Девичьи игрушки.

Пролог. ПРИНОШЕНИЕ БЕЛИНДЕ.

Сестрорецк, зима 1736 г.

Красный петух с золотым павлиньим «глазастым» хвостом осторожно высунул голову из дверей курятника. Пора солнце красное будить, но отчего-то не хочется драть голос спозаранку, да еще и по морозу-то.

Ох ты, горькое петушиное житье-бытье. Нет тебе, горемыке-кочету, на свете покою. Вечером ори, утром кричи, поднимай людей на ноги. А через какой-нибудь месяц-другой маслена головушка да шелкова бородушка будут выглядывать из горшка со щами.

От столь грустных мыслей кочеток приуныл, буйну голову повесил и даже чуть было не вернулся назад, на насест, досыпать.

Но инстинкт взял свое.

Петух горделиво, будто князь-воевода, вышел из своей крепости, расправил крылья во всю их орлиную ширь и, вытянув длинную с сизым отливом шею, затрубил зычным, отливающим медью кличем: «Ку-ка-ре-ку!».

Раз, другой.

В доме забегали, засуетились – пришел новый день!

Кочеток погодил немного, опять покричал. Еще чуток повременив, кукарекнул и в третий раз для порядку и, гордо подмигнув желтым глазом встающему из-за колокольни желтому лежебоке-солнцу, убрался в курятник к своим сварливым подружкам.

Ванятка открыл глаза.

Возле кровати уже стояла сестрица, ждала, когда он проснется.

Сегодня воскресенье, надо не опоздать к службе, а то батюшка, не приведи господь осерчает да и всыплет розог по мягкому месту. Уж больно он строг.

Мальчуган опрометью подхватился с перины. Шлеп, шлеп, шлеп – засеменил босоного к образам, наспех проглатывая: «И оставь нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим». Перекрестился и крикнул сестре:

– Скорей давай одеваться, а то не поспеем!

Девочка суетливо забегала по горенке, собирая разбросанную вчера братцем одежду. Принялась наряжать его. На ножки – малиновы сапожки, на ручки – теплые овечьи варежки. Укутала в зипун, подпоясала кушачком. Нахлобучив треух, отошла и полюбовалась. Ну герой, ну Бова-королевич!

Церковь была большой, деревянной. Остро пахло елью и смолой. Даже приторно-дурманящая вонь кадила не могла заглушить этого живого русского запаха, к которому примешивались и иные оттенки – квасной, дегтевый, сбитенный и… сивушный.

Ванятка посмотрел по сторонам. Люду было много. Как, впрочем, и всегда по воскресеньям.

Они с маменькой и сестрицей прошли почитай что к самому алтарю. Православные почтительно расступались, пропуская попадью с поповной и поповичем.

Из ризницы, словно Саваоф на облаце, выплыл отец Семен. Зыркнул искоса на семейство, удовлетворенно кивнул – вовремя. Хорошо еще, что не сказал свою любимую приговорку: «Bene», что на языке латынском, до которого, как и до зелена вина, батюшка большой охотник, означало: «Хорошо».

Служба началась.

Мальчик сначала пробовал сосредоточиться, но все попытки оказались безуспешными. Настроение было ну никак не молитвенное. Хотелось побегать по снегу, пососать сосульку тайком от маменьки, покататься на салазках с горы.

– И рече Господь ангелам! – читал трубным гласом батюшка с амвона.

Ваня присмотрелся к нему этак… По-особому.

И батюшка вдруг превратился в огромную кадку из-под огурцов, до краев наполненную зеленым вином. Из щели торчал огромный, красный, как уголь, нос, над носом две дырочки – глазки-копеечки, под носом дырища – зев, через который отец Семен частенько заливал пылающую душу проклятым Бахусовым зельем.

– И прихождаху сыны Божий ко женам земным!..

«Пора», – решил паренек и воровато огляделся по сторонам.

Прихожане самозабвенно крестились. Иные бабы всхлипывали, расчувствовавшись, – а на проповеди батюшка был мастак. Истинно Иоанн Золотоустый, как часто твердила супругу попадья.

А это что за ферт?

Длинная сухая фигура, одетая в дорогой, но уже какой-то вылинявший камзол. На голове нелепый «рогатый» парик из трех рядов завитых и напудренных локонов. В руках треугольная шляпа с перьями.

Видно, что из благородных.

Что-то раньше его здесь Ваня не примечал. Наверное, путник. Решил зайти, помолиться с дороги.

Ух, и глазищи же у него! Прям до сердцов пробирают. Точно у коршуна, облюбовавшего добычу. И нос с птичьим клювом схож, такой же крючковатый.

Ваня бочком-бочком спрятался за столб и оттуда вновь посмотрел на ферта. Не следит ли?

Нет. Крестится, глядя на иконостас и позевывая.

Теперь уж точно пора.

Приоткрыл полу зипуна. Оттуда показалась и уставилась в мир святых, праведных и грешных петушиная голова.

Ваня давно замыслил принести в церковь кочета. Слышал не единожды, как отец Семен говорил маменьке: «Хоть бы кто додумался пустить нам красного петуха. Авось тогда миряне бы расщедрились да соорудили белокаменную церковь заместо этих дров».

Вот парнишка и удумал услужить батюшке.

Сегодня, улучив минутку, когда за ним никто не присматривал, изловил птицу и сунул себе за пазуху, где кочеток и сидел, одуревший от испуга и духоты.

Сейчас, почувствовав себя на свободе, петух осмелел и, выждав, когда руки мальчика окончательно разжались, спрыгнул на пол. Нахохлившись, будто мужик с перепою, глупая птица двинулась прямо на блестящую иерейскую ризу.

Вокруг послышался ропот и охи.

Длинный старик в парике с интересом следил за кочетом, не забывая при этом набожно класть мелкие кресты.

Отец Семен продолжал свой праведный труд:

– Вонмем!

Петух, будучи по природе своей самым что ни на есть безбожником, меж тем вплотную приблизился к слуге Господню, распластал крылья и, высоко подпрыгнув, приложился клювом к пышному заду священнослужителя.

Отец Семен от неожиданности присел и повернул к прихожанам перепуганное лицо. В народе, сколько позволяло приличие, раздались смешки. Ваня тоже не удержался и громко прыснул.

Чья-то рука, пребольно схватив за ухо, выволокла мальчика из храма на свет божий.

– Ты что ж это делаешь, охальник? – раздался над головой скрипучий старческий голос.

Паренек вырвался из клешней. Потирая пылающее огнем ухо, поднял голову.

Ферт! Вот привязался же.

Старик смотрел на озорника. В желтых, выцветших, как и его камзол, глазах не было гнева или осуждения. Одно любопытство.

– И сачем ты это сделал? – поинтересовался.

С чего бы это я должен ему все выкладывать, подумалось малышу. Однако какая-то непонятная сила заставила тут же поведать вопрошавшему, отчего да почему он совершил озорство.

– Теперь Петьку в щи отпра-авят… – заревел Ваня, закончив рассказ.

– Ну-ну, перестань, – погладил его по голове старик и протянул кружевной надушенный платок. – Такой большой мальшик.

Ага, большой. Только-только четыре годочка и минуло.

Паренек смачно высморкался и вернул носовик худосочному. Тот брезгливо принял кусок материи двумя пальцами, унизанными золотыми перстнями с большими камнями, подержал на весу да и выбросил в близлежащий сугроб.

Вот чудак. Надобно будет подобрать. Потом.

– Сначит, каваришь, отцу решил помочь? – с легким иноземным акцентом молвил новый знакомый.

Ваня кивнул и снова шмыгнул носом.

– Хм, хм! Надобно будет расскасать Белинде!

Старик взял мальчика за плечи и, притянув вплотную к себе, впился взглядом ему в глаза. Лицо с впалыми щеками густо напудрено, и все равно можно было разглядеть на нем старые шрамы, словно от ожогов.

Из его рта дурно пахло, и Ванюшка попытался отстраниться.

Не вышло. Ферт вцепился в него намертво. Да еще и мурлыкал себе под нос странную песенку:

Marlbrough s'en va-t-en guerre, Mironton, mironton, mirontaine…

Длился осмотр пару минут, показавшихся бесконечными.

– Прошивет грешно и умрет смешно… – пробормотал себе под нос худосочный и наконец отпустил добычу.

Развернулся и медленно пошел к расписному рыдвану, стоявшему неподалеку от церкви. С облучка мигом соскочил ражий молодец и услужливо распахнул перед стариком дверцу. Тот немного замешкался, что-то сказал своему служителю, вяло махнув рукой в сторону стоявшего столбом Вани. Кучер внимательно посмотрел на мальчика, кивнул и ответил худосочному на чужеземном наречии.

Мужчина в смешном парике уселся в рыдван.

Взмах кнута…

И только ледяные брызги прыснули из-под полозьев.

Погодив чуток, Ванятка подобрал выброшенный чудным стариком платок. Надобно будет маменьке подарить. Авось и минется.

Не минулось.

Досталось тощему Ванюшкину заду по первое число. И за озорство, и за глупость (ишь, чего удумал, щенок, красного петуха отцу подпустить!). Да и за кружевную тряпицу (не болтай с кем ни попадя!).

В общем, сек тятенька, пока розга в руке не сломалась. Вторую брать не стал. Поглядел на баловника, вздохнул тяжко и истово перекрестился на икону Богоматери Казанской.

– Оборони и наставь, Заступница…

– Трапезничать идите, мужички! – позвала опасливо матушка.

Отец Семен приобнял всхлипывающего сына за плечи, прижал к себе. Уже было поуспокоившийся Ванятка от тятенькиной ласки разнежился и снова залился белугой.

– Ну будет, будет ужо… – шмыгнул носом иерей, поднимая мальчика на руки.

Прошел к столу, уселся на лавку, не спуская ребенка с колен. Знал, что сидеть сынку на жестком дереве сейчас несподручно.

– Болит? – спросил участливо.

– О-ой, бо-олит… – загнусавил Ваня.

– А ты не балуй впредь. Не станешь?

– Не-эт!

– Bene.

Рука батюшки потянулась к штофу с анисовкой. Налил рюмочку.

– Спаси, Господи!

Откушал.

Тут же налил и вторую, теперь не забыв наполнить другую рюмку – для супруги. Правда, не водкой, а сладкой наливочкой.

На столе появилась огромная посудина с горячими щами.

– Кланяюсь тебе, батька, виновником! – пропела попадья, протягивая иерею глиняную дымящуюся миску.

Из нее торчала жирная петушиная нога.

– Bene! – кивнул священник, берясь за ложку.

Горло Вани перехватило, в носу защипало.

– Пе-этя!

И слезы ручьем из обоих глаз. Сердобольная сестрица кинулась было утешать младшенького, но тятя сурово глянул на нее – не балуй.

В двери громко и требовательно постучали.

– Кого еще там нелегкая на ночь глядючи несет? – недовольно окрысился отец Семен и обратился к дочери: – Поди глянь.

Девочка белкой метнулась в сени. Там долго возилась с щеколдой. Потом о чем-то с кем-то негромко перемолвилась. Вскрикнула, всплеснула руками.

Иерей насторожился.

Его тревога усилилась, когда он увидел, что порог горницы переступил совершенно незнакомый человек, одетый в ливрею с галунами.

А Ванятка узнал служителя – рябого старика.

В руках у гостя было что-то большое, продолговатое и прикрытое платом.

Пришелец низко поклонился хозяину, поднявшемуся ему навстречу.

– Что за нужда, батюшка, привела тебя в дом смиренного слуги Господня?

– Имейте покушений, – с тем же, что и у давешнего Ваниного знакомца чужеземным акцентом, молвил лакей.

– Слушаю, кормилец, – принял важный вид отец Семен.

– Хочу сакасайт саупокойный месса о секодня умерший…

– Панихиду, – поправил иерей, а про себя сплюнул: вот немчура поганая.

– О, иес, паникида, – обрадовался гость.

– И каково имя новопреставленного? – взял перо в руки священник.

– Его сиятельство граф и кавалер, фельтмаршаль Якоб Виллем Брюс! – отчеканил лакей.

– Охти, Господи! – Перо выпало из иерейской длани. – Так он же, кажись, еще год назад как переставился?! Про то и указ был…

– Ноу! – покачал головой слуга. – Три шаса насайт.

– В Петербурхе? – удивился отец Семен. – Не в первопрестольной? Там ведь вроде проживать изволили?..

И осекся, поймав суровый взгляд лакея.

– Да-да, – закивал поп, быстренько крестясь. – Царствие небесное, царствие небесное!

А Ваня подумал: «И когда ж это худосочный помереть успел? Намедни виделись-то. Такой крепкий дед».

– И еще один маленький порушений… – продолжил гость.

Он поставил на стол свою ношу и сдернул с нее плат.

Под покровом оказалась большая клетка, в которой сидел нахохлившийся черный ворон. Завидев людей, он щелкнул клювом и проскрипел:

– Поздор-рову ли будете?

– Свят, свят, свят, – запричитала попадья.

– Это Прохор, любимец его сиятельства, – пояснил лакей. – Фельтмаршаль просиль, штоб ваш мальтшик присматривайт за птица. Он ошень-ошень ученый.

– Пр-рохор-р, – прокаркал ворон, заслышав свое имя.

Сердце Ванюшки зашлось от восторга. Птица! Говорящая!! Ему!!!

– А штоб не вводить вас ф лишний экспендичес… расход… – Графский слуга достал из кармана ливреи увесистый кисет. – Сдесь твенти… двадцать рублев… Это на прокорм Прохора… И кашдый год в этот время ви будет получайт такая же сумма… До тех пор, пока птица будет жив…

– Бат-тюшка! – чуть не повалился в ноги благодетелю иерей.

Еще бы! Такие деньжищи! Иной государев чиновник в год столько не получает. А тут на содержание какой-то птахи. Много ль она там съест?..

– Посфольте откланяйтся, – дернул подбородком ливрейный.

Отец Семен проводил дорогого гостя до самой улицы, все еще не веря такому нежданно свалившемуся на голову счастью.

А Ваня, даром что глаза слипались со сна, все вертелся у клетки с новым питомцем.

– Прохор, – ласково приговаривал мальчик, – Прошенька. Птичка разумная.

Ворон косился хитрым глазом, косился. А потом как загорланит:

– Бер-регись Пр-риапа! Очи бер-реги! Пр-риношение Белинде!

И что бы оно значило?

– Тьфу ты! – сплюнул вновь появившийся в горнице отец Семен. – Срамота! Имена бесовские! Недаром хозяин чернокнижником да колдуном слыл. Упокой, Господи, его грешную душу!..

Часть первая. МАЛЬБРУК В ПОХОД СОБРАЛСЯ…

Глава 1. ПОКОЙНИКУ НИКТО НЕ ПИШЕТ.

Москва, апрель 2006 г.

«Труп выглядел совсем как живой…» – идиотская фраза из какой-то юмористической газетки как нельзя лучше подходила к тому, что наблюдал сейчас майор Савельев.

Лицо лежавшего навзничь на дорогом паласе мужчины действительно выглядело вполне живым. Казалось, он прилег вздремнуть.

Да… Лицо спокойного и умиротворенного человека, вкушающего заслуженный полдневный отдых.

И как не вязалось это с тремя глубокими ранами, буквально разворотившими широкую мускулистую грудь! И уж совсем никак – с четырьмя кинжалами, перевернутым крестом вонзенными в живот и подвздошье жертвы – вероятно, уже в труп…

Поначалу майор даже решил, что покойник не видел своих убийц, а так и был застрелен (или заколот) во сне.

Но окровавленный, простреленный гобелен на противоположной стене и испачканное бурыми пятнами покрывало на низкой тахте говорили обратное.

– Черт знает что… – бросил Вадим Сергеевич вполголоса.

Его коллега, майор Куницын, лишь кивнул. И в самом деле, ситуация исчерпывающе объяснялась этой фразой.

Савельев еще раз оглядел мертвое тело, словно ища некую упущенную мелочь, которая объяснила бы все. Задержал взгляд на лице убитого.

Ни ужаса, ни ярости – обычное лицо обычного сорокалетнего мужика.

Мефистофелевская бородка аккуратным клинышком, густые с проседью волосы, когда-то сломанный нос… Слегка несвежая камуфляжная майка, тренировочные брюки с лампасами, тапочки на босу ногу…

Ковер вокруг мертвого тела пропитался уже высохшей кровью. По величине пятна можно было подумать, что покойников было как минимум двое, но второй встал и убежал.

Майор потряс головой – эта бредовая мысль вполне подходила к обстановке роскошного особняка, хозяин которого сейчас лежал перед ними бездыханным.

Великий маг Серебряной ложи России, посвященный седьмой степени Тайн Змея, Хранитель Ключей Общины Китеж-града, телезнаменитость и консультант Государственной Думы по вопросам магии и эзотерики Георгий Юрьевич Монго, воскреситель покойников и духовидец, был уже часов шесть-семь как мертв. Надежно мертв.

Пожалуй, сам покойный, не раз бахвалившийся тем, что может оживлять усопших, себя, любимого, воскрешать бы не взялся.

Семен Борисович подошел к растерзанному гобелену, ковырнул здоровенную дыру.

– Расковыривали… Пули вытаскивали. Вот думаю, не серебряные ли? Жаканы, судя по размеру. Он вот тут стоял, где я. Били в упор. Помню, в семьдесят восьмом, в Новосибирске…

Борисыч пустился в воспоминания, которые Савельев слушал вполуха.

Семен Борисович Куницын был, пожалуй, самой колоритной фигурой во всем их «убойном» отделе.

Лет сильно за пятьдесят, седой как лунь, он был, что называется, сыщиком от Бога.

Его ум хранил подробности сотен и тысяч дел, и он мог запросто, лишь слегка войдя в курс, определить наилучшие пути расследования.

По совести, возглавлять бригаду должен был он, но при всех своих достоинствах майор Куницын совершенно не умел руководить людьми, закончил лишь среднюю школу милиции, плюс временами отличался склонностью к чрезмерному винопитию. Он и майора получил не без труда.

Поэтому-то и назначили Савельева, и теперь в бригаде имелось аж два майора.

Савельев присел рядом с мертвецом, еще раз осмотрел кинжалы.

Да, «перышки» нерядовые. Не какие-нибудь столовые ножи или самодельные финки – и даже не те сувенирные клинки, что теперь продаются чуть не на каждом углу и за которые еще в начале его карьеры можно было схлопотать изрядный срок.

Солидные, ручной ковки, на рукоятях черного дерева, обтянутых какой-то шероховатой серой кожей, – либо старинная работа, либо хорошая имитация под старину.

Оставив Борисыча наедине с трупом, Савельев прошел через двустворчатую дверь в библиотеку особняка.

Тут хозяйничал капитан Леша Казанский: внимательно осматривал помещение.

Библиотека выглядела внушительно и мрачно. На дальней стене, на выцветшем огромном ковре, висели сабли, мечи, кинжалы.

Зеленоватая полутьма, тяжелые портьеры, бра под старину. Дубовые панели выглядели так, словно им уже лет сто. На солидных стеллажах под стеклом вперемежку с современными книгами стояли древние инкунабулы, переплетенные в кожу. И вид их невольно наводил на мысль о принесенных в жертву девственницах, с которых эта кожа была содрана.

Если книги настоящие, то стоить собрание должно было немало.

Впрочем, сейчас большая часть этого богатства была варварски сброшена на пол неопрятной грудой.

И в самую вершину ее был глубоко, на две трети длины, вонзен двуручный меч. Судя по пустому месту в коллекции, он прежде украшал ковер.

«Точно кол осиновый вогнали!» – с нехорошим холодком подумал майор.

Казанский словно услышал его мысль.

– Только что кошки дохлой да чаши с дерьмом не хватает, – раздраженно бросил он.

– В смысле? – нахмурил брови Савельев.

– Так вот у сатанистов, у некоторых сект ихних, черная месса происходит, – пояснил капитан. – Какашками помазание совершают… Я такое видал… – И вполголоса выматерился.

– Думаешь, Леша, сатанюги поработали?

– Да кто ж их знает? Удружили они нам, однозначно…

Савельев кивнул.

Шуму будет много – и повертеться на этом деле им доведется ой как!!

В соседней комнате бубнил что-то старший лейтенант Хасикян, ему отвечали всхлипы и плач.

Армен снимал показания у дамы, нашедшей труп и вызвавшей милицию.

Дама была под стать ситуации. По паспорту она значилась как Нина Ивановна Томская, двадцати шести лет, образование незаконченное среднее. Она же вещунья Алена, старшая жрица Серебряного Змея. И по совместительству – старшая… хм, жена в гареме покойника. Да, гарем покойника – тоже ведь забавно звучит.

– Что-нибудь вообще пропало? – осведомился Савельев.

– Свидетельница не знает и не помнит. Да и вообще она не по этой части: не мозгами работала.

Вадим Сергеевич кивнул.

Он уже знал, что Нина, хотя и занимала в фирме Монго достаточно высокую должность, но специализировалась исключительно на «сексуальной магии» да на украшении своими оголенными телесами разнообразных презентаций.

Покойный чародей вроде бы нашел ее чуть ли не в стриптиз-клубе.

Савельев с Куницыным поднялись на второй этаж. И тут в очередной раз майор удивился.

Изрядную часть оного этажа занимала самая настоящая химическая или, учитывая специальность хозяина, скорее уж алхимическая лаборатория, вполне уместная в берлоге самого настоящего мага. Длинные столы были заставлены беспорядочной грудой предметов. Огромные реторты, печки, тигли, разнообразные горелки, разнокалиберные сосуды с разноцветными жидкостями.

– М-да, – резюмировал свои впечатления от лаборатории Савельев. – Он что, золото добыть пытался? Или эликсир молодости варганил?

– Вот уж не знаю, – пожал Борисыч плечами. – Эта… Нина говорила, что жмурик наш изучал древние рецепты лекарств. А по мне, так запашок – один в один такой, когда наркоши ханку варят.

– Ну это ладно, а вот другое странно, – озадаченно почесал подбородок Вадим Сергеевич. – Внизу погром, а тут все чисто – ничего не тронули. А уж стекло перебить – это самое первое дело…

– Думаешь, инсценировка?

Майор потеребил нос. (Водилась за ним эта дурная привычка. Только начинал нервничать или сомневаться, как рука против воли тянулась к внушительному органу обоняния.).

– Ну… не знаю. А у тебя версии есть?

– Есть, как не быть… – Борисыч усмехнулся. – Коллеги нашего Гарри Поттера завалили. – И добавил, осклабившись: – Конкуренция, мать ее…

– Ну не преувеличивай, – буркнул Савельев. – Сейчас все же не девяностые годы! Всем под солнцем места хватает.

– Как сказать… Полистать «Московский комсомолец» или «НЛО» – столько объявлений разных пророчиц и ясновидящих, колдунов да целителей понатыкано, что уже подумываешь, не в тридевятом ли царстве проживаем.

Они вновь спустились в холл и, пройдя анфиладой безвкусно декорированных помещений, зашли в небольшую комнатку.

Тут, как объяснила все та же Нина, было что-то вроде личного кабинета мага. Но не официального, а скорее рабочего.

Небольшой стол с компьютером, над которым уже колдовал лейтенант Зайцев, стулья и сейф – раскуроченный и выпотрошенный.

Возле него на асбестовом полотнище были разбросаны какие-то ошметки и обломки.

Пахло горелым металлом и сваркой.

– Что скажешь, Борисыч? Знатно шифоньер распатронили?

– Да я ж, еще как приехали, это видел. Сейф вскрыли сварочными термитными карандашами… Насколько можно понять, китайскими. На любом авторынке таких полно.

Савельев кивнул. Он знал эти штучки и, сам, будучи автолюбителем, пользовался ими не раз.

– Однако ж настойчивые ребята поработали. Прожгли верхнюю оболочку сундука, расковыряли керамическую термоизоляцию, а потом потихоньку, так, чтоб содержимое не попортить, проплавили дырочку, охлаждая сейф водой. А уж потом просто высверлили замок. Да, сообразительный парнишка попался, такой работы прежде видеть не доводилось. И чувствуется, не из наших старых клиентов, а самородок! Видать, еще не раз предстоит нам с ним встретиться.

– А кто сказал, что это парнишка? – пожал плечами Зайцев, оторвавшись от компьютера. – Может, это девица какая-нибудь! Вспомните, Семен Борисович, в «Золотой чаше» ведь сигнализацию как раз девчонка раскурочила.

Он еще раз потыкал пальцами в клавиатуру.

– Черт, запаролен, сволочь, везти в управление придется!

Вошедший следом за Савельевым капитан, бросив лишь мимолетный взгляд на сейф, принялся изучать содержимое обычной шкатулки, стоявшей на столе.

Куча самых разных старых удостоверений, дипломов, аттестатов – судя по всему, не очень ценных.

Казанский вытаскивал то одно, то другое из шкатулки…

Паспорт покойника, военный билет… «годен ограниченно»; несколько дипломов об окончании курсов магии и гипноза каких-то затертых годов. Удостоверение об окончании неких железнодорожных курсов. Удостоверение инвалида третьей группы – «по общему заболеванию». Удостоверение кандидата в мастера спорта по вольной борьбе.

Корочки с лаконичным внутренним содержимым: «Карате. Школа кекоушинкай. Первый дан. Присвоен КГБ СССР». Явная лажа, конечно. На нем, впрочем, была и печать, и дата, кажущаяся уже невероятной, – 01.02.91.

Как раз в феврале того года он пришел в милицию: молодой, еще глупый, лишь только-только отслуживший в ВДВ и успевший повоевать в Карабахе.

Всхлипывая, вошла Нина-Алена, которую осторожно поддерживал за оголенные пышные плечи Хасикян.

– Вот… даже и не знаю, кто это мог сделать, говорю я вам.

– Хорошо, – кивнул старлей. – Тогда скажите: вы знали, что было в сейфе?

– Денег тысяч сто… – выдохнула секс-магичка. – В рублях и в валюте… Всякие украшения – для ритуалов… Немного, тысяч, может, на восемь… долларов… Несколько всяких старых книг – совсем потрепанных… О, еще были документы на недвижимость и на фирму! – радостно вспомнила бабенка.

– Кто еще знал о содержимом сейфа? – строго осведомился Армен.

– Лидка… то есть Смотрительница Ночных Залов леди Ровена… То есть… Господи, неужели это она Гошу?! – разрыдалась дамочка.

– Короче, – с нажимом произнес Хасикян. – Не отвлекайтесь!

– Лидия Ровнина, – утирая обильные слезы, произнесла жрица. – Вот… – Она протянула мобильник, извлеченный из выреза роскошного, черного с серебром платья. – Позвоните сами, я не могу… Третий в списке.

Лейтенант взял телефон, не преминув подержаться чуть дольше, чем нужно, за изящную женскую ручку в дорогих кольцах. Модель была из самых дорогих и навороченных; борясь с уличными грабителями, поневоле научишься разбираться в марках этих игрушек…

Пока Хасикян вызванивал означенную Лидку, пока объяснял ситуацию, за разработку свидетельницы взялся Борисыч.

Савельев тем временем обратил внимание на шкаф, наподобие картотечного в библиотеке.

На верхнем ящике – бумажка с короткой и лаконичной надписью от руки: «Про меня».

Ниже: «Про нас».

Третий: «Тайны мира».

Четвертый ящик был помечен: «Почта».

И наконец пятый, самый нижний: «Свежая почта».

В первом, как тут же убедился майор, лежали три пухлых тома альбомов, сплошь заклеенных вырезками из газет о деятельности покойного мага.

Их Савельев тут же передал Волкову, решив приобщить к делу. Точно так же, как и один том вырезок из следующего ящика.

В третьем лежали груды каких-то папок, но Савельев не успел обратить на них внимание, потому что Борисыч выдвинул нижний ящик.

– Так, – бросил он Савельеву, – взгляни-ка: тут пусто.

Майор понял старого сыскаря с полуслова.

– Скажите, – обратился он к вновь было начавшей всхлипывать жрице, – а вы обычно много писем получали?

– Да как когда, – сообщила Нина. – Все больше на фирму писали, то есть на адрес Высшей Школы Магии.

– А в последние дни?

– Вроде ничего… А, нет, – вдруг спохватилась вещунья Алена. – Вот, вспомнила… Вчера как раз на наш адрес бандероль пришла. Вот ее и нет. Как сейчас помню, Георгий ее в этот ящик положил! И еще так довольно подмигнул мне – прямо облизнулся. Что странно, именно на домашний адрес, на этот дом, а не на фирму…

– Он что-нибудь говорил?

– Нет будто бы. – Дама призадумалась. – Или вроде сказал? Как бы про себя. Ну дескать, теперь мы всем окажем… Или что-то такое…

– Обратного адреса не помните? – осведомился Казанский.

Нина отрицательно помотала головой:

– Там не по-русски было написано…

В кармане Савельева захрипела рация.

– Товарищ майор, там к дому идет кто-то, – сообщил оставшийся снаружи водитель.

Как по неслышной команде Зайцев и Казанский сунули руку за пазуху.

– Отставить, – бросил Савельев.

И в самом деле: кем бы ни были убийцы мага, и как бы ни были наглы, но не станут же они являться на место преступления спустя всего считаные часы после того, как сделали дело. Зато вполне вероятно, что гость может рассказать что-нибудь интересное.

Майор подошел к окну.

По дорожке к особняку шла девушка.

Джинсовый костюм, темные волосы, небольшая сумочка, открытое молодое лицо…

На представительницу столь размножившегося в современной России племени магов и чародеев решительно не похожа. Скорее просительница. Хотя на лице не было заметно ни волнения, ни груза проблем.

– Быстро же эта ваша Лида примчалась! – пробормотал Хасикян.

– Нет, это не Лидка, – бросила старшая жрица-наложница. – Эту лахудру я вообще знать не знаю.

«А чародей, видать, разнообразие любил!» – промелькнуло у Савельева.

– Нет! – вдруг встрепенулась вещунья Алена. – Вспомнила! Точно! Была она здесь пару раз. И три дня назад к Гоше… Георгию Юрьевичу подходила – вроде интервью просить! Из какой-то занюханной газетки. То ли «Тайные знания», то ли еще что-то такое… Слу-ушайте!! – прошипела жрица. – Так это ведь она наверняка и убила Гошу! Истинно!

Глава 2. КАК ПО МОСТУ, ПО МОСТУ.

Санкт-Петербург, зима 1758 г.

Поэту с утра хотелось водки.

Прямо никакой мочи не было, чтоб терпеть муки адские.

Голова трещала, словно там поселился рой диких пчел. Глаза лезли прочь из зениц. Сохло во рту. Руки дрожали мелкой дрожью. Да что там руки, все тело ныло, как после доброй порции розог.

А в карманах, как на грех, пусто. Впрочем, как всегда.

На последние деньги вчера устроил разгуляй-поле с академической братией. Теперь вот мучься. Еще целых пять дней. Когда подоспеет Прохоров пенсион.

Что бы он делал без «птичьих» денег на свои-то пятьдесят целковых в год – жалованье копииста? Хорошо хоть еще Михаила Василич, добрая душа, не обижает. Даром что профессор и академик, а нужду молодых знает. Сам через это прошел. Поддерживает своего помощника, чем может.

Сходить к нему, что ли? Нет, совестно. Уже дважды за сей месяц наведывался к благодетелю.

Но пять дней! Этак и с голодухи окочуриться можно.

Гос-споди! Как же затылок-то ломит! Ударил бы кто кулаком, право. Прочистил мозги грешнику.

Пять ден! Но потом рай-житье. Шутка ли – двадцать семь, а то и все тридцать рубликов!

Год на год не припадало. Поначалу, двенадцать годков тому, когда в отцовский дом принесли клетку с ученым вороном, на его содержание было положено двадцать рублей в год. Так решил покойный граф Яков Вилимович Брюс, с которым поэт, будучи четырех лет от роду, случайно познакомился в церкви, где правил службу его батюшка. (Царствие небесное им обоим.) Но уже на следующий год прислано было двадцать с полтиной. Отец Семен еще удивился. Вот ведь как – жизнь вздорожала, и денег стало больше. Словно кто-то прикинул убыль. Так и пошло. Двадцать два, двадцать три с гривенником, двадцать четыре с четвертачком. А то снова двадцать три.

Последние две выплаты, ровно с начала войны с пруссаками, были особенно щедрыми: двадцать семь и двадцать восемь рублев!

– Кормилец ты мой! – умиленно взирал на Прохора поэт.

Ворон скромно отмалчивался. Что есть, то есть. Но обычно в молчанку не играл, так и сыпля чеканными фразами. Все больше латинскими, к которым его приохотил еще приснопамятный отец Семен. Но особенно любила вражья птица распевать похабные песенки сочинения своего молодого и непутевого хозяина. Ох, и пакостник!

Как-то поэт решил похвастаться питомцем самому профессору Ломоносову. Приволок клетку с Прохором в дом Михаилы Василича. Отобедали, чем Бог послал. Перешли в гостиную.

– Нуте-с, – ласково прищурился на Прохора академик. – Чем порадуешь старика?

– Федра, Августова отпущенника баснь «Волк и Ягненок»! – торжественно возгласил гость, протягивая руку к клетке.

Прохор отрицательно покачал головой.

– Никак, не желает латынских виршей сказывать? – подмигнул профессор дочери.

Лизавета Михайловна тихонько прыснула, глядючи, как раздосадованный поэт выделывает коленца вокруг непокорного ворона.

– Давай, ну, давай же! – шипел он. И даже пригрозил: – Котам скормлю!

Такого несуразного поведения Прохор от хозяина не ожидал. Не заслужил, можно сказать.

Посмотрел искоса на поэта желтым глазом. Набрал в грудь побольше воздуха.

Да и выдал:

О! Общая людей отр-рада, П…а, веселостей всех мать! Начало жизни и пр-рохлада, Тебя хочу я пр-рославлять!

А вот это уж дудки! Никого прославлять Прохору не позволили. Схватив в охапку клетку и треуголку, поэт шампанской пробкой вылетел из дома благодетеля. Ему вослед несся здоровый мужской гогот великого гения России.

О конфузии господина копииста Ломоносов никогда не поминал. Только как-то раз, когда они вместе разбирали очередное трудное место из Несторовой летописи, вдруг хитро прищурился на помощника и поинтересовался:

– Ты это что ж, мою оду императрице сорок седьмого года имел в виду?

И тут же продекламировал для сравнения:

Царей и царств земных отрада, Возлюбленная тишина…

А потом ни с того ни с сего продолжил с того места, где был прерван Прохор:

Тебе воздвигну храмы многи И позлащенные чертоги Созижду в честь твоих доброт.

– Ну-ну… – И непонятно было, что хотел этим сказать профессор: то ли осуждал дерзкого подражателя, то ли признавал его над собой превосходство.

Однако ж организм требовал опохмелиться. Поэт стоял на мосту и тупо поплевывал вниз, в покрытую льдом реку. В голове уже не пчелы гудели, а большей лаврский колокол бил. Мимо него пару раз прошелся блюститель порядка, но поначалу приставать к праздно шатающемуся парню, одетому хоть и неряшливо, но прилично, не стал. И только видя, что время идет, а господинчик убираться восвояси не намерен, слуга закона приблизился и громко кашлянул.

Молодой человек обернулся.

– Что тебе? – Вперил глаза, полные неизбывной муки.

– Не положено, – заявил олицетворенный порядок.

Поэт хотел было послать прилипалу куда подальше, но сдержался. Лишние неприятности ему сейчас были ни к чему.

– Что так?

– Потому как першпектива, – пояснили ему. – Сама государыня ездить изволят. Так что проходите-ка лучше, сударь.

Он еще что-то говорил. Нудное и правильное. Но слова его не доходили до сознания поэта, а только еще больше ранили больную голову, стуча назойливыми молоточками по вискам.

– У тебя алтына нет?

Заплывшие жиром глазки вояки часто захлопали.

– Ась?

– Спрашиваю: есть ли у тебя алтын?

Правоохранитель враз приосанился, подобрался и грозно надвинулся на попрошайку.

– А ну убирайся отседова!

Поэт плюнул ему под ноги, развернулся и побрел восвояси куда-то в сторону Васильевского острова.

– Ходют тут всякие! – ранил его спину рассерженно-змеиный шип стражника.

Александр Петрович еще раз окинул хозяйским глазом накрытый к завтраку стол и благодушно вздохнул.

Хоть и Великий пост да денежные неурядицы, а жить можно. Тем паче что особой рьяностью в соблюдении церковных традиций господин Сумароков, по моде нынешнего века, отнюдь не отличался.

А потому неудивительно, что среди блюд и блюдечек с тертой редькой, солеными огурцами, кислой капустой, мочеными груздочками и клюквой (под анисовую – самое то) стояли и тарелки с «запретными» плодами.

Ну там тройная уха с налимами и молоками не в счет (не суточные же щи, в самом деле?). Да и блинки с икоркой и снетком. Это ж не устерсы. Дорого и несытно. Не по-русски. Хотя когда кто угощал, Александр Петрович не отнекивался. Вот на нынешнюю Масленицу у его сиятельства Ивана Ивановича Шувалова съел за обедом две (или нет, кажись, три) дюжины этих самых «frutti di mare», нарочно из Италии доставленных. Ох, и маялся же потом животом! Два раза кровь отворяли. Уж, верно, несвежие попались. Знамо дело – из такой-то дали везли. Хоть и на курьерских.

Балычку что-то скуднехонько нарезано. А вот куренок вроде порядочный. Размером с хорошую утицу. Постаралась драгоценная супруга. С любовью выбирала. Жаль, что нет ее сейчас. Вчера к вечеру уехала вместе с детушками в деревню, проведать захворавшую тетушку.

С чего бы начать?

Знамо дело, с нее, со знаменитой «сумароковки».

Эта славная настойка была известна многим из столичной писательской братии. Даже и тем, кто не вхож в дом Александра Петровича. Бывало, посылал кому бутылочку-другую от хвори или к празднику. Тому же Василию Тредьяковскому, хоть и недруг.

Конечно, он не Ломоносов, химии не учился, но составить букет из российских трав и кореньев сумел не хуже любого академика. Чабрец, зверобой, душица, анисовые зернышки и… Нет, сие есть тайна великая. Еще три компонента никому не сказывал. И не записывал, чтоб не проведал кто часом.

Взяв в руки вилку, примерился к закуси. Вот, недурственный груздок. Или лучше огурчик? Этот, махонький, с мизинчик. Из Нежина привезен. Для самого гетмана Разумовского. А глава Академии Российской расщедрился да и подарил первому российскому драматургу и пииту мешок сих славных плодов.

Александр Петрович даже подумывал оду сочинить по этому случаю:

Малороссийская олива! Под солнцем щедрым возросла Ты в том краю, что осчастливлен Великим мужем, чьи дела…

Ну и так далее в том же духе. Писать подобные вирши легко и прибыльно. Глядишь, не только адресату понравятся, но и самой его высочайшей покровительнице. Тогда не то что огурцами, деньжатами могут одарить. Или деревенькой. Хотя планида российского стихотворца тяжка и неприбыльна. Не то, что альковная служба… Вот там настоящие деньги и возможности.

Ну во здравие!

Ух, чтоб тебя. Чуть не подавился водкой.

– Тебе чего? – зло окрысился на не вовремя зашедшего слугу.

– Господин Расейской Академии копиист Иван Семеныч Барков пожаловали! – объявил тот. – Просить, что ли? Али сказать, что нету вас?

Знал, что хозяин всегда терял покой после визитов означенной персоны.

«Вот же принесла нелегкая! Или у него нюх на водку с закуской?».

Пока думал да гадал, в столовую, решительно отодвинув в сторону служителя, прошествовал злоязыкий буян. Не доходя до накрытого стола и не глядя на яства, а лишь на Александра Петровича, глаза в глаза, застыл и протянул руки вперед.

– Виват, Сумароков, первый российский стихотворец!

Сказав сие торжественным гласом, повернулся и пошел прочь.

У господина сочинителя от неожиданности отобрало речь. Он лишь мог что-то невнятно шипеть да скрипеть. Однако ж хватило сил показать знаками слуге, чтоб задержал визитера.

Рюмка «сумароковки» помогла прийти в память.

– Иван Семенович, любезнейший, да куда же ты так быстро?!

Вскочил на ноги и мигом очутился рядом с нечаянным гостем.

– А откушать? Чем Бог послал?!

Барков не стал долго, чиниться и упираться. Уселся за стол и сразу по-хозяйски налил себе водки. Да не в хрустальную рюмку, а в стакан. Хлобыстнул одним махом. Хакнул, не закусив. Посидел минуты две-три. Было видно, как перед тем зеленушное лицо его зарозовелось. В глазах заплясали веселые чертики.

– Чем новеньким порадуете читателя в ближайшее время? – благодушно поинтересовался у хозяина.

Тот словно ожидал позволения.

Приволок из кабинета пухлую рукопись и давай вдохновенно читать свежеоконченную трагедию. Чуть было о завтраке не забыл. Слава богу, гость напомнил. Разлил «сумароковку» (на сей раз уже в рюмки) и провозгласил тост за Ея Величество Поэзию Российскую. Александр Петрович охотно поддержал. Закусили. Потом горяченького. За ним курица-балычок.

И вирши, вирши.

Подлинное застолье духа.

Господин копиист по ходу чтения делал замечания, и драматург часто дивился, как же это ему самому в голову не пришло. Шкарябал тут же на полях, чтоб не забыть поправить при беловой переписке.

Наконец Барков с видом сытого кота откинулся в креслах и деликатно отрыгнул.

– Александр Петрович, не одолжишь ли рублем дней на пять?

Сумароков в душе закляк, но вида не подал. Рубль. Ведь не вернет, поди. А деньги немалые. Полведра водки купить можно.

– Э-э-э…

– Ежели нет, так нет. Без обид.

Как же, без обид. Не дашь, а потом так на весь Петербург ославит, как только один он и может. В своих срамных стишатах. Сколько раз сам Александр Петрович пробовал сочинять такие же. Не получалось. Вроде и слова те же, а бойкости да живости нет.

– Э-э-э… Ничего, коли будет мелочью? – Позвенел в кармане серебром да медью.

Помнится, завалялось там копеек восемьдесят семь или девяносто с позавчерашнего похода в книжную лавку. Не станет же нахал считать прямо здесь, на глазах заимодавца?

– Один черт! – заулыбался господин копиист.

Принял мелочь так, словно не ему, а он дает. Откланялся.

– А насчет конца третьего акта подумать надобно, – погрозил пальчиком. – Не гладко…

– Подумаем, подумаем, – согласился Сумароков, проворно выпроваживая гостя дорогого, пока еще чего не удумал присовокупить.

Не успел.

– Знаешь чего, Александр Петрович, – недобро прищурился гость, нахлобучивая на голову, треуголку.

Тревожно екнуло сердце.

– Я ведь, пошутил, – заговорщицки склонился Барков к уху драматурга. – Первый-то русский стихотворец – я. Второй – Ломоносов. А ты – разве что только третий!

И быстро вышмыгнул вон из дверей, провожаемый рыком смертельно раненного зверя.

Мост изогнул спину, словно кошка, поглаживаемая ласковой хозяйской рукою.

Народу об эту пору дня заметно поприбавилось.

И все равно этого прохожего слуга закона узнал. Тот, утренний грубиян. Снова стоит у перил и поплевывает. Чего, спрашивается, ему здесь надобно? Аль в другом каком месте плевать не может?

Подозрительно.

Чеканным шагом прошествовал к молодцу и кашлянул, грозно положив руку на рукоять сабли.

Молодой человек обернулся.

Ага, навеселе. Понятненько.

– Пройдите, сударь. Не положено.

– Как же, как же, – туманно улыбнулся грубиян. – Помню. Першпектива… Сама государыня…

– Вот-вот, – ответствовал стражник, а сам прикидывал, задержать разговорчивого субъекта до выяснения личности или нет.

– На вот тебе, – протянул к нему ладонь парень.

– Это чавой? – не понял вояка.

– Алтын. У тебя ведь нет алтына?

Стражник быстренько принял деньги и отошел. Чудной какой-то барин. Блаженный, что ли?

Жизнь заметно налаживалась. Теперь можно и домой. Прохор уже, чай, заждался. Полтора суток поэта не было дома. Надо бы купить носатому малый гостинчик. Восьмидесяти пяти копеек, полученных от Сумарокова (вот сквалыга!), должно хватить до пенсиона. В случае чего у Михаилы Василича когда заморит червячка. Лизавета Михайловна, опять же, сердце доброе, завсегда передает сухарь-другой озорной птице.

Внимание господина копииста привлекла странная группа, шествовавшая мимо него по мосту.

Двое солдат. А между ними – девка. Судя по наряду, из таковских. Что продают любовь за деньги.

Но что-то несуразное было в ее облике, что заставило поэта взглянуть на нее по-особому.

Странно.

В бедное тряпье была завернута… ожившая греческая статуя. Или нет.

Да ведь это же…

Богородица Дева, смилуйся!

Аристократический овал лица с впалыми щеками и чуточку высоковатыми скулами. Страдальчески стиснутые вишни-губы. И глаза… О, эти глаза. В них было столько муки, мольбы и вместе с тем всепрощения, что поэт чуть тут же не бухнулся коленями прямо на мостовую, в грязь, чтобы испросить прощения себе и тем, кто обрек ЕЕ на эти муки.

Мгновение… и видение исчезло. Только три спины. Две прямые, как палки, и одна согбенная, как от непосильной ноши…

– Водки мне! – едва сев за стол, велел поэт кабатчику. – И бумаги, чернил, перьев!..

Звякнул монетой по столу, чтоб дело пошло быстрее.

– Сей минут, господин копиист! – живо прибрал алтын подавальщик, пока посетитель не передумал.

Здесь поэта знали. Частенько хаживал и один, и с друзьями-приятелями. Вот как раз вчера и веселились. Живой деньгой расплачивался нечасто. Все больше брал в долг, Но отдавал всегда аккуратно. Потому и не отваживали.

Не глядя на малый графин и блюдо с соленой редькой и огурцами, он сразу схватился за перо и, разбрызгивая чернила, принялся писать.

Бранные, площадные слова марали белизну бумаги:

Как по мосту, по мосту Повели в острог п…у. Крепко скованную, Ошельмованную. Года три п…у судили, По тюрьмам ее водили. Присудили стерву, б…ь, Чтоб в Сибирь ее сослать…

Гнев душил горло, рвал грудь свирепыми когтями льва. Вот вам, вот! Гады ползучие, звери лютые! Такую-то красоту – да в кандалы. Не может быть, чтоб она могла согрешить. Не может…

Хлоп – ударил кто-то рукой по плечу.

– А иди ты на…

И осекся.

– О-о, Харон! Снова по мою душу?

– Его сиятельство Ляксандра Иванович требуют тебя к себе, Иван Семеныч. Тотчас же…

Глава 3. СВИДЕТЕЛЬ НОМЕР ДВА.

Москва, апрель 2006 г.

– Так, спокойно, ждем клиента, – заговорщицки пробормотал Вадим, не отрывая взор от садовой дорожки.

Сквозь зеркальное стекло ему было хорошо видно, как девушка неспешно поднялась по ступенькам, несколько секунд, слегка озадаченная, постояла перед полуоткрытой дверью…

(Да, удачно получилось, что и их «газик», и машина местного отделения стоят по другую сторону дома. Но как, кстати говоря, она прошла через ворота?).

Девушка вошла.

Спустя десяток секунд в коридоре послышался перестук каблучков, и вот гостья уже на пороге…

«Немая сцена!» – прокомментировал кто-то ехидный в душе Савельева.

Незнакомка стояла в дверях и с каким-то бесконечным недоумением и растерянностью разглядывала собравшихся.

Девчонка наверняка ни о чем таком не подозревала – либо в ней погибла гениальная актриса.

– Здравствуйте, – робко проронила она. – Я вот, понимаете…

– Сука!!! Гадина!!! Это ты Гошу!! – взвыла Нина, кидаясь на опешившую гостью.

Впрочем, пробежала она всего пару шагов – Хасикян элегантным маневром перехватил разбушевавшуюся жрицу и принялся удерживать, несколько более нежно, чем можно было ожидать.

– Успокойтесь, мы разберемся во всем, – твердил он, как бы невзначай обнимая мраморные плечи помощницы покойника.

– Георгий Юрьевич? – Девица заметно побледнела.

– Убит, – констатировал Вадим. – А к вам, гражданка, у нас несколько вопросов.

Он хотел было уже предложить ей предъявить документы, но, видать, предчувствуя вопрос, девушка вынула из сумочки паспорт и молча протянула майору.

Из документа следовало, что перед ним Озерская Варвара Васильевна, 1983 года рождения, москвичка, не замужем, детей нет.

Изучая паспорт, Вадим краем глаза заметил, как Зайцев убирает руку от отворота пиджака, под которым висела кобура с табельным ПМС.

«Не наигрался еще в сыщиков, мальчишка!» – с насмешкой пожал плечами Савельев.

Тем временем Казанский изъял у все еще пребывающей в прострации Варвары сумочку и, проворчав под нос что-то вроде «Извините, гражданочка», вытряхнул ее содержимое на изящную лакированную тумбочку-столик, ценой, наверное, в тысячу евро.

– С какой целью вы проникли в жилище…

Тут Вадим запнулся – совсем с этим протокольным языком свихнешься.

– Короче, зачем вы сюда пришли?

– Понимаете… – Озерская машинально опустилась на свободный стул, как раз напротив майора. – Я… Мы с Георгием Юрьевичем договорились насчет того, чтобы как раз в это время он дал мне интервью.

– Врешь ты все! – простонала Нина, размазывая по лицу слезы пополам с косметикой. – В постель к нему залезть желала! Все вы, заразы, от него одного и того же домогались…

Вадим Сергеевич про себя пожал плечами. Видно, совершенно очумевшую даму ничуть не смущало некоторое противоречие выдвинутых ею обвинений.

Между тем Алексей сосредоточенно изучал содержимое сумочки Варвары.

Маленький диктофон, недорогой фотоаппарат, всякие дамские мелочи и россыпь визитных карточек.

– «Москоу медиа гроуп», – прочел он вслух. – «Санкт-Петербургские известия». «Оракул Света»… И вы, простите, работаете во всех этих газетках? – В голосе звучало явное недоверие.

На лице Борисыча отразилось открытое презрение: по его мнению, бульварные газетенки и газетчики, пишущие всякий бред, зарабатывая на обмане простаков, не заслуживали хорошего отношения.

– Я пишу для них. – Девушка все еще не оправилась.

Неудивительно, Вадим тоже бы растерялся на ее месте, направляясь на интервью к почтенному магу и наткнувшись на десяток суровых мужчин при исполнении.

Высокая, даже учитывая каблуки, в простой джинсовой куртке, с тонкими чертами лица.

Из-под густых ресниц смотрели ярко-синие глаза. Необычное сочетание – брюнетка с синими глазами.

Фигура изящная – не худая, скорее умеренно худощавая и стройная. Минимум косметики, но наложенной правильно и со вкусом – ничего общего с вульгарной «штукатуркой» блондинистой «жены» Монго.

И еще глубокое достоинство и умное лицо. Даже сейчас, когда девушка была явно не в своей тарелке.

Тут произошло событие, отвлекшее майора от созерцания свидетельницы.

Крышка столика, на котором были разложены ее вещи, вдруг бесшумно разъехалась, и снизу поднялась прозрачная чаша с подсвеченным тускловатыми огнями хрустальным шаром.

На несколько секунд внимание присутствующих переключилось на занятное происшествие.

– И как это понимать? – справился Борисыч у Нины.

– Это профессиональная фишка в магическом сообществе, – вместо Серебряной Жрицы пояснила Варвара. – Чтобы произвести лишнее впечатление на клиента. Вы, видимо, задели рычаг… Там сзади бронзовая кнопочка. Нажмите, и столик сложится.

Нина, всхлипывая, злым полушепотом бросила в ее сторону обидное: «Развелось тут умных потаскух!».

А Вадим нервно поерзал на стуле: мало ли, тоже заденешь какой-то рычажок – и полетишь в услужливо распахнувшихся под тобой люк. От этих магов, выходит, всего можно ожидать.

Пока Казанский искал пресловутую кнопку, Савельев поманил за собой своего зама, и оба вышли из гостиной в коридор.

– Борисыч, понимаю, что задаю дурацкий вопрос, но все же: эта наша журналистка никак не могла быть замешана в убийстве?

– Ну если только в самую последнюю очередь… Да ты ведь и сам понимаешь…

Вадим представил себе сюрреалистическую картинку. В предрассветной тьме Варвара перепрыгивает через забор с двустволкой за спиной, входит в дом, на пороге которого девушку встречает улыбающийся Монго; они проходят в гостиную, где маг, придав лицу спокойное и умиротворенное выражение, становится к гобелену, после чего девушка, не торопясь, аккуратно целится и расстреливает кудесника в упор. Затем достает из своей сумочки кинжалы (которые туда однозначно не влезают), вгоняет их в еще теплое тело и спокойно уходит, стуча своими каблучками в двадцать сантиметров. А потом возвращается, чтобы запудрить мозги следователям.

Нет – сперва еще перезаряжает оружие. И стреляет в грудь покойнику третий раз – на всякий случай.

– Да нет… Я, так сказать, в общем смысле, – сделал Савельев неопределенный жест.

– Теперь уже, наверное, ничего не поймешь.

Когда они вернулись, Варвара с прежним выражением глубокой растерянности на лице собирала в сумочку барахло с вернувшегося в прежнее состояние столика, а Хасикян вполголоса все еще утешал блондинку.

– Значит, вы пишете в газеты? – спросил Вадим, обращаясь к Озерской.

– Ну да, – пожала плечами журналистка. – Магия и оккультизм – это мой профиль. Я филфак МГУ закончила.

Борисыч удивленно вздел брови, а у Вадима отчего-то снова зачесался нос.

– И на чем специализировались?

– Древнерусская литература.

Ого! Солидно. «Древники», насколько разбирался в этом Савельев, были, что называется, филологической элитой. Приходилось пару раз сталкиваться по делам о хищениях предметов старины.

– И каким боком это соотносится со всей этой… магией? – поинтересовался заинтригованный Куницын.

Варвара улыбнулась.

– Круг наших древних текстов не ограничивается одним лишь «Словом о полку Игореве» или «Житием Сергия Радонежского». Были там и другие сочинения. Вот с ними как раз я имею дело.

– А-а, – протянул старый следователь, понимающе кивая.

Хотя, судя по его виду, ничегошеньки-то он не понял.

– Итак, вам поручили написать о Монго? – повернул ход допроса в нужное русло Вадим.

– Не совсем так, – затрясла головой Озерская. – Он сам на меня вышел…

– Сам? – поразился майор и переглянулся с коллегами. – Это как?

– Позвонил домой (и где только номер взял, ума не приложу) и пригласил к себе.

– Сюда или в офис?

– Сюда.

– И как давно это было?

– В конце прошлого месяца. Недели две с половиной назад.

– Ага! – торжествующе провозгласила вещунья Алена. – А я что говорила? Она, она Гошу извела, стервозина!

– Помолчите, свидетельница! – цыкнул на нее Хасикян.

– А дальше что?

– Предложил мне написать цикл статей о нем и его Высшей Школе Магии. Говорил, что журналистской братией столько ерунды вокруг его деятельности наворочено, что давно пора всем узнать правду «из первых уст».

– Гм, – недоверчиво хмыкнул Савельев.

Странное поведение для такого человека, каковым был Монго. Что-то здесь не так.

– Виделись ли вы с ним еще?

– Да, на прошлой неделе. На этот раз уже в Школе Магии. Он передал мне кое-какие материалы для обработки, но отчего-то больше интересовался моей скромной персоной.

– Гадюка! – прошипела Томская.

– Что конкретно его интересовало? – спросил Вадим, не обращая внимания на жрицу Серебряного Змея.

Он почуял след. Неявный, но хоть какой-то.

– Моя родословная, – пожала плечами Варвара. – Дедушки, бабушки-прабабушки. Чем занимались, чем интересовались, не осталось ли после них семейных реликвий… А под конец таинственно пообещал, что через три дня меня страшно удивит. Это как раз сегодня…

– Вот и удивил… – начал было Савельев, но закончить фразу не успел.

Тишину разорвало гудящее шипение, сменившееся хриплым мертвым карканьем.

И сразу же за ним раздался истошный визг…

…Он шел по вечернему кладбищу мимо подозрительно свежих могил и древних покосившихся крестов, мимо опрокинутых надгробий, покрытых вязью непонятных письмен и заросших травой ям.

Страшно не было, и, более того, его совсем не удивляло, что он здесь очутился и спокойно разгуливает среди залитых медно-красным светом луны могил.

Смотреть по сторонам он все же опасался, краем глаза улавливая какое-то непонятное движение среди могил и спиной ощущая чьи-то нехорошие взгляды.

А между тем ноги будто несли его вперед.

Ветер раскачивал старые деревья, и те скрипели, точно мертвецы своими костями.

Вадим ускорил шаги.

Наконец он очутился возле разрушенной часовни, чья свинцовая провисшая кровля угрюмо поблескивала под луной, а готический шпиль словно пронзал низкие облака.

Тут его ждали.

Навстречу выступила одетая в серый саван высокая фигура с ржавым топором на плече.

Савельев чуял, что нельзя показывать страх, и сказал первое, что пришло в голову:

– Привет покойничкам! И почем дровишки?

Почудилось, что из-под низко надвинутого капюшона ему улыбнулся гнилой череп…

Он проснулся, подняв гудящую голову от смятой подушки.

Зеленые цифры на экранчике дешевого китайского будильника показывали три часа ночи.

Неудивительно, что снится всякая гадость, – вчерашний день закончился просто отвратительно!

Но кто бы мог подумать, что идиотские часы с кукушкой какого-то эксклюзивного исполнения довели нескольких здоровых мужиков чуть не до нервного расстройства?! Что и говорить, юмор у покойного был специфический, да!

А когда в комнату ворвалась обезумевшая кошка, истошно вереща, к ней тут же присоединилась Нина. К чести журналистки, она не упала в обморок и даже не вскочила.

Зато вскочил Зайцев, выхватывая пистолет…

Дальше последовали несколько не самых приятных минут.

Нина надрывалась, кошка вопила, кукушка в часах тоже орала благим матом, а Вадим как дурак стоял у входа, не зная, что делать, и лишь водя глазами.

Казанский, наверное, совершенно одурев, принялся ловить кошку и умудрился прищемить ей хвост.

Сконфуженный донельзя Зайцев, спрятав пистолет, присоединился к Хасикяну в деле успокоения жрицы.

Затем все стражи порядка, чертыхаясь, изучали эти самые часы – сделанные под старину и напоминающие висящую на стене соседней комнаты копию избушки Бабы-Яги.

Пришедшая в себя Нина гладила и успокаивала Барсика – такое имя носил домашний питомец Монго, оказавшийся маленьким котиком сиамской породы. Потом она заплакала, целуя Барсика и повторяя: «Осиротели мы, маленький!».

Потом Савельев не глядя сунул протокол Варваре и распрощался с ней.

Наконец – машина спецмедслужбы застряла в пробке и еще четыре часа они сидели в этом жутковатом доме, чтобы сдать мертвеца, при этом слушая всхлипывания Нины.

Потом позвонила Лидия Ровнина и сообщила, что добраться не может. Виновата была та же самая пробка, и Савельев, мысленно посылая «леди Ровену» подальше, назначил ей явиться завтра (то есть уже сегодня) в управление.

Потом…

Спать уже не хотелось, но Вадим героически пытался заснуть – потому как день предстоит, видать, тяжелый.

Глава 4. ОДА ПРИАПУ.

Санкт-Петербург, зима 1758 г.

И зачем он тогда выкрикнул «слово и дело»? Наверное, с перепугу. Да и подставлять спину под розги не хотелось. Ведь всего десять дней как был бит за непотребство, учиненное им в доме университетского ректора Крашенинникова.

Вообще же господам студиозусам частенько доставалось на орехи. А ему в особенности.

С того самого дня, когда в мае сорок восьмого года Иван, ученик Александро-Невской семинарии, а с ним еще четверо парней его возраста были зачислены в учрежденный при Академии университет, начались хождения по мукам.

В семинарии что? Зубрежка да молитвы. Шибко не побалуешь.

Университет – дело иное. Храм наук и учености. Вместо долгополой рубахи Ивана обрядили в штаны с камзолом, зеленый кафтан, чулки с башмаками, треугольную шляпу. А главное, дали шпагу с портупеей.

Он был вне себя от гордости. Видели б его тятенька с сестрицей (матушку к этому времени уже Господь забрал). Вольность! Вольность! Вот о чем мечтается в шестнадцать лет.

Однако не тут-то было. Видать, и университетское начальство помнило о своих молодых летах и многочисленных соблазнах, подстерегающих пылких юношей на каждом шагу. Потому и разработало для воспитанников иерархию наказаний – общим числом в десять разрядов.

За ослушание начальства подавался рапорт в канцелярию, которая решала дальнейшую судьбу нарушителя, а до тех пор он находился под караулом. За непослушание ректору студент водворялся на две недели в карцер на хлеб и воду. За ослушание профессоров – неделя карцера; учителей – три дня. За обиду товарища словом – один день карцера, а рукоприкладством – рапорт в канцелярию. За пьянство полагалось при первом уличении – неделя карцера; при втором – две недели; при третьем – рапорт в канцелярию. За отлучку из общежития без позволения ректора или адъюнкта: за первый раз – карцер (срок – по усмотрению господина ректора); за второй – вдвое дольше: за третий – рапорт в канцелярию. Ежели студент не ночевал в общежитии: за первый раз – неделя карцера; за второй – две недели; за третий – рапорт в канцелярию. За пропуск лекций: на первый раз – серый кафтан на день; на второй – его же на две недели; на третий – на три недели и т. д. За невыученный урок: впервой – серый кафтан на день; на второй раз – на два дня; третий – три дня и т. п. За кражу – рапорт в канцелярию, а до назначения оной наказания – под караул.

Само собой, это не отвращало юных воспитанников от разнообразных шалостей. То и дело в академическую канцелярию летели рапорта тревожного содержания, сообщавшие, что господа студиозусы «по ночам гуляют и пьянствуют, и в подозрительные дома ходят, и оттого опасные болезни получают». Однажды, чтобы усмирить два десятка разбушевавшихся юнцов, было даже вызвано восемь солдат!

В этих проказах Иван не был заводилой, но и задних не пас. Был как все. Озоровал и учился, учился и озоровал. Математика, российская и латинская элоквенция, Священная история… В слишком больших количествах всего этого ни один растущий ум не выдюжит. Надобно ж иногда и отвлечься, чтоб раньше времени не состариться да не одряхлеть.

А денег катастрофически не хватало. Студенческое жалованье – три с полтиной на месяц. Много не погуляешь. Тем более что за каждую провинность взимались штрафы.

В марте пятьдесят первого Ивана, что называется, допекло.

Его с товарищами отпустили в город, чтобы они сходили в церковь. Парни же вместо этого решили просто прогуляться по Невской першпективе, поглазеть на хорошеньких барышень. И надо же такой беде приключиться – нарвались на ректора. Убежать убежали, но Крашенинников стреляный воробей, хоть и профессор, его на мякине не проведешь. Такой глазастый и памятливый, что просто жуть. Всех до единого запомнил и, явившись в университет, велел посадить в карцер.

Довольный собой, Степан Петрович пошел домой обедать. Разумеется, не хлебом и водой, на кои обрек провинившихся воспитанников.

Только сел за стол, как в дом к нему ворвался разъяренный Иван и принялся кричать на ректора, осыпать его бранными словами, выговаривая за несправедливые наказания и штрафы. Бедный профессор, гоняемый из угла в угол, вынужден был слушать упреки и угрозы студента. Утомившись, Барков заявил, что будет рад отсидеть свое в карцере, однако будет писать жалобу академическому начальству. Хлопнул дверью так, что та слетела с петель, и убрался восвояси. Однако ж не в карцер, как обещал, а по квартирам других профессоров, в первую очередь заступника своего и ходатая Ломоносова, в свое время рассмотревшего в шестнадцатилетнем воспитаннике лаврской семинарии «острое понятие» и способность к учебе и ходатайствовавшего о зачислении Баркова в университет.

У Ломоносова он тоже поносил на чем свет стоит Крашенинникова и своих друзей-приятелей, не сумевших дать ректору должного отпора.

Понятное дело, Степан Петрович обозлился выше всяческой меры. Написал рапорт самому президенту Академии графу Кириллу Разумовскому, в коем заявил, что ежели сей проступок будет отпущен Баркову без штрафа, «то другим подастся повод к большим наглостям, а карцер и серый кафтан, чем они штрафуются, нимало их от того не удерживают».

Его высокографское сиятельство изволило рассудить, что господин ректор в этом споре, несомненно, прав, а потому велело означенного студента «за такую учиненную им предерзость, в страх другим, при собрании всех студентов, высечь розгами». Но в конце суровой резолюции все же приписало и для профессора Крашенинникова особый пунктик, чтоб он впредь «о являющихся в продерзостях, достойных таковому наказанию, студентах представлял канцелярии, отколе об учинении того наказания посылать ордеры, а без ведома канцелярии никого тем штрафом не наказывать».

Высекли.

Тут бы Ивану и уняться. Но уже неделю спустя после экзекуции он, отлучившись из Академии, вернулся в нетрезвом виде и произвел такой шум, что для усмирения его товарищи были вынуждены позвать состоявшего в университете для охранения порядка прапорщика Галла. Завидев приближающегося к нему дюжего цербера, поигрывавшего шпагой, Ваня и выкрикнул страшную фразу, означавшую, что ему ведомы некие преступные умыслы против особы государыни.

– Слово и дело!

И враз оплыло недоумением суровое лицо прапорщика. Охнули соученики. Нахмурился и схватился за сердце профессор Крашенинников, а потом с безнадежной тоской посмотрел на неразумного: авось еще одумается.

Однако тот уже закусил удила.

– Слово и дело!!

Делать нечего. Под караулом отправили крикуна в Тайную канцелярию розыскных дел.

На пороге страшного здания его с рук на руки сдали кряжистому высокому мужчине с хмурой физиономией, на которой самой примечательной деталью был косой шрам во всю левую щеку.

Отчего-то Иван сразу же прозвал его про себя Хароном – у древних греков лодочником, перевозившим души умерших в край вечного забвения и бравшим за это монету, которую специально для этого клали родные в рот покойному.

Сей грозный муж платы за перевоз требовать не стал. Без лишних разговоров схватил студента за шкирку, хорошенечко встряхнул и поволок куда-то вниз. Не иначе как сразу в самый Аид.

Юноша глаза зажмурил от страха, а когда отворил да глянул вокруг, так едва разума не лишился.

Приведен был в темный с высокими сводами подвал, освещаемый пламенем небольшой кузнецкой жаровни да неровным светом трех восковых свечей, криво стоявших в тяжелом бронзовом канделябре. Над угольями жаровни некто полуголый, облаченный в кожаный передник и с таким же кожаным, с прорезями для глаз, колпаком на голове, раскалял докрасна щипцы на длинных ручках. Поблизости от него стоял огромный дубовый стол, на котором были разложены всевозможные щипцы да щипчики, ножи да ножички, иглы с иголочками, шипастые нарукавники да ошейники и прочий инструмент для пыточного дела.

В двух шагах от сей мерзости в большом деревянном кресле с высокой «готической» резной спинкой восседал мужчина. Лет сорока, с несколько великоватой для тощего туловища головой, покрытой париком, из-под которого струился пот.

Заслышав скрип дверей, он обернулся и остро зыркнул на Ивана с его сопровождающим. Погрозил Харону кулаком и жестом показал: выметайтесь отсюда до времени. Не до вас, мол, сейчас. И вернулся к своему занятию.

Проводник снова обошелся со студентом тем же способом. За шкирку – да и с глаз головастого долой.

Оттащил недалече. В соседний покой, из которого в предыдущий вело небольшое зарешеченное окошечко. Втолкнув молодого человека внутрь, запер дверь и вернулся туда, к хозяину.

А Ваня прилепился к решетке, да и взглянул, как он это умел, по-особому.

Батюшки-светы!

Что ж это делается? Куда он попал?

В кресле вместо давешнего мужика в парике восседал, развалясь, сам бог плодородия и соития Приап. Обнаженный, жилистый, с огромной головою.

Перед ним, подвешенный за руки на дыбе, извивался жалкий плешивый старик, вся голова которого была покрыта уродливыми шрамами. Ивану почудилось, что он уже где-то видел этого старца. И даже голос его – скрипучий, с иноземным акцентом, казался знакомым.

– Ты что же это озоруешь? – устало вопрошало божество.

Пытуемый только тряс головою.

– Снать не снаю, ведать не ведаю!

– А кто на прошлой неделе занимался черной ворожбой? Вот, доносят, будто ты хвастался, что спускался в подземное царство. Виделся с Прозерпиною, вопрошал у Плутона…

Приап поднес к глазам какую-то бумагу. Харон услужливо присветил ему канделябром.

– Вопрошал о здоровье Ея Величества…

Старик дико взвыл:

– Клевета есть!

– Да? Положим, что и напраслина, – как-то уж больно скоро согласился бог и почесал затылок. – А может, ты просто запамятовал? Стар ведь, в обед сто лет стукнет. Я моложе, а и то порой забываю, что делал не то что на прошлой неделе – вчера. Освежим память кавалеру-то, а, Кутак?

Некто в кожаном колпаке и фартуке сунул под нос старцу раскаленные докрасна щипцы. Тот дернулся всем своим тщедушным телом.

Не обращая внимания на его рев и стоны, Приап достал из кармана изящную золотую табакерку. Открыв ее, подцепил изрядную порцию табака и отправил себе в нос, при этом беззаботно напевая:

Marlbrough s'en va-t-en guerre, Mironton, mironton, mirontaine…

Громко чихнул, затем еще и еще раз. А затем вроде как вспомнил о своих не очень приятных и утомительных обязанностях.

– Ну что вы там противу здравия государыни замыслили? Каким таким колдовством лютым удумали извести самодержицу? Отвечай!!!

Отчетливый запах жареного.

И вопль:

– Плутон! Владык-ка-а! К тебе всываю-у-у-у!!!

Алое пламя до небес.

И темнота…

– Эй, отрок, очнись! – донеслось до студента сквозь небытие.

В лицо брызнули холодной водой.

– Сомлел, ваш сиясьство!

– Тащи его сюда, – отвечал усталый мужской голос.

Харон взял Ивана подмышки и поволок. Притащил куда-то, усадил на деревянный табурет и надавал по щекам.

– Давай, давай, очухивайся! Некогда тут с тобой возиться.

Сознание постепенно возвращалось к парню. Вот он вновь обрел способность соображать и опасливо глянул по сторонам. Зажмурился. Снова открыл очи.

– Чего зенками-то хлопаешь? – глумливо вопросил человек в кресле.

Никакого старика с израненной головой в каземате не было. Равно как и «колпака» со щипцами. Помстились они ему, что ли? Ведь и жаровни след простыл, а на столе накрыта скатерть и стоит кувшин с вином, со стаканами да закуской.

Он принюхался. Колбаса. Жареная.

При мысли о жареном чуть не стошнило.

– Ведаешь ли, кто перед тобой? – поинтересовался головастый.

– Приап… – ляпнул, не подумавши, и тут же прикусил язык.

– Ты чего, дурень?! – отвесил ему Харон тяжелый подзатыльник, от которого студент мало не сверзился с табурета. – Это ж его сиятельство граф Ляксандра Иваныч Шувалов! Уразумел?

Глава Тайной канцелярии! Вот угораздило же!

Античное прозвище, вероятно, показалось графу забавным. Возможно, даже лестным. Потому что растянул бледные губы в милостивой усмешке и жестом осадил излишнюю ретивость помощника.

– Я так чай, ничего полезного ты следствию сообщить не можешь? Ведь верно?

Пытливо уставился на Ваню.

Юноша склонил буйну голову и кивнул.

– Зачем слово и дело выкрикнул? Высечь хотели?

И опять кивнул студиозус. Все знает Александр Иванович. На то и поставлен государыней, чтобы знать обо всем, что только на Руси делается.

– Эх, Ваня, Ваня! Видел бы тебя покойный батюшка…

При воспоминании о скончавшемся прошлой зимой родителе парень горестно всхлипнул, а затем и разрыдался. Ревел, словно маленький, оплакивая свою минувшую и грядущую долю.

Шувалов не мешал. Лишь приказал Харону поднести гостю вина.

Гостю? Он не ослышался?

– Нет, Ваня, не ослышался, – прочитал его мысли граф. – После всего, что ты в университете натворил, показываться там прямо сейчас тебе не с руки. Да и для ведомства, кое я возглавлять государыней поставлен, будет порухой, коли так быстро на круги своя возвернешься. Оттого и приглашаю тебя недельку-другую у нас погостить…

Барков скукожился на табурете испуганным зайцем.

– Не дрожи, не дрожи, вьюнош. Разве ж мы такие страшные?

С притворным удивлением взглянул на помощника. Тот угодливо загоготал.

– А чтоб не так скучно тебе гостевалось… – Шувалов сделал паузу, – изложишь на бумаге все, что до нравов, в заведении вашем царящих, касаемо. Подробненько так, не скупясь на слова. О профессорах, о ректоре, о господах студиозусах. Ты ведь способный к сочинительству. Я ведаю.

Приап. Точный Приап! Так его оттягал. До изнеможения. Этак, что почувствовал себя распоследней непотребной девкой.

И правильно. Чтоб впредь неповадно было грешить. Чтоб знал, кому можно еть себе подобных, а кому и не положено.

«Прогостил» целых две недели.

И ведь таки написал, что было велено. Подробно, красочно, чуть ли не в лицах. Чисто тебе трагедия господина Сумарокова.

Строчил пером по бумаге, а перед глазами стояла иная картинка.

Приап в окружении залитых чужою кровью подручных. И пытаемый старец со шрамами на голове.

В голове сами собой складывались строки:

Но что за визг пронзает слух И что за токи крови льются, Что весел так Приапов дух…

Да оттого, что узрел новую жертву.

Се идет к нам х. дряхл и сед, Главу его накроет шляпа, Лишь ранами покрыта плешь. Трясется и сказать нас просит, Когда смерть жизнь его подкосит. Затем он к вам сто верст шел пеш.

И пытки. И картины Плутонова царства, куда спускался чернокнижник. И зловещее пророчество о судьбе некоей старухи, которая, «пленясь Приапа чудесами, трясется, с костылем бредет», чтобы выпросить у всемогущего бога вернуть ей молодость и способность, как и прежде, предаваться разврату. Разумеется, государыня-императрица Елизавета Петровна не была поименована вслух. Но, как говорили древние латиняне, sapienti sat – умному достаточно.

Понятное дело, что все эти видения Иван доверил бумаге, лишь вернувшись в университетские пенаты. А перед тем положил перед ясными очами его сиятельства нетолстую кипу исписанных убористым (знамо дело, измененным) почерком листов.

Граф остался доволен, несмотря на то что сведения, сообщенные студентом, касались все больше нравственного облика персонажей – никакой политики. И даже похвалил за сметливость в отношении почерка. Еще и цидульку дал с собой к Ваниному начальству, в коей прописано было, что «хотя он, Барков, за то подлежал жестокому наказанию, но в рассуждении его молодых лет и в чаянии, что те свои худые поступки он добрыми в науках успехами заслуживать будет, от того наказания освобожден».

С тех пор и завязалась их с его сиятельством странная дружба-любовь. Противная Иванову естеству. Но от которой не так просто было отгородиться срамной одой, ставшей первой в череде его потаенных сочинений.

Хотя отчего «потаенных»? Разве потому лишь, что их невозможно было напечатать ни в университетской, ни в какой-либо иной типографии необъятной империи Российской? Но и без того плодились в списках, словно мыши. Принося сочинителю, не особенно и скрывавшему свое имя, славу «русского Пирона».

Александр Иванович Шувалов о «проказах» подопечного тоже знал. И не придавал им большого значения, явно не желая узнавать себя в главном герое оды. При нужде и помогал. Например, вступился, когда уже буквально через месяц после их знакомства Ивана за буйный нрав таки исключили из состава студентов. (Барков никак не мог залить бушевавший в груди пожар. Но разве ж водкой заливают пламя, да еще и нравственное.).

В вечную матросскую службу, как то полагалось бы, Молодой человек сослан не был. Определили в университетскую типографию учеником. Да еще и назначили обучаться российскому штилю у профессора Крашенинникова, и языкам французскому и немецкому. И только по окончании учебных часов приходить в печатню.

Споспешествовал граф и дальнейшему продвижению своего подопечного по службе. Сначала в канцелярию Академии, переписчиком-копиистом, а потом, зимой пятьдесят пятого, – в личные помощники профессора Ломоносова, в коей должности Иван находился и поныне.

Чего же надобно его сиятельству на сей раз?

Уж не сплетен ли об академических распрях хочет услышать? О том, как грызутся между собой Михаила Васильевич с академиком Миллером? Так про то уже на любом петербургском перекрестке орут.

Попробовал осторожненько выведать, что к чему, у Харона. Но тот был нем как рыба. Досадливо отмахивался. Дескать, приедем – сам обо всем узнаешь.

Александр Иванович за семь лет не шибко изменился. Все такой же жилистый, головастый, бледногубый. И ласковый-ласковый. Словно отец родной. Потрепал молодого человека по щеке. Хотел и винцом угостить, да глянул Ване в лицо, нахмурился и велел подать кофею. Крепкого и с ватрушками.

– Слыхал я, Ваня, будто навострил ты лыжи из столицы в В-скую губернию? – прихлебывая ароматный напиток, оглоушил Шувалов.

В В-скую губернию? А ведь верно, чуть не хлопнул себя ладонью по лбу поэт. Как же это он мог запамятовать? Потому и друзей давеча собирал, что надобно было обмыть грядущий отъезд.

– Так точно, – четко, по-военному доложил.

Граф это любил. Чтоб кратко и с выправкой.

– Иван Иванович Тауберт посылают по тамошним монастырям поискать списки старинных летописей. Поелику готовит к изданию Несторову.

– Вишь как… – вздел брови Шувалов. – Похвально, похвально. Радение о сохранении великого наследия нашего – это достославное дело. Еще сам Петр о том тщился. И разумная дщерь его в том отцу наследует.

При упоминании государыни господин копиист сделал патриотическую мину.

– Вот что, голубчик, – продолжил Александр Иванович. – Не в службу, а в дружбу. Присмотрись там, на месте. Глаз у тебя востер, равно как и язычок.

Не сдержался-таки, лягнул.

Все он помнит да смекает, Приапище!

– К чему присмотреться, ваше сиятельство?

– Конкретно не скажу. Вообще. Слухи оттуда доходят странные и нехорошие.

– Так пошлите команду, и дело с концом!

– Те-те-те, какой прыткий! Команду! Да кто ж позволит казенные деньги на проверку глупых баек тратить? За растрату самодержица с меня голову снимет! Самого в казематы упечет, как злодея Бестужева.

И быстрый пронзительный взгляд на визави при упоминании о неделю назад арестованном, а прежде всесильном канцлере.

Поэт и глазом не повел. Научился держать лицо. Немудрено за столько-то лет знакомства.

– Вот поразнюхаешь, дашь весточку, тогда и наступит время решительных действий. Как, по рукам?

Куда от него, Приапа, денешься? Задолбит ведь, сгноит в том самом, страшном подвале.

– И славно, – снова потрепал по щеке на прощание. – Я тут тебе деньжат припас на дорожку. Чай, не лишними будут. Немного, всего десять целковых…

Академик Тауберт на всю поездку выдал всего пять рублей. Не считая прогонных. Скряга немецкая!

Нет, все-таки иногда бывает приятно иметь дело со щедрыми людьми. Пусть даже это начальник Тайной канцелярии розыскных дел.

– И еще вот, – отставил в сторону руку, в которую услужливый Харон тут же вложил небольшой резной ларец. – Возьми, пригодятся.

Иван открыл коробку. На зеленом бархатном сукне поблескивала пара пистолетов.

– Шпага шпагой, а свинец да серебро надежней. Да перед отъездом не забудь в церковь-то сходить, нехристь…

Деньги, пистолеты, церковь. Да что ж это за развеселая поездка ему предстоит? Не в Плутоново же царство, в самом деле?

Marlbrough s'en va-t-en guerre, Mironton, mironton, mirontaine… Мальбрук в поход собрался, Миронтон, миронтон, мирантан…

ПСЫ ГЕКАТЫ.

Вне времени и пространства.

Ох, и скверно пахнет от этого места. Чем-то непонятным, но почти до тошноты знакомым.

Точно!

Так воняет залежавшееся мясо. Когда его уже практически невозможно употреблять в пищу. Правда, есть среди Хозяйкиных слуг и такие, что не брезгуют тухлятиной. Даже находят в этом особую прелесть.

Но только не ОНИ. Они питаются исключительно свежатиной. Чтоб кровь еще не успела свернуться и текла по зубам, веселя и туманя разум.

И еще, разумеется, страх. Как же без него?! Именно он и сообщает плоти загнанных жертв исключительный привкус, а также дает ИМ, вкусившим, силу и бессмертие.

Понятное дело, Хозяйка и сама заботится о НИХ, холя и лелея своих любимцев. Однако и она не всесильна перед натиском времени. Так что ИМ жизненно необходима охота. Без нее неинтересно.

Охота!

Какое это невообразимое счастье!

Сначала, конечно, надо наметить жертву. Это очень важный момент. Кого попало преследовать нельзя. Только тех, кто, так или иначе, попал в поле зрения Хозяйки. На кого легла ее тень. Если травить первого попавшегося, лишь бы утолить голод, то можно запросто сгинуть. Так бывало. Самые сильные, храбрые и ловкие из ИХ стаи клали головы оттого, что им вдруг хотелось поразмяться. Начинали гонитву, и…

Лучше подождать, пока ИМ укажут. Либо сама Хозяйка, либо ее доверенные слуги.

И тогда ОНИ берут след.

Ловля начинается.

Глупые утверждают, что во время охоты главное – это до поры до времени схорониться, чтобы жертва не сразу заметила интерес к себе. Нужно-де выбрать подходящий момент, когда рядом нет ни души, и уж затем нападать.

Чушь собачья!

Жертва должна осознавать, что она жертва. Понимать, что конец неизбежен. Только тогда в ней и вырабатывается то, что ИМ от нее нужно.

СТРАХ!

Неописуемый, жалящий, разящий. Заставляющий кровь то замирать в жилах, то бурлить горным ручьем.

Итак, преследование должно быть очевидным.

Плохо, конечно, что для этого ИМ отведено одно темное время суток. Сумерки, ночь да предутренние часы.

Мало, досадно мало.

Но лишь для неумелых. Не таких знатных охотников, как ОНИ.

Уж ОНИ-то умеют выжать из своего времени все до последней капли.

Виться ужом вокруг цели. Показываться ей то поодиночке, то сразу всем вместе. То пропадать на время, чтоб создать иллюзию освобождения, то вновь появляться из ниоткуда. И упиваться, захлебываясь, страхом несчастного или несчастной.

А потом финал.

Когда жертва загнана в тупик и, сознавая неминуемое, прекращает сопротивление.

Последний прыжок. Право на него, по традиции, представляют ИХ вожаку. Ему первому позволено вкусить грешной крови и плоти.

Однако убивать жертву сразу нельзя. Следует подождать, пока с нею не сведет свои счеты Хозяйка. Вдруг да решит помиловать? Подобное случается нечасто. Но бывает. Тогда везет одному вожаку, уже успевшему отведать «дичи». Остальным приходится дожидаться новой охоты.

Чаще все-таки Хозяйка не оставляет своих верных слуг без обеда. Понимает, что более преданных рабов у нее нет. Разве сравнятся с НИМИ Ползающие? Медлительные, неповоротливые. Кого они испугают? Разве самых трусливых. А вот от ИХ вида впадают в панику даже отчаянные храбрецы.

Смельчаки – вот наиболее лакомые куски! Вкусить от такого – продлить себе жизнь на бесконечное число дней. (Это, конечно, преувеличение, ибо все имеет начало и конец, не исключая Хозяйки.) И все же… Одолеть храброго – большая заслуга для стаи. Тут засчитывается одна жертва за десяток, а то и два.

Но это если смельчак. А когда попадается такое, как вот сейчас? Нервно бьющее по обонянию и заставляющее тоскливо коситься на недремлющее око Хозяйки, взирающее с темных небес.

До чего же не хочется делать этот последний бросок. А ведь придется. Обратной дороги нет. Невыполненный приказ равносилен развоплощению, небытию. Тем более что ИМ было указано, чтобы с жертвой не возились. Кончать сразу и приступать к пиру. Значит, Хозяйке этот не нужен.

Как тяжело отрываться от земли. Тела словно каменные. Лапы не слушаются. По ушам бьет безмолвие.

И запах исчезает, что в принципе невозможно. Разве что если жертва… Но ИХ должны были предупредить об этом заранее. Естественно, если Хозяйка не специально послала стаю в ловушку, чтобы наказать за какую-то провинность.

Нет, все в порядке. Дух появляется вновь. Наверное, жертва на какое-то время смогла просто заслониться щитом. И все равно непорядок. Поставить защиту против НИХ не каждый способен. Тут нужно держать уши востро.

Ага, вот и она, жертва.

Гр-р-р…

Глава 5. СЛЕДСТВЕННЫЕ ДЕЙСТВИЯ.

Москва, апрель 2006 г.

Майор Вадим Савельев открыл дверь кабинета, где уже два с лишним года проводил изрядную часть жизни.

Небольшая комната со стенами под дерево, старинный стол зеленого сукна, может быть, помнящий еще первых, полузабытых муровцев двадцатых годов прошлого века, современного дизайна компьютерный стол с относительно новой «Тошибой» и прочей оргтехникой (подарок бизнесмена, которого Савельев избавил от крупных неприятностей), шкаф, стеллаж с кодексами и справочниками…

Типичный кабинет типичного мента средней руки – как выражается генерал Серебровский.

Раздевшись, Вадим тут же принялся перебирать бумаги, оставшиеся со вчерашнего дня. Бумаги по делу об убийстве Монго.

В метро он купил и по дороге наскоро просмотрел ворох самых разных газет, не пожалев для служебных нужд кровной полусотенной.

Газеты были самые разнообразные – от респектабельной «Консультант Плюс», до желтого «МК». Ну и, само собой, газетенки вроде «Черного зеркала» и «Власти звезд» не забыл.

Все они уже успели пройтись по убийству Монго. Если в серьезных изданиях были лишь короткие заметки с перечислением титулов и регалий усопшего, то в желтой прессе уже давались пространные комментарии с перечислением возможных причин смерти покойного – одна другой хлеще.

Одни приписывали смерть мага козням спецслужб, мстящих ему за историю с президентом Украины, «на самом деле» умершим от яда полтора года назад, но «оживленным» Монго за десять миллионов долларов, выделенных ЦРУ.

Другие вспоминали, что чародей не раз говорил о желании воскресить Ленина – что нынешним буржуям и олигархам, само собой, не понравилось.

Третьи, наоборот, утверждали, что он принял заказ от нескольких беглых олигархов на наведение смертельной порчи на президента России, но был вычислен бдительными оккультистами в погонах и ликвидирован.

Четвертые намекали на энергетический удар, посланный не то из Шамбалы, не то вообще с Альдебарана…

Но больше всего поразил Вадима некролог в официозном и сухом «Российском вестнике»:

«В Москве неизвестными лицами убит один из ведущих магов Российской Федерации, Монго Г. Ю. Как утверждается на его официальном сайте, Георгий Монго – автор сенсационных открытий XX века: „Оживление мертвого тела“, „Парение в воздухе (левитация)“ и оригинальных методик по любовной магии, снятию сглаза, порчи и проклятий; разработал новейшие способы лечения онкологических заболеваний и многих других болезней. Владел ста видами гипноза, телепатией, телекинезом, пирокинезом, ясновидением. Ведется следствие».

На столе его уже ждали всякого разного рода распечатки, извлеченные неутомимым Зайцевым из Интернета.

Сообщения в Сети были ничем не лучше прочитанного, им в газетах, разве что к ФСБ и тибетским ламам добавлялись шаманы вуду, каббалисты, и масоны (а как же без них?).

Но были новости и другого рода.

На адрес Петровки пришло сразу два электронных письма.

Первое письмо было подписано неким «Устранителем Зла». В нем он в вычурных и патетичных выражениях сообщал, что лично ликвидировал Монго как «проводника темных энергий» и агента «Глобального Предиктора Земли». Последние два абзаца письма содержали ехидные предложения попробовать поймать автора эпистолы и намеки на те астральные силы, что защищают его от скудных умом ментов.

Явная шиза – и психиатрической экспертизы не нужно.

Второе заставило майора задуматься.

В нем от имени Новой Инквизиции сообщалось, что Монго уничтожен за попытку открыть Врата, ведущие в запретные области, обитатели которых грозят человечеству порабощением и гибелью. Во имя Господа, Человека и Веры, Новая Инквизиция и дальше продолжит очищать Землю от подобной скверны.

Послание содержало также рекомендацию следствию не очень глубоко копать это дело, поскольку, во-первых, найти инквизиторов будет почти невозможно, а во-вторых, если на их след все же выйдут, они будут вынуждены принять меры уже и против излишне ретивых работников правопорядка.

Вадим хмуро перечитал письмо еще раз.

Оно не было похоже ни на обычные письма от психопатов, после каждого громкого дела охотно берущих на себя ответственность за преступление, ни на признания подлинных убийц-маньяков. Что-то было в нем жутковатое и, как бы это сказать, – неподдельное.

Вроде слова складываются в обычные фразы, но вот общее впечатление…

Он даже задумался, а не передать ли письмо коллегам в ФСБ. В конце концов, тут сделана солидная заявка на то, что закон именует «экстремистской и террористической организацией». Но вовремя сообразил, что в нынешние времена на такое не купится даже нынешняя «контора».

Да, нынешние времена…

В свои тридцать три года Савельев иногда чувствовал себя стариком – настолько не его была окружающая его действительность со всеми ее чудесами. Начиная от магов на «мерседесах» и заканчивая братками в Думе.

Нет, ФСБ и в самом деле беспокоить не будем, пока, по крайней мере.

Побеспокоим экспертов, благо они живут этажом выше…

– А, Вадик, заходи. – Подполковник Эраст Георгиевич Каландарашвили, царь и бог экспертного отдела, и настоящий грузинский князь, поднялся ему навстречу. – Ты насчет этого своего мракобеса? Вот как раз вовремя – все материалы уже готовы. Итак, – пробежал он глазами акт патологоанатома, – потерпевший скончался примерно между тремя и пятью утра. Следов насилия, сопротивления, побоев, пыток на теле не обнаружено, также, как и ссадин, гематом и внутренних повреждений. Следов наркотиков в крови не обнаружено. Процент алкоголя соответствует бутылке пива или паре рюмок водки. Ужинал покойный осетриной и оливками.

Эраст Георгиевич погладил бородку.

– Теперь о главном, Вадим. Смерть наступила в результате максимум второго выстрела, хотя уже и первое ранение из разряда «несовместимых с жизнью». Оружие – охотничье ружье системы «Бюксфлинт» восемнадцатого калибра. Ружье редкое, необычное, видимо, с укороченными стволами. Обрати внимание: не обрез, а именно укороченные стволы.

Савельев слушал с интересом – несмотря на весь опыт, речи экспертов всегда казались ему сродни словам магов-тайновидцев, способных каким-то волшебством увидеть скрытое.

– Пули, судя по всему, классический жакан. Материал – чистый свинец, марки, обычно используемой для кабельных оболочек.

– Не серебро? – уточнил майор.

– Нет, самый обычный свинец, – пряча улыбку в бороду, сообщил Каландарашвили. – Одна пуля на выходе задела позвонок, и на кости остались довольно крупные частички. Ну и чтобы закончить с этим, повторю – надо искать ружье системы «Бюксфлинт» выпуска до… – эксперт чуть сморщился, напрягая память, – …1936 года, бельгийской фабрики «Леон Наган». Ствол редкий, приметный, так что имейте в виду.

– Как вы это определили, Эраст Георгиевич? – не сдержался Савельев.

– Очень просто, Вадим. Дело в том, что, как правило, при системе «Бюксфлинт» третий ствол делался под нарезной винтовочный боеприпас – калибра обычно 7,93 маузер. Трехстволок под все три дробовых патрона имеется лишь две – «Ремингтон» двадцать второго года и вот этот, из которого укокошили нашего «терпилу».

Но американский дробовик имеет разные калибры – два верхних по шестнадцать, нижний – двадцатый. А все три восемнадцатого калибра – это только бельгийское ружье.

Делали его небольшими партиями, у нас встречается редко – в моей практике так вообще первый раз. Выпускать его передали перед войной, так что, видимо, вещь привезли как трофей из Германии. Впрочем, могло быть все что угодно – скажем, хозяин купил ее где-нибудь в Риге еще при Союзе…

Каландарашвили вздохнул.

– Еще у нее отличительная особенность – обычно у трехстволки два курка и один верхний спуск под пулевой ствол. А вот у этого красавца наоборот – две верхние гашетки и один спусковой крючок там, где и положено: ни с чем не спутаешь. – Подполковник цокнул языком в восхищении перед хитростью изобретателей. – Ружье само по себе длинное, для серьезного охотника – так что, думаю, стволы укорочены: вряд ли твои киллеры таскались по улицам с полутораметровой дурой за плечами.

– Все? – осведомился майор.

– Зачем все, дорогой? – улыбнулся Эраст Георгиевич. – Есть кое-что и на стрелка. Во-первых, думаю, что он не охотник: охотник обычно, когда кого-то решает убить, пользуется картечью – при хорошем выстреле рана почти всегда смертельная.

Вадим кивнул, поморщившись – что делает крупная картечь с человеческим телом, тем более в упор, он знал достаточно хорошо.

– И еще – у стрелявшего на редкость твердая рука. Все три выстрела легли почти рядом.

– Он не выпалил одновременно? – уточнил Савельев.

– Тогда бы в груди вашего колдуна была дыра, куда и твой кулак пройдет, – покачал головой подполковник. – Кстати, вот еще – он ведь сознательно не выстрелил разом – все же страховка на случай промаха, да и звук получится слишком громкий. Теперь еще: смотри на это. – Он бросил на стол перед Савельевым фотоснимок.

Майор не сразу понял, что это изображение нижней части торса покойного Монго, расчеркнутое карандашом.

– Обрати внимание – кинжалы воткнуты идеальным крестом. Вряд ли это делалось с помощью линейки и циркуля, – хитро прищурился Эраст. – Так что у этого человека твердая рука и верный глаз. Имей это в виду, когда будешь его брать. Ну и на закуску – о кинжалах. Вот тут, пожалуй, самое странное.

То, что это испанские стилеты, пусть даже и ручной ковки, – это само собой. Но на них не чье-то клеймо, а, между прочим, самого Эльсано. Знаешь, что это значит?

Майор лишь помотал головой.

– Это шестнадцатый век, не что-нибудь! И не подделка – мы нашли эти вещи в каталоге.

– И сколько это стоит? – не сдержался Савельев.

– Точно сказать не могу, но сумма определенно четырехзначная. И не в рублях, само собой. За каждый! Зацепок на них нет, сразу предупреждаю – ни на аукционах эти вещи в последние годы не появлялись, проверили уже по Интернету, ни в списках похищенных ценностей не числятся. Есть, правда, одна мелочь. «Перышки» определенно побывали в Карибском море. Рукояти из американского дерева и отделаны черепашьим панцирем – причем все доподлинно старое: фактура, трещины, ну и все такое. И обтянуты они акульей шкурой: чтобы не скользили в руке, лучше и не придумаешь. Так что, видимо, этими ножами какой-нибудь капитан Флинт резал своих жертв. Ну вот пока и все…

Распрощавшись с Эрастом Георгиевичем, майор вернулся к себе.

Еще какое-то время Вадим изучал протоколы допроса Варвары и этой… жрицы-стриптизерши, потом заварил чай, но насладиться ароматным «Северным львом» не успел.

В кабинет вошла молодая яркая женщина, чуть наклонила голову в приветствии.

– Здравствуйте! Я – Лидия Ровнина. Мне назначено на двенадцать к следователю Савельеву. Ох, простите. Это, я полагаю, вы… Мне можно сесть? – осведомилась она.

– Да, конечно, – чуть смутился по непонятной причине Савельев. Но тут же уточнил: – Вообще-то без разрешения входить в мой кабинет не положено…

– Извините, – пожала плечами Ровнина. – Я никогда раньше не бывала в милиции, кроме как получала паспорт.

Пока гостья расписывалась «за дачу заведомо ложных показаний», майор внимательно изучал свидетельницу.

Если при всех несомненных достоинствах вещуньи Алены красавицей ее назвать было нельзя, то сидевшая перед ним молодая женщина как раз была красива. Леди Ровена – она же Лидия Ровнина. В отличие от своей коллеги и… хм, сестры по мужу, как уже выяснил Савельев, происходила из почтенной профессорской семьи, пусть и не из Москвы или Питера, а из провинциального Оренбурга.

В фирме Монго вела частично финансовые вопросы и некоторые проекты – ну, помимо магических консультаций и ясновидения. Но именно частично – несмотря на свое более чем среднее образование, чародей лучше иных выпускников МГУ и даже Гарварда понимал, что в бизнесе не надо класть все яйца в одну корзину.

Но, черт возьми, покойный и в самом деле любил разнообразие – Лидия была полной противоположностью Жрице Змея, или как ее там.

Стройная худощавая черноглазая шатенка, с безупречными тонкими чертами лица и изящной фигурой, наводящей на мысли о восточных танцовщицах и полумраке сераля.

Дорогой черный костюм в искорку, черная блузка с неглубоким узким декольте, блеск светлых камней в ушах и на пальцах.

Да, и впрямь леди Залов Ночи!

– Вы, видимо, хотите задать вопрос: знаю ли я что-нибудь, что может пролить свет на это несчастье, – первой начала она разговор, видя, что майор собрался вести допрос. – Вынуждена вас разочаровать. Не имею ни малейшего представления, за что его могли убить.

Савельев уже приготовился бросить сакраментальное «Вопросы здесь задаю я», но тут вдруг отметил, насколько равнодушно она говорила о покойном. Видимо, компьютер, стоявший в ее очаровательной головке, уже списал мертвого шефа как нечто, не имеющее никакого значения. И совершенно по-другому увидел сыщик и костюм в три его зарплаты, и ключи на брелке с надписью «Хонда», которые она рассеянно вертела на указательном пальце правой руки, и внешнюю неброскость дорогих крупных камней…

Девка явно знала себе цену, и стоила дорого, что не упускала случая продемонстрировать.

Вадим Сергеевич слегка разозлился.

– А это никак не может быть связано с этой вашей школой? – буркнул он (вопрос-то, между прочим, довольно скользкий – всякое ведь всплыть может). – Вы ведь ее курировали?

Но Лидию оказалось не так-то просто пронять.

– Что в ней особенного? – пожала она плечами. – Таких школ не одна только в Москве. И курировала я ее исключительно с финансовой точки зрения. – Тонкие губы тронула многозначительная улыбка. – Ею занимался лично Георгий Юрьевич…

«Ну стерва!» – не без уважения подумал майор.

Как успел разнюхать неутомимый Хасикян, при ложе Серебряного Змея существовало нечто вроде кружка юного мага. Причем вел его действительно сам Монго, отдавая предпочтение юным симпатичным девушкам, в том числе и не достигшим совершеннолетия, набирая из них ассистенток.

Первоначально Савельев даже подумал – нет ли тут ключей к разгадке убийства?

В конец концов, оскорбленные родительские чувства толкали на преступления и куда более жестокие, особенно в ситуации, когда на правосудие надежды мало, а оскорбитель богат и влиятелен.

Может, все же тряхнув эту Ровену насчет школы поосновательнее?

Нет, пожалуй, зацепок тут нет. Ни одного скандала и даже намека на него в связи с этой школой не зафиксировано. Вероятно, Монго если и таскал девчонок в постель, так выбирал тех учениц, кто сам не прочь был там оказаться. Не как у порядочных людей, но что поделаешь, если нет криминала?

Савельев оборвал себя.

У «порядочных людей»! Тоже еще, дед старый, моралист в погонах, сам, можно подумать, за практикантками молоденькими не ухлестывал, «порядочный людь»?!

– Может быть, все дело в «Книге Семизвездья»? – Голос Ровниной вывел его из размышлений о морали.

– Что? Средиземья? – не понял Савельев.

– Семизвездья, – ехидно улыбнулась Лидия. – Это редкая древняя книга, написанная Брюсом. И уточнила: – Не Брюсом Ли и не Брюсом Уиллисом… – Теперь издевка стала откровенной.

«Интеллигенция, мать ее!» – выругался Вадим про себя.

– Я, представьте себе, знаю, кто такой Яков Виллем Брюс, – бросил он. – По истории в школе у меня все же были «пятерки», и книги я иногда читаю. Как там бишь у Александра Сергеевича: «И Шереметев благородный, и Брюс, и Боур, и Репнин…».

Скосив глаза, с удовлетворением заметил, что свидетельница была, что называется, сражена наповал. Таки удалось ему пробить ее деланую невозмутимость. Ну не мытьем, так катаньем.

– Так что насчет Семизвездья?

– Видите ли, майор, – откинулась Лидия в кресле. – Признаться, не уверена, но Георгий искал эту книгу последние несколько месяцев. Я не знаю подробностей… Собственно, и узнала-то об этом случайно. Когда он мне это рассказал, то был слегка навеселе и… как бы это сказать… размяк, как бывает с мужчинами в постели. – Она мило, но многозначительно улыбнулась. – И при этом добавил, что дело может быть опасным. Вот, больше ничего сказать не могу. У меня железное правило – не влезать в дела, которые меня не касаются.

Немного помедлив, леди Ровена неожиданно добавила:

– Впрочем, возможно, Варвара Озерская могла бы вам рассказать что-либо?

– Откуда вы знаете Варвару Озерскую?! – встрепенулся Савельев.

– Ну, – на губах Лидии вновь возникла самодовольная усмешка, – вы, может статься, этого не знаете («Да где уж тебе?!» – читалось ее глазах.), но среди журналистской братии она, пожалуй, единственная, кто пишет о магии и магах всерьез. Я свободна?

– Да, пока, – выделил последнее слово Вадим. – И если вам потребуется куда-то уехать из города, обязательно нас предупредите.

– Тогда всего доброго.

«Упечь бы тебя, стервочка, на сорок восемь часов до выяснения личности! – раздраженно подумал он. – Жаль, что не те времена!».

Ну ладно, может, общение с Варварой будет более приятным.

Какой там у нее адрес?

Или не присылать повестку, а вызвать по телефону?

А то и самому наведаться по месту проживания?..

Глава 6. ОПИСАНИЕ УТРЕННЕЙ ЗАРИ.

В-ская губерния, зима 1758 г.

Уже зари багряной путь Открылся дремлющим зеницам. Зефир прохладной начал дуть…

Новая ода слагалась споро да ладно. Прохор одобрительно покряхтывал у себя в клетке, отбивая в такт особенно звучным слогам клювом о прутья.

О! утра преблаженный час, Дороже нам златого века. В тебе натуры сладкой глас Зовет к работе человека. Приход твой всяку тварь живит…

Чем дальше от столицы, тем вольнее дышала грудь. И даже рука не тянулась к стакану. Ежели что и пил, так только чай да кофе. И не потому, что в кармане было пусто. Как раз наоборот. Чувствовал себя настоящим Крезом. Пять целковых от Тауберта, десять от Шувалова да еще тридцать Прохорова пенсиона – почитай, его годовое жалованье копииста.

Сначала не хотел брать с собой таковые-то деньжищи. Подумал, что лучше бы отложить немного да отдать верному человеку на сохранение. А то поиздержится в дороге, вернется в Петербург и опять, что ли, класть зубы на полку или идти побираться по друзьям-приятелям-знакомцам? Но потом рассудил, припомнив невнятные намеки его сиятельства, что в В-де все наличные средства могут пригодиться.

Что-то подсказывало, что поездка будет трудненькой.

Ну насчет старинных летописей сомнений не было. Вез с собой письма, адресованные В-скому архиепископу Варсонофию и подписанные лично президентом Академии Разумовским. Граф настоятельно просил владыку споспешествовать в благородном деле во славу отечественной науки. Все рукописи надлежало изъять под расписку гарантией безусловного возврата оных, по истечении в них нужды, законному владельцу. Святые отцы хоть и прижимисты, но против воли младшего брата любимца государыни открыто восстать не посмеют.

А вот что до прочего…

Легко ль сказать: присмотрись. А к чему? Что это за слухи такие, что заинтересовали Тайную канцелярию?

Попробовал разведать еще в Северной Пальмире, но по всем статьям получил афронт. Никто ничего не ведал.

Или предпочитали держать язык на привязи?

Немудрено. По столице прокатилась волна арестов, связанных с делом Бестужева. Канцлер упорно не хотел сознаваться в каких-либо винах. Твердил, что чист перед императрицей как Божия слеза. Елизавета Петровна отчего-то бывшему канцлеру не верила, и Шувалов рыл носом землю в поисках улик.

До В-ды оставался еще день пути.

Дорога лежала через знаменитые В-ские леса.

Откинув полог кибитки (благо день выдался теплый, не задувало, да и вообще в воздухе уже явственно пахло весной), Иван любовался великостью природы российской.

Выросши на брегах Финского залива, он привык к несколько иному пейзажу: песок, да сосны, да безбрежность голубовато-серого летом и стального весной и осенью моря. Здесь же было совсем не то.

Кряжистые дубы-великаны грозились узловатыми ветвями. И без листьев они впечатляли, а каково-то посмотреть, когда приоденутся зеленым убором. Небось у тоненьких соседок-березок сердце замирает в сладкой истоме при взгляде на мужественных властителей леса. Эвон, и сейчас ластятся, так и норовя прильнуть к широким грудям дубов. Вот же неуемное женское естество.

Прохор тоже исподтишка наблюдал за натурой. Внезапно нахохлился, закряхтел.

В чем дело?

Ага, рыжую хитрюгу высмотрел. Пушистый лисий хвост мелькнул вымпелом и скрылся за ближайшей осиной. Чай, вышла на мышиную охоту кумушка. А тут люди, как назло, помешали. Ну извини, Патрикеевна, не хотели, так уж вышло.

– Может, перекусим? – вопросил он ворона.

Пернатый оживился.

– Пер-рекусим! Пер-рекусим!

Из съестной коробки Иван извлек ломоть вареной говядины, краюху хлеба, кус сыру и флягу с квасом. От хлеба и мяса носатый питомец категорически отказался, а вот сыр прямо-таки выхватил из рук хозяина и тут же принялся склевывать.

– Сыр-р сыр-рок отобр-рали у сор-рок!

– Ну барин, и бедовая же у тебя птаха! – захихикал на облучке ямщик. – Точно человек, все понимает!

– Это еще что! – загордился похвалой птахе парень. – Он еще и загадки загадывать мастер.

– Загадки? – не поверил мужичок. – Быть такого не могет!

Прохор от возмущения чуть не подавился лакомством. Прочистил горло и загрохотал:

В дыр-ру когда влагаюсь, Кр-репок живу и тут. Когда же вынимаюсь, Бываю вял меж р-рук. Но свер-рх еще того спускает мой конец Тут белой с себя сок…

Умолк, давая ямщику возможность отгадать. Тот чуть с облучка не слетел от лихости стишка. Потом почесал рукой затылок и боязливо начал мямлить:

– Так оно это… то самое… причинное…

– Пр-росольный огур-рец! – закончил ворон, пока человек не осрамил уста неприличным словом.

– Огурец? – опешил детина. – А ведь верно, подходит! Матушки-светы, просольный огурец! Xa-xa-xa! O-xo-xo!

Кибитку затрясло, заметало из стороны в сторону.

– Эй! – прикрикнул на весельчака Барков. – Ты за дорогой-то приглядывай!

– Не боись, барин! Я здешние места как свои пять пальцев зна…

Хрясь! Бум!

И уже кибитка лежит на боку, а все трое ездоков, барахтаясь в снегу, что есть мочи матерятся.

– Растудыть тебя через коромысло! Никак обломались?

– Дык, барин, оно, конечно…

– И что теперь, пехом до самой В-ды топать прикажешь?!

– Ой, да отчего ж пехом? Зараз вмиг все починим.

Поэт уныло глядел на ледовое побоище.

Куда там мигом. Кибитка угодила в какую-то старую охотничью яму, выкопанную, вероятно, на кабана, а то и на медведя. Полозья саней сломались, сам короб потерял всяческую форму. Ехать дальше на этой развалине представлялось делом весьма и весьма сомнительным.

И точно. Когда с грехом пополам вытащили кибитку на дорогу, бравый кормчий только развел руками, а потом по извечной русской привычке полез скрести затылок.

– Ну?.. – грозой надвинулся на него Ваня.

– Дык… На все воля Божия.

– Не я ль тебя, ротозей, предупреждал?! – сплюнул пассажир. – Говори лучше, как из этой беды выбираться станем?

Ямщик пожал плечами.

– Эк сказали – беда. Вот ежели б, положим, мы с вами шею в оной ямище сломали, тогда б точно беда. А так. Отсюда верстах, почитай, в двух постоялый двор моего кума находится. Терентия Силыча. Его здесь всяк знает. Доберемся еще засветло, вы переночуете, а я сани поправлю. Завтра с утречка и снова в путь-дороженьку. О полудни в самой В-де и будем.

– Ну гляди у меня, коль соврешь! – погрозил господин Академии Российской копиист. – Знаю я эти наши русские версты. Хоть бы к ночи успеть.

Подхватил на руки клетку с все еще матерящимся Прохором и побрел рядом с жалкими останками кибитки в направлении, указанном нерадивым возницей.

Заведение Терентия Силыча мало походило на постоялый двор. Скорее на захудалый трактир.

Большая изба о полутора этажах. Рядом хозяйственные постройки: сарай да конюшня. Что показалось Ивану странным, так это то, что здесь было много собак. Целая свора. И все как одна рыжие, огромные и злые.

Зачем они тут, подумал путник, вроде как охранять особенно и нечего?

Ямщик повел лошадей в конюшню, а они с Прохором вошли в дом.

Внутреннее его убранство резко контрастировало с наружным видом здания. Поэт словно бы попал из русского леса да куда-нибудь на сказочный Восток. Кругом мягкие цветастые ковры: на полу, стенах, невысоких лавках, более похожих на лежанки. Такие же невысокие столы на резных ножках были покрыты чистыми шелковыми скатертями. Стены украшены большими тарелками-щитами с выгравированной на металле затейливой арабской вязью, кривыми саблями, перекрещенными короткими копьями.

Не иначе как владелец побывал на турецкой или персидской войне и приволок оттуда все это домой в качестве трофеев.

Откуда-то, словно из-под земли, выпорхнули две бойкие девицы и захлопотали, засуетились вокруг Ивана. Он даже чуток опешил. А еще разочаровался. По окружающей обстановке им бы непременно надобно было вырядиться в восточном же духе. В какие-нибудь полупрозрачные шаровары и расшитые бисером кофты-лифы. Эти же щеголяли в обычных крестьянских рубахах до пят, правда, чистых да в лаптях. Волосы по обычаю заплетены в толстые косы, перевитые у одной голубою, а у второй алою лентой.

Увивались вокруг поэта так, будто он был едва ли не самим в-ским губернатором, а то и кем повыше. Может из-за того, что Иван оказался чуть ли не единственным посетителем? Ну еще в дальнем полутемном углу сидела спиной к дверям какая-то молодая дама. Наверное, тоже недавно приехала. Потому как была еще в верхнем платье. И как ей не жарко в таковой-то парилке?

Барков поспешил снять свою шинель, небрежно сбросив ее в услужливо подставленные девичьи руки. Девы провели его к столу и принялись с любопытством глядеть, как парень освободил из пелен клетку и поставил ее рядом с собой на лавку.

Прохор завертел головой, присматриваясь да принюхиваясь. Что-то ему явно не пришлось по нутру. Ворон нахохлился и каркнул:

– Кутерь-рьма! Пр-родай жизнь не задар-рма!

Девушки, как и все, кто первый раз сталкивался с ученой птицей, оторопели. И даже дама из угла обернулась посмотреть, что оно за диво дивное.

Господин копиист отметил, что собою она очень даже недурна. Брюнетка с большими глазами. Как раз в его вкусе. Но получше рассмотреть не успел. Уж слишком быстро та снова склонилась над своею тарелкой.

– Чего кушать будете? – Грубый мужской голос оторвал его от наблюдений за брюнеточкой.

У Иванова стола переминался с ноги на ногу коренастый мужик в русской одежде. Домотканая рубаха, подпоясанная широким кушаком, темно-зеленые штаны, сафьяновые сапоги с загнутыми кверху носками. Рожа его не вызвала у Баркова ни симпатии, ни доверия. Не оттого ль, что детина был огненно-рыжим? Волосы расчесаны на прямой пробор, россыпь веснушек под серыми, бегающими глазами, усы и борода, разделенная на две части. Наверное, здешний хозяин. Не похоже что-то, чтоб он принимал участие в военных походах.

– Халву и шербет! – вызывающе молвил поэт.

– Шер-рбет! – подтвердил Прохор, которому понравилось звучное слово.

Рыжий чуть заметно скривил уголок рта, поклонился и хлопнул в ладоши. Девушки метнулись к дверям.

– Эй-эй-эй! – спохватился молодой человек. – Я же пошутил!

Мужик в зеленых штанах снова хлопнул. Девахи застыли на месте.

– Ну а, положим, я испросил бы седло молодого барашка в гранатовом соусе? – глумливо осведомился господин копиист. – И к нему бутылку кипрского вина?

– Кипр-рского!.. – потребовал ворон.

– Один момент, – пожал плечами бородач и приготовил длани.

– Стой! Стой! – уже почти испугался Ваня. «Джинн, не иначе!» – припомнились читанные недавно сказки «Тысячи и одной ночи».

– Ты вот чего… Подай мне поросенка с хреном… Малый шкалик зелена вина и солений всяких. Грибочков там, огурчиков…

– Эт мы мигом, – осклабился рыжий и щелкнул пальцами.

Молодой человек в оба глаза уставился на стол, ожидая, что по знаку мужика там сразу и явится испрошенное. Нет, не появилось. Пока девчонки не приволокли с кухни.

– Гр-рибы, огур-рцы? – заволновался Прохор. – Др-рянь!

Ох, что ж это он о попутчике запамятовал.

– Сыру бы, а?

– Сыр-ру! – тотчас же подтвердил ворон. – И чер-рвяков!

– Да где ж они тебе червяков найдут? – урезонил питомца поэт. – Зима, все черви в земле спят.

– Ниче, – успокоил гостя хозяин. – Акулька с Агафьей нароют. Слышали? Сыру и червяков для разумной птахи!

Юниц как ветром сдуло.

«Хм, двое из ларца. А у этого Гаруна аль Рашида апельсинов с ананасами нет? Вот бы к брюнетке с ними подкатиться…».

Принялся закусывать. Поросенок был выше всяческих похвал. Сочный, с поджаристой корочкой. А вот водка отдавала каким-то странным привкусом. Мятно-сладким. На чем таком ее настаивали? И уж больно крепка. Сразу в голову ударило.

Нет, не будем коней гнать. У него еще целая ночь впереди.

Отставил в сторону штоф и приналег на мясо с соленьями.

Агафья с Акулькой принесли два блюдца. Одно с нарезанным сыром, а на втором шевелились жирные, красные земляные черви. Надо же, нарыли-таки.

– Можно нам угостить птичку-то? – плавно окая спросила та, что с красной лентой.

– Отчего ж, извольте, – милостиво дозволил Ваня.

Девушки поставили клетку с Прохором на стол и принялись хлопотать вокруг многомудрой птицы. При этом взгляд поэта отчего-то все время натыкался то на их округлые, тяжелые груди, так и норовившие прорвать тонкую сорочку, то на крепкие ягодицы, то на сноровистые руки… А еще ноздри щекотал острый запах молодых здоровых женских тел.

Святые угодники. Что это с ним? Или давно не наведывался в веселый дом? Да, пожалуй, что и давненько. За этой Несторовой летописью обо всем на свете забудешь. И еще это зелено вино. Да пряное мясо с грибами…

Не убраться ль от греха подальше наверх, почивать?

Однако язык, как сам не свой, уже спрашивал:

– Не угоститесь ли и вы со мной винцом?

Молодки засмущались, стали косо поглядывать на хлопотавшего у стола брюнетки хозяина.

– Уж больно оно забористое для нас, – жеманно ответствовала дева с голубой лентой. – Вот наливочки сладкой…

– Так за чем дело стало? Несите!

Глазом не успел моргнуть, как на столе появилась наливка. А к ней конфеты, засахаренные орешки и шанежки.

Рыжебородый куда-то подевался. Акулька с Агафьей заметно осмелели. Сели по обе руки Ивана и принялись угощаться, не забывая и парня потчевать. Рюмка, другая…

– Ну-ка, Проша, давай загадку! Только, чур, не про огурец!

– Чур-р, не огу-рец, – проглотил очередного червяка ворон.

Я р-рос, я выр-рос И на свет вылез, Но только я не весь внар-ружу оголился, Немного лишь с конца и кожи залупился. Когда ж совсем готов, тогда от молодиц, А паче от девиц… Любим живу от всех. Я есмь…

Занялся сыром, не досказав.

Пьяненькие девушки мелко захихикали. Одна из них словно невзначай положила руку на бедро молодого человека. По Ивану вмиг прошел пламень.

– Ор-рех! – закусив, поведал разгадку Прохор.

Агафья с Акулькой засмеялись во весь голос. Груди-мячики ходуном заходили под рубахами.

Мимо их стола, презрительно фыркнув, проплыла брюнетка. Снова объявившийся бородач присветил ей шандалом, когда она стала подниматься по лестнице, ведущей наверх, в комнаты.

– Акулька! – крикнул хозяин. – Проводи гостью дорогую!

Голубая лента метнулась на зов. Алая, разомлев, оказалась на Ивановом плече. Глубокий вздох-всхлип. Щеку парня обдало жарким дыханием.

– Дер-ржимся, воздер-ржимся и не ленимся! – пророкотал наставление преподобного Сергия Радонежского пернатый. – Воздер-ржимся!

– Пора и мне на боковую, – отстранился от Агафьиных губ поэт. – Завтра рано вставать.

Девушка накуксилась, будто у нее отобрали любимую вещицу. Но спорить не стала. Взяла со стола свечу и поманила за собой. Подхватив под мышку клетку с суровым блюстителем нравственности, господин копиист пошел за своей «путеводной звездою».

Постель манила свежестью и чистотой. Простыни были тонкие, обшитые кружевами. Иван вспомнил, что В-ская губерния славилась этим искусством.

Раздевшись до одних исподних штанов, парень обмылся над тазом, поливая сам себе из медного, тоже изрезанного арабскими письменами кувшина. Прохладная вода чуть освежила голову. Однако жар и томленье полностью не убрались, а лишь притаились где-то в животе.

С молодецким уханьем прыгнул на кровать и утонул в мягком болоте перины. Поворочался туда-сюда, устраиваясь поудобнее. Пожелал спокойной ночи Прохору. Тот, видимо, осерчав, не изволил ответить. Ну и ладно.

Но брюнетка-то какова! Брезгует веселой компанией.

И эти глаза…

Голову на отсечение, что уже видел их. Не в сладком ли сне?

– Пр-ришли тати, быти р-рати!

О чем это он?

На всякий случай проверил, на месте ли оружие. Шпага и коробка с пистолетами притаились под кроватью.

В комнату прошмыгнули две белые тени. Девичья рука на ходу прихлопнула назойливый огонек свечи. Бух! Бух!

И сразу жар с двух боков. Жадные губы впились ему в рот. Еще одни принялись обцеловывать грудь, плечи и живот. Быстрые пальцы вмиг расправились с его исподним.

Иван зарычал молодым бешеным зверем. Его руки стали тискать, мять, щипать и оглаживать. Темная волна поднялась из живота, застила глаза, накрыла с головою.

Воздуху! Воздуху! Жарко!!

Везде струи млечны текут, С стремленьем в бездну изливаясь. Во все суставы сладость льют, По чувствам быстро разделяясь. Восторгом тихим всяк объят. На побежденных темной взгляд Еще собранье звать дерзает, Опять вступает в ярый бой И паки сладкий ток млечной Во всех жар жилах прохлаждает…

– Извините, что беспокою вас в столь неурочный час! – неожиданно громом прогремел откуда-то с небес язвительный грудной голос – Однако не лучше ль будет, сударь, на том и закончить? Если вам, разумеется, дорога собственная голова!

Вспыхнул огонек свечи.

Ух! ОНА! Брюнета!!

Инстинктивно прикрылся одеялом. Неистовыми сиренами завыли Акулька с Агафьей. Он чуть не стал с ними Улиссом. Кышнул на глупых. Те не прекратили выть.

За их ором чуть было не прозевал громкий тяжелый топот на лестнице.

Брюнетка быстро огляделась по сторонам, заприметила большой дубовый ларь и, ухватившись за него, попробовала сдвинуть с места. Да где ей одной управиться! Лишь чуток сдвинула с места.

– Что же вы лежите столбом? Помогайте!

Поэт всхлипнул.

– Да не стану я смотреть на вашу наготу! – крикнула дама и топнула ножкой. – Было бы на что!.. Быстрее же!

Сильно смущаясь, метнулся к ларю, по пути подцепив штаны.

– Сюда, подпирайте дверь! – скомандовала нечаянная гостья.

Еле успели. Доски тут же начали сотрясаться от гулких и настойчивых ударов.

– Я сразу заподозрила неладное, едва увидела, что двери не запираются изнутри, – перешла на шепот брюнетка. – У вас есть оружие?

Он уже успел втиснуться в свои брюки, по-прежнему оставаясь с голой грудью.

– Да, конечно… – повернулся к кровати.

И оторопел.

Его шпагой и пистолетами завладели жаркие девахи. Э-э, да ведь и они заодно с теми, что сейчас выбивают дверь.

– Не дурите! – прикрикнул, намереваясь взять своих недавних амантш на испуг.

Не проняло. Акулька выставила перед собой шпагу неумело тыча поэту в грудь.

– Не подхода, курвий сын! – шипела злой змеей.

Агафья пыталась открыть подаренный Шуваловым ларец.

– Как же он тут?..

В воздухе просвистело что-то тяжелое.

Медный кувшин ударил Акульку в висок. Та охнула, выпустила шпагу из рук, и пластом упала на кровать. Из рассеченной головы прямо на белые кружевные простыни полилась тонкая струйка крови.

– Тятька-а! – истошно завопила вторая юница. – Они Акульку уби-или-и!!

Грохот на мгновение умолк. А затем в дверь заколотили с еще большим неистовством. Теперь в дело пошли топоры. Еще немного, и доски не выдержат.

Не раздумывая, Иван повторил подвиг новоявленной Юдифи, обрушив на голову второй сестры таз. Предварительно окатив ее грязной водой. Агафья свалилась крест-накрест с Акулькой.

– Вы к чему больше привычны? – поинтересовалась Юдифь (или как там ее?). – К шпаге или пистолетам?

– Вообще-то я больше по другой части, – натягивая жилет и камзол, ответствовал Барков.

– Я вижу, – презрительно покосилась в сторону кровати.

– Поэт я! – отрезал молодой человек. – А вообще-то шпага сподручнее.

– Ладно, – согласилась брюнетка. – Тогда я возьму пистолеты.

Оружие пришлось ей точь-в-точь по руке. Как будто было ее частью.

– Приготовились! – скомандовала. – Сейчас! Их, по-моему, человек пять или шесть будет.

– Их – это кого? – не понял копиист.

– Вы что, до сих пор не уразумели, куда попали?

– Пр-ритон! – обозвался доселе помалкивавший Прохор. – Р-разбойники!

– Вот! Ваша птица и то смекалистее будет!

Разбойничий притон?! А ведь верно. Все сходится. То-то он примечал, что дорога, по которой они ехали сюда, не больно наезжена. Словно ею подолгу никто не пользуется. И эти рыжие злые псы. Такие, если верить народным байкам, охраняют клады татей от посторонних глаз. А еще отсутствие постояльцев…

– Вы-то сами как здесь оказались?

– Не ваше дело! – зло закусила губу Брюнета (про себя он уже стал звать ее именно так). – Итак, сейчас!..

Дверь разлетелась в щепы, и на пороге возник рыжебородый с секирой в руках. Плечом к плечу с ним стоял давешний ямщик, стискивая кистень. За ними толпились еще человека два-три.

Рыжий сверкнул очами в сторону кровати и дико взревел:

– Ну херов сын, сейчас будет тебе халва с шербетом!

Взмах секиры. Иван увернулся. Лезвие вонзилось в спинку кровати и там намертво застряло. Не сумев его вытащить, тать выхватил из-за пояса длинный узкий нож и кинулся на жертву.

Раздался выстрел. Бородач на мгновение закляк, но потом продолжил свое наступление. Зато повалился на пол с пробитой головой ямщик. Кистень покатился по полу и очутился под ногами воинственной амазонки. Она наступила на него, а пока взяла другой пистолет.

– Что, сука?! – теснил юношу разбойник. – Пришел твой смертный час?! Думал, посмеешься над моими дочками, поблудишь и дальше поедешь? Нет, сударик, за все платить надобно!

Господин копиист молча отбивал его неумелые, но яростные выпады, а сам посматривал искоса на Брюнету. Как она там?

Вторым выстрелом девушка отправила к праотцам одноглазого детину с кривой турецкой саблей. Его место занял еще один парнище, вытянувший перед собой короткую пику. Дама осталась безоружной. Перезаряжать пистолеты не было времени. Тогда амазонка схватилась за трофейный кистень, который был тяжеловат для ее нежных ручек.

Пора кончать комедию, решил Иван. Расклад как раз тот, что нужно. Против них оставались три татя. Как раз такие ситуации они и отрабатывали на занятиях с прапорщиком Галлом.

Вжик, вжик! – запела поэтова шпага.

Вот так-то лучше, Рыжий. Ложись-ка рядом с дочками.

Ловко перебросил оружие в левую руку, а правой отстранил и толкнул себе за спину Брюнету. Отдохни малость, милая. Дай неумехе поиграть в горелки.

Ох, никак этот прохвост решил пику метнуть? Отвел назад. Нет, просто решил поработать ею, словно штыком.

Стан вправо, затем влево. Ну чистый тебе менуэт. Что же, потанцуем. А сам фигур не знаешь? Например, вот эту? Да, правильно. Поклон. За ним другой. И поворот вокруг себя. Шлепаться на задок? Это что-то новенькое в менуэте. Впрочем, он не возражает. Только не шевелись под ногами, не мешай смене партнера.

Этот, с дубинкой, вовсе никудышный танцор. Топчется медведем на одном месте, размахивая своей дубиной. Не тяжеловата ль она тебе? Вот! Говорено ж тебе было. Уронил. Да себе на лапу. Широка же у тебя спина! А шкура, шкура толстенная. Медведище!

Салют. Прощальный поклон. Шпага в ножны.

– Не соблаговолите ль вашу руку, сударыня?

– Что-то вы больно прытки для новичка? – усомнилась Брюнета, однако ж подавая ему руку. – Со словами, наверное, еще ловчее обращаетесь?

Он скромно потупился.

– Ну что, Прохор, в путь?

– Виктор-рия! – победно заорал ворон, гордо оглядывая поле боя. – Виват, Р-россия! Виват, др-рагая! Виват, надежда! Виват, благая!

– Ах ты, предатель! – возмутился Иван. – Кто тебе дозволил вирши господина Тредьяковского читать?!

– А он только вашим обучен? – невинно поинтересовалась Брюнета. – Давешняя загадка, например, чье сочинение?

– Смотрите под ноги, сударыня, – буркнул покрасневший Иван. – Ступеньки. Неровен час, расшибетесь до беспамятства, как те девицы.

– Они хоть живы?

– Да что им сделается, медноголовым? Я глянул. Обеспамятели только.

– Так поспешим. Уж больно они яростны. Чистые фурии. Надеюсь, здесь найдется исправный экипаж?

– Дай-то бог! – искренне молвил поэт. – Дай-то бог!

В сарае они нашли вполне исправные сани, а в конюшне – тройку добрых коней. К удивлению Вани, Брюнета довольно споро управлялась с лошадьми. Сам-то он вряд ли бы смог запрячь как следует.

Странно, но при их отъезде не забрехала ни одна собака.

Поэт обернулся да глянул на проклятый постоялый двор по-особому…

Избушка-избушка на курьих ножках, стань ко мне задом, а к лесу передом…

Над лесом занималась заря.

Глава 7. АНТИКВАРНЫЕ ДЕЛИШКИ.

Москва, апрель 2006 г.

Шла уже вторая неделя с того утра, когда в мрачно-шикарном особняке Вадим созерцал расстрелянного в упор колдуна.

Следствие затормозилось напрочь.

Ни опросы фигурантов, ни в очередной раз изученные акты экспертизы не дали почти ничего.

Алена Серебряная лишь всхлипывала да время от времени пыталась обвинить в смерти хозяина Лидию. Пару раз вызванная леди Залов Ночи с плохо скрытым высокомерием цедила ответы на протокольные вопросы.

И у той и у другой было железное алиби – одна в момент смерти красовалась полуобнаженным телом на очередной презентации магик-шоу, вторая находилась на борту Ту-154, летевшего рейсом Воронеж – Москва.

Ничего важного не поведали ни прочие подчиненные Монго, ни его ученики.

Никого, кому смерть мага была выгодна – главный, вопрос в раскрытии преступления – не обнаруживалось.

Конкуренты у него, конечно, были, но ни один от его смерти не выигрывал – ну, придет к нему на пяток-другой клиентов больше: не убивать же из-за этого?!

Зная кобелиные наклонности покойного, Вадим на всякий пожарный поискал, не наблюдается ли на горизонте обманутый муж? Но и тут его ждало разочарование.

Он было начал разматывать две показавшиеся ему перспективными ниточки – уволенная коллега Лидии и Нины бывшая жена Монго, с которой тот со скандалом расстался несколько лет назад – она вроде застукала его в койке с очередной «ученицей»…

Увы – обе нити не вели никуда.

Третья помощница Монго, Сабина Диамант (Светлана Онуприенко, двадцать восемь лет, актриса-неудачница), выгнанная с работы прошлой осенью за непомерные взятки с клиентов, второй месяц лежала в клинике, лечась от алкоголизма.

А бывшая жена (вторая по счету) жила в Смоленске с дочерью и опять-таки никуда не уезжала.

Майор видел эту увядшую, усталую женщину, приехавшую на похороны экс-супруга.

Она и курицу-то не зарежет, как презрительно припечатала ее Лидия.

Конечно, в наше время для таких дел есть специалисты соответствующего профиля. Но сотрудница областной экологической службы, не постеснявшаяся (как сообщила все та же всезнающая Лидия) ради спасения белок в городском парке вломиться в кабинет замглавы обладминистрации и имевшая у приятелей покойного славу чудаковатой бессребреницы, не тянула на кровожадную охотницу за наследством.

Тем более что супруга не наследовала – наследницами были дочери Монго.

Опять же – бывает по-всякому, но есть ли смысл убивать регулярно выплачивающего весьма неплохие алименты человека ради сомнительных выгод хозяйки магической школы?

Нет, похоже, и тут тупик.

Одним словом, на сегодняшний день оставалась единственная зацепка – исчезнувшая посылка. То есть пресловутая «Книга Семизвездья».

Вадим старался оставить этот вариант на самый крайний случай.

В конце концов, Нина-Алена могла неправильно понять Монго, а в бандероли было приглашение на какую-нибудь конференцию волшебников в Новой Зеландии или проспект фирмы, поставляющей колдовские аксессуары. Да и сама ниточка – какой-то там колдовской талмуд – не внушала ему доверия.

Но как бы там ни было, проверять придется. Потому что больше ниточек не осталось.

Именно для выяснения вопроса с книгой майор и ждал сейчас Варвару Озерскую напротив кафе «Шоколадница».

Вадим не имел привычки лгать себе – он хотел встретиться с Варварой не только потому, что она свидетельница.

Но дело прежде всего.

Варвара появилась неожиданно, и уже издали приветливо помахала, узнав Савельева.

Девушка выглядела еще более привлекательной, чем при их первой встрече. Темноволосая, стройная – ни вульгарной косметики, ни пошлой бижутерии. Даже пренебрегла современной модой – футболкой с голым пузом. Красивые серые глаза спокойно смотрели из-под густых Ресниц.

Двигалась Варвара свободно и как-то по-особому пластично – или бывшая спортсменка, отметил Вадим, или много занималась танцами.

Они устроились за столиком возле разросшегося исполинского папоротника в кадке, Савельев заказал подбежавшему официанту два кофе с пирожными.

– Вы любите сладкое? – умилилась Варвара.

– Нет, это вам…

– Так зачем вы меня пригласили, Вадим, э-э?.. – вопросила журналистка, разделавшись с первым пирожным.

– Просто Вадим, – кивнул майор.

– Ладно, тогда – просто Варя, – мило улыбнулась девушка. – Так вот, я даже не знаю, чем вам смогу помочь. Все, что знала, рассказала еще в тот раз. Может, я что-то конечно, и упустила – все было так… – Она махнула рукой. – Немудрено забыть – даже Прохор, и то, наверное впал бы в нервный шок!

– Прохор? – чуть вздрогнув, спросил Вадим.

– Это мой ворон, – пояснила Варя. – У меня дома, знаете ли, живет ручной ворон. Говорящий. А вы уже ревнуете, товарищ майор?

– Кстати, о ревности, – нашел выход из слегка неловкого положения сыщик. – Варя, извините, может, это бестактный вопрос: Монго ни на что такое не намекал?

Девушка совсем не обиделась, даже чуть улыбнулась.

– Намекал, представьте. Сказал, что его фирме не помешает пресс-секретарь! От которого у него не будет секретов и который будет пользоваться его самым глубоким расположением. – Она многозначительно хмыкнула.

Савельев тоже невольно усмехнулся.

– Хорошо. Я верю, что вы ничего не скрывали, – меня другое интересует. Я хочу выяснить: как, по-вашему, Монго был шарлатаном или все же что-то умел по-настоящему?

– Понимаете, Вадим, – замялась Варвара. – Именно это я и собиралась выяснить.

– И что-нибудь успели накопать?

– Вы знаете, – глубоко задумалась журналистка, – по тому, что я собрала, сложилось впечатление, что Монго… был человеком с двойным дном. С одной стороны, там было много откровенного шарлатанства и обмана. Но, с другой, – она внимательно и серьезно поглядела Вадиму в глаза, – он и в самом деле исцелял людей. И действительно всерьез изучал древнее волшебство. Я и хотела раскопать все это поглубже…

А вот теперь самое главное, пока собеседница не ожидает ничего такого…

– О «Книге Семизвездья» он ничего не упоминал?

Варвара так и замерла с приоткрытым ртом, рука, протянутая за пирожным, повисла в воздухе.

– А откуда вы про нее знаете?! – переспросила, приподняв брови.

– У нас есть основания думать, что непосредственно перед убийством эта книга была у него.

– Но это невозможно! – воскликнула девушка, вскакивая. – Она исчезла черт знает в какие времена! Да вы понимаете, что это означает?!

– Да что такое эта книга? – удивился майор. – Что вы так волнуетесь!

– О господи! – сжала руки на груди Варвара. – Как вам объяснить-то попонятнее? Ну представьте, что найдены неизвестные мемуары Юлия Цезаря! Или, пусть ближе к вашей профессии – Дзержинского или Берия…

Савельев, не удержавшись, крякнул. За кого она его держит?

– Ну так вот – то же самое будет, если найдется «Книга Семизвездья»!

Она заметно волновалась, и это делало ее еще более привлекательной.

– Впрочем… Послушайте, если хотите узнать об этой книге, если для вас это действительно важно, я могу познакомить вас с одним человеком. Он разбирается в таких книгах куда лучше меня… Да, наверное, и лучше всех в России. Николай Семенович Стрельцов.

– Уверены, что он в этом разбирается? – зачем-то задал вопрос Вадим.

– Абсолютно! Он ведь мой бывший наставник. Давайте встретимся завтра в десять утра здесь же – это недалеко, минут двадцать пешком… А сейчас простите, мне надо бежать – я совсем забыла…

Варвара всем видом изобразила волнение. Расплатившись, Вадим следом за девушкой покинул кафе.

Смутное ощущение, что во всем этом что-то не так, только укрепилось в нем.

И эта реакция Варвары, словно вдруг чего-то испугавшейся и оттого поспешившей с ним расстаться.

– Постойте, – вдруг встрепенулась Варя уже у входа в метро. – И впрямь я тогда со страху все забыла! Я тут кое-что припомнила. Во время второй нашей встречи кто-то позвонил Монго на мобильник. Кажется, там речь шла о какой-то вещи… Он говорил, что вчера ее доставили, и благодарил. Сообщал, что деньги переведены. И еще очень смешно его называл. Не то Карл Аполлонович, не то Йохан Палыч, не то еще как-то! Я еще подумала, что это литовец или эстонец… – Она смешно наморщила лоб. – А, вот, вспомнила – Отто Янович! Или Янисович? Как-то так…

– И вы больше ничего не помните, Варвара Васильевна? – осведомился Вадим. – То, что вы сказали, чрезвычайно важно.

Девушка сдвинула брови, напрягая память.

– Это был антиквар, – решительно произнесла она, – точно!

– Почему вы так решили?

– Монго еще ему сказал что-то вроде «Ну я не одного антиквара перебрал, прежде чем к вам обратиться». Наверное, это про книгу… Господи, неужели она таки нашлась?! – с какой-то странной улыбкой молвила Варя.

– Пока не нашлась, – бросил майор, – но, надеюсь, отыщем. И убийц заодно с ней. – И добавил: – Хорошо, Варя, большое спасибо. И… до завтра…

Через двадцать минут майор Савельев уже выходил из метро, спеша на рабочее место.

Впрочем, в свой кабинет он даже не зашел, а отправился к подполковнику Кукушкину.

– А, Вадим, привет, – бросил тот, хлопая гостя по плечу. – Давно не виделись. Кофе будешь?

– Спасибо, напился уже, – отказался следователь. – Слушай, Семен Петрович, ты всех знаменитых антикваров Москвы знать вроде должен?

– Ну всех не всех, но ведущие фигуры у меня вот где. – Он похлопал по компьютеру.

– А немцев или прибалтов среди них не припомнишь?

– Так тебе Гроссман, что ли, нужен? – встрепенулся Кукушкин. – Так бы и говорил! Только вот зачем тебе он? «Рижский антиквариат» – контора солидная. Дела свои обделывает чисто, и на ком трупов не наблюдается, так это на Гроссмане.

– Кое-что выяснить надо, – не стал уточнять Вадим.

– Ладно, твое дело, – бросил подполковник.

Стук клавиатуры, пара щелчков мышки, и вот уже принтер с гудением выжимает из себя еще теплый листок распечатки.

– Вот, держи свой «Рижский антиквариат» – все данные.

Фирма действительно была весьма и весьма солидная.

Кроме Риги и Белокаменной, филиалы в Питере и Одессе, представительства в Лондоне, Париже, Нью-Йорке и Амстердаме, и даже в Токио. «Рижский антиквариат» фигурировал и в каталогах крупнейших антикварных аукционов мира.

Ежегодные обороты…

Московское отделение – телефон, факс, адрес, адрес электронный, адрес сайта – вот даже как?

А вот и то, что нужно.

Директор – Гроссман Отто Янисович, контактный телефон в Риге, Москве, Питере и почему-то в Одессе…

Ниже была короткая справка о Гроссмане.

Родился в Риге в пятьдесят пятом году, высшее образование, кандидат искусствоведения… Гражданство латвийское и израильское. Ах, даже и барон? Титул наверняка купленный.

Не в привычках Вадима было откладывать что-то на завтра. Нимало не смущаясь, он набрал для начала московский контактный номер.

И, признаться, удивился, когда на звонок ответили:

– Слушаю!

– Я старший следователь Московского уголовного розыска майор Савельев, – представился он как можно более сухо и официально, тоном человека, не желающего знать ничего, кроме порученного дела. – Мне необходимо поговорить с Отто Янисовичем Гроссманом.

– Я слушаю, – прозвучало на другом конце.

Голос был, между прочим, довольно приятный: низкого тембра, в меру доброжелательный и даже акцента почти не чувствовалось.

– Я по поводу убийства Георгия Монго, – взял быка за рога Вадим.

– Да, я знаю – ужасная трагедия, – в трубке послышался скорбный вздох.

– У нас есть информация, что незадолго перед этим событием он купил у вас некую книгу. Так вот – этой книги мы не обнаружили. Не могли бы вы прояснить кое-какие моменты?

– Да-а, это та-ак, – от волнения у собеседника прорезался акцент. – Он купил у меня книгу… «Книгу Семизвездья». Да-а, точно та-ак…

На минуту Гроссман куда-то исчез, словно отключился.

– Вот что, – сообщил он после паузы. – Сегодня я уже не могу, я за городом. А завтра в шестнадцать ноль-ноль у меня рейс на Ригу. До двух часов дня вы можете спросить у меня лично все, что захотите. Вас не затруднит прислать человека ко мне домой? В любое время – с утра и до двух часов дня? Мой адрес…

Вадим торопливо записал название улицы и дома.

– Да, благодарю вас, так и сделаю.

Вешая трубку, Вадим не мог не отдать должное собеседнику.

Хотя этот самый Гроссман и был явно потрясен тем, что убийство Монго имело какое-то отношение к книге и его делам с магом, но при этом так ловко и ненавязчиво поставил жалкого полицейского на место!

Вошел Стас, нагруженный сумками.

– Здравствуйте, товарищ майор! – поприветствовал Савельева Зайцев.

– Ты никак ларек по дороге ограбил? – усмехнулся Вадим. – Как твой жмурик там поживает?

(Маг магом, но прочие дела с сыщиков никто не снимал, и Зайцев был с утра отряжен на Кожуховский рынок, где уже месяц тому кто-то расстрелял в упор коммерческого директора.).

– Жмурик поживает, как и положено жмурику, а на вашем месте я бы просил постановление на арест тамошнего гендиректора, – охарактеризовал результаты поездки Зайцев. – По роже – вылитый бандит. Он и десяток замов своих заказал бы и не поморщился!.. И не грабил я никого, – обиженно добавил старлей. – Все это доброхотные даяния частного сектора правоохранительным органам!

– Ох, доведут они тебя до греха когда-нибудь… Эти самые даяния!

– Кофе не желаете? – Зайцев вынул из объемистого пакета банку «Нескафе Гольд».

– И что вы меня сегодня все кофе напоить хотите? – рассмеялся Савельев. – Кстати, о кофе, – принял он решение относительно Гроссмана. – Завтра оденешься в штатское, и чтоб был лучший костюм. Идешь вот по этому адресу, – сунул подчиненному бумажку. – Будешь пить кофе в особняке у миллионера. Твоя задача – выяснить все о заказе, который сделал ему Монго. Конкретнее – насчет так называемой «Книги Семизвездья». Понял?

Старший лейтенант энергично закивал.

По крайней мере, глядишь, малость собьет с Гроссмана спесь. Стас это умеет. Настоящий спец по наведению контактов с нуворишами.

А мы пойдем выяснять насчет книги. Что это за Семизвездье такое и с чем его едят?

И в очень приятной компании.

Глава 8. МОНАХИ.

В-да, зима 1758 г.

– И вы, так сказать, одним махом семерых побивахом? – участливо вопрошал пристав, а у самого в глубине глаз притаилось недоверие.

– Ну да! – в который раз пожал плечами Иван, недоумевая, отчего это его рассказ вызывает у собеседника такое сомнение.

– Однако ж! – изумился офицер и даже всплеснул руками. – Мы тут полгода за шайкой Клопа гоняемся, а вам вот так с ходу удалось небывалое: найти разбойничий притон да еще и уходить всех татей! Да таковой-то подвиг достоин быть запечатленным на золотых скрижалях, где пишутся имена героев Отечества!

– Не надобно скрижалей! – с искренним ужасом воскликнул поэт.

Лишняя шумиха вокруг его персоны была ни к чему. Еще, не приведи господи, дознаются, что геройствовал в лесу он не один, а на пару с прекрасной амазонкой. Брюнета же слезно умоляла сохранить ее инкогнито.

Чудная она какая-то. Даже не назвалась.

«Так лучше будет для нас обоих», – заявила.

У поэта сложилось впечатление, что девушка явно чего-то недоговаривает. И кого-то страшится. Особенно же утвердился в этом мнении, когда попутчица за версту или полторы до городской заставы вдруг объявила, что дальше пойдет пешком. А ее нехитрый скарб, ежели, конечно, господина Академии Российской копииста не затруднит, он может завезти в Горний Покровский монастырь.

Монастырь, удивился про себя Ваня. Она что ж, этакую-то красоту на веки вечные от людей да от мирской суеты схоронить хочет?

Искоса посмотрел на чуть смуглое лицо с впалыми щеками и чуть-чуть высоковатыми скулами. Пухлые губы-вишни так и звали, чтоб покрыть их страстным лобзанием. Но глаза… Большие и темные, исполненные затаенной печали. Они ставили между ним и Брюнетой некую незримую преграду, преодолеть которую у поэта пока недоставало сил.

Не стал ей тогда перечить и удерживать. Надеялся, что это все-таки не последняя их встреча. Тем более что посещение Покровского женского монастыря также входило в цели его путешествия. По сведениям профессора Тауберта, святые сестры сберегали такие сокровища, что иным книжным собраниям и не снились. А ведь сама обитель основана сравнительно недавно, всего каких-то шестьдесят лет назад. Вот и надо бы выяснить, откуда к монашкам попали древние манускрипты…

– Знаете ли что, офицер? – пришла счастливая мысль в Иванову голову. – А давайте не станем в официальный отчет писать мое имя, а? Вы ведь и впрямь столько трудились, а я тут так, проездом… Впутался случайно в ваши дела… Мне же лишний шум ни к чему… Дойдет до Академии, засмеют мужи ученые. Скажут, что подался-де Барков из копиистов и переводчиков в сыщики.

– Да, да, понимаю, – насупил брови пристав.

А у самого лицо сделалось довольное-предовольное. Наверное, уже и прикинул, каковую награду получит от начальства за столь лихо проведенную операцию. Все они, немцы, таковские. Им лишь бы перед начальством выслужиться. Этот из той же породы. Хоть и шпарит по-нашему, словно коренной русак, а кровь-то некуда скрыть.

– И… – решил подпустить туману поэт, – имею к тому же конфиденциальное поручение от…

Воздел очи горе, чтоб показать, насколько высоко сидит его доверитель. А дабы пристав не сомневался, кто да за каким делом послал, добавил:

– Дошли до его высокографского сиятельства слухи, что тут у вас неспокойно… Что вы на это скажете?

Военный вмиг побледнел и подобрался.

– Слюхи? Какие слюхи?

Ну точь-в-точь, как он сам спрашивал у Шувалова. И акцент сразу прорезался. Знать, заволновался немчин.

– Нехорошие… И странные… Ничего показать по сему поводу не имеете?..

Ага, так он все первому встречному и выложит. Мало ли каков самозванец сыщется. Так что ж ему, всю губернскую подноготную и выкладывай?

– Никак нет, сударь мой! – покачал головой офицер. – Вот разве что…

Он вдруг захихикал.

– Что такое?.. – приготовился услыхать нечто похабное поэт.

– На ярмонке бабы баили, будто на прошлой неделе выловили мужики на нашей речке из проруби…

И сделал красноречивую паузу.

– Русалку? – попробовал угадать приезжий.

– Куда там! – хитро прищурился пристав. – Крокодила!

– Быть того не может! – скривился Иван. – Вот же брешут бабы.

– Точно! А еще видели то там, то сям большущих змей. Некоторые из них были о двух головах…

– Змеи? Зимой?

Пристав загоготал уже во весь голос.

– Вижу, разочаровал я вас? – молвил, вытирая с глаз слезы. – Ну чем богаты, тем и рады. Больше ничего странного да любопытного не припоминается.

– Ежели что, – спросил на прощание поэт, – можно ли будет через вас снестись с его сиятельством? Весточку подать там или еще что…

– Буду рад услужить, – сухо поклонился офицер.

«Змеи с крокодилами? – размышлял, выходя из здания заставы Барков. – Не о них ли толковал Приап?

Агарпии и Евмениды И демонов престрашны виды Все взапуски ко мне бегут…

Но чем его могли заинтересовать все эти гады? Это скорее Михаиле Василичу куда как любопытно будет. Любитель он народных баек да сказаний».

В-да не произвела на Ивана особенного впечатления.

Небольшой городок, каковых немало на святой Руси. Без с ходу бросающихся в глаза великолепных и замечательных зданий. Однако ж довольно чистенький и уютный.

Самую замечательную особенность его составляло то, что за исключением церквей в нем имелось чрезвычайно мало каменных зданий, вероятно, от дороговизны каменных построек. Зато деревянные дома были так велики и так хороши, что подобных поэту не случалось видеть нигде. Между ними немало двухэтажных сооружений, и некоторые не уступали любому каменному дому.

Замечательны были на всех улицах широкие деревянные тротуары. Видно, что дерева здесь много и достается оно дешево. Это обилие леса сказывалось при самом въезде в В-скую губернию: в деревнях невольно обращали на себя внимание огромные крестьянские избы, на высоких подклетях, с широкими мостами для въезда в верхний этаж.

Он снял комнату на втором этаже постоялого двора, находившегося в центре, на Дворянской улице – неизбежной в каждом губернском городе. Плотно позавтракал и отправился по делам.

Саней нанимать не стал, решив совместить приятное с полезным: и воздухом подышать, и к окрестностям присмотреться.

Резиденция архиепископа находилась у местного кремля, построенного на берегу реки В-ды, по всей видимости, и давшей название городу.

Иван некоторое время побродил по мощенной камнем площади. Заглянул и в кафедральный Софийский собор, выстроенный радением Иоанна Грозного. Полюбовался Украшающими стены святыни фресками. Отчего-то особенно привлекла его внимание сцена, живописующая сошествие иноверцев в ад. Возможно, потому, что в одном из персонажей ему почудились черты убиенного им накануне рыжебородого разбойника.

Как там его назвал пристав? Клоп, что ли? Экое отвратное прозвище. А как подходит татю! Вылитый клоп-кровопиец. Сколько невинной крови пролил да попил.

При мысли о давешнем побоище поэту пришла в голову мысль, что надо бы поставить свечу за упокой новопреставленных. Не худо бы и исповедоваться. Хоть и по необходимости, а замарал руки красным. Негоже ему разбойникам с большой дороги уподобляться.

Ну покаяться ему случай представится. Еще наездится по святым местам. А свечку можно и сейчас возжечь.

Купил ту, что потолще, и стал примеряться, к образу какого святого ее приладить. Ивану ли воину, своему небесному покровителю, воздвигнуть? Или Николе-угоднику? В раздумьях постоял перед иконой великомученика Христофора, вспомоществующего путникам. Вроде бы избавил в пути от напасти. И все же ставить свечу к подножию псоглавого святого не стал. Посчитал зазорным, чем-то сродни идолопоклонничеству. Оно хоть и христианский страстотерпец, а больше напоминает языческих богов. В конце концов прилепил пылающий восковой цилиндрик у иконы Богородицы Казанской.

Напомнила ему ту, другую деву. С такими же большими скорбными глазами.

И еще одну. Увиденную на мосту и куда-то влекомую двумя солдатами.

Эти три женских лика до странности накладывались один на другой, сливались, превращаясь в одно лицо.

Объятым страшной мглой печали Открылась ясность нам в ночи: Когда пресветлы воссияли От Твоего венца лучи, Весна среди зимы настала, Заря багряна облистала, И облачный прогнала мрак. Как после дней ненастных летом Все греет солнце ярким светом, Так Твой живит нас в скорби зрак.

Выйдя из полутемного храма, поэт немного постоял, давая глазам попривыкнуть к солнечному свету. Прислушался к шумному говору ребятни, собравшейся над самым обрывом, в низу которого леденела неширокая в этом месте река.

С первого раза померещилось, что они говорят на каком-то особенном наречии: выговор отличался странной, непривычной уху певучестью.

Когда же приобвык да внял, о чем между детьми речь, то бочком-бочком подался к малышне. Завидев чужака, они примолкли и сгрудились стайкой, закрывая спинами нечто, лежавшее на снегу.

– Что здесь у вас? – полюбопытствовал господин копиист.

И нарвался на хмурые взгляды да неласковое:

– Иди себе мимо, дядя!

– Уж больно вы грозны, – хмыкнул Иван, пытаясь раздвинуть двух тесно прижавшихся плечом к плечу мальчиков. – Позвольте-ка…

– Сказано же, иди своей дорогой, брат!

Из-за детских спин, откуда ни возьмись, объявились два молодых монаха. Сами были всего-то пятью или шестью годами старше прочей ребятни.

– О, Кузьма, Дамиан! – радостно заулыбались им малыши. – Мы снова тут нашли… А он…

– Нашли? – нахмурил светлые брови один из монахов.

Повернулся к своему спутнику, темноволосому смугляку, и кивнул. Тот достал из-под полы подрясника кожаный мешок и наклонился к земле. Подобрал что-то со снега и быстро сунул в торбу. Потом подозрительно сверкнул на поэта черными угольями-глазами.

Иван сделал вид, что не смог разглядеть, чего это там было прибрано. Он и впрямь не рассмотрел в деталях, едва успев прищуриться и глянуть по-особому. Однако ж кусок змеиного хвоста заприметил.

«Э-ге-ге».

Владыка Варсонофий принял его не сразу.

То ли и впрямь был занят. То ли просто хотел показать залетному гостю, что здесь он сам птаха наивысшего полета, равная любому из столичных вельмож.

Когда же наконец Ивана проводили к нему в покои то, едва взглянув на архиепископа, парень понял, что перед ним находится истинный пастырь душ.

Чем-то он напоминал покойного тятеньку. Такой же большой и добрый. И, видно, большой охотник до книжного слова. Эвон сколько книжек в настенных стеллажах. И большой грудою на столе, прямо перед носом владыки.

Поэт с удивлением отметил, что там лежали книги как на русском, так и на иноземных языках: латинском, немецком, французском. Непривычно было зреть подобное у православного святителя. Оно бы больше пристало какому-нибудь князю католической церкви. А отчего так, Иван и сам объяснить не мог. Возможно, памятен был шум, поднятый в прошлом году церковниками вокруг «Гимна бороде», написанного Ломоносовым и обличающего ханжество и лицемерие священства.

– Ты в латыни как, силен? – огорошил его вопросом Варсонофий. – А, господин копиист?

Иван от неожиданности заморгал глазами и замешкался с ответом. Потом неловко кивнул.

– Не пособишь ли переложить на наш язык вот это место? – протянул тонкую книгу архиепископ. – Никак в толк не возьму, о чем речь идет.

Поэт принял том и пробежал глазами текст.

Пастырь корпел над изучением… сатир Горация!

Это была восьмая сатира из первой книги и называлась она… Молодой человек почувствовал, как от волнения его прошиб пот.

Звалась сатира «Приап»!

Латинский стихотворец представлял в своем творении Приапа, статуя которого была поставлена в Эсквилинских садах, жалующегося, что его беспокоят не столько воры и птицы, сколько некие ворожеи, собирающиеся в том месте для колдовства.

Архиепископский ноготь отчеркнул следующие строки:

И зубом растерзав потом они овна, На коем черная везде была волна, Кровь в яму испущать ископанную стали, Чтоб духи собрались и им ответы дали. Личины ими две туда ж принесены, Которы сделаны из воску и волны; Последняя была сильнее первой многим, Хотевшая карать мученьем слабу строгим. Из воску сделана стояла перед той, Как рабским образом терпящая рок злой Едина Гекату на помощь призывала, Другая лютую Тизифону склоняла.

– Ишь ты, как складно, – похвалил владыка. – У меня так не выходит. И вот что еще скажи мне, вьюнош. Зачем это они закапывали в землю волчью голову купно с зубом змеи?

– Мню, чтоб навести порчу лютую, святый отче, – ответствовал Иран. – В латынских деревнях был обычай привешивать над дверьми волчью морду, чтоб уберечься от сглазу.

– Ага… – призадумался архиепископ, повесив голову на грудь и надолго замолчав.

Барков даже подумал, а не заснул ли часом достойный и ученый пастырь. Но нет. Вновь поднял на него свои очеса и повел разговор о том, зачем, собственно, и явился к нему проситель.

– Ходатайство графа Кирилла Григорьевича я рассмотрел. И не вижу препятствий к его удовлетворению. Ступай в канцелярию, сыне, там тебе выпишут от меня грамотку к монастырской братии.

– И в Горний Покровский тоже?.. – быстро спросил парень.

– Почто пытаешь о той обители? – ответил вопросом на вопрос владыка и подозрительно прищурил на него око.

От доброты и следа не осталось на лице пастыря. Он весь как-то подобрался, сделался жестче.

– Так зачем тебе в Покровский монастырь приспичило? – уже более настойчиво молвил Варсонофий.

– Академику Тауберту стало достоверно известно о том, что в обители сей весьма ценные рукописи сохраняются. Среди них и несколько старинных летописей.

– Вон как, – протянул архиепископ, но по его виду было понятно, что не поверил столь простому объяснению. – Увы… Сейчас в обитель попасть невозможно. Пошесть у них там какая-то завелась. Вот сестры и затворились до времени. Пока не пройдет…

В свою очередь не поверил святому отцу и Иван. Неожиданно как-то напала хворь на монашек.

– Благословите, отче!

– Храни тебя Господь, сыне. Да не зарывай таланты. Умные да знающие люди Руси-матушке ох как нужны! Особенно в такую-то годину…

«В какую?» – хотелось спросить поэту, но сдержался.

Понятное дело, не лучшие времена переживает империя. Третий год войны. Дороговизна. Хвори разные. Статочное дело, сама государыня болеет. А тут еще внутренние раздоры. Канцлера Бестужева под арест упекли.

И, однако, удивителен интерес преосвященнейшего отца к ворожбе да чародейству. И настороженность при упоминании о Гекате и Тисифоне – богинях, покровительствующих змеям. Кои и изображались-то с гадюками вместо волос.

Marlbrough s'en va-t-en guerre, Mironton, mironton, mirontaine…

В задумчивости возвратился Иван к себе на квартиру.

Будь он несколько менее озабочен, то непременно бы заметил двух юных монахов, тенями кравшихся за ним по пятам до самих дверей постоялого двора.

Из одних в монастыре два монашка жили, В нужном случае зимой друг другу служили…

Глава 9. КНИЖНИК.

Москва, апрель 2006 г.

– Итак, вы хотите получить от меня консультацию по поводу так называемой «Книги Семизвездья»? – начал Николай Семенович, когда Савельев и Варя устроились в креслах. – Хотите чего-нибудь? Чай? Кофе? Минералочка?

Майор хотел отказаться, но спутница его опередила.

– Минеральной… если можно, – попросила девушка.

Вадим Сергеевич украдкой осматривался.

Жилище книжника выглядело самым обычным. Две комнаты, недорогая мебель, компьютер не из самых навороченных – к примеру, с машиной покойного Монго и не сравнить. Что удивило майора – в квартире было не очень много книг, и все больше современные издания. Впрочем, кто знает: может, хозяину вполне хватает того, что книг много у него на работе?

– Значит, «Книга Семизвездья»… – молвил Стрельцов, когда Варя допила воду. – Ну что ж… воля ваша. Но мне придется начать издалека.

Он задумался, как бы подбирая слова.

– В трюмах корабля нашей цивилизации за прошедшие тысячелетия накопилось много всякого такого, о чем даже и посвященные не всегда догадываются. Среди всего прочего – «проклятые книги». Вам, кстати, знаком этот термин?

Савельев неопределенно пожал плечами. Книги – это в принципе не по его профилю.

– Естественно… – кивнула Варя, подливая в бокал боржоми.

– Да, конечно, – согласился ученый, – проблема эта не так чтобы и неизвестна… В отличие от самих книг. И на нее существуют самые разные, надо сказать, точки зрения. Тем не менее, я буду придерживаться общепринятого в кругах подлинных знатоков взгляда на проблему.

Есть сочинения определенного сорта, что время от времени всплывают на поверхность, оказываясь в руках самых разных людей – обычно тех, кто оставил тот или иной след в истории. Людей, как правило, уважаемых и достойных. По большей части заслуживающих хотя бы доверия. Всплывают… а потом пропадают на век или два – чтобы потом опять возникнуть. Словно сами решают, когда и к кому им прийти.

– Это как? – справился Савельев.

В душе он уже начал слегка тяготиться этим визитом подозревая, что даром потратил время – и свое, и девушки.

– По-разному… Ну вот, например, сейчас я пишу работу о так называемом «Тибетском евангелии».

– Простите?.. – переспросила Варвара.

– О, это довольно необычная история, – оживился книжник, оседлавший любимого конька. – Лет тридцать назад в библиотеке буддийского монастыря Гимис русским эмигрантом Николаем Нотовичем был найден манускрипт о неизвестной жизни Христа в Гималаях. Вот что мы узнаем из него. В тринадцать лет Иисус с купцами уходит к Инду изучать законы Будды. Прослышав о его мудрости, почитатели бога Ганеши просят поселиться у них. Жрецы Брамы в княжестве Орсис учат его исцелять молитвами, изгонять из тела человека злого духа. Все свои сверхъестественные возможности Он затем применит на практике, что видно и из канонических евангелий.

Ученый похлопал по пухлой книге, лежавшей перед ним на столе. На корешке золотой славянской вязью было выведено «Библия».

– Но вот дальше следует самое интересное. Постепенно Божий сын начинает осуждать все и вся, отрицая божественное происхождение Вед и Пуран: «Не кланяйтесь идолам, не следуйте Ведам, в которых истина искажена». Жрецы и воины были поражены таким отношением и такой платой за радушное гостеприимство. Затем Иисус поехал в страну, где родился Будда, и начал изучать Сутры, что заняло у него пять с лишним лет. Оставив Непал и Гималаи, он спускается к язычникам и вновь начинает сеять смуту, выступая в роли религиозного диверсанта: «Я вам говорю, оставьте своих идолов и не исполняйте обрядов, которые разлучают вас с вашим Отцом и связывают вас со жрецами, от которых небо отвернулось».

– Чушь какая-то, по-моему, – не сдержался Вадим Сергеевич.

– Возможно, – кивнул Стрельцов. – Но, тем не менее, почему-то христианские теологи эту книгу не любят настолько, что предпочитают не ругать ее, а просто замалчивать.

Ну так вот: принято считать почему-то, что всякие древние книги, тайные знания и все прочее – это где-то на Западе, в древних замках и монастырях. Монсегюр, Грааль, Приорат Сиона…

Что такое этот самый «Приорат», Савельев не знал, но на всякий случай запомнил.

– Это большая ошибка. Среди древних русских литературных памятников существует целый раздел, именующийся «отреченными книгами», которые по идеологическим соображениям были запрещены православной церковью. Да-да, как и католическая церковь, православная имела и поныне, кстати, имеет свой «индекс запрещенных книг».

На первом месте в нем числится книга «Рафли». Она излагает очень сложную и своеобразную систему гадания, судя по дошедшим до нас отрывкам, основанную на двоичном исчислении! Так что выходит, что первоисточником принципа действия современной вычислительной техники и многих разделов высшей математики были наши обыкновенные языческие святцы, причисленные духовенством к «злым ересям».

В другой запрещенной книге – «Аристотелевы врата, или Тайная тайных», тематически примыкающей к уже упомянутому мной сочинению, содержится подробное руководство для гадания об исходе любого важного дела. Что любопытно, духовенство выделило эти книги с недвусмысленным определением «… учение рафлям, сиречь святцам языческим». В одной из описей царской библиотеки времен Алексея Михайловича дано примечание: «По их учению, рафль, а по-нашему, по-словенски, святцы». Рафли русских индексов с гадальными текстами были известны на мусульманском Востоке, в Византии и Западной Европе. – Остается лишь безмерно жалеть, – продолжал профессор, – о незнании нами «Славянской книги Еноха Праведного», «Молниянника», «Громника», «Колядника» «Лунника» и многих других. В этих книгах заключены знания о природе, культуре и истории.

И таких текстов великое множество. Вот одни названия этих «бесовских» книг: «О часах добрых и злых», «Приметы о днях», «О вей твари»… Между прочим, «О часах добрых и злых» – по сути, первое в мире учение о биоритмах.

А сколько интереснейших трудов оставили русские еретики! О! Русские ереси, история отечественного свободомыслия и борьбы с нашими замечательными византийскими догмами – тут непочатый край работы, целый клад для истинного историка! – мечтательно вздохнул Стрельцов. – Сколько их было – стригольники, антитринитарии, «жидовствующие»… В каждой части русской земли, в каждой области были свои оппозиционеры духовной власти церкви. Думаете, наши предки были глупее европейцев?

Николай Семенович печально улыбнулся.

– Жаль, что ныне эта тема, скажем так, немодна и не поощряется. Впрочем, извините, я отвлекся. Так вот: среди книг, запрещенных церковью, той, что вас интересует, не упомянуто. Видимо, потому, что известно было лишь три ее списка, из которых вскоре остался один.

– Простите, а два других? – В Савельеве взыграла профессиональная дотошность.

– По имеющимся сведениям, один пропал на Украине в 1649 году, в сожженном имении князей Острогожских, второй затерялся еще в дни Лжедмитрия I, – надолго не задумываясь, сообщил Стрельцов. – Что же конкретно известно о «Книге Семизвездья», или иначе «Семизвезднике»? Ну что до названия, то оно, скорее всего, связано с древним именем созвездия Большой Медведицы и означает, что создавался текст в северной стране – или странах. Что же до содержания… оно касается магии. Причем варения приворотных зелий и ядов и не гаданий на требухе висельников, а исключительно высшей магии.

«Это как?» – хотел в очередной раз задать вопрос майор, но вовремя прикусил язык.

– Если вкратце, – Николай Семенович словно услышал его мысль, – там повествуется о способах установки связи с некоторыми… мм… скажем так, сущностями, общение с которыми может дать подлинное могущество и знание.

– Это дьявола, что ли, вызывать? – не сдерживая иронии, осведомился майор.

– Нет, к христианскому дьяволу эти сущности как будто отношения не имеют. Хотя возможно, кто-то из причастных понимал это именно так. Но если судить по известным нам сведениям, весьма скупым, это скорее те силы, к которым обращались наши предки на протяжении тысячелетий. Если угодно, Древние Боги.

Последние слова были произнесены именно с большой буквы.

– Вы это серьезно? – не выдержал Савельев.

– Это не я, это мнение исследователей – двух или трех, – занимавшихся этим вопросом. Что до меня, то я сугубый материалист. Хотя и с уважением отношусь к нынешнему язычеству – хотя бы за его попытку вернуться к столь древней традиции. И потом, у нас в последние полтора десятка лет так много рассуждают о каком-то «возврате к истокам», что нет ничего удивительного, что кое-кто нашел эти истоки в Перуне и Свароге… Между прочим, в знаменитом «Стоглаве» есть открытые свидетельства, что в XVI веке на Руси поклонялись языческому богу Дионису, официально совершая обряды по всем правилам.

– Это при Иване Грозном? – уточнил майор.

Николай Семенович кивнул.

– Это только принято считать, что он активно боролся с ересями. А ведь при нем одним из ближайших советников состоял знаток астрологии и мантики Иван Рыков, за что царь «был зело упрекаем» князем Курбским. Был еще и Елисей Бомелий – «лютый волхв».

Вадим Сергеевич, тем не менее, не сдержал улыбки.

Нет, конечно, про новых язычников; всяких там волхвов и жрецов он знал – иные даже проходили по его уголовным делам, но все же в глубине души сомневался, что нынешний человек по-настоящему может верить во всех этих языческих богов. Хотя, к примеру, краем уха слышал от знакомого из отдела внешних связей МВД, что в Полтавском институте милиции начальником какой-то полковник, всерьез будто бы верящий в вавилонских или еще каких-то богов и чертей.

– А вы зря улыбаетесь, молодой человек, – заметив его реакцию, тоже улыбнулся доктор наук.

Улыбнулась и Варвара – Николай Семенович был старше ее спутника лет на десять от силы. Ему было, наверное, немногим за сорок.

– Если вдуматься, то, молясь в православной церкви, обращаясь к Иегове, люди ведь тоже призывают одного из языческих Древних Богов – племенного бога одного кочевого народца козопасов из пустынь Передней Азии…

Майор невольно посмотрел на Стрельцова: не шутит ли тот? Но лицо книжника было сугубо серьезно.

– Ведь он – не кто иной, как тот самый пресловутый Элохим, Эль, Бел, Саваоф, Бел-алла, коему издревле поклонялись в тех краях. Всего лишь один из сонма богов. В конце концов, разве в Библии не сказано о мечте Сатаны «Воссесть в сонме богов»? И поклонялись этому богу иногда весьма и весьма… своеобразно.

Как вспоминает Аристарх Самосский, в Гиераполисе, что в Сирии, неподалеку от святилища Кибелы – кстати, вслушайтесь в имя Ки-БЕЛ-а, – стоял храм Кадэшим, где поклонялись оному богу. И перед его вратами стояло два высоких каменных… хм, фаллоса. В торжественные дни самые высшие жрецы храма поднимались на их вершину, садились в молитвенной позе и возносили молитву за всю Сирию. Ну а за отдельную плату могли помолиться и за жертвователя.

Да что говорить, даже в православной Греции, где вроде бы и храмы никто не рушил, как верещат наши политики в рясах, и православие – государственная религия, и Афон имеется с прочими святынями, существует церковь поклонников древних олимпийских богов, довольно-таки активно требующая своего официального признания. В ней насчитывается под сотню тысяч человек, при том, что в самой стране народу раза в полтора побольше, чем в Москве…

– Да, в самом деле, – неожиданно подтвердила Варвара. – Я что-то про это читала…

«Ну и ну, – подумал слегка озадаченный Савельев, – и как только люди с ума не сходят?!».

Некстати вспомнил шефа – генерала Серебровского, недавно в составе делегации родного ведомства ездившего в Грецию и имевшего там беседу с настоятелем главного афонского монастыря. И вдруг невольно улыбнулся, представив генерала беседующим с каким-нибудь архипастырем церкви Зевса Громовержца, в древней хламиде и лавровым венком на голове.

«Ладно, это не наш околоток, слава Богу».

– Так вот, вернемся к нашей «Книге Семизвездья». Упоминаний о ней не так много – десятка полтора всего наберется, если по совести. Ее автором считается ирландский ученый монах Теобальд, попавший в плен к русским при Александре Невском и прижившийся в Новгороде. Впрочем, он мог ее просто привезти на Русь. А последние сведения гласят, что она находилась в книжном собрании небезызвестного Брюса, которое было замуровано в подвале Сухаревой башни. Потом еще писали, что после ее сноса в тридцатые годы прошлого века оно попало в руки НКВД. Но это писалось, сами понимаете, в какие времена, да еще в газетах не самого лучшего пошиба. – Николай Семенович махнул рукой. – Потом достоверных сведений нет…

Книга подразделялась на две части. Первая – это записи тех, кто владел ею. Например, все того же Елисея Бомелия. Или патриарха Никона – тоже знаковая фигура. Утверждают, что там есть страницы, способные перевернуть наше представление об истории. Кроме того, в ней содержались краткие выписки из не дошедших до нас книг включая, может быть и те, что сгорели вместе с Александрийской библиотекой. Не забывайте: сей манускрипт побывал в руках многих истинных мудрецов.

«Сейчас он вспомнит библиотеку Ивана Грозного», – промелькнуло у завороженно слушавшей Варвары.

– Есть мнение, что именно в ней указано место захоронения знаменитой либереи Ивана Грозного, – сообщил книжник. – Впрочем, эта библиотека – особая история, как и то, почему Иоанну Васильевичу взбрело в ум ее прятать. А вторая часть книги – оригинальный текст Теобальда – это, собственно, и есть высшая магия, точнее, ее раздел, именуемый теургией, – иначе: способами получить в свое распоряжение часть божественной силы. Причем, как говорят те, кто с книгой ознакомился, способы оные доступны даже и обычным людям. Простые и не требующие ничего, вроде кровавых жертв и сверхсложных заклинаний.

– Вот даже как? – невольно почесал нос Савельев.

– Да, именно так, – подтвердил профессор. – И я бы не стал от этого отмахиваться, несмотря на весь мой материализм. Допустим, что может быть проще паровой машины? А сколько времени потребовалось человечеству, чтобы ее придумать? И если на то пошло, первые примитивные паровые машины и даже роботы появились еще в античности, но были забыты… Почему бы и в том, что мы именуем сверхъестественным, не быть таким вот забытым открытиям? По сути, эта книга – итог тысячелетних наблюдений за природой и человечеством…

– Простите, Николай Семенович, – несмело, будто школьница, произнесла Варя. – Вот вы только что сказали, что последние упоминания о «Семизвезднике» связаны с именем Брюса…

– Да-да, – закивал ученый.

– А как же «Девичья игрушка» Баркова? Ведь она была написана через двадцать лет после смерти знаменитого фельдмаршала?

Архивариус посмотрел на девушку так, словно она сказала такую несусветную глупость, что ни в какие ворота не лезла.

– Как вам не стыдно, сударыня? А я вас еще почитал серьезным ученым! Барков! Ха! Это вы «Оду Семи звездам» имеете в виду?

– Угу, – еле слышно произнесла покрасневшая, что маков цвет, Озерская.

– То-то, что «угу», – передразнил профессор. – Несомненная фальшивка! Нет такой оды ни в одном авторитетном списке «Девичьей игрушки»! Не-эт!

Он резко махнул рукой, разрубая невидимый гордиев узел.

– Ну что ж, молодые люди, не смею вас больше задерживать… – Встав, Стрельцов смешно потер руки. – Тем более у меня заседание кафедры. Всего доброго, надеюсь, смог быть вам полезным. Да, – вдруг нахмурился он. – Могу сказать лишь одно: если эта книга действительно имела отношение к смерти Монго, то выходит, в ней есть тайны, которые убивают до сих пор. Это может вам показаться смешным, но я изучаю древние книги не первый год, и поверьте, иногда и впрямь сталкиваюсь с вещами, необъяснимыми с точки зрения здравого смысла… Так называемого…

– По-моему, очень умный дядька, – констатировала Варвара, когда они вышли из подъезда. – Приятно было послушать!

– Так-то оно так, но, кажется, мы даром потратили время, – буркнул Савельев.

«Да уж, – с непонятным раздражением подумал сыщик. – Значит, поклонялись, садясь на каменный фаллос! Каким местом да каким способом садясь – вот еще вопрос!».

– Не дуйтесь, Вадим. Это вам ужасно не идет. Кстати, я живу тут неподалеку. Не хотите заглянуть на чашку кофе? Я ведь вам должна…

Вадим протестующе замахал руками.

– Пойдемте, пойдемте. С Прохором вас познакомлю.

Глава 10. МОНАХИНИ.

В-да, зима 1758 г.

Под водочку да соленые огурчики малость отпустило. Хоть и принял немного, больше не для веселия, а здоровья ради. А то совсем невмоготу стало от мыслей.

– Я же поэт! – ожесточенно доказывал Прохору. – Ученый, а не сыскарь! Разумеешь?

– Р-разумею! – соглашался ворон, а сам с неодобрением косился на стакан, которым размахивал его приятель.

– Меня послали сюда не для того, чтобы всякие вздорные слухи проверять, но для пользы отечественной науки. Верно?

– Вер-рно!

– Вот и стану заниматься делом. Шутка ли, четыре монастыря осмотреть. Да в пятый, если получится, нагрянуть.

– Нагр-рянуть!

– Да что ты; словно попугай, заладил?! – озлился поэт.

Тут и Прохор осерчал. Ах, ты, значится, так! Ну погоди же, милок.

– Бр-росай водку жр-рать! – завопил благим матом. – Завтр-ра р-работать!

– Ты чего? – опешил парень, не ожидавший столь предательского удара от вещей птицы.

Ворон, как с ним это частенько случалось, ответил иносказанием. Причем его же, Ивановыми стихами:

У тр-рех монахинь некогда случился спор-р, А из того р-родился и р-раздор-р. И сказывают впр-равду, и будто бы не вр-раки. Что дело уж дошло до др-раки. Одна др-ругой дала тотчас туза, А тр-ретья им обоим цар-рапала глаза. И все кр-ричали в беспор-рядке…

– Ты думаешь, надобно-таки начать с Покровской обители? – усомнился поэт. – Хотя я и сам собирался туда наведаться. Отдать Брюнете ее вещи…

– Бр-рюнета! – снова запопугайничал Проша. Экий вредина-то. Как упрется, ничем его не проймешь.

– Ладно, давай почивать. Утро вечера мудренее…

– Мудр-ренее!..

Снились Ивану этой ночью дела дивные да непонятные. Никак оттого, что натерпелся всякого за последние несколько дней. Или потому, что всегда так: скверно спится поначалу на новом месте. А то и перебрал чуток. Кто знает.

Однако ж привиделись ему те самые молодые монахи, с которыми он встретился на речном обрыве. И были они не в своих черных рясах да скуфейках, а в длинных алых мантиях и такого же цвета шапочках. В руках один держал коробочку с притираниями, а второй – какой-то медицинский инструмент.

Подошли к его ложу, оглядели внимательно. А он отчего-то лежит в чем мать родила. Покачал головой первый, с коробочкой, и ткнул пальцем в Иванову ногу. Левую. Непорядок, дескать. Нога враз и заболела. Как огнем горит.

Привстал господин копиист чуток, чтоб рассмотреть, что же это такое с его нижней конечностью приключилось. И оторопел. Поелику вместо левой ноги у него наличествовала… большущая толстая змея. Вертит головой, грозит ядовитым зубом, языком раздвоенным туда-сюда поводит. Норовит укусить юношей в алом.

Другой, у которого инструменты, выхватил из их пучка огненный нож, положил ненужные на столик и кинулся на змеюку. Сжал шуйцею шею гадины крепко-накрепко, чтоб не брыкалась. И так трудно ему совладать с чудищем, что даже кровавым потом весь изошел. Но давит. А ножом режет шею, пытаясь отсечь голову змеиную. Брат же его посыпает рану черным порошком.

Насилу управились.

Потом отрезали змею-ногу аж по самый пах и, вынув из выплывшего из воздуха золотого ларца другую, уже человечью ногу, стали ее к Иванову телу прилаживать. Один шьет огненною же иглою, а второй присыпает порошком. Только не черным, а на сей раз алым, как кровь.

Сладили и с этим. И отошли, пропуская еще кого-то к его ложу.

Глянул поэт, а это сам святой мученик Христофор Псоглав явился. Склонил свою косматую голову над пришитой ногой, понюхал зачем-то, а потом принялся облизывать.

Знать, снимает порчу, смекнул Ваня. Песья глава – она для того первое средство.

Что странно, так это то, что за все это время не было проронено ни единого звука.

Хотел поэт поблагодарить святых (потому как в молодцах признал братьев-страстотерпцев Козьму и Дамиана) за спасение, ан не может. Словно онемел.

Попробовал стать на ноги. Получилось.

Отвесил всем троим поклон до земли. И как согнулся, то приметил, что левая нога-то у него… черная. Как же это?! Зачем от арапа ногу взяли?!

И снова не вышло слова молвить.

Тут откуда ни возьмись появился Прохор. Заметался над мучениками, хлопая крыльями. Братья-целители да Псоглав Христа носитель поглядели сначала на ворона, потом на Ивана. Этак по-особому. Улыбнулись печально и стали истаивать в воздухе. А птица бьется, бьется.

– Пор-pa! – разорвал навь скрипучий крик. – Пр-робудись!..

Поэт вскинулся на кровати.

Прохор скакал по столу, собирая крошки от вчерашнего ужина, а между делом поглядывал в сторону хозяина и покрикивал:

– Пор-ра! Пр-робудись! Цар-рство Божие пр-роспишь!

И в самом деле, пора. Сколько можно нежиться в постели? Хотя разве ж это «нежился»? Такие страсти-мордасти привиделись, что впору к бабке-вещунье за толкованием идти.

Впрочем, он и сам разгадать свой сон осилит. Насмотрелся за день то на фрески в храме, то на монахов. Вот и приснилось.

Откинув одеяло, Иван пошлепал бриться-умываться. Полюбовался своим отражением в зеркале. Хорош, нечего сказать. Морда опухшая, под глазами темные крути.

Гос-споди! А это еще что такое? Отчего левая нога черна? Где ж это он так в саже-то измазался? Никак, когда ложился, о печку бедром задел.

Вымылся, оделся, причесался и спустился вниз, прихватив с собой нетяжелый сундучок Брюнеты.

На первом этаже, в трактире, об эту пору совсем не было посетителей. Хозяин откровенно скучал за стойкой, а для развлечения гонял праздношатающихся слуг, загружая их мелкой и не особенно нужной работой.

– Живо протри пыль с Минервы, дурень! Да Нептуну пузо надрай! А ты прибери вон ту бумажку. Да не ту, остолоп, а эту! Горе мне с вами, совсем от рук отбились, дармоеды!

Заприметив постояльца, он заметно оживился.

– Не изволите ль чего, сударь? Рассолу, к примеру, или квашеной капустки?

Неужели так заметна его «хворь»? А ведь надо что-то делать. С такой-то рожей ни в одну святую обитель не пустят. За нечистого примут.

– Кофею, пожалуй… – нерешительно протянул Иван.

– И-и, сударь, – с характерным местным выговором примолвил хозяин. – Кофей – это пустяк, это после. А пока не побрезгуйте вот…

И поставил на стол перед поэтом кувшинчик, от которого характерно пахло кисло-соленым.

Господин копиист послушно оприходовал подношение. Передернулся и крякнул. Ох, и солоно же!

Но попустило. Почти сразу.

– Хорошо? – радушно осведомился кабатчик.

– Знатно!

– Вот теперь можно и кофею. Да с ватрушками, да с яичною лепешечкой…

Поэт уже успел заметить, что выпечка в здешних местах является чуть ли не предметом поклонения. Но есть не хотелось. Аппетита не нагулял пока.

– Ну хотя бы пряник! – умоляюще сложил длани хозяин.

Что ты с него возьмешь? Иван согласно кивнул, и тут же перед ним возник серебряный кофейник, чашка и блюдце с обливным пряником странной формы. Барков присмотрелся, и ему сделалось нехорошо. Сладость имела форму… крокодила.

– Это еще к чему? – сердито толкнул от себя угощение.

– А чегой? – не понял кабатчик. – Многим даже очень нравится. Вот хотя б господину приставу…

Припомнилось, что именно пристав и упомянул впервые о том, что есть слушок о якобы пойманной в реке рептилии. Надо же, сколь быстро реагирует торговля на жареное.

– Сам-то ты оного зверя видывал?

– Нам без надобностей, – безапелляционно молвил хозяин. – А пек мой сродственник. Вот он и зрел воочию сие диво…

– Да? – заинтересовался поэт. – И как зовут твоего родича?

– Кандыбин. Василь Иванович. Он на правом берегу пекарню держит. На Набережной, в аккурат напротив Святой Софии.

«Надо будет запомнить, а при случае и наведаться», – решил Иван, а пока спросил у кабатчика, как ему сподручнее добраться до Горней Покровской обители.

Marlbrough s'en va-t-en guerre, Mironton, mironton, mirontaine…

Чем зря ноги трудить, взял сани.

Оказалось, что нанять в В-де извозчика гораздо труднее, чем в столице. Там куда ни выйди, свистнешь – и с добрый десяток бородатых мужичков на лошаденках к твоим услугам.

Это конечно же образно выражаясь. На самом деле господин копиист в Петербурге нечасто пользовался услугами извоза. Дело-то молодое, а расстояния, которые приходилось преодолевать, не так велики, чтобы не преодолеть их пешочком.

Иное дело здесь. Тут он важная столичная птица. (Хоть и поменьше воробья будет, да не всем о том знать надобно.) Необходимо соответствовать статусу. А то через пару дней, глядишь, и перестанет кабатчик справляться о здоровье, а горничная забудет вовремя прибрать номер, а…

Так что добрых полчаса потратил, чтоб отыскать свободные сани.

«Наверное, здешний люд столь прижимист да экономен, – сделал вывод Иван, – что полагает трату денег на поездки излишеством и ненужной роскошью».

В то же время он не мог не отметить обилия частных экипажей и редкое радушие горожан. Не одни и не двое саней останавливались возле него, и ездок участливо спрашивал, не подвезти ль куда господина хорошего. Но всякий раз оказывалось, что им не по пути.

Как только поэт называл место, куда ему желательно добраться, следовала какая-то единодушная реакция. Седок с плохо скрываемым испугом отшатывался и быстро бормотал, что ему совсем в другую сторону.

Когда наконец Барков высмотрел извозчика, то некоторое время не мог нанять его. И все по той же причине. Мужик не желал ехать к Покровской обители. Уперся, как бык, и точка. Далече, мол. Сани неисправные, могут и не выдержать.

А сам этак косится, косится на Ивана с подозрением. И по глазам видно, что врет.

Странная, однако, репутация у святых сестер.

Насилу сторговались за пятиалтынный.

Возница разом подобрел. Видать, деньги по местным понятиям были предостаточные. А что, ведь и сам Иван на пятнадцать копеек при желании мог бы день прожить. Без излишеств, понятное дело. Но на щи, калач, куриную ногу хватило бы, да еще и осталось на чай с баранками.

По пути попытался разговорить мужичка. Но тот предпочитал отмалчиваться. За разговоры деньги не плочены. Чего лишний раз по морозу языком молоть?

Но Ивана пробирало любопытство. Что-то делалось в В-де непонятное, необъяснимое, заставлявшее народ волноваться и беспокоиться.

– А правда ль, что в Горней обители пошесть какая-то объявилась? – докучал он вознице.

– Про то нам, барин, неведомо, – нелюбезно отбрыкивался в-жанин. – О том пущай у докторов да игуменьи с владыкой Варсонофием головы болят.

– А владыка, каков он?

– Свят муж! – категорично заявил извозчик и даже вожжи натянул, будто угрожая тотчас же ссадить любопытного, коли он не поверит сказанному.

Господин копиист понял, что многого он так не добьется, и решил не пугать мужика расспросами о змеях с крокодилами. Благо что и ехать, как оказалось, было недалеко. Таки врал возница.

Вскоре поэт был высажен у мостка, ведущего к вратам, над которыми возвышалась небольшая церквушка из красного кирпича. В обе стороны убегали такие же краснокирпичные стены высотою в две – две с половиной сажени.

Иван зачем-то прикинул, что в нескольких местах стена чуть ниже и не совсем гладкая, с выступами, так что при необходимости ее можно без труда преодолеть. А зачем так подумалось, он и сам не мог ответить.

Только он, подхватив Брюнетин сундучок, собрался перейти мост, как монастырские ворота распахнулись, и оттуда выехала богатая кибитка, запряженная четверкой лошадей цугом. В таких обычно ездят знатные и чиновные люди.

Молодой человек посторонился, чтоб не быть сбитым.

Сани стремительно пронеслись мимо, обдав его снегом. Но не настолько быстро, чтобы поэт не успел разглядеть, кто находился внутри кибитки. Добро, полог ее не был опущен. Значит, не стерегся седок, не боялся, что может быть узнанным.

Да и с чего бы ему опасаться? Ведь был в своем праве. В подведомственном ему заведении с архиерейским визитом.

Но почему Ивану тогда отказал в посещении монастыре если сам не устрашился таинственной хвори? Или нарочно выдумал ее, чтобы докучливый столичный визитер не прознал чего лишнего, чего не должно выносить за пределы его епархии. И отчего владыка Варсонофий был так хмур и невесел? Сидел в экипаже, склонив чело, подобно большой черной и зловещей птице.

Интересно, увидел ли и он своего вчерашнего гостя? Еще осерчает за то, что ослушался его прямого совета не ездить в женскую обитель. Как бы мер каких не принял. Возьмет да сгоряча и запретит выдавать Баркову старинные манускрипты. Чтоб впредь неповадно было. С чем тогда возвращаться в столицу? Как отчитаться за напрасно истраченные средства?

Ведь не сунешься же к грозному архиепископу с нелепыми оправданиями, что-де визит носил приватный и крайне безобидный характер. Еще придется рассказывать о Брюнете.

Ладно, понадеялся на русский авось Ваня. Бог не выдаст, владыка Варсонофий не съест.

И все же любопытно, что архиепископ побывал в месте, к которому столь настороженно относится местное население. Или это только померещилось Ивану после вчерашнего дурного сна?

Подойдя к вратам, он громко постучал в них кулаком. Некоторое время никто не отзывался, будто и впрямь всех мор взял. Но после еще двух попыток поэта достучаться сквозь толстые, обитые железом двери в них отворилось Малое окошечко, и оттуда на свет Божий глянули два небесно-голубых глаза.

– Чего угодно? – прошелестел приятный девичий голос.

Господин копиист замешкался. Ему отчего-то казалось, что на его зов откликнется какая-нибудь старая засушенная бабка-монахиня. А тут красотка юница…

– Э-э-э, мне бы девицу Хрюмину повидать… – проблеял он глупым козлом.

Брюнета перед расставаньем назвала ему только это имя, не сообщив прочего.

– Она вчера должна была прибыть в вашу обитель.

Инокиня не отвечала, лишь цепким взором рассматривала смущенную рожу Ивана.

– Я ее вещи принес, – сообщил парень.

– К нам нельзя, – наконец-то открыла рот сестрица. – У нас карантин.

И неожиданно хихикнула. С чего бы?

– Передайте, что ее попутчик Иван пришел. С вещами.

Окошко захлопнулось.

Потянулись долгие минуты ожидания.

Когда поэт решил, что уж слишком долгие и как бы уже не минуты, а даже час, он снова принялся осыпать врата градом ударов. Чувствуя при этом некоторую неловкость. Все-таки ломился в двери женского монастыря.

Внезапно одна из тяжелых створок со скрипом приотворилась, пропустив стройную женскую фигурку.

Она, Брюнета, узнал Иван.

«Или не она?» – было второй его мыслью.

Уж больно разительно переменилась. И всего за какой-то день. Или это так только кажется из-за ее черного монашеского платья? Которое, следовало признать, весьма шло к ее бледному аристократическому лицу. Сейчас, в платке, девушка еще больше походила на Ту, призрачным виденьем явившуюся ему давеча в храме Святой Софий.

– Я вот тут… – помялся парень. – Вещи, как и уговорились…

Девушка молчала. Только глядела на него своими темными угольями.

Протянула руку и так же без слов приняла сундучок. Несколько склонила голову в знак благодарности, развернулась и пошла восвояси.

Как же это? Вот так просто и уйдет? И они никогда больше не свидятся?

– Постой! Ты ведь даже не сказала, как тебя звать-величать!

Застыла на месте, уже почти поглощенная разверстой пастью врат. Обернулась к нему. С сожалением окинула взором Иванову фигуру и с вздохом покачала головой. Дверь стала медленно, словно нехотя затворяться.

И пока она не захлопнулась, поэт успел таки глянуть на Брюнету по-особому.

Ох, сестренка, да что ж это за черный куколь над тобою?

И какой-то чудной формы.

Точно крылатый змей приготовился откусить беззащитную девичью голову…

Глава 11. В ГОСТЯХ У ПРОХОРА.

Москва, апрель 2006 г.

Квартира Варвары по нынешним временам не тянула на роскошные хоромы.

Обычная однокомнатная квартира в кирпичном доме на Ленинском проспекте – тридцать семь метров жилой площади, небольшая кухня и узкая лоджия.

Но Вадиму она показалась по-настоящему уютной и обжитой, чем не мог похвастаться его двухкомнатный кооператив на Савеловской, где витал холостяцкий неустроенный дух.

Порядок – не то чтобы идеальный, но зато такой милый, домашний: разноцветные половички, высокий книжный шкаф-стенка. Хотя комната и невелика, но мебель расставлена так, что удивительным образом не загромождает ее.

Небольшой компьютер на небольшом компьютерном столике.

(Конечно, куда без компьютера сейчас? Это он все никак себе не заведет – ну так дома же практически не работает и в игры всякие не играет. Как тот же Хасикян – мастер по всяким там «Думам» с «Бладами»).

И большая птичья клетка у окна.

Не просто клетка – настоящий вольер, сделанный в виде сказочного древнерусского терема.

И там на жердочке устроилась крупная, черная с серебром птица. Нахохлившись, лениво повела крупной головой в сторону гостя и вперила в него пронзительный желтый глаз.

Видать, это и был упомянутый Варей ворон.

Сказать по правде, воронов Вадим не любил. Не то чтобы и впрямь считал их зловещими символами. Просто трудно было любить их после того, как сам видел, как важные черные птицы выклевывали мертвецам глаза на городских пустырях…

Молодой симпатичной девушке куда бы больше подошел, по мнению следователя, попугайчик, канарейка или симпатичный чистоплотный скворец. На худой конец кошка.

Но не высказывать же это хозяйке? Между прочим, он в гостях.

Размерами домашний питомец журналистки смахивал на бройлера средней упитанности. Сперва Вадим решил было, что это какой-то редкий подвид, но, присмотревшись к будто инеем побитым перьям и бледной кости клюва, понял – не этим объясняется странный окрас. Просто ворон был очень стар.

Варя, бормоча под нос «Проша, Проша», начала через заботливо подведенный желобок сыпать в кормушку древней птице какие-то сухие гранулы, набирая их лопаточкой из ярко-красной коробки с иностранными надписями.

«Это что, уже специальный корм для домашних воронов выдумали?!».

– Чем вы его потчуете? – осведомился он у девушки.

– «Китикэт». Прохор его очень уважает.

Услышав свое имя, птица забавно раскланялась, как будто благодарила за угощение.

– А вы не очень похожи на милиционера, – сообщила Варвара, закончив кормежку.

– А что, лицо умное? – не обиделся майор.

– И это тоже. Но главное – речь у вас слишком книжная. «Потчуете»! – И хитро улыбнулась. – Я ж все-таки филолог, да еще и журналист.

– Да я, между прочим, тоже интеллигент в третьем поколении, – отшутился Вадим. – Отец доцент, маман – старший преподаватель.

Чуть не впал в соблазн процитировать крылатую фразу Владимира Вольфовича об отце-юристе и матери-русской, но сдержался. Почувствовал, что не ко времени и не к месту будет поминать Жириновского.

– Я ведь в милицию случайно попал… Пришел как раз в девяносто втором из армии, а тут уже все наизнанку вывернуто. Как жить – не знаешь. Вот, пошел в милицию, хоть какой-то кусок хлеба обеспечен и знаешь, чем заняться. Вот так с тех пор и…

– А родители? Как они отреагировали?

– Ужаснулись жутко! Позвали к себе. Отец к тому времени был в Германии, мама – в Израиле. Вышла замуж за своего профессора…

– Ой, что я тут заболталась, чаю надо поставить…

И Варя ушла, оставив Вадима наедине с вороном.

Пока Варвара брякала чем-то на кухне, Савельев подошел к книжному шкафу.

Книги, как скажет любой психолог (и следователь) могут многое сказать об их владельце.

Глянцевых обложек почти не было заметно, и, что порадовало почему-то майора, совсем не было этих дурацких женских любовных романов про донов Педро и Анжелик.

Все больше классика. И старая, и новая. Шекспир, Куприн, Горький с Чеховым, Пелевин, Павич, Перес-Реверте…

Три издания «Слова о полку Игореве», сборники «Пазники литературы Древней Руси», сочинения академиков Лихачева и Рыбакова. Ну да, ведь девочка, помнится, специализировалась на начальном этапе русской словесности.

Литературы по магии и оккультизму, вопреки ожиданиям, Вадим почти не заметил.

Всякие справочники, трехтомная энциклопедия «Мифы народов мира», «Золотая ветвь» Фрезера, какие-то книжки в бумажных обложках – как печатали лет десять назад. И непонятно как затесавшийся среди наукообразных сочинений «Дракула» Брэма Стокера.

Сыщик вынул одну из книжек, оказавшуюся справочником по волшебным цветам и травам.

«Мак, – прочел Вадим. – Символ Великой Матери означающий, кроме самой Гекаты-Кибелы, деву, ночь, сон. Посвящен всем лунным ночным божествам. Символизирует плодовитость, забвение, праздность. Кроваво-красный олицетворяет страдания Христа. В греко-римской традиции – эмблема Деметры, Цереры, Персефоны, Венеры, Гипноса и Морфея».

Любопытно, что бы сказали на такое его знакомые потребители маковой соломки?

Взял другую книгу, стоящую рядом, раскрыл на середине.

«Книги, не попавшие в канон, начинают жить своей тайной жизнью, частично переписываясь, частично уничтожаясь. Традиция апокрифической литературы не утратила своего значения до сих пор, тесно переплетаясь с иной запрещенной гностической тайноведческой литературой, основателем которой в первом веке был легендарный Симон Маг. Литература не для всех, а для избранного меньшинства, пасущего судьбы людей. Переписки соратников по партии, протоколы заседаний секретных обществ иллюминатов, уставы идеологических сект, красочные политические ребусы живут и ныне, веселя несмышленого обывателя своей ярмарочной небывальщиной, но незримо следуя за каждым его движением…».

Да, мудрено!

Прохор за спиной недовольно каркнул.

«Ну что ты скандалишь? – посетовал Савельев про себя, ставя книгу на место. – Не украду я ничего!».

– Вадим, идите, чай готов!

Чай был слабый, индийский, какой майор не очень любил. Зато к нему прилагалось несколько бутербродов с лососиной. Это Вадима обрадовало: обычно одинокие женщины, у которых он бывал в гостях, все норовили угостить его печеньем, а то и пирожным.

Поглощая нежнейшую розовую мякоть норвежской семги он, тем не менее думал – что и как нужно будет выспросить у Варвары.

Она, конечно, как говорило ему чутье матерого сыскаря (то самое пресловутое «шестое чувство»), к убийству Монго не причастна. Но весьма вероятно, имеет какое-то отношение к этому делу.

Но не в лоб же спрашивать?

– Варя, а как вы сподобились специализироваться… – справился Вадим, покончив с угощением, – на магической тематике?

– Ну вы б еще спросили, как я стала журналисткой…

– А как вы стали журналисткой?

– Как же еще? – пожала девушка плечами. – Как и вы милиционером. Жизнь такая. За классическую филологию платят мало; в аспирантуру не поступила… Просто подруга предложила написать для дамского журнальчика что-то мрачно-мистическое с привидениями и порчей… У них штатный астролог загулял. Ну вот, с этого начала. Хотя если честно. – Девушка замялась. – Понимаете, Вадим, в детстве у меня соседка была самая настоящая гадалка. Не шарлатанка какая-нибудь, а именно что настоящая… И у нее, только не смейтесь, даже жил настоящий домовой.

Савельев посмотрел на журналистку, мысленно крутя пальцем у виска.

Что ни говори, а женщины – существа нелогичные и непредсказуемые. Тоже выдумала – гадалка с домовым?!

– А вы его видели? – изо всех сил делая серьезное лицо, осведомился он.

– Если честно – нет, но что-то такое у нее в доме и правда было. – Она сделала страшные глаза и понизила голос:

– Представляете – старая квартира в старом доме, чуть ли не восемнадцатого века, пусть он там и строеный-перестроеный. И в ней – женщина. Этакая седая почтенная старуха: не поймешь, то ли ей шестьдесят, то ли все девяносто. К ней приезжали всякие люди – и бандиты, и депутаты… Одному она смерть предсказала, так через три дня его взорвали.

– А вам она ничего не предсказывала?

– Предсказывала, вообразите себе. – Девушка, казалось, слегка обиделась.

– И что именно?

«Вот пристал!!» – засигналил вспыхнувший на ее щеках румянец.

– Нельзя говорить, – серьезно и строго сообщила Варвара.

– Не она случайно ворона вам подарила?

– Не-эт, – тряхнула кудряшками Озерская. – Прохор – это наша фамильная достопримечательность.

Поймав вопросительный взгляд парня, она подошла к клетке и погладила ее.

– Ворон находится в нашей семье с восемнадцатого века! По преданию, его подарил моей пра-пра-прабабке какой-то знатный вельможа, воспылавший к ней неземной страстью. Вот, кстати, ее портрет.

Ткнула рукой в старинное полотно в овальной золоченой раме, с которого смотрела темноволосая красавица, чертами лица отчасти напоминавшая цыганку.

– Вы на нее удивительно похожи, – заметил Савельев.

– Да, так все говорят. А еще говорят, что эта птица приносит счастье. И… деньги! Вот тут чистая правда!

– Как это? – удивился майор.

– А вот так. Этот вельможа был большим чудаком. Положил в каком-то то ли английском, то ли швейцарском банке крупную сумму на имя ворона и распорядился ежегодно в начале февраля выдавать владельцу птицы некоторое количество денег на ее содержание…

– И как? – не поверил Савельев. – Неужели до сих пор платят?

– Как часы! – горделиво воскликнула журналистка. – В этом году я получила пятнадцать тысяч рублей!

– Ого! – присвистнул Вадим. – Пятьсот баксов на «Китикэт» для птички? А откуда поступают деньги, отследить не пробовали?

– А зачем? – не поняла девушка. – Так интереснее. Старая родовая тайна, и все такое. Нет в вас романтики, товарищ майор… Или лучше господин?

– Все едино, – буркнул следователь.

Он не стал возобновлять начатую тему, хотя птица-рантье – это что-то!

– Варя, а все-таки как получилось, что Монго вдруг обратился именно к вам с предложением о нем написать? Или инициатором были все-таки вы?

– Как вам сказать? – задумалась Озерская. – С одной стороны, я к нему первая обратилась, а с другой – вроде бы как он ко мне.

– Прошу прощения, не понял?

– Если точно, то я виделась с ним не два, как вам сказала при нашей первой беседе, а три раза. Собственно, когда впервые с ним встретилась (это было на презентации его новой книги в «Библио-Глобусе»), то только хотела договориться о подробном интервью. Интервью с популярной личностью для «Московского времени». На четыре сотни уев договоренность, – вздохнула девушка. – И я на презентации пробилась к нему как-то, распихала этих сумасшедших баб, которые по нему с ума сходили…

Савельев понимающе кивнул головой. Да уж, видели, знаем.

– Он было хотел послать меня… в информационный отдел «Русской магии». – Варя усмехнулась. – А потом вдруг заинтересовался. Вообще, как я теперь припоминаю, все это довольно странно было. Сначала он очень внимательно рассматривал меня.

– Ну тут как раз ничего странного, – пошутил Вадим.

– Да нет, не в этом смысле, – буркнула, чуть надув губки, журналистка. – Именно, что изучал, а не просто как мужчины… Ну как вам объяснить? Так обычно смотрят, когда что-то хотят рассмотреть и запомнить, чтобы потом описать… Я сама в детстве занималась живописью… Ну как будто хотел сделать рисунок по памяти. Вот… А еще он потер лоб, как будто что-то вспомнить пытался. А потом сказал, что непременно со мною свяжется. И связался. Ну я говорила вам об этом.

– Да, ваш первый визит к нему…

– Тогда не было ничего интересного, необычного. А вот второй…

– Когда он расспрашивал вас о ваших предках?

– Угу. Собственно, это было как будто интервью со мной. Я даже сперва решила, он меня собирается, – Варя усмехнулась, – немножко в постель затащить. Как раз тогда он и предложил мне должность пресс-секретаря. Но потом разговор как-то плавно перешел на моих предков…

– А зачем они ему понадобились, не знаете? – спросил Вадим.

– Не знаю! – бросила она с легким раздражением. – И даже никаких догадок нет. Он что-то говорил, будто я ему напоминаю портрет какой-то знаменитой предсказательницы пушкинских времен. Даже спросил, нет ли у меня в роду чародеев? А я ему еще сказала, что этого быть не может.

– Почему? Мало ли как жизнь могла сложиться. Вот, например. – Савельев показал на картину. – Чем не колдунья? Взгляд у нее, скажу я вам…

– Ну-у, товарищ майор… – лукаво улыбнулась Варвара. – Она жила задолго до рождения Александра Сергеевича. К тому же моя семья приехала в Россию только в семидесятые годы. – И увидев недоуменно поднявшиеся брови Вадима, уточнила: – Позапрошлого века, девятнадцатого. Откуда-то из Германии.

Следователь недоверчиво прищурился. Не угадывалась в Озерской кровь тевтонов. Скорее венгерская или румынская.

– Да, вот такие дела. Материал я сделала, но что-то он «Новостям» не глянулся: сказали, надо его доработать. Сенсационности подпустить, что ли. И тут Монго вдруг позвонил как раз за день до… смерти и пригласил меня утром явиться, чтобы взглянуть на нечто любопытное.

– Что?

– Он не сообщил. Сказал лишь, что это связано с моими пращурами.

Вадиму внезапно почудилось, что Варя в этот момент как-то напряглась, словно выдала что-то, прежде скрытое.

– А когда он звонил? В смысле, в котором часу?

– Часов, может, в девять вечера… или в десять, я уже не вспомню.

То есть за пару часов до убийства, отметил сыщик.

– Это имеет какое-то значение?

– Может, да, а может, и нет.

«Мутная история», – подумал Вадим.

Хотелось прояснить еще один вопрос.

– Простите мою некомпетентность. Но что это за «Ода Семи звездам», о которой вы упоминали у Стрельцова?

Варя закусила губку и покраснела.

– Вы знаете, кто такой Барков? – начала нерешительно и заалела еще гуще.

Майор кивнул.

Как-то в разгар гласности и перестройки, когда стали печатать все и вся, он приобрел небольшую книжицу под названием «Девичья игрушка, сочинения Ивана Баркова». Да еще и притащил ее на работу. А когда раскрыл и пролистал пару страниц, то волосы стали дыбом. Потом целый день следил, чтобы, не дай бог, книжка не попала в руки начальству. Глядишь, уволили бы подчистую за «хранение и распространение порнографии». Таких матерных загибов, какие употреблял поэт просвещенного XVIII века, Савельеву не случалось слышать даже от закоренелых преступников, речь которых отнюдь не отличается изяществом выражений.

Выбрасывать томик не стал, пожалел потраченного червонца. Принес домой и засунул куда-то во второй или третий ряд книжного шкафа.

– Ну «Лука Мудищев» там… – проявил свою эрудицию и внезапно почувствовал, что тоже краснеет.

– Ой, что вы! – всплеснула руками Озерская. – Да какой же это Барков?! «Лука» написан гораздо позже, уже в девятнадцатом веке. А Барков скончался в тысяча семьсот шестьдесят восьмом году. Кстати, тоже при невыясненных, весьма туманных обстоятельствах. Вроде бы покончил жизнь самоубийством. Причем в некоем пикантном месте – то ли в борделе, то ли в нужнике… Однако существует версия, что это было хорошо спланированное политическое убийство…

– Политическое?

– Да. Но не важно. Итак, главным сочинением Баркова является нецензурный сборник «Девическая игрушка» распространявшийся преимущественно в рукописном виде. Печатать такое не решались.

– Понятное дело.

– Тем не менее у многих почтенных отцов семейства в заветном ящике имелась копия сборника, который они читали тайком от домочадцев. Таких копий, дошедших до нас с тех времен, существует более трех десятков. Из них авторитетными, то есть написанными при жизни Баркова, считаются около пятнадцати. Произведение, озаглавленное как «Ода Семи звездам», встречается лишь в одном.

– Так вот почему Стрельцов утверждал, что эта ода – фальшивка, – догадался следователь.

– Кто знает? – загадочно молвила девушка. – Нужна текстологическая экспертиза. Главная проблема в том, что этот сборник находится в частном собрании. Да еще и за пределами России.

– А в чем там суть? Каким боком это стихотворение соотносится с интересующей нас «Книгой Семизвездья»? Только созвучьем названий?

Озерская задумалась.

И в этот момент, как в плохих фильмах, зазвонил мобильник.

– Да? – бросил майор в трубку. – Да, Стас! Что-о?! Ты там? Жди, выезжаю. И вызывай ребят!

– Что-нибудь случилось? – вскочила с места Варвара.

– Случилось… – процедил Вадим. – Убийство свидетеля.

Глава 12. САТИРА НА САМОХВАЛА.

В-да, зима 1758 г.

Этот странный дар появился у него еще с малолетства.

Бывало, прищурится да глянет на кого…

И словно щелкнет что в голове.

И обычные вещи вмиг приобретут сверхъестественные очертания. Например, платяной шкаф становится пузатым двуглавым великаном, готовым слопать всех, кто к нему ни подойдет. Черепаховый гребень оборачивается ратью копейщиков, а колодец – бездонной дырой, из которой вот-вот полезут черти.

Прознав о такой напасти, приключившейся с его чадом, отец Семен вначале переполошился. Посадил на строжайший пост всю семью и стал проводить молебен за молебном, пытаясь искупить грехи тяжкие и отогнать наваждение бесовское.

Когда не помогло, попробовал более действенное средство. Вместе с сыном отправился пешком в Александро-Невскую лавру, чтоб испросить у святого князя милости. Облили слезами гроб с честными мощами. Однако и это осталось втуне.

Тогда иерей решил, что недурно бы сходить к бабке. Вдруг это у Ванятки с головою нелады? Всяко бывает. Сглазил ли кто или продуло ветром.

Бабка попалась сильная да умелая. Напоила ребенка каким-то отваром, пошептала над ним (батюшка потом все бил перед иконами поклоны, отмаливая провинность). И словно рукой сняло…

Оно, конечно, ничего никуда не делось. Просто Ваня смекнул, что не следует тятеньку с сестрицей почем зря своими придумками беспокоить. Отмалчивался, и вся недолга.

Только стал разуметь непонятные для всех прочих слова, которые все повторял появившийся в их доме ученый ворон: «Очи береги!».

Да, необычные свойства собственных глаз были для парня и радостью, и мукой.

Отрадой потому, что с этими чудными виденьями жизнь была ярче, интереснее. Никто вокруг не видел того, что открывалось зрению Ивана. Видеть тайную суть вещей – кто из людей не отдал бы за этот дар великие богатства мира?

Особенно стал ценить сей талант, когда к нему стала являться муза поэзии. Дивные, феерические образы переполняли воображение и просились на бумагу. Только успевай макать перо в чернила.

Пытка же заключалась в том, что сразу после очередного видения Иванову голову начинала терзать невыносимая боль. И чем взрослее становился он сам, а его фантомы – сложнее и заковыристее, тем большие муки испытывал.

Прежде утихомиривал их все больше травяными отварами да медовой настойкой, а как более или менее в возраст вошел, так водка стала наипервейшим и незаменимым средством… Осознавал, что губит себя, что не должно так вот жить, но поделать ничего не мог.

Сунулся как-то к одному заезжему медицинскому светилу, посетившему Северную Пальмиру с намерением подзаработать на непонятной «русской душе», но француз, осмотрев Ивана, запросил за лечение такую сумму, что у бедного копииста навсегда пропала охота впредь связываться с иноземцами да и лекарями вообще…

Обратный путь от Покровской обители лежал как раз по набережной, и Иван решил, что лучшей оказии посетить пряничных дел мастера Кандыбина может в ближайшее время не представиться. А потому велел вознице притормозить возле заведения Василия Ивановича.

Сошел и осмотрелся.

В этой части В-ды находились купеческие особняки – богатые, основательные и, в отличие от большинства городских домов, сооруженные из кирпича да камня. Только высокие заборы были деревянными, с резными узорами.

Кандыбинский дом стоял как раз напротив Соборной площади.

Левый берег был значительно выше правого, и казалось, что городской кремль с Софийским собором парят в небесах, подпирая синеву небес золотыми куполами. Иван с умилением перекрестился.

– Што, красиво, милостивый государь? – осведомился кто-то рядом низким, как из бочки, басом.

Говорящий был высоким дородным мужчиной лет пятидесяти. Полное безбородое лицо украшали густые кустистые брови, из-под которых весело посверкивали хитрые карие глаза.

– Где еще на Руси вы найдете такую-то красоту? – продолжил толстяк, довольно похлопывая себя рукой по брюшку, как будто только что упрятал туда главные городские достопримечательности.

Речь его не походила на местный говорок. Была не плавной, с «оканьем», а отрывистой, с заметным и режущим ухо глухим «г». Наверное, не коренной в-жанин, решил поэт. Что сразу и подтвердилось.

– Даже в моем родном Брянске, уж насколько славный городок, такого не сыщете. Уж двадцать годков здесь живу, а никак не могу налюбоваться. Такого пейзажу, чай, и в вашем Петербурхе нет?

«Откуда он взял, что я из столицы?» – удивился Барков.

Хотя чего тут дивиться. Город-то невелик. Всякое новое лицо за версту видно.

– Василий Кандыбин, сын Иванов, – веско представился мужчина. – Владелец пекарного дела.

Сказал это так, точно был по меньшей мере камергером Ее Императорского Величества двора.

– Мои булки да пряники пол-В-ды кушает! Я их и в Москву с Ярославлем поставляю. И в самом Петербурхе лавчонку держу. На Литейном. Не случалось заходить?

– Как же, как же! – поспешил обрадовать пекаря господин копиист. – То-то я думаю, что ваше имя мне откуда-то знакомо!

Василий Иванович расплылся в самодовольной ухмылке.

– Вот и нынче. За завтраком отведал ваше изделие. Я остановился в гостинице «Лондон».

– А-а, знаю, – подтвердил Василий Иванович. – Ее мой свояк держит, Никодим Селуянов.

– Да. – Ивану как-то не пришло в голову интересовали именем своего хозяина. – Вот он-то меня и попотчевал таким знатным пряничком, что мне захотелось лично засвидетельствовать почтение тому, кто его изготовил.

– Так чего же мы на пороге стоим? – удивился Кандыбин. – Милости прошу к нашему шалашу.

Пряничник явно поскромничал, давая своим хоромам столь уничижительную характеристику. «Шалашом» здесь и не пахло. Впрочем, это в духе русского человека – намеренно приуменьшить достоинства собственного жилища, чтоб созерцающий его имел возможность польстить хозяину.

Прохаживаясь по просторным комнатам кандыбинского особняка, Иван на каждом шагу подчеркнуто громко охал и восторгался, повергая провинциала в бездну блаженства и гордости.

Хотя обилие картин, среди которых первое место занимали портреты самого Василия Ивановича и его родни, «античных» статуй, ковров, дорогой мебели и всевозможных «диковин» несколько угнетало. Ни в одном из столичных домов, куда был вхож Иван, ему не доводилось видеть такого царства вещей. Ими было заставлено буквально все пространство, почти не оставляя места для человека.

Где же здесь жить?

По всей видимости, Кандыбину таковой вопрос в голову не приходил. Спотыкаясь на каждом шагу об очередной ни к селу, ни к городу поставленный тут «антик», он водил Ивана от одной диковины к другой, словно показывая ему какую-нибудь Кунсткамеру. И для каждой вещи у него была припасена особая история.

– А вот это… а оная… – не умолкал он.

Малой в философьишке, мнишь себя великим, А о чем больше мудрствуешь, ставишься диким. Бегает тебя всяк, думает, что еретик, Что необычайные штуки делать ты обык.

Наконец добрались и до столовой.

Здесь на большом дубовом столе рядом с двухведерные медным самоваром красовались деяния рук Василия Ивановича. Пряники всевозможной формы и расцветки, среди которых почетное место занимал большущий, не иначе с аршин, крокодил, политый зеленой сахарной глазурью. Вокруг него сгрудились крокодильчики поменьше, такие, один из которых был подан поэту на завтрак.

– Жаль, што сейчас Великий пост, – сокрушался хозяин, вытирая платком обширную яйцевидную лысину. – Да и не чаял я такого дорогого и важного гостя.

Это его специфическое «г» уже начинало изрядно раздражать Ивана. Он и сам уже пару раз едва не поддался искушению передразнить собеседника, но сдержался.

– Ничего, ничего, я не голоден. Не привык есть об эту пору. Вот разве что чайку…

– А, – обрадовался Кандыбин, – это мы мигом! Эй, хто там? Быстренько вздуйте самовар!

Из каких-то закоулков выскочила худая баба и проворно захлопотала у медного пузача.

– Наливочки не желаете? – предложил Василий Иванович. – Или, может, водочки? С морозцу-то?

– Пожалуй, наливки неплохо бы, – выбрал поэт.

А сам так и поедал глазами лежащее перед ним чудо-юдо из муки и патоки.

Пряничный крокодил довольно точно повторял своего живого собрата. Все было на месте и соразмерено – и треугольная голова, оскалившаяся зубастой пастью, и гребенчатое туловище, и мощный хвост-плавник, и когтистые лапы.

– Што, нравится? – склонил голову набок пекарь, играя кустиками-бровями. – Мой шедевр!

– Прямо жуть берет, до чего ладно сделано. Будто живой. Видал я такого в зверинце графа Кирилла Григорьевича Разумовского…

Как бы невзначай упомянул громкое имя.

– Чучело, разумеется… Был живой, да издох, не вынес климата нашей славной столицы.

– Ха! – крякнул Кандыбин, оприходовав подряд две Рюмочки наливки. – А мне вот живого увидать довелось! Оттого, верно, и пряник таков вышел.

– Да ну? – подстегнул его Барков.

– Вот ей-богу! – перекрестился хозяин дома.

Дело было так.

Месяц назад, как раз на Масленицу, захотелось Василию Ивановичу потешить себя рыбником. А для знатного пирога нет ничего лучше свежей рыбки. И чтоб особенно сладкой была, то надобно оную рыбу собственными руками наловить.

В другой раз он, может быть, и плюнул бы да сходил за рыбицей той на ярмарку, но, признаться как на духу, навеселе был чуток. Как раз от свояка вернулся, а там знатно посидели.

Оделся теплехонько, взял снасти, да и айда на речку, к проруби. Так, балуется иногда этим делом, чтобы расслабиться. Зимой в полынье удит, летом – с берега или с лодки.

Пробил пешней примерзший ледок, вычерпал. Насадил наживку – кусок сырой говядины – и принялся ждать, Не клевало долгонько. Он даже продрогнуть чуток успел. Сходил домой – согреться чаркою и на опару глянуть, Отдал кое-какие распоряжения по хозяйству. И возвернулся.

Глядь, а снасть-то ходором ходит. И так ее поведет, и этак… Схватил, дернул что есть мочи (а силушкой Господь не обидел) – не выходит. Испугался, что крюк за корягу зацепился. Пропала, дескать, снасть и вся рыбалка.

И тут как дернет что-то, как потянет. Вырвало палку из рук. Да не утащило под лед, а поперек лунки легла. Василий Иванович стал на палку да стал ждать, пока рыба умается. Дожидаться пришлось таки немало.

Сом, не иначе, подумал тогда. Потому что лишь эта рыба столь сильна да неутомима.

Вдруг все разом утихло.

Богу помолясь, снова потащил снасть. Видит – подается помаленьку.

Вот уж из полыньи и острая морда показалась. Щука?!

Но не пятнистой хищницей оказался улов.

Выползло на лед нечто страшное да жуткое. С лапами длинным хвостом и гребнем через всю спину.

Признал в твари крокодила. Хучь и не видывал никогда воочию, но на картинках в книгах зреть доводилось.

Будь он тогда трезв, верно, оробел бы и упустил гадину. Так-то страшно на него пасть разинула. А у самой поперек горла наживка стоит. Заглотала.

Однако хмель сделал Василия Ивановича смелее. Ухватился он за пешню и давай подлюгу по бокам и голове охаживать, пока не издохла.

– А дальше? – затаив дыхание, поинтересовался Иван.

Вдруг он сейчас увидит подтверждение удивительного рассказа. Не мог же пекарь не сохранить хоть кусочек крокодильей туши. Чтоб потом хвастаться перед знакомыми и такими вот, как Иван, заезжими гостями.

– Увы, – развел руками Кандыбин. – Только што вытащить на берег и успел. Уже и в свои ворота тварь начал затаскивать, как откуда ни возьмись, объявилось двое монахов.

У Ивана сразу испортилось настроение. Он уже догадался, что воспоследовало дальше.

– И как только узрели, ума не приложу? – пожимал плечами Василий Иванович. – Словно специально за рекой следили, как бы чуя нечто подобное. Или не один я сподобился и еще такие же гады в нашей реке о ту же пору объявлялись?

Налил себе рюмку и промочил горло.

– Одним словом, отобрали они у меня мою добычу.

– И вы так просто отдали? – усомнился поэт, глядя на мощную кандыбинскую стать и припоминая облик юных святых братьев Козьмы и Дамиана.

Хлипковаты будут по сравнению с Василием Иванычем.

– Нешто я с монахами драться на кулаках стану? – обиделся пекарь. – Мы ж не нехристи какие. Да и грамотка у них от владыки имелась…

«Вот оно что!».

– Что за грамота?

– Да такая, хитрая. Прямо ничего не прописано, а сказано, штоб не чинили оным честным братьям Козьме да Дамиану никаких препон в благом богоугодном деле искоренения мерзостей антихристовых, – чуть ли не по памяти процитировал Кандыбин.

Знать, глубоко в сердце запало требование преосвященного Варсонофия, и не один раз перечитал он ту грамоту, пока расстался с необычным своим уловом.

Но это ж, право, святая дружина какая-то. Чисто тебе гишпанская инквизиция. Ну и делишки же творятся в глухой провинции российской.

– Вот это все лишь мне и осталось, – указал на стол пряничных дел мастер. – Откушайте, сударь.

– Да я уж и так у вас изрядно загостился, – прижал руку к сердцу Ваня. – Пора и честь знать.

– Жаль, ой жаль, что Великий пост, – снова повторил Кандыбин, выпроваживая нечаянного гостя с честью до самых ворот. – А то б мы с вами… – Он заговорщицки подмигнул. – Но, даст бог, вы у нас еще погостите. Так что при случае милости прошу в гости.

– Непременно, – пообещал поэт.

Как оказалось, гостеприимный Василий Иванович велел заложить для него свои собственные сани, чтоб доставить понравившегося ему обходительного и разумного молодого человека прямо в «Лондон». На пол кибитки были уложены два куля с гостинцами. Тот, что побольше, – для свояка, меньший – Ивану.

– Там прянички, – шевелились густые брови. – Не побрезгуйте подарком.

– Благодарю покорно, милостивый государь!

Когда уже поворачивали на мост, господин копиист заприметил две черные мальчишечьи фигуры, поспешно скрывшиеся в ближайшей подворотне.

«Ну-ну!» – подумалось.

Не дремлет владыкина стража. И как только везде поспевает?

Глава 13. УБИЙСТВО СВИДЕТЕЛЯ.

Москва, апрель 2006 г.

– На сколько, как думаешь, мы опоздали? – осведомился Вадим.

Борисыч вздохнул, комкая в руках старомодную кепку.

– Часов на пять… хотя какая теперь разница!

Они находились в большой светлой комнате, являвшей собой нечто среднее между кабинетом, маленьким выставочным залом и роскошной гостиной.

Строгая мебель темного дуба, светлый, идеально отлакированный паркет, картины на стенах, шкафы и витрины вдоль стен. В одних посуда, в других – книги.

Вадим подошел к одному из шкафов, пробежал взглядом по названиям на корешках.

«Ars Diaboli», «Destructor omnium rerum», «Disertazioni sopra leapparizioni de'spiriti e diavoli», «De origine, moribus et rebus gestis Satanae» …

Ни французского с итальянским, ни тем более латыни он не знал, но слова «дьявол» и «Сатана» в переводе не нуждались. Все это были старинные трактаты по магии и демонологии.

Почти такие же книги майор видел две недели назад в доме замоченного мага.

Но если книгохранилище Монго производило впечатление какой-нибудь библиотеки замка Синей Бороды, то тут жуткие древние тома благолепно были упрятаны в чопорный старинный книжный шкаф, отчего словно лишались мрачной своей силы.

И кабинет Отто Янисовича Гроссмана был обширный и светлый.

Да и в самом хозяине ничего такого не было.

Лет пятьдесят: лысоватый, худой, вид респектабельный, можно сказать – подозрительно респектабельный. Антиквар, барон и темная личность… Облаченный в дорогой костюм и домашние туфли, а не какие-нибудь вульгарные тапки.

Все – с печатью той неброской галантной роскоши, по которой узнаются по-настоящему богатые люди.

Он как будто отдыхал в кресле, полуприкрыв глаза. И рукоять клинка, торчавшая из груди, не сразу бросалась в глаза на черном фоне дорогого костюма. Закоченевшая рука лежала на эфесе слоновой кости.

Вадим отвернулся от покойника, пробежал взглядом по фарфору и старинным клинкам в застекленных витринах, по картинам, подернутым патиной времени.

– Вадим Петрович, взгляните, – позвал его из другой комнаты Зайцев.

Оба майора, не сговариваясь, двинулись на голос.

Лейтенант стоял перед раскрытым чемоданом фасона «мечта оккупанта», изучая его содержимое.

Савельев заглянул через плечо – и еле удержал отвисшую челюсть.

Позади вполголоса матюгнулся Куницын.

И было от чего.

Прежде всего, в глаза бросалось серебряное шитье черного мундира, поверх коего – черная хромовая портупея с кортиком, эфес которого украшал серебряный череп.

Потом – россыпь крестов на мундире.

Фуражка с высокой тульей, неприятным образом напомнившая Вадиму принятые нынче в российской армии головные уборы. Только разве вместо двуглавого орла верх украшал орел одноглавый, восседающий на свастике.

Шинель, аккуратно свернутая, кожаное пальто, сапоги, запакованные в целлофан.

«Киностудию они, что ли, бомбанули?» – промелькнула идиотская мысль.

Сомнений не было: у антиквара обнаружился настоящий прикид самого настоящего эсэсовца. Ну да, тоже антиквариат в своем роде…

Зайцев осторожно вытащил из чемодана кобуру, расстегнул…

– О, статья 213-б, – удовлетворенно произнес лейтенант, вертя в руках вальтер.

– Осторожней, нам с него еще пальчики снимать.

Хасикян попробовал пальцами материю.

– Да, – произнес он задумчиво. – Хорошее сукно – сколько лет, а как новенькое! Мне прадед говорил – он портной – самая лучшая материя на их мундиры шла. Даже жалко, что использовать было нельзя. Разве вот на портянки. И кому это могло понадобиться?

– Да. – Борисыч не удержался и сплюнул на паркет. – Известно кому! Еще нам фашистов тут не хватало. И черт же тебя, Стас, дернул вызвать нас: пусть бы другие этим занимались – хоть Гордин. – И добавил: – Надо бы это… посольство оповестить.

– Ну и что вы обо всем этом думаете? – спросил Савельев, когда подчиненные собрались вновь в кабинете, в обществе трупа.

Борисыч вздохнул, одернув потертый кожаный пиджак.

– Похоже, сам себя порешил… Все на то указывает…

Но по лицу его было видно, что сам он в это не вполне верит.

– Ладно, будем считать это основной версией.

Пока Зайцев писал протокол осмотра места происшествия, Вадим Сергеевич еще раз осмотрел московское жилище покойного хозяина фирмы «Рижский антиквариат».

Еще вчера свидетеля, а ныне – потерпевшего.

Цены на недвижимость были вне его интереса, но он примерно знал, сколько может стоить двухэтажный особняк в Москве. Даже самый маленький – такой, как этот. Даже не в самом престижном районе…

А там, где пахнет большими деньгами, – да, трудно поверить в самоубийство…

Он прошел длинным коридором. В одном его конце виднелась дверь на лестницу, ведущую наверх, в жилые помещения. Справа – кухня размером с его квартиру и ванная – вполне нормального размера и даже без джакузи.

На кухне все сияло девственной чистотой – тут не пили и не ели со вчерашнего дня.

В ванной – только одна зубная щетка и бритвенный прибор. Дорогая мужская косметика. Купальный халат на плечиках от Версаче…

Да, можно было бы и позавидовать, если не иметь в виду, что хладный труп хозяина всего этого добра сейчас сидел в кресле, ожидая труповозки и отправки в прозекторскую…

Неслышно подошел Зайцев.

– Там я позвонил. Выехал человек из латвийского посольства. И еще я вызвал заместителя убитого… – Лейтенант осекся. – Он тоже едет.

«Убитого? Даже он не верит», – подумал Савельев.

– Хорошо. А что еще думаешь?

– Я думаю, в таком доме должна была быть какая-то прислуга – уборщицы, повар, водила…

– Правильно мыслишь, Стас. Выясним.

Но выяснять не пришлось. Внизу скрипнула дверь подъезда, что-то упало, послышался женский взвизг, и через считаные секунды – угрюмый басок Борисыча, изрекающего сакраментальное:

– Пройдемте, гражданочка!

Спустя минуту (Вадим отметил, как Хасикян убрал руку от кобуры за пазухой.) Куницын ввел немолодую тетку в платочке и мешковатом платье, испуганно озиравшуюся.

Ее простое добродушное лицо выражало полнейшее недоумение от факта нахождения в этом доме команды суровых мужчин явно при исполнении.

Пока Борисыч с Хасикяном вводили охающую гостью в курс дела, Вадим изучал документы дамы.

Рыбчук Нина Петровна, шестидесятого года рождения, гражданка Украины, прописка – Владимир-Волынский Волынской области, регистрация, вполне официальная и непросроченная, разрешение на работу в Москве, карточка АО «Гертруда», специальность – работа по дому.

– А шо сказать? – шмыгнула горничная носом. – Гарный хозяин – незлой себе такой, не ругався, даже хвалил. На чай на прошлой неделе дал… Десять еуро… Не свинячив, не блевав по углам, не приставав.

Зайцев с Хасикяном при последних словах синхронно осклабились.

– А шо вы думаете… – с обидой бросила Нина Петровна. – Бувають и таки, шо нажруться, як кони, а то й – нанюхаються, и лизуть – им шо баба, шо коза…

Вадим повел взглядом в их сторону: мол, уймитесь.

– Хорошо. А вы не могли бы вспомнить, кто к нему приходил?

Нина Петровна задумалась.

– Хто к нему ходил… Ну люды… приличные, – поморщившись, подобрала определение горничная. – Вежливые все, не пьянствувалы, матом не ругалыся – по рюмашке коньяку разве шо… Сигары курылы!

– Вы не замечали, может быть, он с кем-то скандалил, кто-то угрожал ему?

– Тю на вас?! – Она почти возмутилась. – Усе такие из себя господа!

– И это все, что вы можете сказать?

– Ну ще до него иностранци усякие ходылы… Иностранци, – повторила гражданка Рыбчук. – Точно – иностранци!

– А кто, сказать не можете? Из каких мест?

Она покачала головой.

– Они по-своему говорылы. Не полякы, – добавила она, – тых я б узнала. Но усе таки из себя господа, – повторила.

– А другие гости? Женщины?

– Не, – покачала Нина Петровна головой. – Только по делу – усе в годах более-менее. У шубах, на машинах не наших.

– На каких это – уточните марку?

– Черные таки, закордонные, – пожала дама плечами. – Которые в рекламе показувають.

– Значит, женщины по делу к нему приходили? А так?

– Так вин же цей був… Ну который мужиками пользуется… – Домработница поморщилась, вспоминая слово. – Хомосексалист.

Хасикян вновь хихикнул, но Вадим был не склонен вселиться.

– Вы уверены, Нина Петровна? – поднял он брови.

– Та знаю я точно! – всплеснула она руками. – Я и журналы у него видела таки, де голые хлопци друг с другом, ох, сором усякий делають!

– А хлопцы эти к нему приходили? – спросил Хасикян.

– Бувало, – кивнула Нина Петровна. – Даже в женском барахле которые. И вид у них такой… Ой, не, лышенько! – словно спохватилась она. – Тоже вроде приличные усе. И красивые даже ребята были, даже жалко их! – Собеседница вздохнула.

Дав горничной расписаться в протоколе – она долго шевеля губами, читала его, – Вадим отпустил ее.

Подумал, что покойный подобрал в чем-то идеальную прислугу.

Немолодая, затюканная жизнью женщина из провинции, почти не разбирающаяся в нынешних хитросплетениях… Ничего существенного из того, что приходилось ей видеть, она понять не могла.

Хотя вот нетрадиционную сексуальную ориентацию хозяина заметила – впрочем, он ее и не прятал. Как в Древнем Риме патрицианки не считали стыдным раздеваться в присутствии рабов.

На улице вскрикнули тормоза. А затем кто-то позвонил, и Хасикян побежал, громко топоча, отпирать.

Вошел не один человек, как ожидалось, а двое.

Полный очкарик в щегольском синем костюме и худой высокий мужик лет сорока, с классической бандитской стрижкой, в широком пиджаке, под которым – Вадим это знал как профессионал – удобно прятать кобуру.

– Здравствуйте, – одышливо просипел очкарик. – Толстунов Жан Демьянович. Исполнительный директор московского отделения фирмы «Рижский антиквариат». А это, – кивок в сторону тощего, – Бельков Максим Дмитриевич, начальник службы безопасности. Я счел необходимым его оповестить. Я могу увидеть… Отто Янисовича?

– Разумеется, – кивнул майор. – Зайцев, проводи…

Некоторое время оба созерцали тело шефа в кресле.

– Так он… сам?! – недоверчиво произнес Толстунов.

– Мы выясняем, – коротко ответствовал Борисыч.

– Я, право же, не знаю, что и сказать… Только вчера вечером с ним говорил – вот в этом доме. Какая трагедия! – Жан Демьянович был явно растерян. – Не представляю, что могло бы толкнуть Отто Янисовича на такое!

– А почему вы так уверены, что это самоубийство?! – вдруг резко бросил Савельев, внимательно вглядываясь в лицо Толстунова.

– Да оставьте эти ваши фокусы для гопников! – отмахнулся тот. – Если хотите знать, то в этом кабинете имеются вещи, стоящие больше, чем вы все заработаете за всю жизнь. – Он обвел пухлой рукой картины и стеллажи. – Убийцы бы просто очистили хату – так у вас выражаются, а тут не пропало ни пылинки! Вот, – он указал на меч, стоящий на застекленной стойке, – видите? Это толедский клинок одиннадцатого века, и аналогичный не далее как в прошлом ноябре был продан за четыреста тысяч долларов! Их в мире осталось семь или восемь!

– Скажите начистоту, – предложил Вадим. – А вы не припомните никаких подозрительных происшествий в фирме за последнее время?

– Что вы имеете в виду? – уставился на него Толстунов.

– Сомнительные сделки, может, товар, купленный у темных личностей… Одним словом, то, из-за чего могли бы убить?

– Послушайте, – с нажимом отчеканил очкарик. – Вы, наверное, у себя в милиции считаете, что антикварный бизнес – это сплошь воры и жулики? Вынужден вас разочаровать. Наша фирма дорожит своей репутацией! Нам нет нужды скупать краденое у наркоманов и устраивать налеты на квартиры одиноких старушек! Если хотите знать, «Рижский антиквариат» участвует в самых знаменитых аукционах мира! Мы не имеем дела с подозрительными предметами! Вот присутствующий здесь шеф службы безопасности нашей фирмы подтвердит, что мы всегда проверяли юридическую чистоту предлагаемого нам товара!

Жан Демьянович самодовольно посмотрел на Савельева.

Вид у него был ни дать ни взять как у аристократа, объясняющего очевидные истины тупому плебею.

– Если на то пошло, нам это невыгодно – хотя бы потому, что если бы вдруг всплыло, что мы выставили на аукцион ворованную вещь, то с нами, скорее всего, перестали бы иметь дело приличные люди! Да вы вообще представляете себе, что такое деловая репутация?! – почти возопил господин исполнительный директор.

– Представляю, представьте себе! – рявкнул, не сдержавшись, Савельев, невольно скаламбурив.

«Нет, еще немного, и я его оформлю до выяснения!».

– Не надо тут изображать из себя ангелов! Видал я и почище вас, которые потом на зону пошли!

Толстунов, чуть слышно пискнув, замолчал и испуганно обернулся к Белькову, но тот лишь пожал плечами: мол, сами видите, шеф, какие дела творятся.

– Хорошо, – решив поиграть в доброго следователя, Вадим сменил тему. – Вы знали, что Отто Гроссман был… геем?

– Знал, – поморщился Толстунов. – Это не влияло на служебные отношения.

– А вы?

Начальник службы безопасности пожал плечами.

– Иногда он просил проверить какого-то из своих любовников… – как о чем-то само собой разумеющемся сообщил он.

– Послушайте, а при чем тут вообще это? – вновь ожил Толстунов. – Это, слава богу, уже давно не уголовное преступление.

– Понимаете, у нас имеется труп вашего шефа, – елейным голосом сообщил ему Вадим. – И вы, между прочим, как сами только что сообщили, последний, кто с ним говорил…

Но Жан Демьянович не понял намека. Его, что называется, несло.

– Или вы решили, что его смерть как-то связана с этим? – Он пожал плечами. – Зря стараетесь. Отто Янисович, в отличие от вашего замминистра, не водил грязных мальчишек с Плешки!

«А вы?» – чуть не ляпнул в ответ Савельев, но сдержался.

– Это не наш замминистра, а юстиции, – вместо этого уточнил он. – И это давняя история.

– Неважно, в любом случае свои интимные проблемы он решал в рамках приличий, принятых в нашем кругу.

На этом Вадим решил закончить перекрестный допрос свидетеля.

Выгнав кипящего гневом заместителя Гроссмана за дверь, майор занялся Бельковым.

– Давно вы состоите в штате фирмы?

– С девяносто второго, практически с самого возникновения московского отделения.

– Гроссмана знаете… знали хорошо?

– С деловой стороны – да. Могу лишь присоединиться к мнению Жана Демьяновича – шеф был профессионалом высокого класса и в мелкую уголовщину мешаться бы не стал.

«Ну кроме мелкой уголовщины бывает еще и крупная, и подозреваю, ею твой хозяин и не брезговал». – Мысль эту Вадим пока загнал в глубь сознания.

– Какие у вашей службы функции? Не для проверки же педиков он вас держал?

– В основном? Сопровождение ценных грузов и денег, обеспечение конфиденциальности сделок, проверка наличия отсутствия криминала.

– О, – уважительно покачал Вадим головой. – И много вас?

– Я и мой помощник плюс два охранника… Позволите закурить?

Затянувшись «Кэмелом», пояснил:

– Когда возникала необходимость, мы привлекали персонал из солидных охранных предприятий. Отто Янисович не терпел дармоедов на фирме.

– Особый отдел? – осведомился майор, понимающе глядя на собеседника.

– Пограничные войска. – Улыбка чуть тронула тонкие губы Белькова. – Прибалтийский округ, Вентспилская комендатура. Капитан. Но это все в прошлом.

– Ясно. Значит, у вас нет никаких соображений по доводу случившегося?

– Не знаю, что и сказать. Я уже говорил, что думаю это самоубийство. Впрочем, не знаю.

Или секьюрити покойника и в самом деле ограниченный вояка, «механизм, артикулом предусмотренный», как говорили в эпоху Павла Первого, или же ловко прикидывается.

Так ловко, что следователь не может это определить, несмотря на весь немалый опыт.

– Последний вопрос: в доме была прислуга, кроме гражданки Рыбчук? И если да, вы ее проверяли?

– Не имелась, – лапидарно ответил Бельков. – Приходили чистильщики ковров, мойщики стекол, пару раз, когда были проблемы с водопроводом… Но это все через фирмы.

– Ладно, вы свободны… пока. И позовите господина Толстунова.

Что конкретно спросить у этого господина, Вадим до конца не знал.

Но Толстунов, однако, повел себя странно. Заискивающе глядя в глаза, он что-то забормотал, а потом вкрадчиво сообщил:

– Э-э, Вадим Сергеевич, у меня к вам очень важный разговор – не сочтите его только обидным и противозаконным: я ничего такого не имею в виду… Дело в том, что у Отто Янисовича нет прямых наследников – по крайней мере, мне про них неизвестно. А фирма наша располагает филиалами во многих странах, и речь идет об огромных ценностях – художественных и материальных. Пока будет идти следствие, пока начнется розыск этих самых наследников – всякое может случиться, а спрос, если что, с меня. Так что не могли бы вы, так сказать, в частном порядке держать меня в курсе?.. Ничего противозаконного…

– И, конечно, размер вашей благодарности не будет иметь границ? – справился Вадим.

– Нет, отчего же – границы будут. В разумных пределах я готов компенсировать… Заметьте, я не предлагаю взятку – меня интересуют лишь вопросы, касающиеся имущества, – торопливо молвил Жан Демьянович.

– И сколько – для начала?

– Сейчас, видите ли, у меня нет нужной суммы, но в качестве задатка – тысяча долларов сойдет?

– Допустим, – неопределенно высказался Савельев.

Толстунов сунул было руку во внутренний карман пиджака…

И в следующую секунду сердце майора екнуло, потому что в комнату без стука ввалился Зайцев.

– Вадим Сергеевич. – Лейтенант был слегка взволнован. – Мы там нашли тайник!

Увидев сдвинувшуюся на шарнирах стенную панель, Вадим понял задумку неизвестного архитектора и не мог ею не восхититься.

При ремонте особняка строители чуть сдвинули внутренние перегородки, проведя новый коридорчик. В результате образовалось помещение, найти которое можно было или тщательно промерив все стены, или по чистой случайности – как это и произошло.

– Я просто случайно увидел, – взволнованно жестикулировал Зайцев. – Смотрю – щель. Думаю – вроде непорядок, может, что прятали внутри, а там целая комната.

В результате архитектурных ухищрений получился длинный и узкий, сходящийся на клин зал без окон с одной дверью, через которую и вошел Вадим. Стены были покрашены салатовой краской, а полы застелены зеленой, под малахит, плиткой. Освещался зал несколькими бра в зеленоватых же плафонах. Переступая порог, майор ожидал увидеть все что угодно.

Черный алтарь, залитый потеками крови и увенчанный рогатым черепом.

Склад нацистских мундиров и знамен, увенчанный портретом Гитлера в рост человека.

Груду ворованного антиквариата ему по пояс. Наконец, камеру пыток, увешанную разнообразной садомазохистской атрибутикой.

Но ничего этого не было.

Узкая койка у стены с надувным матрасом.

Простой стол, на котором стояли огарки разноцветных свечей и какие-то лампадки. Табурет. И больше ничего.

Непонятно.

Вадим подошел к столу.

Свечи. Судя по виду, самодельные; синие, красные, черные… Черных было особенно много. В чашечках лампадок на дне оставалась пахучая жидкость, в которой плавали полусгоревшие фитили. Ароматические курения, догадался Вадим.

Он что, медитировал тут или молился?

Савельев взял лампадку, принюхался – запах был острый и тяжелый, похожий на церковный ладан. От запаха засвербело в носу, как от шампанского.

Тут он заметил стоящее на краю стола маленькое зеркальце странного черного цвета.

Майор прикоснулся к тонкой каменной пластинке, взвесил ее на ладони…

Посмотрел в антрацитовую глубину.

И… словно что-то непонятное обрушилось на него, нахлынуло со всех сторон…

Из-за блестящей черной грани на него смотрел он сам, Вадим. Но почему-то был не в пиджаке, а в форме подполковника ВДВ, да еще старого образца. Потом – он в гражданской одежде, у какого-то коттеджа. Потом – страх ожег его неробкую душу – сгнивший труп, пролежавший многие месяцы под дождем и солнцем, в истлевшей камуфляжной форме, в каких-то горных зарослях. И он почему-то откуда-то знал, чей это труп.

Все три картинки промелькнули в глубине черного камня, кроме которого, казалось, в мире ничего не было.

– Вадим, Вадим, что с тобой?! – Борисыч тряс его за плечо. – Ты как неживой стал!

– Да нет, ничего. – Следователь поставил зеркало на место, изо всех сил делая вид, что с ним все в порядке.

– Ладно, ждем труповозку, опечатываем помещение и по домам.

Когда, сдав покойника, они разошлись, было уже сумеречно.

Сыщик доехал до станции метро «Красные Ворота» и переулками направился к дому. Он любил этот район, где жил и вырос. Когда-то знал каждый двор и каждый дом от Садового до Бульварного кольца…

Здесь жили его друзья и знакомые. Тут прошло его детство – старая шестиэтажная школа с небольшим сквериком, где на переменах они лазали по деревьям, изображая индейцев.

А вон там стояло двухэтажное здание военного комиссариата, откуда Вадим уходил в армию.

Странно все же: ведь скажи ему тогда – даже во дворе того самого военкомата, что он будет расследовать убийство миллионера, да еще гомосека – не поверил бы ни в жизнь.

Но как же он сегодня оплошал, чуть ведь не влип! Хорошо Зайцев не застал шефа, которому жирный бизнесмен протягивает взятку в штуку баксов.

Вадим и сам теперь не знал – взял бы он деньги или нет.

По нынешним временам безгрешность милиционеру не только не нужна, но даже и где-то вредна. Не для карьеры, а для работы.

«Нетрадиционные методы защиты законности», как выражаются американские коллеги.

А Вадим был все-таки человеком своего времени.

Хотя, пожалуй, какой-другой коллега посмеялся бы над тем, что он получил от щедрот публики.

Замдиректора медицинского центра подарил ему пожизненную семейную страховку на лечение от всех болезней.

Этого талантливого онколога он, вопреки убеждению и подчиненных, и начальства, спас от камеры пожизненного заключения, куда тот должен был попасть как маньяк-расчленитель. (И попутно задержал настоящего маньяка – санитара морга этого самого центра, получив ножевую рану в бедро.).

Работник всероссийского музейного центра предложил Савельеву бесплатный пропуск в любой музей страны – его он подарил тетке и племяннице.

А бизнесмен, чью дочку он вытащил из «коммуны» хиппи-наркоманов – при этом слегка погрешив против УПК и сломав несколько ребер и носов, подарил Вадиму «тойоту».

Был, правда, полуанекдотический случай, когда хозяйка модельного агентства – сама бывшая модель – предложила майору расплатиться «натурой», но он отказался.

Может, и зря – она была вполне милой дамой, чем-то похожей на Варвару…

Мысли его внезапно вернулись к эпизоду с зеркалом.

Он мог бы решить, что это ему почудилось. Будь он другим человеком, он бы себя убедил в этом. Но знал, что ему не почудилось.

Что-то было…

И с этим тоже нужно будет разбираться.

Глава 14. ИГРАЯ, МАЛЬЧИКИ ЖЕЛАЮТ ЯСНА ВЕДРА.

Сиверское озеро, зима 1758 г.

И снова дорога.

Ездить поэт жутко не любил, хотя странствовать ему нравилось. Новые места, новые люди – это всегда любопытно и полезно для сочинителя. Но необходимость долго и нудно добираться из одного места в иное, но вечная тряска и бесконечные пейзажи за окошком, перебранки со станционными смотрителями из-за лошадей… Эх, мать-перемать!

Вот если бы, мечталось часто, заполучить чудесный ковер-самолет, чтоб в один миг домчал из Петербурга в любой конец империи, а то и за ее пределы. Ох, и напутешествовался бы он тогда. Или вот так, по-другому. Закрыл глаза, вообразил себе то место, в которое хотел бы попасть, – и раз! – уже там.

Мечты, мечты.

Покамест же, до тех пор, покуда какой-нибудь разумный ломоносов не придумает таковую дивную механику, приходится по старинке трястись в кибитке, меряя бесконечные русские версты.

А что делать, коли Мефодиево-Белозерский да Фарафонтов монастыри обосновались столь далече от губернского города?

Иван решил начать с дальних обителей, а уже после них осмотреть книжные собрания тех, что находились в городской черте или поблизости от В-ды. Так удобнее, а то пообыкнешь среди людей, разнежишься, а потом тащиться Бог знает куда. В даль неведомую, глушь неслыханную.

Marlbrough s'en va-t-en guerre, Mironton, mironton, mirontaine…

Первым делом посетил знаменитую «Северную лавру», как ее гордо именовали в-жане.

Что есть, то есть. Величия Белозерскому монастырю не занимать. Хотя, на Иванов вкус, обитель больше походила на хорошо укрепленную крепость, чем на пристанище смиренных иноков, ищущих покоя и благодати.

Десятисаженные стены протяженностью больше версты и толщиной семь сажен, мощные угловые башни. Зачем? Оно понятно было полтораста лет назад, во времена Смуты, когда сия твердыня веры выдержала натиск польских интервентов во главе с кровожадным паном Песоцким. Но нынче, когда уже полвека неприятель не забирался столь глубоко в русские земли? Попробовал поинтересоваться у самих святых братьев, но те лишь смотрели на поэта словно на зачумленного: ужель сам не разумеет?

И ладно. Ему-то какое дело? Ведь сам никогда не помышлял пойти по стопам покойного батюшки.

А вот монастырская вивлиофика поразила его в самое сердце. Будь его воля, так мигом перетащил бы это все в столицу, в университетское книгохранилище. То-то работы прибавилось бы господам академикам с адъюнктами. Не одну сотню статей и исследований написали бы.

Это ж надо! Две с лишним тысячи древних манускриптов, среди которых древнейший список «Задонщины», Летописные своды XV–XVI веков. Начало собранию положили семнадцать рукописных книг, принесенных сюда еще основателем монастыря, а упорядочил его знаменитый духовный писатель старец Ефросин, живший во времена Иоанна III. Здесь над своими сочинениями трудился и один из выдающихся религиозных писателей старой Руси Пахомий Серб, создавший житие первого игумена Белозерской обители.

Не испытывай господин копиист недостатка во времени, ей-богу, поселился бы тут на месячишко-другой. Не убояшася строгих монастырских правил и полного отсутствия хмельного.

Восторженно копался в пыльных харатьях, вдыхая запахи минувших веков. Сличал имеющееся в наличии с описями.

То, что могло пригодиться для работы Ломоносова и академика Тауберта, отобрал практически сразу. Два летописных свода. Уже этого было достаточно для того, чтобы полностью оправдать поездку Баркова в такую даль. Цельных два варианта изначальной летописи! А ведь под рукой у профессоров для сличения пока и имелась всего-то одна копия списка Радзивилловской летописи, подлинник которой хранился в Кенигсберге и все никак не мог попасть в Петербург. Велись переговоры, и немцы обещали к лету свой список прислать.

Дальше же удовлетворял преимущественно собственное любопытство. Его заинтересовали три или четыре книги, упомянутые в описи, однако не найденные поэтом на полках. Против их названий в реестре чьей-то нетвердой рукой было нацарапано: «Передано в ГП».

– Это что? – вопросил у местного библиотекаря, брата Зосимы.

Инок, прищурив подслеповатые глаза, поднес харатью чуть ли не к самому носу.

– Гэ-пэ, – задумался, прочитав. – А! Верно! О прошлом годе книжицы сии переданы были сестрам Горней Покровской обители!

– Как, насовсем? – поразился Иван.

– А чего? – пожал плечами Зосима. – Матушка-игуменья попросила, и наш отец-архимандрит отдал.

– Вот так просто и отдал? – усомнился копиист, вспомнив, с какими трудностями столкнулся он сам, получая разрешение на временное изъятие книг из монастырских книгохранилищ.

А тут так просто взяли и передали из одной обители в другую.

– Зачем же сестрам понадобились «Рафли» и «Аристотелевы врата»? – озадачился парень.

Книги эти были самого что ни есть сомнительного с точки зрения официальной православной церкви содержания. «Врата» так вообще при тишайшем Алексее Михайловиче угодили под запрет.

– Кто ж его знает? – почесал лысую макушку инок. – Сказывали, что вроде приютилась в Покровской одна девица, зело знатная и ученая. Внесла богатый вклад в обитель. Вот для нее будто бы матушка и постаралась.

Вот тебе и на!

Что ж это за девица такая, которую заинтересовали «отреченные книги»? Не его ль Брюнета часом? Да нет, она ведь только недавно приехала в В-ду.

– А у вас они откуда взялись? – не унимался копиист.

– Эфти-то? – нахмурил лоб библиотекарь. – А от патриарха Никона остались, кажись. Ну-кось, дай взглянуть, где они расписаны.

Пошел вдоль полок, ведя заскорузлым пальцем по корешкам книг. Остановился в одном месте и поцокал языком.

– Во, вишь как, – похвалился. – Стар уже, а все помню, будто молодой. Вот здесь и хранились. Все Никоново собрание и есть. «Требник», «Молитвослов», «Минеи». И эти, Рафлевы книжицы тож. Помню, была среди них еще одна. «Семизвездник», что ли? Но та уже давно пропала, еще при государыне Анне Иоанновне. Вон, даже вымарана начисто.

Никон?

Ну да, все верно. Именно здесь опальный патриарх провел самые тяжелые пять лет своей ссылки – с 1676 по 1681 год. А до этого десять лет томился в заточении в соседнем, Фарафонтовом монастыре. Хотя назвать это «заточением» вряд ли можно.

Не смирившись с утратой своего влияния, капризный и властный Никон не переставал надеяться на скорое возвращение государевой милости и требовал от монахов патриарших почестей и привилегий. Монастырские власти не вполне уверенные в том, что бывший патриарх не окажется снова в Москве, покорно выполняли все его требования. По указанию Никона для него были выстроены особые хоромы – «кельи многие житей с двадцать пять» а посреди Бородавского озера из камней насыпали остров в виде креста, где Никон водрузил деревянный крест и подолгу проводил там время в молитвах и уединении. На кресте была вырезана надпись: «Животворящий крест Христов поставил смиренный патриарх Никон, Божию милостию патриарх, будучи в заточении за слово Божие и за Св. Церковь на Белоозере в Фарафонтове монастыре в тюрьме».

Что ж, самое время поспешить в Фарафонтов. Возможно, там еще сохранились какие-нибудь следы.

Сердце, однако, подсказывало, что вряд ли. Уж больно прыткими были святые сестрицы. Куда за ними угнаться на санях, пусть и запряженных тройкой с колокольцем?

Колоколец печально звенел в такт его мыслям.

Чем же могут быть заняты думы молодого и здорового парня?

Уж, верно, не пыльными харатьями да пергаментными книгами. И даже не чарой зелена вина.

Все так.

Иван думал о ней, о Брюнете.

Играя, мальчики желают ясна ведра, Прекрасно дав тебе лице природа щедра, В меня влияла страсть желать твои красы, Те после солнца ждут прохладныя росы, Я после, как бы твой взор узрел, свет мой милый, Тот час бы мысли все откинул прочь унылы И милости росы твоих бы ожидал…

Никак не мог взять в толк, что с ним, собственно, происходит.

Мало ль в его жизни было смазливых бабенок? Да пруд пруди!

Стоило ему лишь выйти на Невскую першпективу, как девчонки так и зачинали виться вокруг него змейками. Ему даже приходило на ум сравнение себя с неким индейским факиром, играющим на дуде и своею музыкой заставляющим кобру выделывать па в такт завораживающим звукам. Видел как-то таковое представление в ярмарочном балагане, и оно навсегда запало ему в память.

И чего они в нем находят? Ну не урод, положим. Даже можно сказать, красавец, хотя и не писаный. Густые русые волосы до плеч, румянец во всю щеку, серо-зеленые глаза. Стать не богатырская, в гвардию не возьмут, а и не хилый недоросток. Руками подкову согнуть может. И в фехтовальных забавах часа два простоит без одышки. Да ведь девицам не того надобно.

Краса и крепость телесная – это еще полдела. Надобно же и в деле доказать, что ты не лыком шит. Ну продержался в любовной возне молодцом полчаса-час, а что дале? Конфузия после недолгой баталии? Чтоб закончить все великой викторией, следует поболе постараться.

Защитницы тех крепостей, кои довелось брать Ивану штурмом, в конце концов, всегда вывешивали белые флаги и кричали победителю виваты. Кто этак тихонечко, едва слышно, уткнув ему в разгоряченное плечо зареванный носик, а кто и в полный голос, по-звериному рыча и царапаясь.

Однако то все был лишь зов естества, молодой плоти. Душа же молчала.

Но ныне, знай и верь, что дух мой воспылал, Зажженной красотой твоей, зажженной взглядом. Как в жаркой день к ключам бежит пастушка с стадом, Или в кустарниках спешит себя укрыть, Отраду там себе желая получить, Так тщусь и я себя скрыть от любовна зною, В твоих красах ищу прохладного покою.

Нет, положим, раз или два его таки доставал Амур своими стрелами. Но предметы его воздыханий были столь недосягаемыми, что через месячишко-другой любовная тоска улетучивалась.

Так, например, случилось у него с Лизаветой Михайловной.

Когда стал вхож в дом Ломоносова, втрескался в профессорскую дочку по уши. Одно время даже перестал являться к Михаиле Василичу, чтобы не встречаться с «ангелом неземным» (академик же отчего-то все звал ее «кузнечиком»), за что получил немедленную взбучку от тяжелого на руку наставника: тот явился к нему в дортуар и едва ли не за шкирку отволок нерадивого помощника к месту службы. Не желая слушать никаких оправданий. Это отеческое наставление и привело Ивана в память. Он стал смотреть на Лизу другими глазами. Словно на младшую сестрицу, что ли.

Другой раз это произошло год назад.

На машкераде в доме у президента Академии, куда привел его Ломоносов, поэт встретил прелестную Маску. Сказать, что все было при ней, – значит, ничего не сказать. Это было само совершенство. Идеал женской прелести. Ожившая Венус.

Господин копиист мгновенно потерял голову. Стал столбом возле стены и принялся пожирать свою прелестницу жадным взором. К нему подходили знакомцы, пытаясь расшевелить. Приглашали на партию в фараон, на чашу вина. Перед носом томного молодого человека вились стайки красавиц, стараясь обратить на себя его внимание. А он стоял и стоял, пожирая несытым взором темные вьющиеся пряди, ниспадающие на белоснежные плечи.

Вывел его из такового полусонного состояния все тот же Михаила Васильевич.

– Что, друг Ваньша, гляжу, понравилась тебе канцлерова племянница?

Словно ушатом холодной воды окатил.

– Канцлера?

– Ну да, его сиятельства, графа Алексея Петровича Бестужева-Рюмина, сенатора и кавалера. Только намедни откуда-то из провинции приехала. Это ее первый выход в свет. Хороша Маша, да не наша!

То-то и оно, что «не наша». И не будет таковой, как Иван не тужься. Все верно, надобно рубить сук по себе. Не суйся с суконным рылом в калашный ряд.

Почти тут же и забыл о Маске…

С Брюнетой, получается, у него третий случай. А ведь Бог любит троицу. Ужель и в этот раз все обернется ничем? Нет, невозможно. Никак нельзя этого допустить.

К которому влечет мысль токмо естество, Сладчайший бы покой явило вещество, Когда бы только нам был общий, а с любезной, Без коей одному быть может ли полезной, Мы будем жить в одном веселии с тобой, Счастливым я с тобой, ты чтима будешь мной…

Мечты, мечты…

Протяжный заунывный вой спугнул сладкие грезы.

– Беда, барин! – ойкнул с облучка кучер. – Никак, волки настигают!

Господи, этого еще только недоставало.

Тревожно пошарил под сиденьем. К счастью, коробка с пистолетами была на месте. Равно как и пороховой припас. Поправил и шпагу. Хотя, конечно, не доведи бог, чтоб пришлось пустить ее в ход. Вряд ли он продержится Долго один против целой стаи. Пусть даже и небольшой. С серыми лучше держаться на расстоянии.

Но с чего бы волкам нападать средь бела дня? Да еще почти вплотную к людским поселениям.

До Фарафонтова монастыря оставалось верст шесть или семь. Авось и удастся уйти от погони.

– Поддай, голубчик! – крикнул Иван вознице. – Только на тебя вся надежда. И на твоих лошадок.

– Да я что ж? И лошадушки, слава богу, справные. Дивно, что даже не брыкаются и не всхрапывают. А ить волки гонят.

Точно, удивительно. Обычно лошади, учуяв серого разбойника, ведут себя не так спокойно.

Господин копиист высунулся в окошко.

Кибитка мчалась вдоль заледенелого озера. По левую руку темнел лес.

Четвероногих преследователей не прослеживалось.

Полно, да не померещился ли им с мужичком вой-то?

Ага, если бы да кабы! Вот снова заскулило, заукало.

«А-у-у-у! А-у-у-у!».

И следом… лай. Обычный, собачий. Но какой-то тихий и несмелый. Как бы сомневался зверь – брехать или нет.

Что за чертовщина?! Откуда здесь взяться собакам? Разве что свора одичавших обнаружилась.

Однако час от часу не легче. Что дикий волк, что дикая собака – один хрен.

– К лесу гонят! – встревожился мужик.

– Что-то я ничего не вижу! – нахмурился молодой человек, да и взглянул окрест по-особому…

Вот и погоня, словно из преисподней, объявилась.

Десятка два или и того больше крупных псов рыжего окраса бежали по обе стороны кибитки. Держась на расстоянии в пол собачьего прыжка. Острые морды со злобно ощеренными клыками повернуты к саням, на которых притаились испуганные люди.

Отчего ж не нападают? Каков у них план? И почему их не видно обычным зрением?

С минуту поколебавшись, Барков решил пустить в ход пистолеты. Однажды не подвели, помогут и во второй раз.

После происшествия с лесными разбойниками он немного поупражнялся в снаряжении своего огнестрельного оружия. Научился довольно быстро его перезаряжать. Но это если будет хоть малейшая возможность передышки. Здесь же, как он чуял, таковая может и не представиться.

Раскрыл окошко и прицелился в одного из псов. Хорошо бы попасть в вожака, да поди ж тут разберись, кто из них предводительствует стаей.

Громыхнул выстрел.

Ух ты, попал! Рыжая тень, не издав ни звука, повалилась в снег.

И на ее месте тут же возникла другая.

Как головы гидры, подумалось поэту.

Разрядил и второй пистолет. С тем же результатом.

Ничего, ничего. Не мытьем, так катаньем. Двумя-то все едино меньше стало. А пуль и пороху у него станет. Спасибо графу Шувалову! Ровно знал, с чем Ивану столкнуться придется.

А пожалуй, что и догадывался. С его сиятельства станется. Одним словом – Приап!

Еще два выстрела – и еще два рыжих призрака долой.

Размыслили, наверное, и псы, что так-то их перещелкают одного за другим. Недаром же собака – самый смышленый на земле зверь после человека.

Разом оставив свой прежний план, они начали сжимать кольцо вокруг кибитки.

Промчав по инерции еще пару саженей, лошади стали на месте, будто вкопанные. А псам того и надо было.

Вот один из них, сначала присев на задние лапы, устремился в прыжке, нацеливаясь прямо на лошадиную холку. И упал, кровеня снег, сбитый метким кнутовищем возницы.

– Да ты, брат, мастак! – похвалил Барков.

– Могем малость, – скромно ответствовал мужичок, доставая откуда-то увесистый кистень. – Ты уж в случае чего не выдай, барин!

Хитро подмигнул седоку, поигрывая запретным оружием.

– Чего там! – перемигнулся в свой черед Иван. – Держись!

Еле успели поддеть следующего нападающего.

Так вот еще ничего. Когда нападают поодиночке. Нежели им взбредет в головы кинуться всем разом? Задавят же своей массой.

Ну вот, что называется, накликал.

– Давай спина к спине! – Вылез на облучок. Приготовил и пистолеты, и шпагу. – У тебя там еще одного кистеня часом не припасено? – пошутил невесело.

– Токмо дубина, – ощерился возница. – О, сейчас все скопом пойдут! Держись, барин!

Бах! Бах! – отгрохотали пистолеты.

Вжик! Вжик! – запела юркая шпага.

Гух! Гух! – забасил кистень.

Брызги крови, ошметки мяса летели в разные стороны.

Крупный кобель уставился прямо в глаза поэту. Тяжелый, пристальный и какой-то глумливый взгляд. Точно оценивающий. Стоит ли с тобой вообще связываться? Достойный ли ты противник или так, одно недоразумение, мелкая и надоедливая блошица, которую можно запросто вычесать из шерсти?

Этот обмен взорами с псом, тянувшийся не более мига, показался Баркову долгим, как час.

Что-то такое мелькнуло в собачьих глазах. Узнавание? Страх? Ненависть?

Кобель прыгнул вперед.

«Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного, и прими…».

– Готовсь! Одиночными – пли! Да цельтесь исправно, чтоб в людей не попасть!

Глас архангельский?

Бах! Бух! Бах! Бац!

Тяжелая рыжая туша сбила Ивана с ног и придавила к земле. Смрадное дыхание обожгло щеку.

– Не дайте им уйти! – командовал все тот же, показавшийся поэту ангельским пением, бравый звонкий голос. – Уничтожить всех тварей до единой! Господин копиист, вы там целы или как?!

ПСЫ ГЕКАТЫ.

Вне времени и пространства.

Порой Хозяйка указывает ИМ такой след, что ОНИ думают: лучше бы и не было вовсе этого гона.

Так случается, когда жертва уж больно омерзительна. Какой-нибудь жестокий убийца, изощренный насильник или гнусный мародер.

Вроде бы ОНИ должны быть довольны. Чем гаже цель, тем больше у нее вырабатывается животворного страха, продлевающего ИХ жизнь. Но в том-то и дело, что это не так. Страх страху рознь.

Когда ломается надменный гордец-властитель, покоривший весь мир и считающий себя равным богам (даже самой Хозяйке!), когда он осознает, что огромная власть его ничтожна перед ликом Смерти и Вечности, что достаточно одного щелчка неумолимых челюстей, – это одно. Тогда плоть и кровь жертвы становятся поистине бесценной поживой для НИХ.

Но если нужно прикончить цель и без того уже мертвую, так как вряд ли можно считать жизнью то жалкое прозябание, в котором пребывают эти гнусные создания, вечно трясущиеся в ожидании неумолимого возмездия за свои преступления, – это другое. В этом случае ИХ век становится длиннее лишь на какой-нибудь час или два.

Впрочем, и за такое подношение следует благодарить Хозяйку, безмерную в своей щедрости. Ей виднее, кому и сколько отмерить. Все ОНИ в ее воле. Захочет – приблизит к себе, даже сделает вожаком стаи. А пожелает – пошлет на верную гибель. Потому надо служить не за страх, а за совесть (мудрые считают, что лучше и за первое, и за второе, прибавляя к ним и третье – бесконечную любовь и преданность Госпоже).

Вот и в этот раз жертва выбрана из мерзкой породы, чтобы очистить ее, потребовался бы не один мешок ячменной муки и целое море соленой воды. Да и то помогло бы вряд ли.

От цели несет кровью убитых и потом оскорбленных, детскими и отроческими слезами унижения.

ОНИ не столь долго шли по ее следу Хозяйка не дала ИМ на это времени.

А ведь совсем немного времени минуло после последней охоты. Что называется, не успели и отдышаться, а уже пускайся в новую гонитву. Однако ОНИ не ропщут, Госпожа, помилуй! Бег всяко лучше, чем бездействие, подобное небытию.

Некоторое время к жертве невозможно было приблизиться. Потому как находилась она под охраной щита.

И откуда только умудрилась его раздобыть? Щит обычно не дается в руки всякой падали. Хотя, конечно, он не был пробужден, а спал.

Не приведи Хозяйке инициировать щит! Тогда к обладателю его не сможет подобраться никто из нижайших слуг Госпожи. И даже она сама в некотором роде должна будет покорствовать щитодержцу.

Но у цели не хватило ни ума, ни знаний. Равно как и у предшествующей жертвы. Оскудела явь силами. Не то, что в прежние времена.

Прежние? А когда же это?

ОНИ не помнят. Для НИХ не существует ни времени, ни пространства. Лишь смутные блики и обрывочные воспоминания.

Все.

Жертва наконец осталась одна. Отпустив очередную свою жертву.

Р-р-р! Если бы ОНИ могли смеяться, то получилось бы смешно.

Жертва жертвы.

Может, и ее заодно прихватить? Все равно жизнь ее искалечена, и рано или поздно ей уготовано свидание с НИМИ… Но самочинствовать нельзя. Только по команде, лишь повинуясь воле Госпожи. Она укажет срок.

Однако же сколь гадок дух, исходящий от жертвы! Как и давеча. Чувствуется запах мертвечины. Страх, смешанный с похотью. Что может быть гаже?

И все-таки вожак выходит на исходную, готовясь к последнему прыжку.

Он не промахнется.

Не тот случай.

Гр-р-р…

Глава 15. ТУПИК.

Москва, апрель 2006 г.

Утро следующего дня для Вадима началось с вызова к начальнику.

Серебровский предложил сесть, некоторое время хмуро изучал майора из-за тонированных очков.

– Ну Савельев, тебе и везет, – наконец высказался шеф. – Два знаменитых покойника за две недели. Что думаешь делать?

– Полагаю, во втором случае мы имеем дело с самоубийцей, – доложил Вадим.

Он сразу понял, что начальство не в духе.

– Значит, полагаешь писать отказ? Покончил, дескать, Гроссман с собой, закололся ножичком семнадцатого века, и все дела? – осклабился Серебровский, поправляя очки.

«Уже доложили подробности!».

– А вот этого не хочешь? – И генерал сложил из трех пальцев нехитрую комбинацию, подсовывая ее чуть не под нос оторопевшему Вадиму. – Не получится! Ты знаешь, кто были его клиенты? Ну так вот, прочти и забудь!

Он чиркнул на листке несколько слов, пододвинул к майору.

Вадим прочел… и понял, что действительно лучше не распространяться на эту тему.

– Так что имей в виду. – Листок был смят и брошен в пепельницу. – Дело это на контроле на са-амом верху. И тут уж всякое может быть. Почем ты знаешь, может, через Гроссмана до… клиентов добраться хотели. Мало ли…

– Тогда это не наш профиль… – робко начал майор, но осекся, поймав недовольный взгляд шефа.

– Не умничай! Если что, дело у нас, само собой, замрут. А пока ты мне железно не докажешь, что этот содомит (побывав на Афоне, генерал приобрел склонность к старомодным оборотам речи) себя прирезал из неразделенной любви к Шварценеггеру, то будешь рыть носом землю!

Сконфуженный поведением генерала – тот прежде обходился без откровенного хамства, Вадим вернулся к себе и принялся изучать подборку материалов, подготовленную все тем же Кукушкиным.

Фирма, которой заправлял потерпевший, была действительно весьма старой и солидной.

Антикварный бизнес семейства Гроссманов начался еще в позапрошлом (м-да!) веке с прадедушки усопшего – Аарона Гроссмана. Оный был обладателем двух магазинов в Одессе и Санкт-Петербурге, двух особняков и титула купца второй гильдии. Приписка гласила, что поднялся он в основном на золоте, выкапывавшемся тогдашними «черными археологами» из скифских курганов на землях от Тамани до Тавриды. Впрочем, не брезговали и подделками.

Вадим поднял брови в удивлении: Аарон Гроссман, основатель дела, был каким-то боком причастен к знаменитой афере с фальшивой короной скифского царя Скиллудра, два года выставлявшейся не где-нибудь, а в Лувре! Эта история вошла даже в учебники криминалистики и выплыла на свет божий лишь потому, что старый ювелир Шломо Шмульц, подвыпив, проговорился в кабаке, что, мол, его работу никакие профессора не просекли… И бедняга Шмульц, и мелкие сошки пошли по этапу, но господин Гроссман вывернулся и даже свидетелем не проходил.

Загадка…

Хотя, Вадим усмехнулся, особой загадки нет, разве что – сколько дали на лапу представителям неподкупной Фемиды.

После Октябрьской революции глава семейства ухитрился со своими домочадцами и богатствами оказаться в Риге. Там дела пошли не очень хорошо, и почти разорившийся Аронас Гросманис скончался в 1939 году, оставив пошатнувшееся дело старшему внуку Янису (куда девались сыновья старика, указано не было, да и неважно). А в 1940 году внук господина Аарона поступил неожиданно, а именно: добровольно сдал в казну все оставшиеся у него сокровища и переехал в Москву, где пристроился в Пушкинский музей экспертом…

Как выяснилось всего через год, он сделал весьма мудро.

Чем занимался Янис Гроссман между сорок первым и сорок пятым – неизвестно. Но Вадим подозревал, что не бедствовал, – не верится, что не оставил господин-товарищ антиквар себе заначку на черный день. В сорок шестом опять в Риге – занимается инвентаризацией художественных ценностей, включая вывезенные из Германии. Убит, предположительно «лесными братьями», в пятьдесят четвертом. А в пятьдесят пятом у него родился сын Отто. Воспитывали мать и прабабушка, вдова Аарона Эсфирь Гроссман, урожденная Шмулевич – своего рода живая легенда рижского антикварного мира.

«Своего рода живая легенда рижского антикварного мира» – перечитал майор еще раз.

Довольно подробная, однако, справка – и где раскопали? В посольство, что ли, запрос сделали? И откуда такой художественный слог? Наши все норовят про «дохлый труп мертвого человека»…

Дальше – Ленинградский университет, специализация – история искусств… Ага, вот оно! Вот откуда и почему такая подробная информация.

В семьдесят седьмом году Гроссман Отто Янисович, младший научный сотрудник Латвийского государственного музея, задержан за попытку продать иностранцам предметы из все тех же скифских курганов. «В составе организованной группы». Прошел свидетелем, а подельники получили по десятке.

В восемьдесят третьем привлекался по делу музейных воров и контрабанде художественных ценностей. Уголовное дело против искусствоведа Гроссмана О. Я. прекращено за недостатком улик.

Восемьдесят восьмой год – уже серьезнее: нападение на машину, перевозившую картины из Эрмитажа. Один труп, двое тяжелораненых, пытались отстреливаться от милиции. Главарь банды получил высшую меру, остальные – по пятнадцать лет. Гроссман вертится вокруг этих людей, но проходит свидетелем.

Отложив бумаги, Вадим глубоко задумался. Ясно, что все не просто так.

Даже сейчас на такое везение не хватит никаких денег. Или, может, дело в другом? Может, он просто был стукачом высокого класса, сдававшим своих клиентов органам?

И больше того – вполне вероятно, не в угрозыск их сдавал, а хм… в другое ведомство, которое нынче опять в силу вошло? Но если так, становится понятным, отчего наверху не верят в «самоубийство».

В 1990 организовал предприятие «Рижский антиквариат» и быстро пошел в гору. На какие деньги? Ну этот вопрос многим современным воротилам бизнеса можно задать!

Уже через год – филиалы в Москве, Питере и Стокгольме, участие в «Сотбис» и Амстердамских торгах…

И все.

Ни у налоговой инспекции, ни у российской прокуратуры никогда за прошедшие пятнадцать лет не возникало проблем с детищем Гроссмана или, что вернее, у него с ними.

Да, просто идеально чистое дело. И, как говорят в плохих детективах, – это и подозрительно!

Но, тем не менее, скандальных разоблачений в прессе не имелось, с «органами» или мафией конфликтов не было.

Кстати, насчет мафии…

Вадим поднял трубку и набрал номер Кукушкина.

– Привет, это Савельев. Давно хотел спросить: а кто крышевал «Рижский антиквариат», не подскажешь?

– Ты смеешься, что ли?! – ответил Михаил. – Это ж иностранная фирма, кто ж ее крышевать будет? Да и к тому ж у него половина наших авторитетов отоваривалась.

Несколько обескураженный сыщик пожал плечами и принялся изучать дела двух главных фигурантов и ближайших кандидатов в подозреваемые.

Итак, Толстунов Жан Демьянович, пятьдесят пятого года рождения, сверстник покойного, уроженец города Москвы. Образование высшее, разведен, имеет сына. Единственный отпрыск видного деятеля «секретной» науки, избалованный родителями сверх меры, он, несмотря на старания отца, к науке оказался непригоден. Пристроенный по звонку в Физтех и МИФИ, Жан Толстунов последовательно вылетел оттуда и лишь в Художественном институте сумел как-то зацепиться. Карьера искусствоведа шла ни шатко, ни валко, пока в 1990 году он не вошел в состав правления московского представительства «Рижского антиквариата», а потом и возглавил его.

И преуспел, как видно.

Мог ли быть убийцей Гроссмана?

Пожалуй, нет. Конечно, Жан Демьянович запросто мог бы прийти к шефу домой, сославшись на какое-то важное срочное дело. Но вот так качественно прирезать… Нет, ни физической силы, ни храбрости для этого у него не имеется.

Бельков. Тут информации почти не было. Школа, погранвойска, Высшее Алма-Атинское пограничное училище, служба в Прибалтийском пограничном округе, в ноябре девяносто первого – по понятным причинам демобилизация в чине капитана и переезд в Москву, разведен, детей нет. Так, любопытно – а уже через буквально два с небольшим месяца взят Гроссманом на работу. Между прочим, службу проходил вблизи родных краев шефа – не это ли сыграло решающую роль при найме? Или совместные дела еще до того?

Но какие совместные дела могут быть у пограничника с антикваром? Да всякие.

Вадим усмехнулся…

«Если уж искать убийцу, то господин капитан – первый кандидат».

Имел возможность и войти в дом, невзирая ни на какую охранную систему, и инсценировать самоубийство. Гроссман Белькову явно не противник, не говоря уже о том, что, похоже, прикончить человека для экс-пограничника труда не составляет, вспомнил Савельев стальные глаза начальника охраны.

Но вот в чем дело: ни у первого, ни у второго из руководителей «Рижского антиквариата» нет мотивов для убийства.

Ни Бельков, ни Толстунов ничего от смерти шефа не выигрывают – скорее совсем наоборот. Если найдутся наследники, то весьма вероятно, что они назначат своих людей на ключевые должности, если нет – процветающее дело развалится и им придется искать другую работу.

Правда, еще остается возможность: пока суд да дело, распилить фирму и прикарманить товар. Но для этого обоим нужно работать заодно. А вот это сомнительно!

Кроме того, и тот и другой должны были понимать, что они первые кандидаты в подозреваемые… Или думали, что все обойдется и все спишут на самоубийство?

Алиби ни у кого нет, но отсутствие алиби к делу не пришьешь.

Вадим еще с полчаса прикидывал разные варианты, строил версии, в конце концов, уже совсем запутался и дошел до мысли, что кто-то убил Гроссмана, чтобы подставить Белькова и Толстунова.

Отложив показания этих уважаемых граждан, майор еще раз просмотрел акты экспертиз.

Ничего задерживающего внимание.

Отпечатки пальцев – хозяина, горничной и «неустановленных лиц». Отпечатки пальцев на вальтере из пресловутого эсэсовского чемодана: слабо выраженные, старые и принадлежащие «неустановленным лицам».

Честно говоря, Вадим все больше склонялся к мысли поискать заказчиков этой жутковатой коллекции.

С ней, кстати, тоже было далеко не все понятно. Чтобы ее изучить, пришлось вызвать специалистов из Музея армии.

Кому мог понадобиться в России мундир гауптштурмфюрера (тьфу, не вдруг выговоришь!)? Да не только мундир, а и ордена, форменный кортик СС, пистолет, шинель и документы, включая партийный билет НСДАП и письма домой…

Умора, но этого самого гауптштурмфюрера звали почти как персонажа анекдота – Ганс Хрюке.

Знамо дело, любителей подобной атрибутики в нынешние времена расплодилось изрядно.

Но странно, что Гроссман взялся за столь дурно пахший заказ. Или и впрямь – деньги не пахнут? Может, заказчики и прирезали антиквара?

Но тогда почему они не забрали товар, лежащий буквально на виду?

Да и сделано все уж очень… ювелирно. Скинхеды просто разбили бы тому голову кастетом да еще выгребли все, что попалось под руку.

Некстати вспомнилась прошлогодняя министерская ориентировка, что наряду со сборищами дебиловатых юнцов, орущих «Зиг хайль» и истово верящих, что все беды России – от негров и кавказцев, появилось несколько довольно зловещих молодежных групп профашистского толка: эти углублялись в черный оккультизм и пытались найти ключи к магии «Анненербе».

Нет, пока не будем строить версии на пустом месте.

Майор еще раз перечитал протоколы.

Показания гражданки Рыбчук Н. И., гражданина Белькова М. Д., гражданина Толстунова Ж. Д., протокол осмотра помещения…

Так, а вот это что-то новенькое! Как же он сразу не заметил?

Не мешкая, набрал номер главного секьюрити «Рижского антиквариата».

– Гражданин Бельков? – придав голосу железную твердость, произнес Вадим. – Прошу вас срочно подъехать ко мне… Да, на Петровку, нужно прояснить пару вопросов. Жду вас через час.

И повесил трубку.

С такими, как этот бывший пограничник, нужно только так. Чутьем Вадим понимал: дашь слабину, и холодноглазый «офицер действующего резерва» просто проигнорирует тебя.

Бельков появился точно в назначенное время. Минута в минуту.

За это время следователь успел пообедать.

Как Савельев ни старался, но ни малейших признаков волнения в лице Максима Дмитриевича не увидел.

– Прошу прощения, что оторвал вас отдел, – сухо бросил Вадим, не здороваясь. – У меня возник вопрос, который может иметь большое значение для хода следствия… И, соответственно, для вас лично, – добавил он многозначительно.

– Что вас интересует? – все так же спокойно осведомился главный «безопасник» Гроссмана.

– Кто устанавливал систему видеонаблюдения в особняке?

– ЧОП «Сейфгард» под нашим контролем, – последовал четкий ответ.

– То есть вы контролировали и процесс, и компоновку оборудования?

– Да, именно так.

– Тогда почему система не имеет записывающих устройств? – тоном человека, поймавшего оппонента в ловушку, справился Вадим.

– Таково было желание Отто Янисовича, – пожал плечами Бельков.

И по его виду майор догадался – выстрел мимо.

– И вас это не удивило? Вы не спрашивали зачем? – все же продолжил он тему.

– Не в моих правилах задавать лишние вопросы людям, которые мне платят. Я исхожу из того, что человек знает, что делает.

– А все-таки, как вы думаете?

– Ну… – Максим Дмитриевич улыбнулся краешком губ. – К патрону ходили самые разные люди, и не всех вдохновила бы мысль, что свидетельства их пребывания в его доме сохранятся и могут быть использованы… каким-нибудь неподобающим образом.

– Например, парнишки в женских платьях? – Вадим понял, что сорвался.

– И они тоже. – Бельков был сама невозмутимость.

Но все же в глубине его глаз следователю почудилась спокойная насмешка посвященного над глупым ограниченным ментом, пытающимся искать разгадку там, где ее нет и не может быть.

– Хорошо, пусть пока будет так. – Савельев решил сделать хорошую мину при плохой игре. – Тогда вопрос другой. Вы не в курсе обстоятельств заказа, сделанного недели этак две назад вашей фирме Георгием Монго, примерно тогда же убитым при невыясненных обстоятельствах?

Последнюю фразу отчеканил, глядя прямо в глаза собеседнику.

– Ни в какой мере. – И вновь Вадима неприятно поразили пустые глаза экс-пограничника. – Я лишь обеспечил безопасность курьера из службы экстренной доставки силами одного из наших охранников. Запись об этом есть в оперативном журнале. Что доставлялось – не знаю.

– А почему заказ сопровождал всего один охранник? И почему доставлялось обычной почтой?

– Видите ли, – вновь легкая, почти незаметная улыбка, – одним из принципов службы безопасности нашей фирмы является действовать как можно более незаметно. Перехватить такого вот левого курьера достаточно просто технически, но для этого нужно знать, что он везет что-то ценное. Собственно, и сопровождение назначалось не всегда. Это самый надежный способ. Поверьте, за все время моей работы наш товар ни разу не похищали.

– Ясно. Сами придумали?

– Идея, признаться, не моя, но…

– Хорошо. – На Вадима вдруг навалилась усталость. – Вы свободны… пока.

Не глядя, подписал пропуск и распрощался с неприятным свидетелем.

Непонятное ощушение полного и неизбежного провала вновь посетило следователя.

И еще – мысли почему-то опять возвращались к той комнате. К потусторонним вещам. К теням в черном зеркале.

Вадим сжал челюсти.

Он чувствовал, что оказался в каком-то непонятном, совершенно глухом тупике.

Глава 16. ПРОНЕССЯ СЛУХ, ХОТЯТ КОГО-ТО БУДТО СЖЕЧЬ.

Бородавское озеро, зима 1758 г.

– Боже мой! – едва не разрыдался поэт. – Господин барон! Какими судьбами?!

Немец-пристав, спешившись, привязал узду своей лошади к торчавшему из снега столбику и приблизился к Ивану. Помог ему подняться, стянув прочь мертвого пса. Потрогал носком сапога дохлятину и, покачав головой, брезгливо сплюнул.

– Он вас не покусал часом? – осведомился участливо.

– Не успел, – слабо улыбнулся Барков. – Но, однако же, не ответили на мой вопрос: как вы здесь оказались?

– Да вот их молитвами, – кивнул куда-то в сторону офицер.

Господин копиист глянул и обомлел.

Со стороны ледяного озера легкой рысью скакали два всадника, одетые во все черное. Подъехав к месту недавнего боя, они остановились, осмотрели, озабоченно насупив брови, поляну и также спешились.

Один юноша подошел к приставу и, потупив взор, молвил:

– Велите собрать всех… этих… в кучу. Их надобно сжечь.

– Вот еще! – фыркнул, подбоченившись, барон. – Я в живодеры не нанимался!

Подступил и второй монашек.

– Мы сами все сделаем! Только помогите снести… в одно место.

– Хм, – снова повел длинным острым носом немчин. – Извольте, святой отче.

– Брат, – поправил молодой человек. – Брат Дамиан. А это Козьма.

– Да помню я! Что повторять по сто раз?! – И отошел, бубня себе под нос: – Вот же навязались на моя голова!

Тем не менее живо начал командовать своими людьми, разъясняя солдатам, что да как им надлежит сделать.

– И бдите! – предупредительно крикнул Дамиан. – Они живучие. Как бы не покусали.

– Надеть рукавицы! – рявкнул барон. – Примкнуть штыки! Глядеть в оба!

Монахи, словно не замечая Ивана, обходили его стороной. Поэт попытался было с ними заговорить, но безрезультатно. Все так же потупившись, Козьма и Дамиан, казалось, погрузились в священный транс. Они ничего не видели и не слышали, кроме того, что их занимало больше всего.

А владела ими забота как можно скорее покончить с уничтоженным противником. Это заключил господин копиист из того, как парни в черном наблюдали за процессом сотворения кучи из мертвых собачьих туш. Они чуть ли не каждую провожали до самой могилы, пристально вглядываясь в околевшую тварь. Молча указывали солдатам, в каком именно порядке класть.

В конце концов получилось некое подобие избяного сруба. На самом верху возлежал пес, снятый бароном с Ивана. Самый крупный из всей стаи. Наверняка вожак.

Потом иноки отправились в лес за хворостом. Пристав отрядил следом за ними свою команду, а сам вернулся к Баркову.

Извлек из кармана фарфоровую трубочку на вишневом мундштуке, кисет и стал неторопливо набивать трубку табаком. Поэт поморщился. Не выносил самого запаха адского зелья. К его многочисленным дурным привычкам курение не относилось.

– Что ж, давно вы занялись псовой охотой? – едко поинтересовался столичный гость, к которому уже вернулось самообладание.

– Пошитай шетвертый день, – раскуривая трубку, прошепелявил барон. – Как только его преосвященство распорядился.

– Варсонофий?

– Ну да. Специально пригласил меня и сказал, что я временно должен уничтожить стаю диких собак, появившуюся в окрестностях города. Я еще удивился – солдатам гоняться за собаками…

– Бешеными, – уточнил Барков. – У нас всегда городская стража этим опекается.

– Да? Возможно, возможно. И дал мне в подручные вот этих… юнкеров. На мои возражения никак не прореагировал. «Так надо», – сказал, будто отрезал. Ну раз надо… Я солдат. Что мне начальство прикажет, то и выполняю.

Выпустил клуб дыма.

– Надо признать, что в мальчиках этих что-то есть. Нюх у них отменный. Прямо-таки собачий!

Немец рассмеялся удачному каламбуру, который показался Ивану не совсем уместным в данной ситуации.

– А где вы так хорошо научились говорить по-русски? – не удержался от вопроса поэт.

Сам он знал немецкую речь намного хуже.

– О-о! – самодовольно надулся довольно-таки тщедушный на вид пристав. – Я ведь уже давно в России. И не все время сидел в провинции.

Тут он многозначительно посмотрел на Баркова.

– Домой не тянет?

– Как же. Конечно, тоскую по дому. Но уже недолго осталось. Чаю в скорости получить полный абшид. И – в родной Ганновер! Там у меня имение на реке Везер. Молодая жена…

В глазах пристава появились слезы. Ох уж эта немецкая сентиментальность.

– Ну, что там?! – крикнул без перехода.

Поэт обернулся. Солдаты приволокли изрядную кучу хвороста и, сообразуясь с указками Козьмы и Дамиана, начали сооружать костер. Часть прутьев уложили в центр «сруба», остальными закидали собак снаружи.

– Теперь отойдите прочь! – велел Козьма служивым. – И подальше. Нельзя вдыхать этот нечистый дым!

Команда отошла саженей на десять. Этого инокам показалось мало. Распорядились отодвинуться еще на такое же расстояние.

Из своих заплечных мешков монахи извлекли что-то вроде масленичных личин, и надели себе на головы. Дамиан зажег факел, потом еще один, который отдал Козьме. Затянув какую-то молитву, слов которой Иван не смог разобрать, юноши стали обходить кучу посолонь, тыкая пылающими палками в хворост. Тот сначала никак не хотел заниматься. Но, повинуясь налетевшему порыву ветра, огонь вспыхнул с яростной силой, охватив сразу все «подношение».

Иноки отошли, но недалеко – всего на пару саженей. Бросив в снег факелы, они взяли в руки кресты и выставили их перед собой.

Поэту сделалось жутко.

Инквизиция! Чисто тебе гишпанское аутодафе!

Пронесся слух, хотят кого-то будто сжечь, Но время то прошло, чтоб наши мяса печь.

Наверное, сходные мысли возникли и у барона. Он недоуменно посмотрел на Ивана, потом пожал плечами и пробормотал себе под нос: «Barbarei!».

Ишь ты, «варварство». На своих соплеменников бы посмотрел, немчура безбожный! Христопродавцы. Подобных варваров еще поискать надобно. Чего на войне творят!

Со стороны костра до его слуха долетело знакомое имя: «Христофор». Монахи призывали на помощь псоглавого святого. Точь-в-точь как в его сне!

Сей чудного вида святой помогал странствующим, предохранял от внезапной кончины и среди всего прочего считался защитником от всевозможной нечистой силы. Но зачем кликать его, когда всего-навсего нужно сжечь пару десятков собачьих останков?

Копиист не удержался от соблазна, да и глянул на огнище по-особому.

Лучше б он этого не делал.

Ибо постичь человеческим разумом увиденное было никак невозможно.

Три фигуры застыли у костра. Две юношеские, тонкие – в алых мантиях и митрах. И третья коренастая, высокая – с дивным звериным ликом.

Руки всех троих были простерты к бушующему огню и с дланей лился к оранжевому цветку лазоревый свет.

А тот костер, в отличие от явного, был неспокоен.

То тут, то там из пламени выскакивали конечности отнюдь не напоминающие звериные. Это были… человеческие руки и ноги.

Единожды даже высунулась голова. Волосы на ней уже обгорели. Рот раскрылся в болезненном крике.

И глаза.

Ивану показалось, что он узнал эти желтые, горящие ненавистью и мукой очи. Зеницы пса-вожака.

И еще померещилось, что страшный лик чем-то напоминает рожу душегуба Клопа, сраженного поэтом в лесном притоне.

Один из юношей, заметив наблюдателя, повернул к Ване лицо и сердито погрозил пальцем. Видать, этого ему показалось мало, поелику он вытянул вперед правую руку и пустил в сторону праздного зеваки тот же небесно-голубой луч.

Тьма ударила по глазам.

– Что с вами? – озаботился барон, наблюдая, как Иван яростно трет очи.

– Дым попал, – ответил поэт, не в силах унять обильно льющиеся слезы.

– Похоже, наше жертвоприношение подошло к концу.

В голосе пристава слышалась явная издевка.

К ним нетвердой походкой подступил Дамиан, уже успевший снять свою нелепую машкару.

– Надобно подождать, пока все прогорит, а затем засыпать пепелище землей. Вон мы и лопаты припасли.

– Gut! – коротко молвил офицер.

– Мы с братом отдохнем маленько. Отойдем в лес, подышать чистым воздухом да помолиться. Вы же, сударь, проследите, чтоб никто не подходил к кострищу, допрежь не погаснет…

– Gut! – словоохотливый барон что-то был немногословен.

Наверное, и на него угнетающе подействовало все увиденное.

– Где рыть-то, ваш бродь? – осведомился у начальства один из солдат. – Земля наскрозь промерзла.

Немчин, зажав двумя пальцами длинный нос, бочком-бочком подошел к гари и огляделся.

– Вон там, кажется, подтаяло, – указал место неподалеку от своей лошади. – Вы для начала штыками, штыками поковыряйте.

– Вот не было печали о землю оружию поганить, – проворчал служивый.

– Was? – с чего-то переклинило барона на родную речь.

– Рады стараться, ваш бродь! Дозвольте сполнять?

– С богом! – милостиво разрешил начальник.

Солдаты принялись поочередно ковырять землю. Поначалу дело спорилось. Из ямы летели комья земли, ложась на серый от пепла снег. Но потом все застопорилось.

Вняв совету командира, воины попробовали ковырнуть штыками. И тут же послышался противный скрежет, который получается, когда этак скребут железом о железо.

– Что там у вас? – заинтересовался барон.

Подошел ближе и Иван. Глянул в рытвину.

– Непонятное дело, ваш бродь! – озадаченно почесал затылок унтер. – На лист, коим кроют дома, похоже. Да откель же ему здесь взяться?

– Ройте вокруг! – велел пристав, заметно волнуясь.

Вскоре команда очистила нечто, и на самом деле напоминавшее крышу. Причем в центре ее оказался «столбик», к которому была привязана баронова лошадь. Животное тут же отвязали и увели к другим коням.

– Эка притча-то! – завертел головой офицер. – Как вы думаете, что это?

– Может, какой-нибудь погреб? – предположил Барков.

Хотя его одолевало сильное сомнение. Уж больно странной для погреба формы была откопанная крыша. Скорее это напоминало…

– Никонова часовня сие! – авторитетно заявил Иванов кучер.

Поэт в суматохе как-то подзабыл о своем вознице.

– Что, что? – не понял он.

– Was, was? – заквакал в тон ему барон.

– Говорю, что это часовня. Ее почитай сто лет назад возвели здесь по приказу Никона, когда он отбывал покаяние в Фарафонтове монастыре. А место дурное выбрали. Болотистое. Вот она в землю-то и ушла.

– Как?! – не верил своим ушам господин копиист. – Возможно ль такое?

– А еще бают, что нехорошими делами там занимался Никон-то, – притишив голос, продолжал мужик. – Чернокнижьем да волхвованьем. Хотел-де расположение государя вернуть. За то и прогневался Господь. Прибрал со света белого бесовскую храмину.

В Иване зажглось любопытство. По поведению пристава он увидел, что и того задело. Заговорщицки переглянулись.

– Глянем? – предложил академический посланец.

– Ох, мы и без того замешкались, – скривился якобы в раздумьях офицер.

А сам уже был готов отдать своим людям команду, чтобы продолжили очищать таинственное здание. Вдруг да чем можно будет поживиться?

Но тут нелегкая принесла святых братцев.

Налетели встревоженными воронами и тут же потребовали прекратить непотребство.

– Сие земля церковная, монастырская! – твердо заявил Козьма. – И токмо церкви решать, что и где здесь можно рыть!

– Да мы лишь глянем… – начал канючить Ваня, но, наткнувшись на непреклонно-твердый взгляд инока, осекся.

Почему-то снова защипало глаза. Как тогда, когда он поймал сгусток лазоревого света, выпущенный из монашеской длани.

– Засыпайте, что вырыли! – набычился Дамиан. – И про пепелище не забудьте!

Барон подбоченился. Чтобы им, дворянином и офицером, смели помыкать желторотые мальчишки в черных рясах! Да не бывать такому! Вот сейчас велит, и его воины живо раскопают это необычное сооружение…

Взглянул орлом на своих бравых молодцов и тут же осел ощипанной курицей. В глазах команды не было благой готовности тут же ринуться вперед по единому слову отца и командира. Наоборот, в них сквозило явное сочувствие словам иноков. То ли ковырять мерзлую землю неохота, то ли и впрямь верят во все эти россказни о «проклятом» месте.

– Засыпайте, – приказал. – И костер тоже…

Достал свою верную спутницу-трубку и отошел к лошадям.

– Не думаете, что псы не случайно гнали ваш экипаж именно сюда? – поинтересовался он у наблюдавшего за действиями солдат поэта.

Барков неопределенно пожал плечами. Подобная мысль приходила в голову и ему самому, но он выдворял ее прочь, чтобы совсем не запутаться во всех этих хитросплетениях.

– Вы сейчас куда?

– Мне надобно закончить начатое и побывать в Фарафонтове монастыре. А затем вернусь в город.

– Заходите как-нибудь в гости, – пригласил барон. – Я квартирую на правом берегу, на набережной.

Тепло, почти по-приятельски попрощавшись, разъехались в разные стороны.

Marlbrough s'en va-t-en guerre, Mironton, mironton, mirontaine…

Закутавшись в теплое одеяло, продрогший Иван думал об одной странной детали, упущенной из вида бдительными братьями.

Когда он проходил мимо засыпанного землей кострища, под его ногой что-то хрустнуло. Слегка наклонившись, господин копиист разглядел полуистлевший череп.

Человеческий…

Глава 17. СОЖЖЕННЫЙ ЗАМОК.

ИНТЕРЛЮДИЯ.

Речь Посполитая, Подолия, Остророг, 1653 г.

– Прошения прошу, пан Юрий, там до вас человек…

Маршалок князя Остророжского, Юрий Балицкий, повернулся к гайдуку, нарушившему послеобеденный отдых.

– Что за человек?

– Говорит, от пана Глуховского. Говорит, войско ихнее близко, просят приютить.

– Ну зови, – бросил Балицкий, тяжело поднимаясь.

Минут через пять очам его предстал белобрысый парень, лет под восемнадцать, в не раз чиненной свитке, со значком на груди в виде неуклюжего герба Глуховских (коршун на красном поле). На поясе – сабля с небогатым серебряным набором на рукояти. В глазах – сознание собственной важности.

– Кто будешь? – добродушно спросил Балицкий.

– Пан Данило Меньшик, из Меньшиков. Смоленский повет, – зачем-то уточнил парень. – Состою при пане Яне Подкове, сотнике на службе пана Глуховского.

– Зачем пожаловал, пан Меньшик?

– Сотник Ян Подкова просит разрешения со своими людьми остановиться во владениях ясновельможного князя Остророжского, который в родстве с паном Глуховским состоит. У сотника и письма до его милости князя имеются…

Маршалок задумался.

Смоленский шляхтич (ну шляхтенок) тут, за версты и дни пути от его земель? Оно, конечно, всякое бывает…

– А много ли людей у сотника Подковы?

– Много, – захлопал глазами Меньшик. – Говорю же пану, сотня. Пан Глуховский взял нас на службу, земли свои охранять, а потом в свои здешние владения вызвал.

Верно, были у Глуховских какие-то земли в Литве к под Смоленском – еще за Московский поход жалованные отцом покойного короля Владислава, Сигизмундом III (мир им обоим).

Да и если подумать, верные да храбрые воины, какими шляхта русская всегда была, в нынешнее время ох как нелишни будут.

Людей у Глуховских намного меньше, чем у князя Остророжского, да и те изменить могут.

Уж и на землях князя всякое случалось.

Пана Гонисского его надворные казаки с хохотом забили канчуками. Пана Чертю собственные мужики вздели на вилы. Пана Бусю полюбовница из холопок голодом в погребе заморила. Храбрый и веселый пан Бучак от пули в спину погиб…

Далеко ли до греха?

Но все равно, что-то сомнительно все это.

Тем более что маршалку ошибок делать никак нельзя.

Ведь служит он князьям Остророжским, славнее которых, пожалуй, мало найдется родов в Речи Посполитой.

Еще из рук Ягайло – первого короля объединенных Польши и Великого княжества Литовского – получил их предок, Константин, княжье достоинство.

С тех пор то достоинство лишь росло да умножалось.

И нынешний князь, Стефан, тоже воевал храбро и чести предков не посрамил. Водил в бой «уездные хоругви» с украинских, литовских и белорусских земель, и коронное шляхетское рушение, наемников из Германии и Венгрии, и знаменитых польских гусаров, коих во всем христианском мире сильнее не сыскать.

Только перечень титулов, какие имел в разные годы один из богатейших и влиятельнейших магнатов Великого княжества Литовского и Короны Польской, и то не враз выговоришь… Гетман великий литовский, староста брацлавский, звенигорский и винницкий, воевода земли Волынской и староста рогатинский, каштелян виленский, граф троцкий.

Все может князь Остророжский. Он только в войско коронное дает тысячу конницы и две тысячи пехоты. Да у него самого гайдуков четыре тысячи. И вся шляхта на его землях, хотя и уважаема им, но ведает: захочет сюзерен и нет шляхтича. Выкинут его вон.

И куда пойдет, голый и бездомный?

Королю жаловаться?

Ну так у ясного пана короля и людей, и, правду говоря денег изрядно поменьше, чем у князя Стефана.

А в княжьих вотчинах верный шляхтич мог сполна предаваться рыцарским занятиям – война, охота, пиры, сеймы.

И даже сейчас, когда земли Подолии и Волыни изрядно разорены буйными казаками, жизнь во владениях Остророжского катилась легко и привольно. Самый бедный шляхтич мог всегда иметь кусок хлеба при дворе князя, даже ничего для него не делая, а только составляя его свиту. Щедр князь и добр к людям своим.

Вот и к Юрию Балицкому был добр. Когда на сорок третьем году жизни свалился тот коню под копыта, ссаженный с седла рейтарской пулей, то не бросил его тогда князь – нашел в отступлении (да какое там отступление, настоящее бегство было) время и волю, чтобы приказать выволочь тело почти бездыханного шляхтича. И потом не оставил догнивать в собственном пришедшем в упадок поместье хромого калеку, а оставил у себя на службе – взял в подмаршалки. А после вот и в маршалки пан Юрий вышел.

И достаток да почет обрел, и невесту ему князь сосватал – пригожую да добрую, хоть и небогатую сироту боевого товарища. Вот под старость лет и обрел Балицкий дом и семейное счастье – четверо детей, старшая из которых, Марыся, уже в невесты выходит.

И уж не ему ль, всем князю обязанному, и служить да бдеть, чтобы князь хоть на грош ущерба не потерпел?

Подавно сейчас, когда сам пан Стефан нездоров – старые, еще во Французском походе полученные раны дали о себе знать.

Вышел маршалок навстречу гостям, лишь когда дежурная сотня заняла укрепления и зарядила самопалы.

Лишний раз пан Юрий порадовался, что замковые предместья окружали стены из бревен с земляной подсыпкой, изнутри укрепленные турами. Прежде не было их, но как только началась Хмельниччина, повелел князь по его, Балицкого, совету обнести замок стенами.

С такой защитой от шайки любой отобьется, и даже регулярному войску с налету не взять.

Но все ж, когда на выходящей из лесу дороге появились всадники, пан Балицкий на всякий случай дал команду изготовиться стрелкам на стенах.

Но все произошло, как и должно быть, когда гости являются с мирными намерениями.

Медленной рысью приблизились конники, и скакавший в голове колонны человек в синем кунтуше сделал своим знак остановиться.

– День добрый, – поприветствовал предводитель Балицкого, спешиваясь. – Здрав будь, пан Юрий.

Поклонился, приложив ладонь к сердцу. Хорошо поклонился, ловко.

– Назови и ты себя, твоя милость, – отозвался маршалок, отметив, что незнакомец его по имени назвал.

Не сказать, что пришелец не понравился ему. Скорее, наоборот. Статный, высокий. Судя по быстрым и точным движениям, ловкий рубака. На коне сидит как влитой. Лицом тонок – чувствуется порода, и рука тоже небольшая, хоть и крепкая, – не подлых кровей человек.

Разве только вот шрам на шее, будто пытались ему голову срезать. Не срубить, а именно срезать ножом…

– Ян Подкова, шляхтич добжинского староства, герб Турья Голова, – четко и привычно отрапортовал гость. – Сотник на службе пана Глуховского.

Чуть удивился маршалок.

Поморянин на службе подольского шляхтича? Не далеко ли залетел?

– Сотник, значит, – спокойно молвил Балицкий. – А это, стало быть, сотня твоя?

– Точно так, пан Юрий.

– Извини, пан Подкова, откуда ты меня знаешь? – поинтересовался Юрий. – Нам ведь встречаться не доводилось.

И ощутил спиной, как напряглись гайдуки.

– Верно, не имел прежде чести, – спокойно улыбнулся сотник. – Да только вот не раз приходилось слышать о тебе. И от пана Глуховского, и от людей его.

Заметив недоверие на лице маршалка, сотник вскинулся.

– Да ты, никак, пан, не веришь мне? Ну так вот. – Он вынул из сумки на поясе свиток, старательно завернутый в ткань. – Вот и письмо от пана Глуховского, и грамота – взгляни.

– Не обижайся, пане сотник, но пусть люди твои тут пока останутся, а ты со мной проедешь до князя – ему все и скажешь, и покажешь, – известил приезжего Балицкий, чувствуя, однако, некоторую неловкость.

Как бы то ни было, оскорблять брата-шляхтича недоверием было неприятно.

– Хорошо ж у вас встречают гостей, – обронил Подкова.

Не с обидой, с грустной насмешкой даже.

– Прости уж. На прошлой неделе на хутор к Коринским вот так же приехали люди, будто бы от хозяина, да и порезали всех, до младенцев в люльке. Один лишь войт уцелел случайно, – пояснил зачем-то Балицкий, хотя по положению своему – человека, что княжьим доверием поставлен, – и не обязан был.

– Твоя воля, – согласился сотник. – Эй, братья, давайте коней расседлывайте, отдыхайте…

Между тем, говоря с нежданным гостем, пан Юрий не переставал изучать внимательным взором вооруженных пришельцев.

Как известно, сотня – это не значит ровно сотня молодцов с саблями.

В ней может и пятьдесят душ с трудом набираться, вместе с маркитанткой и кашеваром, а может и под триста человек.

В этой, на взгляд пана Юрия, было как раз столько, только надо, – где-то полтораста.

Люди явно не первый день в походе. Усталые кони, грязная, запыленная одежда, серые, заросшие лица.

Маршалок невольно покачал головой: у князя Остророжского при каждой сотне имелся цирюльник, что непрерывно (и задаром!) брил гайдуков да шляхтичей, чтобы выглядели пристойно, а не как бродяги какие. (Видать, этот пан Ян про цирюльника забыл. А может, тот как-нибудь потерялся в дороге.).

По большей части то были литвины, хотя имелось немало и казаков, да и прочего разного народу хватало. Позади на мелких коньках ехали пять или шесть татар, с сагайдаками за спиной.

Оружие у всех доброе, исправное – редкий не имел пищали, а то и пистоля. У многих приторочены к седлам латы и шлемы.

С невольным уважением Балицкий поглядел на Подкову – что-что, а службу он понимает, и видно: червонцы, выданные паном Глуховским на вербовку людей, не пропил в корчме – набрал хороших бойцов, а не шваль всякую.

Но все ж взять с собой позволил лишь двоих – белобрысых литвинов, похожих друг на друга как братья. С одного взгляда оценил их маршалок. Мелкие люди, название одно, что шляхта. Все имущество – хутор в три, хорошо, если пять дворов. Бывает, что и пашут, и молотят наравне с холопами. (Чего настоящий шляхтич с коронных земель делать не станет, даже если живот к хребту с голоду прилипнет.).

Они вошли в княжьи покои.

Стефан Остророжский сидел на постели, и пан Балицкий мысленно вздохнул, глядя на его осунувшееся, пожелтевшее лицо и полотняный бинт на ноге, чуть уже набухший кровью.

Тем не менее, князь сумел встать при появлении гостей и поприветствовать Подкову.

Внимательно князь прочел письма и грамоты шляхтича.

И у Балицкого отлегло почему-то от сердца, когда по лицу суверена своего понял – все в порядке. И печать подпись родственника подлинные.

– Ну что ж, – кивнул наконец Остророжский. – Грех был бы не помочь родственнику, а уж вдвойне – заставить достойных шляхтичей ночевать в чистом поле. Пан Юрий размести людей. А для благородных гостей и офицеров будет пир сегодня. Надеюсь, смогу его посетить да составить компанию братьям-шляхтичам.

Подкова молча поклонился, прижав ладонь к сердцу.

– Не держи на меня зла, пан Ян, – попросил маршалок, когда они уже вышли во двор. – Сам же знаешь, что творится в крае нашем. Только вот хат свободных, почитай, и нет – народу набежало в Остророг преизрядно. Людей твоих мы в новой конюшне устроим. Не обидишься, твоя милость?

– Что ты, пан Юрий, – усмехнулся Подкова. – Мы уж дней десять как под крышей не ночевали. Какие обиды?

– Вот и славно! – И добавил, уже обращаясь к шляхтичам Подковы: – Прошу, панове, в дом – выпить и грех забыть, чтоб он в вине утонул. Только особо не пейте, пир еще впереди.

– О том не беспокойся, пан Юрий, – подкрутил ус Подкова. – В моей сотне всякий знает, сколько может выпить. А какие от малой чарки с ног валятся, тех я и не беру.

Он рассмеялся, и следом рассмеялся Балицкий, старясь смехом заглушить смутное беспокойство.

Не прошло и получаса, как уже начал готовиться пир.

Забегали слуги, и главный кухарь уже кричал запыхавшейся челяди:

– Петро, живо, коли кабанов. Гусей в печь, да поболе. Живо, чтоб вас…

Слуги суматошливо уставляли стол флягами, штофами, жбанами, в то время как втянувшаяся за ворота сотня поила коней да размещалась в конюшне…

А забавно даже. Люди будут в конюшне, а скакуны – под открытым небом.

На пир, что к вечеру случился, пришло от пана Яна человек тридцать. Как это обычно в войске польском водится – на пять простолюдинов один благородный.

Но куда больше пришло местных шляхтичей – и придворных, и просто отирающихся за стенами Остророга в эти смутные дни.

Шли обычные разговоры – об охоте, о паннах. А маршалок нет-нет, да и оглянется на сотника да на людей его, знай себе потребляющих княжье угощение.

И что-то нехорошее ворочалось в его неробкой душе.

Шляхтичи как шляхтичи, мало ли их в Речи Посполитой, мелких да безродных, загоновых да застенковых, у которых, как говорят, кроме сабли и кунтуша – один лишь х… да душа.

Но все ж…

Да, вот не вовремя эту сотню черт принес!

Рядом с Подковой сидел немец. Балицкий, и не спрашивая, то узнал. Немец, он и есть немец.

Правда, не похожий на тех немцев, что видел пан Юрий на той долгой войне – там все больше чернявые усачи да рыжебородые крепыши попадались.

Этот же высокий, белокурый, с глазами цвета ясного зимнего неба и такими же холодными. Единственный из всех он был гладко выбрит, что тоже слегка удивило пана Юрия – выходит, есть-таки цирюльник в сотне? Ну не сам же он себя бреет?

И камзол на нем какой угодно, но не солдатский: дорогое, самое лучшее сукно с золотыми позументами да самоцветами в пуговицах. У самого Балицкого такой лишь один, да и тот не на свое куплен – подарен князем, чтоб маршалок его смотрелся не хуже, чем королевский. На гроши, что солдату платят, такого не справишь.

И с кого, интересно, рейтар свой камзол снял, в каком саксонском или венгерском овраге тот бедолага гниет?

– Это поручик мой, – представил иноземца Подкова, обративший внимание на то, как разглядывает чужака Балицкий. – Иоганн фон Шторхвальд – корнет рейтарский и рыцарь добрый. Отряд его, почитай, весь, казаки побили, так я его к себе взял. Немцы, они драться умеют.

Пан Юрий хотел было уж возразить, что любой, хоть польский, хоть литовский, пан дерется лучше, чем три немца, но удержался. Ну корнет так корнет.

Лишь, усмехнувшись, бросил:

– Верно, казаки-то лучше дрались, раз их побили, а не казаков.

И посмотрел в лицо немцу, выжидая, что тот скажет. Но фон Шторхвальд даже не пошевелился, лишь продолжал жевать.

Объяснение этому дал сам Подкова минуту спустя.

– Всем хорош, да только нашего языка почти не знает. Приходится при себе держать.

– О-о-о, майн капитан не совсем правый есть, – изрек немчин. – Я немного понимать. И польское, и русское… О, ja! Но я учу речь, я хочу служить карашо…

Маршалок мысленно сплюнул.

Хоть и признавал он пользу наемных отрядов, но в глубине шляхетской души не любил эту братию, у которой совести немного, а закон один: заряжай и пали – по тем, кто меньше заплатил.

И еще – акцент у чертова немца какой-то необычный. Во всяком случае, не очень похожий на говорок гданьских немцев или саксонцев.

Да и у самого пана Подковы…

Конечно, он поморянин, но вот говорит уж больно странно.

Пожалуй, решил Балицкий, прожил его гость немало в дальних странах и приобрел там свой непонятный акцент – легкий и в то же время явственный.

А может, и шрам свой жуткий.

Да, а ведь повезло пану сотнику. Если бы кто-то из бывших с ним на какой из войн людей такую рану получил, то Балицкий не лекаря, а сразу уж ксендза позвал бы…

Одернул себя пан Юрий. Да что он, как старая баба, всего боится?!

Но не помогло…

Грызло что-то изнутри.

Хоть семья его не тут, а на хуторе – все ж спокойнее. Ну да по нынешним временам не поймешь, где спокойнее.

Между тем Подкова поднялся.

– Извиняйте, панство, пойду проведаю людей своих – как они там.

– И я с тобой, уважаемый, – зачем-то поднялся Балицкий. – А то заблукаешь еще…

Не обиделся пан Подкова и даже не усмехнулся. Лишь тень нешуточной тревоги мелькнула в стылых очах немца-поручника, но не заметил ее осторожный маршалок – спиной был уже к гостям.

Спокойно, говоря ни о чем, дошли они до конюшни недостроенной, где сотня Подковы стала.

Толпа, о чем-то галдящая, умолкла, когда появился сотник, а с ним – Балицкий.

Подкова лишь махнул рукой – не надо, дескать, церемонии разводить, и все вернулись к прежним занятиям.

Люди пана Яна, как заметил маршалок, даром времени не теряли. Уже развели на утоптанной земле костер изрядный и жарили на нем барана. Да не первого – вон как мясо обугленное грызут. Интересно, своя скотина или княжья?

Внимание, впрочем, привлек не баран, а высокий человек со значком вахмистра на левом плече, у которого Подкова, подойдя вплотную, что-то вполголоса спросил. Тот кивнул в ответ. Лицо здоровяка пересекал широкий неровный шрам. То ли от сабли, то ли от плети. Другой украшал щеку.

Человек встретился взглядом с Балицким и, чуть поклонившись, отвернулся.

И показалось Юрию, что уж больно злым на мгновение стало его лицо, и без того жуткое из-за шрамов.

– Вахмистр у тебя, пан Подкова, – бросил он, почему-то поежившись, – звероликий больно…

– Что есть, то есть, – кивнул сотник. – Басаврюк – он такой. Три года веслом на султанской галере махал. Но рубака славный – волу одним махом голову сносит.

Балицкий хотел было возразить, что и волы, мол, разные бывают, но тут внимание его привлекла странная сценка.

Один из татар бросил глодать бараний мосол и, сцапав флягу, опрокинул в глотку.

Балицкий только что рот не открыл. Да и соседи тоже изумились.

– Батыр, ты что?!

– Тебе ж нельзя, у тебя вера басурманская!

– Э-э, братка, – проблеял козлом татарин, – неправильно говоришь. Мухаммед про горилка не сказал, Мухаммед про вино сказал!

И опять что-то кольнуло маршалка.

Нет, видал он, конечно, всяких магометан. И вино пили, и бузу: хоть обрезанные, а тоже люди. Но все ж…

В углу, словно подальше от света, сидело четверо здоровяков. Если люди пана Подковы были просто заросшие и давно небритые, то эти, наверное, и не брились никогда.

На двух из них были драные и грязные малиновые кафтаны с широкими желтыми застежками поперек груди. Балицкому такие кафтаны тоже видеть доводилось – на смоленских рубежах.

– Вижу, пан сотник, у тебя в сотне и москали есть? – проверил он догадку.

Подкова чуть усмехнулся. Ответил не сразу.

– У меня в сотне, твоя милость, вояки добрые есть, – выдал наконец.

Балицкий подумал, что, может, пожалуй, это и правильно: по нынешнему времени верный да храбрый боец стоит дорогого, и недосуг разбираться – в костел он ходит аль в церковь греческую. Вот, говорят, у какого-то пана под Львовым в сотниках ходит вообще доподлинный жид.

Только… откуда бы стрельцам в Литве взяться? Верно, беглые – и никак иначе. А беглый солдат – солдат ненадежный: видал он таких в германских землях, целыми полками от неприятеля к неприятелю бегали…

Ну да ладно, чего он себе голову ломает? Это ж не его люди, а Подковы!

Они вернулись, спугнув одного из княжеских шляхтичей, что в кустах делал дела, которые даже король никому иному поручить не может.

И вновь пошел пир. И поднимались кубки, и говорить речи хвастливые да длинные.

А Юрий Балицкий все не мог отдаться этому веселью, редкому в нынешние времена.

За свою долгую, без малого полных шесть десятков лет жизнь, Юрию Балицкому с кем только воевать не доводилось – от служащих царю и князю московскому диких степняков до своего брата-шляхтича, который хоть и лыцарь честный, а иногда такое придумает, что хоть вешайся! Если б не был чуток да внимателен, не дожить бы ему до сего дня.

И этот странный сотник, свалившийся как снег на голову со своей сотней, и его молчаливый гигант-поручик, языка не знающий; и татарин, что хлещет сивуху, будто конь. Стрельцы опять же. Или уже и в самом деле старик он уже, что по старости своей всего боится?

Да нет, времена сейчас такие, недобрые, и похоже, что конца им пока не видно.

Вот уж пятый год воюет с короной польской и литовской великий и страшный гетман, шляхтич черкасского староства, Зиновий-Богдан Хмельницкий. И хоть враг он Речи Посполитой, но враг, какого другом иметь бы!

Велик должен быть дух человека, уже шестой год шатающего вторую (а там, как знать, даст Бог и первую) державу Европы. Какая смелость! Какая вера в свое предназначение!

Да ведь поначалу не шибко даже и возмущался Балицкий на Зиновия-Богдана, коего мимолетно знал по Франции, где дрались они в войсках принца Конде против кальвинистов. Известное дело – шляхта бунтовала всегда. И даже когда в 1648 году в двух битвах побил-разметал Хмельницкий Потоцкого и побил шляхтичей – даже тогда пан Юрий думал: все на этом кончится. Подпишут привилегии казакам на сейме, и пойдет как прежде.

И лишь узнав, что сам гетман Потоцкий и восемь тысяч шляхтичей татарам в добычу достались, понял: не бывать теперь миру. Победу простили бы. Но двух коронных гетманов битых и двух битв проигранных не спустит шляхетство, даже будь Хмельницкий самим королем!

Вся Речь Посполитая тогда замерла в страхе. И было от чего – наверное, и сам гетман Богдан не ожидал, как отзовутся его победы!

Лишь пошатнулся порядок, как из бедных хатенок да запорожских куреней вырвалась отточенная вековыми муками мужицкая ненависть. И пошла платить злом за зло, мерой за меру. И заметалась гордая шляхта, как курица по двору, когда ее хозяин на похлебку ловит.

И вот теперь все чаше думает Юрий Балицкий (думать его в коллегиуме все ж научили).

Как бы не принять Речи Посполитой судьбу Германии, где до половины народу легло в землю, а в иных местах и лишь каждый десятый уцелел.

Сам пан Юрий одиннадцать лет, если сложить вместе, на той войне провел. Уж погулял с польскими хоругвями от Эльзаса до Чехии. Видел он и города, спаленные подчистую, а прежде великие да знатные. Видел и совсем жуткое – часовни, сложенные из людских костей. Столь много их было, что захоронить уже по-христиански у уцелевших сил не было. Помнит, как шли остатки их разбитых сотен верховьями Рейна, и за месяц без малого ни одного живого человека не встретили – одни лишь трупы, лисовинами и собаками обгрызенные.

А пир покуда тек своим чередом.

Множество кур и гусей пошли под нож. Яичницу из двух сотен яиц прожорливые дворяне широкими кинжалами изничтожили с не меньшей быстротой, чем перед тем куски сочной свеженины. Копченые вырезки, окорока, колбасы, хранившиеся с зимы, исчезали, едва коснувшись стола.

Князь ел мало, а пил еще меньше. Зато расспрашивал Подкову о делах литовских, какими интересовался, да еще о том, что в коронных землях творится. Подкова, по его словам, прежде чем двинуться на Подолию, был и в Кракове с поручениями.

– Ну твоя милость, говори, спокойно ли?

– Да нет, ясновельможный, в коронных землях свои беды. Да еще какие… Александр-Лев Костка, сын покойного Владислава Вазы, несколько недель назад убит по приказу краковского епископа.

– Как?! – воскликнул потрясенный князь. – За что?! Почему?!

– Он поднял мятеж. Да еще для чего-то, назвавшись полковником Наперским, всюду разослал подложные королевские универсалы и подлинные универсалы гетмана Хмельницкого. Звал хлопов к оружию, затем со своими людьми двинулся к венгерской границе, – коротко изложил Подкова. – Сумел, хоть людей было мало, захватить замок на берегу Дунайца, на самой границе с Венгрией, и призвал на помощь князя Ракоци. Но мадьяр промедлил, а краковский епископ, не мешкая, собрал войска и взял замок. Да и посадил Александра-Льва на кол.

– На кол… – тихо проговорил Балицкий.

– На кол – королевского сына… – перекрестился Остророжский.

И пан Юрий вспомнил, что дружен был князь Стефан с бастардом Владислава Вазы.

– Извиняйте, пан Стефан, – смущенно произнес Подкова. – Я думал, это уж ведомо вам.

Вскорости после разговора оставил их князь, пожелав напоследок на славу попировать.

Проводив его здравицей, вновь к умным разговорам вернулись.

– Как бы войны со шведом не было, – встревожился кто-то. – За королевского сына-то…

– Да, панове, – изрек слывший немалого ума человеком пан Дульский. – При конце света живем. Правильно говорят умные люди из коллегиумов иезуитских: сломаны уже четыре печати. Конь черной масти выпущен, и ангелы вострубят скоро, и облик людей приняли черти…

– Это да, вопрос! – почесывая лоб, согласился пан Мечислав Будря. – Помню, под Житомиром года четыре тому назад лавочника Герша убили за то, что оборачивался по ночам черным козлом. И думаю, ежели многих раздеть, не будь я добрым католиком, обнаружится некий хвост… Может статься, и шляхтич иной… Да хоть и сам Хмель!

– Вздор, пан Мечислав! – сказал сосед. – Ну жид – это, положим, ясно, семя дьявольское. Но гетман все ж крещенный, у него крест на груди. Сам видел в Чигирине.

– Э-э, крест на груди, – отвечал Дымский. – А хвост пан Гжесь, тоже там, где надо.

– Не верю! – повторил пан Гжесь. – Чаровники да характерники – это бабьи сказки. Сорок лет живу, а ни одного не видел!

– А вот я видел! – вдруг обронил один из литвинов Подковы, поглаживая усы. – Есть у нас в Минске ведьма самая натуральная. На метле летает на Лысую гору, где у них пиры и пляски, и скажу я вам, имеет доподлинный диплом коллегиума разных бесовских наук, какие Люцифер выдумал. С его, Люциферовой, подписью и печатью.

– А, твоя милость, ты диплом тот видал? – не сдавался Гжесь.

Разгорелся спор, оба шляхтича поссорились, чуть за сабли не схватились, но потом помирились, в знак чего расцеловались и выпили за вечную дружбу.

И вновь пошли разговоры.

С бунтовщиков да ведьм перешли на евреев – их шляхетство не любило так же, как и двух первых представителей рода человеческого.

– Я его спрашиваю: почему, мол, ты, жид, не снимаешь шапку перед шляхетной особой?! А он мне этак нагло отвечает: «Когда ясновельможный пан вернет мне долг в двести червонцев, тогда я не только сниму шапку, но и низко поклонюсь пану». Кровь во мне закипела, я взял плетку да поучил обрезанца, как должно вести себя перед шляхтичем!

– Да уж, – вступил кто-то из литвинов. – Пора пожечь их всех к ихней бесовой матери, а то уже и жизни нет. Вот сам недавно видел – жид с саблей!

Голоса звучали все громче. И опять с ростовщиков перешли на бунт.

Только и слышалось:

– Казнить и перевешать!

– Всех под корень! Чтоб до седьмого колена!

– На кол!

– Это все бесы! – твердил пан Дульский.

– Бесы не бесы, а вешать!!

Появись тут в этом уважаемом сообществе какой-нибудь бунтовщик, и его бы, несомненно, повесили или зарубили на месте (если бы только с пьяных глаз заметили).

А Балицкий сидел, подливал себе помаленьку и все оценивал гостей.

Да спрашивал потихоньку то у того, то у другого полупьяного литвина – какого тот герба и дома, в какой хоругви он ходит на войну да в какой отец его и дед ходили биться? На землях какого набольшего пана стоит его маенток? Есть ли братья? А сестры? И за кем замужем?

Ведь это лишь дурак-холоп думает, что, вздев панскую одежду да саблю, сойдет за шляхтича. Сойдет, конечно, но только до встречи со шляхтичем истинным. Особенно когда пить начнут.

Но и тут все было благополучно – все были-таки доподлинные шляхтичи. Пусть не с кости и крови, пусть в двух коленах, ну в четырех, но все ж не самозванцы да притворы.

Вот один уже, видать, разум в горилке утопив, достал саблю дедовскую да принялся резать ею колбасы на блюде и прямо кусищами в рот запихивать. Разве ж мужик так может?

А вот опять вернулись к делам королевским. Известно: шляхтича медом не пои, а дай про королевские дела поговорить!

– Думаю, как бы из-за убийства Александра шведы опять не возмутились бы? – произнес пан Дульский.

– Так и что? – храбрился пан Мыцык. – Даже если за королевского ублюдка и мстить станут – встретим так, что обратно в море полетят!

– Не скажи, брат Михась, не скажи. Шведы стрелки такие, что не дай пан Езус! Помню, во Фландрии. Как дадут залп – ни одного промаха, первый ряд ровно уложен, дружно землю целует!

– Это ты, пан Гудзь, не в обиду будь тебе сказано, с казаками да прочим быдлом на них ходил. А вот брось на них хоть любую, даже завалящую самую панцирную хоругвь – и нету шведов! Скажу тебе, всегда мы шведские ряды насквозь проходили. Как семечки лузгали!

И опять про колдунов, характерников, евреев да бунтовщиков…

Известные шляхетские беседы.

– А что, панове, – вдруг поднялся в рост пан Подкова. – Есть у меня в обозе с полдюжины бочонков доброго меда десятилетнего. Прикупил его в Гомеле по случаю. Вез пана Глуховского порадовать, ну так грех было бы столь славное собрание не угостить.

Сказано – сделано.

Вскорости два казака из сотни Подковы принесли, тужась, солидный бочонок – старый, от времени уже темный. И, вот диво, с печатью восковой, серой и оплывшей на затычке. Такие меды варят особо да хранят для случаев важных – вроде свадьбы… Ну или поминок.

Не иначе, из погреба какого пана зацного и моцного, прикинул Балицкий. Вероятно, вконец разорился хозяин, раз уж такое сокровище на торг выставил.

Тут уж гости забыли обо всем. Известно, что добрый мед всяко лучше бунтовщиков да колдунов!

Выпили по кубку, и первым свой осушил Подкова. Вот лишь немец пил так, словно бы помоев, а не доброго хмельного ему поднесли. И вправду говорят, слабовата немецкая порода против ихней, сарматской!

Как и не было бочонка. И расщедрившийся пан Ян сходил за вторым, который приволокли уже не казаки, а его шляхтичи.

Так что не все ушли с пира своими ногами.

Да только не таков старый шляхтич Балицкий, чтобы упиться до потери сознания.

Не шатаясь почти, дошел он до флигеля, где камора его была.

Тяжелела голова, непривычно клонило в сон. Хоть и прежде случалось ему выпить да съесть не меньше.

«Старею, видать!».

Прилег, прикрыл глаза. Поворочался с боку на бок.

Сон не шел. Не мог пан Юрий избавиться от чувства, что должно случиться что-то…

Точило нечто изнутри его душу, точило неотвязно…

Подумав, он встал и спустился в каморку, где дремал его ближний слуга Остап Пашута – хлопец лет двадцати, которого за ум и сметливость маршалок выделял.

– Вот что, Пашута, – молвил он, растолкав слугу. – Ты это, присматривай за гостями…

– То есть как это, пан маршалок? – не понял джурка. – Чтоб чего не украли? Аль видели чего, пан Юрий!

– Видел бы, другой был бы разговор! – отрезал шляхтич. – Просто присматривай! Знаешь ведь, что в королевстве творится…

И только после этого сон все же взял над ним верх…

И привиделся ему сон жуткий да мрачный.

Будто находится он в плену у каких-то темных монахов. Спутанный, в пещере огромной.

Прямо перед ним – алтарь гранитный, а за алтарем – как бы царские врата в храме.

И сияют они мертвенным гнилушечным светом, мерцая.

А у алтаря стоит некто высокий, в таком же монашеском облачении, как пленившие его, пана Юрия, да только словно надето оно не на человека, а… и подумать-то страшно!

Тот что-то говорит – слышны слова, тяжелые и непривычные человеческому уху, забытые много веков назад…

Голос гулко отражается от стен, въедаясь в мозг, разливаясь по нему страхом.

И вот тьма под капюшоном обратила свое внимание к старому маршалку.

И вот он уже на алтаре, и фигура в черном балахоне нависла над ним. И снова голос, читающий заклинание на древнем языке, раздается под сводами пещеры. Взмах ножа – рука медленно и неизбежно опускается к животу…

Вот-вот жадно вонзится в тело.

«Какой страшный сон!!» – подумалось пану Юрию.

И впрямь не труслив он был, но страшно стало. Самое время проснуться…

Но проснуться никак не удавалось.

Казалось, тысяча ледяных игл пронзила его, холод застыл на сердце…

Потом нож опустился, и пан закричал, пронзенный страшной, неподдельной болью.

И умер он, так и не узнав, что не во сне привиделась ему невыносимым огнем палившая нутро холодная сталь отточенного клинка.

– Ну хватит, Петро! – положил руку на плечо товарища казак. – Подох ведь уже шляхетский пес!

– Оно и верно, – ответил вахмистр да слизнул с турецкого кинжала кровь. – Будут они Басаврюка знать!..

А по улицам Остророга уже растекались группки звенящих оружием беспощадных убийц.

И некому было им помешать – все защитники валялись в дурманном ядовитом сне, навеянном неведомыми травами, что подмешал хитроумный пан Ян в пиво да мед на привале…

Нет, не все гайдуки да шляхтичи валялись пьяные вусмерть – иные все ж смогли саблю из ножен достать да раз-другой выстрелить, но мало было таких.

И врывались гогочущие победители в оглашенные храпом казармы, разоружали и связывали беспомощных шляхтичей с гайдуками князя Остророжского.

Некоторых дворян прикалывали во сне, но больше стаскивали на площадь для грядущего действа.

В замке все же несколько десятков слуг и надворных солдат смогли организовать слабый заслон на пути к княжеским комнатам. Но недолго продержались – смели их казаки.

Басаврюк рубил без пощады; каждый взмах его падал смертью. Казаки с ожесточением кололи всех вооруженных шляхтичей, пороховой дым густыми облаками ходил по залам; кровь, смешанная с рассыпанным порохом, залила паркет, на котором лежали, между множества трупов, лепные украшения потолка, обрушенные от выстрелов.

Разъяренные победители ломали мебель, били стекла и зеркала, обдирали дорогие шпалеры и гобелены…

Князь не успел пробудиться, а уже скручивали его ремнями да били нещадно, таща прочь из дворца.

Семья князя в отчаянии пыталась укрыться в костеле, но упали выбитые двери. Упали, и толпа казаков вслед за своим предводителем ворвалась в храм.

Выволокли жену князя, дочь самого Четвертинского, да трех ксенжничек, уже просватанных за Потоцких, Чарторыйских и Браницких, да сыновей.

Старший укусил казака, вязавшего его, и тот, будто цыпленку, свернул шею пятнадцатилетнему Яну-Владиславу, оказав юноше сгоряча великое благодеяние.

А на площади уже разводили костры, ставили на них большие казаны, и примерялись – поместится туда, кто целиком или частями варить заживо придется.

И те, кто вчера еще кланялся шляхте да чтил князя благодетелем, споро таскали дрова да воду.

– Ну что, княже, – обратился к связанному, полуживому Стефану Басаврюк. – Отца моего, да братьев пятерых, да детей их, что еще от груди не отняли, гетман Потоцкий в котле сварил живьем. Теперь вот моя очередь черту борщ готовить! Но ты не бойся, тебя я варить не буду…

И обратился к ждущим с горящими глазами своим людям:

– Девок княжьих возьмите… Да только не всех сразу, а то сдохнут слишком быстро.

Не было среди стащенных, согнанных, ничего не понимающих и плачущих людей лишь членов семейства покойного маршалка, которому предчувствия не помогли от господина беду отвести.

Судьба подарила им лишний год.

Ибо через год шальной казачий загон спалит хуторок Балицких. И из всей семьи спасется лишь дочка Мария, отцовская любимица, успеет убежать в лес. И проживет еще две недели, пока не наткнется на табор беженцев немецкий наемный отряд.

С гоготом выберут девчат покрасивее, загонят в пустую хату. А вечером офицеры возьмут Марысеньку к себе на пир, устроенный в разоренной церквушке.

Под утро вернется она, шатаясь, залитая слезами, а еще через час, неприметно сплетя жгут из рваной своей сорочки, повиснет тихо в темном углу…

Ничего этого не узнает мертвый Юрий Балицкий, маршалок князей Остророжских, род которых пресечется в ближайшие часы. И слава богу, что не узнает!

Не дожидаясь, пока шляхтичи придут в себя, люди Басаврюка с примкнувшими к ним подданными князей разоряли город и дворец.

Резали быков и откормленных боровов, свертывали головы гусям и кидали на возы, разоряли кладовые. Казаки разбивали княжеские саркофаги, грабили драгоценности, а кости покойников разбрасывали. Скуластый татарин, плюясь и бранясь по-своему, пытался стащить перстень с толстой кости пальца какого-то воеводы прежних времен, чья рука когда-то не раз обращала в бегство предков грабителя могил.

Разгромили шинки. Обоих шинкарей в пиве утопили, а потом еще ругали себя за горячность – доброе хмельное испортили!

Впрочем, веселились и грабили не все – кто-то и делом занимался.

Подкова шел по залам дворца, носившим следы горячей схватки.

Стены были иссечены пулями, оконные перелеты и витражи разломаны, десятки обезображенных тел валялись чуть не друг на друге. Видно, и над мертвыми телами потрудилась сабля и палаш, так велика была ненависть.

Сотник не обращал внимания, спокойно ступая прямо в кровавые лужи, какие его спутники все ж старались обойти. Портреты предков князя Остророжского, висевшие на стенах, так же были порублены и испакощены.

– Тут, что ли? – спросил он у трясущегося пленника – маленького седого человека в вытертом турецком кафтане. – Тут, пан библиотекарь?

– Точно так, ваша милость.

Казаки при участии Батыра ловко привязали несчастною к столу, на котором тот книги листал да выписки делал.

– Так скажи мне, есть ли у тебя книга одна… Привез ее прадед княжий из Москвы, при короле Сигизмунде… не припомнишь? – почти ласково справился Подкова.

И от этой ласковости редкие волосы стали дыбом на голове немолодого бакалавра Станислава Гуты. Страшнее даже стало, чем когда вырвали его из толпы по безмолвному приказу этого жуткого шляхтича да поволокли куда-то.

– Я ведь знаю, что она здесь! Отдай – и отпущу…

«Умрешь без мучений», – говорил хищный взгляд сотника.

– Не помню, милостивый пан, – выдавил из себя Станислав. – Я лишь месяц тут…

– И прежний библиотекарь тебе ничего не передавал? – добродушно усмехнулся сотник. – Зачем врешь? Добро княжье бережешь? Так нет уже князя!

– Нет, ваша милость, не передавал. Помер он. Потому князь меня и нанял.

И проклял себя в очередной раз премудрый бакалавр, что согласился на сытное да хлебное место остророжского библиотекаря, что променял должность наставника бернардинского коллегиума – пусть голодную, зато за неприступными львовскими стенами…

Что уж теперь…

– Хозяин, может, ногти ему снять? – белозубо улыбнулся татарин Батыр. – Сразу вспомнит!

Ян посмотрел в белые от ужаса глаза пожилого библиотекаря. Смотрел долго и понял: не врет.

И мысленно выругался.

Выходило, что почти даром он влез во все эти дела, даром три месяца мотался по Литве да Подолии, сколачивая сотню, даром вытащил из полоцкой тюрьмы Басаврюка, что стало в сотню червонных.

Правда, и на этот случай был дан ему приказ – сжечь все, чтобы уж точно книга не досталась никому. Но сжечь все равно придется…

Развернувшись, ударил он кулаком в лоб Станислава Гуты, и погас навеки свет в очах того. Вроде и рука у пана сотника была не такая большая, и кулак не больно тяжелый. А убил на месте – да не в висок или в переносицу как бывает, а в лоб, где кость толста и прочна.

– Ото ж! – только и нашелся сказать казак Хорько перекрестившись. – Добрый удар!

Не глядя на мертвое тело, Подкова вздохнул и вытащил с полки первую книгу…

На площади перед костелом Басаврюк творил суд над шляхтичами да приспешниками их.

Им выжигали глаза, ломали руки и ноги, сдирали кожу и обезумевших от боли поливали кипятком из казанов, где уже варились их дети.

Гайдуков, что не сложили оружия, сажали на кол или вешали за ребро и подпаливали медленным огнем.

Священников латинских и монахов, каких набралось десятка два, решили просто сжечь, но раздумали – и, тоже облив кипятком, бросили умирать долгой и страшной смертью.

– Жида, ксендза и пса на одну осину! – комментировал Басаврюк.

А пока творились все эти дела, какие даже летописцы того жестокого века не всегда пером описывали. Пока рвала четверка волов князя Стефана, да разодрать не могла (не знал Басаврюк, что надлежит человеку сперва сухожилия надрезать, а княжеского палача, который бы мог ему это подсказать, головой в костер одним из первых сунули)… В это время Подкова просматривал книги…

Брал с полок, листал, проглядывал, кидал на пол.

Батыр со стрельцами да казаками снимал с иных дорогие оклады, безжалостно топча чужеземную мудрость. Иногда люди сотника чуть не дрались из-за серебряных застежек и самоцветов. Стрелец Семен, изучая золотое тиснение, думал, скребя затылок, – нельзя ли как-нибудь его ободрать да счистить: глядишь, на десяток дукатов угорских набралось бы золота.

А Подкова все листал книги, и все чаще срывались с его надменных губ слова, какие и пьяному казаку было бы зазорно употребить.

Удача улыбнулась ему на шестисотой книге – уже за полдень, когда на шпиль костела подтянули поруганные тела княгини и дочерей, а псы уже не хотели есть шляхетского мяса.

Пролистав ветхие страницы, помнившие и Грозного царя, каким до сих пор детей в Новгороде да Риге пугают, и Лжедмитрия, и бегство ясновельможных из разоренной Москвы, пан Ян мысленно вознес молитву – не к Богу и даже не к его противнику.

– Батыр, Семен, оборвите с книг уборы самые дорогие, да побыстрее, – скомандовал шляхтич, и по говору не отличить его было от любого из подданных царя Московского.

Торопливо обернул книгу кафтаном несчастного библиотекаря.

– Когда вернусь, чтобы все закончили, – буркнул он.

Через час пьяные от горилки и крови люди увидели, как над замком княжьим поднимается дым. Тут вспомнили, что не разграблен он еще толком, кинулись тушить заполошно и почти потушили – разве что с десяток залов да библиотека дотла сгорели.

А следующим утром вышел из ворот разнесенного в пыль и прах Остророга отряд, вернее, даже три. Литвины, во главе почему-то с немцем, тысяча без малого казаков Басаврюка, что нынче уже не вахмистром был, а куренным, и совсем маленький отрядец десятка в два человек – им и командовал сотник Подкова.

– Спасибо тебе, брат Ян, – искренне обнял его Басаврюк на прощание. – Хоть и не нашей ты веры человек, а славное дело сделал! Ну как ловко ты придумал! Мне бы нипочем не догадаться! И сон-зелье сварил, и другое, что нам заснуть не дало… И пиво подсунул ловко псам княжеским…

– Да чего там сложного? – улыбнулся Подкова. – Поймал двух холопов да сказал: мол, помогите отнести бочку, что князь слугам посылает. Они своих увидели, да и ничего не заподозрили.

– Вот и я говорю: просто, а как хитро! Пошел бы ты с нами, а?!

– Нет, спасибо, брат, но дела у меня еще остались.

– Ну и ладно! А я вот, пока хоть один лях и жид на Украине остался, саблю в ножны не спрячу. Черту душу отдам! Прощай, пан сотник, может и увидимся! А все ж жаль, что с нами не идешь!

Тронулась толпа и пошла прочь – слитно, как огромное многоголовое, многорукое животное.

На месте осталась лишь горстка людей – с треть прежней сотни.

– Отъедем, пан Иоганн, – вдруг молвил Подкова. – Поговорить надо.

Отъехали.

– Ну что ж, твоя милость Иоганн, я свое обещание выполнил. Теперь Радзивиллу уже никто не помешает продать Литву шведской короне. Единственный князь Стефан был, кто на гетманство претендовать мог, помимо пана Януша.

– Благодарю тебя, уважаемый воин, – произнес на чистом русском швед. – Я попрошу, чтобы о тебе доложили моему королю, и он попросил бы брата своего, царя русского Алексия, достойно тебя вознаградить…

– А вот этого не надо, Юхан, – ответил ему сотник по-шведски. – Это дело, знаешь ли, не царское и даже не королевское.

И улыбнулся. Нехорошо улыбнулся, как палач перед тем, как пытать пленника.

– А чье же? – спросил швед, невольно поежившись.

Подкова молча указал пальцем вверх. А потом – вниз, в землю.

И опять так же усмехнулся.

– Так что, барон Тавашерна, уж лучше вы соврите своему канцлеру, который вас сюда снарядил, что это вы все придумали, глядишь, в графы пожалуют, – было произнесено опять на чистом шведском, словно говорил житель Стокгольма или Упсалы.

Побледневший швед вытянул пистоль из-за кушака. Ни единая жилка не дрогнула в лице пана Яна.

– У тебя пружина не взведена, барон, – только бросил он, вновь скалясь по-волчьи.

Лишь мимолетный взгляд бросил швед на колесцовый замок, но и этого мига хватило.

Полетел в грязь выбитый ударом сабли плашмя пистолет, с проклятиями схватился барон за отбитую ладонь.

– Ну что ты, барон, – хохотнул Подкова. – Зачем? Одно дело делаем! Поезжай к гетману, только вряд ли чего добьешься… Да то дело не мое, а твое…

Молча слез барон Юхан-Карл Тавашерна, тайный посланник канцлера шведского королевства, с коня и, пачкая дорогое сукно, вытащил из грязи дорогой итальянский пистоль.

Пружина и в самом деле была не взведена, хотя он точно помнил, как завел ее час назад особым ключом, что сейчас лежит в кошеле на поясе.

Машинально взглянул на пояс, и даже не удивился, обнаружив аккуратно срезанный шнур.

Проводил взглядом спину медленным шагом удаляющегося Подковы.

Ладно, и дьявол с ним! Лучше будет и в самом деле забыть этого славянского колдуна!

Как бы там ни было, сделана лишь половина дела. Враг союзника шведов, гетмана Радзивилла, обезврежен, и это хорошо: теперь тому никто и в самом деле не помешает. Нет в Речи Посполитой более знатного вождя. Но канцлер ясно дал понять, что союз Швеции с Дьердем Ракоци и гетманом Хмельницким – самыми главными врагами польской короны – нужен сейчас как никогда.

И Ракоци, и Хмельницкий слишком важны для будущей большой игры, ставка в которой – место сильнейшей в Европе державы, что должно принадлежать Швеции по праву.

Последний из сопровождающих барона Тавашерна всадников скрылся из виду, а «пан сотник» все смотрел в его сторону, чему-то улыбаясь.

– Ян Жигимантович, – наконец робко предложил один из двух уцелевших стрельцов, – пора, однако, и нам двигать…

С той же улыбкой, молча, Подкова тронул коня шпорами.

Так и разделились, двинувшись по трем сторонам.

Барон с двумя десятками литвинов – на юг, в поисках гетмана Богдана.

Басаврюк с остальными – на восток, к Днепру, – палить и губить шляхту.

А пан Подкова (а может, и не пан, и не Подкова) – к северу, той же дорогой, что и пришли, увозя в седельных сумах «Книгу Семи Звезд», из-за которой он и сгубил столько людей.

* * *

Шла ранняя осень 1653 года.

Люди пахали землю, рожали детей, воевали. Кто-то богател, кто-то нищал, тешил честолюбие пирами и охотами, плелись крупные и мелкие интриги…

Всякий надеялся на лучшее, не думая о худшем. И надеялись – вот-вот и кончится уже надоевшая всем война.

Как всегда.

В следующем году будет Переяславская Рада, когда привычно боящийся Варшавы царь Алексей Михайлович наконец решит вступить в игру, бросив на весы судьбы, где уже лежали польская и казачья сабли, стрелецкий бердыш.

И поднимутся вновь мужики и казаки в поход против ненавистной шляхты.

В литовских и белорусских землях смуту взялся подавить самый сильный белорусский магнат, гетман Януш Радзивилл.

Лил он кровь людскую как воду, и не зря говорили, что уж не человек он, а вурдалак, гетманом обернувшийся. Из жителей Бреста-Литовского половина осталась после визита его хоругвей.

Но и им мог бы позавидовать древний Пинск, от коего остались головешки да горстка жалких беглецов. И счастлив был Бобруйск – лишь полторы сотни голов велел срубить Радзивилл, да еще сотню посадил на кол, а раненым пленникам в великой милости своей сохранил жизнь – лишь отсекли им правую руку.

Но не для короны польской будет стараться Радзивилл, превзошедший жестокостью самого страшного Ярему Вишневецкого.

В мае пятьдесят пятого года великий гетман Януш Радзивилл вдруг универсалом своим объявит, что признает сюзереном своим и королем польским шведского короля Карла X – и ахнут все. Немедленно в Литву и Мазовию хлынули шведские регименты.

Бежал как заяц и спрятался в силезских лесах король законный Ян-Казимир, а в брошенные им польские земли двинулись шведы и хоругви Радзивилла. Но убедится король Карл, что не все повинуются слову Радзивилла и что править поляками ох как непросто – буйный и непокорный они народ.

А тут еще Россия пошла войной на Речь Посполитую. За лето и осень того года русские войска захватили Полоцк, Витебск, Мстиславль, Оршу, Могилев, а в следующем году – Минск, Пинск, Гродно, Ковано и саму столицу Литвы – Вильно.

Потом всплывет из нетей Ян-Казимир и объявит саму Богоматерь Ченстоховскую королевой Польши и великой княгиней Литовской.

Потом вдруг (вдруг?) умрет не старый еще Богдан Хмельницкий, и сцепятся в смертельной схватке его ближайший товарищ Выговский и его родной сын Юрий за гетманские клейноды.

А русский царь Алексей Михайлович начнет воевать со шведами за балтийские берега – будто мало ему будет разорванного Переяславского трактата и нестроений в собственном царстве. Будут перемирие с Русью и война со шведами и перемирие со шведами и война с Русью.

И будет вновь побеждать и даже предложит себя в князья и короли литовские и польские Алексей Михайлович.

Но и ему удачи не будет: увидит царь «всея Великия и Малыя, и Белые», как на Украине отвернутся от него казацкие старшины.

Да и в Литве обиженные царской неправдой мужики поймут, что даром надеялись на православного государя. Атаманы мужицких отрядов получат вожделенное шляхетское достоинство и перейдут к королю… Потом казаки вместе с татарами разобьют князя Пожарского под Конотопом. И дошедший до Волыни Шереметев сдастся тем самым казакам, что до того будут с ним пить и крест целовать. И будет князь Хованский в Литве трижды разбит, и так же легко, как были взяты, отойдут обратно к Речи Посполитой литовские города. И будет в царстве голод, в церкви раскол, в городах бунты.

И погонят шведы стрельцов от Балтики. Но и шведы растратят силы в войне против многих врагов сразу…

И поймет всякий, что клятвы пишутся на воде и утекают с нею…

Московиты били литвинов, литвины – стрельцов, православные – католиков, униаты – православных, казаки – всех (но пуще того – ляхов).

А потом, как волки, накинутся османы, заняв земли чуть не до Киева и угнав несчетное число людей в рабство, и лишь с великими трудами будут отогнаны.

Придут в упадок прежде пышные города, сгорят села, зарастут невспаханные поля, и несчетными могилами покроется лик земли.

Скоро, совсем скоро на огромном просторе от балтийских лесов до днепровских порогов, от богатых замков Великой Польши до убогих смоленских хатенок свершится то, что потом назовут «кровавый потоп».

И снесет он не просто города и селения, маентки и замки – снесет он каждого третьего, а то и одного из двух…

От Хортицы до Полоцка исчезнут миллионы живых душ, а если счесть всех, кого сожрало то лихолетье, – то еще и больше.

И угаснут угли того пожара спустя двадцать без малого лет, когда не будет уже в живых никого из тех, кто разжег его, вольно или невольно.

И кто знает – сколько тысяч или сотен тысяч смертей, сколько дней или лет прибавило ко всему свершившемуся то, что сделал в Остророге августовской ночью 1653 года неведомый человек со шрамом на шее?

Глава 18. ВЕЛИКОСТЬ ЯЗЫКА РОССИЙСКОГО НАРОДА.

Бородавское озеро, зима 1758 г.

Фарафонтов монастырь, основанный в 1398 году монахом московского Симонова монастыря Фарафонтом, значительно проигрывал соседней «Северной лавре» и внешне, и по достатку. Последними значительными вкладами, сделанными в обитель владыками мира сего, были подношения еще царя Михаила Федоровича. С тех пор минуло уже сто лет, и Фарафонтов постепенно пришел в упадок.

Так бывает с иными святыми местами. И не только по недостатку веры или благочестия. Монастыри, как и люди, имеют свой, отмеренный Всевышним век. Они рождаются, становятся на ноги, расцветают, а затем стареются и хиреют. Особенно же тогда, когда рядом имеется еще одна, более крупная и почитаемая обитель. Мефодиево-Белозерский затмил своего «младшего брата», оттянув на себя большую часть паломников и жертвователей.

Прибыв на место, Иван нанес визит игумену и получил благословение на осмотр монастырской библиотеки и временное изъятие из нее необходимых для академических трудов книг, «буде таковые отыщутся». В самом деле, наивно было полагать, что и здесь его ждет такая же удача, как в предыдущем монастыре. В науке подобные совпадения – большая редкость.

Брат келарь указал Баркову место в странноприимном доме, который также оказался не в пример скромнее того, что имелся в Белозерском. Поэт кисло взглянул на твердую узкую койку, покрытую жалким подобием белья, и отчего-то вспомнил свое пребывание в лаврской семинарии.

– Обед у нас в семь пополудни, – предупредил монах.

Поздненько. А живот так и бурчит с голодухи. Да и голову поправить глотком «воды жизни» отнюдь не помешало бы. Трещит-то после лесных видений.

– Я бы хотел помолиться с дороги, отче, – сказалось вдруг само собой. – Тяжеленек был путь. Кабы не заступничество небес, вряд ли бы и жив остался.

– Все в руце Господней, – чинно перекрестился инок. – А помолиться да поставить свечу можно хоть в Рождественском соборе, что Дионисий расписывал, хоть в Благовещенской аль Богоявленской церквях. Это уж какая вам приглянется, сыне.

– А есть ли где образ мученика Христофора? – поинтересовался поэт, вызвав у келаря недоумение.

– Хрис-то-фор? – по складам произнес слуга божий.

– Ну да, покровитель странствующих, от внезапной кончины избавляющий…

– Знаю, знаю, – досадливо подергал жидкую бороденку монах. – Обретался такой образ. Как раз в Рождественском. Дионисием и писанный. Да вот незадача, десять лет тому замазан был.

– Как? – не понял господин копиист.

– Так по указу ж государя Петра Алексеевича и замазан. Как противный естеству, гиштории и самой истине. Дабы не вводить православных в соблазн поклонением песьей главе.

– А как же в Софийском соборе в В-де?..

– Ну не углядел преосвященный, – развел руками инок. – Значит, в семь милости просим к трапезе.

Жизнь всегда учила поэта предусмотрительности.

Вот и сейчас он не стал дожидаться монастырского обеда, а решил заморить червячка кой-чем из собственных припасов. Еще в посаде близ Мефодиево-Белозерского предусмотрительно купил узелок пирогов. Да барон, добрая душа, увидев, как Иван мается головной болью, пожертвовал ему флягу шнапса.

Так что пир вышел горой.

Расстелив тряпицу на столе в вивлиофике, молодой человек принялся закусывать.

Шнапс у немца был знатный. В меру крепок и зело душист. Интересно, на каких таких травах настаивает бравый вояка свое пойло? Чай, из местных.

Да и пироги попались недурственные.

Хоть и постные – с капустой, горохом да рыбой, а мягкие и сами во рту тают. Знать, добрыми и умелыми руками замешено тесто.

Иван очень любил этот нехитрый продукт русской кухни. Сколько ни едал заморских разносолов, а пироги все лучше. И как выручают в трудную годину, когда в кармане печально звенит пустота и денег хватает только-то на пару кусков печеного теста с начинкой! Он как-то даже оду принялся сочинять во славу пирогов, да сбился. Не хватило слов. Хотя никогда и не жаловался на свой словарный запас.

Великость языка российского народа Колеблет с яростью неистовства погода, Раздуты вихрями безумными голов, Мешая худобу с красой российских слов. Преславные глупцы хотят быть мудрецами, Хваляся десятью французскими словцами…

– Это у тебя, брат, чего? – высунулся из-за книжных стеллажей любопытный нос.

Вслед за ним показался и его обладатель – худой (как и почти все иноки Фарафонтова) невысокий черноризец. Хранитель библиотеки.

– Извинения прошу, честной отче, – едва не подавился куском пирога Иван.

– Брат Савватий, – представился монах, несыто пожирая очами явно казавшиеся ему сказочными яства.

Поэт правильно оценил ситуацию и тут же предложил библиотекарю перекусить с ним, чем Бог послал.

Чернец тут же уселся за стол и протянул руку к угощению.

– А они, часом, не скоромные? – вопросил с дрожью в голосе.

– Ой, да что ж я, басурман какой, что ли, чтоб о Великом посте скоромное есть? – ненатурально обиделся господин копиист. – Самые что ни есть постные. Отведайте, брат.

Савватий живо запихал в рот самый большой пирог.

– С грибочками, – блаженно закатил глаза горе.

Вроде как с грибами не покупал, усомнился Иван, на дух не переносивший этого яства. Хорошо еще, что монаху достался, а то мучься опосля животом.

– А запить? – поболтал в руке флягой. – Чего вкушать всухомятку-то?

Сотрапезник с подозрением уставился на сосуд.

– Никак зелье проклятое?

– Шнапс, – подтвердил молодой человек. – Водка немецкая.

– Грех, – не то утверждая, не то спрашивая, изрек слуга божий.

– Не то грех, что в рот, а то, что изо рта, – наставительно процитировал Писание Барков.

Это были любимые слова покойного отца Семена.

– И то верно, – мигом согласился брат Савватий, выхватывая флягу из Ивановых рук.

Приложился как следует. Потому как глаза инока из печальных враз сделались веселыми и дурными.

Поэт снова поболтал возвращенной фляжкой. Там еле бултыхалось на донышке. Вздохнул даже от жалости.

– Есть ли в вашем собрании книжном что-либо особо любопытное? – решил ковать железо, пока горячо.

– Это, к примеру, что? – прошамкал набитым ртом библиотекарь.

– Вам как хозяину виднее, – уклонился от прямого ответа парень.

Самого же так и подмывало задать вопрос об «отреченных» книгах.

– Есть печатная Библия, трудами Ивана Федорова изданная, – зачал перечислять книжник. – Летописные своды времен Василия Темного и государя Иоанна Васильевича. Молитвослов греческого письма, сказывают, самого благоверного князя Владимира Мономаха. Еще латинского и немецкого письма книги…

В другой раз господин копиист непременно бы заинтересовался всеми этими сокровищами. Однако сейчас голова была занята иным.

– Сказывают, хранятся здесь некие книги из собрания патриарха Никона, – осторожно забросил удочку. – Он ведь у вас отбывал заточение…

– А кто сказывал? – напрягся Савватий и даже чуток протрезвел.

Иван мысленно вознес хвалу небесам, что не пожадничал, не стал допивать баронова зелья. Радушно протянул чернецу флягу. Тот не стал отнекиваться. Булькнуло так, что Барков не успел и оглянуться.

– Так кто молвил? – уже менее грозно осведомился библиотекарь.

– Брат Зосима из Белозерского, – соврал, недолго думая.

– А-а, – успокоился при имени коллеги инок. – Так бы сразу и говорил. Истину тебе рекли. Были здесь такие книги.

– Были? – вытянулось от дурного предчувствия лицо поэта. – И что ж с ними сделалось?

Собеседник развел руками.

– Сплыли.

– Небось в Горний Покровский передали? – едва не сплюнул от досады Иван.

И снова протрезвел взгляд брата Савватия.

– Ты откель про то ведаешь?

– Да все от рекомого ж Зосимы.

Монах почесал сначала лоб, потом поскреб затылок. Снова вернулся ко лбу.

– Нет, – затряс головой. – Не в Покровский. Хотя оттуда в минувшем году и был запрос…

– Тогда куда ж?

В ответ раздался поток горестных всхлипов и вздохов. Библиотекарь, видимо, не решался ответить:

– Провалились они…

Эк его разобрало-то от шнапса. Плетет несуразицу.

– Сгинули в болоте…

Смутная догадка забрезжила в голове Баркова.

– Это не в проклятой ли часовне? – осторожненько бросил камешек.

И попал.

– В ней самой…

Низложенный патриарх Никон даже в ссылке держал себя грозно и важно. Ровно не лишился всего в одночасье. И богатства, и власти небывалой, и царской милости.

Ох, и доставалось же от него на орехи братии Фарафонтова монастыря! То одно удумает, то иное, то третье. И при этом требовал полной себе рабской покорности, словно он по-прежнему восседал на патриаршем престоле. Даже обращаться к нему велел не иначе, как «государь» и «ваше величество». Так, как еще недавно именовал своего лучшего друга и духовного наставника подлинный государь и самодержец Алексей Михайлович.

Что ж, иноки терпели и покорствовали. Ибо каких только чудес не бывало на Руси-матушке. Глядишь, и оттает сердце царское. И призовет он былого советчика к себе на Москву, повелев вернуть все прежде отнятое.

Оно, конечно, не так мало у Никона и осталось. Надобно было поглядеть, в каких ризах расхаживал он по скромной обители. Из золотой парчи, шитой самоцветными каменьями. Да на какой посуде ел. Из кованого злата-серебра. Ну и в харче себя отнюдь не стеснял. По его указу ловили на Белозерье и доставляли к «патриаршему двору» лучшую рыбу, отстреливали в лесах отборную сытую дичь, привозили из столицы и из зарубежья тонкие вина. Отчего б и не жить в свое удовольствие?

Но скучно было привычному к всеобщему вниманию и поклонению Белозерскому заточнику. Ох, ску-учно! Маялся до сердечной тоски.

Где-то там, в центре, бушевала настоящая жизнь. Кипели страсти, затевались громкие интриги, кто-то заканчивал начатую им борьбу с раскольниками…

А он…

Загнанный, точно волк, в один из самых глухих углов царства-государства, куда и свежие вести идут столь долго, что успевают за это время плесенью покрыться.

Вот и стал Никон приискивать себе занятие, чтоб хоть чуток развеяться от тоски-печали. Сначала строительством заинтересовался. Лично руководил возведением для его персоны хором в двадцать пять комнат. Потом повелел посреди озера насыпать искусственный остров крестообразной формы.

Но и этого неугомонному святителю показалось мало.

Об эту пору ему как раз доставили с его московского подворья целый воз книг. Часть из них Никон милостиво передал в монастырскую вивлиофику. Иные же, числом около двух десятков, спрятал в особый, с хитроумным замком, сундук, стоявший в опочивальне бывшего патриарха. И доставал тогда, когда рядом не было никого из посторонних.

Братия стала замечать, что владыка как-то поутих. Бродил хмурой тенью по обители и что-то бормотал себе под нос. И ухмылялся гадко и зловеще, грозя кому-то невидимому кулаком.

В конце концов явился к отцу игумену и приказал построить на берегу озера часовню для личных нужд, чтобы там мог молиться в уединении. Дело-то благое, отчего б настоятелю было не подчиниться.

Меньше чем за год возвели. Хотели освятить, как полагается, да только Никон раскричался-расшумелся, что майская гроза. Сам освящу, говорит. Неча поперек воли князя церкви идти!

Ну на нет и суда нет. Отступились.

Однако ж замечено было, что таинственный сундук перевезли из личных Никоновых покоев в часовенку.

Затворился там патриарх и даже о еде-питье забывал, Предаваясь своим мудреным занятиям.

А чего мудреные? Так как же их назвать иначе, ежели для них святителю из окрестных деревень доставляли всевозможные травы да коренья, ну, и камни всякие.

Игумен несколько раз посылал особо смышленых братьев, чтоб разведали, что там да как. Двое вернулись ни с чем, а третий так и вовсе сгинул. Долго искали, но та и не нашли. Наверное, утоп в болоте.

Только после этих случаев завел патриарх особую охрану. Откуда-то выписал дюжину здоровенных рыжих псов. Злющих таких. Хуже волка или рыси. Но каких-то безголосых. Не лаяли вовсе. Оно и плохо. Когда человек слышит собачий лай, так хоть приготовиться может или схорониться. А тут налетали, аспиды, неслышными тенями и рвали человека в куски. Один патриарх с ними справляться и мог.

Зачали люди эту часовню десятой дорогой обходить. В особенности же страшились приближаться к ней ночью. Ибо слышались из часовни странные и страшные звуки. Точно вопли мертвецов и скрежет зубовный.

Настоятелю все это, знамо дело, не по душе было. Даже писал архиепископу в В-ду, но не получил ответа.

В конце января 1676 года случилось дело небывалое. Вдруг среди ночи разыгралась страшная буря. Перепуганные иноки, зря, как полыхает зимнее небо молниями (дело невиданное и неслыханное!), истово молились, прося у Господа милости. Решили, что настал конец света. Отец игумен велел служить заупокойную. Громко и тоскливо били колокола…

Так продолжалось некоторое время. А потом все разом кончилось. Ровно и не было ничего.

Наутро же обнаружили, что Никонова часовня ушла под землю. Провалилась по самый крест. Самому незадачливому патриарху повезло. Его тело нашли в десяти шагах от того места, где стояла храмина. Святитель был бесчувственен, но жив. А в руках сжимал малую кожаную суму, в которой лежал пяток книг – все, что осталось от его сундука. Никона отнесли в его покои, а мешок доставили отцу-игумену. Тот раскрыл мех, вытащил книги и обмер.

Патриарх сберегал и читал отреченные православной церковью сочинения, кои не совсем совпадали с божественными канонами, а то и вовсе противоречили им, – «Рафли», «Звездочетец», «Аристотелевы врата», «Чаровник», «Семизвездье», «Розгомечец»…

Ничего не сказал настоятель братии, потихоньку вернув мешок на место.

А вскорости пришли из Москвы вести, что в самый день чудной грозы скончался великий государь Алексей Михайлович.

Патриарх Иоаким, давний противник Никона, предъявил ему целый список новых обвинений, где среди прочих значились сношения бывшего патриарха с посланцами Степана Разина, а также упреки в занятиях чернокнижьем. Никона перевели в Мефодиево-Белозерский монастырь на тюремное положение. Свой мешок с книгами он увез с собой.

И что дивно, так это то, что вместе с часовней куда-то сгинули и охранявшие ее рыжие псы. Как будто тоже провалились под землю.

– Воистину чудны дела твои, Господи! – перекрестившись, завершил свой рассказ брат Савватий.

Глава 19. ПРИЗНАНИЕ.

Москва, апрель 2006 г.

Вадим сидел за рулем «тойоты» и уже минут пять пытался собрать мысли вместе.

Было семь часов с копейками – он только что закончил свой ненормированный рабочий день следователя.

Но хоть сиди на работе все двадцать четыре часа в сутки, все равно просвета в делах об убийстве двух представителей высшего общества нет и не предвидится.

Хорошо хоть, под этим соусом удалось отправить в архив три старых безнадежных дела и, может, еще пару «висяков» удастся сбросить. Но ведь это Серебровский позволил сделать авансом за раскрытие громких убийств, и если что – спросит за провал вдвойне.

Чехарда мыслей Вадима помчалась дальше с удвоенной скоростью.

Что же произошло в ту роковую ночь в доме Монго? Почему нет явного повода для убийства… или все-таки есть?

Ведь ничего, кроме пресловутой «Книги Семизвездья» не просматривается. Вполне возможно, конечно, что повод был столь необычен, как и способ убийства…

Но что толку от гипотез, если нет даже намека на главное.

Кто убил?

Кто у нас в числе подозреваемых? Да никто!

Разве что эти самые Инквизиторы…

Кстати, почему бы им уж заодно не прикончить и Гроссмана?

Между прочим, с тем письмом все не так просто… Если б его написал психопат, то уж наверняка бы объявился хоть раз, дал бы знать о себе! А тут как в воду канул!

Странно все это.

Мельком бросил на себя взгляд в зеркало заднего вида.

– Неважно выглядишь, брат, – улыбнулся себе следователь.

Он пристально смотрел на свое отражение, словно ожидая, что оно взъерепенится и скажет пару ласковых в ответ, но человек в зеркале сидел с неизменным выражением лица.

Тут Савельев едва удержался, чтобы не стукнуть себя рукой по лбу. Как он мог забыть?! Обещал же Варе заехать сегодня!

При мысли о девушке почувствовал непонятное томление. И понял: он раскопал в душе что-то важное, что-то значительное! И был явно взволнован этим открытием в себе.

Вадим весело чертыхнулся и завел мотор…

Дверь в подъезд была открыта, как и двери лифта, украшенные наскальной живописью кисти неизвестного художника, которого при поимке Вадим определил бы в «обезьянник» как мелкого хулигана.

Следователь нажал кнопку четвертого этажа.

Лифт неторопливо подался вверх. Кабина доползла до второго этажа и остановилась.

Он снова надавил кнопку и тихо выругался. Лифт прополз и вдруг остановился на третьем этаже, раскрыл дверь, словно прогоняя сыщика прочь.

Плюнув, Вадим решил подняться пешком.

Но, дойдя до Вариного этажа, замер. В тусклом свете у приоткрытой двери стояла та, кого он больше всего сейчас хотел увидеть.

Она побледнела и отшатнулась от него, прикрыв заплаканное лицо руками.

– Что ты делаешь здесь?

– Вадим, пожалуйста…

Ее лепет, готовый оборваться истерическим плачем, откровенно его испугал.

Подбежав, он приобнял девушку за плечи и провел в квартиру, выглядевшую так, будто хозяйка спешно куда-то собиралась.

Одного внимательного взгляда Савельеву хватило, чтобы понять: в квартире не просто беспорядок. Профессиональное чутье сигнализировало, что перед ним следы кражи или грабежа.

Вынутые и сложенные стопками книги, бумаги и семейные альбомы на полу, веши, вываливающиеся из приоткрытой двери шкафа…

Дверца клетки-теремка была распахнута, и недовольный ворон гулял по полу.

Вадим инстинктивно обернулся к двери.

Следов взлома не обнаружилось, да и железная дверь выглядела основательной и непрошибаемой – как и все такие двери, что на его памяти никогда не останавливали серьезных людей, когда тем было что-то очень нужно.

– Что здесь произошло? С тобой все в порядке?! – опоздало осведомился следователь.

Он и сам не заметил, как обратился к девушке на «ты».

– Твой вопрос как нельзя вовремя, – всхлипнула Варвара. – Сам видишь… Меня пытались обокрасть. Да, именно обокрасть, но или не нашли, что искали, либо искали не то, что нашли!

– Ты проверила, все на месте?

– Ничего вроде не пропало. Я ушла на рынок, хотела купить свежего мяса для Прохора. Когда я вернулась, «гости» уже покинули мое жилище. Все, что ты сейчас видишь осталось после их ухода нетронутым. Я хотела вызвать милицию, но в этот момент появился ты. Вадим, мне страшно!

– А что у тебя есть ценного в квартире? – задал он привычный вопрос.

– Немного серебряных украшений – я люблю серебро – и моя птица.

– Ну вряд ли они торгуют таким антиквариатом, – недоверчиво уточнил следователь.

– Эта птица еще у моей прабабушки жила в доме, – обиделась Варвара. – Правда, здорово, что они не тронули его?

– Кар! Кар! – подал голос ворон, пролетел через всю комнату и приземлился на тахту.

Хозяйка поспешила водворить Прохора в клетку. Пернатый нахохлился и вдруг завопил:

– Пр-риходили тати добр-ро вор-ровати!

От неожиданности Савельев сам чуть не лишился дара речи.

Он призабыл, что девушка упоминала, что ее питомец говорящий. Скрежещущий, какой-то замогильный глас Проши стал для майора настоящим потрясением.

– Он что, все понимает? – обалдело поинтересовался майор.

– Весьма вероятно, – пожала плечами журналистка. – Я сама часто пугаюсь его выходок. Иногда такое выдаст, что хоть стой, хоть падай.

– Вот бы допросить его в качестве, так сказать, свидетеля, – пошутил сыскарь. – Вдруг чего и нарыли бы. Но все равно надо вызывать ребят. Пусть посмотрят…

– Успеется, – пробормотала Варя, легонько толкая его в спину. – Пойдем, надо чаю попить.

Но, придя в кухню, в изнеможении опустилась на табурет, враз обмякнув.

Только сейчас Савельев понял, что та держится лишь диким напряжением сил.

Пересохшими губами она что-то слабо и еле слышно шептала.

Следователь наклонился к девушке и приблизил ухо к ее губам.

– Вадим, я должна вам сказать… Тебе сказать.

Она расплакалась, а потом вдруг прижалась к нему и принялась исступленно целовать.

Савельев поднял девушку на руки. Та, совсем легонькая, казалась такой слабой и беззащитной…

Вадим долго, не отрываясь, смотрел на нее, потом посильнее прижал ее к себе и на руках понес ее в комнату, спотыкаясь о валяющиеся предметы.

«Что я делаю? – твердил пресловутый внутренний голос – Я не могу позволить себе. Это нарушение профессиональной этики. И вообще, я не должен пользоваться…».

– Люби меня… – прошептала она сквозь слезы. – Я хочу этого… Не хочу быть одна!

Он нежно раздел ее и заботливо уложил ее в постель.

Голова закружилась от весеннего цветения. Он стал целовать ее лицо. Девушка обвила его руками за шею и привлекла к себе, прильнув к нему горячим стройным телом.

Голова закружилась, когда из-под снятой футболки его взору открылись крупные твердые груди с маленькими, темными, как вишни, сосками.

Слабый лучик света упал на ее глаза, в которых застыли слезы. Вадим не мог больше сопротивляться, и их тела слились в трепетном порыве.

Весь мир замкнулся меж их сомкнутых губ – да, ни больше, ни меньше, чем вся Вселенная! Прежние беды и радости, горести и мгновения счастья, чудилось, вообще перестали существовать, исчезли, растворились в этих самозабвенных движениях губ, впившихся друг в друга.

Те неведомые прежде, немыслимые ощущения, которые пробудил в них этот первый, невероятный, ослепительный поцелуй, требовали какого-то выхода.

Уже было мало лежать просто так, сливаясь только губами. Уже пошли бродить по телу Вари нетерпеливые руки Вадима, а по его спине – ее дрожащие руки, уже грудь Вари расплющилась о крепкую мужскую грудь, а бедра их вжимались друг в друга, словно хотели расплющить неведомое нечто, которое мешало им прижаться теснее, еще теснее, влиться друг в друга, стать единым существом. Уже стоны рвались из их неразрывно сомкнутых уст, уже зарождались в глубинах помутившегося сознания слова извечного вопроса – и ответа на этот вопрос, слова согласия, полной взаимной покорности, слова, которые выразили бы их иссушающую, испепеляющую жажду взаимного нераздельного, вечного обладания.

«Господи! – ударило мыслью, словно кнутом. – Да что же я делаю?».

С натугой оторвавшись от нацелованных, припухших девичьих губ, он не в силах был разомкнуть объятия.

Потом они тихо лежали в измятой постели рядом.

Вадим смотрел в потолок, к которому струился дым от его сигареты… Варвара, свернувшись калачиком, приглаживала волосы.

Голова девушки лежала у Савельева на плече, и он в наступившем продолжительном молчании наслаждался ощущением ее присутствия, легкостью ее тела, шелком ее волос на своей щеке.

Лицо ее вдруг стало отрешенно-пустым. Повернулась к Вадиму и прямо посмотрела ему в глаза.

– Я была в ту ночь у Монго, – отрапортовала громким голосом диктора.

Она ожидала его реакции, но Вадим молчал.

Сам же внутренне приготовился ко всему: от рассказа о тривиальном убийстве из ревности до признания в жутких тайнах и участии в человеческих жертвоприношениях.

Посмотрел ей в глаза, и необъяснимая печаль охватила все его существо. Все отчаянье, всю тщету и бессмысленность надежд прочитала она в его взгляде…

– Прости, я солгала тогда. Он позвонил мне не в девять вечера, а ночью, в три часа. Поднял с постели… Я едва его не обругала матом! А он… Он говорил, что я должна срочно приехать, говорил, что это будет неслыханная сенсация и что дело касается лично меня! Он был как пьяный… Или очень возбужден. Не знаю, если я что-то понимаю в людях, если моя треклятая профессия хоть в чем-то научила меня разбираться, то он говорил искренне.

Варвара умела поддерживать непринужденную беседу на светских приемах и дружеских вечеринках, но этот монолог ей давался с трудом.

– И ты поехала?..

– Ну да! Словно бес меня какой-то подтолкнул. Поймала такси, добралась до этой самой Масловки… Я даже не удивилась, что ворота не заперты…

От волнения у нее перехватило горло. Она как бы снова пережила тот ужас.

– Не помню, как бежала оттуда… Даже туфли выбросила потом: со страху, чтобы собака след не взяла. Вот, совсем одурела.

Вадим вспомнил тот день – и непривычно выбивающиеся из джинсового облика Варвары босоножки на высоченном каблуке с серебряными блестками.

Вот, значит, как…

– А потом я решила вернуться, чтобы никто меня не заподозрил. Подумала: даже если отследят разговор по записи в мобильном, можно будет сказать, что решила приехать утром.

Майор долго думал.

У всякого стража закона в жизни бывает хоть раз момент, когда, как ты ни поверни дело, а придется выбирать или между духом и буквой закона, или, что куда хуже, между законом и справедливостью.

Он хорошо понимал, что будет, если он, как и положено, даст признанию Вари законный ход.

По опыту знал: на место отсутствующего подозреваемого станет эта симпатичная, по сути, лишь начавшая жить девушка. Подписка о невыезде – хорошо, если так!

СИЗО, камера, баланда, общество лесбиянок-уголовниц… Дело у Вадима, конечно, заберут – пусть и с благодарностями… Отдадут Феликсу Кузнецову по кличке Железный Феликс (вполне соответствует натуре) или, того хуже, им займется полковник Молибога, чье имя стало кличкой среди подследственных (у него они обычно садились за то, в чем их подозревали).

– Никто не должен об этом знать! Поняла?! – Он властно и твердо посмотрел на нее, приняв решение.

– Я все поняла! – Озерская медленно опустила взор к полу и тяжело вздохнула. – Скажи, а кража… Это из-за этого?

Ее голос прозвучал виновато и мягко.

– Скажи – это все из-за этого?

Девушку снова начала колотить дрожь.

– Бедная… – Вдруг погладил ее по волосам. – Вот что. – Он посмотрел на сгущающуюся темноту за окном. – Одевайся-ка. Тут тебе, пожалуй, оставаться небезопасно. Поживешь пока у меня, а за твоей квартирой мы присмотрим.

– Нет, Вадим, – решительно покачала головой журналистка. – Я ведь… Мне нужно в В-ду. Срочно нужно… Сенсационный репортаж. У меня билет на завтра на шесть…

– Ты что?! – Майор едва удержался, чтобы не покрутить пальцем у виска. – Варя, это серьезное дело! Это опасно…

– Не волнуйся. И не подумай ничего плохого. Мне нужно работать, а в В-де я буду в безопасности! За мной Прохор присмотрит.

Из соседней комнаты тут же донеслось резкое:

Marlbr-rough s'en va-t-en guerre, Mir-ronton, mir-ronton, mir-rontaine…

– Это что? – дернулся Савельев.

Мелодия показалась ему отвратительной, хотя и отдаленно знакомой.

– Он поет, – пояснила с улыбкой Варя. – Это по-французски. Его любимая песенка о незадачливом Мальбруке; который в поход собрался.

– Вот-вот, – проворчал он. – Да только вернется ли он, бог весть.

– Если я действительно тебе небезразлична, не мешай мне, – прильнула к его груди она. – Я должна там быть! А за квартирой и в самом деле пусть твои ребятам приглянут…

Вадим колебался.

В-да…

«Где ж ты, моя черноглазая, где?..».

И какой паук наплел такие красивые и столь запутанные в-ские кружева?

В-да…

Многое могло бы измениться, если бы майор Вадим Савельев не совершил грубой профессиональной ошибки.

Он забыл спросить Варвару: не взяла ли она что-нибудь с места происшествия?

Глава 20. ТЫЧЕШЬ-ПОТЫЧЕШЬ.

Бородавское озеро, зима 1758 г.

Он не был бы самим собой, если б не решился полезть туда.

Это все равно, что долго и упорно шедшему куда-то путнику повернуться и уйти, не дойдя единого шага до цели.

Пусть он и не разгадает до конца покрытую пылью времен тайну. Однако оставить ее у себя за спиной, ретироваться, чтобы потом сожалеть об упущенном, о недоделанном, Иван не мог.

В принципе уже на следующий день его пребывания в Фарафонтове можно было со спокойной совестью возвращаться в В-ду. Как и предполагал, ничего любопытного для академического проекта в монастырской библиотеке откопать не удалось. Летописные своды, хранившиеся здесь, начинались уже с XV века. Сей период пока не интересовал господ профессоров.

Хотя и в этих свитках попадались любопытные вещи.

Не без улыбки читал поэт пометы летописцев, сделанные ими на полях своих хроник во время трудов праведных а потом по рассеянности не соскобленные с пергамента.

«Господи, долго ль еще мне трудитися, аки пчеле? Ажно рука отваливается». «Пот глаза застит». «Надобно бы у брата келаря лишних пару свечей выпросить – темно зело».

Живые голоса древности.

И все же – не то.

Однако Иван каждое утро прилежно приходил в вивлиофику, запасшись пачкой бумажных листов. Перья с чернилами ему по дружбе ссужал брат Савватий.

Почеркав-почеркав для вида бумагу, господин копиист на «некоторое время» отлучался. И в это время занимался несколько иными изысканиями. А именно: присматривал удобный железный прут потолще, чтоб можно было стылую землю ковырять или кровельный лист поддеть, а также лопату, длинную и прочную веревку, мешки и прочее снаряжение.

Обратись он за помощью к библиотекарю, тот, несомненно, пособил бы гостю в поисках. Но посвящать, кого бы то ни было, в свои планы Баркову не хотелось. Помнил реакцию молодых монашков на их с бароном попытку проникнуть в Никонову часовню. Вряд ли от местной братии стоило ожидать иной реакции. Об этом судил уже по тому трепету и ужасу, с которыми Савватий рассказывал историю проклятого места.

Не хватало ему еще конфликтов со здешним духовенством. Нажалуются преосвященному, а предугадать действия Варсонофия тяжеленько. Непредсказуем владыка.

И вообще от всего этого дела дурно пахло. Сказать по чести – смердело.

Змеи с крокодилами, объявившиеся среди зимы, рыжие псы неведомой породы, вертящиеся у провалившейся под землю часовни, запрещенные церковью книги, полусгоревший череп в костре – все это звенья одной цепи. Закрытой на большущий, прямо-таки амбарный замок.

Тычешь-потычешь, Но узка щелинка. Коль ночью не видишь, Приди в день, детинка, Приди и вложи в меня из порток, Найдешь днем дыру, конечно, в – замок.

Да вот только где ж эту дыру отыскать? А к ней бы и ключ не помешал.

Все чаще Ивану приходила в голову мысль, что ключ сей надобно искать не где-нибудь, а в Горнем Покровском монастыре. Что-то туда все звенья цепочки выстраиваются. В-жане, пугающиеся при упоминании обители, внезапный тамошний карантин, затребование монашками отреченных книг из библиотек Белозерского и Фарафонтова. В странные игры играют невесты Христовы.

И там же, за монастырскими стенами – Брюнета. Которой грозит тьма. Хорошо бы, конечно, чтобы он ошибся, неверно истолковал увиденное. А ежели не обманулся? Что тогда?

Тогда следует выручать красну девицу-зазнобу. И чем скорее, тем лучше.

К исходу третьего дня снаряжение было готово.

Он долго раздумывал, когда именно отправиться в путь.

Естество рвалось сделать это днем, противясь самой мысли лезть под землю ночью, когда особенно мощна нечистая сила. Разум же, извечный недруг чувств, велел идти к часовне как раз в темное время суток, поскольку лишь об эту пору был наименьший риск привлечь к себе внимание посторонних.

Победил конечно же разум – мерило всех вещей в этот просвещенный век.

Но, примиряясь с чувствами, рассудок предпочел промолчать, когда Иван предпринял кое-какие шаги, несовместные с учением великих просветителей человечества.

Прежде всего поэт отправился в Рождественский собор, прихватив с собой всю свою амуницию.

Здесь он поставил свечи Богородице, своему небесному патрону Ивану-воину, великомученикам Козьме и Дамиану и, на всякий случай, святому Христофору, прилепив свечу у того места, где, как ему указали, прежде находился образ псоглавого мученика, нынче замазанный.

Потом, преклонив колена, долго и тепло молился, испрашивая благословение небес на свое предприятие, а буде таковое дать невозможно, то хотя бы прощение за дерзновенный поступок. Святые сурово молчали, не подавая никакого знака. Понятное дело, сердились. Зачем ворошить то, что быльем поросло и предано церковному порицанию и забвению?

Оно и правда, зачем?

Не лучше ль смирить гордыню, обуздав стремление разума порвать путы незнания? Для кого-то и лучше, но не для него. Такова уж его натура. Потому прости, Господи, неразумное чадо свое, ведающее, что творит худое, но не могущее противиться страсти познать неведомое.

Хорошо бы еще получить пастырское благословение. И освятить снаряжение. Но как? Не подойдешь же к первому встречному чернецу с просьбой: «Благослови, честной отче, на дело сомнительное», после чего зачнешь совать ему пистолеты, шпагу да лопату с прутом и вервием.

Ладно, есть надежда на то, что уже само пребывание в святом месте сотворит с амуницией чудо. Особенно после того как все это окропится святой водой. Пузырем с оною поэт предусмотрительно обзавелся загодя, купив в монастырской свечной лавке.

Еще одной нелепицей, противной здравому смыслу, стало то, что господин копиист зарядил свои пистоли серебряными пулями.

Да-да.

Он отнюдь не манкировал странными словами, оброненными Шуваловым во время их последней встречи. Приап никогда ничего не говорит зря. Раз молвил, что не худо бы запастись оным снаряжением, знать, так и нужно поступить.

Намаялся Иван, разыскивая по столице серебряные пули. Проще было бы самому смастерить как-нибудь в ружейной мастерской Академии. Да времени уже не было и не хотелось нарываться на недоуменные вопросы товарищей. Таки сыскал в одной из лавчонок на Невском, где торговали всякими заморскими диковинами. А если бы понадеялся на то, что на месте раздобудет? Это в В-де-то? Ха-ха-ха!

Сложив свой скарб в кожаный мешок, поэт проследовал на конюшню.

Загодя приготовил более или менее правдоподобное объяснение, зачем ему понадобилась лошадь на ночь глядя. Дескать, мается он бессонницей, и врач прописал ему вечерние верховые прогулки. Не особо любопытным чернецам этого должно было хватить. Мало ль от чего с жиру бесятся эти мирские.

Оправданий не потребовалось.

Кроткий инок, присматривавший за лошадьми, удлиненным ликом и сам отчасти смахивающий на своих питомцев, ни слова не говоря, взнуздал для Ивана конька посмирнее.

– Я недолго, – сам себе не веря, молвил на прощание молодой человек.

– Да уж, – кивнул монах, – глядите, чтоб поспели к закрытию врат. А то, не приведи Господи, в степи ночевать доведется.

– Благословите, брат, – сняв треуголку, склонил голову поэт.

Теплая ладонь легла ему на темя.

– Да пребудет с вами Бог, – торжественно изрек черноризец. – И еже, и присно, и вовеки веков.

– Аминь, – закончил Барков.

Хоть и обманом, а таки получил благословение.

Вскочил в седло и глянул сверху на конюха. Неровный свет свечи замысловатым бликом лег на некрасивое лицо Инока, и Ивану вдруг показалось, что у того совсем не лошадиное, а… песье обличье.

– Господи, помогай! – пришпорил он конька.

Чем ближе к нехорошему месту, тем неуютнее становилось на сердце у поэта. Уже не раз и не два порывался поворотить назад, проклиная свою самонадеянность и безрассудство. И только глупая гордость не давала совершить единственно верный поступок.

Был бы еще хоть кто-нибудь рядом.

Тот же барон. Веселый и храбрый, пусть и немец.

Или на худой конец Прохор. С ним не скучно. Отвлекал бы от дурных мыслей. Но его пришлось оставить на попечении у хозяина «Лондона». Куда тащить болтливую птицу в странствия по монастырям? Мало что перепугает до смерти монахов, так еще и хозяину составит худую репутацию чародея и чернокнижника. Ведь, бывало, выдаст что-либо этакое из своей прошлой, еще доивановой жизни – так хоть стой, хоть падай.

Откуда лишь понабирал всего? Не иначе как от прежнего владельца, Якова Вилимыча Брюса, царствие ему небесное.

Один раз как начал ахинею нести. Иван прямо за голову схватился, думал – конец птахе приходит. А как прислушался, то разобрал не то арамейские, не то халдейские слова. Даже записал за Прошей пару более или менее связных и осмысленных фраз. Потом показал профессору Тредьяковскому.

Василий Кириллович, человек глубокой учености и поэт недюжинный, пробежав глазами строчки, выронил листок и побледнел. Затем, заикаясь, вопросил, откуда это у господина студиозуса. Барков промямлил что-то вроде того, что набрел на сей отрывок, читая один из фолиантов в университетской библиотеке. Профессор усомнился, дескать, быть того не может, чтобы в библиотеке в открытом доступе находились таковые сочинения.

Да что ж в нем такого, недоумевал Иван. Тредьяковский отвечал, что строки эти взяты из древней иудейской книги «Сефер Ецира», будто бы написанной патриархом Авраамом. Иначе же именуемой «Каббалою». Сочинение, запрещенное для чтения православной церковью.

Что такое Каббала, Барков смутно знал. Наука о том, как управлять судьбой, как с помощью слов и звуков связать видимый и невидимый миры.

Так вот чем занимался старый фельдмаршал среди всего прочего.

Вот уж кто, чай, мог бы порассказать много любопытного и о русских отреченных книгах. Небось и читывал, и даже имел под рукой. Ведь «Каббала» и «Рафли» с «Чаровником» и «Аристотелевыми вратами» – ягоды одного поля…

Как ни приструнивай коня, чтоб шагал пореже, а дорога всегда кончается неожиданно. Добежала до конца и эта.

Вечерело, но еще было довольно светло. День заметно прибавлялся.

Иван внимательно огляделся по сторонам, примечая, изменилось ли что со времени, когда он был здесь в последний раз.

Вроде бы нет.

Снег вокруг «столбика», к которому привязывал своего коня барон, не примят. Значит, никто боле не интересовался загадочной крышей.

Молодой человек с опаской покосился на то место, где были сожжены убитые псы. Там тоже припорошило. Едкий запах горелой плоти давно развеялся.

Посмотреть бы, что там за кости. Почудился ли ему тогда человечий череп или нет? Вдруг да в кострище удастся раздобыть еще какие доказательства?

Сделал пару шагов в том направлении и стал как вкопанный. Ноги не несли. Налились свинцом – и делай с ними, что хошь.

Полно. Не довольно ль с него тайн и без того? Управиться хотя бы с одной.

Решительно поворотился спиной к адской тризне. Не буди лихо, пока оно тихо.

Взялся за лопату.

К счастью, за минувшие дни не было сильных морозов – дело явно шло к весне. Земля не успела промерзнуть и разгребалась довольно легко. Уже вскорости поэт добрался до металлических пластин – кровли сгинувшей часовни. В первый раз ему не удалось хорошо их рассмотреть. Сподобился теперь.

Кровля была точно «патриаршей». Листы в полпальца толщиной изготовлены из меди, взявшейся за прошедшие сто лет патиной. Некогда, вероятно, плотно пригнанные друг к другу, сейчас они заметно покоробились. Так что Ивану без особого труда удалось вогнать между ними свой прут.

Дальше застопорилось. Толстая медь упорно не желала поддаваться напору. А тут еще и темнота обступила со всех сторон. Довелось зажигать факел, да не один, а то б и не разобрал, куда именно гнуть. Знатно было б развести костерок, но поэт боялся, что огонь будет заметен издалека. Поднатужился – ажио жилы на лбу выступили. Не обделил Бог силенкой. И постоянные занятия собой способствовали развитию и укреплению того, что дала натура и родители.

В общем, угол одной из кровельных пластин загнулся. Господин копиист присветил факелом и облегченно вздохнул. Крыто было в один лист.

Из раскуроченной дыры величиной с два или три кулака ринулся наружу теплый спертый воздух, пропитанный гнилостными миазмами. Иван отпрянул прочь. Мало ли что, еще отравиться недоставало.

Где-то в лесу заухал филин. Низкий ему поклон. И без того тошно, так он еще страху наводит. Прохора на него нет. Тот бы живо пугачу клюв утер. Передразнил бы так, что ночной страж сам не рад был, связавшись с лихим вороном.

Передохнув, продолжил начатое. Уже стало полегче. Где прутком, где и руками загнул еще несколько углов. Образовалось отверстие, куда вполне мог пролезть человек его комплекции. И опять поперло изнутри тухлым выдохом. Надо бы поберечься. Лицо влажной тряпицей обмотать, что ли? Так и сделал.

Часовенная кровля жадно ощерилась зеленым зевом, норовя проглотить дерзкого, решившегося пробудить здание от векового сна. Но Иван не спешил прыгать в Ваалову пасть. Не зная броду, не суйся в воду.

Неторопливо проверил крепость балок перекрытия. Дерево не погнило. Должно выдержать. Привязал веревку, а к другому концу оной приладил крупный камень для отвеса, да и бросил его в дыру. Зачал считать, сколько пройдет времени, пока раздастся удар. Раз, два, три, четыре, пять… Ага, грохнуло. Не так и высоко.

Опущенный в отверстие факел осветил не так много пространства. Малый кусок оштукатуренных, но отчего-то не расписанных, как полагалось бы, стен. Не успели? Или заказчик не пожелал украшать свою молельню? Чего гадать, там будет видно.

Вооружившись, Иван стал медленно опускаться вниз, держа в одной руке зажженный факел. Ниже купола стены не только также не были расписаны, но и хранили на себе явственные следы сильного пожара. Как же кровельному лесу удалось уцелеть в этаком-то пекле? И сохранилось ли что внизу?

Ноги молодого человека, в конце концов, коснулись пола, подняв облако пыли. Подождав, пока та уляжется, поэт напряженно огляделся по сторонам.

Пожар и впрямь мало что пощадил из убранства помещения, но созерцание и того, что осталось, вызывало сильные сомнения: а часовня ли сие вообще? Уж больно непривычным для православного церковного сооружения было отсутствие росписей, икон (впрочем, они могли и сгореть), алтаря и распятий.

Хотя нет, некое подобие алтаря имелось, но напоминало скорее языческий жертвенник, чем предмет христианского ритуала.

По обе его стороны располагались два полуобгоревших столба. Величиной в человеческий рост и причудливой формы. Словно статуя человека с головой, но без рук и ног. Да и голова какая-то странная – гладкая, безволосая и безликая.

Иван прищурился и посмотрел по-особому.

Эка докука! Кто ж посмел, кто умудрился сотворить подобное в доме молитвы?!

Водрузить подобия мужского естества и поклоняться им. Или деревянные фаллосы не для того предназначались, а для неких более таинственных нужд?

Все может быть. Вон ведь у некоторых восточных народов, хотя б у индусов, до сих пор в храмах сберегаются сии непристойные образы. А прежде они были куда как чтимы. И халдеями, и финикийцами, и вавилонянами, и в земле египетской. Да и в просвещенной Элладе тож.

Однако то восточные и дикие народы. А чтобы тут, в сердце России? И к тому же в часовне, построенной для пусть и бывшего, но патриарха православного! Невероятно!! Нет, не зря Господь испепелил премерзкий сей вертеп! Чай, до краев исполнилась чаша терпения Его. Надобно ж осмотреть и все остальное. Сплюнув в сторону каждого из столбов, Иван подошел к алтарю. Тот был сделан из камней. Сначала подумалось, что жертвенная плита сломана. Но, присмотревшись, парень понял, что так задумывалось изначально. Алтарь по форме напоминал букву «мыслете». А еще… женское лоно. Ну да, понятное дело. Ежели фаллосы имеются, то как же тут без противоположного естества обойтись?

Свет факела выхватил какую-то надпись, начертанную на лицевой части алтаря. Господин копиист смахнул с нее пыль.

Греческий. Надо же.

«Bombo».

Припомнилось, что именно так греки именовали богиню Гекату – покровительницу охоты, пастушества, разведения лошадей, общественных занятий людей (суда, народных собраний, войн), охранительницу детей и юношества. Она же считалась Темной богиней мрака, ночных видений и чародейства. Геката наводила ужас, бродя в темноте в местах погребений и появляясь на перекрестках с пылающим факелом в руках и змеями в волосах. С ее именем связывались некоторые непристойные колдовские ритуалы, среди которых значился и обычай жриц Земной и Небесной матери приносить на Гекатин алтарь мужское естество.

Присутствие здесь фаллических символов становилось понятным.

Но по-прежнему невозможно было объяснить само наличие этого жертвенника вблизи православной обители.

Да, сей Карфаген и впрямь долженствовало разрушить!

Под ногами что-то хрустнуло. Иван пошарил там своим прутом и наткнулся на кучку костей. Приглядевшись, узнал и отшатнулся.

Кости были змеиными.

И таковых, как вскорости Барков убедился, в «часовне» было в великом множестве.

Снова змеи! Как в В-де. Что ж это такое делается, люди добрые?

А ведь неизменными атрибутами Гекаты были именно змеи, а также бич и факел. И еще… собаки. Богиню повсюду сопровождала свора диких псов. Геката любила охотиться, и охота ее – это ночная ловля среди мертвецов, могил и призраков преисподней. Собак, как правило, ей приносили и в жертву.

Сам не зная почему, повинуясь некоему внутреннему порыву, поэт вытащил из мешка флягу со святой водой и принялся брызгать ею налево и направо. Ему казалось, что там, куда падала капля чудодейственной влаги, раздавалось злобное шипение, впрочем, мгновенно и обрывавшееся.

Так, передвигаясь посолонь, он наткнулся на большой кованый сундук с откинутой крышкой. Не тот ли это, в коем хранилась тайная вивлиофика опального святителя?

Быстренько сунул нос внутрь и разочарованно скривился. Огонь сожрал все внутренности короба, превратив все в слежавшийся от времени и почти окаменевший пепел. Поковыряв в нем прутом, Иван раскопал-таки два или три клочка пергамента, на которых едва можно было различить славянские письмена и фрагменты каких-то геометрических фигур. Не «рафлевые» ли чертежи? Теперь уже не разберешь.

Больше ничего любопытного обнаружить не удалось.

А чего он ждал, пытаясь унять разочарование, утешал сам себя Ваня. Думал, что в целости и сохранности найдет Никоновы богатства? Приоткрыл завесу над старой тайной – и то дело. Понятно же, что патриарх втихомолку занимался здесь волхвованием. За что и поплатился, едва не лишившись жизни.

Надо бы выбираться.

Подпрыгнув, молодой человек ухватился за веревку и стал подниматься вверх.

И тут что-то тяжелое ударило ему в лицо.

От неожиданности поэт разжал руки и грохнулся наземь, пребольно ушибив мягкое место. Отплевываясь от пыли, поднялся на ноги и выхватил пистолет.

– Кто здесь?! – крикнул дрожащим голосом.

В ответ раздалось зловещее бурчание и новый шлепок по лицу. На этот раз щеку расцарапало чем-то острым. Добро что вовремя отвернулся, а то остаться бы ему без глаза.

Уже не раздумывая, выстрелил в шарахнувшуюся под кровлю тень из пистолета. Тою, серебряной пулей. И не промахнулся.

– Гу-гу!

Прямо на голову, сбив треуголку, рухнуло нечто.

С отвращением отмахнулся и глянул, кого же это подстрелил.

На алтаре, обливая его кровью, трепыхался в агонии здоровенный филин.

Чтоб тебе пусто было, ночное пугало! Какого рожна ты выбрался из своего леса? Угукал бы там, пугая одиноких путников да охотясь за мышами.

Но, гм…

То ли ему показалось, то ли и впрямь вокруг светлее стало? Будто не от одного сиротливого факела лился свет, а сразу от нескольких.

И не побелели ль чуток прежде закопченные дочерна столбы-фаллосы?

Неужто все из-за того, что алтарь оросила жертвенная кровь? Так что ж, не до конца развеялись древние чары?

Нет, поскорее прочь из этого дьявольского места.

Выбравшись наружу, Иван постарался привести кровлю в прежний вид. Еле хватило сил заделать дыру и забросать все землей. Дрожали руки и подкашивались ноги.

Для верности он вылил остатки святой воды на столбец, некогда венчавший сгинувший вертеп.

Уже сидя верхом на своем флегматичном коньке, заставил того потоптаться по раскопу, приминая грунт.

Пора было возвращаться.

Marlbrough s'en va-t-en guerre, Ne sait quand reviendra. Мальбрук в поход собрался, Вернется ли, бог весть…

Часть вторая. ВЕРНЕТСЯ ЛИ, БОГ ВЕСТЬ…

Глава 1. БАХУСУ.

В-да, зима 1758 г.

– Пр-риходили тати добр-ро забир-рати! – возмущенно жаловался Прохор, не в силах унять справедливое негодование.

Иван и сам видел, что в его отсутствие в снимаемые им покои кто-то наведывался. Причем довольно наглый и бесцеремонный. Не пожелавший даже скрыть следов своего визита. Все вещи были перерыты и разбросаны по комнате.

Больше всего досталось бумагам. Исписанные и чистые листы валялись тут и там. Многие были безжалостно скомканы.

Хорошо хоть, заветную тетрадку он всегда возил с собой. И еще не преуспел в книжных розысках. Не приведи господь оставить здесь какую-нибудь из отобранных для Академии монастырских рукописей! Что бы сталось с ними, попади они в руки сих новоявленных вандалов? А что бы тогда случилось с ним самим?! Подумать страшно! Не простили б ему святые отцы подобной конфузии.

– И кто бы это мог быть? – ломал голову поэт. – Кому я здесь успел толико насолить?

Ведь явное предупреждение. Не суй нос не в свои дела.

– Чер-рнецы, чер-рницы, Хр-ристовы девицы! – неожиданно каркнул ворон.

Господин копиист оторопел. Оно, конечно, Проша умница. Иногда и впопад говорит. Но большею частью просто повторяет некогда услышанные слова и фразы. А тут…

Как-то сразу в масть.

– Чернецы, говоришь? – недоверчиво покосился на питомца.

Ну это еще, положим, понятно. Варсонофьева стража не дремлет. Решила поинтересоваться, не раздобыл ли пришлец чего-либо этакого, чего ему знать не надобно.

Но монахини тут каким боком замешаны?

– Привираешь, небось, насчет черниц-то? – погрозил пальцем птице.

– Сестр-ра, гляди, панталоны! – презрительно передразнил кого-то ворон.

Взмахнул крылами и перелетел прямо на валяющийся на кровати названный предмет Иванова гардероба. Потыкал в него клювом.

– А воняют как, стр-рах! – затараторил. – Когда в последний раз стир-раны были?

Молодой человек густо покраснел. Его сомнения развеялись. Точно, были здесь бабы. Не стали бы парни к мужскому белью принюхиваться.

Но как же им всем удалось проникнуть в запертое помещение незаметно? Куда хозяин гостиницы смотрел? А прислуга? Точно поугорели все! Прямой разбой под крышей «Лондона» творится, а никому и дела нет!

Свои претензии он тут же изложил господину Селуянову.

Тот виновато шмыгал носом, недоуменно рылся пятерней в затылке, будто надеясь выскрести оттуда нахальных татей, учинивших безобразие в покоях уважаемого постояльца.

– Прощеньица просим, кормилец, – раз за разом повторял Никодим Карпович. – Недоглядели-с!

– Хорош гусь! – фыркнул Барков. – А ежели я скажу, что у меня украли сто целковых, что тогда? Ведь возвращать придется?

– Сто целковых? – вздохнул кабатчик и с сомнением огляделся по сторонам.

Гостевы пожитки по их виду и на два империала не тянули.

Иван понял, что дал маху, и тотчас поправился:

– Или важные бумаги, секретные и государственные? Вот как крикну сейчас слово и дело государевы, мигом на съезжую угодишь вместе со всеми чадами и домочадцами!

Эта угроза подействовала вернее.

Хозяин тут же побледнел и бухнулся поэту в ноги.

– Не погуби-и, батюшка! – завыл дурным голосом. – Заставь за себя век Богу моли-ить!

– Отчего допустил такое небреженье по службе?! – грозно сдвинул брови господин копиист. – Где были твои бесстыжие глаза?

– Так занят же был, – не вставая с колен, развел руками Селуянов. – Почитай, пять ден на хозяйстве никого и не было…

– Да ты, никак, и птицу мою не кормил?! – возмутился Ваня. – А коль она б издохла?

– Ой, нет-нет! – молитвенно сплел пальцы Никодим Карпович. – За ним моя младшенькая присматривала. Каждый божий день клетку чистила, зерна и водицы задавала!

– Зер-рно Пр-роше! – подтвердил ворон.

– Ну-ну! А сам где был с прислугой?

Сделал кабатчику знак, чтоб тот поднялся с пола. Селуянов, кряхтя и охая, стал на ноги.

– На том берегу обретались, – пояснил. – Помогали свояка моего хоронить, царствие ему небесное…

Троекратно перекрестился на образа.

– Постой… – оторопел поэт. – Это какого такого свояка? Не Василья ль Иваныча Кандыбина?

– Его самого, – печально подтвердил кабатчик и снова перекрестился.

– Да когда ж он помереть-то успел? Ведь на прошлой еще неделе был здоров-здоровехонек?

– То-то и оно, – вздохнул Никодим Карпович. – Все под Богом ходим, не ведая, когда придет последний час и вздох наш…

– И что ж приключилось, объясни ты толком! – потребовал взволнованный Барков.

Весть о кончине гостеприимного пекаря неприятно поразила поэта.

– Утоп, – коротко молвил хозяин.

– Где? Как?

– Провалился в прорубь. Против самого своего дома.

– Спьяну, что ль?

Селуянов покачал головой.

– Лекарь сказал, что вроде как тверезый был. Будто бы головой о что-то ударимшись, потерял равновесие и упал в воду. Там и захлебнулся.

– Так его лекарь освидетельствовал? – заинтересовался Иван, прикидывая, что надо будет расспросить этого медика.

– Ага, вместе с нашим приставом. Немчином.

О, и барон тут как тут. Уже легче. Можно и у него сведения раздобыть по старой дружбе.

Неясно что-то с этой смертью. Утонул, а перед этим получил удар по голове. Ой, темно. Словно кто концы обрубает, устраняя ненужных свидетелей.

Уж не сам ли преосвященный Варсонофий руку приложил? Так грешно ведь душегубствовать. Или во имя веры не грех? Не так ли твердят инквизиторы?

– Добро, – подытожил господин копиист, обращаясь к кабатчику. – Розыск проводить не станем, а учиненный в комнате погром пойдет в уплату за мое здесь проживание…

Селуянов обреченно кивнул, в мыслях прикидывая убытки.

– И столование… – не дал ему опомниться поэт.

– Э-э-э… – попробовал восстать падший, но, уловив негромким шепотом произнесенное «слово и дело», кивнул и во второй раз.

Чудные дела сии следовало хорошенько обмозговать. И желательно не насухо, а в компании с полуштофом, а то, гляди, и с целым.

Поэту отчего-то всегда хорошо думалось не где-нибудь, а именно в кабаке. Чему дивиться, ведь он и был «кабацким певцом», как его презрительно величали собратья по перу.

Иному стихотворцу необходимо уединение, слияние с природой, полная тишина. Чтоб не слышать никого и ничего, кроме музы. Тогда вирши текут гладко, складно, словно песня.

А вот ему нужны были шум и гам. И непременно запах сивухи, лука и селедки. Иначе – беда. Иначе не выходило ничего, кроме хвалебных од в духе Михаилы Василича Ломоносова либо переводов. Тут да, тут нужен трезвый ум и безмолвие. А то напишешь что не так, навлечешь на себя гнев высокого адресата или насмешки ученых коллег. «Что ж это вы, любезный Иван Семенович? Ай-ай-ай, батенька, да как же можно было этак-то сей пассаж Горациев истолковать? Не о том пиит толкует». И прослывешь неучем, невеждой.

Те же потаенные вирши никак невозможно было сочинять в кабинетах. Душа рвалась на волю. Туда, где обитали герои его стихов.

Само собой, речи не могло быть, чтобы засесть в «лондонской» харчевне. Постная рожа господина Селуянова не будет способствовать мыслительному процессу. Нужно завалиться в какое-нибудь иное заведение.

Заодно и владыку Варсонофия навестить не мешает.

Пожаловаться вряд ли удастся. На кого он сошлется в своих подозрениях? На говорящего ворона? Смешно.

А вот просто напомнить о своем существовании, понюхать да присмотреться стоит. Глядишь, чего и прояснится.

Как повод для визита решил использовать привезенные из Белозерья рукописи. Дескать, после прискорбного происшествия с разгромом его комнаты неизвестными он не решается хранить у себя такие ценности. Пусть полежат до его отъезда в канцелярии преосвященного под присмотром. Чай, не откажут. Все-таки церковная собственность.

Вот только возникала проблема: до этого посещения идти в кабак или после? Негоже вроде как навеселе к владыке на подворье переться. Но душа горела, требовала своего. А голова без подогреву так вовсе работать отказывалась.

В любом случае, шкалик для храбрости пропустить никогда не лишне. Да закусить получше – ни один нос не унюхает. А ужо после можно и заветный полуштоф приговорить.

Решено.

Отраду шумного народа, Красу дражайшия толпы Воспой в крыльях и губнах, ода, Внемлите, блохи, вши, клопы, Рассейтесь ныне, мысли пьяны. О! ты, что рюмки и стаканы, Все плошки, бочки, ендовы Великою объемлешь властью, Даешь путь пьяницам ко щастью Из буйной гонишь страх главы.

Кабак был не очень. Так себе. Даже дрянной.

Или это Ивану просто показалось от дурного настроения и заведение было самым что ни на есть обычным? Может, и так, да поди ж теперь разберись, когда на душе сделалось гадко.

А ведь всего-то и увидал, что двух собак, неспешно трусивших вслед за ним вдоль по улице. Эка невидаль – собаки. Но вот в чем загвоздка. Псы были рыжей масти. Точь-в-точь такие, как и на постоялом дворе Клопа. И до жути напоминали тех, что напали на его кибитку под Фарафонтовым монастырем.

Цыкнул на них, чтоб отвязались. Да где там. Ощерились, окаянные, и глазами посверкивают. И снова непривычно молчат, будто кто им языки урезал. Поднял со снегу палку, погрозил зверюгам, а потом и кинул. Не попал. Им же все едино. Бегут себе и бегут, не приближаясь вплотную, Но и не отставая.

Поэт и шастнул в первый попавшийся трактир.

Грязно, неуютно и не людно. Совсем не то, что ему было надобно.

Однако ж идти назад, на улицу, не хотелось. Так что пришлось довольствоваться синицей в жмене.

Уселся за дубовый стол у стены.

Тут же подлетел слуга и спросил, чего господин хороший изволит. Услышав, что всего-навсего косушку с соленым огурцом, паренек сделался скучным. Невелик навар будет. И все же поторопился принести испрошенное. Поставил перед посетителем и, отойдя шага на два, хмыкнул себе под нос. Не мужской заказ. Такому здоровому детине да какой-то шкалик. Полчарки – это ж на один, много на два глотка. Сей же фертик вертит рюмку в руке, нюхает, зачем-то на свет смотрит. Будто какое дорогое заморское вино пьет. Или кофей. Странный барин.

У Ивана же просто пропал аппетит на выпивку. Раз – и отрезало. Больше того, самый запах оковитой вызывал отвращение и тошноту. Он раз за разом подносил водку к устам и снова и снова ставил шкалик обратно на стол.

Надо бы чего порезче, чтоб прочистило, а не задурило ум.

Щелкнул перстами, подзывая полового.

– Нет ли квасу?

– Как не быть? – изобиделся малый. – Какого изволите?

– Мне бы остренького такого, смекаешь? Больно голову ломит…

– Клюквенный… – прищурив глаз, порылся в памяти юноша, – с хреном. В нос так и шибает. Не хуже какого венгерского.

– Давай!

Пригубив из немалой кружки напиток, Барков блаженно крякнул. Самое то. Стал жадно пить большими глотками, ощущая внезапный прилив сил и бодрости. Вот же чудодейное зелье! И кто его только придумал на радость людям?

На душе полегчало. Теперь можно и водочке уважение оказать.

Только взялся за стеклянную тонкую ножку рюмки, как кто-то загородил ему свет. Вот некстати!

Резко повернулся, чтобы дать нахалу отпор, да так и замер с открытым ртом.

У стола, переминаясь с ноги на ногу, угрюмыми черными стражами стояли Козьма с Дамианом. Ох, воронье поганое! Сами на рожон полезли.

Оно, конечно, куражу для не мешало бы пару чарок пропустить. А то с кружки квасу какой боевой пыл? Ну да ничего.

– Пойдем, выйдем, – кивнул головой на дверь Дамиан. – Поговорить надо.

Вот охальники! Вот рожи бесстыдные!

– Надо так надо! – полез из-за стола Иван.

Вина и пива покровитель, К тебе стремится шум гудка, Трактиров, кабаков правитель. И ты, что борешься с носка, Боец кулашной, и подьячий Все купно с алчностью горячей, Разбитой кулаками в пух; К сей красной песне преклоните И громкой похвале внемлите, Что мой воображает дух.

– Ну-ка, робяты, бросьте свои цепки, – едва выйдя на порог, потребовал от монахов поэт. – Давайте по-честному, на кулаках.

Юноши переглянулись.

– Кому говорю? Наземь, живо! Не заставляйте меня обнажать оружие противу лиц духовного звания!

Иноческие посохи полетели на снег. Вслед за ними отправилась и Иванова шпага.

– Ух! – ажио заколотило петербуржца от лихой удали. – Держись, братие!

С разгону налетел на того паренька, что был к нему поближе, и пребольно стукнул его рукой по загривку. Противник, даром что хлипок на вид, на ногах устоял и ответил нападающему приличным ударом под дых.

– Хек! – крякнул Барков. – Силен, ворюга!

И ногой под зад. Да кулаком в ухо. Так-то, полежи малость. А мы пока со вторым погуторим.

– Что, тати, это вам не в чужих шкафах с сундуками рыться!

В глаз, в глаз ему!

Да ты что ж, морда долгополая, царапаешься, словно баба? Или драться по-мужски не обучен? Ой, нет, ошибочка вышла. Таки что-то умеешь.

В ушах зазвенело, кровь закапала из рассеченной губы. Господин копиист сплюнул.

Тут и первый монашек очунял. Зашел со спины и обхватил Ивана ручищами, не давая пошевелиться. А его собрат принялся охаживать поэта. Да все чудно как-то. Несильными пощечинами. Как будто пытался в чувство привести.

И привел! В еще больший раж и задор.

– Береги-ись! – взвыл лесным зверем Ваня, вырываясь из тисков.

Его руки заработали мельничными лопастями, нанося удары налево и направо. Какой там кистень! Оно и кулачьем справиться не хуже любой гирьки можно.

Хрясь, бац, шмяк!

Шальная сила так и перла наружу. Вместе с ней выходили лютые думы, невеселые мысли. Так скоро и весь запал улетучился, словно пар из остывшего самовара.

Тяжело дыша, Иван Семенович оперся спиной о стену кабака.

Странно. Бил, колотил, а этим как с гуся вода. Утерли разгоряченные лица снежком и глядят исподлобья. Но не с гневом, а с жалостью.

– Отошел малость? – тихо вопросил Козьма. – Тогда следуй за нами.

– Владыка тебя кличет, – добавил Дамиан.

Источник благостей толиких, Вдруг составляя брань и мир, Из малых делаешь великих, Меняешь с рубищем мундир; Дородством иногда и туком Или по ребрам чистым стуком Снабжаешь всех, кто чтит тебя: В сей краткой песне долг последний Тебе отдавши всяк безвредный, Да будет Бахуса любя…

– А я как раз к вам направлялся, владыка, – приняв архипастырское благословение, более походившее на попытку оттолкнуть его прочь, разулыбался Ваня.

– Видишь, каково у нас мысли-то сошлись, – деланно удивился Варсонофий. – С чего бы это? – Вздохнул. – Ты лучше скажи, зачем моих парней отходил, злыдень? – прищурил хитро око.

Несмотря на сердитые слова, в его голосе не было гнева или упрека. Так, одно веселое любопытство.

– А чего они?.. – боднул головой Иван. – В моих вещах рылись, следят…

– По моему слову то было сделано, – не стал ни от чего отпираться архиепископ. – Послушание у них такое.

– Хорошо послушание! – фыркнул поэт. – И главное, за что?

– В проклятую часовню за каким… почто лазал? – выстрелил вопросом владыка.

Тон уже был сердитый.

Иван напрягся. Откуда про то преосвященному ведомо стало? Уж не сорока ли на хвосте принесла?

Попробовал отмолчаться. Потупился, заковырял носком сапога пол.

– Экий неумный, – подпер полную щеку рукою Варсонофий. – И зачем нос суешь, куда не надобно? Впрочем, не один ты таков…

И вдруг к вящему изумлению молодого человека прочел с выражением:

О вы, которых ожидает Отечество от недр своих И видеть таковых желает, Каких зовет от стран чужих, О, ваши дни благословенны! Дерзайте ныне ободрены Раченьем вашим показать, Что может собственных Платонов И быстрых разумом Невтонов Российская земля рождать.

Вот это да! Князь православной церкви читает наизусть оду Ломоносова. И впрямь новые, небывалые времена! Просто нет слов.

Варсонофий заметил удивление визитера и усмехнулся себе в бороду. То-то, милок.

– Значит, не уймешься? – не то спросил, не то констатировал архиепископ. – Ну добро. Тогда садись и слушай. Дела у нас здесь творятся дивные и обычному разуму недоступные…

Вдруг он насторожился, что-то заслышав.

– Эй, битые, полно уши-то напрягать! – крикнул. – Заходите ужо! Не помешаете.

В покои бочком протиснулись Дамиан с Козьмою. По знаку преосвященного примостились на скамье у стеночки.

– Стало быть, так…

ПСЫ ГЕКАТЫ.

Вне времени и пространства.

А вот эта жертва как раз по ИХ вкусу.

Подходит по всем статям.

И храбра, и сильна, и смекалиста. И подступиться ни с какой стороны нельзя. Нет в ней ни изъяна, ни малейшей червоточины.

Как только заинтересовала Госпожу? Обычно такие не попадают в ее сети.

Но, конечно, Хозяйке виднее. Неисповедимы ее пути. А ИХ планида покорно выполнять команды повелительницы. Скажет «Фас!», и ОНИ прыгнут и сделают свое дело.

И все же такой защиты, которая поставлена вокруг цели, ИМ давненько встречать не приходилось.

Ладно бы еще щит или заклинания какие. Так нет же!

Здесь Те вмешались, Иные.

Чем таким угодила им жертва? Пусть и без порока, так ведь и без праведности!

Доводилось, доводилось брать след таких, которые угодили под Ту охрану. Обычно такая гонитва заканчивалась худо. Хорошо еще, коли ничем. Побегают ОНИ вокруг да около, раздразненные ловлей, да и уберутся восвояси. Чаще же Те уничтожали всю свору. Так что Хозяйке приходилось набирать новых слуг. В достойных на такое место недостатка нет. Ибо велико ИХ племя, а власть Госпожи безмерна. На кого обратит внимание, тот и становится годным к службе…

За этой целью шли долго.

Нужно было, наверное, напасть сразу. Как только стали на след. Само собой, большая часть силы была бы потеряна. Зато и своих бы сохранили. А так…

Первая попытка атаковать окончилась ИХ конфузней.

Только изготовились к последнему прыжку, только жертва открылась, как откуда ни возьмись появился щит. Не тот, не настоящий, а вроде как от самой Хозяйки полученный. Что за диво? Блажит Госпожа, что ли? Или передумала? С нею такое иногда случается. Отзовет свору в самый неподходящий момент, в разгар гона. ОНИ лишь зубами щелкнут, а поделать ничего не могут. На все ее, хозяйская, воля.

Не передумала. Сама удивилась. И даже в гнев пришла. Так, что разрешила ИМ растерзать своих нерасторопных двуногих слуг. От такой поживы проку мало. Всего-то пару мгновений жизни и прибавится. Ибо не дает Хозяйка рабам таким большой силы, чтоб не приключилось от них какой беды. Душа двуногих – потемки. Так и норовят укусить руку, их же кормящую и ласкающую. ОНИ не такие, ОНИ свое место знают и никогда не дерзают занять то положение, которое не ИМ предназначено.

В другой раз вроде все должно было получиться.

Выбрали для атаки место подходящее, пустынное. А рядом еще и священное место в честь Госпожи. Возле такого щит выставить весьма трудно.

Следовало дождаться сумерек. Хозяйка выпустила ИХ раньше обычного.

Не оттого ли и не учуяли вовремя опасности?

Вожак как раз изготовился к последнему прыжку…

Гр-р-р…

И… промахнулся.

Такое случилось с ним впервые с тех пор, как он возглавил стаю.

Ошеломленный промахом, не сразу сориентировался и подставился под удар Иных. Став свидетелями гибели предводителя, ОНИ поняли, что в этот раз проиграли. Оттого и не противились шибко, когда двуногие начали их истреблять.

Двуногие ли? Наивные. Думают, что им улыбнулась удача.

Но на деле ИХ истребляли Те.

Ладно. Пусть тешатся.

Сила Хозяйки безмерна, равно как и власть и воля ее.

ОНИ еще получат свое.

Глава 2. ГОРОД, ГДЕ СУДЬБА МЕНЯ ЖДЕТ.

В-да, апрель 2006 г.

Итого, что мы имеем на руках?

Тетрадь в твердом, обтянутом кожей переплете. Бумага плотная, без водяных знаков, изрядно пожелтевшая от времени. На титульном листе черными чернилами выведен заголовок – «Девическая игрушка». Состоит из пятидесяти пяти пронумерованных листов, из которых двадцать пустые. На остальных тридцати пяти тем же почерком, что и в заглавии, разными чернилами записано двадцать стихотворений.

Открывает сборник посвящение «Приношение Белинде», за ним следуют разнообразные в жанровом отношении произведения – оды, загадки, эпитафии, надписи, эпиграммы. Последним, заключающим сочинением является «Ода Семи звездам».

Да, самое главное! На авантитуле красными чернилами сделана дарственная надпись: «Брюнете от Ивана Баркова, В-да, зима 1758 г.».

Вот она-то и привела Варвару Озерскую в этот милый губернский городок, все население которого едва составляет полмиллиона, но при этом на территории области, им возглавляемой, можно свободно разместить несколько мелких европейских государств.

Вокруг густые, непроходимые леса, полные грибов и ягод, среди которых первенствующее место занимает клюква, растущая здесь в изобилии. И чего только из нее не готовят тутошние жители. И компоты, и варенья, и желе, и соки, и морсы, и наливки, и настойки… Клюкву мочат, солят, маринуют, замораживают. Ею лечат от многих болезней, начиная от тривиальной простуды и заканчивая похмельным синдромом.

Варя, ярая любительница всевозможных ягод, не удержалась и прямо на вокзале купила баночку клюквы, протертой с сахаром. Потом в гостинице чайку попьет. Вот бы еще раздобыть некогда знаменитого на весь мир в-ского масла, так вообще пир горой устроить можно. Но, как тут же услужливо пояснили ей аборигены, все маслице уплывает прямиком в столицу, и сами они его практически не видят.

Что ж, вздохнула, на нет и суда нет.

А приличные отели тут имеются?

Отелей нет, а две-три гостиницы найдутся. В «Север» лучше не соваться. После реконструкции там так цены вздули, что мама дорогая. Почитай, тыща рублей в сутки! Где ж такое видано, люди добрые. У иных месячной зарплаты еле-еле на пару суток хватит! А вот недавно открывшийся «Лондон» – самое то. И нечего обращать внимание на громкое название. На самом деле там никакой Англией и не пахнет. Кухня нашенская, русская, и очень даже приличная. Цены тоже божеские. Максимум пять сотен за номер. Но это уж совсем крутой люкс. Администрация, опять же таки, порядочная. Блюдет марку. Нынешний хозяин, Матвей Петрович Селуянов, прямой потомок того самого Селуянова, который триста лет назад держал на том же месте постоялый двор с аналогичным названием.

Журналистка прислушалась к гласу народа, который, как известно, глас Божий.

«Лондон», естественно, оказался далеко не «Хилтоном» и не «Мариоттом», но отнюдь и не «Домом колхозника». Двухэтажное здание, стилизованное снаружи под старину а внутри напичканное современной техникой.

Не поскупившись, взяла себе люкс и не пожалела. За полторы сотни долларов в неделю (для начала определила такой срок, а там по обстоятельствам, вдруг придется и задержаться) получила двухкомнатный номер с ванной, телевизором, холодильником и кондиционером.

Надо же, и сюда цивилизация добралась. Нормальные европейские «четыре звезды». В Златоглавой, пожалуй, за такое добро и двух «Франклинов» в сутки сдерут. Помянула добрым словом вокзальных советчиков. Не наврали.

Пришлась по душе и какая-то чрезмерная суровость местной администраторши. Похожая на английскую чопорную леди, дама с такой рьяностью изучила Варин паспорт, как будто та предъявила по крайней мере справку о досрочном освобождении из мест отбытия наказания. Такая уж если вцепится в кого бульдожьей хваткой, то ни за что не отпустит. Будет держать намертво. Это хорошо. Вдруг какие осложнения – чужие здесь не пройдут.

Движимая неким внутренним чувством, предъявила церберу в юбке журналистское удостоверение, чем мгновенно завоевала теткино доверие и расположение. Особенно когда заговорщицким тоном посвятила даму в некоторые «подробности» своей «миссии».

Конечно же приехала сюда, чтобы провести журналистское расследование. Правильно. Связанное с коррупцией в губернаторском окружении. Точно. Как раз по факту незаконной приватизации молокозавода. Отсюда должно быть понятно, что она нуждается в полной конфиденциальности. А еще, нет ли в отеле надежного сейфа, где можно хранить важные документы? Ой, как здорово. Непременно упомянет в планируемом цикле статей об этом милом заведении с таким первоклассным сервисом и персоналом…

Приняв душ (к ее удивлению, горячая вода подавалась бесперебойно, без всяких обычных для глубинки графиков), решила позавтракать, а заодно и проверить, на что способны «британские» кулинары.

Нечастые командировки в провинцию от оккультно-эзотерических изданий укрепили ее в мысли, что российская провинция живет и существует единственно культом еды. Взрывы, войны, смены правительств и даже президентов интересуют периферию постольку, поскольку все это происходит на одной с нею планете. Глобальной же проблемой всегда был и остается вопрос, что будет съедено за обедом (завтраком, полдником, ужином). Хватит ли на это скудной зарплаты, был ли завоз продуктов в магазины, достаточно ли они свежие и т. п.

Вот и здесь, едва попросив меню, Варвара ужаснулась при виде пухлого фолианта, внешне напоминающего микояновскую «Книгу о вкусной и здоровой еде». Внутреннее содержание оказалось сродни форме. Десять страниц посвящалось холодным закускам, семь – горячим, пять – первым блюдам, пятнадцать – вторым (мясным и рыбным), еще пара-тройка содержали перечень спиртных и прохладительных напитков и добрых два десятка повествовали о подаваемой тут выпечке и десертах.

– И это все у вас есть? – с благоговейным ужасом поинтересовалась Варвара у официанта – изящного брюнетика с карими глазами.

Вместо ответа он склонил голову и прижал руку к груди.

– Не может быть! – не поверила гостья, лихорадочно листая меню и думая, на чем бы подловить парня. – Даже акулий плавник с бататами? В В-де?!

– В В-де, как и в Греции, все есть, – продемонстрировал эрудицию юноша. – Принести?

– Нет, спасибо. Мне, пожалуйста, что-нибудь из местной кухни. На ваш вкус.

Молодой человек мило улыбнулся.

– Тогда рекомендую салат из свежей капусты с яблочком и киви, фаршированную щуку с разварной картошечкой под сметаной, компот из ревеня и клюквенный пирог. Для завтрака – идеальный вариант. И никаких лишних калорий…

У девушки от одного перечня блюд рот наполнился слюной. Когда же она отведала всего этого, то у нее просто не достало слов, чтоб выразить свое восхищение.

– И кто у вас шеф-поваром? – расплачиваясь по счету (почти копеечному), спросила у официанта.

– Я, – просто ответил парень.

– Вы-и?! Такой молодой и уже шеф-повар? И по совместительству официант?

Юноша рассмеялся:

– Во-первых, не такой уж и молодой. Мне двадцать семь. Успел и мир повидать, и отучиться у нас и за границей. А во-вторых, не только официант, но и владелец всего этого заведения…

– О, так вы и есть… Матвей… Селуянов?

– К вашим услугам.

Это ж какими деньгами и талантами нужно обладать, чтобы так развернуться, подумала Озерская. Вот тебе и провинция. Не оскудела Русь-матушка самородками.

На сытый желудок думалось плохо. Это только в поговорке складно молвится, что голодное брюхо к учению глухо. А на самом деле все гениальные открытия делались вовсе не сытыми сибаритами, а как раз людьми, питающимися нерегулярно.

Однако времени на сладкое бездельничанье у Вари не было. Надо сосредоточиться и определиться с планом действий.

В принципе, если следовать логике вещей, то начинать распутывание загадок «Оды Семи звездам» следовало бы от печки. То есть с Питера, где жил и творил Барков.

Но что ей даст поездка в Северную Пальмиру? По сути, произведение не описывает никаких событий и фактов, связанных с полнощной столицей. Разве только то, что там некоторое время хранилась «Книга Семизвездья», изъятая из рук некоего «клобуконосца». Ну здесь более или менее понятно. Клобук – часть одежды высшего церковного иерарха. Митрополита или патриарха. Если вспомнить лекцию профессора Стрельцова, то книга побывала в собрании патриарха Никона, а тот, в свою очередь, после своего падения отбывал ссылку в нескольких в-ских монастырях.

Но вот что это за храм, «спрятанный под землю», в котором «клобуконосец» якобы совершал ритуалы в честь Кибелы? Никон, несомненно, был выдающейся личностью своего времени, однако ж обвинить его в чернокнижии… Не слишком ли? Неплохо бы свериться с архивными материалами.

Барков, как гласит надпись, побывал в В-де зимой 1758 г. Факт его таинственного исчезновения из столицы в это самое время зафиксирован в биографии поэта. Как сообщают источники, Иван Семенович на несколько недель пропал из Академии и не появлялся на службе, так что его даже пришлось разыскивать через полицию.

В четвертой строфе смутно говорится о том, что к поэту явился некий «Приапов вестник», пославший его в глухой городишко, чтобы «развеяться». Опять двадцать пять. Неужели Барков, как он сам косвенно признается здесь же, допился до того, что ему стали мерещиться античные боги? Или Приап – реальное историческое лицо, современник стихотворца? Возможно. Но получается, что это кто-то не из академической среды. Иначе бы в Академии знали о причинах и месте отлучки господина копииста.

За подобный проступок в те времена проштрафившемуся полагалось нешуточное наказание. Искали с полицией. Нашли. И… ничего. Ни малейшей кары, ни даже взбучки. Все шито-крыто. Кто мог прикрыть безобразия поэта? Не тот ли, кто покровительствовал ему на протяжении почти всей карьеры? Начиная от громкого скандала с ректором Крашенинниковым.

Однако ж; как надо было недолюбливать своего покровителя, чтобы дать ему такое двусмысленное прозвище.

Затем в оде упоминаются еще Христовы невесты, соблазненные книгой, и братья-монахи, выступившие против еретиков. Из путеводителя следовало, что до революции в городе было великое множество монастырей. Из них один женский – Горний Покровский. Сейчас не действующий. Надо будет туда наведаться, но вряд ли удастся откопать что стоящее.

В любом случае нужно было наведаться в городской архив и к краеведам. У этих всегда найдется что-нибудь этакое, что могло затеряться в официальных бумагах.

На Варварино счастье оба нужных ей заведения располагались в одном месте – городском кремле. Так гордо именовался один из бывших монастырей, после Октября превращенный в музей и приют для множества областных управлений, ведающих вопросами культуры. Как большевики еще обком своей партии здесь разместить не додумались? С них бы сталось.

Типичная средневековая церковная архитектура. Толстые стены, башни и башенки. Точь-в-точь Новодевичий. Только не красный, а белокаменный.

Веяния времени коснулись и этих мест. Путеводитель, изданный пару лет назад, уже отчасти устарел. Половина светских учреждений, еще недавно находившихся здесь, была переведена в другие здания, а занимаемые ими помещения возвращены церкви. Так, в свои прежние хоромы переселился в-ский владыка. Отстраивалась монастырская трапезная. Полным ходом шла реконструкция кафедрального Софийского собора на площади перед кремлем.

Архивисты тоже собирались перебираться.

Это было видно по суматохе, царящей в документохранилище. Коробки с бумагами стояли там и тут. Картотечные шкафчики сдвинуты в одно место.

– Сами видите, сударыня, – уныло вздохнул заместитель директора архива по научной части. – Переезжаем. Не приведи бог переживать ремонт и переезд.

– Так вы не сможете мне помочь? – огорчилась девушка.

– Ну отчего же так сразу и кручиниться, – погрозил ей пальцем архивариус и пропел красивым баритоном. – «Капитан, капитан, улыбнитесь: только смелым покоряются моря». Какой период вас конкретно интересует?

– Средина восемнадцатого века.

– А-а, – с уважением кивнул замдиректора. – Прекрасное, скажу вам, время. Город переживал тогда подлинный расцвет. Я-то грешным делом думал, что вы пришли за выписками из предреволюционных дел. Сейчас многие приходят. Ищут наследство. Хотят заявить право на недвижимость, якобы принадлежавшую их предкам.

– И успешно?

– Кто как, – усмехнулся старичок. – Бывает, что и везет людям. Причем по-крупному. Вот, например, господин Селуянов. Не знакомы? Ах, в его гостинице остановились. Вот-вот. Знаменитый кладоискатель, между прочим…

– Кладоискатель?!

Облик молодого ресторатора никак не вязался в ее воображении с образом охотника за сокровищами.

– И, заметьте, удачливый. Для начала он заявил права на участок, на котором до начала прошлого века стояла гостиница «Лондон», построенная пращурами Матвея Петровича. Заявить-то он заявил, но откуда ж парню взять денег на то, чтобы подмазать, где нужно, и поставить дело. И вот через пару месяцев является он сюда снова и оформляет право наследства на неприметный лесной участок. Маленькая такая прогалинка в пригородном лесу. Дескать, тоже его предкам принадлежала. Проверили по бумагам – все точно.

– Ну? – Журналистка была заинтригована.

– Там стояли некие развалины. Относящиеся, представьте себе, к интересующему вас периоду. Краеведы там порылись преизрядно, да так ничего, кроме домашней рухляди, и не нашли. А наш пострел, вообразите, умудрился клад отыскать. Богатейший! Да вы наверняка должны были об этом читать. Все газеты трубили. Клад разбойника Клопа…

Варя и впрямь припомнила. Тогда еще позавидовала юноше, нашедшему сокровища и заработавшему кругленькую сумму. Так вот почему ей показалась знакомой фамилия хозяина отеля!

– Да, так вот. – Архивариус положил перед девушкой пухлую папку. – Матюша, я ведь его знаю с детских лет, оказался прямым потомком и наследником душегуба. Тот Селуянов, что владел при Елизавете Петровне старым «Лондоном», приходился родным братом Клопу. Но дело не в этом. Мало ли кто и как обогащается. Матвей еще не худший вариант. Мальчик не без души и таланта. Понимает, что с кровавых денег дело начал. Потому и отдал половину найденного на церковь. Вон, Святую Софию на его средства реставрируют.

Кивнул за окно, где виднелся величественный собор.

– Копаясь в этих документах, мы сделали потрясающее открытие. Вот здесь собраны бумаги, относящиеся к делу об уничтожении шайки Клопа. Было это зимой 1758 года. И знаете, кто принимал активное участие в этой акции?

Он с торжеством взглянул на Озерскую, и у той екнуло сердце.

– Иван Барков! – выпалила громко и радостно.

– Барков? – изумился замдиректора. – При чем здесь он? Откуда б ему в В-де взяться? Нет, у нас здесь Батюшков прославился, Рубцов, а этот… стихотворец с Русским Севером никак не связан. Он, если мне не изменяет память, был столичным жителем.

Варя скисла.

– И кто тогда?

– Знаменитейший немецкий барон! Самый правдивый человек на Земле! Догадались?

– Да, да. Поразительно.

– И вот теперь, – воодушевленно продолжал вещать архивариус, – мы готовим в городском музее специальную экспозицию, посвященную столь знаменитому «земляку». Нам даже прислали пару его подлинных вещей из Боденвердера, среди которых знаменитая баронова треуголка! Немецкий атташе на той неделе приедет открывать, на пару с нашим министром культуры…

– А… Барков? Точно ничего нет в бумагах? Может, среди церковных архивов что завалялось?

– Барков и священнослужители?! – взаправду поразился ее собеседник. – Да что вы!! Они же друг друга на дух не переносили! Поверьте мне, сударыня, я знаю, что говорю. Не там ищете. Не та-ам!..

Глава 3. УЛИКА.

В-да, зима 1758 г.

Поведанное владыкой Варсонофием не хотело укладываться в голову.

Как могло случиться такое в сердце православного царства, да еще и в просвещенном XVIII веке?!

Хотя…

В Священном Писании говорится: «Беда, горе граду, иже царь в нем юн». Но коль государь хил и немощен? Тем паче ежели на престоле сидит тяжело больная женщина преклонных лет, погрязшая в сластолюбии. А страна уже который год ведет тяжелую и бессмысленную войну с сильным и опасным противником…

Еще и не такое может приключиться в губерниях, столь же отдаленных от центра, как В-ская.

Самое худое в этом поистине темном деле то, что гнездо злодеи свили не где-нибудь, а в женском монастыре. Как Иван и предполагал.

Понятно, отчего в Горнем Покровском объявлен карантин. Не хотят святые сестры, чтобы кто-то проведал про их девичьи игрушки.

Хм, хороши, однако, забавы у инокинь. Волхвование да призвание бесов языческих. Хорошо еще, что не выходит у них пока ничего. Змеи с крокодилами – вот и все результаты. Впрочем, тоже немаленькие. Город буквально напуган. Чуть ли не конца света вместе со Страшным судом люди ждут.

И в этом-то вертепе сейчас находится свет очей его.

Брюнета…

Что-то с ней? Не поглотила ль ее окончательно тень-змея?..

А владыка правильно затеял учредить «стражу». Надобно показать православным крепость и силу веры истинной. Только не всяк на такое дело сгодится. Повезло преосвященному, что среди подвластного ему Христова воинства нашлись такие самородки, как Козьма с Дамианом. Верно, суждено им стать вторыми Пересветом и Ослябей.

Как по секрету поведал Варсонофий поэту, уже спровадив братьев на вечернюю службу, за отроками давно наблюдалось нечто этакое, что выделяло их из общего сонма чернецов. Рано осиротевшие и призренные братией Спасо-Прилуцкого монастыря, Козьма и Дамиан как-то сразу начали тяготеть к лекарскому делу. Иные и десять лет учатся хитрому искусству врачевания, а толку нет, а сии двое словно родились с этим умением. Исцеляли таких немощных, от которых уже отступались статские медики.

А еще, понизив голос, сообщил архиепископ, в изгнании нечистой силы они горазды. Было два или три случая, когда их тщанием очищались бесноватые. Стоило лишь братьям обрядиться в торжественные ризы и зачать читать экзорцизмы, как злобные духи тотчас покидали облюбованную ими человеческую плоть.

Что странно, так это то, что особенной святости за ними не замечается. Живут себе, как прочие братья. Великого усердия в постах да молитве не блюдут, исключительных обетов и послушаний на себя не накладывают. Обычные юноши. И кровь иногда в них бурлит, на озорство толкая. А вот ведь, отмечены свыше.

– Так что ты в них не сомневайся, – заключил владыка их долгую и трудную беседу. – Будете друг дружке опорой. Коль, разумеется, ты еще не передумал встревать в сие дело…

При этих словах Варсонофий пронзительно посмотрел на Ивана, будто пытался заглянуть ему в душу. Парень выдержал взгляд князя церкви. Тот остался доволен твердостью духа собеседника.

Господин копиист хотел было рассказать преосвященному о своих чудных видениях, связанных с Козьмой и Дамианом, однако сдержался. Бог знает, что подумает о нем иерарх? Еще кликнет братьев да велит провести изгнание лукавого из заблудшей овцы.

Нет уж!

Omnia mea mecum porto – все мое ношу с собой, как говаривали древние латиняне.

Напрасно он отказался от предложенных владыкой саней, подумалось Ивану.

Час был поздний, и на полутемных улицах не обреталось ни души. Однако ж поэта не покидало ощущение, что кто-то или что-то следует за ним по пятам.

Он остановился и прислушался.

Тишина.

В таком беззвучии даже можно услышать, как кружатся и укладываются наземь, чтоб почить вечным сном, снежинки.

Но полно, так ли все безмолвствует?

Что это за прерывистые звуки там, за бревенчатым углом?

Э-хе, э-хе, э-хе.

Скрип качелей или колодезного журавля? Стук неплотно прикрытых ставен?

Как бы не так!

Это шум вырывающегося изо рта воздуха. Причем, судя по интенсивности дыхания, либо человек сей запыхался от быстрой ходьбы или бега, либо… Либо это вовсе не человек…

Marlbrough s'en va-t-en guerre, Ne sait quand reviendra. Мальбрук в поход собрался, Вернется ли, бог весть…

Поправил шпагу.

Эх, жаль, пистолеты с собой не прихватил. Но не переться же на архиепископское подворье с громобоями за поясом. Со шпажонкой – и то неприлично. Хорошо, что к мундиру положено, так что почти не расстается с железякой. Оно, конечно, вертел вертелом, никакого проку от нее, ежели, положим, на кого дюжего да сноровистого нарвешься. Но все же так спокойнее.

Серая тень выскользнула из-за угла.

Так и есть. Не человек. Псина. За нею вторая. И третья…

Добрались-таки.

Шпага быстрой молнией выскочила из ножен и слилась с рукой. Вдруг вид вооруженного человека да испугает бестий?

Ага, жди-дожидайся.

Лишь злобно зарычали, вздыбив шерсть на загривках.

Вот бы сейчас сгодились Варсонофьевы братчики. Да они сейчас, поди, поклоны перед образами бьют. Или предаются благочестивым размышлениям на сон грядущий.

Придется самому выкарабкиваться из сего комплота. А то лишится владыка вновь поверстанного дружинничка еще до начала его службы.

Нет уж, дудки. Так просто он не дастся в собачьи зубы, Не на того напали, вражьи отродья! Что ж, даром он, что ли, постигал премудрости фехтовального искусства под надзором лучшей шпаги Петербурга, прапорщика Галла?!

Вж-жик! Вжик!

Запела шпага в предвкушении доброй драки.

Не торопись, подружка. Тут не промахнуться бы. Иной промах живота стоит.

Итак, позитура двадцать третья, «Гром и молонья».

Или нет, скорее пятнадцатая, «Ветряная мельница». Точно, этак-то сподручнее. Вот разве вертеться волчком на одном месте долго не сдюжит.

Но отчего аспиды не нападают? Вертят острыми мордами туда-сюда, будто унюхали еще кого.

И – новый звук.

Борзый топот конских копыт.

Что-то несет он? К кому спешат на помощь?

Не встретится ль поэт наконец лицом к лицу с таинственным хозяином (или хозяйкой?) рыжих псов?

– Господин копиист! – донесся до него знакомый глас, показавшийся Ивану отраднее звука архангельской трубы. – Держитесь! Я уже здесь!

– Барон! – с восторгом вскричал Барков. – Если б вы только знали, как я рад вас видеть!

– Посторонитесь-ка, сударь!

Всадник едва не сшиб поэта с ног.

Лошадь загарцевала на месте, беспокойно фыркая и косясь на четвероногих разбойников.

Петербуржец тщетно всматривался в том направлении, откуда появился пристав. На сей раз вместе с ним не было его команды. Да и то слава Богу! Теперь ничего не страшно. Вместе они – сила. Лишь бы на помощь рыжим не пришла еще пара-тройка хвостатых собратьев.

– Вот я вас сейчас свинцом угощу! – пригрозил офицер, в руках которого появился пистолет. – Матильда, не нервничай, стой спокойно!

Это уже адресовалось лошади.

Щелк!

Ничего.

– Scheise! – выругался офицер. – Вот дерьмо! Порох отсырел!

Длинная остромордая тень метнулась, норовя вцепиться в лошадиную глотку. Матильда как-то неестественно, чуть ли не по-человечески взвизгнула и взвилась на дыбы. Всадник, не удержавшись, вылетел из седла. Грянулся оземь…

И тут же раздался грохот выстрела.

А за ним жалобный вой-вопль.

Пса, атаковавшего лошадь, подбросило вверх, после чего он упал в сугроб, засучил лапами, загарчал и затих.

Перепуганная Матильда, как видно, решив, что с нее на сегодня хватит острых ощущений, умчалась прочь. Только копыта засверкали.

– Ха! – недоуменно вертел пистолет в руках немец. – Вы это видели, сударь? Порох воспламенился от искр, посыпавшихся у меня из глаз, когда я ударился головой! Кому сказать – не поверят!

Ивану некогда было реагировать на столь спорное утверждение, поскольку на него насел крупный кобель, норовя ухватить зубами шпагу и вырвать ее из рук поэта.

Через мгновение перестал удивляться и барон, на которого набросился третий пес, явно желая отомстить за сраженного товарища.

Пристав отбросил прочь отслужившее оружие, перезаряжать которое уже не было времени, да и возможности. Сумка с припасом умчалась вместе с гривастым дезертиром.

Красноглазое отродье действовало столь стремительно что у бравого тевтона не оставалось времени даже обнажить шпагу. Пришлось положиться на крепость естественного оружия, то есть собственных рук.

Когда бестия, сбив барона с ног, навалилась на него всем своим, надобно сказать, немалым весом, он успел схватиться за распахнутые челюсти и принялся разрывать песью пасть, уподобившись Геркулесу или Самсону в сражениях оных со львами.

Ему повезло, что кожа перчаток оказалась прочной. Не французской, упаси бог, а добротной немецкой. А уж его-то земляки привыкли всю военную амуницию делать добротно. Не зря же славятся лучшею в Европе армией.

Так что острые клыки не смогли прокусить перчатки и поранить бароновы руки.

– Держитесь! – Теперь уже Барков подбадривал своего союзника. – Я сейчас приду вам на помощь!

Да где уж там идти на выручку! Тут бы самому с ворогом управиться.

Противник попался нешуточный. Почти столь же матерый, как тот, поверженный Иваном в степи вожак стаи.

А повадки какие странные! Будто и не собака вовсе, а человек.

Склонил, сволочь, голову набок, вздел глумливо левую бровь и поглядывает на Ивана, точно оценивает его возможности. Еще и слюну сплюнул презрительно.

Неприятные у них, у этих псов, взоры, однако. До сердцов пробирают.

Поэт и себе прищурился, да и взглянул на неприятеля по-особому.

Батюшки-светы! Как в воду глядел.

Мужик и есть.

Только ряженый.

Одетый в рыжую, мохнатую собачью шубу. С хвостом. К рукавам и подолу когтистые лапы приторочены. И песья глава вместо капюшона. Искусно сработано. Знать бы, каков мастер шил. Вот кого в застенки-то к графу Александру Ивановичу Шувалову отправить надобно. То-то Приап порадовался бы, стараясь допытаться, по чьему заказу и замыслу сработана бесовская одежка.

Обнаружив, кто скрывается под личиной, господин копиист почувствовал прилив уверенности в себе и своих силах. Все-таки сражаться пусть и с обернутым, но человеком, спокойнее, чем с тварью неведомой. И приноровиться можно.

Вот ликантроп сделал обманный бросок.

Ежели б Иван не видел его истинной сущности, то ударил бы этак сверху и влево, чтоб поразить чудище в голову. И наверняка промахнулся бы, потому как никакой головы на том месте и в помине не было.

А так поэт кольнул прямо в правую руку-лапу оборотня, вмиг раскровенив ее.

Враг от неожиданности замер, завороженно глядя на рану.

Барков, воспользовавшись оторопью человекопса, сделал еще один выпад, целя прямо в глаз супостата. Но в последнее мгновение тот дернулся, и удар пришелся вскользь, распоров щеку и срезав неприятелю правое ухо.

Дикий вой огласил ночную улицу.

Потерявши от боли всякое разумение, ликантроп бросился вперед, полностью раскрывшись. Чем Иван не преминул воспользоваться, вонзив свою шпагу прямо во вражью грудь. Еще и повернул оружие в ране два раза.

Оборотень замахал руками, дернулся назад, соскальзывая с вертела, и упал в снег навзничь. Господин копиист примерился, куда бы еще ткнуть, чтобы раз и навсегда покончить с тварью, но не успел.

Противник, сбросив шубу, швырнул ее в лицо не ждавшего такой проказы Баркова, а сам изо всех ног бросился с поля боя, уподобившись бароновой лошади.

– Хрен! – вырвалось у парня досадливое.

Преследовать вражину он не стал. Надобно было выручать совсем выбившегося из сил пристава.

На него напал такой же ликантроп, как и тот, что достался в поединщики самому поэту.

Но барон-то не умел глядеть особенно. Потому и не видел, что, пока он сражается с песьей личиной, разрывая мертвые челюсти, оборотень вцепился ему руками в горло. Немец же недоумевал, отчего это ему не хватает воздуха. Вроде и держит собачью голову вдали от собственной шеи, а дышать нечем.

И вдруг отпустило. И давленье челюстей на руки ослабло.

Тогда, недолго думая, храбрый пристав засунул правую руку прямо в пасть и что есть мочи дернул за язык. Пес засучил лапами.

А потом…

В руках у барона оказалась вывернутая наизнанку собачья шкура!

Это уже было выше человеческих сил, и барон на пару мгновений отключился.

Когда он пришел в себя, то первым делом спросил хлопотавшего над ним Баркова:

– Господин копиист, ведь вы же видели это?

– Что именно? – поинтересовался Иван.

– Как я вывернул наизнанку этого… пса?!

– Да-да, – подтвердил поэт, пряча улыбку.

Немец вскочил на ноги и подбоченился.

– А я всегда утверждал, что являюсь самым правдивым человеком на Земле! Мне же, представьте, не верят! Ну теперь держитесь! У меня есть трофей!

Он вытащил из снега собачью шубу-личину.

– Вот, господа Фомы неверные! Вот доказательство моих слов, моей правоты!

– Господин барон, а как вы снова оказались рядом со мной как раз тогда, когда было нужно? – в лоб ошарашил его вопросом Ваня.

Эта проблема занимала его с тех самых пор, когда с противником было покончено и два трупа надежно спрятаны под снегом в ожидании дальнейших действий архиепископской «стражи». (Надо будет сразу оповестить о происшествии владыку, решил Барков.).

– Э-э-э, – замялся офицер. – Ехал со службы домой, я же живу здесь поблизости, и случайно наткнулся на вас.

– Случайно? – переспросил с иронией поэт.

– Ну да! – невозмутимо ответствовал самый правдивый человек на Земле.

Не выписал писец какого-то указу, Не внес его в Экстракт по судному приказу. Вошел в поветье дьяк и дело то спросил. Еще-ста не готов, подьячий говорил. Взбесился Секретарь, велел подать железы, Хотел стегать плетьми, но сжалился на слезы. Е.ну только мать с наставкою сказал, Ярыгой, пьяницей, п…ой его назвал. Подьячий перед ним туда-сюда вертелся, Ей-ей-сте говорил, я пьяным не имелся. Мошенник, сукин сын, ты мне уж можешь лгать?!..

…Покончив с сим престранным делом и проводив телегу, на которую Дамиан с Козьмой погрузили трупы людей-псов, Иван уже под утро возвратился к себе в гостиницу.

Чуть ли не на пороге его встретил хозяин «Лондона».

– Чего тебе? – устало справился у господина Селуянова постоялец.

– Вам письмо-с, – подобострастно протянул Никодим Карпович серебряный поднос, на котором лежал изящный конвертик, запечатанный розовым сургучом.

– От кого?

– Не могу знать. Арап принес.

– Арап? – удивился Барков.

Откуда бы взяться в В-де арапу?

Поднялся к себе в номер, по пути разглядывая послание. Конверт чудно пах воском и… розами.

– Явился, не запылился! – приветствовал хозяина с порога Прохор. – Чем попусту бр-родить, не лучше ль др-руга накор-рмить?

– Да будет тебе угощение, ненасытный, – заверил ворона поэт. – Погоди. Вот только прочту…

В конверт был вложен билет, на котором золотой вязью было выведено:

«Господина Российской Академии копииста Баркова всепокорнейше приглашают послезавтра в пять часов пополудни в дом его высокородия поручика Р…на, коий находится на набережной, у церкви Рождества Богородицы, на прием по случаю именин ее высокородия девицы Р…й».

– И что делать станем? – решил посоветоваться с питомцем огорошенный Иван.

Но обычно говорливый Прохор, словно воды в рот набрал.

Глава 4. ПРОПАВШАЯ ЧАСОВНЯ.

Бородавское озеро, апрель 2006 г.

До автостанции было недалеко, и Варя решила прогуляться по городу.

Медленно бредя по улице, она принялась заглядываться на прохожих, витрины, дома и все остальное, что только может приковать взгляд человека бесцельно шатающегося по городу.

Оглядываясь, девушка отмечала все приметы провинциальной жизни, так отличавшейся от московской. Взгляд ее вырывал из толпы то старушек в платочках и опрятных платьях старого покроя, то мужичков в кирзовых сапогах и кепках, то старые, крашенные красным будки таксофонов – основательные, не похожие на привычные по столице легкомысленные дюралевые грибки.

В отличие от Москвы, машины здесь были большей частью отечественными «жигулями». Попадалось немало и почти сгинувших в Первопрестольной «москвичей», и даже пару раз мелькнула призраком прошлого «Победа».

А как много старых домов сохранилось на улицах В-ды, не знавшей ни лихорадки всеобщего переустройства, ни военных невзгод!

Девушка прямо-таки умилялась, видя бревенчатые двухэтажные домики на один подъезд, или бочки с квасом и пивом, оживляющие смутные воспоминания раннего детства.

Узкие улочки и дома с палисадниками ненавязчиво погружали в непередаваемое состояние, которое, подобно машине времени, переносит в прошлое… Вот, кажется, свернешь, а навстречу – тройка, мчащая Баркова.

Асфальт сменялся булыжником, может быть, уложенным еще в том самом веке, когда сюда приезжал автор «Оды Семи звездам». Или тогда еще булыжную мостовую не клали? Жаль, не спросила у Анны Серафимовны. Конечно, приметы времени были и тут – от оберток «сникерсов» под ногами до блестящих тонированным стеклом офисных зданий.

Но все равно – никакого сравнения с летящей очертя голову неизвестно куда Москвой.

Хотя народ был одет в основном более или менее современно, все же Озерской иногда казалось, что ее одежда привлекает внимание, выдавая столичную штучку.

Но нет – прямые, чуть шире обычного покроя джинсы, короткая футболка, пуловер и курточка как будто не должны были вызывать вопросы.

До автовокзала она добралась за полчаса, нашла в расписании рейс № 21 «В-да – Фарафонтово» и купила билет, отдав тридцатник, – цена не такая уж маленькая, особенно для сих небогатых краев.

Автобус был на удивление роскошным. Мощный, зализанных форм «мицубиси» с большим в-ским гербом на борту.

– Ну и ну! – удивленно изрекла Варя. – Таких и в Москве-то…

Словоохотливая дама интеллигентного вида, устроившаяся рядом на сиденье, тут же пояснила:

– А подарок это, милая! Милиция подарила. Наш местный мафиози Сеня Грач купил его для своей «бригады», чтобы на стрелки с комфортом ездить, да вот в одном автобусе их и повязали.

Журналистка пожала плечами. Как легко женщина – по виду сельская учительница – пользовалась блатным жаргоном.

Автобус выскочил из города на широкую дорогу, затем на гравийку, мягко покачиваясь на иностранных рессорах, а Варя прокручивала в памяти недавнюю беседу.

Краевед, с которым она списывалась по электронной почте, А. С. Рядно, оказался милейшей старушкой Анной Серафимовной Рядно. В одной из трех комнат флигеля на заднем дворе городского музея, где размещалось местное краеведческое общество, она внимательно выслушала рассказ Варвары, где правда была перемешана с ложью, и ответила на вопросы журналистки.

Увы, разочарований было больше, чем успехов. Точнее, ничего существенного Варя не узнала.

Местность вокруг Фарафонтова монастыря, с озерцом Бородавским и глухими лесами, и в самом деле изобиловала легендами.

Говорили, что тут стоял некий город – младший брат Китежа, – тоже исчезнувший.

Правда, легенды не уточняли толком, что именно случилось с городом. Он то ли остался на месте, но сделался невидимым, то ли ушел под воду, то ли провалился под землю.

Но до сих пор еще люди якобы слышат колокольные звоны его церквей.

Выяснилось также, что в тридцатых годах недалеко от уже закрывшейся тогда Фарафонтовской обители, километрах в полутора, был монашеский скит.

Никто до сих пор не знает, откуда пришли сюда монахи. Но почему-то народ их невзлюбил. Хотя вроде как были они люди мирные, зла никому не делали, занимались себе пчеловодством да огородничеством, разводили коз. Тем не менее, деревенских ребят ими пугали, запрещали даже приближаться к скиту.

Сельский поп честил их еретиками и даже пожаловался (Варя невольно улыбнулась) в местное отделение ОГПУ. Но приехавший уполномоченный ничего плохого в деятельности новоявленных работников церкви не нашел, что вообще-то для тех не самых гуманных времен странно само по себе.

А потом в одну ночь все эти люди исчезли. Ходили слухи, что в скит нагрянули-таки чекисты и расстреляли всех без суда и следствия, сбросив трупы в озеро. Но никаких следов этого нигде не было, да и зачем кого-то тайно расстреливать на месте всемогущему ОГПУ?

Спрашивая Анну Серафимовну обо всем этом, девушка вдруг узнала нечто такое, что заставило ее всю напрячься.

Она почуяла – вот оно!

Лет пять назад к Фарафонтовой обители, возвращенной церкви и начавшей потихоньку отстраиваться да возрождаться, потянулись паломники. Но не столько в саму обитель, сколько для каких-то странных радений: эзотерики, богоискатели, сектанты самых экзотических сект. Приезжали даже друиды – причем не российского розлива, а чуть не из самой Англии.

Пошли слухи о чудесных исцелениях и разные разговоры, вплоть до того, что именно тут располагается чуть ли не один из входов в Шамбалу. Сам собой возник даже ритуал поклонения святому месту – трижды обойти вокруг озера, читая молитву (кому именно – неважно).

– У нас вообще народ такой, – со смешком поведала старушка. – Издавна сочинять любили. Вот, например, наши раскольники долго рассказывали, что именно тут жил последний настоящий русский царь – Михаил Алексеевич Романов.

– Это какой же? – удивилась Варя. – Что-то не…

– Якобы сын Алексея Михайловича и старший брат Петра I, сохранивший старую веру, за что отец его и выгнал вон. А на царство его венчал будто бы сам опальный патриарх Никон, в то время находившийся здесь в ссылке.

– Никогда не слышала про такое, – честно призналась журналистка.

– Так это ж тайный царь, – рассмеялась Анна Серафимовна. – Настолько тайный, что о нем ничего вообще не известно. А молва о нем все идет. Даже показывают место, где этот раскольничий царь сжег себя вместе с сыновьями, когда Петр прислал солдат, чтобы захватить брата и выпытать у него все раскольничьи тайны.

Прервав речь, она указала на большой фотографический портрет мужчины в старомодном пенсне, висевший на стене.

– Всякие наши в-ские легенды Иван Семенович Корнеев любил собирать – это заместитель председателя нашего краеведческого общества. И в самом деле, много странного насобирал. Вот в середине восьмидесятых годов задумали в колхозе «Красный путь» обновить дорогу. Денег-то хватало – колхоз был богатый, машины колхозникам дарил – не то, что сейчас, – вздохнула Рядно. – Ну вот, начали копать, и нашли древнее кладбище, да странное какое: скелеты были захоронены или в стоячем положении, или полулежа. Иван Семенович даже раскопки там организовал. Жаль, мало времени было – стройка ведь. Так ничего и не нашли.

– А насчет некой провалившейся под землю часовни ничего не было слышно? – затаив дыхание, спросила Варя.

– И это уже в Москве знают?! – всплеснула руками старушка. – Да, занятный случай. У нас была легенда, что как раз там, у Борисова болота, построили часовню на зыбуне, ну она в одночасье и ушла под землю, похоронив молящихся. Так вот – в самом деле ее раскопали. Никаких покойников там, конечно, не нашли… Хотя местная епископия от нее отказалась почему-то…

– А что за часовня все-таки?

– Ну часовня и часовня – вроде даже изначально построенная под землей. Вам бы, Варя, об этом лучше сам Иван Семенович рассказал, да, жаль, умер прошлой зимой…

– И что с ним случилось? – напряглась Озерская.

– О господи, Варенька, что с человеком может случиться в семьдесят лет? – вздохнула Анна Серафимовна…

– Вылезай, дочка, – толкнула ее соседка. – Приехали. Вон и обитель…

За окном поднимались над лесом монастырские купола, поодаль в просвете деревьев виднелась синяя гладь Бородавского озера.

А у дороги, позади ржавой, облупившейся остановки, явно помнящей времена, когда слово «джакузи» было бы сочтено фамилией итальянского мафиозо, имелся базарчик.

Необычным было то, что за базарчиком раскинулся не столь большой, хотя и не маленький палаточный лагерь – видать, тех самых эзотериков.

– Ну что ж, – бодро сказала сама себе девушка. – Начнем изучение загадок и тайн места сего!

Мельком обследовав лагерь и убедившись, что в самом деле тут хватает всякого народу, и базарчик, где в глаза бросались люди в черных подрясниках, торговавшие свечами, медом и иконками, Варя направилась в ельник у озера, из светлого дня попав в угрюмоватый сумрак.

Побродив, решила передохнуть и уселась на хвойный ковер, подложив куртку. Еловые лапы напрочь скрыли ее плотным зеленым пологом.

Отсюда было видно людей, идущих вдоль берега озера с поклонами и вскидыванием рук.

Да, «ритуал» действительно имел место.

Вот показалась очередная процессия: две женщины впереди, а за ними двое мужчин. Один мужчина одет в рыжую хламиду, как у кришнаита. Они шли гуськом, бормоча какие-то молитвы или мантры.

Поравнявшись с девушкой, мужик в хламиде прервал молитву и бросил:

– Чую чужих…

И продолжил монотонно брести и бормотать.

Варе сразу стало неуютно. Что она тут, собственно, хочет найти?

Ну сунется она в монастырь, ну, даже пустят ее иноки – так ведь выгонят сразу, когда она заикнется о Баркове, – с точки зрения святых отцов, похабнике, воспевшем языческих богов.

Вернувшись, поспрашивала у людей про подземную часовню, но никто толком ничего не объяснил.

Не без труда нашла…

Старый раскоп, перегороженный потемневшей от непогод жердиной на рогульках, на склоне поросшего осиной холмика.

Видать, и в самом деле часовня была изначально подземной. Из прохода пахнуло гниловатой сыростью.

Лезть туда расхотелось. Да к тому же Варвара не озаботилась купить фонарик.

Вечерело.

Мысль переночевать где-то здесь у девушки вызывала все меньше энтузиазма. Пожалуй, надо вернуться в город, там, в скромном гостиничном номере, все обдумать, купить фонарь и где-нибудь послезавтра вновь появиться тут. Неплохо также выяснить, не осталось ли после этого самого Корнеева каких-нибудь записей? Или, может, она сделала ошибку, что не рассказала Анне Серафимовне все с самого начала?

Так, строя планы, девушка вернулась к дороге, некстати вспомнив, что последний автобус будет в девять часов и ждать его долгонько.

Покосившись на толпу у древней остановки и прикинув наличность, Варвара решила поймать попутную машину.

Ясное дело, если проезжать будет черный джип с мордоворотами и хрипящим из открытых окон шансоном, тормозить его она не будет. А вот выскочивший из-за поворота черный «Москвич-412» с немолодым усатым водителем – в самый раз.

– До В-ды не подбросите? – осведомилась девушка, когда машина притормозила рядом, повинуясь поднятой руке. – Я заплачу.

– Нам по дороге, – лишь бросил водитель, указывая на заднее сиденье.

Они тронулись, и буквально через минуту плавные покачивания машины начали навевать на Варвару сладкую полудрему.

Через пару часов она будет в номере, отоспится, поест. Можно сходить даже в ночное кафе, деньги вроде есть – глядишь, водитель много не заломит.

Стоп, он же не назвал цену!

Озерская подняла глаза, да так и обмерла. Сонливость сняло, как по мановению волшебной палочки.

В зеркале заднего вида она разглядела лицо водителя.

Напряженное, самодовольное, излучающее прямо-таки хорьковую злобу – злобу хищника, готового сомкнуть клыки на горлышке беззащитной, ничего не подозревающей пташки.

В глаза Варе бросился рубец на затылке шофера. Такой же был у Вадима на бедре: след ножевого удара.

– Шеф, – подавляя страх, молвила девушка, – поверни назад: я сумку забыла.

– Ни-че-го, – тот усмехнулся, пошевелив усами. – Завтра за ней вернешься…

– Поворачивай, козел! – выкрикнула Варвара, но голос предательски сорвался от подступившего к горлу страха.

Машина резко тормознула.

– А за козла я тебе… – заорал водитель, поворачиваясь.

Девушка, не обращая внимания, попыталась выскочить вон.

– Сидеть, сука… – негромко приказал мужчина.

В руках его появился небольшой черный пистолет.

«Ваша задача сломать сценарий нападения или опередить противника. Еще лучше сделать и то и другое…» – отчетливо вспомнила Варя уроки своего тренера Бориса Олеговича.

Теперь, похоже, его ученице предстояло претворять наставления сэнсэя в жизнь.

Она как бы в ужасе закрыла лицо руками, и ремень сумки соскользнул вниз.

– Сиди, – повторил бандит. – Доедем, куда надо… Сиди!

– Сам сиди, гад! – выкрикнула Варвара, швыряя в лицо незнакомца сумочку.

И почти одновременно хлестнула его левой ладонью по глазам, правой рукой изо всех сил рванув ручку двери.

Миниатюрный, выглядевший игрушечным черный пистолет сухо щелкнул, плюнув огнем, но Озерская уже летела в кювет, привычно сгруппировавшись – как на тренировке. Визг и мат за спиной, хлещущие по лицу ветви, пружинящая старая листва и хвоя под ногами, бешеный бег по лесу напрямик…

Сердце готово было выскочить из груди, а сама Варя – рухнуть без сил наземь, когда лес остался позади, а перед ее взором, сквозь красноватую дымку, предстала окраина деревни и тропинка с идущими навстречу тремя девочками младшего школьного возраста…

При виде ее все трое уставились на невесть откуда появившуюся тетю, а потом дружно завизжали.

Варя машинально оглядела себя.

Весь левый рукав куртки от плеча до манжеты пропитался чем-то темно-красным. Капли оттенка клюквенного сока падали в дорожную пыль.

Окружающий мир бешено завертелся перед глазами, а потом исчез во мраке.

Глава 5. БРЮНЕТА.

В-да, зима 1758 г.

Хотя владыка Варсонофий и благословил его на этот поход, все равно было как-то не по себе. Тем более что ни преосвященный, ни его верная стража, ни сном, ни духом не ведали в точности, что это за девица такая Р…на, в честь именин которой устраивался прием.

Сам поручик Р…н объявился здесь чуть больше года назад. Вроде как вышел в отставку по ранению, накопил чуток деньжат за время службы, да и решил осесть в тихом и спокойном городишке, прискучив столичною суетою. Купил по случаю дом на набережной и зажил тихо и смирно, не особенно привлекая к себе внимание городских властей. Духовными же был отмечен как человек, пренебрегающий своими обязанностями православного христианина. В церковь не ходил, никогда не исповедовался и не причащался. Ну в том ему один Бог судия.

Так что решение поручика устроить прием о Великом посту особо странным назвать было нельзя. В сей злосчастный век полного оскудения нравов и не такое увидишь.

Девица же Р…на, как все-таки удалось выяснить Дамиану с Козьмой, рекомому поручику вроде как приходилась племянницей. Наведывалась к дяде раз в полгода из столицы и также особо не выставлялась, все больше гостя в Горнем Покровском монастыре.

Факт этот не прошел мимо внимания господина копииста, и он поспешил поведать соратникам о том, что ему удалось выяснить во время поездки на озера. Дескать, была среди гостий Покровской обители такая, по чьей просьбе мать-игуменья запросила из библиотек Мефодиевского и Фарафонтова монастырей книги из разряда «отреченных». Точно утверждать, что девица Р…на и означенная интересантка – одно лицо, никто не взялся, однако ж проверить не мешало. Оттого и приняли на совете у владыки решение, что Ивану на этом кураже надобно быть непременно, а братья-монахи постерегут его подле поручикова дома и по первому же знаку придут на выручку.

Интересно, зачем он понадобился загадочному семейству? Понятное дело, приветить в доме заезжего столичного гостя всякому соблазнительно. Особенно же тому, кто и сам относительно недавно покинул этот пестрый и шумный мир. Счесться знакомыми, выяснить «из первых уст», чем живут нынче двор и свет… Ах, да мало ли тем для разговоров найдется! Но грызло подозрение, что одними светскими разговорами он не отделается.

Признаться все же, в душе Ваня надеялся, что девица не совсем ему незнакома. Зачем бы ей тогда приглашать его на торжество? Внутренний голос нашептывал поэту сладостное имя, назвать которое новым друзьям он так и не решился.

Оправдаются ли предчувствия? Увидит ли он ту, которая столь запала ему в душу?

Я в сердце жертвенник богиням ставил вечно И клялся было муз любити я сердечно, Но, видевши тебя, ту мысль я погубил. Прекрасная Брюнет, тебя я полюбил. Одна ты у меня на мысли пребываешь, Теперя ты одна все чувства вспламеняешь…

Приходилось лишь гадать да готовиться к нечаянному визиту…

– Как полагаешь, – испросил совета у Прохора, – что прилично будет надеть? И что бы такое подарить виновнице торжества? Неудобно тащиться с пустыми руками-то!

Ворон, будто весь свой долгий век только тем и занимался, что руководил молодыми людьми, собирающимися нанести визит в приличный дом, придирчиво оглядел хозяина.

– Хор-рош и так! – констатировал.

– Ты думаешь? – усомнился Барков.

С унынием порылся в своем нехитром гардеробе.

Мундир? Оно, конечно, вполне пристойно выглядит, да как-то… Не больно празднично, что ли. Все-таки не протокольное мероприятие, а приватное.

Эх, недурно бы…

В дверь осторожно поскреблись.

– Да? – отозвался на стук.

В номер вошел ливрейный лакей с большим свертком в руках. Иван изумленно уставился на нежданного посетителя. Какая нелегкая его принесла?

– Велено передать! – торжественно, с церемонным поклоном протянул слуга пакет поэту.

Тот было отшатнулся, но сверток каким-то чудом оказался у него в руках. Словно сам собой туда прыгнул.

– Кем велено? – насупился господин копиист недоверчиво, вертя так и сяк принесенное. – И что здесь?

Однако лакея уже и след простыл. И куда подевался?

Ваня понесся сломя голову за ним вдогонку, но так и не нагнал. Ну не сквозь землю же лакей провалился, в самом-то деле?

Попробовал расспросить кабатчика, но господин Селуянов только глупо хлопал глазами.

– Призаснул, батюшка! Как есть призаснул. Сморила нелегкая!

Поняв, что ничегошеньки тут не добьется, Барков воротился к себе в комнату. Авось содержимое пакета чуток прояснит дело.

Развернув кокетливую золоченую бумагу, расписанную замысловатыми вензелями и геральдическими фигурами, молодой человек оторопел. Там лежал… полный комплект мужской одежды для парадного выхода. Камзол, жилетка, панталоны, чулки и даже новая треуголка. Все недорогое, но добротное и, сразу видно, скроенное отменными мастерами (впрочем, ни одной метки, обнаружившей бы имя портного, найти не удалось). Ко всему перечисленному прилагалась черного бархата маска в пол-лица.

Значит, прием будет наподобие маскарада, рассудил Иван. Что ж, очень даже удобно для тех гостей (да и хозяев), кто не хочет быть узнанным. Эка досада, право. А он наивно полагал, что возьмет на заметку наиболее видных из тех, кто будет присутствовать в доме поручика Р…на.

Хорошенько порывшись в вещах, поэт таки обнаружил малый признак дарителя.

То был вдвое сложенный лист плотной серой бумаги (без водяных знаков и клейма производителя), на котором причудливым витиеватым почерком кто-то написал всего три слова: «Крестнику от крестного».

Непонятно. При чем здесь его, Иванов, крестный? Он уже лет семь или восемь как помер и покоится на кладбище в Сестрорецке. А ежели бы и был жив, то вряд ли у него хватило денег на столь щедрый подарок. Сам едва сводил концы с концами.

Рука, выведшая сии словеса, была явно старческой, Дрожащей. Вон, чернила разбрызгались так, что потом подчищать пришлось. И пахло от записки не так, как от принесенного арапом приглашения, – чем-то острым, неприятным. Однако признать, чем именно, господин копиист не смог. Не силен был в химии, не в пример профессору Ломоносову.

Облачась в обновки, Барков повертелся перед зеркалом. Как на него было шито. Кто же это так хорошо знает стать приезжего, что даже мерку снимать не понадобилось?

– Хор-рош! – одобрил Прохор. – Хор-рош! И пр-ри-гожий! Но будь настор-роже!

– Без тебя знаю! – огрызнулся молодой человек, одергивая камзол.

Что-то ему мешало.

Похлопал себя по груди, по бедрам. Рука наткнулась на нечто маленькое и твердое.

Хм? И это еще не конец сюрпризам?

Точно!

Извлек из кармана на свет божий плоскую коробочку.

Раскрыл.

Мать честная! Красотища неописуемая!

Жемчужная брошь в виде змейки, хватающей себя за хвост. Вместо глаза вделан махонький черный перл. Сколь же такое чудо в рублях потянет? Чай, не меньше, чем вся его новая экипировка.

Но каков «крестный», а? Обо всем позаботился. Даже о подарке для именинницы.

Оно, вестимо, и стыдно здоровому и сильному детине перебиваться подаяниями, полученными неизвестно от кого. Он ведь не куртизан какой. И не нищеброд. Сам еще заработать способен. Знать бы, от кого все сие пришло, может, и отослал бы подношения обратно. Зане поруха для чести.

– Дают – бер-ри, бьют – беги! – наставил на путь истинный ворон.

Что ж он, вслух говорил, что ли, подивился Иван. Или Прохор, как всегда, подслушал крик души своего непутевого хозяина?

Однако ж пора. Пора…

Marlbrough s'en va-t-en guerre, Ne sait quand reviendra.

Дом поручика не производил впечатления большого и роскошного. Двухэтажный деревянный особняк с неизменными колоннами и столь же неизменной резьбой. Никаких видимых признаков перестройки. Как видно, новый хозяин, вселившись сюда, отнюдь не был одержим духом преобразований. Что странно для бывшего жителя столицы. Как правило, тем, кто хоть немного пожил в больших городах, не очень уютно обитается в провинции. Вот и пытаются они пусть в малости, да подражать той своей, былой жизни.

Впрочем, поверхностное впечатление часто бывает обманчивым. Надобно и внутреннее убранство обозреть.

Что еще было непривычным, так это отсутствие гостевых экипажей у парадного крыльца. Ужель он один приглашен на прием? Или опоздал? Так нет же. Только-только прозвонили к вечерне.

На пороге Ивана встретил дюжий арап с булавой, одетый в ливрею и парик. Наверное, тот самый, что и приносил пригласительный билет к нему в гостиницу. Несколько дисгармонировала со всем его заправским видом машкерадная седая борода, прилепленная косо-криво, лишь бы живо. Но, присмотревшись, поэт разглядел, что никакая это не борода, а повязка, прикрывавшая всю правую щеку басурмана. Видно, зубы прихватило у бедолаги. Оно и не дивно по такой-то промозглой и холодной погоде.

Лакей как-то недобро посмотрел на гостя. Хрюкнул себе под нос неразборчивое, а затем распахнул дверь. Оттуда пахнуло теплом. Заслышалась и музыка.

Молодой человек прошел в сени, где попал в руки еще одного арапа. Сей был поприветливее первого. Заулыбался, оскалив белоснежные, идеальной формы и сохранности зубы.

– Милости просим, вашество! – на довольно чистом русском языке молвил слуга, низко кланяясь. – Как доложить прикажете?

Ваня протянул ему пригласительный билет. Арап развернул, пробежал надпись глазами. (Вот ведь диво – и читать обучен! Может, он и не арап вовсе, а ряженый русак с вычерненной дегтем рожей?).

– Прошу за мной, – снова поклонился чернокожий, указывая рукою на нарядную, резную дверь.

Они прошли. Сначала лакей, а за ним и поэт.

– Его благородие Академии Российской копиист Иван Семенов Барков! – громко и торжественно возгласил арап.

И вновь скрылся в прихожей.

Да уж, «благородие», скривился парень. Видали мы таких «благородий»…

По заведенным еще во времена Петра Великого ассамблейным уставам, ни хозяин, ни хозяйка не вышли приветить новоприбывшего гостя.

Тем более что как раз пора было начинать бал. Дамы и кавалеры уже выстроились в два ряда, друг напротив друга, приготовившись к контрдансу – церемониальному танцу, открывавшему празднества.

Барков повертел головой. Бальная зала была не огромной, однако ж приличных размеров. Тут вполне могло поместиться до десятка, а то и больше пар. Сейчас их было как раз десять.

К поэту подошел стройный вертлявый господинчик, по всей видимости, распорядитель бала, и указал место в мужском ряду. Пару Ване составила недурная на вид дама, рассмотреть все прелести которой мешало домино и лиловая полумаска.

Раздались звуки торжественной, медленной музыки, похожей на размеренный марш. Как на Иванов вкус, оркестр играл очень даже недурно. Не уступал даже иному столичному. Вот тебе и провинция. Где же откопал таких виртуозов господин поручик? И во что они ему стали?

Кавалеры и дамы принялись делать поклоны и реверансы сначала соседям, а потом друг другу. Затем первая пара сделала круг влево и опять встала на свое место. То же самое произвела вторая пара, а следом и прочие.

Церемониальные танцы, а паче же контрдансы, Иван не любил. Его откровенно утомляли хождения по кругу, бесконечные прогулки по залу, реверансы и поклоны. То ли дело хоть менуэт. Менуэт танцевали одна, две, а иногда и три пары. При исполнении менуэта можно было не соблюдать чинопочитание. Более того, протанцевав один раз, кавалер или дама могли повторять танец с новыми партнерами, выбранными по собственному желанию.

А лучшее время бала – это когда кончались церемониальные танцы, в которых принимало участие большинство гостей, и начинался «польский». Он хорош тем, что движения в нем непринужденные и естественные.

Среди своих однокашников Барков считался недурным танцором. По крайней мере старался не пропускать уроков Самуила Шмита, а пару раз ему даже посчастливилось поработать под наблюдением самого Жана Батиста Ланде, с именем которого связано открытие в России первой танцевальной школы.

Напарница, видимо, оценила мастерство своего партнера. Заулыбалась. Ее реверансы стали более радушными, а приседания – низкими. Ивану сверху открывались такие соблазнительные видения, что прямо горло перехватывало.

Пройдя так круга два-три, дама указала поэту веером на одну из открытых дверей, куда незамедлительно и просочилась. Чуток замешкавшись, молодой человек последовал за прелестной проводницей.

Это был кабинет, убранный в экзотическом вкусе. Здесь смешались предметы, привезенные откуда-то из знойной Африки (не оттуда ль, откуда и слуги-арапы), с вещицами явно восточноазиатского происхождения. Маски, ассагаи, копья и щиты, бронзовые бодхисатвы… И… фаллосы. В превеликом множестве и из самых разных материалов: бронзовые, деревянные, фарфоровые. Покрытые затейливыми письменами и инкрустированные цветными каменьями.

«Странный вкус у хозяина сей комнаты, – подумалось господину копиисту. – Или же хозяйки»?

А на ум тут же пришли те два гигантских столба, виденные им в провалившейся под землю часовне Никона.

Центром же интерьера покоев было чучело волчьей головы, висевшее над канапе, покрытым шкурой того же зверя. Не серый, а какой-то рыжеватый зверь хищно оскалил острые клыки и вперил в гостя желтые стеклянные глаза.

Дама подошла к восьмиугольному деревянному столику, на котором дымилась, расточая чуть слышный аромат лаванды, бронзовая курильница. Раскрыла лакированную коробку, стоявшую тут же, взяла оттуда щепоть коричневого порошка и бросила на угли. Над курильницей тотчас взвился клуб дыма. Да такого ядреного, что красавица ажио зашлась в кашле.

Помахала нежной ручкой, разгоняя веером облачко. В кабинете запахло чем-то непонятным. Иван не сумел бы четко сформулировать, чем именно. Ему помстилось, что так могут пахнуть неведомые дальние страны, в коих он никогда не бывал и вряд ли побывать поспеет. А еще в этом аромате чувствовалось кипение плотской страсти. Что как нельзя лучше гармонировало с расположившейся тут коллекцией.

Молодой человек смахнул пот со лба. Сделалось жарко и отчего-то стало тяжело дышать.

Между тем Лиловая Маска сначала уселась, а потом и полуприлегла на канапе. Полы домино распахнулись, представив восхищенному взору парня все великолепие юной женской фигуры. Указала веером на кресло, стоявшее подле ее ложа. И все молча, не проронив до сих пор ни слова.

Господин копиист не спешил воспользоваться приглашением. Вместо этого он полез в карман и извлек футляр с жемчужной змейкой.

Слегка колеблясь, протянул таинственной незнакомке. И при этом покосился на клыкастую голову, нависшую над канапе.

Девица приняла коробочку, раскрыла и не удержалась от восхищенного вскрика. Понравилось. Еще бы. Такое-то, да чтоб не пришлось по вкусу.

Однако ж как хорошо «крестный» угадал с подарком. Знал небось кому предназначался.

Змея – змее-искусительнице.

– Откуда вы знали, что виновница торжества – именно я? – прошептала дама в домино.

– Догадался, – развел руками Иван, садясь в кресло. – Кто, кроме хозяйки дома, так хорошо осведомлен в расположении комнат и в том, где и что стоит.

– Глаз поэта? – высказала догадку собеседница.

– Вы мне льстите. Какой же я поэт? Так, виршеплет. Большей частью переписываю да перевожу чужое.

– Не скромничайте, – лукаво погрозила пальчиком Лиловая Маска. – Самоуничижение паче гордыни.

– Нет, право, какая ж тут скромность? Мои стихи даже не печатают. И вряд ли когда такое случится. Вот вы, например, ужель читали что из моих сочинений?

– Приходилось, – склонила голову к плечу дама и мило покраснела, что не смогла скрыть даже личина.

– Не спрашиваю, понравилось ли, – молвил поэт, про себя дивясь смелости прелестницы.

Признаваться вслух, что читает срамные стихи… Гм… Или она провоцирует его?

Так и есть.

Взяла в руки один из фаллосов – костяной, исписанный непонятными закорючками, – и стала задумчиво поглаживать да поигрывать символом мужского достоинства.

Заколка домино как-то незаметно расстегнулась, и плащ медленной струею сполз со смуглых плеч на пол. Полная грудь призывно всколыхнулась в глубоком всхлипе-вздохе.

– Что ж вы так робки, сударь? – вопросила с издевкой. – В виршах-то гораздо прытче и смелее…

Господи, за что?!

Он осторожно, будто старинный сосуд или невиданную драгоценность, взял ее руку и легонько коснулся губами. Кожа была горячей, но сухой. Неутешительный признак для страстного влюбленного, готового потерять голову.

С такой же почтительностью опустил девичью ладонь назад, на канапе.

– Кажется, я имел случай доказать вам свою храбрость?.. – печально поглядел ей прямо в глаза, поблескивавшие из вырезов маски. – Там, в лесной хижине…

– Так вы… узнали меня? – нимало не удивилась Брюнета.

Иван легонько кивнул. А как иначе? Если с первого взгляда лишь ее и видел. Даже не понадобилось глядеть по-особому…

– И не попытались воспользоваться ситуацией? – с легкой досадой изрекла девушка, сбрасывая ненужную машкару. – Или я вам ни капельки не нравлюсь?

Тут уже был прямой вызов.

Господин копиист предпочел уклониться. Он и без того знал, кто выйдет победителем в этом поединке. Но какова женщина!

И свято в том клянусь, пиита говорил, Что, сердце взяв у них, тебе я подарил… Брюнета тут на то: Богинь не обижаю. Не сердца твоего, ах, я желаю…

– Оставим в стороне экивоки, сударыня, – собрав волю в кулак, жестко произнес Барков. – Зачем я вам понадобился? Верно, не для того, чтобы вести разговоры о поэзии или демонстрировать мне столь дивное… собрание.

Брезгливо ткнул рукой в фаллическую игрушку. Да уж, девичьи игрушки… Нечего сказать.

– Вестимо, не для этого. – Голос Брюнеты стал и впрямь напоминать змеиный шип. – Мы хотели поговорить с вами… Привлечь или, по крайней мере, предупредить, чтоб вы, сударь, не совали свой длинный нос не в свои дела. И не становились поперек пути людям, которые не вам ровня по силе и возможностям своим!..

О, а вот это уже другой разговор.

Но как жаль…

В сердце впилась саднящая игла.

Как жаль, что дело зашло столь далеко.

Ох, Тень-змея, сколь же велика твоя сила! Самую малость оставила, не проглотила. Беда, ежели не поспеть с лечением. А как пользовать? Кто подскажет средство?

– Кто это – мы? Вы да ваш дядя? Или гости, собравшиеся в этом дому?

– Дядя?.. – вздрогнула девушка. – При чем здесь мой дядя?

– Так господин поручик не ведает о том, что деется у него под крышей?

На лице Брюнеты отразилось видимое облегчение.

– Ах, поручик… Как же, как же. И он в деле. Что ж до гостей…

Пару мгновений она колебалась. Затем решительно встала и поманила его рукой.

Подойдя к стене, дернула некую скрытую веревочку, и шелковая драпировка поднялась вверх, открыв дверь. Легонько приотворив ее, красавица заглянула в щелочку, а потом посторонилась, уступая место Ване.

– Извольте взглянуть… Изволил.

В полутемном помещении, освещенном всего двумя или тремя шандалами, играли в карты.

Барков полюбопытствовал, кто же это манкирует танцами, и обомлел.

За ломберным столиком сидели молодые и не очень люди, знакомые ему по Петербургу. Граф С…ов, князь Б…й, братья О…вы. Ну-ка, ну-ка…

Но дверь уже захлопнулась.

– Вы удовлетворены?

Не нашелся, что ответить. Близкие к «малому двору» великих князя и княгини персоны. Что они делают в этом захолустье?!

– Мы радеем о будущем России, – как бы услышав его вопрос, пояснила девушка. – Ужель вы сами не видите, что творится вокруг?!

Заломив руки, принялась нервно прохаживаться по кабинету, мало не выкрикивая гневные тирады:

– Бессмысленная война, истощившая и без того худую казну государства, опустошенную бессмысленными прихотями старой похотливой блудницы, на уме у которой одни наряды да балы! Полный застой в науке и искусствах! Запуганный и забитый народ и не менее окованное цепями дворянство, отданное во власть всесильным временщикам! Разгул произвола, творимого Тайной канцелярией…

Поэт молчал. Он был почти во всем согласен со своей пассией. Особливо в том, что касалось произвола. На своей шкуре почувствовал ласковые объятия Приапа-Шувалова. И все же…

– Что предлагаете взамен?

– Взамен? – Прелестница стала как вкопанная. – Надобно дать дорогу молодым силам, кои приведут государство к процветанию, просвещению, миру!

Понятно. Очередной заговор и дворцовый переворот. Мало ль их уже видела в этом столетии бедная матушка Русь?

– А средства?

– В святом деле все средства хороши! – в запале бросила Брюнета.

– Э, нет, позвольте не согласиться. Все, да не все. Когда это идет вразрез с разумом, с сердцем и самой верой, то…

Он не договорил. Да и надобны ли были тут слова? Не все ль и без них ясно?

Дама закусила губу.

– По крайней мере… – начала нерешительно. – Дайте слово, что не будете мешать. Не донесете…

– Обещать того не могу, – возразил твердо. – Как карты лягут.

Повернулся и пошел прочь.

– Да постой же, упрямец! – полетело ему в спину отчаянное. – Я же тебе добра хочу, пойми, наконец! Уже пару раз спасала твою глупую голову, но не могу делать это вечно! Мне просто не позволят…

Поэт остановился на пороге распахнутой двери, из-за которой неслись веселые звуки польского. Бал продолжался.

– «Братия! Если кто из вас уклонится от истины и обратит кто его, пусть тот знает, что обративший грешника от ложного пути его спасет душу от смерти и покроет множество грехов…».

И, не добавив ничего к словам апостола Иакова, вышел вон.

На улице он тут же попал в руки Козьмы и Дамиана.

Монахи наперебой принялись расспрашивать о том, что было в доме, да отчего это на Иване лица нет.

А поэт не мог говорить. Тяжелый камень придавил ему грудь, мешая дышать.

Шел и шел вперед, лишь бы подальше от недоброго места.

И вдруг, как раз напротив церкви Рождества Богородицы, остановился, приметив некую жалкую фигуру, приютившуюся на паперти.

Скинув шубу на руки оторопевшим отрокам, с остервенением стащил с себя подаренный невесть кем камзол и накинул на прикрытые ветхой рванью плечи нищего. За камзолом последовала и жилетка. Снял бы и панталоны, да негоже без порток по людным местам шляться.

Без окаянного тряпья стало полегче.

– Ну все! – выдохнул. – Едем к преосвященному. Есть о чем поведать и потолковать…

Глава 6. РЕШАЮЩИЙ ДЕНЬ.

Москва, апрель 2006 г.

Рабочий день Вадим начал с того, что принялся изучать справку, присланную из отдела рукописей «Ленинки» (по примеру большинства населения Москвы он так и не привык именовать главную российскую библиотеку ее новым названием).

На прошлой неделе на всякий случай решил послать запрос насчет этой самой «Книги Семизвездья». И вот ответ пришел – видать, люди там несказанно обрадовались возможности просветить работников правопорядка.

В заключении, подписанном каким-то профессором Аркиным, говорилось следующее:

Книга эта, пожалуй, принадлежит к числу редчайших.

Сохранилось ее описание – толстый том в переплете якобы из человеческой кожи. На обложке изображены незнакомые письмена и пугающий своими неестественными чертами лик демона.

«Книга Семизвездья», вопреки обычному мнению о колдовских книгах, вовсе не сборник колдовских заклинаний. Она была задумана как историческое повествование, «книга о том, что умерло и ушло».

Написана примерно в 1288 году в Аккре священником ордена тамплиеров, ирландцем отцом Теобальдом, о жизни которого известно мало.

Ведомо, что он много путешествовал, с папскими миссиями обойдя земли от Магриба до Дамаска, и был хорошо образован. Собирал на базарах и в библиотеках древние рукописи, славясь умением читать и переводить манускрипты, которые были не по зубам менее ученым людям.

Теобальд прекрасно ориентировался в астрономии, математике, философии и метафизике и был при этом также достаточно искушен в магических техниках теургии. Говорили, что он свободно общался с духами и даже как-то явил зрителям саму богиню Гекату.

На момент написания произведения Теобальду было уже за семьдесят, и «Книга Семизвездья» стала итогом его многолетнего изучения тайных наук.

Тамплиер имел доступ к множеству ныне утраченных источников и смог детально изучить события, на которые лишь намекают Книга Бытия, апокрифическая Книга Еноха и прочие традиции. Есть миф, что для изготовления обложки этой книги Теобальд приказал содрать кожу купленной на рабском рынке юной мавританской девственницы. Но, скорее всего, это лишь предание – тем более книги в наличии нет и установить, кому принадлежала кожа, за давностью лет не представляется возможным.

В Амстердамской библиотеке есть свиток ученика и последователя Теобальда, мэтра Жана Олауса, который утверждал, будто его учитель полагал, что до появления рода людского Землю населяли другие разумные существа и даже (страх сказать!) боги. И что человечество приобрело множество знаний благодаря встречам с существами иных «сфер». Он разделял вместе с кардиналом Николаем Кузанским веру, что звезды подобны нашему Солнцу и вокруг них обращаются невидимые с Земли планеты, на которых существуют особые формы жизни. Но также говорил и о других соседствующих с Землей мирах.

Эти верования наставник Олауса значительно усложнил и расширил метафизическими спекуляциями, представляющими упомянутые формы жизни частями космической иерархии.

Он был убежден, что общался с этими существами («Древними») при помощи магических заклинаний, и что они, вопреки христианской догматике, могут быть достаточно благосклонны к людям.

Этот свиток также гласит: никто и никогда не сможет сделать копию «Книги Семизвездья», если не имеет должных магических знаний – ибо в противном случае от небесного огня сгорит и работа, и сам дерзновенный.

Впрочем, видимо, такие люди были, поскольку, по меньшей мере, одна копия была замечена в библиотеке Ватикана.

Теобальд пропал без вести незадолго до начала гонений на орден тамплиеров, уже будучи глубоким стариком, и о его книге никаких сообщений не было целый век. Пока, спустя сто с лишним лет, в 1428 году, экземпляр «Книги Семизвездья» не всплыл в Гуситской Чехии, как вскользь упомянул кардинал Пикколомини.

Еще через сто с лишним лет доктор Джон Ди, знаменитый английский алхимик, находясь в то время со своим помощником Эдвардом Келли при дворе императора Рудольфа II, разыскивал «Книгу Семизвездья». Ему сообщили, что она хранится у Черного Рабби – каббалиста Якоба Елиезера, который бежал в Прагу из Италии будучи обвинен в занятиях некромантией. В те времена в Прагу стекалось множество магов, алхимиков и шарлатанов всякого рода, поскольку Рудольф покровительствовал адептам тайных наук. Говорили даже, что доктору Ди Елиезер показал некоторые страницы из сочинения Теобальда, и «Книга Семизвездья» произвела на англичанина неизгладимое впечатление.

Потом неведомыми путями она попала в Московское Царство, где над ней якобы трудились по заданию Ивана Грозного уцелевшие волхвы вместе с вывезенными из Литвы чародеями и некромантами. Считалось, что специальное заклятие могло вызвать автора книги и он должен был ответить на вопросы и, подчинясь воле вызывающего, передать Силы Знаний своих. Об успехах ничего не сказано, зато в какой-то монастырской летописи – за давностью лет Аркин сказать не мог, есть запись, что внезапно налетевшая с неба звезда сожгла башню с магами и кудесниками, служившими царю. Затем следы книги теряются окончательно. Ни о Брюсе, ни обо всем прочем в справке не упоминалось.

В настоящее время «Книга Семизвездья» не значится ни в одном библиотечном каталоге мира.

Существует легенда о том, что ею интересовалось «Анненербе» и даже откуда-то получило в свое распоряжение неполный экземпляр, который хранился в замке, принадлежащем этому ордену, неподалеку от Зальцбурга, в коллекции оккультных и магических книг.

Завершалась справка упоминанием того многозначительного факта, что никто никогда не пытался подделать «Книгу Семизвездья», что случалось с более известными магическими трудами.

Отложив бумагу, Вадим пожал плечами: вряд ли неведомый профессор Аркин слишком много времени отдал ее сочинению, но вот информации дал почему-то куда больше, чем Стрельцов, когда они побывали у него с Варварой. Тот больше философствовал да о древних тайнах рассуждал.

Впрочем, одно дело – приятная беседа за чашечкой кофе, и совсем другое – когда ты отвечаешь на официальный запрос на бумаге с печатью.

Покончив с этим, Савельев взялся за акт экспертизы относительно находок в таинственной крипте гроссмановского дома. Все было сделано быстро – видно, Серебровский накрутил хвосты и подчиненным Каландарашвили.

Как следовало из бумаги, вещества, представленные вниманию специалистов, были «смесью растительных масел, растительных алкалоидов и ароматических веществ» и «ароматических веществ и пчелиного воска с некоторыми красителями». Наркотиков, по крайней мере, указанных в приложении к статье 134 УК РФ, не обнаружено.

Выводы экспертов были банальны: по их высокоумному мнению, «представленные на экспертизу предметы и вещества» могли использоваться «при совершении религиозных обрядов или с косметической целью в виде препаратов для приема ванн с целью омолаживающих процедур для кожи». (Вот наворотили-то, умники).

Ничего подозрительного…

Про зеркало, между прочим, ничего сказано не было.

Наверное, экспертам оно показалось совсем обычным: маленькое, в темной от времени оправе из серебра с полустершимся изображением мужчины-сеятеля.

Вадим посмотрел в окно и на миг задумался, потом плавно опустил взгляд на стол, где был еще один акт экспертизы – по поводу отпечатков, найденных в доме Гроссмана.

И вот тут весь напрягся, забыв и о книге, и о зеркале…

Большинство принадлежало «неустановленным лицам», какие-то – горничной и самому Гроссману.

Но вот на столе, за которым нашли труп, обнаружился очень четкий и хороший отпечаток, числящийся в картотеке. Принадлежал он некоему Расулову Али Али-оглы, 1966 года рождения, дважды судимому, с погонялом Конь. Причем, как гласила приписка, ныне Расулова разыскивали в его родном Азербайджане за убийство. Кличку свою он заработал за колючей проволокой, куда угодил за нанесение тяжких телесных повреждений сторожу колхозной фермы еще в 1989 и за кражу с фермы коня, впоследствии сданного на мясо (вот сволочь!)…

Но самая пикантная подробность состояла в том, что гражданин Али Расулов числился в картотеке как признанный умершим – пропал во время пожара в рязанском общежитии, где зачем-то поселился.

Вот это уже серьезно. Очень серьезно. Потому что при любых раскладах мелкий уголовник не появился бы в доме Гроссмана просто так.

Вариантов тут два: или покойный был не так уж чистоплотен в делах, как тут распинался Толстунов (а значит, вполне мог стать жертвой неразборчивости в связях), или же… Или же отпечаток оставил его убийца. Который, между прочим, сам воскрес, получается, из мертвых.

Но поразмыслить над этой дурно пахнущей историей не удалось – зазвонил телефон.

– Вадим Сергеевич, господин майор? – прозвучал в трубке знакомый голос – Это Толстунов.

(Легок на помине!!).

– Помогите, на меня наехали! – неестественным голосом проверещала трубка.

Майор невольно прищурился от удовольствия, догадавшись, что творится на другом конце провода с помощником убитого антиквара.

«Неужто хозяин вернулся с того света?» – почему-то подумал. Вадим.

– Понимаете, – буквально щелкнула зубами трубка. – Сегодня заявился ко мне какой-то «новый русский» с братвой и требует какой-то договор… Исполнения договора… Нет, не так… выполнение договора…

Пока трубка пыталась подобрать нужные слова, Савельев все еще как завороженный смотрел на фото зеркальца…

– Но я не знаю, что это за договор, клянусь! – выла трубка.

– Он назначил встречу? Или обещал сам прийти? – спросил майор командным тоном.

– Нет, он уже сидит у меня в приемной! – Похоже, Жан Демьянович был буквально убит.

– Хорошо, еду.

Стенания на другом конце провода мгновенно прекратились, и полушепот донесся до майора:

– Только не опоздайте, пожалуйста…

И раздались короткие гудки…

Прихватив с собой подвернувшегося под руку Стаса на служебном «форде», он направился в офис «Рижского антиквариата».

И в самом деле – в приемной сидел здоровенный субъект лет этак между тридцатью и сорока, с вполне «новорусским» выражением лица, правда, не в традиционном (и уже устаревшем) малиновом пиджаке, а в элегантном костюме, впрочем, сидевшем на нем как седло на буренке.

Появление милиционеров, один из которых ненавязчиво придерживал на плече вполне боевого вида АКСУ, его хотя и напрягло, но ничуть не напугало.

Уже в кабинете Жана Демьяновича Вадиму удалось выяснилось следующее: господин Семен Петрович Ереминский, председатель правления ЗАО «Кавилар-Трейдинг», действительно имел на руках договор с «Рижским антиквариатом» на поставку «оговоренных предметов антиквариата» на сумму, эквивалентную ста пятидесяти тысячам евро…

– Вот ведь жуки, гражданин начальник, – буркнул здоровяк. – Я за это барахло заплатил такие деньги, а они не отдают, на вас вот ссылаются. Небось зажать хотите? – зло бросил он Толстунову. – Ну и что ты с этими тряпками фашистскими будешь делать?

– Постойте? – встрепенулся Вадим, а Стас приподнял в удивлении брови. – Так та эсэсовская коллекция для вас предназначалась?

– А вроде для скинхеда слишком молоды, – добавил Стас.

– Обижаете, гражданин начальник, – бросил Ереминский и принялся объяснять происхождение заказа.

Архив СС-мана со всем прочим добром был приобретен «новым русским» в подарок своему прадеду. А прадедушка Ереминского С. П. – тоже С. П. Ереминский – в ту, уже далекую, войну был партизанским командиром в Южном Полесье, где-то между Украиной и Белоруссией.

И вот оный гауптштурмфюрер Ганс Хрюке командовал той самой ягткомандой, что гонялась за отрядом героического предка бизнесмена.

В конце концов партизаны заманили немцев в засаду, но Хрюке вместе с остатками своих людей все же удалось вырваться.

Дедушка не раз, вспоминая молодость, высказывал сожаление, что не успел-таки посчитаться с гитлеровцем. И вот правнук, благо средства позволяли, решил преподнести старику в дар имущество врага.

Завершив рассказ и узнав от Вадима вкратце ситуацию с Гроссманом, Ереминский, пожав плечами, лишь осведомился, когда он сможет получить свой заказ.

– Видите ли, дело в том, что эти… мм… предметы являются вещественными доказательствами, – на ходу импровизировал майор, ловя умоляющий взор Толстунова. – Придется подождать.

– Так День Победы же скоро! – хлопнул себя по затянутым дорогими брюками коленям Семен Петрович. – Подарить же хочу деду! Я ж за них сто пятьдесят кусков отдал! Да не зелени даже – евров!

– К ноябрьским праздникам подаришь, – припечатал его Стас.

– А если не доживет деда? – спросил Ереминский с неподдельной тревогой.

Вадим почесал переносицу и веско изрек:

– Свободен…

После резкого хлопка двери, отделяющей удаляющегося с кортежем посетителя и присутствующих в кабинете, ожил доселе молчавший его обладатель.

– Вы меня просто спасли, – сообщил Жан Демьянович. – И я хочу вам кое-что передать… Я, честно признаюсь, сомневался – нужно ли знать вам подобную информацию, ведь она косвенным образом бросает тень на репутацию Отто Янисовича. Но… Вот, это его дневник, – протянул бизнесмен сыщику простую школьную тетрадку. – В последний раз, когда был на работе, шеф забыл папку, и я позволил себе туда заглянуть. Любопытство-с…

Он впервые за сегодняшнюю встречу улыбнулся. Проблема была решена, и майор, прихватив тетрадь, отправился в свой кабинет для ее прочтения.

Но… любопытство-с… начал читать еще по дороге…

22.02.06.

Продолжаю свои странные поиски.

Как переносить знаки? И нужно ли их переносить?

Если предположить, что главное в книге – имена, то и читать соответствующие пункты надо на латыни, арабском и иврите, да не нынешнем, а древнем. Потому что самая хорошая транскрипция – все равно лажа. А древний иврит и раввины не знают, им больше тысячи лет никто не пользовался. Хотя, если подумать, может, Теобальд и его арабы в свою очередь чего-нибудь намудрили?

Ниже приписка.

А вот тем, кто нашел их книги, – расхлебывать!

1.03.06.

Просмотрел книгу еще раз. Даже невольно сомневаюсь – есть ли толк от копии?

В этой мешанине тестов про всяких там Древних, Врата, Грани и тому подобное не разберется сам черт.

3.03.06.

Я, кажется, понял, почему первые опыты были неудачными. Дело не в заклинаниях.

Первоначально нужно очистить землю для алтаря, т. е. стереть с куска земли всю информацию о прошлых культурных слоях, очищать можно водой или огнем. Обряд очищения огнем, затем нарисовать квадрат, провести диагонали, затем обращение ко всем сторонам света, чтобы обеспечить переброску энергий с каждой из сторон света по диагоналям. После этого ритуала появляется кусок пространства, на котором можно что-то делать из других ритуалов.

Дальше шел текст строк в двенадцать, похоже, на латышском. Надо будет спросить, кто в управлении знает латышский.

Еще пары страниц не хватало. Текст начинался с полуслова, и был он непонятный и жуткий.

…Трупобог, шевелящийся в конце круга времени… Надо будет все же отыскать «Стеганографию» и перевести.

11.03.06.

На странице 633 наткнулся на магическую формулу, с помощью которой можно вызвать Древних. Но вот с именами – вопрос.

13.03.06.

Надо было внимательнее читать – зря, что ли, латынь зубрил в ЛГУ? Звучание имен не имеет особенного значения – важно четко представлять, кого ты хочешь вызвать?

Не зря же Древние ставили алтари «Неведомому богу».

16.03.06.

Проклятье! Не знаю, что думать… Теперь мир изменился для меня навсегда…

Магия сработала. Я видел Их! В зеркале и мельком, но видел. Медь жезла обожгла мне ладонь. Я видел Их! Жалкие и великие…

Дальше шли чистые страницы.

Вадим отбросил тетрадь на сиденье.

Дело принимало совершенно новый оборот.

Выходит, Отто Гроссман, этот ловкий опытный делец, не первый год занимается тайными науками и магией? Как так может быть?

Хотя он ведь в молодости занимался вроде археологией, а среди этого народа попадаются странные люди. И еще он упоминает зеркало – не то ли самое?

Вернувшись в здание родного управления, Савельев пошел прямо в экспертный отдел. В его голове вертелась масса еще не сформулированных, но уже злобно точащих его мозг вопросов.

– Скажите, вам приходилось сталкиваться с вещами потусторонними? – вместо «здрасте» выпалил майор, едва появившись в дверном проеме.

– Не понимаю тебя, Вадим, объясни. – Взгляд эксперта стал серьезным и внимательным. – Расскажи…

Сыщик знал, что старый друг выслушает. А вот поймет ли?

– У Гроссмана в особняке было изъято странное зеркальце, – сказал куда-то в пустоту.

– Да, припоминаю, черное серебро с замысловатым рисунком в оправе из кости мамонта. Занятная вещица.

– Так вот, я там кое-что видел и готов поклясться, что это была не галлюцинация, – заверил его майор, вкладывая весь смысл сказанного в последнюю фразу.

– И что же это было? – поинтересовался Каландарашвили.

– То, что могло бы случится со мной… в других обстоятельствах, – не стал уточнять Савельев.

Повисла долгая пауза…

Эксперт долго и пристально смотрел в глаза майора, точно пытался через них просочиться в мозг и уже там, на месте, провести его экспертизу…

– Вадик, – наконец выдохнул подполковник. – Я повидал самые разные вещи, и не всегда все было понятно… Я видел, как человек с двумя пулями в голове пробежал двадцать с лишним метров и свернул шею оперативнику как цыпленку. Был случай, когда гипнотизер ушел прямо из зала суда, задурив голову и конвою, и всей публике – тогда еще подсудимых не сажали в клетки, как сейчас. Но вот что касается сект и прочего…

Подполковник медленно перевел дыхание и продолжал:

– Да, там тоже были трупы – но всегда ножи и пистолеты держали отнюдь не руки демонов и чертей. Так что хочу тебе сказать, с чем бы ты ни столкнулся, это не имеет отношения к мертвецам. Убийцы Монго и… антиквара, кто бы они ни были, это люди из плоти и крови. Тем, кто может повелевать потусторонними силами, нет нужды прибегать к охотничьему ружью и ножу. А насчет зеркала… Ну тебе ведь и в самом деле могло показаться – ты, как я вижу, не спишь нормально уже дней десять.

– Здоровый и крепкий сон несовместим с работой следователя, – попробовал отшутиться Вадим. – А можно будет забрать это зеркальце?

– Значит, не поверил мне, – вздохнул Эраст Георгиевич. – Не должен был бы вообще-то, ну ладно уж, бери… вещдок… не потеряй!

Он ушел в глубь кабинета и спустя минуту пододвинул майору небольшой бумажный сверточек.

– …Вещдок… не потеряй! – повторил эксперт. – Только смотри, друг, береги себя! Вся работа не стоит ни черта, особо с учетом ее оплаты… А вот жизнь у нас одна, береги ее смолоду! – рассмеялся подполковник.

Вадим пожал ему руку и удалился. «Хороший все-таки он мужик, – проскакала мысль в голове Савельева. – Уважаю!».

Почти влетевший в свой кабинет Вадим едва не сшиб на своем рабочем столе гору накопившейся макулатуры и только уселся, как вновь залился трелью телефон.

– Ну что сегодня за денек? – буркнул сыщик себе под нос, поднимая трубку. – Савельев…

– Здравствуйте, Вадим Сергеевич, – донесся до него заглушённый голос незнакомца. – Вас беспокоит ваш коллега – старший лейтенант В-ского УВД Максимов. Вашу визитную карточку с телефоном я обнаружил у гражданки Озерской.

Савельев зажмурился, внутри у него все оборвалось: Варя! Что с ней?!

Последние слова он, забывшись, почти выкрикнул в трубку.

– Вадим Сергеевич, не волнуйтесь. На нее пытались напасть, легкое огнестрельное ранение руки. Она в городской больнице номер два по адресу: улица….

Вадим слушал сбивчивый рассказ лейтенанта. А перед ним всплыл как в тумане образ этой милой девушки и поманил его к себе… она звала его… она его ждала… надеялась… верила…

Выслушав, майор рванулся прочь из кабинета, чуть не сбил с ног проходящего по коридору дежурного и взлетел по лестнице на третий этаж – прямо к начальнику «убойного отдела».

Лишь перед самым кабинетом Серебровского чуть притормозил, приходя в себя.

Пользы не будет, если он разозлит шефа, аккуратиста и службиста, своим диким видом и блеском в глазах.

Поэтому в дверь вошел хотя и осунувшийся, но подтянутый и озабоченный делами службы сотрудник.

– Приветствую, Вадим, располагайся, слушаю! – отчеканил генерал давно заученную фразу.

– В В-де ранена журналистка Варвара Озерская, проходящая свидетельницей по делу об убийстве Монго… и Гроссмана, – чуть приукрасил ситуацию Вадим. – Думаю, мне срочно нужно туда выехать.

– Зачем? Дело, конечно, странное, но там своя юрисдикция и свои опера. У нас есть своя зона покрытия, как у сотовых операторов – и с нее ни-ни! Иди работать, майор, а лучше пойди поспи, плохо выглядишь… – Серебровский был непреклонен.

– Это попытка покушения на свидетеля. Причем уже вторая. Гроссмана тоже убили похоже…

– Да знаю я твои фантазии насчет проклятой книги… – буркнул начальник, но выражение лица изменилось.

– Товарищ генерал, это может оказаться очень важным… – продолжал Вадим наступление. – В-да не так велика, и приезжие где-то отметятся – нужно лишь будет взять след! А кому как не нам – у местных своих забот полон рот!

Серебровский внимательно посмотрел на Вадима, как-то странно улыбнулся.

– Ладно, – бросил он. – Может, ты и прав… Сделаем так. Ты поедешь сейчас, а командировку мы тебе оформим на следующей неделе, задним числом… В зависимости от результатов. Но если их не будет, оформим отпуск «за свой счет». Идет?

– Служу России! – гаркнул Савельев и улыбнулся шефу.

– Служи, служи, – отозвался с иронией генерал. – Счастливого пути!

– Есть! – И Вадим исчез в дверном проеме.

По вечереющей Москве он на удивление быстро добрался до дома – видать, Бог услыхал молитвы и его «тойота» счастливо миновала пробки. День тихо угасал, отдаваясь бликами в редко горящих электрическим светом окнах московских домов.

Но майор не думал о столице. Мысленно он уже был в В-де, рядом с Варей.

Не мог думать о чем-то другом. Уже был с ней…

В одно мгновение побросал вещи в сумку, сверху положил сверток с зеркалом.

Затем вынул его и зачем-то сунул в сумку на поясе, вместе с бумажником. Посидел «на дорожку», напряженно думая о чем-то несколько секунд. Потом решительно вывернул сумку на диван, после чего этот диван отодвинул вбок.

Вогнал лезвие швейцарского ножа (из списанных вещдоков) в щель между пыльными паркетинами и, приподняв доску, извлек небольшой сверток в полиэтилене. Минуту спустя на разостланной газете поблескивал хромированными гранями небольшой автомат, возле которого устроился увесистый тряпичный узелок с патронами.

Вернув все в исходное положение, Вадим принялся сосредоточено набивать магазин патронами. Даже не всякий знаток определил бы, что за оружие в руках у майора сейчас. Это был «Борз», он же «Волк» – пистолет-пулемет «незаконных вооруженных формирований» еще той, первой чеченской, производство которых наладили при Дудаеве на грозненской «Красной кузнице». По слухам, изобрел его какой-то капитан артиллерии, взяв что-то от «Узи», а что-то – от ППС.

Никто не знал, сколько их точно было сделано. На его экземпляре, например, стоял пятизначный номер. И того лучше – след взять не удастся.

Это оружие Савельев приобрел и в самом деле случайно.

Как-то в Назрани, куда пять лет назад занесла его служба в составе Сводного полка усиления, довелось ему снимать с поезда уколовшего себе смертельную дозу какой-то неимоверной дряни контрактника-дембеля.

Когда протокол был составлен, а вещи – груда мешков и сумок – унесены из крошечного кабинета, Вадим вдруг заметил небольшой кофр натовского защитного окраса под столом – наверное, его случайно пихнули туда ногой и не заметили.

В нем и оказался вполне исправный «Борз» с одним боекомплектом.

И вместо того чтобы тут же вызвать коллег и составить акт по всей форме, Вадим – тогда еще свежеиспеченный капитан, воровато оглядываясь, сунул его в чемодан.

Увы, но таков русский человек – все и всегда про запас оставляет. Как говорят старые люди, авось и сгодится…

И ведь сгодился же! Как нельзя кстати!

Еще на курсах им объясняли про атавистическую тягу человека к оружию, что заставляет иногда работников охраны порядка присваивать изъятые у преступников огнестрелы.

Впрочем, дело было не только в атавизме – очень удобно иметь серьезный вещдок, который можно при случае подсунуть задержанному, и потом пусть сколько угодно орет и требует адвоката. Хотя бывает и так, что адвокат требуется самому «коллекционеру». Жизнь – штука непредсказуемая. От тюрьмы да от сумы не зарекаются…

Вадим все это знал, но, тем не менее, запер дверь кабинета и, украдкой оглядываясь, спрятал оружие в чемодан, стоявший под скамьей (в кабинете он и жил).

А по возвращении домой упрятал оружие в тайник, за эти пять лет вытащив его на свет божий всего трижды.

И вот теперь пришло, похоже, время…

Нет, будет хорошо, если время не пришло – и тогда по возвращении он выбросит железяку в самый глубокий из московских прудов, выбрав ночку потемнее. А еще по возвращении он разберется с этой потусторонней чертовщиной.

А сейчас медлить нельзя…

Глава 7. ХОДИЛА ДЕВУШКА ВО ХРАМ ОРАКУЛ ВОПРОШАТИ.

В-да, зима 1758 г.

Разошлись уже под утро, а никакого плана так и не выработали.

Проникнуть за стены Горней Покровской обители в принципе было возможно. Через того же владыку. Ну привез он с собой трех-четырех служек – его воля.

А дальше?

Если парни, вместо того чтобы прислуживать высокопреосвященному, начнут праздно шататься по монастырю, смущая невест Христовых, – непорядок выйдет. Негоже мужчинам покой благочестивых черниц тревожить. Ладно бы еще каким хворым да калечным. Так отроки ж, как на грех, все пригожие да статные подобрались. Соблазн, да и только!

Провезти тайно? Засадить всех троих в короб позади кибитки, чтоб потом выбрались незаметно и пошастали по обители. Но опасно днем-то. Заметить могут. Скандал Божьи девы подымут. Жалобу игуменья прямехонько в Священный Синод настрочит. Дескать, потакает архиепископ разврату духовных чад своих. Варсонофий, конечно, отопрется. У него в Синоде немало приятелей сидит.

И все едино худо выйдет. Ведь прямых доказательств вины святых сестер нет. Так, одни пустые подозрения. Мало ль что поблазниться людям может.

Хорошо бы, чтоб дело было ближе к вечеру. Сподручнее прятаться будет. Однако под каким предлогом нагрянуть в обитель в неурочное время?

В общем, куда ни кинь – всюду клин.

А тут еще и Козьма с Дамианом заартачились. Не полезем в обитель, и вся недолга.

На все попытки Ивана и владыки выяснить, в чем причина их нежелания, юноши отмалчивались да знай недобро посверкивали очами.

Уж Варсонофий их и просил, и грозился такое послушание наложить за отказ повиноваться своему духовному наставнику и архиерею… Ничего не пронимало упрямых отроков.

– Извини, Ваня, – развел руками высокопреосвященный, – неволить их не могу. Знать, видят они нечто такое, что мешает им исполнить волю мою. Будем думать, как избыть напасть. А пока ступай, отдохни. Парни тебя на всякий случай до дому проводят…

В пятый раз промахнувшись треуголкой мимо гвоздя, поэт оставил глупую забаву. Тоже игрок в серсо выискался.

Не идут мысли в голову, так и нечего попусту над тетрадью сидеть, дурью маяться. Ложись себе да спи.

А кто ж тогда дневник вести станет? Кроме него некому. Надобно описать достопамятные события, приключившиеся с ним за время этого вояжа.

Marlbrough s'en va-t-en guerre, Ne sait quand reviendra.

И все в стихах. Нелегкая планида стихотворца.

В сердцах захлопнул тетрадку, на обложке которой красовалось выведенное игривыми завитушками название «Девическая игрушка».

Таких у Ивана было две. Одна потолще, куда записывал все без исключения свои срамные вирши. А в этой, тонкой, помещал лишь особенные творения, нынешней его поездки касаемые. Так и различал их по толщине.

Сунул опальную рукопись в саквояж.

Вдохновения нет как нет. А чем бы заняться? Сна ни в одном глазу. Словно кофею крепкого напился.

– Хоть бы ты, Проша, чего путного подсказал, – обратился к соседу.

Ворон глубокомысленно вздел клюв к потолку.

– Dr-rink!

– Ты думаешь? – поразился предложению выпить, исходившему от питомца.

Тот обычно не одобрял Ваниных попоек.

– Пить хочу! – объяснился Прохор. – Дубина стоер-росовая! И жр-рать тоже!

Охти!

И впрямь, как же это он прошляпил?! Поилка и кормушка в клетке пусты-пустехоньки. Непорядок.

Мигом спроворил угощение для пернатого. Благо птахам, не в пример человеку, немного надобно.

С умилением понаблюдал, как лихо Прохор расправляется с едой и питьем. Прямо самому перекусить захотелось. Так, что даже сбегал вниз и испросил себе у бодрствующего Селуянова тарелку жареной капусты с рыбой.

Позавтракали.

Насытившийся ворон благостно взирал на утирающего рот господина копииста.

– Бар-рона пр-ризови! – вдруг изрек носатый оракул.

– Чего? – недопонял поэт.

– Бар-рона, грю! – рассерженно гаркнул Прохор. – Довер-рься, бар-рону!

А ведь и верно! Как же это он о немце позабыл? Уж сколько раз выручал Ивана бравый офицер. Авось и в этот раз чем пособит.

– Голова! – похвалил приятеля. Ворон церемонно раскланялся.

– Постр-рой качели! – протрубил он в спину удалявшемуся хозяину. – Непр-ременно качели постр-рой!..

Ходила девушка во храм Оракул вопрошати, Узнать, чем можно ей себя от бледности спасати.

А день-то какой славный выдался!

На небе лишь малые легонькие тучки, гонимые куда-то несильным, ленивым ветерком. Солнце старается изо всех сил, лия на землю щедрое тепло. В воздухе уже явственно пахнет весной. Снег просел, сделался водянистым. Из такого сподручно катать снежных баб да лепить снежки.

Да, эвон ребятня уже и опробовала. Возвели детишки друг против дружки две ледяные крепостцы, поделились на противоборствующие армии и давай супротивника ядрами из снега осыпать. То-то славно, то-то весело.

Одна сторона была будто бы пруссаками, а иная российским доблестным войском. «Пруссаки» пока что побеждали. Яростным градом их снежков была разбита угловая башня «русских», и «немчины» готовились к атаке. Но тут неожиданно россияне предприняли отчаянный маневр. Невзирая на «артиллерийские» залпы, они пошли на штурм.

Двое пареньков взяли за руки, за ноги третьего – поменьше да полегче, раскачали его, да и метнули прямехонько через вражью стену. Малыш удачно перелетел препятствие и, мягко приземлившись, тут же вскочил на ноги и принялся крушить оборонные сооружения «врагов». Те пытались сладить с неугомонным, да где там.

И вот уже одна, за ней вторая брешь пробиты в неприступных стенах немецкой фортеции. Русские войска, воспользовавшись растерянностью неприятеля, ворвались внутрь и молниеносно закончили дело, начатое юным героем. Через каких-то пару минут вражья крепость была сметена с лица земли.

А извоженные с головы до ног в снегу представители еще недавно враждующих ратей, обнявшись, унеслись шумной стайкой прочь. Обсыхать да отпаиваться горяченьким.

Вот так бы все войны на земле заканчивались, подумал Иван. Хотя, впрочем, лучше бы их и не было вовсе.

Но какая-то мысль, связанная с ледовым побоищем ребятишек, саднила в голове, никак не желая окончательно оформиться.

Крепость. Стены. Ядра.

И отчего-то Прохорово: «Качели построй…».

Господин барон находился в явной и глубокой прострации.

Сидел за столом туча тучей, пялясь перед собой ничего не видящими оловянными глазами и механически покручивая длинный ус. Пудреный парик съехал набок, в мундире также просматривалась небрежность – пуговицы, обычно с немецкой аккуратностью и педантичностью застегнутые, нынче тоскливо поглядывали на пустующие петлички.

На приветствие, повторенное Иваном несколько раз кряду, офицер ответил не сразу.

Сначала вперил в посетителя глаза, явно не узнавая его. Потом взор немца постепенно начал проясняться, и вот уже с уст слетело привычное:

– Scheise! Дерьмо!

У поэта брови полезли вверх. Само собой, он понял, что ругательства относятся не к нему. И все же получить такое вместо приветствия – явный моветон.

– Что-то случилось, сударь? – поинтересовался участливо.

– Случилось? – в ярости грохнул кулаком по столу барон, так, что чуть столешница не проломилась. – Да уж!

Он вскочил на ноги и нервно заходил по приемной туда-сюда. Побегав этак-то с пару минут, остановился прямо перед Барковым и поводил указательным пальцем у его носа.

– Ни-ни! Никому ни слова! Моя бедная репутация! О майн гот!

Было видно, что его буквально переполняет волнение.

– Да вы объяснитесь наконец барон! – взмолился господин копиист, и сам растревожившийся не на шутку.

Пристав с сомнением смерил собеседника взглядом с головы до ног, затем с ног до головы и хмыкнул. Подскочил к двери, рывком распахнул ее, выглянул наружу. Убедившись, что в коридоре нет посторонних, плотно прикрыл дверь. Повернулся к Ване и приложил палец к губам, призывая блюсти тайну.

У поэта начало закрадываться подозрение, что его новый приятель не в себе. Уже начал жалеть, что притащился сюда со своим делом.

Между тем немец на цыпочках подошел к чему-то лежавшему у стены и покрытому рядном. Рывком сдернул накидку.

Взорам Ивана предстала туша не то молодого оленя, не то косули. В общем, какой-то рогатой живности. (Вернее, живностью оно являлось когда-то, а теперь было мертвым-мертвехонько.) Четыре ноги, два уха, куцый хвост.

– Ну и?.. – все еще не понимал поэт.

– Гляньте-ка сюда!

Указал на голову животного.

Ну рога. Эка невидаль. Небольшие, потому как и особь была молодой. Один, два, три… Три?!!

– Их… три?..

– А я о чем? – закрутил ус барон. – Но вы присмотритесь к среднему получше…

Поэт склонился над тушей.

Ого!

Даже руками пощупал для верности.

– Это… н-не… рог… – то ли спросил, то ли подтвердил он.

Немец кивнул.

– Похоже на отросток какого-то дерева.

– Но откуда?

– А я почем знаю? – сердито фыркнул пристав. – Есть у меня соображения, но такого свойства, что вы, чего доброго, станете смеяться…

– Ну что вы! Как можно?!

– Я полагаю, что некто, охотясь, зарядил свое ружье какой-либо косточкой. Допустим, вишневой. И, встретив сего оленя, выстрелил в него подобным зарядом. Убить не убил, а лишь ранил. И через какое-то время косточка проросла…

Господин копиист помимо воли заулыбался. Вот кому сам Бог велел книжки писать. Вторым Сирано де Бержераком станет.

– Вы шутите?

– А то нет? – рассмеялся и себе самый правдивый человек на Земле. – Но как это объяснить рационально?..

Барков пожал плечами.

– То-то, – рассудил офицер. – Этакий казус надобно бы в столичную Кунсткамеру отправить. Да жалко. Себе оставлю сей славный трофей. Велю изготовить чучело и повешу над камином в своем замке в Боденвердере.

– И откуда ж у вас сие диво?

– Какой-то мужик из лесу приволок. Перепуганный – жутко. Говорит, что подстрелил на охоте. Я и сам, признаться, струхнул, едва глянул.

Помолчав, пристав прищурился на поэта:

– Что-то много странностей стало твориться в губернии с вашим приездом, а, господин копиист? Змеи, крокодилы, псы эти жуткие. Теперь вот олень о трех рогах… Не желаете объясниться?..

– Так вы признаете все ж змей с крокодилами? – не ответив, поймал его на слове Ваня. – А при первой нашей встрече, помнится, все насмехались над «глупыми россказнями» черни?

– Tempora mutanter… – буркнул немец.

Дверь с шумом распахнулась.

– Видно, не видать мне трофея как собственных ушей, – неприветливо встретил появление архиепископовых ратников хозяин покоев. – За добычей явились, преподобные?

Козьма с Дамианом, кивнув Ивану, подошли к туше и, насупившись, стали осматривать диковину. Перекрестились, вздохнув горестно, и принялись увязывать невидальщину в рогожу.

– А вот не отдам! – воспротивился барон. – Кликну сейчас команду, да и выставлю вас взашей!

Братья кротко взглянули на него, и офицеру отчего-то стало не по себе. Он и сам не мог толком объяснить, отчего это его, боевого офицера и лютеранина, смущают эти двое православных юношей-монахов. Было в них что-то такое, особенное, от чего душа приходила в трепет.

– Не перечьте им, сударь, – молвил Барков. – Все равно ведь на их лад выйдет. А лучше скажите, не желаете ль принять участие в некоей кампании?..

Все трое уставились на петербуржца. Пристав с вопросом, а чернецы с осуждением и непониманием. Иван жестом успокоил парней, дескать, так надобно.

– Речь идет о безопасности государства. Есть подозрения, что здесь готовится чудовищный заговор…

– Scheise! – то ли в десятый, то ли в одиннадцатый раз за этот день выругался барон.

На сей раз брань относилась к высоким стенам Горнего Покровского монастыря, преодолеть которые представлялось воину делом невыполнимым.

А прежде офицер сопровождал ругательствами то одно, то другое место рассказа. Естественно, большую часть сведений, собранных им самим и полученных от владыки, господин копиист оставил при себе. Но и без того к концу его речей пристав был готов камня на камне не оставить от подозрительной обители. Хотел тотчас же ворваться вовнутрь силами всей своей команды и учинить форменный обыск.

– Scheise! И это тогда, когда государыня, можно сказать, находится при последнем издыха…

На сих словах он испуганно прихлопнул рот ладонью, поняв, что сболтнул лишнего. Тут и поэт призадумался. Откуда у провинциального служаки сведения государственной важности? Причем, судя по всему, последней свежести. Государыня, конечно, часто хворает. Однако ж еще три недели назад, когда Иван уезжал из Петербурга, пребывала в отменном здравии.

Непросто все здесь, ох, непросто. С чего бы немчин так и вьется вокруг него, словно специально приставлен следить за приезжим?

Размышлять было некогда. Поэту нужен был напарник, чтоб было на кого опереться во время предполагаемой вылазки в монастырь.

– Нельзя туда дуриком переть, барон! – остудил Иван штурмовой раж военного. – Вы ведь уже не первый год в России. Должны ведать, что обители для нас – дело святое. Тем паче женские. Без веских оснований туда лишь с разрешения государыни да Священного Синода войти позволительно. Да еще и с оружием. Нет, проникнуть следует тайно. И немногочисленным отрядом. Вы да я. А братья настороже постоят.

Юноши согласно закивали.

А через час дал благословение на участие в сием деликатном деле и владыка. Перед тем недолго поговорив с приставом и, видимо, оставшись довольным беседой. Поелику разулыбался себе в бороду, слушая речи самого правдивого человека на Земле.

– Ох, сыне, и горазд же ты истории рассказывать! – похвалил говоруна…

Надо же, и ни деревца у стен не наблюдается. Не на что взлезть, чтоб перемахнуть оттуда на стену, да и спуститься.

– Гиблое дело! – констатировал, махнув рукой, немец. – Давайте еще раз посмотрим план монастыря. Может, на какой-нибудь древний подземный ход наткнемся. Ваши соотечественники очень уж любили рыть потайные проходы.

– Вы откуда знаете? – полюбопытствовал Иван.

– Да уж знаю, – уклонился от ответа офицер.

Чертеж, раздобытый через того же Варсонофия, относительно подземных лазов безмолвствовал.

– Эх, – помечтал пристав. – Когда бы у нас была пушка с большими ядрами, то можно было бы, усевшись на снаряд, перелететь через стену. Да только грохоту от той пушки…

Монахи захлопали глазами, не понимая, смеется немчин или взаправду такую ахинею несет. А Иван призадумался.

Пушка? Ядро?

Сразу припомнился давешний штурм ледяной крепости. Мальчишка, летящий над стеною. И вороново карканье насчет качелей.

– А что, ежели не пушка, а катапульта? – предложил безумную затею.

– Это как? – изумился барон.

– Возьмем чурбан, положим перекладину. На одну сторону садимся мы с вами поочередно, а на другую с разбегу прыгнут Козьма с Дамианом. Мы перелетаем. Только нужно выискать, где стена пониже. Я присмотрел пару мест…

– Вы гений, сударь! – не было предела восхищению офицера.

Но тут же он и скис.

– Взлететь-то мы взлетим. А каково приземляться будет? Шею себе сломаем, не иначе.

– Так мы на ядрах полетим. Как вы и предлагали.

Дамиан хихикнул. Еще один шутник нашелся.

– Не смешно, – обиделся пристав.

– Я и не думал, – заверил присутствующих Ваня. – Скатаем шар из снега. Сядем на него. При падении на землю он смягчит удар.

– Виват! – снял треуголку барон. – Виват русскому уму!

Барков церемонно раскланялся.

– Пойдем, доски поищем. И дождемся, пока полностью стемнеет.

Глава 8. ПОХИЩЕНИЕ.

В-да, апрель 2006 г.

Хоть врач и уверял Варвару, что с ее левой рукой все в порядке и «легкая царапина» не то что до свадьбы, а уже через пару дней заживет, однако сразу девушку из больницы не отпустил, порекомендовав «чуток отдохнуть». Самую малость – с недельку.

Заслышав вердикт эскулапа, Озерская ужаснулась. Целую неделю бездействия?! Зачем в таком случае она вообще сюда приезжала? Лежать в кровати и анализировать оду Баркова, пытаясь разобраться, что хотел сказать поэт потомкам, она спокойно могла бы и дома, в Москве. На пару с Вадимом.

Может, так и следовало бы поступить с самого начала, а не мчаться сломя голову за тридевять земель в стремлении совершить сенсационное открытие? Глядишь, и не подверглась бы нападению водителя-маньяка. Но, по правде сказать, сама виновата. Села куда и с кем попало. Нет бы осмотреться. После случая с ограблением ее квартиры должна бы держать ухо востро. Верно в народе говорят; пока гром не грянет, мужик не перекрестится.

Один урок из происшествия под Фарафонтовым Варя таки вынесла. За нею идет настоящая охота, где нет места сантиментам. Ведь поведи бандит пистолетом чуть правее, и все…

Получается, что попавшая к ней в руки тетрадь имеет не только букинистическую и культурную ценность (впрочем, насчет второго настоящие эстеты от литературы с Варварой вряд ли согласятся). Есть в ней что-то такое, что привлекло внимание людей, готовых на крайние меры.

Ну не отморозки ли, а?! Что им стоило для начала хотя бы поговорить с потенциальной жертвой, поинтересовавшись по-доброму, не хочет ли та добровольно расстаться со старой исписанной тетрадкой? Вдруг и отдала бы? Если еще за хорошие деньги…

Ой, ну кого она обмануть пытается? Самое себя? Знает же, что ни за какие коврижки не пожелала бы распрощаться с «Девической игрушкой». Это же ее «наследство»! Знаменитый поэт передал беловой автограф рукописи ее прапрабабке, завещав найти и окончательно уничтожить некое место, грозящее человечеству немыслимыми бедами. Уж, верно, те, кто гоняется за тетрадью, делают это не ради того, чтобы выполнить посмертную волю автора «Оды Семи звездам».

Собственно, а чего хотел Барков? Чтобы те, к кому попадет его манускрипт, уничтожили некие Врата, через которые в наш мир может явиться Геката. Хм, хм.

И как это прикажете понимать? Буквально или аллегорически?

Если иносказательно, то все более или менее понятно. Врата – это душа человека, которую следует беречь от проникновения в нее зла.

А если дословно, то получается полный бред. Странно, что в век Просвещения, когда главным мерилом всего был объявлен Разум, кто-то мог верить в эту мистическую чепуху. Тем более такой человек, как Иван Семенович Барков, которого, судя по скудным сведениям, что дошли до нас, ну никак нельзя заподозрить в глубокой религиозности.

Впрочем, в России всегда мирно уживались крайности. Вот и в том же рационалистическом XVIII веке, и как раз при Елизавете Петровне, во времена правления которой жил поэт, частенько чинились розыски по делам о волхвовании и чернокнижии. Не зафиксированы ль в тетради отзвуки одного из таких процессов?

Рукопись датирована 1758 годом. А ведь в начале его страну потрясла громкая отставка, а затем и арест всесильного канцлера Бестужева. Тайная канцелярия схватила его и еще нескольких сановников и попыталась сфабриковать дело о заговоре, подготовке переворота в пользу «малого двора» (понимай, великой княгини Екатерины Алексеевны). Глава охранки граф Шувалов буквально рыл носом землю, чтобы найти хоть какие-то доказательства канцлеровой вины. Однако за целый год ничего, прямо уличающего Бестужева, отыскать не удалось.

Так вот не был ли и Барков одним из шуваловских конфидентов, выполнявших миссию по сбору таковых улик? Некоторые обстоятельства биографии поэта позволяют судить о возможности его сотрудничества с ведомством графа Шувалова. Уж больно легко он отделался в скандале с ложным выкриком «слова и дела».

Но почему В-да? Глухой по тем временам городок. Откуда здесь взяться бестужевцам?

И вообще, для буквального восприятия оды в ней слишком много неясного. О каких таких крокодилах и змеях идет речь? С трудом представляется, что эти рептилии могли ползать по городу посреди лютых морозов, коими славится здешняя земля, – Русский Север как-никак. Но это же прямо какие-то булгаковские «Роковые яйца» получаются! Нашествие пресмыкающихся! О подобных дивах явно должны были бы сохраниться упоминания либо в официальных бумагах, либо хоть в фольклоре. Надо бы поискать.

А этот, с позволения сказать, целитель хочет упрятать ее на целую неделю под домашний арест.

Хорошо хоть, местные правоохранители не додумались у ее палаты круглосуточный пост выставить во избежание повторного нападения. Вадим так бы и поступил. А вот следователь, который опрашивал Варвару, когда она получила наконец квалифицированную медицинскую помощь, посчитал, что девушка просто стала жертвой попытки ограбления.

Нет, конечно же старший лейтенант все самым подробнейшим образом записал. И даже грозился на днях, «как только гражданка Озерская оправится и будет способна свободно передвигаться», составить фоторобот преступника для объявления его в розыск. Но делал это без особого энтузиазма, вяловато, сразу же давая понять, что не чает шибкой результативности от следственных действий по этому, как он выразился, «инциденту».

Она же, само собой, не стала распространяться ни о попытке ограбления московской квартиры, ни о подлинных причинах, которые привели ее в В-ду…

За окном тоскливо завыла собака, разом сбив Варю с мысли.

Ты смотри, оказывается, уже и вечер наступил. А она и не заметила. Это славно. Темнота – друг молодежи. Можно и улизнуть. Вряд ли кто будет ее настойчиво искать и силой водворять на место. В конце концов, это ее личное дело – лечиться или не лечиться и где именно проходить «реабилитацию».

И снова собачий вой. Да сколько же псов в этой В-де?!

Вот еще один сквозной мотив барковской оды.

Собаки.

Псы Гекаты, по пятам преследующие поэта.

Прекрасный образ, хоть и мрачноват, пожалуй. Больше для поэзии романтизма годится, чем для лирики XVIII столетия.

– Пора делать укол, милая, – влетела, в палату медсестра со шприцем наперевес.

Варя поморщилась. Как известный персонаж старого советского мультфильма, бегемот, она тоже ужасно боялась прививок. Может, потому, что росла довольно здоровым ребенком, а затем и подростком не часто сталкивалась с людьми в белых халатах.

– А больно не будет? – жалобно проканючила, переворачиваясь на живот.

– Не будет, не будет, – заверила ее сестричка, и слово в слово произнесла фразу из того же мультика, которой все наперебой успокаивали трусишку-гиппопотама. – Раз – и все!

Точно. Не успела журналистка как следует подготовиться, чтобы ойкнуть не во всю мочь легких, а уже в руку ей легла смоченная спиртом ватка.

– Прижмите получше, чтоб синяка не осталось.

– Как, уже все кончилось?

– Все еще только начинается, – улыбнулась санитарка.

Ее улыбка показалась Озерской сродни собачьему оскалу. Какая-то хищная и недобрая. Еще облизнуться надо бы для пущего эффекта.

– Что вы имеете в виду? – поинтересовалась Варя, чувствуя, как наливаются тяжестью ее веки.

Ого! Как же она устала-то! А еще драпать собралась. Куда бежать на ночь глядя? Вот отдохнет маленько, а с утреца, да на свежую голову…

– Пойдемте со мной, – тронула ее за локоть медсестра.

Варвара уставилась на нее осоловелыми глазами. Ой, ну вылитая собака-колли. Хи-хи-хи.

– А к-куда-а?

– Вам прописаны общеукрепляющие процедуры…

– Ка-а-ки-ие еще-о процеду-уры? Спать хочу-у…

– Ну не упрямьтесь, милочка, – бесцеремонно поставила ее на ноги немилосердная сестра. – А то мне придется вызвать на помощь санитара. Это прямо по коридору.

Однако коридор кончился, а они так и не дошли до процедурной. Оказалось, та находится в другом корпусе.

Вышли на улицу. И здесь к ним и в самом деле подошел санитар. Хромой и небритый. Похожий на шакала Табаки.

Он и медсестра взяли Варю под руки и подвели к стареньким «Жигулям».

«Что ж это у них другой корпус так далеко, что к нему ехать нужно?» – еще успела подумать девушка, проваливаясь в глубокий сон…

– Вы уж извините, товарищ майор, прошляпили, – плавно растягивая слова, виновато разводил руками следователь – кругленький, рыжий и веснушчатый старший лейтенант. – Недоглядели…

Вадим заскрежетал зубами в бессильной злобе.

Недоглядели!

Попробовал бы этот желторотик такую отговорку генералу Серебровскому впарить. Мигом вылетел бы из органов ко всем чертям. Ну в крайнем случае, отделался строгачом с предупреждением о неполном служебном соответствии.

Преступная халатность при защите свидетеля. Что ему стоило на пару дней выставить пост у девчонкиной палаты? Понятное дело, что нет свободных людей. И все же…

– Ой, да что ей сделается-то? – моргнул синими глазищами провинциальный Шерлок Холмс – Сбежала она из больницы, и всех делов. Погуляет малость, да и вернется. Рана ее – пустяк. Какая-то царапина.

– Я вот тебя сейчас сам так поцарапаю, что мало не покажется, – так ласково пообещал Савельев, что у лейтенанта «генеральская» фуражка-аэродром набок съехала.

(Взял же моду форсить молодняк, хоть в чем-то не желая уступать старшим по званию.).

– В гостинице проверяли?

– А как же, – надул губы молокосос. – Первым делом.

– И что?

– Не появлялась она там.

– Значит, говоришь, погулять решила? – повторил несерьезную версию коллеги майор.

– Ага. Места у нас славные, богатые достопримечательностями. Вот и подстрелили ее в аккурат у одного из памятников старины. В Фарафонтов монастырь на экскурсию ездила.

– И что ее там только заинтересовало? – пробормотал себе под нос Вадим.

– Так Никонова ж часовня! Гражданка Озерская сама и показала.

Ткнул пальцем-сосиской (тоже усыпанным веснушками) в исписанный лист бумаги. Столичный гость заинтересовался и протянул руку за протоколом допроса потерпевшей. Старлей сначала инстинктивно дернул бумаги на себя (документ, как известно, дело святое, особенно же в следственных органах), но затем, опомнившись, таки отдал их старшему по званию. Но по-собачьи настороженно ел ценные листочки глазами. Как будто суровый майор был не коллегой, а каким-нибудь фокусником типа Кио или Дэвида Копперфильда, готовым превратить протокол в кролика или разноцветный платочек.

Савельев углубился в изучение показаний, данных гражданкой Озерской по факту нападения на нее неизвестного Ничего конкретного выудить не удалось. Разве что описание водителя – точное и полное, как в романе. Чувствовался филолог. Ишь, какой слог: «Серые бегающие глаза, подернутые мутноватой дымкой». Или это лейтенант постарался, начитавшись Донцовой с Устиновой. Почему-то Вадим посчитал, что парень должен быть любителем детективов, и именно женских. Было в нем самом что-то бабье. Полная фигура, что ли, или это его круглое, несерьезное лицо?

– Ладно, дружище, – смилостивился Вадим над проштрафившимся. – Лишнего шума не поднимай, но на всякий случай оставь мне свои координаты. Вдруг да понадобишься. Сам видишь, я здесь один, без бригады. Думал, за пару дней управлюсь. А вон оно как повернулось. Мобильник-то у тебя имеется?

– Обижаете, – снова выпятил губу паренек. – Что ж у нас, по-вашему, совсем глухомань?

Собеседник еле удержался от утвердительного ответа.

– Диктуй номер. У тебя какой оператор?

– Билайн.

– Здорово! И у меня. Дешевле выйдет.

Старлей испуганно шарахнулся, прикинув в уме, сколько же это столичная штучка с ним по мобильному болтать собралась. Тут с этими нищенскими зарплатами каждый доллар на счету, приходится на всем экономить. Десятки баксов за глаза на месячное обслуживание мобилы хватает. Ну пусть двадцатки, если аврал случается. А с таким-то фертом и весь полтях в мгновение ока улетучиться может.

– А городской номер не подойдет? Отделения? Я практически все время на месте.

– Не жлобись! – возмутился Савельев. – Впрочем, давай оба.

Парень со вздохом продиктовал два набора цифр. Ох уж эта провинция!

В гостинице с громким названием «Лондон» (вроде бы на месте нынешней когда-то, еще в XVIII веке, стоял одноименный постоялый двор) ему сообщили, что постоялица из сорок восьмого номера не брала ключ вот уже три дня.

На просьбу же Вадима открыть номер для осмотра администраторша возмущенно фыркнула, заявив, что «они законы знают, и для обыска необходима санкция прокурора». А так всякие разные будут совать нос, куда не нужно, а потом за пропажу вещей перед жильцами отвечай. И нечего тут под нос удостоверения совать. Их сейчас на любом углу продают какие угодно. Хоть удостоверение личности президента.

А не оставляла ли она каких-либо вещей на сохранение, полюбопытствовал Савельев и тут же снова получил от ворот поворот. Дескать, кому какое дело, что доверяют гости на сохранение в гостиничном сейфе. Он у них такой же надежный, как и швейцарский.

(Понятненько, значит, таки оставляла.).

Хорошо, но, по крайней мере, нельзя ль узнать, чем именно интересовалась гражданка Озерская, какие местные достопримечательности хотела осмотреть в первую очередь?..

Отчего ж невозможно, тоже ведь понятия имеются. Всегда готовы помочь родным органам, но в пределах законности и неукоснительного соблюдения гражданских прав. Спрашивала, где расположен главный городской архив. Еще интересовалась здешним краеведческим обществом. И то и другое находится в одном месте. В центре, в городском кремле.

Побывал в обоих местах.

У краеведов познакомился с чудной старушенцией Анной Серафимовной Рядно, которая тут же усадила гостя за чай с клюквенным вареньем и лепешки со сметаной и яйцом. Он пробовал было отказаться, но варенье пахло так соблазнительно, а выпечка выглядела столь аппетитной, что не устоял. А за чайком и беседа веселее пошла. Нет, отнюдь не дураками были предки, выпивая за душевным разговором самовар-другой.

Бабулька поведала «юноше», что «дева» расспрашивала ее о событиях двухвековой давности. Любопытствовала насчет Фарафонтова монастыря, патриарха Никона и недавно открытой подземной часовни. Еще справлялась о всяких сектах и учениях, распространившихся в их области за последнее время. Хорошая такая девушка. Умница и красавица. Жалко, что подстрелили, но, чай, до свадьбы заживет. Откуда знает о ранении Варварушки? Да как же не знать? Городок у них хоть и губернский, да маленький. Все друг дружку знают, новости в один миг разносятся. Вот, намедни в одной из местных воинских частей два пистолета пропали. Военная прокуратура рыщет, туману вокруг этого дела напустила. Чего ж теперь ждать? Худые времена, одно слово. Молодежь совсем распоясалась, работать не хотят. Не иначе, кто-то из этих заморозков и стрелял в Вареньку. Может, как раз из ворованного пистолета…

Под мерное и напевное журчание голоса Анны Серафимовны Савельев чуть не задремал. Пробудился только тогда, когда ухо профессионала выудило информацию о пропавших пистолетах. Старлей ему не доложил, из какого предположительно оружия стреляли в Варю.

Выйдя на улицу, позвонил коллеге по городскому. Тот и впрямь оказался на месте и жутко обрадовался, что приезжий звонит не на мобильный.

Выстрел в гражданку Озерскую произведен из пистолета ТТ. Это точно. При осмотре места происшествия им были найдены две стреляные гильзы от огнестрельного оружия этой системы. Из воинской же части №… исчез пистолет Макарова. Да-да, один, не два. Однако эта информация уже устарела, поскольку никто ствол не похищал, а просто два прапорщика, перебрав лишку во время несения караульной службы, утопили спьяну табельное оружие в выгребной яме. Пээм уже извлечен, и на днях в городской газете появится об этом информация. А то уже достали озабоченные граждане своими бдительными звонками.

В городском архиве сыщик разведал, что Варя и здесь наводила справки о том же XVIII веке, конкретно – о временах Елизаветы Петровны. Интересовалась, нет ли где каких упоминаний о пребывании в В-де в тот период русского поэта… хм-хм… Баркова. Таковых, к сожалению, в их хранилище не оказалось.

Значит, Барков? Ну-ну.

Вадим припомнил обстоятельства их разговора, в котором журналистка упоминала какую-то «Оду Семи звездам», имеющуюся в единственном экземпляре в составе сборника, хранящегося в частном собрании в Германии.

Неужели Озерской посчастливилось раздобыть копию этого произведения? Или… все-таки оригинал? Не на него ли намекал покойный Монго, приглашая девушку к себе в гости накануне своей гибели?

Тогда, получается, Варвара унесла с места происшествия важную улику. Отчего же не сказала ему? Боялась, что он отберет ценную находку?

Доигралась, девочка. В опасные игры, однако, ввязалась. Не иначе, грабители искали в ее квартире не что-либо, а конкретную рукопись. Возможно, и это нападение в лесу связано с тем же стихотворением.

Неужто и впрямь такая ценная вещь? Лично он нипочем не стал бы рисковать жизнью из-за старого листка исписанной бумага. Но у всякого свой пунктик.

Стоп, стоп, стоп. Девушка сдала нечто на хранение в гостиничный сейф. Этим чем-то вполне могут быть бумаги. Умница.

Если и впрямь очутилась в лапах охотников за антиквариатом, то спрятанная рукопись будет для нее наилучшим амулетом. Без нее им бумаг не видать как собственных ушей. Администраторша-цербер нипочем не отдаст «без санкции». Не станут же они, в самом деле, устраивать налет на гостиницу? Хотя с них станется. Нужно будет на всякий случай предупредить старлея.

Савельев вышел из ворот кремля на площадь, мощенную большими каменными плитами. Его взгляд невольно остановился на древнем величественном соборе, одиноко высящемся посреди площади.

Что-то екнуло внутри, и неведомая сила потянула Вадима к храму.

Как и многие люди его возраста и воспитания, он не был религиозен и почти никогда не испытывал тяги к вере. И даже крестика не носил, не в пример большинству из своих коллег. Чему быть, того не миновать, а кусочком металла на цепочке от пули или ножа не заслониться (хотя говорят, такое бывает).

Но сейчас сыщику как никогда захотелось оказаться под этими увенчанными крестом сводами. Не оттого ли, что думал не о своей голове, а о той, что стала ему намного дороже собственной?

Изнутри собор оказался еще более древним, чем снаружи. Фрески потемнели от времени и кое-где были почти не видны. Две стены закрывали леса – шли реставрационные работы. Но служба не прекращалась. Сиял золотом деревянный резной иконостас, пахло воском и ладаном.

Майор и себе купил три тонких коричневых свечи, но принялся нерешительно топтаться на месте, совершенно не зная, куда и кому их ставить.

Воткнул одну в огромный многосвечник, стоящий перед иконой Богоматери. Другую приладил перед образом Варвары-великомученицы. Помощь небесной покровительницы пропавшей девушке уж верно не помешает.

А потом стал шататься среди суровых и благостных мужских и женских ликов, чтобы просто приткнуть оставшуюся свечку куда попало.

И вдруг глаза его остановились на странном для христианского храма изображении. Человеческая фигура в воинском доспехе, на широких плечах – алый плащ. И… собачья голова с сияющим вокруг нее золотым нимбом.

Это еще что за чудо-юдо заморское? Какой шутник намалевал среди сонма великомучеников египетского бога Анубиса? Не иначе штучки коммунистических времен. Опоганили церковь в целях атеистической пропаганды? Так вроде бы нет. Краски столь же стары, что и на соседних фресках.

Повертел головой туда-сюда и наткнулся на внимательный взгляд из-под темного платочка. Сухонькая старушка отчего-то непрестанно косилась на сыщика.

– Это кто? – стыдясь своего невежества, поинтересовался у нее Савельев, кивнув головой в сторону Песиголовца.

– Святой мученик Христофор, защищающий странствующих и отводящий внезапную смерть, – тихонько молвила бабка.

– А чего он… Ну такой?

– Звероликий? По своей собственной воле, детка. Был он очень красивым юношей, привлекавшим сердца многих дев. Вот и взмолился к Господу, чтоб тот дал ему уродливое обличье, дабы избежать искушений плотских… А еще он на своих плечах самого Христа носил. Оттого и Христофором зовется.

Майор понимающе кивнул. Да и прилепил последнюю свечечку у образа.

Старушка с облегчением вздохнула и снова перекрестилась.

– Ты-то мне, сынок, видать, и нужон.

Он с удивлением взглянул на бабулю. Вот, сейчас начнет деньги канючить. Можно и дать. Не жалко и стольника за содержательный рассказ. Всего-то и дел, что пол-литра водки.

Уже и в карман полез за бумажником, однако женщина мягко положила свою сухую ручку на его запястье и покачала головой.

– Не денег прошу, а выслушать. Не потерял ли ты кого?

– А вы откуда… – отшатнулся Вадим.

– Девушку? – утвердительно кивнула бабка.

– Да.

– Тогда точно ты. Так вот, сынок. Явился мне сегодня ночью он, – кивок в сторону стены с псоглавым. – Да так явственно, будто вот тебя сейчас вижу. И велел идти нынче в храм и тому, кто поставит свечу перед его образом, сказать: в таком-то доме находится им потерянная… И дом тот мне показал…

Савельев не хотел верить своим ушам. Что за чертовщина творится? И где? В святом, можно сказать, месте!

И, однако, при всем своем скептицизме он не спешил уходить, а жадно слушал, как словно впавшая в священный транс бабушка подробнейшим образом описывает узилище, в котором якобы заточена Варвара.

– Вас кто-то специально подучил сказать мне все это? – официальным, «ментовским» тоном осведомился он, когда старуха закончила сказки сказывать.

– Господь с тобой! – принялась открещиваться от него богомолка. – Кто ж такими делами шутит?!

И столько неподдельного изумления было в ее голосе, что Вадиму разом стало не по себе.

– Извини, мать. Я сейчас в таком состоянии, что любого готов на куски порвать.

– Знамо дело, сынок. Знамо дело.

– Спасибо вам на добром слове. – Майор почувствовал, что у него зачесался нос – верный признак волнения. – Постараюсь проверить ваши… э-э… показания.

– Только не мешкай, милый. Времени почитай что и нету…

– Да-да, конечно…

Глава 9. КТО ТВЕРДЫЕ ВРАТА ЛБОМ МЯГКИМ ОТВОРЯЕТ.

В-да, зима 1758 г.

Слишком гладкого приземления не получилось.

Знамо дело. Ежели б они частенько упражнялись этак-то в полетах на снежных ядрах, пущенных из катапульты, то, может, все и прошло бы без сучка и задоринки. А так Иван подвернул ногу, а барон ушиб руку и пребольно треснулся лбом о какой-то столбик, торчавший из снега.

– Видели, видели?! – тряся головой, зашелся немец в восторженном шепоте. – Опять искры посыпались из глаз!

– Смотрите, чтобы снова чего-нибудь не поджечь, – пошутил Барков.

Кто твердые врата лбом мягким отворяет И побежденный град весельем наполняет, Тому желаю я, чтоб храбр был завсегда, Хоть вместе с нами еть не будет никогда…

Прежде всего избавились от обережных веревок. Это Дамиан с Козьмой придумали привязать к их поясам вервие, чтоб обеспечить последующий отход. Молодцы братья.

Предложив оригинальный способ попадания внутрь монастыря, Иван как-то упустил из вида проблему возвращения. А так – веревка перебрасывается через стену, затем, завершив дела и вернувшись к стене, барон с поэтом лишь дернут за нее оговоренное количество раз, и молодые иноки потащат разведчиков на верх ограды. Оттуда уж спуститься будет легче. С помощью того же каната, который, чай, найдется, к чему привязать.

– Я знаю такой узел, – похвастался пристав, – который сам собой и развяжется. Мы лишь потянем по-особому веревку. Меня этой хитрости марокканские пираты научили, когда я был у них в плену…

Худо-бедно, однако начало было положено. Теперь следовало определиться с местом, где высадились, и приниматься за промысел следопытов.

– Главное, меня слушайтесь, господин копиист, – назидательно вещал барон. – Вы человек штатский, к военному делу непривычный. А я пороху на своем веку изрядно понюхал. И в разведку не раз хаживал…

При этом он так неуклюже и громко ступал, что поэт усомнился в его боевом опыте.

– Тише, сударь! Ради бога, тише!

– Да они все дрыхнут, как сурки, – безапелляционно заявил воин. – Знаю я этих святош! Только наружно выказывают благочестие, а сами…

– Не все меряйте своим европейским аршином, – отрезал Ваня.

(Или у них там что-то другое?).

– Тогда чего ж мы тут с вами делаем?

В вопросе, заданном с изрядной долей ехидства, содержался резон, и поэт не нашелся, что ответить. И все же его национальное самолюбие было задето.

Ишь, начитался немчура французишек с итальянцами! Те известные безбожники, хоть и почитают себя правоверными христианами. Такого о своих священнослужителях понаписывали, что читать срамно.

Оно, конечно, и наши всякие бывают, но ведь не зря говорится, что в семье не без урода. В сердцевине своей православное русское духовенство здорово и не гнилостно. Взять тех же Козьму с Дамианом, бдящих нынче под стенами Горне-Покровского в ожидании условленного знака. Или взять владыку Варсонофия…

Иван многое мог бы порассказать и из увиденного им в надозерных монастырях. Как там спасаются братья и совершают духовный подвиг во имя святой веры.

Да вот поймет ли барон?

И надо ли вообще доказывать, что черное – это белое?

Разве что самому себе.

– Так, – наморщил лоб барон. – Где это мы можем находиться? Хотя бы приблизительно.

Поэт осмотрелся. Хорошо хоть, луна полная. Видно почти как днем. А так пришлось бы туго, не свети с неба природный фонарь.

Он уже не раз пожалел, что ввязался в эту авантюру. Перед кем хотел выказать геройство? Перед клириками? Так ведь не оценят. Ежедневно и еженощно готовы идти на прю со злом.

А самому Ивану не храбровать бы, а заниматься тем делом, к коему призван. Ведь уже, почитай, и справился с заданием, поставленным перед ним академическим начальством. Собрал толикую часть рукописей. Можно и домой возвращаться восвояси.

Но знал, знал, ради чего полез в обитель. Ишь, спаситель и защитник дев выискался! Назвался груздем – полезай в кузов…

– Мы на заднем дворе, – пояснил соратнику, сверившись с планом. – Неподалеку от служб и складских помещений.

– И куда дальше?

– Бог весть, – пожал плечами Барков. – Сейчас решим. Скорее всего, то, что нам нужно, находится не вблизи келий или монастырских церквей. Темные дела в таких местах не свершаются.

– Резонно, – согласился великий тактик.

– Будем искать вход в подвалы.

– Altklug. Умно.

Потихоньку стали пробираться к службам.

Поэт раз за разом сдерживал готовый вырваться стон. Подвернутая нога таки побаливала. Угораздила же нелегкая покалечиться в самый неподходящий момент. Впрочем, а когда он для такого подходящий?

Словно псы, принюхивались да присматривались к снегу. Нет ли каких следов?

– Э-э-э, сударь, – проблеял вдруг пристав неестественным голосом. – А сие что за диковинка?

Дрожащей рукой указал в один из сугробов.

Ваня сначала не заметил ничего любопытного. Но потом присмотрелся внимательно и обмер.

Помилуй бог, да не спит ли он?

Ведь нынче стоит не сентябрь, а средина февраля. Не Сдвиженье, чай, когда змеи, ужи и вообще все пресмыкающиеся «сдвигаются», т. е. сползаются в одно место, под землю, к своей матери, где и проводят всю зиму, вплоть до первого весеннего грома, который служит как бы сигналом, разрешающим гадине выползать из чрева матери-земли и жить на воле.

Так или иначе, но диво было налицо.

Десятка два самых разнообразных змей целенаправленно двигались в одном направлении. Тут были и знакомые Ване по сестрорецким лесам гадюки, и ужи, и даже пяток неких особенно крупных аспидов, в которых поэт признал виденных им только на картинках удавов и полозов. Откуда они здесь взялись, на Русском Севере? Про то один Бог (или диавол) ведают да тот, кто призвал это змеиное царство, пробудив от зимней спячки.

Но вот где он притаился, сей таинственный дудочник, заклинатель змей? Авось сами-то шипящие слуги и укажут.

– Здесь произнесено заклинание призыва змей, – с видом знатока произнес барон. – Кто-то весьма сведущий в магии сработал.

– Вы откуда знаете? – справился Барков.

– Приходилось с этим дерьмом на Востоке сталкиваться. Особенно в Персии. Там, доложу я вам, такие факиры встречаются… – Он восторженно поцокал языком. – Бывало, облепят заклинателя с ног до головы и шипят что есть мочи. Живой змеиный столб получается. Особенно впечатляет, когда это с кобрами проделывают. Такая злобная и ядовитая гадина, жуть! Хорошо, их среди «наших» нет.

– Уверены? – усомнился господин копиист, опасливо косясь на змеиный поток.

– А то я кобр не видел!

– Не вызвать ли подмогу? – предложил Ваня.

– Рано! – отрезал военный. – Надо разведать, где источник всей этой кутерьмы. Не ровен час спугнем! Тогда ищи-свищи…

Поэт в который раз подивился мастерству, с которым немец управлялся с русским языком. Даже идиомы к месту употреблял. Где только наловчился? Иной природный русак намного хуже родным наречием владеет.

Его внимание вновь переключилось на пресмыкающихся.

Те словно играли в ручеек.

Более крупные аспиды образовывали воротца, через которые резво просачивались малыши. Иногда они незлобно покусывали друг дружку за хвосты. Укушенный поворачивал треугольную голову, что-то шипел на своем языке и уступал кусаке место. Спешишь, что ли? Ну тогда проползай себе подобру-поздорову.

Вот же ведь. Тварь, а и той поиграть хочется.

Или в этой смене мест тоже заключалась часть неведомого ритуала? И явиться на призыв хозяина следовало в строго определенном порядке?

Осторожно, чтоб не привлечь к себе внимания змеиной братии, поэт с бароном пустились вдогонку за шипящим ручьем, который тек по направлению к группе сараев, расположенных вблизи небольшой однокупольной не то церквушки, не то часовенки.

Что они станут делать, когда настанет пора заходить в помещение, задумался Иван. Пропустит ли их ползучая стража?

Видно, проблема эта занимала и его спутника. Он раз за разом останавливался, тревожно вертя головой. Ни с того ни с сего немец юркнул куда-то вправо, и через минуту вернулся, радостно поигрывая деревянным колом.

Барков усомнился в действенности такого оружия против клубка разъяренных змей. Но, конечно, приставу виднее. Утверждает же, что ему приходилось бывать и не в таких передрягах.

Представив их бравую парочку со стороны, господин копиист не смог сдержать нервного смешка.

Две дюжих, подозрительного вида монашки (владыка настоял, чтобы они переоделись в платье черниц, а барону даже пришлось не без скрежета зубовного расстаться со своими щегольскими усами), едва ли не на четвереньках ползут по снегу. При этом та, что постарше да покрепче, сжимает в руках здоровущий дрын. Не иначе, по грибы да по ягоды собрались Христовы невестушки посреди лютой зимы.

– Хи-хи, ха-ха… Ох!..

Последнее уже относилось к ощутимому толчку острым баронским локтем под Ивановы ребра.

– Тише вы!

– Так они ж глухие, – потирая бок, скривился поэт. – Чуют токмо колебания почвы.

– Все одно. Не ползучие, так двуногие услышат… Поди поспорь с этаким-то.

– Гляньте, – призвал нимало не смутившийся пристав. – Это там!

А Ваня и сам уже увидел.

Змеиная рать подкатилась к уходящим вниз ступенькам, ведущим к некоему погребу. Дверь, как разглядел в лунном свете парень, была полуотворена.

Головной аспид подполз к щели, однако не скользнул в нее, а замер, будто к чему-то прислушиваясь. (Вот и верь после этого книгам!) Потом он потянулся вверх, встав почти вертикально, и зачал раскачиваться вправо-влево, повинуясь одному ему слышной мелодии. Большая часть его свиты в точности повторила маневры вожака. И только задние продолжали ползти, напирая на тех, что вырвались вперед.

– Танцуют, – завороженно прошептал Барков.

Пристав согласно кивнул.

Поэту ж при виде такого дива дивного вмиг захотелось оказаться за рабочим столом. Да чтоб имелась бумага с перьями и чернилами, да полуштоф водки и тарелка с солеными огурцами. В общем, все, что надобно для вдохновенной работы…

Две змейки из числа находившихся в конце живого ручья набрались наглости и, выбившись из общего строя, поползли вперед, пробираясь к приотворенной двери. Остальные не стали им мешать. Даже как будто наоборот, посторонились, пропуская нахалок туда, куда они так стремились. А полоз, застывший на самом пороге, при виде легкомысленной парочки вроде как склонил перед нею голову.

Щель поглотила змеек.

Пару минут ничего не происходило.

А затем змеиная река изогнулась в обратном направлении и так же споро подалась прочь от дверей.

– Что такое? – всполошился барон. – Куда это они?

– Давайте-ка лучше уйдем с их дороги, – предложил Иван, поспешно ретируясь за ближайший сарай.

Уже оттуда они высунули носы и продолжили наблюдение за змеями.

Те же добрались до стены, которую недавно перелетели на снежных ядрах двое людей. Словно в раздумьях, помедлили перед преградой, и… стали подниматься наверх прямо по приготовленным поэтом и баронам для ретирады веревкам.

– Scheise! – неожиданно для себя выплюнул Иван любимое словечко пристава.

Что теперь будет?

Он представил, каким «подарочком» будет змеиный дождь караулящим под стенами Козьме и Дамиану, и ужаснулся.

Надо срочно предупредить братьев. Но как?

Условным сигналом, означавшим тревогу, был избран троекратный крик петуха (а как же без библейской символики-то?). Но это для крайнего случая. Заслышав сии звуки, отроки должны были немедленно оповестить команду пристава с владыкой и идти с боем на выручку.

Подавать знак бедствия в самом начале миссии не имело смысла. Зачем тогда весь огород городили? Однако пребывать в бездействии также не годилось. Хоть братья и поднаторели в обращении со змеями и прочими гадами, их надобно уведомить об опасности.

– Будем кукарекать? – будто подслушав его мысли, молвил офицер.

При этом он не столько спрашивал, сколько утверждал.

Барков коротко кивнул. Сомнений не было.

– Два раза, – предложил немец. – Один я, другой – вы.

– Только, чур, кричать без акцента, – пошутил Иван.

– Gut, – на полном серьезе отвечал пристав.

– Кто первый?

– Давайте вы. Я пока соберусь. Что-то не в голосе нынче. Не иначе, на экзерцициях сорвал. Хлопотное дело – муштровать новобранцев.

– Ку-ка-ре-ку!

Вышло довольно натурально. Поэт даже сам подивился своей прыти.

– Ку-ка-ре-ку-у! – тоже не сфальшивил барон.

Прислушались.

Через мгновение из-за стены донеслась ответная трель.

Слава богу!

Но радоваться было рано.

Парочка это ясно уразумела, когда вслед за петушиными распевами раздались звуки, услышать которые не означало ничего хорошего. По крайней мере для них. Слишком памятны для обоих были встречи с теми существами, которые издают подобные рулады.

Глухое и угрожающее собачье рычание.

Причем сразу с трех сторон: справа, слева и сзади.

Не успели соратники сгруппироваться и приготовиться к отпору, как в воздухе промелькнули рыжие продолговатые тела.

И наступила тьма…

Глава 10. ВТОРЖЕНИЕ В ЧАСТНОЕ ВЛАДЕНИЕ.

В-да, апрель 2006 г.

Необходимый ему квартал нашел не сразу. В этой части города они походили друг на друга, словно близнецы. Бревенчатые сооружения со знаменитыми «резными палисадами» производили гнетущее впечатление. Видно было, что их давно не ремонтировали. Правильно, кому они нужны, эти «ветераны». Нынче народ все больше норовит перебраться в крепенькие особнячки из красного кирпича, крытые такого же цвета металлопрофилем.

Осторожно пошел по узкой улочке. Вокруг было пустынно, как будто все вымерло. Только где-то вдалеке раздавался шум машин.

А вот нужный ему дом Вадим обнаружил почти сразу. Здание возвышалось среди остальных домов, подходя под скудное описание, данное старухой…

Крадучись вдоль забора, обошел сооружение, только что не принюхиваясь, но ничего особенного не обнаружил.

Дом как дом. Без особых признаков жизни, судя по заколоченным слепым окнам. Небольшой садик запущенный и старый, с умирающими яблонями северных сортов и кустами крыжовника.

Выглядело это так, как будто тут давно никто не живет.

Еще раз бодрым шагом обошел здание.

Все то же.

Что же делать?

Он некоторое время колебался.

Может, все же известить местных коллег?

Нет, не пойдет. Придется объяснять слишком многое, включая и наличие незаконного автомата. А главное – можно упустить время.

Вадим взялся руками за ограду, сосчитал до десяти, собираясь с духом, и рывком перебросил тело через забор.

Упал почти бесшумно и очень удачно – в миллиметрах буквально от густого крыжовника. И осторожно, пригнувшись, прокрался по заваленной мусором дорожке. Автомат под курткой впивался какой-то уж больно острой деталью ему в живот.

Цель он себе наметил – застекленная дверь в глухой стене дома, чей вид свидетельствовал, что оной дверью давно не пользовались.

Дальнейшее было делом знаний и опыта следака с десятилетним стажем.

Свернутая вдвое газета, намоченная в ближайшей луже, была крепко притиснута к пыльному стеклу; затем резкий нажим локтем, и бумага с прилипшими осколками осторожно кладется на землю.

«Осваиваем смежную профессию, товарищ майор. Можно сдавать экзамены на младшего взломщика», – подумал Вадим, нашаривая щеколду.

Дверь со скрипом подалась, Савельев проскользнул в полутемную комнатку. Окна были закрыты, шторы опущены.

Глаза не сразу привыкли к темноте, и майор на несколько секунд закрыл их, а потом открыл снова – так, как учили еще в школе милиции.

Темнота немного отступила, и Вадим заметил, что комната завалена всяким хламом.

Но довольно странным. Какие-то треножники – с зеркалами и без, облачения вроде священнических, но к Русской православной церкви явно отношения не имеющие.

В центре комнаты стоял солидный стол (или что-то в этом роде) на изящных резных ножках. Вадим подошел к нему поближе и понял, что сей предмет не что иное, как алтарь – массивный мраморный жертвенник, политый чем-то темным и вязким.

Наклонился, принюхиваясь, и сразу же к горлу подступил ком, так что потребовалось перевести дух…

То, что кровь явно старая, успокоило его не сильно.

Пошатываясь, прошел в другую комнату. Ему вдруг очень захотелось пить и убраться подальше от этого места, на свежий воздух. Несомненно, тьма этого дома таила в себе разные тайны – и только ему, Вадиму, предстояло разгадать их.

Пройдя вдоль стены и обогнув встречные предметы, чтобы, не дай бог, ничего не своротить, следователь вышел в коридор, отворив предательски скрипнувшую дверь.

Несколько секунд выжидал, подняв одной рукой автомат, и благословляя безымянного чеченца, выдумавшего столь удобное приспособление.

Выждав положенное время, Вадим отступил в спасительную темноту. Затем, чуть пригибаясь, отошел к противоположной стене и начал прислушиваться. Нет, он не обманулся, в доме присутствовало какое-то движение. Но что? Едва уловимое, на грани ощущений. Это человек? Или забытая хозяевами кошка?

Облизнул пересохшие губы. В наступившей тишине гулко стучало его сердце.

Но ему не было страшно. Если можно было бы определить его состояние одним словом, то это слово было бы «азарт». Азарт охотника, поджидающего добычу. Азарт бойца, выходящего на ринг и жаждущего победы. Азарт…

Вадим улыбнулся. Он был абсолютно спокоен.

«Что теперь будешь делать?» – задал вопрос самому себе.

Разум подсказывал, что лучшее, что можно сделать, – уйти тем же путем, каким пришел.

Но бежать, само собой, не будем, решил майор. Не за тем пришел сюда.

Может, это и хорошо. Наконец-то наступит развязка. Кто бы это ни был: сектанты, бандиты или сам черт с рогами…

Из-за дощатой облицовки стен доносились поскрипывания и мышиная возня. Савельев вслушивался даже в шелест листьев за окном, точно ждал, что они нашепчут ему все невольно выведанные ими тайны этого здания…

Что-то тянуло его спуститься в подвал.

Он услышал приближающиеся откуда-то снизу шаги и понял: там есть потайная дверь, еще один плохо различимый для чужого глаза вход. Медленно двинулся вперед, ступая на цыпочках и тщательно вслушиваясь в каждый шорох.

И дождался.

– Эй, Хромой, там вроде что-то такое, – вдруг рявкнул кто-то в глубине дома. – Ходит ровно кто?

Он неожиданности майор едва не спустил курок.

– Небось, девка очнулась, – прокряхтел низкий голос в ответ. – Надо бы…

Вадим вознес молитву небесам – Варя была тут.

Осталось немного – освободить ее и разобраться с похитителями.

* * *

Застонав, Варя пришла в себя. С трудом раскрыла глаза.

И с удивленным страхом обнаружила, что крепко-накрепко связана. Вернее, даже не связана, а спеленута бечевкой.

Находилась она в какой-то полутемной кладовой. Кругом валялся садовый инвентарь, обрывки веревок, доски, кирпичи. На стене развешаны ржавые косы и серпы…

Снаружи послышались чьи-то уверенные шаги.

– Дашь ей вот это! – прогудел густой бас – Только проследи, чтобы проглотила все, а то знаешь, с этими нынешними девками только глаз да глаз нужен.

«Хромой», – вспомнила Варя.

– А может, кончим ее? Чего возиться… А сначала позабавимся…

– Заткнись! Забыл, кому служишь? А то ведь Он с тобой так позабавится, что…

– Ну что ты! Это я пошутил просто…

– Будешь много болтать, я тебе язык-то укорочу. И не отворачивайся, не отворачивайся. Смотри в глаза! Я кому сказал – в глаза… Чай, пощупать думаешь. Так вот, чтоб ни-ни у меня!

Именно в эту минуту Варя почувствовала: все, что происходит с ней, – чистая правда, не сон, не бред. Стало очень страшно.

А потом пришло благословенное забытье…

«Позабавимся?!» – Черная бешеная ненависть придала ему дополнительные силы.

Весь обратившись в ожидание, майор принял одну из тех стоек, что вбивали в него когда-то в учебном полку ныне давно расформированной дивизии.

Просто тело само реагировало в нужный момент, интуитивно чувствуя, что именно предпринять.

Поэтому когда костлявая долговязая фигура бритоголового парня лет двадцати пяти появилась в коридоре, Вадим просто вышел из тени, преградив ему путь.

Надо отдать должное его реакции – бандит сразу попытался ударить незнакомца.

Савельев мягко ушел в сторону, перехватил руку противника, вывернул ее. Хруста не услышал, но почуял – рука сломана.

Лысый взревел от боли. Вадим не выпустил его руки, довершил разворот, бросив противника на пол.

– Эй, что там! – взревел бас, и в темный коридор выскочил второй, неуклюже держа пистолет, – видать, тот самый Хромой.

Попав в темное помещение, человек на пару секунд лишается зрения. Майор, уже испытавший подобное на себе, не преминул этим воспользоваться.

Подпрыгнув, ударил Хромого дважды. Один раз в шею, второй – в пах.

Со стороны, наверное, это выглядело красиво, как в кино. Однако Вадиму было не до красоты удара.

Пульс бешено бил в виски, дикое напряжение отзывалось кругами перед глазами и дрожью в руках…

«Спекся ты, десантник, возраст уже не тот».

Как ни хотелось ему рвануться сразу вниз, он сперва решил надежно связать стражей проклятого старого дома.

Прежде скрутил бритого его собственным ремнем. Достал у него из-за пояса обрез старой двустволки – в оспинах плохо счищенной ржавчины.

Затем занялся Хромым…

Да так и сел рядом. Старший из служителей неведомых богов являл собой… стопроцентного покойника.

Глядя на вывернутую под пресловутым «неестественным углом» шею немолодого крепкого бородатого мужика с невыразительным лицом, Вадим первый раз за все время растерялся.

«Как же это меня угораздило? – пронеслась невразумительная мысль. – Я ведь не хотел…».

(Сколько раз он сам выслушивал эти слова от подследственных и обвиняемых, плакавших и каявшихся в его кабинете и допросных комнатах СИЗО, сколько он видел таких растерянных, жалких в своем непонимании мужиков, нередко и в самом деле виноватых в том, что лишь чуть-чуть не рассчитали…).

Зачем-то пощупал пульс на вялой, поросшей диким волосом руке, хотя уже знал, что ничего не почует…

Это было плохо. Это было очень плохо.

ОЧЕНЬ ПЛОХО…

Потому что теперь некому, похоже, вывести его на Хозяина. Потому что мертвый сектант – это совсем не то, что измордованный обыватель.

Потому что теперь… придется убить и второго.

Не нужно было изучать криминалистику, чтобы понять, что ситуация резко усложнилась. Но надо было быть майором угрозыска, чтобы понять – насколько она осложнилась.

За всю свою довольно рисковую жизнь Савельеву еще не доводилось никого убивать…

Стрелять – стрелял. И на срочной службе, и на задержаниях, и даже в районах спецопераций. Конечно, тот бандит, которому он прострелил почку, спустя полгода умер в тюремной больнице, но это уж как Бог судил.

И вот теперь он убил человека. Может быть, и не такого плохого…

Вадим понимал: как бы все ни сложилось, сколько ему еще ни прожить, в его памяти никогда не изгладится воспоминание об этом вечере.

Наблюдал все со стороны, как холодный свидетель, и анализировал, как беспристрастный судья. И знал: он будет помнить всегда эти стены в полумраке и лицо убитого им человека.

Мысленно досчитал до ста и встал.

Вначале оттащил мертвое тело в одну из комнатенок, быстро обыскал, морщась от запаха давно не мытого тела.

Ключи от машины, еще какие-то ключи, раскладной нож, паспорт и водительские права.

Кошелек – его Вадим спрятал в карман, не открывая.

Вернувшись, подобрал пистолет, выпавший из рук мертвеца, – старый TT со спиленным номером. На всякий случай проверил – полная обойма, семь патронов в магазине.

Видно, не ожидал Хромой подвоха. Следователь дослал патрон в патронник и сунул оружие в задний карман брюк.

Несколько минут потратил на то, чтобы пройти своим прежним маршрутом и стереть отпечатки пальцев.

И только потом спустился в подпол.

Варя была связана, но жива, хотя и без сознания. Подбитый глаз налился кровавым синяком, отчего угрызения совести у Вадима несколько притупились. Вынеся показавшуюся легкой как перышко девушку из полуподвальчика, он осторожно положил ее на продавленный диван на веранде – здесь, наверное, сидели, коротая время, ее охранники.

Найдя аптечку, вытащил нашатырь, но внезапно решил повременить.

Вернувшись в коридор, спутал ноги валяющемуся в отключке парню. На всякий случай проверил – надежен ли ремень, для страховки еще раз связал бандита обрывком бечевки и сунул ему пузырек под нос.

Когда тот открыл глаза, Вадим тут же приставил к его лбу обрез.

– Ну что, братан, – как можно веселее улыбнувшись, бросил майор. – Ты попал! Самопал у тебя, конечно, паршивый, но башку твою отстрелить вполне хватит.

– Козел позорный! – было ему ответом.

– Неостроумно, – покачал головой Савельев. – Сейчас уже так не говорят правильные пацаны. Отстали вы тут от жизни. – И, не меняя тона, спросил: – Как мне найти вашего Хозяина?

– Я тебя…

Что именно хотел сказать пленник, осталось неизвестным – следователь сунул в его открытый рот ствол и пропихнул подальше.

Бандит засипел, задыхаясь и пытаясь укусить сталь обреза.

Подождав с полминуты, Вадим вынул оружие из пасти парня.

– Так как мне найти Хозяина вашего? Есть у меня что ему сказать.

– Вот и скажешь сам, когда Его Экселенция тебя сам найдет! – оскалил зубы допрашиваемый. – Перед тем как я тебе горло перережу!..

И попытался плюнуть в лицо Вадиму, но захлебнулся слюной.

– Как ты его назвал?!

Майор искренне удивился. Столь замысловатый титул для уст бывшего (?) уголовника, который и слово-то такое выговаривать не должен, – слишком сложное.

– Его Экселенция, ментенок! Тебе не понять, но ты его увидишь! А потом сдохнешь – вместе с бабой своей!

– Понимаешь, браток. – Савельев решил пока оставить загадки заумных названий. – Ты мне ничего плохого не сделал, поэтому выбирай – или ты мне скажешь, как до этой «твоей эссенции» добраться, или я сейчас вызову команду спецов, которые даже и мертвого разговорят… Только потом, сам понимаешь, тебя придется… – Он провел ладонью по горлу. – А главное – если ты даже ничего не скажешь, скажет твой друг Хромой.

– Вот с Хромым и говори, а я ничего не скажу. Потому как ничего не знаю. Кто я такой, чтобы знать? Он, Его Экселенция то есть, – вестник сил небесных на Земле, а я кто такой?! И Хромой тоже не знает – рылом не вышел!

Парень расхохотался.

Майор думал с минуту…

Пленника надо было кончать – хоть так, хоть этак.

Черт, как же все паршиво вышло…

– Вадим! Господи…

Обернувшись, он встретил полные страха и радости глаза стоявшей в дверном проеме Вари…

То, что ему было нужно, он нашел в ветхом ящике в углу подвала. Еще минута ушла на работу.

Затем поднялся наверх, перевернул зло шипящего парня, имени которого так и не узнал, на живот, стянул ему руки веревкой и рассек ножом Хромого ремень.

– Вот так-то, – бросил он. – Захочешь – сам развяжешься. И хлопушка твоя мне без надобности… Пока!

– Варя, надо уходить… – Он вышел на веранду.

– Да, конечно…

Девушка не без труда встала с дивана, тихонько охнув.

Вадим с Варей поднялись по ветхой, кое-где уже сгнившей лестнице на веранду, откуда был прямой выход к дороге. Они слышали, как пищали испуганные крысы у них под ногами…

Вышли на улицу. От свежего воздуха (или усталости с напряжением) кружилась голова.

В углу двора стояли под навесом «Жигули» третьей модели, чуть побитые ржавчиной. Но грязь на шинах свидетельствовала, что транспортное средство на ходу.

– Эй, ментяра! – внезапно послышался злой выкрик. – А ну клади ствол на землю!

На крыльце стоял бритоголовый с перекосившимся от боли лицом. Одна рука свисала плетью, другой он держал обрез, направляя его на майора и Варю.

– Давай, клади, падла! Как раз тут и на тебя, и на девку твою хватит! Считаю до одного!

Отталкивая Варвару в сторону, Савельев перекатом ушел вниз. Громко ударил выстрел, и сразу за ним послышался сдавленный крик и звук упавшего тела.

Выждав десяток секунд, майор поднялся и, держа «Борз» наготове, приблизился к крыльцу.

Бритоголовый лежал навзничь, и вся нижняя часть лица его была кровавым месивом. На месте глаз – две сочащиеся красной слизью дыры.

Самое жуткое, что сектант был еще жив – грудь судорожно поднималась, и пульс на шее бился.

Варвара отвернулась. Может, ее бы вырвало, но со вчерашнего утра у нее маковой росинки во рту не было.

Брезгливо Вадим отпихнул ногой обрез с развороченными стволами.

– Говорил тебе – дрянь твое ружье, – бросил он зло.

И, повернувшись к Озерской, сказал уже совсем иным тоном:

– Так, Варя, уходим. Места тут хотя и глухие, но уж такую канонаду определенно кто-то услышал. А мобильные телефоны сюда наверняка добрались, так что кто-нибудь милицию вызовет, чего доброго. Сама понимаешь, объясняться с коллегами неохота. Да и недосуг. Давай быстрее в машину.

Старые «Жигули» завелись быстро и без проблем, благо ключи были изъяты из карманов хромого жреца бесопоклонников.

– А если бы обрез не взорвался? – справилась Варя.

– Пришлось бы брать грех на душу, – обронил Вадим, поглаживая автомат. – Он бы все равно не попал, – успокоил он девушку. – Я же видел, куда он целился. На такой дистанции отклонение на два сантиметра – и пуля уходит в молоко с гарантией.

Варвара, кажется, успокоившись, устроилась на заднем сиденье.

Савельев подумал – не дать ли ей TT, но решил, что не стоит.

Точно так же, как не стоит ей знать, что он специально связал лысого убийцу так, чтобы тот мог выпутаться без проблем. А перед этим – украдкой забил стволы обрезанной «тулки» двумя подвернувшимися под руку тяжелыми болтами…

Глава 11. ВО ВСЯКОМ ЕСТЬ ЧИНУ ВСЕГДА ОСОБА ДОЛЖНОСТЬ.

В-да, зима 1758 г.

Иван очнулся от холода.

Первое, на чем сосредоточилось его прояснившееся сознание, было то, что он отчего-то совершенно раздет. Что называется, гол как сокол. А еще и крепко связан по рукам и ногам. И при этом как-то умудряется находиться в вертикальном положении. Лопатками ощущал сырой холод камня.

Скосив глаза, увидел напротив себя барона. Тоже обнаженного и связанного. И так же, как и сам поэт, прислоненного к стене. Стало понятно, отчего они не падают. Оказывается, их с приставом прикрутили к бронзовым кольцам, вделанным в камень на уровне голеней и шеи Пленников.

Немец, по-видимому, еще не очнулся. Его голова безвольно свисала на грудь. Наверное, больше досталось во время давешней потасовки.

Ее господин копиист почти не запомнил. Слишком стремительной и мощной была атака псов-оборотней. Вроде как он успел кому-то заехать в зубы? Или оторвать клок шерсти? Но одно врезалось в память наверняка. Короткая команда, произнесенная властным женским голосом: «Ату!».

– Никак очнулся, соколик?

Голос был тот самый.

Его глазам предстала фигура, одетая в длинную мантию черного цвета с капюшоном, скрывающим лицо. Нельзя сказать, сколько даме лет. В руках черная свеча и жезл. За поясом нож и шпага.

– Тебе было говорено, чтоб не совал нос, куда не следует? – бесцветным голосом поинтересовалась дама и сама же ответила: – Было. Однако ты не послушался. Что же, пеняй на себя…

Отступила в сторону, предоставив поэту возможность лучше разглядеть помещение, в котором они находились.

Это был довольно большой подвал с высокими сводами. Освещался он факелами и такими же, как и у зловещей фурии, черными свечами.

Посредине возвышался алтарь, едва взглянув на который, Иван вспомнил подземную часовню Никона. Точно такой же мраморный жертвенник, формой своей напоминавший букву «мыслете». И то же слово было начертано на его передней части: «Bombo».

По логике вещей необходимы были и фаллические столбы. Однако таковых не было. Разве что…

Ну да. Все верно. Это же они с бароном послужат таковыми. И причинные места будут даже весьма натуральные, а не просто вырезанные из камня.

Ох, девичьи игрушки!

– Не срамно, мать, таким-то образом на старости лет развлекаться? – с издевкой выплюнул Ваня. – Да еще в святом месте?

– Молчи! – прикрикнули на него.

Рядом с первой фигурой появилась и вторая. И снова женская. На сей раз одетая в охотничий костюм для верховой езды. Голову ее покрывала шапочка без вуали, так что вполне можно было разглядеть черты прекрасного юного лица. В руках у девушки был зажат лук или рогатка, а из-за пояса торчал такой же, как и у первой, охотничий нож.

– И ты здесь? – горько молвил молодой человек. – Тоже решила составить компанию сестрам Христовым? Или лучше сказать сукам Гекаты?

– Молчи-и! – вновь взвизгнула Брюнета.

На ее плечо легла рука третьей дамы, выступившей из полумрака. Облаченная в темно-синее платье, женщина напоминала маму из далекого детства, которую любят дети, к которой за советом обращаются подростки и с которой любят поговорить о разных премудростях старшие. Волосы, подвязанные в пучок, верно, чтобы не мешать вести хозяйство. В свободной руке у нее был зажат кнут, на поясе висела связка ключей.

– Успокойся, сестра. Пусть себе поговорит напоследок.

– Напоследок? – дернулась Охотница. – Вы же мне обещали…

– Только сохранить ему жизнь, – проскрипела Колдунья. – Но отнюдь не речь и не разум.

– Scheise!

– О! – обрадовалась Опекающая. – И этот очнулся. А я уж думала, что ребятишки переусердствовали. Как же жертву-то сотворять из неразумного?

– Это еще что за маскарад? – возопил барон, пытаясь освободиться от пут. – Немедленно возвратите нам одежду и свободу! Я требую ответа…

– Тебя самого скоро к ответу призовут, еретик, – зловеще пообещала старшая. – Готовься предстать перед Госпожой!

– Да это же форменный заговор! – не унимался немец. – Слово и дело государевы!

– Вопи, вопи, милый, – с хохотком ответила Колдунья. – Тут это не пройдет. У нас своя Государыня.

Не обращая внимания на проклятия пристава, все три дамы начали приготовления к каким-то неведомым ритуалам.

Для начала они особым образом обставили алтарь, установив на нем черные свечи треугольником. В правый угол старшая положила толстую книгу в кожаном переплете с металлическими застежками. В верхней части треугольника была поставлена бронзовая статуэтка богини и кадильница.

Одновременно с этим некто, одетый в уже знакомую Баркову собачью шкуру, развел костер.

Поэт не удержался от соблазна процитировать кой-чего подходящего из собственного творчества:

Во всяком есть чину всегда особа должность. Победа или смерть – то воинам прилично, Молитва, пост и труд, и долгая спокойность — Духовным то отцам здесь стало быть обычно, На спинке ж полежать, проворно под…ть Монахине одной то должно приписать.

– Уйми его! – прикрикнула на хранителя огня Черная накидка.

Пес-оборотень метнулся к господину копиисту и дал ему ощутимую зуботычину. Ваня в ответ смачно харкнул обидчику в рожу смешанной с кровью слюной. Одноухий арап с располосованной свежим шрамом правой щекой дико ощерился, обнажив клыковидные зубы, и зарычал по-собачьи, примериваясь к Ивановой шее.

– Фу! – одернула его Колдунья.

Слуга вернулся к огню, а жрицы принялись обходить алтарь против солнца, распевая призывной гимн. Начала старшая:

О, Великая Геката! Богиня мрака! Ночных видений и чародейства! Властвующая над судьбой земли и моря!

Затем вступила Опекающая:

Одаренная Ураном Великой Силой! Помогающая людям в их повседневных трудах! Покровительница охоты, пастушества, разведения коней. Ты, присутствующая на судебных процессах, Народных собраниях, состязаниях в спорте. Наблюдающая за войнами.

Потом настал черед Охотницы:

Шествующая в ночи с факелами в руках и змеями в волосах, Окруженная своей мрачной свитой. Богиня колдовства. Помощница покинутым влюбленным. Неодолимая!

И наконец петь стали все три разом:

Выводящая призраки умерших. Связующая два мира – живой и мертвый. Ты мрак и вместе с тем свет Луны. Ты жизненная сила земли и олицетворение подземного мира. Владеющая тайной преобразования. Богиня трех дорог.

Закончив песнь, они громко произнесли:

– Это место освящено для нашей церемонии и защищено от нечестивцев и дурных мыслей.

– Что это они делают, а, господин копиист? – нервно поинтересовался барон. – Не собираются же эти полоумные монашки в самом деле принести нас в жертву?

– Кто знает?

– Но это же варварство! На дворе стоит просвещенное осьмнадцатое столетие! А тут самая настоящая дикость! Хм, Геката! Scheise!..

Арап вытащил из костра полено и погрузил его в большой бронзовый чан с водой. Женщины по очереди совершили в нем омовение лиц и рук. За ними умылся чернокожий, а после побрызгал кропильницей на пленников, заслужив очередную порцию брани из их уст.

Опекающая произнесла:

– В эту ночь мы собрались все вместе, как в древние времена, чтобы приветствовать луну в ее величии и почтить всех богов и богинь, которых мы почитаем. Мы почитаем тебя, о Великая, желая, чтобы твоя сила возросла и обогатила нашу жизнь. Мы взываем к тебе, чтобы ты обратила на нас свое внимание здесь и сейчас!

В ответ на эти слова ее подруги сказали:

– Мы приветствуем тебя, о Великая Мать!

После этого Охотница наполнила свой кубок вином со словами:

– Мы подносим тебе, о Великая! Этот скромный дар, смешанный с нашей радостью от встречи с тобой!

Отпила из кубка и вылила остатки в особый золотой кубок. Затем вновь наполнила первый и передала Опекающей. Та осенила сосуд неким знаком, пригубила, а пару капель также вылила в золотую чашу.

Простой кубок побывал в руках старшей, арапа и еще каких-то людей, прятавшихся в полумраке, скрывавшем стены. Помазали вином и губы барона с Иваном.

Настала очередь Колдуньи.

Она взяла еловую ветвь, опустила ее в златой кубок и окропила алтарь, место и всех присутствующих, каждый раз говоря:

– Именем Великой богини освящаю и дарую часть силы ее!

По окончании церемонии дама в черном плаще вылила чашу на землю с восточной стороны алтаря со словами:

– Великой Матери и всем богам и существам, которые сегодня пришли на нашу церемонию, да даруете нам богатые всходы наших дел, здоровье и процветание всем, кто вас почитает!

Поэт как завороженный смотрел в оба глаза. Что-то будет дальше?

Колдунья подошла к жертвеннику и, поворотясь к арапу, сделала рукой призывный жест. Слуга пошел к ней, держа что-то в вытянутых перед собой руках. Приглядевшись, Барков заметил, что это были… змеи. Не иначе те самые, из змеиного ручейка, которым «посчастливилось» просочиться за приоткрытую дверь. Так вот что их ожидало.

Быть принесенными в жертву самой Гекате. Велика честь! Понятно, отчего соплеменники так чествовали их.

«Черная» стала внимательнейшим образом разглядывать обеих гадин, выискивая ей одной ведомые знаки и приметы. Наконец, выбрав ту, что была в деснице пса-оборотня, взяла ее двумя перстами за голову (и не боится же!) и возложила на алтарь.

– О, Bombo! К тебе взываю. Приоткрой завесу судеб!..

Один взмах ритуального ножа, и змеиная голова упала на пол. Гибкое длинное тело принялось извиваться на мраморной поверхности жертвенника, оставляя там кровавые следы. Подергавшись так в предсмертных конвульсиях пару мгновений, оно свалилось вслед за головою. Жрица склонилась к алтарю, читая алые отпечатки.

– Круги и острые углы, – доносилось до ушей поэта ее озабоченное бормотание. – Круги и острые углы… Странно, весьма странно…

Она посмотрела в сторону Баркова и покачала головой.

– Сестры! – обернулась к жрицам, но было понятно, что слова ее относятся также и к тем, кто прятался у скрытых мраком стен. – Недобрые предзнаменования. Острые углы, обозначающие обострение ситуации, совмещены с кругами, что говорит о необходимости быстрого вмешательства. Я не могу понять, что сие означает…

– А значит это, старая карга, – злорадно выкрикнул барон, – что скоро придет каюк твоему вертепу!

– Книга вещует иное, – спокойно возразила Колдунья. – Не за горами приход в наш мир Великой Госпожи. И вам выпала великая честь встретить ее в новом обличье. Станете ее верными слугами!

– Это как? – не дошло до немца.

– В псов нас превратят, – пояснил Ваня. – Или в оленей. С вишневым деревом между рогов.

– Шутить изволите? Нашли время и место.

– Да какие тут шутки?

Иван покосился на троицу жриц. Охотница что-то жарко втолковывала двум своим товаркам, попеременно тыча пальцем то в его, то в баронову сторону. Опекающая отрицательно трясла головой и лепетала на дурном греческом. Колдунья же, напротив, склонила голову долу и безмолвствовала. Этак продолжалось изрядное количество времени.

– Да будет по-твоему! – в конце концов изрекла старшая. – Начнем с еретика!

Арап и еще один пес-оборотень, в котором Ваня без труда признал расторопного чернокожего лакея, бывшего его проводником по дому поручика Р…на, приблизились к барону и отвязали его от колец. На немца точно столбняк нашел. Он не проявлял ни малейшей попытки сопротивления.

Уложив пристава перед алтарем, слуги отошли в тень.

Колдунья взяла с жертвенника чашу, наполнила ее вином и поднесла к губам жертвы.

– Пей, малый, во славу Bombo!

Барон с жадностью припал к кубку. Тонкая алая струйка пролилась ему на грудь, окрасив ее в зловещий цвет крови. Допив, офицер пару раз дернулся, а потом вытянулся во весь рост, оцепенев.

Ужель отравила, подумалось поэту.

Но нет.

– Слышишь ли ты меня? – спросила немца жрица.

– Ja, – отвечал тот на родном языке.

– Мы снаряжаем тебя посланцем к Великому отцу Плутону. Передай ему наше почтение и мольбы. Сделаешь ли?

– Ja!

– Смотри же, пес, сдержи обещание! Ежели обманешь, то не будет тебе покоя в темном царстве!

В ее руках блеснул длинный и узкий кинжал.

– А не заигралась ли ты часом, старая дура?! – гаркнул что есть мочи поэт. – Ужель чаешь, на вас и впрямь нет управы? Да ежели хочешь знать, все твое разбойничье гнездо окружено солдатами! Одним церковным покаянием за свои мерзости не отделаешься! Уж владыка-то Варсонофий позаботится.

– Молчи! – в третий раз за эту жуткую ночь крикнула Брюнета-Охотница. – Так надо!

– Да не хочу я играть в эти ваши девичьи игрушки! – возмутился Иван.

– И правильно делаешь, крестник! – послышался из темноты старческий скрипучий голос. – Ну-ка, сестры просфорные, живо освободите парня. Мне с ним потолковать надобно…

Глава 12. ПОБЕГ «НА РЫВОК».

В-да, апрель 2006 г.

Вадим распахнул ворота, осторожно выводя «Жигули» со двора и со страхом вслушиваясь в хрипы старого мотора.

Привык к иномаркам – к хорошему быстро привыкают.

Выскочив на пару секунд, не преминул закрыть ворота – незачем показывать коллегам, что прибудут сюда вскоре, в каком именно доме сразу искать. Авось, и выиграют полчаса-час.

И они поехали по немощеной улочке, не забывая притормозить при виде редких пешеходов – никакой спешки, никакой гонки – едут себе люди по своим делам и едут.

Облик города вокруг являл собой ветхую патриархальность – облупившееся здание районного дома культуры с крикливой афишей какой-то местной знаменитости, грязноватые двухэтажные, бараки, блочные «хрущобы» первых проектов. Впрочем, особо изучать окружающее было некогда.

Савельев притормозил еще ровно на пару минут, чтобы свериться с засаленной картой города, валявшейся в «бардачке».

Крутанул баранку, въезжая в зеленый, засаженный тополями переулок, пропустил старый «опель» и, объехав пятиэтажку, во дворе которой густо сушилось белье, покатил по Семецкой улице, коя, как гласила карта, выходила прямо на Минаевское шоссе.

Время от времени он искоса поглядывал на сидевшую рядом Варю, отмечая ввалившиеся глаза и бледность, так и не сходившую с лица.

Навстречу из-за угла выехал автомобиль знакомого сине-белого окраса, за тонированными стеклами которого майор успел разглядеть людей в милицейских фуражках. Еле удержался, чтобы не рвануть газ, но патруль проехал мимо, не обратив никакого внимания на неброский «жигуленок».

Варвара отпустила его руку.

«Пронесло!» – подумали они об одном и том же.

Да, вот оно как! Думал ли Вадим еще вчера, что будет со сжавшимся сердцем шарахаться от коллег по службе? А вот приходится!

Но выхода не было. Сейчас нужно было выбираться из В-ды и мчаться что есть сил в Москву. А там уж он найдет, что объяснить (убедительно соврать) и Серебровскому, и прокуратуре.

В конец концов, налицо сперва покушение, потом похищение девушки, совершенное сектантами. Если убедительно удастся пристегнуть к этому смерть Монго и Гроссмана, то никому не будет дела до всего прочего. А уж представить ситуацию так, что, обнаружив пропажу журналистки, сектанты перессорились и перебили друг друга, особого труда не представляет. А потом уже завертится отработанный конвейер расследования – налетевшие из столицы «важняки» вместе с роющими землю от усердия местными правоохранителями раскопают: и кто были похитители, и все их связи вплоть до знакомых по детсадовской песочнице. Глядишь, подключат коллег из «конторы»…

Как бы ни были непонятные «экселенции» круты, против государства (даже и современного российского) они не потянут. Так что…

– Вадим, посмотри! – вдруг дернула его за рукав Варвара, указывая назад.

Он обернулся и с нехорошим чувством обнаружил, что их довольно целеустремленно догоняет белая иномарка.

Спустя несколько мгновений он определил, что это «хонда» третьей серии.

Прибавил скорость – и «японка» буквально сразу тоже дала газ.

Вадим еще увеличил ход – но отрыв был мгновенно съеден.

Тогда майор резко повернул руль, вплотную прижавшись к правой стороне шоссе и только что не обдирая краску дверей о жиденькое ограждение.

Догадка его не обманула – водитель «Хонды» автоматически повторил его маневр.

«Черт!!!».

Сыщик почувствовал, как взмокла спина.

Но как они сумели… Или в треклятом «жигуле» встроен радиомаячок?

Тем временем «хонда», нарушая все писаные и неписаные правила дорожного движения, выплясывая на шоссе рискованные пируэты, нагоняла «Жигули».

Водители шарахались в стороны, матеря сквозь зубы лихачей, которые, видно, совсем глаза залили средь бела дня.

– Вадим!! – Варя вновь вцепилась в него. – Вадим – это они!!! Вадим, мне страшно!

«Да что же это творится? – пронеслось у майора в голове. – Ну хоть бы гаишников Бог послал!».

Ему удалось ловко заслониться от преследователей междугородней фурой, и некоторое время белая «хонда» беспомощно тащилась в хвосте шестидесятитонного «магируса».

Но преследователи довольно быстро справились с проблемой: ловко выскочив на разделительную полосу и обойдя по ней препятствие, они вновь настигли беглецов.

Погоня продолжилась.

Неведомый водитель правил своей иномаркой как опытный наездник лошадью, ловко выписывая пируэты и обходя машины. Вадиму волей-неволей тоже приходилось выделывать по шоссе замысловатые кренделя. Уже дважды он чуть не въехал в багажники ни в чем не повинных автолюбителей.

Еще несколько минут гонки навели милиционера на здравую мысль, что на шоссе его рано или поздно догонят или он сам угодит в аварию.

Неведомо, захотят ли непонятные сектанты-уголовники устраивать перестрелку на оживленной магистрали, но проверять законопослушность противников майора никак не тянуло.

И, выбрав удобный момент, он резко свернул на обочину, проскочил через заросшее бурьяном поле какого-то, видимо, давно почившего в бозе колхоза и выехал на проселок.

В зеркале заднего вида различил, как не предназначенная для российских дорог «хонда», бешено подпрыгивая, с разбегу проскочила следом за ними, привычно пристраиваясь в хвост.

Сыщик обреченно подумал, что сам загнал себя в ловушку – на шоссе хоть была надежда, что преследователи не станут палить по машине, или можно было на крайний случай воспользоваться помощью дорожной милиции.

Эх, надо было сразу двигать к горотделу – по крайней мере, там бы их не убили!

Но что толку в запоздалых сожалениях? Оставалось лишь упорно гнать по полузаброшенной лесной дороге в надежде, что импортная техника таки не выдержит.

Похоже, такую вероятность принимали во внимание и их противники.

Вадим различил, как из приоткрывшейся задней двери высунулся человек с ружьем.

Пять раз дуло плюнуло бледным, почти невидным пламенем и окуталось дымком.

Скверные дела – как минимум одно помповое ружье у бандюков есть. Хорошо, что не пулемет.

На какое-то время Савельеву удалось далеко оторваться от «хонды», которую немилосердно трясло на глинистом проселке.

Но вскоре те сумели сократить разрыв. Вновь открылась задняя дверца, и стрелок, перезарядивший свое оружие, опять высунулся наружу. Вадим даже рассмотрел, что того удерживает изнутри третий участник банды.

На этот раз стрельба оказалась результативнее: один за другим лопнули задние скаты «жигулей».

Враги били не картечью – то ли боялись зацепить пассажиров, которые требовались живыми, то ли картечи у них не оказалось.

Сыщик понял – сейчас или никогда…

На рваных скатах, убийственно подскакивая на колдобинах из стороны в сторону, Вадим в последний раз оторвался от бандитов, свернув на обочину, и с маху протаранил кусты.

В какую-то долю секунды распахнул дверцу и выволок Варю наружу, одной рукой держа девушку за ворот, как котенка, а другой сжимая автомат.

Под нарастающий гул двигателя преследователей они рухнули в траву.

– Слушай внимательно, – прохрипел он на ухо пискнувшей журналистке. – Не шевелись! Когда высунутся из машины, я их прикончу – другого выхода нет! Твоя задача – слушать меня и даже дышать по команде! Их человека три-четыре – отобьемся.

Он успел занять позицию в гуще зарослей, когда в еще не осевшую дорожную пыль влетела иномарка, сразу исчезнув в желтых клубах. Ее водитель ударил по тормозам. Брошенная машина с раскрытыми дверцами вызвала у противников, и без того разгоряченных погоней, стандартный охотничий рефлекс.

Двери «хонды» синхронно распахнулись, и выскочили трое гоблинов, картинно поднявших вверх оружие, видимо, в подражание героям кинобоевиков.

У двух пистолеты, третий вооружен помповым ружьем.

В следующую секунду двое разрядили свои пистолеты в несчастного «жигуленка».

– Хватит! – прикрикнул на них только что выбравшийся наружу четвертый бандит – то ли крашеный, то ли седой. – Девку не зацепите! Мента валите, а ее – живьем! И пусть им…

Что имел в виду главарь сектантов, осталось невысказанным, потому что уже в следующую секунду Вадим дал очередь по тем, кто находился возле «хонды», и тут же вторую, короткую – туда, где стоял высокий беловолосый парень.

Грохнул ответный выстрел помпового ружья, перекрывший громкую нецензурную брань.

Над ухом Савельева резко взвыло – его противник пустил в дело турбинные пули, рвущие тело не хуже скоростной фрезы.

Вадим выпустил очередь в перекате, и она угодила стрелку точно в середину груди, пройдя навылет.

Сектант, судорожно дрыгая ногами, повалился наземь.

– Вадим!! – заверещала сзади Варвара.

Прямо к кустам, размахивая пистолетом, несся совсем еще молодой высокий парень, правая сторона футболки которого была залита кровью.

Что-то вопя, он упал на колено, и в несколько секунд опустошил магазин – как на тренировках. Пули ушли поверх головы Вадима, сшибая ветки.

Впрочем, это уже не имело значения – третья очередь сшибла незадачливого стрелка на землю.

Выждав пару минут, Савельев осторожно выбрался из укрытия.

Из простреленного капота иномарки шел дымок. Скверно, конечно. Машины в такой ситуации взрываются куда реже, чем в кино, но вот что «хондой» теперь уже не удастся воспользоваться – это точно…

Оба сектанта, лежавшие у «хонды», – немолодой, заросший седоватой щетиной мужик и чем-то похожий на него здоровяк лет тридцати, с синевой татуировок на обнаженных руках, были мертвы.

Второму еще первая очередь «Борза» разнесла всю правую половину черепа.

Позади кто-то простонал.

Обернувшись, Вадим увидел лицо Варвары, приобретшее цвет огуречной мякоти. Было видно, что ее желудок сейчас готов извергнуть все содержимое.

– Не смотри, – попросил или, вернее, приказал майор.

Но тут ему стало не до нервов спутницы – только что срезанный им третий бандит, разметавшийся в траве, вдруг зашевелился, привстал, поднялся на ноги. В руке его блеснул длинный кинжал на фигурной рукояти.

– Стой! – крикнул сыщик, поводя стволом «Борза». – Стоять, я сказал!

Долговязый поскользнулся, рухнул на траву, поджав под себя раненую ногу, но все равно пытался уползти.

– Ну мент! Возьми меня!.. – Его глаза бешено вращались.

– Спокойно! – вскинул автомат Вадим. – Убери нож. Давай поговорим!

Предложение милиционера вызвало яростную ухмылку, бандит презрительно сплюнул:

– Не о чем мне с тобой говорить… – Его рука потянулась к валявшемуся пистолету. – Его Экселенция сказал – убить тебя…

– Не трожь волыну, – обратился майор к «гоблину»…

Что-то необычное почудилось ему в застывшем выражении костлявого лица, в расширенных зрачках, судорожно сжатых бледных губах. Потом уже Вадим поймет, на что оно было похоже – на лицо человека, решающего некую сложную и важную задачу, от которой зависит вся его жизнь, и вот наконец нашедшего решение.

А между тем Савельев вполне мог оценить, как тяжело ранен его противник.

Одна пуля вошла в бок. Вторая ударила под колено.

Страшно улыбаясь, парень сумел дотянуться до пистолета, хотя это и здоровому было непросто.

Майор мог бы попробовать взять его живым, но рефлексы десантника пробудились раньше, чем эта мысль оформилась.

Палец надавил на спуск – «Борз» выплюнул последние три патрона. На спине бандита хлестнули кровью три раны.

Варя за его спиной взвизгнула.

Вадим наскоро обшарил трупы, нет-нет, да и косясь на густеющий дымок, исходящий от расстрелянной иномарки.

Документов, кроме доверенности на вождение и засаленного паспорта у старика, при покойниках не было. Немного денег, пара ножей – вот и все.

Ружье он решил не брать. Лишь в одном из пистолетов оказалась неполная обойма – похоже, бандиты сорвались в погоню внезапно, не успев подготовиться.

Некоторое время он осматривал руки всех троих – ничего похожего на следы уколов. Значит, не наркоманы – те тоже неадекватны.

Значит, мелькнувшая мысль, что в этой неведомой секте, которой они с Варей перебежали дорогу, воспользовались опытом асассинов, к делу отношения не имеет. Впрочем, кто знает – в последнее время фармацевтика далеко шагнула вперед.

Все это время Варвара стояла, прислонившись к стволу старой березы, и рефлекторно вытирала рот. Глаза ее были наполнены ужасом и тихим отчаянием от всего пережитого.

– Ладно, садимся, может, хоть до шоссе дотащимся, – пнул он разлохмаченные покрышки.

Озерская как сомнамбула уселась на сиденье рядом с ним.

Вадим повернул ключ зажигания. Двигатель не отозвался – видимо, последствия дикой гонки фатально сказались на старом «жигуленке».

Глава 13. ПРИАПУ.

В-да, зима 1758 г.

Ивана развязали, одели, вновь связали, но на сей раз одни лишь руки и нацепили на глаза непроницаемую черную повязку.

– И товарища моего освободите! – потребовал парень.

– Ничего с твоим немцем не приключится, – пообещал ему тот же скрипучий старческий голос – Слово даю!

Барков поверил – столько твердости и достоинства было в этом обещании. Чувствовалось, что говорил человек, имеющий здесь право повелевать.

– Но, Мастер… – попыталась возразить Колдунья. – Это опасно. Вы же слышали…

– Я отвечаю!

– Повинуюсь.

Кто-то взял с двух сторон поэта под локотки (судя по стальной хватке, все те же псы-арапы), и его, словно куль с мукой, поволокли неведомо куда. Пройдя десятка два шагов, остановились. Скрипнула открываемая дверь. В лицо пахнуло сыростью. Ваня догадался, что они покидают ритуальный подвал.

– Барон, вы здесь? – спросил наугад, став как вкопанный и сопротивляясь попыткам влечь его дальше.

– Здесь, здесь, – ответил ему глумливый голос «ученого» арапа.

Затем последовал сильный подзатыльник, и парень приложился лбом к холодной, влажной стене.

– Полегче! – гаркнул на невидимого недруга.

Шли долго. Почти все время прямо, свернув всего два или три раза.

По тому, что на него не надели шубу и оттого, что не чувствовалось стужи и дуновений ветра, не скрипел под ногами снег, да и вообще не слышно было никаких звуков, кроме шума шагов, Барков понял, что идут они по подземному ходу. Но какому же длинному, однако! И куда это он, интересно, ведет? Да кто прокопал его? Сколько труда положено!

Пару раз попытался заговорить со своими конвоирами, но бесполезно. Только на очередного леща нарывался.

– Ступеньки, – последовало вдруг любезное предупреждение сопровождающего.

Но Иван все едино споткнулся, поскольку не понял, вверх ведет лестница или вниз.

Поднялись по ступеням. Замерли. Раздался противный скрежещущий звук – наверное, открывали ключом замок. Вновь заскрипела дверь. Однако в этот раз повеяло теплом и сильным дурманящим ароматом трав и курений.

Молодого человека усадили в мягкое удобное кресло, привязав руки к подлокотникам.

Повязка пала с глаз. Он сощурился, хотя освещение в покоях, куда его привели, было неярким. Просто глаза отвыкли от света.

Посидел так некоторое время, приходя в себя. Потом, по обыкновению, принялся изучать место, куда его занесла судьба.

Помещение явно было какой-то лабораторией. И одновременно кабинетом.

Посредине стоял большой, в рост человека, стол, больше напоминающий жертвенник, ибо вместо деревянной крышки имел мраморную. На нем громоздились кучи книг, тетрадей, свитков, а также всевозможная утварь, необходимая для химических опытов: колбы, пробирки, реторты, мраморные ступки с пестиками, чашки и плошки с насыпанными в них непонятными веществами. Точь-в-точь как у академика Ломоносова.

Рядом со столом в неприличной позе застыл человеческий костяк. Такое положение скелету мог придать только отъявленный циник. Костяшки левой руки располагались в районе прежней задницы и словно чесали ее. Десница же находилась спереди, там, где у человека находится причинное место. Жест, в котором были закреплены кости, не оставлял сомнений в том, чем именно занимается костяк. Еще и хребет немного согнут, лопатки откинуты назад, а череп осклабился вроде как от удовольствия.

Тьфу, сплюнул поэт. До чего ж надобно не уважать человеческую натуру и самое смерть, чтобы так изгаляться над людскими останками.

Три стены покоев занимали стеллажи. Два из них были заставлены книгами, а третий представлял собой нечто вроде Кунсткамеры.

Стеклянные банки и баночки с заспиртованными уродцами. Крысы о двух головах, пятилапый котенок, трехглазый пес…

Впрочем, представителей собачьего племени было в кабинете превеликое множество и в самых разнообразных видах. Тут тебе и чучело матерого волка, вставшего на задние лапы, и отдельные члены, упрятанные в банки со спиртом. Больше всего было песьих глав – крупных и совсем маленьких.

Это сколько ж живности извели, прикинул Ваня.

А еще тут были зеркала. Но какие-то странные. Черные, будто из полированной бронзы. И ничего не отражавшие. Отчего ж решил, что сие именно зеркала? И сам не мог понять. Подумалось, и все тут.

В носу немилосердно закрутило от острого запаха благовоний. Он громко чихнул.

– На старовье! – тут же пожелали ему.

Парень дернулся с испугу.

Еще минуту назад в комнате не было никого, кроме него самого. А тут словно из-под земли, выросла длинная сухая фигура, одетая в дорогой, но уже какой-то вылинявший камзол. На голове нелепый «рогатый» парик из трех рядов завитых и напудренных локонов. Лицо скрыто бархатной черной маской.

– Благодарствую, – пискнул господин копиист.

– Ну сдравствуй, крестник, – осклабился хозяин кабинета, обнажив пеньки полусгнивших зубов. – Давненько не виделись!

Маска упала на мраморную поверхность стола.

– Ва-ваше высокопре… – перехватило дыхание.

Жаль, что руки были связаны. А то бы точно перекрестился.

– Ох, Ваня, много чудесного открывает перед нами ее величество наука! – Старик отхлебнул из хрустального стакана глоток какой-то мутной, дурно пахнущей жидкости. – Вроде бы и умер человек двадцать с лишним лет насад, а с помощью хитрых селий был воскрешен и жив-здоровехонек…

В выцветших глазах на миг вспыхнул дикий огонь. Гримаса боли перекосила лицо, на котором явственно проступали жуткие шрамы, полученные полвека назад в пыточной князя-кесаря Ромодановского. Раньше они прятались под густым слоем пудры, но теперь настолько потемнели, что скрыть их под гримом стало невозможно.

– Снал бы ты, что я видел там, са гранью небытия… Впрочем, сам все уснаешь, когда придет твой черед… Страшно и жутко… Смерть ушасна, мой друг… Я ведь всегда боялся ее, слодейки… Сатем и посвятил большую часть своих ученых санятий исготовлению эликсира долголетия, коий всегда имел при себе во флаконе… Помню, просил государя Петра Алексеевича, чтоб в случае моей смерти не велел хоронить меня тотчас, но подошдал бы пару ден, влив мне в рот снадобье ис пусырька… Один рас так и случилось… И когда я ошил, его величество сильно испугался и даше на несколько месяцев удалил меня от двора…

Иван слышал эту байку. Много подобных небылиц рассказывали о покойном (хм-хм) фельдмаршале. Большинству из них он не верил, как человек здравомыслящий и сын своего века. Однако выходит, не все то враки, о чем люди толкуют. Доказательство налицо. Сидит перед ним за столом в кресле да попивает свою бурду. Может, тот самый эликсир долголетия.

– Как же вы, ваше сиятельство, очутились здесь, среди этих…

Слов недостало, чтобы пометче припечатать тех, к кому он попал в руки. На ум шли одни матерные выражения. Но не при соратнике же Петра Великого употреблять таковые срамные слова.

– Б….й? – пришел на выручку граф и закашлялся. Нет, не закашлялся. Это вскоре стало понятным. Старик просто смеялся.

– Не суди их строго, крестник. Одуревшие от скуки и бесделья бабы, что с них восьмешь? Играют в глупые игры…

– Хороши игрушечки! – возмутился Барков. – Чуть друга моего не зарезали. Кстати, где он?

– Сдоров и весел. В восточном кабинете трапесничает. С ним твоя подрушка, девица Р…на.

Иван уцепился за нечаянную (нечаянную ли?) оговорку фельдмаршала. Восточный кабинет? Это не тот ли, в котором его обольщала Брюнета во время бала? Значит, они находятся в уже знакомом ему доме поручика Р…на? Как бы Козьму с Дамианом известить о месте, где их содержат?

– Не ревнуй, не ревнуй, – по-своему истолковал его озабоченность граф. – Она хорошая девочка. И любит тебя… Вон как горячо-то защищала…

Парень почувствовал, что краснеет. Его собеседник же снова зашелся клокочущим надрывным смехом-кашлем.

– Что касаемо ритуалов, то все это, как я и молвил, одни пустые икры. Никто вас не собирался ресать всаправду. Ну поисдевались бы чуток, да и спрятали куда подальше до поры до времени… Пока свои дела не сделали бы…

– Дела? Что за дела?

Он весь напрягся.

– Много будешь снать, не успеешь состариться, – переиначил на свой лад поговорку чародей.

У поэта снова зачесалось в носу.

– Апчхи!

– Будь сдаров!

– Чем это здесь смердит? – поинтересовался молодой человек.

– Все-то ты снать хочешь, душа неуемная, – ласково пожурил его старик, впрочем, без малейшего намека на осуждение. – Травы сие, селья специальные.

– Травы-отравы, – срифмовал поэт.

– Верно, – легко согласился фельдмаршал. – Отравы и есть. А ты думал как людей в подчинении держать? Тех же псов? Или монашек, не согласных с действиями матушки-игуменьи? Ведь далеко не все приняли ее сторону…

– Вы воздействуете на разум людей дурманом?.. – догадался Иван, и многое для него стало понятным.

– Умный мальчик, – похвалил старик. – Странно, что на тебя они не действуют. А в чем тут сагвосдка, никак в толк не восьму…

А чего тут думать, спрашивается? И без того понятно. Ну знамо дело, тощий ничего не видит. Он ведь не умеет глядеть по-особому. Не то что Ваня.

Уже давно заметил, что в покоях, кроме них двоих, появился и третий участник беседы. Мрачной тучей прохаживающийся взад-вперед вдоль полок с банками да склянками. И злобно скалящий на них острые собачьи клыки.

Время от времени он подходил к Ивану со спины и отгонял от него, словно мух, ядовитые испарения. А раз и специально в носу перышком пощекотал. Это когда молодой человек чихнул.

– Спасибо тебе, Христофор-страстотерпец.

– С кем это ты говоришь? – прищурился граф.

– С вами, ваше высокопревосходительство! – быстро нашелся господин копиист.

– А я-то думал, что с Псоглавцем…

Так он что, тоже видит?!!

– Вижу, вижу! – хихикнул восставший из мертвых. – С чего б тогда я тебя сюда приводить стал? Пусть бы бабы себе потешились. Поди, давненько голых мужиков-то не видели, бедолашные… Псы, конечно, не в счет. Какие из них мужики… Но мне до тебя нужда есть…

Поэт сделался само внимание.

– Я хочу… уйти… умереть… Разумеешь ли?..

Когда он вновь осознал себя живым, то почувствовал неимоверную радость. Сколько ж еще недоделанного, несотворенного осталось на этом свете.

Однако, увидев, кому именно он обязан возвращением из инобытия, граф понял, что платить за вновь обретенную способность дышать придется непомерную цену.

И впрямь, благодетель, тогда еще всего лишь российский посланник в Дании и при нижнесаксонском дворе, потребовал от него услуг определенного свойства. Больше всего его интересовали две вещи: «Книга Семизвездья», попавшая к графу из собрания патриарха Никона, а также «механическая горничная», изготовленная чародеем незадолго до смерти на потеху гостям.

Для опытов возвращенному были предоставлены весьма значительные суммы и выделен целый дом в Нижней Саксонии, снабженный штатом немой прислуги.

В 1741 году, во время дворцового переворота, фельдмаршал блестяще продемонстрировал первые результаты своих изысканий. Воцарение нынешней государыни произошло не без содействия его «питомцев». Покровитель был пожалован высшими должностями в державе. Другой бы на его месте успокоился. Но этому было мало: захотел добиться упрочения своего положения темными путями. Оттого и приказал чародею исполнить пару ритуалов, описанных в Книге.

Как ни отговаривал граф, как ни доказывал, что это опасно, вызвавший стоял на своем. Что поделаешь, пришлось подчиниться. Поскольку весь запас чудесного зелья, поддерживавшего искру жизни в дряхлом теле фельдмаршала, хранился под неусыпным оком вельможи и выдавался исключительно с его ведома и минимальными дозами, рассчитанными всего на неделю-другую срока.

Было выполнено два или три тайных ритуала, правду сказать, не из самых жутких. Но и того хватило для эманации земных и подземных сфер. Большая часть тех, кто принимал участие в обрядах, была схвачена и отправлена в Тайную канцелярию розыскных дел. Среди них и граф, коего допытывал сам Александр Иванович Шувалов…

…Приап, развалившийся в кресле. И перед ним висящий на дыбе старец, вся голова которого была покрыта уродливыми шрамами. Странно, однако Ивану почудилось, что он уже где-то видел этого старца. И даже голос его – скрипучий, с иноземным акцентом, казался знакомым.

– Ты что же это озоруешь? – устало вопрошало божество.

Пытуемый только тряс головою:

– Снать не снаю, ведать не ведаю!

– А кто на прошлой неделе занимался черной ворожбой? Вот, доносят, будто ты хвастался, что спускался в подземное царство. Виделся с Прозерпиною, вопрошал у Плутона…

Приап поднес к глазам какую-то бумагу. Прислуживающий ему Харон расторопно присветил ему канделябром.

– Вопрошал о здоровье Ея Величества…

Старик дико взвыл:

– Клевета есть!

– Да? Положим, что и напраслина, – как-то уж больно скоро согласился бог и почесал затылок. – А, может, ты просто запамятовал? Стар ведь, в обед сто лет стукнет. Я моложе, а и то порой забываю, что делал не то что на прошлой неделе – вчера. Освежим память кавалеру-то, а, Кутак?

Некто в кожаном колпаке и фартуке сунул под нос старцу раскаленные докрасна щипцы. Тот дернулся всем своим тщедушным телом.

Не обращая внимания на его рев и стоны, Приап достал из кармана изящную золотую табакерку. Открыв ее, подцепил изрядную порцию табака и отправил себе в нос. Громко чихнул, затем еще и еще раз. А затем вроде как вспомнил о своих не очень приятных и утомительных обязанностях.

– Ну что вы там противу здравия государыни замыслили? Каким таким колдовством лютым удумали извести самодержицу? Отвечай!!

Отчетливый запах жареного.

И вопль:

– Плутон! Владык-ка-а! К тебе всываю-у-у-у!!!

Алое пламя до небес…

Но что за визг пронзает слух И что за токи крови льются, Что весел так Приапов дух…

…А потом покровителю каким-то чудом удалось вырвать узника из застенков. И его отправили сюда, в глухой городишко В-ду, чтоб никто не нашел следов новой лаборатории, где продолжились опыты по изучению «Книги Семизвездья» и сотворению «механических людей».

Опыты, к которым пару лет назад подключилась племянница всесильного вельможи (да-да, твоя Брюнета, крестник), подходят к концу. Но возможные последствия их настолько страшны, что о них и думать, не то что говорить, жутко.

– Новый дворцовый переворот? – с волнением вопросил поэт, вспомнив о намеках Брюнеты.

– Ах, если б только это, – покачал рогами парика фельдмаршал. – Для сего одних «механических людей» стало бы… Все гораздо страшнее… И опаснее…

– А что за люди-то, ваше сиятельство?

Старец глянул на него с сомнением, да и махнул рукой. Прищелкнул этак-то с вывертом перстами, и комнату наполнил гул.

Псоглавец грозно зарычал. Шерсть на его загривке стала дыбом, а в руках появился огненный меч.

Черные зеркала на стенах внезапно осветились, и из первого вышел…

Если б Иван не сидел, то точно бы сверзился наземь.

Потому как ни сном, ни духом не чаял увидеть выходящим из-за матовой поверхности зеркала… государя-императора Петра Алексеевича. Царь-реформатор дико сверкнул очами на сидевших по обе стороны стола людей, решившихся потревожить его тень, погрозил им кулаком и вновь спрятался в зерцало.

Чтоб уступить место вышедшей из соседнего… своей дочери. Императрица Елисавета Петровна была не менее рассержена, чем ее августейший родитель. Что-то фыркнула неразборчиво, топнула толстенькой ножкой и также удалилась обратно.

За ними из иных зерцал стали поочередно выходить те люди, одно имя которых производило невольную дрожь в сердцах россиян: великий князь-наследник с супругой и малолетним сынком, канцлер, недавно угодивший в опалу, сам глава Тайной канцелярии, малороссийский гетман… Всего же человек десять или пятнадцать, среди которых Иван узнал и молодых офицеров – участников карточной партии, виденных им на балу у поручика Р…на.

– Эт-то ч-чт-то? – Язык заплетался.

– Бесделица, – отмахнулся чародей. – Всего лишь фантомы…

– Да с этакой-то «безделицей» таких дел наворотить можно, что…

– Не о том речь! – с мукой сердечной воскликнул вернувшийся. – Иного страшиться надобно, крестник! Грядет пришествие Гекаты!.. И я, я сам открыл место, где могут открыться Врата, чрес которые Bombo явится в наш мир!

Он закрыл лицо руками и зарыдал, сотрясаясь всем телом.

Когда истерика закончилась, страдалец продолжил:

– Проклятая Книга сама подскасала, где должно проводить ритуал. И хуже всего, что я уже поведал о сием месте канцлеру… Черт! А, не все ль теперь едино!.. Но проведал и тот, Шувалов… Они оба спешат воспольсоваться моментом… Государыня больна… Неясно, что станется, буде она помре… А Хосяйка может помочь тому, кто приведет ее сюда…

– Что ж вы предлагаете?..

– Надобно сапечатать Врата! – торжественно провозгласил фельдмаршал. – И уничтожить Книгу! Она рассадник всех бед! Сколько рас я порывался сделать сие! Не смог! Рука не поднималась… Сделай это ты, крестник… А сатем… отправь меня на покой… Я устал… Мне почти девяносто лет… Пора отдохнуть…

– Как же я смогу? – поглядел на свои связанные руки Иван. – Я один. Ну пусть еще барон. А противник, судя по всему, силен. Эти ваши псы, одурманенные монашки…

– Тебе помогут, – покосился на Псоглавца граф.

Собакоголовый призрак кивнул и для пущей важности взмахнул огненным мечом.

Путы сами собой упали с поэта.

– Вот видишь? – обрадовался соратник Петра Великого. – Пора!..

Marlbrough s'en va-t-en guerre, Ne sait quand reviendra.

Глава 14. БЕГСТВО НАУГАД.

В-ская область, апрель 2006 г.

Варя сидела на поваленной ветрами ели, сжавшись всем телом, и дрожала. Ей было холодно, несмотря на почти летнее тепло. Истерика рвала горло, страх и непроглядная безысходность буквально выжигали душу. Наконец она не выдержала, и слезы полились из глаз.

Вадим молча разбирал бесполезный теперь «Борз» на составные части. Каждую тщательно обтирал носовым платком, заворачивал в газетный клок и складывал рядом. Вынул пружины из затвора и магазина, боек, тоже завернул. Закончив дело, сложил в пакет.

Всему этому суждено успокоиться в ближайшем бочажке или озерце. По уму, следовало выкинуть и трофейный TT, тем более в нем оставалось всего четыре патрона. Но остаться безоружным было свыше его сил – видать, десантник окончательно взял в нем верх над «опером».

Девушке он не говорил ни слова. Знал: в такой ситуации той нужно успокоиться и выплакаться.

На это ей потребовалось минут двадцать. За это время он успел дважды проверить пистолет и раза три продумать – везде ли стер отпечатки пальцев в расстрелянных «жигулях».

– Значит, так, – сухо доложил он Варваре. – План такой: сейчас прикидываем направление и идем вдоль дороги, выходим на шоссе, ловим попутку – и до В-ды. Там… там увидим.

– Нет, не надо! – умоляюще ухватила девушка Вадима за руку. – Не надо, не пойдем туда! Нас убьют! Неужели ты не видишь, они тут везде!!

Савельев решил было бросить, что она может поступать, как ей вздумается, а он пойдет туда, куда считает нужным: обычно эта фраза приводит в ум струсивших. Но, глядя в залитые слезами, красные, полные подлинного ужаса глаза спутницы, отругал себя за подобные мысли. И в самом деле – он все еще рассуждает как представитель закона, а ему, пожалуй, надо осваивать точку зрения преступника (каковым он стал с той минуты, когда свернул ненароком шею бандиту). К тому же и в самом деле неизвестно, какие силы на них охотятся.

Он припомнил карту области, которую рассматривал, когда готовил освобождение Варвары. Сейчас они километрах в сорока от города. Если сейчас двинутся в западном направлении, то километров через двадцать или двадцать пять выйдут к Мурманско-Уфимской железной дороге. Дальше – пять сотен проводнице, несколько часов в поезде, а там – хоть в Москву, хоть еще куда.

Когда он изложил ей новый план, Варя лишь кивнула, поднимаясь. И они двинулись в путь. В сторону от трассы, от людей – в полном соответствии с формулой всех умных беглецов: идти туда, где тебя меньше всего ждут…

Погода была прекрасная, по небу не спеша плыли облака. Под апрельским солнцем кипела жизнь – в погоне за насекомыми в воздухе носились птицы, в свежей, тянущейся вверх траве жужжали пчелы…

Правда, в густых ельниках было еще по-весеннему знобко. Солнечные лучи сквозь густые кроны падали на землю небольшими пятнышками, и только редкий стук дятла нарушал лесную тишину.

На открытой местности комары не досаждали, зато донимало вроде как не должное быть жарким в-ское солнышко, напекая непокрытую голову.

Усталость брала свое. Это только ведь кажется, что по обычному лесу идти просто.

А если идешь час, два, три?

Хорошо, у обоих на ногах были кроссовки – жуть, что было б, окажись на нем форменные ботинки или на Варе – модельные туфли.

Раз пять они пересекали ручейки и обходили болотца.

Вскоре самым большим желанием каждого стало присесть отдохнуть, прекратив издевательство над нижними конечностями. И лишь осознание, что если сейчас сесть, то встать будет очень трудно, поддерживало Вадима и заставляло его не обращать внимания на умоляющие взгляды спутницы.

Майор жалел теперь, что не любил охотиться. Оставалось лишь надеяться на давнюю армейскую подготовку, на то, что вбитые когда-то рефлексы оживут. Как ожили они на проселочной дороге и еще раньше – в доме.

Лес вокруг не имел ни следа человеческого – как будто они перенеслись за тысячу километров от цивилизации. Высокие старые березы, осины, перемежающиеся ельниками, островки сосен. Пару раз промелькнул заяц, а однажды из-под ног выскочила, злобно пища, ласка.

– Да, рай для охотника, – высказалась приободрившаяся девушка, когда на тропке попался свежий след лосиного копыта. – Может, кого и встретим. Глядишь, дорогу укажут.

– Сразу видно, Варя, что ты горожанка, – усмехнулся Вадим. – Сейчас не охотничий сезон, весной и летом зверье плодится и размножается. А охотники обычно к осени оживают. Вот браконьеры – эти могут попасться.

– А ты откуда знаешь? Тоже ведь горожанин.

– Так мне по штату положено, – улыбнулся майор. – Все ж преступники всякие – это мой хлеб…

– А волков тут нет?

– Вроде нет, – заявил следователь, стремясь приободрить спутницу. – Нам двуногих зверей остерегаться надо.

– Думаешь, они за нами пойдут?!

– Не знаю, вряд ли… Я про другое. В этих краях еще осталось несколько лагерей. И оттуда бегут – и идут на юг, на шоссе и железные дороги. Сейчас как раз самое что ни на есть время для побегов – весна и лето.

Варя поежилась, стала чаще оглядываться назад. Не иначе, теперь за каждым кустом ей начали мерещиться беглые уголовники.

– Ничего, – успокоил ее сыщик. – От этих отбиться у нас патронов хватит.

Привал сделали дважды: на уютной полянке с ручейком – в него тут же сунули натруженные ноги – и в покинутой, совсем развалившейся сторожке, рядом с которой торчал ржавый остов трактора. Там они съели по полпачки трофейного печенья, запив остывшим чаем из термоса, после чего Вадим с чистой совестью выкинул термос – лишняя тяжесть ни к чему.

От сторожки они двинулись заросшим проселком, но тот километра через два вдруг пропал в лесу, и им пришлось вернуться к прежнему маршруту – строго на запад, к железной, дороге.

Савельев пару раз даже попробовал воспользоваться мобильником, но тот молчал. «Абонент покинул зону доступа». Будем надеяться – не навсегда.

Когда солнце уже начало клониться к горизонту, а тени заметно удлинились, майор понял: они если не заблудились, то, скажем так, заплутали.

Поляна, лес, болото, которое надо огибать, мшавы, небольшая безлесная гривка, на которую они не без труда поднялись, спуск…

Потом лес вдруг расступился, и их взору предстали дома.

Средних размеров село с избами, окруженными подступающими деревьями и торчащей на околице церковью незнакомого вида – бревенчатой, темной от времени, с серо-черной шатровой крышей.

Покинутая, умершая деревня, каких сейчас много по России.

Майор приободрился – если есть деревня, то есть и дорога – пусть заросшая и брошенная. Но ведущая к людям.

– Я знаю, что это такое, – сообщила Озерская. – Здесь жили староверы. Это старообрядческая церковка…

– Ты уверена? – зачем-то переспросил майор.

– У них крест особый, «осьмиконечный», – пояснила девушка.

Следователь ругнул себя. Чего переспрашивать было: человек как-никак этому всему в университете обучался.

– Тут давно жили, по всему видать, – продолжила журналистка.

– А теперь они где?

– Не знаю, вымерли, наверное. – Все мысли Варвары были о предстоящем привале.

– Тут переночуем, а завтра пойдем дальше, – решил Вадим.

Девушка и следователь вошли в мертвое поселение.

Тихие кривые улицы, раскрытые ворота и калитки, покосившиеся или рухнувшие заборы…

Впервые Вадиму случилось побывать вот в таком, по-настоящему мертвом месте.

Впрочем, неясно, что лучше?

Ему по долгу службы было известно – кто иногда обосновывается в таких вот заброшенных местах и какие жуткие вещи творятся, бывает, в отрезанных от людей селах, на лесных хуторах и заимках.

Молодая свежая девушка, которую тут искать никто не будет, в случае чего может оказаться слишком большим соблазном для одичавших, спившихся обитателей – так что нет добра без худа.

Вадим принюхался – не пахнет ли дымком или выхлопными газами, но воздух был свеж и чист, словно они и в самом деле оказались во временах, когда этот поселок был населен.

Но, так или иначе, до ближайшей деревни засветло они, скорее всего, не дойдут.

Тем более, хотя Савельев и не был уверен на все сто, вроде издалека донеслось что-то похожее на волчьи завывания.

В любом случае, ночевка в лесу под открытым небом энтузиазма не вызывала.

Вслед за Варварой он вошел в церковь.

Здание и впрямь выглядело заброшенным и обветшалым. Пройдя через широкий дверной проем (входная дверь то ли рухнула из-за проржавевших петель, то ли была выбита), они оказались в полутемном зале, наполненном ароматом грибной прели.

В несколько минут Вадим осмотрел раскольничий храм.

Следов, какие оставляют обычно люди в покинутых зданиях, равно как свежего мусора и бутылок, не имелось, что его лишний раз порадовало. Значит, место это не только всеми забыто и покинуто, но и находится очень далеко от человеческого жилья.

За алтарем было три помещения. В двух из них обнаружился какой-то хлам, третье оказалось заперто. На старой тяжелой двери, сбитой коваными ржавыми гвоздями, висел массивный, тоже ржавый замок.

Майор нервно закурил.

Почему-то в памяти ожили детские страшилки. Как раз про заброшенные церкви, по которым бродят, гремя костями и ржавыми кандалами, неприкаянные призраки да скелеты в рясах; про разные подземелья, куда детям запрещали лазить умные взрослые, но они лазили, и о всяких злых сектантах, чуть ли не делавших шашлыки из пионеров.

– Кстати, обратил внимание, – молвила Варя, – у них крыша свинцовая на церкви. Никогда такого не видела!

– Богато жили, – рассеянно ответил сыщик.

Для ночлега выбрали дом, выглядевший сохраннее других, – крепкую избу, окруженную бурьяном, за покосившимся забором.

Они зашли внутрь, и Вадим удивился сохранности имущества, да и всего уклада жизни староверов. Даже утварь на полках – горшки и чугунки – все было на месте.

– Видно, никто, кроме нас, тут с тех пор и не был, – подумала вслух Варя. – А так бы давно все растащили и разворовали. Ой, смотри, – умилилась девушка, – даже окошки слюдяные остались. Сколько ж им лет?

Вадим взял с полки оловянный котелок:

– Схожу, поищу колодец.

Про себя же подумал, что хозяева свалили отсюда не так и давно – самое большее с полсотни лет назад. Именно тогда власть вымела железной метлой последние тайные гнезда раскольников, хоронившихся по тайге и прочим лесным дебрям.

Вот дед с бабкой у лейтенанта Зайцева родились в таком скиту – причем какого-то уже совсем дикого толка, где наряду с Христом чтили «тайного грозного воеводу» и «неведомого бога со чадами».

Как рассказывал сам Стас, жили его предки в лесу, не зная ни про самолеты, ни про паровозы, ни про социализм с пропиской, слушали поучения «старцев» про последние времена да «древлее благочестие» и «анчихриста, в миру царствующего», пока однажды не нагрянули в скит архангелы в синих погонах…

Пару схватившихся за ружья мужиков положили на месте, а остальных арестовали и угнали на большую землю – работать в колхозах да на лесопилках. Книги и иконы сожгли, побросав в кучу прямо у взломанных ворот скита. Только дед Стаса и сумел спрятать на груди одну книгу. Уходя ж, подпалили зачем-то крепкие избы да молельню….

Колодца у старообрядцев не имелось. Зато под сбитым из вершковых досок грибком с тем же «осьмиконечным» крестиком на коньке подгнившей кровли бил родничок.

Вода была на удивление чистой и свежей.

Согрев ее в быстро растопленной двумя табуретами печке, они доели скудные остатки провизии – банку шпротов на двоих и несколько печенюшек.

Да, завтра кровь из носу, а надо выйти к людям.

Вадим вновь потыкал клавиши мобильника, но связь прорезалась на пару секунд и вновь пропала – видимо, ближайшая антенна была на пределе досягаемости.

Да и что он мог сделать? Вызвать подмогу, не зная даже, где находится? Уж вряд ли Серебровский станет поднимать ради него вертолеты здешнего ГАИ (если таковые у оного имеются).

На ночлег устроиться решили на печке. Савельев натаскал со двора травы и соорудил импровизированное ложе, поверх которого бросил свою штормовку и Варину куртку.

Перед тем как улечься спать, милиционер закрыл ставни снаружи и подпер дверь. Запереть ставни не было возможности – задвижки крошились в ладонях, но по крайней мере скрипели они достаточно громко, чтоб поднять даже мертвого.

Проделав все это, он устроился рядом с уже посапывающей девушкой, положив под голову TT с патроном в патроннике.

И тоже уснул.

…Сон Варваре приснился вполне подходящий к обстановке.

Вначале девушка оказалась в большом соборе, полном народа.

Собор был огромным – размером, пожалуй, больше Нотр-Дам де Пари, где она была два раза, и уж всяко побольше тех православных храмов, что ей приходилось видеть.

Да и убранство его было непохоже на православное, а вместо икон алтарь украшали безликие статуи – то ли святые, то ли боги неведомой веры.

Шла литургия на непонятном языке, и исполнял ее почему-то хор во фраках и бабочках.

Вдруг из царских врат вышел человек в облачении, затканном золотом и усыпанном сплошь драгоценными камнями – что-то среднее между индийским раджой и католическим епископом.

– Варя, Варя, – заспешил к ней «архиерей», и голос его показался ей странно знакомым, – какое счастье! Я так рад видеть вас! То, что свершилось, – это и ваша заслуга, вы так нам помогли!

Все собравшиеся стали аплодировать, и непонятно откуда взявшийся оркестр исполнил туш…

Ничего не понимающую девушку взяли под руки и повели расписываться в книге почетных гостей…

Озерская проснулась.

Саднила рана – видать, неловко легла во сне.

Оглянулась.

Вадим сидел у окошка, за которым занимался рассвет, и курил.

Услышав шорох за спиной, повернулся.

– Спи, все нормально, – бросил он.

Варя вновь закрыла глаза.

Докурив почти до фильтра, сыщик потушил окурок о шероховатую серую столешницу, пересчитал сигареты в пачке – их оставалось ровно пять, печально хмыкнул и вновь вернулся к раздумьям.

Спать не тянуло – нескольких часов сна ему оказалось довольно.

И ситуация, в которой они оказались, его, правду сказать, угнетала.

Не то чтобы трупы тяготили его совесть…

Но теперь, похоже, положение его стало совершенно тупиковым. Ясно, что противостоят ему не сектанты со съехавшей крышей, а люди хитрые, умные и достаточно сильные. Вряд ли уничтоженные им бандиты – это единственный и последний боевой резерв неведомого врага, о котором, кстати, он до сих пор не имеет представления.

Значит, и по долгу службы, и просто ради спасения себя и Вари, ему придется рассказать все начальству. При этом именно все – и про схватку в доме, и про бой на лесной дороге, и про тетрадь, и, возможно, про то, как она попала к девушке. И про незаконный автомат, хотя тут можно что-то соврать.

Но как ловко и быстро эти люди их нашли! Может, он не убил Хромого, просто ему сгоряча показалось? Нет, людей со сломанной шеей он видел достаточно…

Да, мент, начал ты поздно, но хорошо – пять трупов за сутки! Хотя до дюжины Борисыча тебе расти и расти.

Стоп!

Как он мог это упустить?!

Тот бандит-сектант, прежде чем умереть, назвал его именно «ментом». И до того тоже… «Мента валите!».

Как же он не обратил на это внимания?!

Вадим еле удержался, чтоб не ударить себя по лбу. Ох, действительно одна извилина, и та от фуражки! А еще потомственный интеллигент! Хотя понятно – его столько раз за время службы клиенты называли ментом, прибавляя еще самые разные эпитеты, что подобные высказывания уже не задерживались в памяти.

Но все равно – как же он упустил?

Получается, подручные этой непонятной «экселенции» знали, кто он такой! Но откуда? Точнее, от кого?

У них свои люди в местном ОВД? Такое по нынешним временам вполне возможно. Но он же не успел никого предупредить о своем приезде, да и командировка была почти незаконной!

Или доброхоты из МУРа послали телекс в область, мол, приедет наш человек, подстрахуйте и помогите? Вряд ли, не в обычаях Серебровского помогать строптивым подчиненным.

А может, урки обозвали его так тоже по привычке? Для них каждый смелый противник – обязательно мент. Ибо кто еще способен противостоять оголтелым и наглым преступникам? Нет, не надо себя успокаивать.

Но кто вообще знал про его командировку? Генерал, начальник отдела, секретарша… Ну и его подчиненные.

И тут майора вдруг озарило.

И в самом деле, как молния вспыхнула.

Он вдруг понял, кто именно лучше всего подходит на роль осведомителя. И не только осведомителя…

В предрассветных сумерках к покинутому селищу вышел крупный матерый волк.

Принюхался, втягивая знакомый запах двуногих.

Но хотя и был голоден, не решился попробовать поохотиться – инстинкт подсказывал зверю, что в брошенном жилье сейчас обретается не жертва, а охотник – не чета даже ему…

Глава 15. КУЛАШНОМУ БОЙЦУ.

В-да, зима 1758 г.

– Не время предаваться неге, барон! – вскричал Иван, вламываясь в восточный кабинет. – Дело еще не завершено!

Пристав, вальяжно расположившийся в мягком кресле у восьмиугольного столика с курильницей, очумело уставился на поэта. Мундштук кальяна выпал из его рта.

– Господин копиист? – отвечал как-то заторможенно. – А вы что здесь делаете?

Боже мой, да он, никак, запамятовал, что с ними произошло и где они находятся.

Барков старался не смотреть на Брюнету, при его появлении резво вскочившую с канапе и теперь стоявшую с бледным лицом и нервно кусавшую губы.

– Как его привести в чувство? – спросил у вошедшего вслед за ним в комнату фельдмаршала.

– Ну это мы мигом, – осклабился тот.

Подошел к столику и склонился над кувшином с вином. Понюхал и брезгливо покачал головой.

– Мосельское… Кислятина! Мошет случиться несварение шелудка… Впрочем, вы парни молодые, сдоровые, авось и пронесет… Тьфу, то есть, наоборот, не пронесет…

Достал из кармана толстый кожаный кисет, развязал и запустил в него тонкие, побитые коричневыми старческими точками пальцы. Подцепив порцию некоего коричневатого порошка, поглядел – достаточно ли, также понюхал и высыпал в кувшин. Там что-то забурлило, зашипело. Выплеснулась пена, будто от пива или шампанского.

Старик удовлетворенно кивнул и наполнил два хрустальных кубка, стоявших здесь же. Один подал Ивану, а второй попробовал всучить офицеру, но пристав явно был не в себе и не смог удержать сосуд, едва не расплескав содержимое. Граф тихонько выругался и, словно маленького ребенка, принялся поить барона.

Поэт некоторое время колебался: пить или не пить. В принципе ежели бы фельдмаршал хотел его отправить к праотцам, то мог бы это сделать уже давно. Ведь Иван полностью в его руках и воле. Но все же глотать невесть что не хотелось.

Напиток не пах никак. Вернее, пах, как и положено доброму мозельскому вину. Виноградной лозой, взращенной на берегах бурного Рейна. В столице пробовать такое Ивану приходилось нечасто. Дорого и не забирает. Чтоб напиться, надобно кувшина три-четыре опорожнить, да и то не всегда подействует. Пустая трата денег. Но иногда за обедом у Михаилы Васильевича Ломоносова его потчевали стаканчиком-другим. Академик кисленькое вино уважал еще со времен своей бурной студенческой юности, проведенной в Германии.

– Пей, крестник, не сомневайся, – ехидно подначил его граф. – Чудный напиток! Слово даю, тебе ни расу в шисни не приходилось такой пробовать…

Молодой человек, мысленно перекрестясь (ну, не срамиться же, в самом деле, публично), одним духом хлобыстнул весь кубок. Да и закляк, прислушиваясь к своим ощущениям.

Вино на драку вспламеняет, Дает в бою оно задор, Вино п…у разгорячает, С вином смелея, крадет вор. Дурак, напившися, умнее Затем, что боле говорит. Вином и трус живет смелее, И стойче х. с вина стоит…

Сначала внутри не происходило ровным счетом ничего. Так, потекла сладковатая (а вовсе не кислая) влага в желудок и ударили в нос смешные пузырики газа. Но потом…

Потом в голове словно взорвался фейерверк. Разноцветные пятна поплыли перед глазами, застилая явь. Последнее, что удалось сохранить в памяти Ивану, были устремленные на него широко распахнутые, испуганные очи Брюнеты.

Одновременно с праздничными огнями нечто странное стало происходить и со всеми членами поэта. Руки и ноги на некоторое время перестали слушаться. То там, то здесь ровно кто махонькими, но сильными кулачками застучал по мышцам.

Не в силах удержать равновесия, Ваня опустился на четвереньки. Так стало полегче. Даже голова перестала быть тяжелой, а с глаз спала пятнистая пелена.

Взглянул на барона, как он там. И очам своим не поверил. На том месте, где пару минут назад был пристав, теперь стоял… большущий рыжий пес.

Вел он себя более чем странно. Удивленно вертел головой, пытаясь цапнуть самого себя то за бок, то за лапу, то за хвост. Потом, обратив-таки внимание на поэта, застыл на месте, принюхался и с радостным лаем кинулся к нему, забегал вокруг, подпрыгивая, подскакивая и норовя лизнуть Баркова в нос.

Господин копиист хотел прикрикнуть на собаченцию, отмахнуться от нее, но… у него не вышло ни то ни другое. Точнее, получилось, но совсем не так, как он представлял. Вместо бранного окрика из горла вырвалось… злобное рычание и такой же лай. А рука отчего-то стала… мохнатой рыжей лапой.

Со злобой повернулся к графу. Что же он такое с ним учинил?!

Старик по-доброму улыбался и одобрительно кивал головой. Потом по-итальянски сложил пальцы в пучок и поцеловал в знак наивысшего восхищения делом рук своих.

Ваня перевел затравленно-одуревший взгляд на Брюнету. Хм, и та тоже глядела на него без испуга и отвращения, а с каким-то ожиданием, что ли.

– Видишь, крестник, я тебя не обманул, – развел руками фельдмаршал. – Теперь вы с Гекатиной сворой будете на равных. И не только с нею… И не страшись. К утру все минется. Даше головной боли не останется…

– Дядюшка, – вдруг решительно молвила девушка, шагнув к графу. – Позвольте и мне… Ну с ними…

Дядюшка? Так старик и есть тот самый поручик Р…н? И куда это она собралась?

– Ты уверена? – проскрипел вернувшийся.

Брюнета кивнула.

– Смотри, дитя. Сие мошет быть опасно.

– А они? – Кивок в сторону поэта с бароном.

– Они кобели… то есть парни. У них органисм покрепче твоего будет.

– Все едино, – уперлась красавица.

– Ну гляди сама.

Он на глаз наполнил кубок на две трети – меньше, чем наливал мужчинам. Подумав, достал из другого кармана иной мешочек. Здесь порошок был алого цвета. Растворив его в вине, граф подал чашу Брюнете.

– А вы отвернитесь, охальники! – прикрикнул на обращенных. – Неча гласа пялить почем зря! Даме неудобно.

Иван с бароном глухо заворчали, но повиновались.

Поэт лишь услышал негромкий, на болезненный стон-вскрик. Потом стук чего-то упавшего на пол.

Когда им позволили вновь повернуться, они увидели, что в кабинете, кроме них, появился и третий представитель собачьего племени. (Если, конечно, не считать Псоглавца с огненным мечом, неотступно следовавшего за поэтом по этому дому.).

Очаровательная поджарая сука такого же рыжего окраса. Лишь на лбу была прядь шерсти цвета воронова крыла. Напоминание о дивных волосах Брюнеты.

– Ладно, – хлопнул в ладоши граф. – Полно бездельничать. Пора в подвал. Дело есть дело…

Marlbrough s'en va-t-en guerre, Ne sait quand reviendra.

Псица неслась впереди них, как бы указывая путь.

Мимо мелькали комнаты, наполненные разнообразными диковинами, похожими на те, которые находились в восточном кабинете. Но больше было роскошной мебели, копий античных статуй, ковров, гобеленов, дорогой посуды. Как видно, чародей не бедствовал. Хотя, возможно, вся обстановка предназначалась не ему, а тем высоким гостям, которых время от времени приходилось принимать здесь «поручику Р…ну».

Но вот они притишили свой бег. Начался спуск в подвальные помещения.

Здесь был один бесконечный коридор, обложенный камнем. Если бы Иван был в своем привычном обличье, то ему наверняка пришлось бы нагибаться, пробираясь по этому тоннелю. А так двигались легко и споро.

По обе стороны коридора размещались какие-то покои – то ли жилые помещения, то ли кладовые, а может, и другие лаборатории, где старый колдун проводил свои непонятные опыты. Разобрать было нельзя, поскольку почти все были заперты. Двери прочные, дубовые, с металлическими полосами и огромными амбарными замками.

Остановившись наконец у одной из таких, самой большой, псица жалобно заскулила. Иван подскочил к двери и зачал ее обнюхивать и изучать. Замка здесь не было. Но открыть, как ни пытался нажать на нее ни он сам, ни барон, ни оба они разом, не получалось. Уж больно тяжелой была преграда.

Пришлось дожидаться подмоги, благо граф ненамного отстал от своей «своры». Вот тебе и старец. Причем ему таки приходилось склоняться. С версту коломенскую вымахал.

– Ну детки, приготовьтесь. Там, – он указал на дубовые доски, – тьма, хлад и скрешет субовный.

И толкнул дверь плечиком. Легонько так, особо не напрягаясь. И сам же первым и шагнул в открывшийся перед ним мрак. За ним – псица. Третьим стал Ваня. Однако уже на пороге отчего-то запнулся и обернулся на товарища. Пристав стоял в раздумьях, не решаясь сдвинуться с места. Иван прыгнул к нему и легонько ткнул носом в бок. Барон всхлипнул и поплелся в дверной проем. То же проделал поэт.

А замыкающей в их процессии стала человеческая фигура с песьей головой…

Это было помещение, напоминавшее то, в котором проходили жертвоприношения Гекате. Но раза в полтора больше и значительно лучше освещено. Свет лился из-под потолка, где находились некие непонятные стеклянные светильники.

У стен стояли лавки, покрытые черным сукном. Тут же размещалось и несколько кресел для почетных зрителей. Сих последних было немного. С десяток или два. Среди них Иван узнал Колдунью и Опекающую, так и не сменивших своего наряда. Они сидели в креслах и с откровенным любопытством наблюдали за пришлецами. Поэт злобно ощерился на жриц.

Куда большим ударом стало для него то, что рядом с каргами преспокойненько восседал в таком же кресле и его самозваный «крестный». И даже не смотрел в сторону троицы. Словно не он втравил их в это дело. Знать не знаю, ведать не ведаю.

А вдруг это была ловушка?! – молнией пронеслось в разгоряченном Ивановом мозгу. Предательство?!

В центре покоев размешалась круглая площадка, с краю которой был установлен небольшой алтарчик, укрытый неизменной черной тканью, поверх которой блестел жезл, усыпанный каменьями. Перед алтарем стояла чаша, а рядом с нею лежал кривой нож.

Но главным было не это, а небольшая, в рост человека, каменная арка, возведенная в центре площадки. Под нею стояла бронзовая чаша с сильно дымящимися курениями, среди которых чувствовался запах селитры и хвои. По бокам и впереди арки были воткнуты пылающие факелы.

Так это и есть те самые Врата?! Которые надобно запечатать?

– Славная работа, Мастер, – со смехом прощебетала Опекающая, наклоняясь к графскому уху. – Экие милые песики получились!

– Вижу, и наша сестра среди них, – проскрипела Колдунья, тыча корявым пальцем в псицу. – Надо же! Сколь далеко завела ее страсть… А я ведь говорила: молись, смиряй плоть постом и воздержанием…

– Это был ее выбор, матушка, – пояснил чародей. – Я пытался отговорить.

– Добро, отец мой, – решительно молвила дама в черном облачении. – Но не пора ль начинать? Того и гляди ночь кончится. Да и солдаты неровен час нагрянут.

– Да, – кивнул старец. – Выпускаем Свору. Стравливаем их между собой. Тот, кто выйдет победителем, и будет нашей жертвой.

Вот старая сволочь! Чего удумал. А они попались в его хитроумную ловушку. Своим, видишь, прикинулся. На тот свет ему захотелось! Вот я тебя сейчас спроважу!

Метнулся изо всех сил вперед, намереваясь вцепиться мертвой хваткой в горло предателя. И рвать, рвать, рвать. Но на лету наткнулся на некую невидимую преграду и не преуспел в своем намерении. Бессильно сполз на пол.

– Не торопись, крестник, – оскалил зубы-гнилушки граф. – Всему свое время.

Он трижды хлопнул в ладоши, и в стене открылась невидимая до этого потайная дверь, откуда с визгом, воем и лаем выскочила добрая дюжина собак.

Псы Гекаты! Адская свора.

Что ж, покажем им, где раки зимуют.

Пошел бузник, тускнеют вежды, Исчез от пыли свет в глазах, Летят клочки власов, одежды, Гремят щелчки, тузы в боках. Как тучи с тучами сперлися, Секут огнем друг друга мрак. Как сильны вихри сорвалися, Валят древа, туманят зрак. Стеной так в стену ударяют, Меж щек сверх глаз тычки сверкают…

Сцепился с первым противником. Это был пес темной масти с оторванным правым ухом и раненой скулой. Ба! Да не старый ли это знакомый? Что ж, самое время довести начатый спор до конца.

В стороны полетели клочья шерсти и мяса, брызнула первая кровь, остро ударившая по обонянию Ивана. Он словно обезумел. В голове было одно: уничтожить врага любой ценой. Выжить должен сильнейший. И этим сильнейшим должен стать он.

Взвился вверх и всей силой навалился на хребет одноухого. Впился зубами ему в холку и резко сжал челюсти. Раздался отвратительный хруст, и тело под ним обмякло. Этот готов.

Оглянулся по сторонам.

Брюнета споро трепала пятнистую суку, отбиваясь задними лапами от зашедшего с тыла рыжего с подпалом кобеля. Поэт тут же восстановил равновесие, приняв второго противника на себя.

Барон в это время отбивался сразу от трех супостатов. Ему приходилось несладко. Это тебе не шпагой махать и не из пистолета палить. Тут надобно иное уменье. Быстро бегать, высоко прыгать, вовремя увертываться, наверняка бить и кусать.

Больше всего хлопот ему доставлял пес неизвестной породы. Гладкозадый, а на голове имевший что-то, напоминающее львиную гриву. Казалось, он не имел ни одного уязвимого места. Уже пристав расправился с остальными двумя неприятелями, откусив одному правую переднюю и перебив левую заднюю лапы, а второму выцарапав оба глаза. А этот вот «лев» прет и прет нахрапом. Пришлось прибегнуть к проверенному военному маневру – ретираде.

Заметив, что соратника почти загнали в угол, Иван помчался наперерез. Уже на бегу почувствовал, что с каждым шагом бежать становится все тяжелее. Его лапы стали как-то короче, едва ли не вдвое, а тело, наоборот, вытянулось. Морда удлинилась, зубов в пасти заметно прибавилось, хвост из пушистой метелки стал этаким себе шипастым бревном.

А барон с ужасом заметил, что прямо перед ним словно из-под земли вылез огромный серо-зеленый… крокодил. Распахнул гигантскую пасть, оснащенную тремя рядами острых, как бритва, зубов. Пристав затравленно оглянулся назад. Сзади напирал «лев», тоже ощерившись и уже примеряясь к филейным частям жертвы.

Делать было нечего. Немец, мысленно помолившись, прыгнул вверх и вперед, очутившись прямо наверху каменной арки. Глотнул дурманящего дыма и зашелся в прерывистом кашле. Когда спазмы прошли, посмотрел вниз.

Его взору открылась поразительная картина. Крокодил с раскрытой пастью, из которой торчали задние лапы и хвост с кисточкой – проглоченный «лев».

Ха! Капут обеим тварям.

Но нет. Крокодил, похоже, не потерял способности двигаться. Два-три движения смертоносных челюстей, и из несчастного пса был сделан фарш для котлет. Выплюнув останки, мерзкая рептилия повернула морду к дрожащему на арке приставу и гнусно зашипела. Боже, неужели она пойдет на таран? Такая-то туша может и смести непрочное препятствие.

В следующее мгновение барон, если бы не потерял дара членораздельной речи, обязательно произнес свое неизменное «Scheise!». A так только заворчал, наблюдая, как крокодил уменьшается в размерах, при этом становясь выше и обрастая рыжей шерстью. Да ведь это его боевой товарищ копиист! И как его угораздило?

– Что это такое, Мастер?! – возопила Колдунья, теряя свое обычное хладнокровие. – Как такое могло статься?!

– А я почем снаю, матушка? – с плохо скрываемым сарказмом отвечал граф. – Мутация, побочные эффекты… В науке такое бывает…

– Это противу правил! – гневно затопала ногами Опекающая. – Матушка, извольте выпустить змей!

– Каково, Мастер? – с торжеством обратилась к старцу главная жрица. – Поддадим жару?

– Делайте что посчитаете нушным, – деревянным голосом отозвался он.

Колдунья подала знак одному из сидевших на скамье одесную людей. Тот встал и вытащил из-под своих ног большой кожаный мешок. Развязал тесьму и изо всех сил метнул куль в центр, целясь в самую гущу сцепившихся друг с другом собак.

Шмякнувшись оземь, мешок лопнул, и из него полезли наружу рассерженные гады, шипя и вертя треугольными головами налево и направо. Не разбирая правого и виноватого, они принялись жалить четвероногих.

Иван, едва завидев таковой комплот, тут же сориентировался. Прихватив зубами за холку упирающуюся всеми четырьмя лапами Брюнету, он кинулся к Вратам и сначала подтолкнул наверх подружку, а после и сам к ней присоединился. Наверху хватило места им обоим. И даже третьему нашлось. Барон снова облюбовал уже опробованный им насест.

Но что делать дальше? Змеи, расправившись с одним противником, непременно последуют за ними и сюда. Убежище хлипкое. А другого, похоже, нет. Разве что между людьми. Но туда вряд ли пустят.

Господи Создателю! Страх-то какой!

Поэту даже сделалось жалко несчастных тварей, с которыми еще мгновение назад сражался не на жизнь, а насмерть. Но тогда был честный поединок, хотя назвать честным противоборство троих с дюжиною вряд ли можно. То же, что творилось сейчас у Врат, было настоящей бойней.

Псы пытались сопротивляться. Некоторым даже удавалось поражать аспидов, откусывая им головы, рвя на части. И все же численный и маневренный перевес был на стороне змей.

Ну вот, накликал. Две гадины поползли прямо к арке и принялись взбираться вверх по камням.

Жутко завыл от страха барон. А Брюнета теснее прижалась к Ване. Если бы мог, то непременно обнял ее, успокоил.

Однако надобно же что-то делать. Не сидеть же тут перепуганными курицами, дожидаючись, пока угодишь змее на зуб. Примерился хорошенечко, да и ударил лапой по тому аспиду, который первым добрался до вершины арки. Попал! Извивающееся кольцо отлетело в сторону скамеек с людьми. Оттуда донесся болезненный вскрик. Значит, попал дважды! Холодному и склизкому существу все едино, кого жалить.

Радоваться было рано. Оставалась и вторая змея, добраться до которой он не мог – мешал барон, который был не в состоянии пошевелиться. Эх, пропадет ведь!..

– Чер-рвяки! Чер-рвячки! Налетай, р-робяты!

Большая черная тень спикировала откуда-то с потолка, опустилась на камень врат и щелкнула мощным клювом прямо в змеиную голову.

Не может быть! Прохор! Голубчик! Батюшка! Откуда?!

Да ты не один?!

Двое прекраснолицых отроков в пурпурных одеяниях возникли рядом с вратами и с ходу принялись разить мерзких гадов огненными посохами.

Так им, так! Виват, Козьма и Дамиан!

Человеческая фигура с головой пса появилась между оставшимися в живых собаками и протянула к ним руки. Четвероногие, мигом присмирев, покорно склонили к земле морды, будто каялись, а потом улеглись и… заснули.

Решпект, Христофор!

Люди, сидевшие на скамьях и креслах, в панике повскакивали с мест и кинулись было к дверям. Да не тут-то было. В дверном проеме их уже поджидали солдаты, которые тут же оттеснили удирающих назад, в подвал. Здесь воины стали споро крутить злодеям веревками руки, не обращая внимания на возмущенные крики и угрозы.

Иван же заметил, как три тени украдкой пробираются к потайной дверце, из которой давеча была выпущена свора псов Гекаты. Куда это вы собрались, милейшие?

Молнией метнулся сверху прямо на чью-то голову. Человек, не ожидавший нападения, не удержался на ногах и шлепнулся навзничь. Поэт придавил лапами его грудь и прихватил зубами горло, но не сильно, а так, предупреждения ради.

Увидел, что и остальные две тени не успели убраться. Барон трепал громко визжащую Опекающую, а Брюнета с поистине женской мстительностью покусывала мягкие части тела Колдуньи.

– Ты обещал, крестник! – прохрипела вдруг его жертва.

Чародей!

Выцветшие старческие глаза полны слез и мольбы. Но не о пощаде. Чего он добивается от Ивана? Ну не думает же, в самом деле, что поэт…

– Отпусти меня… Устал…

Его горло подается вперед.

– Ну же…

Нет, старик! Нет!!

Резкая боль в глазах – чьи-то тонкие жестокие пальцы внезапно и подло бьют по ним.

Судорожное движение челюстей.

Липкая сладость в пасти.

Не-э-эт!!!

– Спас-си…

Разноцветные пятна перед глазами. Фейерверк. Как на параде в Петергофе…

– Господин копиист, господин копиист, очнитесь! Scheise! Сударыня, подайте, пожалуйста, воды! Видите, он надышался этой дрянью! Рычит. Верно, вообразил себя собакой?!

Глава 16. ПУТЬ БОГОВ.

В-да, 29–30 апреля 2006 г.

Насыпь окружало болото, неглубокое, но поросшее камышом, куда они предпочли не лезть.

Так что пришлось пройти еще с километр, прежде чем Вадим и Варя перебрались через пути, и потом еще пару сотен метров, когда возвращались к станции, вернее, платформе электрички. «Басово» – значилось ее название на давно не обновлявшейся табличке. Тем не менее какая-то жизнь тут присутствовала – с десяток дачников, билетная касса, пара бабулек, торгующих соленьями.

Как договорились еще в дороге, за билетами пошла Варя. (Оставалось благодарить судьбу, что шустрые борцы с терроризмом не заставили пока предъявлять паспорта при продаже билетов на пригородные поезда.).

На скамейке Вадим заметил свежую газету, забытую или брошенную за ненадобностью кем-то из пассажиров…

На первой странице взгляд его привлек размытый снимок покореженного джипа.

Уже зная, о чем пойдет речь, он развернул лист не самой лучшей бумаги.

«Продолжаются поиски бандитов, которые расстреляли трех человек в районе двадцать третьего километра Минаевского шоссе. Как сообщила начальник отдела информации областного ГУВД Нина Кротова, потерпевшие – жители города В-ды. Пятидесятилетний Николай Бревонин, ранее судимый за убийство, двадцатипятилетний Александр Куропаткин был судим за незаконное хранение оружия. Установлена и личность третьего, которым оказался дядя Александра Куропаткина.

Предположительно потерпевшие стали жертвой криминальных разборок, обострившихся в последнее время. Эту гипотезу подтверждает и автоматический карабин, найденный в багажнике сгоревшего джипа…».

Когда Варя вернулась с двумя клочками бумажки – билетами на идущую до Череповца электричку, смятая в комок газета уже была в сердцах выброшена в урну.

Стоя у парапета, они принялись молча ждать поезда.

Мимо по рельсам прогрохотал, блестя окнами, синий экспресс «Архангельск – Санкт-Петербург». Поезда дальнего следования тут не останавливаются, но таковые им и не нужны.

Они, как говорят в определенных кругах, «поскачут на колбасе» – двинутся на электричках, пересаживаясь с одной на другую. Этот способ использовали криминальные элементы, когда требовалось бесследно затеряться на просторах России. Гарантий он, конечно, не давал. Однако, хоть и по-прежнему неизвестно, какими силами располагают их враги, но теперь, чтобы найти беглецов, потребуется задействовать план «Перехват» или, бери выше, «Вихрь-Антитеррор».

Наконец, с опозданием на двадцать минут, появилась долгожданная электричка.

Сыщик и девушка расположились у открытого окна в почти пустом вагоне. Теперь, под монотонный стук колес, к голоду, жажде и усталости у Савельева присоединилось не менее сильное желание поспать. Варя тут же прикорнула, удобно облокотившись на его плечо.

Совсем провалиться в сон майору мешало вовсе не довольно-таки неудобное деревянное сиденье. И даже не то, что старый, выслуживший свой срок вагон пронзительно визжал и грохотал на стыках рельс.

Значит, Зайцев…

Единственный, кто отвечает всем требованиям. Кто мог сообщить о планах сыщика «Его Экселенции», у кого не было алиби на момент убийства Монго и у кого, как выясняется, есть мотив.

У убийцы твердая рука и верный глаз – предупреждал его Каландарашвили.

Все точно – верный глаз сибирского охотника и твердая рука ефрейтора спецназа…

Надо же, выходит, он сам же и помог сектантам, послав их человека к Гроссману!

Впрочем, в любом случае у антиквара не было ни единого шанса…

Он ведь наверняка без лишних вопросов впустил одинокого молодого милиционера – вот зачем Стас надел тогда форму! Ну конечно – кто заподозрит убийцу в ясноглазом румяном страже порядка? Да еще ведь антиквар по своей природе наверняка не остался равнодушен к мужественной красоте парня.

Эх, Зайчик, Зайчик…

Чем же, интересно, тебя приманили искатели пресловутой «Книги Семизвездья»?

А может, и вовсе ничем, а просто с детства ты вырос верным паладином неведомой пока секты, которую даже родное МВД выкорчевать не смогло?

На следующей остановке распахнулись двери, и в салон вошли мужчина и женщина средних лет. Они заняли два места на другом ряду по диагонали от Савельева и Вари.

Сыщик мельком взглянул на них, а когда поезд плавно тронулся с места и набрал скорость, вновь попытался забыться сном.

И уже смежив веки, на уровне подсознания, Вадим вдруг понял, что лица мужчины и женщины ему знакомы…

Сонливость сняло как по мановению волшебной палочки.

Следователь приоткрыл глаза и снова скользнул взглядом по заинтересовавшей его паре. И понял, что не ошибся: точно такие же мертвенно-просветленные лица были у тех троих на дороге, а до того – у стража Варвары в заброшенном доме.

Они сидели молча. Мужчина положил на колени джинсовую куртку, женщина – дамскую сумочку. Да и сунула как бы невзначай в нее руку. Что у нее там? «Макаров»? Вряд ли, скорее «беретта» – ее, плоскую и нетяжелую, любят носить киллеры высокого класса. Мужчина запустил руку под куртку, и Савельев мог бы поклясться, что сейчас его ладонь скользнула во внутренний карман куртки, где у него спрятано оружие.

Сейчас не время было рассуждать и строить гипотезы – как их нашли. Вадим, по-прежнему изображая полудрему, оглядел противников.

И крепко приуныл. Обоих сразу нейтрализовать ему никак не удастся.

Даже если он сумеет попасть в мужика прежде, чем тот выстрелит из-под куртки, его спутница, скорее всего, успеет достать из сумочки оружие или уйти с линии огня.

А начинать перестрелку в вагоне, где, кроме них, еще десятка три человек, да плюс с Варей за спиной…

Все рефлексы милиционера со стажем бунтовали против такого развития событий.

Опять же неизвестно – какое у них задание?

Одно дело, если этим двоим приказано лишь вызвать подкрепление и сопроводить сыщика и журналистку до места встречи. Хуже, если им просто поручили прикончить слишком строптивую дичь, дождавшись удобного случая.

Тогда, стоит им что-то заподозрить, и они просто пристрелят и Варю, и его.

Что же делать?

А что если выйти в тамбур, вроде как покурить? Имеет же право он покурить?

Это мысль!

В лучшем случае Озерская через какое-то время выйдет за ним следом, и тогда они попытаются спрыгнуть на первой же станции. В худшем – за ним следом пойдет кто-то из этих двоих – и тогда можно попробовать его нейтрализовать.

А потом можно добить второго, рвать стоп-кран, и уходить, схватив Варю в охапку…

Встряхнув головой, как бы спросонья, Вадим нарочито лениво извлек пачку «Явы», в которой сиротливо болталась последняя сигарета…

– Не надо, дружище, не дергайся, – прозвучал за спиной знакомый голос, от которого сыщик буквально окаменел.

Предательская слабость разлилась по телу.

Ну надо же, только и промелькнуло в голове.

– И давно ты подался в псы Гекаты?

– Паладины, приятель, паладины!

Майор Семен Борисович Куницын плюхнулся рядом на сиденье, ловко просунул руку Вадиму за спину (чутье у него что ли?) и вытащил из-за пояса TT, ухитрившись незаметно от окружающих спрятать его под пиджак. И одновременно Савельев почуял, как острие клинка чуть кольнуло его в бок.

Их преследователи пересели, оказавшись точно напротив Вадима и Вари, побледневшей как смерть.

Так они и ехали три станции, и лишь когда поезд начал тормозить в четвертый раз, Борисыч негромко скомандовал:

– Подъем, коллега…

Стоило им спустится с платформы, как из-за поворота вынырнул заляпанный грязью старый «Ниссан-Патрол», в котором, кроме водителя, никого не было.

Вадим с тоской подумал, что, пожалуй, их перехватили последние оставшиеся слуги Гекаты, или кого они там почитали…

Передняя дверца распахнулась, и водитель – нестарый еще человек в белых брюках и джемпере – вышел из машины.

И вот тут Вадим второй раз за сегодняшний день почуял, как у него подкашиваются ноги.

«Да не может быть!! Я сошел с ума!».

Варя, обмерев, чуть слышно всхлипнула. Ее повело в сторону, так что женщине пришлось поддержать девушку за локоть.

– Да, это я, Варенька, вам не показалось, – негромко и даже доброжелательно сообщил Николай Семенович Стрельцов, профессор МГУ, почетный академик РИА и видное научное светило.

– Мы привезли их, Ваша Экселенция, – коротко отрапортовал Куницын, поклонившись.

– Ник… Николай Семенович, – всхлипнула Озерская. – Этого не может быть…

– Ни слова больше, – сухо бросил архивариус.

Савельеву вдруг стало все безразлично…

Он покорно дал себя усадить на переднее сиденье джипа, и оказавшаяся позади баба набросила на его шею толстую леску – чуть дернешься, и каюк.

За руль сел по-прежнему невозмутимый Куницын, остальные, не исключая «Экселенцию», теснились сзади, зажав бессильно-покорную Варвару. Вадим попробовал оглянуться и посмотреть, как там она, но болезненный рывок лески оборвал его поползновения.

Они въехали в пригород, и Савельев вдруг понял, куда они едут, и не удержал горькую усмешку.

Догадка его не обманула: это был тот самый дом, откуда он позавчера (а как будто неделя прошла!) вытащил Варю.

Старое здание с мезонином за высокой оградой, замусоренный палисадник со старыми яблонями, кусты крыжовника…

Ему даже показалось, что он видит в траве газету, с помощью которой выдавил стекло.

Правда, сейчас, в солнечный день, здание уже не показалось Вадиму таким мрачным, как в прошлый раз.

Когда они вошли, Вадим инстинктивно поискал взглядом мертвые тела – но, конечно, их не было.

С шеи майора сняли леску, зато его запястье оказалось пристегнутым новенькими наручниками к торчащему из стены кронштейну.

– Вот так будет лучше, – деловито бросил Борисыч, пряча ключи в карман.

– Отправляйтесь на Семеновскую улицу, – распорядился Стрельцов, обращаясь к мужчине и женщине. – Я вызову, когда будет нужно.

Оба «паладина» молча, словно неживые, поклонились и вышли. Во дворе взрыкнул двигатель.

– Побудьте пока тут, – обронил архивариус в адрес сыскарей. – Извините, чаю вам не предлагаю.

Это последнее, понятное дело, адресовалось исключительно Савельеву.

Затем Стрельцов как ни в чем не бывало повернулся ко все еще, кажется, пребывающей в прострации девушке.

– А вы, Варя, пойдемте со мной, мне нужно с вами поговорить.

Та повиновалась.

Когда двери за журналисткой и Стрельцовым закрылись, Борисыч пододвинул стул, присел, глядя на Вадима без злобы и даже с явным сочувствием.

«Извини, но такова жизнь», – словно бы говорили его глаза.

– Не думал небось? – усмехнулся старый опер.

– Думал, представь себе, – вздохнув, ответил Вадим. – Да вот не про того!

– Надо же! И на кого, если не секрет?

– А какая разница?

– Да я и так уже понял, что на Стаса. И все-то ты видишь, Савельев, да только ничего не понимаешь. В том-то и беда… «Узи» или «Скорпион»? – спросил после паузы Куницын.

– Не угадал, – покачал головой Вадим. – «Борз».

– А, – чуть передернул майор плечами. – Чеченская штучка! Не подумал, признаюсь, кучность боя у него слабовата. А ты прямо как в тире ребят покоцал! Теперь, кроме Синего и Пантеры, паладинов не осталось… Но я не сержусь – ты ведь не понимал, что к чему…

– Да что тут понимать, что я, сектантов не видел? Вспомни «Братьев Крови» – их ведь мы с тобой брали. Но те хоть друг друга резали – простых людей не трогали…

– Я и говорю, не понял ты ничего. Может быть…

Семен Борисович надолго замолчал.

– Может быть, если они тебя примут, поймешь.

– Кто?

– Они, Древние Владыки…

– Какие там еще «владыки»? – косо усмехнулся Савельев. – Дьявол с Сатаной? Аль Дагон с Гекатой?

– Смотрел дневник того пидора латышского? – покачал головой собеседник. – Да, сплоховал я с ним, не знал про тайник. Только ты тому, что он там написюкал, не верь! Он дурак дураком был, даром что два университета окончил. Не понял, кто они, не открылись ему… А они… они… настоящие, – вдруг с нежностью произнес старый милиционер. – Вашего христианского бога нет, а они есть.

Его лицо приняло какое-то мечтательное выражение.

– Понимаешь? Ты просишь, и тебе дается! Не нужно ни молитв, ни жертв – они просто дают тебе просимое.

– Не много же тебе они дали, – бросил Вадим, машинально дергая затекшей рукой. – Седой уже, а все в майорах ходишь…

– Откуда ты знаешь, что они мне дали?! – вспыхнули натуральным огнем глаза Куницына. – Откуда?!! Кто ты вообще такой, чтобы об этом судить? Это нужно понять и почуять, пережить! Эх, да что я тебе говорю?!

Скрипнула дверь, и оттуда в переднюю, склонив голову, вышла Озерская. Не обращая внимания на Савельева, поманила второго майора, указывая назад.

Лишь когда Стрельцов закрыл за ней двустворчатую дверь, Варвара наконец поняла, на каком она свете.

Но все равно, глядя на обстановку этой комнаты, на алтарь, вымытый до блеска, на хоругви и священные облачения с каббалистическими знаками, на массивный стол, где среди хрустальных шаров и статуэток лежала толстая, толще любой из виденных ею, тяжелая книга в выцветшем ветхом переплете зеленого сафьяна, девушка не могла отделаться от мысли, что находится в декорациях какого-то фильма ужасов…

Между тем профессор, сняв очки, подошел к столу, и распахнул фолиант.

– Подойдите поближе, Варя, и я покажу вам эту чудесную книгу… – распорядился он. – В ней воистину великие тайны Вселенной! Подойдите, не бойтесь, вы же всегда были храброй и умной девушкой. Как-никак, моя ученица…

Невольно заинтересовавшись, журналистка приблизилась к Стрельцову, с победным видом выложившему на стол пухлый фолиант невероятной толщины. Ощущение абсурдности происходящего никак не проходило.

Он раскрыл книгу, и девушка увидела там неведомые письмена, выполненные четкой рукою на желтой от времени, но прочной бумаге.

«Арабская, шелковая, – механически определила она, вспомнив уроки палеографии. – Почти вечная».

– Что это? – спросила Варвара, уже зная ответ.

– Это и есть «Книга Семизвездья», книга, которую многие века искали все, кто стремится к истинному знанию мира.

– Что же в этой книге? Заклятия?

– В ней рассказы о минувших веках, исполненные очевидцами или взятые из подлинных древних книг, даже названия которых неведомы… В ней же – ключи к тем силам, о которых даже самые великие маги, истинные маги, лишь смутно догадывались. В ней – путь к великому могуществу и Абсолюту! – почти выкрикнул Стрельцов – Ее бессчетное число раз переписывали и дополняли, она прошла через многие руки… Возможно, первые строки ее были написаны жрецами Атлантиды…

– Вы же, помнится, говорили, что создателем ее был некий ирландский ученый монах Теобальд?

– Не создателем, а первым переписчиком, в руки которого попал оригинальный, но к тому времени уже очень ветхий свиток с «Семизвездником». Я не знаю. – Профессор просветленно улыбнулся. – Я только начал постигать мудрость всех поколений моих предшественников. Потому и не дерзаю думать, что там, какие горизонты Света и Тьмы она откроет. Лишь подозреваю, что создавшие ее – те, кто написал ее первые строки, служили той Силе, что еще до того, как льды стерли древний мир, проиграла космическое противостояние… Сила иного эона времени…

Варя вновь удивилась, как заумно и непоследовательно изъяснялся сейчас ее наставник, всегда отличавшийся четкостью слога и мысли!

– Так все-таки, в ней есть заклинания? – зачем-то переспросила она. – Или ритуалы?

– Ритуалы, заклинания? – рассмеялся ученый. – Еще скажите, рецепты «колдовских зелий»! Они не нужны! Понимаете, Варенька, не нужны! А нужно лишь настроить себя – настроить, как мастер настраивает скрипку, – и она сама запоет, сама издаст божественную музыку. Постигаете?!

– Нет, – честно призналась девушка.

– Ну ты просто будешь получать силу от тех, кто по другую сторону Ночной Грани. Только не спрашивайте, кто они и что это такое…

– Значит, боги и демоны все-таки существуют… – с некоторой растерянностью произнесла Озерская.

– В той форме, в какой мыслят их невежественные люди, а особенно попы, нет! – важно изрек ее бывший учитель. – Обращение знающего к богам, по сути, – это попытка найти в себе то, что способно отзываться на космическую вибрацию иной, высшей силы. И зазвучать… Засиять отраженным светом сверхсущества…

Стрельцов все больше распалялся. Казалось, его гипнотизировала собственная речь, глаза блестели безумным огнем. И Варя тоже начала невольно вслушиваться в его слова, еще не осознавая целиком своих мыслей…

Неужели вот этот трясущийся безумец, вещающий о демонах, магии и великом могуществе, – ее наставник: доктор наук, профессор, автор серьезнейших трудов, столь разумно и четко способный рассуждать обо всем – начиная от культа Богоматери Булонской во Франции и связи его с Марией Магдалиной и заканчивая психологически-эмоциональными аспектами получения грантов?!

Может, он хлебнул тех самых «зелий», о которых так пренебрежительно отозвался?

– Я понимаю, девочка моя, вам трудно в это поверить. Но это так! Стоит нам пожелать, и мы возвысимся так, как никто не возвышался со времен Атлантиды и неведомых строителей пирамид, которые приписаны фараонам! Со времен тех, кто строил исполинские города, ныне ушедшие в воды Тихого океана… Да, в эти дни началась наша Эра! Не отступай, девочка, и мир будет нашим!

– Нашим?! – В голове ее пронеслись совсем уж дикие мысли, среди которых самой здравой была та, что профессор просто рехнулся на почве мистики и чародейства.

– Да, именно нашим! Ведь для достижения полного могущества нужны двое. Два начала, которые будут отзываться на призывы двух великих божественных сил… Ну вспомни, так ведь было всегда! Инь и Ян! Мастер Шабаша и Колдунья! Геката и Плутон – Черная Богиня и Черный Бог!

Стрельцов только что не закатывал глаза.

– Разве ты не поняла? Книга позвала тебя, наследницу той, которая Ей некогда служила, но смалодушничала и предала великое дело, именно сюда! В В-ду, в мелкий провинциальный городишко; ничем не замечательный, кроме своих церквей, резных палисадов да хваленого масла!..

– Зачем? – затравленно прошептала журналистка, догадываясь, что речь идет о ее прапрабабке с портрета.

– Да затем, чтобы закончить начатое два с половиной века назад! Думаешь, почему я не приказал паладинам схватить тебя сразу, когда понял, кто ты?

Варя лишь помотала головой – как можно понять логику безумца?

– Все то, что ты пережила, все испытания, все попытки убежать от приуготовленного тебе предназначения – все это часть изначального замысла, – наставительно сообщил профессор. – Подобно тому, как некритто, начинающий, проходит ритуальные мучения, прежде чем станет посвященным, так и ты должна была пройти путь ошибок и борьбы, чтобы понять, что борьба с предназначением, с ИХ волей – тщетна! Этого не уразумела в свое время твоя прапрабабка. Спелась с бездарным поэтом-порнографом, и Врата не были открыты. Ныне нам, тебе и мне, предстоит исправить ошибку Брюнеты… Надеюсь, тетрадь у тебя?

– Тетрадь? – попробовала представить из себя дурочку Варвара.

– Ну да! – топнул ногой Николай Семенович. – Тетрадь Баркова с указанием места, где именно находятся Врата? И прошу тебя, девочка, не зли меня! Так она у тебя?!

Озерская кивнула, а затем, благоговейно потупив взор, приблизилась к столу.

– Можно, я коснусь ее?

Профессор махнул рукой, блаженно улыбаясь. Совсем как те безумцы…

Протянув правую руку, Варя положила ее на переплет.

И, схватив левой рукой хрустальный шар, изо всех сил обрушила его на темя Стрельцова.

Потом подхватила обмякшее тело и осторожно опустила на пол.

Еще минуту потратила на обыск комнаты, убедившись, что никакого оружия, даже завалящего ритуального ножа, тут нет.

Глубоко вздохнула…

И решительно шагнула к дверям.

Как ни был чуток и опытен Борисыч, он не понял, что к чему, шагнув навстречу девушке. Тем более не понял и Вадим. И даже когда все началось, не сразу сообразил, что произошло.

Понял лишь, что журналистка вдруг начала очень быстро двигаться.

Мелькнула в воздухе обтянутая грязной джинсой нога, и девушка нанесла Куницыну стремительный и точный удар по почкам, так что тот не сдержал крик боли (Вадим еще успел удивиться – майор не кричал даже, когда ему в ногу всадили две пули).

Отпрыгнув и разорвав дистанцию, Варя вновь приготовилась атаковать ошеломленного противника. Однако же старого волка было не так просто свалить.

Пошатнувшись и припав на одну ногу, он все же сумел сократить дистанцию и ударить Озерскую наотмашь кулаком по лицу и вторым – в ухо: очень профессиональный удар, отточенный не годами, десятилетиями практики.

Она отлетела прочь, едва устояв на ногах, но не рухнула и, изогнувшись, ударила Борисыча ногой в подвздошье, а затем, на развороте, добавила еще.

Куницын попытался ударить Варю ногой, но девушка ловко ускользнула от маха. Вялый удар ушел в пустоту, а девушка, привстав на носок, развернулась на одной ноге, другой описала в воздухе полукруг и нанесла мощнейший удар Борисычу прямо в лицо.

Грохот падающего тела вызвал у Вадима ассоциацию с рухнувшим шкафом.

Журналистка застыла, широко расставив ноги и выставив руки с напряженными ладонями…

Перед ней, стоя на четвереньках, пытался подняться, обливаясь кровью, милиционер-оборотень.

С коротким пронзительным криком девушка вмазала ему ногой в пах.

Майор без звука распластался на паркете.

Варя постояла над недвижным телом с полминуты, затем, обшарив карманы, нашла связку ключей, молча подошла к Вадиму и освободила сыщика. Потом отстегнула наручники от батареи и стянула ими запястья по-прежнему бесчувственного Куницына. И только потом в изнеможении опустилась возле Савельева, сплюнув скопившуюся во рту сукровицу.

Сидя на полу, Вадим пытался зажечь сигарету. Он еще не пришел в себя, голова шла кругом, и ему не сразу удалось поднести зажигалку к сигарете.

Наконец у него получилось, и он сжал фильтр зубами, блаженно затянувшись.

И тут заметил, что девушка ранена. Кровь вытекала из уголка разорванного рта, пятная распухшие губы.

– У тебя кровь… – сообщил с дурацким видом.

– Знаю… – Она горько улыбнулась разбитыми губами. – Красоту попортил, гад.

– Где ты так научилась драться?

– Я два года занималась таэквондо, – пожала плечами журналистка. – И еще год в секции самообороны… Были у меня такие заскоки в юности…

Она вновь вяло улыбнулась, сплюнув кровь.

– Ты его славно отметелила, старушка! – попробовал утешить спутницу Савельев.

– Со страху, наверное… Вадик, – нерешительно произнесла она. – Пойди, посмотри там. Я, кажется, того… убила Стрельцова…

Глава 17. ЕСТЬ ГЛАВНА ДОБРОТА, КРАСОЙ ЧТО НАЗВАНА.

Санкт-Петербург, март 1758 г.

Граф Александр Шувалов, сверкая драгоценностями, нашитыми на голландский бархат камзола, вошел в опочивальню. При его появлении разговоры приутихли.

Он поклоном головы приветствовал брата. Иван Иванович машинально ответил, сидя у изголовья государыни.

На Ивана присутствующие почти не обратили внимания. Мало ли кого притащит с собою во дворец всесильный глава Тайной канцелярии розыскных дел.

Иван осторожно разглядывал присутствующих. Великий князь Петр Федорович с супругой и сыном, придворный медик, фрейлины, духовник царицы отец Савватий.

Судя по всему, на сей раз императрица Елисавета Петровна занемогла и впрямь тяжело. В сырой опочивальне стоял смрад больного гниющего тела, смешанный с острым запахом лекарств. Барков уловил удрученно-покорное лицо личного лекаря ее величества, перехватил подобострастный взгляд, брошенный одной из фрейлин на великого князя. И понял, что все вокруг готовы к самому худшему исходу.

Голова закружилась от этой жуткой мысли, в висках бешено застучало, в ногах появилась дрожащая слабость. Он бы попросил воды, но вот как тут посмеешь? Кому до тебя дело, когда помирает повелительница Третьего Рима?

Императрица дремала, Петр Федорович внимательно вглядывался в обрюзгшее лицо тетки. Внезапно та проснулась, брезгливо посмотрела на склонившихся над ней фрейлин и лейб-медика, повернула голову к сидящему в стороне Шувалову.

– Надоели вы мне хуже поноса! – бросила вдруг хриплым полушепотом. – А идите вы все на х…!

Великий князь выскочил из спальни, семеня тонкими ножками в белых башмаках, за ним стайкой цыплят порскнули фрейлины, а замыкала процессию великая княгиня Екатерина Алексеевна, на ходу осеняя себя крестным знамением.

Одна из фрейлин, прелестная юная девушка, в полутьме коридора налетев на грозного Шувалова, испуганно ойкнула, залепетав извинения, и стрелой унеслась прочь.

Приап молча поманил все еще растерянного и взволнованного Ивана за собой, и они пошли коридорами и лестницами дворца. Да не парадными, а все какими-то закоулками, тупичками, темными скрипучими ступеньками – видать, переходами для прислуги или… может, иных каких тайных дел.

Господин копиист поначалу даже зачем-то пытался запомнить путь через эту темную и душную изнанку дворцовых покоев, но быстро запутался. Мерцание почти угасших свечей, тусклый свет из-за запыленных маленьких окошек, чей-то топоток временами – то ли спугнутых откормленных дворцовых мышей, то ли многочисленных потешников-карл, а то и здешних домовых. (Ведь на такую домину, поди, одного хранителя мало будет.).

Наконец, остановились перед двустворчатыми дверями, возле которых на резном мягком стуле сидел коренастый лакей в пудреном парике и красной с серебром ливрее, вскочивший с поклоном при их появлении. Иван почему-то задержал на нем взгляд – бритому грубому лицу слуги куда больше парика подошла бы разбойничья борода, а если еще обрядить в армяк, а в руки дубину…

Господи, да ведь это никак Харон! Не признал его в таковом-то щегольском наряде. Быть богатым Приапову подручному.

Шувалов отпер дверь крошечным ключиком, пропустил Ивана и столь же старательно затворил.

Они очутились в неком кабинете.

Потом, как ни старался Барков, толком не мог вспомнить, как тот кабинет выглядел. В памяти остались лишь отсвет белого воску свечей в большом зеркале на стене, лучики тусклого света петербургского весеннего дня из-за портьер, какие-то книги и глобусы…

И упрямый непроницаемый взор Приапа, сидящего напротив.

Такой же, как и в тот день. Только вот кофею вряд ли велит подать…

– Да, вот так вот, брат ты мой, – процедил граф. – Видать, и впрямь не жалует за что-то Господь нашу Россию-матушку – шесть раз царство переменяется за три десятка с половиной годков. Как оно все… Вроде здоровая и крепкая была наша государыня, а вот поди ж ты… И батюшкиных лет-то не прожила! Видать, испортила Екатерина-чухонка породу романовскую…

Он тяжело вздохнул, так что пламя в шандалах качнулось, поправил зачем-то и без того безупречно сидевший парик.

– Я ведь ее с отроческих лет помню… Одногодки мы… Тебе вот, небось, кажется, что так все и было всегда, как сейчас? А я ж еще батюшку ее застал, Петра Алексеевича…

Поэт зябко передернул плечами. И в самом ведь деле, этот еще не старый на вид человек, чье имя вызывало страх даже за сотни верст от Петербурга, родился при Петре Великом, который в детстве казался Ивану каким-то древним государем, чуть не современником Ивана Грозного.

– Да, скажу тебе, веселая была девка. Много чего за ней водилось, прости ей, Господи, прегрешения. Как раз для твоей тетрадки.

Выстрелил пронзительным оком в Баркова и погрозил пальцем. Знаю, мол, какую похабщину на ее величество возводишь.

Иван потупился. Крыть было нечем. Не один раз поминал на страницах «Девической игрушки» об амурных подвигах «великия жены», до самой старости не утратившей охоты к любовным играм.

А что тут такого? Слухи по России ходили – хоть в барских светелках, хоть в лакейских…

И про то, что, дескать, не царица Елисавета подлинная, а «дочь бляжья» и сама по материнской дорожке идет. И про любовников, количество коих молва доводила до числа гомерического. И про некоего повара, который в одну ночь прошел все чины от прапорщика до полковника, по чину за каждый «чин». И про пьяную шутку-ответ императрицы на просьбу гвардейцев Измайловского полка – стать их полковником: «Не можно царице быть полковником. Вот под полковником – это можно!».

Ой, да мало ль люди болтают!

Вспоминал и другое, к делам амурным отношения не имеющее. Как учитель его, прапорщик Галл, будучи крепко выпивши, вдруг пустился в воспоминания о днях свержения Анны Леопольдовны, о которой нынче даже вот Шувалов не поминает, отучили про ту царицу мимолетную вспоминать.

С боязливым удивлением слушал подросток о том, как бродили по Санкт-Петербургу пьяные в дым гвардейцы «лейб-компании», горланя похабные песни; как врывались они в дома перепуганных сановников, требуя вина и денег, как голые блудные девки высовывались из окон дворца, превращенного победителями в какой-то вертеп сатанинский…

– Да, – словно услышал его мысли граф, – погулять Елисавет Петровна, конечно, любила. Но ведь и государство блюла! Кто теперь о России так печься станет? Уродец наш голштинский? Его хитроумная женушка-змея? Одна надежда была на старого колдуна с Сухаревой башни да на его Книгу… Думал, раз сам столько протянул, то и государыню на ноги поставить сумеет. Хоть с Божьей, хоть с Гекатиной помощью… Так угораздило ж довериться немцу-вралю да беспутному пьянице-виршеплету!.. Прошляпили, вороны! Ни старца в столицу не доставили, ни означенный фолиант, ни подтверждений о винах злодея Бестужева не раздобыли! А как замечательно все начиналось…

…Как же замечательно все закончилось, думал Иван, облокотясь на локоть и с нежностью глядя на разметавшуюся на постели Брюнету.

Есть главна доброта, красой что названа, И, без сомнения, та с неба подана. Какой она талант пред прочими имеет, То не постыдно, всяк сказать сие посмеет. Хотя и без ружья, но бранней она всех, Над храбрыми берет всегда она свой верх.

Хотелось сто, тысячекратно осыпать поцелуями это прекрасное лицо, нежные и одновременно такие сильные руки, два восхитительных смуглых холма с распустившимися на вершинах темными бутонами.

А какой страстной любовницей оказалась его темноволосая богиня… И смелой. При воспоминании о том, что они вытворяли в кровати эти два дня, поэт даже покраснел. Уж он-то с его немалым опытом кабацкой любви полагал, что ничем этаким удивлен быть не может.

Так ведь изумила же!

Уж он и сяк, и так допытывался, откуда известны ей стали подобные девичьи игрушки, а красавица ни в какую не хотела признаваться. Вместо ответов зачинала вновь и вновь ластиться, прохаживаясь губами по самым потаенным уголкам его естества, доставляя неимоверную сладость своему рабу и господину.

Но и он, конечно, лицом в грязь не ударил. Раз за разом неутомимо пахал благодатную ниву, обильно и щедро орошая ее.

Брюнета извивалась под его телом, словно змея, орала благим матом и по-кошачьи царапалась. Хорошо еще, что Прохора от греха подальше убрали. А то б его еще кондрашка хватила от видимого и слышимого.

Да, Проша. И как это он разыскал обоих своих хозяев – старого и нового? Если бы не ворон, ни за что не нашли бы братья-монахи с солдатами богомерзкий вертеп.

Козьма с Дамианом пояснили, что специально не пошли вместе с Иваном в обитель. И по обету (юноши не стали уточнять, какому именно), и потому, что знали, что самое сердце зла находится не в монастыре.

Откуда?

Да так, уклончиво ответили иноки, дознались, и все тут. Ведь далеко не все черницы прельстились блуднями бесовскими. Большая часть невест Христовых остались верными своему небесному Жениху. Лишь страшились гнева игуменьи, опутанной прелестью еретической и готовой обречь суровым мукам телесным ослушниц воли ее. Многих, ой многих сестер подвергла жестоким гонениям, выдумывая для них тяжелейшие испытания.

(Ничего, теперь пускай сама помучится Колдунья-игуменья вместе со своей ближней наушницей в дальнем лесном скиту, исполняя данное владыкой Варсонофием послушание.).

Отбившись от «змеиного дождя», парни догадались, что с поэтом и бароном приключилось что-то неладное. Но как им помочь? Идти на штурм Горне-Покровского? А вдруг отважных воинов уже там нет? Отвели в то самое неведомое место, о котором дознались братья чрез «твердых в вере доброхоток». (При сих словах Барков многозначительно подмигнул инокам, отчего те засмущались.).

И тут, откуда ни возьмись, появился Иванов ворон. Как завопит, сыпля срамными словами. Солдаты даже сначала хотели пристрелить жуткую птицу. Благо не успели. Дамиан с Козьмой признали в ругателе питомца господина копииста и уразумели из площадной брани, что пернатый требует, чтобы все безотлагательно бежали за ним.

Так и привел к нужному дому. А тут уж и они не сплоховали. Разрушили поганское капище, а всех злодеев повязали и отправили на съезжую.

Врата? Их-то сровняли с землей в первую очередь.

Книга? А вот она, к сожалению, исчезла. Сколь ни искали – будто испарилась…

Старик, убитый Иваном? Почему убитый? Никто его не убивал. Сам окочурился с испугу, разбитый апоплексическим ударом. Ежели не верится, то сам и может в том убедиться, заглянув в епархиальную часовню, куда велел отнесть тело владыка. (Все ж таки фельдмаршал и кавалер, соратник Петра Великого, негоже без христианского обряда хоронить таковую персону.).

Чудесные превращения? Преосвященный пояснил, что все сие суть действие чародейских зелий, коими опоил Ивана старый колдун. Ничего такого и в помине не было – одни видения воспаленного мозга. Они вот приготовили для столичного гостя специальную настоечку успокоительную. Попьет месячишко-другой, и все забудется. Как рукой снимет.

А то, что глаза болят, тут они ничего сделать не вольны. Вероятно, отрава каким-то образом подействовала на его зрение. Ничего, что еще так отделался. А то ведь и вовсе жизнью поплатиться мог за то, что разворошил змеиное гнездо…

– А ты ведь мне еще с нашей первой встречи приглянулся, – не открывая глаз, промурлыкала Брюнета.

– Это там, в лесу? – вспомнил о разбойничьем притоне поэт.

– То был второй раз, – обвила руками его шею, прижалась всем телом, так что парню вмиг стало жарко.

– Когда же?

Рука шаловливо поползла к чудному бархатному бутону, норовя сорвать.

– Год назад. Помнишь машкерад у Разумовского? Ты был там, кажется, вместе с Ломоносовым?

Как?! Прелестная Маска?!

– Так то была ты?.. Племянница…

Она быстро прихлопнула его рот прелестной, но довольно тяжелой ручкой. Иван, разумеется, предпочел бы поцелуй.

– Я так хотел с тобой потанцевать тогда…

– И я, – призналась красавица. – Отчего же так быстро удалился? Только не поминай про суконное рыло в калашном ряду! Ни за что не поверю, что такой храбрый парень, как ты, кого-то испугался, пусть и самого канцле… Ой!

– В лесу был не второй раз… – решился наконец проверить свои догадки Барков.

– Что? – не поняла Брюнета.

– Видел тебя еще однажды… В Питере, на мосту… под конвоем…

Попал ли? Ужель ошибся?

…Аристократический овал лица с впалыми щеками и чуточку высоковатыми скулами. Страдальчески стиснутые вишни-губы. И глаза… Исполненные муки, мольбы и вместе с тем всепрощения…

– А… – погрустнела девушка. – Меня тоже схватили по делу дяди. Слава богу, удалось бежать.

Иван помрачнел и начал выбираться из постели. Все чудесное когда-нибудь да кончается. Увы.

– Тебе надобно бежать из России, – глухо вымолвил приговор своему недолгому счастью. – Оставаться здесь – значит подвергнуть себя смертельной опасности. Твой дядя арестован. Помочь не сможет. А Приап… Шувалов, чтобы добыть улики против смертельного врага своего, на все решится…

– А ты?

Подошла к нему со спины и обняла. По тому, что не возразила, поэт понял, что мысль о побеге не была для нее нова и неприемлема.

– Что я? Мне ничего не сделается. Кто я для Шувалова? Так, тля. Вернусь к своим фолиантам, летописям, переводам. И… стихам… Кстати…

Он взял со стола тетрадь (ту, вторую).

– Хочу подарить тебе на память… Такие вирши, конечно, негоже читать добропорядочным девицам…

– Где ты тут видишь добропорядочных? – подбоченилась девушка, бесстыдно выставив напоказ все свои прелести.

– Вот-вот… – улыбнулся Барков печально. – Здесь описано все, что нам пришлось пережить… И еще кое-что… Ты уж сохрани…

– Но мы же не собираемся расставаться прямо сейчас, а? – Шаловливая ручка нашла любимую девичью игрушку. – У нас еще ведь есть чуток времени?..

– Берегите ее, барон, – протянул на прощанье руку офицеру и кивнул на карету, где за решетчатым стеклом виднелся профиль Брюнеты.

– Иероним, – ответил тот крепким мужским рукопожатием.

– Тогда лучше по-нашему, Ерема.

Оба рассмеялись коротким, невеселым смехом расставания.

– Вы уж меня простите, господин копиист…

– Иван.

– Gut, но тогда тоже по-нашему, Иоганн. Простите меня…

Пристав замялся.

– За то, что вы шпионили за мной?

Виноватый кивок.

– По заданию Шувалова?

Еще один.

– Но почему именно вы? Неужели под рукой графа не нашлось никого другого?

– А моя репутация? Самый правдивый человек на земле! – потешно кривляясь, произнес барон с едким сарказмом. – Более подходящей фигуры для такого дела трудно было найти. Представьте, ведь меня по бумагам уже несколько лет нет в России.

Ну да, и Иван вроде бы слыхал, что барон, довольно известная в Петербурге личность, ушел в отставку и вернулся к себе на родину еще года три назад.

– На самом деле мне было поставлено условие: найти старика и его Книгу и привезти их в столицу. Лишь после этого российская граница для меня становилась открытой. Зачем они понадобились Шувалову, ума не приложу. Потом поступило задание найти что-либо, компрометирующее канцлера.

– Не боитесь, что граф передумает и не захочет вас отпустить? Вы стали опасным свидетелем.

– Я? – удивился немец. – Да кто ж мне поверит, даже вздумай я болтать? Лошадь, привязанная к кресту колокольни? Искры из глаз, способные воспламенить порох? Собака, вывернутая наизнанку?

– Да уж, – не нашелся что ответить поэт.

– И все ж я благодарен Господу за то, что довелось все это пережить, – стал одной ногою на ступеньку кареты барон. – За то, что я встретился с вами и…

Кивок в сторону окна с профилем.

– Ах да! – спохватился Барков. – У меня ведь и для вас есть подарок! Держите!

Протянул нечто большое, покрытое платком.

– Что это? – заинтересовался барон.

– Всего-навсего наш с вами спаситель! – сдернул покрывало Ваня.

Marlbr-rough s'en va-t-en guerre, Ne sait quand r-reviendr-ra!..

– Благодарю! – расчувствовался бывший в-ский пристав. – Но пускай он лучше достанется ей. Мне и Книги довольно.

– Ладно… – пожал плечами господин копиист. – Вам виднее…

…– Ладно… – Лицо Приапа стало прежним: серьезным и непроницаемым. – Записке твоей я, разумеется, ходу не дам. Ибо наврано там столько, что за год лопатой не разгребешь. Надо же! Люди, выходящие из черных зеркал и как две капли воды схожие с императрицей, великим князем со княгинею… Горазд же ты, братец, огород городить. Небось, как всегда, с пьяных глаз писал?

– Нет, – словно черт дернул Ивана за язык. – Я точно это видел…

– Что-о? – с усмешкой протянул Шувалов. – Что видел-то, Ваня? Гекату эту твою с Плутоном? Аль еще какое идолище филистимлянское? Еще апостолом Павлом сказано, что боги языческие поганые – суть лишь имя, пустой звук, выдумка темных людей, истинной веры не знавших. Да и были бы если боги некие, так усохли давно, без жертв да поклонений. В мышей каких обратились аль в домовых…

Глава Тайной канцелярии добродушно усмехался, глядя на поэта.

И теперь уже господин копиист каким-то чудом непонятным прочел мысли, желания этого человека – владыки его живота и смерти.

А ведь Шувалов и в самом деле отчего-то не хотел чинить ему зла. Не хотел ни бросать его в подвал, к дыбе и «кобыле», ни ссылать в монастырский застенок, откуда если и выйдешь, то иссохшим стариком годы и годы спустя.

«Ну окстись же, братец, – увещевали его глаза. – Не понуждай меня к злу. И без того перед Иисусом не знаю, как оправдаюсь!».

Ивану вдруг захотелось плакать.

– Ты это, – вдруг посуровел граф. – Особо не болтай языком про все эти дела. Потому как ежели дойдет до тех, до кого не след, то… сам знаешь, поношение особ царствующих да волхования всякие. Хотя, конечно, и не казнят у нас смертью даже душегубцев-воров теперь, только вот ведь какая печаль: сам видишь, новые времена приходят – и как оно там будет, неведомо…

Неопределенно повел плечами.

– К тому ж… – Он опять сделал долгую паузу, так что было слышно потрескивание фитиля единственной свечи. – Ссылка, она и есть ссылка, конечно. Но и в Акатуе или Охотске с Нерчинском тоже люди живут. А ну как решат, что ты умом скорбный, да в узилище для бесноватых заточат? И будешь ты на чепи там аки пес, да будут служители для забавы тебя батожьем бить по хребту.

И еще какое дело… Вдруг да попы наши на девку твою глаз положат, ежели что дойдет до них? У нас не Гишпания, вестимо, где ведьм на кострах палят, но ведь про то многие, скажу тебе, жалеют. А то, что спрятал ты ее в Германии у барона сущеглупого, так и не из таких далей государственных преступников имали…

У поэта перехватило дыхание.

Вот оно! Старый кровопийца, на счету которого сгубленных душ поболе, чем годов Ивану, знал, куда ударить!

Брюнета! Свет очей моих! Нет, не может он ее погубить!

– Мню, и по правде померещилось мне, ваше сиятельство! – с дрожью в голосе произнес Барков. – Угарно там было, да и страх меня немалый взял. А может, курения эти дурманные на воображение подействовали?

– Ну вот, – добродушно прогудел Приап. – А то – Геката! Поменьше всяких Омиров с Горациями читать надобно, да побольше святых отцов! Ин ладно, – подвел он итог беседе. – Вот…

На стол брякнулся увесистый кошель.

– Тут тебе вспомоществование за службу. Ровно шестьдесят рублей с полтиной. Ты теперь ступай, братец. Видишь, не до тебя теперь ни мне, ни государству. Глядишь, Бог даст, и успокоится все. Так я о тебе и вспомню. А пока – отдохни да погуляй. Когда ж еще гулять, как не в твои молодые годы?!

Как сомнамбула поднялся Иван и, поклонившись, вышел вон. И уже на пороге помстилось ему, что услышал там, за спиной, злобное ворчание и собачий лай…

Глава 18. АЛТАРЬ ЧЕРНОЙ МАТЕРИ.

В-да, 30 апреля/1 мая 2006 г.

Савельев задержался в передней лишь ровно настолько, чтобы подвернувшимся шнурком привязать бесчувственного коллегу. («Да, как бы богатство не пришлось ампутировать, ну да сам виноват…»).

Лишь потом с пистолетом наготове майор вошел в святилище.

И сплюнул. А Варвара испуганно ойкнула.

Стрельцова – ни живого, ни мертвого – в комнате не было. Лишь валялся смятый окровавленный носовой платок да в открытое окно врывался свежий ветер.

– Вадим, он унес «Книгу Семизвездья», – прошептала Варя.

Некоторое время сыщик соображал, что делать.

Итак, они победили, но это не принесло радости победителям. Профессор сбежал с самым ценным трофеем – книгой.

Вадим и Варвара молчали, глядя на примятую траву под окном.

Под полом слышался семенящий топоток, и шуршание и мышиная возня эхом отдавалась в голове девушки, точно какой-нибудь зловредный мышонок скреб левой лапкой по листу бумаги, а правой, назло Варе, тер пенопластом по стеклу. Девушка постаралась собраться с мыслями.

– Сейчас нельзя медлить! – воскликнула она. – Стрельцов наверняка лучше знает местность… Мы должны его настичь, его нужно поймать…

– Варя, не суетись! Сейчас мы свяжемся с нашими, они приедут и найдут его – ему некуда бежать.

– Он сам вернется, он вернется за мной, я нужна ему, и он будет искать меня везде, – умоляюще сжала она руки на груди. – Вадик…

Снаружи бабахнул выстрел, и послышался звон разбитого стекла.

Дробинки запрыгали по комнате.

Резким движением повалив журналистку на пол, Савельев метнулся к боковому окну и вывалился наружу.

Испуганной, все еще ничего до конца не понимающей Варваре осталось лишь ждать его возвращения.

Вадим уже привычно перекатился по бурьяну и осторожно осмотрелся.

Задний двор особняка бандитов-сектантов оказался куда больше, чем ему показалось позавчера, отделенный от обширного пустыря невысоким забором. Если профессору пришло бы в голову удрать, он бы сделал это элементарно.

Но он не удрал, а попробовал убить Вадима. Значит, Варя ему и в самом деле нужна. Урод!

Да, осталось найти профессора на довольно обширном участке, среди старых хозяйственных построек, и поймать, не получив в брюхо хорошую порцию свинца.

Спасибо хоть патронов хватает. Хотя для такого выродка недурно бы серебряную пулю или хотя бы осиновый колышек.

Вдруг около одного из сараев колыхнулись кусты и грохнул выстрел. Картечь просвистела совсем рядом. Сыщик плюхнулся в траву, густую и мягкую, как брачное ложе, которое скроет все происходящее от посторонних глаз.

Выстрел, еще выстрел…

Приподнявшись в траве, майор выстрелил дважды, один за другим туда, где мог прятаться стрелявший. В ответ громыхнуло аж три выстрела. Картечь и дробь прошли высоко над головой. Он фыркнул – и почему дилетанты так обожают помповые ружья?

Из зарослей выбежал человек с ружьем наизготовку и понесся к коровнику, вероятно, намереваясь занять позицию за его углом. Вадим выстрелил и, кажется, попал – неприятель бросил ружье, схватившись за бедро, но успел нырнуть в дверной проем.

Прислушался…

Враг думает, что хорошо замаскировался, но он похитрее будет.

Хотя, если по большому счету, то и сам не был идеален, так как в процессе боя совсем забыл про свою спутницу. Сейчас его всецело занимала мысль о главаре секты. Авось к ней никто не придет из числа оставшихся паладинов.

Вадим не ошибся: к Варе действительно никто не мог зайти, потому что все желающие уже были там.

Девушка, сидя в своем убежище, пребывала в возрастающем замешательстве и страхе.

Гудела голова. Видать, валявшийся без памяти Куницын таки наградил ее сотрясением мозга. Звуки выстрелов били по голове, а затишье стало еще мучительнее.

И, наверное, поэтому она сначала и не увидела, как отворилась потайная дверь и в проеме появился профессор Стрельцов, которого снаружи безуспешно выслеживал сыщик. А когда заметила его, то было поздно. Слишком близко он подошел.

Половину его лба украшал громадный кровоподтек – след ее удара, разорванные брюки промокли от крови – пуля зацепила вскользь, но зацепила.

Глядя на его фигуру с безвольно повисшими руками, Варвара ахнула – ей почудилось, будто перед ней вылезший из могилы мертвец.

«Сейчас он бросится на меня и перегрызет горло», – подумала девушка, отодвигаясь постепенно назад.

– Вот я и вернулся за тобой, Избранница! – рыкнул Стрельцов и протянул к ней дрожащую руку. – Иди ко мне… Ты моя… ИХ Печать лежит на тебе!!

Глаза его, как почудилось журналистке, полыхнули багряным огнем.

Варя потеряла сознание.

Она пришла в себя лишь тогда, когда профессор с неожиданной силой выволок ее к алтарю и буквально распял на гладком мраморе… В передней застонал висевший в беспамятстве Куницын, но Стрельцов даже ухом не повел.

Деловито прижимая одной рукой Варю к алтарю, он лихорадочно расставлял какие-то предметы на поверхности жертвенника. Ее бывший наставник оказался не только живее всех живых, но, кажется, стал лишь здоровее от удара по голове – только вот заметно лишился последнего ума.

– Не жалей, ты на дороге вечности! – вещал сумасшедший профессор. – Так или этак, но Хозяйка все равно будет владеть тобой, а ты – служить ей! Это голос крови!

Варвара попыталась дернуться, но тело не слушалось ее, как будто связанное по рукам и ногам невидимыми путами.

– Не волнуйся и не дергайся, о Избранная, скоро все будет готово, потерпи. Еще немного, и мы станем едины с тобой, и нам откроется Вечность. Все силы небесных сфер помогут нам воссоединиться с Могуществами. Они даруют нам Знания и Великую Силу, что откроет истинный путь и направит по Тропе Древних! Так сказано в Книге!

Журналистка молилась всем известным ей богам, чтобы это полумертвое чудовище куда-то провалилось. Но все было напрасно…

Стрельцов натянул на себя некое подобие кожаного фартука, который украшали медные грубой работы бляхи в форме серпа или полумесяца, надел на шею странного плетения цепочку, а в левой руке зажал какой-то сосуд неопределенного назначения.

Что будет собирать в него его обладатель, осталось для девушки загадкой, которую совсем не хотелось разгадывать. Варя зажмурилась. Профессор не спеша поставил по периметру алтаря черные свечи, достал гусиное перо и стал вычерчивать вокруг девушки прямо на мраморной крышке алтаря доселе не виданные ею знаки. Тени языков свечей метались по комнате, мрак сгущался.

Ее посетило чувство глубочайшей, невероятной нереальности происходящего – несколько дней назад она жила нормальной современной жизнью, ходила по улицам современного мегаполиса, смотрела сериалы. Теперь же беспомощной лежала в этом Богом забытом месте и ожидала, что с ней сотворит вконец рехнувшийся сектант.

Что же делать? Как подать знак Вадиму, чтоб ее рыцарь, как всегда, явился в громе и блеске и спас ее? Надо завязать с полоумным беседу. Говорят, это помогает.

– Николай Семенович, постойте ради бога… ради ваших богов! – взмолилась она.

– Не думай, что твой мент поможет. Сейчас мои верные псы делают из него решето.

– Господи, да послушайте же! Вы не в том месте проводите обряд. Врата не здесь! Я… я помогу вам их найти. Только отпустите меня!

Глава сектантов саркастически хмыкнул и покачал головой.

– Ты полагаешь, я начал бы обряд, не зная точного места и времени? Девчонка! Думала меня провести. Да я и без твоей жалкой тетрадки знал, где расположены Врата.

В его голосе слышалось нескрываемое торжество.

– Здесь! – Он топнул ногой. – В этом самом месте. Именно тут три века назад стояла усадьба, где старик Брюс творил свои великие и страшные дела. Что, не ожидала? Ха-ха-ха!

И к полной неожиданности Озерской он процитировал:

Шлет Богоматери привет Святой Софии злой хулитель, Греха и колдовства обитель Лиет зловещий смерти свет.

Как?! Откуда ему стало известно содержание оды Баркова?!

– Спрашиваешь себя, как я раздобыл оду? А просто. Натравил своих псов-паладинов на старую калошу из «Лондона», вздумавшую грудью защищать чужую собственность. Они ее и порвали в куски, заодно с ее придурком-хозяином. А тетрадку отобрали. Видишь?

В его руках появилась знакомая рукопись, и Варвара застонала от бессилия. Чопорная леди-администраторша, Матвей Селуянов – очередные жертвы Книги…

– Но как вы догадались, что речь идет именно об этом месте? – продолжала упорствовать журналистка. – Ведь стихотворение попало к вам в руки совсем недавно.

– Книга! Она привела. Я же тебе многократно повторял, что избран ИМИ. Твой стишок только подтвердил мое чутье. Богоматерь – это церковь Рождества Богородицы, находящаяся по соседству. А напротив, на том берегу реки, стоит Софийский собор. Ну и женский монастырь поблизости. Все три приметы. Так-то, милочка. Не вышло из тебя отгадчицы «кода Баркова». А теперь не мешай! Сегодня ночь Смены Времен – наилучшая пора для обряда…

Профессор невозмутимо продолжил свое дело. Положил книгу на живот девушке и начал, как ей показалось, песнопение, но через мгновение Варя поняла, что он просто говорит нараспев:

О, Великая Черная Мать! Я стою на пороге Вечности, Я готов принять Вечность И с ней все Знания, что даруешь мне ты… Услышь меня и приди сюда. Я зову тебя… Смотрите, о Древние, Вы избрали эту женщину И сейчас я войду в нее, стану частью ее, И только Книга разделит нас И даст мне Великую Силу Великих Древних. Слушайте и внимайте вы, Червь Глубин, Повелитель Ирема, Властелин Предвечных Вод, Пожирательница Звезд… Йегг энггелх! Шодд нихинсург! Экко урд!! Приди же, о Первоначальная, и посмотри, как я…

Двустворчатая дверь резко распахнулась, и на пороге появился Вадим, направивший на Стрельцова ТТ.

– Звали, профессор? Позвольте вам заметить, что я очень недоволен вами… Попытка изнасилования, незаконное лишение свободы, похищение человека и как минимум соучастие в двух убийствах с целью ограбления… Не находите, что это может повредить карьере?

– Тебя это не касается! – взревел профессор. – Оставь нас! Пошел вон! Я не боюсь смерти! Аз есьм Бездна Вечности…

Его щегольской костюм превратился в грязное тряпье, а лицо напоминало физиономию бомжа, только что обматерившего патруль ППС. Но весь он прямо-таки излучал силу и опасность. И как выяснилось уже в следующую секунду, рассчитывал «Его Экселенция» не только на неведомых демонов.

Из кармана вымазанного травяной зеленью профессорского пиджака появился неуместный в этом мистическом антураже пистолет.

Черное дуло повело влево, блестящая вороненая игрушка стремительно поднималась на уровень груди Савельева.

«Беретта 92F», калибр 9 мм, патрон «Парабеллум» – автоматически определил майор, давя спуск.

Коротко щелкнул боек.

Злорадно выкрикнув что-то, Стрельцов вскинул руку, но Вадим присел, уходя с линии огня и одновременно выхватывая из-за пояса ПМС Борисыча.

Профессор не стал устраивать дуэль, в которой, как он понимал, шансов у него было немного.

Ствол «беретты» стремительно оказался у виска беспомощной Варвары.

– Бросай оружие! – самодовольно приказал профессор. – Бросай, или я разнесу ей голову!! Ну живо, мент поганый!!

«Ах, какие мы культурные!!» – промелькнуло в мыслях сыщика.

– Вадим, нет, – слабо прошептала девушка.

Сыщик покачал головой.

– Не играй в ковбоя, профессор, думаешь, я не понимаю, что ты сначала убьешь меня, а потом ее.

– Тогда я убью ее первой…

По тому, как дрогнуло лицо, Вадим понял, что его враг растерян: сюжет развивался нестандартно. Согласно всяким боевикам Вадиму полагалось послушно положить ствол, а потом попытаться разделаться со Стрельцовым голыми руками в духе какого-нибудь Стивена Сигала или Чака Норриса. После чего боевик должен был кончиться и начаться реальность – «Его Экселенция» пристреливала глупого мента и завершала обряд.

– А вторым будешь ты, – сухо уточнил Савельев. – Кстати, подумай, что будет после смерти с тем, кто не сумел выполнить волю твоих древних богов?

Бросил это наобум, но понял, что попал в точку: глаза профессора на мгновение расширились в неподдельном испуге.

– Ты дурак, Стрельцов, – вдруг обронил, как выплюнул, майор. – Господи, какой же ты дурак!

И изобразил самую гнусную и издевательскую ухмылку, на которую был способен.

– Это почему же? – справился профессор, явно не ожидавший подобных слов.

Он был настроен на угрозы, проклятия, обещания убить и растерзать, а тут вдруг – наглый оскал и насмешка.

– А потому что ты невнимательно читал «Книгу Семизвездья», – сообщил сыщик, игнорируя встречный вопрос – Вот Гроссман оказался умнее тебя. Ты зря приказал его убить – нужно было договориться.

– Зачем? – Видно было, что архивариус занервничал.

– Потому что он, в отличие от вашей ученой кодлы, деловой человек… был. – Вадим по-прежнему держал на лице наглую улыбочку. – Знал, что прежде чем что-то делать, надо подумать, потому как в бизнесе за ошибку платят всерьез. Это не то, что у вас, – диссертацию зарубили или на ученом совете фитиль в дупло вставили!

– Ты давай не… – зло оскалился профессор.

– Короче, если бы ты внимательно прочел Книгу, прежде чем что-то делать, ты бы знал, что для обряда Открытия Врат нужно кое-что… Чего у тебя нет, но что господину Гроссману было нетрудно добыть, пользуясь своими старыми связями в госбезопасности…

– Так этот еврейчик еще и стучал?! – взвизгнул, забывшись, Стрельцов.

Пользуясь мгновенным замешательством противника, майор сунул руку в сумку на поясе и вытащил наружу старинное зеркальце.

– Погляди, вот оно!

Откуда-то из потаенных закоулков мозга, из того самого подсознания всплыли нужные слова, когда-то где-то читанные и слышанные.

– Это то самое черное зеркало Джона Ди, в которое он смотрел, вызывая обитателей иных пространств, чтобы они поведали ему свои тайны. Одно – и последнее из трех Истинных зеркал! – отчаянно импровизировал Вадим. – Предлагаю сделку – зеркало тебе, девушку мне. Ну думай, Стрельцов, ты же умный мужик. Девушек много, а зеркало-то одно…

– Я не верю тебе… – сипло прохрипел сектант, но по дрогнувшему грязному лицу, по чуть изменившемуся выражению глаз Вадим радостно понял – клиент «поплыл».

– Я не верю тебе! – вновь повторил профессор, явно стараясь убедить в этом себя.

– А ты посмотри в него внимательнее, посмотри! – предложил сыщик. – Ты же у нас вроде как посвященный!

И протянул руку с зеркалом вперед.

Он, конечно, сильно рисковал. Но перед ним был явный псих, к тому же дико возбужденный, да еще получивший только что крепкий удар по голове. Вполне возможно, он что-то и увидит или просто отвлечется…

И его противник клюнул: напряженно сощурившись, он принялся всматриваться в маленький черный квадратик, зажатый в ладони следователя.

Сейчас… Только бы он хоть на мгновение отвел ствол от головы Вари.

Но тут беспомощная жертва вступила наконец в игру.

Журналистка вдруг резко рванулась в сторону, и ствол «беретты» уперся в алтарь. Одновременно правая нога ее подогнулась и ударила коленом в грудь растерявшегося сектанта.

Ударил выстрел, пуля расколола мраморную плиту, и почти сразу ствол начал поворачиваться вслед движению девушки.

Вадим выпустил пулю прямо в искаженное лицо Стрельцова.

Заливаясь кровью, тот упал навзничь – поверх лишившейся чувств Озерской.

– Варенька, – услышала она с детства знакомый голос – голос мамы, который всегда звал ее домой с дворовых игр, домой, где тепло и сухо, домой, где царят ласка и любовь, домой, где мама никогда не даст в обиду, где она пожалеет и прижмет к себе, где все всегда хорошо.

– Мама! – разорванным, окровавленным ртом шептала журналистка. – Мама…

– Иди домой, доча, пора. Я жду тебя, Варенька. Скоро ужин…

И прежде чем нависшие комьями опухшие веки закрыли ее глаза, она увидела, как в сторону выхода медленно и плавно двинулась тень.

– Мама, спаси меня, – прошептали разбитые губы, но булькающие звуки застряли где-то в горле, их придавил взявшийся из неоткуда ком.

Глаза Вари закрылись под отекшими веками, и девушка явственно увидела картину: она, еще ребенком, дерется с толпой дворовых мальчишек. Забияки обидели малыша, и Варя, уже с подбитым глазом и разбитой губой, дерется против четверых…

Вот она вся исцарапанная, постриканная крапивой, с помятым лицом и памятным фингалом идет на голос мамы, зовущей любимую доченьку к ужину. К ней подбегает мама, она осматривает ее, а Варя ей пытается рассказать, как правильно она поступила, как был отмщен малыш, что правда на ее стороне и она победила…

Мама прижимает ее к себе, гладит по волосам, нежно целует, и ее любовь исцеляет все синяки и недуги – ведь нет лучшего лекарства, чем материнская любовь – бескорыстная, вечная и осязаемая…

– Варенька, что с тобой, доченька?! Варя…

Мама то удаляется, то приближается, трогает ее измученное тело.

– Мама, мне больно… мама…

– Варя! – странным басом хрипит мама. – Варя, это я, очнись!

Еще один легонький удар по разукрашенному лицу привел девушку в себя.

– Варя! Это я, Вадим! Попытайся пошевелиться, если ты меня слышишь.

Озерская тихо приходила в себя, интуитивно чувствуя, что самое страшное позади. Но тело ныло, и шевелиться не хотелось.

Сыщик слегка приподнялся и попытался сконцентрировать взгляд на лунных бликах, игравших на досках пола, где без малейших признаков жизни распласталось тело профессора.

Вязкий туман, окутавший мысли Вадима, не желал рассеиваться, и иногда казалось, что лежащий на полу раздваивается, как будто темный дух пытается выйти из тела которым владел. Вадим отвернулся. Резкое движение головой не принесло облегчения – с догорающей сигареты упал тлеющий комок с пеплом…

– Господи! – схватилась вдруг за голову девушка. – Бежим! Скорее!

– В чем дело? – вяло поинтересовался он, бросая на пол окурок.

И вдруг увидел сам.

Тоненькая струйка пламени понеслась к алтарю, а от него в разные стороны брызнули огненные лучи-стрелы.

Кто-то разлил на полу бензин, догадался сыщик.

Раздумывать было некогда. Схватив Варю в охапку и сгруппировавшись, вышиб боком оконную раму, и они вывалились наружу. Здесь не мешкая отбежали на достаточное расстояние и спрятались за сарайчиком.

Оглушительный взрыв потряс воздух. Верно, в доме, кроме бензина, хранилось и кое-что более взрывоопасное.

Дом зашатался и рухнул, погребая под обломками несостоявшегося властелина мира, алтарь его Черной Богини, проклятую Книгу, а заодно и несчастного Борисыча.

– Конец, – прошептала Варвара. – Мы их закрыли… Врата…

Тихо отстранилась, опершись спиной о стену сарая. Ее тело нервно содрогалось, дыхание было сбивчивым, по лицу тек холодный пот, смешиваясь с кровью. Лицо распухало, как от пчелиных укусов. Душа саднила, а тело требовало капитального ремонта и профессиональной штопки. Вряд ли она отделается несколькими заплатками…

Но все было позади…

Вопреки здравому смыслу, можно сказать чудом, но они победили и выжили, остановив, быть может, неведомое зло. И самый любимый и дорогой человек сейчас был рядом, живой и почти здоровый.

Над землей тихо занимался рассвет. Недалеко уже время, когда ночь уйдет, унося с собой все тайны, готовясь навеивать сновидения будущим посвященным. Но это потом. А пока где-то оттуда, от камчатских сопок, гордо и уверенно топал бескрайними российскими просторами новый день.

Вместо эпилога. ОДА СЕМИ ЗВЕЗДАМ.

Какое дивное виденье Пригрезилось моим очам! Душа застыла в изумленье, Зря, как по темным небесам Семь Звезд танцуют в хороводе. Какая же их сила водит? То Божий промысел иль нет, Чтоб было таково гулянье? И скоро ли оно престанет, И не несет ли людям бед? И слышу речь я громогласну, Не с неба льющуся – из недр: Зачем пытаешься напрасно Понять, коль разуменья нет? По воле мрачныя Гекаты Сии Семь Звезд на прю подняты, Чтобы для ней вратами стать. Чрез них придет она на Землю, И сонмы чудищ вместе с нею, Дабы весь род людской пожрать. И дале зрю, как Семь нисходят С небес чредою, на листы Ложась пергаментны, выводит Их бег и буквы, и черты. И, в твердый переплет одета, Готова Книга – гибель свету Несущая. И кто прочесть Сумеет тайные писанья, Тому откроет Книга знанье, Как Bombo в этот мир привесть. Очнулся я, но нет покою Ни ночью мне, ни ясным днем. В душе собаки словно воют. Виденьем страшным тем смущен. Зерно ль в нем истины зарыто, Иль было водки много пито На сон грядущий в кабаке? Приапов вестник мне явился, Велел, чтоб в дальний путь пустился, В глухом развеясь городке. Добравшись не без приключений, Чуть татей жертвою не став, К науке проявил раченье. Однако ж, планы все поправ, Судьба очам моим явила Зубастых чудищ-крокодилов, Оживших змей среди зимы И прочие знаменья дивны, Мне указавши, как наивны, От Рока мчась, бываем мы. Идя указанной стезею, Я посетил прибрежный лес, Где видел храм, что под землею По воле спрятан был небес. Там требы павшая гордыня Свершала в черной честь богини. И там нашел я Книги след, В руках клобуконосца бывшей, Но, к сожаленью, уж остывший, Хоть и несущий запах бед. Семь Звезд в Пальмире очутились, Но там недолгий срок пробыв, В сей городишко возвратились, Невест Христовых соблазнив. Однако ж два монаха-брата Восстали против супостатов. Шлет Богоматери привет Святой Софии злой хулитель, Греха и колдовства обитель Лиет зловещий смерти свет. Здесь есть таинственны покои. Висят там черны зеркала. Из них выходят отраженья Творить недобрые дела, Распространять огонь и тленье И сеять средь умов смущенье. А в подполе стоят Врата. Готовы распахнуться створки И дни тогда настанут горьки, Заговори лишь Книга та. Но дерзновенною рукою Была похищена она У тех, объят кто силой злою. На прочну цепь водворена. И все же тленны все оковы И может появиться новый Охотник Книгой завладеть. Отыщет место потаенно И без малейшего смущенья Свой миру приговор прочтет. Блажен, кто Книгу уничтожит, Семь Звезд на небеса вернув, Кто чародейству край положит, Венец геройский сим стягнув. Я это сделать втуне тщился, Да Силою не сподобился. Накликал на себя беду. Впав в бедность с лютою хворобой, Что доведет меня до гроба, Впотьмах по жизни я бреду. Но, чу! Уж спущены собаки Владычицею гончих псов По следу праздного гуляки Певца х… и кабаков. Томимы жаждой истребленья И нет нигде от них спасенья. Везде преследует меня Их бег и злобное ворчанье, Как видно, жертва на закланье Гекатой определена…