ДАНДАРЕЛ ЖИВ.

Начать с того, что уже стемнело, дон Дюгон устал и продрог, а до его жилища, стоящего по другую сторону обширного поля, оставалось изрядно - лига, не меньше. К тому же его напугал мальчишка. Но сначала из растущих на обочине кустов вылез дряхлый кот. Он остановился возле Дюгона, разинул пасть, будто собирался сказать нечто важное, и тут на дороге появился преследователь.

На бродяге были штаны мехом наружу и жилетка. Вместо левой руки - сморщенная культяпка, левый глаз скрывала черная повязка, волосы грязными прядями свисали до плеч.

Дон Дюгон не успел опомниться, как юнец поднял тяжеленную булыгу, запустил ею в зверька и размозжил бедняге голову. Дюгон, с младых ногтей любивший кошек, мало что не подскочил, когда мертвое тело упало у его ног.

- Ты что творишь?! - возопил он и потряс кулаками, вознамерившись хорошенько поколотить малолетнего негодяя. А мальчишка присел, широко расставив ноги и ощерившись, свирепо выдохнул:

- Шааааа!

Это было неожиданно и дико, Дюгон даже задохнулся от негодования - мальчишка же отпрыгнул в кусты и пропал, как не бывало.

Опечаленный и раздосадованный, дон двинулся к дому не привычной дорогой, то есть узкой тропинкой вдоль лесной опушки, но напрямик, через поле, и путь этот вывел Дюгона к амбару, строению громоздкому, обветшалому, мрачному, которое в других обстоятельствах он всегда обходил стороной.

И надо же было такому случиться, чтобы как раз когда Дюгон приблизился к стене, облепленной диким мхом, разверзлись хляби небесные. Потоки дождя почти сокрыли амбар, выступивший из тьмы перед Дюгоном. Тьма водворилась кромешная, небо стало черным, лишь быстрые вспышки молний тончайшими ветвистыми расколами прочерчивали его, - а иных источников освещения более не осталось.

В этих стремительно возникающих и тут же гаснущих адовых всполохах амбар напоминал не строение, воздвигнутое человеческими руками, но замшелую, вросшую в землю каменную глыбу. С трудом открыв перекошенную дверь, мотая лысой головой и бранясь, дон Дюгон втиснулся внутрь.

Здесь было тихо. Впереди - сеновал, к нему приставлена хилая лесенка. Дрожа от холода, Дюгон взобрался по ней, и влажный, липкий воздух окутал его лицо, будто платок, вымоченный в теплой застоявшейся воде. Поразмыслив, дон решил переждать бурю и зарылся в сено под стеной. Он замер в роскошном прелом тепле, лежа на спине так, что лишь лицо его не было скрыто. Пространство под наклонной крышей заполоняли глубокие тени, расчерченные узором стропил и обрешетин, коих там было великое множество. Дюгон прикрыл глаза, вспомнил о супруге своей, достойной Мари-Анне, без сомнения, не ложившейся спать в ожидании мужа, подумал о том, что она, верно, изрядно в эту минуту тревожится - и заснул.

А вернее будет сказать, не заснул, но впал в полудрему, от которой очнулся вскоре. Пробуждение не сопровождалось никаким случайным жестом, глубоким вздохом или поворотом головы, тело Дюгона пребывало в неподвижности, лишь глаза его раскрылись.

Причиной же того, что они раскрылись, стал блеклый свет, проникший под дюгоновы веки, принудивший их вначале затрепетать, а после приподняться. Свет, природа коего так и осталась для дона непостижимой, растворил тени, наполнявшие ранее неясную область над стропилами - темно-золотистый, почти янтарный, он был подобен свежему меду, растворенному толикой теплого молока.

Озаренные им, по стропилам шли кошки.

Они двигались грациозно, мягко переступали лапками. Здесь были все масти, от черных до палевых. Завидев их, дон чуть было не вскочил, но что-то удержало его. В мерном движении зверьков присутствовало нечто завораживающее, чудное.

Лишь лоб да глаза Дюгона были видны сейчас, все остальное скрывало сено. Дон наблюдал за тем, как кошки идут по стропилам, а густой медовый свет ленивыми волнами перекатывается под крышей. Ощущение сладкой жути наполнило Дюгона.

Удивительное дело - кошки перемещались, вроде бы, беспорядочно, но в тоже время их движение подчинялось скрытому ритму. Никакого смысла в кошках, марширующих по стропилам старого амбара, дон Дюгон, хоть убей, не видел… и все же некая эманация, рябь значительности исходила от одной точки среди них. Именно это незримое средоточие резонанса, медленно смещаясь от дальней стены амбара к той, у которой возлежал дон, и придавало подобие упорядоченности, создавало таинственную ритмичность в движении зверьков. Дюгон вглядывался: ему казалось, что если он сумеет хорошенько рассмотреть, вычленить эту точку, то поймет, в чем тут суть. Источник, от коего пульсациями расходился ритм, подобно деревянной пробке на волнах, то погружался, исчезая в неупорядоченном движении кошек, то выныривал к поверхности, более явно обозначая свое присутствие среди хаоса. Глаза Дюгона заслезились от напряжения. И вот - он понял, в чем дело.

Странным образом кошки не встречались на пересекающихся балках, каждый раз ухитряясь проскользнуть одна перед другой… но вот, на дальнем стропиле, пара кошек сошлась. Зверьки приостановились, один ткнулся мордочкой в ухо другого, словно нашептывая что-то, после чего они разошлись. Та кошка, что будто бы получила некое послание, была черной. Дюгон вперил в нее взгляд, стараясь не упустить из виду омываемый медовыми волнами смутный силуэт. Брюнетка преодолела извилистый путь и ткнулась в ухо еще одной кошке, передавая послание дальше. Затем все повторилось: соприкосновение двух зверьков, этот фокус тайного смысла, медленно плыл в волнах света, приближаясь к Дюгону. Тишайший шелест пушистых лапок, то делавшийся чуть громче, то почти совсем стихавший, призрачной вуалью висел над сеновалом; в такт ему, то угасая, то разгораясь, колебался медовый свет. Дон лежал недвижимо, лишь зрачки его исподволь смещались, будто незримой нитью соединенные с источником ритма. Внутренний трепет нарастал, руки Дюгона под сеном дрожали. Колебания света усилились, янтарный оттенок его поблек, свет набух подобно грозовой туче, утратив свою медовую консистенцию, сделался темно-коричневым. Вот две кошки на стропилах сошлись ближе, вот - еще ближе, а вот одна из них приблизила мордочку к уху третьей - и, наконец, настал миг средоточья: ритм достиг Дюгона. Прямо над ним палевая красавица ткнулась в ухо изящной блондинки, и тишайший, нежнейший, напрочь лишенный чего-либо человеческого голос молвил:

- Так передайте Дандарелу, что Дарандел умер.

Тут какое-то умопомрачение снизошло сверху, от стропил, на дюгонов рассудок. Медовый свет обуглился, загустел, сделался черен, померк; не помня себя от необычайной, умопомрачительной дивности происходящего, дон вскочил, минуя лестницу, свалился на пол, распахнул дверь и вывалился из амбара.

Дождь к тому времени перестал, небо, распахнувшееся вширь и в глубь, зияло над полем прекрасной, крапленой звездами чернотой. Дюгон несся вперед, меся сапогами грязь, бежал, спотыкаясь, чуть не падая, через поле - и остановился лишь когда из тьмы выступил его дом. Только здесь к нему вернулась способность мыслить связно. Мыслей, впрочем, никаких не было, лишь удивление, необъятное, подобное океану, волнами прибоя билось в берега его рассудка.

Сквозь окошко проникал свет. Дюгон встал под дверью, отряхнулся. Несколько раз он, вздрагивая, глядел назад - дону чудилось, что во тьме за ним идут кошки - но нет, там не было никого. В конце концов, более или менее приведя в порядок одежду и мысли, Дюгон открыл дверь и вступил в свой дом.

Родное жилище встретило его покоем и привычным уютом. Супруга дона, достойная Мари-Анна, женщина дородная и несколько задумчивая, чтоб не сказать - бездумная, сидела в большом кресле посреди комнаты, с вязаньем. Россыпь углей алела в зеве камина, на столе достывал ужин. Услыхав стук двери, Мари-Анна положила вязанье на укрытые пледом полные колени и медленно подняла голову.

- Мари! - сказал Дюгон, делая шаг к ней. - Вы не поверите, что сейчас приключилось. Дождь заставил меня укрыться в амбаре - помните тот старый амбар посреди поля? Я забрался в сено и заснул, а когда пробудился, надо мной были кошки. Они ходили по стропилам, туда-сюда, туда-сюда… - дон запнулся, осознав, что никакими словами не сможет передать необычайность картины, свои ощущения от сокровенного ритма, что владел движением зверьков. - И внезапно, Мари, слышите меня? - и внезапно одна из них сказала другой… Я разумею, как дико звучит это, но вы только подумайте, она сказала ей: "Передайте Дандарелу, что Дарандел умер".

Дон умолк, заново изумляясь произошедшему в амбаре. В продолжении его слов супруга медленно, как только она и умела, перебирала пальцами нити вязания на своих коленях, теперь же ее бездумные глаза уставились на Дюгона. Под ней что-то шевельнулось, качнулся свисающий до пола плед, и домашний кот Дюгонов выбрался наружу.

- Ох! - только и смог вымолвить дон, ибо вид кота ошеломил его. Толстый, неповоротливый лентяй, отродясь не ловивший мышей, всю жизнь проспавший под креслом хозяйки, переменился необычайно. Обрюзгшее тело словно иссохло, отощало, лапы вытянулись, серая шерсть встала дыбом. Он прыгнул в камин, подняв алую завесу искр, взлетел, скребя когтями, в трубу, и клокочущий безумным восторгом голос донесся оттуда:

- Умер?!! Так теперь я кошачий король!

Вслед за этим кот, уподобившись клубу серого дыма, взвился по дымоходу. Говорят, никто из смертных более не видел его.