажную почву, вдохнуть запах вянущих трав, подставить лицо дождю!

– Послушай, Брок, а ведь мы с тобой, можно сказать, так и не ходили по земле, – сказала Любава.

– Поздравляю с открытием! – ответил Брок. Пройдясь по залу, он поднял за фонтаном блокнотный листок. – Это еще что за послание? – сказал он и протянул листок Любаве.

– Наверно, Брага обронил, – сказала Любава, рассматривая вязь интегралов. – Верни ему.

Брок забрал листок.

– Вот еще! – ухмыльнулся он. – И не подумаю.

– Может, он нужен Петру.

– Зачем? У Петра все вот здесь, – сказал Брок и похлопал себя по лбу. Затем сложил бумажного голубя и поднес его Любаве.

– Спасибо, – сказала Любава и зашвырнула голубя Брока.

Птица, описав плавную траекторию, поднялась почти до самого потолка, ткнулась носом в невидимую преграду и, словно подстреленная влет, кружась, упала к ногам Любавы.

Девушка подняла голубя.

– Отсюда не вылетишь, – сказала она.

Брок огляделся и, убедившись, что в зале никто из орионцев не появился, подошел к Любаве.

– Знаешь, Любава, мы можем быть удачливее, чем этот голубь, – прошептал он.

– Ты о чем, Брок? – вскинула брови девушка.

– Давай убежим отсюда!

– Вдвоем?

– Вдвоем.

– Ты открыл способ проходить сквозь стены? – осведомилась Любава.

– Не смейся. Кроме стен, есть еще и пол, – ответил негромко юноша.

Любава задумчиво расправила мятого бумажного голубя, затем опустила взгляд: под прозрачным полом, как всегда, клубились темные облака.

– Нет, в зале пол прочный, его не пробьешь, – лихорадочно зашептал Брок, вплотную приблизившись к Любаве. – Я придумал другой план… Мы сделаем подкоп из оранжереи и выйдем наружу. А уж там, на свободе, мы найдем способ освободить остальных! Яму в оранжерее замаскируем, ее никто не обнаружит… Я отыскал там, за мостиком, одно глухое местечко… Ну как, согласна?

Выпалив все единым духом, Брок умолк, ожидая ответа.

– Почему ты не хочешь посвятить в свой план остальных орионцев? – спросила Любава после паузы.

Брок опустил голову.

– Я ожидал этого вопроса, – ответил он еле слышно.

– А все-таки? – настаивала Любава. – Разве ты забыл, что по Уставу космонавта…

– Я не хуже тебя знаю Устав космонавта! – взорвался неожиданно Брок.

– Так в чем же дело?

– А в том, что мы не на «Орионе»!

– Экипаж корабля никто не распускал, – сказала Любава. – Поэтому независимо от того, находится ли экипаж на борту или высадился на какую-либо из планет. Устав космонавта продолжает действовать…

В отличие от Брока, который все сильнее горячился, Любава говорила спокойно, обдумывая каждое слово.

– «На какую-либо из планет»! – подхватил Брок последние слова Любавы, не дав ей договорить. – Да пойми же ты, что речь идет не о какой-либо из планет, а о Земле!

Любава пожала плечами:

– Не вижу разницы.

– Очень жаль, если так, – сник Брок. Вспышка его погасла, и он снова заговорил тихо.

Любаве очень хотелось приободрить Брока, сказать ему ласковые слова, но она помнила и другое: капитан не раз повторял – и в полете, и здесь, на суровой и загадочной Земле, – что, если дисциплина в экипаже разладится, орионцы могут считать себя обреченными.

– Почему ты говоришь шепотом? – спросила Любава.

– Я бы не хотел, чтобы о моем плане узнал капитан… – не поднимая головы, произнес Брок. – Он запретит делать подкоп. А кроме того… – Брок снова оглянулся и закончил так тихо, что Любава скорее прочла по движению губ: – Я боюсь, что меня услышит Семиглаз.

– Ничего не выйдет из твоей затеи, Брок, – сказала Любава. – Неужели не понимаешь?

Брок вздохнул.

– Понимаю, – словно эхо, откликнулся он. – Но жить в бездействии больше не могу.

Молодые люди подошли к фонтану и долго смотрели на прозрачные струи. Ласковое журчание успокаивало. Мельчайшие водяные брызги оседали на лицо.

– Глаза, всюду глаза! – пробормотал Брок.

– Ты о чем?

– Такое ощущение, будто на меня отовсюду, из каждого закоулка, смотрят сотни, тысячи глаз и никуда от них не скроешься! – пожаловался Брок. – А у тебя нет такого чувства?

Любава покачала головой:

– Нервы.

– Неужели ты веришь, что мы найдем выход из этого тупика? – спросил Брок.

– Я верю в доброжелательность Земли, – чуточку торжественно произнесла Любава. Помолчав, добавила: – И в нашего капитана.

– Ты не скажешь ему?

– А ты будешь в одиночку делать подкоп?

– Какой там подкоп! – махнул рукой Брок.

– Ладно. Наш разговор останется между нами, – сказала медленно Любава.

– Да напейся, не отравишься, – улыбнулась она, перехватив лихорадочный взгляд Брока, брошенный на фонтан.

Брок будто только и ждал этих слов.

Он припал к воде и долго пил, пока не заломило зубы от холода. Отрывался, чтобы перевести дух, и пил снова.

– А знаешь, водичка ничего, – сказал он, вытирая мокрые губы. – Пожалуй, вкусней даже, чем орионская, восстановленная… Но сколько нам суждено еще пить из этого фонтана?

Любава подбросила на ладони голубя и ничего не ответила. Взгляд ее был устремлен вдаль, сквозь прозрачную плоскость стены.

– Я иногда кажусь себе старым-старым, – сказал тихо Брок. – Будто тысячу лет живу в этом заколдованном замке. Кажется, найди волшебное слово – и двери замка распахнутся. Но этого слова никто из нас найти не может.

Со дня возвращения «Ориона» на Землю прошло, в сущности, совсем немного времени, но орионцам – Брок был прав – казалось, что они пользуются деспотическим гостеприимством Семиглаза уже бог знает сколько дней и ночей.

Самое трудное для экипажа было – правильно оценить создавшуюся ситуацию и как следствие этого выработать единственно разумную линию поведения.

Никто не мог ответить орионцам на вопрос, что им следует делать.

Должны ли они придерживаться выжидательной тактики, терпеливо наблюдая ход событий?

Или же, наоборот, им необходимо, не теряя ни минуты, идти на штурм, сделать отчаянную попытку вырваться из плена на свободу?..

4. ВЕК XXII.

Счастье было в том, что, прежде чем потерять сознание, Борца успел дотянуться до своего биопередатчика и сжать его. По сигналу бедствия, поданному угасающим мозгом Борцы, прибыла медицинская служба.

Сам по себе сигнал бедствия не мог еще служить источником особой тревоги. Мало ли что случается с человеком! Он может ушибиться, прыгая с вышки в реку, может пострадать, проводя опыт в лаборатории; наконец, может просто ногу подвернуть, как говорится, на ровном месте.

Здесь, однако, судя по всему, случай был особый… Борца лежал навзничь, рука его сжимала передатчик с такой силой, что разжать ее удалось с трудом. Пульс почти не прощупывался.

Безликие медики в масках облепили тело Борцы датчиками, и все результаты измерений были незамедлительно транслированы в БИЦ – Большой информационный центр, хранивший в своей памяти симптомы всех людских болезней от сотворения века.

Медики принялись хлопотать вокруг Борцы. Однако все дежурные меры, принятые ими, успехом не увенчались: привести в чувство Борцу не удалось.

Труп Бузивса в герметическом контейнере направили на клиническое исследование.

– Вот это называется – болезни на Земле побеждены, – хмуро сказала начальник группы, глядя на белое, как мрамор, лицо Борцы.

– Подождем, что скажет БИЦ, – отозвался помощник.

– Есть еще кто-нибудь в квартире? – спросил начальник.

Помощник покачал головой.

– Когда мы вылетали сюда по сигналу, я успел проверить карточку этого дома, – сказал он и процитировал по памяти: – Борца, двадцать четыре года, холостяк, окончил Звездную академию, состоит в Карантинной службе, живет один…

Начальник группы перевел взгляд со своего помощника на опрокинутую вазу и разбросанные цветы.

– Проверьте остальные комнаты, – сказал он.

Кто-то нагнулся, чтобы собрать цветы.

– Не прикасайтесь ни к чему! Пусть все остается как есть, – резко приказал начальник.

Едва помощник скрылся за дверью, на руке начальника тонко зазуммерил прибор, похожий на часики: вызывал БИЦ. Начальник приставил мембрану к уху, ловя высокий голос: «У больного человека поражены клетки головного мозга. Состояние угрожающее». Затем послышался треск, скрежет, БИЦ добавил: «Данной болезни в моей памяти не значится», – и отключился.

– Не значится, – вслух повторил начальник.

Из спальни донесся возглас помощника, обнаружившего Зарику.

Девушка также была без сознания. Похоже, ее поразила та же болезнь, что и Борцу. Кроме того, на руке имелся глубокий след укуса, залепленный пластырем.

– Обоих немедленно в клинику, – решил начальник. Обведя взглядом всю группу, собравшуюся в гостиной, он добавил: – Все это очень серьезно. Первое дело – строжайшая изоляция обоих больных. Второе – строжайшая тайна.

…Тайны, однако, не получилось. По мере того как ночь переходила в утро, в клинику из разных точек города поступали все новые и новые больные. Правда, все эти точки лежали в одной части, к северу от дома, в котором жил Борца, но это мало что объясняло. Уже сколько десятков лет просторные палаты клиники пустовали, и вот они начали заполняться с угрожающей быстротой.

Симптомы у всех были одинаковые: человек шел по улице, либо летел в автолете, либо, наконец, находился дома, и вдруг без всякой видимой причины ему становилось плохо, и он терял сознание. Пульс замедлялся, сходил почти на нет, «замораживались» и прочие жизненные функции. Несколько автолетов, шедших на ручном управлении, разбилось.

По всей видимости, болезнь была чрезвычайно заразна.

Детальное исследование трупа Бузивса ничего не дало. Возбудитель болезни оставался неуловимым.

Благодаря карантину болезнь не перекинулась в другие города Земли. Не было пока что и смертных случаев, но положение больных с каждым часом неуклонно ухудшалось. А ведь с того момента, как были пойманы сигналы бедствия, испускаемые биопередатчиком Борцы, не прошло еще и суток.

– Что это за болезнь? Как ее победить? – спросил председатель Высшего координационного совета у главного медика Земли. Разговор проходил с глазу на глаз.

Главный медик развел руками.

– Все поднято на ноги, но результатов пока не видно, – сказал он.

Председатель побарабанил пальцами по столу. Со всех сторон глядели слепые белки отключенных экранов связи.

– Говорят, Петр Востоков открыл вирус рака в течение одной ночи, – нарушил он паузу.

– Верно, – кивнул медик. – Но этой ночи предшествовали тысячи бессонных ночей, когда ничего не получалось, опыты проваливались, и все валилось из рук. Я уж не говорю о колоссальной и необходимой работе предшественников Востокова, о целой армии микробиологов и вирусологов, трудившихся чуть ли не с двадцатого, а точнее – с девятнадцатого века…

Председатель вздохнул.

– Все это так, – сказал он, – но у нас нет времени. Никто на Земле не обладает иммунитетом против новой болезни. Неизвестно, как она распространяется. Поэтому все мы сидим на пороховой бочке с тлеющим фитилем. Ну, а что дало вскрытие шимпанзе?

– Ничего.

– Проверьте получше. Возможно, в этой обезьяне собака зарыта… прошу простить каламбур, – сказал председатель. – Кто еще был в квартире заболевшего?

– Девушка.

– Знаю, – сказал председатель. – Установили уже, кто она?

– Час назад.

– Почему так долго?

– У нее не оказалось биопередатчика. Пришлось проверить все инфоры… Ее зовут Зарика, она с месяц назад вернулась на Землю из глубинного поиска.

– Месяц назад? – Председатель наморщил лоб. – На «Альберте», что ли?

– Да.

– Как же она оказалась без биопередатчика?

– Зарика только позавчера, накануне этого происшествия, вышла из Гостиницы «Сигма», – пояснил медик. – Она получила назначение на биостанцию. Предполагалось, что на биостанции ей и вручат передатчик…

– «Предполагалось»! – перебил председатель. – А почему сразу не вручили?

– Думали, она сразу полетит туда.

– «Думали»! Человек на Земле свободен, волен располагать собой, – сказал председатель. – А что, она освоила в «Сигме» специальность микробиолога?

– Мне сообщили коллеги из «Сигмы»: Зарика очень талантливый биолог.

– Ирония судьбы… – сказал председатель. – Ну-с, а вы не допускаете мысли, что вся эта история может быть связана с «Альбертом»?

– Инфекция, занесенная из космоса?

– В каком-то смысле.

– Не похоже. Зарика прошла в «Сигме» полный курс карантина. Да и потом, почему остальные альбертиане не стали источниками болезни?

Председатель посмотрел на часы и встал.

– Проверьте все же все версии, о которых мы говорили, – сказал он медику на прощанье. – Связывайтесь со мной в любое время суток.

– Да, еще одно, – обернулся в дверях медик. – Я хотел бы подготовить несколько летающих клиник-спутников. Возможно, в условиях невесомости болезнь будет протекать легче.

– Разумно, – согласился председатель. – Ваше предложение мы обсудим сегодня… собственно, через несколько минут, на Совете. А вы действуйте. И помните: в вашем распоряжении – все средства Земли.

Наступили дни грозного испытания для землян. Вся Солнечная система жила сообщениями из наглухо перекрытого города, расположенного в центре Австралии. Лишь через полтора месяца была расшифрована загадка болезни, едва не начавшей шествие по Земле. Виной всему оказалась… старинная табакерка с серебряной инкрустацией, случайно найденная Борцей в одном из отсеков «Альберта». Табакерку капитан затерял, и в течение долгих лет полета табак в ней подвергался воздействию ослабленных космических лучей. В результате болезнетворные микроорганизмы, открытые в табаке Петром Востоковым, переродились, приобрели новые опасные свойства. Однако до реальной опасности человеку было еще далеко. Чтобы вызвать болезнь, возбудители должны были пройти инкубационный период, а для этого им нужно было хотя бы на несколько часов попасть в кровь человека или какого-либо теплокровного животного. Даже если бы капитан отыскал в конце полета свою табакерку, ему бы ничего не угрожало. Парадокс состоял в том, что возбудители, приобретя новые свойства болезнетворности, одновременно стали очень «хрупкими»: температуры тлеющего табака было более чем достаточно, чтобы убить их. Таким образом, куря трубку, набитую старым табаком, капитан пребывал бы в полной безопасности.

Все сложилось, однако, иначе.

Все кончилось бы благополучно, не возьми Борца щепотку табака, экзотического вещества, которое он решил использовать в своих бесконечных опытах.

Все кончилось бы благополучно, не приди Зарика в гости к Борце.

Все кончилось бы благополучно, не окажись у Бузивса столь скверный характер…

Цепочка событий была такова.

Когда Зарика протянула руку, чтобы погладить Бузивса, шимпанзе укусил ее. Борца ударил обезьяну. В кулаке у него был зажат табак, который от удара частично просыпался. Несколько крупинок его попало в ранку на руке Зарики. Этого оказалось достаточно…

Уже к полуночи вирус вошел в силу. Отныне каждый глоток воздуха в квартире таил смерть. Не для всех, правда: новый вирус оказался весьма прихотливым в выборе очередного «хозяина», но, уж выбрав, расправлялся с ним по-свойски.

Первой жертвой оказался Бузивс: мозг обезьяны не смог оказать серьезного сопротивления атаке врага.

Потом, перед рассветом, уже пораженный Борца вышел из лаборатории, в которой ночевал. Его выгнало внезапное недомогание. Теряя сознание, падая, он вышиб оконное стекло, и в гостиную хлынул холодный воздух, вытесняя комнатный.

Ветер в это время дул в северную сторону…

Борца и Зарика, заболевшие первыми, выжили. Долгое время они находились между жизнью и смертью. Их поместили в летающую клинику, где лечили в условиях невесомости.

Общее страдание – болезнь протекала мучительно – сблизило их. Зарика все время рвалась к работе, на биостанцию, до которой она так и не долетела.

– Твое поколение стало слишком беспечным, – часто говорила она Борце. – Мы окружены космическим морем враждебности. Человечество должно быть все время начеку. А вдруг история с эпидемией повторится?!

– Не повторится, – решительно мотал головой, утыканной датчиками, Борца. – Слишком уж извилист и невероятен был путь, по которому пришли на Землю возбудители новой болезни. Рассуди сама. Медики рассказывали, что табакерка должна была обрабатываться космическими лучами строго определенное время. Неделей меньше – и возбудители не приобрели бы свои грозные свойства. Неделей больше – и они бы утратили их. Потом – я должен был встретить тебя… Ну, и так далее. Словом, такая цепь совпадений может осуществиться раз в сто лет!

– Раз в сто лет – этого достаточно, – отрезала Зарика.

– Не лови меня на слове. Расскажи лучше о полете «Альберта», – попросил Борца.

Придерживаясь за поручни, они висели в прозрачной сфере – одном из отсеков госпиталя, который был выведен на околоземную орбиту.

Ни Зарике, ни Борце не приходилось заново привыкать к состоянию невесомости. Зарика вообще большую часть сознательной жизни провела в царстве невесомости – на «Альберте» не было установок искусственной гравитации. Что такое тяжесть, девушка узнала, только когда корабль приступил к торможению; это произошло вблизи границ Солнечной системы, за несколько месяцев до того, как «Альберт» достиг Земли.

Что касается Борцы, то и он во время карантинного досмотра кораблей, возвращающихся из космоса, долгие дни и недели проводил в невесомости.

Когда дело пошло на поправку, любимым занятием Борцы и Зарики в свободное от лечебных процедур время стало наблюдать Землю, неутомимо проплывающую под спутником-госпиталем. Плоскость вращения спутника непрерывно менялась, и внизу открывались все новые и новые картины.

Это было зрелище, к которому невозможно привыкнуть.

Теперь Зарика и Борца отдыхали после очередного переливания крови.

Глубоко под ними проплывала ночная Земля.

Борца посмотрел вниз:

– Точно школьный глобус, правда?

Зарика глядела на роящиеся огоньки городов. Кое-где пространство плавно прочерчивали ракеты, похожие на равномерно светящихся рыб, – почтовые, грузовые, пассажирские… Девушка вдруг подумала, что аппарат, в котором они летят, удивительно вписывается в общую гармоничную картину земной жизни. В тихие ночные минуты с высоты в несколько сот километров эта картина представилась ей размеренной, исполненной глубокого смысла.

– Люблю обозревать ночью Землю с такой высоты, – нарушил паузу Борца. – А ты любишь наблюдать ночную Землю, Зарика?

– Я Землю люблю всякую. Но мне больше по душе Земля днем, – откликнулась Зарика.

Борца посмотрел на нее.

– Ночь скрадывает детали. А днем – все как на ладони, – пояснила Зарика.

Внизу показалась однообразная темная пустыня, лишь изредка кое-где оживляемая сгустками огоньков.

– Это пустыня? Я думала, на Земле уже не осталось пустынь…

– Это не пустыня. Это Тихий океан, – сказал Борца, присмотревшись.

Вид Земли сверху – что днем, что ночью – был для него открытой книгой. Во время карантинных досмотров, вращаясь вокруг Земли, он изучил ее во всех подробностях.

Борца любил повторять, что он выучил Землю наизусть, как любимое стихотворение. И это была правда.

В глубине тихоокеанских вод показалось светящееся пятно. Даже отсюда, с космической высоты, оно представилось Зарике огромным. Казалось, будто кто-то подсветил снизу толщу воды. Зрелище выглядело феерическим.

– Что это. Борца? – спросила Зарика, зачарованно разглядывая пятно.

– Угадай.

– Ты все время, с момента нашей встречи у ворот Гостиницы «Сигма», задаешь мне загадки! – воскликнула Зарика. – Это, наверно, подводный вулкан, да?

Борца покачал головой.

– Неужели пожар на судне?

– Каким бы большим ни было судно, с такой высоты оно выглядело бы еле заметной точкой.

– Ну, тогда не знаю… – Зарика на несколько мгновений задумалась, не отрывая взгляда от светящегося пятна, которое медленно уплывало назад. – Может быть, подводное испытание ядерного горючего для звездных кораблей?

– Все такие испытания выведены в космос, за лунную орбиту, – сказал Борца. – А ну-ка, пофантазируй еще.

– Огненные декорации? Праздник огня на воде? Да мало ли чего можно придумать за сто лет!

– Ну, уж ты скажешь – огненные декорации… Это был всего-навсего подводный город.

– Подводный город? – восторженно переспросила Зарика. – На дне океана?

– Нет, это плавучий город. Он держится на небольшой, заранее заданной глубине.

– А кто там живет?

– Те, чья профессия связана с водной оболочкой Земли.

– Рыбаки, что ли?

– Не только. В таких городах живут океанологи, китоводы, – пояснил Борца.

– Китоводы?..

– Они обслуживают китовые фермы в океане.

– А зачем строить город под водой? Не проще ли его строить на воде?

– Не проще. Под водой строения не подвержены ни качке, ни тайфунам, ни штормам.

– И на дне океана есть города? – спросила Зарика, вглядываясь в воду.

– Есть.

– Найди, пожалуйста!

– Отсюда они не видны.

– А мы побываем в городе на океанском дне, когда выйдем отсюда?

– Непременно побываем, Зарика, – ответил Борца и взял девушку за руку.

В клинике невесомости был свой, особый режим, ничего общего не имеющий с быстрой сменой дня и ночи, обусловленной вращением спутника вокруг Земли.

Корабль совершал полный виток за полтора часа. Таким образом, световой день – и соответственно ночь – составляли всего-навсего 45 минут.

Режим в госпитале невесомости – как, кстати сказать, и на любом космическом корабле – соответствовал обычному земному ритму жизни. Исходной единицей его служили сутки, состоящие из 24 часов, поделенные на день и ночь.

Физиологи давно, еще со времен первых космических полетов, осуществленных во второй половине XX века, установили, что именно такой режим является наилучшим для человеческого организма, особенно в условиях длительного полета.

Зарика и Борца говорили в госпитале обо всем, но больше всего друг о друге.

– Я открыл тебя, как астроном открывает звезду, – сказал однажды Борца.

Счастливые, они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели вниз.

Ночь, эфемерная сорокапятиминутная ночь, шла на убыль.

Они посмеялись, глядя, как проснувшийся в клетке попугай – вестник солнца – принялся смешно подпрыгивать, хватаясь клювом за прутья: бедняга никак не мог привыкнуть к невесомости.

– Зари…

– Что, милый?

– Ты обещала рассказать о полете «Альберта», – тихо напомнил Борца.

– Целью полета «Альберта» была звезда Алголь, – ровным голосом начала Зарика.

– Алголь, или иначе – Бета Персея, – кивнул Борца. – Слышал об этой звезде.

– Ты знаешь отчет «Альберта»?

– В общих чертах…

– Кроме машины синтеза да еще карантинной службы, для тебя ничего в мире не существует!

– Неправда, существует.

– Что же?

– Ты.

– Куда мне! – засмеялась Зарика. – Я ведь не машина, а только человек.

Некоторое время они молча смотрели на родную планету, окутанную предутренней мглой, которая быстро редела: через несколько минут спутник-клиника должен был пересечь плоскость терминатора, отделяющую день от ночи. Глубоко внизу, отдаленная от них сотнями километров, угадывалась ночная Атлантика.

Среди волн брызнула горстка ярких огней.

– Корабли? – спросила Зарика.

Борца покачал головой.

– Остров Энергии, – сказал он.

– Не помню такого.

– Не мудрено: когда ты улетала, его еще не было.

– Искусственный остров?

Борца кивнул.

– Его смонтировали недавно. Собрали с помощью белковых роботов, – сказал он. – У подножия острова, на дне Атлантики, – подводный город.

Корабль без перехода влетел в день. В черном небе воцарилось мохнатое яростное солнце, потоки света хлынули во все уголки отсека. Борца поднялся и опустил полупрозрачную шторку.

– Персей. Красивое имя, – сказал он, садясь поближе к Зарике. Она не отодвинулась. – Знаешь, Зарика, в детстве я больше всего любил легенду о храбром Персее. Помнишь?

– В общих чертах… – улыбнулась Зарика.

– А еще в гости к Персею летала.

– Расскажи легенду, – попросила Зарика.

– Дело было, как положено в легендах, в некотором царстве, в некотором государстве, – начал Борца.

– Почему в некотором? – перебила Зарика. – Это было Аргосское царство, и правил в нем царь Априсий.

– О женское коварство! – воздел руки Борца. – Ты знаешь легенду о Персее лучше меня, так зачем же заставляешь меня рассказывать ее?

– Мне нравится, как ты рассказываешь.

– В таком случае, продолжаю. Научным прогнозированием в те далекие времена еще не занимались, а царь интересовался своей судьбой. Поэтому призвал он оракула и спросил: «Что сбудется со мною?» Оракул прикинул царскую судьбу и выдал весьма невеселый прогноз: оказывается, в будущем Априсия должен убить его собственный внук, которого еще и на свете нет. Царь решил предотвратить беду домашними средствами. Он заточил свою единственную дочь Данаю в башню. Прошу обратить внимание – башня была выкована из чистой меди. Ни один посторонний не мог проникнуть в башню, и Априсий торжествовал. Но, как выяснилось, слишком рано радовался царь. Дело в том, что сценарий развития событий начертан богами, которые в своих расчетах учли все вероятные увертки хитрого царя. Громовержец Зевс поступил просто: он превратился в золотой дождь и проник к заточенной Данае. В результате у нее родился сын Персей. Он-то и дал название звезде, еще не зная, что к ней полетит красавица Зарика… Ну, а теперь твоя очередь.

– Рассказать о Бете Персея?

– Да.

Зарика прикрыла глаза.

– Как сейчас вижу перед собой эту удивительную звезду, – тихо сказала она. – И не мудрено: «Альберт», выходя из последней пульсации, вынырнул слишком далеко от цели полета – пульсатор у нас был потрепанный, чиненый-перечиненый, и капитан со штурманом решили не рисковать. Так что мы, войдя в трехмерку, шли к Алголю на обычной ионной тяге целых четыре с половиной года.

Борца присвистнул.

– Экипаж немного роптал из-за вынужденной задержки, а я об этом не жалела, – продолжала Зарика. – Все свободное время я проводила в обсерваторном отсеке, у телескопа, который был нацелен на голову дьявола… – Зарика перехватила недоуменный взгляд Борцы и пояснила: – Так переводится название звезды Алголь.

– С греческого?

– С арабского.

– А зачем вы летели к Бете Персея? – спросил Борца.

Зарика задумалась.

– Тут двумя словами не ответишь, – сказала она. – Надо сделать прыжок в глубокую историю.

– История – моя страсть.

– А что ты знаешь, Борца, об этой звезде? – спросила Зарика.

– Видишь ли, звезды – не моя стихия… – замялся Борца.

– Но ты же окончил Звездную академию? – удивилась Зарика.

– Верно, – согласился Борца. – Но я был там, можно сказать, исключением.

– Которое подтверждает общее правило?

– Примерно. Ребята меня прозвали Изобретатель, и недаром: я с первого курса возмечтал о машине синтеза, потом увлекся еще историей, только вот к звездам оставался равнодушным.

– Почему же ты пошел в Звездную академию?

– Ошибся, могу тебе признаться, – вздохнул Борца. – Думал, полюблю звезды. Презираешь?

Зарика погладила руку Борцы:

– Глупый, я люблю тебя. Ну, а что касается того, что тебя к звездам не влечет… – Зарика подумала и закончила: – В конце концов, и Солнце – тоже звезда.

– Хорошо сказано, – задумчиво произнес Борца. – Солнце тоже звезда. К сожалению, иногда люди забывают об этом.

– Знаешь, звезда звезде рознь, – сказала Зарика. – В полете я убедилась: звезды – как люди, каждая на свой манер. Не бывает двух похожих звезд, как и двух одинаковых людей.

– Ты обещала рассказать о Бете Персея, – напомнил Борца.

– Координационный совет недаром направил нас к этой звезде, – продолжала Зарика. – Она давно волновала землян. Тем, что отличалась от соседок. Те сияли ровно, а эта то меркла, то вспыхивала снова. Монтанари открыл, что Бета Персея периодически меняет свой блеск, еще в 1672 году. В ту пору все делали не спеша. Больше сотни лет прошло, прежде чем астроном Гудрайк – это произошло в 1782 году – исследовал таинственную звезду Алголь. Оказалось, что Бета Персея – двойная звезда. Люди к тому времени знали, конечно, двойные звезды, но Бета Персея была двойной звездой особого рода: обе ее половины были настолько тесно прижаты друг к другу, что различить их в телескоп было невозможно. На помощь пришла математика, кропотливые расчеты. Получилось, что обе звезды очень быстро вращаются вокруг общего центра тяжести: полный период обращения двух звезд составляет – в земных единицах – двое суток двадцать часов сорок восемь минут пятьдесят пять секунд!..

– Вот это память! – поразился Борца.

– Не удивляйся. Мы, альбертиане, много лет жили этой звездой, – сказала Зарика. – Я знаю ее биографию лучше, чем собственную.

– А что в ней такого?

– Видишь ли, людям известно несколько сотен затменно-двойных звезд, но Бета Персея на особом счету. Астрофизики Земли считали, что экспедиция «Альберта» должна помочь разгадке магнетизма. Кое-какие данные мы, конечно, привезли. Ну, а расшифровать их – это уж дело ученых Земли. Мы, альбертиане, свое сделали, – заключила Зарика.

По палатам они расходились неохотно. Так много нужно было рассказать друг другу! Но режим есть режим.

– Если бы ты знал, какое это царственное зрелище – двойная звезда Алголь с близкого расстояния! – сказала однажды Зарика, и глаза ее заблестели. – В человеческом языке нет слов, чтобы передать ее красоту. Даже снимки, даже фильмы – не то. Разве что стихи… Но писать их я не умею. Потом, попозже, когда «Альберт» лег на стационарную орбиту, превратившись в заурядный спутник Беты Персея, это чувство притупилось. Все занялись обычным делом – измерениями, исследованиями магнитного поля звезды, все увязли в цифрах да графиках. Собственно, это было главное, чем мы занимались в космосе. Но поначалу… О, поначалу, когда мы только шли на сближение с Алголом… – Зарика задумалась. – Представь себе два океана, которые вращаются друг относительно друга. Вращаются – и никак не сольются. Один океан голубой, с красными прожилками, время от времени из него выскакивают золотистые протуберанцы. Другой океан – темно-вишневый, волны его медлительны, словно засыпающая лава. В этом огненном океане высилась кирпично-красная гора, поразительно похожая на фигуру человека. Не знаю, то ли тени виноваты, то ли движение «Альберта», с борта которого я вела наблюдение, но мне казалось, что фигура не является неподвижной. Она вроде бы то слегка наклонялась, то снова выпрямлялась. Мне чудилось – только ты не смейся, пожалуйста! – что это какой-то ученый ставит на звезде чудовищные по масштабу опыты. Представляешь? Вокруг него в кипящей лаве нарождаются новые химические элементы, синтезируются атомные ядра, бушуют вихри огня, а он стоит по колено в огне и невозмутимо руководит опытами… Ну вот, я так и знала, что ты будешь смеяться!.. Нет, умом-то я понимала, что все это страшная чепуха. Как бы тебе объяснить… Просто я играла сама с собой в такую игру. Я была тогда совсем девчонка. Что ты бормочешь, Борца?

– Ничего.

– Я же вижу, ты шевелишь губами.

– Тебе показалось, Зарика, – сказал Борца.

А назавтра, когда они встретились после утреннего обхода врача, Борца, немного смущаясь, сунул Зарике сложенный вчетверо пластиковый листок.

– Что это? – спросила Зарика.

– Так… не спалось вчера… После твоих рассказов о Бете Персея, – сказал Борца.

– Ну и что?

– Попытался я, понимаешь, представить себе этого самого физика там, на звезде…

– Какого физика? – все еще не понимала Зарика.

– Да этого твоего ученого. Который там, по колено в огне, руководит опытами.

– Человек-гора, понятно, – кивнула Зарика.

– Только ты прочитай, когда останешься одна, ладно? – попросил Борца.

Когда Борцу пригласили на очередную процедуру, Зарика развернула листок и прочла стихи Борцы. Стихи наивные, но в чем-то милые – быть может, благодаря своей непосредственности. В них говорилось о звезде, которая светит оттого, что в глубинах ее пылает лава идей, теснятся вихри огня, будто беспокойные мысли. Похоже, что какой-то космический Фарадей ставит здесь свои эксперименты, на чем свет стоит ругая неловких помощников. Опыты не получаются, но физик упорен – он ставит их и в десятый, и в сотый, и в тысячный раз. И вот он, успех! На исполинской ладони изобретателя горит груда алмазов. Но что это? Физик-гигант внезапно швыряет драгоценные каменья под ноги, в огненную лаву. Он жертвует новорожденными алмазами для того, чтобы звезда разгорелась еще ярче…

Зарика иногда расспрашивала Борцу о Федоре Икарове, о легендарном капитане Икарове, которого счастливец Борца – подумать только! – видел собственными глазами, мог общаться с ним: он поступил на первый курс, когда Икаров заканчивал Звездную академию.

– Какой он был? – спрашивала Зарика.

– Ну, какой, какой! Обыкновенный парень, – отвечал Борца. – Даже сутулился немного. В плечах широкий.

– Сильный?..

– Чемпион по дзю-до.

– Солнечной системы?

– Нет, академии. Это тоже не так мало. Ребята у нас были – дай бог, – произнес Борца и умолк, погрузившись в воспоминания.

– Но чем-то же отличался Икаров от остальных? – не отставала Зарика.

– Отличался, – соглашался Борца. – Он лучше всех учлетов перегрузки переносил. Эх, разлетелись наши кто куда: по звездам, как по гнездам, – заключил он ходким присловьем.

Зарике это присловье было незнакомо. Девушка сообразила, что оно родилось, по-видимому, уже после старта «Альберта».

– Как же ты не познакомился с Икаровым, – упрекнула она Борцу, – ходил рядом, дышал с ним одним воздухом…

– А кто мог знать, что Икаров – это Икаров? – резонно возразил Борца. – Он был такой, как все. Зачеты сдавал. Случалось, проказничал. Один раз даже экзамен провалил.

– Ну да! – не поверила Зарика.

– Честное слово. Собственно, это был не экзамен, а учебный поиск. По Луне…

– Расскажи, – попросила Зарика.

– Помню, как все мы в академии были поражены, когда услышали, что Федор Икаров не получил зачет. Скорей, казалось, небо обрушится на землю, чем Федор какую-нибудь дисциплину не сдаст. Он ведь во всем слыл примером. Особенно для нас, младшекурсников. Ну, а потом выяснилось, что Федор просто созорничал… – Борца снова умолк.

– Из тебя каждое слово клещами приходится тащить! – пожаловалась Зарика. – Как же дело-то было?

– Здесь замешана женщина, – загробным голосом произнес Борца.

– Ой, как интересно!

– Понимаешь, на одном курсе с Федором училась одна девушка. Ее звали Май… Май Порт.

– Разве в Звездную академию принимают девушек? – удивилась Зарика.

– Май была единственной… Она очень любила звезды. И Федора Икарова. А он ее – нет. Он любил другую… Старая, как мир, история. В общем-то, Май скрывала свою любовь, хотя все о ней догадывались. Федор и Май частенько подтрунивали друг над другом… Ну вот. Как-то предстояло старшекурсникам сдавать довольно каверзный предмет…

– Какой? – спросила Зарика, с жадностью слушавшая рассказ Борцы.

– Инопланетную аэрофотосъемку. Ее сдавали так. Все учлеты курса разбивались на пары. Один из слушателей должен был в ракете-одиночке исследовать местность какой-нибудь из планет.

– Солнечной системы?

– Конечно. Тогда не то что Марс или Венера – даже старушка Луна была недостаточно изучена. Курсанту могла Достаться даже и не планета, а какой-нибудь искусственный спутник, вращавшийся вокруг Земли. Пока один учлет производил съемку местности, другой, его дублер, находился в это время на Земле, следил за его действиями. Имитация космического полета, понимаешь?

Зарика кивнула.

– После выполнения задания учлеты в каждой паре, естественно, менялись ролями, – продолжал Борца. – Не знаю, как уж получилось, но Май и Федор оказались в одной паре. Первым лететь досталось Федору. В полетном предписании у него значилась Луна. Правда, задание для него придумали не совсем обычное: он должен был сам выбрать любой участок лунной поверхности, изучить его и передать изображение своему дублеру. Май, которая находилась в бункере, обязана была определить, где находится этот участок.

– Без помощи карт?

– Какие могут быть карты на экзамене, – усмехнулся Борца. – Тут мне нужно сделать небольшое отступление. Скажи, Зарика, как люди твоего времени представляли себе в общем Луну?

– Ты имеешь в виду лунную поверхность?

– Да.

Зарика задумалась, затем медленно произнесла, словно читая по книге:

– Луна – царство скалистых гор, глубоких кратеров. Здесь нет влаги, нет воздушных течений, которые могли бы сгладить ее поверхность.

Борца удовлетворенно кивнул:

– Вот-вот. Это ходячее представление о нашем естественном спутнике держалось не одно столетие.

– Разве оно неверно?

– Верно, но только в общем и целом. А в каждом правиле есть исключения. На одном из них и решил сыграть Икаров. Луну он знал основательно, как и любой предмет, с которым имел дело. Поэтому для него не составило труда выбрать на лунной поверхности совершенно ровную круглую площадку радиусом километров в пятьдесят.

– Нет на Луне такой площадки!

– Так подумала и Май, в этом и состояла ловушка Икарова. Между тем такая площадка на Луне есть, она называется «плато Варгентина». Ну, прилунился Федор на этом плато и передает изображение Май. А та в растерянности, потому что рассуждает, как большинство людей, в частности как ты. Федор включает по ее требованию круговое наблюдение – и все равно: перед нею гладкая, как стол, равнина. Разве это Луна?!

– А горизонт? Ведь на горизонте все равно должны были наблюдаться пики.

Борца с деланным отчаяньем схватился за голову, чем переполошил попугая в клетке.

– Боже мой! – воскликнул Борца. – Проходят десятилетия, рушатся горы, высыхают моря, но ошибки, – он поднял указательный палец, – ошибки остаются прежними! Ты сейчас повторила ошибку Май…

– Погоди! – остановила его Зарика. – Я сама. – Она подумала и неуверенно произнесла: – Радиус видимого горизонта?..

– Верно. Умница! – похвалил Борца. – В этом весь фокус. На Луне радиус видимого горизонта ничтожен по сравнению с земным, он составляет всего-навсего два с половиной километра.

– Ну и штучка твой Федор! – протянула Зарика. – А как же с зачетом?

– Пришлось пересдавать.

– Обоим?

– Конечно.

– Капитан Икаров… – прошептала Зарика. – Это правда, что он один повел «Пион» к Черной звезде?

– Не один. Экипаж «Пиона» состоял из белковых роботов, – поправил Борца.

– Какая разница? Человек-то на борту был один… А почему с ним не полетел больше никто из людей?

– Так решил Высший координационный совет.

– Это жестоко.

– Нет, это гуманно, – возразил Борца. – Полет к Черной звезде обещал быть, по прогнозам астрофизиков, очень опасным. Поэтому совет решил: чем меньше людей подвергнется смертельному риску, тем лучше.

– Почему Черная звезда опаснее других?

– Там царствует огромная гравитация, – пояснил Борца, – люди с такой гравитацией еще не сталкивались. Она столь чудовищна, что как бы «глушит» все остальные силы – электромагнитные, ядерные… Она даже самое пространство сминает и комкает, как бумагу.

Зарика кивнула:

– Знаю. Теория Лобачевского.

– Вот именно – теория, – подхватил Борца. – Много лет гениальное предвидение русского ученого оставалось чисто умозрительной гипотезой, потому что экспериментально проверить его было трудно. Нужны были слишком сильные поля тяготения, чтобы проверить связь между гравитацией и метрикой пространства. Я не слишком по-ученому выражаюсь? – спохватился он.

– Да нет, все понятно. Но если Черная звезда так опасна, почему было не послать к ней автоматическую ракету, без людей?

– Говорю с тобой и вспоминаю дни перед стартом «Пиона», – сказал Борца.

– Сколько тогда споров велось вокруг этой экспедиции! Сколько копий поломали! Обсуждался, конечно, и твой вариант, связанный с автоматической ракетой. У него было немало сторонников, они говорили: «Пион» к Черной звезде должны повести белковые роботы… – Борца посмотрел на Зарику и счел нужным пояснить: – Белковых роботов синтезируют в Зеленом городке, это место такое на реке Обь, в Сибири. Их воспитывают без всяких ограничителей, поэтому белковые роботы – первые помощники человека. Они обладают огромной силой и ловкостью, высокой приспособляемостью к новым условиям, в случае нужды способны принять самостоятельное решение… И все равно человека белковый робот заменить не может, – произнес Борца с глубокой убежденностью. – Без человека на борту «Пион» не смог бы решить поставленную перед ним научную задачу.

– А какова была цель экспедиции?

Борца произнес чуточку торжественно:

– Разгадка гравитации.

– Разгадка гравитации! – повторила Зарика.

В этих словах для людей, живущих в XXII веке, заключалось многое, очень многое. К тому времени стало ясно, что ключ к гравитации – одной из сокровеннейших тайн природы – даст людям неизмеримую власть над силами мироздания. Искони силы тяготения были враждебны людям. Какой-то древний философ сравнил эти силы с цепями, которыми человек прикован навсегда к своей планете – Земле. Философ ошибся: человек сумел разорвать эти цепи и выйти в открытый космос. Но все равно каждый такой выход сопровождался огромными затратами энергии: силы тяготения продолжали оставаться враждебными людям.

Победа над силами тяготения, возможность управлять ими открывали человечеству совершенно новые, доселе невиданные перспективы, связанные с покорением времени и пространства.

Зарика спросила тихонько:

– «Пион» еще не вернулся?..

Борца отрицательно покачал головой.

– И сведений от него не поступало?

– Их и не могло быть, – сказал Борца. – Тяготение Черной звезды так велико, что она не отпускает от себя ни одной частицы, ни единого радиосигнала, ни одного кванта света. Потому, собственно, и назвали эту звезду Черной, хотя настоящее ее имя – Тритон.

– А когда «Пион» должен вернуться на Землю?

– На этот вопрос никто в мире сейчас не смог бы ответить, Зарика.

– Разве нельзя вычислить, хотя бы примерно? Известно ведь, наверно, и расстояние до Черной звезды, и средняя скорость «Пиона»…

– И расстояние до Черной звезды, и средняя скорость «Пиона» известны, это верно, – сказал Борца. – Мы не знаем только одной вещи: сколько времени может пробыть капитан Икаров в окрестности Черной звезды.

– И только? Ну, тут можно взять условную цифру в пределах разумности.

– Например?

Зарика подумала.

– Скажем, десять лет, – предложила она.

– Десять лет, – усмехнулся Борца. – А тысячу лет не хочешь? Или десять тысяч лет?

– Ты сказал – десять тысяч лет? – Зарике показалось, что она ослышалась.

– Да. Тут возможна любая цифра.

– Но ведь это означает, что капитан Икаров вернется на Землю давно… умершим?

– Нет, не означает. Не забывай, что я имею в виду время, протекшее на «Пионе» с точки зрения земного наблюдателя. Что же касается Икарова, то для него время – как говорят физики, собственное время – должно течь совсем иначе, чем для нас. Там, близ Черной звезды, все происходит по-особому.

– Не понимаю, – призналась Зарика.

– Не ты одна, – утешил ее Борца. – Чтобы разобраться во всем, нужно дождаться возвращения «Пиона».

– Мы можем и не дождаться…

– Что ж! В таком случае, «Пион» и его капитана встретят наши потомки, – сказал Борца, и в голосе его звучала непоколебимая уверенность.

– А мне так хотелось бы дожить до возвращения «Пиона»! – тихо произнесла Зарика. – Пусть старушкой, седенькой, сгорбленной, но дожить. Увидеть живого Федора Икарова, посмотреть на его экипаж… Я ведь, представляешь, в жизни не видела белкового робота! Они появились после старта «Альберта».

– Тебе многое, Зарика, предстоит увидеть на Земле.

Зарика глянула вниз, на проплывающую Землю, и, взвешивая слова, медленно произнесла:

– Я мечтаю быть такой, как Федор Икаров… Думать обо всем человечестве.

Зарика и Борца много говорили о будущем, строили планы, мечтали.

С каждым днем, с каждым часом Борца все больше влюблялся в эту удивительную девушку, и ему казалось странным, как он прежде мог жить без нее.

– Скоро на Землю, дружище, – сказал однажды врач, заканчивая осмотр Борцы, и сердце молодого человека радостно дрогнуло.

Выздоровление Зарики подвигалось медленнее, но дела ее тоже шли на поправку.

– Я тебя подожду. Вернемся на Землю вместе, – сказал ей Борца как нечто само собой разумеющееся.

– Хорошо, – согласилась Зарика.

Зарика и Борца жадно ловили известия с Земли, следили за напряженным ритмом ее будней.

Многое среди сообщений с Земли было непонятно Зарике, многие термины и понятия, привычные для Борцы, она вообще слышала впервые: во времена до старта «Альберта» их не существовало.

Отвечая на бесконечные расспросы Зарики, Борца и сам по-новому осмысливал многое.

Они говорили обо всем на свете, однако по молчаливому уговору избегали касаться того, что день и ночь не давало покоя Борце: был ли он повинен в разыгравшихся трагических событиях?

Суд совести, разбиравший этот вопрос, решил, что вины Борцы тут нет. Известно ведь, что различные материалы в длительном космическом полете, в условиях сложных физических воздействий приобретают новые, часто полезные и нужные человеку свойства.

Такова, собственно, была, как известно, одна из второстепенных целей полетов – изменить свойства веществ… Такие вещества – материал для экспериментатора.

Короче, Суд совести оправдал Борцу. И все-таки Борца мучился, едва только медики привели его в сознание (это случилось уже на спутнике). Он считал себя повинным в разыгравшейся трагедии.

– У людей всегда должно быть наготове оружие против новой болезни, – сказала Зарика, когда их лечение шло к успешному завершению.

– Панацея от всех бед?

– Что-то в этом роде.

– Я не биолог, – сказал Борца, – мне с тобой трудно спорить. У каждой болезни свой возбудитель. Так разве возможен универсальный рецепт от всех хворей, которые могут одолеть человека?

– Я отвечу вопросом на твой вопрос, – произнесла Зарика. – У людей имеется множество машин разного назначения. Так?

– Так, – согласился Борца, сбитый с толку.

– Каждую машину собирают по-своему, – продолжала Зарика. – Так разве возможен универсальный аппарат, который был бы в состоянии сделать любую машину?

– Это разные вещи, – сказал Борца. – Моя машина синтеза должна работать на совершенно новом принципе…

– Вот-вот, на новом принципе, – подхватила Зарика. – И я хочу найти такой новый принцип. По-моему, микробиология слишком долго топчется на одном месте.

…Вскоре наступил давно ожидаемый и все равно неожиданный час прощания с клиникой невесомости. Зарика и Борца обошли почти пустые палаты, попрощались с теми, кто еще оставался здесь. Затем пошли в шлюзовую камеру, ожидая прибытия автолета.

– Вернулась я на Землю, а так и не знаю, чем она живет, – пожаловалась Зарика. – Что волнует вас, людей двадцать второго века? Что тревожит?

– Не «вас», а «нас», – поправил Борца.

– Тем более.

– Надо поездить по планете.

– Сама знаю, что надо, – сказала Зарика. – Времени нет. Хочу сразу на биостанцию.

Борца задумался.

– Ты любишь театр? – неожиданно спросил он.

– Театр? Помню. Любила. Я ходила в театр маленькой девочкой… А разве есть у вас театр?

– Странный вопрос.

– Когда «Альберт» улетал, говорили: искусство театра отмирает.

Борца улыбнулся.

– Эти разговоры ведутся сотни лет, еще со времен Шекспира, – сказал он,

– а театр продолжает здравствовать. Вот что: я поведу тебя в театр, и ты узнаешь, чем живет Земля.

…Еще издали, из кабины автолета, Зарика разглядела белоснежный купол, как бы свободно парящий в воздухе, и догадалась, что это и есть политеатр. Политеатр… Словечко было непривычное и отпугивало своей новизной.

Автомат у входа протянул им два жетона, и они прошли на свои места. Внимание Зарики привлекли кресла – массивные, они в то же время легко могли вращаться на шарнирах. Садясь в кресло, зритель пристегивался к нему с помощью специального пояса. «Словно в автолете», – подумала Зарика. Арена, расположенная внизу, напомнила Зарике стадион. Необычайно рельефным было освещение, но Зарика, сколько ни вертела голову, нигде не могла обнаружить ни одной лампы.

Купол стал меркнуть, и все погрузилось во тьму.

Над самым ухом Зарики послышался шепот.

«Ты увидишь сейчас подлинную историю, происшедшую на Земле, – говорил голос. – Ты увидишь людей, твоих братьев и сестер. Ты увидишь любовь, которая дает людям крылья…».

Шепот потонул в нарастающей мелодии. Зарика не могла отделаться от ощущения, что волны музыки звучат лишь для нее одной.

…А на сцене жизнь шла своим чередом. Старая, как мир, история захватила Зарику. Она даже не вникала особо в сюжет, следя за развитием характеров. Особо увлек ее танец, который исполняла женщина. Каждый поворот, каждый шаг ее с изумительной точностью гармонировали с музыкой.

Когда они в антракте вышли в прохладное фойе, загадка согласованности музыки и танца не покидала Зарику.

– Где помещается оркестр? – спросила Зарика.

– Оркестра нет, – сказал Борца. – Что действительно отмерло в театре, так это он.

– Остается магнитная запись?

Борца покачал головой.

– Разве при звукозаписи можно было бы достичь такой гармонии музыки и танца? – спросил он.

– Верно, я тоже подумала об этом, – призналась Зарика. – Когда смотришь танец, в голову приходит мысль, что сама балерина – источник музыки.

– Так оно и есть, – сказал Борца. – Ты угадала.

Зарика искоса посмотрела на Борцу: не шутит ли он?

– Понимаю, ты привыкла к оркестру, – возобновил Борца прерванный разговор, когда они отошли от панно «Первый виноград на Марсе». – Здесь, в политеатре, музыка подчиняется непосредственно артисту, и потому посредничество громоздких музыкальных инструментов попросту не требуется.

– Не говори загадками, – взмолилась Зарика.

– А ты не боишься технических подробностей?

– Наоборот, жажду их!

– Изволь. Звук извлекается свободным движением тела в пространстве сцены. Под нею включены высокочастотные ультрагенераторы.

– Понимаю. – По лицу Зарики было видно, что она напряженно что-то соображает.

– Генераторов под сценой много, около сотни, – продолжал Борца. – В сумме они образуют силовое поле. Когда актер движется, он пересекает силовые линии, а это вызывает изменение частоты одного или нескольких генераторов…

– Минуточку, – перебила Зарика. – Ведь частоты у генераторов высокие?

– Сверхзвуковые.

– А откуда звук берется?

– Он получается как разность частот. Но давай подкрепимся, антракт кончается, – сказал Борца.

Они подошли к автоматам с соками.

– Что будешь пить? – спросил Борца.

– Только трабо. Я хочу жить долго-долго, – сказала Зарика.

…И снова купол погас, а круглая сцена осветилась.

Участники высокогорной экспедиции погружали в ракету снаряжение и приборы. Затем члены экипажа один за другим пролезли в люк, заняли свои места в корабле. Каким-то необъяснимым образом и Зарика очутилась среди них. «Старая машина. Похожа на шлюпку с «Альберта», – подумала Зарика. Так оно и должно было быть – пьеса была на историческую тему.

Дрогнул под ногами пол – это был уже не сферозал, а тесная кабина разведчика, – и Зарика вдруг почувствовала, что летит. Вот когда пригодились ремни, которыми она предусмотрительно пристегнулась. Перед глазами промелькнули замерзшие озерца метана, первозданные диабазовые глыбы, сметанные на живую нитку сооружения импровизированного космодрома… Да, Зарика была среди первых людей на Аларди – капризной планете системы Альфа Центавра.

Экспедиция высадилась высоко в горах. Непогода бушевала вовсю. Ветер валил с ног, все связались в одну цепочку. Вместе со всеми Зарика, ежась от ледяного ветра, пробивалась к вершине… Вместо купола над нею раскинулось черное небо – именно такое небо видела она все годы полета на «Альберте», только рисунок созвездий был сейчас другим. Когда слабели порывы пурги и огромные метановые снежинки оседали, в небе показывались звезды. Однажды среди них мелькнула невзрачная желтая звездочка. Зарика догадалась, что это Солнце.

Спектакль окончился.

Небо далекой планеты снова превратилось в купол политеатра.

Борца помог Зарике отстегнуть пояс, и они молча двинулись к выходу. Только сейчас, глядя на сплошь незнакомые лица, Зарика ощутила вдруг огромность временного пласта, который лег между ее временем и нынешним. И в то же время политеатр в чем-то сблизил ее с этими людьми, сделал более понятным их внутренний мир. Почему так получилось? Ведь история-то, которую она только что смотрела, в сущности, довольно заурядная. Он любит ее. Она влюблена в другого. Треугольник… Неужели человечеству так и суждено в области интимных чувств довольствоваться элементарной Эвклидовой геометрией?!

Зарика замедлила шаг, стараясь разобраться в своих впечатлениях.

– Как тебе спектакль? – спросил Борца. – Кажется, ты разочарована?

Девушка покачала головой.

– Разочарована – не то слово, – сказала она. – Хотя ожидала, кажется, другого.

– Ну да, ты считала, что любовь через сто лет будет иной.

Зарика покраснела – до того точно Борца угадал ее мысли.

– Что касается театральной техники… – начала она.

– Оставим технику в стороне, – перебил Борца. – Она меняется. Но разве это значит, что должны меняться человеческие чувства?

– Настоящие – нет, – сказала Зарика.

Они покинули здание и пошли по ночной улице, ища свободный автолет.

– У меня был друг, Петр Брага, – сказал Борца. – Он говорил: любовь – математика. Только она может объяснить мир.

– Ты говоришь – был? Твой друг умер? – спросила Зарика.

– Нет, не умер. Я расскажу тебе когда-нибудь о нем, – ответил Борца.

Перед ними медленно, словно лепесток, опустился автолет. Борта слабо светились, и казалось, что машина источает жар.

– Удобная вещь, – сказала Зарика, залезая в кабину. – Как в старину обходились без автолетов? – улыбнулась она.

– Будем любоваться спящей планетой сверху или поспешим? – спросил Борца.

– Поспешим, – сказала Зарика.

– Тогда держись, – произнес Борца и набрал на пульте киберштурмана координаты биостанции.

Машина вонзилась в стратосферу, чтобы оттуда, описав гигантский угол, спикировать на Крымское побережье.

Борца посмотрел на часы, что-то прикинул на калькуляторе.

– Ты будешь на биостанции в пять утра, – сказал он.

– Побродим сначала немного? – тихо сказала Зарика. – Море посмотрим…

Борца кивнул. Перейдя на ручное управление, он посадил машину высоко в горах, на площадке среди скал, которую обнаружил локатор.

Они отпустили автолет и осторожно двинулись вниз. Ярко светила южная луна. Спускаться было трудно. Помогали корневища кустарников, выступы скал.

Когда внизу блеснуло море, они остановились, чтобы отдышаться.

– Как ты находишь наш век? – спросил Борца. – Сильно изменился мир?

– И да и нет, – сказала Зарика. – Многое стало иным. Многое трудно постичь, да многого я еще и не знаю. Но есть то, что не меняется, и это помогает удержать равновесие. Вот эти горы… Море… Луна, – указала она вверх.

– Горы рушатся, моря мелеют, – сказал Борца.

– В течение миллионов лет. А что для них какой-то жалкий век? Один миг, не больше, – произнесла Зарика. – И сто лет спустя в этих горах так же будет кто-то бродить и над ним будет сиять такая же точно луна.

– Ошибаешься, луна будет другая, – сказал Борца.

Зарика посмотрела на него вопросительно.

– Луна оденется в воздушную оболочку, – пояснил Борца. – И это будет не через сто лет, а гораздо раньше. Там сейчас ведутся большие работы по созданию искусственной атмосферы.

– Ну и что? Луна останется на месте.

– Но цвет ее изменится. Луна будет голубой, как наша Земля издали, – сказал Борца. – Вон «твоей души предел желанный», – указал Борца.

Окруженный горами, возвышался Чертов палец – торчащая вверх гранитная скала. Рядом прилепилось несколько легких строений.

– Биостанция?

– Да.

– Выкупаемся на прощанье, – предложила Зарика, и они вновь начали спускаться.

Неожиданно Зарика споткнулась о какой-то предмет. Борца нагнулся и поднял пустую бутылку, бог весть как попавшую сюда. Бутылка была не из пластика, а из древнего стекла. Правда, определить это было не просто. Бутылка, видимо, долгое время пребывала в море, волны обкатали зеленоватое стекло, сделав его матовым.

Светлело.

Зарика взяла бутылку из рук Борцы. Внутри что-то смутно белело.

– Открой, – попросила Зарика.

Борца присел на корточки, пытаясь вытащить разбухшую пробку.

– Такие бутылки раньше были вестниками несчастья, – сказал он. – Моряки, терпящие бедствие, бросали бутылку с запиской в море: авось кому-нибудь попадется.

Наконец просмоленная пробка упала на влажный песок. Борца перевернул бутылку и осторожно встряхнул ее.

– Не разбей, – сказала Зарика.

Из горлышка показалась узкая трубка, перехваченная нитью. Видно, тот, кто перевязывал, спешил: нить в двух-трех местах была оборвана и наскоро связана.

– Письмо, – прошептала Зарика.

Борца потянул узелок, и истлевшая нить рассыпалась. Однако бумага слиплась, и лист не разворачивался.

– Наверно, бумага влажная, – сказала Зарика. – Положи на песок, пусть просохнет.

Но когда через несколько минут Зарика попробовала развернуть трубку, та рассыпалась.

– Что я наделала… – вырвалось у Зарики.

– Воздействие кислорода, – сказал Борца. – Записка пролежала в бутылке слишком долго, и свежий воздух оказался для нее гибельным.

Налетевший порыв ветра разметал по песку истлевшие клочки бумаги.

– Дождался ли он помощи? – спросила Зарика.

Вместе с рассветом пробуждалось и море. Волна стала свежей. Они заплыли далеко-далеко, так что берег был еле виден. Усталые, вылезли на берег и растянулись на влажном песке.

– Биостанция отсюда похожа на ласточкино гнездо, правда? – спросила Зарика.

– Похожа, – согласился Борца.

Он смотрел теперь на мир глазами Зарики – широко раскрытыми, наивными, удивленными глазами. Может быть, это самое драгоценное свойство человека – всему удивляться? Не здесь ли начало всех открытий?

Отдохнув, Зарика села, взяла в руки бутылку. Борца молча любовался тоненькой фигурой девушки.

– Знаешь что? – повернулась к нему Зарика. – Давай снова запечатаем бутылку и бросим ее в море.

– Вестником несчастья?

– Вестником счастья…

– А что мы туда положим?

Зарика, усмехнувшись, вытащила ленту из высокой прически. Затем свернула алую полоску трубочкой и сунула ее в горлышко бутылки.

– Закупорь, пожалуйста, – попросила она Борцу.

Приладив пробку, он размахнулся, чтобы зашвырнуть бутылку подальше.

– Погоди! – остановила его Зарика.

– Что? – спросил Борца.

– Мне страшно… – тихо сказала Зарика. – Я знаю, ты будешь смеяться, назовешь меня суеверной…

– О чем ты. Зорька?

– Не бросай ее, – попросила Зарика. – Я буду бояться, что она разобьется, налетит на скалы… Или просочится вода, и бутылка затонет. А я не хочу, чтобы наше счастье разбилось или пошло ко дну.

– Тогда спрячем бутылку в горах, – предложил Борца.

– Хорошо, – согласилась Зарика.

Поднимаясь в горы, они обнаружили маленькую тропинку.

– Наверно, она ведет на биостанцию, – сказал Борца.

– К Ласточкиному гнезду, – поправила Зарика.

Тропинка петляла, то и дело приходилось хвататься за колючие ветви, чтобы удержаться. Достигнув площадки с зубчатыми краями, они перевели дух. Над ними нависал Чертов палец, внизу синевой наливалось море.

– Здесь спрячем? – спросила Зарика.

– Здесь, – сказал Борца.

Он осмотрелся, затем подошел к самому краю площадки и приналег на огромный валун, поросший мхом. Камень сначала не поддавался, затем сдвинулся и вдруг с грохотом низвергся, увлекая за собой лавину обломков. На месте валуна осталась вмятина, глубокая и сырая. Несколько ящериц юркнуло в разные стороны.

Зарика положила бутылку с лентой на дно вмятины. Затем они засыпали ее обломками и щебнем.

– Море то отступает, то наступает на сушу, – сказал Борца. – Вдруг оно когда-нибудь сюда доберется?

– Пусть, – махнула рукой Зарика.

Они долго стояли, притихшие. Солнце успело забраться высоко и начало припекать.

– Здесь простимся, – сказала Зарика. – Дальше я сама.

Борца смотрел, как Зарика поднимается по тропинке. Он стоял до тех пор, пока крохотная, еле различимая фигурка не скрылась в Ласточкином гнезде.

5. ВЕК XXXII.

…Трудны они были, бессонные ночи капитана. Джой Арго вновь и вновь вспоминал и анализировал каждый миг, протекший с того момента, как орионцы ступили на Землю. Начинался финиш нормально. Григо удачно положил корабль на курс к Земле. Правда, в полете переговорить с землянами не удалось, и на корабельных экранах они ни разу не показались. Но, может быть, что бы ни говорили техники, в этом все же была повинна аппаратура «Ориона»? Предположим. Что было потом? Вышли на орбиту вокруг Земли, стали выискивать подходящую площадку для приземления шлюпки. И тут повезло – хорошую площадку обнаружили уже на втором витке, это случилось над Австралийским континентом. Внизу отыскали космодром, на который можно было садиться. Оставалось отчалить от «Ориона» и приступать к спуску, но Григо неожиданно заупрямился: он потребовал, чтобы корабль сделал непременно три витка вокруг Земли – три витка, и никак не меньше.

Внезапным требованием штурмана и началась для орионцев, пожалуй, цепь странностей.

Никаких разумных доводов в пользу своей настойчивости Григо привести не смог. Необходимы три витка, и точка!

Ну, предположим, штурман устал, изнервничался, думал Арго, ворочаясь в постели. Все они были на пределе, к тому же безмерно взволнованы предстоящей встречен с Землей, на которой с момента старта протекло десять веков.

Однако же и потом Григо никак не мог объяснить свое поведение. «Будто затмение нашло, – говорил он и добавлял: – Будь я мистиком, то сказал бы, что это был внутренний голос».

Так или иначе, шлюпка приземлилась на облюбованной площадке. Теперь уже ясно стало, что это самый настоящий космодром. И снова странность: подобные космодромы были тогда, когда «Орион» стартовал к звездам. Неужели же с тех пор они не изменились, не усовершенствовались? Невероятно! Что же. Земля застыла на прежней ступени развития? Или… или была вынуждена застыть? Именно тогда родилось страшное подозрение, что Земля давно покинута людьми. Мало ли причин могло возникнуть для этого…

Встретили их автоматы, собранные в прозрачной сверкающей капле. Что ж, само по себе это естественно: карантин, правила безопасности и прочее. Много тогда рассказывал о карантинной службе Земли Петр Брага, стараясь успокоить взволнованных орионцев… Нет, он рассказывал о карантинной службе потом уже, когда автоматы поместили их в это проклятое здание, из которого нет выхода. Правда, сведения его несколько устарели, поскольку относились ко времени старта «Ориона», но лучше что-то, чем ничего.

После Звездной академии в карантинную службу получил назначение Борца, их однокашник, закадычный друг Петра. Он и Петра, кажется, соблазнял податься в карантинщики. Об этом Петр рассказывал Джою после старта «Ориона» и после первой пульсации, когда они уже покинули Солнечную систему.

В свободный часок Джой и Петр перебирали подробности выпускного вечера в Звездной академии. Для них этот вечер был всего несколько дней назад, а на оставленной Земле с тех пор протекло уже четыре года.

– Хороший тост сказал ты, старина, – заметил Петр.

– А ты слышал его?

– Конечно.

– По-моему, ты весь вечер был занят только Изобретателем. И за столом вы сидели рядышком, а у Борцы рот не закрывался. О чем он все говорил?

(С самого начала полета орионцы усвоили внешне грубоватый тон в разговоре обо всем и обо всех, кто остался на Земле. Словно речь шла о приятелях, с которыми расстались вчера и с которыми увидятся завтра. Так легче было перенести боль прощания со всем своим поколением.).

– Расписывал прелести карантинной службы, – сказал Петр. – Мол, шагая с корабля на корабль, из тех, что возвращаются на Землю, попадаешь из эпохи в эпоху, путешествуешь во времени.

– В этом есть резон, – кивнул капитан. – Ну, а тебя Изобретатель не уговорил податься в карантинщики?

Петр улыбнулся.

– Как видишь, – сказал он. – Зато Борца уверил меня в другом.

– В чем же?

– В том, что тебе совершенно необходимо отпустить бороду. Рыжая борода.

– сила капитана.

– Что ж, и в этом есть резон, – рассмеялся Джой.

И теперь в этом здании, спустя тысячу лет, они тоже говорят о Борце, как о живом. Только вчера вспоминали Изобретателя. Своеобразная защитная реакция?

Ну хорошо, вернемся на Австралийский космодром, на который благополучно приземлилась шлюпка. Людей они так и не увидели, даже в отдалении. Автомат доставил их сюда, «в темницу», как твердит Брок. Импульсивный мальчик, все воспринимает чересчур болезненно, словно обнаженными нервами. «Ему простительно, – говорит Петр. – Брок родился на корабле и никогда не видел Землю, знает ее только по книгам да фильмам. А такое знание всегда страдает односторонностью». Неубедительно рассуждает математик. Вот ведь Любава тоже родилась на корабле, но она совсем другая. Умница, уравновешенная, с врожденным чувством такта. А сколько ей пришлось вынести! Не всякий зрелый мужчина это сможет. Полет «Ориона» был не из легких. А гибель самых дорогих для Любавы людей?

Здесь, взаперти, потянулись бесконечные дни. Семиглаз регулярно их кормил. На еду орионцы не жаловались, если не считать Брока. Вода в фонтане, правда, с самого начала была чуть горьковатой, а потом с каждым днем становилась все более горькой. Что ж, с этим еще можно было мириться. Тем более, что она всегда прохладная и свежая.

К услугам орионцев библиотека, фильмотека. Но что толку изучать историю человечества, если она кончается пропастью? Это слова Брока. А вдруг он прав?

Пожалуй, самое обидное даже не то, что их возвращение на Землю обернулось такой чудовищной нелепицей, не то, что они оказались в плену, из которого до сих пор не отыскали выхода. Самым обидным капитану и остальным орионцам представлялось то, что их полет, их дальний поиск, полный титанического труда и порой смертельного риска, оказался напрасным. Кому передадут они результаты полета к Дельте Цефея? Уж не Семиглазу ли?

Капитан встал выпить воды. Вода в стакане стала теплой, а он любил ледяную, от которой ломит зубы и немеет язык.

Огромное строение спало. Круглый зал, посреди которого играл фонтан, напомнил ему кают-компанию на «Орионе». На «Орион» бы вернуться, что ли?.. Честное слово, в полете было легче!

За прозрачной стеной зала, словно призраки, высились ночные деревья, раскачиваемые резким ветром. Поодаль там и сям мерцали строения, облитые голубоватым лунным сиянием. Кто обитает в них? Быть может, такие же, как орионцы, горемыки, возвратившиеся со звезд? Пленники машин, лишенные свободы? Наверно, никогда он, Джой Арго, не раскроет эту тайну, так же как не узнает, что это за облака, постоянно клубящиеся под прозрачным полом центрального зала.

Джой пил долго. Отдыхал и снова ловил холодную струю, в которой угадывалась горечь миндаля. К себе возвращался тихо, стараясь не разбудить спящих.

Двери комнат, выходящие в коридор, стены, пол, потолок – все светилось безжизненным светом.

У дверей своей комнаты – он чуть было мысленно не назвал ее отсеком – капитан помедлил. Шальная мысль пришла в голову: а что, если сейчас кликнуть клич, поднять орионцев и пойти на штурм крепости? Сокрушить Семиглаза, вышибить двери и выйти на волю!

Джой Арго взялся за ручку двери, усмехнулся и покачал головой. Возможно, и придется пойти на это, но пока еще рано. Даже примитивный штурм, в конце концов, требует тщательной подготовки. Думай, думай, капитан, ищи выход. Впрочем, он ли не думает? Голова от мыслей пухнет.

Войдя в комнату, Джой осторожно притворил двери. Узкая койка, смятая постель, казалось, излучали бессонницу.

Капитан подсел к столу, разложил перед собой биоблоки, похожие на карандаши разной длины, исписанные пластиковые листки. Вот она, квинтэссенция того, ради чего «Орион» продырявил космическое пространство.

Нет, Семиглазу он все это не отдаст, – только людям, если они есть еще на Земле…

Капитан один за другим перебирал листки, биопатроны. Вот он, бесценный, клад для астрофизиков, для всех землян. Здесь все о загадочной некогда звезде Дельта Цефея. Как это говорили раньше? Цефеиды – маяки Вселенной… Здесь есть все: точные данные о периодическом изменении блеска, величина периода, измерения спектра, температуры разных звездных слоев и прочие физические параметры. Эти Монбланы фактических данных ждут своих истолкователей, тех, кто горы разрозненных цифр сумеет свести в единую картину.

Общие контуры этой картины орионцы сумели наметить еще там, в полете. Дельта Цефея пульсирует подобно гигантскому сердцу. То надувается, то вновь опадает огромная резиновая груша…

Благодаря своему беспокойному характеру Цефеиды видны с далекого расстояния. Именно это их качество и заинтересовало Координационный совет землян. Если знать период и видимый блеск такой пульсирующей звезды, то можно с легкостью подсчитать и расстояние до нее, а это очень важно в космической навигации. Потому люди и назвали Цефеиды маяками Вселенной.

Снаряжая «Орион» к Дельте Цефея, Координационный совет дал задание: исследовать эту звезду, выяснить, в силу каких физических причин она пульсирует. Раскрыв тайну Дельты Цефея, человек получит ключи еще к одной загадке мироздания, сумеет в будущем – как знать? – зажечь собственной рукой новые маяки в глубинном пространстве, вдоль наиболее оживленных звездных трасс.

Что ж, «Орион» задание выполнил. Вот они, ключи от загадки, – лежат на столе перед капитаном. Но где руки, которые возьмут эти ключи? Где земляне?..

Один биопатрон, отмеченный еле заметной царапиной, капитан долго вертел в руках, затем приставил его к виску, хотя и знал наизусть все, что там записано.

Это был его разговор с Любавой, памятный разговор в астроотсеке, происшедший вскоре после того, как «Орион», возвращаясь домой, вынырнул из последней пульсации недалеко от границ Солнечной системы.

Джой Арго закрыл глаза, потрогал бороду. Перед его мысленным взором возник тесный и неудобный отсек внешнего наблюдения, сплошь заставленный телескопами и снаряжением для выхода в открытое пространство.

Там, в отсеке, находился капитан. Улучив свободную минуту, он разглядывал в телескоп покинутую Дельту Цефея. Теперь она казалась заурядной звездочкой. «Почти такой же кажется она с Земли», – подумал капитан.

Люк отворился. Джой оглянулся – в отсек вошла Любава. Вошла – это только так говорится. В свободном полете – а именно таковым был полет «Ориона» по выходе из пульсации – на корабле царила невесомость. Установки осевого вращения, создающие на борту искусственную тяжесть, на обратном пути не включались – приходилось экономить ядерное горючее.

Любава ловко переместилась к капитану, перебирая руками вдоль штанги невесомости. Капитан посмотрел на тоненькую девушку, опустившуюся рядом с ним. Глухо щелкнули магнитные присоски – это ее ноги коснулись пола. Джою навсегда запомнился ее взгляд – странный, обжигающий.

– Что нового в космосе, капитан? – первой нарушила молчание Любава.

– Все покинутую Дельту Цефея вспоминаю, – улыбнулся Джой Арго.

– Да, ее не забудешь, – согласилась Любава.

– Хочешь взглянуть? – спросил капитан, кивнув на телескоп.

Любава прильнула к окуляру. Она смотрела на звезду долго-долго. Наконец оставила телескоп и резко повернулась к капитану.

– Джой, я давно хотела спросить тебя… – начала она и запнулась.

– Да?

– Вот мы вернемся на Землю… уже недолго ждать. Что ты решил для себя? Так и останешься на Земле? Или снова уйдешь в космос?

– Что мне Земля? – ответил тогда Джой. – Меня к ней мало что привязывает. Отдышусь немного, посмотрю, чего земляне достигли за время нашего полета, – и снова в пространство. Такая у меня профессия.

– А куда полетишь?

– Не все ли равно? – махнул рукой капитан. – Послушаю, что предложит Координационный совет. Космос, слава богу, просторен. Может, полечу куда-нибудь новую трассу осваивать, бакены расставлять.

– Бакены?

– Я имею в виду – маяки, – пояснил капитан. – Превращать обычные звезды в пульсирующие… А у тебя планы какие?

– Не знаю, Джой… – Голос девушки дрожал.

– Твой путь ясен, – сказал капитан. – Останешься на Земле. Заведешь семью, корни пустишь…

– Возьми меня с собой, капитан, – произнесла неожиданно Любава и посмотрела на него.

– Что ты, Любава! Тебе Земля необходима. Ты даже не видела ее…

– Вот именно, – перебила Любава, усмехнувшись. – Я растение, которое не знает земной почвы. Кто может знать, как она меня примет?

– Хорошо примет, – сказал капитан.

– Ты говоришь, Джой, тебя мало что привязывает к Земле. А меня, что меня привязывает к ней? Что, если мы окажемся для землян чужими? Они ведь на столько лет опередили нас. Если мы не поймем их, а они нас, – что может быть страшнее этого? А зажечь в космосе маяк, хотя бы один, – это так прекрасно! Он будет указывать путь кораблям, люди не собьются в дороге. Человек должен быть как Цефеиды… Стать выше собственного «я», мелких неурядиц. Только тогда он сможет светить другим.

Тут они оба, не сговариваясь, пропели вполголоса шуточный «гимн орионцев», сообща придуманный в веселую минуту всем экипажем. Это произошло, еще когда корабль вращался вокруг Дельты Цефея. Каждый орионец внес в «гимн» свою лепту – кто строчкой, кто всего только словцом, Брок придумал целую строфу, а штурман Григо кое-как сколоченный текст положил на музыку:

Позабывши личные обиды, Посвятив себя навек трудам, Маяки Вселенной – Цефеиды Светят в ночь усталым кораблям…

Едва они кончили петь, Джой помнит, Любава вдруг прильнула к нему и поцеловала.

– Не говори, Джой, ничего не говори, – сказала Любава, когда он погладил ее волосы. – Я сама должна во всем разобраться.

– Послушай, Любава…

– Нет. Подождем до Земли. Обещай мне. Хорошо?

– Хорошо, Любава. Все будет так, как ты хочешь, – сказал капитан.

– Это как гроза, как наваждение. Ничего не могу с собой поделать, – произнесла Любава, глядя в сторону. – Может быть, пройдет? – с надеждой глянула она на Джоя.

– Наверно, пройдет, – согласился с грустью Джой.

– Но я не хочу, чтобы прошло! – воскликнула Любава. – Не хочу, понимаешь? Хочу всюду, всегда быть с тобой. И на Земле, и в пространстве.

Голос Любавы прервался. Капитан отнял от виска биопатрон, и видение отсека исчезло.

Мысли капитана снова вышли на привычную орбиту.

Попытаться установить контакт с помощью биосвязи? Безнадежное дело. Если бы люди были на Земле, они давно так или иначе проявили бы себя.

Нужно действовать – такое решение исподволь зрело у Арго.

В последние дни капитана больше всего беспокоило общее недомогание, которое стало проявляться у всех членов команды. Первым, кажется, заболел Брок. Капитан заметил, что он уже несколько дней ничего не ест.

– Тебе не нравится пища в брикетах? – спросил Арго.

Брок пожал плечами.

– Вкус у брикетов разнообразный, – продолжал капитан, – Семиглаз выполняет все наши заказы.

– Хлорелла сплошная, – сказал Брок.

– Не думаю, Брок, – вмешался Петр. – Мы получаем именно то, что требуем.

– Броку не нравится упаковка, – сказала Любава. – Скучная штука – брикеты. Однообразная.

Капитан посмотрел на бледное лицо Брока.

– Но это же пустяки, – сказал капитан. – Можно попросить Семиглаза, чтобы он завтра же подал нам обед не в брикетах, а так, как мы привыкли на корабле. Возражений, надеюсь, не будет?

Орионцы удивились. Такая простая просьба не приходила им в голову. Да и то сказать, они не были избалованы. Общее оживление охватило экипаж. Один только Брок остался безучастным. Назавтра все ели из настоящих тарелок настоящими ложками! Настроение повысилось, еду уплетали за обе щеки.

Только Брок сказал: «Опять хлорелла!» – и оттолкнул тарелку. К вечеру того же дня Брок свалился. Он стонал, жаловался на головную боль, потом впал в беспамятство. Больше всего поражала его бледность, какая-то меловая, мраморная, что ли. А ведь на «Орионе» Брок отличался румянцем во всю щеку.

А назавтра началось…

Члены экипажа заболевали один за другим. Первым после Брока – Петр, потом Любава, Григо… Дольше всех держался капитан, но и он в последние дни почувствовал сильное недомогание.

Большинство, правда, старались держаться на ногах. Мучительнее всех протекала болезнь у Григо. Даже Брок чувствовал себя получше, он уже через полчаса после того, как заболел, пришел в сознание. Григо же до сих пор мечется в беспамятстве, хотя пошли уже вторые сутки. Члены экипажа, те, кто еще ходит, установили у постели штурмана непрерывное дежурство.

Джою дежурить еще через четыре часа. Можно, даже необходимо поспать, но сон не идет. Прилечь все же, что ли?

Поворочавшись, капитан встал, снова оделся – легкий комбинезон показался ему пудовым – и пошел в комнату, где лежал Григо. Широкие ночные переходы казались бесконечными. Центральный зал, через который проходил капитан, освещался Луной, светившей сквозь прозрачную стену. К голубоватому свету Луны орионцы успели уже привыкнуть. Под полом не спеша проплывали бесформенные тени. Шаги капитана еле слышно отдавались в тишине.

Подходя к двери, за которой находился Григо, капитан замедлил шаг. Прислушался. Из-за двери не доносилось ни звука. Сейчас дежурил Петр, который, едва почувствовав улучшение, вызвался посидеть у постели Григо.

Арго приотворил дверь, и Петр осторожно выскользнул в коридор. Белое лицо математика застыло, как маска. «Наверно, и я такой же», – подумал капитан, поймав взгляд Браги.

Петр тихонько прикрыл за собой дверь и прислонился к стене.

– Ну, как он? – шепотом спросил капитан.

– Уснул, слава богу.

– Улучшения нет?

– Где там! – махнул рукой Петр. – Спасибо, что пока ухудшения нет. Долго заснуть не мог. Бредил недавно.

– Что-нибудь новое?

– Все то же, – сказал Петр. – Забыть не может эти три злополучных витка. Похоже, они превратились в навязчивую идею.

Капитан погладил бороду.

– И Семиглаз от нас отвернулся, – сказал он.

– Семиглаз не всесилен, – вздохнул Петр. – Наверно, найти лекарство против нашей болезни он не в состоянии.

– Что ж, тогда сами поищем для себя лекарство, – сказал капитан.

– Ты о чем, Джой? – спросил Петр.

– Потом, потом… Скажи-ка лучше, что ты даешь Григо? – перевел разговор Джой.

– Любопытная штука, – оживился Петр. – Как ты помнишь, в ответ на наши просьбы дать заболевшим какое-нибудь лекарство Семиглаз ответил отказом. Дать нам он ничего не смог…

– Или не захотел, – вставил Джой.

– Семиглаз ограничился одним-единственным советом: он порекомендовал заболевшим пить побольше воды из фонтана.

– Знаю, сам читал на экране рекомендацию нашего стража, – кивнул капитан.

– Я заметил: когда Григо выпьет воды, ему становится лучше, – зашептал возбужденно Петр.

– Ты считаешь, это действие воды из фонтана? – переспросил капитан.

– Убежден.

– Не знаю, – покачал головой Арго. – С некоторых пор я перестал доверять Семиглазу.

– Нам больше ничего не остается, как доверять ему, – невесело усмехнулся Брага.

– Есть еще одна возможность, – произнес капитан. – Запас воды там имеется? – кивнул он на закрытую дверь.

– Запас воды? – переспросил Петр.

– Ну да, воды из фонтана для Григо на случай, если он очнется, – пояснил Арго.

– Имеется, конечно, – закивал Петр. – Любава принесла, не хочет никак лежать… А что, ты считаешь, не нужно давать воду Григо? Может быть, соберем аппарат для ее перегонки?

– Что это даст? – махнул рукой капитан. – Если Семиглаз надумал нас отравить, он найдет для этого тысячу других способов.

Петр опустил голову.

– Верно, – согласился он.

– Вот что, – сказал капитан. – Ты ступай и оповести всех, кто еще может ходить, пусть соберутся в центральном зале. – Оглянувшись и понизив голос до еле слышного шепота, он пояснил: – Будем готовить штурм.

– А Семиглаз? – шепотом переспросил Брага.

– Продумай, как отключить его. Пусть техники готовят холодное оружие из всех подручных средств.

– Но мы можем повредить систему Семиглаза! – прошептал испуганно математик.

– Именно такова теперь наша цель, – усмехнулся капитан. – Ступай и займись.

– Но… у меня дежурство… – пробормотал Петр.

– Я тебя сменю.

– Да ты на себя взгляни! Тебе лежать надо.

– Ступай, Петр, – сказал капитан. – Это приказ.

Когда Брага скрылся за коридорным поворотом, Джой вошел в комнату. Штурман метался на койке, тяжело дыша. Несмотря на явно высокую температуру – от него так и веяло жаром, – Григо был бледен как смерть.

– Пить, – хрипло попросил Григо, не раскрывая глаз.

Капитан покосился на графин, стоящий рядом на столике, но воды не налил. Ему и самому чертовски хотелось пить.

– Пить, ради всего святого! – повторил штурман и вдруг рывком сел в постели. Невидящие глаза его блуждали.

– Ляг, Григо, – сказал капитан.

Но штурман его не слышал.

– Мы погибнем здесь все! Погибнем, как мухи в оконной раме! – закричал вдруг штурман. – Ну что, ты доволен теперь? Это ты заставил меня сделать три витка вокруг Земли. Ты заставил меня изменить курс «Ориона», чтобы корабль прошел над Австралией. Ты следил за каждым моим шагом, когда мы приближались к Земле…

– Опомнись, Григо, никто за тобой не следил, – сказал Арго и только теперь понял, что штурман обращается не к нему. Арго даже зачем-то обернулся, но за спиной никого не было.

– Ты заманил нас в ловушку, – прошептал Григо и рухнул навзничь.

Арго так и не понял, видел ли его штурман. «Странный бред. И удивительно стойкий», – подумал Арго.

Григо уснул, дыхание его стало ровнее.

Дверь чуть приотворилась, и Брага поманил капитана пальцем.

– Все в сборе? – спросил Арго, выйдя в коридор.

– Все, кто может ходить, – ответил Петр.

Издалека донесся протяжный удар и приглушенные расстоянием возгласы.

– Таран готовят, – пояснил Петр. – Пойдем напролом.

– Надо действовать бесшумно, – нахмурился капитан.

Петр пожал плечами.

– Какая разница? – сказал он. – Семиглаз и так все видит и все слышит.

– Так рассуждать – и браться за дело нечего, – отрезал капитан.

– Как быть с теми, кто не может ходить? – спросил негромко Петр.

Капитан подумал.

– Соорудим носилки и всех возьмем с собой, – решил он.

Оставив уснувшего Григо, они направились в центральный зал. Собравшиеся здесь были взволнованы, как на корабле во время аврала. Несколько человек возились с тараном – стволом дерева, доставленным сюда из оранжерейного отсека. Массивный ствол, очищенный неведомо кем от сучьев, играл роль мостка, перекинутого через ручей. Теперь он должен был сослужить людям новую службу.

– Пить хочется, – сказала Любава и подошла к мирно плещущемуся фонтану.

– Не пей, – сказал капитан.

Любава удивленно посмотрела на него и, ничего не спросив, вернулась к стволу.

– Семиглаз отключен, – сказал Петр, остановившись перед капитаном.

– Весь?

– Кто его знает, весь или нет, – развел руками Петр. – Те проводники, которые обнаружили, мы перерезали…

За стеной здания занималось далекое утро. Облака, все время клубившиеся под полом, приобрели новый, зловещий характер. Прежде серые, иногда полупрозрачные, они налились грозовой чернью.

– Такие облака выпускает осьминог, когда ему плохо, – топнув по полу, сказал кто-то.

– Не делайте ничего лишнего, – предупредил капитан.

Все в течение нескольких мгновений смотрели вниз. Облака, словно сытые змеи, ворочались, будто старались проникнуть сквозь пол в центральный зал.

– Семиглаз недоволен, – сказала Любава.

– Всем не угодишь, – заметил Брок. Он вооружился толстой веткой, придав ей вид копья.

– А на «Орионе» осталась лазерная пушка для распыления метеоритов, – вздохнул Петр.

– Да, вооруженьице у нас не того, – сказал кто-то. – Прямо заметим, примитивное вооруженьице.

– Как у питекантропов, – добавил Брок, щеголявший знаниями по истории Земли.

Джой Арго оглядел собравшихся, задержался взглядом на нескольких носилках, составленных у фонтана. Разговоры смолкли.

– Сейчас разобьемся на штурмовые группы, – сказал капитан. – Первая постарается вышибить дверь. Задача второй группы – удержать пролом: возможно, материал самовосстанавливается…

Белые как мел лица орионцев были полны решимости.

– Я пойду впереди, – сказал капитан, закончив свой короткий инструктаж.

6. ВЕК XXII.

После возвращения на Землю работа поглотила Борцу. Кораблей из космоса приходило немало, и карантинная служба на недогрузку не жаловалась.

Каждую свободную минуту, однако, Борца отдавал своему любимому детищу – машине синтеза. Домой он заезжал нечасто – городскую квартиру Борца невзлюбил после печальных событий, первой жертвой которых стал бедняга Бузивс.

В память о Бузивсе остался портрет обезьяны, сделанный одним из приятелей Борцы, художником-любителем. Писанная маслом картина изображала Бузивса во весь рост, в натуральную величину. Когда после возвращения из клиники невесомости они заехали сюда, Зарика оставила в углу портрета надпись: «Я не забуду тебя. Прощай, Мишка!..».

Сохранил Борца и очки Бузивса, придававшие обезьяне вид сварливой ханжи.

Без Мишки-Бузивса в доме стало пусто, и Борца особенно остро, почти физически почувствовал свое одиночество.

Когда выдавалось короткое свободное время. Борца летел за город, где в старинном дачном коттедже, преобразованном под лабораторию, проводил опыты.

Увлечение Борцы, «род недуга», как говорили его приятели, доставляло ему немало хлопот: машина синтеза не ладилась, капризничала, никак не желала действовать по составленной программе. Силовые поля перепутывались, молекулы своевольничали, частицы рабочего вещества, впрыскиваемые в установку, скапливались совсем не там, где им следовало, и заранее заданная модель в результате искажалась до неузнаваемости.

Борца, однако, с упорством маньяка вновь и вновь повторял опыты, до бесконечности варьируя рабочее вещество. Он знал, что подобным терпением, бесценным качеством экспериментатора, обладали и Эдисон, и Фарадей, и Попов, и вообще все великие изобретатели – от древности до наших дней.

А чем он, Борца, хуже их?.. Тем, что он еще не признан? Но разве те, другие, сразу были признаны?

Прилетев на дачу, Борца наскоро перекусывал и облачался в домашнюю одежду, затем спускался в подвал, к своей установке. Он колдовал, он священнодействовал: варьировал электромагнитные поля, смешивал в различных пропорциях разные вещества. Мельчайшие частицы этих веществ, повинуясь воздействию силовых полей машины синтеза, должны были послушно выстроиться в ряды, образовав модель объекта, которую жаждал получить Борца.

Жажда, однако, оставалась пока неутоленной.

Борца возился, бывало, ночи напролет, взбадривая себя то соком трабо, то – изредка – чашечкой крепчайшего кофе, и непрерывно что-нибудь мурлыкал под нос.

Набор исполняемых песен был у Борцы особый: он признавал только песни собственного сочинения. Иногда – в крайнем случае – он к известному тексту придумывал свою мелодию.

Чужой музыки для Борцы не существовало.

Нельзя сказать, что сочиненные им мелодии отличались высокими достоинствами – во всяком случае, упомянутых достоинств не находили ни старые друзья Борцы, ни Зарика. Однако в том, что касается исполнения собственных песен, Борца был тверд как скала. Даже к «Балладе о вине», любимой поэтической вещи Федора Икарова, Борца умудрился придумать свою мелодию и частенько напевал, ковыряясь в развороченном чреве машины синтеза:

Вино, как человек, имеет сроки – Играть, бродить, янтарно созревать.

Год выдержки – и золотые токи Веселый нрав начнут приобретать…

В отличие от музыки, его собственный стихотворный опус о звезде, которую «распирает лава идей», и о «немыслимом Фарадее», который ставит грандиозные космические опыты, браня своих подручных, был высоко оценен Зарикой. И Борца тут же, что называется, не сходя с места, положил это стихотворение на музыку.

И хотя Зарика демонстративно затыкала уши, едва Борца начинал исполнять свежеиспеченную песню, он не исключал и отнюдь не собирался исключать эту песню из своего «репертуара».

Не проходящее увлечение Борцы машиной синтеза доставляло ему немало хлопот и огорчений: аппарат не ладился, капризничал, не желал включаться. Борца, однако, не терял надежды. Характер у него был кремневый, под стать характеру Зарики.

С Зарикой они каждый день общались по биосвязи. Борца рассказывал о своей работе, о новых кораблях, возвратившихся на Землю, делился огорчениями, связанными с машиной синтеза, одиночеством и тоской. Зарика хвасталась научными успехами – они и впрямь были удивительны.

У Зарики выявился прирожденный талант биолога. Живая клетка была для нее открытой книгой.

Борца не раз порывался прилететь к Зарике на биостанцию, посетить Ласточкино гнездо, но девушка не разрешала этого:

– Понимаешь, у меня здесь налаживается работа. Кажется, начинает что-то получаться.

– Я тебе не помешаю. Поговорим немного, побродим у моря – и я улечу. Думаешь, от работы отвлеку?

– Не в том дело. Борца… – Биосвязь была еще несовершенной, голос Зарики дрожал и прерывался. – Я боюсь, что едва только увижу тебя в Ласточкином гнезде – и вся моя работа полетит вверх тормашками.

– Где же мы встретимся?

– Где угодно.

– В таком случае предлагаю встретиться у меня, за городом. Организуем лыжную прогулку.

– Хорошо, – соглашалась Зарика.

Но Борца чувствовал, что мысли ее витают вдали от лыж, что Зарика продолжает размышлять о своих биологических экспериментах.

– Не откладывай.

– Мне необходимо завершить опыт. Если я его прерву, все погибнет. Придется начинать сначала.

– Сколько тебе для этого потребуется времени? – спрашивал Борца, предчувствуя худшее.

– Думаю, недельки полторы-две, – невинным тоном отвечала Зарика.

– Но ведь к тому времени наступит весна! – с отчаянием восклицал Борца.

– Снег осядет, какие тогда лыжные прогулки, скажи, пожалуйста?

Но Зарика оставалась неумолимой: вне биостанции она себя не мыслила.

Каждодневные переговоры Борцы и Зарики всегда, таким образом, заходили в тупик. Кончался один эксперимент, тут же начинался другой – у Зарики всегда находился веский довод, чтобы отказаться от лыжной вылазки.

– Ты променяла меня на свои вирусы, – заявил ей однажды Борца.

– Ну миленький, ну подари мне еще денька три-четыре! – взмолилась Зарика.

– В последний раз?

Зарика рассмеялась:

– В предпоследний!

Снова и снова увлекаясь все больше и больше, она с восторгом рассказывала Борце о биостанции, о замечательных людях, которые там трудятся, о лаборатории, которую ей недавно выделили, и о том, насколько перспективна и многообещающа ее новая работа. Зарика мечтала синтезировать универсальную вакцину, пригодную на случай неведомой болезни, могущей вдруг поразить человечество. На биостанции в этом отношении были богатые традиции: именно здесь изобрели противоядие, которое в сочетании с невесомостью спасло Борцу, Зарику и других…

– Не хочу, чтобы вновь мог повториться тот кошмар, – говорила Зарика Борце.

– Скоро ты получишь свое снадобье? – спрашивал Борца. – А то снег растает, и мы так и не покатаемся вместе на лыжах.

– Снег еще не раз выпадет и растает… Да и не все гладко у меня.

– У того, кто изобретает, путь не устлан розами. По себе знаю, – утешал Борца.

– Не в розах дело, хотя по цветам ты, как известно, мастер. Трудностей много, – жаловалась Зарика. – Как головы дракона: срубишь одну – вырастает другая.

– Но Ласточкино гнездо поддерживает тебя? – этим традиционным вопросом всегда заканчивались их беседы.

– Поддерживает пока, – отвечала Зарика, и Борца по голосу чувствовал, что она улыбается.

Оба называли биостанцию, на которой трудилась Зарика, не иначе, как Ласточкино гнездо. Так повелось с той памятной ночи, когда Борца провожал Зарику к Чертову пальцу. Название привилось.

Однажды, когда день выдался особенно погожий, и солнце припекало совсем по-летнему, и сосульки на крышах и карнизах таяли, обдавая прохожих брызгами, Борца почувствовал, что больше ждать невозможно: он должен сейчас же, немедленно, услышать Зарику, должен увидеть ее – не по видео, а рядом. С трудом выбрав свободное местечко на скамейке городского сквера, по которому он проходил. Борца сел и постарался сосредоточиться, готовясь к разговору с Зарикой. Затем сунул руку в карман и, сжав в кулаке маленький шарик биосвязи, закрыл глаза. Перед его мысленным взором выплыло лицо Зарики.

– Ты не на работе? – изумилась Зарика.

– Уже освободился. И завтра у меня свободный день. И по этому поводу предлагается, чтобы научный сотрудник биостанции Зарика обратилась к своему профессору с просьбой…

– Знаешь, Борца, – перебила Зарика, – мне пришла счастливая идея: взять в работу сок трабо. Я все время чувствовала, что в нем есть необходимый для опыта ингредиент, но он ускользал… Да его и немного в каждом плоде – всего несколько молекул. Но теперь, кажется, я нащупала правильный путь. Необходимо…

– Необходимо нам с тобой встретиться, – перебил Борца.

– Может быть, на той неделе…

– Сейчас.

– Милый, невозможно, – горячо заговорила Зарика; ее слова одно за одним отдавались в мозгу Борцы. – Это вещество – я еще не придумала ему названия, потому что даже не уверена в его существовании, – ведет себя ужасно капризно. Да, да, представь себе, какая-то мистика. Сегодня оно появляется в плоде трабо, а завтра бесследно исчезает. Именно сегодня…

– Именно сегодня я хочу тебя видеть. А таинственные молекулы появятся и завтра, – сказал Борца.

Что-то в его тоне заставило Зарику заколебаться.

– Право, не знаю… – сказала она.

– Человек не машина. Он не может без отдыха.

– Скажите какое открытие!

– В общем, если мы немедленно не встретимся, я отправлюсь вслед за Бузивсом, – заявил Борца.

– Ты заболел? – встревожилась Зарика.

– И, боюсь, неизлечимо. Только один человек в мире может меня исцелить. Называется моя болезнь…

– Ладно, – неожиданно согласилась Зарика. – Ты упрям, как сорок тысяч роботов. Где встретимся?

– Вот это деловой разговор! – обрадовался Борца. – Лыжи я для тебя припас. Буду ждать тебя в Музее звездоплавания. Оттуда до моего загородного коттеджа рукой подать.

В музее в этот день было немного народу. Они побродили по дорожкам, посмотрели несколько новых экспонатов. Космодром недавно реконструировали, и ступать по его новеньким плитам было приятно. Повсюду, словно зубцы скал, возвышались острые носы устаревших ракет.

Несколько фраз, которыми они обменялись, начинались со слов: «А помнишь?».

Борца рассмеялся.

– Знаешь, я подумал, что у нас с тобой уже есть общее прошлое, потому что есть воспоминания, – сказал он.

– Я тоже подумала об этом, – тихо произнесла Зарика.

Борца посмотрел на Зарику. С тех пор как они расстались в горах, в чем-то она изменилась. Он заметил это только сейчас, хотя по видео они виделись часто. Возмужала? Стала строже, сдержанней?

– Как тебе работается? – спросил он.

Зарика улыбнулась.

– Об этом я докладываю вашей милости каждый день, – сказала она.

– А я хочу слушать твой голос. Скажи, неужели тебе и впрямь пришлось начинать от нуля? – спросил Борца.

Ход его мысли был понятен Зарике.

– Почему же от нуля, – сказала она. – Кое-какие знания, приобретенные на «Альберте», мне пригодились. Правда, немного. Кое-что устарело. Зато знания, которыми меня нафаршировали в Гостинице «Сигма»… Знаешь, обучение во сне – великая штука! – заключила Зарика.

– И ты усвоила их? Не лежат эти знания мертвым грузом?

– Как тебе сказать… – сощурилась Зарика. – Иногда, когда мы обсуждаем с профессором какой-нибудь вопрос и он вдруг ввернет что-нибудь мудреное, меня так и подмывает сказать: «Я этого не знаю». И вдруг из глубины памяти всплывает… И я, как равная, говорю с ним, да еще спорю!

– Я часто вспоминаю, как встретил тебя близ «Сигмы», – сказал Борца. – Так волновался, что сердце чуть не выскочило.

– Кстати о «Сигме», – остановилась Зарика. – Ласточкино гнездо получило интересное задание – сделать для нее биологическую защиту. Покрыть всю территорию куполом силового поля.

– То-то порадуешь ты моих друзей-орионцев! – усмехнулся Борца.

– А когда они вернутся?

– Не скоро, – ответил Борца, и тень набежала на его лицо.

Они выбрали свободный автолет и взмыли в весеннее небо. Снега на полях потемнели и осели.

Машина набрала высоту и легла на заданный курс.

– А знаешь. Борца, – сказала Зарика, – не только ты один вспоминаешь о Гостинице «Сигма». Я на Земле не так уж долго, но успела убедиться, что многие земляне говорят и думают о «Сигме». Почему?

Борца посмотрел на Зарику.

– В двух словах не объяснишь, – сказал он.

– Ну, а все-таки?

– Видишь ли… Так уж получилось, что с Гостиницей «Сигма» каждый человек на Земле так или иначе чем-то связан, – подумав, сказал Борца.

– Ну уж каждый, – усомнилась Зарика.

– Каждый, – подтвердил Борца.

– А, речь идет о том, что в «Сигму» попадают глубокие предки нынешних землян? – предположила Зарика. – Ты имеешь, наверно, в виду выходцев из прошлого, от которых тянутся родственные нити к нынешнему поколению?

– И это, конечно, тоже, – кивнул Борца. – Но дело не только в молодых дедушках и бабушках, которые вдруг вынырнули из прошлого века. Главное, по-моему, в другом.

– В чем же?

– А в чем, я даже объяснить тебе затрудняюсь, – после паузы признался Борца.

– Тогда давай-ка начнем с тебя, – предложила Зарика. – Что она означает для тебя, Гостиница «Сигма»?

– Я-то особая статья, – улыбнулся Борца. – Посуди сама. Разве я могу быть беспристрастен, если Гостиница «Сигма» подарила мне…

– Ясно, ясно, – перебила Зарика. – А если бы меня, предположим, не было?

– Как – не было?

– Ну, если бы я вернулась на Землю в другом столетии… Это вполне могло случиться, если бы «Альберт» избрал другой режим полета, – пояснила Зарика. – Тогда, выходит, ты не имел бы к Гостинице «Сигма» никакого отношения? Так, что ли?

– Нет, не так, Зарика, – покачал головой Борца, глядя вниз, на заснеженные пространства. – Все равно я не мог бы не думать о «Сигме». Я строил ее, – произнес он с гордостью.

– Правда? Какое счастье тебе выпала – сказала Зарика. – Ты помогал осуществлять стыковку человеческих поколений… Подобно тому, как стыкуют в космосе корабли…

Они помолчали.

– Ладно, с тобой вопрос ясен: ты строил «Сигму», потому и думаешь о ней, – нарушила паузу Зарика. – Ну, а те, кто не строил это удивительное сооружение… Они-то почему все время возвращаются к нему в мыслях?

Борца усмехнулся.

– Те, кто не строил… – медленно повторил он слова Зарики. – А знаешь ли ты, милая девочка, таких людей на Земле, пожалуй, и не найдется.

– Как – не найдется? – поразилась Зарика. – Ты хочешь сказать, что Гостиницу «Сигма» строили все люди, ныне живущие на Земле?

– И не только на Земле, – сказал Борца. – В проектировании и построении Гостиницы «Сигма» участвовали и люди, живущие на других планетах, уже освоенных и только осваивающихся… Конечно, доля участия разных людей в строительстве на Австралийском континенте была различна. Но так или иначе, можно смело сказать, что в создании этого величественного сооружения участвовало все человечество. Да что я говорю в прошлом времени – «участвовало»? – воскликнул Борца. – Гостиницу «Сигма» продолжают непрерывно достраивать и совершенствовать.

– Да, я обратила внимание, когда была там, – кивнула Зарика.

– Гостиница «Сигма» все время в работе, – сказал Борца. – Жизнь не стоит на месте. Каждый год, каждый день приносят нам открытия, которые все глубже раскрывают тайны космоса и ядра, жизни и материи, времени и пространства… Гостиница «Сигма» воплощает в себе все самое передовое, последние достижения науки, что привезли с собой звездопроходцы из самых далеких и дерзких рейсов в глубины безбрежности…

– Значит, и то, что привез «Альберт»… – с волнением начала Зарика.

– Наверняка, – сказал Борца, уловивший суть вопроса Зарики с полуслова.

– Поэтому Гостиница «Сигма» вечно переделывается, улучшается, растет.

– Так будет всегда?

– Всегда.

– Вы называете «Сигму» гостиницей… А ведь это не просто гостиница, – сказала задумчиво Зарика.

Борца ничего не ответил. Он озабоченно следил за пультом: траектория полета машины почему-то отклонилась, хотя пока и не сильно, от заранее заданного курса, изображенного на стереокарте светящейся пунктирной линией. Подобные вещи, увы, иногда случались – автолет не был такой уж совершенной машиной. В данном случае важно было установить причину отклонения от курса. Наскоро обозрев приборы. Борца не сумел обнаружить неисправность, и это немного обеспокоило его.

– Что-нибудь случилось? – спросила Зарика.

– Ничего, – сказал спокойно Борца.

Зарика поправила волосы.

– Тут, на Земле, я поняла, что Гостиница «Сигма» – это не просто место, где экипажи возвращающихся из космоса кораблей проходят, так сказать, ускоренный курс обучения, чтобы догнать землян, от которых они отстали во времени, – сказала она. – Гостиница «Сигма», если хочешь знать, – это величайший символ. И, пожалуйста, не смейся, – добавила она, хотя Борца и не думал смеяться: он манипулировал у пульта, стараясь не вызвать подозрений у беспечно щебечущей Зарики. – Ты только представь себе, Борца,

– увлеченно продолжала Зарика, – какой это благородный символ – сигма! Сумма. Нет, это не просто математическое понятие – здесь нечто большее. Ведь это сумма, означающая единение всего человечества…

Борца слушал Зарику вполуха. Отклонение аппарата от курса все больше беспокоило его. Неужели придется вызывать аварийную службу?

Стараясь держаться невозмутимо, он еще раз пробежал взглядом по разнокалиберным шкалам приборов на пульте. Ага, вот оно! Как это он сразу не обратил внимания на эту скромную стрелку в углу приборной доски?

Борца едва не чертыхнулся. Облегченно вздохнул и вытер повлажневший лоб.

Оказывается, он всего-навсего забыл учесть поправку на ветер…

Свирепые порывы весенней бури, нередкой в это время года в австралийских широтах, сбили автолет с курса. Теперь-то наставить машину «на путь истинный» было для Борцы делом несложным.

– Ты не слушаешь меня? – спросила внезапно Зарика.

– Слушаю.

– И можешь повторить то, что я только что сказала?

– Гостиница «Сигма» означает единение всего человечества, – чуточку торжественно произнес Борца и, убрав руки с пульта, откинулся в кресле.

Зарика посмотрела на его мужественное лицо, обращенное к ней в профиль.

– Да, единение всего человечества… – сказала она. – И не только человечества нынешнего, не только людей одного времени, не только людей, живущих, короче говоря, в одну историческую эпоху. Нет! Гостиница «Сигма».

– это еще и живой контакт разных эпох. Это братское рукопожатие через хребты столетий. Значит, сама смерть отступает перед людьми. Значит, все, понимаешь, – все человечество, не только настоящее, но и прошлое, и будущее, – это единая семья, собравшаяся в Гостинице «Сигма»!..

– Собирается-то, положим, не вся семья, – заметил Борца. – Ты забыла, наверно, о смерти. Ее могущество ослаблено, но смерть до сих пор не побеждена.

– Я верю: человек победит смерть, – сказала Зарика, и глаза ее заблестели.

– Ты говоришь как мечтатель.

– Нет, как биолог, – возразила Зарика.

– Смерть пытались победить многие, – сказал Борца. – А что толку? Все равно человек умирает. Таков, надо полагать, закон природы. Смерть – естественный финал для всякого живого существа. Даже звезды умирают…

– Не знаю, как там обстоит дело со звездами, – сказала Зарика, – но что касается неизбежной смерти для человека, то здесь ты глубоко заблуждаешься: смерть, я убеждена в этом, – не закон, а отклонение от него, аномалия, которую необходимо устранить.

– И что же будет потом, после победы над смертью? – спросил Борца. – Бессмертие?

– Бессмертие.

– А ты не преувеличиваешь?

– Если и преувеличиваю, то самую малость, – сказала Зарика. – Моя мечта.

– сделать человека бессмертным – зиждется на реальной основе. Дело в том, что одиночная клетка – я имею в виду простейший одноклеточный организм – практически бессмертна. Делясь, простейший одноклеточный организм может жить неограниченно долго.

– Человек – не клетка.

– Верно. Но он состоит из клеток… – сказала Зарика. – Улавливаешь мою мысль?

– Люди всегда о чем-нибудь мечтали, – произнес Борца, – начиная с пещерных времен… А теперь уж и звезд касаются рукой – и все равно продолжают мечтать о чем-нибудь красивом и недостижимом.

– А как ты думаешь, Борца, – спросила Зарика, – всякая мечта со временем становится явью? Что говорит на этот счет история? Ты ведь разбираешься в ней.

Борца минуту подумал.

– Трудный вопрос, – сказал он.

– А какая мечта у людей была самая яркая? Самая, если можно так сказать, долгая? И самая… неосуществимая? – подумав, добавила Зарика.

– Ого, сколько условий зараз! – громко сказал Борца. Он наморщил лоб, соображая. Затем не спеша, словно раздумывая, произнес: – Пожалуй, самая яркая, самая долгая и самая неосуществимая мечта человечества – это машина времени.

Зарика всплеснула руками.

– Ну конечно! – воскликнула она. – Как это я сама не догадалась? Разве изобретатель в ответ на такой вопрос может назвать что-нибудь, кроме машины?

Борца упрямо мотнул головой.

– И все-таки я прав, – пробасил он.

– А я говорю – нет.

– Докажи, что я неправ.

– Это нетрудно, – улыбнулась Зарика. – Я согласна с тем, что машина времени – это чудесная мечта человечества, согласна с тем, что о машине времени грезили давно. Но почему ты считаешь эту мечту неосуществимой? Ведь машину времени изобрели. Мне странно, что ты, изобретатель и историк, не знаешь об этом. Поразительная неосведомленность!

Борца бросил взгляд на Зарику: лицо девушки было серьезным.

– Разыгрываешь? – на всякий случай спросил он небрежным тоном.

Зарика пожала плечами.

– Честное слово, и не думала, – сказала она.

Борца, сжав поручни, подался вперед.

– Стоп! Давай по порядку, – произнес он. – Ты хочешь сказать, что люди изобрели аппарат, погрузившись в который, можно путешествовать во времени?

Девушка кивнула.

– Значит, это открытие произошло совсем недавно… – пробормотал Борца.

– А ты почему мне не сказала о нем?

– Разве я могла подумать, что ты такой темный? – бросила Зарика.

Борца покраснел.

– Когда мы были в госпитале… там, на спутнике, в невесомости… я не успел просмотреть несколько последних номеров «Анналов физики», – пробормотал Борца, полуотвернувшись.

Его самолюбие было уязвлено. Он-то считал свои познания по истории науки и техники безупречными. Стоило ему, однако, на миг ослабить внимание к научной периодике – и пожалуйста: он упустил открытие, да еще такое сногсшибательное! Шутка ли сказать – машина времени!

Полно, да может ли это быть? Сомнения с новой силой нахлынули на Борцу.

– Когда изобрели машину времени? – спросил он.

– Давным-давно. Машине времени не одно столетие.

– А говоришь – не разыгрываешь! – с досадой произнес Борца. Ему жаль было расставаться с мыслью, что машина времени наконец-то изобретена.

– Нисколько не разыгрываю, – сказала весело Зарика.

– Та-ак, – протянул Борца тоном, не предвещающим ничего хорошего. – Но если ты, коварная, обманешь…

– То что тогда?

– Двенадцать поцелуев без всяких разговоров, – выпалил Борца. – Ну как, идет?

– Идет, – согласилась Зарика.

– Итак, изобретена машина времени. Изобретена давным-давно, – сказал Борца. – И ты утверждаешь, что я при этом ее и в глаза не видел?!

– Вот этого я как раз и не утверждаю.

– Значит, я видел машину времени?

– Конечно, видел.

– Один раз?

– Много раз.

– Так, может, я и бывал в ней, в машине времени? – воскликнул Борца.

– Бывал, конечно. И неоднократно. – Зарика посмотрела, на озадаченное лицо Борцы и расхохоталась.

Борца поднял руки.

– Сдаюсь, – сказал он. – Ну-ка, расскажи, что это за таинственная машина времени, в которой я бывал, сам того не подозревая?

Зарика приняла серьезный вид, но озорно блестевшие глаза выдавали ее.

– Существует много типов машин времени, – начала она издалека. – Некоторые из них, более ранние, устарели, в них можно совершать лишь небольшие прыжки во времени. Другие, совершенные, позволяют перепрыгнуть через несколько столетий…

– Так-так, картина ясна. Значит, можно сесть в машину времени и перепрыгнуть через несколько столетий, – меланхолически кивнул Борца и вдруг, стремительно перегнувшись через ручку кресла, попытался обнять Зарику.

Девушка успела увернуться.

– Что это значит, товарищ изобретатель? – строго произнесла она.

– Это значит, – сказал Борца, – что я хочу получить выигранные мною двенадцать…

– Ничего ты не выиграл! – перебила Зарика.

– И машина времени существует?

– Ну конечно, существует! – Зарика засмеялась и взъерошила волосы Борцы. – А скажи-ка, дружок, где мы с тобой впервые встретились? Ну?..

– На борту «Альберта»…

– Нет. В машине времени!

Борца хлопнул себя по лбу.

– А в этом есть резон, – сказал он. – Любой космический корабль дальнего следования – это одновременно и машина времени. Так?

Зарика кивнула.

– Если бы это было не так, зачем бы понадобилось строить Гостиницу «Сигма»? – сказала она.

– Ты права, – согласился Борца. – Пронзая пространство в быстром космическом корабле, человек одновременно совершает прыжок во времени, хочет он того или не хочет…

– Признаешь свой проигрыш, изобретатель? – хлопнула в ладоши Зарика.

– Минутку… Нет, не признаю! – сказал Борца. – Что это за машина, на которой можно ездить только в одну сторону? С помощью ракеты можно действительно совершить прыжок во времени, но только в будущее. А как же быть с прошлым?

– Я и не говорила, что «Альберт», как и другие космические корабли, – это идеальные машины времени, – пожала плечами Зарика. – Но лучше что-то, чем ничего. А когда-нибудь земляне, возможно, научатся полностью управлять временем. Тогда можно будет попасть в любую точку прошлого или будущего так же просто, как сейчас переместиться в нужную точку пространства на автолете. О победе людей над временем говорил в полете капитан «Альберта»…

– Владелец табакерки? Помню…

– Наш капитан был фанатически убежден, что, раскрыв тайну гравитации, люди взнуздают время, смогут управлять им, словно течением реки, – сказала Зарика. – Там, близ Беты Персея, он даже ставил опыты, которые могли помочь раскрыть природу тяготения. Но у капитана ничего не вышло, – вздохнула она.

– Твой капитан большая умница, – сказал Борца. – Он не собирается стать физиком?

– Что ты. Борца! – Зарика от возмущения подскочила на сиденье. – Наш капитан – старый космонавт. Даже на борту «Альберта», когда мы возвращались на Землю, он уже мечтал о новом полете.

– Жаль, – сказал Борца. – Оставшись здесь, он мог бы стать одним из ведущих физиков Земли.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что он самолично пришел к идее связи времени и тяготения.

– Об этом знал еще Эйнштейн.

– Ну да, теоретически. А твой капитан подошел к мысли о том, что временем можно управлять, как течением реки. Наши физики тоже до этого додумались. Но времени им для этого, как видишь, понадобилось значительно больше, чем капитану «Альберта»…

– А вы на Земле уже раскрыли природу тяготения? – спросила Зарика.

Борца развел руками.

– Наши физики бьются лбом о стенку, – признался он. – Орешек оказался крепким.

– Плохо стараетесь, – сказала Зарика. – Мы-то, альбертиане, считали, что сотни лет на это дело вам окажется вполне достаточно.

– Видишь ли, в чем загвоздка… Чтобы поставить опыты, раскрывающие сущность гравитации, необходимы поля тяготения, чудовищные по силе, – пояснил Борца. – Потому-то, видимо, у твоего капитана ничего не получилось: притяжение Алголя оказалось слишком слабым. И у земных физиков нет пока что в распоряжении достаточного по мощности поля тяготения.

– Земные физики могут полететь к звездам… – сказала Зарика.

– Обычные звезды для этих экспериментов не подходят, – сказал Борца. – Они имеют слишком слабые поля тяготения.

– Ты говоришь – обычные звезды? – подняла брови Зарика. – Выходит, есть и необычные звезды?

– Да.

– Не знала… Их, наверно, открыли во время нашего полета, – сказала Зарика. – Алголь – звезда обычная?

– В общем-то, да.

– Несмотря на опыты, которые ставил там немыслимый Фарадей, подручных браня?

– Злючка!..

– А какие звезды ты называешь необычными? – спросила Зарика.

– Звезды, которые не видны.

– Невидимые миру звезды?

– Да.

– Теперь ты меня решил разыгрывать?

– Честное слово. Зорька, есть на небе такие звезды, которые не видны, – сказал Борца.

– Как же их астрономы наблюдают?

– В телескопе такие звезды представляются в виде черного провала, бездонной ямы, пропасти, – сказал Борца. – Их так и называют – Черные звезды. Я тебе уже рассказывал об одной из них. О Тритоне, к которому полетел капитан Икаров.

– Разве Черные звезды не светят, как обычные? – спросила Зарика.

Борца покачал головой.

– По-моему, Черная звезда – самое грандиозное явление, которое только можно вообразить, – сказал он. – Притяжение Черной звезды настолько чудовищно, что она сама не выдерживает его и ломается, охлопывается. Так рушится под собственной тяжестью дом, если его конструкция неудачна. Обломки Черной звезды, подвластные огромному тяготению, летят к центру со скоростью, очень близкой к световой.

– Космическая катастрофа…

– Невидимая для нас, – подхватил Борца. – Потому что ни один световой луч, как ты знаешь, не может оторваться от Черной звезды – тяготение не позволяет.

– Получается, Черная звезда – это ловушка, из которой нет выхода, – произнесла задумчиво Зарика. – Если «Пион» приблизится к Черной звезде, он станет ее вечным пленником. Как же Икаров сможет вернуться на Землю?..

В разговорах Зарика и Борца часто возвращались к капитану Икарову. И не мудрено: полет «Пиона» был в те годы едва ли не основной темой бесед землян.

– Ты видела в цирке, как канатоходец идет по канату? – ответил Борца вопросом на вопрос Зарики.

Девушка кивнула.

– Главное для канатоходца – удержать равновесие, – продолжал Борца. – Примерно такая же задача будет стоять перед капитаном Икаровым, когда он приблизится к Черной звезде. Если «Пион» подойдет к Черной звезде слишком близко, он не сможет вырваться из плена, тут ты права. Если капитан выведет корабль на слишком удаленную от Тритона орбиту, оторваться от звезды он сумеет, но гравитационное поле может оказаться слишком слабым.

– Ну и что?

– Тогда опыты по изучению тяготения ничего не дадут, как это бывало уже неоднократно. Ведь при удалении от звезды ее гравитация ослабевает. Вот тут-то капитану Икарову и нужно будет прошагать по канату, – негромко закончил Борца.

Зарика вздохнула:

– Интересно, о чем он сейчас думает, бесстрашный капитан Икаров?..

Они помолчали, глядя вниз. Зарика, о чем-то задумавшись, играла многоцветным шариком биопередатчика, подбрасывая его в руке.

«Хорошо, что не понадобилось прибегать к биосвязи, вызывая помощь в воздухе», – подумал Борца и перевел взгляд с биопередатчика Зарики на пульт управления автолета: траектория их полета окончательно слилась с заданной кривой.

– Черные звезды, гравитация, космос, ракетные корабли – машины времени… Все это, конечно, хорошо, – сказала Зарика, как бы подводя черту под их затянувшимся разговором. – Но я, знаешь ли, считаю так: каждому свое. И хотя я, как говорят у вас на Земле, девушка со звезд, небо меня не влечет. Для меня самое главное и интересное дело в мире – биология.

– Я понял это сразу, когда впервые увидел тебя в каюте «Альберта», – сказал Борца. – У тебя в руках была книжка по биологии, и я мысленно окрестил тебя «царевна с учебником».

Автопилот сообщил, что аппарат приближается к цели. Голос его был неприятен и чем-то напомнил Зарике рычание Бузивса.

За иллюминатором проплыла стая птиц, вытянутая клином. Впереди, тяжело махая крыльями, летел вожак. Он вел стаю, преисполненный чувства собственного достоинства, а также ответственности за всех, кто летел за ним. Даже аппарат, пронесшийся рядом, не заставил его свернуть с пути. А может быть, птицы привыкли к каплевидным машинам, бесшумно бороздящим воздушный океан?..

– Величайшее чудо в мире – это жизнь, – убежденно произнесла Зарика. – А главный человек – биолог.

– Ошибаешься: изобретатель.

– Ну, с этим мы еще поспорим!

Машина, послушная программе, пошла на снижение.

– Под нами плантации трабо, – сказал Борца.

Зарика присмотрелась. Кое-где можно было заметить оранжевые точки – плоды трабо.

– Трудно было привить трабо на Земле? – спросила Зарика.

– Долго не удавалось, – ответил Борца, – лет сто. Между прочим, именно в этих краях некогда произошло открытие, которое может тебя заинтересовать как биолога. С Венеры шла ракета-автомат с грузом трабо. По пути она попала в метеоритный поток и повредила свою систему управления. Над Австралией система отказала. Представь себе девятисоттонную громаду, которая каждую секунду может увеличить угол атаки и врезаться в землю. Дело, правда, обошлось благополучно. Выпустили перехватчик. Он пытался в воздухе поправить дело, но это оказалось невозможным.

– Корабль подорвали?

– Нет, просто разрезали на куски лазером, – сказал Борца. – А груз потом собрали. Часть трабо просыпалась над заповедником, который примыкает к космодрому. Через два года заметили, что на одном из участков заповедника количество зверья сильно возросло. Пошел туда лесничий. Видит.

– ложбинка, а в ней настоящее столпотворение. Теснятся там животные, позабыв про свои обычные распри. Подходит он ближе, видит – низкорослый куст, синеватые листья, а на ветках висят странные оранжевые плоды. Животные их нюхают и лижут. Кенгуру для этого нагибается, полевая мышь – встает на задние лапы… Долго стоял лесничий, до самого вечера. Когда стемнело, плоды трабо – а это были они – начали светиться. В общем, оказалось, что один из множества затерявшихся плодов не погиб, а пророс и дал начало новому, земному трабо.

– Почему же он пророс? – с любопытством спросила Зарика. Рассказ Борцы заинтересовал ее.

– Этот вопрос долго обсуждался, – сказал Борца. – В конце концов биологи пришли к выводу, что причина – в лазерном облучении. Когда перехватчик разрезал грузовую ракету, тысячи и тысячи плодов трабо получили облучение в разных дозах, и только для одного-единственного из них доза оказалась благотворной, увеличив его жизнестойкость.

– Ну, а поведение животных?

– Кто его знает? – пожал плечами Борца. – Любят они трабо, и все. Разве любовь можно объяснить? Разве это необходимо?

– И что, животные до сих пор ходят к плодам трабо? – спросила Зарика.

– Регулярно, как туристы в Музей космонавтики.

– Я должна посмотреть все это, – сказала решительно Зарика. – Увидеть, как растет земное трабо, потрогать его плоды…

– И надкусить?

– И надкусить, – подтвердила Зарика.

– Вот и определился маршрут нашей лыжной вылазки, – сказал Борца.

Приземлившись, Зарика и Борца направились к дому, полузанесенному снегом. Вчерашний обильный снегопад постарался вовсю. То Зарика, то Борца по пояс проваливались в сугробы, поскольку Зарике вздумалось идти к дому не по аллее, а напрямую. Издали дом напоминал неподвижную полупрозрачную медузу.

– У нас в «Сигме» тоже был дом, стены которого меняли прозрачность, – сказала Зарика.

– Опять! – воскликнул Борца, воздев руки.

– Что – опять? – не поняла Зарика.

– Опять мы предаемся воспоминаниям!

Они посмотрели друг на друга и расхохотались.

Взойдя на крыльцо, счистили снег, затем Зарика пошла бродить по комнатам первого этажа, а Борца занялся чаем – эту важную работу он никогда не передоверял робу.

– Отдых? – спросил Борца после чаепития.

– Лыжи, – сказала Зарика.

Они вышли. Борца помог Зарике застегнуть крепления.

– Делай, как я, – сказал он. – Спешить не надо.

Поначалу дело шло туго. Зарика, пытаясь вырваться вперед, часто падала, но постепенно она освоилась, так что Борца в конце концов был вынужден признать, что Зарика – способная ученица.

Мохнатый белый зверек вырвался из-под самых лыж девушки и крупными скачками умчался прочь.

– Эгей, косой! – крикнул Борца.

Снег под лыжами оседал, и идти было нелегко. Они вошли в рощу.

Зарика воткнула палки в снег.

– В воздухе пахнет весной, – сказала она. – Подумай, как время бежит.

– Время… А мы могли и не встретиться во времени, – сказал Борца. – Даже подумать страшно. Избери «Альберт» другой режим полета, другую скорость – и между нами пролегли бы десятилетия.

Зарика прислонилась к сосне.

– Постигнут ли когда-нибудь люди время? – вздохнула она.

– Люди оседлают время, – сказал Борца. – Они смогут плыть куда угодно по реке времени.

– Как это ты представляешь себе – плыть куда угодно по реке времени? – спросила Зарика.

– Не знаю, – признался Борца. – А разве могли себе, скажем, раньше представить, что такое электрон? Его мыслили то твердым шариком, то волной, то еще чем-нибудь. А теперь известно, что электрон ни то, ни другое, ни третье. Так, наверно, и со временем будет.

Побывав на плантации трабо, полюбовавшись паломничеством зверья к оранжевым плодам, они вернулись домой.

Внутри дом был более просторным, чем можно было судить по его внешнему виду.

– Так вот где ты проводишь свободное время, – сказала Зарика. – А где твоя лаборатория?

– Внизу.

Они отдохнули после лыж, и вечером Борца повел Зарику показывать свои сокровища. Спустившись по винтовой лестнице, они попали в узкий коридор. В него выходило несколько дверей. Лампочек не было – светились сами стены. К такому способу освещения Зарика уже успела привыкнуть.

– Многое из того, что ты сейчас увидишь, – обычное дело с точки зрения нынешних физиков, – предупредил Борца, останавливаясь. С этими словами он толкнул дальнюю дверь, в которую упирался коридор.

Посреди комнаты свободно висел ничем не поддерживаемый прозрачный шар, в центре которого пылала раскаленная точка. Она была настолько ярка, что Зарика невольно зажмурилась и сразу же отвела глаза.

Кроме шара, в комнате ничего не было.

Борца вынул из кармана две пары очков и одну из них протянул Зарике.

– У Бузивса были такие, – сказала Зарика.

– Не совсем. А ты надень их, – предложил Борца.

Когда Зарика надела очки, все вокруг преобразилось. Бетонные стены перестали быть непроницаемыми. Там, в их глубине – или за ними? – угадывались бесформенные облака разных тонов. Одни уплывали вдаль, другие двигались в сторону Зарики, третьи медленно вращались на месте, подобные галактическим туманностям.

– Что это? – только и сказала Зарика. – Это… далеко?

– Нет, – улыбнулся Борца. – Гораздо ближе, чем ты думаешь. Облачка, которые ты видишь, – это силовые поля атомов, образующих стены комнаты.

Зарика сняла очки.

– Значит, эти туманности движутся внутри стен? – спросила она.

– Конечно.

– Разве можно увидеть магнитное или электрическое поле? – удивилась Зарика.

– А почему бы и нет? Поле так же материально, как и частица, – ответил Борца.

Зарика обвела взглядом стены.

– А теперь надень очки и посмотри на шар, – предложил Борца.

Переведя взгляд на шар, Зарика едва не вскрикнула. В глубине его пульсировали какие-то разноцветные жилки, перебегали огоньки, вспыхивали и гасли искры. И в середине по-прежнему пылало маленькое солнце. Из него толчками изливалась ярко-алая струя, разбивавшаяся затем по спутанной системе капилляров.

– Словно сердце, – прошептала Зарика, не в силах отвести взгляда от пульсирующего шара.

– А это и есть сердце, – ответил Борца. – Сердце машины синтеза.

– Почему шар не падает?

– Его удерживает магнитное поле.

– Знаю, – кивнула Зарика. – На «Альберте» в таких магнитных ловушках содержались брикеты антивещества, чтобы они не вошли в соприкосновение с обычным веществом. А где же сама машина синтеза, о которой ты столько говорил?

– Сейчас покажу, – сказал Борца.

Они вошли в большую, почти темную комнату. Зарика остановилась у порога.

– Ничего, глаза сейчас привыкнут, – произнес Борца.

Из мглы стали проступать контуры чего-то огромного, высящегося посреди комнаты. Зарике показалось, будто невидимая птица слегка коснулась крылом ее лица. Инстинктивно она сделала шаг назад. Установка источала ветер. Или, может быть, таково было действие силового поля?

Глаза Зарики постепенно привыкли к слабому свету, струившемуся неизвестно откуда.

– Как она работает? – прошептала Зарика, протянув руку в сторону машины.

– Увы, пока она не работает, – вздохнул Борца. – И не знаю, будет ли.

– А как должна работать?

– Я же объяснял тебе, – сказал Борца. – Что нужно, чтобы собрать какую-нибудь машину? Прежде всего – чертеж. Затем – необходимые материалы. Человек вырезает, выплавляет, вытачивает на станке нужные детали, затем собирает их, пригоняет друг к другу – и машина готова. А я подумал: почему не посмотреть на вещи шире? Ведь любая машина – это не что иное, как разные количества разного материала, соответственно обработанного, и эти материалы распределены в пространстве так, как этого требует рабочий чертеж. Ну, а любое вещество – это сгусток соответствующих атомов и молекул, не так ли? Потом мне пришло в голову: а почему бы не распределять в пространстве эти атомы и молекулы с помощью силовых полей? И вот перед тобой воплощение моей идеи. Все вроде на месте, механизм ясен, только вот как запустить его, ума не приложу, – закончил Борца.

– Что ты хочешь получить в своей машине синтеза? – спросила Зарика.

– О, для начала хоть бы какой-нибудь пустячок, – сказал Борца. – Я пробовал с помощью силового поля получить из кусочка серебра вилку – ничего не вышло. Пытался собрать из молекул алюминия крохотный подъемный механизм – с тем же успехом. Я проводил тысячи опытов, без устали менял поля, варьировал рабочие вещества, но до сих пор не добился никаких результатов. Перед тобой типичный изобретатель-неудачник, – с горечью заключил Борца.

– Но я знаю, что ты изобретал и другие вещи, и они тебе удавались, – сказала Зарика.

Борца покачал головой.

– Все прочее, что я делал, связано с машиной синтеза, все ей посвящено,

– сказал он. – И логические цепи, и ячейки памяти… Но что в них толку, если машина синтеза все же не работает.

– А сейчас какое там рабочее вещество? – спросила Зарика, кивнув в сторону установки.

– Я задумал одну хитрую штуку. – Борца понизил голос. – В качестве рабочего вещества решил попробовать органические соединения, распыленные на молекулы. Главная составная часть этой смеси, которая находится в контейнере, – табак…

Зарика бросила на Борцу быстрый взгляд.

– Да, тот самый, – подтвердил Борца. – Не бойся, эти стенки ничего не пропускают.

Девушка присмотрелась к однородной зеленоватой массе, заполняющей огромный куб контейнера.

– Механизм действия установки ясен. Только вот как запустить его, не знаю, – донеслись до нее грустные слова Борцы.

Когда Борца упомянул про табак, на Зарику нахлынули воспоминания. Припомнился ей «Альберт», который без устали нес их экипаж столько лет, а теперь его готовят к тому, чтобы поставить на вечный прикол в Музее звездоплавания. Всегда есть что-то грустное в том, когда ветеран выходит в отставку…

Перед Зарикой в глубине контейнера начали медленно проступать размытые контуры какой-то продолговатой туманности. От туманности отходили щупальца, они подрагивали в такт какому-то ритму. «В таком ритме работает сердце установки», – припомнила Зарика. В туманности, которая меняла формы, Зарике вдруг почудились знакомые контуры. Подойдя вплотную к установке, она присмотрелась внимательнее. Вот строгие линии ракетных дюз… Сдавленный шар головного отсека… Переходные камеры… Да ведь перед ней «Альберт», только уменьшенный в несколько тысяч раз!

Зарика обернулась к Борце и хотела ему что-то сказать, но он схватил ее за руку с такой силой, что она чуть не вскрикнула, и прошептал:

– Тише! Ничего не говори, молчи, умоляю… И думай, думай…

– О чем?

– Ты ведь подумала сейчас об «Альберте», не правда ли? Вот и думай все время о нем.

Зарика добросовестно думала об «Альберте», и туманность внутри куба приобретала все более отчетливые очертания. Теперь уже не было никаких сомнений – машина синтеза воспроизвела модель корабля.

– Думай еще… еще… – просил, умолял, требовал Борца.

Но модель в контейнере начала таять, словно кусочек сахара, брошенный в горячий кофе. Сначала исчезла плоская чаша в корме – фотонный отражатель, или парус, как называли его альбертиане; затем растаяла груша оранжерейного отсека; после нее наступил черед астрономической обсерватории, расположенной сразу за головным отсеком. Еще несколько минут – и в контейнере снова была лишь однородная зеленоватая масса.

Как жалел Борца, что не захватил с собой кино– или хотя бы фотоаппарат!

Когда они вышли из комнаты, Борца остановился и произнес:

– Ты принесла мне счастье, Зарика.

Девушка улыбнулась.

– Хорошо, только отпусти мою руку, – попросила она.

Борца смешался.

– Извини, – пробормотал он. – Ты же знаешь, этой минуты я ждал всю жизнь. Сегодня машина синтеза впервые заработала… благодаря тебе.

– Что же все-таки произошло? – спросила Зарика, когда они поднялись наверх.

– Откровенно говоря, я пока ничего не понимаю, – развел Борца руками. – Все мои расчеты спутаны. Неужели поля можно вызывать не только индуцированием, но и простым напряжением мысли?! Нет, не верю.

В настроении Борцы произошла разительная перемена. Минуту назад он был счастлив, теперь рядом с Зарикой сидел разочарованный, какой-то растерянный человек.

– В машине синтеза бродят неизвестные мне силы, – сказал он. – Я собрал установку, которой не могу управлять. Джинн, который мне не подвластен.

– Но ведь модель «Альберта» возникла, как только я о ней подумала, – произнесла Зарика. – Значит, установлена новая закономерность.

– Не закономерность это, а простая случайность, – махнул рукой Борца.

– Случайность? – возмутилась Зарика. – Как только я подумала о корабле, он тут же…

– Совпадение, – перебил Борца. – И ничего тут странного нет. К «Альберту» ты, наверно, часто возвращаешься в мыслях. Разве не так?

Зарика кивнула.

– Ну, а что касается машины синтеза, то в ней, как я давно подозревал, время от времени возникают блуждающие поля, неподвластные мне. Они-то и вызвали перераспределение рабочего вещества в камере.

– Такое совпадение… – Зарика запнулась, подыскивая слово, – невероятно, – закончила она.

– Маловероятно, – поправил он, – так сказал бы Петр Брага, и это математически ближе к истине. Вероятность случайного совпадения есть, хотя она и чудовищно мала. Но если она не равна нулю, значит, событие может когда-нибудь произойти.

– Значит, по-твоему, и чайник на раскаленной плитке может замерзнуть?

– Может. Физики подсчитали и такую вероятность, – сказал Борца.

– А если права все же я? – упрямо сказала Зарика.

– В таком случае, мы должны воспроизвести опыт! – воскликнул Борца. Он вскочил и схватил Зарику за руку. – Пойдем к машине синтеза!..

…Увы, Борца оказался прав. Несмотря на все усилия, опыт повторить не удалось. Зарика добросовестно думала и о корабле, на котором вернулась на Землю, и о каплевидном автолете, и о простейших предметах, например о шаре, но зеленоватое вещество, наполняющее камеру синтеза, оставалось неподвижным.

Борца посмотрел на часы и ахнул.

– Последний наш свободный вечер убили! Прости, Зарика, – сказал он.

До отлета Зарики оставалось полтора часа.

– Ты хоть отдохнула немного? – спросил Борца.

– Конечно, милый. Вспомнила, как ходят на лыжах, которые я знала сто лет назад, видела плантации трабо. Что еще? Музей звездоплавания мы посмотрели, хотя жаль, что там нет пока «Альберта»… А главное – я везу на биостанцию этот трофей, – указала Зарика на пакет, в котором было несколько плодов трабо. – Недаром, видно, их так любит зверье.

Они помолчали.

– Послушай, Борца, а у тебя есть единомышленники? – неожиданно спросила Зарика.

– Единомышленники? – не понял Борца.

– Я имею в виду – те, кто разделяет твою идею машины синтеза, – пояснила Зарика.

– Я же говорил тебе – мои знакомые физики смотрят на мою работу скептически, – с раздражением произнес Борца. – Считают, что она преждевременна.

– Надеюсь, твоими знакомыми круг земных физиков не исчерпывается?

– Другие не знают о моей работе.

– Как! Ты не делаешь публикации? – удивилась Зарика.

Борца покачал головой.

– Но это же глупо! Ты должен, нет, просто обязан собрать все результаты и сделать статью.

– Какие там результаты…

– Какие есть, – сказала Зарика. – И сегодняшний случай с «Альбертом» упомяни обязательно.

– Ну, уж это ни к чему, – решительно возразил Борца. – Посмеются только, скажут – померещилось.

– Мы своими глазами видели модель корабля.

– Ну и что? Ведь повторить-то опыт не удалось. А в науке только то имеет ценность, что можно воспроизвести, – произнес Борца.

– Все равно, опиши этот случай, – настаивала Зарика. – Кому-нибудь он пригодится.

– Потомкам?

– Хотя бы.

– Хорошо, опишу, – с неохотой согласился Борца.

Над прозрачным потолком промелькнула большая тень.

– Ну, вот и все, – поднялся Борца. – Автолет прибыл. Пора ласточке возвращаться в свое гнездо.

Когда они садились в кабину, Борца спросил:

– Как ты считаешь, можно в принципе, полюбить неудачника?

– В принципе – можно, – засмеялась Зарика.

7. ВЕК XXXII.

В этой части Вселенной Бывал я когда-то, А иначе – откуда Мне были б знакомы Невесомая алая кромка заката И стога золотистые Ломкой соломы, Скифский сумрак степей, Тучи в небе глубоком, На развилке – часовня, Глядящая слепо, Очертанья берез На пригорке далеком, Голубая полынь И омытое небо.

Здесь я был, вспоминаю, Бродил по дорогам, По увядшей траве, По серебряным росам, Небо пил я Луной – Запрокинутым рогом, И стоял над глухим Левитановым плесом.

О земная равнина, Судьбина без края, И тогда ты вокруг Бесконечно лежала.

Здесь я был, это точно, Но только не знаю, Сколько кануло зим, Сколько лет миновало.

Может, были тогда Здесь хвощи с плавунами И дымил океан Мезозойскою страстью, Грызли яростно берег Лихие цунами Да голодные чайки Кричали к ненастью.

Да, я был здесь – Песчинкой, Рябиною горькой Или, может, зеленым лучом Альтаира, Колоском у ручья Или ящеркой зоркой, – Собеседником вечным Беспечного мира.

– Подумать только, что эта крохотная звездочка и есть наше Солнце! – глубокомысленно заметил Эо, от нечего делать всматриваясь в экран.

– У тебя слабое воображение, друг мой, – откликнулся Ант Брага; склонившись над пультом, он готовил корабль к последней в этом дежурстве пульсации.

Корабль Службы патрулирования возвращался на Землю после двухнедельного полета по периферии Солнечной системы.

Дежурство выдалось спокойное – за все время им не встретился ни один корабль из тех, что возвращаются на Землю, что, в общем, было большой редкостью. Эо, молодой стажер из Ласточкина гнезда, изнывал от безделья. Хорошо хоть, что нудное патрулирование на исходе. По сути дела, оно уже закончилось. Минут через пятнадцать корабль наберет скорость, необходимую для пульсации, затем глубокий обморок прыжка – и Эо с Антом очнутся уже над Землей.

Эо посмотрел на суровое лицо командира, и ему захотелось сделать Анту что-нибудь приятное. Ант уже двадцать лет водит корабли службы. Эо узнал его недавно и сразу же успел пустить в оборот фразу, которую с улыбкой повторяет вся Служба патрулирования: «Суровый Ант не презирал сонета». Знает ли Ант об этой шутке? Если и знает, то виду не подает. Вот вернется он, Эо, к обязанностям биолога и навсегда расстанется с «суровым Антом»…

– Послушай, Ант… – начал Эо.

Командир корабля посмотрел на него.

– Поедем после полета ко мне, на Ласточкино гнездо? – предложил Эо.

– А что у вас там хорошего?

– В горах побродим, в море поплаваем, позагораем, отдохнем… Обещаю тебе солнце чуть побольше этой звездочки, – сказал Эо.

– Посмотрим.

– Увидишь места, где жила и работала Зарика Борца, – продолжал Эо.

– Зарика? – переспросил Ант. – Разве она работала в тех местах?

– С самого начала, когда вернулась на Землю. Говорят, это она назвала биостанцию близ Чертова пальца Ласточкиным гнездом, – сказал Ант.

– Может, это и выдумки, – скептически заметил Ант. – Знаешь, великие люди еще при жизни обрастают легендами. А давно это было?

– Тысячу лет назад.

– За тысячу лет и камень мохом обрастет, – сказал Ант.

Последние минуты перед входом в пульсацию были самыми томительными. Почему бы не заполнить их мало что значащим разговором?

– Послушай, Ант, – снова начал Эо, – есть у тебя кто-нибудь в космосе?

– Глубинном?

– Да.

– Есть у нас в семье предание, что какой-то предок улетел когда-то на корабле дальнего поиска. Но ни имени его, ни названия корабля никто не знает. Тоже, наверно, легенда, – произнес Ант.

– Как сказать… Может, ты его и встретишь когда-нибудь здесь, на границе Солнечной, когда он будет возвращаться домой.

Ант сделал жест, означающий, что реплика Эо не заслуживает ответа.

– Пора входить в пульсацию, – сказал Эо.

– Погоди, – ответил Ант.

Среди работников Службы патрулирования бытовало выражение: «вслушиваться в приборы». Ант и вслушивался в приборы, стараясь уловить то, чего еще нельзя было прочесть на языке стрелок и шкал. И хотя обзорный экран был девственно чист, интуиция не обманула Анта. Через несколько минут стало ясно, что к границам Солнечной системы приближается корабль. Приготовления к пульсации пришлось отменить.

– Твой предок летит! – ухмыльнулся Эо.

– Прибереги шутки, – оборвал его Ант. – Займись своим делом. Постарайся все сделать на ходу, чтобы мы их не задержали. Люди и так истосковались по Земле.

– Они-то, может, летели совсем недолго по ракетному времени… – произнес Эо.

– В космосе каждый год десятка стоит, – ответил Ант пословицей, популярной среди звездолетчиков.

Вскоре вся Служба патрулирования была оповещена о том, что из пространства возвращается на Землю древний космический корабль.

По форме фотонного отражателя Ант Брага прикинул век, в котором корабль мог стартовать с Земли. «Неужели двадцать второго столетия?» – с волнением подумал он.

Эо, пока дело не дошло до биологической проверки членов экипажа, помогал командиру корабля.

– Инфращуп определил какие-то выпуклости на борту звездолета, – доложил он.

– Ну-ка, покажи, – заинтересовался Ант и, глянув на электронную развертку, расхохотался.

Эо и сам понял свою оплошность.

– Это же буквы! – сказал Ант. – Буквы на борту.

– Странной формы, – оправдывался Эо.

– Мне знакомы такие письмена, – произнес Ант и медленно прочел название старинного корабля: «О-Р-И-О-Н».

Между тем автоматика выдавала данные замеров, собирая их на одной ленте дешифратора.

– Как посудина? Сильно пострадала? – спросил Эо, скрывая волнение: такие старые корабли он видел только в Музее звездоплавания.

– Не очень, – сказал Ант. – Механизмы устарели, но вполне надежны.

– Что ж, посмотрим, что там по моей части, – пробормотал Эо.

Нажатие кнопки – и перед ним возникла на экране капитанская рубка «Ориона». Несколько человек сидело перед огромным примитивным экраном, всматриваясь в нечеткие изображения, проплывающие в глубине его. Человек, сидевший ближе всех к пульту, – видимо, капитан – обе руки держал на рычагах. Время от времени он трогал свою рыжую бороду, в то время как глубоко запавшие глаза перебегали с прибора на прибор. Эо обратил внимание на его сильные, жилистые руки. Даже когда к нему обращались орионцы, капитан, отвечая, не отрывал взгляда от командного пульта.

«Орион» шел на средней тяге, и сила гравитации на борту корабля была близка к земной, так что позы, которые принимали орионцы, выглядели вполне естественно; только вот одежда их казалась Анту и Эо диковинной и неуклюжей.

– Приличная все-таки скорость для такой посудины, – заметил Ант.

– А что! Наши предки были, как видно, тоже не промах, – сказал Эо.

Ему пришлось пустить в ход все свое умение, всю сноровку, приобретенную в Ласточкином гнезде. Глаза его пробегали все новые и новые данные биологического анализа, доставляемые автоматическими приборами. А когда выдавалась свободная секунда, он жадно приникал к экрану, наблюдая чужую диковинную жизнь.

Рядом с рыжебородым капитаном стоял, облокотившись на пульт, штурман. Тонкое, узкое лицо его подергивалось от волнения. Он что-то быстро говорил капитану, время от времени показывая на какой-то прибор, расположенный на пульте. Капитан изредка кивал, соглашаясь. В ответ на его реплику штурман вдруг весело оскалился, отчего его лицо помолодело.

Люк отворился, и в капитанский отсек, чуть пригнувшись, вошел еще один человек.

– Погляди, Ант! – крикнул Эо, указывая на вошедшего. – Он похож на тебя, честное слово!

Оба внимательно рассматривали высокого, чуть сутуловатого, широкоскулого человека. Не подозревая, что за ним наблюдают, он о чем-то доложил капитану. Орионцы, находившиеся в отсеке, смотрели на вошедшего с почтением. Сам капитан оторвался от пульта и выжидающе смотрел на него. Должность, исполняемая этим человеком на «Орионе», была не очень понятна. Во всяком случае, ни Эо, ни даже Ант не смогли определить ее с первого взгляда.

Вошедший умолк, капитан покачал головой. Вошедший протянул ему листок, который держал в руке. Зоркие глаза Анта различили на нем знаки, напоминающие математические.

– Это корабельный математик! – воскликнул Ант. – Была когда-то на звездолетах дальнего поиска такая должность.

– Сомневаюсь, – бросил Эо. – Видишь, за его спиной находится калькулятор.

Ант несколько секунд молча разглядывал громоздкий компьютер, на который орионец положил листок с формулами.

– Эта почтенная старушка годится только для спокойных ситуаций, – поставил Ант диагноз. – А если корабль попадет в переделку, она может здорово напутать. В таких случаях живой математик необходим.

– Человек может состязаться со счетной машиной? – недоверчиво переспросил Эо.

– И даже победить, если он хороший математик, – ответил Ант.

Теперь все орионцы, находившиеся в рубке, оживленно обсуждали предложение, внесенное математиком.

Между тем Эо заканчивал снятие биологических характеристик для членов экипажа «Ориона».

– Ничего у нас предки, подходящие, – сказал он, складывая перфоленту. – Пополнение для Гостиницы «Сигма».

– Да она и так, слава космосу, не пустует, – ответил Ант.

Капитан «Ориона» ударил в гонг – сигнал, понятный каждому. В рубке стал собираться экипаж. Последней стремительно вошла девушка. Глаза ее были неправдоподобно огромны, движения порывисты, словно ветер у Чертова пальца.

– Вот это да! – присвистнул Эо.

– В такую звездную красавицу можно влюбиться с первого взгляда, – сказал Ант.

– А почему бы и нет? – отозвался Эо. – Говорят, именно так познакомился Борца с Зарикой.

– А потом тебя от «Сигмы» клещами не оторвешь, – сказал Ант. – Каждую свободную минутку будешь включать биосвязь.

– Ты-то откуда знаешь все это? – спросил Эо.

– Сам прошел. У меня жена со звезд, – пояснил Ант.

Эо впился взглядом в экран.

– Ее лицо напоминает лицо древней восточной царицы. Забыл, как ее звали, – прошептал он.

– Древним Востоком займешься на досуге, – прервал его Ант. – Заканчивай свои дела, «Орион» уже приближается к орбите Сатурна.

Эо включил последний прибор из серии биоконтроля – энцефалограф.

– Скоро ты там? – окликнул его Ант.

Ответа не последовало. Ант повернул голову и поразился серой краске, залившей лицо Эо.

– Посмотри сюда, Ант, – пробормотал Эо трясущимися губами и кивнул на экран энцефалографа. – Кажется, я схожу с ума!

Весь экран занимало странное образование. По форме оно напоминало сплющенный куб, который долго и неумело пытались распрямить. Стенки куба еле заметно вибрировали, как бы дышали. Куб был наполнен полупрозрачным веществом. К центру объема вещество сгущалось, темнело. Можно было рассмотреть слабо намеченное ядро. А в ядре извивалась темно-фиолетовая спираль. Конец ее, острый, как жало, неустанно рыскал из стороны в сторону.

Эо потер лоб.

– Одного не пойму: как они живы до сих пор?

– Что это за чудо? – спросил Ант.

– Клетка, Ант, увеличенная клетка головного мозга, – произнес Эо.

– Понятно, – кивнул Ант. – Кто из них болен?

– Все больны, Ант, все без исключения.

– Так. А что за болезнь?

– Клянусь космосом, я и сам хотел бы знать. Я послал запрос на биостанцию. Подождем ответа.

– М-м… – промычал Ант, словно от зубной боли. – А так все шло хорошо поначалу! И они ничего не знают о том, что поражены?

– Думаю, не знают.

Ант перевел взгляд на девушку, которая, улыбаясь, говорила с корабельным математиком.

– Как ты считаешь, Эо, это… опасно? – спросил Ант.

– Опасно? Не то слово, – сказал Эо и ткнул пальцем в извивающуюся спираль, – обрати внимание, как истончились стенки ядра. Люди могут погибнуть каждую минуту. Почему они живы до сих пор? – пробормотал он и тут же хлопнул себя по лбу: – Они живы потому, что не подозревают о своей болезни.

– Как это понять?

– Очень простая штука, Ант, – лихорадочно быстро заговорил Эо. – Подобную работу выполнила когда-то сама Зарика Борца. Она доказала, что есть инфекция, которая, проникая в клетки головного мозга, может жить там неограниченно долго, находясь как бы в дремлющем состоянии. Зарика так и назвала ее – дремлющая инфекция. Стоит инфекции активизироваться – и человек погибнет. Самое интересное то, что инфекция может оживиться только в одном случае: если человек вдруг узнает о своей болезни, начнет о ней думать. Свое открытие Зарика посвятила Борце. Незадолго до этого Борца погиб. Несчастный случай во время карантинного досмотра.

– И ты считаешь, у орионцев эта самая болезнь?

– Не знаю. Такой вирус, по-моему, биологам Земли не попадался, – сказал Эо.

– Они пересекли уже орбиту Юпитера, – сказал Ант. – Долго будет молчать твое ведомство?

Эо ничего не ответил.

– Придется притормозить «Орион», – сказал Ант. – Неужели они там до сих пор не поняли, что этот корабль несет угрозу всему живому на Земле? Да и не только на Земле.

…Экстренное совещание Высшего координационного совета было недолгим. Члены совета, где бы они ни находились – на Марсе, Венере, Луне, Плутоне, Земле, – по зову председателя связались с ним и между собой по биосвязи. Нужно было решить, что делать с кораблем, несущим на борту смерть. Уже ясно было, что «Орион» держит курс на Землю.

Анту и Эо, корабль которых по приказу Службы патрулирования так и не вошел в зону видимости «Ориона», разрешено было по биосвязи прослушать заседание совета. Они включились уже после начала и сразу же попали в поток споров, реплик, сшибающихся мнений.

– …Высадим их на какой-нибудь пустынный спутник?

– Пусть высаживаются на Землю: у нас есть возможность с первого шага окружить их надежной биозащитой.

– Откуда мы знаем, в какой точке они высадятся? Защита может не поспеть…

Несколько минут члены совета наперебой предлагали разные проекты.

– Необходимо, чтобы они посадили шлюпку как можно ближе к Гостинице «Сигма», – сказал председатель совета.

– Там недалеко есть только одна подходящая площадка: космодром Музея звездоплавания.

– Космодром не приспособлен к приему корабля – туда лет двести никто не садился.

– Подготовить космодром можно, но на это нужно время.

– Сколько? – спросил председатель.

– Хотя бы несколько часов.

– Точнее.

– Пять часов.

– Приступайте сразу к подготовке, – сказал председатель. – За космодром отвечаете вы.

– Подготовить площадку мало, – заметил чей-то голос. – На территории Музея звездоплавания могут оказаться люди…

– Людей эвакуировать, – распорядился председатель. – Музей очистить.

– А как растолковать орионцам, где нужно садиться?

– Посадить принудительно.

– Не пойдет. Они должны сами выбрать для себя подходящую площадку, и этой площадкой должен оказаться музейный космодром.

– Что ж, тогда выход один: воздействовать по биосвязи на штурмана «Ориона». Внушить ему нужный курс и нужный выбор посадочной площадки.

…Ант посмотрел на Эо и произнес:

– Бедняга штурман! Вдруг прямая биосвязь перейдет в обратную и он прочтет чужие мысли?

– Тогда он погиб, – ответил Эо.

Между тем дискуссия в совете продолжалась. Решено было внушить штурману.

– и это было единственное воздействие землян на орионцев, – что корабль должен сделать три витка, прежде чем экипаж приступит к высадке. Три витка в сумме должны были дать землянам необходимый резерв времени, чтобы приготовить как космодром, так и корпус в Гостинице «Сигма».

– Люди, – обратился председатель Координационного совета уже ко всем жителям Земли по общей биосвязи, – вы все знаете уже о несчастье, постигшем наших братьев, которые вернулись к нам на корабле «Орион». Ни один из вас не должен попасться им на глаза, иначе с помощью биосвязи они узнают о своей болезни, а это будет означать гибель орионцев. Мы приложим все усилия, чтобы вылечить орионцев. Спасти их – дело чести всех свободных землян!

– «Орион» приближается к атмосферному слою Земли, – доложил Ант начальнику службы. – Прокорректировать его орбиту?

– Не нужно, Ант, – ответил начальник. – Все в порядке. Со штурманом уже проведен сеанс биосвязи…

– Они идут к Австралии! – крикнул Эо.

Не отрываясь смотрел он на горстку людей, пронзивших немыслимые расстояния, прежде чем вернуться на материнскую планету. И вот теперь они у цели, но несут в себе смерть, не ведая о том.

– Мы так и не узнали их имена, – тихо сказал Ант.

Угрюмый Эо отключал один за другим уже ненужные приборы биоконтроля.

– Бедняга штурман! С ним может быть хуже всех, – вздохнув, сказал он.

Ант и Эо отключились от совета.

Там теперь обсуждалась стратегия дальнейшей борьбы землян за жизнь экипажа «Ориона».

– Станьте на их место: люди выходят из корабля и убеждаются, что Земля пустынна. Они подумают, что планета вымерла…

– Пусть думают что угодно, лишь бы не догадались о своей болезни.

– С этой минуты в борьбу за жизнь орионцев включаются все биологи Солнечной, все люди, – сказал председатель. – Но не будет ли болезнь прогрессировать?

– У нас есть препарат, стабилизирующий течение похожей болезни. – Это сказал специалист-вирусолог, входивший в совет.

– Что за препарат?

– Он получен очень давно. На Земле произошла вспышка кратковременной эпидемии, тогда же он был изобретен. Кстати, вспышка была вызвана похожим способом – инфекция была занесена из космоса на корабле «Альберт».

– Читал, помню, – сказал председатель. – Что-то связанное с табаком.

– Как вы предлагаете давать им препарат? – спросил кто-то. – Они ведь могут заподозрить неладное.

– Это не проблема, – сказал специалист. – Порошок можно подмешивать в пищу. А еще лучше – в воду, потому что от пищи кто-то может отказаться, а пить будут все.

– За препарат ручаетесь?

– По крайней мере, он должен замедлить течение болезни… – ответил специалист.

– Еще одно, – сказал председатель, обращаясь к начальнику «Сигмы», – чем вы думаете кормить наших гостей?

– Как чем? – растерялся начальник. – Пища у нас обычная. В общем, есть все… Можно каждый день закатывать им лукулловы пиры.

– Вот это, по-моему, и не годится, – произнес председатель. – Я имею в виду не режим питания, а его, так сказать, форму, оболочку. Мне пришла сейчас в голову мысль… Знаете, уж лучше пусть орионцы с самого начала будут думать, что на Земле, кроме них, не осталось ни одного человека. Это все-таки легче, чем догадываться, что на планете есть люди, но они заперли тебя бог весть почему под замок и не желают с тобой знаться. Вот я и решил: что, если давать орионцам пищу в брикетах, в форме эдакого сугубо машинного продукта? На качество пищи это, разумеется, не повлияет.

С председателем согласились.

На совете не произносились высокие слова – люди не любили их. Поэтому не было сказано вслух, что семья землян проявила благородство, приняв под свое крыло смертельно больных орионцев. Какова бы не была биозащитная оболочка, но где гарантия, что и для нового возбудителя она окажется непроницаемой?..

Да, земляне шли на риск. Во имя братского долга.

Во имя тех, кто еще уйдет в дальний поиск и возвратится, встретив на Земле грядущие века.

Во имя всей человеческой семьи.

Это не было сказано вслух: это подразумевалось.

Биологи Земли и других планет отложили прочие работы. У всех была теперь одна цель, одна задача: спасти орионцев. Счет шел не на дни – на часы и минуты. Каждый миг мог стать для орионцев последним.

Над созданием лекарства для них бились и целые коллективы, и энтузиасты-одиночки. Когда получалось средство, которое, по мнению специально созданного комитета спасения орионцев, могло оказаться эффективным, его проверяли… Нет, не на кроликах, не на белых мышах и не на обезьянах, поскольку в руках биологов не было образчика вируса, поразившего орионцев. Поэтому испытывать новый препарат приходилось на самих орионцах, с помощью фонтана, день и ночь журчащего там, в центральном зале, в отдаленном корпусе Гостиницы «Сигма».

Но каждый раз экраны наблюдения показывали одно и то же: деформированную, изуродованную клетку головного мозга и колеблющуюся спираль в ядре ее.

Эо, вернувшись в Ласточкино гнездо, стал героем дня. Еще бы, ведь он первый обнаружил, что орионцы поражены. Коллеги выпытывали у него мельчайшие детали, но Эо старался уйти от расспросов. Перед глазами его все время стояла девушка с «Ориона», девушка с лицом древней восточной царицы, обреченная на смерть. В голове Эо роились планы, один фантастичнее другого, планы, в которых он не посмел бы признаться и лучшему другу. Взять двухместную машину… Отключить участок биозащиты, проникнуть на территорию «Сигмы»… Выкрасть оттуда Любаву – недавно земляне узнали имена орионцев – и улететь с нею. Куда? Да на любой безлюдный спутник. Если суждено умереть, они умрут вместе, а болезнь дальше спутника не уйдет.

Либо просто проникнуть к ним в корпус – Эо по экрану изучил его до мельчайших подробностей – и сказать орионцам: «Я остаюсь, я с вами!».

Нет, ребячество. Что он докажет своей смертью? Не о смерти нужно думать, о жизни. Надо найти средство от болезни я спасти всех орионцев.

Вновь и вновь возвращаясь в мыслях к стародавней истории, связанной с табачной болезнью и Бузивсом, Эо как биолог не мог не восхищаться тонкостью и остроумием, с которыми несравненная Зарика, работая в Ласточкином гнезде, создала препарат, носящий ныне ее имя. Эо решил: нужно изучить ход мыслей Зарики, тогда ему легче будет нащупывать свой собственный путь. Легко сказать – изучить ход мыслей Зарики! Но как это сделать, если Зарика жила тысячу лет назад? И потом, идеи, брошенные ею, словно семена – пахарем в почву, могли взойти, могли вызвать отклик и через сто и через двести лет. Как уследить за этими идеями, как отыскать в массиве времени их ростки?

Имеется, конечно, БИЦ – Большой информационный центр. Там собраны в принципе все знания, накопленные родом человеческим. Но как отыскать единственно нужную каплю в этом безбрежном океане информации? Хуже всего то, что он и сам толком не знает, что, собственно, нужно искать. Счастливая мысль может явиться по ассоциации, удачная находка послужит для нее только толчком. Все это означает, что в данном случае помочь Эо в поисках кибер не сможет. Неформальный поиск, ничего не попишешь! В самом деле, какую программу можно дать киберу? Иди туда – не знаю куда, найди то – не знаю что? Нет, он сам должен проштудировать все связанное с Зарикой.

На Ласточкином гнезде к идее Эо отнеслись с сочувствием, хотя особых надежд на нее не возлагали. Глубокая старина. Было и быльем поросло. А вот насчет семян, которые проросли потом, – это мысль. Словом, займись этим, Эо, лети в БИЦ, а там посмотрим, решил начальник биоцентра.

Эо покинул лабораторию, подошел к Чертову пальцу, грозно высящемуся над Ласточкиным гнездом. Внизу, за зубцами скал, плескалось море. Говорят, тысячу лет назад уровень его был ниже и к морю долго приходилось спускаться отсюда по узкой тропке, протоптанной сотрудниками.

Человек переделывает природу, меняет карту планеты, улучшает климат, изменяет уровень моря…

Как всегда, Эо приблизился к барельефу, врезанному на высоте человеческого роста в Чертов палец. Юная женщина с высокой прической, выпуклым лбом, пристальным взглядом.

Полные, чуть оттопыренные губы, казалось, вот-вот сложатся в улыбку. В который раз Эо поразился: как похожа она на Любаву, эта женщина, гордость Солнечной системы!

Под барельефом – бронзовые буквы: ЗАРИКА БОРЦА. Да, она работала здесь, на Ласточкином гнезде, ходила по этим камням, купалась в этом море, встречала эти рассветы.

Эо вывел из забытья сигнал – рядом стояла вызванная им машина, готовая к гиперзвуковому прыжку.

Здание БИЦа, главной памяти человечества, располагалось на берегу Волги, в среднем ее течении, в живописной местности. Только теперь, глядя на стены, уходящие в небо, Эо понял, какую непосильную задачу взвалил на себя.

С чего начать? Эо чувствовал себя, как пловец перед бурным морем. Имя этому морю было – время. Время, овеществленное в информации. Время, прожитое человечеством и обернувшееся мириадами бит всевозможных сведений. К какому острову плыть, в какую лагуну нырнуть? Главное – не пропустить ничего, что сможет помочь орионцам.

Эо поднялся по широким ступеням. Решено. Он начнет с рубежа XXI и XXII веков. Тогда начали возвращаться на Землю первые звездные экспедиции, и человечеству приходилось отражать нашествие многих дотоле неведомых болезней. Тогда, кажется, родилась и хрестоматийная история о двух братьях-близнецах, один из которых ушел в космос, а другой остался на Земле… Тогда еще эйнштейновский эффект замедления времени был внове.

В информарии XXI века было торжественно и тихо, словно в осеннем лесу. Сходство усугублялось бесчисленными колоннами – хранилищами информации. Поверхность каждой колонны была испещрена знаками. Эо сосредоточенно шагал вперед, на ходу просматривая знаки. Каждая колонна имела свою мелодию.

Одна из колонн привлекла внимание Эо. Подойдя к ней, он нажал последовательно на несколько разноцветных выпуклостей, расположенных на уровне его груди. Где-то вверху колонна вспыхнула радужным пламенем, и через секунду к ногам Эо легло облако. Постепенно оно начало обволакивать Эо.

…И в тот же миг он стал соучастником событий, давным-давно протекших.

Близ него, едва не касаясь, проходили люди в странных одеяниях, говорили на старинном языке. Бесплотный Эо жил теперь среди них, радовался их радостями и болел их горестями. Он то незримо появлялся рядом с капитаном, склонившимся над командным пультом, то вплывал в кают-компанию, где экипаж корабля собрался за столом, чтобы отметить годовщину старта звездолета, то наблюдал в вакуум-камере, как разведчики надевают космоскафандры, готовясь ступить на неизведанную почву новой планеты, то разрезал ленточку, открывая движение через мост, соединивший оба берега Берингова пролива… А теперь он мчался рядом с бегуном, в руках которого пылал факел. Они вбежали на стадион и под рев трибун, сделав круг, понеслись к башне, высящейся за футбольным полем. Перепрыгивая через ступеньку, бегун – и рядом с ним незримый Эо – стал быстро подниматься к вершине башни. В какое-то мгновение Эо неосторожно подошел к бегуну слишком близко, и пламя факела едва не опалило его. Вершина башни была увенчана широкой чашей. Еще минута – и они достигли вершины. Бегун остановился, замер, повернулся на все четыре стороны света. Неистовство толпы на трибунах достигло предела. Люди бесновались, размахивали флажками, трещотками, еще чем-то. Бегун наклонил факел над чашей, и огромный, почти бесцветный в солнечных лучах язык пламени взметнулся в небо.

– Четвертая всесолнечная олимпиада открыта! – пронеслось над стадионом.

А потом, по традиции, тысячи голубей взметнулись над стадионом, и Эо почувствовал вдруг себя одним из них. Крылья его быстро трепетали, овал стадиона внизу быстро уменьшался в размерах и наконец исчез из виду. Под ним потянулись обработанные поля, промелькнула речка, проплыл внизу городок, украшенный каменной часовней. Скорость Эо все увеличивалась, воздух свистел под крыльями. Вскоре, однако, свист пропал, исчезли и крылья, а голубое небо превратилось в черное. Со всех сторон глядели немигающие звезды, и Эо понял, что он теперь – межпланетный корабль, одна из первых неуклюжих посудин, курсировавших между Марсом и Землей. Его опаляли вспышки метеоритов, оглушали тревожные удары гонга, он слышал давно отзвучавшие голоса и смех, навеки зафиксированные кибернетической аппаратурой.

Эо устал, сознание его временами туманилось. Пора было возвращаться в свой век. Для того чтобы, отдохнув, снова и снова нырять в море, именуемое прошлым.

Наконец-то Эо повезло. В один из дней, уйдя в прошлое, он увидел возвращение «Альберта», девушку со звезд Зарику, молодого карантинщика Борцу. Картины с калейдоскопической скоростью сменяли одна другую. Мелькнула встреча Шарики и Борцы у ворот Гостиницы «Сигма»… Навес, столик, счастливые, смеющиеся Зарика и Борца, на столике – охапка цветов и два стакана с каким-то напитком… Аппарат, в который они садятся. Что за машина? Да, тогда еще пользовались автолетами. А какой маленькой была тогда «Сигма»!

Вот, вот оно! Сердце Эо забилось сильнее. Старинная комната, предрассветный сумрак… Оскаленная морда шимпанзе в очках. «Бузивс», – сразу узнал Эо знаменитую обезьяну, вошедшую во все биологические издания Земли. Но перед ним был не неподвижный фотоснимок, известный ныне любому студенту-биологу, а живой Бузивс. Что тут реальность, что воображение? Задумываться об этом не было времени.

Перед Эо начало эпидемии. Аппараты санитарной службы, которые подбирают на улицах людей, потерявших сознание. Создание кордона вокруг города.

Подсознательно Эо искал все время исчезнувшую Зарику. Куда ее поместили медики?

Зарика и Борца, в белых одеяниях, кувыркаются перед врачом, который тоже принял нелепейшую позу: каким-то образом он висит в пространстве головой вниз, растопырив руки. «Клиника невесомости, оборудованная на околоземном спутнике», – догадался Эо. «Не поможет ли невесомость орионцам?» – тут же сделала его мысль прыжок через тысячу лет. Нет, этот вопрос уже обсуждался в Ласточкином гнезде как раз перед вылетом Эо в БИЦ.

Эпидемия погашена! Честно говоря, Эо был даже разочарован, что все произошло так быстро. Этот отрезок времени он решил просмотреть еще раз и мысленно отдал соответствующую команду. Но, видимо, прыжок во времени назад оказался слишком большим.

Эо попал на берег моря. Все вокруг было и знакомо и незнакомо. Волны набегали на песок. Было зябко – так бывает перед рассветом. У прибойной полосы стоял Борца. Но что ему, Эо, чудак изобретатель, известный только тем, что Зарика и он любили друг друга? Эо хотел уже двинуться дальше, но в это время увидел в море еле заметную точку. Точка увеличилась в размерах. Эо всмотрелся: это была Зарика.

– Я уж беспокоиться начал, – сказал Борца.

– Очень уж захотелось одной поплавать, – улыбнулась Зарика, тяжело дыша. – Знаешь, сколько не видела я море?

– Сто лет, – сказал Борца, и оба засмеялись.

Эо озирался: что это за местность? Очертания гор странно знакомы. Скала вверху напоминает Чертов палец. Ласточкино гнездо?! Но ведь оно расположено гораздо выше над уровнем моря? Брызнул рассвет. Зарика и Борца двинулись вверх, в горы. Борца нес в руке странный предмет, похожий на сосуд, но это уже не интересовало Эо.

И он снова и снова шарил на ощупь во времени.

…Старый дом, полузанесенный снегом. Голые черные деревья вокруг. Эо в недоумении осматривается: дороги к дому не видно. В доме никто не обитает? Почему же попал он в инфрапамять БИЦа? Эо долго рыщет вокруг, прежде чем натыкается на следы. Здесь прошли двое: мужчина и женщина. Идти, видимо, было нелегко, потому что шли они напрямки, время от времени глубоко проваливаясь в тяжелый, насыщенный влагой предвесенний снег. Следы были свежие – двое прошли недавно, – и вели они к дому. Эо решил выяснить, откуда вышли двое. К его удивлению, следы начинались прямо с целины. «С неба они спрыгнули, что ли?» – подумал Эо и тут же сообразил, что точно с неба: рядом с глубоким следом мужской ноги он заметил легкий росчерк крыла. Видимо, двое прилетели на автолете, который покинули здесь. Сперва выпрыгнул он, потом помог ей. Когда он прыгал, машина накренилась и задела крылом снег…

Вдали за домом начинались плантации трабо, кое-где сквозь снег просвечивали желтые плоды.

Странно, куда же завела его инфрапамять БИЦа, которую он настроил на Зарику? Неужели след Зарики затерялся в толще веков? Пока Эо раздумывал, что делать дальше, дверь открылась, и на крыльцо вышли двое. К радости Эо, это были Зарика и Борца. Борца нес на плече две пары лыж. Он помог Зарике пристегнуть крепления, и они двинулись на прогулку. Зарика шла неумело, – видимо, с лыжами она была не в ладах.

Эо легко проник в помещение, едва только Борца и Зарика скрылись из виду. Раньше архитекторы любили возводить такие полупрозрачные строения, считая, что чем больше света может проникнуть внутрь, тем лучше. Впрочем, здесь, кажется, можно менять прозрачность стен.

С величайшей осторожностью и тщательностью действовал Эо: не пропустить бы чего-нибудь из того, что может оказаться необходимым для спасения орионцев. Призрачным облачком облетел он комнаты первого этажа, легко проникая сквозь стены: ведь, строго говоря, это был не Эо, а его ищущая мысль, помноженная на воображение.

Он уже догадался, что попал в загородный дом, где в гостях у Борцы бывала Зарика. Где-то здесь Борца-изобретатель, кажется, оборудовал лабораторию. Но работы Борцы не интересовали Эо. Он думал о другом: а вдруг в каком-нибудь эксперименте Борцы участвовала Зарика? Здорово бы! Но на такую удачу надежды было мало. Все работы Зарики давным-давно тщательно изучены, собраны и прокомментированы.

Дом имел подвал, и Эо решил его исследовать. Вниз вела винтовая лестница, в которой Эо, впрочем, не нуждался. Узкий коридор озарялся светящимися стенами. Здесь имелось несколько дверей, и Эо наугад проник сквозь одну из них. Комната была пуста, если не считать прозрачного шара, который висел над полом, поддерживаемый в воздухе – Эо это почувствовал – магнитным полем. Внутри шара горела ослепительная точка, из которой толчками изливалась красная струя – она тут же растекалась по системе капилляров. «Ядерное сердце, древняя модель, – подумал Эо. – Где же сама установка?» Он вошел в другую комнату. Перед Эо высились контуры огромной установки, стоящей посреди комнаты. У Эо не было никакой охоты ковыряться в этой куче железного хлама, перемешанного с пластиком, стеклом и еще бог знает с чем.

Время сейчас подчинялось воле Эо. Небольшое усилие мысли, – и он перенесся на несколько часов вперед. В коридоре послышались голоса – это Борца и Зарика возвратились с лыжной прогулки. Вскоре они вошли в комнату, где находилась установка.

Эо навострил слух.

– …Моя машина синтеза. Только вот как запустить ее, ума не приложу, – говорил Борца.

Зарика спросила, что он хотел бы получить в своей машине. Борца ответил, что для начала его устроил бы любой пустячок.

– Я пробовал с помощью силового поля получить вилку из кусочка серебра – ничего не вышло. Пытался собрать из молекул алюминия крохотный подъемный механизм – с тем же успехом. Я проводил тысячи опытов, без устали менял поля, варьировал рабочие вещества, но до сих пор результатов не добился. Перед тобой типичный изобретатель-неудачник, – печально заключил Борца.

Ничего нового в этой информации для Эо не было, и он хотел уже двинуться дальше во времени, но что-то его удержало.

Борца рассказывал Зарике что-то о логических цепях, о ячейках памяти, которые он вырастил, о новом рабочем веществе машины синтеза, которое решил сегодня испытать.

Эо бросил взгляд на зеленоватую однородную массу, заполнявшую камеру синтеза, и в тот же момент там, в глубине, произошло какое-то неуловимое движение. Часть массы сгустилась, другая стала прозрачней. Перед изумленным Эо проступила сильно вытянутая туманность. Неужто заработала машина синтеза, над которой и сейчас безуспешно бьются лучшие физики Земли? Неужто заработала эта мешанина примитивных деталей?

Кажется, Борца и Зарика были изумлены не меньше, чем незримый для них Эо: машина и впрямь заработала. Заработала без всякого внешнего повода – Борца ничего не включал, не нажимал кнопок, не поворачивал рычагов.

От туманности протянулись полоски, которые подрагивали в ритме ядерного сердца. Эо начал угадывать в туманности контуры старинного корабля, одного из тех, что стоят на вечном приколе в Музее звездоплавания. «Для них-то, наверно, этот корабль не старинный», – подумал Эо.

Зарика, которая стояла перед самой камерой, обернулась к Борце, хотела что-то сказать, но он схватил ее за руку и горячо зашептал, но вот что именно, Эо никак не мог разобрать, как ни напрягал слух. Он чуть не плакал от разочарования. Между тем туманность, изображавшая корабль, начала таять. Еще несколько минут – и она исчезла, контейнер снова наполняла однородная, с прозеленью масса.

Выходит, все историки врут и древняя машина синтеза работала?

Но как же могла она действовать, не будучи включенной? Какая досада, что Эо не мог разобрать, о чем говорили сейчас Зарика и Борца! Они беседовали настолько тихо, что до Эо долетали только отдельные слова. «Случайность… совпадение… блуждающие поля…» Потом Борца упомянул какой-то «чайник на раскаленной плитке», – видимо, молодые люди решили, что пора перейти к чаепитию.

Собираясь отчаливать, разочарованный Эо поднялся по винтовой лестнице, медленно проплыл гостиную и замер, привлеченный разговором.

Зарика уговаривала Борцу написать статью и изложить результаты своих опытов, включая и сегодняшний непонятный случай с моделью корабля.

Борца отнекивался.

«Напиши, Борца, напиши!» – хотелось крикнуть Эо, хотя он понимал, что не будет услышан.

– Хорошо, опишу, – наконец нехотя согласился Борца, и окрыленный Эо ринулся в свое время.

Если только Борца сдержал слово, данное Зарике, то среди миллионов старых журналов тысячелетней давности где-то должна быть и его статья, содержащая необычайно важные для Эо данные.

Поиски статьи малоизвестного автора были поручены кибу, и уже через несколько минут Эо держал в руках пухлый том «Анналов физики» со статьей Борцы. Там же содержалась и разгромная рецензия на статью, но не это интересовало Эо…

Какая простая, какая ослепительная идея – использовать усилие мысли для того, чтобы машина синтеза заработала! Зарика и Борца, нужно отдать им должное, подошли вплотную к этой идее, но воплотить ее не могли. Для этой цели необходим биопередатчик, а биопередатчики в XXII веке были еще слишком несовершенны.

Правда, один-единственный опыт Зарики и Борцы увенчался успехом: машина синтеза включилась и начала создавать модель корабля, о котором в этот момент думала Зарика. Пусть модель получилась расплывчатой и продержалась очень недолго, но и это была величайшая победа, которая могла бы намного облегчить решение различных задач, на годы определить развитие науки… Могла бы, если бы Зарике и Борце было известно одно обстоятельство: когда Зарика спускалась по винтовой лестнице, она случайно сжала свой биопередатчик, тем самым включив его.

Теперь, после находки Эо, слово было за физиками. Тысячи средств, которые придумали биологи для помощи орионцам, они должны были синтезировать в одно. Оно и должно было победить болезнь, поразившую несчастный экипаж.

Работы было еще много, но впереди по крайней мере забрезжил просвет. Отныне препараты не нужно было пробовать на орионцах поодиночке, растворяя их в воде фонтана, из которого пили люди, – такая работа могла продлиться долгие годы.

В Зеленом городке лихорадочными темпами строилась машина синтеза, которая должна была слить воедино целебные свойства всех препаратов. Тысячи ручейков поодиночке не могут победить плотину, но, слившись воедино, они сметают преграду.

Работа над машиной синтеза уже была близка к завершению, когда в комитет по спасению орионцев вломился по видео донельзя взволнованный начальник «Сигмы».

– Больше ждать нельзя ни минуты! – воскликнул он, едва только включился экран. – Орионцы собираются идти на приступ!..

– Как – на приступ? – не понял председатель комитета.

– Очень просто: они готовы разнести вдребезги свой корпус, лишь бы вырваться на волю.

– А те, кто не может ходить?

– Они берут их с собой на носилках.

– Поразительно!.. – пробормотал председатель комитета. – А как со штурманом, который пострадал за всех? Ведь он в тяжелейшем состоянии, огонек его сознания почти угас…

– Григо они тоже берут с собой.

– Чего вам опасаться? У бедняг нет оружия, голыми руками они ничего не сделают, – сказал председатель комитета.

– «Голыми руками»! – усмехнулся начальник «Сигмы», маститый ученый. – Они вооружились чем только можно, использовали все подручные средства, включая сюда толстые ветви и стволы деревьев из оранжереи.

– Нам нужны еще сутки, чтобы получить препарат, – сказал председатель комитета. – Когда орионцы хотят приступать к штурму?

– Да сейчас, немедленно.

– Почему не сообщили раньше? – нахмурился председатель.

– Они разбили электронную систему оповещения…

– Выхода нет, – сказал председатель комитета. – Придется их усыпить. Дайте команду – какое они там имя придумали? – Семиглазу, чтобы…

– Семиглаз разбит.

– Тогда аварийной системе: пусть наполнит все комнаты корпуса усыпляющим газом.

– Орионцы собрались в центральном зале, – сказал начальник «Сигмы», – потому задача упрощается. Там под полом имеются наготове облака наркотического газа.

– Действуйте, – сказал председатель комитета. – Завтра мы приступим к лечению орионцев.

– Какие мужественные люди! – сказал начальник «Сигмы». – Они готовы предпочесть смерть неизвестности.

– Мы сделали для них все, что в наших силах… – заметил кто-то.

– Мы должны сделать для орионцев больше чем все, – резко ответил председатель комитета.

ЭПИЛОГ.

Сияющая огнями бухта охватила залив. Свежий запах йода, доносимый морским бризом, смешивался на берегу со смолистым духом туи, с еле уловимым ароматом магнолий.

Любава и Эо шли рядом.

Еле приметная в сумерках тропинка то петляла у скал, то сбегала вниз, к самой ленте беспокойного прибоя.

Скоро начался подъем.

– Ну и денек был! – нарушила паузу Любава. – Я запомню его на всю жизнь. Да и все орионцы, наверно, тоже. Сколько теплоты мы сегодня встретили, сколько участия!.. И солнце нынче было под стать землянам. Оно светило так ласково, так упоительно… Именно таким я и представляла его там, на борту «Ориона». Знаешь, Эо, в полете я повидала много солнц, много чужих звезд. Были среди них и красивее, и жарче нашего, но земное светило всегда будет для людей лучше всех светил во Вселенной.

– Земля, согретая солнцем, – это наша родина…

– А родина у человека может быть только одна, – закончила Любава.

Эо замедлил шаг и подошел к темной скале, которая угрожающе нависла над тропинкой. Постоял с минуту, будто к чему-то прислушиваясь.

Остановилась и Любава.

– А знаешь, – сказал тихо Эо, – скала тоже запомнила нынешний день.

Любава повернула к Эо лицо. Отвечая на безмолвный вопрос, Эо обнял девушку за талию и осторожно подвел к темной массе скалы. Нагретый за день гранит еще источал солнечный жар. Любава тихонько прислонилась щекой к камню.

– Гранит сохраняет тепло, словно память, – пояснил свою мысль Эо.

Любава на минуту прикрыла глаза.

– Там, в Гостинице «Сигма», я мечтала об этой минуте, именно об этой, – произнесла она. – И верила в нее. Быть среди землян… Ощутить, что звездный путь «Ориона» завершен. И прислониться щекой к земному камню, нагретому ласковым солнцем…

Сюда еле доносились голоса и смех. Далеко позади и внизу остался дворец, сотканный из воздуха и света. Оттененный тремя горами, он возвышался громадным сверкающим кристаллом. Там гремел еще традиционный праздник, посвященный избавлению орионцев от смертельной опасности, возвращению их в единую семью землян.

Любава вновь остановилась, заглядевшись сверху на море.

– Маяк пульсирует, словно сердце, – сказала она.

– Пойдем, – произнес Эо и взял Любаву за руку. – Нам с тобой идти еще далеко…

Влажный гравий давно уже сменился каменистой Крымской почвой. Тропинка сделала еще один поворот, и вверху среди звезд прорезалась одинокая скала.

– Чертов палец? – спросила Любава.

– Угадала, – сказал Эо.

Девушка улыбнулась, блеснув в темноте зубами.

– Не мудрено, – произнесла она. – Ты мне столько раз дописывал его, что я встретила Чертов палец, как старого знакомого.

– И Ласточкино гнездо узнала?

– Узнала.

Любава присела на жесткую траву у тропинки, прислонилась спиной к валуну.

– Я еще не могу долго ходить… – начала она.

– Отдохнем, и я устал, – перебил Эо.

Любава сняла туфли, вытянула ноги. Эо растянулся прямо на тропке.

Голоса сюда почти не доносились, ропот прибоя лишь подчеркивал тишину.

– Сколько людей прошло здесь до нас! – сказал Эо.

– И сколько пройдет после нас! – откликнулась Любава.

Между скал внизу виднелся кусок спокойного моря, перечеркнутый лунной дорожкой. В стороне провисала черная нить подвесной дороги, связывающей берег с биостанцией.

– Еще не привык я к этой дороге, – сказал Эо, уловив взгляд Любавы.

Любава знала, что подвесную дорогу, связывающую грузовой порт с биостанцией, выстроили в недавние тревожные дни, когда шла борьба за жизнь орионцев.

Любава погладила курчавые волосы Эо.

– Знаешь, что больше всего потрясло меня во Дворце встреч? – сказала она. – Не радушие землян – мы ждали его. И даже не то, что вы спасли нас, – мы верили в это. У меня просто слезы навернулись, когда повстречались два Браги – Петр и Ант, предок и потомок…

– Что касается Анта, то он давно мечтал об этой встрече, – заметил Эо.

– Ты знаком с ним?

– Еще бы! Мы с ним вместе встречали «Орион». – Эо нахмурился от нахлынувших воспоминаний. – Между прочим, я тогда же напророчил Анту, что корабельный математик – его дальний предок.

– Подумаешь, пророк! – фыркнула Любава. – Они так похожи, что угадать это нетрудно.

Отдохнув, они двинулись дальше.

– У меня странное ощущение, будто я здесь бывала когда-то, – негромко сказала Любава. – Словно после долгой разлуки я вернулась домой и теперь узнаю прежние места. Как это может быть? – посмотрела она на Эо. – Ты же знаешь, я родилась на «Орионе» и никогда прежде не ступала по земле.

Любава несла туфли в руке, помахивая ими в такт шагам.

– Хорошо идти босиком, – сказала она.

Этой тропинкой Эо шел впервые. Это он помнил отлично. Вечно опаздывал, всегда не хватало времени, постоянно пользовался тем или другим летательным аппаратом. Почему же и его охватило сейчас чувство, что он уже бывал здесь?..

Впереди них бежали две длинные черные тени. Вскрикнула в кустах ночная птица.

– Земля дышит, – сказала Любава. – Сейчас здесь суша, а когда-нибудь, наверно, будет море.

– И раньше здесь, наверно, плескались волны, – произнес Эо. Остановившись, он разглядывал какой-то предмет под ногами, затем нагнулся, поднял его и сказал: – Только море может так обкатать камень.

Любава взяла предмет.

– Легкий камень, – сказала она. – Слишком легкий.

– Ты права, – согласился Эо, – волны здесь ни при чем. Посмотри, как искусно выточена горловина. Это могли сделать только человеческие руки.

– И дно как срезанное… – добавила Любава, разглядывая находку.

– Бутылка! – одновременно воскликнули оба.

Нужна была немалая фантазия, чтобы угадать бутылку в этом странном камне. Окаменелые ракушки давно срослись с его поверхностью. Затвердевшие водоросли стали его частью. В горлышке еле угадывалась пробка.

– Открой, – попросила Любава. – Вдруг это вестник несчастья?

Во сне, что ли, видел Эо и эту ночь, и девушку с узким лицом восточной царицы, и странный сосуд у нее в руках? Он силился вспомнить, откуда знакома ему эта картина, но память о ней ускользала.

Пробка долго не поддавалась. Наконец Эо вытащил ее зубами, ощутив во рту мимолетный привкус морской соли. В бутылке не оказалось ничего, кроме обесцвеченной ленты. Эо повертел ее, разглядывая в голубоватых лучах Луны.

– Осторожней, – попросила Любава.

– Странно: я не вижу ни одного письменного знака, – произнес Эо.

Любава взяла из рук Эо ленту и долго разглядывала ее, то отдаляя, то близко поднося к глазам.

– Здесь и не нужно никаких знаков, Эо, – негромко сказала она. Затем вложила ленту в бутылку и с усилием заткнула горлышко пробкой. – Утром отнесем ее вниз и бросим в море. На счастье, – добавила она.