Черная-черная простыня. Сборник фантастики.

Черная-черная простыня.

Глава 1. ПРОСПОРИЛ!

Жила-была девочка Зиночка с хвостиком-косичкой. Она была хорошенькая девочка, только немного странная, потому что в детстве головкой о качели ударилась. Однажды она нашла на улице маленькую косточку, принесла ее домой и бросила в кипящую на плите кастрюлю. Внезапно вода в кастрюле забурлила, и оттуда раздался жуткий голос: «И после смерти мне покоя нет! Сегодня ночью готовься к смерти, девочка! Я, Скелет-Душитель, приду за тобой!». Зиночка испугалась и стала думать, что ей делать. Думала-думала и придумала. Разбила копилку, купила в магазине десять пачек пластилина и слепила из них большую куклу. Эту куклу она положила под одеяло, а сама взяла большой рупор и спряталась. Ночью она услышала шорох. Со всех сторон в комнату сползались кости, пока, наконец, не собрался огромный скелет. Скелет подкрался к кровати и, дождавшись, пока прирастет та самая первая косточка из кастрюли, прыгнул на пластилиновую куклу и стал ее душить. В этот миг девочка Зиночка закричала в рупор: «Я Смерть! Почему кости по земле, не спросившись у меня, бегают?». Скелет испугался и убежал с прилипшей к нему куклой. Больше он не приходил. Правдивые истории про девочку Зиночку

1.

– Ты проспорил! – сказала, как отрубила, Анька Иванова.

Филька Хитров, невысокий, юркий, похожий на встрепанного воробья семиклассник, удрученно вздохнул. Он понял это давно, но упорно не хотел соглашаться. И дернул его черт за язык! Но признавать свое поражение он не желал, и на то у него была очень веская причина.

– Ничего подобного, – заупрямился он. – Ты сказала, что районку раньше второго не дадут. А я сказал, что дадут, потому что...

– Хитров! Стоп! – Анька повысила голос.

– Чего «стоп»?

– На каком уроке она была?

– Ну, на втором... Но первого-то вообще не было... А значит, второй и был первый... То есть в том смысле первый, что раз первого не было, то второй стал как бы первый...

– Хитро-ов!!! Ты меня за дурочку не держи! Давай у Петьки спросим! Мокренко, на каком уроке была контрольная: на первом или на втором?

Сразу две пары глаз – серые Анькины и голубые хитровские – настойчиво уставились на толстяка Петьку. Мокренко неуютно заерзал на подоконнике и едва не подавился трехслойным бутербродом, которым в данный конкретный момент подпитывал свои силы.

– Ну... э-э... – замялся он, виновато косясь на Фильку. – Вообще-то, если честно, она была на втором.

Анька издала торжествующий вопль.

– Вот видишь!

– Эх ты, а я-то думал, ты мне друг, – сказал Филька, с ледяным презрением глядя на Мокренко.

Однако круглая Петькина физиономия, обсыпанная по подбородку мелкими крошками, выражала: «Хитров, ты мне друг, но истина дороже!».

– А что я такого сказал? Только то, что урок-то был второй, – пробурчал Петька.

Приняв решение, Филька твердо посмотрел на Иванову. В седьмом «А» она была известна как первейшая спорщица. Так, с литератором она спорила, что он не знает, как звали бабушку Пушкина, а с математичкой – что та не помнит числа «пи» до седьмого знака включительно. После десятка подобных споров учителя стали вздрагивать при любом звуке Анькиного голоса и смотрели на ее парту так, будто на ней лежал чемодан с тротилом, а сама Иванова держала в руках взрыватель. Но теперь дело было даже не в этом. Дело было в принципе: сможет он или нет.

– Хорошо. Я проспорил, и я это сделаю, – сказал Хитров.

Анька Иванова, готовившаяся к новому натиску, от неожиданности осеклась. Кажется, она и сама не принимала этого спора всерьез.

– Сделаешь? – недоверчиво спросила она.

– Да. Сегодня же ночью я пойду на кладбище и принесу то первое, что мне попадется. Мы же на это спорили?

– Да, на это, – подтвердила Иванова.

С той самой минуты, когда она поняла, что Филька не шутит, в ее голосе уже не было торжества.

– Седьмой «А»! Где вы там? На урок! – крикнула, проходя мимо, седовласая, с высокой прической учительница.

«Кладбище! Неужели я в самом деле туда потащусь?» – с ужасом подумал Хитров.

2.

Поздним вечером, когда родители улеглись спать, Филька незаметно выскользнул из дому и выкатил из гаража велосипед. При этом машина деда предупреждающе вякнула и моргнула фарами. Хитров опасливо покосился на свои окна.

«Ишь! Заложить меня хочет! Но теперь отступать поздно», – подумал он, поспешно захлопывая гараж.

Было сыро. Шины велосипеда глубоко отпечатывались на влажной земле. Когда Филька проезжал через лужицы, под колесами трескался лед. Бр-р! И противное же это время – конец октября.

Обогнув гаражи и детский сад, Филька нырнул в переулок, срезал дворами и, выехав на шоссе, направился в сторону парка. Автомобилей почти не было. Один только раз мимо, мерцая сиреной, пролетела белая, с красной полосой, машина «Скорой помощи». Мелькнуло желтоватое, склоненное к рулю лицо водителя, похожее на лицо живого мертвеца, а врач в халате, чуть повернув голову, погрозил Фильке пальцем. Обогнав велосипед, автомобиль с гулом скрылся за поворотом. Встреча со «Скорой» показалась подростку недобрым знаком.

«И угораздило меня поспорить с Ивановой! Ее переспорить – все равно что тапкой танк раздавить», – подумал он.

Однако Филька отлично понимал: истинная причина того, что он спорил с Анькой и, проспорив, исполнял обязательства, состояла в том, что Иванова ему нравилась. Нравилась, пожалуй, только ему, потому что красавицей ее назвать было сложно. У Ивановой были выпуклые круглые очки с такими стеклами, что толще бывает только оптический прицел, и нос самой въедливой формы. Но Фильке она нравилась не за очки и за нос, а за что-то другое, неуловимое, что он затруднился бы выразить словами, но что и было самой Анькой. Если бы не это, никакой спор не погнал бы его ночью на кладбище.

«И что я, интересно, принесу ей? Кость? Памятник? Вот гад Мокренко, не мог другу подыграть! Ну ничего, толстый: попроси меня теперь починить компьютер!» – недовольно размышлял Филька.

Вскоре он уже протискивался с велосипедом в пролом в парковой ограде, где в железном заборе кем-то заботливо спилены были два прута. Лазейка эта была особенной – сколько раз ее ни заваривали, ни мазали края солидолом, ни обматывали колючей проволокой, через несколько дней она появлялась вновь.

Ночь была светлая. Луна – круглая, желтая, как совиный глаз, – отблескивала на полуспортивном руле. Она же купалась во всех лужах, в которых, кроме луны, плавало еще и множество листьев. Черные стволы деревьев, похожие на колонны, неохотно раздвигались и скользили назад, пропуская велосипед.

«Сейчас все время прямо! А потом на аллее забрать чуть правее», – прикидывал Хитров, торопливо вращая педали.

Вскоре впереди показался длинный ряд железных копий с устремленными вверх наконечниками. Это и была ограда старого кладбища, на котором уже около полувека никого не хоронили. С каждым годом кладбище все больше зарастало кустарником и деревьями, сливаясь с лесом. Ограда ветшала и обваливалась, во многих местах обнажая черные камни позабытых надгробий.

Недалеко от ограды Филька затормозил и чутко прислушался, продолжая на всякий случай держаться за руль. В облетевших вершинах гудел ветер. Из-за кладбищенского забора доносился скрип: то ли дерево терлось о дерево, то ли раскачивались древние кресты. Облизав губы, Хитров осторожно прислонил велосипед к дереву. Если бы не этот дурацкий спор, он не сунулся бы сюда даже и днем – такой ужас внушало ему, да и всем, старое кладбище. Ходили слухи, что здесь пропадают люди. Теперь же делать нечего: приходилось держать слово.

Присев рядом с велосипедом на корточки, Филька посмотрел на часы. Было без пяти двенадцать. Мокренко с Анькой Ивановой должны были вот-вот появиться. Хитров с опаской прислушивался к далеким кладбищенским шорохам и стал ждать. Прошло десять минут, потом еще десять – они все не появлялись.

«Задрыхли, сони! А я, олух, поперся в такую даль! Ну ничего, задам я им завтра! А теперь домой, домой...» – не без облегчения подумал Филька.

Он уже подошел к велосипеду, как вдруг чья-то тяжелая рука неумолимо опустилась ему на плечо, буквально вдавив его в землю.

– Добро пожаловать в деревню мертвецов! – пророкотал кто-то в самое его ухо.

Завопив, Хитров что было сил рванулся и тотчас услышал хохот Мокренко. Рядом с Петькой, пряча ладони в рукава, жалась Анька Иванова. Чуть в стороне лежал велосипед.

– Испугался! – обрадовался Петька. – Так и знал, что испугаешься! Специально подкрадывались! Эй, эй, без рук!.. Ну что, идешь на кладбище?

– Иду! – успокаиваясь, проворчал Хитров. Теперь, когда приятели были рядом, ему не было уже так жутко. – Чего вы так долго?

– А мы на одном велике. У моего шины сдуты, – сказал Мокренко. – Меня – ха-ха! – на раме везли!

Его зловещая – в свете луны – физиономия буквально засияла от радости. Толстяку забавно было, что его, такую громадину, везла на раме девчонка.

– Я предлагал, чтобы наоборот, она не согласилась, – в свое оправдание сказал Мокренко.

– Ну уж нет. Я свою технику никому не доверяю, – заявила Анька.

Отвечая Петьке, она неотрывно смотрела на Хитрова и словно испытывала его.

– Значит, не передумал?

– Нет. Ждите меня тут... Не отходите от моего велика.

Повернувшись, Филька направился сквозь голо торчащие ветви кустарника к кладбищу. Двадцать шагов, еще двадцать... Теперь всего несколько метров отделяло его от темного пролома в ограде, за которым жутко белели старинные кресты и громоздились замшелые, со стершимися буквами надгробия.

«Пусть Анька видит, что я не трус. Взять первое, что встречу!» – напомнил Филька сам себе условия пари.

3.

Тревожно озираясь, он пробирался между надгробиями. Под ногами, под слоем листьев, пружинила влажная земля. Покосившиеся кресты, скорбные, воздетые кверху ветви голых деревьев, замшелые камни, в неровностях которых отблескивала луна. В темноте что-то скрипело, шуршало, чавкало. Десятки разнообразных звуков от шороха листьев до тонкого прерывистого свиста доносились со всех сторон – и по меньшей мере половине из них нельзя было дать никакого объяснения.

Филька то замирал, то прижимался к деревьям, то чутко всматривался в темноту, пытаясь понять, что там впереди. В какой-то миг ему почудилось, что из-за дерева на него смотрит мертвенно-синяя женщина. Он шарахнулся было назад, но, споткнувшись, упал. Женщина осталась неподвижной, и Филька понял, что это статуя. Нерешительно подойдя ближе, он увидел обелиск, похожий на маленькую беседку с колоннами, которые прежде принял за деревья. Каменная плакальщица, напугавшая мальчика, стояла на коленях внутри этой беседки, воздев руки.

«Надворный советник.

Олимпийцев Гервасий Иванович.

Скончался 14 мая 1896 года.

Всех лет его жизни было 46.

Ты был любим.

От скорбящей вдовы и детей», —

Разобрал он надпись на памятнике.

Рассердившись на себя за то, что испугался статуи, Хитров решительно двинулся вперед, огибая сохранившиеся кое-где оградки могил. Он был так зол на себя за этот необоснованный страх, что почти не смотрел, куда идет. Внезапно земля ушла у него из-под ног, и с громким воплем мальчик провалился в яму, больно проехавшись спиной по насыпи.

Ударившись ногами обо что-то твердое, Филька мгновенно вскочил и стал карабкаться наружу, но не тут-то было. Сколько он ни подпрыгивал, руки его не доставали до края. Глина же была слишком скользкой.

После десятой неудачной попытки Хитров взял себя в руки.

«Спокойно! Если я буду звать на помощь, то опозорюсь. Или еще, чего доброго, Мокренко с Анькой услышат, перепугаются и чесанут отсюда. А я сиди до утра. Надо вначале понять, куда я провалился».

Ощупав края ямы, Филька убедился в том, что она четырехугольной формы, довольно узкая и вообще больше всего напоминает разрытую могилу. При одной мысли об этом Хитров похолодел и в слепом ужасе стал карабкаться. Он подпрыгивал, упирался ногами в глину и пытался подтянуться, но раз за разом срывался.

В очередной раз осознав, что так у него ничего не получится, Филька присел на корточки и задумался. В этот момент луна злорадно высунула свой желтый циклопический глаз из-за тучи и осветила внутренность ямы. Цепенея от ужаса, Хитров увидел гроб. Крышка его была немного сдвинута. Это об нее Филька, видимо, стукнулся, когда упал. Снаружи гроб был обит темной тканью, по которой ползали белые упитанные личинки.

Замирая, Хитров шагнул к гробу и заглянул в него. Он ожидал увидеть там все, что угодно, – мертвеца, скелет, червей, но то, что он увидел, было еще ужаснее.

Внутри гроб был пуст. Лишь белела отлично сохранившаяся ткань, на которой в двух местах расплывались темные пятна неизвестного происхождения. В изголовье гроба лежала аккуратно свернутая черная простыня.

Рассматривая крышку гроба, мальчик обна-ружил, что она необычной формы. Через равные промежутки в ней были проделаны отверстия, превращавшие крышку в отличную лестницу, если поставить ее наклонно.

Отскочив, Филька прижался спиной к краю ямы и закрыл глаза. Сердце колотилось так, будто было птицей, а грудь клеткой, из которой птица во что бы то ни стало стремилась вырваться.

– Свежая разрытая могила... пустой гроб... крышка-лестница... Нет, не может быть... – бормотал Хитров.

Все эти признаки подводили его к единственному предположению, которое было так ужасно, что он не мог, не желал в него поверить. В любом случае яму нужно было покидать, и чем скорее, тем лучше. Стащив с гроба крышку, оказавшуюся совсем легкой, Филька поставил ее вертикально и с ужасом осознал, что крышка как раз такой длины, какая нужна, чтобы упереться в край разрытой могилы.

Уже поставив ногу на первую «ступеньку», Хитров внезапно вспомнил о пари и, просунув руку в гроб, схватил черную простыню. Потом он долго не мог понять, что именно заставило его так поступить. Взлетев по крышке вверх, он ногой столкнул ее вниз, а сам, подгоняемый ужасом, комкая в руке черную простыню, метнулся напролом к тому месту, где ждали его приятели.

Ветки хлестали по лицу, листья шуршали, со всех сторон и даже из-под земли доносились неясные, смазанные и оттого еще более жуткие звуки. Филька пулей несся по тропинке, перепрыгивая через оградки могил, и мерещилось ему, будто он слышит мерный топот преследующих его неумолимых ног.

Хитров был слишком перепуган, чтобы найти тот провал в заборе, через который он пробрался на кладбище, а потому перелез через железные копья ограды и побежал вдоль нее к тому месту, где у велосипедов ждали его друзья.

Увидев Фильку, белого как мел, перемазанного с ног до головы глиной, сжимавшего в руке скомканную черную простыню, Анька отшатнулась и сразу схватилась за руль велосипеда, пораженный же Мокренко хотел что-то спросить, но не смог ничего выговорить и лишь замычал.

Все еще не очень соображая, что он и зачем делает, Филька защемил черную простыню багажником, и уже минуту спустя два спортивных велосипеда стремительно понеслись по разбухшей осенней аллее прочь от этого места.

Глава 2. СОЛЯНЫЕ ФИГУРКИ.

Однажды девочке Зиночке с хвостиком-косичкой подарили трехколесный велосипед, и она поехала кататься на кладбище. Стала Зиночка кататься и не заметила, как до самой ночи прокаталась. Вдруг видит: земля разверзлась, и вылез мертвец. Сам тощий, ноги длинные, а рук вообще нет. «Я Мертвец-быстроход! У меня каждый шаг по сто метров. Давай наперегонки: ты на велосипеде, а я пешком. Если догоню – сожру!» – говорит он девочке Зиночке. Зиночка видит, что никак ей мертвеца не обогнать, а отказаться нельзя. «Хорошо, – говорит Зиночка. – Только мы иначе сделаем. Мне велосипед не нужен. Я к тебе на плечи сяду и руку вперед протяну. Если ты мою руку догонишь, тогда меня сожрешь». Вскарабкалась она к мертвецу на плечи, протянула вперед руку, и мертвец побежал. Несется быстрее гоночной машины, воздух свистит, а догнать руку не может. Скрежещет зубами мертвец, еще быстрее ноги переставляет. Бежал он так до самого рассвета, а потом спохватился, что надо в могилу ложиться. Развернулся и обратно побежал, но тут петухи закукарекали, и мертвец рассыпался в прах. Правдивые истории про девочку Зиночку

1.

– И ты говоришь: она была на кладбище? – Петька очистил апельсин и любовно посмотрел на его сочную мякоть.

– В разрытой могиле, – уточнил Филька, глядя, как дольки бесследно исчезают во рту у Мокренко. Он надеялся, что испортит Петьке аппетит, но ничего подобного не произошло. Уж что-что, а аппетит ему испортить было невозможно.

– И на дне этой могилы был гроб?

– Да, гроб.

Анька недоверчиво сдула с глаз челку.

– Пустой?

– Пустее не бывает.

Они сидели в классе после уроков. На столе перед ними лежала та самая черная простыня. Теперь она была развернута, и в нескольких местах на ней виднелись зеленые пятна плесени. В ведре торчала швабра: сегодня Анька была дежурной, Хитров же с Мокренко остались за компанию, чтобы еще раз обсудить события прошедшей ночи.

– По-моему, ты завираешься... Не могло там быть разрытой могилы! – категорично заявил Петька.

– А простыня откуда?

– Простыню ты с собой притащил. Признайся, что притащил. Спрятал под курткой, в глине измазался и решил нас одурачить. Признайся, что так все и было. Спорим на три желания! – сказала Анька.

Хитров, оскорбленный до глубины души этим недоверием, медленно откинулся назад.

– Ты когда-нибудь раньше видела черную простыню? – спросил он как можно спокойнее.

– Нет, не видела. Но я и страуса живого не видела. И вообще мало ли какого простыни могут быть цвета.

– А плесень?

– Подумаешь, плесень! Брось любую мокрую тряпку в подвал – еще и не такое расцветет. Спорим? – хмыкнула Анька.

Филька решительно встал.

– Ладно. Пошли! – сказал он.

– Куда пошли?

– Туда! На кладбище! Я тебе докажу!

– Да пожалуйста! – согласилась Анька и, поправив свои очки-телескопы, двинулась к выходу из класса.

Хитров даже слегка опешил. Он не ожидал, что она так скоро сорвется с места. Ну Иванова – она и есть Иванова. Не побоялась же она приехать ночью на кладбище.

– Погоди, я простыню возьму, – сказал он.

– Оставь ее тут, свою тряпку. А то потеряешь – хи-хи! – и бабушка огорчится... За рюкзаками придем – разом захватим. Все равно еще доубираться надо, – отмахнулась Анька. – Мокренко, ты с нами?

– Да с вами я, с вами, – пробурчал Петька. Он доел апельсин и выбросил шкурки за окно.

Снизу раздался угрожающий вопль: там убирался девятый класс, и шкурки буквально свалились ему на голову. Такая наглость прощается редко. Мгновенно сориентировавшись, что может последовать за этим воплем, Хитров с Мокренко выскочили из кабинета...

2.

– Ну и где же та могила? Улетучилась? – Скрестив на груди руки, Анька насмешливо наблюдала за Хитровым.

– Говорю вам, она была где-то тут, – растерянно пробормотал Филька.

Уже двадцать минут он безуспешно топтался вокруг мраморной плакальщицы, напугавшей его ночью. Мокренко с Анькой ходили следом, отпуская едкие замечания.

Пытаясь вспомнить, как он шел при лунном свете, Хитров вновь вернулся к обелиску и, убедившись по надписи, что он тот самый, пошел вдоль него, направляясь к окраине кладбища. Сохранившиеся на памятниках и крестах даты становились все менее древними: 1900 год, 1903-й... То и дело Филька возвращался, подозрительно оглядывая каждую могилу.

– Ну все! С меня хватит! – Анька сердито остановилась. – Мы уже все кладбище обошли! С тебя три желания, Хитров!

Филька хотел возразить, но в этот миг Мокренко громко взвизгнул. Обернувшись, ребята увидели, что Петька, неосторожно наступивший на одну из могил, провалился в землю почти до колена и теперь, ругаясь, высвобождает ногу.

Выдернув ее, он отступил назад и стал отряхиваться.

– Блин, размокло все! – крикнул он плаксиво. – Едва ботинок там не оставил!

Филька присел на корточки и ощупал рыхлую землю внутри оградки.

– Вот она, та самая могила! Только теперь она зарыта! А вот и мой след отпечатался у дерева! Ну что, теперь поверила? – крикнул он.

Анька ничего не ответила. Все было слишком серьезно, чтобы вспоминать о споре.

– Похоже, совсем свежая! – сказала она, разглядывая холмик. – Вот так штука: сама свежая, а надгробие старое.

– Да говорю же вам, ночью я сюда провалился! Знаю даже, какой тканью гроб обит!

Осторожно обойдя оградку, Анька оказалась у большого шероховатого камня, служившего надгробием.

– Ну что там? – крикнул Петька. Он все еще прыгал на одной ноге, держа другую ногу на весу и вытряхивая из ботинка землю.

Анька ответила не сразу.

– Сами прочитайте...

Филька подошел. За ним, обувшись, прихромал и Мокренко. За прошедшее столетие надпись успела уже немного стереться, но все еще хорошо читалась.

– «1906. Для многих ты был смертью, теперь же смерть сама к тебе пришла...» – прочитал вслух Филька. – И все? Больше там ничего нет?

– Есть. Тут еще одно слово. Отгадка на эту загадку... – таинственно сказала Анька.

Хитров заметил, что ее щека, обращенная к нему, побледнела.

– Какое слово?

– А вам еще не ясно? Я же сказала, что это отгадка.

– Гробовщик?

– Хуже, – негромко проговорила Анька. – Думай, о ком можно сказать: «Для многих ты был смертью...».

– Палач?

– Да, тут написано «палач».

– И эта могила ночью была пустой... Сюда я провалился и отсюда взял черную простыню... – тихо произнес Филька.

3.

В школу они возвращались понурые. Все трое думали об одном и том же: о жутком мертвеце, который некогда был палачом, а теперь ночью выходил из могилы.

«Что было бы, если бы он вернулся, пока я оттуда еще не вылез?» – с дрожью думал Филька.

– Ну уж нет! Я туда больше не сунусь. У меня здоровье слабое, – вслух размышлял Петька.

Он машинально достал из кармана бутерброд с колбасой и открыл было рот, но прежде решил полюбоваться тем, что собирается съесть. Неожиданно он заорал и швырнул его на землю. По колбасе ползали точно такие же белые слизняки, как те, что Филька видел ночью на крышке гроба.

– Откуда они здесь взялись? – брезгливо крикнул Петька, топча их ногами.

– Оттуда и взялись, – мрачно пояснил Хитров.

Подходя к школе, они еще издали услышали взволнованные голоса. Гудел девятый «Б», убиравшийся под окнами. Их классный руководитель химик Пупырышкин ходил недовольный, высоко, по своей обычной привычке, вскидывая худые коленки.

– Где Усачев и Стулов? Не возвращались?

– Не-а... Вроде в школу побежали.

– Домой не уходили, ханурики?

– Да нет, вот их сумки валяются. Как бы они без сумок ушли?

– Вернутся – немедленно ко мне! Я им устрою! Будут знать, как сачковать!

Поднявшись в кабинет, где они оставляли свои рюкзаки, друзья обнаружили там большой погром. Парты были сдвинуты, ведро для мытья полов перевернуто и стояло в грязной, его же содержимым образованной луже. В той же луже Филька обнаружил и свой рюкзак, носивший явные следы чьих-то ботинок. Рюкзак Мокренко, выпотрошенный, валялся возле учительского стола. Все съестные припасы оттуда исчезли, а термос с чаем был перевернут.

Мокренко подобрал термос.

– Вот гады! Все вылакали. Я догадываюсь, кого за это благодарить!

– Кого?

– А тех... Усача и Стула из девятого. Слышали, их внизу ищут? Прибежали разбираться, когда мы шкурки вышвырнули...

– Не мы, а ты... – уточнила Анька, не без удовольствия убеждаясь, что ее собственный аккуратный портфель, бережно припрятанный в углу класса, не тронули.

– Ну ничего! Встретятся они мне когда-нибудь на узенькой дорожке! – мстительно сказал Мокренко.

Анька только усмехнулась: она отлично знала, что это только похвальба. Самое большее, что сделает Мокренко, встретившись с Усачом и Стулом на узенькой дорожке, – спрячется за дерево. Эти ребята шутить не любят.

– Может, мы на них вдвоем на одного, а? – предложил Петька, обращаясь к Хитрову.

Но Филька его не слышал: он вспомнил про черную простыню и теперь пытался понять, куда она подевалась. На последней парте у шкафа с гербариями и контрольными, где он ее оставил, простыни определенно не было.

«Ну и хорошо, что ее утащили! Очень мне такая гадость нужна!» – подумал Хитров, как вдруг увидел темный край, выглядывавший из-под учительского стола. В этом неподвижно вытянувшемся куске ткани было нечто зловещее. С ощущением, что сейчас произойдет особенно неприятное, Филька осторожно потянул за край.

Черная простыня была скомкана и завязана узлом, образуя как бы мешок. Внутри мешка определенно что-то было. Ощупав ткань, Филька понял, что его содержимое очень похоже на холодные статуэтки.

– Помоги развязать! – попросил Хитров. Ощущение чего-то скверного и непоправимого усиливалось с каждой секундой.

Вдвоем с Петькой они одолели туго затянутый узел, и на стол выкатились две небольшие фигурки, каждая сантиметров тридцати. Фигурки были бесцветно-прозрачные и состояли будто из множества туго слепленных между собой солевых кристаллов.

Руки статуэток были согнуты в локтях и прижаты к горлу. Спины были выгнуты, как бы в попытке освободиться. На искаженных лицах застыл ужас...

Анька Иванова первая вгляделась в эти лица и узнала их.

– Вы видите?! Разве вы не узнаете? – взвизгнула она.

– Кого узнаем?

– ИХ! Да смотрите же внимательнее! Это же Усачев и Стулов!

Глава 3. ПОСЛАНИЕ ОТ МЕРТВЕЦА.

Как-то раз девочка Зиночка с хвостиком-косичкой в очередной раз гуляла на кладбище и так заигралась, что не заметила, как стемнело. Видит: разрытая могила. Заглянула, а в могиле огромный мертвец. Три метра вширь и два метра ввысь. – Я Мертвец-борец, – говорит. – Со всеми, кого встречаю, борюсь! А как поборю – съедаю! Давай и с тобой бороться. А откажешься – сразу убью! – Ладно, – говорит девочка Зиночка. – Узнаешь, с кем связался! Только давай на асфальтовую дорогу выйдем, а то я как рукой махну – все кладбище разнесу! Захохотал мертвец и за девочкой Зиночкой пошел. Вышли они на дорогу, девочка Зиночка и говорит: – Бороться будем по моим правилам. Ты разбегись, закрой глаза и беги мне навстречу.<~>А я тебе навстречу на велосипеде поеду. На середине дороги столкнемся. Мертвец-борец заинтересовался: – Никогда по таким правилам не боролся. Ладно, давай попробуем! Мертвец отбежал, зажмурился и понесся по дороге. Слышит, навстречу ему что-то грохочет, и думает: «Это Зинка на своем велосипедике едет! Сейчас я ее с налету собью и проглочу!». Тут как стукнет, а потом что-то зашлепало. «Обдурили дурака на четыре кулака!»– подумала девочка Зиночка и, морща нос, слезла с катка. Правдивые истории про девочку Зиночку

1.

– Как простыня это с ними сделала? – с ужасом спросил Петька.

– Чего ты у меня спрашиваешь? Я что, профессор кислых щей, чтобы все знать? – возмутился Филька.

– Ну, это же твоя простыня...

– Ага, моя... И разрытая могила моя, все мое. Отстань, и без тебя тошно, – огрызнулся Хитров.

– Думаю, они набросили ее на голову ради прикола, а она стянулась и... Видите, как они руки держат, будто задыхаются, – задумчиво сказала Анька.

– Они же... они же... не мертвые? – Мокренко, скривившись, с ужасом выговорил это страшное слово.

– Не мертвые, ясно. Но и живыми их не назовешь. Ты хотел бы быть на их месте?

– Издеваешься?

– И я не хотел бы. В любом случае придется взять эти фигурки с собой, – сказал Филька и, еще раз взглянув в искаженные соляные лица девятиклассников, неохотно опустил их в рюкзак.

– А простыня? Тоже с собой? – спросил Петька, с омерзением глядя на нее.

Хитров пожал плечами:

– Придется. Оставить ее тут, так она всю школу заморозит. Ладно, потопали.

Анькины очки-телескопы изумленно уставились на Хитрова. Откуда, интересно, в нем взялась такая решимость?

– А ты ее не боишься? Простыню?

– Я? Боюсь? Посмотри, какая она симпатяжка! – храбрясь, ответил Филька.

Хотел бы он, чтобы это в самом деле было так...

2.

Быстро проскочив в комнату, Филька намотал на ручку двери веревку, чтобы никто не вошел, и достал из сумки соляные фигурки. Прежде чем поставить их в шкаф, он вгляделся в их лица, и ему почудилось, что их выражение стало менее испуганным. Теперь оно было скорее жутко удивленным, будто Усач и Стул пытались осмыслить, но никак не могли понять, что с ними произошло.

– Эй! – громко крикнул Филька. – Эй! Вы слышите меня? Эй!

В фигурках ничего не изменилось. Остекленевшие глаза все так же смотрели сквозь него. «Померещилось», – подумал Хитров.

Вытряхнув черную простыню, он бросил ее на пол – и в тот же миг она сама расстелилась по ковру. Изредка по ее поверхности словно пробегали волны, а углы начинали угрожающе загибаться, покачиваясь, как змеиные головы. Пятна плесени то расплывались, то сужались, как живые.

Филька занес было ногу, чтобы наступить в центр простыни, – и в тот же миг вся она нетерпеливо и жадно прогнулась, алчно приподняв сразу все углы. Хитров, завопив, неуклюже скакнул через нее, едва не поприветствовав носом спинку кровати.

Простыня, лишившись добычи, алчно задрожала. Тапка, соскочившая с ноги у мальчика во время прыжка, как в замедленном кино, описала в воздухе дугу и упала на нее. В тот же миг простыня захлестнула ее краем, и она ослепительно вспыхнула, в мгновение ока превратившись в головешку.

Не отрываясь, Филька смотрел на простыню, по которой у него на глазах расползались пятна плесени. Пятна складывались в буквы.

«ВЕРНИ МНЕ ПРОСТЫНЮ – ИЛИ ПОЖАЛЕЕШЬ. КРАСНОГЛАЗЫЙ ПАЛАЧ», – прочитал Филька, ощущая, как по комнате распространяется могильный дух.

Это было уже слишком, даже для Хитрова. Схватив телефонную трубку, он набрал номер Аньки и, едва дождавшись, пока трубку поднимут, закричал:

– Это Красноглазый мертвец!

– В самом деле мертвец? Приятно с вами познакомиться! – насмешливо ответил мужской голос.

Сообразив, что он не туда попал, Филька ойкнул и бросил трубку. Второй раз он уже набирал внимательнее. Вызвонив Аньку, обещавшую приехать к нему прямо сейчас, он позвонил и Петьке. Но вместо Мокренко подошла его мама:

– Петя кушает. Он ужасно измучился сегодня в школе. Потом он будет делать уроки! Сегодня уже на улицу не пойдет, – сказала она непреклонным голосом.

– Но это очень важно!

– Есть только две важные вещи, которые я признаю: это уроки и правильное питание... – заявила мама Петьки, и в трубке зазвучали гудки, такие же категоричные, как и ее голос.

Поняв, что Мокренко ему уже сегодня не вызвонить, Филька грустно вздохнул.

Когда он, отойдя от телефона, вновь повернулся к простыне, она уже перестала вздрагивать. Зеленые гнилостные пятна исчезли. Свернув простыню, Филька подсунул ее под батарею, где она не слишком бросалась в глаза.

Потом, опасаясь, что простыня попадется на глаза родителям, которые станут задавать ненужные вопросы, он занялся соляными статуэтками. Открывая шкаф, чтобы сунуть туда фигурки, Хитров заметил, что головы у них приподняты в легком изумлении, будто они лишь теперь – полчаса спустя – услышали его «эй!». Значит, соляные статуэтки все же живут и чувствуют, но с большим замедлением.

3.

Полчаса спустя в коридоре два раза взвыла милицейская сирена, и Филька кинулся открывать. На пороге, озадаченно озираясь, стояла Анька.

– Чего это у тебя выло: «вау-вау»? – спросила она подозрительно.

– Это у нас звонок такой. Дед, когда помоложе был, раздобыл где-то сирену и установил ее вместо звонка, – не без гордости за Хитрова-деда пояснил Хитров-внук.

– У тебя прикольный дед.

– Не то слово. Он всю жизнь автомехаником проработал в таксопарке. Взял корпус от старого «Москвича» и все внутри переоборудовал. Двигатель с впрыском от «БМВ», ходовая от «Вольво». Мы когда по шоссе идем, иномарки нам сперва сигналят, типа «брысь с дороги!», а как дед газанет – отстают...

Анька слушала невнимательно. Думала о другом.

– Где простыня?

– В комнате.

– А чего на ней было написано?

– Я же тебе говорил. «Верни мне простыню – или пожалеешь. Красноглазый палач».

– Почему «красноглазый»?

На этот вопрос Филька не ответил. Откуда он знал, почему? В любом случае за красивые глаза так не назовут.

В комнате Анька забралась на диван, поджав под себя ноги. Она обладала редким свойством быстро и уютно устраиваться на любом новом для себя месте. С ее появлением в Филькином логове с валявшимися на полу роликовыми коньками, гантелями, клюшкой, игровыми дисками и самодельным двухзарядным самопалом сразу стало уютнее.

– Ну и берлога у тебя! – сказала Анька.

Ее въедливый носик рыскал по углам, исследуя комнату.

– Мне удобнее, когда все на полу. Ничего искать не надо, – обороняясь, буркнул Филька.

– А по ночам не спотыкаешься?

– Я по ночам сплю.

– А-а-а, – протянула Анька, и разговор застопорился.

«С девчонками дело иметь – одно мучение. Про машины им неинтересно, про компьютер тоже, а про одну любовь болтать, про цветочки всякие – так от напряжения опухнешь», – убито подумал Филька.

– А где Мокренко? Ты ему звонил? – спросила Иванова.

– Ага. С его матерью разговаривал.

– А он сам?

– Она его не позвала. Сказала, ест. Ты его мать видела когда-нибудь?

– Не-а.

– А я видел. Такая тетя – будь здоров. Характер танковый, да и не только характер. Она когда в магазин входит, ей сразу обе створки дверей открывают.

– А-а, – снова протянула Анька, и эта тема тоже завяла.

Тут, словно выручая Хитрова, в углу зашевелилась черная простыня. Один ее край приподнялся и угрожающе шевельнулся в воздухе, словно привлекая к себе внимание. Потом простыня сама собой развернулась, и проступили зеленые буквы:

«МНЕ ХОЛОДНО В МОГИЛЕ!».

Анька с такой силой вцепилась в Филькину ладонь, что, сама не замечая, запустила в нее ногти. Хитров зашипел от боли.

– Ты видел? Видел? Это снова он – Красноглазый палач! Зачем ты уволок его простыню?

– Здрасте-подвинься! А кто меня вообще на кладбище потащил? Кто заставил взять первое, что попадется? – огрызнулся Филька.

– Не надо было со мной спорить. Я всегда права. И вообще: какой настоящий мужчина слушает женщину? – Иванова с сознанием своей правоты поправила очки-телескопы.

– А-а, – растерянно протянул Филька.

– Не повторяйся! Это я говорю «А-а!». Ты можешь говорить «б», «в», «г» и еще двадцать девять букв, – отрезала Иванова.

Филька подошел к простыне. Она все еще продолжала шевелиться, но зеленые буквы уже исчезли. Хитров уже хотел отвернуться, когда они вспыхнули снова. На этот раз надпись была уже другой:

«ПРИНЕСИТЕ МНЕ ПРОСТЫНЮ НА КЛАДБИЩЕ СЕГОДНЯ ЖЕ НОЧЬЮ – ИЛИ Я САМ ЗА НЕЙ ЯВЛЮСЬ!».

– Он требует свою простыню назад. Отдадим? – сдавленно спросил Филька.

– Зачем она ему?

– Ты же читала, он пишет: холодно в могиле. Что тут странного?

Анька недоверчиво шмыгнула своим всеведающим носиком:

– Это тебе не странно, а мне странно. Много ли тепла от простыни? Это же не одеяло, в конце концов... Ладно, все равно придется отдавать. Ты же не хочешь, чтобы к тебе притащился мертвец?

– Не хочу. У меня в комнате и без мертвецов барахло складывать некуда, – согласился Хитров. – А это значит, сегодняшнюю ночь нам тоже придется провести на кладбище.

– Только бы отстал, – сказала Анька.

4.

Определившись с планами, Филька проводил ее до остановки.

– В два ночи на вчерашнем месте – не забудь!

– Не забуду!.. Если опоздаю – жди. Значит, мои родители еще не легли. – Анька вскочила в автобус.

Автобус уезжал, громыхая, сотрясался на колдобинах, а в заднем его стекле рядом с большой белой табличкой с цифрой «9» Филька видел прыгающее близорукое лицо Аньки. Она сняла очки и теперь, без очков, была еще беззащитнее, еще дороже.

Когда автобус отъехал уже метров на двадцать и притормозил у светофора, Хитрову почудилось – ведь не мог же он это точно видеть на таком расстоянии, – что Анька поцеловала свою ладонь и подула на нее, посылая ему воздушный поцелуй.

Домой Филька не шел, а летел на крыльях счастья.

«У меня с ней сегодня свидание! Свидание!» – думал он. Но его восторженное настроение скоро увяло, едва Хитров сообразил, что свидание у него на кладбище, а третьим и четвертым его участниками будут черная простыня и Красноглазый мертвец...

Неизвестно даже, суждено ли им встретить завтрашний рассвет живыми, или с прокушенным горлом и выпитой кровью они будут лежать где-нибудь недалеко от разрытой могилы, накрытые черной простыней...

Едва оказавшись в комнате, Филька сразу обнаружил, что простыня исчезла. Он перерыл все, посмотрел под диваном, открыл шкаф, но поиски ничего не дали. Зловещая черная простыня пропала. Соляные фигурки все так же бессмысленно таращились на Хитрова прозрачными глазами и ничего не могли ему рассказать – да и вряд ли вообще что-то понимали, существуя в своем остановившемся мире...

Пронзенный внезапным подозрением, Филька бросился на кухню и облегченно перевел дух. Прабабушка была тут, живая и здоровая. Сидя за столом, она бойко рассматривала в лупу этикетку на курице.

– Уш больно тош-ш для бройлера-та, – бормотала она.

– Баб Надь, а баб Надь! Ты простыню не брала? – крикнул Филька.

Прабабушка перевела лупу с курицы на правнука. Потом снова на курицу – должно быть, курица была все же интереснее.

– Ась, милый? Какая дыня? Не пойму никак.

– Не дыня, простыня! Из моей комнаты!

– Чевось?

– Простыня, говорю, где? – потеряв терпение, крикнул Филька ей в ухо.

– Чего голосишь, будто таракан тебе за шкирку упал? Глухая я, что ли? – обиделась старушка. – Ты про простынь свою? Грязная ж она вся! Замочила я ее в тазике... Пуш-шай отмокнет. И шьют же такие...

Не дослушав, Филька метнулся в ванную. Черная простыня мокла в тазу под краном. Мальчик уже хотел схватить ее и отжать, но в последний миг отдернул руку.

Вода в тазу была алой...

Глава 4. РАЗРЫТАЯ МОГИЛА.

Однажды глобусоголовая девочка Зиночка нашла красный чемодан и принесла его домой. Чемодан был пустой, но на дне были зеленые пупырышки. Девочка Зиночка посадила в чемодан кошку и закрыла крышку. Когда она открыла крышку, кошки уже не было. «Странное явление! На ком бы еще испытать?» – подумала Зиночка и позвала младшего братика. – Коль, иди сюда! Залезь в чемодан! Братик залез в чемодан. Крышка захлопнулась, и братик исчез. Зиночка поняла, что это чемодан-пожиратель, и, позвав папу, все ему рассказала. Папа взял охотничье ружье, два кухонных ножа и полез в чемодан за братом. Чемодан захлопнулся и проглотил папу. Зиночка подождала папу до вечера, но он так и не вернулся. Тогда Зиночка взяла из кухни банку с молотым перцем и стала засыпать его чемодану в замки. Чемодан страшно раздулся и чихнул. Вначале он вычихнул кошку, потом маленького брата, а потом и папу с ружьем и двумя ножами. Вычихнув всех, он завертелся на одном углу и исчез... Правдивые истории про девочку Зиночку

1.

Филька притаился в кустарнике, не отрывая глаз от пролома в ветхом заборчике кладбища. Несколько раз ему казалось, что в проломе он видит широкое колеблющееся пятно – не то размазанный человеческий силуэт, не то причудливый лунный отблеск на влажных стволах.

Ночной парк был полон таинственных шорохов и скрипов. Земля клубилась прозрачной белой дымкой, отчего казалось, что между деревьями в немой невыразимой тоске скользят бесплотные призраки. Глухо, безнадежно кричала в отдалении неведомая птица. Кто-то шуршал, быстро пробегая, в кустарнике.

Кладбище было окутано многозначительной, сосущей тишиной. Все живое – если и было там что-то живое – отступило в страхе перед кем-то и чем-то, чье присутствие ощущалось, буквально висело в воздухе.

Анька опаздывала уже на полчаса. Лишь в половине третьего Филька услышал, как шуршат на аллее шины ее велосипеда. Около кладбищенской ограды Анька остановилась и, не слезая с велосипеда, стала озираться, оперевшись одной ногой. Спрятавшегося Хитрова она пока не видела. Иванова была в светлой дутой куртке с накинутым на голову и туго завязанным под подбородком капюшоном. Окутанная белой дымкой тумана, она сильно смахивала на современный вариант спортивного привидения.

– Эй! Призрак одинокого велосипедиста! – негромко окликнул ее мальчик.

Анька резко повернулась на его голос.

– Это ты, Филька? – спросила она нервно.

– Нет, я призрак одинокого хорошиста! Тридцать лет назад я потерял тут свой дневник, и до сих пор дух мой бродит и ищет его! – провыл Хитров.

– Я почти ничего не вижу в темноте. Еле доехала. У меня же очки минус семь, – с облегчением сказала Анька.

– Минус семь – это как?

– А так. Без очков с пяти шагов яблоко от груши не отличишь, а от человека только смазанные контуры остаются, – вызывающе, словно ожидая, что он засмеется, произнесла Анька.

Но Филька не засмеялся, хотя лишь теперь осознал, зачем Иванова носит такие телескопы. Раньше это его почему-то не занимало: ну носит и носит. Теперь же он ощутил, что его уважение к Ивановой возросло вдвое. Какую же храбрость нужно иметь этой хрупкой девочке, чтобы ночью одной ехать в лес на велосипеде, и куда – на кладбище, где Красноглазый палач мерзнет в могиле без своей простыни!!!

2.

Кладбище встретило их мертвой тишиной. Казалось, стук их сердец повисает в воздухе и, как удары набатного колокола, разносится между безмолвными могилами. Филька шел чуть впереди, держа в руке черную простыню. За ним, придерживая его за локоть, двигалась Анька. Старинные надгробия были покрыты тонкой белой изморозью. На некоторых из них виднелись следы птичьих и собачьих лап, но лишь следы: ни птиц, ни собак видно не было. Казалось, из живых на этом огромном кладбище только они двое, все же остальное безраздельно принадлежит царству смерти.

– Мы не заблудимся? – шепотом спросила Анька.

Говорить громко она не осмеливалась – и так казалось, их слова слышны повсюду и даже проникают под землю, где белеют в гробах давно погребенные кости.

– Все время прямо... Тш-ш! Пришли уже!

Филька свернул на узкую тропинку, ведущую между двумя рядами оградок. Вскоре впереди забелел знакомый обелиск. Плакальщица, согбенная все в той же неестественной, немного театральной позе, продолжала нести свой скорбный караул. Только теперь Хитров заметил, что край носа у нее отбит. Давно ли? Он не мог вспомнить, было ли так в прошлый раз.

Невольно он перевел взгляд дальше, где, окруженный с трех сторон разросшимся кустарником, лежал массивный необработанный камень с высеченными на нем страшными буквами. Казалось, те, кто хоронил палача, специально выбрали ему такое массивное надгробие, чтобы плотнее вдавить его в землю, исключить новое явление его миру.

Друзья подкрались ближе и остановились, притаившись в тени, отбрасываемой большим гранитным монументом, из которого, словно из тлена земли восставшие, рвались три оперные дивы с растрепанными каменными волосами. Схематично высеченный на нижней части монумента самолетный винт позволял судить об обстоятельствах их гибели.

Земля на могиле у палача оставалась нетронутой. Ямы, в которую Хитров угодил вчера, не было. Но что самое странное – исчез и след от ноги Петьки, который он оставил сегодня днем. Могила засосала его, как трясина засасывает свою добычу, и так же, как и трясина, разгладилась над ней...

Фильке это совсем не понравилось, и он предпочел держаться от оградки на почтительном расстоянии. Черная простыня в его руке слабо трепетала и то тянулась к могиле, то вяло обвисала.

– Смотри, все зарыто. Он не выходил еще, – с облегчением сказал Филька, надеясь про себя, что Красноглазый мертвец, писавший им грозные послания, останется в могиле. В конце концов, до рассвета оставалось всего несколько часов, а самый пик ночи уже минул. Не может же он выходить наружу каждую ночь? Или может?

Неожиданно Анька напряглась. Ее ладонь, привлекая внимание, скользнула по рукаву Филькиной куртки.

– Ты слышишь? Слышишь?

Мальчик честно прислушался.

– Не-а.

– А я слышу... Земля дрожит. Чавкает что-то, сопит, хрипит... Все ближе! Я боюсь!

Анька неотрывно, с почти физически ощущаемым ужасом смотрела на камень. Филька не обладал таким тонким слухом, но доверял тому, что слышала Иванова. У людей со слабым зрением все другие чувства – обоняние, слух – обостряются, словно спеша заполнить образовавшийся пробел.

Черная простыня слабо замерцала в темноте, потянулась к могиле всеми четырьмя своими краями. С каждым мгновением свечение ее усиливалось. Это выглядело так зловеще, что Филька готов был бросить ее, но внезапно понял, что не может разжать ладонь. Пальцы, вцепившиеся в простыню, больше ему не повиновались.

Мальчик ощущал, как простыня против его воли влечет его к могиле, притягивает к мертвой, словно из белого гипса вылепленной траве, под которой что-то чавкало, упорно продиралось наружу...

3.

– Помоги же! Да помоги! Меня притягивает! – полушепотом крикнул Филька, стремясь разжать пальцы.

Рука ему уже не принадлежала – начиная от локтя она была уже чужая. Затруднительно было сказать, то ли побелевшие костяшки пальцев сжимали теперь простыню, то ли простыня сама с потусторонней силой обвилась вокруг ладони...

– Нет! Не хочу!

Хитров едва узнал свой голос, осипший, истончившийся от страха. Он попытался пошевелить другой рукой, и ему почудилось, будто и другая рука тоже... нет, другая рука еще слушалась. Борясь с простыней, он рванулся назад и успел вцепиться свободной рукой в ограду ближайшего памятника.

Он ожидал сильного сопротивления, ожидал, что простыня потянет его, но она внезапно прекратила увлекать его к могиле и развернулась в воздухе, точно скатерть-самобранка...

«ПРОБИЛ ЧАС! СЕЙЧАС ВЫ УВИДИТЕ МЕНЯ!» – расползлась светящаяся зеленая надпись.

В следующий миг огромный гробовой камень, подминая траву, откатился в сторону. Земля на могиле провалилась – вначале в центре, а потом и по краям...

Анька дико завопила и, чтобы не видеть, закрыла ладонями стекла своих очков. Филька же, напротив, словно оцепенел и, находясь в этом странном скованном состоянии – полусна-полуяви, – не мог оторвать глаз от могилы. Он увидел, как из-под разверзнувшейся земли высунулась белая раздувшаяся рука со следами тления. Вслед за рукой показался потемневший саван и белое, круглое, как шар, лицо. Черты лица как-то сразу ускользнули, смазались из памяти. Он запомнил лишь устремленные на него красные неподвижные глаза, горевшие не злобой даже, а холодной как лед ненавистью...

Губы мертвеца чуть шевельнулись, но очень вяло, словно звук шел не из губ, а откуда-то еще.

– Верните мне мою простыню! Без нее я не могу спокойно спать в могиле! – просипел он.

Мертвец вырастал из могилы и становился все выше, все огромнее. Несмотря на то, что ноги все еще оставались под землей, его широкая, с синими ногтями рука, удлиняясь, как резиновая, потянулась к Фильке. Почти коснувшись его лица, рука вдруг круто пошла вниз и стала, причудливо изгибаясь, как никогда не изогнется рука живого человека, окружать мальчика кольцом.

– Отдай мне черную простыню! Отдай мне ее сам, или ляжешь со мной в узкую холодную могилу! – клокотал мертвец.

Его лицо было синим и раздутым изнутри, словно мяч, без единой морщинки, без единой прожилки. Но даже такое, упитанное, гладкое, оно было в десятки раз более отвратительным, чем все сочащиеся слизью монстры, которых показывают на экране. Не выдумкой, не режиссерской фантазией веяло от него, но могилой. Седые волосы словно прилипли ко лбу, огибая большую выпуклую бородавку, похожую на шлепок красного крема с торта. Зубы у мертвеца были мелкими, искрошенными и совсем не походили на ослепительно белые вампирские клыки, выскакивающие, как лезвие пружинного ножа. Но оттого они и были такими, что это были настоящие зубы – зубы реального, а не воображаемого мертвеца.

Сразу несколько мыслей, словно резиновые мячики, сталкиваясь и мешая друг другу, заметались в голове у Фильки. Нет, он не хочет в могилу! Зачем она ему вообще сдалась, эта черная простыня? И почему мертвец его не растерзает? Почему рука только обвивается вокруг, но не хватает? К чему угрожать, когда можно их убить? Зачем он вообще ввязался в эту историю? Дурацкий спор! Да отдать ему простыню – и дело с концом!

– Мне нужна простыня! Ты забрал мою простыню! Ты поплатишься за это! – настойчиво хрипел мертвый палач.

Его раздутое лицо надвигалось. Красные зрачки впивались мальчику в переносицу, лишая его воли. Мысли, и без того случайные, мечущиеся, все сильнее путались, смешивались, сливались в единственное желание: «Только бы поскорее все закончилось!».

– Забирай свою простыню и уходи! – непослушными губами вымолвил Филька.

– Не-ет! Нет! Не надо! – словно сквозь кирпичную стену услышал он крик Аньки Ивановой.

«Как – не надо? Почему? Зачем она нам? Все неприятности из-за нее», – расслабленно подумал Филька, чувствуя, что не может даже оглянуться на девочку: красные зрачки мертвеца, пустые и неподвижные внутри, не отпускали его.

– Дай! Дай ее сюда! – Мертвец нетерпеливо затрясся, протягивая ладони, но не смел отчего-то прикоснуться к самой простыне, словно что-то удерживало его на расстоянии.

– На!

Филька поднял руку с простыней и попытался разжать ее, но пальцы по-прежнему были как чужие.

– Не могу. Не... не получается. Бери ее сам, – пробормотал он.

Красноглазый мертвец качнул головой, едва не свалившейся от этого движения с его плеч.

– Скажи: «Я отдаю черную простыню своей волей!» – потребовал он.

– Я отдаю простыню... своей... – непослушным языком стал повторять Хитров.

– Дальше, дальше!

– Во...волей...

Филькины пальцы разжались. Черная простыня, выскользнув, развернулась в воздухе и медленно опустилась на плечи Красноглазому мертвецу. Мерзкий, похожий на бульканье смех склизкими брызгами разлетелся по кладбищу.

– Нет! – еще раз крикнула Анька.

– Да! – сказал мертвец. – ДА! Ты угадала, порождение крови и плоти. Пока простыня была у него, я ничего не мог вам сделать. Совсем ничего. Отнять же ее было не в моей власти. Но так было лишь до тех пор, пока не были произнесены слова, что он отдает ее по своей воле.

– Я же... я же говорила! Спорим, что говорила! – с болью воскликнула Анька.

«Поздно спорить... Какой я дурак!» – подумал Филька.

Мертвый палач кивнул, словно мог слышать его мысли.

– Точно, поздно... Теперь нас будет трое в могиле. А завтра мы пойдем в город, и все, кого мы встретим и в кого вопьются наши клыки, тоже станут мертвецами!.. Ржавая покорная кровь потечет в их жилах... Пора!

Палач протянул руки. Все произошло так быстро, что Филька не успел даже отпрыгнуть. Замерев, он видел, как ладони палача неощутимо проходят сквозь его тело и пальцы сжимаются, но не могут схватить его.

– Проклятье! Я опоздал. Скоро рассвет! – сказал мертвец. – Ну ничего! Завтра ночью мы снова встретимся. Я приду к вам сам.

Красноглазый палач шагнул к могиле и, завернувшись в простыню, стал медленно опускаться в нее. Яма сама собой засыпалась землей. Последней скрылась голова, но, даже когда и она исчезла, из-под плиты долго слышен был сиплый хохот.

Глава 5. ПОЖЕЛТЕВШИЕ СТРАНИЦЫ.

Девочка Зиночка нашла в лесу старый грузовик. В кузове грузовика лежал каменный склеп. Девочка Зиночка попыталась открыть его, но у нее ничего не получилось – крышка была слишком тяжелой. Тогда Зиночка нашла палку, просунула ее в трещину склепа и откинула крышку. Из склепа выпрыгнули три чудовища. – Я Мясоруб-Кровопийца! – закричал первый. – Я Душило-Потрошило! – закричал второй. – Я Душегуб-Людоед! – закричал третий. – Мы сожрем тебя! Выпьем твою кровь до капли! Обглодаем твои кости! – закричали все трое. – Хорошо, можете меня съесть, – сказала Зиночка. – Только одна маленькая просьба: нельзя ли меня съесть в детском садике? Мясоруб-Кровопийца, Душило-Потрошило и Душегуб-Людоед переглянулись. Они сообразили, что в садике должны быть еще дети, которых можно будет тоже слопать. – Мы согласны. Но как мы попадем в садик, чтобы нас никто не заметил? – Запросто. Превратитесь в три шоколадки, и я вас пронесу в кармане. Мясоруб-Кровопийца, Душило-Потрошило и Душегуб-Людоед превратились в шоколадки. Девочка Зиночка облизнулась. Она обожала шоколад... Правдивые истории про девочку Зиночку

1.

– Ржавая кровь... Как же я не догадался, что нельзя отдавать ему простыню? Ведь он даже не мог прикоснуться ко мне! Помнишь, рука его только обвивалась вокруг... И все эти могильные стоны. Он мог только пугать – и больше ничего! – в отчаянии воскликнул Филька.

Все полчаса, что они ехали на велосипедах от кладбища, он, не переставая ни на минуту, ругал себя. Каких только обидных наименований он себе не придумывал. «Пупырчатый бабуин» из них было самым безобидным.

Анька Иванова все больше отмалчивалась, не защищая Фильку от самого себя, на что Хитров втайне надеялся. Не исключено, что происходило это оттого, что все ее внимание целиком поглощено было разбухшей лесной дорогой, по которой велосипеды то и дело пробуксовывали, а руль норовил, на колдобине ускользнув из рук, сбросить седока прямо в жижу.

«Значит, силу мертвецу дает простыня. Должно быть, это из-за нее палач столько времени невредимым пролежал в могиле. Простыня делает его вечным, могучим, бессмертным. Но почему?» – пыталась и не могла понять Анька.

Одна эта мысль, наряду со стремлением не слететь с размокшей аллеи, и занимала ее всю дорогу.

Не переставая награждать себя нелестными эпитетами, Филька проводил ее до подъезда и помог втащить велосипед в лифт.

– Ах я, банка с тухлыми помидорами! Червяк, завязанный морским узлом! Бесхвостый кот! Дохлый осел! Старая тумбочка! Мозоль на пятке у милиционера! – бубнил он, почти не глядя на Аньку.

– Тук-тук! К вам можно? – Иванова постучала костяшками пальцев его по лбу.

– Можно-то можно. Только там, куда ты стучишь, все равно ничего нет. И не было никогда, – хмуро отозвался Филька, все еще настроенный на самоуничижительный лад.

– Значит, так: сегодня суббота. В школу не надо. Давай отоспимся и часа в два-три встретимся, – сказала Анька.

У нее уже слипались глаза: вторая бессонная ночь, проведенная в таком расчудесном месте, как кладбище, давала себя знать. Ей вдруг стало все равно – попадут они следующей ночью в цепкие тонкие руки мертвого палача или не попадут. Осталось только одно желание – закрыть глаза и заснуть...

Оставив велосипед в общей на три квартиры прихожей, Анька скользнула в коридор, а оттуда в свою комнату. Свет повсюду был потушен, стало быть, родители ее не хватились.

Раздевшись, Иванова юркнула под одеяло и закрыла глаза. Проваливаясь в сон, она продолжала видеть расплывшиеся черты палача и его седую, прилипшую к влажному лбу челку, огибавшую жирную бородавку...

Тем временем, оставив велосипед в гараже, Филька скользнул в подъезд и повернул в замке ключ. Увидев в освещенном коридоре массивный силуэт, он вначале испуганно отшатнулся и лишь потом узнал прабабушку Надю. Она стояла, подбоченившись, и сурово смотрела на него.

– Ты где был? – спросила прабабушка Надя.

Филька что-то пробормотал, уверенный, что его таки застукали. Неужели еще и с родителями объясняться? Тоска затопила его. Однако прабабушка Надя поняла его бормотание по-своему.

– Молодец! Утренняя пробежка – вот что дает человеку бодрость, свежесть и долголетие! Ничего не может быть лучше, чем пробежка на рассвете! – тведым и громким голосом сказала прабабушка и, погладив Фильку по голове, отправилась к себе.

Ее посвежевший правнук с усилием подтащился к кровати и, не раздеваясь, упал на нее лицом вниз. «Пустоголовый барабан! Пробежка на рассвете!» – сказал он себе и заснул.

2.

Первым, кого увидел Филька, когда проснулся, был Петька. Мокренко сидел рядом в кресле и, морща лоб, что-то сосредоточенно читал. Это «что-то» было отпечатано на двух смятых листах и, вероятнее всего, являлось ксероксом, который долго и неаккуратно таскали в кармане.

– Дрых? – снисходительно поинтересовался Петька, отрываясь от чтения.

– Чего? – спросонья не сразу сообразив, о чем он, переспросил Филька. А когда понял, то подумал: чего спрашивать, когда и так видно.

– А я вот в библиотеке был, в той, в нашей. Вот отксерил кое-что, – с особым таинственным выражением сказал Мокренко.

Филька мигом проснулся. Петька Мокренко и библиотека – это уже само по себе была нелепица, несопоставимые понятия, вроде как «пожарная машина» и «гриб-мухомор». Однако зачем-то пошел же он туда, чем в очередной раз явил миру, что на свете всегда есть место чуду.

– Продолжаю... – сказал Мокренко. – Мы пошли в архив и стали смотреть городские газеты за 1906 год. «Губернские ведомости» – вот как она называлась. Желтенькие такие листки, выцветшие. Буквы так стиснуты, что и не прочитаешь толком, фотографий нет, карикатур нет, и всюду эти... как их там... твердые знаки, короче. Ну да ладно, это побоку... Мы пролистали «Ведомости» – штук, наверное, тридцать, пока наконец не наткнулись на одну заметку. Потом пролистали еще газет двадцать – и там нашли еще статеечку по тому же вопросу... – Петька интригующе замолчал и взмахнул своими ксероксами.

Филька терпеливо ждал продолжения.

– Погоди... А ты объяснял библиотекарше, зачем это тебе? – с внезапным подозрением спросил он.

– Не-а, – отмахнулся Петька. – Разве о таком говорят? Взрослые – они во все это не верят. Им пока втолкуешь, из ушей пар повалит.

– А она не спрашивала?

– Спрашивала. Но я сказал: типа, гуляли с другом по кладбищу и увидели камень. Стало интересно, почему такая надпись, заспорили, вот я и пришел выяснять, – сказал Петька, очень довольный своей хитростью. – Так вот... типа, в нашем городе в начале двадцатого века жил один репортер, Федор Шампанеев. Мне про него библиотекарша рассказывала: куча детей, жена больная, теща тоже... не то чтобы больная, но целыми днями на печи сидит и глазами поочередно мигает – то правым, то левым. Так вот, чтобы всю эту ораву прокормить, он целыми днями бегал по городу – брал интервью, писал заметки, статьи, репортажи – почти что один делал всю газету. Фигура всему городу известная – сам тощий, любопытный, длинноногий, на язык острый как бритва. Например, нужна ему мука или там масло – он идет к лавочнику и говорит: давай, я напишу, мол, какая у тебя отличная лавка, чтобы все к тебе ходили покупать, а ты за это мне муки дашь, масла или там еще чего-нибудь.

– А если лавочник не давал? Ну говорил, скажем: «Иди отсюда, не надо про меня писать!».

– «Хорошо, – говорил Шампанеев. – Я ухожу. Не надо, так и не надо». Он уходил, а на другой день в газете появлялась заметка: что, мол, в лавке Прохорова тухлыми продуктами торгуют и вообще – холеру подхватить плевое дело... Обыватели пугались и в эту лавку больше не ходили, по другой стороне улицы ее огибали. Лавочник начинал нести жуткие убытки и рвал на себе волосы, если они еще были, что прогнал репортера. Еще день-два, и он бросался к Шампанееву с подарками, только чтобы тот написал опровержение.

– Ну и жулик же был этот Шампанеев!

– Почему жулик? Вообще, да, жулик, но ведь и лавочник-то тоже был тот еще жук, а у Шампанеева полный дом детей – всех кормить надо, а сам он бедный. Дом в три окна и три пары сапог на семь человек. Библиотекарша говорит: он был очень хороший журналист, с крепким пером, дотошный: если мы что-то теперь и знаем о городской жизни того времни – так только потому, что он написал.

– И про смерть палача у него тоже есть? – взволнованно спросил Филька.

– А то как же... Вот смотри... – Мокренко схватил один из ксероксов и вначале сам стал сбивчиво читать, а потом ограничился тем, что просто сунул Хитрову бумажку.

«<МI>Сегодня на ...вском кладбище хоронили утонувшего три дня назад в реке Мыльце мещанина Антипа Ф., больше известного в городе как Кат, или Палач. Долгое время мещанин Антип Ф., являвшийся уроженцем нашего города, исполнял обязанности палача в екатеринбургском остроге. Но однажды случилось так, что он казнил безвинного чиновника П., которому на другой день привезено было высочайшее помилование.<W0>

После этого случая Антип был отставлен отсвоей должности без сохранения пенсиона и вернулся в наш город...

<МI>По слухам, сама смерть Антипа Ф. произошла при обстоятельствах самых загадочных. Что заставило его среди ночи оказаться на старом мосту через Мыльню, в сваях которого и было найдено впоследствии его тело, до сих пор неизвестно. Другой необъяснимой подробностью, которую пытается теперь разгадать назначенный губернатором следователь г-н Тетерин, является то, что вокруг шеи палача обмотана была истрепанная веревка, служившая ему некогда для исполнения приговоров суда...<W0>

По решению городской думы похоронен он был на казенный счет, причем на могиле его водружен был камень с надписью «1906. Для многих ты был смертью, теперь же смерть сама к тебе пришла». Надпись эта, сочиненная учителем словесности Первой Гимназии Феликсом Запятыкиным, выразила привычное неодобрительное отношение общества к палачам, которые являются в некотором роде<МU!^!X!O!A!> исполнителями общественной воли. Другими словами, не палачи подписывают приговоры, но лишь делают то, что им предписано. Однако Антип Ф. был особенным палачом и, по свидетельству людей, знавших его, не раз говорил, что душегубство доставляло ему удовольствие.<W0>

<МI>Присутствовавший на похоронах мещанина его брат Андрей припомнил в разговоре с вашим покорным слугой, что незадолго перед своей гибелью Антип говорил ему следующее: «Когда я умру, положи со мной в могилу то, что лежит у меня в сундуке». Когда же Антип был найден мертвым, брат его <W0>поспешил открыть сундук, надеясь, что там окажутся деньги, но не нашел ничего, кроме черной простыни, которая и была положена в гроб...»<I*>

– Вот она, простыня! – воскликнул Филька. – Вот она! Ты видел?

– А то как же... Удивил негра жареным бананом! – снисходительно хмыкнул Петька. Еще бы – ведь это был его трофей.

– А вторая заметка? Что в ней? – вспомнил Хитров.

Мокренко, мигом став серьезным, сунул ему второй ксерокс.

«Пару дней уж тому, как со мной произошло презабавное событие, которое я не могу не поведать почтенным читателям.Начну обо всем по порядку, ибо лучше порядка может быть только дисциплина, как говаривал некогда покойный исправник Подковырлов. Итак, во втором часу ночи я возвращался с поминок по купцу Ятрилову, скончавшемуся девять дней назад то ли от неумеренного поглощения<МU!^!X!O!A!> блинов, то ли от апоплексического удара. Путь мой пролегал мимо кладбища. Неожиданно из ворот выскочил сторож, отставной унтер Бубнов, и бросился ко мне, крича, что только что видел мертвеца.<W0>

«Ты пьян, братец! – отвечал я. – Разве дело кладбищенскому сторожу бояться мертвецов?».

<МI>«Ах, ваше благородие, – отвечал сторож, крепко держа меня за рукав. – Вы не сумлевайтесь: я на трех войнах был, всякого перевидал. Тех мертвецов, что в земле лежат, правильных то бишь, я нисколько не боюсь. Мне другие мертвецы страшны, непутевые, те, что из могил своих выходят».<W0>

«Разве такое может быть?» – удивился я.

«Еще как может!» – отвечал сторож.

<МI>Около получаса назад он, как и полагается ему по должности, обходил кладбище, проверяя, нет ли где какого непорядка. Внезапно в дальней части кладбища он заметил слабый отблеск огня и, сжимая палку, храбро бросился туда, решив, что это бродяги воруют с могил венки. Подбежав, унтер увидел, что свечение – ровное, зеленоватое – исходит от могилы недавно похороненного палача. Потом, по словам сторожа, могила разверзлась и из нее поднялась голова покойного, а следом за ней выбрался и весь мертвец, не имевший на своем раздавшемся вширь и даже пополневшем лице никаких следов тления.<W0>

Сторож в испуге закричал и осенил себя крестным знамением. Едва он завершил крест, как мертвец, направившийся было к нему, заслонил рукой глаза и словно перестал его видеть, а только вслепую шарил руками совсем близко от замершего в ужасе унтера.

Наконец мертвец прекратил свои поиски и, извергая проклятия, громко возгласил четырежды:

«Ржавая кровь! Сто раз пожалеет тот, кто возьмет у меня черную простыню, а после вернет мне ее! Пусть же ведает неразумный, что ничто на свете меня не остановит: ни кол, ни трясина, ни железный гроб – кроме одного, чего никто не ведает!».

Вслед за тем мертвец набросил себе на плечи простыню, дважды провернулся на одном месте и исчез. Сторож же без памяти бросился бежать и бежал, пока не налетел на меня.

Успокоив сторожа, я расспросил его, как ближе пройти к могиле. Унтер наотрез отказался сопровождать меня и лишь после пошел, держась на почтительном отдалении. Могилу палача я нашел зарытой и совершенно в том же состоянии, в котором она была в день похорон. Унтер клялся и божился, что видел ее разрытой, после же признался, что был в тот час немного навеселе, так как погулял пред тем на именинах у кума.

Sic! Так и распространяются в народе глупые предрассудки!».

3.

Филька долго не мог опомниться. Раз за разом он перечитывал обе заметки, но все равно ему продолжало казаться, что было нечто такое, что он пропустил. Нечто очень важное, промелькнувшее где-то в тексте.

– Ты читал? Там что-то было... Что-то... – Филька не смог выразить это словами и лишь зашевелил пальцами в неопределенном, но мучительном усилии.

– А, знаю! «Сто раз пожалеет тот, кто возьмет у меня черную простыню, а после вернет мне ее», – сказал Мокренко. – Но ты же не вернул ему простыню? Она же у тебя?<MI>

Хитров медленно поднял на него глаза. Все, что произошло ночью, успело уже изгладиться из его памяти, а теперь вдруг вспыхнуло, и он осознал весь ужас их положения. По его изменившемуся лицу Петька понял, что произошло нечто, чего изменить уже нельзя, но что ему, Петьке, пока неизвестно.

– Отдал? Отдал? – повторил он пугливым полушепотом.

– Сегодня ночью. Думаешь, отчего я так долго спал? – сказал Филька.

– Но зачем?

– Зачем, зачем... Откуда я знал? На простыне буквы всякие появлялись. Вода в тазике в кровь превратилась, и потом – эти статуэтки... Мы с Анькой подумали: отдадим – и все закончится. Он упрется к себе в могилу – и конец.

– И вы поверили мертвецу?

– А что нам оставалось делать? Поверили. Даже пожалели его: мол, в гробу ему лежать зябко. Теперь простыня у него.

Петька вскочил и в волнении забегал по комнате.

– Чайники! Ах вы, чайники лопоухие, вареники всмятку! Что же вы меня не спросили? – восклицал он.

– Можно подумать, ты вчера знал!

– Не знал, – согласился Петька. – Но я по натуре прижимистый. Если ко мне что в руки попадает, я уже не отдаю. Ко мне мертвец хоть сколько подкатывай – ничего бы я ему не отдал! Говорил бы, типа, потерял или завтра отдам. Ну а «завтра», как известно, никогда не наступает, потому что, когда оно наступит, это будет уже не «завтра», а «сегодня».

– Да уж знаю за тобой такую привычку. Ты все, что должен, прощаешь, – буркнул Филька, вспоминая, сколько его книг, кассет и вообще всякого барахла навечно кануло в бездонном столе у его прижимистого приятеля.

– И что теперь? Что сказал вам палач? – спросил вдруг Мокренко.

– Ничего хорошего. Намекнул довольно прозрачно, что припрется к нам этой ночью.

Губы у Петьки запрыгали.

– Зачем припрется?

– Да уж не на компьютере играть... Ах я, мусорный контейнер, тухлая яичница!

Филька снова начал было изобретать для себя подходящие наименования, но вовремя спохватился. Причем спохватился сразу по двум причинам: во-первых, от этого все равно не было бы толку, во-вторых, болтливый Мокренко мог кому-нибудь ляпнуть, что, мол, Хитров сам признавался, что он тухлая яичница, мусорный контейнер или шнурок от ботинка...

– Шнурок... – зачем-то повторил Филька это внезапно пришедшее ему в голову слово. – Шнурок!

– Ты чего? Какой шнурок? У тебя температуры нет?

– Может, и есть, а то чего бы этот шнурок у меня в голове все время вертелся? – сказал Филька.

– Да ладно тебе. Забудь ты об этом шнурке. Лучше давай думать, что мы сегодня ночью будем делать, когда этот мертвец за нами явится? Ты же слышал: ему ничего не страшно – ни кол, ни железный гроб – вообще ничего.

– Такого не может быть, чтобы ничего... Чего-то он все-таки боится. Есть нечто, от чего не спасет его даже черная простыня! – серьезно сказал Филька.

Он еще раз взглянул на смятые ксероксы, потом случайно скользнул взглядом по электрическому шнуру лампы и вдруг – все великие прозрения всегда случаются вдруг – закричал:

– Я понял! Понял! Веревка палача! Его веревка – та, что была у него на шее, когда он погиб! Если бы мы могли ее найти!

– Но почему веревка?

– Как ты не понимаешь, темный ты человек! На этой веревке был удавлен безвинный!

Глава 6. ВЕРЕВКА ПАЛАЧА.

Девочка Зиночка пошла собирать грибы, но грибов ей почему-то не попадалось. Тогда она набрала полную корзину камней и стала швырять их в бо-лото. Внезапно со дна поднялся и лопнул большой пузырь воздуха. За ним еще один, еще. Бурление усилилось. Раздвигая ряску, на поверхность вынырнул черный угол полированного гроба с прилипшей к нему тиной и улитками. Из гроба выскочил Желтый скелет. – Ты меня разбудила! За это полезай в мой гроб и лежи тут вместо меня. Я же пойду бродить по свету и убивать людей! – сказал он. – Хорошо, – сказала Зиночка. – Только выпей, пожалуйста, вначале болото, а то я лягушек боюсь. – Глупая девчонка! Ладно, будь по-твоему! Скелет расхохотался и стал пить воду из болота. Он пил, пил, а вода тут же вытекала у него из глазниц и из ребер. Скелет снова глотал ее, а она снова вытекала. – А ты снизу пей! – посоветовала Зиночка. – Ляг на дно болота – вода сама тебе в рот и затечет! Только камней в гроб набери – потом все равно посуху выберешься. Скелет набрал в гроб камней и пошел ко дну – пить болото, да только и остался навечно на дне. Зиночка же пошла домой, размышляя о лягушках, превратностях судьбы и туповатом скелете. Правдивые истории про девочку Зиночку

1.

– Ну вы и суслики! И где нам отыскивать эту веревку? Сто лет уж прошло! – выпалила Анька. Едва она приехала, как ее мигом ввели в курс дела.

Видимо, Иванова проснулась не так давно, еще позже Фильки, потому как и теперь еще продолжала то и дело зевать. Зевки ее были столь заразительны, что Мокренко с Хитровым зевали вслед за ней. «И почему когда кто-то зевает – все зевают; а когда кто-то чихает – все чихают?» – думал Филька, давно уже сделавший это поразившее его открытие.

– В каждом городе есть, типа, место, где хранятся «вещдоки», – вдруг сказал Мокренко.

– Какие еще «вещдоки»?

– Вещевые, то есть вещественные доказательства. Типа, то, что было найдено на месте преступления и может помочь его раскрытию... Вот только где у нас в городе это место и пустят ли нас туда? Эй, ты куда? – воскликнул Петька, увидев, как Филька вскакивает.

– Я сейчас! Сейчас узнаю!

Не теряя времени, Филька бросился к телефону и позвонил своему деду – единственному человеку, который, как ему представлялось, знал все на свете. У Хитрова-деда было еще одно неоценимое свойство. Он никогда не задавал лишних вопросов: что да зачем. Не то чтобы он совсем был нелюбопытен – просто, как настоящий мужчина, уважал чужое право на секрет.

Дед, видимо, смотрел футбол, потому что, как фон разговора, долетали то монотонное бормотание комментатора, то подобные морскому шторму крики болельщиков.

– Ну давай отвечу, только по-быстрому. Два гола уж нашим вколотили, они все ушами прохлопали... – недовольно проворчал дед. – Нет, так долго вещдоки не хранятся. Лет тридцать, да и то самые важные. Остальные и того меньше... Куда мяч повел, балбес? Пасуй, тебе говорят! Во-во, молодец... Сто лет? До революции, что ль, еще? Ну ты загнул! Не-а, в архиве смотреть бесполезно – их десять раз уж почистили, да и кто вас туда пустит, в архив? Загляни, что ли, в музей... Там, кажется, выставка была по следственному делу. Видел я ее как-то... Нет, что делает, ротозей, что делает! Зачем ты его вообще взял? Ах ты, шляпа с ручкой! – закричал вдруг дед, но это относилось уже явно не к Фильке.

– Ну, что твой дед сказал? – нетерпеливо спросил Мокренко, маячивший рядом во все время разговора.

– Сказал, что ты шляпа с ручкой! – серьезно ответил ему Хитров.

Челюсть у Петьки отвисла. Соображал он медленно, и его явно поставило в тупик, зачем шляпе может понадобиться ручка.

– Какая шляпа? – забормотал он, но Филька уже бросился к дверям.

Музей был их последним шансом. Скоро наступит ночь, и тогда на старом кладбище под бесформенным надгробием со страшной надписью разверзнется земля.

Едва Хитров об этом подумал, как в ушах у него сам собой зазвучал булькающий хохот Красноглазого мертвеца...

2.

Музей был еще открыт, когда, соскочив с автобуса, они подбежали к входу. Путь им преградила контролерша, похожая на льва, плохо прирученного, но завитого бигудями.

– Стоп, молодые люди! А билеты?

Это несложное требование ввело «молодых людей» в замешательство. Молодой человек Филька посмотрел на молодого человека Петьку, а тот в свою очередь уставился на Аньку.

Поиски по карманам ничего не принесли. У Хитрова с Анькой на двоих нашлось только девять рублей и еще две монетки по десять копеек. Каждый же билет стоил десять рублей – так что не наскребалось даже на один. У Петьки же, по его словам, вообще ничего не было.

– У меня, типа, карманы зашиты, чтоб я руки не совал! – смущенно пояснил он.

– Что, у вас вообще денег нет? А как же вы из дому вышли? – спросила контролерша.

– Так и вышли: ногами, – ответил Филька, соображая, что если они сейчас поедут домой, то наверняка не успеют вернуться до закрытия музея. Положение было аховое. С одной стороны, контролерша возвышалась точно неприступный бастион, с другой – поджимало время, а с третьей – ждал в земле своего часа мертвый палач.

– Эх вы, тетенька! – жалобно шмыгнул носом Мокренко. – Я, можно сказать, первый раз в жизни захотел, типа, к культуре приобщиться, а теперь не приобщусь.

– Билеты потому что надо покупать! – непреклонно заявила женщина-львица, особенно напирая на потому что.

– А без билетов? – спросила Анька.

– Без билетов не пущу. Не положено.

Петька Мокренко высоко вскинул голову. Подбородок у него задрожал мелкой благородной дрожью.

– Ладно, – сказал он глухо. – Не пускайте! Не пускайте меня! Не надо меня пускать!.. Только знаете, что я сейчас сделаю? Я сейчас выйду на улицу и у кого-нибудь украду, потому что у меня нет денег. Нигде нет. И дома нет. Меня схватят и посадят в тюрьму. И пусть хватают, потому что не я, а вы... вы во всем будете виноваты! Из-за вас жизнь моя пойдет насмарку! И тогда... тогда вам будет стыдно...

Подбородок Мокренко задергался еще сильнее. Зубы запрыгали чечетку, и слеза – прозрачная слеза невинного ребенка – пробежала по его бледной щеке. Петька стер ее и негнущимися шагами направился к остановке. Определенно, воровать и попадать в неволю.

Филька и Анька Иванова в растерянности побежали за ним. Они никак не ожидали от толстого Мокренко такой глубины переживаний.

Но тут, чего совершенно нельзя было ожидать, львиное сердце растаяло. Неприступный бастион рухнул, и контролерша, пыхтя, догнала их.

– Нечего на жалость давить. Марш без билетов, небось музей не рассыплется, – проворчала она.

Филька не поверил своим ушам:

– Вы нас пускаете?

– Только если увижу, что бумажки бросаете... – Львице неловко уже было, что она разжалобилась.

– Вы не думайте: вы не увидите! – встрепенулся обрадованный Филька.

– Что?! – нахмурилась контролерша.

– То есть я хотел сказать: мы не будем их бросать, – поспешил поправиться Хитров.

Все втроем – включая безутешного Петьку – приятели проскочили мимо растроганного бастиона и оттуда – по лестнице – устремились в прохладные, пахнущие вымытыми полами и пыльными шторами залы музея.

Тут Хитров остановился и недоверчиво уставился на Петьку. Он чувствовал себя сбитым с толку.

– Ты того... здорово, конечно, что нас впустили... но ты правда собирался воровать?

Мокренко застенчиво зарделся. На пухлых щеках у него появились две ямки, подобные тому, как если бы кто-то слишком крепко сдавил помидор пальцами.

– А то как же! Само собой! Вот, уже украл! – Петька сунул руку в якобы зашитый карман и вынул оттуда целых пятьдесят рублей одной бумажкой.

– Так у тебя были деньги! Ах ты, жук! Лампа с ушами! – набросился на него Филька. Только теперь ему стало ясно, почему Мокренко играл так убедительно: ему просто было жалко платить за вход.

– А если бы нас не пустили, заплатил бы? – спросила Анька.

Петька таинственно промолчал, оставив этот вопрос без ответа.

3.

Основные залы музея они пробежали за считаные минуты, не задерживаясь ни у картин, ни у прялок, ни даже у треуголки самого Наполеона.

Единственным предметом, который привлек внимание Фильки, был здоровенный ржавый арбалет. Хитров подумал, что весьма неплохо было бы засадить из такого в Красноглазого мертвеца. Вот только из музея его не утянешь, да и видок у арбалета неважный. Развалится еще до выстрела.

– А где здесь всякие вещдоки? Веревки, ну и так далее? – обратился Филька к старушке, читавшей на стуле газету.

– По лестнице наверх, – не удивляясь дурацкому вопросу, пояснила дежурная.

Пока она отвечала, Анька запустила глаза в ее газету. Ей стало любопытно, про что могут читать музейные старушки, которых целыми днями окружает сплошная культура, и ничего, кроме культуры. Оказалось, что музейных старушек интересует высадка помидоров в открытый грунт.

Выставка на третьем этаже оказалась совсем небольшой. Блеклая афишка на дверях зала гласила: «ЖУТКИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ совместно с рег. упр. МВД и ФСБ».

– Как это – «преступления совместно с МВД»? Кто их совершает-то? – удивленно заморгал Петька.

– Спорю, точка стерлась. Спорим? – загорелась Анька.

Хитров спорить не стал, слишком хорошо зная, к чему это приводит. Он поспешил пройти в зал.

– Ты смотри там, я там, а ты прямо! – шепнул Филька и быстро пошел по правому краю, вглядываясь в витрины. С каждой секундой он все больше убеждался, что того, что им нужно, в зале нет.

Большую часть выставки занимали стенды со скучными документами. Изредка попадались кожаные папки, дарственные «маузеры» и фуражки с потрескавшимися козырьками, принадлежавшие знаменитым чекистам. Пару раз мелькали микрофильмы, отнятые у шпионов. На микрофильмах, как сообщалось в пояснениях, были засняты секретные чертежи, сделанные на местном оборонном заводе.

Дойдя до конца зала, Филька повернул и подошел к Петьке с Анькой. Еще издали он понял, что они тоже ничего не нашли. Все втроем они остановились в растерянности, осознавая, что это конец. Их последняя надежда, надежда почти авантюрная, рухнула.

– Ну как? – на всякий случай спросил Филька.

– Никак, – ответила Анька.

– И у меня никак. Все пропало. Тут ее нет. Все пере... перепропало, – образовав новое слово и даже не заметив этого, сказал Мокренко.

Трагизм в его голосе был куда меньше выражен, чем в прошлый раз – с контролершей, – из чего Филька заключил, что расстроился Петька по-настоящему.

– Пошли отсюда, – тихо сказал Хитров.

Он двинулся к дверям, как вдруг заметил, что Анька, шедшая рядом, отстала и, повернув голову, смотрит в угол мимо стеклянных витрин.

Филька остановился. Сердце у него забилось в странном предощущении того, что сейчас что-то произойдет.

Анька смотрела на неприметный стенд в самом дальнем углу зала, который прежде они не заметили, так как он стоял совсем рядом с пожарным стеклянным шкафом и был принят ими за его часть. Ну разве это не ирония судьбы, что обнаружила его именно она – полуслепая Анька в своих очках-телескопах!

Веревка палача висела на стенде над стеклянной витриной. Это была потемневшая, не очень толстая, но прочная на вид веревка, завязанная каким-то особым жутким узлом, образующим петлю.

Медленно, очень медленно они подошли к веревке, грозно манившей их из своего угла. Филька сглотнул, представив себе, что испытывал человек, которому эта веревка обвивала шею...

– Это она. Давай! Я отвлеку дежурную! – шепнула ему Анька.

Филька кивнул, показывая, что готов. При одной мысли, что ему надо будет сейчас прикоснуться к веревке, на которой когда-то висел удавленник, ладони у него стали липкими.

Иванова обогнула стенд.

– Мы тут поспорили, бывает ли в музеях обеденный перерыв, – услышал Хитров ее громкий голос, обращавшийся к дежурной по залу.

Филька быстро вытащил из-под свитера толстую бельевую веревку, закрученную узлом. Прежде чем прикоснуться к той, что на стенде, он мгновение помедлил – для этого требовалось набраться мужества, тем более что ему почудилось, будто край веревки слегка шевельнулся...

Через минуту подмена была благополучно завершена. Со своим жутким трофеем под мышкой Хитров спустился по лестнице и вышел из музея, шустро прошмыгнув мимо контролерши.

Филькина мама весьма удивилась бы, узнав, что ее пропавшая с балкона бельевая веревка отныне фигурирует как «Реальное орудие совершения казни конца XIX – нач. XX в. Из собрания вещдоков».

Глава 7. ПЕТЛЯ ДЛЯ ТРОИХ.

На сковородке в аду каждый печется за себя. Житейское наблюдение Как-то ночью на балкон к девочке Зиночке опустилась ступа, и в комнату вошла сухая лысая старуха с зелеными губами. – Я тетка Чума! Я дышу на людей, и они умирают! Теперь пробил твой час! Отвечай, как тебя зовут? – Очень приятно! А я девочка Зиночка! – вежливо сказала Зиночка. Услышав это имя, Чума заслонилась обеими ру-ками. – Девочка Зиночка! Та самая девочка Зиночка, что прогнала Скелета-Душителя! Прикончила Мертвеца-быстрохода и обхитрила Мертвеца-борца! Утопила в болоте Желтого скелета! Я боюсь! – заверещала тетка Чума. От ужаса она дохнула на саму себя и рассыпалась. Правдивые истории про девочку Зиночку

1.

– У Кати!.. Мам, да я десять раз тебе уже говорила! Мы поедем к Кате на дачу... Катя, я и еще три девочки. Нет, и мама ее тоже... На одну ночь... Да куда ты позвонишь на дачу? У них там телефона нету, и сотового тоже... Ну все, все, пока, целую! – Положив трубку, Анька глубоко вздохнула.

Битых десять минут она уговаривала маму отпустить ее. Наконец победа была одержана, но какой ценой. Иванова-младшая после беседы с Ивановой-старшей была выжата как мочалка.

– «Катя, я и еще три девочки!» – хихикнул Мокренко. – Слышь, Хитров, ты теперь Катя.

– Запросто: я Катя, а ты «три девочки». В одну тебе никак не уложиться по габаритам. – Филька похлопал Петьку по животу.

– Бедная, бедная моя мама... Знала бы она, кто заявится к ее дочке сегодня в полночь... – пробормотала Анька.

– А твои родители, Филь? Они не проснутся? – спросил Петька.

– Сегодня же суббота. Значит, они уже поехали в деревню. Там банька, а отец завтра на рыбалку пойдет. С нами только прабабушка Надя ночует. Но она так крепко спит, что ее не расшевелишь. К тому же она еще и глухая.

– Полный комплект достоинств, – вставила Анька.

Но этой шутки Филька не оценил. К своей прабабушке он относился трепетно.

– Да, ты совершенно права, Иванова! Полный комплект достоинств! – убежденно сказал он.

2.

Едва оказавшись в своей комнате, Филька поспешил вытряхнуть из-под свитера веревку. Всю дорогу ему чудилось, что она, извиваясь, как змея, старается плотнее прижаться к его туловищу. Даже отделенный от веревки рубашкой, он ощущал ее леденящий холод.

– Положи ее на кровать! Отодвинься – дай глянуть! – стал командовать Петька.

– Ага, на кровать! Держи карман шире! На свою клади, умник! – отталкивая его, огрызнулся Филька.

Растрепанная потемневшая веревка казалась ему омерзительной. Уж где-где, а на своей кровати он не желал ее видеть. И как он только мог нести ее под рубашкой? А с другой стороны, был ли у него выход? Ведь эта веревка – единственное, что защищало от мертвеца. Если она не поможет, то вскоре они сами станут живыми мертвецами, и ржавая отравленная кровь потечет по их жилам, заставляя их вцепляться зубами и отравлять других жителей города.

– Это та самая? – полушепотом спросила Анька. Она не договорила, но Филька понял вопрос верно. Анька спрашивала: та ли это самая веревка, которую нашли на шее у утонувшего палача?

– Скорей всего да.

– Но там же не было на табличке написано, что это та самая веревка. И про палача ничего не было. Может, это веревка другого палача? Или просто веревка, на которой кто-то повесился.

– А вот этого я не знаю, – сказал Филька. – Но все равно другого выхода у нас нет. И потом, мне почему-то кажется, что это она и есть.

Анька быстро подалась вперед. В глазах у нее мелькнул привычный спорщицкий огонек, но сразу же погас. Должно быть, Иванова вовремя сообразила, что для всех будет лучше, если этот спор выиграет Филька.

– Но почему тебе так кажется? Почему? – только и спросила она.

– Потому что я ее нес, – с особым выражением ответил Хитров, не вдаваясь в иные подробности.

– А как мы накинем ее на вашего Красноглазого? – спросил Мокренко. – Лично меня того... не слишком тянет... Может, просто, типа, вывесим ее на дверях, чтобы не совался?

Хитров взглянул на Петьку без особого восхищения:

– Погоди, все не так просто! Нельзя показывать мертвецу веревку. Если палач поймет, что она у нас, раньше времени, то знаешь, чего будет?

– Чего будет?

– Вот и хорошо, что не знаешь: тебе же и лучше. Разорвет ее, сожжет огненным дыханием или просто провернется два раза, обернется в черную простыню и исчезнет, а потом появится, когда мы его не ждем.

– А как же тогда?

– Погоди. Сейчас соображу... – Филька оглядел комнату.

До чего же просто все всегда придумывается в фильмах ужасов – и проваливающиеся стулья, и чаны с кислотой, и тигры, выскакивающие из стенного шкафа, и развешанные на стенах двуручные мечи. Куда как сложнее устроить засаду в трехкомнатной квартире панельного дома, в котором слышно через пол, как чихает сосед сверху.

Но все же Филька придумал. Ведь недаром и отец, и дед, и прадед, и дед прадеда были у него Хитровыми. А такую фамилию, как известно, просто так, за красивые глаза, не дадут.

– Помоги отогнуть ковер! – велел он Петьке.

3.

Ночь медленно наползала на город, нависала над ним тысячами черных и сиреневых стрел. Вначале потемнели и провалились полукруги арок, потом ночные тени поползли по первым этажам домов, и под конец только небо, потухая, еще сопротивлялось немного ночи. Но от темноты до полуночи было еще несколько часов. Время мертвого палача еще не наступило – и он лежал под своим камнем.

Эти несколько часов ожидания, предстоявшие им, были самыми тягостными. Сидеть и ждать, пока земля на могиле провалится и появится длинная фигура, завернутая в черную простыню.

– Как ты думаешь, почему раньше про него ничего не было слышно в городе? – спросила Анька. Филька повернулся к ней и слегка пожал плечами. Они сидели рядом на диване. Мокренко, как беспокойный медведь-топтун, бродил по комнате, не находя себе места. Он то брал какие-то вещи с Филькиного стола, то со вздохом ставил их обратно.

– Про мертвеца? Я много думал об этом. Должно быть, он мог выходить лишь на одну-две ночи в году и не способен был никому причинить вреда, пока...

– Пока ты не взял у него простыню?

– Да, а потом не вернул. Замкнулся какой-то круг. Выполнилось условие, при котором палач вновь мог обрести силу... И во всем виноват я, – сказал Филька.

– Нет, не только ты. И я тоже. Если бы не этот дурацкий спор, ты бы и на кладбище не оказался, – заявила Анька.

– Нет, я виноват! Простыню кто брал? А вернул кто?

– Нет, не ты! Мы вместе пошли ее возвращать, только потом я поняла, что этого делать не надо, а ты не понял.

– А ну, тихо! Хватит спорить! И без вас все в ушах жужжит, а вы еще: я – не я... Тьфу! – Мокренко, как скала, навис над ними. Его пухлая физиономия была перекошена.

Хитров почувствовал, что Петьке страшно, нервы у него на пределе и он лезет в бутылку.

– Хорошо, Петенька, мы не будем спорить. Только отойди, пожалуйста, и не загораживай нам лампочку, – проворковала Анька.

– Что? – взвился Петька. – Да я...

В этот миг дверца шкафа неожиданно затряслась. Внутри что-то застучало, запрыгало. Анька вскрикнула:

– Кто у тебя там?

– Не знаю, – сказал Филька, не отрывая взгляда от дверцы.

Звуки в шкафу не прекращались – они не были грозными или очень сильными, но зато настойчивыми. Кто-то или что-то определенно требовало, чтобы дверцу открыли.

– Надо открыть, – наконец решился Хитров. – Петька, бери клюшку! Мало ли что...

– А ты?

– Я гантель возьму... Раз, два, три...

Филька дернул дверцу. Соляные фигурки раскачивались и быстро перемещались по полке, скользя, точно по льду. Их прозрачные зубы щелкали, а руки, тонкие, точно нити, то вскидывались над головой, то в мучительной мольбе протягивались вперед.

– Ну все! С меня хватит! Сейчас я их!.. – Петька размахнулся клюшкой.

– Ты что... Что делаешь? Больной? Ты что, забыл, кто это? – Хитров повис у него на руке.

– Они рабы черной простыни, вот они кто... – буркнул Петька, но клюшку все же выпустил и отошел в сторону.

– Смотри, у тебя тут тушь какая-то стояла, они ее разлили и теперь будто пишут, – сказала Анька, внимательно наблюдая за странным перемещением фигурок.

Когда фигурки прекратили свой загадочный танец и вновь замерли, то стала видна надпись, темными разводами отблескивающая на полке. Следы туши гласили:

«МЕРТВЫЙ ПАЛАЧ ХОЧЕТ, ЧТОБЫ ВЫ ПРИШЛИ НА КЛАДБИЩЕ И ЖДАЛИ ЕГО У МОГИЛЫ!».

– Ну уж нет! Не пойдем! Надо ему – сам заявится! – возмущенно воскликнула Анька.

Обе фигурки – рабы черной простыни, как назвал их Петька, – скорчились от ужаса.

– Он придет. Знаю, что придет, – тихо сказал Филька.

4.

В томительном ожидании прошло несколько часов. Под конец они уже не ждали, а просто сидели на диване, то ненадолго засыпая, то поднимая головы и тоскливо оглядывая комнату. Анька дремала. Ее голова лежала у Фильки на плече. Изредка она начинала сползать, и тогда Иванова просыпалась и спрашивала пугливо: «Уже?».

– Нет еще, спи, – отвечал Филька.

– Смотрите! Что это там? Никак не пойму! – вдруг охрипшим голосом крикнул Мокренко.

Он стоял у окна и, прижавшись к нему лбом, с ужасом разглядывал что-то. Филька бросился к нему.

Над крышами ближайших домов, там, где ослепительной монетой висела луна, появилось черное пятно. С каждым мгновением оно становилось все больше, все шире. Вскоре понятно стало, что это что-то длинное, узкое, вытянутое параллельно земле. На длинном же и темном топорщилось нечто – прямое, неподвижное. Больше всего это походило на ковер-самолет. Однако чем ближе неизвестный предмет подлетал к дому, тем яснее становилось, что это не ковер-самолет.

– Это... это... – Голос у Петьки дрогнул.

– Черная простыня, а на ней сидит мертвый палач, – сказал Филька.

Он отпрыгнул от окна и рывком задернул шторы.

– К... к кому он л-летит? – заикаясь, спросил Петька.

Иванова и Хитров молча уставились на него. Ответ на этот вопрос был так очевиден, что только Петька с его привычкой к выспрашиванию об очевидном мог задать его.

Притаившись у окна, они ждали. Филька сжимал гантель, Петька – клюшку. Однако это оружие служило им скорее для самоуспокоения. Едва ли им можно было остановить того, кто мертв уже сто лет...

– А я надеялась, он не прилетит... Думала, а вдруг... – одними губами прошептала Анька.

– Ну все! Спорю – тебя он сожрет первую! – сказал Мокренко.

– Скорее от тебя живого места не останется, – автоматически откликнулась Иванова.

Эта дурацкая перепалка напомнила Фильке анекдот про двух червяков на дороге, споривших, кого прежде раздавят.

– Тихо! Он рядом! – прошептала Филька.

Черная неподвижная тень скользнула за окном, отделенная лишь занавеской и стеклом. Красноглазый палач на простыне летел вдоль дома. Изредка он приподнимал ладонь – и простыня бесшумно замирала.

Перед занавеской Филькиной комнаты простыня, дрогнув, застыла в воздухе. Ребята увидели длинную колеблющуюся тень от узких плеч мертвеца и его тонких рук. Одутловатое лицо палача было обращено к ним, а огненные глаза, казалось, прожигали штору насквозь.

Так продолжалось около минуты – и за все это время ни один мускул не дрогнул на застывшем лице палача. Наконец он чуть двинул подбородком – и простыня, сорвавшись с места, заскользила вдоль дома.

– Не нашел! – обрадованно прошептал Филька, отрываясь от дырки в шторе.

Но в этот миг простыня круто развернулась в воздухе, на миг показав свой черный низ, а затем стремительно спикировала к балкону. Через мгновение палач уже стоял на нем, а простыня, подобно плащу, обвивала его плечи.

– Вот мы и встретились! Скоро ржавая кровь потечет в ваших жилах! – пробулькал палач.

Бледная, покрытая зелеными пятнами рука прошла сквозь балконное стекло, даже не разбив его, и сорвала штору. С глухим ударом упал металлический карниз...

5.

Ребята прижались к стене. Случайно Мокренко нажал затылком на выключатель – свет было вспыхнул, но в следующий миг лампочка лопнула. Одновременно с этим погасло и электричество в нескольких соседних домах. Лишь слабый лунный свет пробивался снаружи, очерчивая окно, и в этом синеватом свете отчетливо виден был стоящий на балконе силуэт палача, завернутого в черную простыню.

Раздувшееся лицо палача прижалось к самому стеклу. Его мелкие изъеденные зубы скользили во рту подобно двум встречным лезвиям бензопилы.

Синяя ладонь снова проникла через стекло в комнату и нажала на ручку. Балконная дверь с треском распахнулась, впустив с улицы ледяной сквозняк. Костистая нога шагнула в комнату.

Красноглазый палач расхохотался. Его сухой палец, протянувшись, нацелился точно в грудь Фильке.

– Ты будешь первым! – пробулькал мертвец. – Подойди ко мне сам – ржавая кровь потечет по твоим жилам. Ты будешь бессмертным... мертвым и бессмертным. Ибо тот, кто не изведал еще смерти, не может ничего знать и о бессмертии!

– Я не хочу! Нет! – крикнул Филька, но мертвец не слушал его.

– Разумеется, днем в гробу холодно и сыро, но зато ночь вся будет твоя – и, встав из могилы, ты сможешь разрывать зубами всех, кого встретишь! Для тебя будет неважно, кто это – бывший одноклассник или родной брат, все станут для тебя равны. Все станут твоей добычей, – продолжал палач.

– Нет, не все!

– Все, поверь, все... Второй я укушу тебя! И с тобой случится то же самое... – Палец мертвеца указал на Аньку.

Петька Мокренко слегка воспрянул духом, соображая, что раз он не будет первым или вторым, то, возможно, очередь до него вообще не дойдет.

– А вот это ты напрасно, толстячок. В гробу я слегка исхудал, да и мои новые слуги захотят есть... – Палач с ухмылкой кивнул на Фильку с Анькой. – Так что не волнуйся. Ни одной твоей косточки не пропадет напрасно. Все поглощенные тобой бутерброды пойдут в дело...

Петька задрожал.

– Как мне тошно было лежать в гробу все эти сто лет. Я хотел убивать, я выходил из могилы, но ничего не мог. Мои руки проходили сквозь тела тех, кого я хотел схватить, а зубы смыкались на пустом месте. Люди же даже не замечали, что я нападаю на них, и продолжали идти как ни в чем не бывало... Если бы не черная простыня, которую ты достал из могилы и после вернул мне... Ну все, хватит болтать!

Черная простыня хищно затрепетала за спиной палача, вздыбившись подобно мрачному крылу. Его руки, удлиняясь, устремились к ребятам. Но тут в самый последний миг в памяти Фильки вдруг что-то всплыло.

– Надо перекреститься! – крикнул он. – С нами крестная сила!

Услышав ненавистное слово, палач отпрянул. Его ладони замерли в воздухе. Этой короткой заминки оказалось достаточно, чтобы Филька осенил себя крестным знамением. За ним перекрестилась Анька, а перепуганный Мокренко, никогда прежде в жизни не крестившийся, не смог правильно сложить пальцы и перекрестился с левого плеча, не осенив крестом правое.

Палач, зарычав, прикрыл ладонью глаза, словно спасаясь от яркого света.

– Других не вижу! Тебя вижу! – заревел он и прыгнул на Петьку. Но еще раньше Филька сбил неуклюжего толстяка с ног и, схватив его руку, положил на него правильный крест.

Теперь палач не видел всех троих и лишь рыскал по комнате, вытягивая руки и стремясь нашарить ребят вслепую.

– Смываемся! – шепнул Филька.

Они рванулись было к дверям, но палач энергично мотнул головой, едва не отвалившейся от такого движения, и тотчас две склизкие гробовые доски легли поперек двери. Еще один кивок палача – и громадные гвозди с треском вонзились в доски.

– Из этой комнаты никто не выйдет! – прохрипел палач. – Никто! Я буду искать вас, пока не найду! Простыня – приготовься!

Простыня, сорвавшись с его плеч, взлетела и повисла неподвижно под потолком. Филька понял, что, когда палач прикажет, она упадет на них сверху и, закутав, станет душить.

Вновь нахлобучив на себя голову, палач продолжил эту страшную игру в жмурки.

Пол трясся. Книги градом слетали с полок. Балконное стекло, прежде целое, теперь треснуло по всей длине. В панике друзья метались по комнате, спасаясь от вездесущих холодных рук мертвеца.

В суете этой ночной гонки Филька внезапно вспомнил о ловушке, которую они устроили для мертвеца и о которой теперь почти забыли – слишком сложно было поверить, что может существовать нечто, способное остановить этого покрытого зелеными трупными пятнами монстра.

– Круг! – заорал он. – Круг! Вставайте в него!

Под ковром, в том месте, где снаружи на ворсе был большой яркий круг, лежала свернутая кольцом веревка. Прыгнув в круг первым, Хитров затащил туда Аньку. Мокренко, преследуемый извивающейся рукой мертвеца, вбежал в круг на четвереньках.

Рука мертвеца устремилась к ним, но замерла, встретив неведомую преграду. Раз за разом палач с ненавидящим бульканьем бросался на нее, но стена, которой никто из ребят не видел, не пускала его.

Тогда мертвец стал обходить ее по кругу, проверяя, нет ли где зазора. Обойдя почти весь круг, он наконец нашел проход – место, где веревка не смыкалась. Похоже, под ковром она сбилась и круг нарушился.

Торжествующе захохотав, палач прыгнул внутрь круга. Анька с Петькой выскочили из него первыми, Филька же хотя и перешагнул веревку, но отчего-то замешкался, и тотчас холодная рука ухватила его за ворот. Горло сдавило, и он помчался прямо навстречу скользящим в открывшейся пасти зубам. Казалось, уже ничто не сможет спасти его, но ковер вдруг взвился снизу и с головой окутал мертвеца. Истрепанная веревка захлестнулась вокруг ковра, сдавливаясь с каждым мгновением все теснее. Жуткий, леденящий душу вопль заполнил комнату. Ледяная рука разжалась. Один из ее пальцев, которым она случайно задела веревку, потемнел и обратился в прах.

Ребята, сброшенные с ковра, когда он резко рванулся из-под их ног, лежали на полу, с ужасом наблюдая за огромным, торчком стоявшим свертком, из которого доносились угрозы.

Теперь весь мертвец был завернут в ковер, из которого тщетно пытался вырваться, изрыгая страшные проклятия.

– Нет! Нет! Ничто не может убить меня! Ненависть бессмертна! Гроб не остановит меня! Я вырвусь и из преисподней! Простыня! Где моя простыня? – кричал палач, но голос его становился все слабее, пока не затих совсем.

Сверху, с потолка, яростно и грозно колеблясь в воздухе, упала черная простыня, накрыв ковер и веревку. В комнате что-то ослепительно полыхнуло. В глазах у Фильки, как всегда бывает при внезапном ослеплении, пошли разноцветные яркие круги. Когда же они исчезли, он, продолжая испуганно щуриться слезящимися глазами, увидел, что ковер сгинул вместе со своей добычей. Вместе с ковром исчезли черная простыня и истрепанная веревка.

Лишь темный оплавленный камень лежал на том месте, где минуту назад происходила схватка потусторонних сил. Несколько мгновений спустя исчез и камень, изойдя тонкой струйкой пара...

Но долго еще, очень долго ребята не могли отвести взгляд от этого грозного места, где теперь ничего уже не было, кроме небольшого темного следа на паркете, оставшегося после яркой вспышки...

6.

Они еще не совсем пришли в себя, когда из шкафа донесся звук обрушившейся полки и оттуда, вместе со сложенными там Филькиными свитерами и майками, буквально вывалились Усачев со Стуловым. Непонимающе озираясь, они сидели на полу, сохраняя на лицах то самое зеркально-бессмысленное выражение, которое было у соляных фигурок.

Вскоре оба девятиклассника поднялись и, двигаясь точно зомби, направились к дверям. Уже на лестнице они немного очнулись и озадаченно стали вертеть головами. После оба верзилы довольно осмысленно сели в лифт, и он, загудев, повез их вниз.

– Память вернется к ним позже. Это даже хорошо, что они не будут помнить, что сидели у меня в шкафу, – сказал Филька.

– Я пошел... Мне нужно стресс снять, – заявил вдруг Петька.

– Куда ты пошел?

– Куда надо.

И Мокренко действительно пошел, и действительно куда надо – к холодильнику. Его дверца хлопнула, и раздавшееся громкое чавканье ознаменовало, что Петька уже снимает свой стресс.

Анька тоже встала и направилась к двери.

– Погоди... Я хотел тебя спросить... – нерешительно окликнул ее Филька. Он вдруг подумал, что если не спросит этого сейчас, то не спросит уже никогда.

– О чем?

– Ну это... Поцелуй воздушный мне кто посылал?

– Какой поцелуй?

– А вот такой. В автобусе. – И Хитров изобразил, как она дула на ладонь.

Анька изумленно подняла брови:

– У тебя больное воображение. Ну да, дула. Я просто ладонь испачкала, вот и сдувала... Стекло с той стороны было грязное...

Филька отвернулся.

– Эй, Хитров, постой! – крикнула Анька. – Вообще-то...

– Что вообще-то?

– Ничего. Хотя нет, не ничего... Вообще-то ты мне нравишься, – закончила она.

– Почему? – расцветая, спросил Филька.

– Потому что у тебя уши смешные... – сказала Иванова, поправляя свои очки-телескопы.

Замурованная мумия.

Глава 1. НЫРОК СКВОЗЬ БЕТОН И АСФАЛЬТ.

Московские подземелья, тоннели, бомбоубежища, секретные ходы минувших эпох, ветки, ремонтные пути и отстойники метрополитена образуют под землей разветвленную и непредсказуемую паутину. Паутину из двенадцати переплетенных уровней, нижний из которых залегает на глубине более семисот метров, что в шесть раз глубже самой глубокой станции метрополитена – «Дубровки». Паутину, в которой проще сгинуть, чем выйти наружу. Это сумеречная зона тайн и загадок, никогда не видевшая солнечного света. Многие явления, происходящие под землей, не находят логического объяснения. Недаром диггеры говорят, что самое безобидное, что можно встретить под землей, – это мертвецы и крысы. Все остальное – много, много хуже... Справочник диггера

1.

Он поклялся, что доберется до них. И, если сможет, выполнит свою угрозу: сейчас, через год или через двадцать лет. Человеческого времени для него не существует, он терпелив, как все бессмертное. Терпелив и полон ненависти – неугасимой, как адское пламя. Ненависть эта направлена на них троих, и она тем сильнее, что они сумели взять верх.

Филька до сих пор вскрикивает ночью, когда во сне видит его раскаленный взгляд. Он просыпается в поту, сидит на кровати, раскачивается и думает: «Нет, он не придет, его удержит кирпичная кладка. А если и нет, то удержит кое-что еще, такое же могущественное и древнее, как он сам...».

Тогда они закладывали пролом с такой поспешностью, что Филька уронил мастерок. На последние ряды раствор приходилось бросать прямо руками. И все это время он скрежетал и рвался наружу: ребята ощущали, как дрожит и крошится камень, на который он старался вскарабкаться.

А потом, когда последний кирпич встал на место, Петька, который и здесь остался в своем репертуаре, наступил себе на шнурок и разбил Анькин фонарь. В тот момент она даже не ругалась, только пискнула «блин», хотя в другое время удавила бы за него даже нехилую собаку Баскервилей.

До сих пор неясно, как они выбрались наружу, имея только зажигалку «Бик» и журнал, из которого Анька выдирала страницы. Представляете, как могут гореть глянцевые листы? Только чадить и вонять – света от них почти нет.

В тот раз они опустились на триста двенадцать метров ниже уровня Москвы-реки. Больше ничего не скажу, чтобы не выдать тайну. Ведь там, под землей, таится смерть...

2.

Филька отлично запомнил день, когда все началось. До мельчайших подробностей, начиная с той, что с утра он надел носки разного цвета, потому что никак не мог собрать пары без дырок на больших пальцах. К тому же на уроках его ужасно щекотала недавно заведенная крыса по имени Нуль-Хвоста. Нуль-Хвоста была крыса не белая, а обычная, подвальная. Той самой никакой породы, от которой слабонервные девицы начинают производить неприятные для слуха визги. Вид у крысы был боевой. Вместо хвоста – обрубок сантиметра в два. Около шеи длинный шрам, на котором не растет шерсть. Поперек спины зеленкой написано «диггер-крыс». Это Анька постаралась, любит она такие приколы.

Нуль-Хвоста жила у Фильки уже месяцев шесть – почти с того самого дня, как они всерьез увлеклись диггерством. Он нашел ее в тоннеле у «Киевской», где идет залаз наверх. Какой-то псих затолкал ее в консервную банку, обрубив зазубренной крышкой непоместившийся хвост. Под землей вообще полно ненормальных типов, от которых никогда не знаешь, чего ожидать. Именно потому диггеры и делают сразу ноги, едва заслышав в тоннеле шаги или увидев пятно чужого фонаря.

Вначале Хитров хотел подарить крысу Аньке, и она была обеими руками «за», но ее родители, как выяснилось, терпеть не могут всего, что имеет четыре лапы, пусть даже и без хвоста. Пришлось Фильке оставить Нуль-Хвосту у себя. Незаметно он привязался к ней и иногда даже говорил: «Она мне как сестра! Сестры-то у меня никогда не было!» И Нуль-Хвоста тоже к нему привыкла. Отпусти Хитров ее в комнате, где будет тридцать человек, – она подбежит к нему и вскарабкается по одежде к воротнику. На уроках же она приучилась сидеть под свитером и не высовываться. Вроде: залегла на дно, нету меня...

Ближе к вечеру, когда Хитров вернулся с тренировки по прыжкам в длину, Петька и Анька уже торчали на лестнице у его квартиры. Оба были одеты, как для залаза, что Фильке сразу не понравилось. Рядом с дверью громоздился рюкзачина толстяка Петьки Мокренко, из которого (из рюкзачины, конечно, а не из Петьки) высовывался раздвоенный нос ломика-гвоздодера. Кроме гвоздодера, судя по размерам рюкзака, там можно было отыскать и веревку с карабином, и нож с заизолированной ручкой, и респиратор, и еще много снаряжения, тащить которое тяжеловато, но без которого запросто можно заночевать в склизком тоннеле по щиколотку в воде.

Анька Иванова в своих толстенных очках-лупах сидела на ступеньках и, высоко подняв колени, читала что-то невероятно заумное. Чуть ли не учебник по молекулярной биологии. Петька же развлекался тем, что пытался просунуть Фильке в замок отмычку. Он был так поглощен своим занятием, что пыхтел от усердия. Хитрова он не замечал. Поднеся палец к губам, чтобы Анька не испортила игру, Хитров стукнул Петьку по плечу и хрипло крикнул:

– Сто одиннадцатое отделение!.. Не двигаться! Руки на затылок!

От неожиданности Петька едва не взбежал на потолок. Потом опомнился и заорал: «Ты чего, с ума сошел?».

Филька открыл дверь, и Анька с Петькой ввалились в квартиру, где сразу же по-хозяйски устроились на диване. Обуви, разумеется, никто не снял – от диггеров, хотя бы и начинающих, этого не дождешься.

– Куда сегодня ныряем? – спросила Иванова.

Филька плюхнулся на кровать, закинув руки за голову. Приятно, когда тебя уговаривают и смотрят на тебя, как на профи. А все оттого, что это именно он первым познакомился с настоящими диггерами и сходил с ними в десяток залазов. Анька же с Петькой такого опыта не имели. Хотя, если разобраться, он тоже был изрядный чайник.

3.

В тот день Хитров не испытывал особенного желания лезть под землю, но Петька с Анькой уломали его. Вначале Хитров хотел поводить их по водостокам у Москвы-реки, но вовремя сообразил, что там сейчас воды по пояс. И какой воды – хотел бы Хитров знать, чего там только не плавает! Такое всегда бывает после таяния снега.

– Ладно, если вам не терпится перемазаться, поищем новый залаз... – проворчал Хитров и стал неохотно собираться.

В отличие от Петьки, Филька никогда не таскал с собой рюкзак, а размещал все нужные вещи в куртке с вместительными карманами, которую сам сшил из палаточной ткани. Хотя это и делало его похожим на бочонок, зато Хитров мог все быстро достать, не путаясь в болтающемся за плечами рюкзаке.

– Филь, батареи для фонаря взял? – крикнула вдруг Анька, возникая прямо перед его носом.

Филька остановился и терпеливо посмотрел на нее. За кого она его принимает? Одна из первых заповедей диггера гласит: лучше забыть дома штаны, чем запасные батареи.

– Мне просто хотелось тебя позлить, – хихикнула Иванова.

Вскоре они уже были у первого залаза. Увы, тут их поджидало разочарование. За бетонным забором с проволокой работал компрессор, ходили рабочие, а у ворот торчал хмурого вида прораб, с которым совсем не хотелось сводить знакомство. На физиономии у него было прямо-таки написано: только попадись! Да уж, с таким лучше не связываться...

– Говорил вам: ночью надо было проходить, – проворчал Филька.

Внезапно он вспомнил, что рядом есть отличное местечко, куда ему давно хотелось наведаться. Забор там был очень солидный, с загнутой сеткой, исключавшей всякое вторжение, но зато стоял он на каменных опорах чуть ли не полуметровой высоты. Землей их засыпать поленились, и щели были огромные. В общем, залезай – не хочу.

Оставив Петьку с Анькой на улице, Хитров по-пластунски нырнул в дыру и смотался на разведку. Около башенки торчал подъемный кран, но никаких следов пребывания рабочих не обнаруживалось. Вагончик сторожа тоже был закрыт, хотя возле него и висела табличка с оскаленной собачьей мордой. Данная табличка прозрачно намекала, что стройка охраняется бешеными и злобными волкодавами.

Филька только хмыкнул, не потрудившись даже поднять палку. В большинстве случаев обещанные волкодавы оказывались мелкими дворнягами, годившимися только для облаивания диггеров и охотно принимавшими взятку в хлебно-колбасной форме. На этой же стройке даже и дворняга отсутствовала, если, конечно, сама табличка не обладала способностью оживать.

Филька свистнул, и Петька с Анькой пролезли под забором. Причем Петька ухитрился зацепиться рюкзаком, торчавшим у него сзади, как горб.

Через минуту они уже толпились у башенки. Решетка, закрывавшая вход, была наглухо забита досками. Наружу торчали только ржавые пики гвоздей.

Петька брезгливо потрогал одно острие пальцем.

– Как все запущено! – пробормотал он.

Обойдя башенку кругом, Хитров обнаружил подходящую трещину. В этом месте бетон осыпался, и стена держалась лишь на решетке арматуры. Фильке с Петькой было не протиснуться, но для Ивановой трещина оказалась в самый раз. Вручив ей ломик-гвоздодер и напичкав ее советами, Хитров с Мокренко протолкнули ее в трещину и велели ей отодрать доски, с чем она вполне успешно справилась.

В широченном круглом колодце проходили две лифтовые шахты и начиналась громыхающая железная лестница без перил. Уже здесь, у самой поверхности, ощущался запах Подземья. Запах этот был особенным и ни на что не похожим. Сырость – да, гнилые доски – да, но присутствовало еще что-то, чего нет в обычной сырости, гнили и грязи.

Нуль-Хвоста, сидевшая у Фильки под свитером на своем привычном месте, вдруг завозилась и просунула морду в воротник. Она всегда чувствовала приближение Подземья. Филька щелкнул ее ногтем по носу: «Марш на место! Команды десантироваться не было!» Когда Нуль-Хвоста спряталась, Хитров недоверчиво потрогал лестницу ногой.

Тотчас странный ржавый звук, похожий на стон, наполнил колодец...

Глава 2. ЗАСЕКЛИ!

Как-то человек пять диггеров шли под Склифом. Вдруг перед ними возник прозрачный человек, который с мольбой протягивал к ним руки, а затем «втянулся» в бетон. На следующий день диггеры случайно узнали, что именно в этот день там произошло самоубийство. Диггерская быль

1.

Этот залаз был не из глубоких. Тринадцать пролетов ржавой лестницы, метра по три каждый – всего около сорока метров. Внизу оказался раздваивающийся тоннель. Ребята зажгли фонари, осветив ход с закругленными стенами. Сквозь потолок просачивалась вода, кое-где каплями, а кое-где и струйками. «Отличное место для разведения плесени», – подумал Филька. Анька, зябко пошевелив шеей, натянула капюшон.

– За шиворот затекло, – пробурчала она. – Филь, ты здесь раньше бывал?

– Не-а, но мне рассказывали. Тут где-то должен быть ремонтный отстойник на три поезда, – сказал Хитров, прислушиваясь.

Ощутив вибрацию, он свернул налево, и вскоре они подошли к бетонной стенке. Примерно через полминуты за стенкой прогрохотал поезд, и Филька убедился, что выбрал верное направление.

– Там метро? – Мокренко в восторге ткнул его кулаком в плечо.

– Точно. Радуйся, что мы не ходим сквозь стены, а то оказались бы прямо на рельсах, – недовольно подтвердил Филька, растирая ушибленное плечо. Толстяк Петька сам не знал своей силы.

Они повернули и пошли вдоль стены, пробираясь между толстыми кабелями, уходившими в небольшие люки. Примерно раз в две минуты левая стена начинала дрожать. Один раз загрохотала и правая стена, и Хитров от неожиданности отпрянул, полоснув стену лучом. Но это был лишь включившийся вентилятор. В темноте шум вентилятора легко спутать с шумом метро, разница только в том, что поезд позванивает по стыкам рельсов.

– Филь, почему ты светишь фонарем под ноги и совсем не смотришь по сторонам? – поинтересовалась Анька, чей фонарик беспокойно шнырял по углам.

– А если люк или пролом? Знаешь диггерскую мудрость номер 2: «Зевнул – ножки протянул!» – пояснил Хитров.

– Я уже как-то ухнул, – сказал Петька. Об этом он мог бы не напоминать: Анька с Филькой сами его вытаскивали.

Минут через десять они добрались до решетки. Решетка оказалась не заперта, а лишь примотана цепью.

– Какая трогательная забота о диггерах! Типа: все равно влезете, так чего замки портить? – сказал Филька, разматывая цепь.

Петька охнул и промычал что-то выразительное: судя по звуку, он только что поприветствовал лбом провисший силовой кабель.

– Ребят, давайте вернемся! Пожалуйста... Мне жутко... – вдруг жалобно попросила Иванова.

Филька удивленно уставился на нее, но фонарь светил прямо ему в глаза, и он вынужден был отвернуться, чтобы не ослепнуть. Ну и дела! Вот уж от кого не ожидал!

– Эй! Ты это серьезно? Зачем же мы в такую даль тащились? – недоверчиво поинтересовался он.

Но Анька уже взяла себя в руки, и в следующий миг Хитров ощутил энергичный толчок.

– Чего встал? Давай уж лезь, если пришли! – потребовала она.

2.

Шагнув на шпалы, Хитров едва успел шмыгнуть обратно, спасаясь от поезда, въезжавшего на ближний путь. Странно, как он ухитрился его не услышать: поезд скрежетал ужасно, да еще и терся заклинившим колесом о рельсы.

Состав устанавливался на ремонт долго и мучительно – подавал то вперед, то назад и громыхал сцепкой вагонов.

Подождав, пока в вагонах погаснет свет, ребята смело вышли в поперечный тоннель. Всего ремонтных тоннелей должно было быть три, но отсюда был виден только первый. Анька тотчас щелкнула несколько раз фотоаппаратом, ухитрившись капитально ослепить Петьку вспышкой.

– Спасибо, – сказал он, ошалело моргая.

– Не за что. Все равно тебе фотку не дам, – успокоила его Иванова.

Они разжали двери, забрались в вагон и плюхнулись на сиденья. Филька любил пустые вагоны метро – ни света, ни людей, только вспыхивают в луче фонаря рекламные плакаты и серебрятся рычаги «экстренное открывание дверей». А это что за красный бочонок в углу вагона? Ага, огнетушитель!

– Здорово! Три диггера на один поезд, и больше никого! – фыркнула Анька и, щелкнув фотоаппаратом, осветила вспышкой ряды пустых диванов со множеством вмятин.

Отдохнув в вагоне примерно с полчаса, они устремились к кабине машиниста. На этот случай у Хитрова имелся отличный набор вагонных ключей. Филька наткнулся на него месяц назад в тоннеле, где находка обреталась в соседстве с пивной бутылкой и фуражкой ремонтника.

– Никого! – сказал Петька, прижимаясь к двери ухом.

После небольшой возни с треугольным замком дверь выкинула белый флаг. Друзья ввалились в кабинку, где сразу подняли восхищенный гам. Петька занялся огромным аккумуляторным фонарем и необъятного размера резиновыми перчатками. Он сказал, что в каждом их пальце можно поселить по паре хомяков, и хомякам будет еще где хранить съестные припасы.

Анька деловито разглядывала кнопки и рубильники, Хитров же принялся читать вслух приклеенную к дверям бумажку. На этой бумажке значилось, что нужно говорить, если поезд застрял в тоннеле на пять минут или на час, если пассажиров надо выводить по тоннелю или началась атомная война.

– Веселенькая шпора – почитаешь такую, и тебя в метро палкой не загонишь, – сказала Иванова.

Позабавившись, они рассовали все вещички по местам и высадились из вагона. Петька так прямо и вздыхал, прощаясь с огромным фонарем, но делать было нечего. Третье правило диггера гласит: «Руки прочь от чужого!» Это Петька уже хорошо усвоил.

Ремотстойники были соединены между собой короткими переходами, метров по десять каждый. Приятели сунулись во второй отстойник, где их поджидал неприятный сюрприз. Поезд стоял так, что обойти его можно было только по узкому проходу между опутанной толстыми проводами стенкой тоннеля и контактными пластинами.

Проверять, обесточена пластина или нет, желания ни у кого не было, поэтому Хитров предложил, не рискуя, перебраться под вагонами на ту сторону. Довольно успешно они протолкнулись под сцепками, хотя Филька и окунулся коленом в вонючую мазутную лужу между рельсами.

Пробурчав несколько нелестных слов в адрес этой лужи, Хитров выбрался из-под вагона и... уткнулся головой в чьи-то ноги.

– Петька, убери свои костыли! Чего дорогу баррикадируешь?.. Ты что, оглох? Убери лапы, говорю! – возмутился он.

– Это не я! – отозвался Мокренко.

– А кто тогда? – Все еще досадуя на мазутную лужу, Филька протиснулся наружу.

Мгновение... еще мгновение... а потом ему почудилось, что он проглотил свое сердце. До него вдруг запоздало дошло, что голос доносился не оттуда, где были ноги, а совсем из противоположной стороны.

– Как, это не твои ноги? – воскликнул Филька.

– Не-а...

– А-а-а... – Хитров стремительно рванулся вперед, но было уже поздно. Чья-то бесцеремонная ручища сгребла его за ворот и, как щенка, вздернула в воздух.

Филька увидел пузатого милиционера в черной куртке с поблескивающими нашивками. По его широченной физиономии, которая, минуя шею, плавно перетекала в туловище, буквально разливалась неумолимость. Рядом с милиционером, брызжа слюной и воинственно размахивая тяжеленным разводным ключом, прыгал маленький усатый ремонтник в оранжевой спецовке.

– Сержант, видал этих гадов, а?! Вернулись, а?! Вчера сто метров провода срезали, не хило, а?! – восклицал он с петушиной горячностью.

– Ничего мы не срезали! Мы не воры! – возмутился Филька.

– Не воры? А это что такое, а?.. А?! Мама на день рождения подарила? – Ремонтник петухом подскочил к Хитрову и выхватил у него из кармана связку вагонных ключей.

Филька рванулся, но лапа, могучая, как стрела крана, еще крепче сдавила ему ворот.

– Не рыпайся, пацан! Пойдешь со мной! – Это было сказано таким тоном, что Хитров понял: ничего хорошего ему не светит. Попался – значит, виноват.

Теперь отведут в милицию, засадят в обезьянник и станут вызванивать родителей. Попробуй докажи, что не верблюд.

Не отпуская Фильку, гигант поднес ко рту рацию, но она даже не затрещала. Еще бы – на столько метров под землей! Несмотря на незавидность своего положения, Хитров едва не фыркнул. Сразу видно, что для милиционера эта подземная засада – первая.

Пока сержант тряс рацию, крича в нее: «Прием!» – Филька отметил, что Анька с Петькой уже выбрались из-под вагона и прячутся за выступом стены метрах в десяти, поочередно выглядывая из своего укрытия. Хитров оценил их отвагу – могли бы давно дать деру, так нет же, ждут.

– Шагом марш! И без фокусов у меня! – рявкнул сержант, энергично разворачивая его в сторону платформы.

«Надо выбираться», – подумал Филька.

Пройдя несколько шагов, он охнул, притворившись, будто ударился ногой о рельс, и, чуть присев вниз, резко направил в глаза милиционеру луч своего фонаря. Удача, что фонарь у него не догадались отобрать. Ослепленный сержант машинально закрылся рукой, и, вырвавшись, Хитров стрелой помчался по шпалам.

– Сматываемся! Скорее! – завопил он.

Впереди, опережая его шагов на пять, неслись Иванова с Мокренко. Петькин рюкзак мотался из стороны в сторону, как ядро, которым сносят дома, и представлял немалую угрозу для бежавшей рядом Аньки.

– Стой! Стрелять буду! – дробилось эхо.

Сказать, что у Фильки в тот момент прыгало сердце, – значит, ничего не сказать. Оно не просто прыгало – Фильке мерещилось, что сердце бежит следом и никак не успевает. Нуль-Хвоста, издав какой-то совсем не крысиный писк, мертвой хваткой повисла у него на изнанке свитера. Бедняге казалось, что началось землетрясение.

Пару раз Хитров спотыкался и падал, абсолютно уверенный, что погоня уже у него за плечами. Но его почему-то не хватали, и, вскакивая, Хитров бежал дальше.

Обогнув поезд со стороны хвостового вагона, он нырнул в тоннель и здесь в первый раз обернулся.

От погони преследователи не отказались, но двигались они не так быстро, как предполагал Хитров. Широкий луч аккумуляторного фонаря, неторопливо покачиваясь, пропахивал светлые прямоугольники шпал.

«Ничего не понимаю! Если они будут так тащиться, то никогда нас не схватят!» – удивленно подумал Хитров и... внезапно понял, почему погоня медлила.

Ей просто некуда было спешить: все равно они никуда не денутся. Отрезав ребят от решетки с болтавшейся цепью – входа в отстойники, преследователи отсекли их и от единственного пути отступления.

Не слыша сзади его шагов, Анька остановилась и крикнула:

– Эй, ты чего застрял? Хочешь, чтобы нас догнали?

– Нас и так догнали... – буркнул Хитров.

– Почему? А тоннель? – удивился Петька.

– Ага, тоннель... Только куда он ведет – на радиальную линию. Типа, кто быстрее: мы или поезд? – уныло хмыкнул Филька.

Теперь уже и Анька с Петькой поняли всю серьезность положения. От ремонтных путей их отсекли. Впереди была только прямая, ярко освещенная черточка тоннеля, выходящего на рельсы, по которым через каждые две минуты проносились поезда.

Сама собой в Филькиной памяти всплыла старая диггерская шутка: «При лобовом столкновении диггера с поездом метро обычно меньше страдает диггер».

Теперь она почему-то не показалась ему забавной.

Глава 3. ТОННЕЛЬ, КОТОРОГО НЕТ.

Шли диггеры в тоннеле под кладбищем, вдруг видят: старик сидит с железными зубами. Диггеры подумали, что бомж, и спрашивают его ради прикола: – Слышь, друган, ты тут мертвецов не видел? – А зачем вам? – спрашивает старик. – Да вот, побазарить с ними хотим. – Ну, базарьте, – говорит старик. – Я мертвец. Стало диггерам жутковато. Вгляделись они и видят, что у старика ноги в пол тоннеля втянулись. Ну, заорали они, понятно, и деру. Потом больше в тот тоннель не совались. Диггерская быль

1.

– Неужели придется задрать лапки кверху? Типа: дядь, не тронь маленького? – спросила Анька.

Филька мотнул головой:

– Диггеры не сдаются. Может, нам повезет. Если и не повезет, все равно заставим их побегать.

Не давая погоне слишком приблизиться, они вновь углубились в тоннель. Время от времени его стены начинали содрогаться, поезд мчался где-то рядом.

– Давайте найдем заныр! – предложил Петька.

Заныром они называли щель, трещину, люк – любое узкое ответвление или просто подходящее место, где можно спрятаться и пересидеть.

Филька только хмыкнул, сомневаясь, что в этом тоннеле могут быть заныры. В лучшем случае – тупичок, где отлынивают от работы смазчики и ремонтники.

Гул поездов становился отчетливее. Уже можно было различить стык, где соединялись пути. Один раз впереди даже мелькнули освещенные окна вагонов. Эх, впрыгнуть бы в окно на глазах у удивленных пассажиров и уехать, да только разве это возможно!

Филька уже сомневался, что они что-то найдут, как вдруг Анька воскликнула: «Смотри!».

Хитров увидел под кабелями узкий наклонный лаз, в который можно было протиснуться лишь на четвереньках. Лаз был прикрыт ржавой сеткой, в ячейках которой застрял мусор. Филька мигом сообразил, что, скорее всего, это водосток. Вот только как бы, нырнув туда, не оказаться где похуже. Водосток вполне может сузиться или закончиться колодцем, и тогда все – крышка.

Тем временем Петька уже подковырнул сетку своим универсальным гвоздодером и легко выдернул ее. Она не была даже закреплена – просто вставлена в пазы.

Взглянув на Аньку, Хитров понял, что пропускать даму вперед в данном случае не стоит. Лицо у нее было бледным, даже с прозеленью – спешить в лаз она явно не собиралась. Тогда Филька протиснулся в заныр первым и втащил ее за собой. Через несколько секунд сверху, прокатившись у него по спине и задев по макушке, пронесся Петькин рюкзак.

«Вот спасибо!» – подумал Хитров, потирая затылок. Потом лязгнула решетка: Мокренко, втолкнувшийся в заныр последним, догадался вернуть ее на место.

Филька быстро полз на четвереньках, сражаясь с наклоном, который увлекал его вниз. Следом за ним, бормоча: «Говорила мне мамочка: дочка, зачем ты бросила музыкальную школу?» – ползла Анька. Замыкал же отступление пыхтящий Петька.

Грязь в заныре была с палец толщиной – черная, сплошная, состоящая будто из коротких нитей. Судя по всему, они оказались первыми, кто догадался вытереть эту дыру своими куртками.

Внезапно лаз затрясся и заходил ходуном: где-то над их головами пронесся поезд. Белые нити плесени ехидно запрыгали. Посыпалась каменная крошка. На миг Хитрову почудилось, что вагоны проехали по их спинам, – такой страшный был грохот. Анька взвизгнула и вцепилась ему в ногу.

– Чего копаетесь! Ползите, а то меня засекут! – зашептал вдруг Петька. Хотя вообще-то он не шептал, а кричал – это им, оглушенным, казалось, что он шепчет.

Не разбирая направления, Хитров быстро полез вперед. В следующий миг что-то изменилось, и он запомнил лишь, как стремительно летит куда-то, выставив вперед руки с фонарем, и орет, убежденный, что они попали в общий сливной колодец, а это конец, смерть.

А-а-а-а-аа-ааа!

2.

Удар. Плеск...

Когда Хитров очнулся, то обнаружил, что над ним нависли два больших белых пятна, которые то приближаются, то удаляются. Филька испугался этих пятен и поскорее закрыл глаза. Тогда пятна принялись издавать непонятные звуки. Филька, на всякий случай, стал вслушиваться.

– Аыы-у-эаыэуэччч... Фииилииииии! Хиооууууу!

Звуки напоминали назойливых мух, которые стараются залететь в уши. Филька пытался заткнуть уши, чтобы не пустить их, но они все равно просачивались между пальцами... Постепенно мухи сталкивались, прилипали друг к другу и соединялись в один звук, уже различимый...

– Филипп!

«Филипп...» – Хитров пораженно вслушался в звучание этого неведомого слова и вдруг понял, что так его зовут. Память возвращалась толчками.

– Он нас слышит? – спросил чей-то ласковый голос.

– Уши зачем-то зажал, – ответил кто-то другой.

– Давай свой рюкзак! Он же в воде лежит.

Ощутив, что ему под голову подложили что-то мягкое, Хитров открыл глаза. К тому времени белые пятна превратились в знакомые лица. Круглая физиономия принадлежала Петьке, а длинная, в капюшоне, – Аньке.

– Что случилось?

Услышав его голос, Мокренко с Ивановой радостно заорали:

– Ты свалился, а мы на тебя!

– Где Нуль-Хвоста?

– Да вот она! – сказал Петька. – Когда ты плюхнулся в воду, крысюка вылезла у тебя из воротника и перебралась ко мне.

– Крысы бегут с корабля! – заметила Анька.

Куртка была насквозь мокрой, такой мокрой, что увеличилась в весе чуть ли не втрое. Майка прилипала к спине. Надо было вставать, чтобы согреться. Кое-как Хитров поднялся, хотя перед глазами все плыло.

Друзья смотрели на него сострадательно. Подобрав фонарь, Хитров осветил красные кирпичные стены, плавно переходящие в потолок. Кладка была непривычная: кирпичи лежали не широкой стороной, а узкой, торцевой.

Филька готов был поспорить на свой швейцарский нож, что этому тоннелю не меньше четырехсот лет. Каждый потрескавшийся камень в нем будто кричал: «Смотри, какой я древний!..» – «А я! Я еще древней!» – вмешивались другие.

3.

Из мелких трещин сочилась вода. На потолке было множество известковых образований в форме небольших сосулек и наростов – сталактитов. Вскоре горе-диггеры совершили еще одно открытие. Выяснилось, что тоннель уходит вниз уступами. Небольшая площадка и лестница в дюжину ступеней, потом еще площадка и снова лестница. И так, пока луч не терялся во мраке. По ступеням вниз бежал ручей, вытекавший из довольно глубокого, примерно по колено, резервуара с водой, в который они и свалились. Дно у него было белое, заизвестковавшееся.

От стершихся ступеней, от сырых стен, от сталактитов, от старых кирпичей с клеймами веяло чем-то древним, смутным. Филька был абсолютно убежден, что в эти катакомбы еще не ступала нога ни одного диггера. Они были первыми.

Задрав голову, Хитров обнаружил в потолке большую трещину неправильной формы, через которую они попали сюда. Мокренко подошел к Фильке и встал рядом. Его рюкзак сочился водой, как большая мочалка.

– Как будем выбираться? – спросил Петька.

– Точно не знаю, но вниз идти точно бесполезно. Там скорее всего сток, – сказал Филька.

Не поверив ему, Петька все же сбегал на разведку и вернулся с сообщением, что пролетов на двадцать ниже – круглый колодец, полный воды, а дальше ничего уже нет.

– Значит, точно наверх, – сказал Филька.

Держа перед собой фонари, они стали подниматься на бесчисленные ступени. Тринадцать ступеней – пролет, тринадцать ступеней – снова пролет. Филька надеялся, что ступени выведут их на поверхность, но не тут-то было. Неожиданно ход стал круто забирать вправо, держась на одном уровне. Он как будто вел их куда-то. Вскоре под ногами опять зачавкала вода – теперь ее было почти по щиколотку.

Еще дюжина шагов – и луч фонаря уткнулся в сплошную кладку. Тупик. Кирпичи прилегали плотно, неразрушимо. Филька не поверил своим глазам. Быть этого не может! Неужели этот тоннель вообще не имеет выхода на поверхность? И ни одного ответвления?

Филька почувствовал где-то внутри неприятный холодок. Зачем нужно было строить такой капитальный тоннель на такой глубине? Должна была существовать очень веская причина. Ему стало по-настоящему жутко. Уж лучше бы им оказаться в милицейском обезьяннике. Вызвали бы родителей, поставили бы на учет, но все равно вечером были бы дома, а тут... О том, что может случиться с ними здесь, Хитров старался не думать. О погибших и пропавших под землей диггерах ходят легенды. О том же, чтобы выбраться назад через трещину, нельзя и мечтать – слишком высоко и отвесно.

– А если кричать? Звать на помощь? – спросила Анька.

– Слишком глубоко. Помнишь, сколько мы ползли по заныру? А падали сколько? Здесь даже гула поездов не слышно.

– Но нас будут искать. И найдут, – сказала Иванова с надеждой.

– Особенно не рассчитывай. Этого тоннеля нет ни на одной схеме. Если и будут искать, то не здесь. Ремонтники – не диггеры, они никогда не сунут нос в сомнительную трещину. Милиционер тем более. Если он не схватил нас сразу, скорее всего, махнет рукой. К тому же с его брюхом в заныр не протиснуться. Нет, искать нас не будут...

– Выходит, мы замурованы, – подвел итог Петька.

Глава 4. БЕЗНАДЕГА.

На подземных картах Москвы существует несколько черных пятен, где из года в год пропадают одиночные диггеры и даже целые группы. Несмотря на все предпринимаемые поиски, их следы никогда не были обнаружены... Всего лишь факт

1.

Следующий час стал часом кошмара. Они метались из одного конца тоннеля в другой, всякий раз убеждаясь, что выхода нет. Встав на плечи Петьке, Хитров попытался втиснуться в трещину, через которую они сюда прибыли, но вскарабкаться наверх смогло бы только насекомое. Филька лишь запорошил себе песком глаза, ободрал колени и забил рот глиной.

– Дэ-дэ... – сказал он, спрыгивая вниз. На языке, понятном им троим, «дэ-дэ» значило «дохлое дело».

– У меня батарея окочуривается, – озабоченно проговорила Анька, хлопая себя по карманам в поисках запасного аккумулятора.

– Выключи его совсем. Хватит с нас пока моего. Если оба фонаря сдохнут, мы вообще ничего не увидим, – решил Филька.

Послушавшись, Анька погасила фонарь, и в тоннеле тут же стало вдвое темнее. Он как-то сразу посерел, сузился. Со всех сторон надвинулись тени.

Иванова поспешила придвинуться к Фильке. Петька тоже невольно шагнул в полоску света. В Подземье луч фонаря – единственное, что связывает с внешним миром. Это Хитров давно уже заметил. Диггер может прожить без еды, даже какое-то время без воды, но не проживет без фонаря.

– Шахта без выхода... Я не понимаю... Как же сами строители выбрались? – дрожащим голосом спросила Анька.

– Да запросто. Замуровали ее снаружи, когда все уже было готово. Но у них должна была быть причина поступить так.

– Какая причина?

– Откуда я знаю какая? Но ясно, что веская. Не станут же просто так вбухивать кучу сил, чтобы построить на такой глубине тоннель, который ни для чего не служит? Ставлю свой компьютер против дырки от бублика, тут где-то есть заложенная дверь. Или секретный ход. Единственное, что нам остается, это найти их, пока не сели батареи.

– А если ты проиграешь? – встрял Петька, давно зарившийся на хитровский компьютер.

Вот дуралей! Скоро наступит минута, когда за лишнюю батарею он готов будет отдать все компьютеры мира.

2.

– Дай свою цацку! – велел Хитров Петьке и, забрав у него гвоздодер, стал простукивать стены, надеясь по звуку определить за ними пустоту. Но звук всюду был одинаково глухим. Фильке чудилось, что стена отзывается барабанным боем: «за-му-ро-ва-ны».

– Я знаю, за что бы отдала теперь полцарства, – услышал Хитров напряженный голос Аньки.

– За батареи? За сухую одежду?

– Не-а, за отбойный молоток.

– За него бы я отдал все царство. И еще одно за подсказку, где им нужно долбить.

Ломик глухо отскакивал от стен. Еще двадцать-тридцать ударов, и Хитров понял, что его занятие бессмысленно: слой кирпича слишком толстый, чтобы можно было на слух обнаружить пустоту. Да и найди они ее – все равно маленьким ломиком не пробить древнюю кладку. Каменщики не халтурили – клали кирпич на века. Это вам не панельная девятиэтажка, в которой слышно, как сосед сморкается за стенкой.

Фонарь на мгновение моргнул, и спираль лампочки стала красной. Это был верный признак, что батарея скоро прикажет долго жить. Правда, была еще одна, запасная, но и она не будет работать вечно...

– Я выключаю фонарь. Нам надо подумать. – Филька нажал на кнопку. Мгновение – и тоннель медленно утонул во мраке. Анька судорожно выдохнула...

3.

Белые нити плесени, опутывавшие потолок, таинственно выплывали из мрака.

– Говорила мне мамочка: «Дочка, зачем тебе эти люки, запишись лучше на макраме!» – уныло вздохнула Анька.

Филька живо вообразил себе эту мудрую мамочку в тонких очках с ободком, дающую советы, но на деле позволяющую делать все, что угодно. Анька и макраме – ха и еще раз ха! Он вспомнил, что, когда им понадобилась веревочная лестница, строчить ее пришлось им с Петькой, Анька же смотрела на машинку так, как солдат смотрит на вражеский танк.

Внезапно раздался глухой звук удара.

– А, чтоб тебя – шарахнулся! Идите ко мне! – крикнул Петька.

Анька зажгла фонарь. От яркого света Хитров на секунду зажмурился. Луч чиркнул по стенам и остановился на Петьке. Мокренко прыгал, держась за ступню.

Рядом с ним на полу что-то темнело. В первую секунду Хитров не понял, что это такое; когда же понял, то едва не взвыл от радости. Эта была кувалда – древняя, видавшая виды чугунная кувалда на железной рукояти. Сверху рукоять порядочно проржавела, но выглядела прочной. Край рукояти был выкован в форме берцовой кости с закруглением.

Наклонившись, Хитров поднял кувалду и едва не просел под ее тяжестью:

– Ого-го! Такой шарахнешь – стена не устоит!

– Зачем она тут лежит? – спросила Анька.

– А вот это мы сейчас узнаем!.. Хватит прыгать, держи! – Сунув кувалду Петьке, Хитров присел с фонарем у стены и принялся поочередно освещать каждый кирпич.

Кладка была такая же, как везде, но ему почудилось, что средние восемь-десять кирпичей немного отличаются по цвету; к тому же шов раствора между ними был раза в полтора толще, чем в других местах.

Филька постучал по ним ломиком: звук был тем же, но это ровным счетом ничего не меняло.

– Петька! Тебе придется доказать, что ты не напрасно трескаешь за обедом по восемь сарделек.

– Угу! – Петька с усилием занес над головой кувалду.

– Ты что, спятил? Пришибешь! – крикнул Хитров и едва успел отскочить.

Раскрошив кирпич, кувалда врезалась в стену, но промахнулась мимо шва. Н-да, на снайперские курсы Петьку точно бы не взяли, зато силы в нем было, что в бульдозере.

– Правее! – скомандовал Хитров, подсвечивая фонарем.

Нуль-Хвоста высунула морду у него из воротника – сыровато, видно, ей там было – и теперь сидела на плече. Обычно уравновешенная, крысюка вела себя довольно странно: вертелась, попискивала и даже пару раз засунула нос Фильке в ухо.

«Чего это на нее нашло? Будто хочет о чем-то предупредить», – подумал Хитров мельком, но особенно загружаться по этому поводу не стал: не до того было, да и мало ли что взбредет в голову крысе?

Кувалда вновь поднялась. На этот раз удар был точным. Отлетела добрая треть кирпичей, а от остальных посыпалась крошка. Ну и растворчик! Каменщик делал свою работу на совесть – на века клал, словно бы даже со страхом...

Еще дюжина ударов, нанесенных пыхтящим Мокренко, – и по стене прошла неровная трещина, в центре которой зиял пролом размером эдак с два или три яблока.

Если они не завопили от радости, то лишь потому, что боялись сглазить удачу. Что там было – сквозной проход или просто ниша, – понять было нельзя, пока Петька не расширит проход.

Еще ударов с двадцать – и трещина расширилась настолько, что в нее можно было протиснуться, если особенно не беречь бока. Тяжело дыша, Петька опустил кувалду.

– П-пролезайте, – буркнул он.

– Чур, я первая! – Анька быстро протиснулась в нишу.

Филька собрался последовать за ней, как вдруг из щели донесся душераздирающий визг.

– На нее напали!

Сжимая в руке ломик, Хитров прыгнул вперед.

Глава 5. ДЕРЕВЯННЫЙ БОЖОК.

В подземельях часто встречаются призраки. Взять хотя бы «глюки», «ползунки», «мешки» – все это различные виды призрачных, эфемерных, фантомоподобных образований уфологического ряда. Некоторые из них напоминают маленькие НЛО – эти звездочки неожиданно возникают из темноты и, подлетая как можно ближе, тянут свои щупальца к людям. Из рассказа бывалого диггера

1.

Анька стояла, прижавшись спиной к стене, светила перед собой фонарем и почти безостановочно визжала, делая паузу лишь для того, чтобы перевести дыхание. От ее визга Филькины барабанные перепонки мигом встретились где-то внутри головы – во всяком случае, ему так показалось.

Филька зажал Аньке рот рукой:

– Ты что, спятила? Хочешь, чтобы был обвал?

Она замотала головой, и Хитров осторожно отнял руку.

– Что стряслось?

Вместо ответа Анька зажмурилась и перевела луч фонаря вправо. Филька посмотрел – и тотчас ощутил сухость во рту.

В гранитный валун было вбито две скобы. Тянувшаяся от них цепь смыкалась на медном заклепанном поясе. Внутри пояса, удерживаясь то ли на сухожилиях, то ли благодаря неплохо сохранившейся одежде, висела сморщенная мумия. Длинные седые волосы свешивались вперед, закрывая лицо, которое ребятам совсем не хотелось разглядывать. Сухие руки держались за цепь, безуспешно стремясь разорвать ее.

Седые волосы мумии шевелились от проникавшего сквозь пролом ветерка. Хитрову чудилось: старик вот-вот поднимет голову и взглянет на непрошеных гостей. Одет он был странно: в длинный просторный полосатый халат и кожаные штаны. На ногах были плотные, вышитые бисером туфли с загнутыми носками. На шее у мумии висело ожерелье из потускневших металлических пластин.

– Странный он какой-то. Так на Руси не одевались, – сказал Хитров, удивляясь тому, каким сдавленным стал у него голос. Да и язык был словно наждачный.

– Это в-в-ведун, волхв или к-к-колдун... – заикнулся Петька. Еще раз осветив фонарем одежду, Хитров подумал, что так оно и есть.

– И он был замурован тут заживо! – шепотом добавила Анька.

Этого она могла бы и не говорить – все было ясно и так. Страшно подумать, что испытал этот человек в минуту, когда каменщик положил на раствор последний кирпич. Филька живо вообразил себе: вот потрескивают факелы в руках у стражи, вот растет стена, а потом свет факелов пропадает совсем, и ведун остается тут один, в черноте. Возможно, он кричит или проклинает, но все бесполезно.

Минут пять или даже больше они смотрели на мумию. Наконец, очнувшись, Хитров вспомнил, что нужно искать выход наружу.

2.

Осветив стены тесного каменного мешка, в правом его углу Филька увидел кованую дверь с решетчатым окошком. Направив туда луч, Хитров разглядел короткий коридорчик, в конце которого была еще одна такая же дверь. Теперь было ясно, каким путем стража смогла проникнуть сюда. Ясно стало и то, для какой зловещей цели построен был этот тоннель.

– Похоже, где-то над нами раньше располагался приказ Тайных дел. Мрачное было местечко. Там пытали и допрашивали преступников и подозреваемых в измене. Лет эдак четыреста назад... – сказал Филька.

– Мы выберемся наружу? – с беспокойством спросила Анька.

– Выберемся, если не было обвала. Только придется поработать, чтобы открыть эту дверь... – озабоченно проговорил Хитров.

Прикинув, что кувалда здесь не поможет, Филька достал пилу по металлу, снял с нее лезвие, потому что весь станок все равно не проходил, и, просунув его в щель, стал отпиливать язычок замка.

Тем временем Анька с Петькой продолжали исследовать каменную нишу. Внезапно толстяк, отошедший в один из дальних ее углов, торопливо присел и принялся что-то разглядывать.

– С-с-с-смотри!

В мутном пятне садившегося фонаря стояла черная небольшая фигурка. Это была деревянная кукла, жуткая на вид. Корявые руки с длинными пальцами, круглая лысая голова и черные острые зубы, выточенные из дерева с необычайным искусством. Вместо носа у нее был вытянутый провал, похожий на каплю. Роль глаз выполняли белые пластинки из раковины или перламутра...

Нет, это определенно была не игрушка. Скорее, фигурка смахивала на изображение одного из африканских божков-страшил. Вот только непонятно, как он оказался здесь, в Подземье. «Мало ли как. Тогда ведь люди тоже путешествовали. Может, сунули по ошибке в какой-нибудь тюк, или этот колдун привез», – подумал Филька, оглядываясь в темноту, где, скрытая во мраке, висела мумия.

Анька протянула было к фигурке руку, но внезапно вскрикнула:

– Ты видел? У нее зажглись глаза!

– Ерунда, это фонарь отсвечивает. Сунь ее в рюкзак, наверху посмотрим... – Вспомнив, что батареи вот-вот сдохнут, Хитров вернулся к двери.

Работать пилкой приходилось осторожно, чтобы не сломать ее. Теперь от этой тонкой хрупкой полоски с зазубринами зависело, выберутся ли они наружу. Минут через десять Хитров услышал негромкий щелчок, и дверь немного подалась вперед. Получилось!

Следующая дверь оказалась вообще не запертой. Еще один короткий закругляющийся коридорчик с очень низким потолком, за который Хитров едва не зацепил макушкой, и вверх пошла очень крутая лестница с выщербленными ступенями.

Они уже уходили, когда сзади послышался едва различимый звон цепей. Филька обернулся, направив на звук фонарь. Цепи, на которых висела мумия, раскачивались. Ее голова откинулась назад, открыв страшное лицо. Казалось, мумия ведуна ожила и теперь кивает им... В этом кивке им почудилось откровенное злорадство.

С диким воплем юные диггеры кинулись по ступеням прочь от этого кошмара.

3.

Ступени были высоченные – почти до середины лодыжки. Стараясь понять, на какой они глубине, Хитров стал их считать. Вскоре друзья выдохлись и тащились уже еле-еле, едва закидывая ноги. Несколько раз Филька сбивался, но все равно выходило, что ступеней никак не меньше девятисот. Лестница вывела их не на поверхность, а в один из водосточных тоннелей, ведущих к Москве-реке. Когда они откинули люк, сверху хлынула вода, едва не опрокинув шедшего впереди Петьку. К счастью, поток быстро спал. Хлюпая ботинками по грязному тоннелю, они дошли до одного из знакомых ответвлений.

Домой приятели вернулись полуживые, вымокшие и грязные до невозможности. Прохожие оглядывались на них с ужасом.

Петька и Анька клялись, что никогда больше не сунутся под землю, но Хитров не особенно им верил. Подземье не отпускает того, кто хоть два-три раза в нем побывал. Вылезая наверх, ты клянешься, что никогда больше сюда не сунешься, а потом все равно начинает тянуть.

Так было всегда – и так всегда будет...

Глава 6. ТЕТЛУЦОАКЛЬ.

Как-то один диггер исследовал тоннель под кладбищем и нашел человеческую кость. Он принес ее домой, сунул в шкаф и завалился спать... Часа в три ночи из комнаты донесся страшный вопль. Когда вбежали родители, диггер сидел на кровати и дрожал, накрывшись с головой одеялом. С тех пор он стал как помешанный, не отвечал на вопросы, а лишь повторял: «Он пришел за своей рукой!». Диггерская быль

1.

Всю следующую неделю Хитров поневоле провел дома – болел. Видно, он слишком долго пролежал в ледяном водостоке. Ночью, когда подскакивала температура, мама ставила ему уксусные компрессы, а Нуль-Хвоста сидела у него на груди, шевелила усами и вроде тоже переживала. Однако это не мешало ей воровать таблетки, которые оставляли для Фильки в баночной крышке на столике.

За Аньку родители тоже взялись всерьез. Оба они были дома, когда она вернулась с того залаза. Сам Хитров лично при этом не присутствовал, но мог примерно представить, что они сказали, узрев свою милую отличницу в таком виде.

О Петьке же вообще не было ни слуху ни духу. Когда Филька набирал его номер, в трубке все время раздавались длинные гудки. Похоже, Мокренко где-то пропадал целыми днями. Только вот где? Анька Иванова, которую родители на целую неделю заточили дома, тоже этого не знала.

Однажды ночью, когда Хитров уже выздоравливал, телефон вдруг зазвонил, да так громко, что Фильке спросонья почудилось, будто с потолка упало ведро.

– Это я! Спишь?

– Мокренко, ты спятил? Сколько времени, знаешь?

– Приезжай ко мне! Приедешь? Пожалуйста! – Судя по тому, как дрожал голос Петьки, дело действительно пахло керосином. Объяснял он крайне невнятно, и Хитров уяснил только одно: его приятель смертельно напуган.

– Ты приедешь?

– А твои родители?

– Они спят. Я тебе открою...

Филька вгляделся в сизые сумерки за окном, и ему ужасно захотелось выдернуть из розетки телефон и завалиться спать. Однако, перед тем как повесить трубку, Петька произнес еще кое-что.

– Если меня не будет в живых, не удивляйся. Я тебя предупреждал, – сказал он.

2.

Филька уже подходил к Петькиному подъезду, когда слева мелькнула широкая тень. От неожиданности он отпрянул.

– Ты чего? Своих не узнаешь?

Перед ним стояла Анька, одетая самым немыслимым образом. На ней была огромная, не по размеру, дутая куртка, а на ногах – большущие лыжные ботинки.

– Чего уставился?.. На себя посмотри! – сердито огрызнулась она. – Родители одежду спрятали, вот и пришлось хватать что попало... Мне Петька тоже позвонил.

Они поднялись на лифте на пятый этаж. Филька протянул руку к звонку, но дверь распахнулась сама. На пороге стоял белый, как мел, одноклассник и манил их за собой. Едва они вошли в комнату, как Мокренко, оглядевшись, поспешно захлопнул дверь и привалился к ней спиной. Его пухлое лицо казалось ненормально сосредоточенным. Петька будто стремился уловить малейший шорох. Вслушивался в каждый звук.

В комнате у него царил совершенный разгром. Ощущение было такое, будто Петька от кого-то недавно баррикадировался и раздвинул баррикаду лишь для того, чтобы впустить друзей.

– Я услышал лифт и понял: это вы... Он не стал бы пользоваться лифтом. Ему он не нужен. Он и без лифта меня найдет, – прошептал Мокренко.

– Кто «он»? – не понял Филька.

– Тетлуцоакль. Ночью я слышу, как он подкрадывается. Скребется, как мышь. Щелкает зубами. Он где-то рядом. Хочет убить меня.

– Тетлу... кто? – не понял Хитров и переглянулся с Анькой.

– Дух мести... фигурка. Та, что мы нашли под землей...

Вспомнив жуткого деревянного человечка, Хитров усмехнулся. Похоже, его приятель оказался не в меру впечатлительным.

– Это от него ты забаррикадировался?

Петька кивнул.

– Да, но он все равно проберется, – произнес он убежденно.

– Тетлуцоакль? С чего ты взял, что он именно так называется?

– В энциклопедии нашел похожую фигурку... Это африканский демон. Древние верили, что его можно пустить по следу врага.

– Как пустить?

– Молча. Показываешь след, произносишь заклятье – и Тетлуцоакль преследует того, чей это след, пока не настигнет. Вначале человек слышит шорохи. Лишается сна, покоя. С каждой следующей ночью он слабеет, а Тетлуцоакль становится все сильнее. Наконец, когда человек совсем изведется, он нападает. Я уже два дня слышу шорохи. Иногда шаги на потолке, стук в окно, а сегодня ночью он стал скрестись в дверь. Посмотри!

Петька показал на дверь, рядом с которой на полу валялось несколько щепок. Внезапно он вслушался во что-то, различимое лишь для него одного, и зашептал:

– Он идет! Не выходи! Не выходи!

– Чушь! – отрезал Филька. – Я докажу тебе, что там никого нет.

Он вышел в коридор, заглянул под шкаф, открыл входную дверь. Там ничего не было.

– Его нигде нет, – сказал он, вернувшись в комнату.

– Ты правда не видел?

– Нет!

– Он прячется. Он всегда прячется. Использует трубы, щели – любой лаз. Он везде... – пробормотал Петька.

Взгляд у него был горячечный, но очень убежденный. «Интересно, у кого из нас был жар?» – подумал Филька.

– И давно это с тобой началось?

– Позавчера... Даже позапозавчера... Но тогда я не обращал внимания. Думал, это мышь, но потом...

Внезапно форточка распахнулась. Вздрогнув, Петька торопливо захлопнул ее. Теперь Хитров наконец сообразил, отчего в комнате так душно. Мокренко закрыл все окна и заложил тряпками все щели. Филька отозвал Аньку в сторону.

– По-моему, Петька свихнулся. Демоны какие-то... Ты-то сама веришь в эту чепуховину?

Анька взглянула на него как-то странно.

– Я ему верю.

Филька озабоченно потрогал ей лоб. Он был не горячий. Впрочем, у многих сумасшедших холодные лбы.

– Эй, эй! Ты тоже перегрелась?

Анька придвинулась к нему и задышала в ухо:

– Послушай... Фигурка, о которой он говорит, была у меня. Помнишь, я ее сунула в рюкзак, а дома поставила на подоконник. Так вот... три дня назад она исчезла. И Петьке я об этом не говорила... Понимаешь, что это означает?.. Родители ее не брали, Мокренко тоже не мог взять.

– Ты думаешь, Тетлуцоакль существует? – нервно спросил Хитров. Вопреки его желанию, тревога Аньки и испуг Мокренко передавались и ему.

– В ту ночь, когда человечек пропал, мне приснился странный сон... Или даже не сон... Будто он стоит на подушке и смотрит на меня. А потом его маленькие ручки хватают меня за горло. Я кричу и отшвыриваю его. Он злобно смотрит на меня и, хромая, уходит. Тогда он был еще неуклюжий, наверное, не набрался энергии... Утром я ничего почти не помнила. И вот только теперь...

В коридоре что-то зашуршало. Ребятам почудилось, будто от шкафа к обувным полкам прокатилось что-то твердое, бугристое.

– Это он! – завопил Петька.

В следующую секунду, не сговариваясь, они все втроем навалились на дверь, одержимые одним желанием: не пустить чудовище в комнату. Дверь несколько раз вздрогнула, а потом снизу послышался неприятный звук, будто кто-то точил дерево зубами. Но это было совсем недолго – всего несколько томительных мгновений.

Еще через минуту, вооружившись гантелей, Филька отважился выглянуть. Но коридор вновь был пуст.

– Эй, – окликнул Хитров робко. – Эй! Что тебе надо от нас? Пошел прочь!

Тишина... Ни звука в ответ, ни шороха.

– Слышал, ты, как тебя там?.. Тетлуцоакль!

Мальчик уже хотел вернуться в комнату, как вдруг что-то мелькнуло у самого его глаза. Филька машинально отдернул голову. Мимо уха что-то просвистело и вонзилось в дверь. Он увидел металлическую иглу с пестрым пером на конце. С иглы, разъедая дерево, капала черная жидкость.

Тетлуцоакль затаился. Филька даже не заметил, откуда он метнул иглу. Отскочив назад, Хитров захлопнул дверь...

Спину ему заливал холодный пот. Все произошло так внезапно, что он лишь теперь испугался.

3.

– Хорошо, – сказал Хитров. – Теперь я верю, что Тетлуцоакль существует. Но почему он начал с тебя, Петька? Чем ты такой примечательный? Почему Тетлуцоакль хочет сжить тебя со света?.. И не только тебя, но уже и меня? И Аньку?

При слове «сжить со света» Петька втянул голову в плечи.

– Не знаю, – сказал он, уставившись в пол. – Отвяжитесь!

Однако в его голосе ощущалась явная неуверенность. Филька сообразил, что он что-то скрывает. Взяв Петьку за рубашку, Хитров встряхнул его.

– Не надо ля-ля! Говори давай, не темни!

Мокренко не сопротивлялся, хотя мог бы прихлопнуть его одной левой. Но теперь он был слишком угнетен.

– Отойди от него! Дай, я спрошу! – Отодвинув Фильку, Анька приблизилась к Мокренко и ласково положила ему на плечо руку.

За дверью что-то вздрагивало, скрипело, скрежетало. За окном завывал ветер. Люстра, позванивая, раскачивалась. Лампочка то тускнела, то вспыхивала необычайно ярко.

– Петька! Должна существовать причина, почему демон мести охотится за тобой. Если ты знаешь – скажи, – попросила Анька.

Мокренко некоторое время виновато сопел, а потом подошел к столу и дернул верхний ящик. Достав ничем не примечательную коробку из-под крекеров, он перевернул ее, встряхнул – и на ладонь с легким звоном выпал тускло поблескивавший комок. Осторожно взяв его за край, Петька развернул цепочку, и друзья увидели овальные пластины, в которые были вделаны небольшие тусклые камешки.

– Я подобрал его в Подземье... – виновато буркнул он. – Откуда мне было знать, что эта деревяшка ко мне привяжется?

Филька всматривался в ожерелье, стремясь понять, где он мог видеть его прежде. Воспоминание вертелось где-то совсем рядом, но он никак не мог ухватить его. И лишь когда две пластинки столкнулись с легким звоном, Хитров вспомнил. Мумия! Ожерелье было на шее у мертвеца!

– Ты снял его с мумии? – строго спросил он.

Сглотнув слюну, Петька кивнул.

Теперь сомнений не оставалось: Тетлуцоакль был хранителем ожерелья. Такой приказ был отдан когда-то африканскому демону, чей дух жил в деревянной кукле. Минули века, бывшие хозяева ожерелья давно стали прахом, но фигурка продолжала стоять на страже. Продолжала жить ради злобы и мести...

– Осторожно! – крикнула вдруг Анька.

Ручка двери бесшумно поползла вниз...

Глава 7. ПОТУСКНЕВШИЕ ПЛАСТИНЫ.

Ощущаются под землей и аномальные «нечистые» зоны. В основном это кладбища. Они создают неблагоприятную атмосферу, уничтожающую жизнь. Народная мудрость недаром говорит, что нельзя ходить по костям своих предков. Однако многие жилые районы построены на бывших кладбищах. Обычно жители именно этих районов часто болеют, страдают нервными расстройствами, заканчивают жизнь самоубийством. Другое дело церкви. По утверждениям диггеров, под землей вокруг любого храма в радиусе 150–200 метров испытываешь состояние счастья и успокоенности... Из рассказа бывалого диггера

1.

В коридоре вновь послышался шорох. Маленькие деревянные ступни приблизились к двери. Ручка поползла вниз. Друзья вновь навалились на дверь, но Тетлуцоакль и не думал врываться. Похоже, пока он стремился только запугать их. Снаружи донесся скрипучий смешок, в котором не было ничего человеческого.

– Что нам, всю жизнь дверь подпирать? Теперь и в коридор не выйдешь... – воскликнула Анька. – А твои родители, Петька? Они встанут – и Тетлуцоакль на них нападет.

Взглянув на часы, Петька замотал головой:

– Не нападет. Скоро Тетлуцоакль уйдет и до ночи не появится.

Филька недоверчиво хмыкнул.

– С чего ты решил, что он уйдет? Или ты ему скажешь – ха-ха! – «три-три, вне игры»? Или «четыре-четыре, я на перерыве»?

Обидевшись, что ему не верят, Петька кинулся к столу и, скомкав, бросил им листок бумаги, на котором его неуклюжим почерком, с завалом букв влево, было нацарапано:

25 апреля. 0.15 – 5.45.

26 апреля. 0.02 – 5.55.

27 апреля. 0.00 – 5.59.

– Чего это такое? Расписание автобусов? – поинтересовалась Анька.

– Сама ты расписание! Первая цифра после даты – когда Тетлуцоакль появляется, вторая – когда исчезает.

Филька почесал нос. Судя по тому, что Петька был до сих пор жив, он не врал.

– С полуночи до первых петухов... Вся нечисть появляется именно в эти часы, – протянула Анька.

– А днем? – спросил Хитров.

Петька посмотрел на него так кисло, что стало ясно: он понятия не имеет, куда девается Тетлуцоакль днем, и меньше всего хочет это знать.

Не отпуская двери, друзья напряженно вслушивались в шорохи. Тетлуцоакль с негромким стуком шагал по линолеуму, изредка издавая гортанные звуки.

«Хорошо, хоть он не проходит сквозь стены», – подумал Хитров с облегчением и тотчас усомнился в этом. Петька говорил, что Тетлуцоакль с каждой следующей ночью становится все сильнее. Когда его видела Анька, он был так слаб, что еле ходил, и она легко сбросила его. Теперь же сил у него столько, что они втроем едва смогли удержать дверь. Что же будет завтра, послезавтра, через неделю? Какие еще способности откроются у пробужденного к жизни древнего демона?

Выясняя, нельзя ли увидеть Тетлуцоакля в щель, Хитров быстро лег на живот и попытался заглянуть под дверь. Бесполезно... Дверь упиралась в порог. Все, что Хитров сумел разглядеть, – это мелькнувшую черную тень...

Ближе к шести утра Тетлуцоакль издал негромкий скрежет. Дверь в последний раз содрогнулась, а потом все стихло. Выждав несколько минут, ребята выглянули в коридор. Обувной ящик был перевернут, длинный плащ из болоньи разодран в клочья. Но главное было не это. На обоях возле самой двери, на высоте примерно сантиметров тридцать от пола, был жирно начертан таинственный знак.

На всякий случай Хитров удержал его в памяти. Потом, вспомнив про иглу, которую метнул в него Тетлуцоакль, обернулся и посмотрел на дверь. Игла исчезла. Вполголоса охая, Петька бросился наводить порядок. Похоже, своих родителей он опасался ничуть не меньше, чем Тетлуцоакля.

«Пора брать инициативу в свои руки, не будь я Хитров!» – решительно сказал себе Филька.

– Мокренко, дай мне ожерелье, а сам выспись! – велел он.

– Зачем? – удивился Петька, перестав заталкивать изрезанный плащ под диван, где он надеялся спрятать его от родительского взгляда.

– Я тоже хочу знать, зачем... Зачем Тетлуцоакль охраняет ожерелье? Что в нем особенного? Какая тайна с ним связана? Почему из-за него был замурован колдун? У нас есть один-единственный ключ – эти древние пластинки, которые ты снял с мумии.

– Уговорил, – буркнул Петька. – Бери! Только учти: сегодня ночью Тетлуцоакль заявится к тебе.

– Знаю. Этого-то я и хочу, – сказал Филька.

Друзья разом повернулись к нему. Кажется, они решили, что он спятил. «Вероятно, так оно и есть», – подумал Хитров.

2.

Вернувшись из школы, Филька тщательно запер все двери – страх, что Тетлуцоакль где-то близко, не оставлял его ни на секунду, – сел за стол и, перевернув коробку, вытряхнул ожерелье себе на ладонь.

Всех пластин было тринадцать. По краям каждая была украшена небольшими темными камешками, а остальную поверхность покрывали неразборчивые знаки. Но это только с одной стороны – с другой же на пластине обнаружились небольшие пиктограммы, изображавшие человечков в разных положениях. Это Фильку слегка обнадежило: если с иероглифами не разберется, так хоть рисунки что-то подскажут.

Капнув на тряпку керосина, Хитров принялся оттирать ожерелье, надеясь, что снимет налет и сможет разобрать знаки. Однако пластины потускнели так сильно, что за двадцать минут Хитров смог оттереть только половину одного лепестка. На тускловато-желтом фоне проступили маленькие фигурки.

На первом рисунке был изображен худой человек с прямыми плечами, у которого на голове была высокая шапка, похожая на перевернутый кувшин. На втором рисунке тот же человек сидел на троне, а вокруг, уткнувшись лбами в пол, разместились еще фигурок десять.

«Ага, этот тип, должно быть, фараон или вождь, а это его рабы».

Другие рисунки все были в том же подхалимском духе. Их можно было бы озаглавить: «Фараон на охоте», «Фараон на войне», «Фараон принимает мудрые законы». На предпоследнем изображении человек в высокой шапке лежал на спине, вытянув руки, а вокруг него явно в большой скорби толпились фигурки жрецов.

«Умер, и они его оплакивают», – с удовлетворением догадался Хитров, спеша перейти к последнему рисунку. У него было предчувствие, что именно он самый важный. Остальные ровным счетом ничего не объясняли, а лишь прославляли могущество и власть фараона.

На последнем лепестке фараона помещали в гробницу. Рядом с ним стояло странное существо с головой собаки и телом человека и что-то клало на грудь усопшего. Что-то вроде свитка или футляра. Делало оно это правой рукой, а на левой ладони у него что-то сидело... Подробнее рассмотреть было нельзя. Все мелкие черточки стерлись.

Несколько минут Хитров размышлял, что это может означать, но так и не сумел разгадать этот ребус. Пока он рассматривал пластинку, Нуль-Хвоста все время вертелась рядом и, прячась за монитором, недоверчиво шевелила усами. Она явно чувствовала себя не в своей тарелке и, несмотря на обычное любопытство, так ни разу и не подошла к ожерелью.

– Чего нюхаешь? Нюхать всякий может! Ты лучше посоветуй! – проворчал Филька, набирая номер телефона. – Ива... Простите, Аню можно? – поправился он.

Но Аньки дома не оказалось, у Петьки же к телефону подошла его мать и на просьбу позвать его с чувством брякнула трубку на рычажки...

– Крайне приятно было с вами пообщаться! – поблагодарил Хитров мерно пищащую трубку и, захватив с собой ожерелье, вышел из квартиры.

Он знал только одного взрослого человека, который мог выслушать его и дать толковый совет. К нему он теперь и направлялся. Больше ему не с кем было посоветоваться.

3.

Почти все городские диггеры, как начинающие, так и опытные, знали Кладоискателя. Этот прямо-таки незаменимый человек всегда был в курсе всего, что происходило под землей, хотя и не слишком спешил делиться своими тайнами. Во всяком случае, с посторонними. Своим он рассказывал все. Правда, это надо было еще заслужить, чтобы Кладоискатель признал своим. Тех чайников, что сунулись под землю раз пяток и задрали нос, он и на дух не переносил. Не переносил он кабельщиков, и медальщиков, и прочее мелкое жулье, видящее в Подземье лишь место, где можно поживиться и укрыться от закона.

Этого странного сморщенного старика в нелепых круглых очках с зелеными стеклами уже не первое десятилетие в солнцепек и в мороз можно было встретить на скамейке у магазина «Нумизмат». Чаще всего перед ним стоял столик, на котором в определенном порядке были выложены старые монеты, значки и медали. Он менял их, продавал, оценивал и занимался иными подобными операциями.

Взглянув на пожилого нумизмата в круглых очках, с вечно лежащим возле его правой руки пузатым увеличительным стеклом, в которое он разглядывал монеты, трудно было поверить, что этот тихий старичок когда-то неделями, не выходя наружу, пропадал в московских подземельях, имея с собой лишь рюкзак с продуктами, керосиновую лампу и нож, выточенный из поршня «БелАЗа». Поразительный нюх и память помогали ему выбираться из таких закоулков, в которых любой другой остался бы навечно.

Единственный из всех диггеров, он излазил все лабиринты и подвалы Хитровки, сохранившиеся, когда дома пошли под снос. Говорили, он отлично умел находить клады и забытые воровские схороны – оттого и получил прозвище «Кладоискатель».

Как-то Филька тоже сунул туда нос, но тотчас высунул его обратно, поняв, что это не для него. Вообразите узкие скользкие заныры, по которым пробраться можно только на четвереньках, а на голову все время сыплется песок... Единственное, что там оставалось стоящего, – это три-четыре очень больших кирпичных подвала. Никакого выхода из этих подвалов не было, кроме как через глинистые заныры. Ну а сами подвалы как будто представления не имели, что над ними все уже давно снесено, и только удивлялись, почему никто в них не спускается.

4.

Филька застал Кладоискателя в отличном настроении. Старый диггер сидел на своей лавке, курил вонючую сигарету без фильтра – он всегда так делал, даже когда его кто-то угощал сигаретой с фильтром, он его попросту отрывал – и напевал «По долинам и по взгорьям...». Филька решил, что с утра ему повезло в обмене. Порой какой-нибудь простак притаскивал, к примеру, крест времен наполеоновских войн и, не представляя толком, какое сокровище у него в руках, обменивал на несколько ничего не стоящих значков или на коллекцию юбилейных рублей Московской Олимпиады. Недавно вот так же личный кортик адмирала Нахимова променяли на шашку городового только потому, что кортик был ржавый, а шашка – большая и блестящая. Ради таких простаков Кладоискатель и сидел здесь.

– А, юное поколение земляных червей! – приветствовал он Фильку, на мгновение сдергивая шапочку со своей лысой головы. – Что видел? Где был?

Хитров неопределенно показал пальцем на асфальт: знак, понятный всем диггерам. Кладоискатель сразу все смекнул и хмыкнул.

– Ну-ну. Смотри, не перегни палку. Подземье не любит больно самонадеянных.

Уже по одному этому Хитров понял: Кладоискатель догадывается, что он пришел неспроста. К нему вообще просто так не заявляются, не такой он человек.

– Похоже, парень, тебе есть что мне рассказать, – произнес старик, внимательно разглядывая Фильку сквозь зеленые очки.

– Ага, есть. И надо кое-что показать, – добавил Филька.

Кладоискатель задумчиво пожевал губами, а потом стал неторопливо собирать монеты. Спрятав всю коллекцию внутрь складного столика, он, прихрамывая, направился к своей машине. Филька – за ним. Машина у Кладоискателя была настоящая колымага, вся покрытая лишаями ржавчины. Старику нравилось казаться бедным.

Сунув свой столик в багажник, старый диггер опустился на сиденье и приготовился слушать. Филька рассказал ему обо всем, что произошло, начиная с того момента, как его сцапали в отстойнике метро. Когда Хитров закончил говорить про Тетлуцоакля, Кладоискатель задумчиво положил обе руки на руль и пошевелил большими пальцами.

– Звучит, как байка, – сказал он. – Не слыхал я о том тоннеле... Ну-ка, покажи ту побрякушку... Захватил?

Получив ожерелье, старик окинул его беглым взглядом, а потом достал лупу и принялся внимательно разглядывать цепочку с пластинами, уделяя особенное внимание камешкам. Он изучал их долго, минут, наверное, десять, не упуская ни единой детали. И за все это время только однажды искоса взглянул на Хитрова. Потом он спрятал лупу и вернул ожерелье хозяину.

– Медь со стекляшками, – сказал он, зевнув. – Это из той же оперы, что дутые золотые браслеты – пять штук на рубль, сдача ваша. Некоторые жулики ухитрялись впаривать их лохам, а те носили довольные, пока не стиралась позолота.

– Значит, подделка? – разочарованно протянул Филька. – А как же Тетлуцоакль? Зачем демону мести – стекляшка?

Кладоискатель пожал плечами.

– У меня тоже было богатое воображение. Помню, споткнулся в темноте и приземлился на скелет. И не просто, а точно носом в глазницу. Две недели потом кошмары снились.

– Но я не вру про Тетлуцоакля!

– Тебе виднее... – равнодушно бросил старик.

Единственный взрослый, на которого Хитров надеялся, отнесся к его рассказу, как к детскому лепету. Филька ощутил себя полным дураком и поскорее рванул дверцу машины, чтобы выйти.

– Погоди! – словно о чем-то вспомнив, окликнул его старик. – Ты это, парень... отдай мне побрякушку. Я тебе за нее рублей двести дам.

– Нет, – отказался Филька.

Кладоискатель, похоже, был удивлен его отказом.

– Тебе что, деньги не нужны, чудак?

– Нужны.

– Вот и я думаю, что нужны. Двести мало? Еще сто накину. Будет триста.

– А зачем вам подделка?

– Да мне-то незачем... Да только есть тут один парень – собирает именно подделки.

– Я не могу отдать. Хоть вы в него и не верите, Тетлуцоакль придет за ним, – сказал Хитров.

Старик нетерпеливо забарабанил по рулю.

– Да хватит тебе сочинять про деревянную куклу. Ты же эту цацку продать мне хотел? Отнял у меня время. Вот я и предлагаю тебе... четыреста. Больше не могу – и так себе в убыток. Соглашайся, зачем тебе эта побрякушка со стекляшками?.. Вот, держи... Скажи спасибо, что я знаю, куда эта барахло приткнуть... Эх, молодость, молодость, что бы вы все без меня делали?

Наблюдая, как старик отсчитывает деньги, Хитров заколебался.

– Не могу. Это не мое ожерелье – Петькино... – сказал он.

– Петькино? Это такого толстого, что с тобой приходил? – быстро спросил Кладоискатель.

– Да.

– Чего же ты сразу не сказал? – Старик облизал губы и быстро спрятал деньги в бумажник. Казалось, он напряженно размышляет о чем-то. – Ладно, парни, – сказал он наконец, широко улыбнувшись. – Уломали вы меня. Если диггер диггеру не поможет, тогда кто?.. Хотите пару отличных альпенштоков? Фирменных, в упаковке?.. С деньгами не трепыхайтесь – отдадите, когда сумеете.

Филька замер, не веря своим ушам. Хороший альпеншток был его давней мечтой, мечтой почти недосягаемой. В Подземье он был так же нужен, как и в горах, если не нужнее. Что в сравнении с ним могла значить какая-то побрякушка?

Хитров хотел уже сунуть старику ожерелье, но внезапно заметил, как по носу Кладоискателя бежит капля пота. Да и зеленые очки – не слишком ли часто он их поправляет?

Его подозрение еще не до конца сформировалось, но тут Кладоискатель сам все испортил. Неожиданно его рука метнулась к ожерелью и вцепилась в его край:

– Отдай!

– Зачем?

– Отдай по-хорошему!.. Ну!

Больше они не говорили, а лишь молча перетягивали ожерелье каждый в свою сторону. Наконец, пальцы старика соскользнули, и Хитров смог вырвать у него цепочку.

– Зачем оно тебе? Ты даже не знаешь, что попало тебе в руки! – забормотал Кладоискатель. Он был явно не в себе. – Хочешь десять тысяч?.. Нет? Тогда сто тысяч... не рублей, чурбан, долларов!.. Не хочешь? Тогда черт с тобой, отдам тебе половину...

Филька выскочил из машины и, перебежав дорогу, перелез через забор сквера.

– Стой! – крикнул Кладоискатель. – Стой!

За подростком он не гнался: понимал, что не догонит. Филька нырнул в проходной двор, пробежал по крышам гаражей и спрыгнул уже в арку на другой улице.

На душе у него было скверно: этому человеку он доверял, а теперь выходило, что диггер хотел обмануть диггера. Какая гадость!

Глава 8. ШЕСТЬ ЧАСОВ ЖУТИ.

1.

Дома Филька Хитров вновь стал разглядывать ожерелье, вспоминая, как тряслись руки у Кладоискателя и как дрожал его голос: «Ты даже не знаешь, что попало тебе в руки!» Да, похоже, эта штучка действительно принадлежала фараону. Тетлуцоакль не стал бы оберегать медь со стекляшками. Ну и свинья же оказался этот Кладоискатель... А Хитров еще доверял ему все свои тайны.

Тетлуцоакль – демон мести.

Тетлуцоакль – несущий смерть.

Тетлуцоакль – страж ожерелья.

Рассматривая лепестки, Филька с ужасом обнаружил, что их теперь лишь двенадцать. Тринадцатый лепесток исчез. Филька пересчитал дважды – ошибки не было. Скорее всего, пластинка осталась в руках у Кладоискателя, когда они боролись. «Что ж, ему же хуже», – решил он.

Часов в пять пришли Мокренко и Иванова. К известию о стоимости ожерелья они отнеслись довольно равнодушно, даже когда Хитров сообщил, что на него можно купить целый остров. Петька так вообще поразил друга, сказав: «Надо было отдать ожерелье этому типу. Пусть бы и разбирался с Тетлуцоаклем сам».

Анька же взяла лупу и занялась исследованием пиктограмм. Последнюю пиктограмму, поставившую ее друга в тупик, она разгадала влет.

– Тип с собачьей головой – египетский бог... Сет или Гор... вечно я их путаю. Только, думаю, это все-таки жрец, который служит этому богу, просто переодетый. На грудь фараону он кладет ожерелье, и он же приставляет к нему недремлющего стража – Тетлуцоакля, который стоит у него на ладони. Вот и смысл картинки... Ты же и сам это знал, Филька?

– А то! – поспешил подтвердить Хитров.

– Смотри, – продолжала Анька. – Все сходится. Вообрази, что это ожерелье из гробницы фараона. Тетлуцоакль охранял гробницу долгие тысячелетия. Египетские жрецы знали, как заставить африканского демона повиноваться. Потом прошло время, и гробницу разграбили. Случилось это, вероятнее всего, уже в Средние века. Ожерелье досталось тому расхитителю гробниц, ну которого мы видели замурованным... Тетлуцоакль преследовал его, и бедняга поспешил убраться подальше от Египта – хоть на край света. Ну, а Москва тогда и была тем самым краем света, круче уж не придумаешь, особенно для египтянина. Воображаю, какими были его последние часы – в обществе Тетлуцоакля. – Анька поежилась.

– Филь, а Филь! Ты еще не передумал, чтобы на ночь ожерелье осталось у тебя? – влез Петька.

– Нет.

– А твоя мама? Не боишься за нее?

– Ее сегодня не будет. Она на дежурстве в хирургии.

– Хорошо, тогда сегодня мы придем ночевать к тебе. В конце концов, мы же друзья. Подождем, когда родители лягут спать, и сбежим, – пообещала Анька.

2.

Задолго до полуночи Хитров ощутил ее приближение. Вначале потемнело и надвинулось небо. Одно за другим стали гаснуть окна в доме напротив, а потом из-за крыши выкатилась круглая луна и спокойно улеглась между трубами.

Плотно забаррикадировав дверь, Хитров ждал. Перед ним на столе лежало ожерелье, рядом были фонарь и большой молоток, которым он вооружился, – так, на всякий случай.

Стрелка часов медленно приближалась к двенадцати. За одну секунду до полуночи она зловеще замерла, а потом ринулась вперед.

Тетлуцоакль объявился в три минуты первого. Вначале Хитров услышал, как глухо задребезжали стекла в рамах, а еще через минуту в коридоре раздался знакомый звук – удары крошечных деревянных ног о линолеум. Очевидно, в квартиру деревянный страж проник через трубы или каким-то иным способом.

Нуль-Хвоста насторожилась, зашевелила усами, а потом, быстро спрыгнув со стола, побежала скрываться за батарею.

Дверь начала вздрагивать: что-то небольшое и упорное поползло по ней. Ручка стала проворачиваться. Филька неосторожно схватился за нее и тотчас вскрикнул. Она была раскалена настолько, что красновато светилась, как догорающая головня. Еще немного – и расплавленный металл закапал бы на пол.

Из коридора донесся зловещий смех Тетлуцоакля, похожий на шуршание газеты. Дверь затряслась еще сильнее, но так и не открылась. Филька догадался, что над деревом Тетлуцоакль не имеет такой власти, как над металлом, иначе давно с легкостью прожег бы ее. Металл повиновался ему; дерево, из которого он сам был сделан, – нет.

Некоторое время страж ожерелья размышлял, как ему проникнуть внутрь, после чего Филька внезапно увидел, как в щель протискивается черная маленькая ладонь с цепкими пальцами и, удлиняясь, тянется к задвижке.

– Пошел отсюда! – крикнул мальчик незваному гостю.

Демон взревел. Лампочки в люстре вспыхнули ослепительно ярко, а потом одна за другой стали взрываться. Филька присел и закрыл голову руками, спасаясь от осколков. Теперь в квартире стало совсем темно – лишь круглая луна висела за окном, как вылезший из орбиты циклопический глаз.

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем Филька опомнился. Он схватил фонарь и направил его на дверь. Черная рука Тетлуцоакля почти уже доползла до задвижки. Казалось, еще мгновение – она дотянется до нее и откроет. Но неожиданно, когда до задвижки оставалось не больше пяти сантиметров, острые когти чудовища стали с ненавистью царапать дверь, оставляя глубокие борозды. Тетлуцоакль гневно взвыл, потом рука начала втягиваться назад.

Филька понял, что ему повезло – длины руки не хватило, а значит, он проживет чуть дольше.

Рука Тетлуцоакля не совсем втянулась, когда мальчик услышал еще один звук, настойчиво доносившийся со стороны лестницы. Больше всего он походил на звяканье подбираемых отмычек. Возможно, Хитров вообще ничего не услышал бы, если бы не планировка всего блочного дома. Стенка между комнатой и площадкой была такая тонкая, что позволяла различать даже кашель курящих на площадке соседей.

Услышав, как звенят отмычки, Хитров решил, что это снова Мокренко развлекается, и хотел крикнуть ему, чтобы он уходил, но неожиданно осекся, услышав на площадке хриплый шепот.

«Подобрал?» – «Подберу, не трепыхайся. Лучше скажи, что делать с пацаном? Будем кончать?» – «Не вздумай, Лис: он мог спрятать побрякушку... Зажмешь ему рот, а я вколю сам знаешь что. После укола он ничего не вспомнит. Даже шнурки завязывать забудет, а про золотые пластины с алмазами тем более!».

Внезапно Филька узнал голос Кладоискателя. Это он собирался сделать укол, после которого мальчик разучится даже завязывать шнурки на ботинках. Первый же голос он слышал впервые и лишь догадывался, что он принадлежит взломщику по прозвищу Лис.

Тетлуцоакль тоже насторожился. Филька почувствовал это по тому, что все звуки в коридоре внезапно замерли.

Входная дверь лязгнула и стала медленно открываться. Видно, Лису удалось-таки подобрать подходящий ключ.

«Ну, я и влип!» – сказал Хитров себе.

3.

Прижавшись к стене, он вслушивался и вглядывался в сосущую черноту. Ему было так жутко, что он не мог даже нашарить молоток. Да и стоит ли?

– А, чтоб... темно... – вполголоса выругался Кладоискатель. – Включи фонарь, Лис!

– Сейчас! – прошептал его напарник, похоже, отыскивая фонарь в кармане.

Они сделали несколько шагов по коридору и оказались совсем близко.

– Стоп, тут дверь... Не найду ручку... – удивленно пробормотал Кладоискатель и внезапно сдавленно вскрикнул: – Эй, Лис, это ты?

– Что я? – удивился взломщик.

– Зачем ты схватил меня за ногу?

– Это не я. Ты за что-то зацепился...

– Ни за что я не цеплялся... О-о! Что-то ползет у меня по штанине... Посвети фонарем. – В голосе Кладоискателя определенно слышался страх.

– Ишь ты! Что-то черное, вроде крысы... Не психуй! Стряхни ее, я придавлю! – брезгливо бросил Лис.

– Не могу – оно ползет все выше. А-а-а! Проклятье, укололо в бедро... Лис, оно выдирает пластину у меня из пальцев... Неужели парень не врал, когда говорил про Те... А-а-а!

Кладоискатель вскрикнул, а Хитров услышал звук рухнувшего тела. Лис завопил и метнулся к дверям. В коридоре что-то полыхнуло. Увидев пробивающееся под дверью слепящее сияние, Хитров закрыл глаза руками. Но даже и сквозь ладони он видел этот яркий, пожирающий свет...

Через несколько томительных секунд свет наконец померк. Послышался негромкий смех Тетлуцоакля.

4.

Филька забился в угол комнаты, сжимая в руке молоток. Последние сомнения исчезли – мальчик осознал, что станет с ним, когда Тетлуцоакль ворвется в комнату. Демон мести не знает пощады...

Он сидел и слушал, как Тетлуцоакль скребется в коридоре и как его острые зубы грызут дверь. Этот шорох и неприятный звук подтачиваемого дерева сливались в единую зудящую мелодию. А до рассвета было еще недосягаемо далеко...

А потом, как ни сложно в это поверить, Хитров заснул. То ли сказался недосып предыдущей ночи, когда его вытребовал к себе Мокренко, то ли сознание искало хоть какого-то спасения и обрело его в сне. Так или иначе, он уснул и проснулся только от неприятного запаха плавящейся краски. Включив фонарь, он направил луч сперва на часы – они показывали половину третьего, – а потом на дверь. Достаточно было лишь одного взгляда, чтобы понять: Тетлуцоакль отыскал способ, как проникнуть в комнату.

Дверные петли медленно плавились, стекая вниз раскаленным металлом. И по мере того, как они плавились, дверь проседала все сильнее. Верхняя петля уже была расплавлена, теперь очередь оставалась за нижней. Еще немного – и достаточно будет самого легкого толчка...

Все дальнейшие поступки мальчика были продиктованы исключительно инстинктом. Сознание вдруг просветлело и словно заледенело: Хитров не чувствовал ни страха, ни растерянности. Продолжая сжимать молоток, он на четвереньках перебежал к шкафу и затаился за ним, оставив ожерелье на столе. (Честно говоря, об ожерелье в тот момент он и не вспоминал.) Едва Хитров оказался за шкафом, как дверь стала медленно заваливаться и наконец повисла под углом примерно в сорок пять градусов, уткнувшись в стулья баррикады. Послышались скребущиеся шаги, и Хитров увидел, как по белой двери ползет черная тень. Тетлуцоакль! Филька боялся дышать, уверенный, что это конец. Сердце то начинало колотиться, то совсем замирало.

Остановившись на краю накрененной двери, Тетлуцоакль настороженно огляделся. Филька видел его со спины. Из глаз у демона били прямые лучи голубоватого сияния, а на правом плече сверкала та самая тринадцатая пластина, которую Хитров потерял в машине у Кладоискателя.

Голубые лучи скользнули по полировке шкафа, за которым Хитров прятался, и уперлись в стол. Не отрывая от ожерелья взгляда, Тетлуцоакль стал раскачиваться взад-вперед, а потом, внезапно оттолкнувшись, с деревянным стуком перепрыгнул на стол. Длинные руки потянулись к ожерелью.

До сих пор непонятно, что заставило Фильку выйти на шаг из-за шкафа и, размахнувшись, бросить молоток. Все происходило в полной тишине. Молоток с кегельным стуком угодил деревянной фигурке в спину и, сильно толкнув ее, вместе с Тетлуцоаклем вылетел в окно. Лопнуло и осыпалось стекло.

Филька кинулся к окну и, распахнув его, направил фонарь вниз. Луч затерялся в черном колодце двора. Хитров хотел отойти, но заметил маленькую черную руку, вцепившуюся в раму мертвой хваткой. Рука медленно втягивалась, поднимая за собой Тетлуцоакля. Вот уже показалось гладкое лицо со впадиной носа и белые перламутровые зрачки.

Отпрыгнув, Хитров кинулся в коридор, желая только одного – унести отсюда ноги. Нуль-Хвоста, выбежав из-под шкафа, мгновенно вскарабкалась под свитер. «Смываться – так всем вместе!» – могла бы она сказать, если бы умела.

Распахивая входную дверь, Хитров осветил коридор фонарем. Мелькнул шкафчик для обуви, черной каракатицей уползла вешалка. Кладоискатель и Лис сгинули без следа. Растворились в голубом сиянии.

Филька уронил фонарь и, не поднимая его, скатился вниз по лестнице.

5.

Выскакивая из подъезда, Хитров налетел грудью на чей-то шкафоподобный силуэт. «Т-ты чего?» – заикнулся силуэт очень знакомым голосом.

– Мокренко! – воскликнул Филька.

Они обнялись. К ним присоединилась вынырнувшая из-за спины Петьки Анька. До чего приятно было прикасаться к друзьям после того, что он только что пережил.

– Где Тетлуцоакль? – спросила Анька.

– Там, наверху.

– А ожерелье?

Филька заморгал, не сразу поняв, о чем она.

– Ожерелье?.. Не знаю... А, да, тоже у него...

– А у тебя в руке что? – удивился Петька.

Хитров опустил голову, одновременно почувствовав, что действительно что-то держит в руке... Ожерелье. Вот это да, он и не запомнил, когда успел схватить его.

Откуда-то сверху просвистело что-то маленькое и стремительное. На миг оно застряло в ветвях, а потом с легким стуком упало в траву.

Тетлуцоакль!

Друзья повернулись и понеслись по ночным дворам. Не сговариваясь, они направлялись в единственное место, где можно было найти спасение от преследующей их фигурки, – в Подземье...

Глава 9. ПОСЛЕДНИЙ КАМЕНЬ.

Как-то двое диггеров заблудились в Подземье. Ход был глухой, переплетенный, батареи у них сели – и они решили уже, что им конец. Неожиданно впереди показался тусклый огонек, и из тоннеля вышел высокий сутулый человек в темном капюшоне, закрывавшем лицо. В руке у него коптила древняя керосиновая лампа. Человек в капюшоне молча прошел мимо и нырнул в один из тоннелей. Диггеры, которым некуда было деваться, нерешительно последовали за ним. Один поворот, другой, десятый... Порой им приходилось протискиваться в совсем узкие и сырые лазы, и всегда они видели впереди тусклый свет лампы. Наконец шедший первым диггер уткнулся в железную лестницу, ведущую на поверхность. Это место он уже знал. В тот же миг лампа погасла, и странный человек исчез. Парни поняли, что видели Вечного Диггера, который уже много сотен лет странствует в московских подземельях... Диггерская быль

1.

Друзья мчались без остановки, пересекая спящие дворы, перемахивая через заборы. Порой они задевали какую-нибудь машину, и она начинала истошно выть, заставляя вспыхивать окна. Им же мерещилось, что это Тетлуцоакль – грозный страж, не ведающий усталости, – несется следом, глухо ударяя деревянными ступнями по асфальту. Конечно, он бежит не так быстро, зато не нуждается в отдыхе и сне. Рано или поздно он настигнет их.

– Филь, мы куда? – крикнула на бегу Анька.

– В Подземье. Вернем ожерелье мертвецу и отделаемся от Тетлуцоакля, – хрипло ответил Хитров.

Анька только охнула. Петька же вообще предпочел промолчать. Возле длинного бетонного забора, за которым скрещивались лучи сразу четырех прожекторов и с воем работал экскаватор, Хитров притормозил.

– Ты чего? Устал?

– Погоди, надо кое-что взять. Анька, подожди нас тут, Петька, иди за мной...

Филька лег на живот и быстро протиснулся в щель. Стройка здесь велась и ночью. В глубоком котловане торчала железная арматура и возились мужики в спецовках. Из будки выглядывал облезлый хвост сторожевой собаки, которая, судя по всему, дрыхла без задних ног. Чуть в стороне у недостроенной кирпичной стены спиной к ним сидел сторож, а метрах в десяти от него лежали два мастерка и небольшой железный противень с раствором. Редкая удача! Это было именно то, что Хитров искал. Показав Петьке на них пальцем, мальчик быстро подполз и схватил мастерки, а приятелю сунул противень. Не теряя времени, они быстро поползли к лазу в заборе. Сторож даже не обернулся: дремал.

– Зачем нам мастерки? – спросила Анька, когда увидела, что они притащили.

– Потом поймешь, – ответил Филька.

Смогут ли они заманить Тетлуцоакля назад в нишу? Едва Хитров об этом подумал, как один из прожекторов на стройке взорвался с громким хлопком. Вслед за ним погасли еще два. Перепуганная Жучка завыла, выскочив из конуры. Тетлуцоакль был где-то рядом. Филька сунул Аньке мастерки и, схватив за одну ручку противень с раствором, побежал. Петька держал противень за другую ручку. Раствор был такой тяжелый, что они, клонясь на одну сторону, едва не соприкасались головами.

2.

Через полчаса они остановились возле башенки – у того самого первого залаза, который привел их в замурованный склеп. Доски были сорваны еще прежде, ими же, и из залаза тянуло сыростью. Конечно, правильнее было бы воспользоваться вторым, выходным люком, который сразу вел в склеп, но Хитров не был уверен, что сможет сразу найти дорогу: слишком долго они тогда плутали.

– Мамочка, лучше бы ты отдала меня в балет... Брр! Спускаться в Подземье без всего – без ломика, без запасных батарей, без веревок, с одним фонарем... В холод, в сырость. Нет, уж я туда точно не полезу... – пробормотала Анька и подтолкнула Петьку вперед: – Ну давай, проталкивайся скорее или меня пропусти!

Не стоит второй раз описывать, как они спускались по грохочущим ступеням и двигались по тоннелю к ремонтным отстойникам. На последнем участке тоннеля горел свет – и друзья, опасаясь монтажников, перебегали эти метры по очереди. На первой ветке все было будто спокойно, зато на второй кто-то яростно колотил кувалдой то ли по колесам, то ли по днищу вагона. «А еще пишут, что у них сплошная электроника», – съязвила Анька.

Проскочив опасный участок, ребята нырнули в тот самый тоннель, который в первый раз привел их к залазу. Филька все время оглядывался, вспоминая того здорового сержанта. Вдруг он и теперь сидит где-нибудь поблизости, подстерегая похитителей кабеля? В то же время Хитров чувствовал, что теперь боится его куда меньше, чем прежде. Когда за тобой гонится Тетлуцоакль, все остальное, что может случиться, не больше чем досадные неприятности.

Друзья уже откидывали решетку лаза, когда в тоннеле, откуда они только что вышли, послышались шаги. Шаги были негромкие, словно кто-то легонько постукивал стальным молоточком по шпалам. С каждой секундой звук усиливался.

«Ремонтники!» – прошептала Анька. Но Филька-то знал, кто это.

Первым в лаз протиснулся Петька, за ним Анька и, наконец, Хитров. На четвереньках они быстро поползли вперед. Постепенно наклон усиливался.

– Эй... Где та дыра? Почему я ее не ви-и-и-ииии... А! – Петька неосторожно обернулся и уже через мгновение с воплем летел вниз. За ним падала Анька, за Анькой Филька, а последним, замыкая «парашютную команду», летел железный противень.

Плеск. Удар. Упав в холодную воду животом, Хитров быстро отполз вперед, увертываясь от железки, поднявшей тучу брызг. Когда они осветили ее фонарем, оказалось, что половина раствора исчезла, но выбирать не приходилось. Оставалось лишь надеяться, что и этого хватит.

Схватив противень и мастерки, мальчишки по колено в воде пошли за Анькой, направляясь к уже известному пролому. Пройдя метров пятьдесят, друзья выбрались из воды на сухое место и, остановившись, прислушались. Вскоре им почудилось, что они услышали негромкий всплеск.

Не сговариваясь, они почти побежали вперед, спеша поскорее оказаться у цели. Луч фонаря прыгал по сырым стенам, тревожа белую плесень и сталактиты...

3.

В спешке они едва не проскочили пролом. В их представлении он почему-то был совсем другим. Удивительно, как они в прошлый раз смогли протиснуться в эту щель с неровными краями. С той стороны трещины доносились негромкие звуки, похожие на стоны. Друзья сразу вспомнили о мумии, и желание лезть в пролом мигом уменьшилось. Но выхода не было... Взяв у Аньки фонарь, Хитров заглянул внутрь.

Мумия была на прежнем месте – грозная, неподвижная. Стоны неслись из противоположного к ней угла. Осветив его фонарем, Хитров увидел две скорченные от страха фигуры. Одной из двух был Кладоискатель – жалкий, дрожащий, напуганный, а другой – совсем молодой, но с уже совершенно седыми волосами и серым лицом. Филька понял, что это Лис.

Так вот куда перенесла их голубая вспышка Тетлуцоакля! В кромешную тьму, в склеп, где они оказались замурованными заживо...

Оба взломщика были так напуганы, что ровным счетом ничего не соображали и только заслонялись от фонаря. Филька сообразил, что опасаться их нечего, и подтолкнул их к ведущей наверх двери:

– У вас не больше минуты в запасе. Скоро здесь будет Тетлуцоакль! Брысь! – рявкнул он.

На четвереньках, но очень резво мужчины протиснулись в дверь и метнулись вверх по лестнице. Филька был уверен, что выход наружу они отыщут, но обратно больше не сунутся. Знакомство с потусторонним на всю жизнь отобьет у них охоту возвращаться в Подземье.

– Петька! – крикнул он в щель. – Подбирай кирпичи! Надо делать кладку!

– А ты?

– Скорее!

– Хорошо, подбираю. Они тут рядом, – деловито вздохнул Петька.

Убедившись, что друзья занялись кирпичами, Хитров осторожно подошел к мумии и повесил ожерелье ей на шею. При этом он нечаянно коснулся ее головы и едва не завопил он ужаса. Лязгнули цепи, голова качнулась вбок, да так и застыла. Без особого восторга мертвец принял дар, за который некогда поплатился жизнью.

Соображать приходилось быстро, очень быстро. У ребят оставались считаные секунды. Отыскав кувалду, Хитров вновь вернулся в склеп к мумии и захлопнул железную дверь, ведущую наружу, сделав все, чтобы открыть ее было невозможно.

В последний раз окинув взглядом склеп, Хитров выбрался наружу к друзьям, у которых все уже было готово для кладки.

– Как только Тетлуцоакль окажется внутри, сразу начинаем класть кирпич, – сказал он, забирая у Аньки свой мастерок.

– А он не бросится на нас?

– Бросится, но потом... Вначале убедится, что ожерелье в целости. Он идет по его следу, – ответил Хитров, надеясь, что окажется прав. Филька помнил: когда Тетлуцоакль ворвался к нему в комнату, он тоже первым делом кинулся к ожерелью.

Нырнув за выступ стены, друзья выключили фонарь и затаились. По коридору гулко раскатывались шаги деревянных ног Тетлуцоакля.

Фигурка приближалась мучительно медленно. Казалось, Тетлуцоакль догадывается, что им никуда не ускользнуть. Петька лихорадочно сопел, сжимая в одной руке мастерок, а в другой кувалду.

Возле пролома Тетлуцоакль в задумчивости остановился. Филька буквально ощущал, как круглая лысая голова из черного дерева поворачивается то к ним, то к ожерелью. Это была томительная минута... Наконец, темная тень скользнула в пролом, и оттуда полился голубой свет.

– Давай! Теперь пора! – прошептал Филька.

Они бросились ко входу и стали торопливо класть кирпич, густо бросая с мастерков раствор. Стена росла медленно, томительно медленно, хотя им надо было положить всего десять-пятнадцать кирпичей. Они суетились, толкали друг друга. Анька светила им фонарем.

Друзья уже почти закончили кладку, когда Тетлуцоакль, опомнившись, кинулся к стене и, царапая ее когтями, попытался выбраться. Но Филька уже положил последний кирпич, с чавканьем вставший на место...

«Я доберусь до вас! Доберусь!» – прозвучал у каждого в сознании отвратительный сиплый голос.

Тетлуцоакль в последний раз издал горловой скрежет, потом захохотал – и затих... Это уже потом Петька споткнулся и разбил Анькин фонарь...

В кромешной тьме они проблуждали до утра, пытаясь поджечь глянцевые страницы журнала, которые не горели, а лишь чадили. Только теперь, уже в темноте, Хитров сообразил, что, заложив изнутри единственный известный им ход, они замуровали себя в тоннеле.

И тут, когда они уже отчаялись, Нуль-Хвоста выскочила у него из-под свитера и деловито шмыгнула вдоль стены. Анька с коптящей журнальной страницей устремилась за ней. Вскоре Нуль-Хвоста остановилась и стала обнюхивать едва приметную трещину в стене. Филька поднес к трещине огонек зажигалки, и он чуть отклонился в сторону.

– Сквозняк! – заорал Хитров. – Сквозняк!

Это был первый случай в жизни, когда он поцеловал крысу. Обычно он обходился без таких нежностей. Потом, схватив Нуль-Хвосту на руки, Хитров отступил, а Петька принялся бить по трещине кувалдой. За стеной оказался ход, который вел к той самой лестнице, по которой они выбрались в первый раз...

С той поры прошло уже несколько месяцев – Тетлуцоакля не видно и не слышно, разве что порой они все втроем видят странные сны.

Им снится, как черная фигурка с мерцающими глазами стоит во мраке, оберегая покой фараонова ожерелья, а рядом покачивается на цепях мумия средневекового расхитителя гробниц...

Гость из склепа.

Глава 1. ЗАБРОШЕННЫЙ ДОМ.

Как-то раз двое приятелей нашли рядом с кладбищем пустой гроб. Один из друзей шутки ради улегся в него и попросил закрыть его крышкой. Приятель выполнил его просьбу. Примерно через минуту лежавший внутри попросил его выпустить, но крышка не поддавалась, несмотря ни на какие усилия. Приятель подковыривал ее и ломиком, и ножом – бесполезно. Внезапно тот, который был внутри, закричал ужасным голосом. Крышка откинулась – гроб был пуст.

1.

Соваться в заброшенный дом всегда большая глупость. Особенно когда это ТАКОЙ дом. Да только кто же знал, что все так произойдет? Никто не знал, а значит, и нотации читать некому.

Началось все с того, что два балбеса из седьмого «А» – Филька Хитров и Петька Мокренко – «задвинули» физкультуру.

– Ты на физру идешь? Я – нет, я форму забыл, – сказал Хитров.

– И я – нет. Что я, олух – пять километров бежать? – пропыхтел Петька Мокренко.

– Да уж точно, – хмыкнул Филька, бросая косой взгляд на грушеобразную фигуру приятеля.

Сам Филька был маленький, взъерошенный, задиристый, похожий на только что выкупавшегося в луже воробья. Зато Мокренко был здоровенный, толстый и ленивый. Кое-кто называл его «тормозом», но очень осторожно, потому что Петька мог и врезать. Вместе они составляли колоритную парочку, известную всей школе.

– Если у них бегать некому, пускай лошадь себе заведут. У меня, может, сердце слабое... И вообще, когда вырасту, я себе машину куплю, – продолжал бубнить Петька.

Рассуждая подобным образом, приятели перемахнули через забор и направились в сторону реки. Погодка была та еще, октябрь на дворе, искупаться не искупаешься, но камни пошвырять можно.

Шли они по сырой дороге – грязной, разрытой шинами, хотя осень и присыпала ее щедро яркой кленовой листвой.

– Деревья тут назло листья пораскидали! Наступаешь на лист, думаешь, твердо, а под ним лужа! Поплавай! – рассуждал Филька.

Когда они проходили сквозь густую сеть переулочков, протянувшихся у реки, где-то совсем близко послышалось вдруг: «Тччук-кк! Биааангг!» Глухой звук удара, перешедший в задорный звон стекла. Несколько секунд паузы – и снова удар. Только на этот раз звуки почему-то поменялись местами: «Биааангг! Тччук-кк!».

Семиклассники остановились.

– Слышишь? – спросил Петька.

– Не глухой.

– Чего это?

– А я знаю? Подсади меня!

Филька влез на кирпичную опору ближайшего забора, изогнул шею, ища в листве просвет, и тотчас взволнованно крикнул:

– Слышь, кладбищенский дом ломают!

– Кладбищенский?.. – недоверчиво переспросил Петька. Несколько мгновений он стоял неподвижно. Его мозги, как неповоротливые жернова, перемалывали информацию. Потом Мокренко вдруг хрюкнул и вперевалку бросился в соседний проулок.

– Дошло... Эй, а меня с забора снимать? – закричал Филька и, спрыгнув, кинулся за приятелем.

2.

На первый взгляд кладбищенский дом мало чем отличался от других старых домов. Первый этаж каменный, второй деревянный, со свисавшей реечной сеткой, на которую когда-то накладывали штукатурку. Давно заброшенный дом торчал тут немым укором. Крыша прогнила и провалилась, осколки выбитых окон выпирали, точно зубья. Со стороны улицы строение окружала неплохо сохранившаяся чугунная ограда, с завитками в виде согбенных плакальщиц.

В городе дом пользовался худой славой. Периодически про него начинали рассказывать мрачные истории – например, говорили, что раньше рядом с ним было кладбище, а в самом доме лежали неопознанные мертвецы и утопленники. После войны на месте кладбища разбили сад, а потом построили завод резиновых изделий. Завод и теперь еще дымит – делает коврики для машин и беговые дорожки, а под его фундаментом скрываются в земле древние гробы.

Еще ходил слух, что в этих краях пропадают люди – туристы, пьянчужки или просто случайные прохожие, оказавшиеся здесь глухой ночью. Да только достоверно ничего известно не было: пропал человек и пропал, а когда и где, кто его знает.

Шли годы, вот уже и двадцатый век закончился, началось новое тысячелетие, а заброшенный дом все торчал здесь, недоброжелательно вглядываясь прогнившими окнами в окрестные проулки.

И вот наконец пробил его час. Лязгая гусеницами, к дому подъехал бульдозер с ядром на цепи. Ядро качнулось вначале чуть-чуть, потом немного сильнее, и вот уже первый глухой удар раскатился по проулкам. Гнилые бревна второго этажа сдались легко, обвалились сразу же, точно давно ждали случая, а вот первый этаж неожиданно заупрямился. Потребовался добрый десяток ударов, чтобы каменная кладка дала трещину.

3.

Когда Филька и Петька подбежали, от кладбищенского дома оставались только полторы стены первого этажа, торчавшие красноватым зубом среди обвалившихся бревен и кирпичной крошки. Ядро бульдозера все еще раскачивалось, но дверца была открыта, а сам бульдозерист куда-то пропал.

– Где он? – удивился Петька.

– Чего ты мне дурацкие вопросы задаешь? «Где он? Почему он?» – огрызнулся Филька. – Я-то откуда знаю? Ушел, наверное. Мало ли какие у человека дела.

– А бульдозер почему бросил? – продолжал допытываться Мокренко.

– В карман не поместился, – на полном серьезе сказал Филька и, оставив Петьку размышлять с разинутым ртом, направился к развалинам дома.

Под подошвами крошился битый кирпич. От бревен пахло плесенью. Хитров обошел дом с другой стороны и остановился у широкого пролома, который когда-то был окном. И теперь еще сверху свисала гнилая рама, смахивающая на три острых кола.

Филька осторожно просунул голову и заглянул внутрь. Выщербленный дубовый паркет, межкомнатная дверь со следами зеленой краски, большая кирпичная печь, облицованная плиткой с мрачноватым орнаментом – таким же, как на чугунной ограде. Одна часть печки была вся в копоти. К запаху сырости и гари примешивалось еще что-то – неуловимое.

Хитров ощутил охотничий азарт.

– Слазим на разведку? – предложил он.

– А нас ядром не шарахнет? Или обвалится чего-нибудь на голову. Брык – и нету меня, красивого, умного, – с опаской сказал Петька.

– Мы услышим, когда мотор заработает. Бульдозер – это тебе не игрушечная машинка, затарахтит на весь квартал. А на голову и падать нечему – все, что могло, свалилось, – возразил ему Хитров и, ловко перепрыгнув через лист жести, оказался внутри.

Понятие «внутри» стало теперь условным: целой оставались лишь одна стена и часть другой, примыкавшей. Все другие зияли огромными проломами, сквозь которые видны были желтые кленовые кроны.

– Эй, а тут классно! Ванна какая-то чудная, печка... Иди посмотри, толстяк!

– Что я, печки не видел? – нервно буркнул Мокренко.

Он, хотя и вошел следом за приятелем, ощущал себя не в своей тарелке. Кладбищенский дом внушал толстяку необъяснимый ужас. Обогнув мелкую чугунную ванну, торчавшую посреди комнаты, Петька растерянно остановился, глядя в мутное стекло, чудом уцелевшее на половине снесенной стены.

Петька считал себя привлекательным и потому редко проходил мимо зеркала, не заглянув в него. Вид собственной физиономии всегда действовал на него успокаивающе. Но это стекло было каким-то неправильным. Или неправильным было само отражение. Или... тут уже Мокренко совсем запутался.

«Чего-то тут не то. Совсем даже не то. Как-то я малость не так выгляжу. И язык отчего-то высунут», – размышлял он, разглядывая себя. Как и у всех тугодумов, реакция у него была малость замедленная. Но... чем больше он смотрел себя, тем отчетливее становилась беспокоящая его мысль.

Внезапно тонкая струйка пота, выбрав путь, побежала у него по позвоночнику, а правая коленка нервически запрыгала, выбивая чечетку.

Петька увидел тонкую веревку, обвивавшую шею его отражения. Веревка шла от крюка, вбитого в потолок. Голова отражения была почему-то скошена набок, лицо искажено непонятной гримасой, и вообще создавалось впечатление, что...

Заорав, Мокренко отскочил назад так стремительно, что едва не опрокинул Фильку в ванну. Хитров от неожиданности тоже завопил.

– Ты чего? – спросил он.

– Там... м-меня повесили! Веревка на шею и – брык! А язык – вот так! – выдохнул Петька.

Филька заморгал, разглядывая перекошенную физиономию приятеля.

– Кого повесили?

– Меня...

– Где?

– Там, в зеркале! Нет, не смотри... не подходи к нему! Стой!

– Отпусти мой рукав, толстый! – выразительно сказал Хитров и шагнул к зеркалу.

Мокренко, зажмурившись, ждал.

– Трещина! – услышал он Филькин голос. – Идет сверху по стеклу – ты и принял ее за веревку.

– А язык? Язык почему был высунут? – быстро спросил Петька.

– Это ты у него спроси, чего он высовывается. У тебя нервных болезней нету? – осведомился Хитров.

– Нету.

– Значит, не нашли еще. А чего коленка дергается?

– Хочется ей дергаться – вот она и дергается! Пошли отсюда! – огрызнулся Петька.

«Вот как бывает, не пообедаешь один раз – и сразу глюки», – подумал он и, сунув руку в сумку, нашарил гигантский трехслойный бутерброд. Первый слой был с колбасой, второй с ветчиной, третий с омлетом. Полный нокаут для любого чизбургера! Заботливая родительница знала, что приготовить, чтобы ее отпрыск сохранил хрупкое здоровье с завтрака до обеда.

«Вот сейчас выйдем – подзакушу!» – подумал, облизываясь, Мокренко.

Но Филька, этот упрямый взъерошенный воробей, наотрез отказался уходить.

– Погоди, давай еще побродим! Ты только прикинь: мы последние, кто здесь ходит. Через час от этого дома ничего не останется.

4.

В соседней комнате стояли три мраморных стола, а в углу – опрокинутый шкаф, вроде тех, в которых в больницах хранят инструменты. Фильке почему-то с первого взгляда не понравились эти столы, хотя они сразу увязались с той мелкой ванной из соседней комнаты.

– Теперь понятно, почему говорили, что тут лежали утопленники, – сказал он сдавленным голосом. – Они тут и правда лежали – вот на этих столах.

– П-почему? – заикнулся Мокренко.

– Ты что, до сих пор не понял? Соображай сам – кладбище, дом за кладбищенской оградой, а тут под боком еще река... Смекаешь?

Мокренко охнул.

– Пошли отсюда! – завопил он.

– Эй, погоди!

Решив обогнуть печь, чтобы оказаться у двери раньше улепетывающего Мокренко, Хитров внезапно увидел нечто особенное. В печи со стороны окна был пролом – в том месте, где в кирпич врезалось ядро. Тонкая плитка осыпалась. Вездесущие солнечные лучи, проникавшие в дом сквозь обрушившуюся крышу, плясали на железных ступенях. Ступенях? Откуда им тут взяться?

Пораженный Филька замер. Ступеньки под печью – что за бред? Куда они могут вести? Присев на корточки, Хитров вгляделся в пролом. Так и есть. Вниз шла узкая винтообразная лестница, конец которой терялся во мраке.

– Петька, – крикнул он. – Да стой же ты! Тут секретный ход!

Мокренко недоверчиво почесал нос, весьма смахивающий на половинку зрелого абрикоса.

– Теперь уже у тебя глюки! – сказал он с облегчением. Но его радость была непродолжительна. До тех пор, пока он сам не заглянул в пролом.

– Ход начинается прямо под печью. Если бы кладка не обрушилась, мы никогда бы его не обнаружили! Соображаешь, что это означает? Мы первые, кто узнал об этом ходе! Как здорово, что я догадался сюда залезть! – не слушая его, увлеченно рассуждал Филька.

– Я не пойду, – замотал головой Мокренко.

– Куда не пойдешь?

– Туда. Я же знаю, что у тебя в голове, – заявил благоразумный Петька.

Хотя Хитрову и не хотелось лезть в подвал одному, он с видимым безразличием передернул плечом. Филька знал, что у него есть аргумент, перед которым его приятель не устоит.

– Я тебя и не уговариваю. Хочешь, торчи тут наверху. Только имей в виду: клад я с тобой делить не стану.

– Какой клад? – быстро переспросил Мокренко.

– Разве я сказал «клад»? – вскинул брови Филька. – Тебе послышалось. Ладно, ты оставайся, а я потопал.

Мучительно соображая, Петька с подозрением уставился на друга.

– Э нет, ты меня не проведешь! Я с тобой!

– Дело твое! – Филька на четвереньках спустился в пролом.

Мокренко с пыхтением протиснулся за ним.

– Учти: если что найдем, делим пятьдесят на пятьдесят! Или даже нет: мне семьдесят процентов – тебе тридцать, – бормотал он.

– Почему это? – удивился Филька.

– Как почему? А чья была идея физру задвинуть?

5.

Железная винтовая лестница сбегала вниз. Вот уже осталась позади освещенная солнцем полоска, разделявшая свет и тьму. Непривычные глаза видели лишь черноту.

Еще несколько неуверенных шагов, и Филька понял, что ступени закончились. Друзья стояли в темном подвале, обширные границы которого скрывались во мраке.

– Погоди, у меня зажигалка есть! – сказал вдруг Петька.

Не успел запасливый Мокренко полезть в сумку, как внезапно наверху что-то загрохотало. Литое ядро врезалось в дом, и солнечные лучи, плясавшие на верхних ступенях, внезапно пропали. Прежде чем ребята поняли, что это означает, по ступенькам запрыгали кирпичи. Приятели едва успели отскочить.

– Смываемся отсюда! Нас сейчас замурует! – закричал Филька и кинулся к лестнице, но было уже поздно.

Ржавая лестница под тяжестью камней обвалилась, узкий же люк, через который они попали в подземелье, завалило обрушившимся полом второго этажа. Друзья стали кричать, но едва ли бульдозерист мог что-то услышать в своей грохочущей машине. Слишком толстым был слой кирпича, да и стены подвала поглощали звуки. Удары ядра стали едва различимыми, и лишь сотрясение стен доказывало, что снос продолжается. Вскоре стены перестали вздрагивать – сносить уже было нечего. Теперь снаружи не осталось уже ничего, кроме большой кучи кирпича и обрушившихся бревен.

Петька схватил Хитрова за шиворот и принялся трясти с такой силой, что у того в карманах зазвенела мелочь.

– А говорил еще: «Денег на мороженое нет!..» Это все из-за тебя! Из-за тебя мы сюда потащились! Никто не станет нас здесь искать! – всхлипывал Мокренко.

Мотаясь из стороны в сторону в лапищах перепуганного толстяка, Филька размышлял, что положение у них и в самом деле аховое. Их криков никто не услышит. Искать их тоже никто не будет. В школе не знают, куда они пошли, да и о существовании подвала никому не известно. Надо было срочно что-то придумать.

– Не паникуй, толстый! – велел он. – Дай сюда зажигалку! Вдруг мы найдем лом или лопату?

Мокренко судорожно задышал. Ручищи его разжались. Нашарив зажигалку, он сунул ее Хитрову.

– На. Только не очень-то щелкай, в ней газа мало.

Филька крутанул колесико. Прыгающий синеватый огонек осветил влажные стены. Подняв руку над головой, Хитров разглядел каменные своды, легко выдержавшие тяжесть рухнувшего дома. Да, замурованы они капитально. До потолка метра три, а сверху еще и завал.

– Не держи так долго! Зажигалка нагреется и лопнет! – предупредил Мокренко.

– Да не трясись ты! Сам знаю!

Дав корпусу зажигалки остыть, Хитров занялся поисками лопаты или лома. Бесполезно. Ничего похожего на лом в подвале не обнаружилось, части же лестницы оказались слишком прочно скреплены между собой, чтобы их можно было использовать.

– Здесь что-то есть! Иди сюда! – вдруг крикнул Мокренко, забредший в дальний угол подвала.

Филька подбежал к нему и осветил длинный железный ящик, несколько раз обмотанный цепью. Крайние звенья цепи смыкались здоровенным старинным замком.

– Ух ты, солидно! – выдохнул Хитров. – А внутри что?

– Не знаю. Может, оружие или инструменты.

При виде ящика оба приятеля приободрились, вот только замок их смущал.

– Умели раньше делать замочки! С таким нырнешь – так и не вынырнешь! – с уважением сказал Филька.

– Погоди. Вот тут цепь вроде проржавела... Сейчас мы ее!

Петька, порывшись в сумке, извлек полотно от ножовки и после долгой возни перепилил цепь.

– Мне памятник надо поставить, такой я запасливый! – заявил он самодовольно.

– Ага, запасливый... Узнай трудовик, что ты стырил у него новое полотно, он бы тебе поставил памятник. Под глазом, – уточнил Филька.

– Детей бить нельзя... У нас эти, как их, права ребенка... Чего копаешься! Ух, ну и тяжелый же! – засопев от натуги, Мокренко приподнял край железной махины, а Хитров вытащил из-под ящика разомкнутую цепь.

– Готово! – сказал он и, взглянув на друга, быстро откинул крышку.

А еще спустя мгновение страшный вопль обоих приятелей заставил содрогнуться стены подвала.

Глава 2. ПЕРЧАТКА, СЕКИРА, ЧЕЛЮСТЬ И ЖЕЛТЫЕ БОТИНКИ.

Мальчик пришел в аптеку за пластырем. Видит: впереди гном покупает таблетку. Продавец спрашивает его: «Вам таблетку завернуть?». «Нет, – отвечает карлик, – я ее так покачу». Взял таблетку и покатил. Маленький мальчик не удержался и захохотал. Гном обиделся, подскочил к нему и кричит: «Тебя какой ногой пнуть: правой или левой?». «Левой», – отвечает мальчик. Гном пнул его левой ногой, и у мальчика вырос горб. «Теперь ты всю жизнь будешь горбатый!» – говорит гном. Мальчик заплакал, а потом схватил пластырь и примотал гнома к стулу. «Пока не вылечишь – не отпущу!». «Не надо было говорить «левой», надо было говорить «правой»», – сказал гном. Он пнул мальчика правой ногой, и горб исчез. Классическая страшилка

1.

В железном ящике лежал высохший мертвец, одетый в черное пальто с блестящими пуговицами. На нем были желтые ботинки. На груди у него лежала большая черная кожаная перчатка. В правой руке мертвец сжимал черную секиру.

Зажигалка в руке у Фильки дрогнула. Ему почудилось, что мертвец раздвинул губы: во рту у него была железная челюсть.

– Давай крышку! – крикнул Хитров.

Приятели ухватились за крышку, чтобы набросить ее на ящик, но та внезапно треснула в их руках и распалась на четыре части. В ту же секунду валявшаяся на полу цепь истлела и рассыпалась чешуйками ржавчины.

Глаза у мертвеца открылись и с выражением злобной насмешки уставились на ребят. Лежавшая у него на груди перчатка пошевелила указательным пальцем, подзывая их подойти поближе.

– Я упырь Хватало-Растерзало. Сегодня после полуночи я убью вас и выпью вашу кровь, – прощелкала железная челюсть во рту у мертвеца.

– А-а-а-а-а!!!

Заорав, Мокренко с Хитровым кинулись в противоположный угол подвала. Здесь Филька еще раз щелкнул зажигалкой, газ в которой уже почти кончился. Внезапно он заметил, что огонек сильно отклоняется влево. Сквозняк!

– Тут можно выйти! – крикнул Филька.

Мертвец в гробу сипло захохотал.

Трясясь от ужаса, приятели, мешая друг другу, бросились разгребать доски. Открылся широкий лаз, уходивший под стену. Филька нырнул в него первым, за ним – Мокренко. Им было уже все равно, куда он ведет. Вначале ход шел вниз, а потом, обогнув фундамент дома, стал забирать наверх. Он был сырым и склизким, зато по нему спокойно можно было пробираться на четвереньках.

Филька торопливо полз по глинистому ходу. В ноги ему то и дело упиралась голова пробиравшегося сзади Петьки.

– Ползи скорее, а то догонит! – пугливо шипел Мокренко.

Внезапно Хитров больно стукнулся лбом о камень. Уперевшись ногами в стенки тоннеля, Филька что было сил толкнул камень. В глаза ему ударил яркий солнечный свет. Из последних сил он выбрался наружу и упал на живот. Они лежали в крапиве на территории завода. Камень, который они отвалили, был старой могильной плитой.

2.

«Я спятил! Ничего этого не может быть. Вот я сейчас себя ущипну, и все исчезнет», – размышлял Филька, с тупой сосредоточенностью разглядывая листики крапивы. «Ишь ты, какие пушистые, я и не знал, что у нее такие листы», – думал он как-то параллельно первой мысли.

– Ты чего разлегся? Сматываемся! – крикнул кто­то.

Филька вздрогнул. Подняв голову, он осознал, что здесь не один, а рядом с ним – Мокренко. Тем временем Петька подпрыгнул и, ухватившись за край забора, задергал ногами, пытаясь подтянуться.

– Ты куда?.. Погоди! – крикнул ему Филька.

Так и не сумев подтянуться, Мокренко мешком свалился вниз.

– Чего это я буду ждать? Пока Хватало-Растерзало вылезет и выпьет у нас кровь? Типа, вы не беспокойтесь – мы тут рядышком подождем? – поинтересовался он.

– Он в гробу. Упыри только ночью выходят, – заявил Филька, заваливая ход, из которого они только что вылезли, камнем.

«Как странно! Еще двадцать минут назад я не верил в упырей, а теперь почему-то воспринимаю все как должное!» – удивился он мельком.

– Думаешь, Хватало-Растерзало – упырь?

– Иди визитку у него попроси. Давай нагребем побольше камней, чтобы он не выбрался, – предложил Филька.

– Бесполезно, все равно раскопает. Видал, какие у него когти?.. Теперь понятно, куда пропадали люди, которые ночевали в заброшенном доме. Представляешь, ты спишь, а тебе на плечо такая лапища: «Будьте моим добровольным донором!» – сказал Мокренко, помогая приятелю подтаскивать к ходу камни.

Когда сверху образовалась уже целая куча камней, Филька уселся на нее и перевел дыхание.

– Теперь не вылезет. Мы тут целый курган навалили, – сказал он.

– Ага, – согласился Мокренко. – Только давай еще вон тот камень подвалим, последний.

Друзья подцепили последний камень, отвалили его и оцепенели. Под камнем лежал маленький череп. Оба колена у Мокренко опять запрыгали, а вместе с ними запрыгал и подбородок.

– О... о... о...

– Спасибо, что убрали камень – хоть солнышко теперь на меня упадет. Сто лет под камнем лежал – солнца не видел, – перебивая его, сказал вдруг маленький череп.

– О-откуда ты з-здесь взялся? – испуганно выговорил Петька.

– Меня убил Хватало-Растерзало, когда я сбежал из дома и решил переночевать на кладбище. Скоро Хватало-Растерзало убьет и вас. Напрасно вы выпустили его из железного ящика, – меланхолично пояснил маленький череп.

– Не убьет. Дом снесли, а ход мы завалили камнями. Он замурован в подвале, – сказал Петька.

Маленький череп едва слышно засмеялся.

– Хватало-Растерзало не боится камней. У него есть Черная Секира, которая разобьет любые камни.

Филька посмотрел на маленький череп и подумал, что у взрослого не могло быть такого.

– Слышь, парень, того... Помочь-то тебе как-нибудь можно? – спросил он.

– Мне уже ничем не поможешь, пока Хватало-Растерзало цел. Но за то, что вы пожалели меня, я открою вам тайну, – растрогался маленький череп. – Запоминайте! В первую ночь, ровно в двенадцать часов, Хватало-Растерзало пришлет к вам Черную Кожаную Перчатку, и она станет вас душить. Во вторую ночь, тоже в двенадцать, он пришлет Желтые Ботинки, и они станут вас топтать. Если вы и тогда уцелеете, он пришлет к вам Железную Челюсть, которая будет вас грызть.

– А если мы и челюсть победим? – поинтересовался Мокренко. Здесь, на поверхности, он чувствовал себя значительно увереннее, чем в подвале, когда из распахнутого ящика на них глянуло лицо мертвеца.

– Это невозможно. Никто никогда не побеждал еще Черной Перчатки, Желтых Ботинок и Железной Челюсти, – сказал маленький череп.

– Ну, а если все-таки?

В пустых глазницах маленького черепа что-то иронично сверкнуло.

– Тогда Хватало-Растерзало пришлет к вам Черную Секиру, и уж она-то достанет вас и из-под земли. А уже потом придет сам Хватало и выпьет вашу кровь, сожрет ваше мясо, перетрет ваши кости... – заученно забубнил череп.

Филька похолодел.

– А чего нас-то? Мы-то чё, самые рыжие? Других он что, не может сожрать? – заныл Мокренко и, покачиваясь туда-сюда, самозабвенно забормотал: «Чё я? Я ничё... Ничё я, а я-то чё?» Бормотать так у Петьки был огромный опыт, особенно в школе, когда приходилось отбрыкиваться от всевозможных поручений.

– Вы первые спустились в его склеп. Теперь Хватало-Растерзало должен убить вас, а до этого он не сможет растерзать никого другого. А тебя, мальчик, если ты будешь выть и дальше, я укушу за ногу, – пригрозил череп. Мокренко мгновенно притих.

– А можно как-нибудь одолеть Хваталу-Растерзалу? – задумчиво спросил Филька. – Ну там святая вода? Осиновый кол?

– Нет, это не поможет... Хватало-Растерзало слишком силен. Правда, если... – начал было маленький череп.

Внезапно он осекся и, выпрыгнув из ямы, стремительно покатился к реке.

– Я не могу здесь больше оставаться! Меня зовут кости моих утопившихся с горя родителей! Если вы хотите помочь нам, победите его, – крикнул он на прощание.

– Эй, ты куда? А способ?

– Если я вам скажу, он уже не подействует. Вы должны догадаться сами! Берегитесь Перчатки, Ботинок, Челюсти и Секиры, а еще больше берегитесь, когда Хватало-Растерзало придет к вам сам!

Высоко подпрыгивая, маленький череп укатился в кусты. Его последним долетевшим советом было: «Возьмите осколок зеркала!».

– Какого зеркала? – не сразу понял Филька.

Зато Мокренко, хотя и был тугодумом, мигом смекнул, что к чему.

– Ясно какого. Того, что меня повесило, – хмуро пояснил он.

3.

Когда они вновь подошли к развалинам кладбищенского дома, бульдозер уже исчез. Следы гусениц глубоко отпечатывались на влажной земле и вели к грунтовой дороге, где и обрывались.

– И где мы тут будем искать зеркало? Эти развалины разве что ковшом разгребешь! – заметил Филька, озирая огромную кучу кирпича, высившуюся на том месте, где не так давно еще смотрел слепыми окнами на улицу мрачный дом.

Однако искать зеркало долго не пришлось. Большой его осколок сразу бросился Петьке в глаза, едва они вскарабкались на кучу.

– Вот оно! – радостно воскликнул Мокренко.

– Ну-ка, дай сюда! С чего ты решил, что это то самое? Мало ли тут было всякого стекла! – заинтересовался Филька и, подбежав, первым схватил зеркало.

Он ожидал увидеть в нем свою физиономию со встопорщенной шевелюрой, но именно ее-то зеркало упорно не отражало, хотя все остальное: небо в рябых тучках, забор, торчащее гнилое бревно – было на своих местах.

– А меня тут нет! – сказал Филька, прикидывая, не стал ли он сам упырем или на худой конец привидением. А то ведь с кем поведешься, от того и наберешься.

– Дай посмотрю!.. Ого, и меня не отражает! А раньше отражало! – возмутился Мокренко. – Давай кокнем его о кирпичи и домой пойдем.

– Кокнуть его мы всегда успеем. Зачем-то же череп советовал его взять. – Хитров осторожно поместил осколок между страницами учебника по математике и убрал его в сумку.

Попутно он обнаружил, что куртка, колени, ладони – все покрыто размокшей глиной, к которой ухитрились приклеиться несколько листьев. Грязь начинала уже подсыхать.

– Вот тебе и прогуляли физру, – буркнул он. – А тут еще представишь, какая нас ждет ночка: хоть сразу в гроб ложись.

Глава 3. ЧЕРНАЯ ПЕРЧАТКА.

Мама отправила девочку в магазин за тортом. «Только не садись в такси с черными шторками!» – предупредила она. «Ладно, не буду», – пообещала девочка. Когда она вышла из магазина, к ней подъехало такси с черными шторками. «Девочка, садись, подвезу!» – раздался из такси хриплый голос. «Не сяду!» – сказала девочка, но тут пошел дождь. Девочка испугалась, что промокнет, и села в такси. Дверца захлопнулась. Такси с черной шторкой захохотало и пропало. Мама долго ждала дочку, а потом вышла из квартиры и увидела, что на коврике стоит коробка с тортом. В коробке лежал бантик ее дочки, две косточки и записка: «Не садись в такси с черными шторками!». Классическая страшилка

1.

Весь вечер Филька не находил себе места. Он слонялся по квартире и путался у всех под ногами. По телевизору шел хороший боевик, но разве теперь было до боевика. В висках назойливо стучало: «Двенадцать часов... двенадцать часов».

– Что с тобой такое, Филиппок? – с беспокойством спросила мама, дотрагиваясь рукой до его лба.

– Я не Филиппок, – огрызнулся сын.

– А кто же ты?

– Никто, – брякнул Филька и хотел уйти, но тут неожиданно раздался звонок в дверь.

На пороге стоял Петька и меланхолично дожевывал выданный ему с собой бутерброд.

– Здрасьте, теть Лен! Я отпросился к вам ночевать. Можно?

Мама слегка удивилась, но сказала:

– Не будете полночи прыгать? Тогда ночуй!

Хитров и Мокренко удалились в Филькину комнату и устроили военный совет. Вдвоем было уже не так страшно. Около десяти часов они сделали вид, что легли спать, а еще примерно через час легли и Хитровы-старшие.

– Представляешь, встанут они завтра, зайдут нас в школу будить, а мы лежим задушенные. И языки вот так, набок, – прокомментировал Мокренко, высовывая нос из-под одеяла.

– Молчи, толстяк, и без тебя тошно! – огрызнулся Филька, со скрипом поворачиваясь к стене. В руках у него был будильник, который он то и дело подсвечивал фонариком.

До двенадцати оставалось уже совсем немного. Надо было соображать, как спасаться. Полежав немного, Хитров сел на кровати и спустил ноги на пол. Так ему соображалось лучше. Раз за разом он представлял себе, как в комнату влетает перчатка, устремляется к кровати и смыкает свои кожаные пальцы на горле спящего.

– Погоди, я сейчас вернусь! – крикнул он Мокренко и кинулся в коридор. Через минуту Филька вернулся с большим плюшевым львом и со шваброй.

– Раздевайся и давай сюда свою одежду! – велел он Петьке.

– Зачем тебе?

– На спрос. А кто спросит – тому в нос! Раздевайся!

Петькину одежду Филька кое-как натянул на льва и, положив его на кровать, накрыл одеялом. Повернув игрушку к стене, Хитров остался доволен – теперь со стороны похоже было, что тут спит человек.

На своей кровати Филька поместил швабру, которую накрыл несколькими диванными подушками и наброшенным сверху одеялом. Подушки тянулись в ряд и выглядели так, будто лежавший человек укрылся с головой.

– А если перчатка не поверит, что это мы? – поинтересовался Мокренко.

Филька, все еще возившийся с одеялом, чтобы придать подушкам больше сходства с человеческим телом, сердито взглянул на него.

– Если не поверит, ты покойник. И я покойник.

Петька испуганно икнул и больше не задавал дурацких вопросов. Хитров посмотрел на часы. До двенадцати оставалось всего пять минут. Тогда он достал осколок зеркала, о котором говорил им череп, и посмотрелся в него. Своего лица он не увидел, зато в зеркале отразилось радио.

– Берегитесь! – захрипело оно. – Черная Перчатка шевелится в железном ящике.

Мокренко перестал икать и с ужасом уставился на радиоточку.

– Черная Перчатка вылезла из железного ящика и теперь ползет по потайному ходу... – снова сообщило радио.

– Ты слышал? – прошептал Петька.

– Слышал, не глухой!

Примерно минуту радио помалкивало, а потом снова захрипело:

– Черная Перчатка вылезла из потайного хода. Она ищет вас.

– Разве она знает, где мы живем? – растерялся Филька, в глубине души надеявшийся, что перчатка полетает, полетает над заброшенным кладбищем и вернется в склеп.

– Черная Перчатка Хваталы-Растерзалы шевелит черными кожаными пальцами. Она вбирает ваш запах, оставшийся на камнях. Черная Перчатка видит ваш след на земле. Она летит по следу. Ей хочется душить и убивать. Она пересекла дорогу, теперь она летит сюда, – с явным удовольствием комментировало радио.

Наконец оно заявило:

– Черная Перчатка уже совсем рядом. Видит внизу ваш дом. Прячьтесь скорее, пока не стало слишком поздно! Черная Перчатка уже влетает сюда!

Стряхнув оцепенение, Филька бросился на пол и закатился под кровать. Мокренко бестолково заметался по комнате и наконец спрятался за шторой.

Форточка разбилась, и в комнату влетела Черная Перчатка.

2.

Лежа на животе под кроватью, Филька не столько видел, сколько чувствовал, что Черная Перчатка висит под потолком у люстры и шевелит кожаными пальцами.

Внезапно перчатка резко устремилась вниз – к дивану – схватила за шею плюшевого льва и стала его душить. Осторожно выглянув, Хитров увидел, как в шею льва вцепилось что-то черное, встопорщенное, чудовищно сильное. Вырваться из пальцев перчатки не смог бы никто. Страшно было представить, что случилось бы, будь на месте льва шея самого Петьки, дрожавшего теперь за шторой.

Продержав льва с минуту, перчатка выпустила его шею и полетела к Филькиной кровати. Здесь она разметала подушки и вцепилась в швабру, видно, приняв ее за Филькину шею. Хитров боялся даже дышать – перчатка была совсем близко, над ним. Он слышал, как скрипит кровать; слышал треск – это ломалась и крошилась швабра, стиснутая могучими пальцами.

Разломав швабру, перчатка выпустила ее, улеглась на Филькином столе и стала отдыхать. Отдыхала она долго. Филька видел, как она шевелится на столе и, перебирая пальцами, подползает к самому его краю и словно прислушивается к тому, что происходит в квартире.

Мальчик лежал на холодном полу и каждую минуту ждал, что перчатка обнаружит его и задушит. Из-под кровати ему видна была босая ступня Петьки, выглядывавшая из-под шторы. Изредка пальцы на ступне шевелились – должно быть, Петьке тоже было холодно и жутко.

Громко тикал будильник, утопавший где-то в складках одеяла. Филька лежал и, чтобы не было совсем страшно, считал секунды.

«Двести тридцать... двести тридцать один...».

Наконец, когда он во второй раз сбился со счета, Черная Перчатка отдохнула. Она взлетела со стола, схватила за ногу плюшевого льва, подцепила швабру и со своей добычей полетела к окну.

Она была уже почти у треснутой форточки, как вдруг за шторой раздался оглушительный чих. Петька слишком долго стоял босиком на холодном полу.

Черная Перчатка замерла, а потом, шевеля пальцами, поползла по воздуху к шторе.

«Конец», – подумал Филька, но тут радио сказало:

– Черная Перчатка, не ползи к шторе! Неси свою добычу Хватале-Растерзале! Хватало-Растерзало голоден! Он хочет выпить крови!

Черная Перчатка послушалась и вылетела в окно.

3.

На другое утро ребята еле поднялись, чтобы пойти в школу. Еще бы – они уснули только на рассвете, когда стало ясно, что перчатка больше не заявится. Петька беспрестанно чихал.

– Она меня простудила! – пожаловался он.

– Скажи спасибо, что не задушила, – ответил ему Филька.

– Спасибо... Апчхи!

– Будь здоров! – сказал Филька.

Математичка Анна Ивановна сурово повернулась к нему от доски.

– Хитров! Я для кого уравнение пишу? Для себя? – рявкнула она голосом, который был только малость приятнее голоса Хваталы-Растерзалы.

– Нет, не для себя. Для меня. Для моего всестороннего образования, чтобы я не вырос неучем, – немедленно поддакнул Филька, любивший вступать с учителями в полемику.

Только сейчас этот фокус не сработал. Математичка была не в духе.

– Что, Хитров, опять самый хитрый? Давай дневник.

Филька со вздохом протянул ей дневник, прикидывая, влепят ли ему пару или запишут замечание.

Анна Ивановна решительно открыла дневник, но внезапно ее красная ручка замерла на полпути. Учительница заморгала и сердито спросила Фильку:

– Это что такое? Кто это тут развлекался? Разве тебе не известно, что дневник – официальный документ?

– Кто развлекался? – не понял Филька.

Математичка бросила дневник Хитрову, и Филька увидел огромные жирные буквы, расползавшиеся по всей странице:

«ВЫ ОБМАНУЛИ ПЕРЧАТКУ, НО НЕ ОБМАНЕТЕ ЖЕЛТЫЕ БОТИНКИ! СЕГОДНЯ НОЧЬЮ ОНИ ЗАТОПЧУТ ВАС НАСМЕРТЬ!».

Глава 4. ТЕОДОРОС МАРТИРОС.

Бабушка попросила внука купить ей очки. «Только не бери черные!» – предупредила она. Внук побежал в магазин, но там были только черные очки, и он купил их. Бабушка, увидев черные очки, ахнула: «Зачем ты это сделал? Теперь я умру!». На другое утро бабушку нашли мертвой. В руке она держала записку: «Ни в коем случае не надевай черные очки! Разбей их!». Но внук не стал разбивать очки и надел их. Смотрит: возле бабушкиного гроба стоят два скелета – черный и белый – и протягивают к нему руки. «Разорву!» – говорит один. «Задушу!» – говорит другой. Мальчик схватился за очки, а они не снимаются. Он испугался, рванул их что было силы и растоптал. В тот же миг оба скелета исчезли, а бабушка ожила. Классическая страшилка

1.

Никогда еще уроки не летели так стремительно. Фильке казалось, будто время нарочно бежит быстрее, чем всегда, чтобы скорее наступила полночь. Хватало-Растерзало не оставит в покое того, кто заглянул к нему в подвальный склеп. Хорошенькая награда для тех, кто вытащил его из железного ящика!

Из школы приятели шли молча, размышляя каждый о своем. Мокренко жевал пончики, посыпанные сахарной пудрой. «Может, я последний раз в жизни ем пончики! А коли так – надо съесть побольше!» – размышлял он, через силу запихивая их в себя.

– Ты сегодня снова у меня ночуешь? – спросил Хитров.

– Не-а, меня мама два раза подряд не отпустит, – сказал Петька.

– Почему? Не хочет, чтобы ты у нас ночевал?

– Не-а, не из-за этого. Вы завтракаете чем попало, а мне особая диета нужна, у меня желудок неважный. Мне доктор прописал есть через каждые двадцать минут, – важно заявил Мокренко.

Услышав такое, да еще сказанное вполне серьезно, Филька даже рот раскрыл. Это у Мокренко-то желудок неважный! Да в него хоть этого самого доктора засунь, и пуговиц не останется! Потом Хитров поразмыслил, проанализировал ситуацию и решил, что ночевать сегодня у Петьки будет правильнее. Пускай Желтые Ботинки их еще поищут!

Филька случайно скользнул взглядом по белой вывеске на стене дома и остановился.

– Ты чего там нашел? – удивился Мокренко, проследив, куда смотрит его приятель. – Это же библиотека!

– Вот и я о том же... Нам туда и надо! – Филька решительно потянул тяжелую стеклянную дверь.

– Зачем? Ты что, читать собрался? – Петька был так ошарашен, что ухитрился подавиться последним пончиком и стал задыхаться. Когда же он наконец прокашлялся, его приятель был уже внутри, и Мокренко ничего не оставалось, кроме как за ним последовать.

В библиотеке было безлюдно. Лениво вращались лопасти вентилятора. На столике у двери горкой лежали старые журналы. За перегородкой дремала гардеробщица. Нос у нее неудержимо клонился вниз; когда же он достигал определенной точки, гардеробщица вздрагивала и возвращала нос в прежнее положение. Поглощенная борьбой со своим чересчур тяжелым носом, гардеробщица не заметила, как ребята прошли мимо нее и поднялись на второй этаж.

Оглядевшись, Филька подошел к компьютеру, за которым сидела и что-то набирала молодая, но уже слегка позеленевшая от напряженной умственной работы библиотекарша. Такие девушки, толковые, но вспыльчивые, словно рождены для того, чтобы предводительствовать ратями книжных корешков. Заметив ребят, библиотекарша отвернула от них экран монитора.

– Мы школьников не записываем. У нас нет детского абонемента, – быстро сказала она.

– Ну и хорошо, что нет. Видите ли, нам бы чего-нибудь по истории родного края. С целью, так сказать, общего ознакомления с проблемой, – авторитетно заявил Филька.

Хитров и сам не помнил, когда завелась у него привычка разговаривать со взрослыми особым языком, который некоторым нравился, а других раздражал. «Ты что, профессор?» – говорили ему. «А хоть бы и профессор!» – отвечал Хитров.

Вот и теперь безотказный прием сработал. Библиотечная девушка взглянула на него уже с некоторым интересом.

– И зачем же тебе из истории края? Для доклада?

– Почему обязательно для доклада? Для души. Мама мне, бывало, читает про Винни-Пуха, а я ей: «Ты мне, мама, лучше что-нибудь серьезное почитай!» – сказал Хитров, представляя себе, как удивилась бы его мама, узнав о своем сыне такие подробности.

Властительница пыльных корешков улыбнулась.

– Значит, для души, говоришь? И что, твою душу тянет к чему-то определенному или вообще к истории края?

– К определенному. Сейчас вот меня интересуют Приреченское кладбище и кладбищенский дом. Интересно, что писали о них лет сто—сто пятьдесят назад? Не происходило ли там чего-нибудь эдакого, интересного? – пояснил Филька.

Библиотекарша задумалась.

– Вообще-то таких старых газет у нас нет. Они в архиве, – сказала она серьезно.

– А-аа... Ясно... А я-то думал... – разочарованно протянул Филька. Все его надежды рухнули. Буркнув: «До свидания. Простите тогда!» – он потащился к выходу.

Косолапый и громоздкий Мокренко затопал за ним, наступая себе на развязавшийся шнурок. Должно быть, эта парочка – неуклюжий толстяк и его маленький взъерошенный друг – показалась библиотечной девушке забавной.

– Эй, ребята, погодите!.. – крикнула она. – Я вспомнила. Кладбищенский дом вам нужен? Я когда-то собирала вырезки о нем. Можно попытаться найти папку.

Приятели торопливо вернулись.

– А дом вчера, между прочим, снесли! – заявил вдруг Мокренко.

Библиотекарша сняла очки.

– А вот этого нельзя было делать! Если верить легенде, теперь начнется самое ужасное... Да где же эта папка? А, вспомнила!

2.

Филька и Петька склонились над папкой.

– Вот смотрите – статья из газеты «Городские ведомости» от 1883 года, – сказала библиотекарша. – Статья довольно большая, я перескажу вам ее вкратце. Интересующий нас дом был построен в 1813 году неким таинственным греком, принявшим русское подданство, Теодоросом Мартиросом.

Филька заморгал, пытаясь на всякий случай запомнить это сложное для русского слуха имя.

– Причем вот что интересно: строила его не местная артель, а пришлая – ярославская, состоявшая сплошь из глухонемых и на другой же день после завершения строительства отбывшая из города, – таково было непременное требование грека. Люди говорили, это потому, что дом построен с каким-то секретом. Вот Теодорос и позаботился, чтобы строили немые. Еще болтали, будто грек не чурается черной магии и проводит скверные опыты. Потому-то-де он и выбрал для дома такое неподобающее место – не только возле кладбища, но даже и за его оградой. Впрочем, связи у грека были обширные: он дослужился в Петербурге до тайного советника. Когда дом был закончен, грек затворился в нем и с этого дня уже не выходил. Ни один человек больше не видел его лица – только шептались, что темными ночами из дома доносятся стоны и глухое рычание. Потом в городе стали пропадать люди, которых нередко находили задушенными. У некоторых на теле были явные следы клыков.

– Теодорос был упырь, да? – спросил Петька.

– Сложно сказать. Но поговаривали, что он имеет над нечистью какую-то власть.

– А если он был человек, то что он ел? Не мог же он совсем не выходить из дома? – задал резонный вопрос Филька.

– Почему не мог? Мог. Все припасы покупали его слуги – такие же мрачные, как и их хозяин. В городе ужасно их боялись – лица у них были отвратительные и все в шрамах – то ли сабельных, то ли еще каких. Вдобавок говорили они ужасно гнусаво и неразборчиво, а силой обладали просто чудовищной. Каждый из них был силен, как десять кузнецов.

– А откуда это узнали? Ну, про силу? – заинтересовался Филька.

– Однажды на рынке была драка, так вот слуги Мартироса всех разметали и спокойно удалились. И это несмотря на то, что одному из них в спину воткнули нож – так он и шел с ножом, будто и не замечал. Это было кошмарное зрелище, тем более что сам этот слуга очень смахивал на одного душегуба, утонувшего в реке годом раньше, когда за ним гнались солдаты, – сообщила библиотекарша.

– А если это он и был? Если он не утонул, а просто убежал к греку? – поинтересовался Филька.

– Нет, он точно утонул. Тут сомнений не было. Его через пару дней выловили и похоронили у ограды кладбища. Об этом знал весь город.

Филька и Петька с ужасом переглянулись. Потом оба уставились на библиотекаршу, словно проверяя, не шутит ли она, но – нет, похоже, говорила она вполне серьезно.

– Теперь я расскажу конец этой истории. Так продолжалось ровно двадцать лет, до 1833 года. Прежний губернатор, ужасно боявшийся Мартироса и даже, по слухам, обязанный ему своим назначением, умер от грудной жабы, а на его место вскоре прибыл новый губернатор. Рубака, бывший боевой генерал, друг Дениса Давыдова. Узнав, что творится в доме у Мартироса, он нагрянул туда с солдатами и стал стучать в двери, требуя, чтобы ему открыли. Но Мартирос не открыл, хотя из дома доносились странные звуки и ужасный, нечеловеческий хохот. Тогда губернатор велел нести топоры и ломать двери. Когда двери сломали, на губернатора и на солдат кинулись те самые гнусавые слуги. Завязалось настоящее сражение – много солдат было убито, но и всех слуг изрубили саблями, потому что пули на них не действовали. И – послушайте, что пишут в газете: «Зрелище, представшее их глазам, было кошмарно. Отрубленные руки продолжали шевелиться, а головы щелкать зубами».

– А сам Мартирос? Его тоже убили? – спросил Филька.

– Нет, грек куда-то исчез. Затворился в лаборатории, а когда туда ворвались, его уже там не было, только дымилась ванна с кислотой. То ли он туда бросился и растворился, то ли ушел через потайной ход – никто не знает. Его потом искали по всему городу, переслали его приметы на все заставы, но так и не обнаружили.

– А лаборатория? Что там было?

Библиотекарша поморщилась.

– Не знаю, говорить ли вам... Там было что-то отвратительное. Нельзя даже описать. Стояли столы, а на них лежали человеческие тела, явно с кладбища, а вдоль стен располагались полки с химическими реактивами. Похоже, грек проводил опыты по оживлению мертвецов. Видимо, его слуги и были теми самыми мертвецами. На стене же огромными буквами было начертано: «ВЕДАЙТЕ: В ДЕНЬ, КОГДА МОЙ ДОМ БУДЕТ СНЕСЕН, Я ВНОВЬ ПОЯВЛЮСЬ!».

– А что было потом? – спросил Филька.

– Губернатор не стал сносить дом, а ограничился тем, что уничтожил лабораторию, а у дверей дома поставил военный караул, велев не пускать любопытных. Но слухи-то само собой все равно распространились, и очень быстро. Лет пять или десять дом простоял пустым, а потом его мало-помалу стали использовать как городскую мертвецкую. А теперь вот вы говорите, что его снесли... – закончила библиотекарша.

Филька сглотнул слюну.

– А вы верите... ну сами-то? – спросил он.

– Во что верю?

– Ну в то, что все это правда. Про грека Мартироса?

Библиотечная девушка вздохнула и захлопнула папку.

– Не знаю. Раньше верила, а теперь выросла уже. А взрослые – они не то чтобы не верят, а так, сомневаются, серединка на половинку... Ладно, ребята, бегите. Мне работать надо.

Домой мальчишки возвращались молча. Все самые худшие их опасения подтвердились. Теперь им ясно стало, кто заточил Хваталу-Растерзалу в железный ящик и выпускал его ночами в город. Делал это Теодорос Мартирос – чернокнижник, оживляющий мертвецов.

Теперь Теодороса Мартироса давно уже не было на свете, но его черная душа жила в высохшем теле упыря...

Глава 5. ЖЕЛТЫЕ БОТИНКИ.

По городу ходили огромные ноги в носках в клеточку и затаптывали людей насмерть. Только пятна оставались на асфальте. Горожане испугались и вызвали к себе супермена. – Не бойтесь! Я раздавлю огромные ноги в носках в клеточку! – сказал супермен. Он сел на танк и поехал давить огромные ноги. Огромные ноги пнули танк, и танк улетел в озеро. Супермен утонул. Все в городе испугались и попрятались кто куда. Не спрятался только маленький мальчик. Он взял роликовую доску и пошел кататься. Огромные ноги увидели, и им тоже захотелось покататься. Они разбежались и вскочили на скейт. Мальчик едва отпрыгнул. Ноги поскользнулись на доске, врезались в стену и разбились. Классическая страшилка

1.

Когда вечером Филька заявился к Петьке Мокренко, тот стоял на лестнице-стремянке и отыскивал чего-то на антресолях.

– Берегись! Пришибет! – заорал он, когда приятель подошел поближе.

Удивленный Хитров замешкался и едва сумел увернуться от большой коробки с искусственной елкой, свалившейся ему прямо на голову.

– Ты чего коробками швыряешься? – возмутился он.

– Я не швыряюсь. Она сама. Я высунулся, чтобы посмотреть, кто пришел, а она раз – и свалилась! – пояснил Петька.

– А зачем ты наверх забрался?

– Сейчас узнаешь.

Петькина голова скрылась в глубине антресолей; когда же она вновь показалась, на ней красовался рыжий хоккейный шлем.

– Отцовский! Там внутри еще прокладка мягкая. С ним можно даже в стену впечататься – ничего не будет, – довольно сообщил Мокренко и для убедительности постучал себя по шлему. Звук был соответствующим.

– Зачем ты его надел?

– А Желтые Ботинки? Надо же черепушку от них защитить, – пояснил Петька.

Филька с сомнением разглядывал шлем. Для хоккея он, может, и сойдет, но вряд ли спасет от потусторонних ботинок. Хотя, с другой стороны, кто его знает?

– А второго такого же у тебя нет? – на всякий случай спросил он.

– Не-а, нету... Но я могу дать тебе ушанку, – великодушно предложил Мокренко.

– Обойдусь как-нибудь, – пробурчал Хитров, прикинув, как по-дурацки это будет выглядеть: в кровати и с ушанкой. С другой стороны, когда прилетят Желтые Ботинки...

– Ладно, давай сюда свою ушанку, – решился он.

2.

В половине двенадцатого, когда из комнаты Мокренко-старших вовсю доносился уже могучий храп, семиклассники сидели на кроватях и ждали, не отрывая глаз от часовой стрелки.

– Скоро заявятся, – хмуро сказал Петька.

Внезапно из сумки у Фильки вылетел какой-то звук. Хитров сразу сообразил, что это звенит осколок зеркала, спрятанный между страницами книги.

– Похоже, оно хочет, чтобы я его взял, – пробурчал Филька, доставая зеркало и убеждаясь, что его собственное лицо там по-прежнему не отражается, если не считать одного левого глаза, беспрестанно подмигивающего. Зато в мутноватом стекле, как и вчера, отразилось висевшее на стене радио.

– Берегитесь! – сказал хриплый голос из репродуктора. – Хватало-Растерзало открывает глаза и садится в гробу. Хватало-Растерзало снимает Желтые Ботинки. Он велит им убить вас, а тела принести к нему... Желтые Ботинки вылезают из железного ящика. Желтые Ботинки собираются вас затоптать. Они очень сильные, намного сильнее Черной Перчатки.

– Ты слышал? – прошептал Мокренко, с ужасом глядя на вздрагивающее радио.

Филька кивнул.

– Желтые Ботинки шагают по городу. Везде, где они проходят, в асфальте остаются чудовищные следы. Желтые Ботинки переходят улицу. Им встретилась милицейская машина. Желтые Ботинки раздавили милицейскую машину. От машины осталось только мокрое место, – с клоунскими интонациями сказало радио.

Филька снова взглянул в зеркало и замер. Теперь в стекле больше не отражался репродуктор, а отражалась большая медвежья шкура. И это было тем страннее, что в самой комнате никакой шкуры не было.

– Петька! У вас есть шкура? – спросил Филька.

– Какая шкура? – не понял Мокренко.

– Большая такая, медвежья, – сказал Хитров, разглядывая ее в зеркале.

– Нету... Тьфу ты, что я говорю, есть! Дед когда-то на охоту ходил.

– А где она?

– Кто, шкура? В коридоре, в ящике. Из нее шерсть лезет, так мама ее убрала. А чего ты вдруг о шкуре заговорил?

Не отвечая, Филька задумался. Зачем зеркало отражает шкуру, которой даже нет в комнате?

Радио тем временем снова ожило:

– Желтые Ботинки ищут вашу улицу... Желтые Ботинки нашли улицу и теперь ищут дом. На пути им попалась кошка. Желтые Ботинки раздавили кошку. Скоро точно так же они раздавят и вас.

Филька покосился на окно. Ему чудилось: он уже слышит мерный гулкий топот. Это, давя все на своем пути, шагают к ним огромные Желтые Ботинки Хваталы-Растерзалы.

– Тащи сюда шкуру! – потребовал он у Петьки.

– Зачем? Ее долго доставать!

– Тащи, тебе говорят! Сам не знаю зачем, но тащи!

Ворча, что ему последние пять минут прожить спокойно не дадут, Петька выбрался в коридор, открыл ящик и стал рыться в разном старье. Вначале из ящика вылетело старое мамино пальто, потом коньки, а под конец и медвежья шкура.

Вдвоем с Филькой они втащили шкуру в комнату и расстелили ее на полу. Шкура была огромная. От нее сильно пахло нафталином. Но что поразило Фильку больше всего – шкура была целая. У нее имелись голова, клыки и длинные загнутые когти на лапах.

– Она всегда такая была? – спросил Филька.

– Ясное дело, всегда, – проворчал Мокренко, не понимавший, зачем им понадобилось связываться со шкурой.

– Желтые Ботинки нашли дом! Теперь Желтые Ботинки ищут подъезд! Скоро от вас останутся только два мокрых пятна, – заговорщицки сообщил голос из радио.

3.

На лестнице уже грохотали шаги, от которых сотрясался дом и раскачивалась люстра. Казалось, по ступеням поднимается нечто невероятно массивное. Удивительно, как дом еще выдерживал такую тяжесть. И – что самое загадочное – никто в подъезде не просыпался. Мокренко-старшие за стеной продолжали храпеть как ни в чем не бывало. Мама храпела с присвистом, а папа гулко рокотал с короткими потрескиваниями, точно тракторный двигатель.

– Желтые Ботинки сделали так, что никто не проснется и не придет вам на помощь. Желтые Ботинки поднялись на площадку и теперь стоят у двери! – сказало радио.

– Я под диван! – прошептал Филька.

– Нет, не успеешь! Лучше в шкаф! – скомандовал Петька.

В последнюю секунду приятели забились в шкаф и захлопнули за собой дверцу. Вернее, попытались захлопнуть, но у них не вышло, потому что дверце мешала крышка чемодана, который Петька, забиваясь в шкаф, вытолкнул ногой. Теперь же было уже поздно избавляться от чемодана.

Дверь распахнулась. Желтые Ботинки с топотом вошли в комнату.

– А, Желтые Ботинки уже здесь! – сказал голос из радио.

Ботинки услышали этот голос. Они подпрыгнули, сбили со стены репродуктор и растоптали его.

В щель шкафа Филька видел, как Ботинки отбрасывают на стену зловещую тень. Потом Ботинки приблизились и остановились посреди комнаты. Теперь была видна не только тень, но и то, что ее отбрасывало. Ботинки-убийцы были очень плотные, из желтой кожи, с толстой негнущейся подошвой. Оба были связаны между собой шнурками. На одном из Ботинок, кажется, на правом, темнело жирное пятно... Везде, где проходили Ботинки, паркет трескался.

Некоторое время Ботинки стояли посреди комнаты, словно в размышлении, куда могли подеваться их жертвы. Филька с Петькой, боявшиеся как оторваться от щели, так и смотреть, видели, как то правый, то левый Желтый Ботинок нетерпеливо переступает на месте.

«Р-раздавлю!» – скрипел правый ботинок. «Р-растопчу!» – отзывался другой.

Потом Ботинки, видимо, приняли решение, как им поступить. Они подошли к Петькиной кровати, подпрыгнули и раздавили ее. От кровати остались только щепки. Затем Желтые Ботинки подошли к дивану, на котором должен был спать Филька, и раздавили диван, едва успевший жалобно скрипнуть пружинами. Хитрову стало жутко, когда он представил, что бы с ним было, окажись он под диваном.

Расправившись с диваном, Желтые Ботинки точно так же разделались и с письменным столом. С треском лопнула лампа. Пол осыпало мелким стеклом.

Друзьям стал ясен план Желтых Ботинок. Они собирались раздавить и расплющить все, что было в комнате, чтобы негде стало прятаться.

Теперь лишь шкаф оставался цел, и, видно, Ботинки сообразили, что добыча может скрываться только внутри. Они разбежались и собрались вспрыгнуть на шкаф, чтобы оставить от него гору щепок.

Филька зажмурился, решив, что это конец. Через мгновение они будут раздавлены в лепешку, и Ботинки отнесут их тела Хватале-Растерзале...

4.

Прошла секунда, другая, а они были все еще живы. Как ни странно.

Надумав произвести разведку, Филька хотел уже выглянуть из шкафа, но внезапно услышал ужасный рев. Открыв глаза, он увидел, что Желтые Ботинки наступили на медвежью шкуру. В тот же миг медвежья шкура поднялась во весь рост и протянула к Ботинкам свои когтистые лапы.

– Один раз меня уже убили, а теперь еще и раздавить хотят! Ну уж нет – не бывать этому! – зарычала шкура и кинулась на Желтые Ботинки.

Они сцепились посреди комнаты. Медвежья шкура терзала Желтые Ботинки страшными когтями и грызла зубами, а Желтые Ботинки топтали ее подошвами. Во все стороны летели клочья шерсти и куски желтой кожи. Вначале верх брала шкура, но потом ботинки опутали ее шнурками, так что она не могла уже пускать в ход когти на лапах. Будь на месте шкуры даже живой медведь, он бы уже лежал мертвый, но медвежью шкуру нельзя было убить вторично, ее и так уже сняли с убитого зверя.

Неживое билось с неживым. Ботинки мертвеца сражались со снятой шкурой.

Сидя в шкафу, Филька Хитров и Петька с ужасом наблюдали за битвой.

«Запинаем! Растерзаем!» – угрожающе скрипели Ботинки.

«Меня уже убили пулями вместе с медвежатами! Человек, который меня убил, тоже был в желтых ботинках!» – рычала шкура.

«Отдай нам людей, что в шкафу, не то пожалеешь!» – выщелкивали подошвами Ботинки.

«Не отдам!».

Изловчившись, медвежья шкура схватила один ботинок пастью, перекусила его и проглотила.

«Вы еще узнаете нашего хозяина! Все равно вам не жить!» – проскрипел оставшийся Желтый Ботинок. Он высадил раму, выпрыгнул в окно и сгинул.

5.

Медвежья шкура торжествующе зарычала, празднуя победу. Победа дорого ей стоила. Правая лапа у нее была совсем оторвана, а левый стеклянный глаз вылетел.

– Что она будет теперь делать? – с испугом спросил Петька.

– Н-не знаю! – растерянно пробормотал Филька.

Повернувшись, медвежья шкура шагнула к шкафу. Ее страшная лапа процарапала полировку. Чудовищная морда со сточенными клыками уткнулась в щель. Уцелевший глаз горел ослепительным красным огнем.

– Я – мертвая шкура – пришла за своими медвежатами! Отдайте мне их, или – смерть! – прорычала шкура.

– У нас нет твоих м-медвежат! – заикнулся Хитров.

– Есть – я чую их запах! Отдайте их мне, или выпущу из пасти Желтый Ботинок! – застонала шкура.

– Что делать с этой чокнутой шкурой? Она думает, у нас тут ее медвежата! – шепнул Филька Петьке.

– Она правильно думает, – ответил Мокренко.

– Как это правильно?

– Они тут и есть, медвежата.

– Ты что, спятил? Какие еще медвежата?

– На! Только тш-ш! Чего орешь?

Петька что-то сунул в руку приятелю. Филька провел ладонью – под ладонью был мех. Потом рука провалилась во что-то теплое и просторное.

– Какие это медвежата? Это же рукавицы!

– Точно рукавицы. А теперь догадайся: из кого они? – горько хмыкнул Мокренко.

Филька почувствовал, что у него кружится голова. Во рту стало сухо.

– О, господи! Твой дед убил ее детенышей! – воскликнул он.

Мокренко в ужасе зажал ему рот ладонью.

– Молчи, дурак, не так громко! Да, убил.

Шкаф затрясся от ударов страшных когтей.

– Отдайте моих детей, люди! Я чую их запах! Они здесь! – заревела шкура.

Ее оторванная лапа подскочила с пола и располосовала полировку перед самым носом у Фильки.

– Детки мои! Я столько лет вас искала! Идите же ко мне, я вас приласкаю! – рычала шкура.

Сообразив, что шкура просто так не уйдет, Филька быстро вышвырнул меховые рукавицы наружу. Шкура тотчас поймала их зубами и стала нянчить.

– А ну как обнаружит подмену – и на нас? Рукавицы не слишком похожи на живых медвежат, – шепнул Хитров Петьке.

Мокренко затрясся.

– Угу. В клочья раздерет.

– Зачем твой дед ее медвежат-то застрелил? Не жалко ему было?

– А я откуда знаю? Чего ты ко мне пристал! – психанул Петька. – Тише ты... видишь, она к нам поворачивается! Это все из-за тебя!

Шкура зарычала, подозрительно покосившись на шкаф, но тотчас вновь стала поочередно облизывать обе рукавицы. Ее единственный глаз яростно горел. Оторванная в битве с Желтыми Ботинками лапа и та ползла, чтобы прикоснуться к тому, что было когда-то медвежатами.

До самого рассвета шкура нянчила своих детенышей. Все это время Петька с Филькой, не рискуя понапрасну, отсиживались в шкафу и, чтобы не уснуть, толкали друг друга локтями.

– И долго она тут будет бродить? – бубнил Петька.

– Скажи спасибо, что она Желтые Ботинки прогнала. Иначе ты был бы уже на том свете, – напомнил Хитров.

– Спасибо, – буркнул Мокренко и, неожиданно завалившись Фильке на плечо, стал похрапывать.

Хитров упорно боролся со сном, но голова сама собой падала на грудь, а веки слипались, точно кто-то тайком мазнул их клеем. Он совсем уже было заснул, как вдруг неожиданный звук заставил его поднять голову.

Медведица поднялась на задние лапы и, торжествующе рыча, раскачивалась вперед и назад. Она была тонкая и плоская – сквозь глубокие раны в ее шкуре видна была противоположная стена. Обе рукавицы лежали у ее лап и – что было самое невероятное! – даже ползли к ним.

– Дети мои! Медвежата! Вот один, а вот и второй! Наконец-то мы вместе! – воскликнула вдруг шкура. Она поочередно лизнула обе рукавицы, упала на них и застыла.

Больше она не шевелилась.

Выждав минут десять, Филька бесцеремонно растолкал Петьку и вылез из шкафа. За окном уже занимался рассвет. Вдвоем с Мокренко они подняли медвежью шкуру и спрятали ее назад в ящик.

Напоследок Хитров провел рукой по сухому носу шкуры и вставил ей в глазницу оторванный искусственный глаз. Прежде чем закрыть крышку, он взял рукавицы и положил их рядом с головой шкуры.

– Теперь они будут с тобой. Не беспокойся! – сказал он, вытирая глаза.

В комнату, зацепив разбитую раму, скользнул первый луч солнца. Он нерешительно, точно разведчик, пробежал по паркету, скользнул по коврику и вновь выскользнул в окно.

– Хитров, где ты там! – закричал вдруг Петька. – Ты только взгляни! Кровати, стол – все снова целое... Чтоб мне треснуть!

Филька захлопнул крышку ящика и вернулся в комнату. Следы ночного погрома исчезли. Вот только радио... Оно так и оставалось раздавленным, словно доказывая, что все произошедшее было явью, а не сном.

Расплющенное радио зашевелилось на полу.

– Вам конец, – сказал хриплый голос. – Желтые Ботинки – это было еще полбеды. Теперь Хватало-Растерзало разозлился по-настоящему. Завтра ночью он пришлет свою Железную Челюсть. Железная Челюсть перегрызет вам горло и выпьет всю кровь.

Глава 6. ЖЕЛЕЗНАЯ ЧЕЛЮСТЬ.

Один маленький мальчик проснулся, смотрит, а на стуле у его кровати стоит фарфоровый негритенок. А рядом с ним записка: «Мальчик, играй с негритенком сколько хочешь, только не урони его!». Мальчик обрадовался, принялся играть с негритенком, а потом ему стало интересно, почему негритенка нельзя ронять, и он бросил. Фарфоровая безделушка разбилась, превратилась в дым, а из дыма вышел великан. «Я Глотало-Убивало! Теперь тебе конец!» – сказал он мальчику и проглотил его. Потом Глотало-Убивало склеил негритенка, подкинул его маленькой девочке, а сам пропал. Просыпается девочка – видит записку: «Играй с негритенком сколько хочешь, только не урони его!». Девочке захотелось поиграть в зиму, и она сунула негритенка в холодильник. Вдруг из холодильника как застонет: «Девочка! Я боюсь холода! Выпусти меня из холодильника!». «А что ты сделаешь, если я тебя выпущу?» – спрашивает девочка. «Я тебя за это проглочу», – отвечает Глотало-Убивало. Девочка испугалась и не выпустила Глоталу-Убивалу из холодильника. Убивало там и замерз, а потом холодильник сам собой открылся и оттуда вышел живой мальчик. Классическая страшилка

1.

На другой день Филька и Петька Мокренко так жутко клевали носами, что дремали на всех уроках, а на контрольной по физике, когда весь класс сосредоточенно писал, ухитрились заснуть уже капитально. Причем приснилось им одно и то же: будто за ними гонятся тысячи гробовых крышек. Крышки загоняют их в угол и, громоздясь, складываются в огромные буквы: «СЕГОДНЯ НОЧЬЮ ВАМ КОНЕЦ!».

Разбужены они были весьма неприятно – грохочущим голосом нависшего над ними физика Валентина Григорьевича, въедливого старичка с лысой головой, похожей на луковицу.

– Это так теперь на уроках сидят? Дрыхнут – да еще и кричат во сне! А ну марш из класса! Телевизор надо меньше смотреть! – рявкнул он.

– А как же контрольная? – робко спросил Филька.

Физик ухмыльнулся.

– О, не беспокойтесь! Я уже поставил вам за нее оценки.

– Какие?

– Ответить вам загадкой? Чуть пониже троечки, чуть повыше единички. При умножении на два дает четыре, а при вычитании из двух ноль...

Никакие уговоры не помогли, и Филька с Петькой с теми самыми загаданными отметками в дневнике были без церемоний выставлены в коридор.

– Ну и тип! – сказал, зевая, Петька. – Когда я проснулся, а он надо мной навис, знаешь, я подумал, кто это?

– Хватало-Растерзало?

Мокренко серьезно посмотрел на приятеля.

– Вот-вот! Он самый! И физиономия такая же хищная! Представляешь, вот была бы штука: ночью он спит в гробу, а днем вкалывает в школе! – продолжал развивать мысль Петька.

– Он хуже, чем Растерзало. Он Листало-Журнало, – кисло усмехнулся Филька, прикидывая, как скажется эта пара на четвертной оценке.

Выходило, что скажется очень даже неважно, так как оценка и без того балансировала между четверкой и трояком. Утешало – если, конечно, это могло утешать – только одно: вполне вероятно, что они с Петькой не доживут до конца четверти. Интересно, каково будет физику идти за их гробами? Да и в журнале четвертная оценка останется так и не выведенной... Только напишут жирно: «выбыл».

– Ладно, – решительно сказал Филька. – Давай думать, как будем разбираться с Железной Челюстью. Дома оставаться уже нельзя.

– Почему нельзя? – испугался Мокренко.

– В квартире нам от нее уже не убежать. Сам подумай. Черную Перчатку мы обманули только чудом – нам повезло, что она была туповата; Желтые Ботинки нас бы точно затоптали, если бы не шкура. А теперь вот Железная Челюсть... В комнате от нее не спрячешься – она все изгрызет, но нас найдет. Нет, дома ночевать нельзя.

Сообразив, что Хитров прав, Петька грустно вздохнул. Уж что-что, а вздыхать он умел отлично. Одних только основных разновидностей вздохов ему было известно больше десятка, не говоря уже о всяких прочих, менее основных.

– А как же это... родители, если нас дома не будет? Чего им-то скажем? – поинтересовался Мокренко.

Хитров задумался. Когда речь заходила о всевозможных проделках, этот маленький вихрастый мальчуган соображал потрясающе быстро.

– О, запросто! Ты скажешь своим родителям, что ночуешь у меня, а я своим – что я у тебя.

Мокренко с сомнением почесал нос:

– Ишь ты... А проверять не будут?

– Кто их знает? Может, и проверят. Только, по-моему, лучше получить капитальную взбучку, чем стать мертвецами, – сказал Филька.

Мокренко снова вздохнул. Насчет мертвецов он был совершенно согласен. Собственное упитанное тело нравилось ему живым, а вот становиться добычей изголодавшегося за сотню лет упыря... Ну уж нет!

– Договорились, – буркнул он.

Оставшиеся уроки пролетели незаметно. Когда приятели выходили из школы, из Филькиной сумки раздался негромкий звон.

Филька достал зеркало. В зеркале отражалась странная вывеска. Все буквы на ней были перевернуты, как обычно бывает в зеркальном отражении.

– Ты можешь прочитать? – спросил Петька.

– Погоди, сейчас... – Хитров напряженно вгляделся в стекло. – Руг... Нет, не с той стороны. Мус... Музе... Музей воско... Я понял: «Музей восковых фигур»! – с торжеством воскликнул он. – Зеркало отправляет нас в музей восковых фигур!

Мокренко удивленно крякнул.

– Я там был, – сказал он. – Я еще в тот день палец на руке сломал. Потом в гипсе проходил четыре недели. Больно, правда, но кайфово. На уроке все пишут, а ты сидишь и в ус не дуешь. А спросят, типа, чё не пишешь – палец покажешь, и отстанут!

– А палец ты в музее сломал? – не уловил связи Филька.

– Зачем в музее? На улице, когда велик чинил... Но музей я тоже запомнил. Мрачное местечко. Всюду восковые чудики стоят и на тебя зырят... Неживые, а как живые. Тираны всякие, философы, полководцы... Как думаешь, когда нам туда идти? Сейчас или вечером?

Филька еще раз заглянул в осколок зеркала, но там уже ничего не отражалось. Разве что мелькнул на мгновение круглый диск луны. Это и был, видимо, ответ.

– Ночью. Мы должны сегодняшнюю полночь встретить в музее, – сказал Филька.

– Ничего себе штука! – присвистнул Мокренко. – Думаешь, музей специально для твоего величества будет до полуночи работать? Да он уже в семь вечера – хлоп! – закрывается.

– Значит, мы пойдем туда раньше и где-нибудь спрячемся, – твердо сказал Хитров.

Он уже понял: если хочешь остаться в живых – надо слушаться советов зеркала.

2.

Вечером в половине шестого Филька сидел на круглом каменном шаре около музея восковых фигур и нетерпеливо тряс ногой, соображая, куда мог деться Петька. Что могло задержать его дома? Он совершенно потерял терпение, когда Мокренко наконец выпрыгнул из подъехавшего к остановке автобуса.

– Во сколько мы договаривались? Разве не в пять? Сейчас уже в музей перестанут пускать! – набросился на него Хитров.

Петька уныло уставился на приятеля.

– Не придирайся! У меня уважительная причина.

– Какая?

– Мать торт в духовку поставила, вот я и ждал, пока он приготовится.

– Чего? И из-за такой ерунды я тут целый час торчал! – взвился Филька.

– Это не ерунда. Это, может, последний торт в моей жизни! – с достоинством заявил Петька.

– У тебя вчера уже был последний пончик!

– Ну и что из того? Со вчерашнего дня я пончиков больше не ел, – вознегодовал Мокренко с такой уверенностью в своей правоте, что Филька решил больше не спорить.

– Родителям-то сказал, что ко мне пошел? – спросил он.

– Угу.

– И я своей матери про тебя сказал. Авось пронесет.

Приятели купили билеты и, вручив их кругленькой билетерше, которая ради такого случая оторвалась от маленького телевизора, прошли в музей.

Он занимал только один большой зал. Плотные шторы были задернуты. В зале царила зловещая полутьма. Установленные под ногами у экспонатов лампы подсвечивали фигуры снизу. Изредка тени на лицах смещались, и тогда фигуры будто оживали. Загадочно ухмылялся тонкими губами Иван Грозный. Дантес, щуря левый глаз, целился из пистолета в Юлия Цезаря, в груди у которого, не причиняя древнему тирану особенного вреда, и без того уже торчало несколько ножей, забытых, видимо, Брутом. Но и тому, видно, досталось. Во всяком случае, бумажка на соседней тумбе гласила: «БРУТ НАХОДИТСЯ НА РЕСТАВРАЦИИ».

Выпукло блестел огромный лоб Сократа. Рядом с Петром I, голова которого казалась непропорционально маленькой, стоял носатый Александр Македонский с обнаженным наголо мечом. По сравнению со своим соседом-гигантом Македонский выглядел просто незначительным шустряком, который вполне мог отправиться в дальнее плавание в одной только туфле Петра.

– А это что за тетка с красными кудряшками? Горгона Медуза, что ли, какая-то? – громко спросил Мокренко, останавливаясь перед одной из фигур.

Внезапно фигура пошла красными пятнами и, повернув голову, сердито уставилась на Петьку.

– Ты что, спятил? Где твои глаза, толстяк?! Это же дежурная! – зашипел на него Хитров, оттаскивая приятеля за рукав в другой угол зала, где они встали между графом Дракулой и американским президентом Рузвельтом, ласково глядящими друг на друга.

– Да, колоритное местечко! Как раз для того, чтобы быть придушенным Железной Челюстью, – проворчал Петька.

– Не ной! Лучше давай искать, где спрятаться! – сказал Филька, оглядываясь.

Задача перед ними стояла непростая. Зал в музее имелся только один, и, следовательно, количество мест, где друзья могли затаиться, также было ограниченным.

– Может, нам среди этих затеряться? Встанем в ряд, рогатину на шею – что они, фигуры пересчитывают, что ли? – нерешительно предложил Мокренко, кивая на восковую группу «Негров-рабов ведут на корабль».

– В негритята хочешь записаться? Записывайся! Только вот с кожей ты что сделаешь? Обувным кремом вымажешь?.. К тому же для раба ты слишком упитанный, – заметил Филька, задумчиво разглядывая фигуру Джона Сильвера.

Одноногий пират сидел на бочонке, покуривая трубку, а перед ним стоял большой деревянный сундук, обитый железными полосами. Хитров толкнул Петьку локтем в бок.

– Сечешь сундук? Дожидаемся момента – и ныряем туда... Ну, была не была!

Выждав, когда дежурная отлучится, семиклассники быстро открыли сундук и забрались в него. Он оказался в меру просторным и, что самое ценное, пустым внутри. Только на самом дне шуршали бумажки от мороженого, которые кто-то уже успел туда накидать.

Филька сидел в сундуке, согнувшись в три погибели. Рядом громко сопел Петька. Хитрову казалось, что сопение приятеля разносится по всему залу. Он толкнул Мокренко локтем, тот, не оставшись в долгу, немедленно двинул локтем самого Фильку. Сдача оказалась сильнее самого толчка, и Хитров вынужден был для равновесия снова долбануть Мокренко.

– Марина Сергеевна! Куда те ребята-пацанята подевались, что тут вертелись? – донесся снаружи голос дежурной. Он звучал так близко, что, казалось, дежурная стояла у самого сундука.

– Какие ребята-пацанята, Тонь? Не было ж, кажись, никого... – отозвался далекий голос контролерши.

– Как никого? – удивилась псевдогоргона. – Да вот только что шастали тут два шпингалета, один такой вихрастенький, а другой жиртрест. Шептались еще все время... Похоже, что ушли... Хорошо хоть не украли ничего. Особенно этот, пузатый, подозрительный. Так и косится, так и косится...

Мокренко гневно заскрипел зубами. Всегда интересно узнать про себя, красивого, что-нибудь новенькое. Филька прильнул к щели. Осмотрев зал, дежурная пожала плечами и вернулась в гардероб.

– Я ей покажу жиртреста! Она меня еще не знает! – закипятился Мокренко.

– А ты сам как ее назвал, забыл? – напомнил Филька.

– Так это я по ошибке... Я-то думал, она это... чучело восковое, – принялся оправдываться Петька, однако обороты заметно сбавил.

Примерно через полчаса входная дверь хлопнула, и зажегшаяся над ней зеленая лампа показала, что музей поставлен на охрану.

Друзья выбрались из сундука и, усевшись в темном зале, где их окружали неподвижные сумрачные фигуры, стали ждать полночи.

3.

Стрелки часов медленно подползали к двенадцати.

Неожиданно послышался звук – кап-кап! Мокренко увидел на потолке темное пятно и схватил Фильку за плечо. От темного пятна отрывались капли и падали на пол. Хитров направил на них луч захваченного с собой фонарика.

– Не надо, не свети туда! – забормотал Петька.

Черные шторы сами собой стали раздуваться и пузыриться. Стекла в окнах задрожали.

– Берегитесь! Хватало-Растерзало садится в гробу! Он вынимает изо рта Железную Челюсть и приказывает ей: «Найди их и загрызи, а кровь и мясо принеси мне!» – раздался хриплый голос из музейного репродуктора.

– Мне страшно... – тихо пискнул Петька.

– Железная Челюсть прогрызает себе ход наружу. Железная Челюсть хочет убивать. Она видит крысу, бросается на нее и выпивает у нее всю кровь! Теперь у Железной Челюсти есть сила для полета. Железная Челюсть взлетает и летит сюда. По пути ей попадается ворона. Железная Челюсть загрызает ворону и тоже выпивает у нее всю кровь.

Петька с опаской ощупал свое горло.

– Еще как вцепится в меня, красивого! – пробормотал он.

Репродуктор вновь ожил:

– Железная Челюсть заглядывает в окна ваших домов. Она щелкает зубами и ищет вас. Теперь Железная Челюсть летит в музей. Прячьтесь!

Филька и Петька Мокренко торопливо забрались в сундук и захлопнули крышку. В тот же миг в зеркале сам собой отразился замок. Он подпрыгнул, запер сундук и защелкнулся.

– Сидите в сундуке тихо и не шевелитесь! Железная Челюсть будет искать вас! Железная Челюсть намного сильнее Кожаной Перчатки и Желтых Ботинок. С верхних зубов Железной Челюсти стекает яд, с нижних – серная кислота, – сказал репродуктор. – Слышите шум? Это Железная Челюсть прогрызает решетку музея... Все – решетка прогрызена. Железная Челюсть уже здесь... Теперь берегитесь!

Стекло музея брызнуло осколками. В музей влетела невидимая Железная Челюсть. Первым делом она бросилась на репродуктор и изгрызла его. Репродуктор замолчал. Щелкая зубами, Железная Челюсть стала летать по залу.

Притаившись в запертом сундуке, Филька и Петька прильнули к щелям. Они не видели самой челюсти, а видели лишь ее отражение в зеркале, на которое светил забытый снаружи фонарик. С зубов Железной Челюсти капала кровь.

«Если она найдет нас – это конец!» – подумал Филька, сжимая в темноте плечо Мокренко.

Так прошел час. Челюсть без устали летала по залу, но никак не могла их найти. У Хитрова уже появилась надежда, что она так и улетит ни с чем, но... надежда эта так и осталась надеждой. Всегда так бывает: ждешь чего-то, а когда думаешь, что этого не случится, оно – раз! – и случается.

Неожиданно Петька толкнул приятеля локтем.

– Что делать? Я сейчас чи-и-ихну...

– Держись!

– Я и держусь... И-АПЧХИ!

Чих был таким громким, что Филька едва не оглох. Железная Челюсть поняла, где прячется добыча.

– Вот где мясо! Вот где кровь! – прощелкали ее острые зубы.

Челюсть подлетела к сундуку и стала грызть замок. Толстый металл крошился, словно печенье.

– Мы погибли! – ахнул Петька. – Знаешь что, Хитров, прости, если я когда-нибудь тебя обижал. Или побил иной раз. Простишь?

– А ты прости, что я тебя толстым называл. И червяка тебе в бутерброд однажды засунул, а ты его сожрал и не заметил, – покаялся в свою очередь Филька.

– ТАК ЭТО БЫЛ ТЫ!!! – так и взвился Мокренко, и Хитров понял, что сболтнул лишнее.

В этот миг металлический замок упал на пол. Железная Челюсть хотела распахнуть сундук, но тут чей-то страшный голос прорычал:

– Не трогай! Это мой сундук! И все, что в сундуке, мое!

– Кто это за нас заступается? – прошептал Петька.

– Не знаю... Похоже, что восковая фигура... – ответил его приятель.

С подставки спрыгнул пират Сильвер и бросился на чудовище. Восковая фигура ударила Железную Челюсть пистолетом и вышибла ей два зуба. Челюсть упала на пол. Выбитые зубы подползли к ней и прыгнули на свои места. Челюсть бросилась на Джона Сильвера и отгрызла ему руку с пистолетом. Пистолет оглушительно выстрелил. Увернувшись от пули, Челюсть загрызла пирата и снова помчалась к сундуку.

Но не успела она долететь до сундука, как внезапно все прожектора в музее вспыхнули. Восковые фигуры величайших грешников, висельников и тиранов спрыгнули со своих подставок.

– Мы уже много столетий горим в аду! Если мы победим Железную Челюсть Хваталы-Растерзалы – наши муки облегчатся! – закричали они восковыми голосами и бросились на Железную Челюсть.

В первых рядах наступали Калигула, Иван Грозный, Аттила, император Тиберий и Иосиф Сталин. За ними ровным строем шли на битву и другие восковые фигуры. Протянув вперед руки, восковые люди шли сражаться с Железной Челюстью.

Железная Челюсть отгрызала фигурам руки и ноги, но их отрубленные и отгрызенные конечности кидались в бой отдельно от своих хозяев – так велика была их ненависть к Железной Челюсти и так страшны муки ада.

Филька и Петька сидели в сундуке ни живые ни мертвые от страха. Крышка сундука тряслась и подскакивала. Плиты пола ходили ходуном.

Битва продолжалась несколько часов. Наконец, зубы Железной Челюсти стали увязать в воске, и она не могла больше никого грызть. Тогда уцелевшие восковые фигуры подняли тяжелый каменный постамент и раздавили Челюсть.

Зубы Железной Челюсти выбирались из-под постамента и разбегались по углам, забиваясь в щели. С зубов чудовища капал яд. Фигуры ловили зубы и залепляли их воском.

Постепенно рассветало. Сквозь разбитое окно в музей проник первый солнечный луч. В тот же миг восковые фигуры повалились, кто где стоял.

Филька и Петька, трясясь, вылезли из сундука. Восковые фигуры – многие без рук, без ног и без голов валялись на полу.

– Хитров, ты видишь: многие улыбаются! Чего это они? – ахнул Мокренко. Он наклонился, чтобы поднять фонарь, но замер, разглядывая головы.

– Их муки облегчились! Адское пламя стало менее горячим. Слышал, что они говорили про Челюсть Хваталы-Растерзалы? – сказал Филька.

Переговариваясь, друзья не заметили, как из щели в углу музея вылез последний оставшийся зуб Железной Челюсти. С него капал яд. Зуб незаметно подполз к ребятам, прячась за восковыми фигурами. Приблизившись на расстояние прыжка, он хотел было броситься на мальчишек, но в этот миг на него упал солнечный луч. Зуб почернел и рассыпался.

Так ничего и не заметив, Хитров подошел к окну, решетка которого была прогрызена Челюстью.

– Пошли отсюда! А то еще милиция приедет – подумают, что это мы тут все разнесли, – сказал Филька, выбираясь наружу.

– Эй, меня подожди! Вдруг я не пролезу! – забеспокоился Мокренко и, вобрав живот, стал протискиваться в щель. Едва они оказались на улице, как черный пепел, в который рассыпались зубы Железной Челюсти, запоздало сложился на полу в грозную надпись:

«ЗАВТРА ВЫ ВСТРЕТИТЕСЬ СЧЕРНОЙ СЕКИРОЙ!».

Глава 7. ЧЕРНАЯ СЕКИРА.

Одной девочке ужасно не хотелось разучивать упражнения на пианино. И она сказала в сердцах: «Хоть бы чертик мне помог!». В тот же миг из старой солонки выскочил чертик. – Хорошо, я тебе помогу! Я залезу внутрь пианино и буду за тебя играть. Но запомни, если ты поднимешь с пианино крышку, то пожалеешь об этом! И чертенок стал играть за девочку упражнения, а она отдыхала. Прошло несколько месяцев, и девочке ужасно захотелось заглянуть внутрь пианино. «Я только одним глазком», – подумала она и слегка приподняла крышку. Но чертика там не увидела. Тогда она приподняла крышку чуть сильнее и снова его не увидела. Тогда девочка распахнула крышку и засунула в пианино голову. В тот же миг из пианино высунулась черная рука, схватила ее и затащила внутрь. Крышка захлопнулась, а в следующий миг пианино пропало... Классическая страшилка

1.

В следующий раз зеркальный звон раздался на предпоследнем уроке, на литературе. Поняв, что это зеркало, Филька сунул руку в сумку. Но не успел он толком рассмотреть, что отражалось в стекле, как внезапно зеркало схватила чья-то рука.

– Хитров, ты что, девица красная? Чего все время в зеркало глазеешь? А ну, дай его сюда!

Над Филькой навис молодой литератор Андрей Петрович. Класс давно заметил, что тоненький щеголеватый учитель очень заботится о своей внешности: разглядывает себя везде, где только возможно, даже в оконном стекле и, видимо, остается весьма доволен.

Отобрав у Фильки зеркало, литератор заглянул в него. Несколько мгновений он, то синея, то зеленея, судорожно таращился в стекло. Потом вскрикнул и схватился за лицо.

– Кто это? Кожа содрана! Вместо носа провал! Что это за обезьяна тут отражается! Это не я! Я не такой!.. – взвизгнул он, испуганно роняя зеркало.

Стекло зазвенело, разлетелось осколками. Бросившись на пол, Филька проехал по нему животом и успел поймать один из крупных осколков, прежде чем он вновь ударился об пол и распался на еще более мелкие части.

В осколке отпечаталась часть кровавого рта Хваталы-Растерзалы, потом на миг мелькнул край железного ящика – и все исчезло, пропало, растворилось.

Осколок в Филькиных руках сам собой раскололся, съежился и рассыпался в стеклянную пыль.

Зазвенел звонок.

– Урок окончен! Назавтра сделаете то же самое задание! – омертвелым голосом сказал Андрей Петрович. Едва ли он вообще отдавал себе отчет в том, что произносит.

Фиолетовый от ужаса, он недоверчиво разглядывал свое лицо в обычное зеркало над раковиной и постепенно успокаивался.

2.

– И зачем ты его доставал? Теперь мы без зеркала! – воскликнул Петька.

Оба приятеля сидели рядом с детским деревянным городком недалеко от школы. На горках городка как ни в чем не бывало резвились карапузы, и никому из них и в голову не могло прийти, что в подземелье лежит в железном гробу Хватало-Растерзало.

Хитров и Мокренко сидели понурые. Это надо же какое невезение – лишиться зеркала, когда впереди еще Черная Секира и сам Хватало-Растерзало! Два самых опасных противника, а им уже никто не поможет и никто не подскажет.

Хотя нет... одну подсказку зеркало все же успело дать.

– Кажется, я понял, где нам придется провести сегодняшнюю ночь... В осколке довольно ясно это отразилось, – сказал Филька.

– Где? – нетерпеливо спросил Мокренко.

– Ты не гдекай, ты лучше бутерброд вначале дожуй, а то подавишься. Дожевал? А теперь слушай: сегодня ночью мы с тобой пойдем в подвал к самому Хватале-Растерзале.

– Что!.. Ккк-х... – Петька схватился за горло и закашлялся.

– Эх ты! Я же говорил: подавишься! – укоризненно вздохнул Хитров.

3.

Отпрашиваться у родителей становилось все сложнее. «У вас что, своего дома нет?» – ворчали они, смутно чувствуя, что с детьми происходит что-то неладное. Филькина мама даже позвонила Андрею Петровичу, который был их классным руководителем, чтобы спросить, что происходит с ее сыном, но Андрей Петрович, хотя к телефону и подошел, разговаривал с ней как-то очень невнятно и даже полубезумно. Отвечал на вопросы, которых ему не задавали, и ни с того ни с сего порывался то плакать, то хохотать.

– Странный он у вас какой-то! – задумчиво проговорила Филькина мама. – Ладно, иди к Петьке, но только учти: сегодня в последний раз!

В начале девятого Филька подошел к чугунной ограде кладбищенского дома. Смеркалось. Листва успела опасть – и клены стояли беззащитно прозрачные и голые. Завалы на месте снесенного строения уже слегка подразобрали, но все равно до входа в зловещий подвал пока не добрались.

Мокренко уже был на месте. Рядом с ним в земле торчали две лопаты и лежал лом. Филька подумал, что это очень предусмотрительно, и рассердился на себя, что сам не догадался.

– Это я тут в кустах нашел! Строители прибрали, чтобы с собой туда-сюда не переносить, – похвастался Петька.

Перебросив инструмент на ту сторону, они перемахнули через заводской забор и оказались на месте бывшего кладбища. В сумраке крапива казалась то черной, то почему-то серебристой. А вот и куча камней, которую они нагребли в прошлый раз. Куча эта была по-прежнему высокой, но Фильке отчего-то показалось, что камни в прошлый раз лежали иначе.

Неужели им вновь придется забираться в этот кошмарный подвал?

– Мы сами лезем к нему в лапы. Типа, ужин с заказом на дом, – пробормотал Мокренко.

– Зеркало не стало бы нас дурачить. В прошлые же разы оно нас не обманывало. И тогда со шкурой, и с восковыми фигурами, – возразил Филька. Хотел бы он сам себе верить!

Несколько минут друзья нерешительно бродили поблизости, не дотрагиваясь до лопат. Филька даже подошел к тому месту, где в прошлый раз они нашли череп. Но маленького черепа там больше не было. Укатившись к реке, он так и не вернулся.

Быстро смеркалось. Приятели зажгли фонарь и стали растаскивать камни.

– Наверное, у нас крыша поехала, если мы это делаем, – удивляясь сам себе, сказал Филька.

– Ага, и притом капитально. Поехала и оставила записку: «Ушла насовсем. Обратно не ждите. Ваша крыша», – пропыхтел Мокренко, откатывая ломом массивный камень.

Когда они отвалили широкую нижнюю плиту, открылся неровный глинистый провал с осыпавшимися краями – провал, по которому они один раз уже выбирались из склепа.

Филька посветил фонарем. Кое-где на влажной глине отпечатались следы огромных ботинок, а также видны были царапины от пальцев и укусы, оставленные острыми зубами.

– Хватит смотреть, а то совсем станет страшно. Надо спешить, пока Хватало-Растерзало не проснулся, – сказал Филька. Он лег на живот и, неохотно спустив ноги в провал, первым нырнул туда.

Оказавшись в темном склепе, мальчик зажег фонарь. Луч скользнул сперва по зеленой от ужаса физиономии Петьки, затем по сырым стенам и наконец остановился на открытом железном ящике.

4.

В железном гробу на спине лежал мерзкий Хватало-Растерзало и шевелил во сне губами. Страшной Железной Челюсти во рту уже не было. На груди Хваталы-Растерзалы шевелилась во сне Кожаная Перчатка. На правой ноге у упыря красовался Желтый Ботинок. Левая нога была босая – с твердой красноватой подошвой и чудовищными загнутыми ногтями, по цвету и прочности похожими на черепаший панцирь. В правой руке Хватало-Растерзало сжимал отточенную Черную Секиру. Когда на нее падали капли воды с потолка, секира звенела, и вода, стекая по ее лезвию, превращалась в кровь.

Парализованный ужасом, Филька не убирал фонарь, а все светил и светил на Хваталу-Растерзалу. Потревоженная ярким лучом, Перчатка поднялась раструбом кверху и, шевеля пальцами, как огромный паук, стала переползать к ногам Хваталы-Растерзалы – в темноту. Шнурки на Желтом Ботинке зашевелились, как змеи, и потянулись к Фильке. Черная Секира лязгнула, и упавшая на нее капля, отпрыгнув, осела на ребятах мелкими алыми брызгами.

Мокренко очнулся первым. Он ударил Фильку по запястью и перевел луч фонаря вниз – на сырой пол.

– С ума сошел? Хочешь его разбудить? – зашипел он.

Хитров не отвечал, все так же завороженно продолжая таращиться в темноту – туда, где стоял гроб. Все его тело было как одеревеневшее. Петьке пришлось хорошо встряхнуть его и даже хлопнуть по щеке, прежде чем Филька очнулся.

– Что со мной было? – спросил он очумело.

– С тебя причитается.

– За что это?

– Ты застыл, как статуя, – пояснил Мокренко. – Если бы не я, ты так и светил бы до полуночи, пока батареи не сели бы или пока Хватало-Растерзало не прикончил бы тебя. А теперь давай прятаться.

Филька направил луч фонаря на часы. Была уже половина двенадцатого. Разбирая завал, они и не заметили, как пролетело время. С каждой минутой Хватало-Растерзало начинал все активнее шевелиться в гробу: просыпался.

Сообразив, что он вот-вот пробудится, подростки заметались по склепу. Где спрятаться, когда вокруг только сырые кирпичные стены?

Наконец Филька разглядел под каменным столом, на котором стоял ящик с упырем, достаточного размера проем. Забившись в него, ребята погасили фонарь и оказались в кромешной темноте. Слышно было, как прямо над их головами шевелится в железном гробу Хватало-Растерзало.

Минутная стрелка с неуклонной жестокостью приближалась к цифре «двенадцать».

Едва пробило полночь, как Хватало-Растерзало сел в ящике. Глаза упыря открылись.

– Странно. Чую я, что тут кто-то есть... Глаза мои! Что вы видите? – прохрипел Хватало-Растерзало.

Огненные угли заворочались в своих орбитах.

– Ничего мы не видим, хозяин.

– А вы, уши, вы что слышите?

Отрубленные уши Хваталы-Растерзалы прыгнули к нему на ладони, прислушались и пропищали:

– Мы ничего не слышим.

– Странно, – пробулькал упырь. – Нос, нос, что ты чуешь?

– Ничего не чую. Я забит землей, – гнусаво ответил нос.

– Нет на вас надежды! Видно, придется самому искать! – Хватало-Растерзало выбрался из ящика и принялся шарить руками по углам.

Филька и Петька Мокренко сидели под ним ни живы ни мертвы от ужаса, вцепившись друг в друга. Обойдя весь склеп, упырь, переваливаясь, вновь направился к гробу.

«Господи!» – подумал Филька. Хватало-Растерзало внезапно остановился, будто его толкнули в грудь. С минуту он стоял без движения, а потом, сжав руками голову, снял ее и стал энергично вытряхивать.

– Болит у меня нынче голова! Видать, засорилась, – сказали его синие губы, когда голова вновь была установлена на прежнее место.

– Секира! Ко мне! – приказал Хватало-Растерзало.

Черная Секира со звоном вылетела из гроба.

– Секира! Теперь твоя очередь! Лети, обыщи весь свет, но заруби этих маленьких негодяев и принеси мне их мясо и их кровь! Если сегодня или завтра я не поем, то навеки сгину! – сказал Хватало-Растерзало.

Покачнувшись, Секира оторвала свой отточенный конец от земли и нерешительно поплыла по воздуху к гробу. Филька с ужасом подумал, что она их учуяла.

– Ты что, снова спать хочешь улечься? – заревел Хватало-Растерзало. – А ну прочь! Не слышала, что я тебе сказал?

Секира зависла на мгновение, словно колеблясь, а потом решительно понеслась к глинистому ходу. Несколько мощных ударов – и она со свистом вырвалась наружу. Она летела стремительно, быстро, неостановимо. Чувствовалось, что ничто в мире – ни шкура, ни восковые люди – не сможет ей помешать.

Хватало-Растерзало неуклюже подошел к железному ящику.

– Перчатка, Перчатка, положи меня обратно! Полежу в гробу, подумаю о том, как сожру после весь свет! Только бы Секира принесла мне двух этих негодяев!

Кожаная Перчатка подхватила упыря и уложила в гроб, а сама улеглась рядом на подушку.

– Почему ты беспокоишься, Перчатка? И ты почему стучишь, Желтый Ботинок? Точно чуете кого-то! Лежите смирно и не мешайте мне! – прикрикнул упырь.

Филька с некоторым облегчением подумал, что без приказа упыря ни Кожаная Перчатка, ни уцелевший Желтый Ботинок ничего не смогут им сделать. Главное теперь – дождаться утра.

Ночь тянулась томительно. Нельзя было даже зажечь фонарик, чтобы посмотреть на часы. Да и сами часы пришлось забросать землей, чтобы уши упыря не услышали их тиканья. Наверху, отделенный от них лишь дном железного ящика, ворочался Хватало-Растерзало.

– Да что же это? Никак улечься не могу! Будто кто мне мешает! – ворчал он.

Филька не знал, сколько прошло времени, когда в воздухе вновь раздался свист. В склеп влетела Секира. Хватало-Растерзало сел в гробу. Его пустые глазницы открылись, и в них зажглись красные угли.

– Ты не нашла их? – удивленно спросил упырь. – Облетела весь город и не нашла?

Секира повернулась в воздухе и указала рукоятью на гроб.

– Раз так, значит, они здесь – у меня под гробом! – заревел Хватало-Растерзало. – Как же я сразу не догадался! Убей их скорее!

Секира с лязгом устремилась к гробу.

– Стой! – передумал Хватало-Растерзало. – Лучше я сам убью их! Перчатка, принеси мне добычу!

Кожаная Перчатка метнулась под гроб и вытащила оттуда дрожавших друзей.

– А-а-а! – завыл Филька, чувствуя, как пальцы, которыми он пытался удержаться, разжимаются и сам он повисает в воздухе, словно ватная кукла. Мокренко, которого перчатка схватила за ногу, визжа, болтался здесь же.

– Вот они, миленькие мои! Вот она – свежая кровь, которая пробудит во мне силы! Дай их сюда, Перчатка! – приказал упырь.

Перчатка размахнулась, чтобы бросить свою добычу в гроб. Но не успела она этого сделать, как в глинистый лаз проник слабый солнечный свет.

Упырь завыл.

– Уже утро! Я опоздал! Но ничего – у меня в запасе есть еще одна ночь! Самая страшная ночь! – прохрипел Хватало-Растерзало и снопом повалился в гроб.

Кожаные пальцы перчатки разжались. Секира бессильно упала на пол рядом с трясущимся Петькой.

Кое-как Мокренко и его приятель поднялись на четвереньки и, подталкивая друг друга, выползли наружу.

Занимался день. На бетонном заводском заборе уже лежали светлые солнечные пятна. Со стороны города, из-за крыш домов вставало солнце. В приреченских домах, неуверенно пробуя голос, кричал молодой петушок.

– У меня все спуталось. Никак не пойму: жив я или нет? – пробормотал Мокренко, проводя испачканной глиной ладонью по лицу.

– А ты есть хочешь? – спросил Филька.

Петька призадумался.

– Хочу вроде.

– Тогда успокойся: ты жив. Мертвецы не едят.

– Это ты думаешь, что не едят. Хватало-Растерзало-то хотел нас сожрать! А он-то мертвец. Вдруг мы теперь тоже мертвецы?

Оставив Петьку сомневаться дальше, Хитров вновь повернул к подземному ходу. Только что ему пришла в голову одна смелая, невероятно смелая мысль.

– Эй, ты куда?

– Хочу кое-что захватить... – ответил ему Филька, исчезая в глинистом лазе.

Прошла минута, другая, а его все не было. Мокренко не на шутку забеспокоился.

– Эй! Ты где? – заорал он, вставая на четвереньки перед лазом.

В лазе что-то блеснуло. Петька вгляделся и посерел. Навстречу ему из глинистого хода медленно ползла Черная Секира.

Глава 8. ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ.

Маленький мальчик гулял по улице и вдруг увидел открытый подвал. В подвал вела длинная черная лестница. Мальчик спустился по лестнице и оказался в черной-пречерной комнате. В комнате стояли тринадцать гробов – первый был огромный, а последний маленький. Неожиданно дверь подвала захлопнулась, и появился черный человек. – Открой первый гроб! – велел он. Мальчик открыл гроб. В гробу лежал огромный скелет. – Теперь открой второй гроб! – сказал черный человек. Мальчик открыл второй гроб. В гробу лежал скелет поменьше. – Теперь открой остальные гробы! Мальчик открыл все остальные гробы. В каждом гробу лежало по скелету. Лишь в самом последнем гробу никого не было. Черный человек оскалился. – Этот гроб для тебя, – сказал он. Черный человек бросился на мальчика, но споткнулся о крышку и сам упал в гроб. Крышка захлопнулась, и все тринадцать гробов провалились в подземную трещину. Классическая страшилка

1.

– Ты чего орешь? Чего в крапиву пузом уползаешь? – удивленно спросил Филька.

Отряхивая колени брюк, он выбрался из лаза. Мокренко обнаружил, что Черная Секира ползла не сама. Ее подталкивал перед собой Филька.

– Зачем ты это притащил? У тебя в голове мозги или что? – закричал Петька.

– Потом поймешь зачем. Только зеркала-то у нас больше нет, и его подсказок тоже нет. Вот и придется теперь самим думать, как выкарабкаться, – сказал Филька.

Мокренко с ужасом вытаращился на него.

– Нет, ты точно чокнутый, – сказал он, и нельзя было понять, чего больше было в его голосе: ужаса или восхищения.

На плече у Фильки лежала Черная Секира. За шнурок он держал Желтый Ботинок, а из нагрудного кармана выглядывали пальцы Кожаной Перчатки.

– Они тебя прикончат. И меня с тобой заодно, – убежденно заявил Мокренко. – Изрубят, искромсают, растопчут и придушат.

Хитров засмеялся.

– Давно бы уже прикончили, если бы смогли. Но днем они безопасны. Вот я и решил их повнимательнее рассмотреть. Может, удастся их как-нибудь испортить. Или нет, не испортить... Понять, почему они служат Хватале-Растерзале, и заставить служить себе.

Перебросив Секиру через забор, ребята перемахнули следом.

– Пошли к реке! Там разберемся, что к чему, – предложил Филька, подбирая Секиру.

– А как же завтрак? – уныло спросил Мокренко.

Хитров успокаивающе похлопал толстяка по животу:

– Еще слишком рано: родители не встали. А если и встали, ты что, хочешь явиться к ним в таком виде? Да мы с ног до головы в глине! Теперь уж давай жди, пока они уйдут на работу, чтобы привести себя в порядок.

Пройдя вдоль длинного забора, а потом еще немного по тропинке, ведущей сквозь кустарник, они оказались на песчаной узкой полоске берега. Слева тянулся длинный железнодорожный мост, по которому громыхал грузовой состав, а справа к самой воде подходили плакучие ивы. Между ивами валялись огромные бетонные блоки: когда-то ими пытались усилить берега, да только так и бросили.

Усевшись на один из таких блоков, приятели стали рассматривать Черную Секиру, Желтый Ботинок и Кожаную Перчатку. При дневном свете все три грозных предмета выглядели вполне заурядно. На Секире при внимательном рассмотрении видны были следы ржавчины, сквозь прорванный указательный палец Кожаной Перчатки выглядывала прокладка, а Желтый Ботинок был со сбитым носком.

2.

Хитров всматривался в каждый шов перчатки; в каждый гвоздик, крепивший Секиру к древку, – и не видел ничего необычного.

– Никак не пойму, в чем тут магия? И это музейное барахло гонялось за нами три ночи подряд? – бурчал Филька.

– Дай взглянуть! – попросил Мокренко, нерешительно протягивая руку.

Покрутив Желтый Ботинок в руках, он отогнул голенище и неожиданно воскликнул:

– А это ты видел? Вот тут?

В том месте, где подкладка старого ботинка была оторвана, выступали три жирных цифры «666», рядом с которыми еще был заметен жуткий иероглиф, похожий на скорпиона.

Филька прищурился.

– А ну-ка, дай сюда Секиру! – велел он.

После недолгих поисков то же самое клеймо – три шестерки в компании скорпиона – обнаружилось и на древке Секиры. Некоторая заминка вышла только с Перчаткой, пока, наконец, Филька не догадался вывернуть ее наизнанку и не взглянул там случайно на небольшой ярлычок.

– Теперь все ясно! Клеймо Хваталы-Растерзалы! Вот почему вещи ему служат! – воскликнул Филька. – А ну-ка, дай сюда что-нибудь острое!

– Перочинный нож сойдет? Только он довольно-таки тупой, – с сомнением протянул Мокренко.

Открыв нож, Хитров принялся соскабливать шестерки и скорпиона. Несколько раз нож странным образом срывался, норовя проткнуть ему руку. Ботинок корежился, Перчатка выворачивалась, Секира угрожающе звенела, но так продолжалось лишь до тех пор, пока не исчезли последние следы грозных знаков.

Когда Филька вновь взглянул на перочинный нож, челюсть у него отвисла. Лезвие было покороблено и имело на себе словно следы кислоты. Отбросив нож, Хитров уставился на ладонь, словно не веря, что она цела. Нет, пострадало только лезвие.

– Получилось? – спросил Мокренко, мрачно разглядывая свой испорченный нож.

– Думаю, да, – сказал Филька.

– Индюк тоже думал, да сдох... Хороший был ножик, – вздохнул Петька и, размахнувшись, швырнул ножик в речку. Нож пошел ко дну, а в том месте, где он упал, по воде расплылось красное пятно.

Вскоре Филька, осмелев, уже натягивал себе на руку Кожаную Перчатку, а Мокренко туго шнуровал Желтый Ботинок.

– Смотри, он мне совсем по ноге! – удивленно воскликнул Петька.

– Ты же его сверху сапога надел.

– Ну и что? Все равно он был огромный, а теперь уменьшился.

– И Перчатка уменьшилась, – подумав, согласился Хитров.

Филька хотел уже встать, как вдруг на плечо ему опустилась чья-то рука.

– Привет, доходяги! Что, не ждали?

Филька обернулся. Улыбка медленно сползла с его лица.

3.

– Зареченцы! – охнул Филька.

Услышав это слово, Мокренко вздрогнул и поднял голову.

Зареченцы, именовавшиеся так по своему Зареченскому промышленному району, были грозой всего города. Точнее, всех городских подростков. Нередко они переправлялись по мосту через реку и устраивали серьезные разборки с чужаками. Никто толком не помнил, когда и из-за чего началась вражда, известно было только, что она стоила обеим сторонам сотен вышибленных зубов и разбитых носов.

Иногда зареченцы нападали все разом, но чаще переходили по мосту небольшими боевыми группами по пять-десять человек. На такую группу и напоролись теперь Филька с Петькой. Зареченцев было восемь человек – старше их на год-полтора. Все плотные, тренированные, с костяными мозолями на кулаках. Поговаривали, будто они набивают их на грушах с кирпичной крошкой.

– Вы попали, парни! Я Михей, слышали обо мне? – сказал крепыш, стоявший впереди всей ухмыляющейся компании.

Михею было лет пятнадцать, но выглядел он на все семнадцать. Нос у него был основательно приплюснут, а на месте переднего зуба красовалась впечатляющая дыра.

Приятели переглянулись. Про Михея они, конечно, слышали. После встреч с ним запросто можно было очутиться на больничной койке с сотрясением мозга.

– Откуда вы такие уроды? Грязные, паршивые? Из города, что ли? – продолжал Михей.

– С кладбища, – сказал Филька.

Крепыш на мгновение опешил, а потом ухмыльнулся во весь рот.

– Вот и хорошо, что с кладбища. Скоро на него и отправишься, бомжонок!

– Я не бомжонок!

– Не бомжонок? А кто же ты такой? Ха-ха!

Зареченцы захохотали. Филька быстро взглянул вдоль берега. Убегать бесполезно. Они отрезаны со всех сторон. Прыгать можно только в реку, но вода ледяная.

– Вот и я говорю, что тебе кранты! – угадал его мысли Михей, фамильярно хлопая Хитрова по плечу. – И тебе, кстати, жирный, кранты, так что ты сильно не пяться.

Окружив Хитрова и Мокренко, зареченцы стали толкать их, постепенно раззадоривая себя и входя во вкус.

– Эй, отвалите! Я ведь могу и сдачи дать! – крикнул вдруг Филька, сам удивляясь, что заставляет его храбриться.

– В самом деле? – обрадовался Михей. – А ну, все разойдись! Пускай этот шкет меня двинет! А потом я его! Один на один так один на один!

Зареченцы мгновенно образовали круг. Им это было, видно, не впервой.

Михей – коренастый, ухмыляющийся, опытный в уличных драках, – насмешливо раскачиваясь из стороны в сторону, стоял прямо напротив Хитрова, который был ниже его на полторы головы.

– Ну что, бомжонок? Будешь ты меня бить?

«И кто меня за язык дергал?» – с тоской подумал Филька.

Неожиданно его рука в Кожаной Перчатке, вопреки его воле, метнулась вперед и ударила Михея в грудь. В следующий миг главарь зареченцев оторвался от земли и, сшибив, как кегли, еще двоих своих, кубарем покатился по песку. Заглатывая ртом воздух, он стоял на четвереньках, тряс головой и очумело смотрел на Фильку.

Хитров же в этот момент с неменьшим удивлением смотрел на свою Перчатку. Дело в том, что она дралась сама, бесцеремонно дергая из стороны в сторону своего хозяина.

– Гаси его! А потом ногами, ногами! – пискнул Михей.

На Хитрова со спины бросились еще два зареченца. Рука с перчаткой поймала направленный в челюсть Фильке кулак, и в следующий миг, описав в воздухе дугу, нападавший уже плескался в нескольких метрах от берега. Другой зареченец повис было у Фильки на шее, но, увидев, что стало с его приятелем, бросился наутек.

В тот же миг Желтый Ботинок на ноге у Петьки также принял деятельное участие в схватке. Могучий пинок подбросил коренастого парня, кинувшегося было на Мокренко. Парень отлетел, точно направленный в ворота мяч, и опрокинул поднявшегося было Михея.

Петька, не ожидавший от Ботинка подобной воинственности, на миг повис в воздухе, закричал и, потеряв равновесие, шлепнулся на землю.

Но это уже не могло испортить общего впечатления.

– Делаем ноги! – крикнул Михей и бросился на четвереньках к мосту. Метров через десять он вскочил и кинулся уже бегом. Похоже, он вспомнил, что настоящий предводитель везде должен быть первым. В том числе и в отступлении.

За Михеем, испуганно оглядываясь, неслись и остальные. Упавший в воду зареченец кое-как выбрался на берег и, прихрамывая, побежал за своими.

Хитров проводил их задумчивым взглядом. Потом протянул руку и помог Мокренко подняться.

– Нет, ты видел, как мы их отделали? Теперь Хватале-Растерзале придется поберечься! – сказал он.

– Угу! – согласился Мокренко. – Только я уж сниму этот Ботинок. А то мне не нравится, когда у меня нога сама собой дергается.

4.

Этим вечером все обстоятельства складывались не в их пользу. Родители, сдержав свое обещание, наотрез отказались выпускать их из дома, поэтому приятелям пришлось разделиться и даже сделать вид, что они легли спать. Они лежали и томительно считали оставшиеся до полуночи минуты, не зная даже, встретятся ли когда-нибудь опять.

В одиннадцать часов вечера из кладовки рядом с Филькиной комнатой раздался хриплый голос. Хитров, лежавший в кровати одетым, шмыгнул в кладовку и с ужасом воззрился на старый бабушкин приемник, который не работал уже лет десять.

Едва Филька появился в кладовке, приемник вновь заговорил:

– Берегись! Скоро начнется самая страшная ночь! Ночь смерти, когда Хватало-Растерзало получит самую страшную свою силу. Возьми с собой Перчатку, Ботинок и Секиру и иди на обрыв около моста. Встань возле ограды кладбища и жди!

Филька захватил с собой приемник и, покосившись на родительскую комнату, откуда еще доносились тихие голоса, выскользнул на балкон. Пожарная лестница холодила пальцы. Секиру и Перчатку он заблаговременно сбросил вниз, и они, пролетев несколько этажей, упали на заиндевевший газон. Сложнее всего было спускать приемник, который Филька тоже захватил с собой.

Перед самым выходом Хитров успел тихонько позвонить Петьке и после одного звонка повесить трубку – это был условный сигнал: «Я жду тебя у кладбищенского дома».

Встретившись, друзья вскоре нашли указанное место. Они бывали здесь и прежде – это был небольшой, свободный от кустарника пятачок земли недалеко от кладбищенской ограды. Один его край представлял собой обрыв. Внизу видны были ярко освещенные луной развалины кладбищенского дома. Кладбище было и внизу, и вверху. Надгробия печально серебрились в лунном свете.

Ближе к полуночи Кожаная Перчатка, Черная Секира и Желтый Ботинок зашевелились. Ботинок стал притоптывать, Черная Секира звенеть, а пальцы на Перчатке зашевелились, как змеи.

– Ты видишь? А ну как они сейчас на нас!.. – пробормотал Мокренко. Голос у него дрожал.

– Тшш!

Неожиданно Кожаная Перчатка медленно поднялась в воздух и поплыла по воздуху к горлу Фильки. Мальчик, не шевелясь, смотрел на нее. «Все, конец! Она меня задушит!» – подумал он, чувствуя, как кожаные пальцы скользят по его горлу. Но – боли не было, не было и удушья. Перчатка разжала пальцы и перебралась к Фильке на плечо.

Хитров стоял, обливаясь холодным потом, и боялся даже голову повернуть к Перчатке.

Следующей ожила Секира. Внезапно она взметнулась, свистнул рассекаемый воздух, и лезвие пронеслось всего в нескольких сантиметрах над головой Петьки Мокренко. Петька даже не пискнул, а только побледнел и медленно осел на землю. На щеку к нему что-то упало. Он машинально провел рукой и увидел, что это была разрубленная муха.

– Ты жив? – спросил Филька, все еще не привыкший к сидевшей у него на плече Перчатке.

– Жив.

– Что, Секира промахнулась?

– Нет, не промахнулась. Она просто убила муху, – одеревенелым голосом сказал Мокренко.

Желтый Ботинок ожил последним. Оставляя в земле глубокие следы, он в два прыжка приблизился к ребятам и как ни в чем не бывало замер на траве, чуть подрагивая шнурками, напоминающими плетеные удавки.

«Вот сейчас-то все и начнется!» – поежился Мокренко. Он огляделся, прикидывая, нельзя ли улизнуть, но Черная Секира, Желтый Ботинок и Кожаная Перчатка преградили ему путь.

– А я что? Я никуда и не собирался! – пожал плечами Мокренко.

5.

Так, в томительном ожидании, прошло около часа. Огромная полная луна выкатилась на середину неба и замерла неподвижно, похожая на лишенный зрачка глаз злобного великана. Во всяком случае, так показалось Фильке.

Неожиданно старый бабушкин приемник вновь ожил.

– Хватало-Растерзало садится в гробу. Он ищет Секиру, Ботинок и Перчатку, но не находит их. Хватало-Растерзало встает из ящика, отстегивает себе руки и говорит им: «Руки, расширяйте ход! Выкапывайте меня! Сегодня моя ночь!» Руки упыря разрывают ход, – злорадно проскрипел он.

Филька подошел к краю обрыва и посмотрел на залитые луной развалины кладбищенского дома. Где-то там, в подвале, сидел теперь упырь, дожидаясь, когда руки выкопают его наружу.

Еще полчаса тишины, и голос в приемнике вновь заскрипел:

– Руки Хваталы-Растерзалы прорыли ход. Упырь снимает нос, очищает его от земли и говорит ему: «Нос, втягивай воздух, ищи их!» Нос чует вас и показывает путь! Хватало-Растерзало идет сюда. Его босые ступни продавливают землю, и под ней стонут мертвецы.

Филька неожиданно увидел, как внизу, справа от кладбищенской ограды, появилось небольшое пятнышко. С каждой минутой оно увеличивалось – и вот уже можно разглядеть длинную шаткую фигуру, не отбрасывающую тени. Высохшие ноги несут ее вперед, все ближе, ближе, ближе...

– Хватало-Растерзало скоро будет здесь и сожрет ваше мясо, и выпьет вашу кровь, – встряло радио.

– Это я уже слышал, помолчи, – огрызнулся на него Филька.

– Ах так! Ну вам же хуже! Хотело дать совет, а теперь не дам! – обиделось радио.

Вскоре Хватало-Растерзало уже стоял внизу обрыва и, задрав голову, смотрел на ребят. Глаза его горели, как угли. С огромным усилием Филька заслонился рукой, стряхивая наваждение, а потом оттащил совсем уже застывшего Мокренко.

Хватало-Растерзало расхохотался.

– Вам конец! Я в сотни раз сильнее, чем Перчатка, Ботинок и Секира! – сипло воскликнул он и быстро полез на обрыв, царапая землю когтями и впиваясь челюстями в корни и траву.

Оказавшись на краю обрыва, он протянул к Петьке свои заскорузлые руки. На каждой ладони у него было по уху, а внутри каждого уха зубы.

– А-а-а! – завопил Мокренко, закрывая глаза.

– Ботинок! Зови Ботинок! – закричал Филька, знавший, что Ботинок подчиняется только Петьке.

– Б-ботинок! – в последний миг воскликнул Мокренко.

Желтый Ботинок взвился и толкнул Хваталу-Растерзалу в грудь. Взмахнув руками, упырь попытался сохранить равновесие, но сорвался с обрыва и упал вниз на камни. Ребята надеялись, что он разбился, но – ничего подобного. Упырь сел, как тряпичная кукла, поправил сбившуюся голову, а потом поднялся и вновь полез на обрыв.

Желтый Ботинок снова метнулся в бой, но Хватало-Растерзало плюнул кислотой. Кислота попала в Ботинок. Мгновение – и от него остался только шнурок. Он попытался обвить страшилище за ногу, но упырь проглотил его.

– Желтого Ботинка больше нет! Я же говорил, никто вам не поможет! – прохрипел он и стал карабкаться наверх по лунному лучу. Несколько секунд – и пальцы его вцепились в корень. Руки, втягиваясь, стали поднимать Хваталу-Растерзалу наверх.

– Секира! – крикнул Филька. – Секира!

На возникшей над краем обрыва физиономии упыря появилась кривая презрительная ухмылка. Но в тот же миг в ночном воздухе что-то ослепительно сверкнуло. Черная Секира бросилась на Хваталу-Растерзалу и одним длинным движением отсекла ему голову. Обезглавленный упырь вновь сорвался вниз.

– Как ты думаешь, он мертв? Мы его победили? – спросил с дрожью в голосе Петька, глядя на неподвижную длинную фигуру упыря.

– Похоже на то, – сказал Хитров.

Но не успели обрадоваться, как отрубленная голова упыря пришла в движение и, щелкая челюстями, стала быстро взбираться на обрыв. Дважды она скатывалась, но вновь устремлялась вверх, хватаясь челюстями за корни.

– Он жив! Бежим! – заорал Филька, отскакивая от края и бросаясь к Мокренко.

Ребята торопливо озирались в поисках укрытия. Но обрыв был расположен крайне неудачно. За их спинами тесными рядами громоздились надгробия с оградками, а левее начиналась тропинка, спускавшаяся к реке, к железнодорожному мосту.

Едва они успели скользнуть за ближайшее надгробие, как на обрыв вкатилась выпачканная в глине голова Хваталы– Растерзалы.

Осмотревшись, голова покатилась к мраморному надгробию и размолотила его беззубыми челюстями. Потом она прогрызла еще одно надгробие и еще одно. Ребята едва успевали скрываться от упыря, отлично осознавая, что вскоре им уже негде будет прятаться.

– Вам конец! – прохрипела голова Хваталы-Растерзалы.

– Перчатка! Перчатка! – не выдержав, закричал Филька.

Сжавшись в кулак, Перчатка ударила по голове Хваталы-Растерзалы и расплющила ее. Из глаз головы вылетели две огненные осы с красными жалами. Осы помчались одна к Фильке, другая – к Петьке. Но Кожаная Перчатка поймала ос и раздавила. Раздавленные осы полыхнули синим пламенем и сожгли Кожаную Перчатку.

– Больше нет Кожаной Перчатки! – прогремел голос из приемника.

Но опять это был не конец. Не успели Филька с Петькой перевести дух, как туловище Хваталы-Растерзалы распалось, и его кости сложились в десять маленьких скелетов, каждый ростом чуть ниже колена. Скелеты стали окружать ребят. Черная Секира рубила их, но ничего не могла им сделать. Скелеты охотно рассыпались на кости, а потом вновь собирались. В костяных ртах у каждого из них, как две встречные электропилы, скользили зубы.

– Скоро вы умрете, а ваша кровь оживит меня! – в один голос сказали скелеты.

Налетев на что-то спиной, Филька, не отрывая глаз от скелетов, быстро стал карабкаться, цепляясь за каменные выступы. Он представления не имел, куда он лезет, да в данный момент это было и неважно. На высоте примерно полутора метров от земли ему попалась каменная перекладина. Обвив ее ногами, Хитров свесился вниз и, схватив за ворот заметавшегося Петьку, помог ему вскарабкаться следом.

Вцепившись в холодный мрамор, они смотрели вниз, где гремели костями скелеты. Филька был почти уверен, что они встанут друг другу на плечи и дотянутся до них.

Внизу тем временем происходило необъяснимое. Скелеты бестолково шарили руками в воздухе и крутились на месте, словно не замечая их.

– Где они? Куда подевалось мое мясо и моя кровь? – скрежетали скелеты голосом Хваталы-Растерзалы.

– Чего это они? Очки им, что ли, надо прописывать? – удивленно прошептал Петька.

– Тише! – зашипел на него Хитров.

Взглянув на то, что обнимали его руки, он, к радости своей, обнаружил, что они с Петькой сидят верхом на двух мраморных перекладинах огромного каменного креста.

Так вот почему Хватало не мог их видеть! Их защищал крест!

Несколько часов скелеты, разделившись, безрезультатно бродили по кладбищу, скрежеща страшными голосами и произнося проклятия. Потом скелеты опять собрались вместе, рассыпались на кости и вновь сложились в Хваталу-Растерзалу.

Голова, загадочным образом восстановившаяся, ловко вспрыгнула на плечи. Черная Секира попыталась было снести ее, но Хватало-Растерзало прошептал что-то, и Секира разлетелась на сто маленьких кусков.

– Черная Секира уничтожена! – сказал страшный голос из приемника. – Теперь нет уже ни Перчатки, ни Ботинка, ни Секиры. Но вы не волнуйтесь, детишки, я никому не скажу, что вы на большом мраморном кресте, который стоит посередине кладбища.

– Так вот они где! Хорошо, что ты сказал: за это я сожру тебя! – расхохотался Хватало-Растерзало.

Он проглотил приемник и, прикрывая руками глаза, направился к кресту. Прикоснуться к нему упырь не мог и потому стал его подкапывать. Крест начал опасно крениться.

Фильке и Петьке стало ясно, что еще несколько секунд – и обрушившийся крест придавит их, а сами они попадут в лапы к упырю.

– Беги за мной! – крикнул Хитров и, волоча за собой Мокренко, метнулся к краю обрыва, к тропинке. Тропинка сбегала вниз крутыми зигзагами, и спускались по ней обычно медленно, теперь же приходилось нестись сломя голову. Они падали, катились вниз сквозь кустарник, вскакивали и вновь бежали, не ощущая ни ссадин, ни боли от ушибов.

Упырь огромными прыжками несся за ними, настигая. Его голова катилась отдельно, чуть опережая туловище. С обрыва упырь и его жертвы сбежали почти одновременно. Здесь Филька круто забрал влево. Впереди замелькали ветхие заборы приреченских огородов.

– Я больше не могу! У меня в боку колет! – жалобно крикнул Петька.

Взмокший толстяк двигался еле-еле, держась за бок.

Видя, что Петька и правда уже не бежит, а тащится, Хитров свернул к заборам. Дальше они бежали уже огородами, спотыкаясь на вскопанной земле. В голове все мешалось, в глазах прыгало. Филька не помнил уже ни о Петьке, жалобно пыхтящем рядом, ни о настигающем упыре, помнил лишь, что надо бежать, а куда бежать, неведомо. Он падал, вскакивал и снова бежал.

Перемахивая через один из заборов, с прыгающим сердцем, с почти сорванным дыханием, он вдруг отметил, что небо понемногу сереет – близился рассвет. Но это уже не спасало – их силы были на исходе, а неутомимый упырь, настигая, смрадно дышал им в спину.

Впереди, в углу огорода, внезапно возникла ветхая сараюшка. Мокренко, не успевший завернуть, плечом пробил ее дощатую, на одной петле висевшую дверь и упал животом в куриный помет и белые перья.

Филька, чтобы не бросать его, вскочил следом. Видимо, сараюшка служила курятником. Вокруг на насестах бестолково метались и хлопали крыльями просыпающиеся куры.

– Вставай, осел! Чего разлегся! Бежим! – заорал Филька на Мокренко.

– Я не могу, – прохрипел тот, пытаясь подняться. – Не могу! Беги без меня!

Снаружи послышался скрежет костей. Черная широкая тень загородила высаженную дверь сарая.

– Ну вот и все! Стоило ли тратить так много сил? Ваше мясо и ваша кровь – мои! Готовьтесь к смерти! – негромко сказал Хватало-Растерзало.

Упырь неторопливо шагнул в курятник. Шаг за шагом он оттеснял Фильку с Петькой в глубь сарая, пока они не оказались прижатыми к самому дальнему насесту.

Упырь распахнул рот, огромный, как жерло мусоропровода. Из пасти его дохнуло могильной сыростью. Но прежде, чем пасть захлопнулась, Филька случайно нашарил на насесте что-то негодующе квохчущее и машинально швырнул это в пасть упырю.

– Ку-карр-реку! – голосисто разнеслось по всему курятнику.

Оказавшись в пасти упыря, петух – а это был петух – с перепугу громко закричал. Лицо Хваталы-Растерзалы исказилось ужасом. Он попытался зажать уши, но предрассветный крик петуха проникал и туда, возвещая новый день.

Упырь страшно взревел от боли. По лицу и по всему его туловищу прошли трещины. А петух, взлетев упырю на голову, все кричал и кричал, победно хлопая крыльями и красуясь перед курами.

– Ненавижу... ненавижу... Не хочу в ад! – застонал Хватало-Растерзало, сморщиваясь с каждым мгновением.

Его руки метнулись к Филькиному горлу, но, не дотянувшись до него, рассыпались прахом. Еще секунда – и там, где стоял монстр, была лишь гора серого пепла. На ее вершине примостился приемник, целый и невредимый.

– Пошли отсюда! – устало сказал Хитров. Теперь после всего ему хотелось только одного – спать.

– Погоди, дай отдохнуть... Ты знал про петуха? Ведь если бы не петух, то мы бы...

Филька замотал головой.

– Что ни говори, а мы с тобой здорово с ним разобрались! – продолжал Мокренко. – Просто классно разобрались! Если бы он снова сунулся, то мы бы и снова!.. Эй, ты чего толкаешься?

– Смотри, не сглазь! А то еще накаркаешь! – предупредил его Филька.

Осторожно, стараясь не наступить, они перешагнули через кучу пепла и вышли из сарая. Горизонт с каждой минутой светлел. Вот уже и заалел дальний лес за рекой.

«Все! Растерзалы больше нет! Теперь все будет совсем по-другому... Эх, перекусить бы!» – размечтался Петька.

Они не отошли еще далеко, когда из старого бабушкиного приемника загремел голос:

– Хваталу-Растерзалу вы победили! Но это еще не конец! Берегитесь!