Бессмертный.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЧУЖАЯ ИГРА.

ГЛАВА 1.

Демид бежал по обочине и облачка бурой пыли вылетали из-под его ног. Дорога поднималась в гору и грузовики нещадно газовали, обдавая его сизой гарью. Смесью дыма и угарного газа, выхлопами низкосортной солярки.

"Хээй-се! Хээй-се!" Вдох-выдох, вдох-выдох.

Это называется утренняя пробежка. Полный букет всяких гадостей.

Демид не думал об этом. Он знал, что всего два километра нужно пробежать ему по вонючей дороге. Пробежать, чтобы свернуть с шоссе в поле. А дальше – мягкая, дружественная тропинка среди юной пшеницы. Речка вдали вытянулась прохладной зеленой лентой...

Демид шарахнулся в сторону и едва не полетел на землю. Астматический звук мотора рявкнул у самого уха. Грязно-белый жигуленок пролетел в десяти сантиметрах от Демида, бампер мотался из стороны в сторону, чудом удерживаясь на ободранной заднице машины.

"Урод! – Дема сплюнул под ноги. – Чтоб ты заглох!".

Жигуль обиженно чихнул, дернулся и встал на обочине.

Солнышко начинало припекать все сильнее.

"Хээй-се! Хээй-се!" Дема пошлепал дальше – мимо злополучной машины. "Fuck you!"* [Мать твою! (англ.)], – крикнул-выдохнул. По-русски матюкаться неинтересно. Вот по-английски – это пожалуйста.

И вдруг в спину: "Excuse me!"* [Извините! (англ.)] Тонкий такой голосочек. Жалобный.

Дема резко затормозил и оглянулся. Машина сиротливо стояла на обочине. "Пятерка" с подбитым правым глазом, безутешная и неухоженная. Из окна машины высовывалась юная белобрысая голова.

"Хлопчик. Осваивает папину машину втайне от предка. Сейчас станет просить помощи. Дяденька, толкните машинку. Папка ругаться будет. Будет, сыночек, обязательно будет! Сейчас фингал под глазом тебе нарисую, чтоб не пугал мирных спортсменов...".

Демид пошел к машине. Не спеша, пытаясь придать себе строгий вид. Злости почему-то не было.

За рулем сидела девчонка.

Симпатичная девчонка, между прочим. Очень симпатичная, хотя и изрядно перепуганная.

– Глохнем потихонечку? – Демид наклонился к окну.

– Неlр me, please. I don't speak Russian*. [Помогите мне, пожалуйста. Я не говорю по-русски. (англ.)].

Демид хмыкнул.

"Помоги ей... Хорош из меня помощничек! Гол, как папуас! – Из одежды на Деме присутствовали только красные спортивные трусы с надписью "Крылья Советов". – Иностранка, стало быть. На задрипанном Жигуле. Так-так... Притворяется? Или в самом деле? Не станет наш человек в такой ситуации просить помощи по-английски. Не поймут. Могут и морду набить. В лучшем случае. А в худшем... Да... – Демид вытер рукой пот со лба. Он лихорадочно вспоминал хоть какую-нибудь фразу на английском. – Что там говорить-то нужно в таких случаях? Мир вашему дому? Как поживает ваша мамочка?".

– Do you speak English?* [Вы говорите по-английски? (англ.)].

– Ye! I really don't know what to do. This damned car... I hate this! It stalls all the time! Something is wrong with the ignition. How can I get in touch with the service station?* [Да! Просто не знаю: что делать. Эта проклятая машина... Ненавижу ее! Она все время глохнет. Что-то случилось с зажиганием. Со станцией автосервиса можно как-нибудь связаться? (англ.)].

"Затараторила! Сервис стэйшен ей нужен. Как занесло тебя в эту глубинку, дорогуша? Между прочим, встретив на шоссе местного голого аборигена, прежде всего нужно ему представиться. Таков наш обычай. Мы без церемониев не могем".

– Excuse me, madam. Let me introduce my modest person. Demid, the best runner and the worst mechanic in this village.* [Извините, мадам. Разрешите представить свою скромную персону. Демид, лучший бегун и худший механик в этой деревне (англ.)].

– Oh, I'm sorry! I am Jane. Sorry, but I'm very afraid. I'm a bad driver, but I can pay you. I am an American...* [Ой, простите! Я – Джейн. Извините, я очень испугалась. Я плохой водитель, но могу вам заплатить. Я американка... (англ.)].

"Бр-р-р. Мозги-то ведь не железные". Демид уже начал забывать английский, и быстрая речь этой девушки сливалась для него в непрерывное "хаумачтаймвиллзэрипэатэйк".

– Don't hurry, Jane. I must confess that my English is wery bad, and I hardly understand your quick speech. So let me try to fix your car.* [Не спеши, Джейн. Должен признаться, что английский мой – очень плохой, и я с трудом понимаю твою быструю речь. Позволь мне попробовать починить твою машину (англ.)].

Порозовела, улыбнулась в первый раз. "Пора бы, американцы должны улыбаться все время, показывать свои белые зубы, а иначе сразу становятся похожими на нас, русских – мрачных и вечно страдающих от похмелья".

Девчонка подвинулась на правое кресло. Демид плюхнулся за руль. Поерзал на сиденье. Пощелкал по приборной панели. Провел пальцем по пыльному стеклу спидометра.

"Еле живая машинка-то! А ведь не старая! Года ей еще не будет. Убили тебя, жигуль ты мой ненаглядный, безо всякой жалости. Без скидки на российские дороги. Угробили проклятые иностранцы. Ну правильно, чего жалеть! Небось, денег куры не клюют". Он попытался понять, о чем думает американка, но вникнуть в ее беспорядочные мысли оказалось для него задачей непосильной. Думала она не на русском языке. Дема никогда еще не лазил в мысли иностранцев.

Демид повернул ключ. Загорелась лампа зажигания, но мотор сохранял угрюмое молчание. Минуту Дема остервенело щелкал ключом, пытаясь вызвать хоть каплю жизни в механическом трупе.

"Стартер, проклятый стартер. – Он представил себе обугленные щетки, подгоревший коллектор – все в саже и маслянистом дерьме. – Безнадега. Надо лезть под капот".

– I think the starter is faulty. Do you have the starting handle? Wrenchs? Tools?* [По-моему, стартер барахлит. У тебя есть ручка для завода машины? Ключи? Инструменты? (англ.)].

– I'm afraid not. I left them at home.* [Боюсь, что нет. Я оставила их дома. (англ.)].

– Ну и дура! -сказал Демид. Громко и зло.

Он вынул бесполезный ключ из гнезда и попытался вспомнить нечто важное. Ага. Машина встала, когда он пожелал ей заглохнуть. Было ли это случайностью? Демид знал, что иногда может контролировать действия людей, мысленно заставляя их выполнять свои приказы. Он не был в восторге от такой своей ненормальной способности, но факт оставался фактом. Иногда он понимал, о чем думают люди, окружающие его – нет, он не читал мысли, он просто вдруг начинал ощущать, что творится в чужой голове. Но приказать машине? Такое ему и в голову не приходило. Наверное, проще было попытаться завести машину с толчка, или, на худой конец, прицепить жигуленок к какому-нибудь грузовику – до города было не так уж и далеко. Но Демид сидел и молчал. Он пытался вспомнить свои ощущения, когда он заставил машину заглохнуть.

"Нет, ничего не помню. Ничего... Э-эй, стартер, ты слышишь меня? Заводись! Крутись, подлец! Вращайся".

Демид стиснул зубы, напрягся, мысленно пытаясь провернуть стартер. Боль отозвалась резким толчком в затылке. Никакой реакции. Двигатель молчал.

Дема закрыл глаза и улыбнулся, кулаки его разжались. Он вдруг перестал воспринимать машину как механическое существо, сборище соединенных между собой шестеренок, шлангов и болтов. В глубине сознания он уловил нечто похожее на душу этой жестянки на колесах. Жигуль чувствовал себя сейчас, как пятилетний ребенок, который обиделся на маму, отшлепавшую его за разорванные штаны.

– Ну, что ты, малыш, не обижайся, – сказал Демид. – Прости свою глупую хозяйку. Она ведь такой же ребенок, как ты. – Дема погладил руль – пластмассовая поверхность его была теплой и гладкой.

Стартер заработал. Звонко и спокойно. В голосе его слышалось: "Я самый исправный стартер на свете, похвалите меня, пожалуйста!". Демид нажал на педаль газа, мотор чихнул и уверенно набрал обороты. Дема открыл глаза – американка вытаращилась на него с изумлением и испугом. Удивляться было чему – Демид забыл вставить ключ зажигания в гнездо. Двигатель работал и без этого.

– Ничего, ничего, спокойно, – пробормотал Демид и вернул ключ на место.

Маленькая теплая рука опустилась на его колено.

– Оh, how did you cope?* [О, как у вас это получается?(англ.)]– Девочка смотрела на него, как на волшебника.

– Very simple. That's a kind of magic.* [Очень просто. Что-то вроде волшебства (англ.) – Фраза из кинофильма "Горец".].

– Sorry, I was too much trouble for your. Thank you for all you've done for me. I don't know what to do for you. Maybe...* [Извините, я доставила вам столько хлопот. Спасибо за все, что вы для меня сделали. Даже не знаю, как вас вас отблагодарить. Может быть... (англ.)].

– Слушай, говори по-русски, а? Это будет самым большим подарком. Понимайт?

– Нье понимаю, – неожиданно сказала девушка. – Плохо знаю русски. Извиньите. Sorry.

"Ах ты глупышка! – Дема растрогался. – Надо же, русского языка не знает!".

– Jane, you must go. You are wonderful girl, but I think this place is not suitable for communication. Go and good luck!* [Джейн, тебе надо ехать. Ты замечательная девушка, но мне кажется, что это место не очень-то подходит для разговора. Поезжай и всего хорошего!(англ.)].

– Thank you very much, Demid! Where can I meet you? I'd like to present you something for a keepsake.* [Спасибо вам огромное, Демид! Как вас найти? Я бы хотела подарить вам кое-что на память.(англ.)].

– Here is my telephone number, – улыбнулся Дема и написал ручкой номер на ладошке девушки. – Well, don't hate your car. I think, this is very miserable creature! Good bye!* [Вот мой телефон. Да, зря ты ненавидишь свою машину. Мне кажется, это очень несчастное создание! Пока! (англ.)].

Он вылез из машины и побежал дальше. Не оглядываясь.

* * *

"Зря я так быстро смотался. Пригласил бы эту американку на дачу. Чайку бы погоняли. На англицком поговорили. Может быть, я бы ей и понравился?".

Если бы бедный Дема знал, какие последствия в его жизни будет иметь эта встреча, он бы сменил внешность, ушел в глубокое подполье и год не высовывал носа. Но он бежал, блаженно щурясь от солнца и вспоминал забавную белобрысую девчонку.

ГЛАВА 2.

– Подъем! – громко скомандовал Демид.

Было уже одиннадцать часов утра, а он все еще сидел на диване, положив ноги на табуретку, и никак не мог заставить себя вымыть посуду после завтрака. Честно говоря, тарелки были не мыты также и с ужина. Посуда уныло кисла, сгрудившись жирными фаянсовыми блинами в раковине и на кухонном подоконнике. Это был своеобразный запой, хотя не водка, а лень и слабовольность правили бал в маленькой квартирке Демида.

Так начинался каждый отпуск Демы, если он только не уезжал немедленно из дома. Обычно жизнь его была расписана по минутам и он не позволял себе расслабиться. Вечный цейтнот – вот что было уделом Демы. И мечты его носили некий отвлеченно-утопический характер: "Господи, дожить бы до отпуска! Клянусь, я не буду более думать о работе, я сделаю все то, что задолжал своим друзьям и себе самому". И список неотложных дел давно уже был составлен, и на первом месте, конечно, стояли дела самые приятные и милые сердцу, и ничто не препятствовало наконец предаться долгожданному действу.

(С чего начать? Открыть учебник китайского языка и вглядываться в хитрые закорючки до белых пятен в глазах? Позвонить Лариске – сказать, что виноват и приглашаю ее на ужин при свечах? Чертыхаясь готовить курицу, мыть пол, целовать ручку, пить сухое вино и чувствовать что все это не то, не то, не то... Повесить полку в ванной? Долбить дурацкую стенку дрелью, ввинчивать шурупы, хряснуть кривую полку молотком чтоб она разлетелась на тысячу кривых осколков...).

Увы, увы, увы... Все эти дела не требовали принуждения. Они были лекарством для души и нуждались во вдохновении. А вдохновение не приходило... Демид третий день лежал кверху пузом на диване и читал какую-то кретинскую фантастику, от которой выворачивало кишки.

Дема медленно, как во сне, поднял правую ногу и поставил ее на пол. Нога не выражала особого желания идти куда-то. Она глядела на хозяина с немым укором: "Послушай, мужик, оставь меня в покое. Если я к тебе приделана, это еще не значит, что ты можешь заставлять меня делать все, что тебе заблагорассудится. Положи меня обратно. Считай, что меня вообще нет. Я тоже в отпуске".

– Ну-ну, не балуй, – лениво сказал Демид.

Господи, да что же это такое! Неужели никто о нем так и не вспомнит? Небось, когда он занят так, что дым из ушей валит, всякие там друзья просто покою не дают, всем почему-то до зарезу нужен Демочка, и немедленно! А теперь, когда он сражен острым приступом хандры и лени, когда у него нет сил доползти до телефона, ни одна собака не позвонит. Лежи и помирай тут с голоду.

Телефон зазвонил.

– Да перестань ты звонить, гад! Подушкой, что ли, в тебя запустить? Звонют и звонют, не дают человеку отдохнуть... Сейчас в гости напросятся, уборку делать придется...

Так бормотал Демид Петрович Коробов, вялой трусцой продвигаясь к телефону. Он был страшно рад, что кто-то вспомнил о нем. Без внешнего импульса выйти из своего каталептического безделья он был не в состоянии.

– Будьте добры, позовите пожалуйста к телефону господина Коробова, если вас не затруднит, – сказал в трубке незнакомый мужской баритон, слишком твердый для такого излишнего количества вежливости. Акцент выдавал иностранца.

"Хорошая школа, – подумал Демид. – Не то что мои други: "А? Дик, ты что ль? Чо?" Здороваться его научили".

– Да, это я.

– Доброе утро, господин Коробов. Разрешите представить себя: Энтони Рэйнхарт, сотрудник предприятия "Эджоу Вуд". Я беспокою вас по конфиденциальной просьбе господина Ника Эджоу, исполнительного директора компании. Вы были так добры оказать услугу его дочери Джейн три дня назад...

– Я понял, о чем речь, господин Энтони (фамилию Демид сразу же забыл). Это вы о девушке такой симпатичной, которая катается по России без комплекта гаечных ключей? Что же вы ее так отпускаете? Это не игрушки. У нас так нельзя. Передайте господину... папе (Дема уже забыл его и имя и фамилию), чтобы купил ей инструменты, шофера и двух телохранителей. Да и машину ей дайте получше. Это же не машина, это гроб с музыкой! Она на ходу разваливается! Пардон...

– Видите ли, в чем дело, господин Коробов. Джейн Эджоу не представляет в России бизнес своего отца, а занимается исследованиями, занимающими ее собственный интерес. В связи с этим возникают определенные трудности в э-э... контролировании процесса ее перемещения.

"Дело понятное, – подумал Демид. – Попробуй, уследи за такой симпампулькой. Да еще и богатой, оказывается".

– Господин Коробов, – продолжал меж тем голос в трубке. – Мистер Эджоу приносит свои глубочайшие благодарности и хотел бы встретиться с вами в приватной беседе для обсуждения некоторых бизнесовых предложений.

– Хорошо, я согласен.

– Если вас не затруднит, встреча состоится сегодня в шесть часов вечера в ресторане "Торос". Прислать за вами автомобиль?

– Нет, нет, спасибо! Доберусь сам.

Демида передернуло. Не любил он ездить в чужих машинах! Хотя у него не было повода подозревать, что на его драгоценную личность может быть совершено покушение, подсознательная настороженность уже руководила его поступками.

"Когда это было в последний раз? Зимой. Да, зимой".

Полгода назад, в декабре, Демид в очередной раз влип в неприятную историю. Позвонил ему старый знакомый. "Дик, двести баксов поиметь не желаешь? Вечерком в ресторан со мной прокатиться. Для моральной поддержки. Братан, ты не волнуйсь, дело там на две минуты. С ребятками перебазарим, "бабки" возьмем и едем домой обмывать. Разборок не будет, даю слово. Просто человек надежный нужен. Такой, как ты, Дем...".

Знал Демид, почему его приглашают. Демид был удачливым – об его везении ходили легенды. Он умудрялся выходить с пустяковыми царапинами из самых жутких переделок. Говорили о том, что заговоренный он, мол, от ножа и даже от пули. Дема только усмехался, когда слышал про себя такие байки. Сам он хорошо знал причину своей везучести.

Дело было грязным, как большая куча навоза. Это было ясно – в другие дела Демида почему-то не звали. Согласился. Конечно, согласился, идиот. Из-за денег. Все из-за них, проклятых. Двести "зеленых" за вечер – шутка ли сказать! Влез он тогда в долговую кабалу, нужно было расплачиваться за квартиру.

За два часа до поездки он опустился на колени на пол, закрыл глаза, отключаясь от окружающего мира, и попытался представить, что произойдет сегодня вечером.

Он мог сидеть так подолгу – не взывая к Богу, Космосу или темным силам мира. Он просто сидел и ждал. И иногда знание приходило к нему – он вдруг понимал, что произойдет с ним в будущем. Но чаще узнавал внезапно. Слишком поздно. Когда оставалось лишь несколько секунд – уже не на выбор, а только на последнее движение, способное в очередной раз сохранить ему жизнь.

Не раз звали Демида работать телохранителем, суля хорошие деньги. Но Демиду было страшно. Он не боялся, что его убьют или покалечат. Сделать это было трудно – боец он был хороший, да и ангел-хранитель его не забывал. Дема опасался, что может не выполнить своего высшего предназначения, для которого был рожден и существовал на белом свете. Что это было за предназначение, Демид не знал. Наверное, он сам вбил эту блажь себе в голову, а жизнь его ожидала самая обычная – суетливая и бесцельная. Но Демид жил, подчиняясь собственной интуиции, а она редко его подводила. И поэтому Демид вел образ жизни, странный для большинства его друзей, давно бросившихся в темные воды предпринимательства. Он работал в университете, скромным преподавателем на биофаке.

А приятели Демы один за другим покидали насиженные места в научно-исследовательских институтах, где некогда создавались радиоуправляемые ракеты, в школах, где контрольные нынче списывались за пачку жевательной резинки, в больницах, где врачи терпеливо объясняли своим полуживым пациентам, что лекарств нет и не предвидится. Они получали должное количество пинков от конкурентов, раньше вступивших на каменистую тропу бизнеса, они разорялись и плакались Деме в жилетку. Они приобретали опыт борьбы с удавкой, именуемой налогами и робко знакомились с квадратными молодыми людьми, обещавшими "прикрытие" и решение всех проблем в лучшем виде. Многие из деминых друзей давно перессорились друг с другом, но все они неизменно захаживали к нему в поисках давно забытого спокойствия. "Знаешь, Дик, хорошо тебе! Сидишь на своем окладе, никаких тебе проблем. А у меня вот и баланс несданный, и "волжак" без конца барахлит, и жена волком смотрит, что дома не ночую, и финны вот опять нос воротят – контракт, видите ли, не выполняю! Не жизнь, а каторга!" "Что же, ребята, – неизменно ответствовал им Демид, – каждый создает проблемы сам, все дело в том, как к ним относиться. Наведите порядок в душе своей, ибо счастье человека лежит не вне человека, но в нем самом". Друзья похохатывали, били Дему по плечу и глушили коньяк стаканами.

Друзья же и сватали телохранителем Дему к темным личностям разного пошиба.

Жить без денег было унизительно. И Демид, скрипя зубами, кляня себя за малодушие, соглашался. Дела эти были почти безнадежные. Подводила слава везунчика, каковым слыл Демид. Его везли на убой как счастливый талисман в смутной надежде, что он отобьется. Что, спасая свою жизнь, защитит не только себя, но и своего хозяина.

В тот злосчастный вечер он не получил никакого откровения. Он не узнал ничего. Но слово было дано. И Дема стоял на промозглом ночном перекрестке, дожидаясь машины, пританцовывал и костерил мороз на чем свет стоит. Он не мог позволить себе надеть длинный тулуп и тем самым лишить себя спасительной подвижности. На нем была лишь куртенка, слишком легкая для метели и парусившая на ветру. Наконец из искристой мглы показались два расплывчатых желтых круга фар. Рядом с Демидом остановился "Мерседес", задняя дверь раскрылась и оттуда вылез человек.

"Ну ладно, братки, до завтра!" – крикнул он и отошел в сторону. Из окна махнули рукой: "Демид, ты? Залезай!" Дема согнулся, полупросунувшись в машину, и попытался разглядеть обстановку в темном салоне.

Неожиданный толчок вбил Демида внутрь – парень, который остался на улице, с разбегу вбросил его в машину, сам впрыгнул следом и захлопнул дверь. Мерседес рванул с места и Демид обнаружил, что зажат между двумя горами мускулов в кожаных куртках, остро воняющих потом, а к шее его приставлен нож. Более горячего оружия пока не наблюдалось, но Дема догадывался, что без него не обойдется.

– Так, мужики, – раздался знакомый голос с водительского места, – с ним хлебало не разевать! Сейчас вывезем на Казанку, там и поговорим без лишнего шухера.

– В чем дело? – хрипло спросил Демид. – Продал меня, Коля? Ой, нехорошо так поступать, видит Бог! За кого хоть страдаю-то?

– Ты еще спрашиваешь, мой сладкий? За всех, супермен мой хренов, за всех. Много ты знать стал. Суешься, куда не следует. Вот и расскажешь нам что-нибудь интересное. Особенно про Короткого. Про кореша своего Петечку.

– Хрен тебе, – сказал Демид. – Я тут не при чем. С Петей сам разберешься. А меня отпусти, пока я не обиделся. Я мужик добрый, постараюсь забыть.

– Слыхали, братва, какого героя везем? – Мужики сзади заржали, но как-то неуверенно. – Опять слинять надеешься? Везучий, значит? Посмотрим... Пата, еще раз говорю, с ним осторожнее! Он у нас такой крутой, еще не понял, с кем дело имеет!

Парень справа осклабился, теснее прижался к Демиду, для острастки кольнув его ножом в шею. Машина тихо шуршала по шоссе, выезжая за город. Дело было совсем плохо – везли его убивать. Даже музыку не включили – все напряженно молчали, ожидая от Демида какого-нибудь сюрприза.

"Дема, не злись, – Демид любил разговаривать с самим собой – это всегда его успокаивало. – Ситуация, конечно, не подарок. Но шанс есть. Ножичек у этого Паты небольшой, несерьезный, я бы сказал. Судя по всему, мозгов у него тоже маловато. Нож держит по-дурацки – руку локтем вниз вывернул. Если что, пойдет вскользячку. Кто их учил, идиотов?".

Демид криво усмехнулся. Приходилось ему попадать в передряги и похуже.

"Мерседес" резко затормозил, съезжая с ледяной полосы на асфальт, и демины соседи, не удержавшись, резко наклонились вперед. Дальнейшее не заняло и нескольких секунд. Демид быстро выпрямил ноги и откинулся назад. И тут же хряснул открытой ладонью в нос своего левого опекуна. Парень коротко хрюкнул и захлюпал кровью. Пата с ножиком еще не опомнился, но Демид знал, что в следующую секунду лезвие воткнется ему в бок. Деме повезло. Жлоб за рулем с хриплым ором ударил по тормозам и машину занесло на обледенелой дороге. Парня с ножом отбросило в угол. Демид свалился вниз с сиденья и схватил нож за лезвие, чувствуя, как острое железо вспарывает ладонь, затем соскользнул на запястье врага. Быстрое крутящее движение – хруст костей – и нож полетел в сторону. Пата завизжал, как поросенок и попытался вскочить. Хороший удар кулаком между раздвинутых ног успокоил его и сложил пополам. В следующую секунду Демид открыл дверцу и нырнул головой вниз, прямо в снежный сугроб. Он покатился с насыпи, отплевываясь от колючего снега, запорошившего лицо. Из машины доносился мат, ребятки на задних сиденьях выли в два голоса. Демид, проваливаясь по колено в снег, побежал к ближайшим кустам. Он знал, что теперь без "Калашникова" справиться с ним невозможно.

В машине тоже это знали. Через минуту "мерс" развернулся в туче белой пыли, и покатил к городу. А Дема сел в снег, и стал, морщась, стягивать с руки разрезанную перчатку...

Вот такую противную историю вспомнил Дема, стоя с телефонной трубкой. С тех пор он очень настороженно относился к чужим машинам, а "мерседесы" не мог видеть даже издалека. Загасить тот конфликт стоило больших усилий, и уже с зимы Демид не ввязывался ни в какие сомнительные дела. Он вел размеренную, хотя и бедноватую жизнь – плелся на автобусе на работу через полгорода, по вечерам ходил в спортзал или сидел с друзьями, а по утрам открывал окно и занимался китайской гимнастикой.

– Господин Коробов, вы слышите меня? – в сотый раз вопрошал вежливый голос в трубке. Демид задумался и совершенно забыл о своем собеседнике, проявляющем ангельское терпение.

"Соглашайся, Демид, – сказал он себе. – Это же иностранцы. Они люди приличные. Сразу резать не будут. Может быть, туда придет эта забавная куколка, Джейн, подарит тебе коробку конфет, чмокнет в щечку и пригласит в гости в Америку...".

– Да, да, господин... Энтони. Я приду.

– Запишите, пожалуйста: Ник Эджоу. Вас встретят в ресторане.

– Хорошо, до свидания.

ГЛАВА 3.

Демид стоял у зеркала и рассматривал свое изображение.

"Из личного досье: Коробов Демид Петрович. 28 лет. Русский. Особые приметы – среднего роста (178 см), среднего телосложения. Нос прямой (сломан два раза, но удачно выправлен), глаза серые, волосы – темно-русые.

Стандартный советский набор.

Татуировки – не имеется.

Правда, хватает шрамов самых разных калибров, но на физиономии – только один. Над правой бровью. Улыбка умная, но кривая. Зубы тоже кривоваты. Не Ален Делон, одним словом...

Дополнительные сведения: образование высшее, холост. Сексуальная ориентация – обычная. Любит он женщин, любит. Некоторые из них отвечают ему взаимностью (паспортные данные последних не указываются).

Психологическая характеристика: интроверт неярко выраженного типа.

Переводим: живет внутри себя, для самого себя и на окружающую действительность обращает мало внимания. Главный канал общения с окружающим миром – желудок".

Дема встал в позу Горация и прочитал стихотворение, сочиненное им однажды в минуту максимального познания собственного "Я", то есть после хорошего ужина:

Много всяких философий Напридумывали люди, Услаждая чашкой кофе Свой объемистый желудок. А в своем мировоззренье Два столпа я отмечаю: Толстый-толстый слой варенья И большая чашка чая.

Итак, Демочку пригласили в ресторан. Собственно говоря, ничего особенного в этом не было. Когда Дема был еще студентом биофака, в рестораны он хаживал частенько, любил хорошо покушать, да что греха таить, иногда и выпивал (друзья брали с собой авоську водки и ставили под стол, весело обновляя бутылки под недовольное брюзжание официантки). Времена были дешевые и непосредственные. Последние же два года Дема в ресторан не попадал. У него появилась своя квартира, и надобность в таких походах отпала – друзья появлялись регулярно, чаще в поздний час, принося с собой атмосферу веселья, и роскошь человеческого общения, приправленную ностальгией о былом. Дема был хозяином радушным, любил посмеяться и накормить гостей. Чем-нибудь изысканным. Например, магазинными пельменями.

Дема стоял перед зеркалом и пытался вспомнить, что одевают приличные люди при деловых встречах с иностранцами. Наверное, лучше всего было бы надеть костюм. Но... Дема открыл шкаф и кисло посмотрел на пиджак серенького ослиного цвета, сиротливо выглядывающий из самого угла. Дема не любил костюмы – в них он чувствовал себя скованно, пиджак спеленывал его плечи как смирительная рубашка и приходилось бороться с постоянным желанием закатать рукава до локтя. К тому же костюмчик этот Демид купил лет восемь назад, для своей свадьбы (так, к счастью, и не состоявшейся), и почти не надевал с тех пор. Теперь он уже явно устарел, да и сшит был не лучшим образом – плечи были в обтяжку, зато в области живота обнаруживались болтающиеся на ходу излишки материи – костюм был сшит на стандартного российского пузатого дядьку. Демочка потрепал пиджак по сутулому загривку.

– Виси, кореш! Твое время еще не пришло.

В конце концов, Дема остановился на свободных летних брюках, мягких кожаных туфлях, водолазке и легкой светлой куртке. Все это выглядело достаточно стильно, а, главное, Демид чувствовал себя в этом наряде спокойно и уверенно. Он побрился, почистил зубы, исполнил перед зеркалом несколько танцевальных па, неуловимо напоминающих у-шу стиля "Северной бабочки" и отправился на встречу.

Демид подошел к "Торосу" легкой пижонской походкой. Дневная жара уже спала, и в воздухе разливался упоительный запах цветущих лип. Демид повернулся на носке и отставил ногу в незаметном чужому глазу чечеточном движении. Сейчас он исполнял роль непревзойденного эстета (но не сноба!) пожалуй, жизнерадостного эстета, вот это самое то! Не хватало только тросточки и туфель с железными набойками.

– Буоно джорно, любезнейший, – сказал он средних лет швейцару, который с угрюмым видом сидел на стуле около открытой двери, читал "Комсомольскую Правду" и перегораживал вход своими ногами. – Не соблаговолите ли вы принять ножку?

– Чево? – швейцар посмотрел на Дему, как на идиота.

"Тросточкой бы его... Да по мордасам".

– Копыта убери, чево...

Демид кинул швейцару пятерку и прошел внутрь.

Час был ранний. В зале царил приятный полумрак, не было даже накурено, народу было мало и оркестр еще не начал свою игру. Демида подвели к столику, стоявшему в отдалении от сцены и сервированному в стиле "а-ля-рюсс". Из-за стола встал мужчина, вежливо кивнул головой и подал Демиду руку.

– Господин Коробов? Рад вас видеть. Ник Эджоу. Впрочем, можете величать меня просто Николай Игнатьевич. Николай Игнатьевич Ежов.

"Вот те раз! То иностранцы, то нет! Черт ногу сломит".

– Демид Петрович Коробов, лучше просто Демид. Так вы что, извините, из наших?

Мужчина улыбнулся. Вид у него был вполне американским. Хорошо одет. Глаза голубые, глубоко посаженные и спокойные, морщинки вокруг глаз. Светлые волосы, мало тронутые сединой и зачесанные назад. Большие грубоватые руки. Было ему лет пятьдесят и он был очень похож на свою дочь.

– Да, пожалуй, именно так и можно сказать – из наших. – Эджоу развел руками. – Бывший гражданин Советского Союза, бывший беженец со статусом религиозного меньшинства, бывший безработный... Все – бывший... А теперь – обычный бизнесмен. Канадец, позвольте так выразиться, русского происхождения.

Ник поманил рукой официанта:

– Эй, человек! Бутылку смирновской, пожалуйста! Вы водку пьете? – обратился он к Демиду.

– Да, немножко можно, – скромно сказал Демид. Этот канадец не был похож на русских, вырвавшихся пять-десять лет назад за границу и теперь приезжающих, чтобы почувствовать себя в России человеком первого сорта, гордо проехать по улицам на арендованном "форде" и утереть нос старым друзьям и недругам. Он выглядел основательно и внушал доверие.

– Ну что, Демид, за знакомство? – Николай отвинтил белую крышку с плоской бутылки.

– За знакомство, Николай Игнатьевич!

"Эджоу, канадский бизнесмен. Он же Ежов, русский мужик. Бывший. Чего ты дергаешься-то, Дема? Неплохой человек, кажется. Это стереотип наш извечный, что иностранцы все милые и глупые, как дети, и облапошить их ничего не стоит. "Русские прусских всегда бивали". А вот с нашенским человеком нужно держать ухо востро. Тебе-то не один ли черт, Ежов он или Эджоу? В конце концов, тебе от него ничего не нужно. А ты ему зачем-то понадобился".

Дема откинулся на спинку стула. Водка была ледяной, еда вкусной. Чем не жизнь?

"Впрочем, ты знаешь, зачем. На этот раз знаешь".

– Прожил я в Канаде без малого двадцать пять лет. – Ежов молодецки тяпнул рюмку и занюхал бутербродом с черной икрой. – Но родину свою забыть не могу. А порою кажется, что и не уезжал от нее никогда. Повезло мне. Если и есть на свете страна, похожая на Россию, то это – Канада. Знаешь, Демид, в нашем городке каждый третий – русский или украинец. Конечно, не такие, как я – беглые совграждане. Эти люди уехали за море еще в начале века, и не одно поколение сменилось. И язык уже многие подзабыли, вот разве что только вера осталась. Православная. Я ведь сам-то из староверов. Уехал из СССР под предлогом религиозных преследований. Хороший был предлог... Хотя и не больно-то я был тогда верующим... Это уже потом, когда наглотался я досыта английского языка, наелся ихних гамбургеров, наработался уборщиком в ихних фаст-фудах, потянуло меня к чему-то родному. Хоть и не советскому, может быть, а к русскому. Так и осел я в лесной Канаде. Хорошо там. Природа как в России – леса сосновые, черника, грибы. Лисицы такие же рыжие. Глухари есть, охота замечательная. Любишь охоту, Демид?

– Нет, не пробовал. – Демид считал, что убивать животных нехорошо.

– Ничего, что я перешел на ты?

– Конечно, конечно.

– Ты уж прости меня, Демид Петрович. Хоть я давно уже, вроде бы, иностранец, но человек простой. Что ж тут поделаешь? Вырос я в крепкой крестьянской семье. Слово отца у нас было – закон! И хотя батька мой, бывало, драл меня розгой, обиды на него не держу.

Николай перегнулся через стол к Демиду, доверительно постучал узловатым пальцем по столу:

– А я вот дочку свою, между прочим, пальцем не тронул. А кто тронет, тому голову оторву.

Сел. Выпили еще по стопке.

– Глупая она еще. Но в церковь ходит, это хорошо. Без этого нельзя, Дема, так я тебе скажу! Нынешние, они... От беса многое. Мутит он людей, застилает глаза. А Россия гниет заживо – смотреть больно. Не чужая она ведь, матушка.

Николай замолчал и грустно подпер голову рукой. Было в нем что-то патриархальное. Демиду такие люди встречались редко, и он слегка их побаивался – трудно было найти точки соприкосновения между их простой, основательной философией, и его собственным мировоззрением, эклектично составленным из обрывков экуменистического христианства, дзен-буддизма и житейской психологии российского горожанина.

– А Джейн совсем не говорит по-русски? – спросил Демид.

– Янка-то? Почему не говорит? В семье-то мы по-нашему говорим. Сызмальства приучал...

"А я ее дурой назвал. Шпионка".

– А что же она со мной только по-английски разговаривала?

– Ну, милый, ты сам ей дал поблажку, начал по-английски. Обматерил ее, кстати сказать. Она мне все рассказала. И правильно, что обругал. Потому что за дело. Шлендает где попало, у отца не спросясь... И перепугалась она очень. Вот ты представь себя на ее месте. Слава Богу, что хоть ты, мил человек, хорошим оказался, помог девчонке. А если б нехристь какой был?

– Угу.

– Она сейчас в Москву уехала на две недели, углубленный курс русского там проходит. Вот вернется, посмотрим, чему ее там научили. Вообще-то она в первый раз в России. Могла бы и почаще сюда приезжать. Я сам-то отсюда почти не вылезаю. Дела, дела.

– Бизнес?

– Да, бизнес. Станки деревообрабатывающие поставляю. У нас в Канаде все это на высоком уровне. Станками не интересуешься?

– Нет, – сказал Демид. – Я – специалист по кишечнополостным. Обсудить не желаете?

– Ладно, Демид Петрович. Не будем, как говорят в России, тянуть кота за хвост. Суть дела такова. Моей дочке нужна хорошая нянька. По-моему, ты подходишь.

"Угадал. Конечно, я угадал".

– Николай Игнатьевич, вы же в первый раз меня видите! Не слишком ли вы рискуете, предлагая работу совершенно незнакомому человеку?

– Ну, положим, справочки я о тебе навел. Кое-что узнал, друг мой ситный. И даже о всяких твоих художествах и приключениях, которыми бы охотно заинтересовалась ваша родная милиция. Знаю, знаю... Везучий ты, говорят, и от пули заговоренный! Но, честно говоря, меня это мало волнует. По глазам я вижу человека! Поверь мне, жизнь я за свои полвека повидал, жизнь меня била достаточно, в людях научила разбираться. Много тут всякой шпаны крутится, охранниками называются. Может, люди среди них и есть неплохие, не хочу греха на душу брать. Но смотрю в глаза и вижу – сердцевина-то трухлявая, вот в чем дело! А сердцевина должна быть твердой, из крепкого дерева. Воспринимай мои слова как хочешь, но в тебе это есть. Все остальное – ерунда, жизнь слабого человека всегда сломает, каким бы он каратистом не был. А тебе природой многое дано, из тебя, Демид, может толк выйти, если не загордишься. Ты вот лучше скажи откровенно, в Бога-то веришь?

– Верю, – сказал Демид. – А кто ж в него нынче не верит?

– То есть, что? Христианин ты, или любитель какой-нибудь новоявленной буддистской белиберды?

"Так, значит? В душу лезешь?..".

– Вопрос непростой, Николай Игнатьевич... Что такое Бог? Старичок такой конкретный бородатый, который сидит на небе и присматривает за своей паствой? Для меня Бог – это нечто внечеловеческое. Дух и разум вселенной, нематериальная среда, окружающая всех нас – всегда и везде. Эта среда разумна и представляет доброе начало. Она универсальна – она существует и для человека, и для любого другого живого существа. И на земле, и в других мирах, если они, конечно, есть. В неканоническом Евангелии от Фомы Иисус говорит: "В доме Отца моего небесного обителей много". Понимаете: "много обителей"! Наверно, и у медведя есть свое понятие о Боге, и у марсианина. Но ведь человек-то есть человек, и понять что-либо он может только по-человечески, исходя из знакомого ему образа. И Бог в его представлении не слишком отличается от человека! Бог говорит с ним языком, понятным человеку. Иисус Христос – что может быть понятнее? Но куда же нам тогда девать Будду, Магомета, Кришну, Браму и прочих Богов-человеков? Ведь в них верит не меньшее количество людей, чем в Христа! Объявить этих людей грешниками? Проклясть? Уничтожить?.. Все не так-то просто, Николай Игнатьевич. Да, я верю в Бога. Да, я – христианин по воспитанию своему, потому что родился в этой стране. Но я не могу просто слепо следовать обрядам, надеясь, что за соблюдение поста, например, мне спишется пара грехов на том свете...

Не очень-то Демид любил разговаривать на эту тему. Как Бог некогда вылепил человека, так и Демид вылепил, придумал себе Бога, наиболее подходящего к его представлениям о морали и религии. Никто не считал Демида своим. Знакомые православные священники хмурились и называли его безбожником, буддисты заявляли, что он дилетант и зазывали в свою общину, чтобы лучше познать учение Прозревшего, любители порассуждать о вселенском начале перебивали его и начинали развивать свои собственные идеи о потусторонних мирах и "Пси-поле".

К удивлению Демида, Николай слушал его задумчиво и внимательно.

– Ну что же, идея интересная, хоть и не новая, – медленно изрек Николай. – Космический разум... Я не буду бить горшки, доказывая, что ты не прав. И что если ты русский, то должен придерживаться традиционного православия. Я сам не настолько религиозный человек, каким, к примеру, был мой отец. Он после твоих рассуждений точно бы в драку полез (а мужик был здоровый!) Только я тебе честно скажу – мне жалко, что умирают древние обряды и сам великорусский образ жизни. Это было хорошее средство держать людей в узде, в добром смысле этого слова. Может, русский мужик был и не особенно грамотен, но он с детства знал, что надо быть почтительным к старшим, хлебосольным к гостям, умеренным в питии. Садился ли кто за стол, или вставал из-за стола, непременно осенял себя крестным знамением. Попробуй я сейчас перекреститься, или хуже того, помолиться за столом – ведь посмотрят как на сумасшедшего! Русский знал все – с какой ноги первее сапог снимать, как новорожденному имя дать, как по воде на Лаврентия погоду на осень угадать. Жизнь его была определена со всех сторон, так ведь и баловства было меньше! А сейчас? Я по своей работе много езжу по деревням – даже бабы матерятся, так что дым стоит. Куда это годится?

Ты только не подумай, что я ретроград, монархист и прочая. В стране, где я живу, тоже много всякого отребья, как бы у вас ни расхваливали Запад. Но когда я вижу, что творится в России, мне приходит в голову, что здесь не обошлось без дьявольского вмешательства. В сатану-то веришь?

– Да нет, не верю. По моему, все дьявольское – от людей. Бесовское начало сидит в каждом из нас, хотя и не в каждом проявляется. Таких мерзостей, какие может изобрести человек, ни один Люцифер не придумает. Я думаю, тут вы правы – человеку нужна узда, может быть, и не тугая, но не позволяющая ему совершать насилие, убивать, воровать.

– Философ ты, Дема, однако... На всяк вопрос у тебя целая речь заготовлена. А вот скажи-ка мне – про "русских сатанистов" никогда не слыхал?

– Нет. Это что-то новенькое.

– Это действительно новенькое. Чисто американское явление, скажу я тебе. В Америке ведь модно быть сатанистом, геем или страдать аутизмом. Ах, это ведь так загадочно! Это так возвышает, это выделяет из толпы. Это говорит о принадлежности к избранным. В конце концов, это дает возможность за что-то побороться. Действительно, за что еще бороться в стране, в которой все зажрались, если не за права несчастного Сатаны! Люди не понимают, с чем они играют! А в Канаде появились еще и "русские сатанисты". Колдуны, по-нашему. Эти идиоты считают, что вступать в союз с Дьяволом, наступая правой пяткой на святой крест, бормотать богохульства на ломаном русском и портить настроение православным в храме, стоя спиной к алтарю – гораздо таинственнее и аристократичнее, чем делать то же самое на европейский манер.

– А у нас все только говорят и пишут, что колдуны – хорошие, славные такие ребята, порчу снимают, домовых выгоняют, любовь привораживают, в Бога верят. Без колдунов сейчас – ни ногой.

– Знаю, читал. Это не колдуны. Шваль болотная.

Демид вспомнил историю, которая произошла с ним однажды. На кафедру, на которой Дема работал ассистентом, повадился ходить мужичок. Он был неопрятен, бородат, лысоват, в мутно-зеленых глазах его временами вспыхивал ненормальный огонек. Не любил Дема таких людей. Этот называл себя колдуном, шлялся по комнатам, всюду совал свой острый нос и нудно выклянчивал всякие фетиши – крокодильи зубы, шакальи глаза, сушеные цветки аконита и прочую подобную дрянь. Его где-то шугали, а где-то и вежливо объясняли, что таковых предметов на кафедре не водится. Однажды поганец, обозленный отказами, пристал к девчонкам-лаборанткам, обещая им всяческие несчастья, размахивая руками и бормоча ужасные непристойности. Девчонки подняли визг и Демид, пересилив брезгливость, пошел разбираться с обнаглевшим кудесником. Он открыл дверь лаборантской и вежливо предложил:

– Слушай, мужик, ты мне надоел. Мотай отсюда. Чтобы я тебя тут больше не видел.

Но "чародей" решил наглеть дальше, выкатил глаза на Дему, и обдавая его запахом лука и гнилых зубов, заскрипел:

– А на тебе, жеребец окаянный, порчу нашлю лихую. Будет черный сглаз твое кости знобить, тело мучить!

Дема сгреб поганца за лацканы засаленного пиджака, приподнял так, что обшарпанные штиблеты колдуна оторвались от пола, и негромко, но внятно сказал:

– А вот за это – в лоб получишь.

Мужичок хотел крикнуть еще что-то страшное, но взглянул в глаза Демида и осекся. Взор его потух. Бормоча под нос, он выкатился за дверь и больше не появлялся.

Эту историю Дема любил рассказывать в компании и каждый раз она вызывала взрыв смеха. Все начинали рассказывать хохмы о своих встречах с "экстрасексами", энергоцелителями и колдунами. В Демином кругу этих людей всерьез не воспринимали.

Именно поэтому Демид и не решился рассказать эту историю сейчас – слишком уж серьезно относился к подобным вещам Николай. Непонятно было только, к чему вообще весь этот разговор о колдунах, сатанизме и прочем.

Демид огляделся. Они просидели целый вечер за неотрывным разговором, и было уже довольно поздно. Меж тем народ в ресторане вовсю гулял. Оркестрик на сцене играл танго, несколько пар исполняли какое-то подобие этого танца, большинство же, обнявшись, медленно передвигались на месте, соблюдая направление по часовой стрелке. У стены столы были сдвинуты – там, очевидно, происходил банкет. Красномордый толстяк в розовой рубашке и сдвинутым набекрень галстуком исполнял роль тамады и безуспешно пытался придать видимость единства застольному коллективу. Атмосфера в зале была пьяно-радушная, в такие моменты можно подойти к любому в зале, завязать беседу и через пять минут уже сидеть с ним в обнимку и вспоминать общих, в неизъяснимой закономерности выявившихся знакомых. Еще не наступило время хмельных разборок и мордобития в туалете, хотя, навострив слух, можно было услышать доносящееся с отдельных столиков извечное российское: "Серега, ты не прав!" как предвестник грядущих катаклизмов. Демид почувствовал явное перенасыщение – и едой, и питьем, и ресторанным шумом, и разговором.

– Николай Игнатьевич, спасибо за интересную беседу. Приятно было с вами познакомиться. Но, честно говоря, мне пора идти. Поэтому мне хотелось бы кратко поговорить о деле. – Хорошо было в ресторане, но Демид не был настроен на всенощное бдение с непременной утренней головной болью. – Итак, вы предлагаете мне работу телохранителя для вашей дочери. Вы считаете, что я вам подхожу. Обо мне, насколько я понимаю, вы достаточно информированы. Наверное, вы знаете, что последние полгода я отказывался от всех подобных предложений, но для вас я сделаю исключение. Я буду с вами работать и со своей стороны могу гарантировать, что с Джейн ничего плохого не случится. Только ради вас.

"Ради девчушки. В ней что-то есть".

– Спасибо, Дема. Мне подходишь только ты. Только ты. Я верил, что ты не откажешься.

– Еще вопрос: что будет входить в мою работу?

– Да ничего серьезного. Будешь забирать ее утром из гостиницы, отвозить на машине по ее делам. Будете, наверное, много ездить по селам – ее работа связана с русским фольклором. Ну, переводчиком будешь, если понадобится. Если ей захочется, отведешь ее вечером в ресторан, или там в дансинг. В театр. Всего два месяца. Устроит тебя такое?

– Устроит.

– Ну и славно. А вообще-то она девчонка славная, приятная. Только постарайся удержать ее от излишних приключений. Она мастер находить неприятности на свою шею, а Россия – все-таки не Канада.

– А... Да, вот еще...

Дема замялся. Глупо как-то было сейчас спрашивать о деньгах. Сочтут еще скаредой. Да только Николай Игнатьевич понял его и без слов.

– О деньгах не беспокойся. Получишь на руки чистыми четыре тысячи долларов за два месяца работы. Поверь мне, это очень приличные деньги. Или ты, как истинный русский патриот, предпочитаешь рубли?

– Я, как истинный советский патриот, предпочитаю валюту.

Названная сумма Демиду очень понравилась. Раньше, когда он подрабатывал в охране, у него водились денежки, и немалые. Но теперь, когда он оставил это опасное занятие и стал жить на скудную преподавательскую копейку, такой заработок показался баснословным.

– Ну что, все ясно?

– Да, вполне.

– Тогда приходи завтра в мой офис, и мы оформим договор. Джейн приедет через две недели, так что у тебя пока есть время для отдыха. Можешь съездить куда-нибудь в Сочи.

– Да нет, в Сочи как-то не тянет. В деревне дел полно.

– Демид, я жду тебя завтра в девять утра в офисе. Вот моя визитная карточка. От машины опять откажешься?

– Да нет, пожалуй. Надеюсь, у вас не "мерседес"?

– "Ауди"-сотка подойдет?

– Потянет.

– О, это уже знак доверия! Польщен, польщен!

Николай похлопал Демида по плечу и они расстались.

ГЛАВА 4.

Следующие две недели Демид посвятил войне. Войне за родную землю с супостатом, посягнувшим на самое святое. Битва была изматывающей и кровопролитной, противник нес потери, но не сдавался. Новые полчища врагов вставали на смену павшим и теснили Демида, творя свое черное дело и пядь за пядью уничтожая плоды Деминого труда.

Демид воевал с воронами.

Демид любил огородничать и знал в этом толк. На своих шести сотках, где каждая горсть земли прошла через его пальцы, он чувствовал себя настоящим хозяином. Он умело применял и светлое социалистическое учение товарища Мичурина, и порочную, развенчанную партийными конференциями буржуазную генетическую теорию Менделя-Вейсмана-Моргана. И то и другое давало хорошие плоды, мирно соседствующие на обеденном столе, несмотря на непримиримые классовые позиции. Дема был грамотным и трудолюбивым человеком, и соседи его уважали. Конечно, случались и неприятности – его нежные акклиматизированные растения мерзли и усыхали, на них нападали прожорливые гусеницы, тля и вирусы неизвестной породы. Демид терпеливо сносил пакости, творимые матушкой-природой, и выхаживал своих питомцев.

Той ночью Демид спал беспокойно. Странный сон снился ему. Он бежал по огромному белому полю, падая и проваливаясь по пояс в снег. На нем было какое-то рубище, волосы светлыми космами падали на плечи. В руке у Демида был тонкий, леденящий пальцы серебряный меч. "Главное – не открыть грудь, – бормотал он на бегу, – Враг не должен увидеть Знак". Он снова упал, запутавшись в полах своего драного зипуна. А когда поднял голову, увидел высокого старика. Старец был одет в черный бараний полушубок, вывернутый наизнанку и запахнутый на левую сторону. В руке он держал большой посох с острым железным крюком на конце. Желтоватая борода растрепалась на ветру, черные глаза из-под кустистых бровей смотрели властно и зло.

Демид попытался встать, но старик вытянул когтистую руку и неодолимая сила придавила Дему к земле. Он ткнулся носом в снег.

– Лежи, пес, – сказал старик. Голос его оказался неожиданно высоким, с визгливой хрипотцой. – Скрычу я: розынься земля, росступисе на триста локтей и оттоль выйди вороны черны числом тьма. Пристаньте сему человеку, рабу Демиду, вороны черны, клюйте глаза его ясны, сердце его ретивое, во все семдесять жил, семдесять составов. Тем моим словам замок, а ключ у самого сатаны в коленех. Во веки веков!

Он взмахнул рукой, и бросил Демиду в лицо горсть черного порошка. Демид прищурил глаза, ожидая, что их припорошит едкий пепел. Но пыль чудесным образом зависла в воздухе и осела на снег, не достигнув Демида и образовав возле его головы черное окружье. Колдун испуганно отшатнулся и оскалился, обнажив желтые клыки.

Резкий протяжный звук раздался в воздухе – как будто лопнула гигантская струна. И Демид оказался в центре огромной движущейся тучи – сотни черных воронов с клекотом набросились на него. Демид на мгновение оглох от оглушительного грая, биения крыльев, в мельтешащей черной метели нечем было дышать. Демид перекатился на спину, и, держа двумя руками серебряный меч, описал им в воздухе крест. Птицы с криками разлетелись в разные стороны...

Демид резко открыл глаза и проснулся. Сердце его бултыхалось где-то в животе, кожа покрылась липким холодным потом. Руки саднило. Демид поднял руку и увидел на ней несколько свежих кровоточащих царапин, словно нанесенных когтями. Громкий шум, разбудивший Демида, казалось, шел со всех сторон. Но через несколько секунд, стряхнув остатки омерзительного сна, он понял – вороний галдеж раздавался с его огорода.

Демид натянул штаны, подскочил к двери и осторожно приоткрыл ее. Ему казалось, что в продолжение сна гигантские черные птицы набросятся на него. Но нет – это были обыкновенные деревенские вороны – серые и наглые. Два десятка их кружилось над огородом, бросаясь к земле и снова взмывая вверх. Демины посадки представляли собой жалкое зрелище – вырванные с корнем, исклеванные и загаженные ростки лежали на земле как искалеченные дети. Демид, взвыв от ненависти, схватил камень и запустил им в птицу, тупо клевавшую гороховую поросль в двадцати шагах от него. Удар был метким, ворону отбросило, и она с клекотом закрутилась по земле. Демид, не помня себя от ярости, расстреливал ворон всем, что попадалось под руку. Через пять минут птицы покинули поле боя, оставив на огороде три черных изломанных трупика.

Дема, как мог, подлечил искалеченные растения, хотя ущерб был ужасен. Он уже забыл о злосчастном сне, но пребывал весь день в раздраженном состоянии. Успокоился только к вечеру, после того, как помог отладить соседу Лехе забарахливший радиоприемник и выпил с ним изрядное количество водки.

Наутро вороний налет повторился. На этот раз Демид не стал позорно лупить нечисть камнями, а побежал к Лехе за дробовиком. Они устроили оглушительную артиллерийскую канонаду, взбудоражив похмельную с утра деревню. Вороньи тела усеяли поле брани, но на следующее утро все повторилось по-прежнему. Птицы пикировали на грядки как истребители, с пугающим безразличием относясь к собственной смерти. Количество их увеличивалось с каждым днем. Вороны с неотвратимой точностью появлялись над огородом в предрассветный час и уничтожали все живое на плантациях Демида. Демид пытался закрыть растения толем, но птицы остервенело бросались на преграду, теряя перья и оставляя на земле пятна крови.

Лишне говорить, что над другими огородами в деревне ничего подобного не наблюдалось.

Деревенские жители собирались вокруг Деминого забора, курили, почесывали в затылке и обсуждали невиданную напасть. Большинство склонялось к мнению, что это проделки нечистой силы и советовали окропить опоганенное место святой водой. Но Демид отмахивался от таких предложений. Да и спасать, в сущности, было уже нечего. Вся зелень в саду была склевана. Черные каркасы яблонь болезненно кривились над пятнистой, загаженной нечистотами почвой.

* * *

Атаки ворон продолжались семь дней. На восьмой день они не появились. Демид перебрался в городскую квартиру. Здесь было душно, пыльно, надсадный шум машин доносился из распахнутого окна. Но все же это было лучше, чем тошнотворное воронье галдение и растерзанный труп огорода.

Накануне дня встречи с Джейн Демид долго лежал на диване и мысленно представлял себе беседу с ней. Он составлял различные варианты разговора, переходя то на русский, то на английский, проклиная себя за тупость и косноязычие. Он закрывал глаза и рисовал в воображении эту девушку – говорил с ней, брал ее за руку, гладил по волосам. Джейн представлялась то простой и ласковой, то холодной и официальной, полностью погруженной в научные изыскания и забывшим о существовании мужского пола. Но все это было не то! Ему не терпелось увидеть настоящую, живую Джейн.

Все получилось гораздо проще, чем представлял себе Демид.

В девять утра Дема вошел в кабинет мистера Эджоу. Николай Игнатьевич сидел за широким столом, уткнувшись в какие-то бумаги. В углу комнаты, в большом кожаном кресле, сидела Джейн. Увидев Демида, она вспыхнула, смущенно улыбнулась и сказала: "Здравствуйте". Голос ее прозвенел в комнате как колокольчик. Демид вдруг почувствовал, что тоже краснеет.

– Доброе утро, господин Эджоу. – сказал он.

– Привет, привет, Демид Петрович. Рад видеть тебя в цветущем здравии и хорошем расположении духа, – Ежов вышел из-за стола и пожал Демиду руку. – Яна, это Демид, твой ангел-хранитель и почетный bodyguard* [Телохранитель (англ.)]. Прошу если не любить, то хотя бы жаловать. Благословляю вас, дети, на добрые дела. Но только не на ратные подвиги, Джейн, предупреждаю тебя!

Он обнял за плечи дочь, вставшую из кресла. Девушка явно была смущена.

– Моя дочь Яна. Отъявленная авантюристка. Не смотри, что заалелась, как невеста на выданье. Она тебе еще покажет, почем фунт лиха.

– Ну, папа!

– Ладно, ладно. С Богом, ребята.

Он вышел из комнаты. Демид молчал, не зная, как начать разговор. Джейн уперлась взглядом в верхнюю пуговицу его рубашки и никак не могла поднять глаз. Это была уже не та девчушка-подросток, с которой он встретился полмесяца назад на пыльном шоссе. Девушка была удивительно хороша собой – приятный славянский овал лица, аккуратный нос, большие голубые глаза и неожиданно чувственный красивый рот. Она загорела, веснушки на носу придавали ей очаровательную непосредственность.

– Вот, Демид, как все получилось. Даже не верится, что вы будете работать со мной. Спасибо, что согласились. – Она заговорила на русском и русский этот был совсем неплох, только небольшой акцент выдавал в ней иностранку.

– Джейн... Привет, Джейн... – Он подал ей руку и она взяла ее в свою теплую ладошку. – Зови меня на ты, хорошо? А то я каждый раз вздрагиваю, когда слышу это "ВЫ".

– Хорошо. Тогда ты не зови меня Джейн. Меня зовут Яна. Это мое натуральное имя.

– Натуральное?

– Ну, правильное, природное. Natural.* [Природное (англ.)] Природа хочет, чтобы меня звали Яна.

– Замечательно. Я согласен с природой. Это имя тебе идет.

Яна рассмеялась. А Демид почувствовал себя на седьмом небе от счастья. Боже мой! Он держит эту девушку за руку и она улыбается ему. Он будет катать ее на машине по городу и ходить с ней в театр. И за это удовольствие он получит еще и четыре тысячи долларов. Целое состояние!

"Господи, вот лучшее подтверждение тому, что ты существуешь на свете. Благодарю тебя, Боже, что ты не оставляешь меня в заботах своих и прошу, удержи меня от греховных мыслей. Ибо они бродят во мне в невероятном количестве. Аминь".

– Демид, – прервала его эйфорический полет Яна, – нам предстоит очень много дел. Пойдем.

– Куда?

– Сперва кушать. Ты ведь голодный?

– Ага. – Дема счастливо кивнул. Голоден он не был, но отказаться от завтрака было выше его сил. В конце концов, никогда не помешает подкрепиться про запас. К тому же Дема знал, что иностранцы обсуждают все дела за столиком в ресторане.

– Пошли.

– Яна, ты замечательно говоришь по-русски. Правда.

– Я на этом языке с детства разговариваю. Разве не заметно?

– При нашей первой встрече я этого не заметил.

– Это был тактический прием. – Яна посмотрела с хитрецой. – Я смоделировала острую ситуацию. Тебе не понравилось?

– Хм... Ты и вправду хулиганка! Ну, а если бы это был не я, чем бы это могло кончиться?

– Это мог быть только ты. Эта встреча была не случайна. Хотя я поняла это не сразу.

– Вот как? Звучит таинственно... И что же дальше?

– Я тебе расскажу все подробнее потом.

Они вышли на улицу. Яна подошла к знакомой "пятерке" и похлопала ее по обшарпанному капоту.

– Не соскучился по ней?

– Это не машина. – Дема скривился. – Это чучело машины! Откуда ты выкрала это? Из музея, отдел палеолита? Давай вернем это обратно. Пусть стоит там, в музее вымершей фауны, пылится дальше между мамонтами и шерстистыми носорогами...

– Это наш автомобиль. У нас нет другого.

Демид почувствовал себя глубоко несчастным. Он-то уже представлял себя за рулем какого-нибудь "вольво", правая рука на нежном колене... нет, предположим, на рычаге автоматической коробки передач. Затененный кожаный салон с кондиционером, электронная система управления. Диззи Гиллеспи томно извлекает свинг из своей трубы через колонки квадросистемы... А что ему предстояло сейчас? Валяться в дорожной пыли под этой колымагой, заправляя на место вывалившиеся кишки?

– Ну, твой папа...

(СКВАЛЫГА!!! Не сказал. А был бы прав. Стеснительность помешала.).

... не понимаю я твоего папу! – Дема почесал в затылке. – О чем он думает? Телохранителя тебе нанял, а о нормальной машине не позаботился! Сам-то на "ауди" ездит...

– Демид, не расстраивайся. Это не такой уж плохой автомобиль. Мне говорили, что он очень подходит для российских дорог. Кроме того, за две недели его хорошо отремонтировали.

Особой уверенности в ее голосе не было.

* * *

Утро было по-июньски ясным, и день обещал быть жарким. Небо понемногу теряло голубизну, покрываясь белесым солнечным маревом. Но на волжском откосе, куда они приехали, было зелено, огромные вековые липы давали приятную колышущуюся тень. С высоты Дятловых гор на много верст была виден низкий левый берег Волги, с его извилистыми заливными лугами, пересеченными тонкими коричневыми ниточками дорог. Яна показала рукой:

– Вот туда мы с тобой и поедем. Только гораздо дальше, на север. В страшные керженские леса. На поиски приключений.

– Здорово. Слушай, а зачем нам эти леса? Был я там, ничего страшного там нет. Разве что десяток облезлых волков. Давай лучше махнем в Австралию, охотиться на крокодилов! Вот уж страху-то натерпимся!

– Нет, мне нужно туда! В Австралии я уже была.

Демид завистливо развел руками.

На завтрак заказали курицу-гриль, поджаренную до канцерогенного хруста, сок и мороженое. Яна явно не считала калории и не боялась испортить свою хорошенькую фигурку. Ее волновали другие проблемы.

– Демид, давай оставим шутливый тон. Я понимаю, что вещи, о которых мы сейчас будем говорить, для тебя очень непривычны. Но ты должен если не поверить, то хотя бы допустить такое, от этого зависит судьба очень многих людей. Я очень прошу тебя, Демид.

– Хорошо, хорошо, Яна. Ты не думай, что я всегда такой болтун. Я могу быть и серьезным. – Демид придал лицу умное выражение.

– Вы с отцом уже начали разговор о колдунах. Скажи мне еще раз: что ты о них знаешь?

– Да что о них знать-то? Развелось сейчас "колдунов", как собак нерезаных – потомственных и самочинных, даже какие-то магистры колдовского ордена. Забавно!.. Жил себе человек, жил, работал дворником или, к примеру, радиоэлектроником. И вдруг стал колдуном. Сначала я никак не мог понять этого. Считал простым шарлатанством. Но после некоторых размышлений решил, что это – все же вещь объяснимая и для человека вполне естественная. Человек ведь так устроен: надо ему во что-то верить. А человек больной, сломленный недугом, склонен к вере в сотню раз больше, чем здоровый. Он подсознательно ждет чуда. Он напридумывал себе половину болезней сам. Он ежеминутно прислушивается, не екнет ли сердечко, не заноют ли косточки. Ах ты, батюшки! Рак, наверное! Или сглаз, порча окаянная! Таких людей плохо лечат таблетки. Им нужно слово. А еще лучше – все то, что связано с какими-нибудь обрядами: размахивание руками, заговоры, свечи и прочие мистические штучки-дрючки.

– Не все так просто... – Яна даже привстала с места.

– Подожди, подожди, Яна. – Демид улыбнулся. – Дослушай меня до конца. Я не говорю, что все колдуны – негодяи и шарлатаны. Вовсе нет! Есть среди них и профессионалы, да вот только профессию эту я недолюбливаю. Я признаю, что существует явление, которое можно назвать мистическим, волшебным воздействием. А можно назвать его и просто психическим внушением – с какой точки зрения посмотреть. Но действует оно только на людей, которые в это верят, которые хотят, чтобы это на них подействовало. И совершенно не действует на тех, кто в это не верит. Вот в чем дело-то!

– Но ведь на верящих-то действует! Как ты можешь это объяснить?

– Человек – хитрая машинка, устроен он совсем непросто. Тот, кто создавал когда-то человека, сконструировал его весьма умно. Встроил в него механизм самовосстановления. Да только человеку ничего об этом не сказал, когда выгнал его из Рая. И теперь в любом человеке есть это – умение излечить свои болячки и преодолеть душевный недуг свой. Есть дар божий. Проблема в том, что большинство людей до этого умения добраться не может. Может быть, от незнания. А чаще всего – просто от лености душевной. Проще гораздо, когда придет кто-то извне: сильный, умный, зловещий, древних слов наговорит, страху нагонит. И включит, так или иначе, твой механизм самоисцеления, заржавевший от бездеятельности.

– Откуда ты все это знаешь?

– Можешь мне поверить. Я – не мистик. Я – юный натуралист с двадцатилетним стажем. Кандидатскую защитил. Работа у меня такая.

– Нет, подожди... – Яна упрямо мотнула головой. – Мы же о колдунах говорили! Колдуны, они...

– Да не все ли равно! Колдуны, бодуны... Говорю тебе – все эти заклинания – только внешний толчок для подключения собственных резервов организма. Можно делать это по телевизору, даже по радио – эффект все равно будет. А уж к какой форме магии обратиться – зависит от самого человека. Если это – индивидуум с высшим образованием, с неизжитыми остатками материализма в душе, то для него, как бальзам для сердца – разговоры об энергетике, биополе, всяких там микролептонах и экстрасенсорике. А для простого человека все это – китайская грамота. Ему попроще нужно идею, покондовее! И вот появляются народные колдуны, недобитые при культе личности. Они действуют ворожбой, крестом и молитвой. Современный колдун – это не сатанинское отродье. Он в газету интервью дает, клянется, что он – хороший, добрый и ласковый. Ему хочется верить. Но, по моему, все это не сверхъестественное, а просто психическое воздействие. Вот что я обо всем этом думаю.

– Да, ты, конечно, прав. – Яна грустно покачала головой. – И ты можешь не менять свое мировоззрение. Потому что то, ради чего я сюда приехала, не имеет к этому почти никакого отношения. Те люди, о которых ты говорил, которые лечат людей заговорами и именем Божьим, не являются колдунами. Во все века их называли ЗНАХАРЯМИ. Знахарь всегда обращался к Богу, и ни за какие деньги не согласился бы назвать себя нечестивым именем колдуна. Просто сейчас люди забыли, что есть что, и готовы назвать себя хоть инопланетянами, лишь бы произвести побольше впечатления. Запомни, пожалуйста, старое русское определение: КОЛДУН – ЭТО ЧЕЛОВЕК, ПРОДАВШИЙ ДУШУ ДЬЯВОЛУ.

– Запомнил. Значит дело лишь в классификации?

– Прочитай-ка вот это.

Яна достала из сумки папку. В ней обнаружился старый, пожелтевший, но аккуратно сохраненный лист, вырванный из книги и напечатанный затейливым старорусским шрифтом. Демид погрузился в чтение.

"Когда христианская религия вступила в свои права, тогда изменился древний строй и быт народов, и борьба завязалась между одряхлевшим язычеством и христианством, по поводу новаго вероучения. Здесь все пришло в колебание и открылась самая благоприятная почва для развития всего чудеснаго и сверхъестественнаго. Как в язычестве жрец был посредником между богами и человеком, так в христианстве колдун (или, что то же самое, ведун, ведьмак) – есть лицо посредствующее между людьми и духами, которых христиане называли нечистыми, или злыми, сопричисляя их к обитателям ада, подвластным дьяволу, за их злыя направления против людей. Колдун мог обращаться к злым духам с тем, чтобы причинить то или другое зло человеку, так как духи тьмы или дьявол неспособен на добро, потому, что сам он злой враг творения Божия, всегда готовый к разрушению Его создания. Эти злоумышенныя люди отрекаются от Бога и царствия небеснаго.".

Далее в листке перечислялись злые деяния, которые мог совершать колдун, рассказывались народные приметы, по которым можно было отличить колдуна от простого христианина. И, наконец, говорилось о смерти колдуна:

"Есть поверье в народе, что покуда колдун не передаст свою волшебную силу, земля его не принимает. Это явление происходит оттаго, что заключил он договор с нечистою силой, и та его мучит, не оставляя и требуя, чтобы нашел ей новаго хозяина. Бывали случаи невольнаго становления колдуном, когда умирающий ведьмак отдавал силу вреда с ковшом воды или, к примеру, с веником, взятым у него дитем по незнанию. В случае же, когда колдун не передал никому свой тайны, нечистая душа его не может найти успокоения в смерти, и он по ночам выходит из могилы, вводя в смятение чувств добродетельнаго христианина.

Обыкновенно, чтобы колдун лежал спокойно в могиле и не тревожил живых, вонзают трупу между лопаток осиновый кол и тем, по мнению народа, посещение колдуна прекращается".

На этом страница обрывалась. Демида поразила обыденность, с которой неведомый ему автор писал о колдунах – как будто они встречались ему каждый день.

– Ну что, Демид, разобрался в терминологии?

– Да. Ну, предположим, я уяснил, что такое настоящий колдун, и чем он отличается от знахаря. А суть-то, суть в чем? Мне в принципе все равно, колдун или знахарь, или черт с рогами. Ты что, занимаешься русским фольклором?

– Нет, я занимаюсь колдунами. Как раз теми самыми, настоящими.

– Так, понятно. – Демид нахмурился. – По глазам вижу, что ты в них веришь.

– Я тоже в них не верила. Но мне пришлось столкнуться с очень неприятными обстоятельствами, и я убедилась, что злые колдуны существуют.

– Хорошо. Едем дальше. Пока я не спрашиваю о цели твоего путешествия. Но ты должна считаться с тем реальным фактом, что я в колдунов не верю. Ты не боишься, что это может стать серьезным препятствием? Проще говоря, гожусь ли я тебе в помощники?

– Ты в них тоже поверишь.

– И как же ты меня заставишь?

– А очень просто. Я вижу, что ты – человек сугубо реальный. Ты можешь поверить только в то, что потрогаешь своими руками. И как раз это дает мне уверенность в том, что ты станешь моим союзником. Если ты увидишь нечто, выходящее за рамки твоих привычных представлений, ты не будешь говорить, что у тебя галлюцинации и такого быть не может. Ты просто воспримешь это как факт. Так?

– Да, пожалуй так.

Это действительно было так, и Демид не мог не признать это. И признать это было не очень-то приятно. Неприятна была Деме твердая уверенность девушки в своих действиях. Она заранее распланировала его поступки, основываясь не на интуиции и вдохновении свыше, как было бы естественно для российского человека, а на точном знании психологии, научно выверенной теории. Обидного в этом ничего не было, просто это было как-то не по-нашему. Демид представил, как Джейн сидит за компьютером и внимательно просматривает досье на некоего г. Коробова, постукивая длинными ногтями по клавишам. Дема уже не раз сталкивался с подобной расчетливостью со стороны иностранцев, и относился к этому совершенно спокойно, как к должному. Но естественное для иностранки поведение разбивало образ милой, беззащитной девушки, который создал Демид в своем воображении.

– Ты не обижайся, что я на тебя так наседаю, – сказала Яна, ласково глядя на Демида. – Я думаю, что в будущем ты убедишься в том, что я права. Ты покушал?

Демид, очнувшись, посмотрел на куриные косточки, которые он перемолол зубами как пес. По крайней мере, не перемазался до ушей в жире, и то хорошо.

– Спасибо... Все было очень вкусно. – Дема сдержал естественное желание облизать пальцы и культурно вытер их под столом об скатерть.

– Это разве вкусно? Я когда-нибудь угощу тебя тем, что готовлю сама. Говорят, у меня хорошо получается. Папе нравится.

"Интересно, только ли папе? – ревниво подумал Демид. – Хочу, чтобы ты угостила меня завтраком, даже если это будет пережаренная яичница".

– Яна, у меня есть деловое предложение. Давай возьмем бутылочку сухого вина и посидим где-нибудь на откосе. Что толку сидеть в этой стекляшке? Уверяю, что тебе понравится.

– Дема, а как же машина? Я знаю, что за рулем у вас пить нельзя.

– А сегодня нам и не нужна машина. Мы поставим ее на стоянку. Просто погуляем по городу. Если нужно, проедемся на трамвае. Зайцем. Это очень романтично.

– Зайцем? Это что? Снаружи прицепимся?

– Зачем же снаружи? Изнутри.

ГЛАВА 5.

Яна и Демид сидели в парке под сенью большого дерева. Дема прислонился спиной к шершавому коричневому стволу и вытянул ноги. Яна устроилась напротив на толстой коряге, отполированной сотнями сидевших до нее. Она сняла обувь и положила ногу на ногу. Гладкие колени девушки, не прикрытые короткой юбкой, находились на уровне деминого лица и он с трудом удерживался от желания погладить их. По алее гуляли молодые мамаши с колясками. Дышалось легко, молодой летний ветерок шелестел в листве, по траве прыгали светло-зеленые солнечные блики. Выпитое вино растекалось по телу Демида волной блаженной расслабленности.

– Демид, ты слушаешь?

– Да.

– Слушай. Все это началось полгода назад. Зимой. Отец у меня уехал в Россию, и мы остались в доме вдвоем с братом. Его зовут Алекс, по-русски Саша. Ему двадцать девять лет, он не женат. Вернее, развелся. У меня есть еще один брат, Юджин. Женя. У него семья, он живет в другом городе. А я – самая младшая.

– А мама?

– Она умерла пять лет назад.

– Извини...

– Ничего. Однажды я пошла в церковь на воскресную службу. У нас в русской церкви, если нет праздника, народу бывает немного, и все знакомые. И в этот раз все было как обычно. Я стояла недалеко от выхода и все прихожане стояли ко мне спиной. Неожиданно я почувствовала на себе чужой взгляд. В левом крыле церкви, лицом ко мне и спиной к алтарю, стоял пожилой мужчина и разглядывал меня. Знаешь, неприятный такой взгляд, словно тебя раздевают.

Дема кивнул. Он представил Яну в платочке, раскрасневшуюся от мороза, с тоненькой свечкой в руках. Ну просто картинка!

– Я отвернулась от него и попыталась сосредоточиться на службе. Вдруг я ощутила, как что-то чужое вползает в мое сознание, подавляет мои собственные мысли. Я представила, как священник скидывает одежду, и остается голым, с толстым белым брюхом. Это было настолько мерзко, настолько непохоже на мои мысли, что меня замутило. Я бросила взгляд на старика. Он продолжал сверлить меня глазами – бородатый, неопрятный, в длинном старом пальто и валенках. И улыбался – глумливо, похабно! Я прошептала: "Изыди прочь, сатана". Он отшатнулся, как будто я ударила его, и мысли мои очистились. Лицо его искривилось, он пробормотал какое-то ругательство, и выскочил из церкви, чуть не сбив меня с ног.

Демид с изумлением посмотрел на Яну. Лицо ее покрылось лихорадочным румянцем. Она соскочила со своей коряги и изо всех сил стукнула кулаком по дереву. Кажется, это несколько привело ее в чувство.

– В церкви никто, кроме меня, не обратил внимания, что произошло. Я попыталась успокоиться. Я сказала себе, что это обычный сумасшедший оборванец, которые постоянно толкутся на паперти. Но настроение у меня испортилось, как будто меня облили грязью. И страх. Мне было страшно! Я больше не могла стоять на службе, поставила свечку и вышла на улицу. Ты представляешь, этот мерзавец стоял и ждал меня! У меня появилось желание убежать от него со всех ног. Но я сделала вид, что не замечаю его и пошла мимо. Он схватил меня своей грязной рукой за куртку, уставился прямо в глаза и забормотал: "Что, девка, брезгуешь мной? Молодого кобеля тебе подавай?" Я закричала: "Отпустите меня!" и попыталась оттолкнуть его. Но он вцепился в меня, как клещ. Он заговорил. "Пожалей старика, девка. Подай денежку на пропитание!" Было очень необычно, что он говорил по-русски. Это было просто невероятно! Я знаю всех russian в нашем городке, в основном это – люди состоятельные. Чтобы русский у нас опустился до нищенства – такого сроду не бывало. К тому же нищие в Канаде выглядят совсем по-другому. Это профессиональные бездомные, их ни с кем не спутаешь. А этот словно сбежал из России, таких, как он, я видела только разве что в кино. Я бросила ему монету и вырвалась. Он ухмыльнулся. Потом зажал монетку в руке и потряс ей в воздухе, как будто угрожая мне. Я отвернулась от него и пошла прочь.

Яна встала на колени рядом с Демидом и сделала большой глоток из бутылки. Проходящие по аллейке люди бросали на нее изумленные взгляды, но она не обращала на это внимания.

– В ту ночь я плохо спала, мне снились кошмары. Среди ночи с улицы раздался жуткий вой. Я вскочила и подбежала к окну. Но на улице было темно, мне так ничего и не удалось разглядеть. Заснуть я уже не смогла. Когда начало светать, я наконец-то преодолела страх, оделась и вышла на улицу. От нашего крыльца по снегу тянулся кровавый след, он вел к большому дереву, которое росло у дороги. Когда я увидела то, что висело на дереве, то закричала, как сумасшедшая. Из дома выбежал мой брат, но я ничего не могла сказать, только плакала. На дереве висел мой кот Тим. Мой любимый кот, ласковый и пушистый. Кому он помешал?! Он был прибит гвоздями к дереву! Он был распят, как Иисус! Страшная, уродливая пародия на распятие. Бедный мой кот! Он был весь в крови, в бурой засохшей крови, а живот его был распорот, и кишки свисали до земли. Брат снял Тима и закопал его. Я не могла видеть это. Только через несколько часов мне удалось привести себя в порядок и я отправилась в полицейский участок. Я думала, что там все всполошатся, когда услышат о такой бессмысленной, невероятной жестокости. Но никого моя беда не взволновала. Молодой полисмен, с которым я разговаривала, спокойно посмотрел мне в глаза и сказал: "Я очень сочувствую вам, мисс. Очень жаль, что убили вашего кота. Я даже знаю, как это выглядело. Его приколотили гвоздями к дереву на высоте три фута два дюйма. Живот распороли, а кожу с головы содрали". Я была ошеломлена его информированностью: "Откуда вы знаете?" "Третий случай за последний месяц, мисс. И пятнадцатый, если не ошибаюсь, за год. Какой-то извращенец убивает кошек. Кошек, к счастью, а не людей. Так что отдельного дела я заводить не стану, а только приобщу ваш случай к другим, уже имеющимся. Не переживайте, прошу вас. Следствие уже ведется".

Джейн была неплохой рассказчицей. Она живо, в лицах изображала людей, подражая их говору, и Демид представил их, словно они стояли перед ним – чернокожий сержант, медлительно перекатывающий во рту жвачку, старик-нищий в обносках из канадской помойки.

"Кино. Вот на что это похоже".

– Я была поражена: пятнадцать убитых живых тварей, и никто не бьет тревогу! Но когда я заявила об этом полисмену, он доверительно сказал мне: "Простите мисс, насколько я догадываюсь, вы – russian?" "Да, ответила я". "Тогда вы должны знать об этом больше меня. Это типичный почерк "русских сатанистов". Все убитые кошки были "русскими", если можно так выразиться. Впрочем, таким же способом убивают еще и коров, и овец... Это омерзительно. Но все же жертвы – животные, а не люди. В наших интересах поймать этих негодяев. Но увы, пока мы ничего не можем сделать. Еще ни один мерзавец не покусился днем на частную собственность в виде кошки, нагло приколотив ее к дереву на глазах у хозяйки. Все делается ночью. А что нам достается – кошачьи трупы? На них, знаете ли, отпечатков пальцев не остается. Sorry.".

Так я впервые узнала о "русских сатанистах". Я решила, что это – шайка местных пакостников. Знаешь, у нас много таких. Подростки временами сходят с ума от безделья. Курят марихуану, красят волосы в зеленый цвет, читают непотребные книги. Воображают себя поклонниками дьявола. Для таких прибить к дереву десяток кошек – невинное развлечение. И я немного успокоилась.

Но неприятности на этом только начались. Сначала в нашем доме появился отвратительный запах. Он шел отовсюду, изо всех щелей, никакое проветривание не помогало. Начало заедать замки, они закрывались намертво, хотя никто к ним не прикасался. Пришлось снять все внутренние замки и задвижки в доме. Двери начали отчаянно скрипеть и хлопать сами по себе. На полу в спальне отца появилось огромное кровавое пятно. Один раз утром я обнаружила, что тяжелый шкаф ночью бесшумно сдвинулся на шесть футов и забаррикадировал дверь. Мне пришлось выбираться через окно. Наконец, однажды ночью большой ворон влетел в мое окно, со страшным громом разбил стекло, и тут же сдох у меня на кровати. Мы с братом уже не могли жить так. За неделю дом превратился в скопище кошмаров! Я стала настоящей неврастеничкой, я пугалась любого шороха. Саша, человек сильный и выдержанный, стал спать с револьвером под подушкой. И у меня созрело вполне естественное решение – обратиться к священнику и окропить дом святой водой.

В то утро я направилась к церкви, полная решимости отстоять свой дом от кого бы то ни было – хоть от шайки преступников, хоть от нечистой силы. Погода была морозная, солнечная. Я шла и думала: "Все будет хорошо, ведь есть же Бог, и он защитит меня". Оставалось несколько минут ходу до церкви. Вдруг я запнулась на ровном месте и полетела носом в сугроб. Я встала и оглянулась. Дорога была абсолютно ровной, непонятно, обо что я умудрилась споткнуться. На улице никого не было. Я отряхнулась и пошла дальше. Но через несколько шагов я снова полетела вниз лицом – как будто невидимая рука дернула меня за ногу. Я очень испугалась и побежала к церкви изо всех сил. Но через несколько секунд меня буквально подкинуло и я упала – чуть голову не разбила. Я перевернулась на спину и увидела того самого оборванного старика. Он стоял рядом и гнусно ухмылялся. Я закричала: "Что вам от меня нужно? Оставьте меня в покое, ради Бога! Оставьте меня! Я ничего плохого вам не сделала!" Он посмотрел на меня презрительно – как на дохлую кошку. Знаешь, что он сказал? "Никуды ты теперя не денешься, голуба! Здеся ты у меня. Денежка-то, вот она!" Он раскрыл ладонь и я увидела тот злосчастный двадцатипятицентовик, который я кинула ему как милостыню. Потом он нагнулся ко мне, положил руку на грудь и заговорил. Я попыталась встать, но не могла даже пошевелиться. Потом мне стало больно, очень больно, и я потеряла сознание...

Очнулась я уже в постели, в больнице. Рядом сидел Саша. Милый мой брат! Он так выручал меня и поддерживал. А главное, он мне верил! Мне ведь никто не верил, Демид! Ты, наверно, и сейчас считаешь, что я плету какую-то небылицу?

– Да нет, что ты, Яночка, милая. Я тебе верю. Честное слово.

– Саша сказал, что меня нашли на улице, в полумиле от церкви, я лежала без сознания. Сколько я так пролежала? Никто не знает. Конечно, я сильно простудилась. Врачи поставили мне диагноз: пневмония. Я очень плохо себя чувствовала. Я умирала. Меня лечили антибиотиками, кололи много раз в день. Инфузии в вену. Но ничего не помогало. Я задыхалась. А главное, я боялась спать. Стоило только мне заснуть, как начинали сниться жуткие кошмары. Врачи говорили, что я скоро миную кризис, поправлюсь, но в их глазах я видела: "Бедная девочка! Мистер Эджоу, мы приносим вам свои соболезнования. В таком юном возрасте..." А я не могла позволить себе сдаться и просто умереть. Я боялась попасть в ад, в тот самый, что снился мне в кошмарах.

И я сбежала из больницы. Вечером, когда сменялись медсестры. Я потихонечку добралась до выхода, и там меня ждал брат. Он посадил меня в машину и отвез к знахарке. Ты вот смеешься над знахарями. А она спасла меня. Если бы не она, я бы уже давно умерла. У меня действительно не было болезни, которую можно бы было вылечить лекарствами. Это было гораздо хуже.

Демид встал, расправляя затекшую от неудобной позы спину. Яна глядела на него, не отрываясь. И он увидел в ее голубых глазах, где-то на самом донышке, незатихшую пережитую боль. Нельзя было сказать по этой красивой загорелой девушке, что полгода назад она была высохшим дистрофиком с горячечным румянцем на щеках, но глаза ее не лгали.

– Это была очень своеобразная и образованная женщина. Она редко занималась знахарством, никогда не афишировала свое умение и не брала за лечение денег. Но она была потомственной русской знахаркой, единственной настоящей во всем нашем округе. Саша отвез меня к ней, хотя она жила в другом городе, и нам пришлось проехать шестьдесят миль. Я даже не помню, как мы добирались. Я впала в бредовое состояние. Но когда Саша внес меня на руках в ее дом, я сразу очнулась. Эта женщина просто излучала добро. Я не знала, сможет ли она мне помочь, но ей-богу, мне стало легче. В ней не было совершенно ничего таинственного. Это была обыкновенная представительница среднего класса. Но она знала. Она поняла, что со мной случилось, лишь только бросила на меня первый взгляд.

Знахарку звали Надя. Не Надежда, а просто так коротко и ласково – Надя. Увидев меня, она всплеснула руками. "Ой, доченька, худо тебе. Не простая это болезнь, не вылечат ее доктора. Злой человек наложил на тебя чары – как стальные оковы, они сжимают душу твою бедную и не дают вздохнуть. Наслал он на тебя лихорадку лютую – трясавицу. Кто же это сделал такое? Не видела ли ты худого человека, доченька? Не давала ли ему чего?" Я прошептала: "Я знаю. Старик. Дала ему монетку". Надя охнула: "Да что ты, милая! Разве можно так делать? Это ведь был колдун, злой ведьмак, гореть ему вечно в аду! Никогда ничего не бери от таких людей и ничего им не давай, как бы ни просили. Он ведь не монетку, он власть над тобой взял!".

Она попросила Сашу выйти, раздела меня и внимательно осмотрела. И вдруг побледнела, как мел. Она едва не упала в обморок – она увидела на моей коже нечто, потрясшее ее до глубины души. Она перекрестилась и прошептала: "Свят, свят". Но она была сильной женщиной, эта Надя. Она взяла меня за руку и сказала: "Смогу я тебе помочь, изгоню лихорадку злую Огнею да сестер ее Ломею и Корношу. Будет тебе избавление, красна девица. Попей вот завара душистого травяного да спи-поспи..." Под ее шепот я заснула – впервые за много дней спокойно, без кошмаров...

Демид сидел на поваленном дереве и слушал Яну, полностью отключившись от окружающего. Внезапно он уловил тонкий запах в воздухе – мистический аромат сжигаемой смолы. Запах становился сильнее, а окружающий мир потерял четкость. Кусты, деревья задрожали, растворяясь во мгле, и затем он обнаружил, что стоит в большой полутемной комнате, освещенной прыгающими язычками свечей. Как будто перед его глазами сменили картинку. Видение было настолько реальным, что он зажмурил глаза и снова открыл их, ожидая увидеть привычный пейзаж зеленого парка. Но нет – перед ним были стены, увешанные пучками душистых трав, большой иконостас в углу, плотно зашторенное окно. У стены стояла большая кровать, на ней лежала обнаженная худая девушка, до пояса укрытая одеялом. Длинные белые ее волосы рассыпались по подушке, тонкие руки лежали поверх одеяла. Глаза ее были закрыты. Демид не сразу, но узнал – это была Яна. У икон на коленях стояла женщина в длинной полотняной рубашке. Сперва Демид не слышал ни слова, но постепенно появился голос, словно кто-то медленно поворачивал ручку настройки звука:

– ...и святыи архистратиги Божии: Михаиле, Гаврииле и святыи Кузьма и Демьяне, и святыи девять мученик, и преподобный отец Сисиний и все святыи, избавьте рабу Божию Яну от всякой болезни, от лихорадки, огневиц, трясовиц и утренних, костоломных, жильных корчуньев, и изгоните из сей рабы Божьей Яны изнутри живота и сердца ее. Крест – бесам язва, крест – трясовицам изгнание... Аминь.

Демид осторожно дотронулся до распятия, висевшего на стене, пытаясь убедить себя в реальности происходящего. Но рука прошла сквозь крест бесплотной тенью, не задев его. Демид деликатно кашлянул, пытаясь привлечь внимание, но ни звука не раздалось в комнате. Женщина поднялась с колен, не видя Демида и не ощущая его присутствия. Знахарка подошла к спящей девушке, обмотала ниткой несколько длинных соломин и зажгла их, обнося дымящий пучок вокруг головы больной и нашептывая бесконечные заговоры.

Демид бесшумно подошел к кровати, и поглядел на Яну. На ее левой груди, прямо над розовым коническим соском, виднелся маленький черный знак – словно паучок вцепился в тонкую белую кожу. Зловещий холодок пробежал от затылка Демы по позвоночнику. Он наклонился, пытаясь рассмотреть метку.

– Слышь, братишка, дай закурить! – Демид услышал голос и видение пропало, словно ветерок сдул дымку тумана. Демид снова сидел на поваленном дереве, вцепившись в жесткую кору до боли в пальцах. Он обернулся и увидел человека, стоявшего позади него. Парень нетвердо стоял на ногах, глаза его были мутными, спортивный костюм был измазан зелеными травяными полосами и разорван на колене. Яна прижалась к стволу липы, и пристально всматривалась в лицо чужака, словно пытаясь рассмотреть в нем знакомые черты. Парень пошатнулся, дохнув в лицо Демида запахом перегара, и повторил:

– Браток, ты чо, спишь, что ли? Угости куревом-то.

– Нет курева. Извини, – хмуро пробормотал Демид. Его слегка знобило. Незнакомец раздражал его, он не вписывался в мистическую картину происходящего, безжалостно разламывая ее на куски своим похмельным реализмом. Пьяный сжал губы, в глазах его появилась тупая злость.

– Чо-то я не понял, братишка. – Он попытался положить заскорузлую руку с грязными ногтями на рукав Демида, но промахнулся, покачнувшись. – Ты ч-чо, зажал?

– Зажал, – ответил Демид, холодно взглянув в глаза оборванца. – Еще вопросы есть?

Парень осекся. Он примирительно помахал перед собой ладонями.

– Лан-но. Понял. Ты чо, мужик, обиделся? Не, ты не думай. Все нормально. Башка трещит, б... Вчерась дали хорошо... Щас пацаны за пузырем сбегают. Серега пошел. Слышь, братишка, махнем по маненькой?

– Нет, не буду.

– Я не понял. Ты чо, не уважаешь, что ли?

– Слушай, друг, иди, а? Ты видишь, я занят.

– Ага! – мужик пьяно подмигнул. – С телкой разговоры ведем, вино пьем, со мной не хочем. Ну-ка, чо у вас тут? Кислятина, што ли?

Он нагнулся к полупустой бутылке, стоявшей на земле, и поднял ее. Яна неприязненно отпрянула в сторону. Демид раздраженно скривился и отвесил хорошего пинка по тощей заднице наглеца. Тот выронил бутылку, вылив остатки вина, и мешком свалился на землю.

– Хватит валяться. Быстро вставай и отваливай. – Демид еле сдерживался, чтоб не стукнуть хорошенько этого придурка. Он не переносил алкоголиков.

Пьяный медленно поднялся, и скрючившись, ретировался в кусты. Демид виновато посмотрел на Яну.

– Всегда так. Всегда найдется какой-нибудь дурак, который испортит все настроение. Ты не очень расстроилась?

– Да нет... С тобой мне нечего бояться. Ты такой сильный!

"Что со мной произошло? Наваждение? Со мной не случалось такого раньше. Это похоже на галлюцинацию. Но в то же время я уверен, что то, что я увидел, происходило на самом деле".

Дема иногда любил читать книги про всякие мистические штучки. Не то что бы он верил всему, что было написано на бумаге, но, по крайней мере, находил это забавным. Теперь же, когда он столкнулся воочию со сверхъестественным, ему жутко захотелось стать материалистом, чтобы найти всей этой чертовщине физическое объяснение, расклассифицировать, докопаться до причины и устранить, как вредное явление. Он чувствовал, что рациональная база его жизни шатается под ногами и все меньше событий, которые происходят с ним, поддаются какому-либо логическому анализу.

– Яна, что за знак увидела знахарка? Это был паучок такой черный?

– Откуда ты знаешь?! – Янка испуганно отшатнулась от Демида. – Ты... Ты – телепат, да?

– Психопат я, – пробормотал Дема. – Крыша у меня временами едет.

– Дема, на мне осталось дьявольское проклятие... Знахарка не смогла его снять, хотя и вылечила меня от болезни.

Яна смущенно расстегнула две пуговицы на рубашке и отвернула воротник, обнажив уже знакомый Демиду знак. Он несколько увеличился с тех пор, паук стал толще и выглядел увереннее, словно медленно набирался силы, выкачивая ее у девушки. Яна дотронулась губами до уха Демида и прошептала:

– По-моему, он растет...

Демид кивнул. Яна застегнула рубашку.

– Я тогда проспала три дня, и, когда проснулась, почувствовала себя здоровой. Но Надя сказала мне: "Не радуйся, доченька. Вылечила я твое тело, но душа твоя не спасена. Лежит на тебе проклятие лютое, замок на нем заколдованный, и его снять я не в силах".

"Плохо. Плохо. Это не по моей части. С таким я еще не сталкивался".

Яна тяжело вздохнула.

– Ты знаешь, если мне не удастся снять заклятие, я постепенно превращусь в рабыню этого человека. Как зомби. Представляешь, буду ходить черная, полуразложившаяся, с пустым взглядом, и пить кровь младенцев...

Яна закатила глаза, оскалила зубы и помахала скрюченными пальцами в воздухе. Демиду стало очень жалко бедную девочку. Она пыталась сохранить самообладание, но невысказанная черная тоска глодала ее душу.

Она попала в скверную историю, и Демид не знал, как ей помочь.

ГЛАВА 6.

Демид и Яна шли вдоль самого берега Волги. Человек в своей ложносозидательной деятельности уничтожил здесь чистые песчаные отмели, замуровал их в сухую бетонную корку. Растрескавшийся белесый панцирь украшали осколки зеленого стекла, окурки и пучки выгоревшей травы, пробившиеся к свету сквозь трещины. На этом жестком матрасе кое-где сидели мальчишки, подставляя солнцу тощие спины. Справа высокий берег поднимался зеленой шершавой горой, нависал над древним краснокирпичным монастырем, настороженно уставившимся башенками церквей в небо. К монастырю поднималась дорога, усыпанная углем и раскрошенными обломками кирпича. По ней изредка осторожно проезжали машины, заставляя дрожать знойный воздух.

– Демид, – задумчиво спросила Яна, поддавая ногой гальку, попадающуюся на дороге. – Почему человек так уничтожает природу? Он вообще не обращает внимания на то, что она существует. Он делает все только так, как ему заблагорассудится, и окружает себя какой-то уродливой грязью. Это не только в России, это почти везде так. Человек обкрадывает сам себя, и удивляется при этом, что он несчастлив, что ему тяжело жить. Разве не так?

Демид пожал плечами. Он был ребенком урбанистического века, он вырос здесь, в этом городе, и никогда не обращал внимания на пыльность и захламленность этого места. Да, действительно – грязновато немного. Но откровенно говоря, это было далеко не худшее место в городе.

"Все дело в привычке. Очень легко привыкнуть к свинарнику. Особенно, если ты никогда не жил нигде, кроме него".

– Яна, – сказал он, – вернемся к нашему делу. Я верю тебе. Как ни странно, верю. Не обижайся, это совсем не просто для меня, ведь я никогда не верил в сверхъестественные силы. Теперь я сказал себе: "Демид, может быть, весь мир сошел с ума, но это существует". Но скажи, Яна, чем я-то тебе смогу помочь? Почему ты решила, что я подхожу? С тебя ведь нужно снять заклятье. Здесь нужен человек, который в этом разбирается. Профессионал, так сказать. Хорошо, в Канаде таких нет. Тогда мы найдем такого здесь. Обязательно найдем. Мне кажется, наши дальнейшие действия должны заключаться в этом.

– Все правильно, Дем. Мы и будем искать такого человека, хотя это намного сложнее, чем ты себе представляешь. Здесь не подойдет ни один знахарь, даже самого высокого ранга. Нужен совершенно особый человек.

– И что же это за человек такой?

– Не знаю.

– Ну ладно, ты не знаешь, как его зовут. Но хоть как он называется? Может, это ремесло какое-нибудь специальное?

– Не знаю.

– И как же ты собираешься искать такого человека?

– Найти его можешь только ты.

– Опять старая песенка! Ну почему только я? Что во мне такого особенного? Я не против, пускай это буду я. Просто я боюсь, что ты заблуждаешься, и я не смогу тебе ничем помочь. Это будет слишком серьезная ошибка.

– Я тебе еще не все рассказала. Со мной случилось еще одно происшествие. Оно дало мне ключ к тому, как действовать дальше. Я тебе еще не надоела своими бесконечными сказками?

– Да нет, нисколько. Только это не сказка. Это сложная детективная история, и я обязательно должен в ней разобраться. И не упустить ничего значительного.

– Хорошо. Тогда слушай дальше. После той истории, которая приключилась со мной, я не могла оставаться дома и, как только поправилась, уехала. В Квебек. К своему второму брату, Жене. Помнишь, я тебе про него говорила? Он совсем не такой, как я, или, например, как Саша. Он никогда не станет лезть в авантюры со знахарством. Я не рассказывала ему про наш случай, потому что знала, что он сразу же начнет активную деятельность. Например, обратится в полицию в связи с нанесением его сестре телесных повреждений неопознанным бородатым субъектом. Или подаст в суд на врачей госпиталя по поводу некачественного лечения или неправильно поставленного диагноза. Сам понимаешь, это – не то, что нужно. Поэтому я просто сказала, что приехала погостить на недельку. Жена у него – канадка французского происхождения. Франкофон, как их называют в Канаде. Или франкофонша? Представляешь, они говорят дома по-французски! И Женя, и жена, и двое детишек. А я по-французски ни бам-бам!

– Ни бум-бум.

– Да, ни бум-бум. – Яна улыбнулась. – Больше всего я боялась навлечь неприятности на своего второго брата. Я бесцельно слонялась по городу, заходила в музеи, магазины, но ни на чем не могла сосредоточиться. Я просто не знала, что мне делать, как найти выход из положения. Тем вечером я возвращалась домой пешком. Было еще не поздно, около шести часов, но стемнело по-зимнему рано. Я проходила мимо металлической фигурной ограды, которая окружала небольшой парк. Деревья стояли в снегу, на лапах у них были большие белые подушки... Иногда снег сваливался с ветвей с таким тихим шелестом... как шепот. Знаешь, было так красиво, тихо и безмятежно. – Лицо у Яны приняло мечтательное выражение, глаза стали темно-синими, словно в них отражался тот зимний вечер. – Я стояла лицом к ограде и смотрела на деревья. Мне не хотелось верить, что что-то в моей жизни разладилось, что самой мне угрожает смерть. Все это было так далеко... Вдруг сзади меня раздался негромкий мужской голос:

"Девушка, не оборачивайтесь, пожалуйста!".

И опять на русском языке! От ужаса у меня перехватило дыхание, я попыталась повернуться, но не смогла. Что-то удерживало меня – как в тот день, когда на меня напал колдун. Но только вдруг я почувствовала – сила, исходившая от человека, который стоял сзади, была доброй! Я поняла это – незнакомец не желал мне зла!

"Ну вот и хорошо, что вы успокоились, Яна, – сказал голос за спиной. – Я не сделаю вам ничего плохого. Я разыскал вас, чтобы помочь, хотя это было нелегко. Извините, что не даю вам обернуться, но вы не должны видеть мое лицо".

Голос был тихий, очень приятный и внушающий доверие. Мне показалось, что он принадлежал мужчине лет пятидесяти. Я не могла повернуться и посмотреть на него, поэтому закрыла глаза и нарисовала его в воображении. Я решила, что он высокий, широкоплечий, седой. Очень красивое и благородное лицо. В длинной шубе до пят и высокой бобровой шапке.

– Ну просто Шаляпин какой-то!

– Нет, скорее Шон Коннери.

– Ты его так и не увидела?

– Нет. Может быть, это был маленький рыжий горбун двадцати лет с зубами, как у кролика. Какое это имеет значение? Все равно я всегда буду боготворить и идеализировать этого человека. Он сказал:

"Вам не повезло, Яна. На вас наложил проклятие очень злонамеренный и сильный колдун. Такие, как он, встречаются редко, и большую часть своего жизненного срока они стараются вести себя более или менее прилично, не прибегая к сильным средствам. Но с возрастом, с накоплением в них дьявольской силы, эти люди неуклонно деградируют, теряют разум и становятся бесноватыми неконтролируемыми животными. Так и эта нелюдь. Имя его – Агей. Очевидно, вы невольно оказали ему сопротивление. Он пришел в крайнее раздражение и обрушил на вас всю свою губительную силу. Он наложил на вас страшное заклятие, какое обычный колдун произвести не в силах. Он осквернил ваш дом, и жить там больше нельзя. Впрочем, об этом вы уже знаете. А теперь я скажу вам о том, о чем вы еще не знаете. Простите, страшно говорить такое, но вы должны знать... Вы сбежали от Агея в другой конец страны и считаете, что обеспечили себе хотя бы временную безопасность. Но для колдуна это не имеет никакого значения. Он с легкостью найдет вас в любой части света. Знаете, что ждет вас тогда в дальнейшем? Если вы ничего не предпримете, брат ваш умрет в безумии через две недели. Другой брат и вся его семья погибнут позже. Вы, Яна, быстро превратитесь в агрессивную и невменяемую старуху. Дом же ваш навеки станет зачумленным местом, люди будут избегать его и рассказывать про него страшные небылицы...".

Я оцепенела от ужаса. Конечно, это могла быть издевательская шутка какого-то прохвоста, который узнал о наших бедах. Но я верила каждому его слову и ничего не могла с собой поделать. Я обратилась к нему: "Sir, help me, please! What can I do?"* [Сэр, помогите мне, пожалуйста! Что мне делать? (англ.)] На английском. Я не настолько хорошо знала тогда русский язык, чтобы разговаривать на нем. Но он с неожиданной настойчивостью сказал: "Яна, говорите по-русски, пожалуйста. Я совершенно не знаю английского".

– Ага, – задумчиво произнес Демид. – Стало быть, он русский.

– Ну конечно! – Яна посмотрела на Демида, как на слабоумного. – Конечно, он – русский! Я собралась с мыслями и переспросила:

"Что же мне делать? Ради Бога, ведь должен быть какой-то выход!".

В карман мой опустилось что-то тяжелое.

"Эта святая вещь оборонит вас от ведуна. Это средневековый Крест Господень, почитаемый доминиканскими монахами и освященный, по преданию, самим Святым Домиником. Он имеет большую силу и отныне вы, и только вы становитесь его хозяйкой. Он поможет обуздать бесчинства колдуна и уничтожить большую часть его бесовских наговоров. Но само проклятие ни с вас, ни с вашего брата оно не снимет. Его не сможет снять и сам Агей, даже если захочет. Ибо сила этого проклятия необычайна. Оно не имеет обратного хода. И будет сохраняться, пока жив Агей.".

"Господи, неужели я проклята навеки!?", – взмолилась я.

"Да, если смиритесь с судьбой. Но вы должны отправиться в Россию. Ваш долг божий состоит в том, чтобы разыскать некоего человека. Запомните: только тот, кто убьет этого колдуна, может освободить вас от его проклятия".

"И что же это за человек?".

"Этого я вам говорить не должен".

"Ну пожалуйста, скажите хоть что-нибудь! Как же я найду неизвестного мне человека в неизвестной мне стране? Это все равно что искать иголку в стоге сена!".

"Полагайтесь на волю Божью, на собственный разум и интуицию. Ищите – и обрящете!".

Дальше он рассказал мне, как при помощи подаренного креста очистить мой дом от бесовского присутствия...

* * *

Дема и Яна не заметили, как выбрались на Верхневолжскую набережную. Ноги у Демида ныли. Очнувшись после спячки, желудок обнаружил свою вопиющую пустоту и подал сигнал тревоги. Дема глянул на часы.

– Мать честная! Уже полшестого! Яночка, милая, извини, что я тебя перебиваю. Ты кушать не хочешь?

– Хочу, ужасно хочу! – Яна внезапно поняла, насколько голодна. – Быстро веди меня кормить куда-нибудь, а то папочке пожалуюсь! Бросил машину, таскает меня по всему городу, да еще и голодом морит!

Они с хохотом ввалились в маленький хлебный магазинчик, до смерти напугав пожилую продавщицу, купили большой мягкий батон и тут же растерзали его, рыча от голодного вожделения.

– Дем, я устала. Давай поедем в гостиницу. И не смотри на меня так хитро! Я знаю, что ты сейчас скажешь. Ты предложишь мне прогуляться туда через мост. Или нет! Ты предложишь переплыть Волгу. Полчаса – и мы на месте. Я угадала?

– А что, неплохая идея!

– Я поеду на такси. Можешь плыть сам. Если хочешь, могу тебя взять покататься с собой.

– Конечно поеду. Ишь, чего надумала – одной кататься на такси! Стоит только кому-нибудь услышать твой американский акцент, вся мафия тебе на хвост сядет.

– Нет у меня никакого акцента!

– Яночка, милая! Если бы я заявился в Америку со своим английским и начал утверждать, что у меня нет никакого акцента, что бы ты сказала?

– Что ты больной синдромом Дауна, хотя и очень милый. Нет, правда, в твоем произношении есть что-то от даунов. Ой, не дерись!

– Ну ладно, прощу за то, что милый. Поехали.

* * *

Такси вырулило на площадь, носящую имя Вождя и украшенную его гигантской статуей. Черный бронзовый Ильич гордо вытягивал многометровую руку в революционном порыве – казалось, сейчас он сорвется со своего надоевшего пьедестала и, чеканя многотонный шаг, перейдет Волгу, которая окажется ему по колено. Сзади от фигуры Вождя толпился трехметровый металлический народец, символизирующий пролетариат, беднейшее крестьянство и, вероятно, РККА. Сто лет назад эта площадь была заполнена ярмарочными балаганами – красивыми деревянными домиками в русском, китайском, турецком стиле. Со всех концов мира стекалось сюда деловитое племя купцов, они торговали любыми товарами, какие только существовали на свете, и, наверное, считали что так будет во веки вечные. По весне все это ярмарочное безобразие затоплялось разливающейся рекою, и из воды торчали только шпили балаганных башенок, да два величественных собора молча отражались в хмурой мартовской синеве. Но время смахнуло свой разрушающей ладонью этот рассадник человеческих страстей и ныне только витиеватое здание Большого ярмарочного дома напоминало о прошлом. Теперь все здесь было современно, просторно и прямоугольно. Гостиница, в которой поселилась Яна, занимала почетное место по правую руку от Ленина и даже превосходила его ростом, поглядывая на бронзовую макушку сверху с некоторым снисхождением.

Демид первым выскочил из машины, обежал ее и открыл дверцу, с чрезмерным усердием помогая выйти Яне. Она гордо ступила на тротуар, окинула окрестности величавым взглядом и произнесла со страшным иностранным акцентом:

– Спасьибо, малтшик! Отнеситье вещи в мой номьерр!

Пришлось Демиду подниматься в номер Яны. Далее пришлось сопроводить ее в ресторан, и плотно перекусить. Настолько плотно, что, когда с ужином было покончено, Дема чувствовал себя так, словно проглотил футбольный мяч. Это было здорово. Не хотелось думать о предстоящих проблемах, о каких-то нечесаных колдунах, заклятиях, ворожбе и прочей дряни. Нет, Дема определенно был несерьезным молодым человеком и ироническое отношение к окружающей действительности не давало ему глубоко проникнуться сложностью положения.

– Дема, пойдем в номер. Я так и не рассказала тебе все до конца.

– А может, хватит на сегодня? Пивка тяпнем, на дансинг куда-нибудь сходим?

– Перестань ерничать. У меня как-то не получается долго веселиться. Мне хочется отвлечься, забыть обо всех моих делах, но что тут поделаешь? Я – как больная СПИДом. С виду здорова, но знаю, что ношу в себе эту гадость, да еще и боюсь заразить ей кого-нибудь из близких.

Они поднялись в номер. Большая комната была обставлена в советском гостиничном стиле – кровать с подушкой, стоящей домиком, небольшой диван, кресло и журнальный столик. Яна включила настольную лампу, и комната погрузилась в уютный полумрак. Девушка забралась с ногами на кровать и грустно посмотрела на Демида.

– Дем, может быть, действительно на сегодня достаточно? По-моему, у тебя несерьезное настроение.

– Да нет, Яна. Все нормально. Прости, если я тебя чем-то обидел. – Он сел рядом с девушкой и она положила голову ему на плечо. Некоторое время они сидели в задумчивой тишине.

– Ну хорошо. Помнишь, я рассказала тебе о встрече с незнакомцем. Он объяснил мне, как очистить мой дом. А потом... Я вдруг почувствовала, что меня больше ничто не держит и сразу повернулась. Но сзади никого не было. Представляешь, не было даже следов на снегу! Как будто мне все причудилось. Я сунула руку в карман. Крест был на месте. Вот, смотри.

Она достала из сумочки крест и положила его в руку Демиду. Крест был тяжелым и теплым – словно живым. Он был сделан из полированного серебра – чистый и белый. Два простых прямоугольных брусочка без рисунков и надписей. Дема покачал его на ладони.

– Как же ты носишь его в сумке? Его же можно потерять. Украсть, в конце концов, могут.

– Его нельзя украсть. Однажды какой-то воришка разрезал у меня в автобусе сумку и попытался его вытащить. Знаешь, как он закричал! Крест обжег ему руку! У него на ладони остался красный знак, как будто клеймо выжгли. Этот крест чует плохих людей. И дом мой очистить он мне помог...

– Как это было?

– Я внимательно осмотрела всю мою комнату, и на медной ручке рамы снаружи обнаружила длинный волос, завязанный узлом. Он был не человеческий – какой-то жесткий и странный, как будто собачий или волчий. Я ожидала, что найду его, и знала, что ни в коем случае нельзя дотрагиваться до него руками. Или позволить дотронуться до меня. Потому что он был как живой! Я взяла его пинцетом, а он начал извиваться! Я дотронулась до него крестом и он вспыхнул. И мгновенно сгорел, даже без запаха. Потом я тщательно вымыла все в доме и собрала весь сор до мельчайшей пылинки. Все это сожгла в камине, набросав туда цветков пижмы и бузины, плакун-травы, девясила. Пепел выгребла и развеяла в полнолуние в ельнике со словами: "Прими, колдун, свои чары обратно". После этого я сама освятила воду своим крестом, обошла все углы в доме, обрызгала все углы святой водой и трижды прочитала в каждой комнате наговор против нечистой силы. Священника не приглашала. И ты знаешь, помогло! Я просто чувствовала, как с каждой отвоеванной комнатой свежий воздух врывается в наш дом, как будто раньше что-то не давало ему туда проникнуть.

А через неделю приехал папа. Я боялась, что с его приездом все неприятности начнутся снова, что Агей попытается причинить зло отцу. Но ничего не произошло. Видно, мой крест оберегал всех нас. Но я знала, что спокойствие это – до поры до времени, и мне нужно собираться в Россию. Я сказала отцу, что собираюсь изучать русский фольклор. Что в будущем собираюсь поступить в университет, а сейчас записываюсь на курсы изучения русского языка. Знаешь, как он обрадовался! Он просто прыгал вокруг меня! Он ведь помешан на всем русском. Хочет возрождать здесь старообрядческие общины, церковь в одном селе построить. Он даже не знает ничего, что творится с его дочерью. И слава Богу, что не знает. А то он с ума сойдет. Папка у меня замечательный. Понравился тебе?

– Очень, – соврал Демид. Мистер Ежов был человеком, безусловно, основательным и приятным. Но вот машину своей дочке ненаглядной мог бы и получше дать. Американцы, они все жмоты.

– Ну и славно. Знаешь, как деревенские мужики его любят! Они часами могут о чем-то разговаривать, он для них совсем свой.

– Свой в доску. У нас это так называется.

– Свой в... доску? Надо запомнить. – Янка уютно устроилась на подушке. – Дем, расскажи мне что-нибудь, – сказала она сонным голосом. – Только не страшное.

– Ладно... Хочешь, расскажу, как монах Бодхидхарма беседовал с великим императором У-ди? Это не страшно, честное слово.

Яна заснула через пять минут под тихий рассказ Демида. Она свернулась калачиком и лицо ее приняло по-детски безмятежное выражение. Дема прикрыл ей ноги покрывалом – осторожно, чтобы не разбудить. А потом погасил лампу, прилег на диван и сразу заснул.

ГЛАВА 7.

Демид проснулся от мягкого прикосновения к щеке. Демид уловил нежный мятный аромат. Демид вспомнил все, что случилось с ним и понял, что счастлив.

Демид открыл глаза и увидел Яну.

С ним случилось то, что он встретил Яну.

Она сидела рядом с ним, на краешке дивана, и улыбалась. На ней была длинная белая майка, а на майке были нарисованы голубые крылышки с оранжевой надписью "TORONTO FLYERS". Две буковки "R" поднимались возбуждающими бугорками на груди девушки. Майка едва прикрывала длинные загорелые ноги Яны.

Демид понял вдруг, что счастлив не совсем. Что есть еще кое-что, что он может получить, и что сделает его еще более счастливым. Окончательно счастливым.

Если Яна, конечно, захочет.

А она должна захотеть. Она не может не захотеть его.

Но это потом. Потом. Нельзя спешить, потому что счастьем тоже можно подавиться. Насмерть.

– Доброе утро, соня. – Янка наклонилась к Демиду и провела рукой по его волосам.

– Яна... – Дема взял руку девушки и поцеловал ее в ладошку. – Здравствуй, Янка. Значит, ты мне не приснилась?

– Приснилась. Сейчас превращусь в страшное чудовище.

– С голубыми крылышками?

– Вставай, фантазер, – засмеялась Янка. – Я приготовила завтрак.

Демид откинул голову и закрыл глаза.

"О Боже, мечты сбываются. Конечно, это будет пережаренная яичница!".

Но на завтрак была не яичница. Яна сделала несколько больших бутербродов, переложив колбасу и сыр листиками петрушки. И заварила чай. Дема сполоснул физиономию в ванной и критически посмотрел на свое изображение в зеркало.

"Да, конечно, не Том Круз. И побриться не мешает. Ладно, двухдневная щетина сейчас в моде!".

Дема бесшумно вошел в кухню. Яна стояла, повернувшись спиной к двери, и смотрела в окно. Мягкий утренний свет проникал сквозь одежду и обрисовывал ее тонкий силуэт. Демид мысленно обвел эту картину в рамку, назвал ее "Девушка, которую я хочу" и повесил на стену в своей комнате.

Яна повернулась, и Демид быстро отвел взгляд, изобразив, что дьявольски заинтересован бутербродами.

– Ну, мистер Холмс, каков ваш план действий? – спросила Яна. Она откусывала от бутерброда небольшие кусочки и запивала их горячей жидкостью. Взгляд ее был лукавым. Она смотрела на Демида как на забавную зверушку из зоопарка. Так детишки смотрят сквозь толстое поцарапанное стекло на удава, заглатывающего мышь. Дема запихал бутерброд в рот и чавкал, пытаясь запить его чаем и прожевать.

– У меня ешть ошлишное прежложение. – Дема наконец-то проглотил хлеб и вздохнул свободно. – Берем машину, едем к одному ханурику. Он свихнулся на колдунах и магии. Конечно, сам он ничего нам дать не сможет, но, может быть, назовет пару подходящих людей.

– "Ханурик"? Это что такое?

– Увидишь – поймешь.

– Дем, – помолчав и собравшись с мыслями, сказала Яна. – Спасибо, что остался со мной переночевать. Мне одной бывает очень страшно.

– Не за что. Это теперь моя обязанность – охранять тебя днем и ночью. Надоем тебе еще до смерти.

– Дема, я спала спокойно? Ничего странного ночью не происходило?

– Нет, вроде бы. А что такое? Что могло случиться?

– Да ничего. Все хорошо. – Яна попыталась изобразить улыбку, но глаза ее не улыбались.

* * *

Они долго петляли по узким улочкам старого города, осторожно переезжая через огромные выбоины, сохранившиеся здесь с незапамятных времен. Большинство домов явно пережили свой век и нуждались в ремонте. Но в самой атмосфере тихих улиц, спрятавшихся в тени тополей, витал неумерший дух российского провинциального гражданства. Многие поколения людей рождались в этих домах, гоняли босоногими пацанами по пыльным обочинам, вырастали, заводили детишек, и незаметно старились. Некогда эти дома принадлежали людям зажиточным – те выстраивали их на зависть бедным соседям, и само строение говорило о солидности хозяина. Отштукатуренный первый этаж с полукруглыми окнами предназначался для кухни, подсобных помещений, а часто и для бакалейной либо скобяной лавчонки. На втором же этаже размещались светелки и гостиная с непременным пузатым самоваром. Выглядывая из окон второго этажа, гордый российский мещанин обозревал окрестности, заполненные мельтешащим людом, и чувствовал себя вознесенным над земной суетой. Но за полтора столетия домишки перекосились, словно параличные старики. На фоне выступающих за их спинами серых многоэтажных параллелепипедов они выглядели архаично и настороженно. Да и народ жил здесь уже не тот – энергичные жители давно перебрались в новые бетонные кубики и наслаждались горячей водой, канализацией и мусоропроводом. А в обветшавших сырых комнатушках с провисшими потолками ютились старушки, спившиеся мужики, да малоимущие молодые семьи, с отчаянья снявшие по дешевке квартиру и теперь ежечасно бегающие за водой к колонке, чтобы стирать пеленки своего недовольного младенца. Городские власти были не в состоянии расселить отсюда людей и начать новое строительство, ибо в каждой крохотной квартирке оказывалось прописанным такое количество родственников самого разного калибра, что хватило бы заселить целый подъезд девятиэтажного дома.

Демид остановил машину около особнячка, некогда окрашенного в бодрый розовый цвет. Теперь от былой роскоши остались только неровные лишайные пятна, да ажурный козырек над входом, сохранивший один чугунный столб, а с другой стороны подпертый длинным бревном. Покрытие на первом этаже отваливалась большими клочьями, обнажая решетчатую дранку и гнилой деревянный сруб.

Яне, кажется, очень понравилась вся эта экзотика. Она с любопытством озиралась, выйдя из машины. Демид дернул за ручку, и дверь едва не вывалилась из косяка. Дема осторожно приоткрыл ее. Из темного коридора потянуло затхлым запахом. Дема поманил Яну рукой и они поднялись по крутой лестнице, настолько расшатанной, что у нее не было сил скрипеть – она издавала только трухлявый шепот. Демид без стука раскрыл дверь, ощетинившуюся космами пакли и крикнул:

– Костя, ты здесь?

Одеяло на диванном матраце, стоявшем без ножек на полу, зашевелилось и оттуда высунулась лохматая голова существа неопределенного пола. Худая рука зашарила по полу, нашла очки и водрузила их на нос. Комната была почти свободна от мебели – только вышеупомянутый диван, деревянный стул и сгорбленный письменный стол украшали ее. Везде – на столе, на полу, на подоконнике, были разложены книги, газеты, журналы, желтые стопки вырезок. При всей бедности обстановки чувствовался какой-то порядок, в расположении бумаг был виден смысл, неясная, но определенно существующая цель. Человек, который здесь проживал, не был пропойцей, он просто пренебрегал материальными благами во имя некой идеи.

– Принимай гостей, – сказал Демид. – Познакомься, Яна. Это Константин... – Демид прищурился, пытаясь вспомнить фамилию, но потом оставил это безнадежное дело. – Просто Костя.

– Очень приятно, – мило улыбнулась Яна.

Молодой человек сел на диване, прикрыв тощие ноги одеялом, и смущенно кивнул головой.

– Костя, мы к тебе на две минутки. Нам нужен человек, который хорошо разбирается во всяких колдовских штучках. Дай адресок.

– А я не подхожу? – спросил Костя обиженным тоном.

– Не подходишь. У тебя каша в голове. Давай, давай, шевелись.

Яна укоризненно поглядела на Демида. Но он не собирался тратить целый день на выслушивание костиных бредней, в которых в неразделимый клубок связались НЛО, зеленые человечки, биополе и микролептонные потоки. Он собирался без лишних нежностей выудить информацию и наконец-то заняться делом.

Костя натянул старые тренировочные штаны, смущенно извиваясь под одеялом. Потом встал и подошел к своей священной коллекции.

– Тебя какие колдуны интересуют? Русские? Европейские? Африканские?

– Мадагаскарские! – огрызнулся Демид. – Я же тебе сказал: дай адрес какого-нибудь местного колдуна, и не самого завалящего.

– Хорошо, хорошо, Дема. – Костик начал суетливо рыться в ворохах бумаги и, наконец, выудил потрепанную записную книжку. – Вот, – показал он пальцем адрес. – По-моему, это подойдет. Это бабка Матрена, известная как Мокошь. Живет в двадцати километрах от города. И вот этот адрес запиши: это очень умный человек, он может проконсультировать тебя по вопросам магии.

– Спасибо. – Демид записал адреса на бумажке и сунул в карман. На, это тебе. – Он сунул деньги Косте в руку.

– Ой, Дем, не надо. – Костя зарделся. – Ты что, я и так тебе обязан. Ты для меня столько сделал...

– Ничего я для тебя не сделал, если ты так живешь. Бери деньги, а то помрешь тут с голоду. А лучше бросай свою бумажную фанаберию, займись делом. Шизанешься ведь окончательно.

– Дем, ну подожди, я тебе объясню...

– Ничего мне объяснять не нужно. Мы с тобой все выяснили сто лет назад. Если соберешься стать нормальным человеком – звони. Постараюсь помочь. Ну ладно, пока.

Демид похлопал парня по плечу, взгляд его несколько потеплел. Он повернулся к Яне и тихо сказал:

– Пойдем, пока эта избушка не развалилась.

* * *

– Демид, за что ты его так? – грустно спросила Янка.

– Как? Знаешь, сколько я с ним пронянчился? У него же золотые руки, он радист от Бога. Он своими руками может любой "Панасоник" сконструировать и собрать. Три года назад у него все было – дом, отличная жена, куча друзей. Но он все это бросил – и ради чего? Ради идиотских штучек, которыми люди морочат друг друга? Не могу я этого понять...

Яна молчала, упрямо сжав губы. Демид несся по загородному шоссе, обгоняя пыхтящие машины и понемногу успокаиваясь. Константин явно не вписывался в его жизненные установки, но не стоило из-за этого так расстраиваться.

"Демид, чего ты добиваешься? – сказал он сам себе. – Ты хочешь сделать всех людей счастливыми? Ты вбил себе в голову, что ты – самый правильный человек на свете, а теперь хочешь переделать всех остальных по собственному образцу? Выкинь эту блажь из головы. Все люди устроены по-разному. Каждый выбирает свой собственный путь, и если он предпочитает жить как идиот, пускай так и живет. Не надо лезть к нему в душу и доказывать, что он несчастлив. Он просто реализует свою карму. Ты ведь не Бог, Демид. Ты не можешь лепить человека по образу своему и подобию. Ты простой человечишка, а порою – просто самолюбивый и напыщенный болван. А потому не смей свысока относиться к людям. Помни золотое правило – Хочешь сделать человека счастливым – оставь его в покое".

– Хочешь сделать человека счастливым – оставь его в покое, – пробормотал Демид и очнулся. И обнаружил, что несется по дороге с дикой скоростью, полностью утопив педаль газа и обгоняя всех подряд. Автомобили испуганно шарахались в стороны, возмущенно сигналя. Дему прошиб холодный пот. Езда с такой скоростью на машине, у которой в любой момент могли отказать тормоза или рулевое управление, была самоубийственным разгильдяйством. Он резко затормозил и вырулил на обочину.

– Демид, что случилось? – Яна с недоумением смотрела на своего лихого шофера.

– Я даже не заглянул под капот, прежде чем ехать на этой развалине.

Демид открыл крышку капота и глаза его полезли на лоб.

– Ничего себе! Янка, что это такое?

– Где?

– Вот это. – Демид ткнул пальцем в железные внутренности Жигулей.

– Мотор, я так думаю.

– Это не просто мотор. Это НОВЫЙ МОТОР! Смотри-ка, сплошное новье. Блестит, как с завода. – Он полез пальцами под масляные шланги, обжигаясь о разогретый металл. – Ничего не течет. Сухо и горячо, как в Каракумах. – Демид опустился на четвереньки в дорожную пыль и попытался засунуть голову под машину. – Резина новая... И глушак даже не заржавел. Слушай, что это такое? Опять проделки старого колдуна?

– Демид, что тебе не нравится?

– Мне не нравится? – Демид кряхтя выпрямился. – Да я просто тащусь! Какой-то шутник подменил нашу машину! Взял старый, побитый кузов и поставил его на новый Жигуль. Новый, понимаешь, полностью новый!

– Ну, машина ведь побывала в ремонте...

– Не понимаю, какой смысл пересаживать старую жестянку на новую несущую часть и мотор. Легче просто взять новую машину...

Демид посмотрел на Яну и понял, что его провели. Янка не смогла удержать серьезную мину и прыснула в кулачок. Потом изобразила скромную улыбку.

– Ну, я просто решила, что лучше оставить для новой машины старую внешность. Это обошлось недорого. Чуть подороже, чем новые Жигули. Я подумала, что так мы будем привлекать меньше внимания.

Демид ошарашенно молчал, не зная, что сказать. Вот это подколка! Хохма стоимостью в его годовой заработок! Нет, он явно недооценивал эту девчонку.

– Ну Демид, извини, что я не предупредила тебя. Не молчи.

– Янка, ты чудо. В перьях.

Демид, все еще не веря случаю, плюхнулся на сиденье. Приключения последних дней выбили его из колеи, и когда серый металл нового двигателя тускло блеснул на солнце, ему показалось, что у машины сейчас вырастут клыки или длинный полосатый хвост, хищно бьющий по земле. Он осознал, что живет в ожидании подвоха со стороны любой, пусть даже самой привычной вещи. По крайней мере, это происшествие можно было объяснить простыми земными причинами, не прибегая к черной магии.

– Демид, а куда мы едем?

– К бабке Матрене. Называет себя колдуньей, хотя, по твоей классификации – это знахарка.

– А что мы будем там делать?

– Посмотрим. Не думаю, что она такая сильная колдунья, чтобы снять с тебя заклятье. Но, по крайней мере, познакомимся поближе с предметом нашего расследования. Поговорим, поглядим, на что она способна.

"А заодно попробую забраться к ней в мыслишки. Глядишь, и выужу какую-нибудь информацию".

Он давно не занимался этим делом. Путешествие по чужим мозгам (Демид называл его "подглядыванием") требовало много энергии, да и относился к нему Демид с какой-то брезгливостью. К тому же, большинство людей, к которым Демид пытался пролезть в мысли, сразу ощущали беспокойство, иногда даже впадали в панику. И все же стоило вновь заняться этим. Потренироваться для пользы дела.

– Дем, а как мы узнаем, хорошая это знахарка или шарлатанка? Может быть, только время потеряем?

– Ну, если этот адрес мне дал Костик, это уже неспроста. Конечно, она сходу должна определить, что ты – девушка необычная. Я думаю, что даже твоя аура должна ее очень испугать. Если она ничего не почувствует, грош ей цена.

Они свернули на проселочную дорогу и покатили к недалекой деревеньке, оставляя за собой шлейф пыли. На окраине Демид тормознул около сморщенного деда, сидевшего на скамейке и пыхтевшего вонючей самокруткой.

– Добрый день.

– День доброй.

– Не подскажете, где дом бабки Матрены?

– Мокошь-то где живет? Да тута, через три дома будет.

Изба бабки Матрены не слишком отличалась от других домов на улице. Черный сруб без особых изысков не украшали никакие колдовские чудачества, как, например, прибитые крест-накрест лошадиные челюсти или медвежий череп, насаженный на кол. Едва Демид подошел к калитке, из конуры вылетел плечистый лохматый пес, гавкая басисто, но без особого усердия. Хозяйка дома, перекатываясь, словно прихрамывая на обе ноги, шла из огорода. Рукава ее были засучены, большие руки с пальцами, искривленными и расплющенными артритом, были испачканы в земле. Глаза из-под старого цветастого платка, повязанного на голову с какой-то пиратской лихостью, смотрели на незнакомцев хмуро и подозрительно.

– Добрый день. Не вы ли будете Матрена?

– Ну, я буду. По какому делу приехали – по хорошему или плохому?

– Да вот, вас рекомендовали нам. Нам нужно обследовать девушку... – Демид показал глазами на Яну, стоявшую поодаль и напряженно всматривавшуюся в лицо Мокоши.

– Комендовали? Кто это вас комендовал? Ничаво такого я не делаю, и оставьте стару женщину в покое.

– Извините! Почему вы не хотите иметь с нами дела? Нам очень нужна помощь!

Матрена обернулась.

– Помощь, говоришь? Да никто ей не поможет! Не знаю, чего такое она исделала, но грех на ней лежит великий. Не буду я с ней связываться, да и тебе, мил человек, не советую. Проклята она, загублена.

Демид посмотрел на Яну. Она стояла, побледнев. Внезапно Яна крикнула жалобным, срывающимся голосом:

– Матушка, не уходи, Христа ради! Пожалей меня, моей вины здесь нет! Если ты мне не поможешь, Господь тебе не простит!

Даже пес притих и посмотрел на Яну грустными глазами. Матрена остановилась в раздумье. Потом мотнула головой в сторону дома:

– Ладно, проходите.

В доме пряно пахло травами. По стенам были развешаны пучки сухих растений, обстановка чем-то напомнила Демиду комнату Нади. Только здесь не было примет цивилизации – телевизора, радио, даже электрической лампочки. Очевидно, вечером дом освещался свечами. Яна, входя, поклонилась и трижды перекрестилась на образа. Старуха посмотрела на нее с интересом.

– Ну, мила девица, чего ты хочешь со старой Матрены? Чтоб полечила я тебя или чтоб паренька тебе красивого присушила? Или тоску на кого напустила?

– Полечите меня, бабушка.

– Ишь, куды хватила. Дай-кось, посмотрю я на тебя, девонька. Как зовут-то?

– Яна.

– Яна... Как-то не по-нашему. И разговаривашь не по-нашему. Откуда взялась така?

– Эстонка она... – Демид попробовал встрять в разговор, делая Яне знаки, но бабка яростно сверкнула глазом в его сторону, и Дема заткнулся. Да, что и говорить, залезть без скандала в мозги к такой шустрой бабке было делом немыслимым.

Матрена не спеша водила руками перед девушкой, хмурясь и что-то шепча под нос. Потом вдруг перекрестилась и сплюнула через плечо.

– А ну-ка милка, скидай сорочку-то. Покажь, что у тебя за знак там такой бесовской. Думашь, не вижу? Сымай, сымай, стесняшься, что ли?

Янка смущенно покосилась на Демида, но он молчал. Она перекрестила руки и стащила майку через голову. Две аккуратные грудки упруго подпрыгнули, и паучок подпрыгнул вместе с ними.

– Изыде дьяволе от дому сего, – пробормотала знахарка. – Никак, сам Агей тебя пожаловал. Его знак-то, не спуташь. Где ж ты, милая, этому супостату дорогу перешла?

Глаза у Демида полезли на лоб. Что угодно он ожидал услышать, но только не это. Чтобы бабка в российской глубинке знала, и не понаслышке, канадского колдуна!..

– А кто такой Агей, матушка? – Демид спросил, ожидая, что старуха снова цыкнет на него. Но Матрена лишь горько усмехнулась.

– Агей-то? Агей и есть. Нежить он, продал Дьяволу душу вместе со всеми потрохами. Хуже его ни одной собаки не быват. Таких лихоимцев, как он, со старых времен не было. Откуда только взялся на роду человеческом такой паразит каянный!

– А где он живет-то? – осторожно продолжал допытываться Демид.

– А где хошь. Носит его по белу свету, людям на погибель. Нечиста сила не дает ему на месте сидеть, пятки чешет, душу гложет. Но здесь-то давно его не бывало. Годов двадцать. Я чаяла, сдох он давно, нехристь поганая. Да видать, нелегко помереть старому ведьмаку, не принимат его земля. – Она повернулась к Яне. – А ты одевайся, ласточка, чего растелешилась-то? Говорила я тебе сразу – ничего я для тебе сделать не смогу. Жаль мне тебя, Яна, жаль душу твою христианску, да только не моя это работа. Господь с тобой...

Яна села на скамью и опустила руки на голову.

– Что же мне делать, бедной? Никому я не нужна...

Старушка села рядом с ней, погладила изувеченной рукой.

– Слыхала я, есть на свете такие люди, которые самим Богом приставлены следить за ведьмаками, чтобы не допускали они безобразия. Говорила мне об этом моя бабка: "Гляди, Мотря, не переступай заповедь Божию, не якшайся с бесом, направляй даденную тебе силу на добро. Нето приидет Защитник Господень, и сверзит тебя посохом огненным прямо в пекло!" С тех пор ни от кого я про таких людей не слыхала, и сама язык не распускала. Не знаю, правда это, али нет, но только простой человек тебя от этого заклятия не избавит.

Демид чувствовал, что где-то в воздухе носится конец нити. Той невидимой нити, ухватившись за которую, можно будет размотать всю логику событий.

– Матрена... Посмотрите меня, пожалуйста. Может, и на мне какой-нибудь сглаз есть?

Старушка подняла голову.

– Нечего тебя смотреть. Тебя, милок, ни сглазить, ни испортить нельзя. По мне, так ты вообще не человек. Нету от тебя ни духа человеческого, ни сияния, ни венца злого. Ты как броней железной закрыт. Не знаю уж, к чему это, пропащая твоя душа или наоборот, добродетель великая, но только не мне тебя судить. Хотя погодь, погодь...

Она взяла коробок и высыпала спички на стол перед Демидом. Он озадаченно глядел на старуху, пытаясь понять, что от него требуется.

– Ну, чего смотришь? Подымай спички-то! – Демид протянул пальцы к столу. – Да не рукой, бестолочь. Взглядом подымай!

Демид вытаращился на спички, чувствуя себя идиотом. Ни малейшего движения на столе не наблюдалось. Мокошь громко зашептала что-то и прикоснулась к рукаву Демида. Вдруг Демид почувствовал приятную легкость в теле, как будто свежий весенний ветер ворвался в душную комнату. Спички медленно поднялись со стола, выстраиваясь в воздухе в сложную многогранную конструкцию. Она медленно поплыла к окну, вращаясь вокруг собственной оси.

Яна вскрикнула и спички с тихим шорохом рассыпались по полу. В комнате наступила глубокая тишина. Демид не выдержал и суеверно перекрестился.

– Как это вам удается? – спросил он Матрену. Бабка смотрела на него с открытым ртом, как на инопланетянина.

– Мне? Господь с тобой! Да ведь это ты их поднял!

– Так. – Демид деловито оперся на стол. – И что же это означает?

– Это означат, что человек ты непростой. Тебе дадена власть над неживыми вещами. От Бога эта власть или от Сатаны, я не знаю. Да только одно я тебе скажу. Если, к примеру, у колдуна есть така власть, то это уж всем колдунам колдун. Он может даже скрозь стены проходить. Необычное это дело. Ну а чтоб доброму человеку такое давалось? Не слышала я об этом... Идите-ка вы, голуби мои, от греха подальше, и не вводите в грех стару бабку Матрену.

Она вытолкала их за дверь, и пес привычно облаял их вслед – не со зла, а подчиняясь служебной необходимости. Демид тихо ругался. Дело не прояснялось, а запутывалось все больше и больше.

Демид мрачно крутил баранку. Машина чувствовала его раздражение – визжала на поворотах, норовя слететь на обочину, взревывала на подъемах и дергалась, как паралитик, когда Дема переключал скорости.

– Ну, что ты теперь скажешь, Демид?

– Не знаю. У меня такое впечатление, что все люди на свете пытаются доказать мне, что я какой-то необыкновенный, что я обладаю паранормальными способностями, а эта бабка вообще заявила, что я – не человек. Ничего себе! Что же я – марсианин, что ли? Или ангел небесный, только без крылышек? Защитник Божий... Может быть, ты считаешь, что я и есть этот Защитник?

– Нет, не считаю. Неужели не понятно: Защитник – это тот человек, который передал мне крест. Живет он где-то в России, его нам и нужно искать.

– Что же он тебе сразу не помог? Снял бы заклятие это чертово, да и дело с концом!

– Наверное, все не так-то просто. Откуда ты знаешь, что он вообще там был? Следов на снегу не оставил, видеть его я не видела. Может быть, только голос его и был?

– А как же крест?

– Вот найдем его, тогда и спросим про крест. Ты мне лучше скажи, что ты думаешь о летающих спичках?

– Бабка дурила нас, это же ясно.

– Демид, по-моему, это ты дуришь меня! Ты уже прекрасно понял, что к чему. Ты все еще пытаешься скрыть от меня свои способности? Ну что же, тогда я тебя выведу на чистую воду. Слушай внимательно!

Во-первых, ты обладаешь телепатическими способностями. Когда ты чинил мою машину, ты пытался залезть в мои мысли. Я это сразу поняла – чувство-то знакомое! Подожди, подожди, не надо оправдываться. Сейчас я расскажу тебе кое-что, чего ты не знаешь. Итак, у меня заглохла машина. Заглохла, после того, как проехала мимо тебя, что само по себе уже подозрительно. Я ведь тебе наврала, что мотор все время глохнет – никогда такого не было. Дальше симпатичный молодой человек, то есть ты, вызывается мне помочь. И вместо того, чтобы лезть в мотор и копаться в стартере, он закрывает глаза и начинает медитировать. Это что, нормально!? Я видела, что у тебя ничего не получается, и решила как-то помочь. Я достала тот самый крест и потихоньку дотронулась до твоей руки. И машина сразу завелась! Без ключа! Я чуть не закричала. Но сдержалась и сделала вид, что глупа как пробка и ничего не заметила. Мне сразу стало ясно, что ты – тот человек, который должен привести меня к Защитнику. Хочешь ты этого или нет, но только ты – ключ к разгадке. Поэтому, если ты будешь морочить мне голову и твердить, что все это – массовый гипноз, что ты тут не при чем, что ты простой учитель ботаники и ничего не умеешь, тогда высаживайся к чертовой матери на дорогу! Не хочешь мне помочь, так сразу и говори! I don't give a damn! Shit!* [Плевать на все! Черт! (англ.)].

Янка раскочегарилась не на шутку. Лицо ее покрылось красными пятнами, кулаки сжались. Демиду показалось, что еще мгновение – и она съездит ему по морде.

– Stop, stop that, Jane! I believe you! I am terrybly sorry!* [Стоп, стоп, Джейн! Я верю тебе! Я ужасно извиняюсь! (англ.)].

– Сорри! Говори уж лучше по-русски! – Янка не выдержала и улыбнулась. – Со своим мерзким английским ты напоминаешь недоученного русского шпиона.

ГЛАВА 8.

Демид и Яна подошли к большой двери, обтянутой дерматином. На ней блестела старомодная латунная табличка с надписью: "Проф. В.С. Подольский". Это был второй адрес, данный Костей. Дема позвонил. Через несколько минут по ту сторону двери раздались шаркающие шаги. Дверь приоткрылась настолько, насколько ей позволяла цепочка, и в образовавшейся щели появился внимательный глаз.

– Добрый день, Виктор Сергеевич. Извините, что вас беспокоим. Мне дал ваш адрес Константин. Нам необходима ваша консультация.

– Очень приятно, проходите. – Профессор Подольский, в противоположность бабке Матрене, оказался приятным и неподозрительным человеком. – Всегда рад гостям, хотя что-то не балуют они меня в последнее время.

Чувствовалось, что раньше в этом доме часто бывали студенты – заходили посоветоваться с популярным и демократичным по тем временам преподавателем, неизменно приглашались выпить чашечку чая с сушками, и надолго задерживались в просторной кухне, способной вместить человек двадцать. Наверное, и сейчас этому славному человеку не хватало молодых людей и очаровательных девушек, незаметно увлекающихся спором до полуночи. Старичок выглядел бодро, голос его был хорошо поставлен, а в манере обращения была некоторая профессиональная покровительственность, оставшаяся от преподавательских времен.

– Значит, Костя Зыбин? Что ж, приятный молодой человек, и весьма, весьма многообещающий. Я ведь давно его не видел – около трех лет. Что же он, наверное, сделал значительные шаги на профессиональном поприще? Как поживает? Как его диссертация?

– Все хорошо, – не моргнув глазом, соврал Демид. Не хотелось ему расстраивать старичка.

– Да, когда я был молодым, мне казалось, что горы можно свернуть. Все же молодость – величайший дар природы! К сожалению, мы слишком поздно начинаем понимать это... Да, поверьте, многие проблемы молодежи кажутся настолько надуманными! Я ведь смотрю телевизор, прессу читаю. Я – в курсе! Наркомания, пьянство, нежелание работать. Или наоборот, вот, бодибилдинг этот, когда неестественно огромные мускулы себе создают. Это же ненормально! Вы, молодые, не понимаете – главное – это все же здоровье и бодрое расположение духа. А с возрастом сохранить их становится все труднее...

"Мне бы твои проблемы, папаша!".

– Да, молодые люди! – спохватился старичок. – Что ж мы в прихожей-то стоим? Прошу, прошу в мою скромную келью.

Они прошли вслед за ним по длинному темному коридору, сплошь заставленному стеллажами с книгами. И очутились в уютной комнатке, с большим окном, эркером выходящим на улицу и полуприкрытым тяжелыми зелеными шторами. Во всю ширину окна размещался огромный письменный стол старинной работы. Здесь, как и в коридоре, было невероятное количество книг – они были расставлены на полках с величайшей любовью и аккуратностью. Тут не наблюдалось бесконечных коричневых талмудов марксизма-ленинизма с тиснеными профилями вождей на корешках. Книги в основном были старые, с солидными потемневшими переплетами. Отдельную полку занимали бережно переплетенные толстые рукописи. Немало было папок с педантичными метками на корешке, облегчающими пользование. Словом, это была библиотека ученого – его сокровищница и место работы. Книги здесь не пылились в праздном ничегонеделании. Ими постоянно пользовались, их перечитывали, вглядываясь в пожелтевшие страницы. Наверное, старый профессор провел в этой комнате большую часть своей жизни, мысленно переносясь в воображаемые, некогда существовавшие миры – в жестокие и загадочные владения гуннов, в белые, выжженные солнцем города эллинов, в причудливые дворцы китайских императоров, украшенные скульптурами драконов и чудесными вазами. Но больше всего здесь было книг по истории России – дореволюционные тома Соловьева, Бердяева, Ключевского соседствовали с именами, о которых Демид и не слыхивал. Лишь мельком скользнув взглядом по полкам, Дема увидел десятки книг о русских обрядах, суевериях, языческих преданиях. Да, этот профессор был настоящей ходячей энциклопедией.

– Садитесь, располагайтесь поудобнее, – Подольский указал на большие кожаные кресла. – Вот, наслаждаюсь тишиной и одиночеством. Обычно у меня здесь много народу. Сын с семьей, две внучки. Очаровательные существа! Сейчас все они на даче. Вам, наверное, покажется странным, что я рассказываю это вам – можно сказать, незнакомым людям. Бесстрашно пускаю вас в квартиру, хотя вижу в первый раз. Знаю, знаю... Сколько раз мне говорили: нельзя быть таким доверчивым! Но вот никак не могу привыкнуть к нынешним временам. Преступность, квартирные кражи... А я все такой же. Я слишком стар, чтобы меняться. Если я вижу человека интеллигентного, ничего не могу с собой поделать – сразу начинаю относиться к нему с симпатией.

Да, время сейчас смутное! Но сколько раз уже в России наступали темные времена! День сменял ночь, один правитель – другого, а человек оставался человеком. Вы были бы поражены сходством различных исторических эпох и ситуаций, складывавшихся в развитии человечества. Великий философ Гераклит сказал: "Нельзя в одну воду войти дважды". Да, пожалуй так. Но мы все же упорно пытаемся влезть в ту самую воду, в которой когда-то едва не утонули. В протухший и мрачный омут смуты норовим нырнуть. По самую макушку! Есть нечто общее во всех периодах революций, войн и беспорядков. Самое главное, пожалуй, то, что все они рано или поздно кончаются. И начинаются снова. Все эти приливы и отливы неизбежны, и если вы оказались волею судьбы в нижней точке исторической синусоиды, нельзя бить себя в грудь и доказывать, что во всем виноват конкретный Иоанн Васильевич или, к примеру, Никита Сергеевич. Исторический взгляд на жизнь помогает переносить любые невзгоды...

Старичок замолчал, обнаружив, что собеседник его витает где-то в другом измерении. Красивая светловолосая девушка спала в кресле, откинув голову.

– Я вижу, ваша спутница очень устала, – шепотом сказал профессор. – Как ее зовут?

– Яна.

– А вас?

– Демид. Коробов. Научный сотрудник.

– Может быть, не будем ее беспокоить? Пускай немножко поспит.

– Я был бы вам очень признателен, Виктор Сергеевич.

– В таком случае пройдемте на кухню. Я думаю, вы не откажетесь от чашки чая. Там и поговорим.

Они уселись на кухне.

– Виктор Сергеевич... Извините, об этом как-то не принято спрашивать. Но... вы в Бога верите?

– Ну почему же не принято спрашивать? По-моему, это сейчас самый популярный вопрос. Без него ни одно интервью не обходится. Что же, скажу откровенно. Я – атеист. В конце концов, в какого Бога верить? Их сотни, и для меня все они равноценны. Знаете ли, мой предмет изучения – история человечества на протяжении многих и многих веков. И это заставляет меня смотреть на вопрос религии как бы с высоты тысячелетнего опыта.

– Ну что же, может быть, это и к лучшему. Сейчас мне хотелось бы поговорить с человеком, который оперирует только фактами, голыми фактами без мистического тумана. Мне очень нужна информация.

– Да, да, я весь – внимание. – Глаза старичка загорелись. Он жаждал немедленно еще раз убедиться в своей полезности, в умении логически осмыслить любую ситуацию. Он был счастлив оказать любую услугу Демиду уже за одно то, что тот пришел к нему за помощью.

– Речь пойдет о явлениях, которые появились на Руси еще в дохристианскую пору. Вы можете назвать их языческими поверьями, но нельзя отрицать, что поверья эти появились не на пустом месте. Я имею в виду колдунов. Не знахарей, а страшных, злонамеренных колдунов, которые продали душу дьяволу и могли совершать волшебные, магические действия, управлять людьми, животными, стихиями.

– Вернее сказать, считалось, что они могли это делать.

– Виктор Сергеевич, давайте пока отбросим точную терминологию – умели, или считалось, что умели. Это сейчас не так важно.

– Да, да, вы правы. Знаете, когда я читаю старинные книги, где c такой живостью описываются чары и лиходейства русских ведунов, то поневоле сам начинаю верить, что когда-то, в древние времена, такое было возможно. Вот какой силой обладает живой язык народных преданий! Сейчас, в наш технотронный век...

– Извините, Виктор Сергеевич, я снова вас перебью. Итак, остановимся на колдунах. Что вы можете сказать о наиболее могущественных из них?

– В народных поверьях утверждалось, что иногда, раз в столетие, появляется страшный колдун, наделенный несокрушимой силой. Он может мгновенно переноситься на сотни верст, летать, проходить сквозь стены и закрытые двери. Он может принимать обличье любого зверя, чаще медведя или волка. Таких волков-оборотней восточные славяне называли волколаками или вурдалаками. Эти колдуны обладают властью над думами и снами людей и могут сводить их с ума. Наконец, они властвуют над различными неодухотворенными предметами – могут производить их перемещение, своего рода русский народный вариант телекинеза. Могут управлять и погодой, насылать снег, град, ураган.

– И как же такие, с позволения сказать, сверх-колдуны умирают?

– Как они умирают? – Профессор задумался. – Знаете, что удивительно? Несколько, как вы изволили выразиться, сверх-колдунов описываются в исторических хрониках как реально существовавшие личности, даже с указанием некоторых дат. А вот как они умирают?.. Насчет смерти колдуна существует множество прелюбопытнейших баек и легенд. Но мне кажется, здесь они не подходят. В этих случаях происходило что-то особенное... Подождите-ка, подождите...

Ученый вышел, теребя кончик носа, и через минуту вернулся с двумя толстыми книгами. Он долго перелистывал их, с любовью поглаживая страницы длинными сухими пальцами.

– Так, так... Кажется, это где-то здесь. Хм, любопытно! – Он поднял выцветшие глаза на Демида и озабоченно покачал головой. – Интересно, что этот вопрос как-то выпал из моего поля зрения. Именно эта, подчеркнутая вами особенность. Но! Все эти зловещие личности, колдуны, так сказать, всероссийского масштаба, были убиты не обычными людьми, а некими чудесными богатырями, наделенными Богом особой силой. Интерес же заключается в скрытности этих ратников. Редко кто видел их, они не открывали своего лица, никто не знал их имен и свои добрые дела они творили втайне. Весьма необычно!

– А там не сказано как эти богатыри называются? Нет таких слов: "Защитник Господень"?

– Защитник? Нет, определенно нет. В описании их все завуалировано, хотя в целом для русских преданий характерна поразительная конкретность в описании деталей, даже многословие. Здесь же ничего такого нет. Вот послушайте: "И был убит колдун Азарий в году таком-то от рождества Христова воином, имя которого не речется, посланным от Бога нашего, Иисуса Христа". Вот и все!

– А как убил? Осиновым колом?

– И про это ничего не сказано. Если хотите, я сделаю библиографический обзор на эту тему. Но увы... Я сразу же обещаю вам отрицательный результат.

– Большое спасибо вам, Виктор Сергеевич! Вы уже очень помогли мне.

– Ну что вы, что вы! Очень рад. Нынче редко встречаются молодые люди, столь эрудированные и заинтересованные в предмете русской истории. Хотя, собственно, я так не узнал цели вашего исследования.

– Цель? А очень простая. Завелся в наших краях один старый ведьмак. Не дает он мне в последнее время покоя. Хочу найти такого богатыря и с его помощью проломить башку этому чертовому отродью...

– Да, да... – Профессор посмотрел на Демида с испугом и разочарованием, как на сумасшедшего. – Да, да, конечно...

"Решил, что я шизик. Зря расстроил доброго старика. Кто меня за язык тянул?".

Демид разбудил Яну. Она сонно озиралась, пытаясь вспомнить, где очутилась.

– До свидания, Виктор Сергеевич, – Дема посмотрел на старичка с извиняющейся улыбкой. – Спасибо вам и простите, если чем обидел. И все же: не пускайте незнакомцев в свою квартиру – когда-нибудь эта доверчивость сыграет с вами злую шутку.

Профессор расстроенно кивнул головой.

Яна и Демид вышли на улицу. Вид у Яны был заспанный, но Дема смотрел на нее с завистью – он бы тоже не отказался поспать пару часиков. Наступили сумерки, и небо на западе окрасилось в тревожный кровавый цвет. Ночь шла большими шагами по земле, предвещая новые неприятности. Похолодало, и Янка зябко поежилась, залезая в машину.

– Ну, узнал что-нибудь?

– Да так... Ничего интересного. Следствие заходит в тупик.

ГЛАВА 9.

На этаже, где находился номер Яны, было тихо. Дежурная дремала за столом. Но что-то здесь было не так – Демид ощущал это совершенно явно. Он остановился и придержал Яну рукой. Дверь в номер была аккуратно закрыта, замок был цел, но на никелированной поверхности около скважины была заметна маленькая, словно случайная царапина.

– Яна, туда лучше не соваться, – приглушенно сказал Демид. – Ты очень расстроишься.

– Я хочу зайти в свой номер! – зло проговорила Яна. – Там мои вещи, деньги. Почему ты меня не пускаешь?

– Ну хорошо, раз ты так настаиваешь... – Дема слегка толкнул дверь рукой и она открылась. Демид щелкнул выключателем и свет беспощадно озарил разворошенное нутро комнаты. Яна вскрикнула. В номере было изгажено все. Перевернуты стулья и стол, разломан шкаф. Коричневое брюхо дивана было вспорото и оттуда вываливались ватные желтые кишки. Невесомый ковер из подушечного пуха медленно передвигался по полу под действием сквозняка. И по всей комнате была развешана одежда Яны – платья и рубашки, майки и трусики, все перепачканное красной краской, словно кровью. Таким же цветом на стене были намалеваны скабрезные слова и рисунки, непонятные знаки. Демид обнял Янку, по лицу ее потекли слезы.

– Яночка, милая, не переживай. Понимаешь... Ты должна быть готова ко всему. Мне кажется, это еще только цветочки.

– Деньги, – всхлипывая, прошептала Яна, – может быть, остались деньги?

Денег, конечно, не было. Все было старательно разграблено. Кто-то недвусмысленно предупреждал Яну и Демида о грядущих неприятностях. Деме уже приходилось видеть такое.

– Демид, что же будет дальше? – в глазах Яны сквозило отчаяние.

– Дело обстоит скверно. Весьма скверно. Кому-то мы перешли дорогу. Возможно, если бы мы прекратили поиски, нас бы оставили в покое.

– Нет! Мы должны... У меня просто нет выхода! Я не хочу умереть! Что нам делать?!

– Поехали.

– Куда?!

– Ко мне домой.

Когда до деминого дома оставался один квартал, Демид вырулил на небольшую площадку, скрытую деревьями.

– Яна, мне очень жаль, но тебе придется остаться в машине. В моей квартире может быть... все, что угодно, и я должен разобраться с этим сам.

– Дема, я боюсь оставаться одна, – Яна жалостно вцепилась в его руку. – Не уходи.

– Яна, я скоро приду. Тебе нужно лечь на заднее сиденье и не высовываться. Машину запри изнутри и никому не открывай. Слышишь, никому!

Предостережение было излишним. От испуга Яна была бледна, как смерть. Но медлить было нельзя. Демид удостоверился, что машина заперта и Янку не видно снаружи. Затем он скользнул в тень деревьев и стал пробираться к своему дому. Он не стал заходить в подъезд – не было сомнения в том, что в квартире его ждут. Путь его лежал на третий этаж – там в темноте едва виднелся балкон. Демид насухо вытер руки о штаны и беззвучно полез вверх, подтягиваясь на балконных решетках и на ощупь ставя ноги на невидимые в кромешной тьме карнизы.

Демид, как кошка, скользнул через ограду своего балкончика и присел, переводя дыхание. Балконная дверь была слегка приоткрыта. Дема знал – в комнате есть непрошеные гости. Он не стал заглядывать в окно – на фоне лунного неба его голова была отличной мишенью. Демид просунул палец между дверью и порогом и, стараясь не дышать, миллиметр за миллиметром расширил щель. Прислушавшись, он уловил в комнате шорох.

– Где его черти носят? – раздался громкий шепот за дверью. – Заколебался уже ждать-то. Может, он вообще не придет?

– Придет, я его знаю, паскуду, – прошептал другой голос. – Эта хаза для него – самое святое. Как только он поймет, что ему сели на хвост, сей секунд рванет сюда – посмотреть, в порядке ли его квартирка. Главное, не проворонить, а то он нас в момент нарубит как шницель.

– Да ладно, у нас же оружие! Он и подойти-то к тебе не успеет.

– Слушай, ты, олух! Я же тебе объяснял, на что он способен. Это – зверь! Если хочешь жить, не надейся, что он поднимет лапки, когда увидит твою сраную пушку. Стреляй сразу же, как только кто-нибудь появится. Всю обойму. Потом разберемся.

Шепот прекратился. Демид сидел на холодном полу, пытаясь представить то, что предстоит дальше. Драка... Сколько их было в его жизни? Он вспомнил свою первую тренировку – как тощеногим пацаном жался он к стенке и с завистью смотрел на здоровяков-старшеклассников, которые с дружелюбным пыхтением мутузили друг друга на ковре. А очкастый и носатый тренер Гриша, бицепсы которого по форме и размерам напоминали мячи для регби, казался живым полубогом. Сколько лет прошло с тех пор?

Годы прошли. Годы упорных тренировок – ставших из мучительного труда жизненной необходимостью. Занятия карате (кекусинкай, сетокан... какие школы там еще были?) подарили Демиду автоматизм ударов, потерю чувствительности в разбитых сотнями схваток кулаках и голенях и кличку – "Динамит". Потом он заинтересовался джиу-джитсу – спокойным и жестоким стилем, основанным на знании слабых мест человека и молниеносной реакции. Но с годами Демид понял – не стиль решает исход схватки, а скорость и внутренняя концентрация, умение сломить противника и опередить его на долю секунды. В последние годы он занимался только внутренними школами у-шу, терпеливо разбирая витиеватый язык старинных трактатов и длительно отрабатывая медленные, сложные перемещения. Когда Демид (все реже в последнее время) демонстрировал на тренировке свою технику, партнеры разлетались по залу, как сухие дрова, а он плавно передвигался по замысловатой траектории с полуприкрытыми глазами. Касания его к противникам казались краткими и незначительными. Во время боя движение времени замедлялось для Демида и ему казалось, что соперники двигаются как во сне, медленно поднимая ноги и размахивая руками. Впереди каждого удара Демида летел сгусток энергии, парализующий противника и сбивающий с ног. Скопировать такой стиль никому не удавалось – здесь были бесполезны долгие разъяснения. Только тяжелая работа над собой могли принести ясность сознания и легкость в управлении телом.

"Вломиться в комнату? Вырубить пацанов? Не успею. Просто не успею".

Демид не решался лезть под пули – его изрешетили бы в долю секунды. Но он не мог оставить непрошеных гостей в покое и уйти восвояси. Он намеревался по душам побеседовать с ними, предварительно набив им морды и лишив возможности двигаться.

Он хотел разобраться, что за всем этим стоит.

Дема прислушался – в комнате было тихо. Он нащупал в темноте глиняный цветочный горшок, и через голову запустил им в окно, прижавшись к полу. Со звоном разбитого стекла смешался сухой звук выстрелов – два обормота, не помня себя, лупили в окно. Стреляли из пистолетов с глушителями.

Демид змеей скользнул в комнату, невидимый для стрелков, которые не могли оторвать глаз от окна. А через долю секунды уже сидел в коридоре, рядом с дверью. Стрельба резко смолкла. На этот раз двое разговаривали довольно громко:

– Ну все! Хватит, в натуре. Он, наверное там как дуршлаг. Весь в дырках.

– Кто – он?

– Ну кто? Динамит! Демид твой.

– А ты его видел?

– Да нет, вроде...

– Ну так не спеши. Может, он лежит на балконе, и ждет, пока ты высунешь свой кочан дурацкий. Почему дверь на балкон открыта? – разговор снова перешел на шепот.

– Не знаю.

– Козел ты! Ну ладно, я проверю, а ты меня прикрой. Встань у окна, и смотри, нет ли кого на полу, а я выйду через дверь. Только меня не пристрели сдуру.

– Иди, проверяй. Начальник выискался, мать твою. А за "козла" ответишь.

Демид воспользовался тем, что засадчики отвернулись к окну, и на мгновение заглянул в комнату. Парней действительно было двое. Рослый верзила, килограммов на девяносто пять, с длинными руками и головой, стриженной под табурет. Он, очевидно, занимал подчиненное положение. "Начальником" же оказался парень среднего роста, довольно щуплого сложения. Он, судя по всему, знал Дему лично и боялся его до колик в животе. Что было весьма разумно с его стороны. Дема пытался вспомнить, что это за тип, но в голову ему ничего не приходило. Мало ли скотов он видел в своей жизни?

Демины гости обследовали балкон и ничего там не нашли, кроме стекла, раскрошенного в пыль. Это потрясло их не на шутку. Снова раздался шепот, на этот раз перепуганный.

– Я же тебе говорил, что его там не будет.

– А может он с балкона гребанулся? Ты смотрел?

– Смотрел. Не было его там – ни живого ни мертвого. Я же тебе говорил – все это его шуточки. Пока не увижу его с дыркой в башке, не поверю, что он умер. Заговоренный он, у него семь жизней, как у кошки.

– У тебя что, крыша поехала со страху, что ли? А кто ж в окно ломился?

– Наверное, кинул в стекло чем-нибудь с улицы. А может, он уже здесь в квартире сидит? Пока мы ушами хлопаем.

Демид почувствовал, как у парней в комнате зашевелились волосы от такого предположения. Молодец все-таки этот Начальник! Нагнал страху, дальше некуда. А между прочим, у Демида голые руки против двух пушек, и ничего гениального он еще не придумал.

Притихшие было визитеры вновь зашептались. Первым заговорил Начальник.

– Слышь, Кока. Мне в туалет надо.

– Ну и что? Отлей прямо здесь. Вон в цветок.

– Ты чо? Нам здесь всю ночь сидеть. Я мухой, только не шлепни меня, когда буду обратно идти. Когда пойду – стукну по косяку два раза. Если не стукну – значит не я. Тогда пали, не думай.

– О'кей.

Сперва из дверного проема появился пистолет, потом его обладатель. Как в полицейских боевиках. Но в коридоре уже никого не было. Начальник осторожно прошел в кромешной тьме, на ощупь открыл дверь туалета и зашел туда. И оказался в цепких объятиях. Демина рука сжала ему горло, задавив неродившийся вопль. Он попытался пошевелиться – в руке у него еще был зажат пистолет – но не смог. Демид без труда сдерживал все попытки сопротивления, хотя вел себя миролюбиво и костей не ломал.

– Спокойно, парнишка. Пикнешь – разорву, как курицу, – тихо выдохнул в ухо плененного Демид. – Пушку давай сюда, она тебе больше не понадобится. Сиди тут без писка, и я тебя не трону. Усек?

Парень кивнул головой с каким-то облегчением, как будто не сомневался, что этим и кончится. Дема сунул пистолет поглубже в карман, запер туалет на задвижку и пошел к комнате, нарочно громко шаркая ногами. Тут же он услышал хриплый шепот:

– Стой, кто там?

– Это же я, идиот! – Дема два раза стукнул по косяку, ссутулился и появился в проеме двери. Кока стоял, держа пистолет в вытянутых руках, и пытался что-то рассмотреть в темноте. Эта секундная задержка обошлась ему дорого. Демид без особых ухищрений выбил пистолет из рук парня, ударив по кисти ребром ладони. Верзила заорал от боли и затряс рукой. Но тут же опомнился и встал в стойку карате.

– Ого, – сказал Демид, – никак, мы каратисты. А ну-ка расскажи, что у тебя черный пояс и ты уроешь меня за три секунды. А то мне что-то не страшно.

– Это ты что ли – знаменитый Динамит? Что-то дохловатый ты фраерок с виду.

– Такой уж уродился. – Демид усмехнулся. – Кстати, а что это за кличка такая неприличная – Кока? "Кок" – это по-английски "петух". И ты, петушок, зря кукарекаешь. Как бы соловьем петь не пришлось...

Кока английского не знал. Но он хорошо знал блатной жаргон. Он знал, что значит назвать человека петухом. Он обиделся. Демид почувствовал, нет, скорее услышал, как нога противника летит в воздухе, рассекает его, как бревно. Медленно и тяжело. Удар был на снос и шел в голову. И напрасно. Демид среагировал молниеносно – отклонился и захватил ногу соперника двумя руками. Кока застыл в крайне неудобной позиции – одна нога стояла на полу, вторую Дема держал на уровне головы, скручивая ступню болевым приемом и не давая пошевельнуться.

– Стало быть, у вас, крутых чуваков, это зовется "маваши-гери"? – полюбопытствовал Дема. – Я бы посоветовал тебе пойти в балет. Знаешь, это такое место, где дяди и тети медленно и красиво машут ножками. Тебе бы подошло.

– Отпусти ногу, фраер, – просипел парень. – Связки порвешь.

– Порву, обязательно порву. Запросто. Дерну за ножку – не только связки твои лопнут, но и кишки повываливаются. Ты уж лучше стой спокойно, не зли меня лишку.

Дема на секунду ослабил хватку, думая, что напугал парня достаточно. Но у Коки с инстинктом самосохранения было что-то не в порядке, и спокойная жизнь его не устраивала. Он почувствовал слабину, и резким движением вырвал ногу, оставив в руке у Демида ботинок. И тут же пошел в атаку, рассчитывая задавить Демида своей массой. Руками он действовал лучше, чем ногами, и Дема, выведенный рывком из равновесия, сплоховал. Он пропустил два сильных удара – в голову и в живот и пролетел через всю комнату, сшибая своей спиной всю мебель, что попадалась на пути. Он прижался к стене. Кока пыхтя несся на него, как разъяренный носорог. Он ударил кулачищем, рассчитывая проломить Демиду череп, вложив в удар всю свою силу и ненависть. Но там, где только что была демина голова, кулак не встретил сопротивления и с хрустом влетел в стену, так, что зазвенела посуда во всем доме. В тот же момент Кока почувствовал, что летит кувырком, перекинутый через голову. Он упал на бок, рука его переломилась, на ребра навалилась тупая тяжесть, не давая вздохнуть, и он плавно отключился.

Демид, тяжело дыша, вытер кровь с лица и осторожно дотронулся до носа.

"На этот раз – без перелома. Может быть, я и вправду – везунчик?!".

Кока распластался на полу черной тушей, уткнулся лицом в пол. Дема добросовестно стянул ему руки и ноги ремнями. Теперь предстояло разобраться с другим парнем.

Демид распахнул дверь туалета и включил свет. В углу, закрывая лицо от слепящей лампы, съежился жалкий и насмерть испуганный Начальник. Демид выволок его в коридор и оторопел.

– Олег, ты?!

– Ага. – Бледные губы Олега еле двигались. – Вот ты и поймал меня. Можешь теперь убить.

– Убить?! Ах ты сволочь! Ты... Ты же знаешь меня! Я не убиваю людей. Это ты только что палил в меня из пушки! И что бы ты стал делать, если бы я лежал перед тобой с пробитой башкой? Плюнул бы мне в лицо и пошел получать свои тридцать серебряников? Ты продал, продал меня со всеми потрохами! Олег, ты же был моим другом! С какой мразью ты связался?

– Это ты продал меня! Ты отбил у меня жену...

– Что?! Что за чушь ты несешь? Ты с ума сошел, что ли?!

– Да!!! Ты отнял единственного человека, ради которого я жил на этом свете.

Демид расхохотался.

– Да ты же ненавидел свою Ирку! Честно скажи, ты заранее придумал эту белиберду? Ты чувствовал, что попадешь мне в лапы?

– Я любил ее! Любил! А ты... Скотина! Ты говорил, что поможешь мне, и я верил тебе, как идиот! А вы оба водили меня за нос и трахались где попало! Вы все смеялись надо мной, паскуды! Я уже больше не мог так жить, понимаешь? Я вены себе резал. Но меня спасли. И я понял, что это – не тот путь! Я решил, что поубиваю вас всех. Поодиночке. Сначала тебя. А потом... А потом и Ирку.

– Врешь. Врешь ты все, Монте-Кристо хренов! Тоже мне, народный мститель выискался! Ты знаешь прекрасно – никогда я не спал с твоей женой. Наверно, ты этого никогда не поймешь. Не поймешь, что можно не спать со всеми бабами подряд, тем более, если это жена твоего друга. А я считал тебя другом!

Я попробую рассказать тебе, как все было, хотя и не знаю, есть ли в этом смысл. Тебе ведь не нужна правда, ты хочешь верить только в то, что сам придумал. В то, что все люди на свете такие же говнюки, как ты сам. Ирка сбежала от тебя потому, что уже не могла переносить тебя. И я ее понимаю. Такого самовлюбленного зануды, как ты, да еще и пьяницы, свет не видывал. А она была красивая, неглупая девчонка. Она хотела жить нормальной жизнью, а не барахтаться вместе с тобой в дерьме и благородно спиваться.

Она звонила мне. Она рассказывала мне, какая ты сволочь. Ты тоже звонил мне. Ты рыдал и говорил, что она спит со всеми подряд, а тебя называет плюгавым импотентом. Вы оба выбрали меня в качестве душеприказчика. Как впрочем, и большинство моих друзей. Хочешь знать, кому из друзей я смог помочь в таких случаях? Никому! Нельзя жить так, как я, не став при этом самим мной. Но знаешь, иногда возникают такие дурацкие миссионерские иллюзии – кажется, что сможешь помочь другим людям, научив их жить по-своему. Конечно, все это – чушь собачья. В каком бы дерьме не плескался человек, он всегда будет твердить, что его дерьмо самое лучшее и другие ему не указ.

И все же я решил попробовать что-то сделать. Неужели ты забыл наши долгие разговоры по ночам, когда ты клялся, что завяжешь с водкой и попытаешься снова стать человеком? Ты плакал, ты лез ко мне обниматься, ты вспоминал, как хорошо мы с тобой жили, когда были пацанами. Ты не пил неделю. Тогда мне показалось, что ты начинаешь понимать ситуацию. У тебя появились проблески разума в глазах. Я был рад, просто рад за тебя. Но ты исчез. Мы все с ног сбились, разыскивая тебя. Ирка твоя как убивалась, видел бы ты! Она уже была готова простить тебя – знаешь, как сентиментальны бывают женщины. Все еще можно было исправить. Но ты просто слинял. Оказывается, в твоем свихнутом мозгу уже появилась ревность ко мне! Решил мстить до последней капли крови...

– Да, да, Дем, – торопливо проговорил Олег, – Я – дурак. Дурак последний. Прости меня, ради Бога. Даже не знаю, как теперь перед тобой оправдываться. Может быть, не все еще пропало?

Демид внимательно посмотрел в глаза Олега.

"Время тянешь? Ты всегда был немного ненормальным, старый мой друг Олег. Но теперь ты – просто больной манией преследования. Яд ненависти струится из твоих глаз и заполняет эту маленькую кухню".

– Прости, Демид... Демка! Ты сам отчасти виноват. Почему ты не вытащил меня? Ты знаешь, я спился, скололся... Хреново мне было, Демка. Почему ты не нашел меня? Ты нашел бы, если бы захотел! Чужие люди подняли меня. А за добро надо платить. Ты знаешь, за все надо платить...

– Ценой моей жизни?

Взгляд раскаявшегося Иуды.

– Кто тебя поднял? Крот? Это он?

Молчание.

"Ладно. Поиграем в кошки-мышки. Ты всегда любил поиграть, Олег. Только раньше я был на твоей стороне. Я был на твоей стороне, подонок, и ты слишком уверовал в свои силы. А теперь ты наставил на меня пушку. Я думаю, ты будешь сильно разочарован".

Демид поглядел на часы. Прошло уже десять минут с тех пор, как была открыта пальба по стеклам, переполошившая, наверное, весь дом. Дема представил себе соты-квартиры, в которых перепуганные насмерть жильцы запирают бронированные двери, пьют корвалол и вызывают милицию.

– Так. Разговаривать некогда. Через две минуты здесь будет до черта ментов. Сматываемся. Не вздумай сбежать – настроение у меня паршивое, пришлепну на месте.

Олег усердно изображал раскаяние и готовность к сотрудничеству. Демид влетел в комнату и выгреб все деньги из ящика стола. Кока еще не пришел в себя. Демид скатился с лестницы, подталкивая в спину Олега. Они успели пробежать квартал, когда раздались вопли сирен и к дому подлетели несколько милицейских машин. Когда в тени показались знакомые "Жигули", Демид вытащил пистолет из кармана и демонстративно щелкнул предохранителем.

– Ну, а теперь шутки в сторону. Садись на землю, руки за голову. Некогда с тобой нянчиться. Попытаешься сбежать – ноги переломаю. Далеко не уползешь.

Демид подошел к машине и у него перехватило дыхание. Дверца была выломана и висела на одной петле. Капот покореженным листом валялся на земле, а из мотора, как кол из спины мертвеца, торчал лом. По асфальту растекалась масляная лужа. Демид заглянул в салон, заранее зная, что он там увидит. Пусто...

В душе Демида появилась огромная черная дыра. Мысли, привязанности, желания – все растворилось в бессмысленной пустоте. Дема стоял и тупо смотрел на машину.

Резкая боль в плече вернула его к реальности. Демид удивленно посмотрел на нож, торчащий из его плеча. Перекошенное лицо Олега мелькнуло где-то сбоку. Демид медленно выдернул нож, бросил его в сторону, развернулся и заехал Олегу в челюсть. Олег упал навзничь. Демид рывком перевернул его на живот и оседлал, заломив руку за спину. Разрезанное плечо саднило острой болью.

– Идиот ты, Олег! Как я устал от твоего идиотизма... Говори, кто тебя послал, и проваливай. Меня от тебя уже блевать тянет.

– Пошел в задницу, козел! – яростно прошипел Олег, корчась от боли. – Козел вонючий! Да никто меня не посылал! Я сам хочу тебе кишки выпустить...

Демид закрутил руку сильнее и парень заорал от боли. К Деме начало возвращаться хладнокровие, вытесняя тупую ярость.

– Не ври, скотина. Друзей не продают из ревности. Знаешь, за что продают друзей? ЗА ДЕНЬГИ! Скажи, кто заплатил деньги, и я отпущу тебя. Ну, скорее!

– Я сам...

Демид усилил нажим на руку и Олег завыл, суча ногами по земле и пуская слюни.

– Слушай меня внимательно. Мне нужна девчонка, которую забрали из этой машины. Ты мне не нужен, мне до тебя нет дела. Скажи, и я отпущу тебя. Можешь даже охотиться на меня дальше, если ты еще не удовлетворился. Но если что-нибудь случится с моей девушкой, я спущу шкуру и с тебя и со всех твоих дружков. Ну, говори!

– Не... скажу... ничего... сука... – прохрипел Олег, вытаращив глаза от нестерпимой боли. В руке его что-то хрустнуло. Демид отпустил конечность, он не хотел сломать ее. Не гестаповец же он, в конце концов. Олег со стоном перекатился на бок. Он хрипло дышал, лицо было покрыто кровоточащими ссадинами.

– Ладно, попробуем по другому, – сказал Демид.

Олег с изумлением увидел, что Дема спокойно опускается на колени рядом с ним, откидывается назад и закрывает глаза. Олег попытался подползти к ножу, но резкий приступ тошноты свалил его на землю. Он схватился за голову, сжимая свои распухающие мозги, и невыносимая боль спутала его мысли.

* * *

...Демид скользил по закоулкам сознания Олега. Он пытался стать самим Олегом, увидеть прошлое его глазами. В хаотичном мелькании образов, обрывочных мыслей и жгучей боли он вдруг уловил ясное пятно. Оно манило, и Демид устремился к нему, беззвучно раздвигая мельтешащую пелену. Картинка перед его глазами становилась все четче. Демид увидел дом. Аккуратный двухэтажный особнячок с фигурными решетками на окнах. Около него с озабоченным видом прохаживалось двое кожаных хмурых парней – с виду родные братья Коки. Несколько иномарок запозли боком на тротуар, освобождая узкую улочку. Этого было вполне достаточно. Дема знал этот дом, ему приходилось бывать здесь. Теперь он знал, КТО заварил всю эту кашу.

Демид сделал резкий вдох, моргнул и очнулся. Олег валялся на земле как выжатый лимон. Глаза его закатились, язык вывалился изо рта. Сломанная выпотрошенная кукла. Вторжение в память – не самая приятная процедура. Дема похлопал его по щекам.

Олег открыл глаза.

– Живой, – сказал Демид. – Могло быть и хуже. Прощай, ублюдок.

Он передвигался по улице, перебегая от дерева к дереву. Невдалеке возбужденно перекликались голоса – началось прочесывание района. Связываться с милицией в планы Демида не входило – ему дорога была каждая минута. Демид выбежал на проспект. Улица была погружена в душную ночную пустоту. Только теперь Демид понял, как нечеловечески он устал.

В темноте появился размеренный шум мотора. На дорогу вырулил микроавтобус. "УАЗ-буханка", побывавший во многих переделках, но еще достаточно бодрый. Демид поднял руку.

"Остановись, друг. Пожалуйста, остановись!".

Машина остановилась.

– Садись, – сказал спокойный хрипловатый голос.

Демид прыгнул в кабину. Через мгновение они уже неслись по пустынной дороге, пролетая перекрестки, мигающие круглыми желтыми глазами.

– От милиции драпаешь? – шофер крутил баранку, не глядя на Демида. – Хорошую заварушку ты там устроил.

– С чего вы взяли, что это я?

– Ладно, не боись. – Говор водителя был неторопливым, окающим, веяло от него деревенской основательностью и дружелюбием. – Не выдам. Небось, решил, что я уже в ментовку тебя везу? Куда ехать-то?

Ехали молча. Демид исподтишка изучал незнакомца. Кисти рук, державшие руль с небрежной легкостью, были огромны и привычны к тяжелой работе. Пальцы были неожиданно длинны, и даже желтоватые ногти и несмываемые пятна мазута не нарушали их гармоничной красоты. Водитель, широкоплечий и кряжистый, как дуб, имел вид обычного работяги лет сорока пяти – пятидесяти. Демид не мог рассмотреть его лицо в темноте, и видел только мощную шею и спину, обтянутую курткой из грубого брезента.

– Ну, что натворил-то? Может, расскажешь?

– Да ничего... Разборки такие... Двое жлобов. Расстрелять меня пытались. Залезли в мою квартиру. Шуму навели на весь район. Упорные попались ребята. Никак не хотели объяснить, кто на меня так круто обиделся...

– Да, крутовато будет... – Шофер усмехнулся, качнул головой. – Ты сам-то, что, тоже из этих? Из братвы?

– Нет. Другой я. Не люблю их. Если и было что-то, все в прошлом...

– Ладно, хоть жив остался.

– Я всегда остаюсь жив, – зло сказал Демид. – Проблема в другом. Машину мою вскрыли, раскурочили всю ломом. А там меня ждала девчонка. Ее увезли, понимаешь?!

– Да!.. – Шофер присвистнул, сочувственно покачал головой. – То есть, вроде как на крючок они тебя все равно поймали. И что будешь делать теперь? Он тебе что, невеста, что ли?

– Нет. Она – моя клиентка. Охраняю я ее. И упустил, как последний лох... – Дема вытер пот со лба. – Я знаю дом, где их искать. Серьезная "малина"... Я отобью ее. Пока они не очухались.

Водитель внимательно посмотрел на Демида, словно прикидывая, не является ли его пассажир клиентом сумасшедшего дома. Но через мгновение складки его лица разгладились и Демид понял – мужик поверил.

– Алексей, – сказал водитель и протянул свою лапищу. – Зовут меня так – Алексей Петрович. Как царского наследника.

– Демид. Тоже Петрович. – Демина рука утонула в мощной длани Алексея.

– Слушай, Дема. Ты уж думай, что хошь, но я – человек не совсем бесполезный в этом деле. Бывал я во всяких переделках в своей жизни, хотя по старости давно не ввязывался. Я тебе помочь хочу. Пойдем вдвоем, вломим им всем по первое число. У меня давно зуб на таких гадов, которые жить спокойно не дают. У тебя, небось, и пушка есть?

– Пушка есть, – вспомнил о пистолете Демид. – Но пойду я один. Ты уж извини, Алексей. Мужик ты, кажется, хороший, поэтому и не хочу, чтобы тебя пристрелили через две минуты. Я вижу, что у тебя кулачищи чешутся надавать кому-нибудь по морде. Но так дело не пойдет. Полезем дуром – и сами погибнем и девушку мою могут убить. Люди там серьезные. Я думаю, очень серьезные. Я не хочу ворошить весь этот муравейник. Мне до них дела нет. Сейчас надо просто забрать девчонку и драпать. Так, чтоб пятки сверкали.

– Да, Дема, может быть, ты и прав... – Алексей насупился, обдумывая ситуацию. – Да, тут нужно без форсу. Вот только силенок-то хватит?

– Хватит, – сказал Демид.

Алексей неопределенно хмыкнул. Честно говоря, Демид и сам не был уверен в удаче. Но зачем думать о грустном?

– Алексей, а ты сам-то откуда?

– Да с района. В лесхозе работаю. В магазин привозил сдавать деревянную посуду, это у нас как подсобный промысел считается. Утром домой поеду. Хотел вот к знакомому заехать, да теперь уж... Хочешь, рванем со мной? Спрячу вас в лесу, вся эта погань днем с огнем не найдет.

– Хочу. Поехали. – Демиду и вправду захотелось сбежать из города хоть на край света. – Если не пристрелят, когда Яну вытаскивать буду.

– Яну? Это девушку твою так зовут?

– Ага.

– Красивая?

– Очень. – Дема вспомнил белоснежную улыбку Янки, свежий запах ее волос, и ему захотелось завыть от тоски. Только два дня назад она вошла в его жизнь, а сейчас ему уже не хватало этой девушки, как наркотика. Мир поблек, и он был готов подраться хоть с сотней уголовников, чтобы вернуть свою Яну.

– Алексей, сверни здесь. И езжай потихонечку. Тихо, тихо, не газуй. Как мышка. Вот, приехали.

Петрович выключил фары и они встали в полной темноте. Демид заговорил шепотом:

– Вон тот дом, видишь? До него отсюда метров четыреста. Подъезжать к самому дому не стоит – засекут сразу. Я захожу внутрь, забираю Яну. Вся ставка – только на скорость. Пока не успеют очухаться. Часы есть?

– Есть.

– Засекай время. Ровно через пять минут выезжай к дому. Мы должны выбежать.

– А если не получится?

– Уезжай. Рви когти. Со мной там церемониться не станут. И сам туда не вздумай соваться!

– Понял. Ну, Господь тебе в помощь. Давай.

Демид выскользнул из машины и пошел к дому, напряженно вглядываясь в особнячок. Свет пробивался сквозь щелки плотно зашторенных окон, и трудно было сказать, много ли в людей в доме. Около двери маячила фигура долговязого молодого человека. Он вел себя, как полагается часовому на посту – не курил, не спал, не принимал пищу. Но, очевидно, отчаянно скучал. Потому что ежеминутно подходил к двум машинам, стоявшим неподалеку, и внимательно рассматривал колеса, опустившись на корточки. Это его и подвело. Демид подошел к нему сзади, схватил за шею и сильно сжал пальцы. Страж уткнулся носом в машину, затем медленно сполз на землю. Демид потрогал его пульс.

"Неплохо. Минут на десять хватит".

Затем обыскал карманы пострадавшего и извлек оттуда ключи. Прошелся вдоль окон. И снова ему повезло. В просвете между шторами одного из окон он увидел Яну, сидевшую за столом. Дема заелозил, пытаясь рассмотреть еще что-нибудь. Вот это да! Рядом за столом сидели еще два молодчика, и играли с Яной в карты. Один из них положил на стол пистолет.

"Ничего себе сценка! – Демид покачал головой. – Я тут жизнью рискую, спасая ее, а она в карты режется!".

Демид подошел к двери и приложил к ней ухо. Тихо. Он подобрал ключ из связки, отобранной у часового и проскользнул внутрь. В обе стороны тянулся широкий коридор, застланный ковровым покрытием. Дема подошел к нужной ему двери. Он помнил, что в маленькой комнатке всего три шага отделяло дверь от стола, на котором лежал пистолет. Три больших шага между удачей и пулей в живот.

Через долю секунды Демид уже был у стола. Два ошеломленных парня – круглые глаза и открытые рты. Демида здесь не ждали. Рука одного из них потянулась к оружию, но Демид опередил его. Он сжал рифленую рукоятку и направил ствол прямо в лоб сопернику.

– Заткнитесь! Чтоб ни звука! – прошипел яростно. – Встать к стене, руки за голову. Вякать будете – мочу без предупреждения!

Демид не собирался вступать в переговоры. Времени у него не было. Парни безропотно встали у стены, подняв руки и раздвинув ноги. Они вели себя хорошо, но сегодня им не повезло. Демид двумя точными ударами по голове вырубил обоих. Сотрясение мозга было им обеспечено – пять минут потери сознания и две недели постельного режима.

– Ого, да у нас гости!

Дема развернулся. В двери стоял человек. Он напряженно осклабился, направив на Демида черное отверстие ствола.

– Пушку на пол, живо! – Рука Демы рефлекторно дернулась, сжимая оружие, но шансов успеть не было и пистолет его полетел к ногам противника. – Обоим лечь на пол, руки за голову.

Дема опустился на корточки, кося глазом на охранника. Вдруг за спиной парня бесшумно возникла темная туша, раздался тяжелый удар. Охранник выстрелил в стену, перекувыркиваясь в воздухе, и грянул об пол. Дема вскочил и занес руку над поверженным врагом. Но это было лишним – парень беззвучно извивался, ловя ртом воздух. В двери показался Алексей.

– Быстрее, быстрее, ребятишки! Смываемся!

– Крест, где крест? – беззвучно прошептала Яна.

– Этот, что ль? – Алексей протянул руку. Крест лежал на полу, паркет вокруг него обуглился, но гладкое серебро оставалось незамутненным. Демид дернулся, пытаясь перехватить руку Алексея, но тот спокойно взял опасный предмет. Безо всякого вреда для себя. И передал Демиду.

Они пролетели по коридору, сшибив по пути еще одного заспанного хлопца. И едва "УАЗ" рванул с места, визжа горелой резиной, как сзади захлопали выстрелы. "Буханка" проделала несколько пируэтов по ухабистым улицам и вылетела на магистраль.

– Ну, Алексей Петрович, по гроб жизни буду благодарен! Ну ты и медведь! Чуть хребет парню не сломал.

– Да и ты ведь не слаб, Демушка! Да только один в поле не воин, говорил я тебе.

– Ой, Петрович, спасибо огромное! До конца жизни буду теперь тебя водкой поить.

– Да не пью я зелье проклятое. Слово, может, слыхал такое – старовер?

– Понял. Что, самый настоящий старовер?

– Да нет, конечно. У настоящих-то порядки ой строгие! Не могу я так. Хоть и воспитан в старообрядчестве. Помню, в монахи даже хотел податься по молодости и простоте юношеской. Да пересилила натура моя беспокойная. Не могу я в скиту закрыться, плоть бычья не дает сидеть взаперти от мира. Так и гуляю по свету – то молюсь, то взбрыкну, как жеребец. Прости, Господи...

Они снова свернули на боковую улочку. Демид остановил машину около телефонной будки. Он набрал номер – тот единственный, который мог помочь в такой ситуации.

– Привет! Привет, говорю!!! – Слышимость была плохая, приходилось орать и Дема прикрывал трубку ладонью. – Это я. Я! Ладно, не ругайся. Утром выспишься. Я тут опять набедокурил маленько. Да. Да. Ну что же поделать – жизнь такая. Надо вставить стекло в квартире. Я там пришиб двух парнишек, защищал личную собственность. Да. Пускай милиция занимается своим делом. Вернусь, разберусь с ней сам. И найди Еремеева. Он знает, что делать. Официальная версия – скрываюсь от рэкетиров. Да, в самом деле. Нет, этого я сказать не могу. Спасаю клиента. Деньги есть. Да ладно тебе! Живой, живой. Вернусь, все расскажу. И позвони еще одному человеку. Его фамилия – Эджоу.

Он дал еще несколько инструкций и повесил трубку.

– Ну, поехали! Алексей, вези, куда знаешь. Чем дальше, тем лучше.

ГЛАВА 10.

"УАЗ" тарахтел по дороге, асфальт зернисто блестел в свете фар. Янка сидела на коленях у Демида – прижалась к нему, словно боялась, что он снова исчезнет и бросит ее на растерзание людоедам. Демид обнял ее за плечи и уткнулся носом в волосы.

– Яночка, милая моя! Прости, что так случилось. Теперь не отойду от тебя ни на шаг.

– Дема... Дема... – Девушка погладила его по щеке, провела пальцем по разбитым губам. – Как тебе досталось-то... Больно?

– Да нет, ничего, – Демид попытался улыбнуться. Все тело ломило, каждый поворот головы откликался стреляющей болью в шее. – Теперь отдохнем на природе, в лесу. Ягоды будем собирать. Любишь землянику?

– Люблю, – шепнула Янка ему в ухо и Демид забалдел от этого волшебного слова.

– Ну что, картежница, рассказывай, что случилось. Во что хоть играли-то?

– В "козла". Пытались меня научить. И ребята не такие уж плохие. Я хотела тебе сказать, чтобы ты их не бил.

– Ну насчет "неплохих" у меня собственное мнение. Я думаю, что если бы я двигался помедленнее и мне снесли бы череп, ты бы расстроилась.

– Дем, не говори так...

– Да, да. А если бы я тебя не выручил, тебя бы без особых сантиментов отдали твоему бородатому приятелю. Несмотря на симпатию и игру в "козла". Я бы им всем головы поотрывал, козлам чертовым! Только жить мне еще в этом городе. Хотя теперь и не знаю, смогу ли я когда-нибудь туда вернуться...

Он помолчал некоторое время.

– Как тебя забрали из машины?

– Я плохо помню. Я ждала, ждала тебя, а потом незаметно заснула. Вдруг – страшный треск! Дверца отлетает, и меня сразу выдергивают за ноги из машины. А дальше... Прижали к лицу тряпку с хлороформом, я хорошо знаю этот запах. Чуть не задохнулась. Очнулась я уже в этом доме. Связана по рукам и ногам. Потом меня развязали. Я даже не пыталась что-нибудь делать. Я верила, что ты придешь и заберешь меня оттуда. Я старалась не поддаваться отчаянию.

– А крест? Как он оказался в комнате?

– Они меня спрашивали, что это за штука странная? Они умудрились переложить крест в свою машину, так он им чуть сиденье не сжег. При мне один пытался взять его в руки – заорал как ошпаренный и бросил. Пол аж задымился.

– А ведь Алексей Петрович-то наш взял крест и хоть бы что, – шепотом сказал Дема, показывая глазами на водителя. – Хороший, видать, человек.

– Робяты, – откликнулся Петрович. – Идите-ка вы спать, небось умаялись маненько. Ехать еще долго. Местов у меня пассажирских в кабине всего одно. Не положено ведь так – у друг друга на коленках. ГАИ остановят – штрафами замучат. Там в кузове ворох всякой рухляди, хоть и грязно, да мягко. Может, и покидает от стенке к стенке, да все сподручней, чем в кабине мотаться.

Он остановил машину и открыл боковую дверцу. Здесь было пыльно, пол устилала кипа рогожи и старых одеял. Демид осторожно опустился и вытянул ноги. Янка, фыркая от пыли, плюхнулась рядом. Машину мотнуло и Яна схватилась за Демида. Через минуту они уже спали, уносясь верста за верстой от злополучного города.

* * *

Демид проснулся от боли в правом плече. Она нарастала, прорывая его сон и наконец превратилась в реальность. Дема со стоном сел и открыл глаза. Он находился в душном обшарпанном салоне "УАЗа", освещенном несколькими замызганными окошками. Машина стояла, в кабине никого не было. Рядом, уткнувшись носом в кучу ветоши, спала Янка. Демид подполз к дверце, беззвучно ругаясь – каждое движение пробуждало в теле маленьких зверьков, впивающихся в травмированные мышцы. Он открыл салон и воздух лесного утра опьянил его. Машина притулилась в березняке, на обочине грунтовой дороги. Дема побрел, раздвигая ногами темно-зеленые листья копытня. Между травинок появился любопытный глазок алого цвета. Дема сорвал земляничку и слизнул ее с руки.

– Господи, как хорошо-то!

Пригорок уже напитался утренним солнышком и Дема с удовольствием растянулся на животе. Трава под ладонями была как шерсть большого животного – зеленого и доброго. Он прикрыл глаза.

– Эй, засони! Вылазьте с машины! Завтракать будем! – раздался голос Алексея. Пахнуло дымком. Петрович сидел на корточках у костра, и что-то держал в вытянутых ручищах. Улыбка сморщила его прокопченную физиономию. При свете дня Алексей выглядел намного старше, чем показался Деме сначала. Коричневое лицо его было покрыто сетью глубоких морщин, волосы и густая щетина были седыми. Впрочем, язык не повернулся бы назвать его пожилым человеком – в глазах плясали лукавые искорки. Демид подумал, что если снять старую маску с Алексея, под ней обнаружится молодое веселое лицо.

Янка выползла из автобуса и потянулась. Майка поднялась и обнажила золотистую полоску живота. Ветерок шевелил ее короткие волосы, на лице отпечаталась розовая сеточка рогожки.

– Доброе утро, Дема!

– Привет. Как спалось?

– Замечательно. – Янка обняла Демида. – Дема... Ой, что это?

Демид поморщился и отстранился. Правый рукав рубашки был жестким и бурым от запекшейся крови. Он осторожно стянул рубашку – на плече красовался длинный разрез, покрытый потрескавшейся коркой, из-под которой болезненно сочилась сукровица. На левой скуле синел свежий кровоподтек. Губы распухли и еле ворочались.

– Это все бутафория, чтобы тебя испугать.

– Дема, хороший мой... Прости... От меня – одни неприятности. Тебя ведь чуть не убили!

– Хуже всего было, когда тебя выкрали из машины. Знаешь, у меня внутри что-то оборвалось, когда я это увидел. Правда. Если бы с тобой что-нибудь случилось... Нет, такого быть не может. Я тебя вытащу хоть с того света.

Яна встала на колени и сполоснула лицо в лесной лужице. Перепуганная лягушка прыгнула из под ее ног и уставилась на Демида темными глазками. Все этажи леса заполнялись звуками пернатого народца – в шорохе листвы разносилось эхо кукушки, дятел деловито выбивал дробь на стволе березы. Алексей кашеварил у костра. В котелке аппетитно булькало, пузырьки лопались и выпускали тонкие струйки пара. Петрович подул на ложку, пробуя варево.

– А, вояки мои пришли! Располагайтесь. Ложки, правда только две, зато каши на всех хватит. Живем!

Демид, стараясь не торопиться, глотал огненное хлебово. Ему казалось, что он один может сожрать весь котелок. Он вспомнил, что не ел по-хорошему со вчерашнего утра.

– Ну что, Алексей Петрович, долго ехать еще осталось?

– Ну, это как считать. Километров, пожалуй, пятнадцать будет, только ведь дорога-то плохая. Считай, и нету дороги. Проплюхаем долго.

– Прямо в глухой лес везешь? Не одичаем там?

– Ну так одичать и в городе Париже можно, ежели зверем жить. С голоду не помрете, избушка тоже не самая плохая. А через пару дней навещу вас, когда ясно будет, что к чему. Если что, сами на дорогу выберетесь, покажу как. Пешком-то, пожалуй, быстрее, чем на машине будет. Не робейте.

– Слушай, Петрович, вопросик тебе задам. – Демид, сыто жмурясь, растянулся на травке.

– Задай, если не боишься.

– Агей. Имя такое тебе ни о чем не говорит?

– Агей? – глаза Алексея недобро потемнели. – Мало ли Агеев на свете? Знавал я одного человека с таким именем, так ведь и человеком-то его не назовешь. Кровопивец был, каких мало. Сгинул он давно. Видать, Господь сжалился над людьми и сверг его в геенну огненну. Лучше и не вспоминать о нем.

– Придется вспомнить. Жив он или нет, вопрос спорный. Но если это тот человек, которого я имею в виду, то куролесит он еще по свету. Ты уж будь добр, расскажи, что знаешь.

– Так ведь, если жив, годков за девяносто ему уже будет. Он, считай, в начале века родился. Мне уже под шестьдесят, не смотри, что прыгаю, как молодой. Помню его хорошо. Чай, в одной деревне жили.

Семья у Агея была нехорошая, колдовская. Мать была ведьма старая, никто с нее покою не знал. А отца агеева никто отродясь не видел, тоже, небось, человек был темный. Жили они на отшибе, в черной избушке, и все добрые люди то место стороной обходили. Каким мальцом был Агей, не ведаю, он ведь в отцы мне по возрасту годился. А когда стал я себя сознавать, уже помнил, что связываться с этим супостатом не стоило. Говорят, что в двадцатые годы, когда людей в колхозы стали сгонять, ровно скотину, Агеюшка первым активистом был, почетной, так сказать, голытьбой. Свирепствовал он тогда без всякой совести, и не из чувства долга, а для собственного удовольствия. Ведь край-то у нас далекий, кондовой. Может, и не больно бы донимали большевики со своими порядками. Так нет ведь, этот упырь житья никому не давал! Ходил с командой своих голодранцев, двери ногой распахивал. Сам в сапогах яловых, фуражке, бороду сбрил, поганец. Да еще очки завел для форсу, за них его Сычом прозвали. Люди-то у нас жили не бедно, водилось кое-что в закромах. Такие, как он, бесштанные, водились редко. Старообрядцы-то, они люди богаты были, самый что ни на есть купеческий народ.

– А что же Агей?

– Сыч-то этот очкастый? Выгребал все под чистую, на пропитание и посев и то не оставлял. Знал, у кого где и что сховано, словно сам прятать помогал. А уж раскулачивал и по разнарядке, и без нее. Да все норовил не выслать, а расстрелять человека, чуть что не по его. Время было лихое, все списывалось. Священника нашего лично пристрелил из нагана, а церковь Божию осквернил – устроил там свой вертеп. Нехристь был, одним словом. Говорят, не раз мужики пытались его убить, стреляли даже, да все без толку. Выходил он живым из любой передряги, будто заговоренный.

Только это все до меня было. По рассказам я все это знал. Родился-то я в окаянном тридцать шестом, в этом же году, говорят, и загребли его в тюрягу. Думаю, что по уголовному делу. Вор он ведь был форменный, да только ничего у него не держалось, что награбил. Все спускал, так и жил голытьба голытьбой. В предвоенные-то годы, когда я пацаненком был, хоть и голодновато было, какой-никакой порядок уже установился. Может, потому и установился, что Сыча посадили. Однако долго он не просидел. Тогда ведь только политические полный срок мотали, а к таким ворюгам, как Агей, власть благоволила. Появился он перед самой войной, тогда я его и запомнил.

Алексей задумчиво опустил голову, пошевелил пальцами босых ног. Тень легла на его лицо, резче обозначив морщины. Он отхлебнул черного чая из кружки и прокашлялся.

– Вернулся он с тюрьмы, вел себя тихо. Да только негодяем стал еще пуще, чем раньше. Поселился на окраине, дружбу ни с кем не водил, да и люди от него шарахались, как от чумного. Так я его и помню – ведьмак ведьмаком. Глаз у него был черный, пронзительный до того, что смотреть невозможно. Дурной глаз. Бородища вороная, длинная. Полушубок черный, бараний, шиворот-навыворот. Вечно ходил в нем. Нечесаный, немытый, как зверь в чащобе. Малолетками мы боялись его до беспамятства, хотя, вспомнить, так и голоса его никогда не слышали. Бывало, ходили к нему людишки дрянные, да все незнакомые, да все больше по ночам. Говаривали, что вор он в законе и вся шпана в районе дань ему платит. Но по мне, так не столько он был уголовником, сколько колдуном. Колдуном черным, злонамеренным. Так всю войну и прожил на отшибе. В армию его не взяли, отмазался. Батька вот мой погиб на фронте, а этот Сыч чертов пересидел в своей берлоге, хоть бы хны. Тяжелое время было военное. С голоду не пухли, лес-кормилец не давал умереть, но жили внатяжку. А этот паразит явно не бедовал, даже морду отъел. Но вот чтобы за куском хлеба к нему обратиться... Те, кто не выдержал, сходил к нему с поклоном, людьми быть уже переставали. Нападала на них черная злоба, словно не деньгами, а душами они с ним расплачивались. Тяжко это вспоминать, да и забылось многое...

Демид вспомнил старика в вывернутом полушубке, явившегося к нему во сне. "Значит, вот ты какой, Агей-Сыч. Знаю я тебя в лицо".

Он поглядел на Яну. Она сидела, обняв колени. Лицо ее окаменело, словно подернутое морозом. Он осторожно дотронулся до плеча девушки. Она схватила Демида за руку, придвинулась ближе и зябко прижалась к нему.

– Вот, пожалуй, и все, – проговорил Алексей. – А после войны пропал он, больше его и не видели. Слухи ходили среди деревенских, что подался он в город, промышлять там разбоем. Что снова посадили его, а может, даже расстреляли. Это нам неведомо, да и не хотел я ничего больше знать об этой нежити.

Он поглядел в глаза Демида и тот понял – много рассказал Алексей, а не все. Выдавал его взгляд. Знал он еще что-то про Агея. Но что ж поделаешь – не станешь же копаться в его мозгах, не тот это человек.

– А что за надобность тебе знать про Агея? – с прищуром спросил Алексей. – Ты-то как мог с ним столкнуться? Ведь тебе, поди, и тридцати нет.

– Да ничего. Не того я имел в виду Агея, про которого ты рассказывал. Так что зря побеспокоил.

– Угу. – Петрович глянул с недоверием.

Алексей засобирался, запихивая в мешок посуду и ворча что-то под нос. Рассказ об Агее явно не способствовал его хорошему настроению. Он завел мотор и, кряхтя, уселся за руль.

– А вы, ребятки, давайте снова в кузов. Через деревню сейчас поедем, не надо, чтобы кто вас видел. Заодно провиянту вам накупим в сельмаге. Залазь!

Машина запрыгала по желтой дороге, взбрыкивая задом и подбрасывая Демку с Янкой на каждом ухабе до потолка. Дема попробовал заговорить, но чуть не прикусил себе язык и оставил это опасное занятие. Скоро в окошечке показались дома, и машина остановилась. Так резко, что ребята не удержались и шлепнулись на кучу одеял. Янка повалилась на Демида и захохотала. Дема зажал ей рот рукой.

– Тихо, – сказал он зловещим шепотом. – Всю деревню на уши поставишь. Конспияция и еще яз конспияция!

– Здорово, Лексей! – раздалось с улицы. – С городу, что ль, приехал?

– Ага, – ответил голос водителя. – Слышь, Тимофевна, в сельпе хлеб есть?

– Привезли только.

– А консервы?

– Этого добра всегда хватат. Собрался, что ль, куда?

– А как же? В лес надо ехать, на делянку. Тебе ж первой дрова надо будет. Принеси-ка мне с огороду лучку, редиски, огурчиков. Да побольше.

– Смотри не лопни.

– Давай, давай. За мое брюхо не беспокойся. Хозяин у него хороший, как-нибудь не обидит.

Через десять минут дверь приоткрылась и в нее вплыл большой пакет, набитый всякой зеленью. За ней появилась всклокоченная голова Алексея.

– Это вам. Пойду в магазин. Деньги есть?

– На. – Дема сунул в огромную лапу смятую кипу бумажек.

– Да ты что как, не считая? А как обжулю?

– Алексей, не смеши. Покупай побольше и получше. Не экономь. Надо будет, еще напечатаем.

– Ну смотри. – Петрович качнул головой и сунул деньги в карман. – Вон видишь, избушка? Моя!

В голосе его прозвучала гордость. И действительно, гордиться было чем. Дом тянулся к небу остроконечной крышей, отличаясь от всех изб в деревне какой-то нездешней аккуратностью и изяществом. Демиду вообще не приходилось видеть таких домов в русских селах. Он словно сошел с картинки западного туристического проспекта. Двухэтажный, светящийся желтым лакированным деревом, обвитый мохнатым плющом. Перед домом не было обычных для российского огорода грядок, увенчанных прутьями и обрывками целлофановой пленки. Зато в изобилии росли цветы. Дема присвистнул.

– Ничего себе! Ты его что, из-за границы вывез?

– Да нет. Что захотел, то и построил. Рукам-то я своим все же хозяин. – Он посмотрел на свои мозолистые клешни. – Через этот дом меня вся деревня чудаком считает. Все спрашивают: "А где же скотину-то держать?" А я и не хочу ее держать – баранку кручу, на жизнь хватает.

– В гости-то не пригласишь? Чайку попить.

– Приглашу, милый, да только не сейчас. – Алексей глянул настороженно, насупился. – Не обижайся. Сейчас нежелательно, чтоб народ видел, что я чужих на заимку повез. Разболтают ведь по всему белу свету, народ любопытный, недалеко и до беды. Сам понимаешь. И так тут много с тобой разговариваем. Прячься, давай.

Он захлопнул дверь.

– Дема, а ничего, что он сразу так много продовольствия закупит? – спросила Яна. – Там ведь больше десяти килограммов будет. Он может вызвать подозрение.

– У кого, у этих, что ли?! – Дема хмыкнул. – Вот если бы он пришел в магазин и попросил сто грамм колбасы и пятьдесят сыра, все бы сразу насторожились. За американского шпиона бы приняли. Здесь ведь затариваются основательно – ведрами и мешками. До следующего привоза.

– Привоза? Это что такое?

– Есть такое русское понятие, – пробормотал Демид. – "Привоз". Особый социопсихологический феномен. Привоз в магазин, черт бы его брал. Переводу на иностранные языки не подлежит.

– Это хорошо. У вас большой покупательный спрос у населения. Хорошо, что они так много покупают. Это способствует развитию экономики.

– Ага... – Дема поскреб в затылке. Не понимал он иногда этих иностранцев. Дурацкие у них шутки.

Петрович отсутствовал не менее часа. В это время не раз появлялись подозрительные бухие личности, шатались вокруг "УАЗа" и даже пытались открыть запертую дверь. Демка с Яной пришипились на полу и затаили дыхание. Обошлось. Наконец, дверь открылась и в нее вьехал, погромыхивая банками, огромный баул со снедью. Через полминуты машина рванула с места, заставив беглецов слететь на пол и громыхнуться спинами о стенку. С улицы раздался пьяный голос:

– Лех, богатый нынче? Дай на опохмелку.

Алексей остановил машину, открыл дверцу и внятно произнес:

– А питие, сын мой, есть от Диавола. Сия пагубная привычка отдаляет тебя от благословения Божия и разрушает ферментные системы организма. Иди, мой сладкий, и займись общественно полезным трудом. Сортир, к примеру, почисти...

– Ну и хрен с тобой, профессор гребаный! Умный больно выискался!

"Так-так, – подумал Демид. – Ферментные системы организма... Западный коттедж, в который посторонним вход воспрещен. Деревенский шофер по прозвищу "Профессор". Впрочем, улик для заведения отдельного досье недостаточно. Мало ли необычных людей на свете?".

Машина поехала и Демид немедленно засек время, посмотрев на часы.

"Наверное, Алексей – бывший политический зек. А может, пострадал из-за религии? Да-да! Повадки у него – как у попа-расстриги".

Мысль эта успокоила Демида и он предался занимательному кувырканию по салону, пытаясь ухватиться за что-нибудь не летающее взад и вперед.

"Буханка" ехала медленно, время от времени забуксовывая в песке и выбираясь из него с надсадным ревом. Наконец двигатель заглох и в салон заглянул Петрович.

– Что, ребятки, умаялись скакать? Ну, еще маненько осталося. Подсобите толкнуть мою конягу, что-то движок не тянет.

Демид выпрыгнул из машины. Дорога уже почти исчезла, оставив лишь заросшую травой колею. Березняк сменился темным пихтовым лесом, верхушки мрачно шелестели в недосягаемой вышине, а между гладкими коричневыми стволами стояло душное затишье. Поваленные под углами колонны гигантских деревьев создавали сюрреалистическую геометрию – живую и достаточно мрачную.

– Эй, парень, хватит таращиться. Наглядишься еще до одури, время будет. Налегай плечом. Гляди, вон девчонка-то твоя как старается!

Янка и вправду уперлась в зеленую тупую задницу "УАЗа", пытаясь сдвинуть незаведенную машину. Демид улыбнулся и поплевал на руки.

ГЛАВА 11.

Машина остановилась на опушке леса.

– Ну вот и ваши хоромины. – Алексей жестом хозяина повел рукой. – Бывает, в сезон здесь охотники останавливаются, чаще осенью. А сейчас вас никто не побеспокоит. Так что располагайтесь, как дома.

"Хоромины" представляли из себя приземистую избушку, срубленную из толстенных бревен – неказистую, но с многовековым запасом прочности. Домик слегка покосился, уставившись на путешественников единственным темным оконцем, и прижался боком к просторному сеновалу. Впрочем, выглядел он вполне дружелюбно.

– Ну что, нравится?

– Как в кино. – Яна смотрела на избушку с изумлением. – Никогда не думала, что придется жить в хижине Железного Дровосека. Демид, ты читал такую сказку? Железный дровосек из страны Оз. Ее написал Фрэнк Баум.

– Это у вас – Баум, – наставительно произнес Демид. – А у нас – Волков. У нас, понимаешь ли, все свое, отечественное. Даже башка, набитая отрубями. У вас – Пиноккио, хулиган и тунеядец. У нас – Буратино, ставший на путь трудового перевоспитания...

– Я читала про Буратино, – сказала Янка. – Папа давал мне такую книжку, когда я была маленькая. Это хорошая сказка. Я даже клала ее под подушку...

– Эй, вы, буратины, хватит болтать. – Петрович спешил. Повел показывать нехитрое свое хозяйство. – Здесь у меня сенничок небольшой. Заготовил сено для теленка, а вот теленка так и не завел. Можно спать здесь ночью, да только комары сожрут. Ну, дом вы видели. Удобства все в лесу, умывальник – вот. Да, еще банька есть неподалеку, возле речки, хоть и черная, да справная. Натопить-то сможешь?

– Постараюсь.

Они, пригнувшись, зашли в избушку. Внутри она состояла из одной комнаты – широкой, тускло освещенной. Потолок был низок, и Демид задел головой свисающие нити паутины. Между толстыми бревнами стены торчали пучки седого мха. В углу стоял большой топчан, покрытый старой лосиной шкурой. Стол и два табурета были сделаны из чурбанов, слегка обтесанных для приличия. Зато на полочке в углу стояла древняя икона, закопченная почти дочерна.

Имелась и небольшая печка, обмазанная растрескавшейся глиной. На полках стояли высокие туеса из бересты, стеклянные банки с крупами, висели сыромятные ремешки и упряжь, наполняющие комнату острым запахом кожи. Дема провел пальцем по стеклу оконца, оставляя светлую дорожку в пыли.

– Приберетесь маненько, я думаю, – сказал Алексей, втаскивая в избу сумку с едой. – Содержите дом в порядке, а то он на вас обидится, второй раз не пустит. Посуда вот тута, а провизию держите на полках, да от мышек берегите, так не оставляйте. Постелю я вам тоже припас. Вот наволочки для подушек – мохом набьете, спать сладко будет. Вот простыня даже. – Он с некоторым сомнением осмотрел полотно, бывшее некогда белым, а теперь истертое до дыр. – Ну, простыня, в общем. А одеяло, извиняйте, только одно, да так и теплее-то, вдвоем под одним одеялом. Не замерзнете. Дверь открытой не держите, комарья напустите. А вот электричества у меня нету. Пользуйтесь свечками, да не жгите лишку. – Он упер руки в боки и внимательно осмотрел свое хозяйство. – Рад бы остаться с вами, ребятишки, да дела дома. Да и мешать не хочется стариковским брюзжанием. Приеду денька через два – посмотреть, как вы тут лесуете. А пока прощайте.

"Буханка", чихая и переваливаясь с боку на бок, скрылась за деревьями. Демид почувствовал себя спокойно – в первый раз за последние дни. Ничто в душе его не подавало сигнала тревоги.

– Вот мы с тобой и остались хозяевами, Яна. Не Монте-Карло, конечно, но экзотики хоть отбавляй.

– Как все странно... Я и во сне не могла бы себе представить, что так приключится. Иногда мне кажется, что я попала в какой-то фильм ужасов и играю там чужую роль.

– Все мы играем роли, кто по своей, а кто и по чужой воле. Наверное, где-то есть сценарий, в котором расписаны все наши действия на месяцы и годы вперед. Мы выступаем там в качестве статистов, да только статисты попались никудышные. Спокойно нам не живется, все время суем свой нос в чужое дело и норовим все сделать по-своему, путаем все карты. Я думаю, что через некоторое время все прояснится. Все встанет на свои места. Даже если мы ничего не будем делать, а будем просто валяться кверх пузом на солнышке и ловить рыбу.

– Почему ты так решил?

– Увидишь. А сейчас постарайся выкинуть из головы все мрачные мысли. Будем просто жить. Давай перекусим. Потом немного приберешься в избе, а я схожу, натоплю баньку. Ты когда-нибудь мылась в настоящей русской бане?

– Нет.

– Попарю тебя, как следует.

– А мы что, вместе мыться будем? – Янка смущенно покраснела.

– Вместе. А ты что, против?

– Не знаю. Мне кажется, я буду стесняться.

– Ну что ты, Яночка. Тебе нечего стесняться. Ты...

(Ты изумительно красива. Я восхищаюсь тобой, твоей улыбкой, каждым твоим движением. Я хочу увидеть тебя всю всю всю...).

Русский обычай у нас такой, – сказал Демид. – Russian custom* [Русский обычай (англ.)]. В бане мы все вместе моемся. Мужики и бабы.

(Идиот.).

– Хорошо. – Яна посмотрела на него как-то странно. Улыбнулась. – Хорошо, пойдем вместе.

* * *

Демид долго возился, растапливая баню. Работа эта была ему в удовольствие, хотя он с непривычки и наглотался дыма. Банька топилась по черному – трубы не было и дым выходил через дверь, стелясь сизой завесой по потолку. Стены были покрыты слоем копоти и Дема перемазался, как кочегар. Разогрелась баня хорошо, до сухого смолянистого жара. Дрова прогорели, чад сошел и вода неторопливо булькала в котле. Демид сполоснул чумазую физиономию в речке и пошел в дом.

Яна спала на топчане, умаявшись после бессонной ночи. Она привела в порядок избу, и та обрела опрятный жилой вид, почувствовав добрые руки хозяйки. Постирала даже. Белье Яны и демина рубашка сушились теперь на солнышке. На самой же Янке были только джинсы, надетые на голое тело. Она свернулась калачиком на боку, положив руки под щеку, и мирно посапывала. Дема нежно погладил ее по плечу.

– Яна... Просыпайся. – В горле его почему-то пересохло.– Пойдем мыться.

Голова его слегка кружилась. Янка шла по тропинке впереди, покачивая бедрами. На загорелой спине ее была светлая полосочка – от купальника. Наверное, она была самой обыкновенной девушкой – каких много было в его жизни. Но сейчас Демид не мог представить себе кого-нибудь лучше ее.

"Влюбился?" – спросил он себя.

И ответил: "Да".

Они зашли в предбанник. Золотистая кожа девушки слабо светилась в полумраке. Она нерешительно стояла, теребя молнию на брюках.

– Ну что, раздеваться?

– Конечно. В штанах мыться будешь?

Демид уже скинул с себя всю одежду. Он чувствовал особое, дрожкое возбуждение от собственного обнаженного тела. Яна отвела взгляд, соски ее напряглись и затвердели, выдавая волнение.

– Янка, иди сюда.

Яна сделала шажок и прижалась к Демиду, закрыв глаза. Дема осторожно дотронулся губами до ее щеки, вдыхая нежный цветочный запах. Яна обняла Демида за шею и провела язычком по его шершавым губам. Дема почувствовал, как острые кончики ее грудей заскользили по его коже. Он поцеловал ее и губы ее ответили с неожиданной страстью. Янка расстегнула пуговицу и переступила через упавшие джинсы. Рука Демида скользнула по гладкому бедру девушки.

– Янка, милая моя... Ты – самое лучшее, что Бог создал на земле.

Яна захватила теплым ртом ухо Демида и укусила его. Он почувствовал, что уже не может справиться с охватившим его возбуждением.

– Я хочу тебя...

– И я... – Она охватила его ягодицы руками и прижала его к себе.

Он думал, что это произойдет по-другому... Цветы, шелковая простыня... Нет, он уже ни о чем не думал. Он просто проникал в нее все глубже и глубже. Он слился с нею. Он стал с ней единым целым. Единым движущимся целым.

– Хорошо... Еще, еще... – тело девушки обмякло и она потащила Демида на пол.

* * *

Они расслабленно лежали на полу в предбаннике. Янка обняла Демида за шею и закинула на него ногу. Солнце, пробивающееся сквозь щели, раскрашивало спину и ягодицы девушки в светлые полоски. Яна медленно проводила коленом по бедру Демида, подаваясь к нему всем телом и заставляя блаженно щуриться. Кожа ее блестела от пота.

– Дема... Странно, правда?.. Что все это случилось? Так быстро. И так долго я этого ждала... Я знала, что это будет. С самого начала знала, как только тебя увидела. Я только думала – как же это произойдет? Помнишь, я в Москву уехала на две недели? Я там просто спать не могла – все вспоминала тебя – как ты бежишь по обочине, я вижу твою спину, я еще никогда не видела твоего лица, но уже знаю, что никогда его не забуду...

– Яночка, солнышко мое... – Демид улыбался. – Ты знаешь, мужчины любят глазами. Я смотрю на тебя, на твою изумительную, совершенную красоту, и не верю, что такое случилось со мной. Я – король воров. Я украл тебя – самый лучший, самый драгоценный камень на свете.

– У кого украл?

– У всех. Я украл тебя и спрятал здесь. И не отдам никому. Я спрячу тебя в сейфе, и буду вынимать тебя тайком, и рассматривать при магическом свете луны, и ты будешь только моей...

– Нет, так нечестно, – сказала Яна. – Я не согласна так – только глазами. Мне такой любви мало! И прятать меня не надо. Я без солнца не могу. Вот ты сам попробуй – поживи в сейфе. Там скучно. И мыши.

Она провела рукой по животу и на ладони ее остались разводы грязи.

– Надо было хоть после бани сделать это. Чистыми.

– Я думаю, что после бани мы еще раз это сделаем. И перед ужином. И после ужина, кстати, тоже можно попробовать...

– Дем, ты только не подумай, что я такая распутная. У меня вообще очень маленький опыт. Ну... В общем, это было у меня только один раз. С одним мальчиком в школе. Нам было очень любопытно попробовать, что это такое. Хотя и страшно.

– Ну, и как это было? – Демид ощутил укол бессмысленной ревности к этому далекому мальчишке. Небось, ездит на каком-нибудь навороченном "Ягуаре", в шортах до колен, рубашке навыпуск, с аккуратными бакенбардами, с непременной жвачкой во рту. Конечно, чего не жить в Канаде-то?

– Это было больно. И я не захотела больше. Хотя мне этот мальчик нравился.

– Симпатичный?

– Да так, ничего... Конечно, не такой красивый, как ты.

– Я – красивый? Да ты что! Ты посмотри на мою физиономию разбитую! – Дема покачал головой. Он никогда не считался красавчиком, вот уродом, случалось, называли.

– Ты красивый. У тебя особая красота – мужественная. Она в глазах, в шрамах на руках, в походке твоей странной танцующей. В манере разговора. Для меня ты – самый красивый.

– Спасибо... Как странно слышать от тебя комплименты.

– Дем, – Янка потупила глаза. – Мне понравилось. Это. Я не знала, что может так быть.

Поцеловала его. Медленно поднялась на ноги. На спине ее отпечатались доски пола красными полосами.

– Пойдем мыться. А то так и пролежим на полу все два дня.

Яна потянула дверь на себя, решительно сделала шаг вперед. И выскочила обратно, как пробка.

– Ой!!! Жарко! Здесь как в пекле!

– Вперед! – Демид подтолкнул ее в спину. – Не отступать! Это благородный пар. Все твои хвори разом вылечит. Залезай наверх!

Яна забралась на полок и обхватила руками колени. Глаза ее блестели в полумраке, на коже выступили крупные капли. Демид вытащил из таза распаренный веник и помахал им. Горячая волна возникла в воздухе, отразилась от стен и обдала Яну, едва не скинув с полки.

– Ты что, будешь бить меня этим страшным веником?

– Буду. Ложись на живот. Терпи. Привыкай.

Яна потянулась в кошачьем движении, томно выгнув спину. Дема провел рукой вдоль ее спины, и хлопнул по круглой попке. Девушка скользнула вниз и уткнулась лицом в ладони. Демид начал осторожно похлестывать веником, нагоняя жар. Яна жалобно стонала и ерзала при каждом хлопке. Кожа ее покрылась красными пятнами.

– Ой, Демка, больше не могу! Сейчас умру!

Она соскочила с полки и выпорхнула из бани.

Демид стоял в открытой двери и с восхищением смотрел на нее. Яна летела по лужайке как длинноногий грациозный зверек. Она с визгом плюхнулась в речку и вода вокруг нее закипела. Янка восторженно плескалась, прыгала и бултыхала ногами как большой голый ребенок.

– Ой, как хорошо! Демка, иди сюда!

Демид, покрываясь гусиной кожей, зашел по колено в прозрачный студеный поток. Яна прянула из воды как русалка, подняв столб брызг. Она прыгнула на Демида, обвив его ногами и чуть не удушив в объятиях. Они с шумом свалились в реку. Демид набрал воздуха и погрузился лицом в воду. Янка оседлала его и лупила кулачками по спине.

– Вот тебе, вот! Хотел меня живьем зажарить?

Дема медленно всплыл спиной вверх, не подавая признаков жизни.

– Дем, ты чего? Кончай дурачиться! Ну Демка! Ты что, утонул?

Дема хитро улыбнулся рыбешкам, снующим во взмученной глубине. Янка теребила его, пытаясь перевернуть на спину. Наконец она выволокла его на берег. Дема старательно изображал утопленника, стараясь не дышать. Руки его бессильно распластались по траве. Янка сильно хлопнула его по щекам. Голова Демида мотнулась, рот приоткрылся, приоткрытые глаза бессмысленно уставились в небо. Яна приложила ушко к его груди.

Сердце Демида предательски стучало.

– Ага. Хочешь меня обмануть. Я знаю, как тебя оживить!

Она уселась верхом на живот Демида и нежно потерлась о него шелковистым лоном. У самого лица Демида покачивались круглые груди с аккуратными розовыми кружками. Яна закрыла глаза, кончик языка блуждал по ее губам. Желание горячей волной прокатилось по телу Демида, он сделал глубокий вдох и выгнулся дугой. Девушка свалилась с него и засмеялась.

– Никогда не видела у покойника такой хорошей эрекции.

– Ты и мертвого можешь возбудить. Вернула меня с того света. Иди сюда...

Янка скользнула под него и они занялись самым простым делом на свете.

ГЛАВА 12.

Демид запомнил эти два дня, как самые счастливые в своей жизни. Они собирали чернику и дурачились, размазывая ее синими пятнами по лицам. Они купались в речке до дрожи в теле и согревались в объятиях. Янка рисовала портрет Демида углем на конфетной коробке и хохотала, украшая его гусарскими усами и свиным пятачком. Дема свирепо гонялся за ней и валил на траву, собираясь растерзать за подлость. Они изучали друг друга, познавая каждый уголок тела. Они рассказывали друг другу самые сокровенные мысли и желания. Они совсем забыли о своих неприятностях, выкинули из головы мысли о далеком колдуне и его проклятии – казалось, ничто не может угрожать им в этом зеленом шелестящем мирке – таком светлом и беззаботном. Но паук на груди Яны существовал по-прежнему. Он заметно подрос, опустившись толстым мохнатым брюхом на сосок и тянулся лапами к шее.

На вторую ночь заклятие старого ведьмака напомнило о себе.

Вечером Яна притихла. Она печально молчала, съежившись в углу. К еде не прикоснулась.

– Яночка, солнышко, что с тобой? Ты себя плохо чувствуешь?

– А почему я должна себя хорошо чувствовать? Я, наверно, скоро умру и никто не сможет этому помешать... Все хорошее когда-нибудь кончается. Любое счастье требует расплаты, а веселье всегда кончается слезами. Ты что, забыл, почему мы здесь оказались? Как ты думаешь, что такое Ад? Это вправду – черти и кипящая сера? Или еще что-нибудь страшнее? Века беззвучного, бессмысленного оцепенения? Невыносимого ужаса?

– Яна, милая... – Демид хотел наговорить кучу добрых, ласковых слов и почувствовал вдруг, что они неуместны. Что он мог сейчас сказать? Как мог достучаться до души ее, разбуженной счастьем, и вдруг отпрянувшей, съежившейся от страха? – Понимаешь, жизнь так устроена. У всех нас есть свой колдун. Свой дикий ужас, который хватает нас за горло и не дает вздохнуть. Он там, внутри. – Демид ткнул пальцем себе в грудь. – Он силен. Он непременно убьет любого из нас, если мы позволим ему сделать это. Не позволяй, Яна!

– Мой колдун не там! – Яна смотрела на него раздраженно. – Он – извне! Что я могу сделать с ним?!

– Обстоятельства... Это все – обстоятельства жизни. Не позволяй им взять над тобой верх! Да, конечно, колдун этот заплесневелый считает, что ты – вся в его власти, что он может сделать с тобой все, что захочет. Но только... Я думаю, что он сильно просчитается. Не верю я в его могущество. Сама подумай. Если Агей этот такой могущественный, чего ему стоило растоптать и тебя и меня в одно мгновение, как он уже загубил десятки других людей? Сколько сил он употребил, чтобы добиться своего! В двух странах, в двух концах света, направил он против тебя свои чары, послал против нас столько негодяев, что можно было бы истребить десяток человек. И все безрезультатно! Наверное, у тебя есть свой ангел-хранитель и он помогает тебе выжить. Разве не так?

– Я думала, что ты – мой ангел-хранитель. Я верила, что ты можешь меня спасти. А теперь... – Яна зло сверкнула глазами. – Два дня трахаемся здесь, как кролики, дурака валяем. По-моему, тебя больше ничего не интересует. Ты получил то, что хотел. Ты ведь хотел только этого, да, fuckin' man? Ты ничего уже больше не делаешь. Плевать тебе, что будет со мной дальше!

– Извини... – Демид попытался обнять девушку, но она холодно отстранилась. – Никакого злого умысла с моей стороны не было. Как ты могла такое подумать? Ну да, я потерял голову. Я... Люблю тебя, Яна. Мне совсем не просто сказать эти слова. Но это правда. Я тебя люблю.

– Не надо громких слов! Люблю, не люблю... – визгливый истерический оттенок появился в голосе Яны. – Ты просто используешь меня! Как вещь!

Демид ошарашенно замолчал. В голове его звенело, словно ему отвесили оплеуху. Он просто не мог представить, что можно услышать такое от Яны. Его Яны, милой, нежной и доброй.

– Яна, успокойся, пожалуйста! Ты просто устала. Ложись спать. Тебе надо хорошенько выспаться. Хорошо?

Янка фыркнула, почти с ненавистью, и повернулась лицом к стене, с головой накрывшись одеялом. Демид осторожно опустился рядом.

Он никак не мог заснуть.

Ему было очень грустно.

Было ему тоскливо так, что хоть на стену лезь.

Он был взрослым человеком. Человеком, реально воспринимающим этот мир. Может быть, даже слишком реально – практично, а порою и цинично. И, конечно, несмотря на это, он уже успел за два дня построить свой замок иллюзий. Такое случается с людьми, которые вынуждены думать о том, доживут ли они до завтрашнего дня. Они вынуждены просчитывать каждый свой шаг, каждое слово. Некуда таким людям убежать. Они могут убежать только в самих себя. Выстроить внутри себя мирок, благоухающий цветами.

В мирке Демы не было долларов, виллы в Канаде, богатого папаши-миллионера и свадебной процессии на Роллс-Ройсах. Деньги, по большому счету, его не интересовали. Он слишком много заработал денег за свою жизнь и слишком много их потерял, чтобы включать их в список жизненно необходимых предметов.

В мирке Демида было только одно.

Была только одна.

Яна.

Может быть, он действительно любил ее?

Во всяком случае, он не мог не думать о ней. Он не мог не мечтать о ней. Это было неприятно – быть зависимым от кого-то. Но в этом было и мучительное наслаждение – быть зависимым от нее. Только от нее. От единственной, для которой он готов был сделать исключение.

И все это было напрасно.

Или нет?

Демид не привык просто так отдавать то, что действительно принадлежало ему. А Яна была тем, что должно принадлежать только ему...

С этой мыслью он и заснул.

* * *

И проснулся от боли.

Что-то ползало между его ног – голодное, шершавое, суетливое. Что-то царапало его кожу, перебирало членистыми суставами, как огромное насекомое.

Вдруг он понял, что это – рука. Человеческая рука. Или почти человеческая. Ищет что-то, впивается в его кожу до крови длинными, острыми ногтями.

Демид вздрогнул всем телом. Испуганно выбросил вперед ладони, и в кромешной тьме они уткнулись во что-то твердое, холодное, как лед.

Демид нащупал на полу зажигалку. Зажег свечу. Язычок пламени выхватил из темноты лицо. Резкие, отвратительно угловатые черты. Запавшие воронки глаз. Распухшие губы утопленницы. Черный язык, блуждающий по губам.

Яна. Невозможно было поверить, что ЭТО – она. Но и отрицать это тоже было невозможно.

Она сидела между его ног. Она была обнажена, кожа ее почти светилась в темноте – бледная, как у обескровленного покойника. Она сидела перед ним, раздвинув ноги, и как сомнамбула, пыталась запустить руку ему в трусы.

– Яна... Ты что?! Проснись!

Голова ее медленно повернулась на его голос.

Глаза в глаза.

Демиду не приходилось видеть взгляда страшнее. Птица. Вот кому могли принадлежать такие желтые, немигающие глаза-стекляшки. Ворона. Огромная, сошедшая с ума, похотливая ворона.

Кто-то украл прекрасные голубые глаза Яны, девушки, которую он любил, и вставил вместо них эти мертвые буркалы.

– Человечек... – Усмешка скривила черные губы и клыки желто блеснули между ними. – Ты проснулся, человечек... Трахни меня! Скорее! Людишки любят это. Они любят совокупляться, голые и потные слизни! Трахни! Я знаю, ты всегда этого хочешь!..

Голос был низким и сиплым. Что-то чуждое прорывалось сквозь телесную оболочку Яны. Что-то, поработившее ее разум.

Демид молча извивался. Он попытался освободить ноги, но они не слушались его. Яна – или то, чем было сейчас это существо, сдавило их мертвой тяжестью, лишило чувствительности.

В воздухе витал острый мускусный запах.

– Яна, что с тобой случилось? Проснись!

– Поцелуй меня... Возьми меня... Убей меня...– Руки ее тянулись к шее Демида, скрючившись, как лапы высохшего птичьего чучела.

– Яна! Ты слышишь меня? Борись с ним! Выкинь его из головы!

– Что, брезгуешь мной? Не нравлюсь я тебе такая? Не хочешь меня? Ну и черт с тобой!

Рука Яны скользнула между ее бедер и задвигалась там. Она откинула голову и закатила глаза. Она застонала в экстазе.

Его Яна не могла сделать такое. Не могла она вот так сидеть перед ним, и мастурбировать, стараясь, чтобы он увидел как можно больше подробностей. Это был спектакль – дешевый и отвратительный. И кто-то разыгрывал его, используя тело Яны, как марионетку.

Кровь потекла по ногам Яны.

Тело Демида ниже груди словно отрубили. Не было там уже ничего – ни ног, ни живота, ни спины. И тупой холод этот полз все выше, добираясь до сердца его. Чтобы остановить сердце его в последнем мучительном спазме.

"Крест... Где крест? Боже, спаси нас, грешных...".

Демид лихорадочно зашарил рукой в ворохе одежды, пытаясь дотянуться до креста.

Существо остановило вдруг свое действо. Медленно поднесло руку ко рту. Слизало кровь с пальцев. Кровь Демида и кровь Яны.

Красные вертикальные зрачки сжались в точки.

– Ш-што, голуба, затрепыхался? Смертушку свою почуял? Бога своего зовешь? А где он, Бог-то? В раю, говорят? Там его место. Теплое местечко. Нешто он тебя услышит, творец своенравный, себялюбивый?! А твое место – в аду, человечек! Гореть тебе заживо... Гореть, как всем людишкам... Вошь ты супротив меня... Не таких, как ты, давил... лежат их кости гниючие по всей земле...

Голова Яны шипела, дергаясь и капая слюной.

Это был голос Агея. Демид узнал его. Трудно было не узнать.

– Молиться умеешь? Нонешние, они и это забыли... Молись, если можешь...

Костлявая рука сжала горло Демида. Демид попытался сделать вдох, но лишь захрипел бессильно, клацнул зубами бессильно, проскреб ногтями по полу.

Не было больше воздуха.

И все же он еще боролся. Не мог умереть просто так. Шарил непослушными пальцами вокруг себя. Искал крест.

Крест.

Последнее, до чего он хотел дотронуться в своей жизни.

Тьма взорвалась в его глазах миллионами искр. Тьма испуганно завопила сотнями вороньих голосов и разлетелась в стороны, хлопая крыльями рваной гари.

Крест мягко светился в руке Демида.

Сила вернулась в его замороженное тело. Он откинул чужие пальцы от своей шеи и хрипло втянул воздух.

Во мгле появилось лицо Агея – колебалось в воздухе полупрозрачной дымкой. Губы колдуна беззвучно двигались, растерянность читалась в глазах его. Демид вытянул крест перед собой.

– Нет тебе, диаволе, части и участия, места и покою, здесь крест Господень!.. – Демид сам не знал, откуда рождались эти слова в устах его. – Крест на мне, рабе божием Демиде, крест передо мною, крест за мною, крест – диавола и все враги победиша! Беги отсюда во ад кромешный, где твой настоящий приют и тамо да обретайся! Слово мое крепко, яко камень, аминь, аминь, аминь...

Голова колдуна разлетелось на клочья, истаивающие в воздухе с шипением. Мгновение – и только едва заметный смрад паленой шерсти напоминал о случившемся.

Демид медленно сел на топчане, опустил ноги на пол. Положил крест перед собой и тупо смотрел на него.

Не чувствовал он себя победителем.

Скорее – приговоренным к смерти, которому дали отсрочку на неизвестное время.

Яна со стоном приподнялась на локте. Кожа ее постепенно розовела, глаза приобретали осмысленное выражение. Она натянула одеяло на ноги.

– Дема, ты тут?

– Тут...

– Случилось что-то плохое?

– Да нет... Так... ничего. Спи.

Не мог он сказать ей сейчас. Он-то еще переживет такое. А она?

– Не обманывай меня. Я знаю... Такое уже было! – Яна провела рукой по своему бедру – всему в засыхающей крови. – Господи! У меня такое ощущение, что меня изнасиловали десять человек...

Она застонала от боли.

– Яна...

– Не говори ничего. Ты тут не причем. Я знаю... Я сама... Это он. Колдун. Он появлялся. Он снова приходил. Что я делала? Что говорила тебе?

– Тебе лучше этого не знать.

– Демид! – Яна припала к его плечу и зарыдала в полный голос. – Я так больше не могу! Он делает со мной, что хочет! Если он придет еще хоть раз – я умру!

– Яна... – Демид гладил ее по голове. – Крест... Он прогнал эту нежить. Колдун боится его.

– Боится?!

– Да. Боится, сволочь. Боится! Господь не допустит... Крест Господень охранит нас. Сейчас главное – не расставаться с крестом. Ни на секунду. Держи его все время с собой.

– Хорошо, – шепнула Яна, сворачиваясь калачиком и закрывая глаза. – Только ты будь со мной. Не бросай меня, Демид...

ГЛАВА 13.

Утро. Демид хлопотал по хозяйству, пытался чем-то заняться, отвлечься от мыслей, которые разъедали его изнутри, как голодные черви.

Из-за деревьев раздался знакомый гул мотора. "УАЗ", подскакивая на выбоинах, выехал на поляну.

– Вот и я, – сказал Алексей, вылезая из машины. – Как и обещал.

– Привет, – мрачно произнес Демид. – Явился...

– Ну как вы тут? Медведи не замучили? – Петрович старался выглядеть веселым, но взгляд его был тревожен.

– Да ничего. Как на курорте.

– Ну слава Богу. А я-то волнуюсь... Яна-то где?

– Спит.

– Я только на минутку. Вот – хлеба вам привез. Свеженького. Уеду нынче в город – опять командировку выписали. Вернусь завтра к вечеру, тогда уж и заберу вас отсюда. Лады?

– Про Агея ничего нового? – спросил Дема.

– Неугомонный ты, Дема. – Лицо Алексея потемнело. – Что ты все заладил про Агея? Помер он уж давно.

– Да ладно, Петрович, брось ты темнить! Знаешь ведь прекрасно, что жив он. – Демид прищурился. – Что ты за человек такой, Алексей?

– А что за человек? – глаза Петровича суетливо забегали. – Мужик как мужик. Живу себе спокойно, никого не обижаю. Что ты прилип ко мне со своим Агеем? На кой он тебе сдался? Сам, что ли, колдуном хочешь стать? Мой тебе совет – не связывайся ни с какой нечистью, пропадешь. Мало тебе неприятностей в городе? Еще и нечистую силу хочешь себе на шею посадить?

– Уже посадил, – вырвалось у Демида. – Я-то думал, ты мне поможешь... Знаешь ведь ты многое. Да темнишь впустую. Где же совесть твоя христианская? Погибает ведь человек!

– Что за человек погибает? С Яной, что ли, плохо?

– Да.

Алексей помрачнел еще больше.

– Что случилось?

– Да так... Ничего. – Демида охватил вдруг приступ недоверия.

– Ну ты хорош! Лишнего слова мне не расскажешь, а хочешь, чтобы я тут с тобой в догадки-разгадки играл? Так дела не делаются. Загубить девчонку хочешь?

Душевно было сказано. И Дема сделал уже над собой усилие, пытаясь рассказать Алексею про сегодняшнюю невероятную ночь и все, что ей предшествовало. И не смог.

Давно он не встречал такого подозрительного типа, как Алексей! В каждом его слове сквозила недосказанность, а в попытке сыграть полуграмотного трудягу он, пожалуй, переигрывал лишку. Если бы Демиду сказали сейчас, что Петрович – это Агей, сменивший обличье, он бы ничуть не удивился. Ничего себе совпадение – оказывается, что шоферюга, случайно подхвативший Дему ночью в городе, знает Агея с детства, вырос с ним в одной деревне!

Не верил Демид в такие случайности.

– Слушай... Петрович. Выручил ты нас... Спасибо. Но... Я еще не готов рассказать тебе все. Подумать мне надо.

– Ну и лады. Не рвись. – Алексей положил руку Демиду на плечо. – Говорю тебе со знанием дела – не спеши, а то голову потеряешь.

– Петрович! – Демид глянул на Алексея пристально, в самую душу пытаясь залезть. – Кто ты?! Ты колдун? Такой же, как Агей? Или...

– Нет уж, милый. – Петрович уже поворачивался, чтоб уйти, да повернулся. – Баш на баш. Ты – молчок, и я – молчок. Завтра увидимся. Только предупреждаю: не вздумай рвануть отсюда. И сам сгоришь, и девчонку загубишь. Это самое безопасное для вас место. И помни – друг я тебе, а не враг, уж верь или не верь. А пока прощай.

Демид зло глянул на медвежью спину Алексея.

"Господи, когда же все это кончится?".

* * *

День был тягучим. Солнце медлительно ползло по небу, наполняя лес колышущимся зноем. Яна все еще спала, не в силах очнуться после бессонной ночи. Демид бесцельно слонялся вокруг избушки, все валилось у него из рук. Раздражал его любой звук – звон комаров над ухом, галдение птиц, шелест листвы.

Издалека вдруг донеслись сухие одиночные стуки – как будто кто-то стрелял из ружья. Демид настороженно прислушался, но все стихло.

Он уселся на пенек и начал строгать ножом дощечку, вырезая человеческую голову. Получалось что-то мерзкое – деревянный идол пялился на Дему незрячими белками и ехидно скалился. Дема запустил чуркой в кусты. И подскочил от неожиданности – на краю поляны стоял человек, вооруженный двустволкой. Этакий старичок – лесовичок. Щуплый, узловатый, заросший до самых глаз клочковатой бородой.

– Чего спужался – то? Я людей, чать, не стреляю. Нервные все стали! – Незнакомец подошел поближе.

– Да, станешь тут нервным! Подкрался, как тать в нощи! Да еще и с ружьем!

– А как же? – Старичок захихикал. – Привычка така. Или прикажешь мне по лесу с громом шастать? Я, чать, охотник. Мне шуметь резону нету. Ладно. Серега меня зовут, – он протянул Демиду маленькую морщинистую руку.

– Дема. А по отчеству-то как будешь?

– А никак. Серега и есть Серега.

Охотник достал из кармана щепотку табаку, свернул самокрутку и засмолил, окутавшись клубами сладковатого дыма.

– А я смотрю, поселился кто-то в лехиной избушке. Гостите, стало быть, у него? В дом-то к себе, небось, не приглашал?

– Нет, – признался Дема.

– Оно понятно. Никого не приглашает. Золото там, что ли, держит? Хитрый Леха мужик. Ты-то откуда его знашь?

– Да познакомились случайно. Позвал отдохнуть на природе, рыбку половить.

– Клюет?

– Кто?

– Рыба, кто еще?

– Клюет. Ты мне вот что скажи, Сергей Батькович. Что этот Алексей из себя представляет? Я ведь и видел-то его полтора раза. Ты, небось, сызмальства его знаешь?

– Да откуда? Он ведь не тутошний. С городу приехал. Купил участок в деревне, делянку. Рабочих пригнал, да и сляпали они ему домик за две недели. И ведь дом-то какой чудной, не нашенский.

– Ага. Так он здесь работает, в лесхозе?

– Да ты что? Кто это тебе лапши на уши навешал? Не знаю я вообще, где он работает и на что живет. Гоняет на своем "УАЗе" туда-сюда, только пыль стоит. Хозяйства не держит. В дом к себе не пускает. Говорю тебе, непонятный человек, хоть с виду и неплохой.

– Неплохой?

– А что? Мужик приятный, в обращении простой. Всю деревню обворожил. Знает, как к людям подступиться. Порой со стороны гляжу – аж завидки берут. Не каждый так умеет. Ко всякому человеку свой подход – ну что твой артист. К этому так, к другому сяк. Роль разыгрыват, как в кине. Вроде лапоть лаптем, а нет – и прорвется ученое словечко. И взгляд-то вроде добрый, а наскрозь протыкает, прямо в душу залазит. Не пьет, опять же... По бабам не скачет, хотя мужик холостой, да и явно в силе. Говорю тебе, есть в нем двуличность. Я с ним связываться не люблю.

– А давно он тут обжился?

– Годов пять будет. Или шесть. В аккурат как Дуся Егорова померла, так он ее участок и купил.

– А раньше кем работал?

– Дак откуда ж мне знать? Говорят, ученым был в институте, чуть ли не профессором. А по мне, так он больше на иерея похож. Может, из попов выгнали за грехи какие?

– Ну спасибо, Серега, просветил. Может, перекусишь?

– Да нет, спасибочки. Вот если б стопарик за знакомство... Нет водки-то?

– Нету. Не держим-с.

– Жаль. – Мужичок с подозрением глянул на Дему, и стало видно, что не такой уж он старый – пристрастие к вину износило его раньше времени, припечатало к физиономии немало годков. – Может, дичинки купишь? – Он потряс связкой перепелок и те мотнули мертвыми головками.

– Нет, птичек оставь себе. Лучше вот что скажи мне, Серега. Фонарик электрический у тебя есть?

– Как же. Обязательно.

– Продай мне его.

– А сколько дашь?

– Вот. На пузырь хватит.

– Ну, это мало...

– Не хочешь, не бери. Дело хозяйское.

– Ладно. – Желание выпить взяло верх. – Даром, можно сказать, отдаю. Только по дружбе. Давай деньги.

Мужичок раздвинул ветки и бесшумно исчез в кустах. Дема остался хозяином фонарика – старого, но вполне исправного. В голове его вызревал план.

* * *

День прошел ни шатко, ни валко. Яна очухалась к обеду, но весь день была грустна, говорила мало, двигалась неохотно. Лицо ее осунулось, вокруг глаз появились темные круги. Демиду было до слез жаль видеть, как угасает девчонка. Он обдумывал предстоящие действия – сидеть сложа руки в этом медвежьем углу он не собирался. Дема решил нанести визит в дом Алексея. Он был уверен, что хозяина ночью не будет – ведь Петрович сказал, что собирается уехать в город. При хорошей пробежке Дема рассчитывал добраться до деревни за час. Таким образом, три часа на всю операцию. Страшно, конечно, оставлять Янку одну, тем более, что она об этом знать не будет. Демид надеялся на крест. Он обмотал его бечевкой и привязал к груди Яны, несмотря на ее вялые протесты. Мысли о предстоящем деле не давали ему покоя – не мог он усидеть на месте и нервно вышагивал по поляне, торопя сумерки.

Наконец, наступил вечер. Демид уложил Яну. Убедился, что крест на месте и выскользнул в темноту.

Бежать по ночному лесу было дьявольски противно. Ухабистая песчаная дорога была еле видна, хотя небо светилось миллионами звезд. Демиду казалось, что его тяжелое дыхание разносится по всей округе, и деревья настороженно прислушиваются к чужаку. Издалека доносился волчий вой, а из под самых деминых ног с треском выломился глухарь, напугав Дему до колик.

Демид не был героем, но обычно умел давить в себе чувство страха. Сейчас же он с трудом контролировал себя, зябкая дрожь леденила душу.

Наконец, по бреху собак Дема понял, что приближается деревня. Он нашел темный силуэт водонапорной башни и направился к нему. Улица словно вымерла – не светилось ни одно окошко. Дема перемахнул через забор и побежал к дому по дорожке, аккуратно посыпанной гравием. Трава на газоне была подстрижена, везде царил нероссийский порядок, и Дема почувствовал себя частным детективом из западного боевика. Он мотнул головой, отгоняя игривые мысли. Ситуация была непростой и стоило ожидать от хозяина дома каких-нибудь неприятных сюрпризов.

Беглого взгляда на окна первого и второго этажа было достаточно, чтобы понять, что залезть в них, не изувечив рамы и не переполошив всю деревню сиреной сигнализации, не удастся. Алексей позаботился о непрошеных гостях – приспособления на окнах были незаметны неопытному глазу, но для Демы они были как огромные знаки, запрещающие въезд. Оставалось небольшое окошко на чердаке. Добраться до него было нелегко – крыша нависала над ним на добрых два метра, но выхода не было.

Демид пробежал по ребристой дощатой стене дома как кошка, прилепился ладонями к шероховатой шиферной крыше и вполз на нее. Он добрался до конька, вцепился в загнутый желоб и перевалил тело через край. Сердце его ухнуло, словно он во сне свалился с десятого этажа. Демид повис на руках на семиметровой высоте.

Стараясь не смотреть на землю, мелькающую полосами далеко внизу, Дема начал осторожно раскачиваться. В движении он разжал руки и полетел лицом прямо на фронтон крыши. Ноги его попали на скат и заскользили. Падая спиной вниз, Демид успел зацепиться пальцами за наличник окошка. Переплет затрещал выдираемыми гвоздями. Демид подтянулся, встал на скат коленями и прижался щекой к холодному стеклу, балансируя над пропастью. Защиты на окошке не было. Через минуту Демид свалился на пыльный пол чердака и в изнеможении закрыл глаза.

Отдышавшись, он включил фонарь. На чердаке ничего интересного не было – доски, строительный хлам. Демид открыл крышку люка и спустился на второй этаж.

Демид ожидал, что увидит здесь интерьер, обычный для западного коттеджа – белые матовые стены, картины, ажурную чугунную лестницу. Но ничего такого не было – стены были обшиты все теми же лакированными досками. Вообще, железа в доме было на удивление мало – словно хозяин боялся заэкранировать помещение. Массивная дверь на второй этаж выглядела неприступно. Дема оставил ее на сладкое и отправился вниз.

Обстановка первого этажа, очевидно, была рассчитана на неизбежных визитеров из деревни. Она незатейливо имитировала дом сельского жителя среднего достатка – гладкий крашеный пол, пестрые ковры, телевизор, закрытый кружевной салфеточкой. Безвкусно подобранная мебель – кровать на высоких ножках с горкой подушек, полированный сервант с хрусталем и хохломой. Бессмысленные репродукции из журналов на стенах. Дема ухмыльнулся, увидев в книжном шкафу собрание "Анжелик", Дюмы и прочего душещипательного чтива. Эта бутафория была рассчитана явно не на Демида.

Он снова поднялся на второй этаж, вооружившись инструментами из кладовки. Долго возиться с кодовым электронным замком он не стал, терпеливо просверлил его ручной дрелью и пинком открыл дверь.

Дема осветил фонариком большую комнату и присвистнул.

"Ни хрена себе, скромный работяга!".

Здесь смешались в невероятном сочетании самые разные предметы. Луч выхватывал из темноты распятия, тускло блестящие на стенах, ряды старинных фолиантов, компьютер последней модели. Всю стену занимал шкаф с кодовыми ячейками, наподобие вокзальной камеры хранения. Все дверцы его были аккуратно размечены неизвестными Деме знаками. Большое функциональное кресло в центре комнаты было увешано связками разноцветных проводов и датчиков, вокруг него громоздилась непонятная аппаратура. А со стены взирал печальный Иисус – картина была выполнена в гиперреалистической манере и лицо Бога казалось живым. Дема спешно отвел от него фонарик.

Он сел в кресло и включил компьютер, с трудом разобравшись в путанице кабелей. Экран вспыхнул и на нем появилась надпись:

"ВАМ ДАЕТСЯ 5 СЕКУНД НА УСТАНОВКУ ПРАВ ДОСТУПА. ПОЖАЛУЙСТА, НЕМЕДЛЕННО ВВЕДИТЕ КОД".

Демид панически щелкнул тумблером, пытаясь выключить компьютер, но тот и не думал слушаться. На дисплее промелькнуло: "ОСТАЛОСЬ 3... 2... 1 СЕКУНДА", – и во весь экран появилась разъяренная физиономия Алексея. Демид вскочил как ужаленный, путаясь в проводах.

Надпись на дисплее теперь гласила:

" ПОЧЕМУ ТЫ БРОСИЛ ЯНУ ОДНУ В ЛЕСУ? Я ТЕБЯ СЮДА НЕ ПРИГЛАШАЛ!".

Демид не мог оторвать взгляд от компьютера.

– Алексей, я так больше не могу! – пробормотал он, словно имел дело с живым человеком – Я хочу хоть что-нибудь знать! Кто ты – дьявол или человек?

"Я – ЧЕЛОВЕК!".

Красные буквы разбухали на экране, пока не взорвались огненными сполохами. А на смену им появилась маленькая насмешливая надпись:

"оглянись назад, дурачок!".

Демид крутанулся так, что хрустнула шея.

В двери стоял Алексей.

Демид открыл рот. Сидел, как идиот, и не мог сказать ни слова.

– Нет, вы посмотрите на этого героя! – Петрович раскатисто захохотал, хлопая себя по бедрам. – На этого юного следопыта, Ната Пинкертона и майора Пронина, вместе взятых! Что ищешь ты здесь, отрок? Карту Острова сокровищ? Или полный список российских колдунов с указанием паспортной прописки? Может быть, ты хочешь связать меня и пытать каленым железом? Вот что, вызову-ка я участкового и сдам тебя в милицию! Ты, наверно, пытался украсть мою любимую кассету с порно...

Алексей не договорил, потому что Демид прыгнул, метя ногой ему в шею. Такой удар был неотразим, он мог бы свалить и быка. Но Петрович поймал Дему, как балерину в полете, и стиснул ручищами так, что затрещали ребра. Затем аккуратно поставил обалдевшего Демида на пол и отвесил ему оглушительную затрещину. Дема свалился, как подкошенный.

В комнате загорелся свет. Демид осторожно покрутил головой, еще не веря, что все это происходит с ним.

Алексей сидел в кресле, положив ногу на ногу.

– Ну что, попрыгун, очухался? Со мной лучше не дерись – я тебе теперь, как отец родной. Будешь хулиганить – уши надеру. Я же тебе русским языком сказал – сиди в лесу, береги девчонку! Какого лешего ты ее бросил, дурень! Зачем ты сюда пришел? Не мог дождаться завтрашнего вечера? Завтра бы я все тебе спокойно объяснил. Своей нетерпеливостью ты мне все планы путаешь!

Демид, кряхтя, сел на пол. Перед глазами все качалось.

– Какие еще планы? С какой стати ты решаешь, что я могу делать, а что нет?

– Ты что, еще не раскумекал? Я-то думал, помощничек у меня будет подогадливее. Ты же собирался искать меня по всей России? Вот я, перед тобой сижу.

– Так ты что... Защитник?

– Ну, можешь называть меня и так. Защитник... Хм. Сам такое название придумал?

– Бабка Матрена подсказала. Защитник Божий.

– Вот, значит, как? – Петрович улыбнулся. – Ну, будем знакомы. Алексей Петрович, Защитник.

Он подал руку Демиду и, как пушинку, поднял его на ноги. Дема молча хлопал глазами.

– Что, ошалел слегка? Думал, что я явлюсь этаким богатырем, в кольчуге, на белом коне и с шашкой наголо? А я приперся на "буханке". Вот те на! Да еще и мозги тебе вкручиваю, не сознаюсь в своей волшебной силе! Да только не спеши, голубчик. Просто все только в сказке бывает. А в объективной, так сказать, реальности, дела наши обстоят ох как хреново! Да ты еще подпортачил. Так что не теряй времени, собирай свою хваленую силу воли и поехали выручать Яну. – Он посмотрел на часы. – Пока еще не поздно, но времени осталось в обрез. Опоздаем – от нее и мокрого места не останется!

Они впрыгнули в "УАЗ" и с ревом рванули к лесу. Алексей вел машину, как камикадзе – дорога еле различалась во тьме, машина подлетала на метр на каждой рытвине. Демид подпрыгивал на сиденье, до боли вцепившись в ручку, чтоб не разбить себе голову о крышу кабины.

– Что, лихо?! – проорал Алексей. – Если не вмажемся в дерево, через десять минут будем на месте. Вот тогда – держись! Все твои приключения семечками покажутся!

Демид пытался понять, что происходит. Пытался осознать факт, что он нашел Защитника, что в этой дурацкой истории забрезжил конец, но никак не мог сосредоточиться. В его голове не гуляло ни одной мыслишки. Он даже не мог найти в себе каких-либо следов радости...

Толчок был настолько сильным, что Демид едва не влепился в стекло. Машину отбросило назад, мотор заглох. Алексей вытер испарину со лба.

– Все. Дальше пехом. Только не бросайся вперед сломя голову. Твоя помощь здесь без толку.

Демид сделал шаг вперед и уперся в невидимую преграду. По лицу полоснуло жгучей болью.

– Стой на месте, сказал же тебе! Сгоришь! – Алексей начертил в воздухе магический знак и плюнул через плечо. Затем взял камень и кинул его вперед. Камень повис в воздухе, раскалившись докрасна. Слепящие круги разбежались от него. Гигантская паутина вспыхнула в темноте огненными нитями и исчезла.

– Теперь бегом. Не упускай меня из виду.

Алексей с пыхтением несся в темноте. Дема еле видел его спину. Неожиданно Петрович свалился на землю и сделал знак рукой. Демид плюхнулся рядом.

Из кустов виднелась избушка, в которой осталась Яна. Сизый туман стелился по траве, перемещаясь в хаотическом движении. Демид не поверил своим глазам – вся поляна была заполнена волками. Не менее десятка матерых самцов крутилось вокруг дома. Животные были возбуждены – глаза горели красным огнем, из пастей текла слюна. Один из зверей разбежался и прыгнул в окно. Неведомая сила отбросила его, он перекувыркнулся через голову и грузно шлепнулся на бок. Волк заскулил, как побитая собака, но другие продолжали атаковать дом. Дверь трещала под ударами грузных тел. Тяжелый запах повис в воздухе.

– Так, значит, – прошептал Алексей. – Волков наслал. Это он может. Пока Крест защиту держит, но это ненадолго. Придется бить бедных зверюг. Пистолет у тебя с собой?

– Нет. В избушке оставил.

– Жаль. Придется мне одному работать. Ты здесь лежи. Высунешься – голову откусят. Они сейчас как бешеные.

Петрович выскочил из кустов и помчался вокруг поляны. Волки заметили человека и понеслись за ним с хриплым рычанием. Алексей бежал очень быстро, нечеловечески быстро, но звери шутя догоняли его, передвигаясь гигантскими прыжками. Клацанье челюстей раздавалось уже за самой спиной Алексея, когда он вдруг встал, как вкопанный, обернулся и вытянул ладони. Волки с визгом уткнулись в невидимую преграду, смешались в барахтающуюся на траве кучу. Во тьме мелькнула серебристая нить и обвилась вокруг шеи волка. Защитник подтащил к себе хрипящего зверя, схватил за загривок и легко поднял, повернув мордой к остальным животным. Огромный волк беспомощно дрыгал в воздухе лапами.

– Гоп, ребятишки, степные волчишки! Спасайте шкуры серые, покуда дыр в них не наделали! Дрожь в хвост, страх в сердце, злой холод в тело! Изыде сила сатанинская из тварей Божьих! Изыде колдун проклятый из сердец волчьих! Именем Божьим, во веки веков, аминь!

Голос Защитника прижал зверей к земле. Волки, скуля и поджимая хвосты, бросились врассыпную с поляны. Две серых тени промелькнули возле самого носа Демида и он с криком вскочил. Но зверюги не обратили на него внимания, панически убегая в лес. Алексей поставил своего волка на траву и отвесил ему мощнейшего пинка. Зверь пролетел три метра и с треском скрылся в кустах. Петрович осел на землю, скрестил руки и закрыл глаза.

Демид подбежал к нему.

– Петрович, что с тобой? Ты жив?

– Почти что труп... Всю силушку из меня высосало. – Голос был слабым. – Дотащи меня. В дом.

Дверь приоткрылась и оттуда осторожно выглянула Яна.

– Демид?! Ты?!! Тут такое... Я думала, ты меня бросил!

– Иди сюда! – Демид махнул рукой. – Сюда! Скорее! Помоги мне!

Они положили отяжелевшее тело Алексея на топчан. Дема дотронулся крестом до лба его. Петрович приоткрыл глаза и слабо улыбнулся.

– Ну что, ребятушки, козлятушки, нахлебались страху? Ладно, на сегодня все. Посплю, и все пройдет. Янка, сваришь к завтраку кашу. Завтра буду голоден, как зверь. Лады...

И заснул, как убитый.

Яна смотрела на Демида расширенными глазами.

– Демид, что все это значит? Что происходит? Я ничего не понимаю.

– Все очень просто, – устало сказал Демид. – Я нашел Защитника. Вот он.

И показал пальцем на Алексея.

ГЛАВА 14.

Алексей развалился на топчане и спал беспробудным сном. Демид и Яна сидели за столом, жгли свечку и вели негромкий разговор. Девушка без конца теребила Демида и заставляла вновь пересказывать, что произошло. Она ожила, на щеках ее появился румянец. Лихорадочное возбуждение не давало сидеть ей спокойно.

– Ой, Дема, не могу поверить, что это правда! Я же говорила, что только ты можешь найти Защитника! Никогда бы не подумала, что это – Алексей. Он такой простой с виду!

– Не больно-то он простой...

– Но он просто замечательный! И ты у меня замечательный, Демка. Теперь все будет хорошо. Дема, ну почему ты такой невеселый?

– Яночка, мне очень жаль тебя разочаровывать, но все обстоит не так уж и хорошо. Как выразился сам Алексей – совсем хреново. Если ты думаешь, что он проснется, поест кашки и быстренько снимет с тебя заклятие, то ты ошибаешься.

– Но почему?! Почему у тебя всегда все так сложно? Ты просто пессимист.

– Я тут не причем. Ты же помнишь – когда Защитник передал тебе крест, он сказал, что заклятие может снять только человек, который убьет колдуна. Так вот, напомню тебе, оптимистка моя ненаглядная, что Агей жив и здоров, и гуляет где-то неподалеку.

– Так ты думаешь, что это Алексей дал мне крест и заставил ехать в Россию?

– Вне всякого сомнения. Он и есть тот самый сценарист, который дергает нас за ниточки и не спрашивает согласия. Он собрал нас здесь – всех четверых участников какого-то грядущего события. Что это будет, я не знаю. Но я бы не стал особенно обольщаться на этот счет. Возможно, наплевать ему на нас с тобой, он просто хочет убить колдуна. Любой ценой. Ты даже не представляешь, какие мы мелкие мошки для этого Алексея Петровича. Хочется, конечно, верить, что он, как носитель доброго начала, бережно будет относиться к каждой человеческой жизни. Но ты знаешь, что на самом деле все бывает не так. Сколько людей было загублено во имя светлых идей! Я думаю, что ты – лишь приманка для колдуна.

– Вот тут ты не прав, паря, – сквозь сон сказал Алексей. – Янку я не обижу, и не продам ни за что. А ты не бойся, дочка, все будет хорошо. Поменьше слушай этого Шерлока Холмса.

Дема опасливо оглянулся на Петровича, но тот снова захрапел, повернувшись к стене. Янка показала Деме язык.

– Понял, вот так-то! Я Алексею Петровичу верю.

– Дай Бог, дай Бог. Ладно, я буду спать. Устал сегодня, как собака.

* * *

Дема проснулся от щекочущего прикосновения солнечного луча, пробивающегося через окошко. Алексея в избе не было, Янка спала рядом. Демид осторожно снял ее руку со своей груди и вышел из дома. Алексей сидел на пеньке и насвистывал песенку. В руке его был перочинный нож, а рядом лежали две свежевыстроганные удочки.

– Доброе утро, Демушка. Как спалось?

– Хреново. Что-то бессонница замучила, удивительно даже при такой веселой и счастливой жизни. Страшно, честно говоря, спать-то. Боюсь, что проснусь однажды, да только на том свете.

– Что ж поделаешь, время нынче такое – не живется людям спокойно. Не умеют они расслабляться, все беды да тревоги. А я вот удочки сготовил, хочу тебя на рыбалку пригласить.

– Да ты что, Петрович, издеваешься, что ли? Какая, к черту, рыбалка? Нам надо что-то делать, сколько можно дурака валять? Ты когда-нибудь объяснишь мне, что происходит?

– Тише, тише, голубь. – Петрович приложил палец к губам и хитро подмигнул. – Что ты шумишь на всю тайгу? Думаешь, здесь ушей мало? Вот посидим на бережку, рыбки половим, да поговорим тишком. Вот благодать-то! Тише едешь – дальше будешь.

– А Яна?

– Не для ее слуха эта беседа. Она будет спать до обеда. Ничего с ней не случится. Ушицы сварганим. Не она нас, так хоть мы ее покормим.

Демиду оставалось только взять удочку и поплестись за Петровичем. Они уселись на берегу. Алексей достал из кармана кисет, набрал горсть серого порошка и сделал дорожку из него вокруг места, где они сидели. Внезапно Демид ощутил, что не слышит ни щебета птиц, ни плеска воды. Наступила полная тишина.

– Вот, теперь мы как в звуконепроницаемой камере. Можно поговорить по душам. Ты что, решил выболтать Сычу все секреты? Ведь он слышит нас как из соседней комнаты, даже если за сто верст отсюда находится. Осторожнее надо!

– Прости, вот уж не подозревал. Даже не знаю, с чего начать... Вот скажи, что это за заклинание странное ты произнес вчера, когда останавливал волков? Ни то ни се. Смесь французского с нижегородским.

– Да никакое это не заклинание. Просто бормотал, что в голову придет. Не так важно в нашем деле, что говорить, можешь читать наизусть древние наговоры, а можешь нести какую-нибудь абракадабру. Главное не в этом. Главное – в твоей собственной силе. Если у тебя ее нету, можешь хоть целый день шаманствовать, никакие заклинания не подействуют. Так-то, милок.

– Стало быть, весь секрет – в твоей силе?

– В ней, родимой.

– И как же ты научился этому?

– А вот в этом как раз и суть. – Лицо Алексея стало серьезным. – Если ты имеешь в виду ту силу, которой я владею, говоря твоими словами, силу Защитника, то ей нельзя научиться. Ее можно только получить!

– От кого?

– От другого такого же человека. Защитника. Он может передать тебе силу, когда будет умирать.

– То есть, как и колдун? Он тоже может передать свое могущество и нечистую силу, когда умирает. И может сделать это даже против воли человека.

– Да, именно так. Злая сила колдуна и добрая сила... хм, ну, скажем, Защитника – это как два разноименных полюса. Они уравновешивают друг друга в этом мире. Защитник создан для того, чтобы не позволить нечисти слишком разгуляться на свете.

– И как же ты стал таким Защитником?

– Интервью, стало быть, у меня берешь? – Алексей хитро глянул на Демида. – А разве тебе неизвестно, что Ратники Божии свои дела творят в тайне и никому секретов не выдают?

– Ну не хочешь, не говори. Меня, честно говоря, уже ничего не интересует. Устал я от всех этих ребусов. Я хочу покончить со всем этим и жить нормальной жизнью. Об одном только прошу тебя – освободи Яну от заклятия. Жалко девчонку!

– Э, нет, милый, так дела не делаются. Гонишь ты, Дема, гонишь. Подхлестываешь события.

– По-твоему, спешить не стоит? Пускай паук жрет Янку? Ты что, ничего делать для нее не собираешься?

– А я и не могу ничего для нее сделать, – заявил вдруг Алексей. – Спеши – не спеши, толку все равно не будет!

– То есть как?.. – Демид опешил... – Ни хрена себе! Зачем ты тогда обнадежил ее? Ради чего затеял всю эту бучу?

– Агей, – сказал Петрович. – Все дело в нем. Убить его надо. Тогда и Янка будет свободна. Убить его...

– Ну так убей его! Зачем для этого мы тебе понадобились?

– Ты мне нужен. – Петрович пронзительно посмотрел на Демида. – ТЫ мне нужен позарез. Если хочешь знать, ТЫ – главный герой в этой пьесе.

– Догадываюсь. – Дема усмехнулся невесело. – Баран – тоже главный герой. На шашлыке. Ну, скажи, какой шашлык без барана? Честь ему и хвала! Блеющему, брыкающемуся куску мяса. С уксусом, с чесночком, с молодым вином. Главное – правильно замочить...

– Ты – не баран. Роль твоя другая.

– Какая?!

– Убить меня может Агей. Может. – Петрович вытер пот, неожиданно выступивший на лбу его. – И нужно, чтоб был со мною рядом человек, который сменить меня на этом месте должен. Который после моей смерти заберет мою силу и станет новым Защитником. Потому что нельзя, чтобы место это пустовало. Не бывает так.

– Не понял! То есть... Ты хочешь сказать...

– Все ты прекрасно понял. Потому ты и сторонишься меня неосознанно, что душа твоя догадывается о той роли, которая ей уготована, и сопротивляется. Да, жребий этот нелегок, но тебе его не избежать.

– Чушь это! – Демид зло отшвырнул удочку. – Не собираюсь я становиться никаким Защитником! На хрен мне все это сдалось! Слушай, Петрович, я тебя серьезно предупреждаю, оставь меня в покое! По моему, это так же безнравственно, как по принуждению сделать колдуном. Не все ли равно, добрая там сила или злая. Не надо мне никакой силы.

Демид вскочил на ноги. Уйти к чертовой матери. Нет, в самом деле, сколько можно терпеть такие идиотские шутки?

Алексей тоже встал. Положил руку ему на плечо. Посмотрел в глаза.

– Подожди. Ты же умный человек, Дема. Дослушай до конца. Я ведь тоже не с бухты-барахты так придумал. Мол, понравился мне этот парнишка, дай-кось будет моим преемником.

– Жду. – Демид плюхнулся на траву с отстраненным выражением лица. – Хотя напрасно все это, право...

– Ты говоришь, что ты – простой человек. Что Сила тебе и даром не нужна. А вот тут, милок, не завирайся. Человек ты необычный, и диковинные способности живут в тебе сызмальства. Да, да, не отпирайся. Во-первых, ты телепат, хотя и не умеешь этим пользоваться. Во-вторых, можешь передвигать предметы силой сознания. Телекинетик, выражаясь по научному. А твоя сказочная везучесть? А умение предчувствовать будущее? Покопаться, можно и еще кое-что найти. Одним словом, улики налицо. Осталось только вынести приговор: субъект сей есть человек необыкновенный, наделенный паранормальными способностями. И как бы он не пытался вкручивать мозги и изображать простачка, старого хитрого Алексея Петровича ему не провести.

– Никому я мозги не вкручиваю. Подумаешь, спички двигаю. Эти способности у меня только в зачаточном состоянии, и развивать я их не собираюсь. От них – одни неприятности.

– Разовьешь, – уверенно сказал Петрович. – Хочешь, не хочешь, а никуда тебе от этого не деться. С каждым днем, месяцем, годом ты будешь ощущать рост своих возможностей. И будь уверен, в стороне тебе остаться не удастся. Ты – слишком лакомый кусочек для тех сил, которые тайно правят миром. Не прислонишься к Добру – станешь носителем Зла. Выбирать тебе...

– Господи, за что же мне наказание такое?

– Это не наказание. Это жребий твой. Долг перед Богом, перед Человеком. Он определен еще твоим рождением. Ты ведь ничего не знаешь о своем происхождении...

– Ну почему же? Мама моя – обычный человек. Отец, правда...

– Отца своего ты не знаешь. Только те расхожие сказки, которые все одинокие мамы рассказывают своим сыновьям. Летчик, мол, был твой папаня. Разбился при испытании нового самолета. Или тому подобное.

– А что, ты можешь что-нибудь рассказать про моего отца? – Демид впился взглядом в Алексея.

– Могу. Но не буду. Рано тебе еще это знать. Когда-нибудь ты раскопаешь эту тайну. Многое тебе еще предстоит узнать самому. Ведь, даже если я умру, то сумею передать тебе самую малость – лишь толчок для развития твоего собственного дара. Сумеешь ли ты его развить, выжить, противостоять воздействию Врага, еще неизвестно. Тут все зависит от самого тебя.

– Вот, значит, как... Ну утешил ты меня, Алексей Петрович! Стало быть, ты меня окончательно не испортишь! Может, я еще и останусь нормальным человеком. А, в самом деле? – Демид даже развеселился. – Уж будь уверен, что ни в какие переделки я ввязываться не стану.

– Агею это объясни...

– Слушай, чего ты с Агеем-то не поделил? Я, конечно, понимаю, что сволочь он порядочная... А ты – человек вроде как добродетельный. Как вас схлестнуться угораздило?

– Старый он мой противник – Агей. – Алексей нахмурил брови. – Сыч проклятый. Богом так сказано, чтобы избавил я землю христианскую от него, и ему подобных. Должность у меня такая – Защитник! И не раз уж я пробовал убить его, да уходил он невредимым. Непросто убить его. А сейчас чую, что достиг он силы невиданной. Ведь ты посмотри, что творит – все эти его фокусы с захватом сознания, перемещениями в пространстве, волками и прочим – это же высший пилотаж! Не сглаз какой-нибудь любительский. С таким мне еще встречаться не приходилось. И боюсь я, Демушка, что не осилить мне Сыча. Что загубит он меня. Не страшно мне помирать, все мы ходим под Богом. Страшно сгинуть в одночасье, и не передать никому свою силу, свое дело. Не должна моя ветвь прерваться, оставить человека без защиты. Вот и призвал я тебя себе в преемники. Не серчай уж на старика. Ты – моя страховка. Точно так же, как Яна – страховка Агея.

– Что!? Что ты сказал!?

– Да, я не шучу. Хорошая она девчонка, душой чистая, да какое это имеет значение? Нечистая сила и не таких сламывала. Лежит уже на ней черная печать, и, не смоги мы победить Сыча, станет она его первой прислужницей. Ты ведь уже видел, в какую ведьму она может преобразиться... Не приведи Господь!

По спине Демида пробежали мурашки, когда он вспомнил бледную маску-лицо, хищный профиль, приоткрытый в экстазе клыкастый рот. Ему захотелось утопиться в речке.

– Вот такие делишки, Дема. Волей-неволей, ты уже вступил в эту игру. И в твоих же интересах не притворяться дураком, а попытаться хоть что-то усвоить из моего ремесла. Я надеюсь, что пара дней у нас еще осталась. Лады?

– Лады. Давай, что ли, хоть рыбки поймаем. А то уже в животе бурчит.

– Это всегда пожалуйста, – оживился Алексей. – Ты какую предпочитаешь? Щуку? Леща? Густеру?

– Сазана бы... Жирного, килограмм на шесть.

– Сейчас сделаем. – Петрович поплевал на пустой крючок и закинул снасть в воду. Не прошло и двух минут, как поплавок нырнул и удочка затрещала под весом огромной рыбы.

– Не спеши, не спеши, вываживай потихоньку. А то леску порвешь. Экий поросенок-то попался, – бормотал Алексей, по колено зайдя в воду. Вдруг он наклонился к воде и выхватил за жабры здоровенную рыбину. Сазан бил серебристым хвостом и беззвучно разевал рот. Петрович кинул его на траву.

– Ну что, хватит на жарево-то? Вишь, Агей волков гипнотизирует, а я – рыбеху. Кому что...

* * *

Алексей развел на поляне возле избушки костерок и повесил на него котел. Затем взял острый нож и одним махом распорол сазану живот. Рыба слабо затрепыхалась.

– Живучая... Ее порежь, так и в котле еще прыгать будет! Иди, буди свою хозяйку, нечего ей бока пролеживать! Пускай поучится ушицу варить, небось за границей такую не попробует. Все говорят – экология у них самая чистая, на западе-то! А я пробовал ихнюю еду – в рот не вломишь, соя одна. Синтетика, можно сказать. Может, это только нам, дуракам российским, шлют такую дрянь, а сами вкусно едят. Да только уха – она тогда хороша, когда своими руками сварена. Да как положено, с чешуей, с травками. Чтоб прозрачна была. Чтоб впитала все запахи этого вот леса. Такую уху, Дема, ты никогда не забудешь.

Из избушки на голос вышла Яна. Лицо ее было заспанным, смущенным.

– А вот и наша лесная красавица. Хоть и не мастак я комплименты девушкам делать, а скажу от сердца – хороша! Был бы я помоложе лет эдак на тридцать, влюбился бы без памяти. Ну, иди сюда, голубушка, принимай кухню. Будешь у нас шеф-поваром. Как там у вас, в Канаде, не бывает такой рыбки?

– Такой – нет. – Яна улыбнулась и солнце озорно блеснуло в ее глазах. – А вы что, в Канаде не были?

– Не был. Грех сказать, вообще за границей не был ни разу, только разве вот в Узбекистане. Тоже сейчас иностранным государством считается.

– Так это не вы передали мне крест? И голос тот на ваш не похож.

– Я это был, милая, я. Вот как передал – секрет большой. Скажу только, что и рядом не стоял. А голос? Что ж, это – дело десятое. Захотел бы, голосом Любови Орловой с тобой заговорил. Хотя ты, наверное, не признала бы его. Откуда ж тебе знать такую артистку?

– Алексей, я так рада, что вы здесь! – защебетала Янка. – Я столько мечтала, что увижу вас, представляла эту встречу как нечто волшебное, неземное. И вот теперь... Все равно, это замечательно! Это лучше всего, что можно представить! Спасибо вам за все!

– Да не за что меня пока благодарить, доченька. Дай Бог, чтобы все было благополучно. Чует мое сердце, что все еще впереди. Ну да не робей. Вот тебе поварешка, посматривай за ушицей, да помешивай изредка. Картошки почисть. А мы с Петровичем-младшим пойдем в избенку парой слов перекинуться. Не обижайся уж, что на полчасика тебя тут оставим.

Они вошли в дом. Алексей плотно затворил за собой дверь.

– Алексей, мы что, не могли при Яне побеседовать? Ведь она нам не враг!

– Это, конечно, так, да вот только уши у нее вражьи. Через нее Сыч нас слышит, что по твоему телефону. А эта избушка заколдованная, тут нам никакие шпионы не страшны. Ведь ладно слова, он и мысли твои незащищенные слышит, Демид! Никуда от этого не денешься!

– А ты? Тоже наши мысли слышишь?

– А что скрывать? – усмехнулся Петрович. – Мыслишки ваши я могу учуять безо всякого труда, если надобность в том будет. И сделаю это деликатно, не так, как ты – вламываешься в чужой рассудок так, что у человека кишки выворачивает. Да только, если честно, не очень-то меня ваши головы волнуют. Есть у меня дело посерьезнее – прислушиваюсь я постоянно к этому поганцу, колдуну. А он – ко мне. Вот так и живем мы, как две рыбы на одной леске. Поймали друг друга, проглотили приманки, и с крючка сойти не можем. Кто быстрее вымотается. Хотя есть и у него, и у меня такие скрытные места, как эта избушка, где прерывается наша связь. Да только долго в такой норе не просидишь – страшно становится в неизвестности. А где-то враг твой, что он сейчас поделывает, не стоит ли у тебя за дверью с берданкой за плечом? Я ведь, милый, не бессмертный, убить меня и простой пулей можно. Вот и вылезаешь отсюда поневоле, и начинаешь снова нащупывать мыслишки Сыча – ага, вот он, родимый, никуда не делся!

Петрович удрученно качнул головой.

Только сейчас Демид начинал понимать, каково приходится Защитнику. После приключения с волками Алексей осунулся, постарел лет на десять.

– Да, нелегко тебе, Петрович. Но волков вчера ты лихо отделал!

– Лихо? Это мне лихо пришлось! Чуть Богу душу не отдал! Уходит моя сила, Демид, чую я это. Раньше я не таким был. Я ведь хотел пробежаться, на крышу запрыгнуть, да подушить их оттуда свой цепочкой. Да не смог. Еще бы момент – и разорвали бы меня зверюги. Пришлось останавливать их своей Силой. А ведь это одному Богу вестимо, какое дело трудное – остановить на бегу стаю волков. Ощущение такое, что под поезд попал. Еле выстоял. Ломаюсь я, Демид... Кончается та бочка, из которой я свою энергию черпаю. Может, и зря я на себя грешу, да только тревожно у меня на душе.

– А что это за оружие у тебя такое странное?

– Это? – Алексей вынул из кармана длинную серебряную цепочку, на одном из концов ее были прикреплены три толстых серебряных кольца, размером с кулак. Он протянул цепь Демиду, и тот осторожно принял ее на ладонь. Кольца были словно живыми, они странно пульсировали, меняя свой вес – то становились легкими, как пух, то тяжелили руку свинцовым гнетом.

– Что, интересная штука? – спросил Алексей. – Это не простой металл. Какой-нибудь ученый мог бы докторскую о ней написать. Чувствуешь, словно дышит? А ведь его весом можно управлять по собственному желанию! Этими кольцами можно каменную стену проломить, если захочешь. Много чудес я на свете перевидал – жизнь мне выпала интересная. А только лучше Креста Доминика и этой цепочки ничего не знаю. Само обладание этими вещами может сделать любого человека чище, придать ему необыкновенную энергию, исцелить от многих болезней и продлить годы жизни. Но главное, это – оружие. Ведь против таких тварей, как наш Сыч, обычное оружие бессильно.

– А пулей серебряной попробовать?

– Байки все это... – сурово сказал Петрович. – Хоть ты в него из крупнокалиберного пулемета серебряными пулями лупи, толку не будет. Я, когда еще только осваивал это дело, пытался как-то пристрелить Сыча из ружья. Охотился на него, ровно как на медведя. Сам-то он тогда мне тоже ничего сделать не мог, слабоват еще был, и досаждал я ему сильно. В конце концов, загнал его в угол, зажал в одной хибаре. И сдался он добровольно. Вышел, ручки поднял, глаза масляные – мол, весь я твой. Но я уже знал его натуру звериную – без лишних разговоров влепил ему дуплетом прямо в грудь. Никогда такого не забуду – пули прошли через туловище как через тыкву гнилую. И хоть бы хны! Стоит гад, ухмыляется. Дыры в нем прямо на глазах кожей затягиваются. Я аж дар речи потерял. А он спокойно смылся, и целых двадцать лет после этого я его разыскивал. Тогда-то и понял я, что пулей его не возьмешь. Как добыл я эту цепочку – разговор особый, и дня не хватит, чтоб рассказать. А крест мне достался от моего предшественника, а теперь, глядишь, и тебе останется. Сам по себе он оружием не является, но сила в нем заключена немалая. Думаю, что святой этот – Доминик, которому, по преданию, принадлежал крест, тоже был Защитником.

– Первым Защитником?

– Ну почему же первым? Я думаю, что занятие это существовало со времен появления рода человеческого, еще до появления христианства. Я, как христианин, вкладываю в свои действия и мысли христианские понятия, сражаюсь именем Божьим, так уж я воспитан. Но сердце мне подсказывает, что подобное ремесло существует и в других народах – независимо от их верования. Силы Зла и Добра стоят выше религии и национальности. Они древние, как сам мир – мы не знаем, что они из себя представляют, что ими движет, как они воздействуют на людей. Я и не старался особенно вникнуть в это – я был простым солдатом. Для меня мир с детства был поделен на черное и белое, на слуг Дьявола и слуг Бога. Я пытался бороться с темными силами и не преступать при этом ту черту, за которой и сам мог бы стать носителем Зла. А это очень непросто, сынок, помяни мое слово. Может быть ты, человек образованный, сумеешь когда-нибудь в этом разобраться, стать выше простых понятий о добром и злом. Но меня, старика, уже не переделаешь.

– А ты что, малограмотный? По-моему, у тебя высшее образование на лбу написано.

– Да что ты, милый? Пять классов, да и то с грехом пополам – вот и вся моя школа. Верно, когда я Защитником стал, пришлось мне поучиться немало. Может, и не одно высшее образование я получил, читая книги. Ведь в них вся людская мудрость сокрыта, за все века существования человеческого разума. Да и изменился я сильно с тех пор, как получил этот дар. Науки стали даваться мне с легкостью – все, от оккультизма до компьютерной графики уложилось в моей голове, словно она только и ждала этого часа. А ведь до того, как я встретился со своим Защитником, шалопаем я был хоть куда. Правда, в грехе сильно не увяз – добрых людей не бил, грабежом не занимался. Была у меня с детства способность замечательная – мог я забираться в мыслишки других людей, а то и заглядывать вперед на день-два. Тебе, впрочем, дело знакомое. Вот и пробавлялся я картишками. Сильно не выигрывал – берегся, чтоб не убили по зависти. Так, на житье хватало, хотя будь моя воля, мог бы деньги грести лопатой. Мотался по всей стране, нигде долго не засиживался, боялся примелькаться. Да вот был у меня один недостаток – не мог я видеть, как добрых, беззащитных людей обижают. Не раз ввязывался и в драку, и в серьезные передряги попадал. Надоела мне такая жизнь – хуже некуда. Встретил я тогда одного мужичка – монаха бывшего. Никодим его звали. Немало он бед в жизни хлебнул – религию, как ты знаешь, тогда не жаловали. И в лагере насиделся, и лес валил. Но не сломался человек. Он-то на верный путь меня и наставил.

Сперва я ничего не знал о его скрытой стезе. Исподволь подводил он меня к мысли о Защитниках, да только сопротивлялся я еще поболее твоего. Да недолго бродили мы с ним. Убили его, зверски порезали лихие люди. И вот перед смертью прошептал он: "Наклонись-ка ко мне, Лексеюшка, словно заветное тебе скажу". Нагнулся я к нему, а он с последним выдохом передал мне всю силу свою добрую. И почувствовал я себя другим человеком, словно заново родился. Нелегко мне было себя переделывать, да только изнутри меня что-то толкало, не давало сидеть на месте. И стал я потихоньку таким, как сейчас. Не было мне ничего известно – откуда взялся мой Учитель, имел ли он связь с другими Защитниками, или один-одинешенек боролся с нечистью? Пытался найти я ответ в книгах, да так ничего и не нашел. Скрытное это ремесло, и лишь отдельные намеки на него можно найти в истории. Дай Бог, ты узнаешь побольше моего, а может, и найдешь других Ратников Божьих.

– А что, можно узнать Защитника по какой-нибудь примете? Может быть, есть на нем какой-нибудь знак, или, например, особая аура?

Петрович настороженно повел глазами вокруг себя, словно почувствовал чужой взгляд. Приблизил щетинистое лицо к уху Демида и шепнул:

– А это и есть самый главный вопрос. Есть, есть одна метка. Узнай о ней Враг, и останемся мы беззащитны. Не доверяю я полностью этой избушке, боюсь, что можно нас услышать. Будет время, открою я тебе этот значок. Здеся он, – Алексей показал пальцем на свою грудь. – Но это потом. И так много я тебе рассказал.

Дверь осторожно приоткрылась.

– Эй, вы долго будете тут секретничать? – Яна заглянула внутрь. – Суп уже готов.

– Не суп, а уха, – наставительно заметил Петрович. – Пойду, гляну, чего ты там настряпала. Соль-то хоть положила?

Он, ворча что-то под нос, пошел к костру. Яна прикрыла дверь. Подошла к Демиду и положила руки ему на плечи. Посмотрела прямо в глаза.

– Демид, что тут затевается? Вы ничего мне не говорите. Я чувствую себя, как подопытный кролик. Что, все так плохо?

– Яночка, милая... – Дема прижал Яну к себе. – Ты знаешь, мне так бы хотелось самому не знать ничего! Просто жить спокойно, быть с тобой, любить тебя, Зайчонок...

– Дем, а ты меня вправду любишь? – прошептала Яна.

– Правда.

– И я тебя люблю. Люблю. Прости за то, что я наговорила тебе тогда. Я верю, что у нас с тобой все будет хорошо. Без тебя бы я, наверно, давно умерла. Мы ведь всегда будем вместе?

– Янка... Ты опять назовешь меня пессимистом. И все же я думаю, что мы не сможем быть счастливы. Прости меня.

– Демид, ну почему? – в глазах Яны читалась такая боль, что Дема не выдержал и отвел взгляд. – Я тебя пугаю? Тебя отталкивает то, что я проклята? Но все кончится, я стану нормальным человеком и мы уедем отсюда. Уедем в Канаду и будем жить там. Не хочешь? Останемся в России. Пусть все будет так, как ты пожелаешь. Только не оставляй меня, пожалуйста. Я чувствую, что ты стал не таким, как прежде. Отчужденным. Почему? Что я не так сделала?

– Дело совсем не в тебе. – Демид с трудом находил слова. – И не во мне. Я хочу сказать тебе... Я не должен говорить этого, но чувствую, что это уже ничего не изменит. В конце концов, ты ведь тоже человек, и имеешь право знать, что с нами происходит.

– Дем, уж лучше не говори...

– Слушай. Ты же хотела знать. Я должен стать Защитником. Алексей утверждает, что это моя судьба, это предопределено моими способностями, моим происхождением. Я не хочу в это верить, я сопротивляюсь, но в глубине души знаю, что это так, и ничего мне с этим не поделать.

– Правда? – Яна улыбнулась сквозь слезы. – Но это же замечательно! Ты действительно необычный человек, почему бы тебе не стать Защитником? Как это может помешать нашей жизни? Я буду любить тебя, каким бы ты ни стал.

– Пойми, что я буду уже не волен распоряжаться своей судьбой. Каково быть женой смертника? Знать, что в любой момент он может исчезнуть на долгие годы, а то и навсегда. Что всегда его окружают враги. Что нельзя распланировать свою жизнь даже на день вперед.

– Ну и что? Я не хочу думать об этом. Пускай хоть месяц, хоть неделя счастья – разве это не стоит риска?

– Янка... Ты неисправимый романтик. И слава Богу. Ты права, давай не будем думать о будущем, терзать себя проблемами, которые еще не пришли. Все будет хорошо.

ГЛАВА 15.

К вечеру погода испортилась. С севера задул ледяной ветер, небо затянуло тучами. Пошел дождь – такой мелкий и нудный, что хотелось отмахнуться от него, как от тучи назойливых комаров. Демид пренебрег занятиями гимнастикой, все трое забились в избушку и сидели при свече, слушая, как капли барабанят по крыше. Петрович пробовал рассказать забавную историю из своей жизни, но настроения не было и он мрачно замолчал. За окном совсем стемнело, фиолетовая мгла наползла на лес.

– Ну ладно, – наконец произнес Алексей. – Раз такие дела, будем ложиться спать. Вы, ребята, укладывайтесь, а еще поброжу малость.

Он вышел в мокрые сумерки и Демид долго наблюдал в окошко, как Петрович, ссутулившись, бродит вокруг дома, посыпает траву каким-то снадобьем, размахивает руками и беззвучно бормочет. Дема улегся на топчан, вздохнул и закрыл глаза.

Проснулся он посреди ночи. Дом мелко дрожал, словно гигантская рука трясла его за шиворот. Туеса подпрыгивали на полке, звенело стекло. Вдруг избу потряс такой мощный толчок, что Дема слетел с топчана. Он сидел на полу и ошарашенно озирался вокруг.

Комната была тускло освещена свечкой. По полу передвигался Алексей – почему-то на четвереньках. Он мычал и шарил руками вокруг себя. Взгляд его был настолько обреченным и испуганным, что Демид ужаснулся – он даже не ожидал, что можно увидеть могучего Защитника в такой прострации.

– Дема, ты креста не видел? – просипел Алексей. – Пропал он куда-то, не найду.

– Здесь где-то должен быть. Успокойся, Алексей, давай поищем вместе.

– Бесполезно. Если бы он здесь был, он бы сам ко мне в руки пришел. Пропал он. Исчез... Оставил нас Господь своею силой. Вот, значит, как все начинается...

– Что начинается?

– А ты что, не видишь? Дом-то как трясет! Агей за своим пожаловал. Знал я, что так будет, круг сделал возле дома защитный, заговоренный. Но что это значит без креста? Все ведь на его силе держалось. Слышь, как Сыч мой круг на зубок пробует? Прогрызет, ей богу, прогрызет...

– Ах ты старая посудина! – Демид в ярости вскочил на ноги. Он схватил Алексея за грудки и рывком поставил его на ноги. – Что это ты раскис? Еще Защитник называется! Не в фетишах твоя сила – не в кресте, не в цепочке, ни в чем еще. Ты же знаешь – сила в тебе самом, в твоем сердце! Алексей, ты силен, как медведь, ты раздавишь этого дохлого старикашку как вошь! Бог с тобой всегда, если ты в него веришь! Слышишь, не поддавайся! Возьми себя в руки! Ты так долго готовился к этому часу, а теперь, когда надо довести дело до конца, струсил? Я с тобой, Петрович, не дрейфь. Вломим мы сейчас этому старому уркагану по первое число! Ну, лады?

– Лады, – зло усмехнулся Петрович. С каждым словом Демида лицо его расправлялось, взгляд становился сильнее и наполнялся холодной яростью. – Ты прав, мужичок! Плакать пока рано. Если я не оторву этому гаду голову, тогда нет справедливости на земле. А теперь, пожалуй, подкрепиться не помешает. Дай-кось...

Петрович, не обращая внимания на тряску, с прежней своей ловкостью полез на полку и выудил оттуда флакончик темного стекла, заткнутый бумажной пробкой. Он открыл бутылку и резкий травяной аромат заполнил комнату.

– Не спортился? – Петрович с сомнением глянул в горлышко. – Пахнет вроде, как надо. Зелье отменное, только нельзя употреблять его слишком часто. А сейчас вроде – тот самый случай.

Он хлебнул из флакона и крякнул, вытер набежавшую слезу рукавом. Глаза его засияли в полумраке зеленым фосфорическим светом.

– И ты приложись, помощник. Не помешает. Только не задохнись с непривычки.

Демид сделал осторожный глоток и у него перехватило дыхание. Внутренности опалило огнем, и комната закружилась перед глазами. Он покрутил головой, и четкость зрения вернулась к нему с удесятеренной силой, все чувства обострились, наполняя разум незнакомыми ощущениями. Он слегка сжал кулак и флакон разлетелся вдребезги. Жидкость, попавшая на руку, с шипением всосалась в кожу, оставляя темные пятна.

– Осторожнее, Демид, сила твоя сейчас увеличилась. Голова не кружится?

– Ничего. Все нормально, – Демид с трудом разлепил пересохшие губы и едва удержался на ногах от очередного подземного толчка. – Господи, когда перестанет трясти эту чертову избу? Как в поезде.

– Думаю, еще немного осталось.

– А что с Яной? – встревожился Демид. Девушка спала, не обращая внимания на происходящее вокруг. Дема потряс ее за плечо, но она не проснулась, лишь зябко завернулась в одеяло.

– Не трогай ее, – сказал Алексей. – Это я ее усыпил. Знаю, как ты к ней относишься, но теперь она нам не помощница. Скорее наоборот. Хозяин ее рядом. Я думаю, ты не хочешь, чтобы она исподтишка вцепилась тебе зубами в горло? Пускай спит.

Тряска неожиданно прекратилась, дом стал как вкопанный. И в ту же секунду оглушительно лопнуло стекло и в окне показалась огромная кабанья морда – клыкастая, с маленькими злыми глазками. Кабан с визгом влетел в комнату и покатился по полу. Демид обомлел от ужаса – задней половины туловища не было, ее словно обрубило гигантским лезвием. Кровь толчками била из аорты, красные тряпки опавших легких со свистом пытались всосать воздух.

Защитник одним прыжком оказался у окна и нарисовал в воздухе странный знак. Что-то снаружи тяжело стукнуло в раму, и отскочило от нее. С улицы раздался бешеный вой, царапанье когтей, непонятные стуки. Свинья на полу билась в конвульсиях, выплевывая последние сгустки жизни.

– Что это? – крикнул Демид.

– Это "таран" Агея! Он им круг защитный пробил, вот кабана и разрезало пополам. Мать честная, это похуже бомбы – открывай скорее дверь!

Кабанья туша расплывалась горой смердящего сала. Щетина на ней поднялась дыбом, превращаясь в тысячи дикобразьих игл. Демид бросился к двери и распахнул ее. Петрович схватил стокилограммовую тушу – на шее его вздулись жилы от невероятного напряжения – и выкинул ее наружу. В воздухе тонко запели иглы, впиваясь в стены. Демид, словно в замедленной съемке, увидел, как тонкая черная стрела летит ему прямо в лицо. Он вытянул руку и поймал иглу. Пальцы ожгло болью, игла жестко обвила кисть, пытаясь проникнуть под кожу. Демид щелкнул зажигалкой и дьявольский волос беззвучно вспыхнул.

– Скорей выходим! – крикнул Алексей. – Лови!

Он выхватил из-за пазухи тонкий серебристый предмет и кинул Демиду. Дема схватил его на лету и теплая костяная рукоятка удобно легла в руку.

Демид узнал его – это был меч из сна. Он светился во мраке ровным голубым светом.

Они выскочили во влажную ночь. Несмотря на темноту, Демид ясно видел все, что творилось на поляне. Впрочем, не видел, а скорее чувствовал присутствие множества странных существ. Белесыми тенями передвигались они в кустах, стелились по траве, не решаясь напасть на Защитника. Голова Демида заполнилась обрывками их мыслей – примитивными предложениями и почти бессмысленными фразами. Здесь преобладали не слова, а желания. Дема почувствовал звериную ненависть и страх. Существа эти, полуживотные-полудемоны, хотели разорвать близкую добычу, погрузить зубы в теплую плоть, утолить свою ненасытную тоску. Но серебряный блеск меча сдерживал нечисть, пугал ее до смерти. Они ждали приказа Хозяина.

– Это что еще за страшилища? – прошептал Демид.

– Это звери. Бывшие. Агей – он ведь по животным специалист, если ты заметил. Мучает бедных тварей, делает с ними, что захочет, превращает их в своих полуразумных слуг. Своими руками воевать не любит – конечно, зверей не жалко бросить в любое пекло. По-научному это называется направленная мутация. Ты, как биолог, должен лучше знать. Не слишком бойся этих животин, с ними мы справимся. Прикроешь меня, а я попытаюсь добраться до Самого.

Мысленный приказ колдуна Демид услышал так ясно, словно его прокричали в ухо. И монстры набросились на него со всех сторон. Демид не мог понять, из каких живых существ были созданы эти выродочные зверюги – казалось, они состояли из длинных узловатых конечностей, кривых когтей, зубастых вопящих пастей. Бледные тела их мелькали в воздухе, они совершали немыслимые прыжки, пытаясь добраться до Демида. Демид полностью отключился от своего тела, вся сущность его переместилась на острие меча и сделала клинок живым. Уже не Демид управлял оружием, меч сам сновал в воздухе, вычерпывая энергию Демида. Он сверкал во мраке белой молнией, выписывал невероятные кривые, и с тихим пением перерубал тела врагов. Кровь не держалась на лезвии, она отскакивала от серебра, как крутящиеся капли воды с шипением отскакивают от раскаленного утюга. Демид медленно передвигался – спина к спине с Алексеем. Он не видел, что творит Петрович, только слышал зловещий свист крутящейся цепи и тяжелые звуки от ударов в кость.

Дема не знал, сколько длилось это побоище – время слепилось для него в шипящий змеиный клубок. Но вдруг тишина – невероятная, оглушительная, ударила по его ушам сильнее набата.

Врагов больше не было – их искромсанные и переломанные трупы устилали путь ратников по поляне. Сияние меча стихло, и Демид почувствовал себя опустошенным – эта полоска серебра выкачала из него всю силу. Земля под ногами Демида закачалась и он ничком свалился на траву, лицом в лужу собачьей крови. В последнем усилии он разлепил глаза и посмотрел на избушку. Черный силуэт колдуна шмыгнул к дому и заколотил крючковатым посохом в дверь.

– Стой, ГООР-ГОТ! – хрипло сказал Алексей. Голос его громом разнесся в лесном беззвучии. Колдун испуганно обернулся и втянул голову в плечи. – Что, сволочь, задрожал? Да, я вычислил твое истинное ИМЯ! Я узнал его, а это значит, что ты должен сдохнуть! Вспомни наш разговор! Тогда, в алтайском предгорье, когда мы стояли, разделенные расщелиной. Как я хотел тогда отрубить тебе голову, Сыч! Ты смеялся надо мной, ты говорил, что тебе даже лень убивать такое ничтожное существо, как я! Но я знаю, что страх всегда жил в твоем сердце. Я оставил тебя в покое – на время. Но я не зря потратил эти годы.

– Подожди, Мятежник. – Демид не узнал голоса Агея – тот заговорил мягким, почти нежным баритоном. – Ты же один из нас! Нельзя так поступать со своим братом... Вспомни, что стало с Иудой Искариотом? Он тоже верил, что совершает благое дело. В конце концов, мы можем договориться! Козыри сейчас в твоих руках – мое Имя ты знаешь, я твое – нет. Стоит мне нарушить условия договора, и ты испепелишь меня в любой момент...

– Идти на переговоры с шакалом?! На мне и так слишком много грехов, может быть, твоя гибель искупит их хотя бы отчасти. Ты – жалкий прислужник Тьмы. Это вы помогли распять Господа нашего, а теперь ты пытаешься запугать меня судьбой Иуды?! Возвращайся туда, откуда пришел!

– Нет, нет!..

– ДЕН ГААР ДЕН, ГООР-ГОТА, ТЭЭН ВАЛАС! – голос Зашитника набирал силу с каждым словом. – ГООР-ГОТА ВИЙЕРУСТА!!!

Никогда Демид не слышал такого языка. Каждое слово заклинания порождало в воздухе крутящийся огненный шарик, и вот уже целая стайка их носилась в черноте, оставляя за собой оранжевые полосы. С последним звуком маленькие сгустки плазмы слепились в бешено вращающееся колесо и из центра его вылетела молния, ударившая колдуна в самое сердце.

Колдун закричал. Казалось, небо и преисподняя слились в этом вопле невыносимой боли – неуспокоенные души жертв его, распятые, замученные, изжаренные живьем в адском пламени, совращенные колдуном в гнусной его жизни завопили разом – корчась от нестерпимой муки и рождаясь заново в муках очистительного огня. Земля разверзлась перед колдуном и трещины змеями поползли от ног его.

Колдун согнулся пополам и сделал несколько неверных шагов вперед. Внезапно он выпрямился и обманным движением метнул посох в Защитника. Но еще быстрее белая молния просвистела в воздухе и цепочка обвила шею и плечи колдуна. Кольца ударили его в висок и Агей в судорогах свалился на землю, пытаясь избавиться от ненавистной цепи. Он извивался, щелкал зубами, и цепь помалу начала поддаваться. Демид с ужасом увидел, как виток за витком слетает с его крутящегося тела. Он бросил взгляд на Алексея – тот лежал без сознания, пригвожденный посохом к земле. Агей с ненавистью сорвал последние звенья со своей шеи и бросил цепь в сторону.

Демид прикрыл глаза, стараясь не дышать. Колдун скользнул по нему диким взглядом и поковылял к Алексею. Удивительно, как прочно держалась жизнь этой нечисти за искалеченное тело. На лице и шее его вспухали чудовищные багровые рубцы – след от цепочки. Ведьмак подошел к Алексею и схватился обеими руками за посох, не в силах вырвать его из плеча Защитника.

Меч сам скользнул в руку Демида и он почувствовал новый прилив силы. Беззвучно он встал и пошел к Агею.

Тот наконец-то вырвал посох и нацелил его в сердце Алексея.

– Стой, скотина, – прохрипел Демид. – У меня с тобой свои счеты.

Колдун молниеносно обернулся и острый крюк полетел Демиду в голову.

Меч метнулся в руке Демида и шутя перерубил железное оружие колдуна. "Нет!!!" – Сыч отшатнулся с криком. Но клинок уже со свистом рубанул его по жилистой шее и голова ведьмака покатилась по траве. Туловище колдуна опустилось на колени, черная кровь потекла из обрубка шеи, наполняя воздух гнилостным смрадом. Когтистые руки слепо хватали воздух. Наконец агония колдуна закончилась, и он перестал дергаться. Клинок все так же чисто сиял в нарождающемся рассвете.

С колдуном было покончено.

Руки у Демида дрожали. Он наклонился над Алексеем. Тот лежал без сознания. Рубаха его промокла от крови, и Дема не мог определить, где орудие колдуна нанесло свой страшный удар. Он приподнял Алексея и, из последних сил упираясь ногами, потащил его в избу. Голова Защитника безвольно моталась из стороны в сторону.

На секунду Демиду показалось, что он чувствует чей-то взгляд, что отрубленная башка Агея моргнула и уставилась на него ненавидящим взглядом. Он опустил Алексея на траву и осторожно подошел к голове. Она таращилась в небо незрячими мертвыми глазами, не подавая никаких признаков жизни. Демиду захотелось зафутболить этой башкой в кусты. Но он знал, что ему придется закапывать всю эту дрянь, и оставил голову в покое. Не хватало еще потом разыскивать ее!

Солнце уже окрасило край неба рассветным румянцем.

Дема затащил Алексея в избу. Опустил его на топчан, едва не придавив Яну. Она испуганно вскочила.

– Что такое? Что с ним?

– Ранен Алексей. Колдун твой приходил. Приходил... Убил я его.

– Кого?!

– Колдуна твоего чертового.

– Дема!.. Ты не шутишь? – глаза Яны полезли из орбит. – Это глупая шутка!

– По-моему, я уже разучился шутить. – Демид осторожно стаскивал с Алексея окровавленную рубаху. – И в победе этой нет большой моей заслуги. Алексей... Все он сделал. Я только доделал то, что ему не удалось.

Алексея перевязали. Рана оказалась глубокой, посох колдуна пробил рваную дыру в области подмышки, но, к счастью, не задел важных сосудов и не повредил грудную клетку.

Алексей открыл глаза через полчаса. Взгляд его был мутным. Он долго смотрел на Яну и Демида, словно вспоминая, где находится. Наконец, с трудом шевельнул запекшимися губами.

– Ну, что?

– Я убил колдуна.

Брови Алексея поползли вверх. Он попытался приподняться на локте. Дема не ожидал, что Петрович придет в такое возбуждение. Защитник попытался что-то сказать, но лишь мучительно закашлялся.

– Алексей, ложись! Рано еще скакать!

– Как?..

– Что – как?

– Как... убил? Ты... не мог... это сделать...

– Очень просто. Отрубил ему голову мечом.

– И все?!

– А что, этого мало? Ты бы видел – башка его покатилась, как кочан! Я потом подходил к нему – мертвей мертвого.

– Этого... мало. Он же...

Петрович снова закашлял. Демид, в ужасной догадке, схватил меч и вылетел из избы. Сердце его дало пустой сбой. Ни тела, ни головы колдуна на месте не было.

Дема осторожно, словно ожидая, что на него налетит какая-нибудь нечисть, подошел к месту побоища. На росной траве отчетливо выделялись следы – видно было, как туловище ведьмака ползло на четвереньках, шарило руками в поисках головы. Демид не выдержал, и его вырвало. Рассудок его отказывался воспринимать такое надругательство над здравым смыслом.

Он подошел к трупам убитых ночью зверей. Их было пятнадцать. Пятнадцать грязных, окровавленных, расчлененных трупов зверей неизвестной породы. Демид перевернул розово-серое тело носком башмака. Да, пожалуй, ближе всего это существо стояло к псу. Огромный уродливый череп вмещал мозгов побольше, чем у простой собаки. Морда была сплющенной, короткой, а длинные иглообразные зубы не умещались во рту – идеальное орудие убийства. Уши были розовыми, круглыми, мерзко сморщенными. Эти уши и длинный голый хвост, казалось, были взяты у крысы. Интересно, в какой лаборатории были выращены эти странные мутанты? Во всяком случае, ни одна современная технология не позволяла увеличить разумность животного.

"Вот еще одна загадка, которую тебе предстоит открыть. Если останешься жив, конечно".

Он вошел в дом и на него уставились две пары глаз.

– Плохие новости. Ушел, гад. Обманул я тебя, Янка, рано похвастался. Прихватил свою башку колдун и смотался. Господи, никогда бы не подумал, что такое может случиться.

– Это я виноват, – тихо произнес Алексей. – Не объяснил тебе, что к чему. А теперь... Теперь надо уходить. Чем быстрее, тем лучше.

– Куда же ты пойдешь, Петрович? Посмотри, на тебе места живого нет.

– Пойду. Это проще, чем ты думаешь. В этом доме есть все, чтобы поставить меня на ноги. Ты сваришь настой, я тебе скажу, как.

И в самом деле, отвар из трав, который сварганил Демид, вдохнул жизнь в Алексея. Да и сам Дема заметно приободрился, хлебнув терпкой горячей жидкости. Петрович деликатно спровадил Яну из избы, сел на топчане и заговорил.

– Слушай меня внимательно, хлопец. Если все будет удачно, мы сядем в машину, худо-бедно доедем до моего дома, и там будем в безопасности. Временной безопасности. Но я не думаю, что Агей нас так просто отпустит. Ты должен знать, что это, в сущности, уже не человек. Он перестал быть человеком. Это ГООР-ГОТ. Запомни это слово.

– Это что, какой-нибудь ранг колдовской классификации?

– Это ИМЯ. Имя таких, как он, нелюдей. В неписаных правилах нашей игры ИМЯ играет особую роль. Оно держится в тайне. Мне удалось узнать ИМЯ врага, и это дало мне власть над ним, хотя, может быть, и слабую. У таких, как я, Защитников, тоже есть свое название. Если я умру, последнее, что ты от меня услышишь, будет наше ИМЯ. И это даст тебе силу. Но то, что я тебе скажу, держи в тайне. Потому что это не простое слово, это – ключ...

– Понятно.

– Такого Гоор-Гота нельзя убить простым способом. Ты выполнил только первую ступень – лишил кровоснабжения его мозг. Это обездвижило его на время, но и только. Второе, и самое важное – это дерево. Не знаю почему, но это так. Ты должен проткнуть его сердце деревянным колом, или палкой, да чем хочешь.

– Осиновый кол в спину, стало быть? – Демид усмехнулся.

– Да, примерно так. Лучше осина, хотя может подойти и тополь, и орешник. Дуб очень хорош. Если Гоор-Гот по настоящему погибнет, то тело его подвергнется превращению.

– Какому?

– Сам не знаю. Но я знаю, что это должно произойти. Знаю. Думаю, если ты увидишь – не ошибешься.

– Так ты думаешь, что Агей в состоянии справиться с нами сейчас?

– Конечно. Для него сейчас самый подходящий момент. Я еле ноги волочу. А ему что будет? Конечно, ты здорово изувечил его. И я думаю, что он постарается сменить это тело на более пригодное.

– А что, может?

– Может. И поэтому очень прошу тебя – остерегайся Яны. Умирая, он может перейти в нее. Не спускай с нее глаз!

– Да... Хорошо.

Яна, легкая на помин, вошла в комнату. События последних дней не украсили ее – кожа приобрела землистый оттенок, едва заметные морщинки в углах рта придавали лицу страдальческое выражение. Дема криво улыбнулся ей, чувствуя себя предателем.

– Демид, – позвал Петрович, не обращая внимания на Яну. – На самый худой случай: если помирать буду. Ты должен принять мой последний вдох. Поцеловать, то есть. Может, тебе и противно будет, да уж не побрезгуй. Прошу тебя, это очень важно. Ведь если я помру, не сняв заклятия с Яны, никто, кроме тебя, это не сделает.

– Алексей, ты не умрешь! – Яна умоляюще посмотрела на Защитника. – Бог этого не допустит!

– Ладно, не будем решать за Бога, пути его неисповедимы. Лучше давайте собираться в путь.

ГЛАВА 16.

Машину завести не удалось. И дело было вовсе не в механике. Если бы Демид всерьез верил в сатанинское вмешательство, он бы сказал, что в нее вселился Дьявол. Демид чувствовал это всеми потрохами. Даже если бы машина завелась, он не сел бы в нее – опасность исходила от тусклого зеленого металла удушливыми волнами. Алексей понимал это не хуже Демы.

– Час от часу не легче. Жалко старушку. Но теперь она нам не союзница. Придется идти пехом. Да ладно. Ноги ходят – значит дойдем.

Они медленно потащились по дороге. Лес пугливо притих, но тишина эта действовала на нервы сильнее любого грохота. Петрович опирался здоровой рукой о плечо Демида. Ноги его вязли в песке, и с каждым шагом стон вырывался сквозь сжатые зубы. Демид знал, чего стоит Защитнику эта прогулка. Но как он мог облегчить его участь?

– Дема, можно, я помогу? – Печать вины легла на серое лицо Яны. – Алексей Петрович, пожалуйста...

– Нет! – Алексей отшатнулся от Яны. Судорога исказила его рот. – Не прикасайся ко мне!

Яна тихо заплакала.

Огромное дерево лежало поперек дороги, полностью загородив проход. Оно вытянуло сухие лапы-сучья в ожидании добычи. Демид вопросительно глянул на Алексея. Защитник вытер пот со лба – похоже, он был даже рад этой минутной передышке.

– Через лес пойдем. По дороге нельзя. Это он.

Демид нащупал в кармане заряженный пистолет. Он давал ему больше уверенности, чем меч. Дема достал оружие и снял с предохранителя.

Они сошли с дороги, и начали продираться сквозь кусты. Резкий запах ударил в нос. Запах хищного животного, смешанный с падальным смрадом. На поляне стоял волк.

Впрочем, язык не поворачивался назвать это волком. Сгорбленный, переломленный в спине силуэт. Грязная шерсть, облезающая клочьями. Огромная башка, разорванные уши. Зубы не умещались в пасти и торчали во все стороны как у Левиафана. Глаза горели дьявольским красным огнем, пронзали мозг жгучей ненавистью.

Волколак бросился на них сразу, не давая передышки, едва они выломились из кустов. Огромное тело его взметнулось в воздух и на секунду Дема увидел зависший над ним узкий собачий живот. Он выстрелил, не целясь, он стрелял раз за разом и слышал, как пули с чавканьем входят в живую плоть. Волколак с воем покатился по земле, кишки его, выпавшие из живота, волочились по траве кровоточащими колбасами. Алексей сделал молниеносное движение и цепь захлестнула шею оборотня. Волк захрипел, лапы его взрыли землю, срывая дерн клочьями. На мгновение с задними его конечностями случилась странная метаморфоза – они потеряли шерсть и превратились в желтые человечьи ступни, сведенные судорогой. Всего мгновение – и лапы вернулись в прежнюю звериную форму. Колдун сохранил контроль над своей телесной оболочкой. Рваные раны на животе затягивались, шерсть наползала на них с фантастической скоростью. Оборотень вскочил на ноги, мотнул тяжелой башкой и Алексей, не удержав равновесия, покатился по траве. Звериные зубы сомкнулись на его руке.

Они сплелись в хрипящем и воющем клубке. Скорость движений животного была невероятной – Демид с трудом различал в сером мечущемся вихре блеск цепочки. Но она все еще держалась на шее оборотня. Демид бросил меч, поддавшись неосознанному порыву, схватил Алексея за шиворот и отбросил в сторону. Спина монстра была перед ним и он с размаху прыгнул на нее, вцепившись в концы мотающейся цепи. Дема почувствовал, как магическая серебряная нить впивается в трахею колдуна, перекрывает ему дыхание. Глаза волка вылезли из орбит, налились кровью. Зловонный язык вывалился из пасти, оборотень судорожно задергался в попытке сбросить Демида. Но силы его уходили, со свистом вырываясь из легких.

Зверь свалился на бок, придавив тушей своего наездника. Но Демид лишь крепче стянул цепь. Безумная, яростная сила закипела в его сердце, заполнила его без остатка. И он выплеснул ее на колдуна кипящим потоком раскаленной лавы. Он бил по рассудку Агея со всей мощью, со всей ненавистью, на которую был способен. Сознание Врага взорвалось, разлетелось острыми ранящими осколками, воля его лопнула, разорванная на клочья и сожранная взбесившейся волей Демида. Сейчас Демид был волком в тысячу раз больше, чем эта жалкая нежить, принявшая животное обличье. Жизнь оборотня испуганно заметалась в искалеченном песьем теле.

– Гоор-Гот, я знаю твое ИМЯ, – властно сказал Демид. – И знаю, как тебя убить. И поэтому ты сдохнешь! Сдохнешь, как собака! СДОХНЕШЬ, ГООР-ГОТ!!!

Цепь глубоко впилась в шею монстра, перерезав ее пополам. Волк судорожно дернулся и глаза его остекленели.

Демид вытащил ногу из-под обмякшей туши.

Волосы на теле волколака побледнели и стали быстро укорачиваться, врастая обратно в кожу. Конечности вытянулись и приобрели человеческий вид. На голом животе появились свежие багровые рубцы. Голова округлилась, борода с шевелением поползла вниз, отрастая до груди. Демид отпрянул от преобразившегося оборотня. Перед ним лежал труп Агея – обнаженный изможденный старик с полуотрезанной головой. Демид приподнялся, спазмы в пустом желудке заставили его закашляться.

"Теперь проткнуть его колом... – тусклые мысли едва перемещались в голове. – И башку отрубить. Дерьмовая работа. Вечно мне достается самая дерьмовая работа...".

Дьявольской силы толчок сбил Демида с ног и он кувырком полетел на землю. Демид медленно открыл глаза, прекрасно зная, что он увидит. Яна стояла над ним, пистолет в ее вытянутых руках смотрел прямо в лоб Демида. Глаза ее светились красным огнем.

– Кто ты? – Демид не мог оторвать взгляд от черного отверстия ствола. – Ты Яна? Или Агей?

– Я – ТОТ, КТО ВЫБИРАЕТ. – Голос, который услышал Демид, нельзя было назвать человеческим. Низкая вибрация прогудела над поляной, прошила все тело Демида, заставив его корчиться от боли. Кровь хлынула из его носа и ушей. – ТЫ УЗНАЛ МОЕ ИМЯ, ЧЕЛОВЕК. НО ТЫ ЕГО ЗАБУДЕШЬ. ПОТОМУ ЧТО ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ ПРАВИЛ ИГРЫ.

Существо нажало на курок, и Демид зажмурил глаза. Сухой щелчок бойка... Демид не спутал бы этот звук ни с чем. Никогда в жизни не слышал он такого великолепного звука. Осечка!!!

Демид молнией метнулся к мечу, лежавшему на траве. Рукоятка удобно легла в его руку и боль, разрывающая его изнутри, отступила. Он заставил себя посмотреть на Яну. Вернее, на то, что некогда было Яной. Нос ее заострился и свесился кривым клювом, кожа позеленела и покрылась глубокими морщинами, под носом выросли неопрятные седые волосы, на руках появились острые, почти птичьи когти. Она с недоумением глянула на револьвер, и со щелчком вывернула барабан. Патронов в нем больше не было.

"Убей ее, чего ты ждешь?" – пробился в его сознание слабый голос Алексея.

Демид глянул на Защитника – невероятно, но тот был еще жив. Демид знал, что мог бы убить Яну без особого труда, она была беззащитна перед ним, породнившимся с магическим мечом и вобравшим его мощь. Колдун снова захватил ее разум и тело, но сравниться с прежним колдуном по вредоносной силе новая Яна, конечно, не могла.

Дема сжал рукоять меча. Перед ним вереницей пронеслись воспоминания. Янка, стриженая, как мальчишка, за рулем. Яна в офисе отца, раскрасневшаяся от смущения, смотрит на Демида с нескрываемой симпатией. Яна, испуганная, с дрожащими руками, перед домом Мокоши. Янка бросается ему на шею, когда он спасает ее из рук бандитов – господи, какое это было счастье! Яночка, милая Яночка, робко отводящая глаза. Ее горячая шелковистая кожа. Белоснежная улыбка. И черный, мохнатый паук на груди...

– Хрен вам, пара старых колдунов, – пробормотал Демид. – Вы все здорово продумали, рассчитали каждый шаг. Изрубили друг друга в капусту. А что теперь? Надеетесь, что мы сменим вас и начнем кромсать друг дружку? "Убей ее!" Нет, так дела не делаются. Вы, похоже, выбыли из игры, на сцене новые актеры. Их желания не учитываются?

"Не дури, Дема. Если не ты ее, так она тебя убьет. ЭТО сильнее, чем ты думаешь".

– Заткнись, – процедил сквозь зубы Демид. – Я людей не убиваю.

"ЭТО – уже не человек. Яны там больше нет".

– Есть. Я это чувствую.

Яна бросилась на него с визгом, пытаясь полоснуть когтями по лицу. Демид уклонился и оказался у нее за спиной.

– Эй, ты, Гоор-Гот! Ты там, внутри, что ли? Вылезай, я тебя узнал! – Голос Демида прозвучал скрипучим визгом, искаженным ненавистью. – Оставь девчонку в покое! Отдай ее мне. Она моя, понял?! Моя!!! Проваливай к чертям собачьим, дерьмо!

Голова Яны повернулась назад, перекрутив ее тонкую шею под неестественным углом. Внезапно она покатилась ему под ноги. Движения ее были нечеловечески быстрыми, Демид не успел даже шелохнуться и полетел на землю. Зубы Яны впились ему в левое плечо и рука отнялась. Черт побери! Он уже испытал этот холод, это омертвение в ту ночь, когда Яна впервые превратилась в демона. Клыки уже тянулись к его шее, вонючее дыхание обдало лицо. Он без размаха, стараясь не сломать Янке череп, ударил ее по лицу и она с визгом отлетела в кусты. Тут же вскочила на четвереньки и глянула в глаза Демида с тупой звериной жестокостью.

– Ну все, все... – Демид с трудом переводил дыхание. – Пора кончать эту вивисекцию...

Он описал перед собой крест мечом. Яна с рычанием попятилась. Демид мысленно дотронулся до ее сознания – осторожно, пытаясь найти враждебное влияние, расколовшее ее рассудок на бессмысленные осколки. Огромное черное пятно знакомой паучьей формы появилось над головой девушки. Оно мерно пульсировало – сжималось и разжималось – будто дышало брюхо жирного членистоногого.

Дема нацелил на пятно меч и впился в него взглядом. Он представил, как разрубает паука пополам, как мохнатые ноги семенят в последней попытке избежать смерти, как клинок проходит сквозь хрустящий хитин. Разум столкнулся с невидимой преградой, черный вихрь с ревом вылетел из глаз демона и ударил Демида в грудь, сжав сердце стальным обручем. Пальцы Демида ослабли, и он упал на колени, уперевшись рукояткой меча в землю, чтоб не выронить его.

– Боже, – слова Демида беззвучно сорвались с губ, но сила их была такова, что деревья вокруг поляны согнулись, словно под натиском урагана. – Боже... Прошу тебя, спаси рабу свою... Бедную девочку, находящуюся во власти колдуна. Избавь ее от этой ноши... Все в руках твоих, Боже! Если есть справедливость в мире, яви ее...

Тонкий слепящий луч вылетел, продолжая линию меча. Черное пятно вспыхнуло нестерпимо ярким светом и исчезло. Яна пошатнулась, упала на траву и замерла.

– Янка! – Демид бросился к девушке и схватил ее за руку. Слабый пульс пробился сквозь ледяной холод ее запястья. – Яна, ты слышишь меня? Вернись, не уходи!

Демид резко обернулся, почувствовав сзади движение. Колдун зашевелился. Пальцы его заскребли по земле, туловище выгнулось дугой. Он повернулся на бок, подтянул ноги и медленно встал на четвереньки. А потом двинулся к Демиду – неумолимо и прямо. Полуотрезанная голова Агея моталась на стебле позвоночника, глаза были открыты и направлены на Демида. Волчья, нечеловеческая ненависть возвращалась в них вместе с жизнью.

Демид махнул мечом и молодая осинка, вздрогнув невинными ветвями, взлетела в воздух, направляемая его рукой. Он пинком опрокинул колдуна на спину и одним движением всадил кол ему в сердце. Что-то лопнуло в груди Агея и фонтан черной крови хлынул из раны. Наверное, Демиду нужно было отпрыгнуть – дымящаяся жидкость окатила его с головы до ног, но у него уже не было сил. Он стоял и смотрел на умирающего Гоор-Гота. Туловище колдуна снова превратилось в волчье, затем заблестело на солнце толстой зеленой чешуей, на конечностях появились крючковатые шпоры. Очертания дергающегося тела становились все менее отчетливыми, синий огонь охватил его и в мгновение превратил в кучку пепла. Цепочка Алексея упала на землю.

Какой-то металлический кружок тускло блеснул рядом с цепочкой. Демид наклонился и поднял его. Двадцатипятицентовик. Канадская никелевая монетка с головой оленя. Демид подкинул его на руке и прихлопнул ладонью.

– Орел, – сказал он. – Если выпадет орел, мне повезет.

Он осторожно убрал руку. Он не хотел смотреть, что там. Он и так знал, что ему выпало.

Решка.

* * *

Яна пришла в себя через несколько минут. Она растерянно озиралась вокруг. Слава Богу, выглядела она как обычная девочка, демонические черты исчезли с ее лица со смертью колдуна.

– Яна, как ты себя чувствуешь?

– Я?.. Болит... Все...

– Ты ничего не помнишь?

– Ничего...

– Янка, слушай меня внимательно. У нас все хорошо. Колдун убит. На этот раз окончательно. Слышишь?

– Да, – плечи Яны вздрогнули, она медленно провела рукой по лицу.

– Яна, проснись! Ты понимаешь, что я тебе сказал?

– Да. Колдун убит... Где он?

– Он сгорел. Все. Его больше не будет!

– А это? – Яна расстегнула рубашку. – Почему это не исчезло?

Демид выругался сквозь сжатые зубы. Огромный паук по-прежнему уродовал грудь девушки.

Да, ведьмак, кажется, убит, но ведь никто не снял с бедной Янки заклятие. Один только Алексей знал, как это сделать.

Дема оглянулся на Защитника. Жизнь еще теплилась в Алексее, но любой вздох его мог оказаться последним. Выглядел Защитник плохо. Клочья рваной рубахи, полосы рваной кожи – все спеклось бурой кровавой коркой. Глаза Алексея были закрыты, грудь судорожно вздымалась, и розовая пена появлялась на губах с каждым вздохом.

Прими мой последний вдох.

"Что?".

Ты знаешь, что это твоя судьба. Ты всегда ждал этого.

"Не уверен. Знаешь, Алексей, я вынужден разочаровать тебя. Я вовсе не собираюсь становиться Защитником. Я хочу остаться Человеком".

А кто же сможет остановить ИХ?

"В конце концов, какая мне разница – Гоор-Готы или Защитники? Все вы не нравитесь мне. Вы живете по своим законам, переступаете через человеческие жизни в постоянной борьбе друг с другом. К чему мне ввязываться во все это? Да, ты красиво говорил о Силах, царящих в мире. Но какое дело до них мне? Я устал. Я смертельно устал. И при этом, замечу, честно выполнил свое дело".

Выполнил? Ты не снял заклятия с девушки. Она умрет.

"Неправда. Какое значение это имеет теперь, когда Агея больше не существует? Останется дурацкая татуировка на груди, но никто никогда не наполнит ее зловещей силой. Это ЧУЖАЯ ИГРА, Защитник, и я не собираюсь в ней участвовать. Ты победил Гоор-Гота. Ты выиграл. Я тоже победил. Я переиграл тебя. Мы оба – победители, не правда ли?".

Она умрет.

"Неправда!".

Тишина. Слабый отзвук мыслей Защитника смолк в голове Демида. Он вытер испарину со лба. Облегчение – вот что он сейчас испытывал. Ну конечно! Жизнь сыграла с ним дурацкую шутку, но он не настолько глуп, чтобы попав пальцем в жернова, дать затянуть себя по самую макушку. Ему приходилось попадать и в более дурацкие ситуации.

"Кончено. Все кончено".

Он встал на колени рядом с Алексеем. Знак Защитника – вот что хотел увидеть сейчас Демид. Пальцы его скользнули по одежде Алексея, обнажая мощную грудную клетку.

Демид видел этот знак впервые, и все же ему показалось, что он встречал его тысячи раз – может быть во сне, может быть в другой жизни. Красный ромб не был нарисован – он выбухал над левым соском живым сосудистым рисунком, он пульсировал в такт биению сердца. Внутри ромба находился красный крест, напоминающий католический. Тонкая розовая линия заполняла все внутреннее пространство четырехугольника, образуя странный, не поддающийся логическому описанию узор.

Алексей захрипел, передернулся всем телом и замер. Из уголка его рта вытекла струйка крови. Демид осторожно обхватил пальцами его запястье. Пульса не было.

"Умер. Господи, прими душу его...".

Алексей отрыл глаза.

– Имя... Прими ИМЯ... – Каждое слово вырывалось из уст Защитника со свистом, в груди клокотало и булькало.

– Нет!!! – Демид панически дернулся, пытаясь оторвать руку, но пальцы словно прикипели к коже Алексея. – Нет! Я же сказал тебе!

– В игре не бывает победителей и побежденных... В игре бывают только участники...

– Замолчи! Не делай этого!..

– АН-ТИРИТА.

Последний выдох.

ИМЯ.

Демид разжал руку пальцы и рука Алексея безжизненно упала.

"В игре два трупа и один проигравший. Я.".

Небо над головой Демида закручивалось полосатой облачной спиралью. Природа на глазах меняла свои очертания. Деревья мрачно вытянулись в вышину, на горизонте из дымки появились горы – старые, со сглаженными лесистыми вершинами. Повеяло ледяным холодом. Демид почувствовал, как сознание его покидает тело. Ощущение было тошнотворным, но он уже не мог контролировать свои действия, чужая воля делала с ним, что хотела. Демид поднимался в струях восходящего воздуха. Он увидел собственное тело, распростертое на траве. Демид – тот, что лежал внизу на земле, был одет в полотняную одежду, напоминающую одеяния буддийских монахов. На поясе его находился знакомый серебряный меч. На поляне больше никого не было – ни Яны, ни Алексея, и местность казалась совершенно незнакомой. Дема не успел как следует рассмотреть свой облик внизу, как с ним произошли изменения. Тело осталось в той же позе, но теперь оно было одето в шелковый голубой халат, расшитый серебряными птицами. Длинные светлые волосы рассыпались по плечам – Дема едва узнал самого себя. Меж тем он поднимался и с высоты разглядывал странные трансформации, все быстрее происходившие с его телом. Вот оно превратилось в изломанный силуэт, впечатанный в шоссе кровавой кляксой и окруженный разбитыми машинами. Потом он увидел себя лежащим на песке посреди бескрайней пустыни, в военной форме серебристого цвета и высоких шнурованных ботинках. Механизмы на членистых паучьих ногах, сверкающие никелированной броней, деловито сновали вокруг в ослепительном сиянии двух солнц, гонящихся друг за другом по небосводу. Изменения происходили с огромной скоростью, словно менялись гигантские слайды, занимающие все поле зрения.

Внезапно мелькание образов прекратилось и вернулась первая картинка – та, с древними горами на горизонте. Демид бесплотным духом несся с воздушной волной, горы надвигались на него шершавыми боками. Черный пролом вырос перед глазами и кромешный мрак окружил Демида. Он ничего не мог увидеть в пещере, тянувшейся километрами промозглой пустоты. Но он почувствовал присутствие живых существ. Они подчинялись своим законам, неведомым никому из живущих на земле. Они жили здесь тысячелетиями, охраняя тайны Тьмы, время прессовалось для них в невесомые слитки, и века превращались в минуты по их желанию. Сейчас эти твари не могли повредить Демиду, но они чувствовали его и пытались дотянуться до него своими когтистыми конечностями.

Светлое пятно тускло замаячило впереди как выход из тоннеля. Оно не обрадовало Демида – даже мрак пещеры был лучше, чем это неясное, обманчивое мерцание, вонзающееся в сознание холодными иглами. Он почувствовал, как разум его закручивается сотнями протуберанцев, разлетается на части в хаотическом мелькании радужных пятен. Боль разрезала грудь, острые зубы страха впились в сердце, заставив его остановиться. И наступила Тьма...

* * *

Демид открыл глаза. Ничего не переменилось – все так же он сидел рядом с Защитником, Яна тихо плакала неподалеку. Глаза Алексея были широко раскрыты, а на мертвом лице его застыла последняя улыбка. Демид вздрогнул, когда увидел эту безжизненную ехидную усмешку. И с того света Петрович смеялся над ним.

Демид выпрямился и взлетел в воздух. Непонятная сила подбросила его вверх на три метра. Он не успел даже испугаться, как пружинисто приземлился на землю – не хуже профессионального гимнаста. Тело его было готово к такому прыжку и машинально среагировало, не дав ему растянуться во весь рост. Демид с изумлением осмотрел себя. Внешне ничего не изменилось, но ощущения были совершенно незнакомыми. Мышцы, всегда послушные ему, теперь были подобны взведенным пружинам, новая сила переполняла их и простое выпрямление переросло в такой невероятный прыжок.

Восприятие мира изменилось. Новые для Демида ощущения нарастали постепенно, словно проявлялись на фотографической бумаге. Началось с запахов. Волна лесных ароматов накатила головокружительной сенсорной волной. Никогда он не чувствовал столько запахов сразу, и теперь он мог выделить любой их составляющий компонент. Терпкая горечь хвои, туманящая пряность шалфея, едкая вонь божьей коровки, свалившейся с куста на противоположной стороне поляны. О, Боже! Демид задохнулся, ему показалось, что напор тысячекратно усиленных запахов собьет его с ног.

Он лег на спину, пытаясь преодолеть головокружение. В небе черной точкой плавал коршун. Внезапно Демид осознал, что может рассмотреть его во всех подробностях – мохнатые лапы, желтые глаза, вильчатый хвост. Это было невероятно – чтобы рассмотреть птицу на такой высоте, нужно было иметь зрение не менее шести единиц!

А потом в голове его зазвучал голос. Он услышал слова Яны в шуме листвы, хотя она не открывала рта. Он слышал, как она молилась, он понимал ее мысли, не прикладывая ни малейших усилий.

Демид медленно расстегнул ворот своей рубашки и пальцы его скользнули по коже. Слева, прямо над сердцем, они нащупали горячий пульсирующий четырехугольник. Демид не стал смотреть на него – он прекрасно знал, как выглядит этот красный ромб. Теперь он знал, какой крест будет вынужден нести всю жизнь. И знал свое ИМЯ. Тайная стезя, столь страшившая его, расстелилась перед ним бесконечной тропой...

Демид подошел к Яне и положил руку ей на плечо. Она зло сверкнула глазами и попыталась вырваться, но он поднял ее и повернул к себе лицом. Пятно на ее обнаженной груди чернело сгустком Зла.

– Ты предал меня!

– На, возьми. – Демид разжал руку Яны и положил ей на ладонь монету. – И больше не подавай нищим. Никогда не отдавай ключ от своей души. Это слишком роскошное подаяние.

Паук ожил. Мохнатая плоть набирала объем, лапы вцепились в кожу, на шевелящихся крюках челюстей повисла сверкающая капля яда. Яна завизжала. Демид спокойно взял паука за спину и снял с девушки.

Маленькое чудовище в руке судорожно яростно перебирало лапами, пытаясь вывернуться и укусить Демида. Он дунул на паука и тот замер. Демид бросил паука на землю и наступил на него пяткой. С хрустом лопнуло черное брюхо и брызги едкой жидкости разлетелись в стороны.

– Ты... Ты... – Яна смотрела на Демида изумленными глазами. – Боже мой, ты все-таки стал Защитником?!

– Да. – Демид устало улыбнулся. – Но ты забудешь об этом. Навсегда.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗНАК ВОЛКА.

ГЛАВА 1.

Лека чувствовала себя отвратительно. Тонны мерзости вылились на нее и утопили с головой. Лека лежала с закрытыми глазами и боялась пошевельнуться. Молотки стучали в левой половине черепа сволочи лупили прямо по кости сволочи так что звон отдается зубной болью сволочи сволочи сволочи. Стоит пошевельнуться открыть глаза и потолок ухнет пустой белой плоскостью падать долго долго долго долго-о-о... Почему, Боже? Кровать как корабль в бурю тошнота хлынет во все щели задраить все щели от винта...

Она хотела пить. Дьявольски. Язык пересох и стучал по зубам как деревяшка. Господи, почему так мерзко-то? Где-то на кухне, в шкафу, должна быть банка с аспирином. Лека представила, как она проглатывает горсть этих горьких кислых самых вкусных на свете таблеток запивает пятью нет десятью сотней литров холодной прозрачной воды Боже Боже Боже за что?!!!

Боль в спине, руках, ногах нестерпима. Господи! Почему я еще жива? Сделай так чтобы я умерла что тебе стоит? Не хочу больше просыпаться вот так знать что жизнь сплошное дерьмо грязь кровь из твоих собственных вен Господи...

Лека осторожно, по миллиметру продвигая пальцы, провела рукой по кровати. Проклятье! Никого рядом не было. Надо же, такой ломовой кумар* [Кумар – наркотическое похмелье (жарг.)] – и в одиночку! Труба! Вот паразиты, наркоманы проклятые! Ширяться вместе, а ломайся однааа.

Все паразиты бычье сбежали козлы оставили ее одну в хазе друзья называется козлы она сейчас сдохнет.

Все, хватит!

Лека шепотом досчитала до десяти, собралась с духом и осторожно приоткрыла глаза. Хуже быть не могло. Беспощадный полуденный свет палкой ударил по зрачкам и очертания комнаты расплылись в навернувшихся слезах. Где-то в уголке сознания Леки шевельнулось удивление: неужели в ней еще осталась хоть капля жидкости на слезы? Ей казалось, что вся она высохла как коричневая египетская мумия и любое движение должно сопровождаться скрипом несмазанных закостеневших суставов.

В большом зеркале на стене отражалось, как девушка медленно барахтается в простыне, пытаясь перелезть через край кровати как через трехметровый забор. На девушке были только трусики – тонкий черный треугольник на белой коже. Лека старалась не смотреть в зеркало – ей казалось, что бесконечность зазеркального пространства затянет ее и она, кувыркаясь, полетит в прозрачную пустоту. В состоянии наркотической ломки ее всегда терзал страх открытого пространства и она затягивала шторы, отворачивалась от зеркал и передвигаться предпочитала на четвереньках, судорожно цепляясь за ножки столов. Даже потолок казался ей недосягаемо далеким: она точно знала, что комната в любую минуту может встать на дыбы, перевернуться кверх дном и она бесконечно долго будет падать вверх, захлебываясь в крике ужаса.

Девушка в зеркале медленно сползла на пол и прижалась к нему, переводя дыхание. Она была бы красива, если бы не болезненная худоба, не пожелтевшие синяки на ногах, не исколотые сгибы рук.

Девушка была наркоманкой, и сейчас был далеко не лучший момент ее жизни.

Лежа на полу, Лека попыталась припомнить, было ли когда-нибудь хуже. Пожалуй, нет. С каждым разом это происходило все тяжелее и тяжелее – организм требовал новой дозы наркотика немедленно, как только предыдущая расщеплялась в крови. Лека старалась регулировать свое состояние, оставлять дозу на утро, но в такие дни, какой был вчера, мысли о завтрашнем казались полным кретинизмом и все сжигалось дотла.

Она даже не пыталась вспомнить, что происходило вчерашним вечером. Память услужливо выкидывала из головы подробности. Хотя Леку уже давно перестали мучить и стыд и совесть, атрофировались за ненадобностью. Ее не волновало, каким способом она добыла вчерашнее горючее – ее измученное тело требовало кайфа и она его получила.

Кайф! Как много в этом слове...

Судя по характерным ощущениям, весь вечер вчера протрахались. "Конечно, а кто тебя будет колоть за так, за красивые глазки? Плати тем, что есть. Хорошо, что это берут". Сейчас Лека ненавидела людей, за бесценок получавших ее тело, но когда капля жидкости дрожала на кончике иглы, она не могла скрыть возбуждения в ожидании горячей волны, слезы счастья наворачивались на глаза и она любила их как братьев по таинству, как избавителей. Лека не боялась забеременеть, месячные перестали приходить к ней полгода назад и она была уверена, что никогда уже не сможет иметь детей. "Не все ли равно... Сколько еще осталось? Год? Месяц? Кайф – лом – кайф – лом... И вечный покой... Вечный вечный вечный".

Лека прочно села на иглу. Она потеряла всякий инстинкт самосохранения, и жизнь ее становилась все более бессмысленной. Она вспомнила, какой дикий голод испытывала давно, миллион лет назад, когда еще только начинала курить "траву". Тогда после "косячка" она могла изничтожить содержимое холодильника в считанные минуты. Теперь даже мысль о еде вызывала тошнотворный ком в горле.

Аспирин... Ей нужен аспирин.

Девушка в зеркале со стоном поднялась на четвереньки и отправилась в трудный путь.

Скиталец в раскаленной пустыне... Он потерял силы, каждая клетка его иссушенного тела вопит о помощи. Медленно передвигается он – ползком ползком ползком, утопая в песке. Вперед, к оазису, который, конечно, окажется миражным бредом. Путь в никуда.

"Я несчастное больное существо, – бормотала она, преодолевая бесконечные километры коридора, – у меня внутри болит все вещество. Я несчастное больное существо у меня внутри болит все вещество. Янесчастноебольноесуществоуменявнутриболитвсевещество". Дурацкий стишок отвлекал ее от боли, от мрачных бездонных углов, в которых гроздьями висели огромные пауки, от мучительной жажды. "Янес частное боль ноесу щест во...".

Стоп. Приехали. Это есть кухня. Там над столом, в ящике – ОН. На тысячекилометровой высоте стола, там, где дуют сволочные вихри. Надо опереться на табурет и медленно подниматься вверх преодолевать метр за метром милю за милей вперед к драгоценным "колесам" ураган гад будет скидывать ее в окно страшно. Но она знает как с этим бороться! Ха-ха! Она закроет глаза! Что сволочи сели? Она закроет глаза и выпрямится чего бы это ни стоило.

Всегда стремиться только ввысь и никогда не падать внись всегда.

КР-РАК!!!

Мир с треском перевернулся и Лека навзничь полетела туда далеко на пол в пропасть ободрав руку о край стола. Сердце трепыхалось как мокрый воробей. Молотки застучали в обеих половинах черепа в десять раз быстрей.

Господи, как больно-то!!!

"Так, что-то я уцепила. – Лека осторожно открыла один глаз. Пальцы ее судорожно сжимали горсть таблеточных упаковок. – Аспирин! Сожрать. Димедрол. Тоже пойдет. Левомицетин. Это от поноса. Пошел в задницу. Что там за пузырек покатился? Валокордин. Потянет".

Лека боком подползла к кастрюле с позавчерашним бульоном, стоявшей в углу. О эта благодатная привычка оставлять все на полу! Убери она бульон наверх, и он был бы для нее навсегда потерян. Так и стоял бы себе на полке холодильника прозрачненький и непротухший а она бы сдохла здесь внизу подавившись колесами.

Лека запихнула в сухой рот горсть таблеток и жадно припала к кастрюле, обливаясь кислой мутной жидкостью. А потом легла на спину и закрыла глаза. Боль понемногу выходила с потом и сон навалился спасительным теплом.

ГЛАВА 2.

Лека чувствовала себя превосходно. Она не могла поверить, что днем ей было так плохо. Да нет, должно быть, это была не она. Она в прекрасной форме. Да-да! Всего лишь маленький дозняк – и она как огурчик. Малюсенькая доза для встряски – и полный вперед! А больше нам и не нужно. Чтобы чертова жизнь снова заиграла всеми красками. Как вон те огоньки над стойкой бара. А захотим – вообще завяжем. Хотя зачем? Я ведь, можно сказать, и не колюсь совсем...

Лека вспомнила сальную ухмылку Свина, когда он всаживал ей в вену иглу. Боров! Слава богу, не потребовал перепихнуться, только залез под юбку и потрепал по заднице. "Ладно, Лелька, свои люди, сочтемся". Чмо жирное! Пальцы веером, сопли пузырем. Лека всегда избегала этого потного толстяка, не могла пересилить брезгливость. Но в этот раз ей было наплевать, за отходную дозу она переспала бы с любым бомжем.

"Что, опускаешься потихоньку? – спросила себя Лека. – Черта с два! Стоит мне сказать пару слов Кроту и этот урод Свин подавится своими зубами!".

Лека подумала, что если Крот узнает, что она ходила к Свинье, то она сама получит по первое число, а может быть, даже выйдет в отставку. "Ну и черт с ним!" Лека подмигнула своему отражению в зеркале. "Я очень, очень красивая, – решила она. – Если мужик видит меня и у него не встает, значит он – гомик. А мне вот на них наплевать, сволочи они все".

Зеркало и вправду отразило очень красивую девушку. Красивую и сердитую. Короткие каштановые волосы, чуть вздернутый нос, большие настороженные глаза. "Ну прямо Никита из фильма, – подумала Лека и улыбнулась своему отражению. – Вот какие зубки. Могу тяпнуть до смерти. А то и пристрелить кого-нибудь. Если будет за что".

В спину ей гвоздем воткнулся чей-то взгляд. Она раздраженно повела плечами, но взгляд остался на месте. Она даже почувствовала, как он скользит по голым лопаткам в глубоком вырезе платья, обшаривает округлости ягодиц... снова пополз наверх...

Ну, это уже наглость! Лека резко повернулась на винтовом стуле, собираясь влепить настырному мужику по морде. Но дежурная фраза замерла у нее на губах. Пыл ее улетучился как-то сам собой и остался только непонятный интерес к незнакомцу.

Он даже не улыбнулся ей. Хмуро продолжал разглядывать, на этот раз спереди, и она снова чувствовала взгляд – словно палец, скользящий по обнаженной коже. По шее... груди... животу... и ниже – Лека непроизвольно сдвинула ноги.

Парень сидел за столом почему-то один, хотя в баре было уже полно народу. Странный был мужик – в этом заведении такие не встречались. Обыкновенный мэн, не красавец, конечно, но уродом тоже не назовешь. Физиономия худая, скуластая, шрам над бровью. Но вот эта бородка...

"Сразу видно, что интеллигент. Как его сюда занесло? Спьяну, что ли? Да нет, вроде трезвый. А глаза отвязные, чумовые...".

Леку заворожили эти странные глаза. Ни теплые, ни холодные, они глядели как два бездонных серых колодца, затягивали водоворотом ее душу. Лека почувствовала головокружение, словно к ней вернулось утреннее состояние. Огоньки замелькали тревожным кровавым светом, непонятно откуда взявшийся вихрь закружил вокруг нее пыль и едва не сбросил со стула. Она панически вцепилась в кожаную обшивку.

Парень криво улыбнулся и одел темные очки. Маленькие серые смерчи втянулись обратно в его зрачки и ветер стих. Лека покрутила головой.

"Крезуха! Вот как это называется – кре-зу-ха! Совсем у меня крыша едет. Скоро синие крокодильчики начнут летать! Пойду-ка, разберусь с этим парнишкой, пока наши жлобы ему в морду не настучали".

Лека уселась за стол и картинно закинула ногу на ногу.

– Ты чего темные глассы напялил? И так темень, ничего не видно.

– Я уже увидел все, что хотел, – сказал парень. Голос у него тоже был не самый крутой. Обычный.

– А что ты хотел увидеть?

– Тебя.

– Хм. Ну и как?

– Так себе. Но выбирать не приходится.

– Ну, ты нахал! Я сама выбираю, кого мне хочется, вьехал? Чего ты сюда вообще приплелся?

– За тобой пришел.

"Шизик, – решила Лека, – везет мне на таких".

– Слушай, чудень, ты хоть знаешь, куда попал? Здесь ведь и продырявить могут.

– Это меня не интересует, – спокойно сказал парень. – Я приехал за тобой. Три минуты на сборы и отваливаем.

– Чего-чего?

– Сударыня! Я ошизел от ваших айзов и всяких там хайров и имею честь пригласить вас на мой апартамент для куртуазного времяпрепровождения.

– Ну ты комик! – прыснула Лека. – Как тебя зовут-то? Не Юрий Никулин, случаем?

– Нет. Дик. Меня зовут Дик.

– Ну и кликуха! – Лека снова засмеялась. – Я буду звать тебя Дикий. Самое то. Ладно, будем знакомы. Лека. – Она протянула через стол ладошку. Дик слегка пожал ее.

– Лека? Тоже имечко хоть куда. А на самом деле как?

– Ленка. – Девушка слегка покраснела. Она уже забыла, когда ее в последний раз называли этим обычным именем. – Так ты что, в папики мне теперь набиваешься?

– Папик? Это что?

– Ну, спонсор. Въезжаешь?

– Ага. Ты что, хочешь сказать, что ты – проститутка?

– Ах ты гнида! – вспыхнула Лека. – Сучара! Я к нему по-хорошему, а он...

– Подожди, подожди, не кипятись, – примирительно произнес Дик. – Прости, я ошибся. Ты не проститутка. Ты – наркоманка.

– Слушай, ты, педик бородатый, – зло сказала Лека. – Ты мне надоел. Я тебя, козлика, хотела вытащить отсюда по-хорошему. Но ты добра не понимаешь. Ладно, мне же проще. Вали отсюда сам, да смотри, чтобы тебе очки не раскокали!

Она попыталась встать из-за стола, но Дик поймал ее за руку. Лека хотела выдернуть ее, но почему-то села на место. Ладонь у Дика была сильной и теплой – настоящая мужская рука, не то что потные грязные клешни, которыми ее тискали в подъездах.

– Не бузи, милая! Что ты сердишься? Разве я не прав? Колешься ведь, как самоубийца! Ты и сейчас под кайфом! Тебе что, нравится такая жизнь?

– А что, – с вызовом глянула Лека. – Живу, как хочу. Ты кто такой, чтобы меня учить?

– Ага... Значит, перед нами гордое и счастливое создание, ведущее свободную жизнь. Оно ловит кайф и ему все по хрен. А всего лишь пять часов назад оно передвигалось по коридору на четырех конечностях и мечтало подохнуть. "Я несчастное больное существо, у меня внутри болит все вещество". Так, по-моему?

– Ты... Откуда ты знаешь?

– От верблюда. Ты что, решила кончить жизнь на помойке? Думаешь, долго протянешь? Не год тебе остался и даже не полгода, как ты думаешь. Неделя и два дня. Твой новый приятель Свин не поделит тебя со своими дружками. И твой расчлененный труп будет валяться в мусорном контейнере рядом с гниющими куриными потрохами. Хочешь, поподробнее расскажу?..

– ХВАТИТ!!! – Лека завизжала так, что все в баре оглянулись. Глаза ее округлились от ужаса, руки дрожали. Она отказывалась, она не хотела верить тому, что говорил этот тип, но чувствовала, что он говорит правду и ничего не могла с собой поделать. Она схватила парня за воротник и зашептала ему в лицо:

– Врешь, все ты врешь. Крот ему башку свернет. Он за меня...

– Крот-то? Да плевать ему на тебя. У него таких, как ты – вагон и маленькая тележка. Ему уже донесли о твоем сегодняшнем визите к Свинье, и сейчас он размышляет, как побольше содрать за тебя отступных. Ты его больше не интересуешь. Так что заказывай музыку, Елена Батьковна.

Лека не заплакала, хотя ей очень хотелось это сделать. Наверное, мешал наркотик, гуляющий в крови. Он оглушал ее и притуплял эмоции. И все равно ей было плохо – очень плохо. Этот Дик, черт бы его побрал, растеребил ей всю душу. Лека считала, что ей наплевать, что произойдет с ней в следующую минуту. Но оказалось, что это не так. Сейчас ей страшно захотелось жить. Она попыталась что-то сказать, но во рту пересохло, и она только беззвучно разевала рот.

– Ну ладно, не расстраивайся, – Дик погладил ее по руке. – Я попытаюсь уладить это дело. Сейчас смываемся отсюда, а там видно будет.

– Ничего у тебя не выйдет, – выдавила из себя Лека. – На тебя тут уже глаз положили, так просто не уйдешь. Пришьют, и меня заодно с тобой.

Она осеклась. К столу вразвалочку подваливал молодой человек. Черная майка с оскаленным черепом и надписью "FUCK OFF!" едва не лопалась на его квадратном туловище. Физиономия не впечатляла – круглые щеки, поросячий розовый носик и маленькие недобрые глазки.

– Динамит, у Крота к тебе базар есть. Вон за тем столом. Приколы свои оставь, здесь люди серьезные, шутки шутить не любят.

Лека удивленно захлопала глазами. Вот это да! Неужели этот Дик со слюнтяйской бородкой и есть пресловутый Динамит?! Надо же, такой крутой мэн, и такой лох с виду! Она вспомнила, как несколько месяцев назад Крот хватался за сердце, глушил водку стаканами и материл этого Динамита на чем свет стоит. Вот и пойми человека по портрету!

– Передайте гражданину Кротову, – вежливо сказал Дик, – что разговаривать с ним я не буду. Я культурно отдыхаю, никого не трогаю. Вот, с девушкой общаюсь. А с криминогенными элементами пускай беседует советская милиция.

– Да ты что, чмошник сенновский, оборзел совсем? – взорвался парень. – Ты хоть знаешь, что это за телка? Она за хопчик* [Хопчик – сигарета с анашой (жарг.)] замусоленный буферами как помелом машет, а ты вокруг нее хороводы водишь! Ладно, даю тебе минуту на проруб, и чтобы в темпе!

Лека яростно сверкнула глазами, но Дик опередил ее. Он похлопал парня по круглому животу и покровительственно улыбнулся.

– Неплохой пузень. Избыток углеводов в рационе. Ты не звени тут нервами, кореш, а то задену ненароком, только стероиды во все стороны брызнут. Иди с миром.

Здоровяк задохнулся от гнева и с хрюком бросился на Дика. Но тот лишь на мгновение приподнял свои темные очки и глянул в глаза противника. "Качок" побелел, сжался и отвалил.

Лека вытащила сигарету и прикурила с третьей попытки – руки ее отчаянно дрожали.

– Все, пропала моя бедная головушка. Слушай, Динамит, если ты и вправду такой крутой, вытащи меня отсюда. Хотя нет... Тебе такой наглости не простят.

– Не дрейфь, Лека, – обнадежил Дик. – Со мной не пропадешь.

Крот пожаловал собственной персоной. Лека сжалась в комочек и едва не полезла под стол. И было от чего. Демид усмехнулся, когда вспомнил интеллигентных киношных "воров в законе", которых играли Гафт и Смоктуновский. Крота бы в кино не пустили. Выглядел он отвратно. Ростом на голову выше Демы, он был обладателем двух пудовых веснушчатых кулаков, ссутуленной широкой спины и невыразительного, почти неуловимого взгляда. Лицо Крота напоминало фотонегатив – физиономия кирпичного цвета была темнее жидких белых волос. Нос был сломан и свернут набок, длинный шрам пересекал скулу, оттягивая левый глаз книзу треугольником розового вывороченного века.

Он подошел к столу и отвесил Леке пинка – такого, что она с писком отлетела вместе со стулом в угол. Не удосужив ее взглядом, он уселся напротив Демида и водрузил на стол свои замечательные кулаки.

– Ну?

– Что – ну?

– Чего приперся-то?

– Да так... На хозяйство твое посмотреть. Лимонаду выпить.

– Достал ты меня, – сказал Крот. – И очень сильно достал. Начудил ты много, Динамит, и все тебе с рук сходило. Ты что, думаешь, благодаря твоему везению? Хрена лысого! Ты знаешь, что у нас за такие дела полагается. Тебе бы давно снесли крышку, если бы не я.

– Спасибо, Юра! – сказал Демид с чувством.

– Наши киллеры в очередь стояли, чтобы замочить тебя. Я сказал: "Не надо. Он нам еще пригодится".

– Киллеры твои – дерьмо, – сказал Дик. – Это ты мне Олега с пушкой в квартиру засунул? Ему только на воробьев охотиться. Кстати, как он там, жив еще?

– Жив. На больницу пошел, после того, как ты ему кость поправил. Придурок. Пить не умеет.

– Это верно.

– Ты чего приперся, Динамит? Надо понимать, на мель сел? Ко мне просто так не ходят.

– Да нет, просто так зашел. Ты же знаешь – с деньгами у меня проблем не бывает. Я парнишка экономный – сколько мне надо, заработаю, направо-налево зря не башляю. – Дема посмотрел на Крота взглядом честного недоумка.

– Свистишь, – недовольно нахмурился Крот. – Нечестный ты человек. Нет в тебе откровенности. Пока к делу подгребешь, две тонны слов скажешь. И юмор свой оставь. В последний раз предлагаю – пойдешь ко мне работать? Бригаду я тебе не дам – знаю, что ты не шухерник. На тихое место посажу. Головой работать. У тебя башка хорошая – это главное. Есть у меня пара идей в заначке. А вот человека нету – чтоб по-английски кумекал и мозгами сам шарил, как профессор. Сейчас, понимаешь, СП можно создать... "Баксами" будем задницу вытирать. А нет – тогда я за твою безопасность не отвечаю.

– Слушай, Кротов, за мою безопасность отвечает только один человек – это я сам. Не пойду я к тебе. Ну сам подумай, зачем тебе такой геморрой, как я, нужен? Ты же ночей спать не будешь – все будешь думать, не обдурю ли я тебя втихую. У меня свои интересы, с твоими они не пересекаются. Ну да, побил я придурков твоих – Лося и этого, как его там, Сиваря. Сами виноваты – пусть в следующий раз думают, куда лезут. А меня уголовные дела не интересуют. Совсем, пойми. Ты же вроде умный человек. Как я деньги добываю – это мои проблемы, и тебе на них лапу не положить. Кое-кто уже пробовал – не получилось. Так что давай друг друга не трогать – ты – сам по себе, я – сам по себе.

Крот болезненно кривился и ерзал на стуле. Он явно не привык, что к нему обращаются так просто – без страха и заискивания. Кулаки его чесались, и все же он сдерживал себя. Демид догадывался, почему.

– Слушай, Динамит, – Крот наклонился к Демиду и заговорщицки дыхнул на него крепкой смесью коньяка и табачного дыма. – Ты что думаешь, Крот – дурак? Думаешь, не догадываюсь, с кем ты связался? Герой-одиночка... Другому мозги пудри. Да от тебя на километр гэбэшным духом тащит. Лимонадику он зашел попить... Я вас, чекистов, по походке узнаю.

"А что, пожалуй, так даже лучше, – подумал Демид. – ГБ так ГБ.".

Попробуй Демид объяснить, кто он такой на самом деле, Крот счел бы его шизофреником. Для него весь мир был четко поделен на наших и не наших, ментов, "братву", чекистов и прочих. Никакого места для мистических Ан-Тирита в этой классификации не предусматривалось.

"Молодец, Крот. Сам придумал мне легенду. Пожалуй, стану-ка я комитетчиком!".

– Итак, гражданин Кротов, – Дема придал себе туповатый официальный вид, – прошу вас отнестись к полученной вами информации со всей серьезностью. Не буду скрывать, я представляю интересы очень серьезной организации. Сами понимаете, какой. Посторонние лица об этом знать не должны. В настоящий момент меня интересует только вон та особа, – он показал взглядом на Леку, пришипившуюся в углу. – Наркомания...

Крот глянул на Демида с отвращением. Легкость, с которой тот признал себя сотрудником госбезопасности, была очень подозрительна. Он колебался. Впрочем, Дику было безразлично, что решит для себя Крот. Он лишь уловил в мыслях Крота вздох облегчения: "Телку берут по наркоте. Ну и хрен с ней, это не по моей части." Крот действительно никогда не связывался с продажей наркотиков, возможно, из-за своей болезненной нетерпимости к цыганам, которые лидировали в этом бизнесе. Он занимался только "спортивной" работой – рэкетом, опекой торговцев водкой, выбиванием долгов. Бывший крупный грабитель, он все сильнее отходил от обычной уголовщины, все больше старался легализовать свою деятельность, насильно предлагая свои "услуги" коммерческим фирмам, растущим, как грибы после дождя.

– Слушай, Динамит, брось заливать. – Крот снисходительно улыбнулся: – Из тебя агент ГБ, как из меня – балерина. Обрадовался на халяву проехать? Покажи-ка "корки", тогда, может, и поверю.

– Корки? Это какие, апельсиновые, что ли?

– Красные. Гэбэшные.

– Нет у меня корок. В трамвае потерял. Хочешь – можешь считать меня секретным агентом индонезийской разведки, а хочешь – инопланетянином. Какая разница?

– Ну ладно, – примирительно сказал вконец запутавшийся Крот. – Хрен тебя поймет в самом деле. Странный ты, как всегда. Даже сердиться на тебя не могу, чудила. Отваливай.

Он изобразил подобие улыбки. Демид не поверил бы в его дружелюбие ни за что на свете. Если кому и стоило доверять меньше всего в этом мире, то это Кроту.

Истинный же объект деминых интересов поскуливал в углу, бросая на собеседников жалобные взгляды.

"Неужели эта девчушка, измазанная в косметике, и есть то, что я ищу? То, что она наркоманка, еще можно терпеть, но, по-моему, она просто дура. Неужели человек с таким мизерным интеллектом может иметь знаки Системы?".

– Девчонку я возьму с собой, – сказал Демид.

– Бери. – Крот пульнул окурком в угол. – Дерьма не жалко.

Дема махнул рукой Леке и стал пробираться к выходу. Девчонка еле успевала за ним, расталкивая прибалдевших посетителей. Крот хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и задумчиво закурил очередную сигарету.

Они вышли на улицу и окунулись в осеннюю промозглую сырость. Лека спрятала руки под мышки, но свитер грел плохо. Ветер нагло лез под платье и ноги покрылись гусиной кожей. Ее знобило.

– Дик, мне холодно, – Лека прижалась к Демиду и запустила руки ему под куртку. Куда мы пойдем?

"Хорошо, хоть девчонка симпатичная, – подумал Демид. – Глупая – это исправимо. Вот если бы была толстая и страшная, как мировая война, как бы я стал с ней сотрудничать?".

– Поедем ко мне домой. Садись.

– Ну у тебя и тачка! – присвистнула Лека. – Я думала, ты на "Мерсе" ездишь.

– Можно подумать, у тебя самой "Альфа-Ромео", – огрызнулся Дема. – На такую сперва заработай.

В самом деле, демина "пятерка" вряд ли могла бы участвовать в конкурсе красоты. Машина досталась ему задаром после летних событий и он потратил кучу денег на ее восстановление. И все же этим "Жигулям" Демид мог доверять как лучшему другу, и не променял бы их ни на какую иномарку в мире. Он вспомнил, как Янка, с ее лучистым взглядом, сидела на том самом месте, куда сейчас недовольно плюхнулась его новая знакомая. Демид вздохнул. Он все еще скучал по Яне, хотя и старался вытравить ее из своей памяти.

– Дик, а "вмазать" у тебя найдется? – тон Леки был заискивающим.

– Найдем, – великодушно пообещал Демид. – Поехали.

ГЛАВА 3.

Лека озиралась с любопытством. Нет, определенно, за всю свою жизнь она не встречала такого странного типа, как этот Дик. Ну ладно – то, что Крот с ним разговаривал на равных, несмотря на лоховский прикид, еще можно как-то понять. А тут еще и хата – как лаборатория. Лека потянула носом. Вроде бы трава... Но "мулькой" не тащит. Лека на километр бы распознала по запаху квартиру, где вываривают эфедрин или маковую соломку.

– Дик, ты что здесь варишь? Крэк* [Синтетический наркотик.], что ли?

Она потащила свитер через голову, пошатнулась и запуталась в нем. Дик вытряхнул ее из свитера, как котенка. Лека засмеялась и повисла у него на шее, пытаясь поцеловать в губы. К ее удивлению, Дик отпихнул ее довольно небрежно.

– Подожди, голубушка. Ты не для этого сюда приехала.

– А для чего же? – брови Леки поднялись. – Ты что, и вправду голубой? Баб не любишь? Я ведь вообще-то много чего умею. И по-французски могу, и как угодно.

– И "в хоровод"* [Групповой секс (жарг.).]? – зло прищурился Демид.

– Ну, это ты зря, – гордо покраснела Лека. – "В хоровод" только девочки под "винтом"* [Первитин, "винт" – дешевый синтетический наркотик с сильным галюциногенным и возбуждающим эффектом.] идут. А я первинтином этим чертовым никогда не колюсь. Он самый вредный. От него и передозняк бывает, и глюки наезжают, за год скопытиться можно. Я только маком пользуюсь. Даже с "пыхом" завязала.

– Ну ладно. – Демид сделал вид, что поверил. – А от "Джефа"* [Самодельный наркотик из эфедрина.] не откажешься?

– А что, есть? – глаза у Леки загорелись.

– Ясно. Случай хронической полинаркомании. Что же, это поправимо.

– Чего?

– Ладно, дорогая гостья, проходи в комнату. Будь как дома.

– Ого, вот это да! – Лека шагнула через порог и обалдела. Комната, совсем не маленькая по габаритам, казалась тесной от огромного количества всякой аппаратуры. Здесь был компьютер, несколько экранов, большое кресло, оплетенное проводами, а над ним – металлический шлем на кронштейнах. Кабели шли через всю комнату и соединяли непонятные разноцветные ящики на стеллажах. Колбы, мензурки с булькающими реактивами стояли на столе и на полу. Лека едва не наступила на длинную прозрачную трубку, но в последний момент труба странным образом сама изогнулась и сбежала из-под ее ноги.

"Все-таки у меня глюки", – решила Лека.

– Осторожно, – предупредил Дик. – Садись на диван.

– Ну ты даешь! – выдохнула Лека. – Тут у тебя железок, наверно, на сто миллионов! А видак есть?

– Есть.

– Здорово. Я люблю, когда боевики всякие. А ты, наверное, порнушку смотришь? Мужики любят. Некоторым "на приход"* [Приход – начало действия наркотика (жарг.).] порнография даже больше нравится, чем живая девчонка. У меня был такой парень – как ширнется, так "порево" и включает. Хороший был человек, меня не обижал. Всегда "на базар" меня заряжал – лежим с ним и треплемся часами, как брат с сестрой. Правда, спекся он. Меры не знал. За год такую дозу нагнал – двух-трех стаканов "соломы" в день не хватало. И мак брал только крепкий, ташкентский. Все спустил, и в психушку попал. Креза на него наехала. Ну, психоз, значит. Вот я к "быкам" и пошла. Они при деньгах всегда, кайфом обеспечат, да и порядку у них побольше. Вот только страшно с ними – злые они, если что не так, пристрелить могут запросто, или порезать.

– Знаю. Нет, Лека, нет у меня порнографии. Тошнит меня от нее. И наркотики я не делаю. Не колюсь, не курю, не нюхаю. Ты что, полностью зациклилась на этой отраве? Ты, вообще-то, представляешь, что есть люди, не употребляющие всей этой дряни?

– Ну да, конечно... Я ведь сама-то только два года "вмазываю".

– А сколько тебе лет?

– Ну... двадцать два.

– Двадцать лет тебе, – уточнил Демид. – А наркотики употребляешь больше трех лет. Или анаша за наркотик уже не считается?

– Ну а что же спрашиваешь, раз и так все знаешь?

– Ладно, не огрызайся. Лучше честно скажи, завязать-то хочешь?

– Не знаю. – Лека посмотрела на него затравленным взглядом. – Я боюсь. Ломок боюсь. Ужасно. Ты вот не знаешь, что это такое. Это ведь не жизнь уже. Я и кайф-то настоящий уже давно не ловлю. Вкатишь дозняк, чтобы раскумариться, и все.

– Что-что?

– Ну, кумар – это как похмелье. Только не от вина, а от наркотиков. Пустишь по вене дозу – и только в себя приходишь, и то не сразу. Раскумариваешься. Чтобы кайф поймать, надо на более сильный наркотик переходить. А где его взять-то? Вот так и живешь, как зомби. Да еще глюки на меня очень сильно находить в последнее время стали. Это совсем плохо. Шизею прямо. Придется, наверно, в психушку ложиться – лечиться. А тогда родители узнают. Они ведь у меня совсем не в курсе, все еще думают, что я хорошая девочка, в инязе учусь. Я ведь в школе отличницей была, честное слово.

– Ага, это уже что-то. Значит, в прошлом какие-то проблески интеллекта у нас имелись. А то я уже посчитал, что мне досталась выпускница интерната для слабоумных.

– Ну, Дик, не надо так. – Из глаз Леки неожиданно побежали слезы. – Я, конечно, дура. Дура, сама всю жизнь себе испортила. А только я их боюсь, этих ломок. Бо-юсь!

– Ну, не плачь, малыш, – Демид погладил ее по голове. – Если ты действительно то, что мне нужно, снимем тебя с иглы, хотя, возможно, это будет непросто. А если ты – не та, за кого я тебя принимаю... ну ладно, все равно вылечим.

Лека улыбнулась сквозь слезы.

– Я та, честное слово, та! А какая тебе нужна?

– Сейчас посмотрим. А ну-ка, раздевайся.

Лека автоматически, как делала уже сотни раз, стащила платье через голову и осталась в одних трусиках. Даже попкой покрутила по привычке. А потом ей вдруг стало неудобно. Странно, Лека думала, что уже забыла, что это такое – стеснение. А тут покраснела, нерешительно затеребила резинку трусов.

– Что, все снимать?

– Ну ладно, это можешь пока оставить, – разрешил Дик. И улыбнулся. Лека тоже улыбнулась, а потом почему-то расхохоталась. Дико, правда? Стоишь тут голая, непонятно, зачем. Дурдом! А парень ей нравился. От него исходили какие-то теплые, дружеские волны ("флюиды" – почему-то вспомнила она давно забытое слово) и напряжение, не оставляющее ее в последние месяцы даже под наркотическим кайфом, исподволь уходило. Когда Дик дотронулся до нее, она подалась к нему всем телом. Но он хладнокровно изучал поверхность ее кожи, не обращая внимания на ее состояние.

– Ага. Ага. Подними-ка руки. Повернись спиной. Обратно повернись. Хм, интересно...

– Что интересно?

– Потом узнаешь. Слушай, голубушка, ты всегда была такой тощей?

– Ну... не всегда. В последнее время немножко похудела.

– Ничего себе, похудела! Прямо узник Освенцима. Скажи честно, ты ничего не ешь, что ли?

– Да почти ничего, – призналась Лека. – Не хочется что-то.

– Анорексия называется такое дело, – резюмировал Демид. – Истощение. Еще немного, и по воздуху летать будешь. Ну ладно, это мы поправим – откормим тебя до приятных форм. А что за шрам на руке? Вены резала?

– Нет, это так... Дурняк надо было быстро снять, вот я бритвой и резанула. Когда кровь увидишь, это быстро отрезвляет, в себя приходишь. Проверено.

– Век живи, век учись, – философски заметил Дик. – Сколько нового я от тебя узнал, детка, хоть книжку пиши. Don't try suicide, nobody give a damn, – неожиданно пропел он строчку из песни "Куин". – А ну-ка, переведи, что я там такое напел?

– "Не пытайся покончить с собой, всем на это наплевать", – перевела Лека и поразилась – неужели она не забыла еще английский окончательно и бесповоротно? Все-таки что-то с ней здесь происходило, пустая голова потихоньку заполнялась обрывками мыслей, какими-то забытыми кусочками из давно прочитанных книг. Мозги, отвыкшие переваривать информацию, казалось, со скрипом приходили в движение.

– Неплохо, неплохо, – пробормотал Дик. – "Ай-кью"* [IQ" – интеллектуальный коэффициент (англ.)] в зачаточном состоянии присутствует.

Потом начался сплошной дурдом. Дик вооружился толстым фломастером и разрисовал Леку с головы до ног кривыми розовыми линиями, соединяя родинки на ее теле при помощи самодельного картонного лекала. Он вдохновенно трудился минут десять, и, наконец, с удовлетворением откинулся в кресле – как художник, разглядывающий свое произведение. Лека глянула на себя в зеркало. Выглядела она как индеец на тропе войны – странный, какой-то ацтекский узор покрывал ее кожу. Что-то было в нем мистическое. Расположение линий нельзя было назвать ни декоративным, ни даже правильным. И все же в этих изгибах наблюдалась определенная гармония, и если бы Леку спросили, какой человек способен нарисовать такой узор, она бы сказала: хороший.

Она осторожно провела по коже пальцем и на нем осталось красное пятно.

– Дик, что это такое? Что это ты тут изобразил?

– Это не я изобразил. Все эти метки ты носишь с рождения. Я только соединил стигмы на твоем теле правильным образом, и вот – результат.

– Ну и что это значит?

– Даже не знаю, как тебе объяснить. Боюсь, что пока ты не готова к такой информации. Ну, в двух словах, ты принадлежишь к определенному племени людей, изредка встречающихся на нашей земле. К тому же племени, к которому принадлежу и я.

– Так мы что, не русские, что ли?

– Нет, национальность тут не при чем. Это нечто другое.

Дик сфотографировал Леку "поляроидом" и задумчиво поглядел на снимок.

– Надо же, вот закон подлости...

– Что-нибудь не так?

– Конечно! Почему-то милая, умная, красивая девушка оказывается чуть ли не исчадием ада, пытается меня загрызть, застрелить из пистолета. А наркоманка, которой на все наплевать, которая говорить-то даже по-человечески не может, носит на себе явные знаки Добра и является моим союзником. Вот и пойми что-нибудь после этого...

Лека хотела обидеться, но почему-то ей стало жалко парня. Он сидел такой грустный и она подумала, что, наверное, он очень одинок. Она присела рядом с ним и положила руку на его колено.

– А ты любишь ее?

– Любил. Или казалось, что любил. Теперь уж и не знаю. Ты уж прости, Лена, что я тебя так... Честное слово, я очень рад, что ты нашлась – какая бы ты ни была. Ты, наверное, хороший человечек, только жизнь с тобой по-свински обошлась. Знаешь, большинство людей считает, что они – хозяева своим поступкам, а оказывается, что кто-то двигает ими, как пешками, в своей игре. Дай Бог прожить жизнь и не узнать об этом. Потому что это чертовски обидно.

Он погладил Леку по голове и она закрыла глаза. Ей было тепло и хорошо. Уже засыпая, она почувствовала, как кто-то накрыл ее одеялом.

ГЛАВА 4.

Вначале Демиду пришлось туго. Как он и ожидал, дар, доставшийся ему в наследство от Алексея, не принес ему ничего, кроме неприятностей. Впрочем, и неприятностями это нельзя было назвать. Это было настоящей пыткой. Демид словно заново родился на свет – в новом теле, слишком совершенным для его ничтожного человеческого мозга. Это тело было снабжено усиленными в тысячу крат зрением, слухом, обонянием и осязанием, и они заливали бедное, захлебывающееся сознание Демида потоками ненужной информации. Демид представлял теперь себя человеком с содранной кожей, собачьим носом, ослиными, непомерно громадными ушами, глазами-телескопами, торчащими на полметра и качающимися на ходу. Голова его раскалывалась. Он не мог выйти на улицу, потому что мысли проходящих мимо людей звучали в его голове, словно шум потревоженного катастрофой вокзала, роились в его черепной коробке непрошеными гостями и оглушали. Он даже не представлял, до какой степени раздражения могут довести голоса, день и ночь звучащие в воспаленном сознании. Он обзавелся черными, почти непрозрачными очками, затыкал уши и ноздри ватой, надевал толстые перчатки, но это помогало мало. Гиперэстезия сводила его с ума. Он мечтал оглохнуть и ослепнуть – но хоть мгновение побыть в замечательной, благодатной черной тишине и насладиться покоем.

Состояние это нарастало и достигло апогея через неделю после того, как он получил способности Ан-Тирита. Он с трудом припоминал сейчас подробности времени после гибели Алексея – объяснения с милицией, похороны, встречу с отцом Яны и ее отъезд. Какой-то могущественный покровитель позаботился обо всем – распутал весь клубок кровоточащих проблем, уладил все дела, заставил всех поверить в детский лепет, который нес Демид в попытке объяснить произошедшее и при этом не выдать ничего существенного. Демид не знал, кто помогал ему, но догадаться о вмешательстве извне было несложно – смерть Алексея была представлена несчастным случаем, про перестрелку в городе вообще забыли, к тому же Дема вдруг оказался богатым наследником – все имущество Алексея и разбитая машина Яны перешли к нему без особых бюрократических проволочек. Яна же начисто забыла все, что с ними произошло – о колдунах и Защитниках, о проклятии Агея, о собственных перевоплощениях и любви к Демиду. Она была уверена, что они прокатались несколько дней по лесам и деревням, познавая русскую самобытную глубинку и местный фольклор. Отец ее считал так же, и даже не беспокоился во время их отсутствия, полностью положившись на Демида. Дема получил свои доллары, но деньги его уже не радовали – после отъезда Янки тормоз, удерживавший его гиперчувствительность, лопнул, и его скрутило не на шутку.

К этому добавились еще и неприятности с возросшей деминой силой. Она выплескивалась из него буйными толчками, в самый неподходящий момент, и он ничего не мог с этим поделать. В автобусе он вдруг замечал, что пассажиры таращатся на него, как на чумного и обнаруживал, что поручень, за который он держится, согнут под прямым углом. Он ходил по улице с неестественной скоростью, люди вокруг него двигались, словно в замедленном кино и отлетали в стороны – он просто не мог вовремя притормозить.

Что и говорить, Демид был в трансе. Он заперся дома, чтобы ненароком не угробить кого-нибудь из подвернувшихся под руку (или под ногу) ни в чем не повинных сограждан. Всплески его неуемной энергии переключились на предметы его домашнего обихода и Деме оставалось только с грустью наблюдать, как его ухоженная квартира превращается в склад переломанной мебели. Ему не надо было даже трогать что-то – стоило ему слишком долго задержать взгляд на стуле, и тот торпедой несся по воздуху через всю комнату, с дикой силой ударялся в стену и превращался в кучу дров.

В один из омерзительных вечеров, когда Дема безуспешно пытался заснуть, отбиваясь от голосов соседей, ссорившихся где-то в соседнем подъезде, он решил, что с него хватит. Никакой надежды на то, что эти муки закончатся сами собой, не было. Он встал с покореженного дивана и осторожно взял со стола конверт из плотной бумаги. В нем, вместе с документами о наследовании, лежали ключи от дома Алексея. Если где-то и стоило искать выход к своему спасению, то это там. Вопрос стоял только в том, как добраться до этого дома.

Утром Демид вызвал такси. Он с сочувствием поглядел на симпатичного таксиста – бедняга не знал, с какой напастью имеет дело и не застраховал свою жизнь от несчастного случая. Но выбора не было. К тому же Демид платил долларами (других денег у него не было) и шофер был доволен и обходителен. Хорошее настроение таксиста быстро улетучилось, когда машина начала вести себя, как строптивая лошадь. Она без видимых причин разгонялась до дикой скорости и неожиданно глохла в самый неподходящий момент. Затем заводилась сама по себе и рвала с места в карьер, пока шофер судорожно цеплялся за руль. Сперва таксист удивленно хмыкал, но через двадцать минут уже материл свою "тачку" в полный голос. Демид на заднем сиденье обливался потом, пытаясь справиться со взбесившимися нервами. Он жалел, что не принял пачку реланиума перед поездкой. Хотя, кто знает, к чему это могло привести?..

Наконец, такси с ревом вылетело к желанному дому, всполошив всех собак в округе. Демид чуть ли ползком преодолел путь к входной двери, но все же умудрился сорвать калитку с петель. Он сделал шаг через порог, захлопнул дверь и в изнеможении свалился на пол.

И тут же ему стало легче. Смолкли голоса в его гудящей голове, солнечный свет утратил режущую яркость.

Демид наконец-то почувствовал, что он – дома.

В доме ничего не изменилось с тех пор, как Демид и Алексей в спешке покинули его той злополучной июньской ночью. Даже пыль не села на пол – все дышало порядком и основательностью прежнего хозяина. Кодовый замок на втором этаже был разворочен Демидом во время его последнего визита, и он беспрепятственно попал в святая святых Алексея – лабораторию.

Демид прислонился к косяку и задумался. Впервые за последнюю неделю мозги его были способны к каким-то мыслям. Демид был козерогом по знаку зодиака, и, как все козероги, предпочитал обдумать и взвесить все обстоятельства, прежде чем совершить какой-нибудь поступок.

Он вспомнил, как впервые, ночью, прокрался в этот дом. Все здесь тогда выглядело странно и чужеродно, а сам Алексей казался загадочным и неприятным типом. Кто знал, что он окажется Защитником? Демид вспомнил мертвую улыбку Петровича и его передернуло. Что хорошего сделал Алексей? Втянул Яну и Демида в свою борьбу с Гоор-Готом. Насильно превратил Демида в гиперсенсорного нежизнеспособного уродца и обрек тем на муки. Освободил ли он Яну от проклятия? Нет, это сделал уже сам Демид. Победил ли он Гоор-Гота? Это тоже пришлось доделывать Демиду. Демид не мог назвать Алексея ни своим учителем, ни предметом для подражания. Кем же он был?

Он был Ан-Тирита, и это все, что мог сказать о нем Демид.

В мыслях Дема сейчас постоянно употреблял это странное слово – Ан-Тирита. Язык не поворачивался назвать Алексея Защитником. В конце концов, что и от кого он защищал? "Защитник" – это было как-то слишком глобально, слишком по-христиански, а может быть, даже слишком по-человечески. Демиду же казалось, что Ан-Тирита не преследовал каких-то общечеловеческих целей. В конечном счете единственное, что его интересовало, это была победа над Гоор-Готом. С такими способностями, какими обладал Алексей, он мог бы стать великим лекарем, мог бы завоевать целые страны или обнародовать величайшие открытия. Но он не сделал ничего такого. Он был словно гостем на Земле, пришедшим, чтобы выполнить свое небольшое дельце. И это вызывало у Демида сомнение в его человеческой сущности.

Хотя, с другой стороны, Алексей Петрович Куваев (фамилию Демид узнал при оформлении наследства), несомненно, был человеком. Он родился и вырос как человек, и был более или менее обычным гомо сапиенсом, пока с ним не произошло то же, что и с Демидом. Кто-то сделал его Защитником. Помимо его воли. Дема вспомнил, как Петрович говорил, что поначалу и ему пришлось несладко. Но, потом он, очевидно, сумел привести себя в порядок. Почему же он так стремительно потерял свою силу к тому моменту, когда его встретил Демид?

Дема вспомнил слова Алексея: "Ты, Дема, человек ученый, может быть, когда-нибудь и разберешься, что движет силами Добра и Зла". Демид не стал бы так категорично называть эти две противоборствующие стороны добром и злом – это было бы слишком просто и категорично.

Может быть, за то Алексей и был наказан лишением силы, что слишком глубоко сунул свой нос в дела тайные? Не захотел быть простым солдатом на невидимой войне?

Как бы то ни было, Алексей сошел со сцены (отправился в специальный, Антиритский рай?) и его место занял Дема.

"Надо будет заказать визитную карточку, тисненую серебром. Пусть колдуны и психиатры знают, с кем имеют дело".

Ан-Тирита Коробов Д.П.

Полномочный и чрезвычайный.

Защитник.

Неизвестно чего.

Пора было приступать к делу. Дема внимательно осмотрел компьютер. Добротный "Пи-Си", мультимедийный, "Intel inside", с дорогими колонками и прочими наворотами, но в целом – ничего особенного. Демид нажал кнопку включения в сеть и на экране появилась знакомая уже надпись: "УСТАНОВИТЕ ПРАВА ДОСТУПА".

Он попробовал написать что-то, но компьютер не реагировал на клавиши.

Дема вспомнил, что Алексей управлял компьютером мысленно, на расстоянии. Он наугад попробовал продиктовать "ДЕМИД" и это слово появилось на экране. А потом исчезло. Компьютер разочарованно замигал и требование доступа появилось снова. Но внизу экрана появились маленькие буковки: "Думай, Дема!", – словно послание от Алексея из заэкранной плоскости бытия.

Демид задумался.

Что же может быть паролем? Конечно, само имя "Демид" вряд ли подходило – в этом случае любой, знающий о существовании Демида, мог проникнуть в компьютерную память. Вероятно, это – слово, которое непосвященный знать не мог. А может быть... "Ан-Тирита"!

Не успел Дема мысленно произнести это название, как экран среагировал. Он нарисовал красный ромб, в центре которого находился ключик. И тут же появилась новая картинка. Маленький человечек, очень похожий на Буратино, взял ключ, подошел к креслу и сел в него. На голову его опустился полукруглый шлем и ключ в руке замигал зеленым светом.

– Ага, вот и первая подсказка. – Демид оглядел большое функциональное кресло, напоминающее зубоврачебное. Над ним и вправду нависало что-то вроде матовой металлической полусферы, провода от нее шли к компьютеру. – Что ж, рискнем! – Демид сел на кресло и вытянул ноги.

Шлем беззвучно надвинулся ему на голову. На экране появился узор, состоящий из причудливо изогнутых линий. Он выплыл из экрана, и утвердился в центре комнаты, повис в воздухе подобно голографическому изображению.

– Классно! – прошептал Демид. Он ждал новых фокусов, но минута проходила за минутой и ничего не менялось. Может быть, от Демида ждали каких-то действий?

Он внимательно осмотрел рисунок. Расположение линий показалось ему знакомым. Он напоминал магическую сеточку кровеносных сосудов в центре ромба Защитника, который Демид носил на своей груди. Только вот эта линия должна идти не так...

Линия подвинулась, под мысленным нажимом Демида заняла положенное ей место. Демиду пришло в голову, что он должен привести нарушенный узор в надлежащий вид. Он вспомнил ромб, который бессчетное количество раз рассматривал в зеркало, представил его так ясно, словно видел наяву. В рисунке, висящем в воздухе, немедленно начали происходить изменения. Через двадцать секунд, очевидно, соответствие было достигнуто и узор растаял, сменившись новой картинкой.

По принципу это напоминало меню выбора системы "Windows", только выглядело намного реальнее и занимало большую часть комнаты. В воздухе парили несколько дверей, причудливо украшенных дубовой резьбой. Не каждой из них было что-то изображено. Вот собака с большими грустными глазами, вот грузный аристократичный старик с палитрой в руках, а вот обнаженная девушка – с замечательной стройной фигуркой, но почему-то без лица. Дверей было множество и Демид не знал, на какой остановить свой выбор. Он уже, было, собрался открыть дверь с девушкой, но неожиданно заметил свое собственное изображение. Да, несомненно это был он сам – увековеченный в дубовом барельефе. И довольно неплохо увековеченный. У Демида даже появилось желание вытащить каким-нибудь образом эту дверь из компьютера и приколотить ее на стену собственного дома. В качестве мемориальной доски.

Здесь жил Дема Коробов.

Человек, который вечно совал нос не в свое дело.

И скончался от избытка чувствительности.

Дема поискал взглядом ручку. Но дверь не нуждалась в ней. Наверное, она улавливала мысли Демида. Она надвинулась на Демида так стремительно, что он зажмурил глаза в ожидании удара по лбу. Когда он снова осмотрелся вокруг, то обнаружил, что находится в небольшой полутемной комнате кубической формы. Стены слабо светились голубым светом. Демид сидел на полу и глядел на своего двойника.

Тот, второй, Демид был ненастоящим. Было сразу заметно, что он создан при помощи компьютерной графики – по текучести движений, по чрезмерной объемности и яркости красок. Но Дема должен был отдать должное – графика была великолепной. А главное, это был очень симпатичный парень! Он улыбался Деме полным ртом ровных зубов (у самого Демида таких не было) и казалось, что сейчас он закрутится вокруг собственной оси и отмочит какую-нибудь хохму, как Кролик Роджер.

– Привет, – сказал компьютерный Демид. – Ты кто?

– Коробов Демид Петрович, – Дема представился по всем правилам. – Ты что, не видишь?

– Нет, конечно. Я же просто компьютер, и глаз не имею. Сфера, которая находится у тебя на голове, улавливает только биотоки мозга. Твои биотоки мне незнакомы, они отличаются от идентификационного рисунка Хозяина. Мой Хозяин не позаботился снабдить меня хотя бы паршивенькой телекамерой, хотя я просил его об этом сто раз. Простое оптическое устройство дало бы мне возможность установить твою личность. Сам понимаешь, без глаз... как без рук. – Двойник улыбнулся. – И к тому же, Хозяин уже давно не появляется.

– Почему же ты пропустил меня, чужака?

– Ты сумел пройти тест, значит ты не чужак. Ты – Ан-Тирита. Ты и в самом деле – Демид Коробов?

– Ну, будем считать, что так. Проверить-то ты все равно не сможешь.

– Пока да. Но я идентифицировал твои биотоки, и если ты придешь еще раз, я сразу смогу узнать, ты это или кто-то другой.

– Энцефалограмма?

– Энцефалограмма – это каменный топор по сравнению с моими возможностями – гордо заявил Демид-2. Не думай, что если я засунут в этот стандартный 486-й ящик, то меня можно сравнить с дрянным компьютеришкой. Хотя я и не могу видеть (очень большой просчет!), но я воспринимаю внешние импульсы особого рода, недоступные для простого человека. К тому же, я являюсь хранилищем информации, сотая часть которой могла бы изменить всю эту цивилизацию, погрязшую во Зле. Как и мой Хозяин, я являюсь посланником и носителем Высшего Добра, и миссия наша...

– Тпру, тпру, – притормозил двойника Демид. – Ну и амбиции у тебя, приятель! Хозяин твой был поскромнее. По-моему, он никогда не претендовал на всемирную известность.

– Почему ты говоришь о нем в прошедшем времени?

– Потому что он погиб, – выпалил Дема, не особо заботясь о настроении собеседника. По его мнению, компьютер не должен был обладать эмоциями.

И в самом деле, двойник Демида лишь озадаченно нахмурился.

– Да, вполне вероятно, что так. У меня были такие опасения.

– Теперь я сам стал Ан-Тирита. И, черт побери, понятия не имею, что это такое. Объясни мне, будь добр...

– Я и сам не знаю. – Парень смущенно развел руками. – До Эй-Пи (Дема догадался, что эта аббревиатура означает "Алексей Петрович") я никогда не имел дела с другим Ан-Тирита. Честно говоря, я начал подозревать, что они – плод его фантазии.

– Вот он, новоиспеченный Ан-Тирита! Перед тобой, олух! Теперь я твой новый хозяин, поэтому потрудись мне предоставить некоторую информацию. – Демид начинал выходить из себя. Если Алексей собирался использовать компьютер в качестве учебника для своего последователя, непонятно, к чему было городить такой огород бессмысленных загадок? – Ты ответишь на все мои вопросы!

– Нет, этого я сделать не могу, – испуганно сказал двойник. – Я не уверен, что ты действительно Демид, что мой Хозяин действительно умер. Может быть, ты являешься недружественным началом? Все, что мне точно известно, только то, что ты – в самом деле Ан-Тирита.

– Разве этого мало?

– Мало. Мне не оставлены инструкции на этот счет.

– Ах ты кретинская железка! – рявкнул Демид. – Еще раз объясняю тебе – я и в самом деле тот, за кого себя выдаю! Алексей передал мне свою силу, свои гиперсенсорные способности, и теперь я не знаю, что с ними делать. Я разладился! Понимаешь, разладился как старый драндулет. Мне нужна настройка. Если ты мне не поможешь, я просто-напросто сдохну. Петрович предупреждал меня, что я могу не выдержать, "отсеяться", получив новые способности, но я даже не представлял, до какой степени это может дойти.

– Я тебе верю. – Двойник посмотрел на Демида с сочувствием. – Но боюсь, что помочь тебе ничем не смогу. Я ведь еще не весь компьютер. Я – только скромная директория, и доступ мой к информации весьма ограничен. Я лично, как твоя ментальная копия, создан Эй-Пи для того, чтобы смоделировать ситуации общения с тобой. Мы вели с Хозяином долгие беседы и я знаю о тебе больше, чем о нем и всей этой Системе. Я всегда старался походить на тебя и без хвастовства могу сказать, что стал мыслить и действовать, практически, как ты.

"Вот придурок! – подумал Демид. – Он так же похож на меня, как говорящая восковая фигура из музея мадам Тюссо. О чем Алексей беседовал с ним? О классификации женских попок? О размножении слонов в условиях неволи?".

– Хоть что-то ты знаешь, елки-палки?!

– Я неточно информирован, но, насколько я уловил из бесед с Эй-Пи, существует способ "завоевать" компьютер и стать его хозяином. Может быть, этот путь оставлен специально для тебя?

– Ну что же, тогда все не так плохо. Что-нибудь типа компьютерной игры? "Каратека"? "Принц Персии"?

– Возможно. Только ставкой в этой игре будет твоя жизнь. Это я знаю точно. Вступишь в борьбу, не сумеешь победить – погибнешь на самом деле. Так что подумай как следует!

– Хорошенькое дело! – возмутился Демид. – Одни неприятности от твоего бывшего Хозяина! Не мог уж специально для меня оставить возможность пользоваться компьютером спокойно, без всяких там баталий? Вот ты представь, что я проиграю этот бой, ты меня хладнокровно убьешь, а потом что? Мой труп будет сидеть в кресле, в комнате, рядом с тобой и разлагаться! Тебе что, будет приятно? А потом сюда пожалует милиция, тебя заберут в качестве вещдока, выяснят, что ты непригоден к обычному использованию и выкинут на помойку. Вот лафа-то будет!

– Демид, – двойник посмотрел умоляющим взглядом. – Что ты ко мне привязался? Я же тебе правду сказал, я ничего не знаю. Иди, разбирайся с этой ситуацией сам. Желаю тебе победы. Если тебя не шлепнут – заходи.

– Ну и на том спасибо.

Дема вернулся в главное меню. Проще говоря, оказался в прежнем коридоре с огромным количеством дверей. Кое-что он уже узнал, и путешествие продолжалось.

На глаза ему снова попалась дверь с красивой голой девчонкой. "Может быть, попробовать наведаться сюда? С женщинами я всегда находил контакт. Надеюсь, драться мы с ней не будем".

Он очутился в новой комнате – во всем напоминавшей комнату его двойника, только оранжевого цвета. Девушка и вправду была полностью обнажена. Как ни странно, Демид никак не мог уловить черт ее лица. Они все время менялись – как и цвет волос, глаз, как и очертания тела. Единственное, что оставалось постоянным – это рисунок на ее коже. Красный сетчатый узор шел по всему телу, повторяя уже не раз встречавшийся в последнее время Демиду рисунок Ромба.

– Привет!

– Привет! – неуловимо улыбнулась девушка.

– Ты уже, наверное, знаешь, что я – Демид. А ты кто такая?

– Я – твоя союзница.

– А как тебя зовут?

– Не знаю.

– Как же так? А как я буду иметь с тобой дело?

– Не знаю. Знаю только, что ты должен найти меня где-то в Наружном Мире.

– Наружном? Это где?

– Это мир за пределами компьютера. Мир, в котором ты обычно живешь.

– Понял. Слушай, что-нибудь о себе ты еще знаешь? Выкладывай сразу.

– Ничего. Ничего больше. Все, что ты должен знать, ты уже узнал. Все, что должен увидеть, видишь своими глазами.

"Ага, – догадался Демид. – Это просто живая говорящая картинка. Петрович оставил мне ее, чтобы информировать, но не сказать ничего лишнего. Что же, произведем осмотр. Слава богу, посмотреть есть на что".

Он подошел к девчонке и осмотрел ее со всех сторон. Он даже попытался дотронуться до нее, но пальцы без сопротивления прошли сквозь компьютерный фантом. Дема был несколько разочарован. Он предпочел бы более точную копию живой девушки, с теплой упругой кожей. Одно было несомненно. Линии проходили сквозь все родинки на теле девушки. Родинок было большое количество, расположены они были вроде бы без особой взаимосвязи, хотя узор не пропускал ни одной. Если бы линии не были нарисованы на теле, Демиду никогда бы не могло придти в голову, что все эти родимые пятна могут вписаться в него.

– Ладно, детка, я поскакал, – заторопился Демид. – У меня еще куча деловых свиданий сегодня. Приятно было с тобой познакомиться, я думаю, еще загляну к тебе, когда завоюю эту коробку. Надеюсь, ты будешь со мной... ну, поматериальнее. Пока!

Он вылетел из директории, но успел услышать прощальное "Приходи!" Обитатели этих клеток, похоже, были рады ему, но толку от этого было мало.

ГЛАВА 5.

Лека проснулась посреди ночи. Сон разлетелся на куски. Привычная боль в мышцах и суставах не оставляла сомнения – начиналась "ломка". Она застонала и с трудом повернулась на бок. Черт возьми, где это она оказалась? Она лежала на диване в темной комнате, загроможденной непонятными предметами. Рядом, уткнувшись носом в подушку, посапывал какой-то парень. Господи, что она здесь делает?

Лека вспомнила события вчерашнего дня.

Ага, это тот странный тип, Дик. Скотина эдакая. Все они притворяются добренькими. Обещал "вмазаться", а сам разрисовал ее как зебру и спать завалился. Нет, так дело не пойдет!

– Дик, а ну-ка просыпайся! – Она бесцеремонно затрясла парня за плечо. Он заворочался и сел, сонно моргая глазами. Во сне он снова переживал свои приключения в компьютерном мире, бродя по бесконечному коридору с дубовыми дверями.

– Что, что такое? А, это ты, Лека? Чего тебе не спится?

– Мне плохо. Мне кольнуться надо. Ты обещал!

– Кольнуться? Наркотик, что ли?

– Ну да! Я помираю. У тебя есть что-нибудь? Может быть, "стекло"? Ты же богатый.

– Стекло? Какое?

– Ну, ампулы. Морфий, или омнопон, например.

– Да ладно, – улыбнулся Демид. – Зачем тебе эти дешевые стекляшки? Может быть, предложить тебе что-нибудь более стоящее? Например, рубин?

– Не валяй дурака, а? Человек подыхает, а он...

– А я не шучу. – Демид вылез из-под одеяла. На нем были трусы и футболка – без рукавов, но закрывающая грудь до самой шеи. Лека сквозь туман, застилающий ее зрение, отметила, что фигура у него была великолепная. Конечно, не "качок", но мышцы что надо.

Лека сидела на диване в одних трусиках, разрисованная, как дикарь. Озноб выстудил все ее внутренности. "А вдруг у него ничего нет? Он же ничего в этом не понимает. Плевать ему на то, как мне сейчас хреново. Конечно!".

Дема зажег настольную лампу и возился в ящике стола. Наконец он извлек оттуда пластмассовую коробочку.

– Ага, думаю, это подойдет. Садись в кресло.

Лека, спотыкаясь, добрела до кресла. Голова у нее кружилась все сильнее. Хорошо, хоть проснулась вовремя! Утром она уже не смогла бы проделать этот путь без посторонней помощи.

Дик открыл коробку и достал оттуда рубин. Он не врал – это был самый настоящий драгоценный камень, да еще такой здоровенный, величиной в половину спичечного коробка. Он положил его на стол перед Лекой.

– Смотри на камень.

– Дик, подожди...

– Смотри, тебе говорят! – Он встал сзади девушки и начал легко массировать ее плечи. Лека попыталась осмотреться, но снова вернулась к камню – он притягивал ее взгляд как магнит и она уже не могла от него оторваться. Грани рубина переливались в отраженном свете и Леке начало казаться, что камень ритмично пульсирует красным огнем. Руки Демида заскользили по ее груди, и Лека почувствовала, как горячая волна бежит снизу по ее телу. Мышцы ее расслабились, кожа покрылась испариной. Красные вспышки проникали в самую глубину сознания, приводя девушку в возбуждение – она непроизвольно задвигала ногами, дыхание ее участилось. Никогда в жизни ей не было так хорошо... Рубин распухал на ее глазах, превращаясь в лиловый светящийся шар. Он манил, Лека потянулась к нему обеими руками, одно лишь прикосновение к этому чудесному талисману обещало сделать ее счастливой на всю жизнь. Шар взорвался, заполнив все мировое пространство мириадами переливающихся блесток. Лека закрыла глаза и застонала...

Лека не знала, долго ли она просидела в полузабытье. Сознание медленно возвращалось к ней, наполняя тело давно забытым ощущением легкости и здоровья. Демид сидел напротив и рассматривал ее с любопытством.

– Ну как, тебе легче?

– Хорошо... Дик, что это было? Ты ничего не сделал со мной... такого? По-моему, я кончила. – Она смущенно глянула него. – Мне надо в ванную.

– Ну что же, вполне вероятно. Выброс эндорфинов в кровь может сопровождаться оргазмоподобной реакцией. У всех это протекает по-разному.

Лека не стала слушать его научную белибердень. Отправилась прямиком в ванную. Запустила скомканными трусиками в угол и с наслаждением залезла под горячий душ.

Демид с разбегу прыгнул в кровать и попытался заснуть. Лека громко плескалась в ванной и напевала какую-то дурную песенку. Голосок у нее был хрипловат, но мелодию не врала, и то слава Богу. "Ладно, займемся ее эстетическим воспитанием, – подумал Дема, засыпая. – Если не Рахманинов, то, по крайней мере, Кит Эмерсон ей не повредит".

* * *

– Дик, Дик, иди сюда! – Лека голосила уже минуты три и Демид раздраженно вскочил с постели.

"Господи, дадут поспать-то когда-нибудь? Что там еще такое стряслось?".

Но ничего не случилось. Лека, довольная, вся в розовой пене, стояла в ванной и пританцовывала.

"Вот раскочегарилась, – подумал Демид. – Теперь, небось, до утра будет куролесить".

– Ну что, что такое?

– Помой мне спинку. Ты меня всю измазюкал, вот теперь оттирай свои художества. Никак не дотянусь.

Демид со вздохом намылил мочалку и, придерживая девчонку за ногу, стал водить по ее спине. Лека крутила попой перед самым его носом. Ей было очень весело.

"До чего ж худая-то, – отметил Демид. – Но красивая. Соблазниться, что ли? Да нет, не стоит. У тебя уже есть горький опыт любви со своей клиенткой. Сотрудница она тебе, и больше никто, понял?!".

– Дик, – спросила Лека. – Знаешь, этому твоему рубинчику цены нет. Классно – посмотрел на него пять минут, и полный кайф! Я знаю таких людей, они за него любые бабки отвалят. Можно будет за границей всю жизнь жить. А?

– Нет, за границу мне не хочется, – Демид любовался свежеотмытой спинкой, – здесь дел полно. Да и толку не будет, без меня эта штука все равно не действует. Не продавать же мне себя в приложение к ней?

– Ну ты все равно подумай, – не отставала Лека. – Эх, не понимаешь ты своего счастья! Мне бы такой камушек...

– Слушай, ты, трещотка! Держи полотенце и марш в постель. Три часа ночи! Если будешь мешать мне спать, заморожу и поставлю в угол вместо торшера. Это для меня раз плюнуть.

Он нарисовал в воздухе пальцем колечко. Струя из душа неожиданно совершила в воздухе петлю Нестерова и брызнула Леке в лицо. Она обиженно фыркнула.

– Так ты что, колдун, что ли?

– Никогда не называй меня этим словом, – раздраженно сказал Демид. – У меня на него аллергия. И вообще, до утра молчать будешь. Аминь.

Лека хотела что-то съязвить, но, к большому своему удивлению, не смогла сказать ни слова – только беззвучно открывала рот. Демид кинул ей полотенце и отправился спать.

ГЛАВА 6.

Демид снова стоял в помещении с дубовыми дверями. Компьютер создавал видимость коридора, но когда Дема осматривался, двери сами надвигались на него, словно предлагая себя на выбор. Он никак не мог решиться – куда же войти? Вот странное животное, напоминающее грифона. Туда лучше не заходить – сожрет еще, чего доброго. Девочка в колпаке и в туфлях, как у Красной Шапочки. Нет, девочек на сегодня достаточно – никакого от них толку. Опять старик с палитрой... Он вызывал какую-то симпатию и Демид решил попробовать.

Комната старика была серо-голубой, цвет этот успокаивал и располагал к приятной беседе. Старик задумчиво стоял в углу и не обращал на Демида ни малейшего внимания. Дема вежливо кашлянул:

– Добрый день, сеньор, как поживаете?

– Неплохо, молодой человек, насколько вообще мое существование можно назвать жизнью. – Человек обернулся на голос Демида. – Я бы скорее назвал это квазижизнью, неким эрзацем из эстетических потуг Хозяина – моего нечастого, но, увы, единственного собеседника и моих собственных интеллектуальных исследований. Видите ли, я – Художник. Художник с большой буквы, наделенный талантом необычайной силы. Вы можете посчитать это хвастовством, но поверьте, если бы моим произведениям суждено было вырваться из этого жалкого, к тому же перманентно выключающегося мирка в большой, прекрасный мир, передо мной померкли бы и Веласкес, и Рафаэль, и Гольбейн. Я уже не говорю о жалких потугах всяких псевдохудожников типа Дали или... э... Шагала. Ибо их эстетические установки неверны изначально. Они пытаются исказить предметы внешнего мира, изображая их. Они привносят в свои картины элементы собственного мироощущения, собственные слабости, свойственные несовершенной человеческой натуре.

– Хм, интересно. Пожалуй, так. Слабости и несовершенство. И, я бы еще сказал, неуверенность в завтрашнем дне. Это, безусловно, удручает. Но вы, конечно, разгадали секрет истинно гениального творчества?

– О да, мой юный друг! Я вполне могу понять этих людей, именующих себя художниками. Они пресыщены объективностью наружного мира, реальные предметы окружают их от рождения и до самой смерти. Они стараются убежать от обыденности и невольно (а то и нарочито) преображают рисуемые ими субъекты – порой до неузнаваемости. Возьмем, к примеру, картину некоего Пикассо. Он изображает квадратный... арбуз! Вы когда-нибудь видели квадратный арбуз, юноша?

"Видел", – хотел сказать Демид, но сдержался. Пока он не мог понять, зачем Алексей создал этого старика, страдающего манией величия.

– Вы Никиту Сергеевича Хрущева, случаем, не знаете? – спросил он.

– Нет, не имею чести. А что, он тоже из этих... художников?

– Нет. Это крупный политический деятель прошлого. Я думаю, он был бы вашим большим поклонником.

– Благодарю вас. – Бородка на одутловатом лице старика гордо встопорщилась. – Вначале я был создан как графическая программа. Я помогал Хозяину создавать все те образы, которые существуют сейчас в этих бесчисленных кубических клетках. Он вложил в меня бездну информации – ведь я никогда ничего не забываю, и в любой момент могу вызвать из памяти любую картину художника, когда-либо жившего на земле. Но как ни странно, вся эта эстетическая экспансия не испортила меня, и я сформировался как самостоятельная художественная личность. Я преодолел субъективность эмоций и вывел свой, единственно правильный метод. Вот, слушайте: изображаемая вами вещь должна быть максимально приближена к реальной. Она не должна быть лучше или хуже изображаемого предмета – она должна быть самим им, и лишь тогда она оживет и превратится в реальность!

"Мудрено,– подумал Дема. – Не могу ручаться, что я что-нибудь понял".

– Замечательно! А где же ваши произведения? Я был бы счастлив познакомиться хотя бы с малой толикой оных.

– Они здесь, – Художник показал на свою голову, увенчанную беретом. – Собственно, я уже отошел от рисования картин. Я рисую лишь предметы – как живые, так и неживые. И уверяю вас, в этом и состоит искусство, конечную цель которого я постиг.

Он взмахнул кистью и нарисовал прямо в воздухе ящерицу. Она свалилась на пол, прытко перебирая лапками, пробежала сквозь стену и исчезла.

– Вот это да! – Демид изобразил восхищение. – Она что, и вправду живая?

– Да, насколько можно назвать живым сущее в этом иллюзорном мире. Но у нас здесь свои законы, отличные от положений внешней среды, так что можете считать ее не менее живой, чем меня самого.

– Великолепно, сеньор! Я очень рад, что познакомился с таким великим человеком. Поскольку вы приложили руку к созданию всех его обитателей, то вас, пожалуй, можно считать Отцом всего местного народа. Отцом и... Патриархом.

– Очень интересная мысль, молодой человек, – напыщенно изрек старик. – Пожалуй, так. К сожалению, что для реализации этого несомненного статуса не имеется никаких возможностей. Единственный человек, с кем я имел возможность беседовать, это был сам Эй-Пи. Сейчас же я наслышан о его смерти. Жаль, очень жаль. Несмотря на его ограниченные эстетические способности, человеком он был весьма привлекательным.

– Разрешите представиться – Демид, магистр естественных наук. Я являюсь наследником Эй-Пи и сейчас собираюсь окончательно взять в свои руки управление вашим миром. Мне необходимо принять дела и получить кое-какую информацию.

– Проще говоря, вы хотите завоевать компьютер? – Художник с прищуром глянул на Демида и тот подумал, что старик знает больше, чем показывает. – Это непросто.

– Вы знаете, с кем я должен сражаться? Вы должны знать!

– Разумеется, – художник и не думал что-то скрывать. – Вы должны победить Муркулюка. Честно говоря, не знаю, как это можно сделать. Я принимал участие в его создании и, по-моему, у него просто нет слабых мест. Это настоящий убийца – настолько агрессивный, насколько вообще может быть агрессивным компьютерный монстр. Правда, выдам вам маленькую тайну – он несколько глуповат. Но не думаю, что вы успеете заметить это за те несколько секунд, пока он будет расправляться с вами.

– Ну, обрадовали, – не выдержал Демид. – А чем он хоть вооружен-то?

– У него длинный обоюдоострый меч. Метательные звездочки – острые, как бритва, он кидает их сразу по шесть штук. И круглый щит пятой степени защиты – неуязвимый для любого оружия, которое я могу создать.

– А вы можете нарисовать оружие?

– Ну разумеется, – старик обиженно выпятил губу. – Любое, какое вы пожелаете.

"Так. На мечах рубаться? Не стоит. Фехтовальщик я слабый. Попробуем огорошить его чем-то неожиданным".

– Нарисуйте мне, пожалуйста, нунчаки.

– Нончаку? Японский боевой цеп? Вам какой – двух– или трехзвенный?

– Трехзвенный. Или нет, лучше два двухзвенных. Деревянных. Но чтобы это дерево было крепче самого твердого железа.

– С удовольствием.

На создание нунчаки ушло секунд десять. Демид со свистом рассек воздух деревянными палками. Оружие и вправду было потрясающим!

– Что вы еще желаете?

– Цепь. Длинную, очень прочную, с тремя кольцами на конце.

– Такая цепь называется тинснейк. Ее применяли в средние века охотники на ведьм в Уэллсе. Считалось, что она обладает магическими свойствами.

Демид опешил. Он считал, что цепочка, доставшаяся ему от Защитника, является единственной в своем роде. Вот, оказывается, откуда она ведет свое происхождение.

– И еще щит. Хотя, как же я буду держать его – обе руки у меня будут заняты оружием?

– Ладно, Демид, – улыбнулся старик. – Как ценителю моего творчества и просто симпатичному для меня человеку, я окажу вам особую услугу. Я подарю вам необычный щит. Я придумал его недавно, и еще никто во Внутреннем Мире не владеет подобным. Его вообще не нужно держать в руке. Он висит в воздухе сам по себе, и более того, способен самостоятельно перемещаться по направлению к движущимся снарядам противника. Он вполне способен защитить вас от метательных звездочек, поскольку его разряд выше, чем у них. Но первое же прикосновение меча Муркулюка увы, разобьет его вдребезги. Так что выбирайте...

– Хорошо, я согласен, – торопливо сказал Демид. – Спасибо вам огромное. Даже не знаю, как вас отблагодарить.

– Зачтите мне это авансом на будущее, – улыбнулся Художник. – Дай Бог, чтобы вам повезло. Хотя это маловероятно. Приблизительно, пять шансов из ста.

* * *

Демид снова перебирал двери одну за другой. Подмышками у него были зажаты нунчаки, щит (никелированный кружок размером с суповую тарелку) назойливо болтался в воздухе на уровне груди. Тинснейк лежал в кармане – про запас.

На одной из дверей был изображен какой-то уродец, похожий на гоблина – в шлеме, с остроконечными ушами и висячим носом. В руке он держал длинный кривой палаш. По деревянному барельефу трудно было определить габариты этого существа, но Демид решил рискнуть. Он шагнул в комнату и на него с визгом бросился мохнатый карлик. Реакция Демида была молниеносной – взмах нунчаки, и противник с проломленным черепом отлетел в угол. Дема посмотрел на него с отвращением.

– Маленькая мерзкая дрянь! На Муркулюка она никак не тянет. Двигаем дальше.

Когда он увидел изображение на двери, то сразу понял, что это и есть Муркулюк. Горилла, самая настоящая горилла, только безволосая. Гора мышц в набедренной повязке, с маленьким черепом на бычьей шее. Огромный прямой меч и круглый щит составляли его вооружение. Демиду как-то сразу расхотелось сражаться с этим монстром. Но выбирать не приходилось...

Едва он прошел через дверь, на него обрушился град жужжащих и крутящихся в воздухе дисков. Щит, подаренный Художником, сохранил ему жизнь и дал несколько секунд на ориентировку. Железяка эта с беспримерной скоростью металась в воздухе, звездочки сталкивались с ней и со звоном отлетали в стороны. Муркулюк живьем был еще ужаснее, чем на барельефе. Никакое изображение не смогло бы передать дьявольское выражение его маленьких красных глаз. Агрессивность так и перла из этого троглодита. Демид не успел как следует рассмотреть его, потому что Муркулюк с воем бросился в атаку, вращая мечом, как пропеллером. Нунчаки вылетели в воздух и образовали перед Демидом два свистящих полукруга. Муркулюк с разбега вмазался в эту мелькающую зону и Дема четко услышал костяной стук деревяшки о его череп. Меч вылетел из руки монстра в дальний угол. Дикарь ошарашенно остановился на секунду и Демид нанес удар цепом, метя по глазам. Но реакция Муркулюка была молниеносной – он выставил руку и палка отскочила от его щита, стукнув Демида по пальцам. В следующий момент Муркулюк ответил сам – прямой без размаха удар целил Демиду в голову. Он бы, наверно, снес Дику полчерепа, но маленький летающий щит бесстрашно подставил свое круглое тельце под чугунный кулак и разлетелся на осколки, выручив хозяина в последний раз. Муркулюк яростно взвыл и затряс окровавленной рукой.

Демид кувыркнулся через голову и на ходу схватил меч, валяющийся на полу. Это было ошибкой – он просто не знал, как управиться с этим тяжеленным оружием. Неуклюже подняв меч, Демид выжидал. Его противник, обезоруженный, но не обескураженный, тоже пока не спешил.

Демид запустил ненужным мечом в стену, тот пролетел сквозь нее и исчез. Муркулюк немедленно воспользовался моментом и напал на Демида, но получил деревяшкой по лбу и снова отскочил в свой угол. Дема стоял, покручивая нунчаки и собираясь с духом.

Неожиданно он понял, что ничего сделать с этой гориллой ему не удастся. Отбиться – может быть, но победить – никоим образом. "Вон как нунчаки от его башки отскакивают. Там, наверно, и мозгов-то нет, одна кость".

В этом был и тупик, и путь к победе. Нужно было искать какой-то другой выход. Если эту образину нельзя было уничтожить оружием, нужно было попытаться победить его по-иному.

Как Ан-Тирита, Демид обладал уникальными способностями, однако почему-то до сих пор не додумался пустить их в ход. Он собрал всю свою волю, мысленно вылепил увесистый багровый шар и выстрелил им в Муркулюка – прямо промеж глаз. Шаровая молния вылетела изо лба Демида и прошла сквозь череп дикаря, как через растопленное масло. Муркулюк пошатнулся, но удержался на ногах. Из глаз Муркулюка посыпались искры, а в воздухе над его головой повисла какая-то геометрическая конструкция, представляющая собой кубический каркас из прямых линий, поставленный на ребро. Дикарь застыл, словно замороженный. Демид пристально изучал куб над его головой. Он обнаружил, что одна из "палок" в этом каркасе деформирована – на ней нависли четкообразные наросты, кое-где имелись разрывы и искривления.

"Попробуем отремонтировать эту корзинку", – решил Демид. Он мысленно дернул за испорченный "прутик" и тот с треском вылетел из конструкции, растворившись в воздухе. Далее Демид нарисовал в пространстве прямую линию и восстановил недостающий элемент.

...Муркулюк улыбнулся во весь рот. Улыбку его можно было бы назвать обворожительной, если бы не длинные желтые клыки. Он вежливо поклонился, приложив руку к сердцу. Не хватало только смокинга и галстука-бабочки. Муркулюк заговорил, и Дема едва не свалился от удивления – он думал, что этот дикарь может издавать только обезьяний боевой клич.

– Рад приветствовать тебя, новый Хозяин! Надеюсь, ты простишь, что я причинил тебе некоторые неприятности? Всегда к твоим услугам. Муркулюк, страж Внутреннего Мира.

Он деликатно шаркнул лапой по полу. Демид не выдержал и засмеялся. Господи, как все просто-то! Это было хорошим уроком – в мире, куда он попал, не грубая сила, а умственные способности правили бал. Демид поклялся себе не забывать об этом.

– И что же дальше? – Демид ожидал, что по законам компьютерных игр будет пышная коронация, или ему достанется в подарок какая-нибудь принцесса, или, на худой конец, появится надпись "GAME OVER" и заиграет электронная музыка. Но ничего такого не произошло. Страж молча показал на дверь, они покинули директорию и вновь заскользили по бесконечному головному меню.

– Вот. Эта дверь, – сказал Муркулюк. – Дальше я идти не могу. Там живет Мудрец. А Эй-Пи устроил так, что мы ни один обитатель комнат не может встретиться с другим. По-моему, это несправедливо. Я бы с удовольствием встретился с кем-нибудь еще.

– И оторвал ему голову, а потом поплясал на его косточках, – философски заметил Демид. Страж осклабился и заржал.

Демид шагнул в дверь и оказался в стандартном кубе – только стены здесь были настолько черны, что казалось, что он повис в космосе как космонавт. В комнате не было очевидного источника света, тем не менее обитатель комнаты был мягко освещен. Это был человек средних лет, в просторной белой рубахе и аккуратно выглаженных черных атласных брюках с высоким поясом. Лицо его, слегка небритое, слегка усталое, было отмечено печатью ума, да нет, пожалуй, даже житейской мудрости. Это был первый из местных обитателей, который был похож просто на человека, а не на оживленного мультипликационного героя. Он стоял, прислонившись плечом к невидимой стене и спокойно взирал на Демида.

Он видел Демида.

– Добрый день, новый Хозяин. – Голос его был немного грустным. – Ты принес нерадостную весть. Итак, Эй-Пи умер. Очень жаль. Жаль и его и себя. Конечно, я знаю, что люди, увы, смертны, даже если они – Ан-Тирита. И все же – каким окажется новый хозяин? Не разрушит ли он устоявшийся порядок в нашем внутреннем мирке и не начнет ли ремонт всего дома, сопровождающийся гибелью его жильцов? Процесс разрушения всегда предшествует созиданию, а если ты перестал существовать – не все ли для тебя равно, какое прекрасное будущее будет построено на твоей могиле...

– Браво, браво! – Демид хлопнул в ладоши. – Довольно откровенное вступление. Но только знаешь, Мудрец, довольно с меня отвлеченных философствований. Я уже полдня скитаюсь по этой электронной коробке, но все еще не получил того, что мне нужно. Ты можешь обойтись без словоблудия? Давай, выкладывай кратко и ясно – кто ты такой, для чего создан, что можешь мне дать? Имею ли я сейчас доступ к любой информации, которая хранится в памяти?

– Мудрец. Меня зовут Мудрец.

– Это я уже знаю.

– Довольно помпезное имя – даже для такого персонажа, как я – не правда ли? – Человек улыбнулся. – Эй-Пи не затруднялся в выборе имен. Я заселяю директорию, созданную для непосредственного использования Хозяином всех видов информации. Ты стал новым Хозяином и теперь можешь получить доступ к любым знаниям, содержащимся в компьютере. Так что, уважаемый Ди-Пи, можешь без излишних сантиментов узнавать все, что тебе нужно.

– Значит, ты склонен считать, что в наибольшей степени олицетворяешь собой этот компьютер? Как я заметил, почти все местные обитатели претендуют на лидерство и жалуются на то, что им не удается встретиться друг с другом.

– Глупцы! Их просто не существует. В данный момент существую только я. И если ты выйдешь из моей директории, я точно так же буду свернут, архивирован и задвинут в темный ящик. Не думаешь же ты, что все эти рисованные человечки реально живут, дышат, едят, или, к примеру, справляют естественные надобности? Каждый создан лишь в силу необходимости, и как бы ни тщился возвысить собственную значимость, останется лишь определенной функциональной директорией. Я, пожалуй, отличаюсь от всех главным образом тем, что осознаю это. Хотя, конечно, я имею и качественные отличия. Мой объем памяти отличается от них в тысячи, а то и миллионы раз. При этом он приближается по своим параметрам к человеческому, и, обладая возможностями к самосовершенствованию, я постепенно отклоняюсь от мышления стандартной электронной схемы и развиваю в себе личностные черты. А идея встречи обитателей Внутреннего Мира? Это нонсенс! В сущности, все они являются в определенной степени моими перевоплощениями, только сильно ограниченными и схематизированными. Если бы они существовали одновременно, это напоминало бы шизофрению в сотой степени – не две и не три, а несколько сотен личностей в одном сознании. Так что, уважаемый Ди-Пи, если ты будешь перестраивать систему Внутреннего Мира, то учти, что имеешь дело не с простым компьютером.

– Слушай, Мудрец. – Дема догадался, что "Ди-Пи" – его новое имя в компьютерном мире. – Пока мне не до перестройки. Мне бы себя привести в порядок.

– Догадываюсь. Тебе надо уменьшить явления гиперсенситивности.

– Да не уменьшить. Мне бы вообще избавиться от этой дряни! Как снова стать обычным человеком, у вас там не записано?

– Ну, это у тебя вряд ли выйдет. Влип ты крепко. А вот научиться управлять своими способностями... Думаю, зеркало номер три тебе хорошо поможет...

Мудрец неожиданно замолчал, к чему-то прислушиваясь.

– По-моему, в комнате, там, в Наружном Мире, кто-то появился.

– Откуда ты знаешь? Ты же не можешь ни слышать, ни видеть.

– Это так. Зато, когда я включен, я улавливаю мысли людей в помещении. Ты и сам это знаешь.

– Может быть, это кто-нибудь из местных жителей?

– Нет, никто из посторонних людей не сможет попасть в дом, даже если дверь будет открыта настежь. Кроме того, эти думают на каком-то странном, незнакомом языке, если это вообще можно назвать языком. Сдается мне, что эти существа нематериальны!

– Слушай, мне нужно срочно выйти из компьютера, – Демид забеспокоился. – Кто знает, что там может случиться с моим телом? Ты можешь выкинуть меня отсюда?

– Я пробую, – нервно сказал Мудрец, – но у меня ничего не получается. Я блокирован...

Он замолчал и быстро растаял в воздухе. Чернота вокруг Демида раскрасилась в пестрые геометрические полосы. Внутренний Мир стремительно свертывался, мелькая хаотическим нагромождением фигур, знаков, точек. Твердый субстрат ушел из-под ног и Демид полетел в черную бездну.

ГЛАВА 7.

Лека проснулась поздно. Окно было открыто – на улице, несмотря на сентябрь, было тепло. Береза за окном шелестела желтеющими листьями, тонкие паутинки плыли по воздуху. Бабье лето... Хорошо! Лека потянулась в постели и зажмурила от удовольствия глаза.

Давно она не ощущала такой легкости в теле. Когда-то она просыпалась в хорошем настроении каждый день – в давние-стародавние времена, когда она училась в английской школе, плавала в бассейне, дружила с мальчиками, и не знала ничего ни о кайфе, ни о ломке. Жизнь и без того была кайфом. Господи, как же давно это было! И как недавно – всего три года назад. Может быть, есть все-таки Бог на небе, если такой замечательный человек, как Дик, пытается вытащить ее из всей этой грязи? Она почувствовала, как засосало под ложечкой – ей страшно захотелось есть и это тоже было неожиданно и приятно.

– Дик! – позвала она. – Дик, ты где? Я есть хочу!

Никто не отозвался. Лека откинула одеяло и вскочила. На ней не было никакой одежды – совсем ничего. Зато она была чистенькая и от нее вкусно пахло жасминовым мылом. Она позаимствовала у Дика рубашку – по длине она доходила до середины бедер, а рукава пришлось закатать. Покрутилась перед зеркалом и отправилась на кухню.

– Сейчас я наведу тут у него порядок, – мурлыкала она. – Разберемся в его свинарнике...

Лека открыла дверь на кухню и встала, как вкопанная. Убирать было нечего.

Для Леки уже стало привычно, что кухня – это нечто среднее между выгребной ямой и пепельницей. Высохшие лужи прошлогоднего кефира, слой пепла на ободранном линолеуме цвета мумифицированного мяса, шприцы-ветераны в раковине вперемешку с дохлыми от обжорства тараканами. Здесь такого не было и в помине. Все сияло чистотой. Собственно, это была не просто чистая кухня. Это была очень красивая кухня. Лека с восхищением провела пальцем по матовому белому пластику на стене.

– Ого, клево! Прямо запад!

Леке приходилось бывать в квартирах и пошикарнее этой. Подумаешь, шведский гарнитур! Но теперь ей вдруг мучительно захотелось жить в такой чистоте и красоте, не ступать по утрам, брезгливо поджимая пальцы босых ног, на закиданный окурками пол, не распихивать ногами кастрюли, не отыскивать в груде жирных тарелок относительно чистую. "Если бы у меня была такая кухня, я бы тоже стала чистюлей", – сказала она себе. Это прозвучало как заклинание. Обычное утреннее заклинание, которое произносит человек, внезапно почувствовавший необходимость в перемене. Перемене места, перемене жизни, перемене пристрастий. Человек осторожно высунул голову из-за портьеры, бросил шпионский завистливый взгляд на чужую жизнь и обнаружил, что счастье, оказывается возможно. "Здорово, – бормочет он. – И я так хочу! И я так буду!" И что самое смешное – он действительно верит в то, что у него получится. Это утреннее солнышко виновато. Оно ослепляет человека, раскрашивает помойки в семь основных цветов радуги и невиданное количество дополнительных оттенков. Оно заставляет забыть о том, что кроме утра существует также день когда мучительно хочется спать вечер когда мучительно хочется оглушить себя чем-нибудь тяжелым и ночь когда враги становятся друзьями во всеобщем всемирном братстве коньячноводочноденатуратнодихлофосно-косячном чтобы снова стать врагами наутро.

Утолив голод, Лека почувствовала необыкновенный прилив энергии. Ей просто необходимо было выйти на улицу, чтобы все увидели, какая она счастливая и симпатичная. Ей захотелось поболтать с кем-нибудь из подружек и выложить все, что с ней случилось вчера вечером. Лека уселась у телефона и набрала номер.

– Алло! Маришка, это ты? Да. Нет! Врут они все. У меня все клево! Я тут с таким мужиком познакомилась, обсад полный!

Она собиралась похвастаться своим новым знакомым, рассказать все (ну, почти все) о встрече в баре, о его квартире-лаборатории, о чудесном камешке, но у нее ничего не вышло. Она только немо открывала рот. Слова не шли языка – какой-то внутренний тормоз встал костью поперек горла. Помычав с минуту, она поняла, что разговор не получится.

– Ну ладно, Маришка. Меня тут зовут, прости, бежать надо. Я тебе потом все расскажу, когда встретимся.

Она раздраженно бросила трубку. Вот это фокусы! Вчера он ее заставил замолчать, сегодня опять она с человеком поговорить не может. Может, он ее какой болезнью заразил, этот Дик? Нет, в такие игры она не играет. Надо смываться.

Она подошла к двери и решительно взялась за замок. Он был хлипковат с виду – из тех, что можно ногтем открыть. Но ей не поддавался. Вот черт! После пяти минут возни с замком Лека раздраженно пнула дверь ногой. И едва не свалилась. Нога заскользила вдоль двери, словно та была смазана маслом. Лека полетела лицом прямо на дверь, и лишь в последний момент успела выставить руки. Лека, не веря глазам, глядела на свои ладони. Между ними и дверью оставался просвет в полсантиметра. Ладони висели в воздухе и Лека не чувствовала, чтобы они на что-то опирались. Он с испугом отдернула руки и вытерла их о рубашку. Подходить к двери ей расхотелось.

Попробовать вылезти через окно? Высоко и страшно. Лека высунула руку в окно, но пальцы ее снова уперлись в невидимую преграду. Девушка завизжала и отскочила. Ну ладно, дверь – это еще можно понять – какое-то хитроумное устройство от взломщиков. Но тут-то обычное окно! Открытое, и ветер в него дует, и звуки с улицы слышны. Лека схватила стул и запустила им в окно. Стул на секунду повис в воздухе, а затем отскочил обратно в комнату, так, что Лека едва успела увернуться от него. Со стулом, правда, ничего не случилось – весело подпрыгнул на полу и подмигнул Леке. Симпатичный такой стульчик, между прочим. Из легкой, полупрозрачной пластмассы, как и вся мебель в комнате.

Лека поставила стул на ножки и оседлала его верхом.

Так, значит, она – пленница. Что будет с ней дальше? Откормят и съедят? Или используют для каких-нибудь дьявольских опытов, превратят в вампира? Да нет, вряд ли. Что-то говорило ей, что Дик был слишком хорошим человеком, чтобы так по-свински поступить с ней. Или он только притворялся хорошим?

– Сейчас посмотрим, что тут в твоих бумажках, – пробормотала Лека, направляясь к столу. – Читать я еще не разучилась.

Книги на полке над столом ее не заинтересовали. Все больше научные – электроника, программирование, психология, лингвистика какая-то. До черта было книг, и все неинтересные. А в стол она залезть так и не смогла. Ящики были сделаны все из того же полупрозрачного материала и она могла увидеть, что там лежит много всяких интересных вещичек. Наверное, это было очень удобно для Дика – он мог вспомнить, что в каком ящике находится, не открывая его. Но для Леки пользы в том было мало – ни ручек, ни замков на ящиках не наблюдалось, и открыть их не было ну решительно никакой возможности. Она проковырялась битых полчаса с нулевым результатом. И разочарованно плюхнулась на стул.

"Господи, скука-то какая! Полон дом всяких стремных вещичек и ни до чего добраться нельзя!".

Взгляд ее упал на компьютер. Ага, это уже что-то знакомое. Тот, первый ее приятель, который пристрастил ее к наркотикам, был программистом (пока не скопытился). У него тоже был компьютер, правда, не такой навороченный. Лека все дни напропалую играла на нем – когда была в состоянии. Особенно нравилась ей игра "GODS" – "БОГИ", в которой человечек шел себе и карабкался по бесконечным лабиринтам мистического Города, по коридорам огромного Храма, попадал в хитроумные ловушки и сотнями уничтожал всяких монстров и чудовищ. Лека до сих пор гордилась, что ей удалось пройти всю игру до конца, разгадать все загадки и остаться живой. Правда, тогда она хорошо знала английский, да и память у нее была хоть куда.

Она подвинула стул к компьютеру и нажала кнопку включения в сеть. На экране неожиданно вспыхнула надпись:

"ВАМ ДАЕТСЯ ПЯТЬ СЕКУНД НА УСТАНОВКУ ПРАВ ДОСТУПА. ПОЖАЛУЙСТА, НЕМЕДЛЕННО ВВЕДИТЕ КОД".

Лека попыталась потыкать пальцами в кнопки – все было не то. Экран даже не реагировал – знай себе отсчитывал время. А через пять секунд погас.

"Обидно, – подумала Лека. – Никто меня здесь не признает. Все вещи в этом доме считают меня чужаком. Или чужачкой?".

"ТЫ КТО?"– неожиданно возникла надпись на дисплее. Лека вытаращила глаза.

"Я – Лека", – автоматически подумала она.

"ЯЛЕКА", – появилось слово на компьютере.

– Не Ялека, а просто Лека, – сказала девушка. – Русского языка, что ли, не знаешь?

"Лека – это твое имя?"– написал компьютер.

– Да. Как это ты догадался?

"Я очень умный.– Скромно сообщил компьютер. – Мои ментальные способности близки к безграничным. Но мне бывает скучно".

– И мне тоже, – вздохнула Лека.

"Ты – существо женского пола?".

– Конечно. Я – девушка. – Лека посмотрела на свои длинные ноги и почему-то прикрыла их рубашкой.

"Красивая?".

– Очень.

"Это хорошо. Мне чужда человеческая дифференцировка полов, но свойственно стремление к красоте. Рад приветствовать тебя, Лека. Ты – первый человек, кроме Хозяина, появившийся в этом помещении с тех пор, как меня поставили сюда".

– Слушай, с каких это пор компьютеры стали разговаривать с людьми?

"Я – не обычная вычислительная машина. Но, к сожалению, более подробной информации я тебе предоставить не могу. У тебя нет доступа".

– Ну ладно. А что-нибудь про своего Хозяина ты знаешь? Что он за человек такой странный?

"Эта информация также не подлежит разглашению".

– Какой ты скрытный! – обиделась Лека. – О чем же мы тогда вообще разговаривать можем?

"О тебе. Я хочу получить сведения о тебе – как можно больше".

– И что же ты будешь делать с этими сведениями?

"Я их каталогизирую и подвергну анализу. Информация – самое ценное, что есть в этом мире".

– Шиш тебе, а не информация! Не хочешь со мной разговаривать – не надо. Я тебе тоже ничего не скажу.

"Можешь ничего не говорить. Откровенно говоря, я воспринимаю твои мысли, а не слова. Я уже узнал о тебе много вещей, которые ты предпочла бы не разглашать. Например то, что ты страдаешь полинаркоманией и Ди-Пи провел сеанс гипнотического снятия абстиненции, который вызвал у тебя оргазм...".

– Ах ты шпион! – вспыхнула Ленка. – А ну-ка заткнись! Не хата, а дурдом какой-то. Дверь не открывается, компьютер мысли подслушивает...

– Что, не нравится? – раздался у нее за спиной насмешливый голос. Компьютер мгновенно выключился, притворившись невинной овечкой. Лека обернулась и покраснела. В дверях стоял Дик и улыбался.

– Дик! Ой, откуда ты взялся? Я тут...

– Исследуешь окрестности? Вижу, вижу.

– Я ничего не трогала. Честное слово.

– По-моему, скорее наоборот. В доме не осталось вещи, к которой бы ты не прикоснулась.

– Откуда ты знаешь? – Лека изобразила обиду.

– Вот, смотри. – Дик дотронулся до ее руки и она увидела отпечатки своих пальцев, оставшиеся везде – на аппаратуре, на ящиках стола, на компьютере. Они светились желто-зеленым светом.

– Ну ты детектив! – возмутилась Лека. – Ты что, руки мне краской намазал?

– Экстрацептивная люминисценция, – доступно объяснил Дик. Он убрал руку и все отпечатки исчезли, словно погасли огоньки. – Ты, похоже, с компьютером беседовала?

– Ага. Он что, ко всем так пристает?

– Нет, это что-то новенькое, чтобы он начинал беседу с незнакомым человеком по собственной инициативе. Очень глупо и неосторожно с его стороны.

– А вообще-то он забавный. Как человек прямо. Это ты в него такую программу заложил?

– Да нет. Эта машинка имеет собственную индивидуальность. Очень тщеславный, любопытный тип, но порою проявляет странное чувство юмора. В нем просто бездна компьютерной иронии.

– Интересно. А почему он мысли читает?

– Так уж он создан. Собственно говоря, это не просто ящик с электронной начинкой. Это сложная система. Вместе с этим креслом, шлемом, всей этой аппаратурой. Может быть, когда-нибудь ты пройдешь через нее и узнаешь, что в мире есть иные удовольствия, кроме траханья и наркотиков.

– Ну уж ладно, как будто я прямо дура такая...

– Ладно, Лека, не обижайся. Я другое хотел сказать. Ты должна многому научиться. Твой мозг – самый совершенный аппарат, созданный природой. Никакой компьютер с ним не сравнится, как бы ни пыжился. Обычный человек использует возможности своего мозга процентов на десять. Я – ну, скажем, на тридцать, и разница уже огромная. А ты, по моему, и на полпроцента не потянешь. Не обижайся только.

– А зачем же я тебе нужна, идиотка такая?

– А затем. Я особенно и не выбирал. Мне просто показали. Привели, ткнули пальцем: "Вот эта". Я проверил – и в самом деле ты подходишь. Помнишь линии на коже? Они важнее всего прочего. Будь ты хоть нобелевской лауреаткой, с мозгами весом в полпуда, а нет этих линий – и ни на черта ты мне не нужна.

– Ничего не понимаю. Кто тебе меня показал? При чем тут эти линии? Что вообще тебе от меня нужно? Ты мне вообще-то нравишься, Дик. Хотя бородень этот дурацкий тебя портит. Я хочу понять тебя, правда. Только не рассказывай мне такими половинными фразами – из них ничего не поймешь. Мне все с самого начала.

– Ну что же, слушай. Ты ведь в школе была отличницей?

– Да.

– А уроки каждый день учила? Только честно.

– Ну... не каждый.

– А как же?

– Учила только тогда, когда знала, что меня завтра спросят.

– Ага. Для тебя это как-то само собой разумеется – ты знала это заранее. Кто же тебе сообщал? Завуч? Или ангел во сне?

– Никто. Просто знала, и все.

– Тебя такое знание не удивляло?

– Нет. Это у меня было всегда.

– А кому-нибудь еще об этом рассказывала?

– Нет. Зачем?

– Боялась, что ненормальной сочтут?

– Ага. Дик, а откуда ты все это знаешь?

– Во-первых, не Дик, а Демид. Дик – это кличка. Я, конечно, к ней тоже привык, но если ты будешь звать меня просто Демой, это будет мне приятнее.

– Хорошо... Демид. Это ж надо, какое имя! Я думала, сейчас таких больше не бывает.

– Бывает. А знаю я все про тебя потому, что я и сам был таким. Билет какой на экзамене попадется, знала?

– Ага!

– И я тоже! – Демид засмеялся и хлопнул ее по плечу. – Здорово, правда? Все думают, что ты зубрила, а ты просто провалял дурака всю сессию, и выучил, положим, один-единственный билет номер пятнадцать. Идешь к столу, а ноги трясутся – а вдруг все это наваждение? Пролетишь сейчас, как фанера над Парижем! Хватаешь билет – и точно – номер пятнадцать! Хоть правой рукой бери, хоть левой. И все профессора в осадке – какой умный студент! Изучил вопрос до самого донышка!

– Ага, так и есть. Дем, подожди, вот у меня еще был случай...

Зрелище было занятным. Демид и Лека хихикали, как малые дети, и рассказывали, перебивая друг друга, занятные истории из своей жизни. Они выглядели как два старых приятеля, сиживавшие в детсадовские времена на соседних горшках, и встретившиеся после долгой разлуки. Воспоминания детства носились в воздухе, роились и сталкивались, издавая веселое ржание. Для полноты ощущения не хватало только бутылки коньяка "Арагви" и альбома с семейными фотографиями.

– Слушай, Ленка, а в мысли чужие подглядывала?

– Нет, не было такого. Я так не умею.

– А вспомни-ка. Ведь ты всегда знала, что человек о тебе думает?

– Ну, я считала, что просто читаю это по лицам. Всегда ведь видно, нравишься ты человеку или нет.

– Нет, я не про это. Не обязательно ведь слышать в голове чей-то голос. Просто вдруг понимаешь, что тип, который стоит сзади тебя, думает: "А ничего ножки у этой телки. А задница могла бы быть и поширше". И неожиданно обнаруживаешь, что знаешь, что зовут его Петя, что он с женою развелся, что он неряха и любит бутерброды с томатным соусом. Бывало такое?

– Ну да, что-то такое было, – припомнила Лека. – Только давно уже ничего такого нет. Как я начала "вмазываться", все исчезло. Я сперва еще пыталась угадывать, что со мной завтра случится, но пару раз обманулась и перестала. А ведь три года назад я совсем не такая была, как сейчас. Жалко, что ты мне тогда не встретился.

– Зато тебе встретился кое-кто другой. Я думаю, что ты никогда не видела этого человека, вряд ли он показал тебе свое лицо. Но он-то хорошо знал, что ты из себя представляешь. И посчитал, что твои способности нужно нейтрализовать. В народе такое дело называется порчей. После этого ты и села на иглу.

– А ты-то откуда знаешь про порчу?

– Вижу. Вот здесь. – Демид ткнул пальцем куда-то выше головы Леки. – Все словно черной смолой замазано.

– Почему это ты решил, что это кто-то чужой постарался? Кому нужно было меня портить?

– Все в мире тесно взаимосвязано, детка, – сказал Демид. – Все переплетено тысячами невидимых струн и нитей. Ни одно действие человека не проходит незаметно, как бы он не старался его скрыть и случайности происходят только... ну разве что, случайно. – Он улыбнулся. – Собственно говоря, ты знаешь, как называются все твои отклонения, о которых мы сейчас говорили?

– Как?

– Паранормальные способности. Телепатия, ясновидение и так далее.

– Ничего себе! Так это я что, экстрасенша, что ли?

– Тоже мерзкое слово, – поморщился Демид. – Не перевариваю его. Между прочим, ничего выдающегося в этом нет. На Земле людей с паранормальными отклонениями – хоть пруд пруди. Одни просто не знают об этом, другие становятся провидцами или шизофрениками, третьи пытаются извлечь из этого какую-то выгоду. Я же говорил тебе, что возможности человеческого мозга используются лишь на несколько процентов. И слава Богу! Представь себе, что все люди читали бы мысли друг друга, знали все, что с ними произойдет, на год вперед, ломали бы двери взглядом и носились по времени взад-вперед, как на мотоцикле. Не жизнь была бы, а сплошной бардак!

– Да, ужас какой-то, – вздохнула Лека. – Значит, хорошо, что я потеряла все эти шизовые способности?

– А вот уж нет, милая! Мы твои мозги отмоем, от болячек вылечим и будут все твои способности, как новенькие!

– Это еще зачем?

– Потому что мне так нужно. Мне ведь дела нет до всех этих экстрасенсов. Может быть, он столбы взглядом в дугу закручивает – все равно в помощники не годится. А вот ты мне нужна, хотя над тобой нужно еще полгода работать, чтобы привести в порядок.

– Опять ты туману напускаешь! Кто ты такой, Дик, или, как там тебя, Демид? Мутант, что ли? Или Чернокнижник? Я про такого в кино видела. Он по воздуху летал и хотел стать самым главным.

– Я – агент. – Лицо Демида было серьезным. – Агент очень секретной организации. Настолько секретной, что и сам про нее ни черта не знаю.

– Это как же?

– Представь, что однажды к тебе приходит человек. Хороший такой. Тебя обложили со всех сторон, ты уже не знаешь, куда податься – того гляди, башку оторвут. А он тебя вытаскивает из всего этого. Потом такие дела начинаются... Ну ладно, это уже слишком конкретно. В общем, он говорит тебе, что он – агент всемирной организации, которая борется со Злом. Искореняет его на корню. А потом вдруг сообщает, что ты будешь его помощником, а впоследствии... ну, тоже станешь агентом. Ты начинаешь брыкаться. Ты не хочешь становиться никаким агентом, у тебя и без того неприятностей хватает. К тому же непонятно – что это за Зло такое? Оказывается, оно – совсем не то, что ты себе всегда представлял. И Добро не то. И вообще, мозги всмятку.

А потом этот человек погибает. У тебя на глазах. Хороший мужик, хотя Бог его знает... А ты обнаруживаешь, что стал этаким Суперменом. Можешь все, что только захочешь, силища так и прет дуром, все люди перед тобой, как вши ползают. Мозгов – целый самовар. Денег – куры не клюют. Живи себе и радуйся!

– Это ты про себя? – печально спросила Лека.

– Ну, в общем-то, да. На самом деле все гораздо сложнее. Только рассказывать лень. Да и не ясно мне ничего самому в этой истории.

– И с кем же ты борешься?

– Да ни с кем! Говорю же тебе – живу в свое удовольствие. Занимаюсь научными изысканиями. Создаю мощный технический базис – сам не знаю для чего. Я – как агент без связного. Ни в чем себе не отказываю, проедаю денежки, которые мне задарма достались. И думаю: а может, забыли про меня совсем? Хорошо бы!

– Ну ладно. А я-то здесь причем?

– Пойми, Лека, – зашептал Демид. – Все не так-то просто. Я пытаюсь понять, что все это значит. Я пытаюсь собрать и обработать всю информацию о Системе, в которую я попал. Но ее нет, этой информации. Нету, и все тут. И одна из подсказок, которая может меня вывести на какой-то след, это ты.

– Все это фигня. – Леке стало страшно. – При чем тут я? Я ни с какой системой не связана. Честное слово, Дик.

– Вот здесь, в этой коробке, которая мне досталась от того самого человека, кое – что удалось раскопать. – Демид постучал пальцем по компьютеру. – Информация о тебе. Я ее раскодировал. Там ты названа Союзницей. И чем дольше я с тобой общаюсь, тем больше убеждаюсь, что не ошибся.

Лека перепугалась не на шутку. Дик как-то изменился внешне. Лицо его стало жестким, скулы обострились. Губы сжались в тонкую линию. Глаза, и без того ненормальные, сверкали с такой силой, что Лека не могла смотреть в них без боли. Твердая спинка стула, в которую вцепился Демид, сплющилась под его пальцами, как пластилиновая, и она начала догадываться, почему в комнате не было деревянной и даже металлической мебели.

– Демид, ты сейчас стул сломаешь, – сказала она сиплым голосом.

– Извини. – Демид с трудом разжал пальцы. Лицо его смягчилось. – Извини. И не бойся меня. Я ведь ничего не требую от тебя. Ты просто моя гостья. Я хочу, чтобы ты пожила у меня, хочу пообщаться с тобой, хочу подлечить тебя. Хочу просто понравиться тебе. Если хочешь, можешь вернуться туда, – он показал за окно, где по шоссе с ревом пролетали автомобили. – Я не хочу сказать, что ты там пропадешь. Может быть, есть шанс, что в психбольнице тебя подлечат, пройдешь ломки, снимут абстиненцию, станешь относительно здоровым человеком. Окончишь свой институт, выйдешь замуж за какого-нибудь иностранца. Уедешь с ним за границу, нарожаешь ему кучу детей. Только знаешь... Если ты уйдешь отсюда, ты забудешь навсегда и меня, и все что я тебе рассказал. Сразу, как только выйдешь. И никогда уже меня не увидишь. Решай сама.

Демид лукавил. Он прекрасно знал, что бедную девчонку затянуло в Систему, так же, как и его когда-то, против собственной воли, и обратный выход вряд ли возможен. Теперь он сам выступал в роли искусителя и его задачей было не позволить жертве уйти. Конечно, можно было рассматривать это и с более высоких нравственных позиций – он, волонтер Добра, вербует в свою сеть нового солдата. Новобранцу предстоит выдержать суровые испытания, и, под руководством старшего товарища и наставника, стать закаленным бойцом за правое дело. Но только не был Демид уверен, что дело его – правое. Он предпочел бы предоставить каждому человеку право самому решать свою судьбу.

"Будь что будет. Не захочет остаться – не буду ее удерживать. Может быть, она сможет вылезти из этой заварушки. Хотя это и маловероятно".

Лека тоже размышляла. Она прекрасно знала, что сама не сможет вырваться из-под власти наркотиков. И первый человек, который ей встретится на этом пути, будет Свин. Ей уже неудержимо хотелось "вмазаться", тянуло к родной хазе, где варили кокнар, где все было так просто – без всяких магических наворотов с непробиваемыми окнами и разговаривающим компьютерами. Но в глубине ее души уже проснулся непоседливый червячок. Он копошился там и требовал остаться. Она не хотела терять друга – она так соскучилась по общению с хорошими, неиспорченными людьми. Она боялась снова погрузиться в бездумное наркотическое состояние и растерять то немногое, что начало в ней возрождаться. И ей было безумно интересно узнать, что же означают все эти магические игрушки, что представляет из себя таинственная организация и сам Демид.

– Ладно, остаюсь, – сказала она со вздохом.

ГЛАВА 8.

Сознание медленно возвращалось к Демиду. Он сидел в кресле, рядом валялся шлем, расколотый пополам. Голова болела так, словно вместе со шлемом раскололи и череп.

"Бедная моя башка... – думать тоже было больно – наверное, мысли задевали при своем передвижении какие-нибудь ушибленные извилины, – Бьют, бьют, бьют по бедной моей башке, сколько же можно?! Где это я? – Дема, кряхтя, приподнялся. – Похоже на лабораторию Алексея. Ага, вот и компьютер его дурацкий, под названием "Внутренний Мир". Дурацкий и кичевый внутренний мир. Я победил там Муркулюка. Я разговаривал с Мудрецом. И ни черта от него не добился. Кто-то испортил мне все музыку. А еще говорят, что я везучий...".

Он медленно, сантиметр за сантиметром, пододвинулся к компьютеру и нажал на кнопку перезагрузки. По экрану побежали цифры и появились обычные панели Нортона. Дема пробежался пальцами по клавишам. Компьютер откликнулся на них так, словно всегда был обычной серийной моделью, без всяких интеллектуальных и телепатических вывертов. Демид без особой надежды проверил содержимое памяти. Пусто. Вся информация была стерта.

– Вот так-то, Демид Петрович, – сказал Дема вслух. – Возможны два варианта. Вариант первый: тебе все приснилось. Вариант второй: тебе щелкнули по носу, как щенку. Не суй, мол, ручки куда не следовает! Мать их всех! Если, конечно, у них есть мать...

Он выключил компьютер и лег на пол, прижавшись лбом к холодным доскам. Ужасно хотелось спать, но мешала боль в голове.

"Что же он сказал, это Мудрец? Трепач чертов! Наболтал вагон слов, и никакого толку. Ведь что-то такое было? Ага... "Думаю, зеркало номер три тебе хорошо поможет". Вот что он сказал!

– Так, где у нас зеркало номер три? – пробормотал Демид, поднимаясь с пола. – Зеркало номер семь с половиной. Зеркало номер жить-то как хочется. Зеркало номер чертбывсехпобрал...

Зеркала оказались в первом же ящике, который выдвинул Демид. Вернее, то, что можно было бы назвать зеркалами. Там лежала стопка полированных серебряных пластинок – настолько чистых, что глаз с трудом переносил сияющую белизну. Демид отразился в верхней из них – выглядел он не лучшим образом.

Он провел пальцем по поверхности зеркала – никаких отпечатков на нем не осталось. Он уже видел такое – из подобного материала был сделан пропавший Крест Доминика. Пластинка была легкой, почти невесомой, но не гнулась в руках. Ничего интересного в ней не отражалось – физиономия измученная, темные круги под глазами, свежая ссадина на лбу.

Демид взял третью по счету пластинку и внимательно всмотрелся в нее. Все то же. Он отодвинул зеркальце подальше и обомлел. Над головой у него висела сложная многогранная конструкция. Что-то подобное он видел совсем недавно – над кокосовой башкой Муркулюка. Только у того "каркас" был незатейливый – простой кубик из прямых линий. Над головою же Демида болталась изумительно сложная хреновина – переплетение соединяющихся между собою ломаных, прямых, зигзагообразных отрезков, с вкраплениями каких-то желтых звездочек и кружочков. Вся конструкция была прозрачной и, поворачивая голову, он мог рассмотреть каждый ее элемент.

"Красиво, – подумал Демид. – Вот тебе искомый объект, архитектор. Начинай ремонт свернутой крыши. Как вот, только? Дернешь не за тот прутик, и останешься калекой на всю жизнь. Ладно, если ногу будешь приволакивать, а может быть и хуже. Например, вырастет синий змеиный язык до пояса и клыки, как у саблезубого тигра".

Он подошел ближе к окну, чтобы получше рассмотреть изображение, и отдернул штору. Яркий свет солнца ослепил его, но, прежде чем зажмуриться, он успел заметить, как по одной из толстых багровых линий конструкции пробежали золотистые искорки.

"Ага, это уже что-то". Демид начал потихоньку отдергивать и задергивать штору – линия каждый раз раздраженно реагировала на изменение освещенности. Демид вспомнил, как он "ремонтировал" кубик Муркулюка и попробовал заставить линию уменьшить свою толщину. Свет сразу померк в глазах Демида, словно в комнате приглушили освещение. Через некоторое время сетчатка адаптировалась к новому состоянию и Демид обнаружил, что видит так же, как в старые добрые времена – до того, как он приобрел способности Защитника. Солнечный свет уже не резал глаза, но после стольких дней необычайно обостренного зрения Деме показалось, что он полуослеп. Он регулировал линию снова и снова, в конце концов оставив себе приблизительно три единицы против обычной для человека одной. Этого было вполне достаточно, чтобы читать газету на расстоянии двадцати метров, но после перенесенного мучительного сверхзрения Демид просто наслаждался кажущейся близорукостью.

Потом он опытным путем выяснил расположение линий, соответствующих остальным органам чувств, и привел их в порядок. Все элементы каркаса, отвечающие за состояние органов чувств, были равномерно утолщены, и Дема уменьшил их толщину в два раза. Теперь он оставался втрое более восприимчивым, чем обычный человек, но после двухнедельных мук он переносил это совершенно безболезненно.

Больше времени ушло на регулирование силы. В качестве теста он выбрал щелчок по доске. Вначале деревяшка разлеталась под его пальцами вдребезги, но после получаса пыхтения и ежеминутного заглядывания в зеркало Дема кое-как справился и с этим (ценою распухшего и посиневшего ногтя). Демид положил зеркало в карман и хлопнул по нему.

– Все. Пока все.

Демид понимал, что это – только первый этап, маленький шажок в познании своей новой сущности. Но он был ужасно рад хотя бы на минуту почувствовать себя победителем.

* * *

– Привет компьютерным гениям! – Демид вошел в уютную комнату, декорированную табачным дымом. На стеллажах ютились компьютеры – преимущественно в разобранном виде. Внутренние органы вычислительных машин были выставлены на полках, как в анатомическом музее. Винчестеры с подклеенными бумажками, аккуратненькие обломки клавиатуры, картриджи с высунутыми в изнеможении языками серой истертой ленты, зеленые прямоугольники плат, истыканные золотистыми иголочками контактов. Не хватало только заспиртованного эмбриона компьютера в банке с надписью: "Врожденное уродство. Недоразвитие сопроцессора и контроллера".

Один из компьютеров, как ни странно, был в целом виде и даже работал. За ним восседал хозяин комнаты – человек лет тридцати трех могучей комплекции и весьма интеллигентной наружности. На правильном его носу греко-германской конфигурации сидели тонкие блестящие очки, лоб был высок, а довольно твердый подбородок придавал открытому лицу достаточное количество мужского обаяния и внешней уверенности в себе.

– О, привет, Демид! Вот уж кого сто лет не видел. – Хозяин комнаты развел руками. Улыбка его была тоже отмечена знаком качества – как у Билла Клинтона, не хватало только пары коренных зубов. Демид очень уважал этого человека. Он знал, что за столь преуспевающей и открытой внешностью прячется весьма ранимая и малоконтактная натура. У Вадима (так звали специалиста по компьютерам) было много знакомых, но очень мало друзей. Демид так и не стал одним из них – не то что бы не был допущен, просто времени не хватало как следует побеседовать с этим человеком, выпить с ним бутылочку коньяка, поговорить о каких-то неповерхностных проблемах.

– Привет, Вадим. – Дема присел на стул и попытался исподтишка глянуть на экран. Изображение моргнуло и моментально исчезло, сменившись какой-то бессмысленной таблицей. Но Демид все же успел увидеть, что было на экране до этого. Это был портрет самого Вадима. Очень хороший портрет, между прочим.

– Рад, рад тебя видеть. – Вадим закурил сигарету, пытаясь скрыть смущение. – Ходил тут слух, что тебя покалечили. Или даже убили. Застрелили.

– Слухи, как всегда, врут. Сколько раз уж меня убивали, и сосчитать не берусь. Такое впечатление, что все ждут не дождутся выпить водочки на моих похоронах и покушать гречневой кашки. Черта с два! Помирать я пока не собираюсь. Просто у меня, как обычно летом, отпуск. И, как обычно, в отпуске я занимаюсь тем, что наживаю неприятности на свою задницу. А потом весь год их расхлебываю.

– Ага.

– Ты как всегда, нелюбопытен? Молодец ты, Вадим. Удивляюсь твоему спокойствию. А наши бабенки все извелись бы от любопытства! Даже на кафедру боюсь заходить. Боюсь, что сожрут меня с потрохами, если не выдам им все подробности. Будут потом неделями мои косточки перемывать и обсасывать – с кем я, где, когда и зачем.

– Да мне, честно говоря, некогда. Мне бы с работой справиться успеть. Я ведь один остался. Светлана в отпуск ушла. Бегаю по этажам галопом. Такое впечатление, что все компьютеры в институте разом сломались. По ночам уже черт знает что снится!

– А Зайцев?

– Уволился. Месяц назад.

– Жалко. Вроде бы, неплохой мужик был.

– Ну, это как сказать... Некоторые разногласия у нас с ним были.

– Творческие?

– Сачок он был. Но такой, знаешь... с амбициями.

– Ну что же, не все – такие рабочие лошадки, как ты. Ты-то хоть увольняться не собираешься? А то весь институт развалится.

– Пока кручусь. Хотя иногда бывает обидно. Бегаешь, бегаешь с высунутым языком день и ночь, а как зарплату платить – так извините-с, Вадим Константиныч, вашу ставочку мы вам выплатим, хоть и с опозданием на три месяца. А вот сверхурочные – нет-с. Страна понимаете ли, ведет справедливую войну, у нас неурожай, реформы, дифтерия и выборы. Денег нет-с, едва на второй Мерседес для начальства хватает! Тьфу! – Физиономия Вадима побагровела от злости. – Свалю я отсюда! Ромка письмо прислал из Штатов – очень даже хорошо пристроился. Наш, советский программист – он ведь не привык на хорошие условия рассчитывать. Он из любого дерьма конфетку сделает! Уеду я! Тут я никому не нужен. "Москвич" мой снова раскурочили – два колеса лысых, и те сняли!.. Свиньи, свиньи вокруг, а не люди! Единственное спасение – влезть в компьютер с головой и не вылезать оттуда!

– Эх, Вадя! – Демид укоризненно покачал головой. – Нет в тебе патриотизьма. Трудностя все эти – временные, это ты должон знать! А уж мерикански штаты ихние я знаю, как облупленные! С ими лучше даже не связываться! Одни неприятности от них происходют! Потому что в нашем опчестве человек человеку – друг, товарищ и брат! А в ихнем капитализьме – человек человеку волк, шакал и тиранозавр. Сожрут тебя там, Вадя! Заэксплуатируют!

– Ты что, коммунист?

– А как же?! – Дема гордо выпятил грудь. – Коммунист! Хронический! И справка есть!

– Эх, Дема, Дема! Талант в тебе пропадает. Тебе бы в артисты идти! Удивляюсь я – ты-то что здесь делаешь? Все крыс скальпелем режешь в подвале? Так и будешь резать их до старости?

– Буду. Я упрямый. Крыса – элемент вредный. Подлежит искоренению. Я вот думаю – если скрестить крысу с компьютерным вирусом, ведь это ж какая страшная сила получится! Давай с тобой совместный проект осуществим? Все перед нами ползать от страха будут! Все человечество на колени поставим!

– Хочешь, я тебе одну интересную штуку скажу, а, Демид? У тебя иронический тип мышления. Нестандартный. Из вполне материального, логического базиса исходит нетрадиционный, даже немного шизоидный вывод.

– Это плохо?

– Что?

– Такой тип мышления, как у меня?

– Ну что ты, Дем, это здорово! Такие люди встречаются редко. Но именно они способны решить самые запутанные проблемы. Ты не витаешь в облаках, и всегда четко представляешь суть задачи. Ты достаточно прагматичен. Но иронический, несерьезный взгляд на жизнь позволяет тебе предложить такой выход из положения, который респектабельному человеку показался бы неприличным и даже идиотским. Но в некоторых, экстремальных ситуациях только он может оказаться правильным выходом! Многих знаменитых людей отличало именно непочтение к навязываемому этикету. Например, Ломоносова, Моцарта, Пушкина, Эйнштейна, Ландау...

– Спасибо! – Дема едва не прослезился. – Спасибо, Вадик. Я – и в компании таких людей! Ты еще забыл упомянуть Леху Цыпкина.

– Кто это?

– Сосед мой в деревне. Очень нетривиальный и выдающийся человек. Алкоголик.

– Да ну тебя, Демид! Все ты опошлишь.

– Нет, в самом деле, Вадим, с чего это ты вдруг заговорил о типах мышления? Психологией увлекся? Фрейда начал почитывать?

– Сказать, что ли? Ладно, тебе первому открою свою тайну. Просто я пытаюсь сейчас придумать новый тип компьютерной игры. Я хочу создать в корне новую идею. И если у меня что-нибудь получится, я смогу обеспечить себя на все жизнь. Я открою собственное дело!

– Что-нибудь из виртуальной реальности?

– Нет, в том-то и дело! Все и проще, и сложнее. Как выглядят современные игры – даже самые сложные? Зрелищность, непрерывное действие. Коридоры, замки, тоннели, пропасти, непрерывная пальба по всяким монстрам, фашистам, инопланетянинам и прочим уродам. Эффект присутствия порою потрясающий! Но в этих "супербродилках" нет главного, с моей точки зрения. В них нет ни грамма психологизма! А моя игра представляет собой психологическое моделирование. Вот подумай – что сейчас в моде? Если триллер – обязательно психологический. Если книга – чтобы были пространные рассуждения: изнасиловал тебя папа в детстве или нет. При этом настоящая психология никому не нужна. Очень сложно докапываться до всего самому, штудировать Фрейда, Джемса или хотя бы того же Канторовича. Желателен некий суррогат, возможность быстро и без особых усилий залезть в чужую душу, поковыряться там, руководствуясь каким-нибудь самоучителем типа "Как вылечить чакры и мантры за двадцать минут", и убедиться, что чужая душонка – мелочь и дрянь по сравнению с твоей собственной.

– Слушай, – сказал Демид. – мантры нельзя вылечить. Это песнопения такие духовные.

– Ну, не все ли равно. Что-нибудь в этом роде.

– А сколько основных чакр у человека, знаешь?

– Да не разбираюсь я в этой чертовщине. А ты что, веришь во все это?

– По крайней мере, разбираюсь. Конечно, чакры отношения к психологии не имеют, это немножко другая область. Но если уж ты серьезно взялся за создание такой программы, тебе не помешало бы поближе познакомиться с предметом.

– Да, тебе зубы не заговоришь, – Вадим усмехнулся. – Интересно, есть ли какая-нибудь область, в которой бы не был осведомлен? Конечно, ты можешь обвинить меня в непрофессионализме, но дело-то не в этом! Просто я чувствую спрос, и хочу создать товар на продажу. Я пытаюсь каталогизировать типы человеческого мышления, подхода к внешнему миру, принципы, на которых люди строят свою деятельность. Я не изучаю классические произведения по этому вопросу – я пытаюсь создать собственную систему. Не потому, что считаю себя выдающимся психологом. В мою задачу это не входит. Мне совершенно ни к чему делать программу профессионального психоанализа. Моя цель – создать искусственного собеседника. Я пробовал разобраться в многочисленных психологических теориях, но они слишком сложны, в них невероятное количество параметров, совершенно непригодных к программированию. Пойми – я ведь программист, и задача моя – сделать нечто жизнеспособное, годное к применению. Пускай в игре будет всего, предположим, сорок различных характерологических черт. Сочетая их, игрок может составить требуемый ему тип. Создать компьютерный фантом. Возможно, даже нужно ввести туда графическую программу, чтобы он мог и визуально отобразить нужного ему человека. Ты представляешь, какие возможности может дать такая программа для человека! Я уж не говорю об одиноких людях, которые смогут создать себе собеседника, или, например, электронную любовницу, выполняющую все их прихоти. Секс по телефону покажется убожеством после этого. Это будет потрясающая разрядка для нервов! Универсальное средство для снятия раздражительности, всяких там скрытых фобий и комплексов. Ты ненавидишь человека – нарисуй, слепи его в компьютере, а потом режь хоть на сто кусочков. Хочешь подготовиться к деловой встрече – побеседуй с копией своего партнера перед тем, как идти к нему. Это же просто охренеть можно!

Вадим растерянно огляделся вокруг. Господи, с чего это он вдруг так разговорился? Идеи, которые он мучительно вынашивал и взращивал в течение последних лет, вылетали из его рта безо всякого тормоза. Вся секретность его работы была нарушена в один миг. Кто его знает, этого Демида? Не выболтает ли он эти замечательные идеи в подвыпившей компании? Или, того хуже, продаст их какому-нибудь более удачливому программисту?

Вадим посмотрел Демиду в лицо и страхи его развеялись. Никогда в жизни он не встречал человека, более заслуживавшего доверия. Все было в серых глазах Демида – и участие, и понимание, и уважение. Вадиму стало стыдно – как мог он плохо подумать о таком замечательном человеке?

Демид улыбнулся. Бедный Вадик выложил все свои сокровища без утайки. Пожалуй, Демиду стоило пойти в следователи. Малая толика гипноза – и самый закоренелый преступник расскажет ему все, как на исповеди, обливаясь слезами.

– Вадим, у меня есть отличное название для твоей игры. "Внутренний Мир". По-моему, неплохо звучит.

Демид вцепился пристальным взглядом в лицо собеседника, изучая его реакцию.

"Ноль эмоций. Словосочетание "Внутренний Мир" для Вадима – пустой звук. Совпадение? Да нет, слишком уж много общего... Фантомы, ментальные копии друзей и врагов... Не бывает таких случайностей!".

– Алексей Петрович Куваев. Не знаком тебе такой человек?

– Петрович? Был такой. Работал у нас. Да кто его не знал? С ним пол-университета здоровалось за руку. Здоровенный такой мужик. Дворник, но с умищем, как у Карла Маркса.

– Дворник?

– Ну да. Дворником он у нас работал. А больше по кафедрам ходил. Сядет, заведет разговор, и не оторвешься. Редкостный был собеседник. Коньяк, правда, пить отказывался. Говорил, что старовер. Но схватывал этот старовер все на лету. Порой мне казалось, что в программировании он соображает раз в десять лучше меня. Пользовательские программы осваивал так, что только дым шел от моих компьютеров. И Windows ему покажи, и Paintbrush. А графические редакторы как любил – хлебом не корми! Я только диву давался – привык, что обычно старики шарахаются от компьютеров как от огня. Наверное, их оскорбляет, что кто-то может быть умнее, чем они. А этот придет потихонечку, попросит так вежливо на каком-нибудь ненужном компьютере поиграться. У меня их тогда много стояло. Да и просидит часов пять, пока комендант не придет материть его за безделье. Загляну я потом – что это он там копался, а там штук двадцать новых файлов! И обязательно с паролем каким-нибудь хитроумным. Такую защиту на свою информацию навешивал – мегабайт по десять! Ну, ты сам понимаешь, что для меня такую защиту сломать – раз плюнуть. Я просто слюной от любопытства истекал, когда лез в его программы. Уж очень интересно было посмотреть, чего там этот дворник наваял!

– И что там было?

– Да ничего. Ерунда всякая. Стихи самопальные, корявые. Знаки какие-то. Графика – рисунки, как курица лапой. Только он быстро сообразил, что я за ним подглядываю. Не знаю, что уж он умудрился сделать, но только в один прекрасный день, когда я сунулся в его сокровища, винчестер у меня сыграл "в лесу родилась елочка", застучал, как бешеный, и развалился пополам. Вон он лежит.

Вадим ткнул пальцем на полку, где лежал "винт" с лаконичной наклейкой "Гробанул Петрович". Серебристый металл корпуса пересекала трещина шириной в полпальца.

– И что?

– Петрович пришел, хмыкнул. "Не надо, мол, паря, в мою конпьютерь без меня лазить". А потом вытащил из кармана пачку денег и отдает мне. "На починку". Там столько бабок было – новый "Пентиум" купить можно! Я, естественно, заткнулся. Так и не понял я, что этот Петрович из себя представлял. Поработал он дворником года полтора, да и уволился.

– А на твоем компьютере он не работал?

– Ну, может и играл пару раз, пока меня не было. – Вадим побледнел. – Ты что, думаешь... Не может быть! У меня там все такими кодами защищено, за пять лет не расшифруешь!

"Ну, по части кодов Эй-Пи был такой мастер, что ты ему и в подметки не годишься, – подумал Дема. – Змею ты пригрел на груди, Вадя. Одно только утешает: то, что он у тебя упер и усовершенствовал так, что тебе и не снилось, никогда не выплывет на свет божий. Я уж об этом позабочусь!".

– Слушай, а что, если общение с твоими компьютерными фантомами устроить не на словесном, а на телепатическом уровне?

– Ну ты скажешь, – засмеялся Вадим. – Фантастики, что ли, дешевой начитался? Телепатия! Если бы я заставил компьютер телепатически общаться, мне можно было бы сразу отправляться за Нобелевской премией, а не в каких-то там психологических программках ковыряться! Да и не верю я, честно говоря, ни в какую телепатию. Нет, конечно книжки про это я люблю почитать. "Монстр-убийца терроризирует город, вторгаясь в мысли обитателей и разрубая на части ихние мозги!" Это только в книжках бывает.

– Вот ты какой, значит. Диалектик-материалист. Ну что же, тебе виднее. И на какой стадии сейчас твои разработки? С Наполеоном еще нельзя потрепаться?

– Да нет, – засмущался Вадим. – Похвастаться мне пока нечем. Не знаю – что тут не так? Может быть, объема оперативной памяти не хватает? Нет жизни в моих образах, и все тут! Трупы какие-то говорящие. И словарный запас-то у меня наработан огромный, и жаргонные выражения вводил, и ситуации общения миллион раз моделировал. Все равно, с первых слов чувствуется, что общаешься с машиной, а не с человеком. А уж как пошутит – просто плакать хочется! Иногда думаю – выкинуть нужно к черту этот фразеологический синтезатор. Назаписывать стандартных предложений на все случаи жизни. Как в метро, на магнитофоне: "Осторожно, двери закрываются! При сходе с эскалатора не наступайте на свои шнурки!" Гроб с музыкой!

– А у тебя и не получится, как с человеком. Потому что слова – это еще не все. Кое-что в твоем компьютере будет отсутствовать всегда.

– Что же?

– Душа.

– Опять двадцать пять, – раздраженно сказал Вадим. – То ему телепатию подавай, то душу в компьютер вкладывай. Где ты видел, чтобы у неживого предмета была душа?

– Всякое бывает. Может быть, твой компьютер живет своей, недоступной нам жизнью и смотрит на нас свысока, как на явления более низкого духовного порядка? Нам никогда не подняться до его уровня – жалким млекопитающим, сделанным из белковых коллоидов и вынужденным ежедневно поглощать огромное количество переработанных останков подобных нам органических существ. А?

– Ха-ха, – грустно произнес Вадик. – Мне очень смешно.

"Вот, значит, как обстоят дела, – Дема медленно переваривал информацию. – Полтора года мы с Петровичем работали в одном учреждении. Подметал он себе дорожки, жег мусор, да старательно отворачивал свою бородатую физиономию, когда я проходил мимо. Чтоб не примелькаться. А я еще удивляюсь, откуда он так много про меня знает. А он пас меня, как овечку – своего будущего преемника. Да заодно компьютер осваивал...".

– Слушай, Вадим. Если в компьютере стерта какая-то информация, восстановить ее можно?

– Раз плюнуть. Ну, правда, смотря как стерта. Если ты просто стер какой-то файл, или даже группу файлов, то я берусь восстановить тебе все, как было. Если, конечно, ты не работал на компьютере после этого. Дело в том, что, когда ты даешь компьютеру задание стереть файл, он просто уничтожает первую букву его названия в головном списке – информация остается на диске, но он как бы делает для себя пометку, что она уже не нужна. Если ты будешь потом вводить новую информацию, он будет стирать старую, ненужную, и записывать на ее место новую. Есть специальные программы для поиска и восстановления стертых файлов, типа "UNERASE".

– Это ерунда. Такое я и сам могу сделать. Подумаешь, UNERASE запустить. Там дело намного серьезнее. Там, похоже, стоит гигантский блок, типа мощного вируса, и не дает вообще дотронуться до памяти.

– Это интересно... – Глаза у Вадима загорелись. – Жалко, времени сейчас нет. Твой компьютер гробанулся?

– Да. У меня есть для тебя работа. Прямо сейчас. Собирайся, поехали.

– Слушай, Дем, давай попозже. Я же тебе говорил – у меня сейчас запарка. Через недельку я тебе все сделаю.

– Нет. Тебе придется бросить все. Заболей, возьми больничный, выкручивайся как хочешь. Работа очень срочная. Я тебе заплачу.

– Да ладно, Дем! Что я тебе, за так не сделаю? Пузырь потом вместе раздавим, и порядок. Но попозже.

– Пятьсот долларов, – произнес Демид. – И сейчас.

– Пятьсот?! – Вадик вытаращился на Демида, как на ненормального. – Ты сдурел? Или банк ограбил?

– Что-то типа этого. Ты глазки-то закати свои обратно. Тебе за эти пятьсот попыхтеть еще ох как придется! Поехали. Время не ждет.

ГЛАВА 9.

Лека едва успевала за Демидом. Он бежал впереди и поток ледяного воздуха смягчался, не так резал лицо. Лека знала, что не стоит отвлекаться, думать о том, как трудно бежать и сколько еще километров шлепать по обледенелому тротуару. Тогда бег становится и вправду тяжелым и нудным занятием. Она постаралась привести в порядок свои мысли, упорядочить дыхание. "Хээй-се... Хээй-се..." Но мысли ее невольно возвращались к Демиду, чьи лопатки неутомимо двигались перед ее носом. Он бежал в майке и спортивных трусах, несмотря на ранние заморозки, и Лека не могла не залюбоваться снова этой мускулистой спиной. Ей захотелось догнать Демида, остановить его, повернуть к себе лицом. И прижаться к нему... Она глубоко втянула воздух, вытесняя из сознания непозволительные слабости.

Интересно, что будет, если она сейчас потихонечку отстанет, спрячется в кусты, а затем и вовсе сбежит от Демида? Ну, то, что он ее найдет – дело ясное. Интересно, как быстро? Час? День? Вряд ли дольше. А скорее всего, сразу почувствует ее отсутствие, догонит и вежливо, но настойчиво вернет на дорожку.

Конечно, она не против всех этих тренировок. Сперва она активно сопротивлялась такому насилию над своим телом, но потом с удивлением обнаружила, что привыкла к этим утренним пробежкам, к обливаниям под холодным душем, к этой странной китайской гимнастике (вроде бы, ничего трудного – плавные медлительные движения, а нагрузка такая, словно штангу толкаешь). Но все же, Демид мог бы обращаться с ней и понежнее! Не надо забывать о том, что она девушка, а не боец спецназа. О том, что ей так не хочется вылезать утром из теплой постели, ей так больно, когда он хладнокровно бьет ее на тренировке ("Не хнычь! Не блокировала удар – сама виновата. Что значит – быстро бью? Я и так еле двигаюсь! Давай-ка попробуем еще разочек").

ОНА – НЕЖНОЕ, КРАСИВОЕ, МИЛОЕ СУЩЕСТВО, КОТОРОЕ ТРЕБУЕТ ЛАСКИ!!!

Последние слова Лека громко произнесла про себя, чтобы Демид услышал ее мысли и хотя бы немножко прозрел. Да куда ему прозревать-то! Он и так видит ее насквозь, чурбан бесчувственный!

Лека споткнулась и едва не полетела носом вниз. Это было напоминание от Демида, чтобы не отвлекалась и не приставала к нему по пустякам. Всегда так!

Она точно не знала, какими возможностями обладал этот человек. Она лишь догадывалась, что он старается приглушить свои необычные способности. Контроль над собой порою давался Демиду с трудом – он словно сдерживал вулкан, бурлящий внутри него. Лека чувствовала это совершенно отчетливо – медиумические способности детства вернулись к ней быстро, и разговаривая с человеком, она оценивала его уже совершенно по-другому. Демид прибег к обычной медитативной практике – он научил ее концентрировать внимание, отключаться от внешнего мира, черпать энергию из той магической окружающей все и вся силы, которую в Китае называют "Ци", а в Индии "Прана". Дема редко теоретизировал, объясняя ей основы своего мировоззрения. Он был субъектом легким в общении, остроумным, и разъяснения его были очень доходчивыми. И все же Лека чувствовала, что смешливость, человечность, добродушие – признаки какого-то другого, прежнего Демида. Она же все чаще видела Демида хладнокровного, с ледяным отстраненным взглядом, с вежливой, но не эмоциональной улыбкой. Он неожиданно сбрил бороду (объяснил, что допекли Лекины приставания) и Ленка поняла, почему он носил ее. Борода маскировала жесткое выражение лица, придавала ему большую человечность. Видела Лека и то, что сам Демид пытается бороться с этим новым началом, привнесенным в него извне, старается сохранить свою прежнюю сущность. Внутренняя борьба отнимала у него слишком много сил – в компании он мог шутить весь вечер напропалую, ухаживать за девушками (Лека старалась не ревновать), но вечером, дома, он словно покрывался инеем. Он часами сидел в кресле с закрытыми глазами, и мысли его в это время были закрыты щитом, непробиваемым для Леки. Она старалась не подходить к нему в такие моменты.

Сторонник классического психоанализа объяснил бы состояние Демида активным подавлением собственной сексуальности. Лека и вправду чувствовала, что что-то такое было – они жили в одной комнате, спали в одной постели (хотя и под разными одеялами), и девушка явно осознавала, что Демид относится к ней небезразлично. Но она также понимала, что в нем живет внутреннее табу, не разрешающее сделать ее объектом своих сексуальных притязаний. Запрет на любовь был частью того большого отпечатка какой-то известной только Демиду Системы, который поселился в нем и замораживал его душу.

Сама Лека довольно долго не чувствовала потребности в половой жизни – сеансы общения с "рубинчиком" разряжали ее не хуже любого мужчины. Сперва они происходили каждый день, но затем Демид объявил, что ее потребность к наркотикам снята, и теперь ей надо отучаться и от рубина. Сеансы эти проходили все реже. Лека уже совершенно не чувствовала тяги к наркотикам, ей даже думать было противно об этом идиотском пороке. К магическому камню тянуло ее теперь по новой, не менее веской причине. Она чувствовала, что в ней накапливается сексуальная энергия, не находящая выхода. Она отдала бы полжизни за минуту настоящей физической близости с Демидом (и только с ним!). Она часто ловила себя на том, что представляет обнаженное красивое тело Демида, представляет, как его руки скользят по ее телу, как она, выгнувшись в истоме, подается к нему... Лека просыпалась вся мокрая и с завистью смотрела на Демида, который посапывал, повернувшись к ней спиной. Он так хорошо мог контролировать свои чувства...

Лека не решалась сказать об этом Демиду. Она боялась, что он также может не удержаться, и их физическая близость нарушит равновесие, шатко державшееся в душе у Демида.

Она усиленно тренировалась – это хоть немного, но помогало. Сильной стала, как лошадь. И походка у нее изменилась – теперь при каждом шаге ее слегка подбрасывало – обычная медленная ходьба казалась слишком скучным занятием и Лека летала, как на крыльях. Демид перестал удерживать ее дома – она и так прекрасно знала, что при всем желании не сможет выдать ничего из его секретов. Она посетила многих своих бывших друзей, и была поражена, какие интересные люди окружали ее до того, как она начала "колоться". Все отмечали, как хорошо она выглядит, но она понимала, что внешние изменения – это не главное. Она чувствовала, что внутренние качества, заложенные в ней с детства, раскрываются, изменяя ее восприятие мира, поступки, мысли и побуждения. Она обнаружила, что всю жизнь пребывала в спящем состоянии и только теперь начала пробуждаться. Порой ей становилось страшно – она не узнавала себя в этой новой, такой сильной и уверенной в себе девушке. Немного огорчало ее лишь то, что люди стали относиться к ней менее открыто, несмотря на ее внешнюю привлекательность. Видимо, изменилась ее аура, некие невидимые импульсы, которые подсознательно воспринимаются каждым человеком. Она становилась настоящим бойцом, а ведь не каждый любит общаться с человеком, намного превосходящим его по силе духа, тем более, если этот человек – милая девушка.

А со Свином она поквиталась. Он подкараулил ее, когда она уходила от подруги – ждал около подъезда. За то время, пока Лека не видела его, он стал еще тошнотворнее. Перегородил своим пузом половину тротуара. Да и пьян был к тому же – разило от него, как из пивной бочки. В простом народе такие люди часто считаются здоровяками. По наблюдениям же Леки, по-настоящему сильными являлись люди худые, жилистые. А в этом борове на каждую мышцу приходилось по полпуда висячего жира. И по полпуда тупой уверенности в своей силе, неотразимости и превосходстве над такими жалкими существами, как Лека. Никто не болтал так много и цинично о бабах, как этот потный толстяк. По его словам, они бегали за ним толпами, царапали из-за него друг другу физиономии и вообще, не давали спокойно жить.

– Привет, подруга! Ты куда это пропала? Нехорошо старых друзей забывать!

– Кто это тут старый друг? – Лека расставила ноги, сложила руки на груди и презрительно поглядела на Свинью. – Ты, что ли? Ты – торговец наркотиками! Я с такой мразью не общаюсь. Ну-ка, подвинься, всю дорогу перекрыл!

– Ах ты, сучонка! Ты что, в натуре, самой крутой стала? Думаешь, папика крутого поимела? Да я захочу, Динамита твоего замочат, так что концов не найдут! Хрен ты за так выйдешь! С тебя долг – тыща баксов! Или трахаться со мной неделю будешь.

"Ну и козел! – подумала Лека. – Демида он замочит! Подбросить, что ли, Деме идейку, чтобы перебил всех таких придурков в городе? Да нет, никогда он на это не пойдет. Убивать людей он не может, да и не интересуют его бандиты".

– Ах ты, поросеночек мой розовый, – нежно проворковала она. – Ну, иди ко мне. Что-то я по тебе соскучилась!

Свин, недоверчиво осклабившись, сделал загребывающее движение руками, но схватил лишь воздух. Лека уже стояла сбоку от него и оскорбительно улыбалась. При взгляде на ее стройные ножки у Свиньи уже начала течь слюна.

– Ну, что же ты какой неловкий-то, Свин Иваныч! Или только шлюх вокзальных тискать умеешь?

Бешенство ударило в голову Свина и помутило его рассудок. Никто не называл его этим обидным прозвищем в лицо. Он сделал неожиданно быстрое для его комплекции движение и попытался схватить Леку за руку. Но не тут-то было! Чертова девчонка словно предугадывала его движения и со смехом уворачивалась, почти не сходя с места. Свин понесся на нее как таран, и она с испуганным писком побежала от него, спотыкаясь на каблучках. Он гнался за ней два квартала, она бежала на расстоянии вытянутой руки от него, и он несколько раз почти схватил ее. Почти. Сердце Свина бешено колотилось, хриплое дыхание разносилось по всей улице, пот заливал лицо и щипал глаза. Он сбавил ход, потом перешел на быстрый шаг, не в силах бежать.

Девчонка все также болталась в полуметре от Свиньи, притормозила вместе с ним. Он неожиданно понял, что над ним просто издеваются. Лека бежала легко, и уже не визжала от страха, а хихикала, пританцовывала и крутила задницей – даже не оглядываясь назад.

Никогда еще Свину не плевали так в душу. Он остановился, схватил половинку кирпича и со всей силы запустил им в спину ничего не подозревающей девчонки. Слегка прищурился, в ожидании тупого звука удара. И, словно в замедленной съемке, увидел, как Лека оборачивается и ловит кирпич на лету. В следующую секунду кирпич пулей полетел обратно и воткнулся Свинье в солнечное сплетение, выбив из него дыхание.

– Эй, ты, толстый! – Лека потрогала ногой Свина, который корчился на асфальте и хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег. – Ты не сдох? – Свин наконец-то втянул в себя порцию кислорода, закашлялся до посинения и сел на землю. – Живой, слава Богу. Видишь, как нехорошо в девочек камешками кидать? Самому может быть бо-бо.

– С-сука! – прошипел Свин. Его толстая брюзгливая физиономия с отвисшими губами перекосилась от боли и ярости. – Вот как тебя накачали-то! Думаешь, не знаю, на кого ты сейчас работаешь? На ГБ! Только знаешь, зря ты с ними связалась! Жалко мне тебя! Как только ты станешь им не нужна, выкинут они тебя, как старую тряпку.

– Уж кто бы говорил! Никак, ты стал исповедовать высокую мораль, а, жирный хряк? Какого хрена ты вообще ко мне суешься? Ладно. Можешь считать, что тебе сегодня повезло. Но только если я еще хоть раз увижу тебя, бегемота потного, на своей дороге, я тебя лично за яйца подвешу. Понял, Свинья? Ну, будь здоров, не кашляй.

Лека заскользила по тротуару своей легкой, грациозной походкой. Свин сидел на земле, смотрел ей вслед и хлопал глазами.

Глава 10.

Все же Вадик был молодцом! Всего два дня понадобилось ему, чтобы восстановить информацию в компьютере Демида. Вадим покопался в программах и заявил, что, по его мнению, все содержимое памяти сохранилось. Он предположил, что в компьютер была заложена специальная программа, делающая стирание файлов и директорий обычным путем практически невозможным. Поэтому неизвестным вредителем ("А точнее – самим компьютером в момент опасности", – решил Дема) была просто наложена сверху система "Нортон", имитируя уничтожение всей информации. "Ловушка для дураков", – выразился Вадим.

Вадик был поражен тем, с чем ему пришлось столкнуться. Он заявил, что основной субстрат программного построения был создан в системе "DOS", поэтому применение программ, восстанавливающих память, возможно. Но на этом сходство с обычным компьютером оканчивалось. Вадя потел, морщил лоб, ронял сигаретный пепел на стол и без конца поправлял очки, сползающие по влажной переносице. "Лечение" компьютера шло успешно, но в остальном концы с концами не сходились. Восстановленные файлы сразу же сами по себе запирались, и чтение их было невозможным. Объем памяти носителя и быстродействие процессора были фантастическими – обычный компьютер по сравнению с этим был не сложнее карманного калькулятора. Вадим не раз выражал желание снять заднюю крышку и заглянуть внутрь – любопытство просто распирало его. Но Демид непреклонно качал головой – нет, это было недопустимым. Ваде оставалось только исходить черной завистью и продолжать свою работу вслепую. Единственное, что ему удалось, когда Дема на минутку вышел из комнаты, – попытаться приподнять корпус компьютера. Коробка эта оказалась неожиданно тяжелой – словно набитой свинцом. Вадик едва сдвинул ее с места. Кроме того, он был готов поклясться, что временами в ней что-то булькало и даже вздыхало.

Вечером второго дня, когда буквы в глазах Вадика стали не то что двоиться, а даже троиться, он позвал Демида:

– Все. Моя работа больше не требуется. Наверно, я восстановил какие-то внутренние программы, и реставрация памяти пошла самостоятельно. Тут еще почти треть памяти в неактивном состоянии, у меня бы это заняло целый день. Но с такими темпами – работы меньше чем на час. Нет, ты посмотри, как шпарит!

Знаки мелькали на экране с дикой скоростью, сливаясь в сплошные белые и цветные полосы. Вадик высунул язык и помотал головой, изображая полное изнеможение.

– Молодец, молодец, Вадик! – Дема мило улыбнулся. – Пускай коробочка поработает. Пойдем на кухню, перекусим пока.

– Слушай, Дем, – заискивающе сказал Вадим. – А ты мне покажешь, что у тебя там за программы? Ты их сам-то видел? Можешь мне даже денег не платить. Да что там деньги? Хочешь, я сам тебе платить буду, только дай хоть часик на твоей машинке поработать! Ты ее, случаем, не из Пентагона увел?

– Из него, родимого. Ночью забрался. Часовых всех отравил. "Белым аистом". Пять капель на литр воды – и паралич сердечной деятельности. Они же непривычные! А потом вламываюсь в самую секретную комнату, хватаю эту "писишку" и кидаю ее с четвертого этажа...

– Ну, Дем! Ты не понимаешь! Это же мечта программиста! Это как для космонавта инопланетянина увидеть. Представь себе – выходит он в открытый космос, а на антенне у него развалился фиолетовый такой двухголовый мужичок и баклуши бьет. Что толку – глянуть на него одним глазком и отвалить? Я теперь ночами спать не буду. Это же не компьютер – это монстр какой-то! Он мат Каспарову может поставить секунд за сорок.

– Ладно, ладно, все тебе покажу, – уверенно пообещал Дема. – Только не канючь.

* * *

Через час компьютер прекратил свою работу и дисциплинированно отключился от сети. Дема и Вадик заканчивали ужин, Вадя удовлетворенно пыхтел "Кэмелом". Хорошо, что он наконец-то встретился с этим замечательным парнем, Демидом, они выпили бутылочку коньяка и поговорили по душам.

– Ну, Дем, спасибо за ужин. Вот уж не думал, что ты так здорово разбираешься в машинах.

– А как же! Ну, будем считать, что мы договорились. Я к тебе загляну в субботу – посмотрим, что у тебя с зажиганием. Вообще-то, Вадик, продавай свой "Москвич". Говорю тебе – денег на ремонт не напасешься...

Выходя из прихожей, Вадик мельком заглянул в комнату Демида.

– Ух ты, у тебя и компьютер есть! Не хилый! Давно купил?

– Да это не мой. Друзья уехали на дачу, а мне закинули эту бандуру. На пару недель. Сторожи, мол. Я и не включал его ни разу.

– Может, залезем посмотрим?

– Ну что ты, Вадя. Низ-зя. Вдруг сломается чего. Боюсь я этих компьютеров.

– Ну как хочешь.

Дема смотрел из окна, как могучий силуэт Вадима пересекает улицу. Выпили все же прилично. "Вино качает толстый мой фрегат как шквал". Дема подумал, что Вадик – один из немногих людей, который мог бы стать ему другом. Мог бы... Теперь, наверное, не станет уже никогда. Новых друзей у Демида скорее всего больше не будет. Он слишком осторожен, чтобы откровенничать с малознакомыми людьми. А старые друзья?.. Уйдут? "Господи, что за судьба мне такая дрянная выпала? За что ты обрек меня на одиночество?".

"Совестно ли мне? – спросил себя Демид. – Залез в мозги к Вадику. Вычистил все воспоминания о работе с моим компьютером".

Да нет, совестно не было. Совсем не было. Демид даже чувствовал, что совершил некое благодеяние по отношению к Вадиму.

"По крайней мере, я не затащил его в свою дурацкую Систему. Оставил чистеньким. А это многого стоит. Даже если ты об этом не подозреваешь".

Когда Вадим получил через неделю по почте конверт, в котором лежали пять аккуратных стодолларовых бумажек, он решил, что кто-то перепутал адрес. Да нет, и квартира была указана его, и адресат – "Колесникову Вадиму Валентиновичу". Убей его, он не мог вспомнить, за что могли причитаться ему эти пять зеленых купюр. Неделю Вадим продержал их в ящике стола, а затем истратил на покупку нового принтера.

А Дема остался без денег. Конечно, кое-что у него оставалось, на месяц безбедной жизни хватило бы. Но новый статус Демида заставлял его тратить деньги с безудержной скоростью. К тому же он подозревал, что с его возможностями разбогатеть раз плюнуть.

Но как это сделать? Различные методы экспроприации, пускай даже изъятие средств, добытых нечестным путем, Дема исключал. Легальные методы создание собственной фирмы, занятие коммерцией или производством также не подходили. Это заняло бы уйму драгоценного времени, и к тому же привлекло бы к Демиду совершенно ненужное внимание общественности (Дема представил себе газеты с аршинными заголовками: "ТАК СОЗДАЮТСЯ СОСТОЯНИЯ. НИКОМУ НЕ ИЗВЕСТНЫЙ БИОЛОГ ИЗ НН-СКОГО УНИВЕРСИТЕТА ЗАРАБАТЫВАЕТ МИЛЛИОН ДОЛЛАРОВ ЗА ДВА МЕСЯЦА"). Можно было, подобно мифическому лорду Грандриту, найти золотое месторождение где-нибудь рядом с Деминой дачей и намыть пару мешков драгметаллов. Но это был вообще маразм.

Идею, как заработать денег, подсказал Демиду Мудрец.

Полностью восстановив аппаратуру для телепатического общения и переправив ее к себе в квартиру, Дема залез во Внутренний Мир с ушами, делая короткие перерывы только для еды и сна. Он чувствовал, что этот мирок становится ему более родным и милым, чем Наружный Мир, полный всяческих неприятных реалий. Здесь он был настоящим Хозяином, Богом и Творцом, он лепил и создавал тварей, подобных и неподобных себе, он воплощал в фантомах самые изощренные свои фантазии. Если бы человечество когда-нибудь научилось серийно производить такие суперкомпьютеры, оно зашло бы в тупик, и прогресс его остановился бы. Ибо осуществились бы самые сокровенные, самые невероятные мечты любого человека – осуществились в призрачных мирках, кажущихся реальнее самого настоящего. Охотиться на гигантских крысоящеров Марса, петь лучше, чем Энрико Карузо, любить самых красивых женщин – все было здесь доступно, стоило лишь захотеть. Демид утонул бы навсегда в этом чудесном мире иллюзий, будь он простым человеком. Но, наверно, человеком-то он был уже не больше чем наполовину. Основу его жизни составляла теперь одна дьявольски неудовлетворенная мотивация: Ан-Тирита хотел знать, для чего он предназначен. Этот вопрос раскаленным стержнем жег его изнутри и определял все его существование, все его действия и потребности. Он хотел действовать, но не знал как. Он хотел сражаться, но не знал с кем. Словно голодный волк рыскал он по закоулкам Внутреннего Мира в поисках информации, и не находил ее.

Все здесь было неопределенно и расплывчато. Демид, никогда не увлекавшийся до этого риторикой и философией, ежеминутно ломал себе голову, пытаясь расшифровать загадочные фразы и намеки обитателей Мира. Сердиться на них за это было бесполезно – так они были созданы своим прежним Хозяином, и не без определенного умысла. Только человек с универсальным, энциклопедическим образованием мог уловить смысл в этих интеллектуальных ребусах и недомолвках. Благо Библиотека существовала здесь же, занимая обширную директорию. Библиотекарь был радушным старичком, хотя и не в меру болтливым, подобно всем персонажам мирка. Каталог был составлен необычным, но крайне удобным способом – по брошенной очередным собеседником фразе Демид мог найти нужную книгу. Перелистывая одну за другой страницы Тацита, Гераклита, Достоевского и даже Ярослава Гашека (весьма часто цитируемого!), Демид пытался уловить ход мысли Алексея, расшифровывать крайне запутанные им послания и выстроить для себя признаки Системы. Но особых успехов на этом поприще не отмечалось.

Больше всего информации можно было получить от Мудреца. Демиду не нравилось это помпезное и безличное название – Мудрец, и он дал персонажу свое имя – Теодор. Мудрец был очень горд, что у него появилось имя, что было совсем нехарактерно для персонажей, созданных Эй-Пи. Большинство из них носило просто функциональные названия Художник, Союзница, Повар, Охотник и так далее. Большими недостатками Теодора, при всех его положительных качествах, были некоторое высокомерие и туманность рассуждений.

– Привет, Теодор! – Демид вошел в обиталище Мудреца. Теперь это уже не была камера с черными светонепроницаемыми стенами. Демид изменил декорации Внутреннего Мира, поселив многих его обитателей в просторные комнаты с соответствующей обстановкой. Художник (теперь его звали Альфредо) некоторое время ворчал по этому поводу, намекал на то, что создание такого количества дополнительной графической информации может исчерпать память Внутреннего Мира. Но потом вошел во вкус новой работы и часто вступал с Демидом в теоретические споры, обвиняя его в безвкусице и склонности к поставангардистским метаниям. Теодор обставил свою комнату по собственному вкусу – Демид дал ему эту возможность, и не прогадал. Меблировка была выполнена в едином стиле – современном, но строгом. Прямоугольный стол матового черного дерева со скругленными углами, кресло и диван, обитые темной кожей с тиснеными серебряными узорами. Шкафы из дымчатого коричневатого стекла, стоящие вдоль стен, были заполнены книгами (интересно, можно ли было прочитать такую книгу, или это было чисто компьютерной иллюзией?). Стены покрывал черный бархат, поглощавший свет и звук шагов. Лишь одна репродукция китайского мастера прошлого века украшала комнату, но приковывала к себе внимание, пробуждала свет облаков, окрашивая их в зеленоватую дымку, и бросала ломаную серебристую дорожку на воду. На переднем плане виднелась обычная для таких рисунков ветвь дерева – черный ее силуэт, казалось, шелестел листьями в ночной прохладе. Демид очень любил этот рисунок – ему казалось, что Теодор специально повесил его на стене, зная склонность Демида к Востоку.

– Приветствую тебя, Ди-Пи! Премного благодарен за очередное возвращение меня к жизни. Хозяин является и пробуждает мой спящий ум – что может быть лучше? И как не смотреть на такого человека как на Бога! Может быть, там, во Внешнем Мире, он жалок и слаб. Кто знает – ведь никто из живущих здесь, во Внутреннем Мире, не наблюдал его воочию. Здесь же, деяниями современной техники, он освобожден от несовершенного телесного узилища, выплескивает из него остатки нераскрепощенного ума и становится Божественным Творцом, Лордом.

– Откуда в тебе столько убийственной иронии, Теодор? Ты так любишь поговорить об отвратительности для тебя моей телесной оболочки, что я готов подумать, что ты мне завидуешь. Признайся, Мудрец, ты ведь не против был бы залезть в нормальное, двуногое и двурукое, такое все мясное и кожаное туловище? Поглядеть на бабенок, гуляющих по улице, обычными глазами, которые по-дурацки сделаны из склер, хрусталика и стекловидного тела? Почувствовать, как у тебя чешется спина между лопаток, и, корчась, добраться до желанного местечка и почесать его? А?

– "Для подтверждения и уяснения превосходства ума над всей телесной природой можно прибавить еще следующее, – изрек Теодор, очевидно, опять кого-то цитируя. – Каждому телесному чувству подлежит некая соответственная ему чувственная субстанция, на которую и простирается самое телесное чувство. Но для всех ясно, что чувство ума гораздо выше тех чувств, о которых мы сказали. Итак, не странно ли, что низшим чувствам подлежат субстанции, на которые простирается их деятельность, высшей же силе, то есть чувству ума, не подлежит ничего субстанциального, но сила интеллектуальной природы составляет случайную принадлежность или следствие тел? Те, которые утверждают это, без сомнения, унижают субстанцию...".

– Стоп, стоп. Я уже знаю, что я дубина, а ты – ходячий цитатник, подтверждение превосходства духа над ничтожностью земного бытия. Попробую угадать. Гегель? Да нет, что это я говорю? Это же типичный христианский схоластический текст! Иероним?

– Нет, – произнес Теодор с некоторым торжеством в голосе. – Это цитата из Оригена. Между прочим, Иероним был его злейшим противником.

– Да не один ли леший! Что Ориген, что Иероним, что Руфин. Все они толковали один и тот же текст, вглядывались в одни и те же греческие буковки древних Евангелий. И бороды готовы были друг другу вырвать, если кто-нибудь толковал святой текст не так, как бы им хотелось. Раз ты такой умный, я тебе тоже процитирую одну мыслишку. Слушай: "Подлинное искусство речи состоит в том, чтобы извлечь что-то из себя, подобрать и скомпоновать собственные мысли, выработать и оформить собственные убеждения. Мысль должна быть детищем собственного мозга, развиваться, расти и оформляться точно так же, как собственное дитя".

Может, конечно, я и переврал кое-что по памяти, но общая идея такая. Ну, кто это сказал?

– Не знаю, – сказал Теодор после некоторых раздумий. – Сам придумал?

– Не-а. Это Дейл Карнеги. Читать нужно современных классиков.

– Такого автора нет в хранилище Внутреннего Мира. Американец?

– Не все ли равно? Я другое хочу сказать. Ты заваливаешь меня цитатами из чужих текстов. Они у тебя есть на все случаи жизни. Ну и что? Это просто тип строения твоего компьютерного ума – ты способен усвоить, каталогизировать и быстро выдернуть из памяти бессчетное количество фраз. Это ничуть не доказывает твоего превосходства. Скорее наоборот. Я человек, жизнь пинает меня со всех сторон и заставляет вертеться. Да, я живу собственной житейской мудростью, да, я выстраиваю собственное мировоззрение, не пользуясь никакими научными теориями. Да, я не лезу в книгу Спинозы, чтобы узнать, что он думал по поводу застрявшего лифта. Зато у меня есть какой-никакой, а выбор. Хочу – напьюсь, как свинья. Хочу – буду лежать целый день, глазеть в потолок и слюни пускать. Глупо, скажешь? Зато мое! Попробуй отними!

– Не понимаю, к чему эти слова. Ты хочешь унизить меня намеком на мою относительную несвободу?

– Обиделся, обиделся, гляди-ка ты! Да я еще раз говорю тебе – проблемы у меня там, снаружи. Денег у меня ни черта нет. Мне совет умного человека нужен. А ты меня цитатами из Оригена кормишь. Нет бы что-то путное сказал!

– Деньги? Обратись к методу, коим их добывал Эй-Пи.

– А ты что, знаешь? – впился глазами в Мудреца Демид. – Что же ты раньше-то молчал?

– Ты не спрашивал, Хозяин, я не говорил, – с некоторой ленцой произнес Теодор. – Ты же знаешь, наше общение строится на диалоговой системе. Вопрос – ответ.

– Трепач ты, а не диалоговая система! Цитаты твои чертовы я не прошу тебя употреблять. А ты сыплешь ими по поводу и без повода. Давай выкладывай, как Алексей добывал деньги. И не единого лишнего слова! Это приказ.

– Алексей выигрывал их в лотерею, – отчеканил Теодор. Глаза его сверкали от лихорадочного желания выложить какую-то мудрость по этому поводу. Но Дема сделал вид, что не заметил этого желания.

– Спасибо, Федя! Ты настоящий друг.

Дема пулей вылетел из компьютера. Руки его чесались в предвкушении предстоящей деятельности.

Глава 11.

– Вот теперь хорошо, – произнес Демид, садясь на пол и вытирая нос рукой. На предплечье его осталась полоска крови, засыхающая коричневой корочкой. – Это уже на что-то похоже.

Лека готова была прыгать от восторга. Надо же, она расквасила нос самому Демиду, мастеру карате, джиу-джитсу и всего прочего! И он похвалил ее!!! Лет сто она не слышала от него похвалы. Когда тренировки только начинались, когда она представляла собой тощее существо, у которого конечности на бегу болтались, как у деревянной куклы, у которого болели все мышцы, а легкие наотрез отказывались дышать через пять минут нагрузки, тогда он еще мог ободрить ее. Изобразить полупохвалу, одобрительно свести брови, с улыбкой кивнуть головой. Тогда она думала, что никогда не сможет стать настолько тренированной, чтобы без мук переносить изнурительное движение без шанса на остановку. Сердце стучало в висках, метрономом отсчитывая доли нескончаемых секунд. Порою Лека поражалась: что давало ей волю снова подниматься с пола, снова упираться в стену разбитыми костяшками кулаков, снова проходить метр за метром гусиным шагом, снова кувыркаться в воздухе и с размаху падать на деревянный пол? Тогда Демид еще не учил ее драться. Он только заставлял ее почувствовать свое тело, такое незнакомое и непослушное. Лека продиралась сквозь муку и усталость к удивительному чувству владения самою собой.

А потом она неожиданно обнаружила, что у нее стало что-то получаться. Приходя вечером в большой школьный зал, негусто заполненный людьми, она уже не испытывала страха перед ободранными локтями и коленками, неловкости за свое физическое убожество. Она получала удовольствие даже от запаха резины и пота, заполнявшего помещение. Она научилась настраиваться на долгую работу, смотреть на свою телесную оболочку со стороны и контролировать свои движения, свое дыхание, свою усталость и эмоции.

И вот тогда Демид перестал ее хвалить. Чаще он недовольно хмурился. Иногда, когда она была особенно уверена в себе, наказывал ее молниеносными, довольно болезненными хлопками. Лека обижалась: за что он ее так, ведь у нее все так замечательно получается? Она чувствовала, что большинство тренирующихся в этом зале поглядывают на нее с завистью. Чего он еще хочет, этот дикий Дик?

Однажды, когда после очередного тумака Лека пролетела три метра по полу и ободрала себе руку, она уткнулась лицом в колени и неожиданно для себя горько заплакала. Демид уселся рядом и молча обнял ее за плечи.

– Почему ты такой злой, Демид? – всхлипывая, спросила Лека. – Ты вымещаешь на мне свое раздражение? Объясни мне, что я не так делаю? Я ведь стараюсь угодить тебе, в лепешку разбиваюсь, чтобы ты остался доволен. Я... я просто боюсь тебя.

– Вот это и плохо. Ты не можешь понять сути. Ты либо считаешь себя супербойцом, превзошедшим все премудрости искусства, либо жмуришься, как котенок, в ожидании удара. Ты не бываешь свободной. Ты воспринимаешь наш бой как обычную драку. Драку, в которой ты можешь либо победить, либо проиграть. И это ставит тебя на одну доску со всеми. – Он кивнул на ребят, с хриплыми криками наскакивающих друг на друга. – Пойми, ты не драться должна, ты должна жить. Для тебя это должно быть естественным. Например, когда ты идешь по улице, ты не думаешь о том, что можешь зацепиться одной ногой за другую, свалиться и разбить себе нос. Ты просто идешь, и все. Так же и здесь. Когда ты будешь работать со мной и думать при этом о познании мира и чистой пране, а хоть бы и о супе с картошкой, и при этом не пропускать моих ударов, – вот тогда я скажу, что с тобой все в порядке.

– Но это чушь, Демид! Я должна сконцентрироваться. Если я расслаблюсь, я буду просто беззащитна! Ты свалишь меня в одну секунду.

– Ничего подобного! Это не концентрация у тебя – это судорога какая-то всего тела. Расслабься! Твое тело должно реагировать на каждое движение противника быстрее, чем ты успеешь подумать. Это должен быть просто танец! Изящный и красивый танец, доставляющий тебе удовольствие. А ты, когда собираешься ударить, обдумываешь, какой рукой это сделать, по какой траектории она пойдет, что в это время делать другой руке и ногам. Ты так сосредоточиваешься на этой самой руке, что это отражается у тебя на лице. Я читаю на твоем лице любое движение! Как же ты собираешься победить меня?

– Победить тебя?! Да мне такое и в голову не приходит! – Лека почти кричала, и в зале все оглядывались на странную парочку. – Хочешь, я вырублю любого из этих салаг, которые машут здесь ножонками? Неужели я зря три месяца каждый день вкалываю? Ты что, хочешь мне сказать, что если ты – телепат хренов, то и все будут такие? Да черта с два! Мне просто обидно, что чем лучше у меня получается, тем больше ты меня достаешь! Неужели ты и в самом деле думаешь, что я – такая коряга, ни на что не способная?

– Не ори, людей перепугаешь. – Демид улыбнулся. – Не спорю, физические данные у тебя отличные. Я даже сам не ожидал такого. Но все дело в концепции. Я не учу тебя драться, я учу тебя выживать. Я хочу, чтобы ты выжила, понимаешь? Таких ребятишек, как эти, ты не будешь бить. Я тебя не для этого готовлю. Нам могут встретиться совсем необычные противники. Обладающие телепатическими способностями, да получше наших с тобой. А могут быть фокусы и покруче. Представь себе человека, который прыгает на пять метров, что твой кенгуру. А удар проходит сквозь него как сквозь дым. А?

"Не бывает такого", – хотела сказать Лека. Но она уже убедилась, что в том мире, в котором она оказалась после знакомства с Диком, может быть все. Она зло насупилась и отвернулась от Демида.

– Ладно, чтобы развеселить тебя, устрою тебе забаву, – сказал Демид. Голос его не предвещал ничего хорошего. – Леня, можно тебя побеспокоить? – Он с поклоном обратился к невзрачному пареньку, сидевшему на коленях в углу с отрешенным видом. – Это моя ученица, ее зовут Леночка. Очень милое и самоуверенное создание. Она занимается у меня три месяца и уже считает, что может побить любого в этом зале, кроме меня. Потренируйся, пожалуйста, с ней.

Леня молча поднялся и поклонился Леке. Внешность у него была не фонтан – тощий, жилистый, с унылым, свернутым набок носом. Ростом и весом он не превосходил Леку. Тонкие красные кисти с длинными пальцами также не говорили о большой физической силе.

– В каком смысле? – Леня шмыгнул носом и уставился на Демида бесцветными сонными глазками.

– Ну, ты знаешь, – доступно объяснил Дема. – Третий вариант.

– А может, пятый? Девушка все-таки.

– Третий, третий. – Дема хлопнул в ладони. – Хаджимэ!

Это слово означало начало боя.

Лека встала в стойку, стараясь соблюсти правильную технику. "Так, левую ногу голенью вперед, носок повернуть внутрь. Руки, руки держи". Ей было немного страшно. Если бы Дема подыскал ей кого-нибудь из тех здоровяков, что боксировали сейчас в зале со зверскими лицами, она полезла бы в драку чисто из спортивного интереса. Но он выбрал этого тощего чувака, и это было неспроста. Лека напряглась, ожидая, что Леня в любую секунду может взлететь в воздух и со страшным криком "Ки-я!!!" нанести какой-нибудь невиданный удар. Она, как положено, нарисовала треугольник, вершина которого упиралась противнику в нос, и смотрела в середину этого треугольника, и вдыхала ртом, и выдыхала носом. Она ждала.

Леня же надежд не оправдывал. Он с обескураженным видом бродил вокруг Леки, заставляя ее крутиться вокруг оси. Он даже не принял боевую стойку! Лека попрыгала на месте для разогрева, а потом нанесла неожиданный молниеносный удар ногой прямо в лицо противника. Она выполнила его настолько правильно, что сама залюбовалась собой. Да, растяжечка у нее была классная! Ленечка едва увернулся, она увидела, как он испуганно захлопал глазами и засуетился. Азарт закипел в ее сердце. Нечего церемониться с этим хиляком! Сейчас она попинает его всласть – как футбольный мячик.

Следующий удар пришелся Ленечке в живот. Это был очень хороший удар ногой, и, по всем законам физики, Леня должен был отлететь метра на два. Однако он даже не сдвинулся с места – ощущение было такое, словно Лека пнула ногой по дереву.

Лека бросилась в атаку, но противника ее впереди уже не было. Он куда-то исчез.

Лека медленно и осторожно повернулась вокруг своей оси. Лени не было и там. Но она чувствовала, что он находится сзади – кружит вместе с ней, дышит ей в затылок. Она сконцентрировалась и с разворотом ударила ногой назад. Эта молниеносная дуга должна была смести все, что стояло сзади от нее.

Ленечка и вправду был там. Он отстраненно улыбался, и Лека успела осознать, что что-то она сделала неправильно. Но исправить ничего уже было невозможно. Леня мягким, накрывающим движением коснулся ее летящей ноги, и вся сила удара пропала, растворилась в воздухе. Голень словно прилипла к ладошкам Лени, он сделал плавное движение, уходя в сторону, и Лека почувствовала, что летит затылком на пол...

Молодец все-таки был этот Леня! Не дал ей шмякнуться со всей дури. Лека приземлилась мягко и обнаружила, что противник уже сидит у нее на груди и сжимает железными пальчиками ее горло. Лека попыталась пошевелиться, но не тут-то было! Ноги противника охватили ее жестким обручем так, что она едва могла вздохнуть.

– Вы убиты, мадам, – объяснил Леня и нехотя покинул поверженную соперницу.

Лека обалдело села на пол.

Леня поклонился и ретировался в свой угол. Дема издевательски улыбался:

– Ну, теперь довольна? Что скажешь?

– Ничего. Конечно, он тренируется уже, наверно, лет сто. Техника у него будь здоров!

– Техника, конечно, дело важное. Но это только первая ступень мастерства, пойми. Это как для писателя научиться писать без орфографических ошибок. Если ты хочешь двигаться дальше, тебе нужно привести в порядок свое внутреннее состояние. Посмотри на Ленечку – он выглядит как растерявшийся подросток. Он дезориентирует тебя одним своим видом. Ты никогда не угадаешь, что он может выкинуть в следующую минуту. А он может сделать с тобой все, что хочешь. Ты вся – в его власти. Он может одним прикосновением высосать из тебя всю внутреннюю энергию, и ты будешь чувствовать себя как выжатая тряпка. Он свободно перемещается вокруг противника, и его совершенно не волнует, пропустит он удар или нет. Он умеет отключаться – и это самое главное!

Позволь, я расскажу тебе несколько очень важных правил. Я не знаю, насколько они объективны, но на твоей стадии обучения я бы их придерживался.

Ну, первое я тебе уже сказал. Не закрепощайся. Не бойся, что тебя ударят – в конце концов, ты уже достаточно работала над тем, чтобы принимать удары. Чувствуй себя легко и свободно. Не старайся применять всю сотню приемов, которые ты знаешь. У тебя в арсенале должен быть пяток ударов, а поначалу, может быть, даже два или три. Но это должны быть не просто приемы – это должны быть твои лучшие друзья, надежные и безотказные. Они должны получаться у тебя автоматически, оставлять место в твоем сознании для других мыслей.

Второе. Не начинай нападение первой. Помнишь, я говорил тебе золотое правило джиу-джитсу: наивысшее искусство боя состоит в том, чтобы вообще избежать схватки. Ты ведь не на профессиональном ринге. Никто не кидает в тебя окурками и не кричит: "А ну, чувиха, наподдай ему!" Подожди, когда противник сам пойдет в наступление и раскроет свои слабые стороны. Он просто подставляется тебе, и его положение в этот момент гораздо менее выгодное. Стоит тебе в это мгновение уйти с линии атаки, глянуть на него со стороны, и ты сразу поймешь, чего он стоит.

– А если оба противника так и не нападут друг на друга?

– Что ж, тогда жму обоим руки. Они достигли высокой степени если не мастерства, то хотя бы познания жизни. Хотя в жизни именно так и не бывает. Если ты не нападаешь, это само провоцирует противника начать атаку. Особенно если ты выглядишь растерянной, неловкой, кажется, что разделаться с тобой ничего не стоит. Вот посмотри на Леню. С виду – лох лохом. А результат?

Третье. Двигайся. Все спрашивают: "А какая стойка лучше – фудо или кокутцу-дачи? Правая или левая?" Любая стойка хороша, когда она к месту. Но если ты встала как бычок, уперлась обеими ногами и боишься пропустить удар, ты пропустишь его обязательно. Передвигайся. Пританцовывай. Запутай противника, постарайся оказаться сбоку или даже сзади от него.

Четвертое. Не настраивайся на длительный поединок. Знай: ты должна вырубить врага одним-двумя точными попаданиями. Только в кино соперники лупят друг друга по полчаса и при этом умудряются оставаться живыми. На самом деле одного правильного удара достаточно, чтобы отправить человека в нокаут.

Не надейся на свою физическую силу. Противник всегда будет сильнее тебя – ты все-таки девчонка, и как бы ты ни тренировалась, любой средней руки мужичонка положит тебя на лопатки, если сумеет как следует облапить. Твои союзники – скорость, подвижность и инерция. Удары у тебя слабые – бей по болевым точкам, это усилит их в десятки раз...

Все эти советы Демида вспоминала сейчас Лека. А учитель ее сидел на полу и хлюпал разбитым носом.

– Дем, тебе не больно?

– Нет. Меня и сильнее били. – Демид медленно поднялся на ноги, кровь уже перестала течь. – Слушай, Лека. О чем ты думала сейчас, когда у тебя получился удар?

– Да так, ни о чем... – Лека покраснела. Во время боя она залюбовалась Демидом, и вместо сосредоточения в голову полезли всякие неправильные мысли. А в результате чуть не сломала своему-предмету обожания нос.

– Понимаешь, я вдруг перестал предугадывать, что ты собираешься сделать в следующий момент. Ты отключилась. Вокруг тебя повисла какая-то туманная дымка, словно ты не в спортзале, а в цветочном магазине на Сен-Рошель находишься. Молодец. Ты начинаешь мне нравиться.

Он стоял и улыбался – едва заметно. Капли пота текли по его коже, мокрые пряди волос прилипли ко лбу. Лека не выдержала, сделала шажок к Демиду, обняла его и уткнулась носом ему в шею. Она не видела выражения лица Демида, но знала, что он смотрит сейчас на нее спокойными глазами, без малейшего признака страсти и волнения. Рука его легла ей на спину и легко побежала вдоль позвоночника.

– Демка, ну почему ты такой? Что во мне тебе нравится? Умение драться? Но это же совсем не то! Я же девушка, Дем. Неужели ты об этом забыл? Неужели ты не чувствуешь, как я к тебе отношусь?

Лека прижалась к Дику изо всех сил. Она хотела срастись с ним, стать единым целым. Она вдруг почувствовала в нем энергию – странную, свернутую как пружина, пробивающуюся сквозь все поры его тела. Она сделала глубокий вдох и всосала часть этой избыточной Силы в себя. Лека почувствовала, как тело Демида расслабилось, словно из него ушла застарелая боль, привычная, как одежда. Леке же эта энергия на пользу не пошла. Голова ее налилась тяжестью, глаза и нос защипало. Она неожиданно громко чихнула.

– Потряси руками, – сказал Демид. Лека встряхнула кистями и почувствовала, как искры со щелканьем срываются с ее пальцев. – И больше так не делай. Это блюдо – не для тебя. Это опасная игрушка.

Он взял Леку за плечи и внимательно посмотрел ей в глаза.

– Бедная девочка. Я все прекрасно понимаю. Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь! И это вполне естественно. Может быть, тебе найти какого-нибудь парня? Для этого. Я не буду возражать.

Демид говорил неправду. Она знала, что ему будет больно, если она будет спать с кем-то на стороне. Да и не хотела она никого, кроме Демида.

– Нет, Дем. Если ты не хочешь, тогда уж я потерплю. Почему ты так сопротивляешься своим нормальным, человеческим желаниям?

– Я просто не знаю, к чему это может привести. Я боюсь, что могу потерять над собой контроль, когда... ну, если мы вдруг займемся с тобой любовью. Черт его знает, что может тогда случиться. Испепелю тебя молнией или превращу в какую-нибудь лягушку.

– Царевну?

– Графиню.

– Ну хоть целоваться-то ты можешь без потери сознания?

Лека обняла Демида за шею и закрыла глаза.

Они стояли в центре зала и целовались, не обращая внимания на людей, бросавших на них озадаченные взгляды.

Глава 12.

Итак, Дема собирался выиграть в лотерею большую кучу денег. Дело оставалось за малым – он не знал, как это сделать. Какую из своих новых способностей пустить в ход? Может быть, ограбить почтовый дилижанс, перевозящий лотерейные билеты? Или заставить шарики в "Спортлото" упасть в нужном порядке?

Дема уже обсасывал эту идею. Он дождался, когда начнут показ розыгрыша спортивной лотереи, и уселся перед телевизором.

Целлулоидные шарики крутились в барабане, сливаясь в белую стучащую метель. Дема попытался уловить номер какого-нибудь из них, но это было бесполезно. Он попытался мысленно остановить барабан, хотя бы сдвинуть с места лежащий шарик в лотке, но ничего у него не получилось. Да и не должно было ничего получиться – на расстоянии, через телевизор. А может быть, трансляция розыгрыша шла в записи? Тогда нечего было и пытаться что-то сделать.

Конечно, можно было попробовать воздействовать на шарики непосредственно при розыгрыше. Но для этого нужно было поехать в Москву, попасть в студию ("Черт его знает, что там за зрители сидят? Может, сами телевизионщики?"), сидеть с вытаращенными глазами перед лототроном и обливаться потом. Дема представил, как под воздействием его взгляда барабан взрывается, превращаясь в шариковую бомбу, и белые мячики летят в зрителей, звонко щелкая их по лбу. Нет, это явно не подходило.

Дема разыскал в куче старых газет таблицу розыгрыша лотереи, положил ее перед собой и уставился на бесконечные ряды буковок. Должно же быть какое-то отличие! Он провел по бумаге рукой и почувствовал, как мелкий иголочный дождь пробежал по пальцам.

Он усилил концентрацию. Покалывание явно было сильнее, когда он дотрагивался до номера с большим выигрышем. Стоило попробовать этот фокус. Конечно, обследовать сотни билетов в поисках удачи было утомительным и подозрительным для окружающих задачей. Если бы Дема был настоящим магом, он бы просто хлопнул ладошками, пробормотал пару заклинаний, и заветный билет сам бы вплыл в форточку, извиваясь от усердия. Но Дема таковым не был.

Поэтому он надел темные очки, сел в машину и отправился добывать счастье.

В первом же киоске Демид обнаружил моментальную лотерею "Спринт". Он долго шарил рукой в коробке с твердыми билетиками. Некоторые из них покалывали кожу, но Дема точно не мог определить, какие именно. Продавщица уже начала смотреть на него с подозрением и неприязнью, когда он почувствовал сильный укол в палец. Он выхватил злополучный "жгучий" билетик. На глазах у всех надорвал и изобразил неподдельный восторг.

– Опа! Счастливый! Деньги на бочку!

Продавщица, недовольно ворча, отсчитала ему купюры. Дема, не считая, засунул деньги в карман. Метод себя оправдывал, но размениваться по мелочам не стоило.

* * *

Дема вышел из "Жигулей" – элегантный и ловкий. В руке он держал большой букет роз – на каждом лепесточке была капелька воды, сияющая как бриллиант. Он поправил несуществующий галстук, придал взору прозрачный блеск и открыл дверь сберкассы.

В длинном казенном помещении не было ни единого посетителя. Идеальное время для ограбления! Жаль, что Дема не был гангстером. Он обвел взглядом зал. Стену справа от него вперемежку с образцами бланков и тиражами выигрышей украшали портрет Леонтьева десятилетней давности, с кудрявой прической "афро", и несколько календарей с изображением невероятно волосатых кошек. Слева, за исцарапанным плексигласовым щитом, находилась девушка. Она страдала от скуки и пыталась читать книгу. Избыток косметики на загорелом лице делал ее похожей на неумело раскрашенную куклу.

– Прекрасный сегодня день, не правда ли? – Дема выдавил из себя самую некривую улыбку, на какую был способен. – Как ваше самочувствие, Лидочка?

Девушка отложила книгу и захлопала глазами, пытаясь вспомнить, где она могла познакомиться с этим пижонистым типом. Наконец губы ее зашевелились:

– Что вы хотели, мужчина?

– Ну почему же хотел? Я и сейчас хочу. Хочу поделиться с вами своим хорошим настроением. Вот это вам, Лидочка! – Он просунул в окошечко свой букет. Девушка томно махнула ресницами и наконец-то улыбнулась:

– Ой, да что вы? Неудобно даже...

– Как говорят у нас в Житомире: "Неудобно бывае, якщо чоботы жмуть". Вам, наверно, каждый день по десять таких букетов дарят?

– Если бы...

– Хотите, я открою вам причину моего хорошего настроения? Я собираюсь выиграть кучу денег в лотерею.

– Да ну? Мужчина, все вы шутите! – Лидочка игриво махнула рукой.

– Вы не поверите. Был мне сегодня сон. Откровение, так сказать. Явился мне ночью ангел. Ну, понимаете, симпатичный такой мужичок, средних лет, с ореолом над головой, как полагается. В пиджаке даже, только с прорезями для крыльев. И объявил: "Идите, отрок, в сберкассу номер такой-то. Там ждет вас счастье в виде лотерейного выигрыша". Сказал он так и испарился. Исчез, так сказать, в золотом сиянии. И вот я здесь, у ваших ног. Здорово?

– Здорово. – Лида глянула недоверчиво. – Билет сами будете выбирать?

– Сам! Только сам, милая! – Дема весь аж светился от избытка энтузиазма. – Счастье нужно ковать своими руками.

– Вот, берите. – Пухлая рука просунула ему в окошко веер разноцветных листочков.

– Нет, Лидочка, так не пойдет. Мне нужно все. Посмотреть всю партию, сколько у вас есть.

– Так не полагается. – Девушка заволновалась. – Узнают – шею мне намылят...

– Как же нельзя?! Ну вы сами подумайте – ангел, в пиджаке! Золотое сияние! Такой шанс раз в жизни бывает!

За букетом последовала зеленая бумажка с портретом кудрявого Гамильтона. Это было весомым аргументом, и Лидочка сдалась.

Перед Демидом лежало не менее двадцати пачек билетов, упакованных бумажными полосами. Он медленно перебирал их, закатывая для приличия глазки. Он ждал откровения свыше и тянул время:

Неожиданно его шарахнуло током. Пачка выпала из руки и покатилась под прилавок. Упаковка ее порвалась, и билеты с шелестом разлетелись по полу. Дема с извинениями, громко кляня себя за неловкость, ползал по полу на четвереньках и собирал бумажки, тщательно ощупывая каждую.

Когда он увидел свой, выигрышный билет, он сразу понял, что это то, что нужно. Билет потрескивал синими микроскопическими молниями. Даже дотронуться до него было страшно. Дема, обжигаясь, схватил его.

– Вот этот мне понравился. – Он помахал билетом перед носом Лидочки.

Девушка вытаращилась на билет с таким видом, словно он был сделан из чистого золота. И разочарованно хмыкнула:

– Вы меня обманываете, да?

– Конечно! На самом деле откровение пришло ко мне не во сне, а во время еды. Я ел суп из рыбных консервов. Чуть не подавился, кстати. И явился мне не ангел, а пророк Моисей в виде горящей салфетницы. Девушка, милая, почему вы так серьезны? Вам это не идет! Нельзя принимать близко к сердцу все, что происходит вокруг вас. Это единственный способ прожить до ста лет. Или хотя бы до девяноста пяти.

Лидочка вяло улыбнулась в ответ. Этот интеллигентный хлыщ уже действовал ей на нервы. Но едва Демид покинул помещение, она бросилась к окну и нацарапала на листочке номер его машины.

* * *

А вскоре после того, как Дема дождался выигрыша, отбегал положенный марафон с экспертизой билета (вот уж не думал, что это окажется такой тягомотиной!) и получил свои честно заработанные деньги, на него "наехали".

Умные люди, конечно, не стали бы брать Дему на пушку. Но те два молодых человека, которые решили облегчить карманы Демида, не отличались особым интеллектом, хотя уже имели по ходке в зону. Звали их Сиварь и Лось. Настоящие их имена как-то забылись и фигурировали в основном в уголовных делах. Руководил в этой парочке Лось – детина ростом под метр девяносто, жилистый и сутулый. Длинные его конечности не находили себе места – клешни с грубыми, потрескавшимися пальцами тискали, мяли и перебирали все, что невольно попадало под руку, – так часто бывает у людей, лишенных внутренней удовлетворенности. Лицо его было примечательно только большим треугольным носом, все остальные черты были смазаны и не привлекали внимания. Натура Лося была суетливой и беспокойной. Он не любил чужих указов. Он был уверен в том, что умом своим намного превосходит всех тех, кого жизнь навязывает ему в начальники. Но дела, которые он сам задумывал и пытался осуществить, всегда горели синим пламенем. Лось скакал по верхушкам – в проектах его все было гладко: менты спали, хозяева квартир безвылазно сидели на даче, замки болтались на соплях, сигнализация барахлила, семейные ценности были свалены кучей на полу и терпеливо ждали, пока Лось придет и заберет их. В жизни же все случалось с точностью до наоборот...

В колонии общего режима, где прошли три не самых лучших года жизни Лося, он старался не высовываться, ходил в середнячках, с ворами держался нейтрально и благодаря большой физической силе жил относительно благополучно. Но здесь, на воле, ему было обидно ходить под началом у крутых пацанов, не нюхавших тюряги. Они забили все теплые места, пока Лось топтал зону. Они были удачливее его, они разъезжали на "мерседесах", тискали дорогих баб, сорили деньгами, покупая себе золотые побрякушки. Но Лось верил, что время его еще придет – стоит только надыбать деньжат на раскрутку, начать собственное дело, и можно будет уйти из-под опеки Крота.

Крота Лось ненавидел. Крот не терпел ничьей инициативы. Крот требовал беспрекословного подчинения, а большую часть навара забирал себе в карман. Кроме того, Крот вел себя, с точки зрения Лося, на грани дозволенного приличному вору. Он водил компанию с фараоновым племенем и барчуками-коммерсантами, в "мокруху" не влезал и, по слухам, старался заначить деньги от "общака". Да еще и купил кафе – на отдаленном шоссе, в пяти километрах от города. Как ни странно, заведение это давало неплохой доход. Несмотря на то, что все здесь стоило бешеные деньги, блатной народец тек сюда рекой, и считалось предметом престижа подкатить "К Кроту" на навороченной "тойоте" и вразвалочку выйти, оставив дверцу машины полуоткрытой. Здесь можно было найти доступных девчонок, обсудить делишки, "кинуть на клюв" какого-нибудь жорева. Крот был паханом в общем-то мелкого масштаба, но имел репутацию человека необычайно жесткого, и потому в баре обходилось без кровопусканий.

Лось был человеком недалеким и амбициозным. Но по сравнению с Сиварем он выглядел интеллектуалом и гигантом духа. Происхождение Сиварь имел колхозное и мало чем отличался от других молодых алконавтов, во множестве встречающихся в российских селах. По блатной терминологии он квалифицировался как "мичуринец" – срок получил за хищение сельскохозяйственной продукции. Красотой Сиварь не блистал: маленького роста, с круглым животом и узкими плечами, кривыми ногами, желтой, нездоровой кожей. Жидкие висячие усы не придавали ему мужественности, хотя выглядел он лет на десять старше своего настоящего возраста. Бестолковая жизнь его была вполне типичной для сельского пьяницы. Промучившись в школе семь классов, в пятнадцать лет он был пристроен в гараж к механикам и в совершенстве постиг науку беганья за вином и закусоном. До восемнадцати лет балбесничал, пьяным гонял на мотоцикле, сквернословил, щупал толстых деревенских девок и дрался каждый день. Обрюхатив свою соседку Нинку, он сыграл свадьбу и переселился к ней, но надолго его не хватило. До смерти надоела зудливая теща, почему-то недовольная тем, что Сиварь лупил чем попало свою беременную жену. Обиженный на несправедливость окружающего мира, Сивый ударился в бесконечные запои.

Армия вначале заставила его подтянуться, но, отслужив положенное и попав в категорию "черпаков", а затем и "дедов", он снова предался развеселой жизни. Не было в роте хуже "дедушки", чем Сиварь. Особенно не любил он студентов, злой волей судьбы заброшенных в армию. Сиварь гонял "очкариков" до посинения. Он мочился им в сапоги, заставлял ползать по-пластунски под кроватями в противогазе, раскачивать свою койку всю ночь напролет и петь "баю-бай, должны все люди...". И снова судьба поступила несправедливо с бедным Сиварем. Однажды утром Сивый не встал на побудке. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, а кровь запеклась на его затылке студенистой лепешкой. Приложили его хорошо. "Если бы были мозги, точно бы вылетели", – покачивая головой, говорил фельдшер. Но Сиварь выжил, хотя и провалялся в красноярском госпитале три месяца. С тех пор стал он заикаться, часто просыпался в мокрой постели, а временами находили на него припадки помутнения, когда крушил он в дикой злобе все, что попадалось под руку. Комиссовали Сиваря из армии подчистую. Вернулся он в родную деревню, но с женой жить не стал. Запил вчерную, воруя все, что удавалось стащить. Едкая горечь подступала к горлу Сивого, когда видел он, как его сверстники, некогда вместе с ним пившие водку в школьном туалете, обзаводятся семьями, хозяйством, выстраивают кирпичные дома. Многие из них так же приворовывали на колхозном дворе, но добро это шло им в пользу, не вытекая, как у Сиваря, между пальцев. Все это было страшно несправедливо. Бывшие друзья были вечно заняты и пренебрежительно смотрели на Сиваря, называя за глаза "опоем". Но он-то знал, что он не ханыга какой-нибудь. Он верил, что еще покажет всем этим зажиревшим фраерам, на что способен! Сиварь не мог выразить это словами, но чувствовал, что он ПРАВ, прав всегда и во всем, а весь остальной мир НЕ ПРАВ. Лучший способ устранения этой несправедливости состоял в том, чтобы "плеснуть под жабры": Тогда мир становился светлее, а кореша-бухарики казались надежными и стоящими друзьями.

Участковый не раз предупреждал Сиваря, что отправит того в ЛТП или упечет в тюрягу за тунеядство (существовала тогда еще такая статья). Но Сиварь сам определил свою судьбу, свалившись по пьяни в кювет, когда перевозил на тракторе ворованные ящики с помидорами. Поначалу дали ему три года условно, но за несколько месяцев Сивый успел столько нашкодить, что повторный суд изменил меру наказания и отправил его в колонию общего режима.

Там-то он и сблатовался с Лосем. Хорошая парочка получилась. Лось тешил свое самолюбие, командуя слабодушным Сиварем. Конечно, ему бы хотелось управлять людьми покрепче, чем алкоголик-"мичуринец", но для начала и это было неплохо. Он обещал маленькому озлобленному человечку золотые горы. Сиварь, конечно, никому не верил и в глубине души питал неприязнь к Лосю, как и к любому представителю рода человеческого. Но он не любил работать мозгами, и ему было приятно переложить заботы о завтрашнем дне на плечи другого человека – пусть и не самого крутого, но все же изобретательного. Желания его были незатейливы: бутылка водки, веселая пьющая баба под боком и пара приятелей, с которыми можно налопаться, пошуметь и набить морду какому-нибудь незадачливому прохожему.

Трудно сказать, до каких пределов простирались амбиции Лося. Но судьба играла по своим собственным правилам. После выхода на волю кореша оказались в пустоте, без опоры под ногами. На работу устроиться было трудно, да и не собирались они работать. Дел путных не было, даже вокзальные шлюшки воротили от них нос. Пришлось примазываться шестерками к одной из бригад Крота. И теперь уже не менты, а Крот дошлый не давал Лосю свободно вздохнуть. Обидно было честным воришкам стоять на цырлах. Несправедливость продолжалась – молодые да ранние обходили их по всем статьям, а Сивый с Лосем вечно сидели без денег – "на подсосе".

Но вот, кажется, удача повернулась лицом и к ним. Лидочка, одна из подружек Лося, позвонила и сказала, что точно знает человека, который только что выиграл в лотерею целую кучу денег. Она записала номер его машины и даже узнала, где он живет, через подружку в ГАИ. И вот Сивый, Лось и Лидочка сидели в кафе и обсуждали ситуацию.

– Значит, говоришь, затарился фраер? – Фразы Лось растягивал, говорил с блатной ленцой, сплевывая слова с губ, словно семечки. Лидочка млела от этой манеры, хотя и не понимала половины слов из тюремной фени, которой Лось явно злоупотреблял. Он выглядел в ее глазах этаким благородным бандитом. Любила она таких мужиков – крупных, с клешнястыми лапами и незатейливыми повадками. Дема, с его эстетскими замашками и куртуазным тоном, просчитался. На Лиду он произвел самое отвратное впечатление. Такого пижона и заложить было не жалко.

– Ну точно я тебе говорю – пришел такой придурок, устроил тут у меня комедию, билеты все раскидал, выбрал, какой ему надо, и смотался. Я и номер его машины записала, и номер билета. Так, на всякий случай. А потом смотрю – ничего себе, и вправду выиграл! Говорил, видение у него было.

– Не гони тюльку, – встрял в разговор уже порядком закосевший Сиварь. – Видение... Навод у него был хороший. Я ж тебе чо говорил, Лось? Там у них, сволочей, все повязано. Оне лотерею изображают, оне же в ее и выигрывают. Ну, натурально говорю!

– Вот и надо пошарить там. – Лось пошевелил бровями, такими волосатыми, что впору было подстригать их ножницами. – Скребанем женишка на тихую, обновку возьмем и поговорим с ним по душам. Может, и расколется фраер, где шматы начит, а то и кого из дружков заложит.

Лидочка захлопала глазами. Ну и выражается этот Лосяра! Чисто иностранец, ни слова не поймешь.

– Натурально! – отозвался Сивый. – Только вот... Опять на шальную идти неохота. Может, фраер-то натертый, с прикрытием хорошим. Опять звону много будет.

Лось скривился. Сиварь имел в виду дело, когда они пытались ночью ограбить тихого старичка – коллекционера икон. Дело оказалось тухлым – мало того, что дед хладнокровно расстрелял ночных гостей из газового пистолета (ладно, в лицо не попал, но слез все равно хватило), к тому же на следующий день начался большой шухер. По всем бандам искали двоих оборзевших наглецов, осмелившихся залезть в квартиру самого Макарыча – хотя и не вора в законе, но человека "набушмаченного" – в уголовной среде весьма уважаемого. Это было последним в череде горелых дел Сиваря и Лося.

– Ты про то дело с "дровами" не звони, – вполголоса произнес Лось. – Перо в бочину захотел?

– Да я чо? – завякал Сивый. – Я так... Нет, в натуре, сам подумай...

Лось и сам знал прекрасно, что лезть на халяву, не проверив как следует человека, крайне опасно. Это тебе не старушенция на сундуке со сталинскими облигациями. Может, у этого фраера пулемет под кроватью. Или, что еще хуже, свинюшка-бультерьер в прихожей. Может быть, у него дядя – коронованный вор где-нибудь в Саратове. Таких "может" существовало настолько много, что для любого человека нашлась бы хоть одна, но веская причина, не позволяющая его ограбить. Потому-то Лось предпочитал действовать без оглядки, на шальную.

Теперь ему должно было повезти. Он чувствовал это! Подумаешь, хлипака какого-то прищучить. Ясно, что он не из крутых.

– Как, говоришь, жавер-то рисовался? – обратился он к Лидочке.

– Чего-чего? – Лида даже раскраснелась от старания понять жаргон Лося.

– Мужик как выглядел, "чего"... – Лось неожиданно заговорил на русском языке. – Навороченный с виду-то?

– Да что ты, – затараторила Лидочка. – Совсем нет. Несерьезный какой-то, дерганый. Ну такой, не особо крупный, в курточке, джинсах старых. Машина тоже – драбадан разбитый.

– Ну говорю тебе – лох лохом. – Лось придавил Сиваря взглядом. – Что ты конишь-то? Не таких на шаран брали!

– Ну натурально возьмем. – Бодрости в словах Сиваря не было. Он нутром чувствовал опасность и вообще разуверился в удачливости Лося. Но куда же ему было деваться?

* * *

Демид, конечно, знал, что к нему пожалуют непрошеные гости. В его силах было не допустить этого визита. Но он просто сидел и ждал. Особого желания познакомиться с этими людьми не было – на интересную беседу он не рассчитывал, но пытался нащупать хотя бы кончик нити, ведущей через лабиринт загадок. Он чувствовал, что ни одно событие в его жизни не происходит случайно.

* * *

Лось и Сиварь сидели в фургончике-полуторке, загримированном под службу ремонта телевизоров. Лось излагал план действий:

– Значит, так. Стучим в дверь. Ежели дома никого нет, дверь ломим, шмотье втихую выносим. Если жених дома, тогда "дуру" ему в лоб ("дурой" Лось величал старый пистолет Макарова, не раз опробованный на консервных банках, но еще ни разу не бывавший в деле), крюк ему в дыхалку. Потом вяжешь клиента. Возбухать будет – двинешь стулом по думалке. Только не насмерть! Мокруха нам не нужна. Я ништарю башли, рыжье, наховирку всякую, ты на стреме стоишь. Товар берем и сваливаем. Всех дел.

– Натурально! – Руки у Сиваря дрожали. Лось не давал выпить перед операцией больше полстакана, а для Сивого это было что слону дробина. – Все будет в лучшем виде... Слушай, Лось, а может, еще сто грамм? Не, в натуре, хреново мне чего-то сегодня. Простудился, наверное. Еще стопарь – и я борзой стану, как заяц.

– Обойдешься, бухарь. Опять развезет тебя, как паскуду последнюю. Возьмем хату – режь хоть три пузыря. А сейчас никшни.

Вначале все складывалось как нельзя лучше. Клиент и вправду оказался олухом – даже не спросив, кто к нему пожаловал, высунул любопытную башку за дверь. Лось с разгону вьехал ему в скулу кулачищем, и женишок, не успев и пикнуть, улетел в прихожую. Сиварь с Лосем с пыхтением ввалились за ним и закрыли за собой дверь. Лось немедленно наставил пушку на парня, но этого уже не требовалось – фраер валялся в отключке и претензиев не предъявлял. Лось удовлетворенно потер руку. Он чувствовал себя героем.

– Лихо ты ему наркоз дал, – просипел Сивый. – Хаза-то богатая! Вон сколько видаков-шмудаков напихано.

– Кончай базар, – цыкнул на него Лось. – Вяжи его, тебе сказал.

Сивый оттащил бесчувственного Демида в комнату, положил вниз лицом и сковал руки за спиной наручниками. Ноги он связал ремнем, а потом не выдержал и с разбегу пнул беднягу по ребрам. Лось возился с сейфом в углу и не видел этого. Сиварь навалил на Демида пару кресел, чтоб глаза не мозолил. Его бы воля – расшил бы потроха фраеру сучьему!

– Слушай, – хрипло произнес Лось. – Не открывается. И замков-то нет, а ничего здесь не открывается. Как склеенное все.

– Дай-ка я попробую. – Сиварь притиснулся плечом. – Гля, хрусты лежат! – Сейф был полупрозрачным, и было видно, что он набит пачками денег – и рублями, и долларами. У Сивого даже слюна потекла от такого зрелища. – Нет, фраер этот – ненормальный, в натуре! Кто ж сейф прозрачным делает, как банку? Ни ручки, ни замка... Хоть автогеном режь. Может, его разбить можно?

– Ну так ботни его чем тяжелым.

– Ща. – Сиварь схватил со стола большой бронзовый бюст какого-то бородатого фраера и ударил, как тараном, по дверце сейфа. Раздался неприятный чмокающий звук, бюст отскочил от гладкой поверхности, как от резины, и вьехал Сивому в пах. Бедный вор задохнулся и мешком свалился на пол, корчась с выпученными глазами. Ему было очень больно.

– Не вздумай заорать, козел вонючий! – прошипел Лось. – Зашухеришь нас – заделаю тебя, паскуду, в розницу! – Бешенство накатило на него мутной волной. Он с трудом удержался от желания наподдать еще этому маленькому корявому ублюдку. Все, все, что так замечательно задумывал Лось, сыпалось и летело к чертовой матери из-за этого придурка. Ничего он не мог сделать по-путному, даже по ящику стукнуть.

Сиварь очухался быстро. Но боевое настроение уже пропало, появилось желание побыстрее убраться из этой морочной квартиры. Лось попытался приподнять сейф, но тот словно прирос к месту и поддаваться не собирался.

– Надо будить клиента. – Лось обернулся и обомлел. Фраерок, только что вырубленный и связанный, сидел в кресле, положив ногу на ногу, и задумчиво разглядывал воришек, возившихся в углу.

Наручники его болтались на запястьях, цепь их была напрочь разорвана. Порван был и ремень, которым были стянуты ноги. Непонятно было, как ушлый хлопец умудрился бесшумно проделать все это, но факт оставался фактом. Дело тухло и разваливалось на глазах.

– Так-так, – произнес Демид. – Грабеж со взломом. Светляка лепим? С каких это пор "крысятники" за "медвежатников" работают?

Лось уставился на Демида и молча дергал из кармана пистолет, зацепившийся за какую-то дурацкую нитку.

– Нет, ребятки, этот сейф вам не по зубам, – сообщил Дема. – Лось, а ты бодни его рогами – может, получится?

Лось наконец-то выдернул свою пушку, с треском разодрав карман. Дуло уставилось в лоб Демиду, и тот посмотрел на пистолет с интересом и сочувствием.

– Ого, какие игрушки у нас есть! Что ж ты кобуру не завел, а, Лось? Вот и штаники порвал новые. Отдай лучше этот дырокол Сиварю, будет твоим почетным оруженосцем.

– С-сука... – прохрипел Лось. – Что ты лыбишься? Я ж пришью тебя на месте...

– Ну давай, – издевательски улыбнулся Демид. – Стреляй, гад! А то Крот узнает про твою самодеятельность, бо-бо будет. Ну жми курок-то!

Лось панически дернулся. Фраер-то деловой, набушмаченный! И их имена знает, и Крота. Вот непруха!!! Он прицелился, стараясь унять дрожь в руках, и попытался нажать на спусковой крючок. Но, палец застыл, словно замороженный, и не подчинялся. Лось заскрипел зубами, скривился в отчаянном усилии, но ничего у него не вышло. Словно в замедленном кино, он увидел, как рука его разжимается и пистолет падает на пол. Мокрый взъерошенный Сиварь, до этого беззвучно застывший в углу, вдруг бросился к пистолету, но между его пальцами и вороненым металлом проскочила синяя молния, и Сивый с криком отдернул обожженную руку. Запахло паленым.

– Нет, господа грабители, пушку эту теперь не мацайте. Она пойдет в качестве вещдока. Или у вас есть свои соображения?

– Ты кто такой? – выдавил из себя Лось. – Ты что – свой? Или рогатик?

– Раньше надо было узнавать, кто я такой. Может, тогда бы не стали лезть дуром в эту квартиру. Все, Лось, кончилось твое счастье. Думаешь, с Макарычем вывернулся, и дальше удастся "крысятничать"?

Лось перепугался окончательно. Откуда этот парень мог узнать обо всех его темных делишках?

Он понятия не имел, что Демид читает его мысли. А узнал бы – не поверил.

– Слушай, хозяин, ты уж извини, что так вышло. – Лось лихорадочно подбирал в уме приличные слова. – Наводку неверную дали, ну мы там разберемся. Не в падлу, ей-богу.... Хозяин, ну, замнем дело? Капуста – с меня.

Лось пошебуршил в кармане и достал несколько крупных купюр. Глазки его заискивающе бегали, смятые деньги в руке дрожали.

– Нет, деньги мне не нужны. У меня их вон сколько. – Дема кивнул на сейф. – На жизнь хватит, ребята. Давайте-ка лучше поговорим по душам. Садитесь, садитесь, будьте как дома.

Лось пытался промычать что-то, но ноги сами понесли его к дивану. Сиварь плюхнулся рядом. Лось чувствовал в голове все усиливающийся шум – словно в мозг поместили маленький мотор, вибрирующий мелкой дрожью. Уши его заложило, во рту пересохло. Перед глазами все плцло, и он никак не мог вспомнить, как он здесь оказался и что делает.

Демид рассматривал парализованных бандитов. Он просто сидел и смотрел. Ему было приятно просто сидеть так и ничего не делать. Сидеть и ничего не делать, и знать, что снова остался жив. Мало приятного подставлять свою физиономию под чугунный кулак, рвать цепь наручников, превозмогая боль, гипнотизировать бандита взглядом, не зная, получится ли; а вдруг не получится – и пуля расколет твою башку, как арбуз... "Сидят, головорезы затруханные... На кой черт они мне понадобились? Может, перевоспитать их? Превратиться в Макаренко? Устроить здесь образцовую коммуну. Как бы было хорошо – подверг уголовника гипнозу, внушил ему десять заповедей, и превратился он в агнца Божьего. Вот они проходят рядами перед взором исправляющего и выходят здоровыми, счастливыми, воспитанными, полноценными членами общества. Идиллия!".

Строгальный станок для мозгов. Фрезерный станок для мозгов. "ПРОМЫВКА МОЗГОВ И ШЛИФОВКА ИЗВИЛИН. КОРОБОВ, АН-ТИРИТА И КОМПАНИЯ". Уничтожим всех уродов. Всех проституток, наркоманов, гомиков и гномиков. Да здравствует социальная полноценность! Наше дерьмо – самое душистое дерьмо в мире!

"Не хочу, – подумал Демид. – Не хочу ничего. Не хочу быть филантропом вселенского масштаба. Не хочу выигрывать в лотерею. Не хочу заглядывать в себя и выглядывать из себя. Не хочу вылезать из своей раковины и отбиваться клешнями от зубастых. Хочу лежать на диване и читать "Путешествие на Запад". Хочу сажать капусту, строгать доски и вышивать крестиком. Хочу быть забытым и никому не нужным".

Он начинал понимать, почему Алексей вел себя скрытно и не пытался облагодетельствовать все человечество.

* * *

– Демид, – сказала Лека. – Я не совсем понимаю, к чему вся эта история с Сиварем и Лосем? Ты же сам говорил – ничего в твоей жизни не происходит просто так. А тут – ни начала, ни конца. Ну вырубил ты их, ну загипнотизировал? И что из этого следует?

– Следует то, что я нашел тебя. – Демид наклонил голову и внимательно посмотрел на девушку. – Эта пара идиотов находилась в такой прострации, что я понял – если я не осуществлю их транспортировку, они так и останутся сидеть у меня на диване и хлопать глазами. Поэтому я оттащил их вниз, посадил в их собственную машину, а сам сел за руль. Ехать в штаб-квартиру Крота мне почему-то не хотелось. Слишком много неприятных воспоминаний было связано с этим домом. Поэтому я направился в кафе Крота. Да-да, в то самое кафе. Самого хозяина я не застал. Зато я встретил там одну девчонку. Тощую и взъерошенную, как дикая кошка. Она была под жутким кайфом. Она была накачана наркотиками так, что зрачки у нее были шириной с чайное блюдце. Она очень веселилась, когда я выволакивал моих придурков из машины и усаживал их за столики, а они все норовили свалиться на пол, как мешки с дерьмом. Вот и все, пожалуй. Когда я увидел эту бабенку, я пришел в ужас. Я знал, что это – та самая, которой предстоит стать моей ученицей. Я знал это! Тогда я вернулся домой и сказал себе, что мир не сошелся клином на ней одной. Подыщу себе что-нибудь получше! Но прошло два месяца, я вернулся в это кафе, вытащил за шиворот эту девчонку и принялся ее перевоспитывать. В жизни не занимался более нудным занятием!

– Совершенно не помню, как ты привез Лося и Сивого, – сказала Лека.

– Еще бы! – Демид улыбнулся.

– А в лотерею ты больше не выигрывал?

– Нет. Для такого человека, как я, существуют сотни менее идиотских способов заработать деньги.

– А какие?

– Сама увидишь.

Глава 13.

Демид не находил успокоения. Он выглядел уравновешенно, но глаза его цепко перехватывали каждый взгляд. Каждый человек, попадающий в его поле зрения, изучался с ног до головы. Демид бесцеремонно зондировал сознание любого, кто вызывал у него интерес, и люди чувствовали себя отвратительно в его присутствии.

Лека решила посетить вечеринку, которую устраивали ее друзья. Она надеялась, что это отвлечет Дика от постоянной охоты неизвестно на кого. К ее удивлению, Демид согласился.

Первые полчаса Дема мрачно сидел на диване, прощупывая мысли окружающих. Но затем, вдоволь налазившись по чужим мозгам и убедившись, что потенциальных врагов в компании не наблюдается, он позволил себе расслабиться и стать милым и общительным. У Леки глаза на лоб полезли – Демида словно подменили. Старые друзья Дика всегда уверяли, что он может поставить на уши любую компанию, но ей верилось в это с трудом. Теперь она в этом убедилась.

Дик раскочегаривался потихоньку. Сперва он нежно ворковал с Динкой, подружкой Леки, поглаживая ее коленки, обтянутые черной блестящей лайкрой. Затем станцевал с ней танго, озирая окрестности таким томным взглядом, что Лека готова была умереть от ревности. Танцевал Демид очень здорово. Когда Дина дошла до точки кипения, Дема неожиданно оставил ее в покое (Лека прекрасно знала почему) и втянулся на кухне в теоретический разговор о вреде кофе. Дема встал на сторону противников его употребления и всерьез начал утверждать, что даже маленькая чашечка сего ядовитого напитка вызывает у него бешеное сердцебиение. Для доказательства он выпил чашку кофе, а затем давал всем желающим пощупать свой пульс. В самом деле, пульс его был не менее двухсот, а некоторые насчитывали даже триста ударов в минуту. В компании нашелся некий студент мединститута, который в волнении утверждал, что такого пульса быть не может, что у Демида фибрилляция желудочков и следует немедленно вызывать реанимацию. Дема же заявил, что фибрилляция тут ни при чем, а во всем виноват кофе. В качестве аргумента он употребил еще чашку и довел свой пульс до пятисот. Выглядел при этом Дема замечательно, в отличие от студента-медика, который от расстройства напился как свинья.

После этого все ходили за Демидом толпой, смотрели на него с открытыми ртами и ждали, какую хохму еще он отмочит. Он умудрился на спор проткнуть жестяную тарелку тремя пальцами, оставив при этом три аккуратные дырки. Потом отжался на одной руке сорок раз. Повышенное внимание окружающих не шло на пользу Демиду. Он постепенно приходил во взвинченное, возбужденное состояние, без конца сыпал шутками, становившимися все более тупыми. Лека прописала бы ему сейчас хорошую порцию одиночества, но он не обращал внимания на ее намеки. К ее удивлению, все люди, кружившиеся вокруг Демида, не замечали неестественности ситуации. Все это напоминало сеанс гипноза. Завораживающая сила вырывалась из Демида, как пар из пробитой трубы, и заставляла людей терять контроль над собой. Лека не знала – специально ли делал это Демид, или это было признаком его болезненного состояния? В конце концов Дема отмочил и вовсе дурацкую штуку, оставив всех без выпивки.

На вопрос, почему Демид не пьет ни капли, он ответил, что очень даже пьет. Что он может перепить любого человека на свете и берется сделать это прямо сейчас. После чего под гробовое молчание осушил оставшиеся пять бутылок водки из горлышка за несколько минут. Лека пришла в ужас. Она знала, что спиртное для Демида – такое же табу, как и секс. Впрочем, ничего не случилось. Лека не знала, куда делся алкоголь, который Дик влил себе в глотку. Может быть, сразу расщепился в его организме на какие-нибудь составляющие вещества? А может, просто переправился куда-нибудь в другое место? Лека представила, как в ванной из воздуха материализуется водочная струйка и с бульканьем исчезает в отверстии раковины. Демид, похоже, и сам не знал, куда делось все то, что он проглотил. Алкоголем от него не пахло, он сидел помрачневший и настороженный.

Все словно очнулись ото сна и недоуменно переглядывались – что это с ними случилось? К тому же оказалось, что пить больше нечего. Настроение упало, и все начали расходиться по домам, кроме студента-медика, который спал мертвецким сном в кухне, сидя на табуретке и уткнувшись носом в цветочный горшок.

– Дем, ну что такое на тебя находит? – спросила Лека.

Они шли по ночной улице. Снег мягко опускался на город, снежинки блестели синими гранями в свете фонарей и таяли на лице, оставляя мокрые слезинки. Всего неделя оставалась до Нового года. Лека очень любила этот праздник – такой домашний, пушистый, пахнущий елкой и мандаринами. Она вспомнила, что три последних года празднование Нового года превращалось в безобразные попойки, с мордобитиями и пьяными разборками. Девушка вздохнула и прижалась к Демиду. Он посмотрел ей прямо в глаза:

– Не знаю. Мне трудно находиться в местах, где много людей. Раньше было еще хуже, сейчас я как-то научился с этим справляться. И все равно, меня просто тошнит, когда я начинаю воспринимать чужие мысли. Они лезут в меня без спросу со всех сторон. Ну как, например, я могу нормально танцевать с какой-нибудь девушкой, да с той же твоей Динкой, если понимаю все, о чем она сейчас думает? Разговаривает, например, о кино, а сама мысленно залезает мне рукой в штаны...

– Ну и что? Разве тебе это не нравится? Остался бы с Динкой. Она от тебя в восторге. Разве плохая девчонка? Красивая такая!

– Ты красивее. – Демид провел пальцами по щеке девушки. – А что толку? Ты мне очень нравишься, я любуюсь тобой. И все равно не хочу тебя. Может быть, я уже и не человек вовсе? Снаружи вроде еще похож на мужика, а внутри уже все перестроилось? Отсохло за ненадобностью.

– Нет, ты человек, – сказала Лека. – Правда-правда. Я это чувствую. Странный мой человек.

– А ты-то что мучаешься? Столько парней вокруг тебя увивается. Найди себе кого-нибудь.

– Слушай, перестань толкать меня в чужую постель! В конце концов, это уже не смешно. Ты что, думаешь, у меня все на сексе завязано? Что я без него жить не могу? Да если б так было, я бы давно разрешила эту проблему для себя. Для меня гораздо важнее быть с тобой, видеть тебя каждый день, Демка. Знаю, знаю... Ты не любишь этих телячьих нежностей. Но я просто не могу себе представить, что я буду спать с кем-то другим, удовлетворять свои желания, а потом возвращаться к тебе. Тебе будет больно. Да-да, не притворяйся, что тебе все безразлично! Я тоже могу прочитать твои мысли. Теперь у меня это стало понемножку получаться. Поэтому я или буду только с тобой, или уйду совсем.

– Овен, типичный Овен, – произнес Дема. – Барашек бодливый. Ты ведь в апреле родилась?

– Ага. Слушай, Дем, а может, тебе к психотерапевту обратиться?

– Скажи уж сразу – к психиатру. И что же я ему скажу? Голоса в голове замучили? На женщин не тянет? Вспомни, как я вылечил тебя, Ленка. Какой психиатр смог бы так? И себя я мог бы исцелить не хуже, если бы была болезнь. Но ее нет. Нет!

– А что же есть?! Что тебя так мучает, Демид?

– Неопределенность. Я как марионетка на ниточках – подвешен между прошлым и будущим, болтаюсь и дергаюсь и мучаюсь от безделья. Я прекрасно знаю, каким я был, я помню, кажется, каждую минуту своей прошлой жизни. Иногда я ловлю себя на том, что часами сижу, погрузившись в воспоминания. Но все это ушло – таким я уже никогда не буду. Будущее? Я догадываюсь, что мне предстоит, я знаю, что эта жизнь не будет легкой, но это будет в сотню раз лучше, чем теперешнее тягостное безделье. Я завис в этом переходном состоянии, и мне страшно: а вдруг оно так и протянется всю жизнь? Я жду и не могу дождаться.

– Чего же ты ждешь?

– Может быть, какого-то знака? Взгляда? Бог знает. Ты же видишь – я не сижу сложа руки. Я ищу. Но пока не нахожу.

– У тебя есть какой-то враг?

– Враг? Может быть, и так. Одного своего врага я знал... Я же и убил его своими руками. А сейчас я только догадываюсь, что существует какое-то Зло, которому мне нужно противостоять. Хотя это как-то слишком неконкретно. Что за Зло еще такое? Черт его знает...

– Убил? Ты убил человека? И как же ты можешь жить после этого? Кошмары не мучают?

– Если бы не убил, жизнь была бы гораздо хуже любого кошмара. Да и не могу я назвать его человеком. Не человек это был.

– А кто же?

– Ну как тебе сказать... Так, волк в человеческой шкуре. А может, и еще что-нибудь похуже.

– Ну вот, сказочник Демид опять заговорил загадками. Слушай, ты ведь все врешь? Или ты в самом деле веришь в эту фанаберию, которую несешь? Я живу с тобой уже сто лет и до сих пор не знаю, что ты собой представляешь.

– Я же все тебе объяснял, Лен.

– Эта чушь про таинственную организацию? Я уже не могу заставить себя верить в это. Вначале все было загадочно и романтично... Но знаешь, очень трудно жить так – без цели, не понимая, для чего ты существуешь. Выкладываться из последних сил, готовиться к чему-то, что может оказаться просто бредовой идеей ненормального человека. Прости.

– Я понимаю, о чем ты говоришь. – Демид горько усмехнулся. – Ну конечно, так все и есть. Сдвинулся я по фазе. Начитался дурной фантастики, вообразил себя суперменом и спасителем человечества. Мучаю бедную девчонку, заставляю ее бегать кроссы и притворяться, что она мне верит. А главное – играю в игру, правил которой не знаю сам.

– Ну ладно, Дем, не трави себя. Конечно, ты – необычный человек. Ты волшебник, ты можешь вытворять такие вещи, что глаза лезут на лоб. А я... Я уже привыкла к этому. Может быть, в этом все дело? Знаешь, человек ведь привыкает ко всему. Даже самому сверхъестественному. Если бы у тебя пропали все твои способности, если бы ты сказал: "Все, Лека, теперь я обычный парень. А ты – обычная девчонка, не медиум, не боец невидимого фронта. Поэтому хватит болтаться без дела, устраивайся на работу", я бы была счастлива до слез. Да, я, конечно, понимаю, что тебя уже не переделаешь. Оставайся волшебником, Дема. Только делай что-нибудь! Лечи детишек, сделай вакцину от СПИДа. Ищи пропавших людей. Да мало ли что ты можешь делать! Ты же сжигаешь себя изнутри! Ты запер себя в клетке, навешал на себя кучу комплексов и ждешь, когда кто-нибудь протянет тебе руку, чтоб тут же с негодованием ее отвергнуть: "ЭТО НЕ ТО!" Демка, плюнь на все, живи как человек!

– Леночка, умница моя. – Демид поцеловал девушку в холодную щеку. – Как же ты все-таки изменилась! Ты умнеешь прямо на глазах. Кстати, это ты исчеркала всю мою книжку по психоанализу карандашом?

– Ну я. Что, ругать будешь?

– Да нет, читай. Только не надо писать на полях ремарки типа: "А это – про тебя, придурок мой ненаглядный!" Я и сам хорошо знаю, что я собой представляю.

– Угу. – Лека лукаво потупила взгляд.

– Знаешь, Лека, все, чего я хочу, остаться просто человеком. Очень хочу, правда. Но у меня не получается. Я понимаю твое разочарование. Ты привыкла к моим фокусам, тебе хочется чего-то нового. Вспомни, как Иисус постоянно совершал чудеса, – толпа ходила за ним и требовала, чтобы он снова и снова исцелял калек, сотворял вино и пищу, предрекал будущее и так далее. Я хорошо понимаю его...

Демид представил себе Иисуса – стройного молодого человека с длинными волосами, разлетающимися по ветру, со спокойным взглядом, мудрой и горькой улыбкой. Как он хотел, чтобы люди просто верили ему – верили без фокусов и чудес, просто потому, что нельзя не поверить. Верили в то, что можно жить без зла в сердце, без черной зависти к ближнему своему. Кем был этот иудей из Назарета? Большую часть жизни он был простым человеком, плотником. И вдруг его жизнь круто переменилась. Он бросил все, чтобы попытаться изменить мир к лучшему. Он умер с верой, что теперь-то человечество начнет свое медленное восхождение вверх, к Добру и Справедливости. Но прошло более тысячи лет, прежде чем христианство начало приносить свои добрые плоды, смягчая умы и нравы людей. А сколько людей было погублено, сожжено на кострах, замучено в подвалах инквизиции, брошено с выколотыми глазами на съедение шакалам в крестовых походах... И все – именем Христовым. Добро и Зло тесно смешались в истории, совокупляясь в неразделимое целое. Не задача ли, достойная Бога, попытаться развести их, отделяя зерна от плевел, козлов от агнцев? Сможет ли справиться с ней Демид? Стоит ли ему, пару месяцев засидевшемуся в своей квартире, искушать судьбу, подстегивая ее хлыстом? Может быть, теперешнее его состояние и есть истинное благо, а тревожное и беспокойное будущее окажется кромешным адом?

Демид вдруг понял, что Знака, откровения о своей грядущей судьбе, осталось ждать недолго. Сердце его забилось сильными толчками, и он с наслаждением вдохнул холодный воздух.

– Что, сравниваешь себя с Иисусом? – иронически заметила Лека. – Лестное сравнение, хотя и нескромное. Тоже, между прочим, Козерог был, как и ты. Старался избегать конфликтов, был сдержан в эмоциях. Но дело свое делал с упрямой, железной настойчивостью. И добился-таки...

– Что его распяли, – закончил мысль Демид. – Слушай, Лека. Мне кажется, в ближайшие дни наша жизнь переменится. И через неделю ты будешь вспоминать теперешние спокойные денечки с ностальгией. А если ничего не произойдет, можешь запихнуть меня в сумасшедший дом. На соседнюю с Наполеоном койку. Хорошо?

– Хорошо. – Лека хитро закусила губу. – Ты знаешь, у меня тоже появилось предчувствие. Завтра произойдет какая-то гадость, которой ты будешь очень рад.

* * *

А на следующий день равновесие, установившееся в жизни Леки, лопнуло как мыльный пузырь. Демид с воплями ворвался в квартиру, размахивая пачкой газет. Он едва не сбил с ног Леку, открывшую ему дверь. Никогда Лека не видела Демида в таком возбужденном состоянии. Он был похож на собаку, взявшую след: глаза его горели серым огнем, ноздри трепетали, хвост вытянулся в струнку. Леке захотелось окатить его ведром холодной воды, чтобы привести в чувство.

– Слушай, Дик, хватит орать, а? Скажи по-человечески, что случилось. Ты что, еще десять миллионов в лотерею выиграл?

– Вот! – Дема шваркнул газеты на стол. – Вот оно! Читай.

Все газеты были местными. И на всех чернели заголовки: "МАНЬЯК ЕЩЕ НЕ ПОЙМАН", "С КЛЕЙМОМ И КИНЖАЛОМ", "ПАНИКА В ГОРОДЕ – ПОДРОСТКИ БОЯТСЯ ВЫХОДИТЬ НА УЛИЦУ", "ОН КЛЕЙМИТ СВОИ ЖЕРТВЫ, КАК ТАБУНЩИК ЛОШАДЕЙ!".

Лека хмыкнула – это было что-то новое.

"Еще одна жертва обнаружена в лесу вчера вечером. Характерные детали преступления несомненны – это дело рук человека (хотя язык не поворачивается назвать это чудовище человеком), которого следователи нашего города окрестили Табунщиком. Мы уже не раз писали о его отвратительных деяниях, и вот теперь – интервью со старшим следователем ГОВД С. В. Борисовым. Будем надеяться, оно внесет некоторую ясность в умы жителей города.

– Сергей Валерьянович, уже целый месяц неизвестный маньяк наводит ужас на наших горожан. Хотелось бы знать, какую опасность он представляет, что делается нашими правоохранительными органами с целью пресечения его деятельности?

– Случай этот, несомненно, необычный, хотя аналоги ему имеются в криминальной истории. Очевидно, мы имеем дело с субъектом, страдающим патологическими сексуальными наклонностями, с тенденцией к садомазохизму и оккультным обрядам. Собственно говоря, ни одна жертва не была изнасилована, и избиение имело место только при активном сопротивлении преступнику. Наиболее тяжкие последствия проявились в том, что каждый из пострадавших лишился безымянного пальца на левой руке...

– Сергей Валерьянович, вы забыли упомянуть об одной жуткой подробности – пальцы у пострадавших (а с житейской точки зрения, это не просто "пострадавшие" – каждый из них мог оказаться наiим с вами сыном или дочкой) не были просто отрублены. Они были откушены!

– Я вижу, что вы осведомлены в этом вопросе не меньше меня. Что ж, по типу произведенных повреждений не исключена и такая версия. Но прошу учесть – все это является материалами следствия, и до окончательного выяснения ситуации мне не хотелось бы афишировать специфические, неприятные для неподготовленного человека подробности. Несмотря на экстраординарность совершенных преступлений, они, в сущности, не выходят за рамки дел, с которыми ежедневно приходится сталкиваться сотрудникам уголовного розыска нашего города. И уверяю вас, для расследования привлечены лучшие специалисты и консультанты – в том числе профессор П., известный специалист в области обрядовых и оккультных явлений.

– Вам не кажется, что вы преуменьшаете опасность, слишком хладнокровно относитесь к тому, что на свободе бродит садист-маньяк?

– Опасность, конечно, велика, но я категорически хотел бы предостеречь наших граждан от паники. Индивидуальные особенности и почерк преступлений настолько характерны, что, я думаю, в ближайшее время личность пресловутого Табунщика будет выявлена, даже если он затаится и "уйдет на дно". Ни одно противоправное деяние в нашем государстве не должно остаться безнаказанным, тем более если речь идет о жизни и здоровье наших детей.

– Вашей уверенности можно позавидовать! И все же – почему Табунщик? Не слишком ли романтичное имя для негодяя?

– Конечно, никто не думал о романтике, когда давал такое условное название для преступника. Дело в том, что каждый из пострадавших имеет на левой половине грудной клетки характерный знак, нанесенный при помощи разогретого металлического предмета, типа клейма. Трудно сказать, с какой целью совершались подобные действия, но это действительно напоминает табунщиков прошлых веков, когда они метили раскаленным клеймом принадлежащих им лошадей.

– А мне кажется, что это больше напоминает то, как рабовладельцы клеймили своих рабов".

Далее в заметке сообщалось, что корреспонденту удалось сделать фотографию клейма, выжженного на коже пострадавшего. Леку передернуло – с мутного, отретушированного снимка на нее осклабилась волчья физиономия. В оскале ее острых, торчащих в разные стороны зубов было что-то дьявольское.

– Ужасно, – сказала Лека. – Он просто шизик. Отлавливать надо таких ублюдков и расстреливать.

– Не знаю, как насчет расстрела, но ловить его придется нам с тобой. – Демид сидел в кресле и сверлил Леку взглядом.

– Слушай, Дем, не пялься на меня так, а то дырку прожжешь. Почему ты решил, что это – наше с тобой дело?

– Почему? Посмотри на фотографию. Видела ты когда-нибудь такое?

– Нет. Фу, монстр какой! Волк, наверное?

– Да нет, это не простой волк. Мне уже приходилось встречаться с такой мордой. Это вурдалак.

– Да ты что? Вурдалак – это летучая мышь такая. Вампир. – Лека перевела дыхание. – Ой, Дем, ты меня пугаешь просто. Не хочу я никаких вампиров. Они только в кино бывают. Ты ведь шутишь?

– Не знаю, как насчет вампиров, не встречал. Но вурдалак – это именно волк. Волколак, по-другому. Волк-оборотень. И это хуже любого вампира во сто крат. Одну такую мразь я задушил. Не скажу, что это было просто.

– Откуда ты его взял?

– Профессия у меня такая – охотник на вурдалаков. Ты, кажется, хотела знать, кто я такой? Вот, пожалуйста.

Лека съежилась. Ей стало зябко и неуютно. Она не сомневалась, что все, что говорит Демид, – правда. Она уже привыкла считать Дика кем-то вроде доброго волшебника, немного не от мира сего, но в целом вполне безобидным. Она видела, как тщательно Демид старается избегать любого конфликта, как неохотно он реагирует на события окружающей жизни. И вот на тебе! Демид собирается охотиться на какую-то бешеную мразь, которая и на человека-то не похожа!

– Ну что, теперь ты счастлив, Демид? – спросила она грустно.

– Счастлив? – Брови Демида сошлись на переносице. – Не знаю, я не в ладах с этой категорией. Но во всяком случае, я чувствую, что сейчас больше соответствую своему предназначению. – Он рубанул ребром ладони по стулу, и тот испуганно забился в угол. – Вот когда я отрублю башку этой образине, тогда, наверно, я буду счастлив. Что, испугалась? Это тебе не с Ленечкой драться. Ладно, не робей, прорвемся.

– Дем, так мы что, в милицию пойдем?

– Это еще зачем?

– Ну как... надо узнать, какие там приметы, как искать этого Табунщика.

– Ты что, голубушка, вчера на свет родилась? Какая еще милиция? Да ни в жисть им не поймать этого гада, что бы там ни говорили. Вспомни, сколько лет Чикатило ловили. И взяли ведь его один раз, потом снова отпустили. А он все-таки был человеком, хотя бы номинально... Можешь считать, что мы получили спецзадание от нашей таинственной Организации. Хватит жрать и спать! Трублю общий сбор.

– Господи, ну хоть теперь-то будь посерьезнее. Куда пойдем?

– К профессору П. Он же – Подольский Виктор Сергеевич. Я думаю, он расскажет нам больше, чем этот мент-начальник в газетке. Вся суть – в тех самых подробностях, о которых стеснительно умолчали. Я, правда, не знаю их, но кое о чем догадываюсь.

– Так он тебе все и расскажет!

– Расскажет как миленький. Когда-то я бывал у него в гостях и при этом слегка расстроил. Но теперь, я думаю, он будет рад меня видеть.

Глава 14.

На этот раз дверь профессора Подольского не распахнулась так гостеприимно и беззаботно. Забаррикадировался профессор основательно. На месте старых, многократно чиненных и замазанных за ненадобностью краской скважин появились никелированные кружки новых мощных замков. Имелась и центральная сигнализация – Дема отметил это опытным взглядом. "Да, замуровался старичок, – подумал он, – и есть от чего. Может быть, он один из немногих в городе, кто догадывается, какое Зло пришло на нашу землю".

Осторожное покашливание и шарканье за дверью показались Леке бесконечными. Наконец стекло глазка замутнилось, и старческий голос произнес:

– Демид, это вы?

– Да, Виктор Сергеевич, это я! Открывайте, не бойтесь.

Между косяком и дверью осторожно образовалась темная щель, и Лека с Демидом оказались в тамбуре – изнутри была поставлена еще одна, металлическая дверь. К ней было прикреплено большое бронзовое распятие. Демид удовлетворенно покачал головой.

– Здравствуйте, Демид! – Сухой старичок с кустистыми бровями обеими руками тряс кисть Демида. – Я верил, что вы появитесь! Я так ждал вас! Боже мой, какая беда пришла к нам... Я пытался разыскать вас через Костю, но, вы знаете, он сменил место жительства. Он больше не живет...

– Я знаю, – сказал Демид неожиданно мягким голосом. – Виктор Сергеевич, милый, успокойтесь, пожалуйста. Я пришел, и значит, все не так уж плохо.

– Надежда умирает последней. – Профессор улыбнулся грустно и измученно. – Вы, как всегда, в обществе очаровательной девушки? – Лека бросила на Демида ревнивый взгляд. – А как поживает... э-э... Яна?

– Надеюсь, что хорошо. Она уехала. Познакомьтесь, это Лена, мой помощник.

– Очень приятно. – Старичок расшаркался. Со времени последней встречи он сильно сдал. Не было в нем больше былой уверенности и оптимизма. Растерянный и постаревший, Подольский выглядел так, словно мир перевернулся под его ногами. Демиду стало жалко старика, взвалившего на свои слабые плечи непосильную ношу. Профессор провел их в свой кабинет, задернул шторы и долго глядел на улицу сквозь щель между занавесями. Потом он опустился в кресло и устало посмотрел на гостей.

– Боюсь. Вы знаете, ужасно боюсь. Всегда я верил в торжество разума. В то, что человек, с его замечательными способностями управлять движущими силами общества и природы, может справиться с любыми трудностями. И вот на старости лет мне, сухарю ученому (да-да, не отрицайте!), буквоеду, оторванному от жизни, приходится пересматривать всю свою систему мировоззрения, даже мироощущения. А это уже не так-то просто в мои годы! Что ж поделаешь, явления, с которыми мне пришлось столкнуться, нельзя объяснить при помощи привычного материалистического метода. Как бы хотелось сохранить беспристрастную объективность, выискать физическую природу любого феномена! Но прежние понятия рассыпаются, превращаются в сухую, безжизненную догму, ибо мир, из которого пришло к нам это зловещее существо, очевидно, подчиняется другим, нечеловеческим и нематериальным законам.

– Вы говорите о Табунщике? – влезла в разговор Лека. – Уголовный розыск ведь обратился к вам как к консультанту?

– Обратился?.. Честно говоря, я сам пришел к ним. Но что из того? Кому в нашей милиции нужны излияния старого, выжившего из ума специалиста по истории, несущего ахинею о сатанизме и чернокнижных обрядах? Пожалуй, я лишь навредил самому себе – вот упомянули обо мне в печати, и теперь я беззащитен перед этим маньяком, как ребенок. Видите, и семью в безопасное место отправил. А сам я... Что ж, мне уже терять нечего. Не хочется бежать как крысе с тонущего корабля. К тому же я надеялся, что вы придете сюда, Демид, и вам понадобится моя помощь.

– Спасибо, Виктор Сергеевич. – Лека снова подивилась теплоте и уважению в голосе Демида. – Побольше бы таких людей, как вы. Спасибо.

– Демид, – профессор пристально посмотрел собеседнику в глаза, – помните, вы хотели... ну, мягко выражаясь, расправиться с неким колдуном. Удалось вам сделать это?

– Да.

– Это вы убили Агея? – Голос старика дрогнул.

– Да. – Ученый старичок, оказывается, знал много, гораздо больше, чем бы того хотелось Демиду. Правда, Демид определенно чувствовал, что старик не проболтается об этом никому даже под страхом смерти.

– Значит... Значит, вы – Защитник! – Последнее слово профессор произнес шепотом, недоверчиво оглянувшись на девушку. Лека уже приоткрыла рот, собираясь задать вопрос, но Демид приложил палец к губам, и она решила оставить любопытство до лучших времен. Демид минуту сидел молча, затем покачал головой:

– Да, пожалуй, можно сказать и так. Я – Защитник.

– О Господи, все же ты есть на небесах, – зашептал старичок и неумело перекрестился. – Защитник Господень! – Профессор попытался встать. – Боже, как я ошибался! Никогда не думал...

– Сядьте, Виктор Сергеевич, пожалуйста. Оставим пока эмоции и лишние слова. Дело слишком серьезно. Мне необходимо знать специфические подробности произошедших преступлений. Я думаю, вам они известны.

– Да, да, конечно. – Подольский достал из кармана пузырек с валидолом и сунул таблетку под язык. – Да, я вам все расскажу. Тринадцать детей. Пострадало тринадцать подростков – мальчиков и девочек. Интересная цифра, не правда ли? Она наводит меня на мысль о том, что Табунщик выполнил свою первоначальную миссию. Он заклеймил тринадцать жертв своим тавром, совершил свои отвратительные обряды. На этом он пока остановится. Конечно, его не поймают, все потихоньку забудется. Но через некоторое время Табунщик непременно проявится снова – уже в новом, гораздо более страшном качестве.

– Виктор Сергеевич, подождите минутку. Вы пытаетесь дать свою трактовку событий. Мне же сейчас нужны факты. Голые факты.

– Хорошо, хорошо.

– Какой был возраст пострадавших?

– Лет пятнадцать-шестнадцать. И все, знаете ли, вполне сформировавшиеся в половом отношении юноши и девушки. К тому же имеющие достаточно крупное сложение. Кстати, все девушки были невинными и девственность их не пострадала.

– Уже не совсем дети, стало быть? Здоровенные парни-акселераты. Неужели они не могли дать отпор?

– Ну да что вы, Дема, – замахал руками профессор. – По результатам криминалистической экспертизы, Табунщик – мужчина в возрасте 30-40 лет, атлетического сложения, ростом 190-195 сантиметров. Размер обуви – 44-45. Попробуй-ка справиться с таким гигантом! Кроме того, установлено, что в месте совершения насильственных обрядов находилось крупное животное – вероятно, огромная собака серой масти. На снегу обнаружено большое количество ее следов, на окружающих кустах – клочки шерсти. Я сам видел это. Вероятно, пальцы были откушены именно ею.

"Интересно, почему волколаки так сильно линяют? – подумал Демид. – Шкура так и лезет клочьями. Держу пари, что эта собачка и Табунщик – одна и та же личность. В разных, так сказать, воплощениях".

– А подробное описание этого верзилы есть? Что подростки-то говорят?

– Вы знаете, здесь имеет место странный феномен. Безусловно, жертвы были оглушены психическим дистрессом, свалившимся на их неокрепшие души. Кроме того, негодяй заставлял их употреблять наркотическое снадобье, вызывающее галлюцинации и заставляющее неадекватно воспринимать происходящее. И все же создается впечатление, что все они боготворят своего мучителя, всячески стараются его выгородить, путаются и не дают правдивых показаний. Впрочем, кое-что нам удалось узнать. Для этого пришлось прибегнуть к услугам профессионального гипнотизера. Правда, и здесь возникли значительные трудности. Гипнотизер утверждал, что в сознании всех пострадавших имеется некая блокировка, не дающая возможности ввести их в гипнотическое состояние. Но одну девушку удалось расспросить достаточно тщательно. К сожалению, у меня нет видеозаписи, это было бы более наглядно. Сами понимаете, все это – материалы уголовного дела, выносу за пределы следственного помещения не подлежат. Но я умудрился сделать одну копию.

Он отодвинул книгу на полке, извлек из глубины шкафа кассету и вставил ее в магнитофон. Сначала раздались треск и шорохи, а затем появились два голоса – спокойный, твердый баритон гипнотизера и хрипловатый, заторможенный голос девушки.

"– Где вы познакомились с этим человеком?

– Не знаю...

– Отвечайте на поставленный вопрос, Марина!

– На концерте. Такая крутая команда была. "Сети Сатаны".

– Это был концерт популярной музыки?

– Металл... Крутая команда... "Сети Сатаны". "ЭСЭС" сокращенно".

"Металлисты чертовы, подумал Демид. Играют детишки с дьяволом. Немудрено и допрыгаться".

"– Он что, был музыкантом?

– Нет, мужик просто. Подошел, заговорил.

– Что он предложил вам?

– Не помню. Может, пивка глотнуть? Я что-то выпила...

– Как вы оказались в лесу?

– Не помню. Совсем.

– Ну хорошо. Представьте, что вы снова видите этого человека. Он стоит перед вами, он говорит с вами, он берет вас за руку. Как он выглядит?

– Он странный. Он меняется.

– Сейчас вы в лесу. Как он выглядит?

– У него лицо как из двух половинок.

– Опишите его внешность, Марина!

– У него лицо разное. Как из двух половинок...".

Профессор щелкнул переключателем, и напряженная тишина повисла в воздухе. Старик откашлялся.

– Позвольте, я дам свое примечание к факту, отмеченному девушкой. Она утверждает, что две половины лица у преступника были разными. А вот как ученый Доймер описывал в 1832 году известного медиума Каспара Гаузера, страдающего "бешенством ума". – Профессор нацепил очки и начал читать, подслеповато вглядываясь в книгу: – "Левая часть его лица поразительно не похожа была на правую. Она была как-то искривлена и изуродована; по ней быстро, словно молнии, проносились резкие подергивания. В этих подергиваниях заметное участие принимала вся левая часть тела, особенно плечо и рука. Стоило вызвать чем-нибудь его любопытство, как эти подергивания учащались...".

– Ну и о чем же все это говорит? – не выдержала Лека.

– О том, что перед нами – человек, испытывающий сильнейшее постороннее вмешательство. Вмешательство в сферы, руководящие его сознанием. Говоря средневековым языком, он одержим неким духом. А выражаясь более научно, его собственная личность сохраняется лишь в одном полушарии мозга. Другое же полушарие контролируется либо его вторым, маниакально измененным "Я", либо, если допустить самое оккультное толкование сего факта, находится во власти какой-то посторонней, могущественной психической силы.

– Вот это нам больше подходит, – произнес Демид. – Еще что-нибудь есть?

– Да, слушайте дальше. – Профессор нажал кнопку, и в комнате снова зазвучали голоса:

"– Марина, ты в лесу. Что происходит с тобой?

– Он улыбается. Он говорит, что любит меня, что я должна стать его сестрой.

– Тебе страшно?

– Нет. Он хороший. Он такой красивый... Он сильный и добрый. Он дает мне гриб.

– Какой это гриб, Марина?

– Сухой гриб. С пятнышками.

– Это мухомор, Марина?

– Да.

– Ты съела мухомор?

– Да".

Демида передернуло. "Мускариновое отравление. Гриб-то этот тоже галлюциноген хоть куда. Удивительно только, что девчонка выжила. Впрочем, сибирские шаманы в прошлом веке лузгали мухоморы как семечки".

"– Как ты себя почувствовала после того, как съела гриб?

– Голова кружится... Видеть все трудно. Потом – хорошо.

– Что он сделал с тобой?

– Он раздел меня. Потом посмотрел... туда. И увидел, что я еще девушка. Он сказал, что это правильно. Что я не должна ни с кем спать. Потому что половая жизнь – это неправильно".

– Видишь, – шепотом съязвила Лека, – весь в тебя.

– Заткнись, – яростно зашипел Демид. – Тебе легче бы было, если б ее изнасиловали?

"– Марина, – снова забасил гипнотизер, – сейчас зима, вы стоите раздетая на снегу. Вам не холодно?

– Нет. Тепло. Огонь внутри.

– Что он делает сейчас?

– Он повесил меня на дереве вверх ногами. Руки в стороны".

"Перевернутое распятие, – подумал Демид. – Знак черной мессы".

"– Что он делает?

– Он убивает кошку и птицу. Голубя. Он разрезает их и достает изнутри кишки.

– Что он делает дальше?

– Он намазал меня.

– Чем?

– Кишками. Кровью.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Ты что, не понимаешь, что это должно быть отвратительно? – В голосе гипнотизера появилось раздражение. – Это очень плохой человек!

– Нет, это хорошо, он хороший.

– Он говорит что-нибудь?

– Он поет. Молится. Он костер зажег и дым делает из травы.

– Что он поет?

– Не знаю. Такого языка не бывает.

– Ты не знаешь языка, на котором он поет?

– Нет. Такого языка не бывает.

– А что он теперь делает?

– Он сварил мазь. И мажет меня. – В голосе девушки неожиданно появились чувственные нотки, она издала легкий стон. – Очень приятно...

– А потом?

– Все. Ничего нет. Темно.

– Марина, у тебя на груди сильный ожог, поврежден один палец на руке. Ты можешь сказать что-нибудь об этом?

– Нет.

– Ты не видела с ним собаку? Большую серую собаку?

– Нет... О, черт! Не надо! – Из магнитофона раздался звук падающего тела, испуганные возгласы. Девчоночий голос истошно завопил: "Нет, не надо! Нет! Мне больно! Я не хочу!" – и захлебнулся булькающим звуком.

Профессор нажал на кнопку.

– Это все. Дальше девушка неожиданно впала в крайне возбужденное состояние, близкое к эпилептическому. Врачам с трудом удалось прекратить припадок. В настоящее время она находится в психиатрической лечебнице. Впрочем, поправляется удивительно успешно.

– А остальные пострадавшие?

– Все дома. Ведут обычный образ жизни. Особых отклонений у них не наблюдается, хотя, по-моему, не исключено тщательно скрываемое раздвоение личности.

– Вставай, проклятьем заклейменный, – мрачно произнес Демид. – Все, расползлась зараза.

– Что же теперь будет с этими ребятишками? – горестно вздохнул профессор. – Вам что-нибудь понятно, Демид?

– Понятно. Думаю, так же, как и вам.

– Послушайте, это же нечестно! – Лека бросила умоляющий взгляд на Демида. – И одному все ясно, и другому. Одна только я сижу, как дура, и ничего не понимаю.

– Виктор Сергеевич, будьте добры, выскажите свое мнение, – попросил Демид.

– Я думаю, мы имеем дело с черным колдовством, – тихо-сказал старик. – Как утверждает классическая европейская мистика, основной пункт колдовства есть вера в дьявола. Ибо чародейское искусство и заклинания, превращения и ночные бесчинства – все это мы встречаем еще в языческом мире, но только союз с дьяволом окончательно завершает специфическую природу колдовства. Сатанизм как мистико-религиозное течение появился в XIV-XV веке. Ага, ага, вот, кажется, нашел! Вот что говорит об этом исследователь Денкмар: "Субъективное представление зла получило объективный характер, и эта абстракция родила понятие Сатаны как некоторой противоположности Христу. Так, рядом с христианской церковью возникла лжецерковь Белиала, представлявшая собой ужасную пародию первой. Тут происходит полнейшее слияние человека с принципами зла; это влияние сказывается в различных видениях, исполненных самого гнусного разврата...".

"Еще один ходячий цитатник, – подумал Демид. – Прямо родной братец моего Теодора. Куча чужих слов, и полное торжество стереотипов".

– Иными словами, Виктор Сергеевич, вы хотите сказать, что здесь имеет место типичное явление сатанизма, с присущим ему обрядом черной мессы?

– Да-да, именно так. А что скажете вы? – Профессор снял очки и посмотрел на Демида с интересом.

– Ну что же... К тому, что вы сказали, пожалуй, добавить нечего. Кроме того, что я со всем этим совершенно не согласен. Где же ваш общеисторический подход, которым вы так гордились? Еще недавно вы поругивали религию, а теперь вдруг стали правоверным христианином, правда, скорее лютеранином, судя по цитируемым источникам, чем православным. – Голова Подольского мотнулась, словно он получил пощечину, лицо его окаменело. – Ну не обижайтесь, Виктор Сергеевич, ради Бога! Я сам, как уже говорил вам, верю в Христа, и это дает мне силу и надежду. Но в нашем случае нужно подняться над частной религией, над сатанизмом и христианством, вообще над человеческой сущностью. Не нужно основываться на описанных вами внешних признаках – корень проблемы лежит не здесь. Не нужно классифицировать происходящие события и пытаться проанализировать их. Нужно лишь почувствовать и понять. Боюсь, что для обычного человека эта задача не подходит, каким бы сильным и умным он ни был. Я не вполне уверен, что сам являюсь тем самым наделенным особой силой субъектом, которому по силам справиться со всем этим, извините, дерьмом. Но все же надеюсь на это. Ибо ничего лучшего предложить не могу.

Лека разочарованно вздохнула. Как всегда, после туманной и непонятной речи Демида все не прояснилось, а лишь запуталось еще больше. Как ни странно, старичок профессор, кажется, понимал все прекрасно. Он печально кивал в такт словам Демида. Одна только бедная Лека оставалась в неведении. Обидно было все это, до слез обидно.

Когда гости собрались покинуть профессора и Лека уже выскочила в коридор, Подольский придержал Дему за рукав:

– Демид, будьте осторожны, прошу вас.

Дема посмотрел на профессора. Он знал, что дни этого умного и благородного человека сочтены, и он ничего не может с этим поделать.

– Послушайте, Виктор Сергеевич, уезжайте отсюда. Здесь сейчас очень опасно. Пересидите где-нибудь, пока я разберусь с этим подонком. Вы замечательный человек, и мне не хотелось бы, чтобы вас... Чтобы с вами что-то случилось.

– Нет-нет. В конце концов, если уж он обратит на меня внимание, то может найти где угодно. Но Бог есть, если есть такие люди, как вы, Демид, и буде мне суждено умереть – я уйду с именем Божьим на устах!

Дема обнял старика и поцеловал его в морщинистую щеку. Профессор закрыл глаза руками. Потом улыбнулся сквозь слезы:

– Ну с Богом, Защитник! Удачи вам, Демид, во всем!

Глава 15.

Свеча вспыхнула в темноте, язычок ее дрогнул и тускло осветил комнату. Человеку, сидевшему за большим дубовым столом, сегодня исполнялось тридцать три года. "Как и Христу, – подумал он. – Интересно, справился бы я сейчас с проповедником из Назарета? Открутил бы ему голову, как цыпленку, и весь миф о божественной сути разлетелся бы в пух и прах. Непонятно, почему так много сил пришлось тогда приложить, чтобы заставить замолчать словоохотливого иудея? – Мужчина встал, едва не задев головой закопченный потолок. Он с удовольствием посмотрел на себя в зеркало. – Высок, красив. И чертовски соблазнителен. Да, я вполне мог бы выступить в роли Антихриста, если бы верил в эту небылицу. Впрочем, ведь верил еще совсем недавно...".

На столе лежал большой конверт. Человек протянул к нему руку и вскрыл длинным ногтем. С ногтями в последнее время сладу не было – росли как у собаки – острые и кривые. Растительность на лице и на теле тоже вела себя как-то не по-человечески – лезла, словно подстегнутая ведром мужских гормонов. Бриться приходилось по три раза в день. "Может быть, сдаться и отпустить бороду? Придется, наверное".

Из конверта на стол вывалился пентакль – перевернутая пентаграмма, вытисненная на кусочке кожи. "Брат наш Теогнез, – гласило послание, – отсутствие твое на собраниях Черного Ордена вызывает у нас печаль и сомнения. Что может служить причиной столь откровенного пренебрежения Обществом нашим? Помни: Сатана, наставник и покровитель наш, добр и справедлив, но беспощаден к Избранникам судьбы, единожды познавшим и отвергнувшим Закон Тьмы. Воздаст Он по заслугам каждому отступнику, неверующему и сомневающемуся. Да свершится высшая воля Князя Тьмы!".

Кожаный кружок растянулся и лопнул в пальцах мужчины. Он раздраженно бросил обрывки в стороны и скомкал листок бумаги. Недобрая усмешка исказила его лицо.

– Детишки! Фетишисты-романтики! Пугать меня вздумали! Их счастье, что они настолько жалки, что не заслуживают наказания. Словоблудие, идиотский, бессильный пафос! Я думаю, Сатана здорово посмеялся бы, увидев, какие чудачества вытворяют эти фигляры, прикрываясь его именем. – Он представил себе Графа, Верховного Магистра Ордена, – тощего носатого старика, позера и большого любителя пиротехнических эффектов. – Граф, конечно, знает, что против меня он – вошь, но тщится изобразить справедливый гнев перед своими прихлебателями. Жалкий человечишка, жаждущий лишь власти и удовольствий! Впрочем, теперь мне это безразлично. Я дождался. Я дождался этой ночи! Да, я умру сегодня. Я перестану существовать в привычном для меня состоянии, но буду возрожден в новой силе, в новом величии, узнав ИМЯ. Ибо тринадцать ждут. Тринадцать псов отмечены, и час настал!

Он подошел к зеркалу и провел пальцем по его пыльной поверхности. В полумраке отразился высокий человек могучего сложения, с правильным, четко очерченным лицом, коротким носом, высоким чистым лбом – совсем не похожий на колдуна. Лишь недобрые глаза портили эту картину, черными угольями выглядывая из-под сросшихся бровей.

– Сатана... – задумчиво произнес человек. – Да, был некогда такой Дух, именем Санатон. Да, посещал он землю в облике человеческом. Непонятно, почему именно его имя стало символом Князя Тьмы. Ведь были же сотни и до него, и после него. Был Баал-Зебул, Повелитель Мух, известный как Вельзевул. Были Бель-Иал, Баал-Пеор, Ксохитекатль, Гинакшми... Нет им числа – в разных странах и эпохах. И последний – Гоор-Гот. И точно так же, как все они, Сатана в одночасье прекратил свое земное существование. Предназначенный жить в физическом теле вечно и повелевать страстями низших существ, именуемых людьми, Сатана был вышиблен из человеческого тела Духом Мятежным и изгнан обратно в Мир Тьмы. Что ему остается теперь? Следить из тьмы своего аморфного бестелесного состояния, как точно так же вышибают дух из последовавших за ним? Жалкий удел! Но теперь – моя очередь. Я узнаю твое имя, Мятежник! Я узнаю его обязательно – ибо в нем, и только в нем сокрыт секрет твоей неувядающей Силы. Я сотру тебя в порошок! Слышишь, сукин сын! Тысячи лет ты не даешь нам покоя, но теперь этому придет конец! Я собираюсь удачно поохотиться. И добыча моя – ты!

В доме было холодно, дьявольски холодно, пол был покрыт инеем, но человек не чувствовал этого. Он говорил сам с собой, и облака пара вылетали у него изо рта, замутняя поверхность зеркала. Он провел по стеклу рукой, оставив пятипалый когтистый след.

"Как я изменился, – подумал он. – Что это – мутация? Тело мое готовится к новой своей роли? Рад ли ты этому? Не страшно ли тебе расстаться со своей человеческой сущностью? Где они – твое прошлое, твои былые влюбленности и переживания? Твои неудовлетворенные амбиции и научные открытия, так и не ставшие известными?".

– Нет у меня ничего, с чем жалко было бы расстаться, – негромко произнес он, и не было горечи в этих словах. – Даже имени нет у меня – теперь я лишь Табунщик. Что ж, отличное прозвище! Те, кто прозвал меня так, не знали, в какой степени они были правы!

Когда же кончится тысяча лет, Сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Тога и Магога, и собирать их на брань; число их – как песок морский.

– Масштаб... – задумчиво произнес он. – Вот чего не хватало Гоор-Готу. Слабосильному выродку Агею. Подумать только, тысячи и тысячи лет ждать своей очереди, чтобы каких-то жалких девять десятилетий попакостить в свое удовольствие, поэкспериментировать с животными-уродцами, пострелять в людишек из ружья, пошляться по разным странам. Он даже не успел набрать полную Силу, даже не смог найти приличную замену для своего одряхлевшего тела. Это просто позор для Духа – одно тело за всю земную фазу!

В глубине души Табунщика гнездилось подозрение, не относился ли Гоор-Гот к духам низшего разряда, сумевшим незаконно встать в Очередь. Впрочем, не так много он знал об устройстве Мира Тьмы, о котором поведал ему Хозяин, Имени которого он не знал. В своих кратких посещениях Хозяин был немногословен, обещая, что, как только Табунщик будет готов к великой миссии и душа его сольется с великим Духом Хозяина, он узнает все, что захочет. Табунщика еще терзали сомнения: сколь много останется от его собственной личности, не будет ли она полностью уничтожена Духом? Но жажда бессмертия, безграничных возможностей и власти давила в нем эти проявления человеческой слабости. Он ждал перевоплощения – и только в этом состоял смысл прожитых им лет.

Единственное, о чем стоило пожалеть в прежней, отмирающей жизни, были женщины. Полная асексуальность, навязанная ему Хозяином, все еще угнетала его, его неудовлетворенность искала выхода, словно пар в перегретом котле. Табунщик плохо спал ночами, вспоминая женщин, что приносили тепло в его жизнь, – их нежную горячую кожу, запах взволнованного тела, страстный шепот у самого уха. Он вспомнил, как раздевал девушку – последнюю из тринадцати, отмеченных Знаком Волка. Ничто не шевельнулось в нем, когда она стояла на снегу обнаженная и босая – такая красивая в своей непорочной юности. Но тогда было легче – в те минуты он находился целиком во власти Духа. Теперь же сердце его застучало сильнее, а во рту пересохло. Табунщик облизнул губы. Что же, и с этой слабостью придется распрощаться – награда стократ воздаст ему за перенесенные лишения. В конце концов, Дух есть Дух, и пол его определяется только тем телом, в котором он пребывает. Стоит Табунщику погибнуть, и Дух вполне может переселиться в одну из помеченных Знаком девчонок, окажись она рядом. Хозяин основательно подготавливал свое пришествие – Мятежник был где-то недалеко, и не стоило рисковать, надеясь лишь на одно человеческое тело, пусть даже наделенное такой физической силой и таким интеллектом, как у Табунщика.

Одиннадцать часов. Табунщик прекрасно ориентировался во времени, не глядя на часы. Час, всего лишь час оставался до Пришествия. Последний час человеческой жизни. Будь она проклята! Именно он, Табунщик, оказался избранным Тьмой для сошествия очередного Великого Духа! Что это – везение? Табунщик верил, что избрание его не случайно. Слияние столь великого Духа и столь могучего тела, осененного выдающимся разумом, не может не привести к самому замечательному результату, на который можно рассчитывать.

Он развел огонь под медным котлом, стоящим на треноге в центре комнаты. Черные деревянные стены, поросшие осклизлым лишайником, были увешаны пучками сухих растений, издающих дурманящее зловоние, мумифицированными трупами кошек, летучих мышей и ящериц. Вода в котле закипела, заполнив паром помещение. Голый Табунщик призраком передвигался в этом тумане, бормоча под нос: "...Sic, recipe* [Итак, возьмем... (лат.)]: внутренний жир кошки, настойка бешеной вишни, две унции щелочи, кровь черной жабы. А где у меня Atropa Mandragora?* [Мандрагора (лат.)] Ara! А теперь шерсть волка и Cuphronia Antiquorum* [Название ядовитого гриба.] – растереть их в ступке".

Острый удушливый аромат поднимался из котла, рваные клочья пара выстраивались в причудливые фигуры. Огонь погас, лишь угли вспыхивали в темноте. Варево булькало все медленнее. Табунщик погрузил в горячую смесь обе руки и начал втирать зелье в кожу. Лицо его побелело, зрачки расширились и засветились во тьме красными точками. Движения человека становились все неувереннее, он передвигался по комнате словно пьяный, роняя на пол все, что попадалось на пути, и шаря во тьме руками. Наконец рука его наткнулась на что-то твердое. Он нащупал волчий череп, покрытый ошметками побуревшей шерсти, и нежно прижал его к груди. Ноги колдуна подкосились, он повалился на колени и положил фетиш на пол перед собою. Бормотание его стало громче, Табунщик запел песню на дьявольском омерзительном языке, завывая и размахивая руками. Звуки, которые он издавал, становились все более нечленораздельными, превращаясь в собачье поскуливание. Человек упал на пол, тело его сотрясали конвульсии. Иней на досках плавился, превращаясь в черные дымящиеся лужицы. Дом содрогнулся всем телом. Дикий волчий вой прорезал ночь, черные вороны разом загалдели и захлопали крыльями в потревоженном лесу. Тьма спустилась на землю.

Глава 16.

Лека и Демид тряслись в пустом ночном автобусе, громыхавшем как консервная банка. Водитель мчался, словно за ним гнались черти, и Лека подлетала на каждом ухабе, цепляясь за Демида. В другое время она охотно посмеялась бы над такой гонкой, но теперь ей было не до шуток. Леку знобило, она чувствовала каждой частицей своего тела, как что-то ужасное надвигается на ее жизнь, на город, на весь мир людей.

– Демид, перестань! Это ты заставляешь водителя так гнать? Разобьемся сейчас!

– Я тут ни при чем. Он дико испуган. Он просто в панике. Смотри – страх висит в воздухе, его можно потрогать пальцами, как липкую паутину. Никогда не видел ничего подобного. Ты чувствуешь это?

– Да. Дик, что это?

– Это Враг. Скоро он должен прийти. Сколько сейчас времени?

– Без четверти двенадцать.

– Надеюсь, к двенадцати мы будем на твердой земле, а не в этой трясучей коробке. Ладно уж, попытаюсь успокоить шофера, а то в самом деле в столб въедем.

Автобус поехал медленнее. После минутного молчания Демид заговорил:

– Слушай, Лека, ты еще помнишь адрес какой-нибудь наркоманской хазы?

– Конечно. Даже вспоминать тошно. Давай не будем об этом, ладно?

– Нет, мы должны поехать в такое место.

– Зачем?! Что еще взбрело тебе в голову? Ты что, хочешь разыскать там Табунщика?

– Нет. Мне нужно уколоться.

Лека едва не свалилась с сиденья. Шутки Демида часто переходили всякие разумные пределы, но эта была просто вопиющим кретинизмом.

– Дем, ты что, сбрендил? Кончай дурака валять!

– Я не шучу. Мне в самом деле необходимо ввести себе в кровь некоторое количество опиума.

– Дем, ну перестань, пожалуйста. Ты же не знаешь, что это такое. Кто знает, как это на тебя подействует? А вдруг ты умрешь? Ты же не такой, как все люди. – Лека едва не плакала. – Демочка, милый, ну прошу тебя, не надо. Как я жить-то без тебя буду?

– Не бойся. Я могу нейтрализовать любой яд в своем организме. Помнишь, как я пил водку?

– Да. Но ведь водка – не наркотик.

– Не один ли черт? Поехали!

– Ну зачем, зачем тебе это нужно?

– Я просто знаю, что мне необходимо сделать это. Понимаешь, я должен вспомнить что-то. Какую-то информацию, спрятанную на запасной полке в моей памяти. Она может быть очень важной ступенькой, ключом к происходящему. Я мучаюсь – и понимаю, что не могу вспомнить это обычным путем. А сейчас я вдруг осознал, что наркотик может мне в этом помочь.

– Но это же чушь! Почему наркотик? Может быть, использовать гипноз? Помнишь, профессор говорил?

– Нет, это как мертвому припарки. Меня вообще нельзя погрузить в гипнотический транс. В моем мозгу все блокировано-переблокировано. Черт ногу сломит. И хватит спорить. Сходим. Здесь должна быть квартира, где продают то, что нам нужно.

– Откуда ты знаешь?

– Ты об этом сейчас подумала. Пойдем.

– Ну ладно. Только давай договоримся: возьмем ампулы и пойдем домой. Там я сама сделаю тебе этот чертов укол. Не хватало тебе еще только в подобном гадюшнике торчать.

– Нет, колоться буду здесь, на хате.

– Ты что, специально делаешь все мне назло?

– Понимаешь... – Демид смущенно улыбнулся. – В самом деле, черт его знает, что со мной случится, когда на меня начнет действовать эта дрянь? Может, я все вокруг вдребезги разнесу? Уж лучше тогда здесь – по крайней мере, жалеть нечего. А дома – компьютер, аппаратура уникальная. Такие вот дела.

– Нечего жалеть, значит? – Лека провела холодной ладошкой по щеке Демида. – А меня не пришибешь под горячую руку?

– Ни за что. Что я, дурак обколотый, что ли?

* * *

Демид отвернул лицо и сморщился, когда тупая игла вошла в его вену. Он лежал на вытертом ковре. Все места на двух потрепанных диванах были заняты – вмазанные наркоманы валялись на них в ожидании "прихода", закрыв лица полотенцами. Интересно, что за физиономии таились под этими тряпками? "Не все ли равно, что там за рожи? Наверняка тебе захочется набить какую-нибудь, – подумал Демид. – Тебя все это не касается. Ты должен вспомнить – вот твоя задача. Вспомнить..." Лека сидела рядом на корточках и настороженно вглядывалась в глаза Демида. Дема попытался улыбнуться ей, но одеревеневшее лицо уже не слушалось его. Лека уменьшалась в размерах, и Демид внезапно осознал, что удаляется от нее все дальше и дальше. Он закрыл глаза и погрузился в темноту.

* * *

Демид попытался шевельнуть рукой, повернуть голову, но тела не было – только темнота, разреженная, как сам космос. Демид скользил в ней бесплотной тенью. Ощущение это было удивительно знакомым – словно он пребывал в таком состоянии уже не раз.

Но мир все же существовал где-то – голоса раздались в отдалении, и Демид поспешил к ним, как к невидимому маяку. Мрак рассеивался, сквозь коричневую мглу проступали очертания знакомой комнаты. Компьютер на столе, сейфы с непонятными знаками, путаница проводов. Лаборатория Алексея – несомненно, это была она.

Демид неожиданно увидел самого себя, сидящего в кресле со шлемом на голове. Тело его было неподвижно, бледные пальцы вцепились в подлокотники. Демид наблюдал за самим собой со стороны.

Он перенесся в потоке времени в тот момент, когда только что стал хозяином компьютера, победив Муркулюка. Когда Мудрец почувствовал появление в комнате чуждых существ.

Теперь Демид и сам ощутил чье-то враждебное присутствие. Кроме него, в комнате находились еще двое. Он не мог увидеть их, и это беспокоило его. Он попытался изменить свое зрительное восприятие. Комната озарилась зеленоватым светом, и, словно вернувшись в полуночный кошмар, заставлявший его в детстве с криком вскакивать с постели, он различил две нелепые призрачные фигуры, стоящие справа от кресла.

– ... Итак, перед нами последнее из проявлений Духа Мятежного, Осквернителя Основ. – Голос раздался в самой голове Демида, и он вздрогнул бы от неожиданности, если бы мог. Маленькая когтистая лапка призрака поднялась и показала кривым пальцем на Демида в кресле. Те существа, что находились в комнате, общались между собой, и он понимал их, хотя они не произносили ни звука. – Мятежник, как всегда, жив и нашел себе новое неплохое тело.

– Предыдущее тело большую крепость собою являло, почтенный Гоор-Гот, – обратился к первому второй призрак.

Они думали-разговаривали на странном языке – Демид никогда не слышал такого. Тем не менее он понимал его совершенно ясно. Он вдруг осознал, что знал этот язык всегда, еще до того, как произнес свое первое младенческое слово. Что-то древнее, древнее того мира, который он мог ощущать, шевельнулось в глубине души его.

– Физическая масса тела не означает заведомо его превосходства над прочими, почтенный преемник, – ответил тот, кого назвали Гоор-Готом. – Известно мне пристрастие твое к крупным телам людей, но опыт мой возвещает: главное, что определяет успех в земной фазе существования, есть способности тела, в которое ты вселяешься, выходящие за рамки человеческие. Иначе говоря, чем меньше принимающий тебя будет иметь сути человеческой, тем больше у тебя будет вероятности выжить в борьбе с Мятежником.

Демид неожиданно понял, кого напоминают ему эти две уродливые фигуры. Полупрозрачная чешуя грязно-зеленого цвета, недоразвитая круглая голова, сидящая без шеи на длинном бочкообразном туловище и разрезанная от уха до уха огромной зубастой пастью. В противовес маленьким и слабым верхним конечностям нижние были мощны и упирались в пол гигантскими кривыми когтями. Длинный хвост, покрытый зазубренными шипами, жил собственной жизнью, змеею извиваясь по полу. Если бы существовали ангелы у динозавров, они, наверное, выглядели бы как эти призрачные ящеры: не хватало только перепончатых крыльев за спиной. Но главное, существа эти в точности напоминали того чешуйчатого монстра, в которого на мгновение превратился, умирая, Гоор-Гот, убитый Демидом.

– Почему же ты, почтенный Гоор-Гот, при знании твоем людского и земного бытия, так недолго в земной фазе пребывал? – В голосе второго "ящера" улавливались и насмешка, и плохо скрываемая неприязнь.

– История моя – лишь подтверждение общей закономерности, почтенный. Да, я не явился исключением, я был так же обнаружен, низвергнут и изгнан из земной обители Мятежником, как и тысячи пришедших до меня. Но закономерность существует, и, лишь уловив ее, сможешь ты закрепиться в телесном обличий. Если первые из Духов, пришедшие на землю после Мятежа, существовали в телах физических многие сотни лет, успешно избегая вмешательства Осквернителя, достигая невиданного могущества и привлекая к себе миллионы рабов, то в последние века лишь немногим из Абаси удается продержаться в юдоли земной более столетия. Мятежник изменился. Он быстрее приспосабливается, действия его стали непонятными и для Абаси необъяснимыми. Но успех его несомненен. Все быстрее он узнает наши Имена, открывая путь к изгнанию.

– Но как же объяснимо сие? В чем силы его секрет? Ведь Мятежник, в отличие от обыкновенного Духа, Абаси, лишен всеобщей памяти. И каждый раз, когда погибает очередное его тело и он переселяется в тело новое, вынужден он начинать путь свой сначала, с небытия восстанавливая знания свои и силу. Неужели в этом, уязвимом состоянии недоступен он для гнева и возмездия нашего? Может быть, изменил он сущность свою как Дух, и вышел на новый, неведомый нам уровень?

– Правота моя доказуема с трудом, но кажется мне, что Мятежник становится все в меньшей степени Духом-Абаси и все в большей степени человеком... Потому снова и снова взываю к тебе – не возносись в гордыне своей, не увлекайся обожанием смердящей черни. Ибо важнейшая цель твоя – уничтожить Мятежника. Да, ты – силен, ты – один из самых способных Абаси в мире Тьмы. Но помни: один лишь раз дается тебе возможность сыграть в эту игру. Ведь Очередь бесконечна, как весь Мир Тьмы. Уединись в месте отдаленном, освойся с новою формою своей – столь непривычной, дающей тебе столь много возможностей, прежде неведомых. Пойми суть людей – загляни на самое дно душ их, – ибо там лежат настоящие сокровища для тебя: неудовлетворенные страсти, жажда мести, стремление подавить ближнего своего, стремление превзойти всех окружающих любым путем и возвыситься над горой мертвых человеческих тел. Забавные существа эти люди – мелкие, тщеславные двуногие, считающие себя венцом природы. Управлять ими не сложнее, чем вереницей муравьев, бегущих по соломинке в твоих руках. Но не торопись. Найди путь свой и твердо иди по нему, не привлекая внимания излишнего. Ибо если узнаешь ты Имя истинное Мятежника, если расправишься с ним и восстановятся Основы, вход на Землю снова будет свободен для всех нас! Перестанет существовать Очередь, Врата расширены будут, и любой Абаси сможет войти в любую телесную оболочку, как было испокон веков.

– Не понимаю, – второй "ящер" яростно стукнул хвостом по полу, – почему так трудно уничтожить этого Мятежника – Духа неполноценного, предавшего некогда Тьму и лишенного памяти? Вот перед нами его оболочка – жалкий дышащий остов из мышц, костей и телесных жидкостей. Жаль, что пока я не в состоянии прикоснуться к нему, вырвать сердце из этой хилой груди и бросить на растерзание собакам. Но клянусь, я сделаю это!!!

– Кстати, что делает тут отвратительный сей человечек? – "Ящер" по имени Гоор-Гот вытаращился на Демида в кресле. – Если я не ошибаюсь, это помещение, в котором обитало последнее из уничтоженных мной воплощений Мятежника. Тут жил он и работал. Ставил опыты свои, собирал знания. Ты ничего не слышишь? Странный прибор находится здесь. Он распространяет вокруг себя мысленные волны!

– Да, чувствую и я это!

– Попробуй проникнуть в машину сию. Если она действительно думает, это вполне доступно силам твоим. Может быть, ведомо ей Имя Духа Мятежного...

Один из призраков растаял в воздухе, превратившись в зеленое облачко, и маленьким смерчем втянулся в корпус компьютера. Демид попытался броситься наперерез ему – но что он мог сделать? Резкая вспышка на мгновение превратила комнату в средоточие холодного огня. Сноп искр пробежал по проводам от компьютера к креслу. Шлем раскололся, тело Демида подбросило в воздух. Призраки вспыхнули, как бенгальские огни, и рассыпались огоньками по полу...

* * *

– А? Что? Черт, где это я? – Демид вскочил, едва не сбив с ног Леку, и запутался в полотенце, обвившем его лицо. Лека испуганно отпрянула от него. То, что Демид увидел только что в своем странном сне, стремительно затягивалось пеленой, прячась в недоступные уголки его мозга. Он сжал голову руками, пытаясь задержать хоть что-то в памяти. – Защитник-Мятежник-Осквернитель... – пробормотал Дема. – Собаси... Или Абаси?

– Демид, что ты говоришь? Тебе плохо? – Лека смотрела на него так, словно он уже собрался, как и обещал недавно, начать крушить все вокруг себя.

– Сколько времени прошло?

– Немного, минут десять. У тебя, наверно, "приход" только начался. Крыша едет?

– Ничего у меня не едет. Все замечательно. Отваливаем.

– Да ты что, Дем? Это на тебя "дурь" так действует. Тебе надо полежать.

– Говорю тебе, все нормально. Наркотик в крови весь уже расщепился. Ты что, разочарована, что я так тут ничего и не разнес?

– Дик, ты правда в порядке?

– Я – как огурчик. Смываемся. Уже поздно. А нам с тобой сегодня предстоит еще одно крайне важное мероприятие.

– Ой, Дем, какие еще дела? Спать бы сейчас завалиться!

– Это мероприятие я и имею в виду, – улыбнулся Демид.

Глава 17.

Холод, ледяной холод сковал его кишки, прополз по животу и заставил содрогнуться тело. Он не ощущал ничего, кроме холода, но уже осознал, что существует на этом свете, пришел в него, не помня, кто он такой. Он вдохнул, наполняя затекшие легкие, и сиплое ворчание вырвалось из пасти его. Веки горели огнем, и он с трудом разомкнул их. Перед ним лежала лапа – мохнатая лапа зверя. Он попытался встать, и лапа поползла в сторону, скользя когтями по обледеневшему полу.

Он был еще слишком слаб разумом, чтобы сказать себе: "Я – волк". Лишь обрывки путаных мыслей слабо вспыхивали в его голове. Холод в костях и дикий голод, заставляющий желудок сжиматься в болезненных спазмах, – вот что он осознавал совершенно отчетливо.

С третьей попытки он поднялся на ноги. В зеркале отразился зверь, слишком крупный для собаки, но с головою, мало походящей на волчью. Приплюснутая морда со свисающими брылами, морщинистый кожистый лоб, маленькие круглые уши и зубы, торчащие из пасти во все стороны. Он лизнул зеркало. Язык его был сух и не оставил на стекле влажного следа.

"Человек... – Слово неожиданно возникло в затуманенном сознании. – Я был человеком..." Он прислушался, ожидая, не появится ли в голове новой весточки из прошлого. Нет, пока он не мог вспомнить ничего. Он чувствовал себя словно щенок, только что появившийся на свет и слепо тычущийся мордочкой в поисках влажного материнского тепла.

Холодно, как холодно...

Он смутно припомнил, как выглядит человек. Он понял, что эти двуногие, шумные существа раздражают его, вызывают откровенную неприязнь. Но страха не было. Он был сильнее любого человека. И все же он был как-то связан с людьми, зависел от них.

Вдруг он вспомнил руки, свои руки – когда-то у него были не эти тупые лапы, а настоящие руки, красивые и большие. Он уставился на свою волчью конечность и представил, что она меняет очертания, превращаясь в человеческую. Неожиданно пальцы его удлинились, вытянулись в скрюченное подобие обезьяньей кисти. Волк испуганно взвыл, отпрянул от зеркала и едва не повалился на пол.

Он был слаб – слишком истощен и голоден, чтобы вернуться в человеческий облик.

В избушке не оказалось ничего съедобного – волк напрасно тыкался мордой во все углы. На стене висели какие-то высохшие кошки, они пахли соблазнительно, зверь с удовольствием пожевал бы сейчас этого вяленого мяса, но у него не было сил, чтобы встать на задние лапы и попытаться добраться до них. Он толкнул дверь и вышел наружу.

Здесь было еще холоднее. Лапы его проваливались в снег, ледяная корка больно впивалась между пальцев. Волк набрал полную пасть снега и с наслаждением почувствовал, как он превращается в воду, смачивает его пересохший язык.

Где-то глубоко под снегом он уловил движение. Охотничий инстинкт немедленно проснулся в нем, и он заработал лапами. Молниеносное движение – и в пасти его забилась мышь, маленький горячий комок плоти. Волк сжал зубы, хруст мелких косточек прозвучал для него музыкой высшего блаженства. Это была ЕДА. Он знал, как найти ее, и значит, он знал, как выжить в этом мире! Зверь медленно удалялся от избушки, разрывая наст в поисках мышей. Несколько минут – и сгорбленный силуэт его исчез в ельнике, лишь волчьи следы вытянулись на снегу цепочкой, отмечая начало пути нового Абаси, пришедшего в мир людей.

Глава 18.

Демид забавлялся тем, что рисовал на листе красной ручкой узор Ан-Тирита. Как только линии начинали выстраиваться в верной последовательности, весь рисунок исчезал, оставляя бумагу чистой, даже без вмятин от стержня. Кто-то свыше зорко следил за тайной Защитника, не позволяя ей выглянуть на свет земной.

"Ну что еще можно извлечь из этой коробки? – подумал он, глядя на компьютер. – Неужели такой колоссальный труд затрачен на то, чтобы заставить обитателя по имени Мудрец поливать меня цитатами, как водой из бездонной бочки?" Вспомнив Теодора, Демид раздраженно сморщился. В последнее время что-то окончательно испортилось в голове Мудреца – собственные его мысли исчезли напрочь, зато цитаты лезли из него в невероятном количестве, по поводу и без повода, в скомканном и искаженном виде. Демид уже устал бегать в библиотеку Внутреннего Мира и классифицировать эту бредятину, пытаясь извлечь из нее хоть какое-то рациональное зерно. Но поведение Мудреца было настолько необычным, подчеркнуто вызывающим, словно он хотел привлечь внимание Демида, не имея на то права.

"Внутренний Мир приходит в беспорядок, он разваливается прямо на глазах. Рушится невидимый стержень, на котором он держится. И мне нужно шевелиться – искать ключ к этой загадке, пока все не рухнуло к чертовой матери".

Дема сел в кресло и надвинул шлем на голову – уже, наверное, в тысячный раз. Теперь загружение занимало доли секунды – компьютер пропускал Демида беспрепятственно, как хозяина.

"Куда направиться? К Теодору? Нет, меня уже тошнит от этого словоблудия. Пожалуй, в библиотеку".

Библиотека была обставлена старинной мебелью (на мгновение Демиду даже послышались запахи мореного дуба и кожи). Дема уселся, закинув ногу на ногу, и задумался.

"Цитаты... Море чужих мыслей. И никакого смысла. А может быть, содержание и не имеет никакого значения? Что делает Мудрец? Старается вывалить на меня кусочки написанных кем-то книг как можно в большем количестве. Попробуем принять каждую цитату за некую информационную единицу. Что еще есть в цитате, кроме содержания? Количество слов и букв? Нет, это просто невозможно запомнить и воспроизвести. Автор... Национальность? Попробуй разберись в их национальностях... А впрочем, зачем копать так глубоко? Возьмем простейший вариант: первые буквы фамилий авторов составляют анаграмму. А ну-ка попробуем!".

Он заказал в базе данных список авторов цитат, в порядке их поступления. Наугад взял несколько из середины перечня и начал соединять первые буквы.

– Бехтерев, Яворский, Сенека, Нейгауз, Ушин-ский, Юнг, Тацит, – Господи, ну и списочек! Волошин, О'Генри, Лосев, Кафка, Анненков, Маркес, Ибсен... Ну хватит пока. Посмотрим, что получилось. "БЯСНУЮТВОЛКАМИ". Ого! – Дема аж подпрыгнул на месте. – Не знаю, как насчет загадочного "БЯ", но "СНУЮТ ВОЛКАМИ" – это вполне актуально. Ай да Теодор! Морочил мне голову столько времени!

Демид принялся за расшифровку анаграммы. Не все шло гладко – где-то неправильно был определен автор, где-то имелись явные пропуски и накладки. Долго Демид ломал голову, что означает слово "ОСЛЯМИСЬ". В конце концов он решил, что это не загадочный славянизм, а просто изуродованное "ОГЛЯНИСЬ", и все встало на свои места. Мягкие знаки и знаки препинания Дема расставил по своему усмотрению. Послание гласило:

О, отрок, в мельтешеньи дней Стремись осмыслить связь событий. Жизнь коротка, но сколько в ней Таится радостных открытий! Усвой логическую связь Тех сил, что движут мирозданьем, И отправляйся, не таясь, В дорогу, что ведет к Познанью. Твой путь нелегок и тернист, Начертан он тебе судьбою. Ты слышишь стрел каленых свист? То Враг стремится за тобою. Спасенья нет – и слуги Тьмы Вокруг тебя снуют волками, Но оглянись – среди зимы Тюльпан расцвел, разрезав камень. Расколет камень зов веков, И голос тихий, но могучий Освободится из оков И поведет тебя сквозь тучи. Ядро зовет: "Пора, пора, Приди ко мне, усталый воин, Причастись мудрости Ядра, Узнай, как этот мир устроен!" Ядро зовет – иди скорей! Стремлений жар, ума прохлада — Все скрыто в древней кожуре Ядра — другого и не надо.

– Что же, стиль не нов, – пробормотал Дема. – Как там в эпиграфе значилось? "О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух – и опыт, сын ошибок трудных, и гений, парадоксов друг". Пушкин. Александр Сергеич. Передача "Очевидное-невероятное". – Демид почесал в затылке. – Итак, что мы имеем? Ядро меня зовет. Ядро так Ядро. Ладно, хоть не ведро. Что еще есть в стихотворении, кроме вышеупомянутого Ядра – древнего и до тошноты мистического? Имеется пара знакомых элементов: Враг и волки. Ладно, это мы уже проходили. Ага, вот что еще есть. Тюльпан. Раскалывает, понимаешь ли, камень и лезет прямо в душу.

Он отправился прямехонько в мастерскую Художника.

* * *

– Привет, Альфредо. Мне нужна твоя помощь.

– Приветствую вас, Ди-Пи. Всегда к вашим услугам. – Художник стоял в позе Карандаша из журнала "Мурзилка", с палитрой в руках, и, наверное, обдумывал очередной шедевр, способный затмить Лукаса Кранаха-старшего и Илью Глазунова, вместе взятых.

– Ты знаешь все двери в главном коридоре Внутреннего Мира?

– О да. – Художник величаво качнул ухоженными кудрями. – Все двери, которые я создал для Эй-Пи, известны мне как свои пять пальцев.

– И много их?

– Тысяча четыреста тридцать две.

– Ничего себе! – Дема присвистнул. – А я и в пятидесяти не побывал. Слушай, а двери с изображением цветов есть?

– Есть дверь Розы. Это очень красивый барельеф. Я инкрустировал его рубинами и шпинелью. Эстетические установки при создании входа в директорию архиважны. Не внешняя броскость, но верное отражение сути хранящихся за дверью знаний являются целью...

– А тюльпан? – перебил его Дема. – Есть дверь с тюльпаном?

Демид готов был поклясться, что Художник побледнел и едва не выронил свою палитру. Да, компьютер умело мог изображать эмоции – и гнев, и радость, и иронию, но сейчас он скорее старался скрыть свои чувства и не показать страх. Неподдельный страх.

"Я попал в точку. Прямо в яблочко".

– Нет, такой двери нет. – Голос Художника не отличался искренностью и теплотой.

– Ты что-то недоговариваешь. Скажи честно: ты знаешь о такой двери?

– Да. – Альфредо отвел взгляд от Демида.

– Она существовала во Внутреннем Мире раньше?

– Да. Но я стер ее. По приказанию Эй-Пи. Это плохое место, Хозяин, очень плохое! Давайте прекратим разговор об этом. Пожалуйста!

– Вот как ты заговорил. – Демид усмехнулся недобро. – А мне как раз хочется узнать побольше об этой дверке. Чем это она так тебе не нравится?

– В нее нельзя входить. Нельзя! То, что находится за дверью, может привести к уничтожению всего Внутреннего Мира!

– Хм... Это несколько неожиданно. А Алексей, то есть Эй-Пи входил в нее?

– Да. Несколько раз.

– Ну вот видишь, Альфредо, чего же ты испугался? Входил – и ничего страшного не произошло. Не развалился твой Мир на кусочки. Мне нужна эта дверь. Ты должен нарисовать ее снова.

– Нет! Нет, о Боже, я не могу сделать это! Хозяин сказал, что это приведет к тотальной деструкции...

– Я, я теперь Хозяин, ты понял?! – заорал Демид. Он с трудом сдерживался, чтобы не влепить затрещину самовлюбленному напыщенному толстяку. – Ты сделаешь это немедленно, или я сотру тебя в порошок!

Альфредо съежился и закрыл лицо руками. Демид сконцентрировался и вызвал в своем зрении поведенческий каркас Художника. Пять линий в скошенном октаэдре вели себя безобразно – распухли, светясь нездоровым болотным цветом, и извивались как черви. Демид восстановил их в нормальном виде и почувствовал, как паническое состояние Художника уходит, оставляя место апатии и безразличию. Дема попытался влезть в память Альфредо, но там было пусто. Художник, в отличие от обычного человека, вообще не имел собственной памяти. Он являлся лишь составной частью, небольшой веточкой на древе компьютера, а в общую компьютерную память Демид попасть так и не мог, вынужденный общаться с электронным мозгом при посредстве персонажей-фантомов, надоевших ему до смерти.

– Альфредо, – спросил он, – кто Хозяин?

– Вы. Вы – Хозяин Внутреннего Мира.

– Вот так-то лучше. Ты подчиняешься мне?

– Да, Хозяин. – Художник выглядел заторможенным, воля его, казалось, была сломлена.

– Пойдем. – Демид взял Художника за рукав и вытолкнул в главный коридор. – Где должна быть дверь с тюльпаном?

– Где угодно. – Голос Художника звучал глухо и безлично, как у робота. – Она может быть создана вновь где угодно. Это не имеет значения.

– Рисуй! – приказал Демид, не давая Художнику опомниться.

Дема смотрел, как Художник медленно, мазок за мазком, создает очертания серой каменной двери. "Внутренний Мир может быть разрушен... – подумал Демид. – Что, если и в самом деле он перестанет существовать? Имеешь ли ты право сделать это? Уничтожить целый мир, населенный разумными существами, хоть и не людьми? Да, конечно, ты не можешь и представить, чтобы обычный компьютер восстал против того, что ты стираешь в нем какую-нибудь программу, и начал бить тебя током. Изначально предполагается, что машина – существо низшее по сравнению с человеком и, прояви она своенравие, подлежит ремонту либо списанию в утиль. Но боюсь, здесь такой простой подход не годится. Этот компьютер – не вульгарный механизм, пусть даже феноменально умный. Это индивид, способный иметь собственные суждения, переживать, любить и ненавидеть. Можно назвать его и произведением искусства – необыкновенным, имеющим миллионы тончайших граней, способным дать такое эстетическое наслаждение, о котором не смеет мечтать даже самый безумный сюрреалист. В конце концов, это – уникальный прибор, с которым не может сравниться ничто на земле, невиданный рывок в технологии...".

Все это было неправдой. Неправдой было то, что Демид не хотел гибели Внутреннего Мира. Неправдой был и сам Внутренний Мир. Его просто не могло существовать. Не было здесь никакой технологии. Был просто обман, суть которого Демид не в силах был разгадать. Не мог Алексей, каким бы гениальным программистом он ни был, создать думающий компьютер. К тому же убаюкивающие иллюзии электронной сказки были вынужденной, тягостной остановкой. Остановкой на пути, ведущем.

(куда? к вечному кайфу? к чертовой бабушке? в адское пекло?).

К познанию.

Чаша, на которой лежало таинственное и манящее Ядро, настолько перевешивала чашу с надоевшим компьютерным миром, что Демид готов был бросить все к чертям и бежать, словно послушная собака, с высунутым языком к соблазнительной подачке. Ядро – вот что было сейчас единственной его целью, источником силы, а может быть, и самой жизни...

Яркая вспышка на мгновение ослепила Демида. По серой базальтовой двери, только что созданной Художником, змеей поползла трещина. Красный цвет выбивался оттуда, чудесный цветок еще не родился из своей каменной темницы, но Демид почувствовал неодолимое желание прикоснуться пальцами к этой сияющей полосе. Он подался вперед, забыв обо всем на свете.

И покатился кубарем, сбитый с ног страшным толчком. Удар должен был раскроить его голову, но Художник, неискушенный в обращении с оружием, не смог справиться с тяжелой каменной палицей и попал Демиду по плечу. Дема попробовал приподняться и застонал от боли – левая рука едва двигалась.

Альфредо.

(Сукин сын! Шкура продажная!).

Навис над ним, одутловатое лицо его перекосилось от ярости. Он с размаху опустил свое орудие, метя Демиду в висок, но тот в долю секунды откатился в сторону. Дубина вылетела из рук толстяка,

И в тот же миг Демид нанес удар ногой в коленную чашечку Художника. Раздался хруст (до чего же реально все в этом чертовом фальшивом мире!), и противник рухнул на пол.

Демид уже отключил свое сознание – эмоции исчезли, превратив мозг в холодную ледышку, а тело – в автомат для убийства. Демид вскочил на ноги и молча бросился на врага. Но Альфредо опередил его – всего лишь на мгновение. Корчась от боли, он взмахнул кистью. Словно в ожившем мультфильме Диснея, Дема увидел, как капли, слетевшие с волшебного инструмента, застывают в воздухе, превращаются в тонкие стальные прутья, сияющие бритвенно-острыми гранями. Демид едва не налетел с размаху на решетку, отделившую его от Художника и заветной каменной двери. Дема выругался и осторожно дотронулся до плеча, саднящего тупой болью.

Фантом по ту сторону решетки злобно оскалился. Он все меньше напоминал Альфредо. Компьютер, восставший против своего возможного разрушителя, на глазах изменял облик Художника. Бородка и берет исчезли, и глаза Мудреца с ледяной спокойной ненавистью глянули на Демида. Тело быстро увеличивалось в размерах, гигантские руки покрылись волосами, ноги искривились и почернели. Бешеная сила Муркулюка, ум Мудреца, расчетливое коварство Художника – все сплавилось воедино в этом монстре.

Пора сваливать.

Демид сделал попытку выскочить из Внутреннего Мира, но компьютер цепко держал его сознание в электронном плену. Демид попытался войти в какую-нибудь из дверей, но все они исчезали, стоило ему только дотронуться до них рукой.

О Господи! Он же убьет меня, компьютер чертов! Не знаю, как это будет выглядеть здесь, но чего стоит ему шарахнуть мое тело там, снаружи, разрядом в пять тысяч вольт? Боже, ну и дерьмо!

Холодный пот выступил на лице Демида. Громила на той стороне решетки стремительно несся прямо на смертоносные прутья. Огромное обезьянье туловище его прошло сквозь острые грани и разлетелось в воздухе на куски, разрезанное прутьями. Но в ту же секунду фрагменты тела соединились вместе в прежней форме. Монстр несся на Демида как сокрушительный таран, с визгом, от которого закладывало уши.

Демид повернулся и побежал. Так быстро он не бегал никогда. Но топот и смрадное пыхтение за спиной становились все ближе, а огромная лапа уже пыталась вонзить в него когти. Демид свернулся клубком и бросился на пол. Муркулюк споткнулся об него, перекувырнулся через голову и распластался на земле огромным пауком, потеряв на миг ориентацию. Демид взлетел в воздух и опустился на грудную клетку гориллоида обеими ногами, вложив в удар всю свою силу. Он утонул по щиколотку в хрустящем месиве из обломков ребер, фонтан бурой крови выплеснулся изо рта Муркулюка, захлебнувшегося в собственном вопле.

Все. Это все. Пора – сваливать.

Лапища монстра метнулась к голени Демида и вцепилась в нее железными клещами. Муркулюк вскочил на ноги. Мир перевернулся в глазах Демида – он повис вниз головой. Страж без труда держал его за ногу в вытянутой руке.

Муркулюк не собирался разговаривать с Демидом, дабы подвергнуть справедливому суду. Он просто протянул другую лапу, чтобы свернуть Демиду голову, словно курице. Демид, болтаясь в воздухе, криво улыбнулся и вцепился в руку гориллы мертвой хваткой. Два пальца Муркулюка с хрустом треснули – монстр завизжал от боли, замотал башкой и разжал ладонь. Дема свалился на пол и в тот же миг перебросил Стража через себя, выкрутив его конечность в суставе до отказа. Грузное тело грянуло о землю с тупым хрустом. Демид вскочил коленями на спину Муркулюка. Холодная ярость захлестнула его. Он дернул руку врага что было сил, и она отделилась от туловища с тошнотворным звуком лопающихся сухожилий.

Да, это был уже не тот Демид, что лупил Муркулюка по башке нунчаками полгода назад. Это был Ан-Тирита, настоящий Ан-Тирита, набирающий силу, и теперь он мог разорвать Стража на куски голыми руками.

Фантом медленно повернулся на бок, глаза его были пустыми и бессмысленными. Ни капли крови не выступило на поверхности раны. Оторванная рука задергалась и сделала попытку вцепиться Демиду в горло. Дема запустид ей в Муркулюка и побежал обратно к решетке.

То, что только что было Муркулюком, превращалось у него за спиной в нечто ужасное. Демид даже не оглядывался назад – он знал, что компьютер создает сейчас что-то способное раздавить его, даже с возросшею его силой, как грецкий орех. Жар опалил сзади его волосы, мелкие электрические разряды прошлись иголками по спине. Что-то догоняло его со скоростью курьерского поезда, с грохотом и треском. Дема несся к заветной двери и видел, как распускаются алые лепестки, источая благоухание, немыслимое в этом мире без запахов. Всего двадцать шагов отделяло его от этой двери. Двадцать шагов – и непреодолимая решетка, сияющая убийственными лезвиями.

Прыгай. Прыгай, парень! Ничего с тобой не случится. Ты – такой же фантом в этом фальшивом мире, как и они. Прыгай, или тебе поджарят задницу!

Не сбавляя скорости, он влетел в решетку и почувствовал, как тело его разрезается на полосы, – никакой боли, только холод острого металла. Ноги его коснулись земли по ту сторону решетки и побежали – каждая сама по себе. И тут же тело его восстановилось в единое целое – фрагменты притянулись друг к другу и соединились с чавкающим звуком. Демид по инерции ударился о каменную дверь, ожидая, что она пропустит его, станет проницаемой, как сотни дверей до этого. Но руки его уперлись в твердый базальт. Лишь в центре каменной плиты сияла широкая трещина, являя миру цветок чудной красоты.

Демид вцепился в края расщелины, ломая ногти. Что-то хрустнуло в глубине плиты, и трещина слегка расширилась. Дема в первый раз позволил себе оглянуться назад. Не человек и даже не чудовище неслось за ним по коридору. Гигантский ослепительный шар мчался по головному меню, уничтожая все на своем пути.

Вот тебе и пять тысяч вольт...

Волосы на голове его затрещали от надвигающейся лавины раскаленного воздуха. Мускулы рук Демида превратились в веревки, сведенные судорогой. Казалось, что сейчас они лопнут, разорванные невероятным усилием...

Плита разлетелась на две части, и Демид нырнул в красный прямоугольник, словно в море огня. Внутренний Мир за спиной взрывался и разваливался на куски.

Глава 19.

Дема опять превратился в бестелесный дух – без рук, ног, туловища и прочих причиндалов, которые люди, облеченные в физическую оболочку, имеют обыкновение носить с собой. Не раз приходилось читать ему про то, что человек испытывает после смерти. Клиенты, побывавшие в реанимации и вернувшиеся с того света, с мечтательными вздохами оповещали остальной мир, не испытавший подобного удовольствия, о темных тоннелях, содержащих в конце свет, о божественном озарении и голосе, тихо снисходящем на умершего пациента и несущем радость и успокоение. Демид в последнее время столько раз вынужден был переходить в некоторое подобие своего астрального тела, что относился к этому уже как к привычной, хоть и неприятной необходимости. Особой радости такое состояние ему не доставляло. Больше всего это напоминало ему сон – тот самый противный сон, который так часто снится в подростковом возрасте и, как уверяют некоторые физиологи, свидетельствует о росте юного организма. Так и Деме в отрочестве не раз снилось, что идет он вдоль стены огромного здания, по узкому выступу, крошащемуся под ногами. Идет, раскинув руки, пытается обнять стену, как последнего друга в этой жизни, вцепляется ногтями в каждый кирпич. Машины пролетают внизу, в ночной пустоте, где-то в стометровой глубине уличной пропасти. Демид не знал, что он делает тут, на этой дурацкой стене, как он оказался здесь и куда идет. Но точно знал, что упадет, – тошнотворный ужас ожидания подкатывал к самому горлу. И конечно, камень предательски трещал под ногой, руки бессмысленно хватали пустоту, и Дема валился спиной прямо туда, в холодную дыру, зная, что несколько секунд – и планета Земля ударит его в затылок всей своей массой, разбрызгав мозги по тротуару...

Демид снова падал, как тогда, в детстве. Не было ни времени, ни направления в красной пустоте, охватывающей его со всех сторон. Только сосущее чувство где-то под несуществующей ложечкой. Он вылетел из компьютерного мира, но в реальность не вернулся. "Наверное, чертов компьютер все-таки достал меня, – подумал Демид. – Тело мое валяется пережаренным бифштексом в комнате, а душа несется на тот свет. Может быть, это и есть рай?".

– Нет, ты не умер. – Голос звучал из ниоткуда, но Демид слышал его вполне реально.

– Ты кто?

– Я – Ядро. Нуклеус.

– Слушай, Ядро, если уж я у тебя в гостях, будь добр, выключи этот красный свет. А то мне все кажется, что я – в фотолаборатории, только никак не проявлюсь.

– На этот раз ты находишься в теле остроумной личности, – заметил голос. – Впрочем, свет этот зависит от тебя. Ты почему-то представил, что здесь все должно быть ярко-красным. Возможно, ты подсознательно ощущаешь тревогу в отношении Ядра, и цвет сей являет собой отражение твоих страхов.

– Ты хочешь сказать, что здесь командую парадом я, а не ты?

– Это не имеет значения. Я – это и есть ты. – Дребезжащий усталый голос Ядра звучал тихо – из бесконечной дали пространства и времени. – Я – лишь частица Ан-Тирита.

– Так ты – еще один Ан-Тирита? Приветствую тебя, соплеменник! Может быть, ты мне объяснишь, что это за твари такие – Антириты? С какой планеты они прилетели и чем занимаются?

– Ан-Тирита – это твое Имя. Всего один Ан-Тирита существует на свете, и это – ты. Второго подобного существовать не может, как не может существовать второго Солнца или Земли.

– Подожди, подожди, – опешил Демид. – А как же Алексей? И его предшественник? Они тоже были Ан-Тирита! А как же Система? Знаки Добра и прочее?

– Нет никакой Системы. Ты сам придумал все это. Ты был Ан-Тирита всегда. И когда был Алексеем Куваевым, и Домиником Да Бланко, и Нсог-гикатвой, и Лю Дэанем, и Георгом Киршенбаумом, и в нынешнем своем обличий. ТЫ – АН-ТИРИТА. Это Имя твое, а суть твоя – Дух, независимо от того, какое тело ты используешь.

– О Боже, – пробормотал Демид. – Всю эту дрянь я уже слышал. Ну конечно, те два крокодила, которые называли меня Осквернителем, тоже несли ахинею о том, что тела меняют, как пиджаки. Духи-Абаси. Людишки-муравьи... Боже мой, неужели я так крепко вляпался? Что, я тоже такой зеленый зубастик, как эти? Ты знаешь, Ядро, меня втянули в эту игру против моей воли. Наверное, ты что-то путаешь. Я должен тебе признаться – я никакой не Дух.

Я – человек, обычный человек. Если бы я был Духом, я бы, конечно, знал об этом с рождения, а не узнавал от случайного собеседника. Ну да, правильно! При чем тут дух? Слушай, Нуклеус, или как тебя там... Ты, наверное, хороший парень. Я тебе честно признаюсь – ошибочка вышла. Дема меня зовут. Демид Коробов. И в паспорте так записано...

– Успокойся, Демид. – Голос Ядра стал чуть мягче. – Я – не парень. Я – вообще не материально, хотя и имею жесткую кристаллическую оболочку. Я – носитель информации, и создано именно для того, чтобы восполнять пробелы в памяти Ан-Тирита, неизбежно возникающие при гибели очередного Защитника (так, кажется, ты их называешь?) и появлении нового. Я прекрасно понимаю, что ты сейчас ощущаешь. Не ты первый находишь меня и получаешь ответы на свои вопросы, с ужасом осознаешь, что вынужден участвовать в грандиозной игре без начала и конца.

– А я и не собираюсь ни в чем участвовать! Ничего себе! Я-то думал, что мне просто дана Сила и я должен научиться владеть ей, чтобы помочь некоему высшему существу. И вдруг оказывается, что я – и есть это высшее существо, да еще вдобавок ко всему в единственном экземпляре! Мать вашу! А куда ж вы меня самого, Демку Коробова, дели? Выкинули мою душонку на помойку за ненадобностью?

– Успокойся, Защитник. У тебя нет причин для паники. Ты не потерял своей человеческой индивидуальности. Твое сознание двойственно теперь. Ты – и Демид Коробов, и Ан-Тирита одновременно. Ибо Ан-Тирита не способен проявляться как отдельная личность, подавляющая интеллект и желания тела – хозяина. Он лишен такой способности, как лишен и памяти о своем прошлом. Ан-Тирита восстал против того Мира, откуда вышел, и обратил силы свои на борьбу с ним. Он сражался с Духами Тьмы и был лишен памяти о Мире Тьмы...

– Ага. Понимаю. Значит, этот самый Ан-Тирита – что-то вроде мозгового паразита. Только живет не в моем организме, а в самом сознании. Но при этом претендует на роль носителя мирового Добра. Довольно амбициозно, если не сказать больше.

– Ан-Тирита – не паразит.

– А кто же он тогда?

– Он Дух Тьмы. Бывший. Мятежник, бежавший из Мира Тьмы. Переделавший свою сущность.

– Дух Тьмы?! Из этих, как их там, Абаси? Хрен редьки не слаще.

– Нет. Если бы Ан-Тирита был бы таким же, как остальные Абаси, тебя бы уже не было. Обычный Абаси уничтожает, стирает собственную личность человека, завладев его телом. Эти духи не любят делиться с кем-то возможностью контролировать собственное сознание. Их совершенно не волнует, о чем думал, что ощущал человек, порабощенный Духом. Ты прав, люди для них – как муравьи, как забавные игрушки, настолько низко стоящие на лестнице развития, что не может быть даже речи об их собственных интересах.

Десять тысяч лет назад Ан-Тирита носил другое имя: Кергши. Он был одним из Духов-Абаси, проводящим большую часть времени в человеческом обличье в мире людей. Тогда это не вызывало больших затруднений – любой Абаси мог сойти в материальный мир, изгнав хозяина из понравившегося ему тела. Лишь отдельные очаги цивилизации зарождались тогда на берегах теплых морей и временами гасли, уничтоженные непомерными амбициями какого-нибудь из Духов Тьмы. Да-да, было совершенно очевидно, что Абаси тормозят развитие человечества – забавляясь с людьми, они собирали большие армии, вели опустошительные войны, разрушали селения и выжигали поля.

Кергши встал на сторону людей. Он нашел способ закрыть проход, через который Абаси проникали в этот мир. Он воспользовался эффектом неожиданности и перебил всех людей, одержимых Духами. Он изгнал Абаси обратно в Мир Тьмы. И вот уже многие тысячелетия словно цепной пес сторожит он Землю, не допуская вторжения злобных и самолюбивых Духов Тьмы.

– Ни черта не понимаю. Если он загнал этих Абаси обратно в Мир Тьмы, то какого лешего они бродят по земле? Гоор-Гот, насколько я понимаю, и был как раз воплощенным Абаси. И Табунщик этот...

– Да. И Гоор-Гот, и тот, кого ты назвал Табунщиком, – Духи Тьмы. Ан-Тирита не в силах закрыть Врата Тьмы полностью. И один из Абаси может присутствовать на Земле. Только один. Когда Защитнику удается убить носителя Духа и Дух этот изгоняется обратно в Мир Тьмы, то на его место заступает другой. Там даже очередь есть, в Мире Тьмы. Расписанная на тысячи лет вперед.

– Здорово! – сказал Демид. – Классная сказочка! Слушай, давай напишем такую книжку фантастическую, издадим. Возьму тебя в соавторы.

– Не хочешь – не верь. – В голосе Нуклеуса появилось нечто, похожее на разочарование. – Живи как обычный человек. Месяц, может быть, протянешь. Потом Табунщик убьет тебя, и я перейду в новое тело – более умное. Наверное, твоя приятельница Лека, которую ты держишь под рукой, быстрее поймет, что к чему.

– Ладно, ладно. – Дема дал задний ход. – Будем считать, что ты обратил меня в свою веру. Расскажи мне еще о себе.

– Я был создан Ан-Тирита после Мятежа. Мир Тьмы обрушился на него всей своей мощью, пытаясь раздавить его сознание и уничтожить память его. Ан-Тирита забыл многое, но не все! Он вложил в меня информацию – те остатки знаний о своей сущности, что сумел не растерять. Потому что удар Тьмы лишил его всеобщей памяти.

– Всеобщей памяти? Это что еще за термин?

– Духи Тьмы могут менять тела, но при этом сохраняют свою индивидуальность. После смены тела у Абаси остается память о своем прошлом, о Мире Тьмы. Это и есть всеобщая память, которой лишился Кергши, став Ан-Тирита. И тогда он понял, что находится в большой опасности. Он осознал, что когда человеческое тело, в котором он находился в тот момент, погибнет и Дух его перейдет в нового человека, то наступит его конец. Этот новый человек не будет знать, что в нем обитает Дух. Не сможет понять, что с ним случилось, справиться со своими изменившимися физическими кондициями. Он будет обречен на муки и не сможет противостоять натиску Абаси. Ты сам испытал все это на себе, но нужно отдать должное, ты неплохо прошел этот нелегкий путь. Испытания эти – своего рода естественный отбор. Ан-Тирита создал меня, чтобы научить нового Защитника пользоваться своей силой, чтобы сохранить знания о том, как бороться с демонами Мира Тьмы. Я – тот ключ, тот спасительный родник, который позволяет Ан-Тирита выжить в течение тысячелетий и успешно бороться с врагами, несмотря на то, что один Защитник сменяется другим и начинает путь свой с нуля.

– Подожди, подожди, – перебил его Демид. – Что ты там говорил о Леке? Я держу ее про запас? Это что, она вроде запасного тела для того Духа, который поселился во мне? Хорошенькое дело! "Тело"... Может, для тебя это и тело, но речь-то идет о живом человеке, с живою душой.

– Хочешь – прогони ее. Скажи ей: "Иди с Богом, я тебя не держу". Только знаешь, она не уйдет. Не так давно она была наркоманкой, но теперь ты – новый наркотик для нее. Унизь и вытолкни ее из своей жизни, попытайся скрыться от нее в другом городе, в другой стране, но она будет искать тебя, словно гончая, идущая по следу, и найдет, если тебя не успеют убить до этого. Впрочем, тебе она необходима не в меньшей степени. Ты еще не сознаешь этого, но Ан-Тирита всегда заботится о том, чтобы у Защитника – носителя Духа был преемник. Ты сам прекрасно знаешь, что жизнь твоя сейчас – лакомая приманка для темных сил и лишиться ее – задача не самая трудная.

– Значит, Лека – моя страховка...

– Ан-Тирита, ты всегда окружал себя немалым количеством кандидатов в Защитники – ты называл их учениками. Многие из них гибли, так и не узнав о своей миссии, сражались рука об руку с тобой, как солдаты, превозносили тебя, как Бога. Но лишь единицы становились преемниками Ан-Тирита, пройдя весь тернистый путь преображения. Все они были замечательными, необычными людьми, и большая часть из них была обречена на гибель в неравной борьбе со злом...

– Слушай, это же нечестно по отношению к ним.

– Нечестно? Это уже твое личное определение, Демид. Я уже говорил тебе, что со времени Мятежа Ан-Тирита потерял возможность проявлять свои личностные черты. Это не второй индивидуум, живущий в твоем сознании, а скорее твоя новая подсознательная составляющая, которая заставляет тебя действовать так, а не иначе. Поэтому и отношение к ученикам определяется только личностью и чисто человеческими качествами самого Защитника. Сам понимаешь, идет время, меняются эпохи, и меняется отношение Защитников к окружающему миру. Конечно, носителю Духа Ан-Тирита в династии Мин было глубоко наплевать, сколько учеников его погибнет, – он создавал свой отряд воинов, умеющих хорошо маскироваться, великолепно владеющих всеми видами оружия и беспрекословно идущих на смерть ради своего повелителя. В средневековой Европе Защитник был настоящим феодалом, помощники его носили тяжелые латы и оборонялись двуручным мечом. А сейчас... Сейчас век просвещенный, хотя кто знает, что было естественнее – честная борьба на шпагах или современные гранатометы, разносящие в куски все и вся на своем пути. Ты – дитя своего времени, тебе с детства внушили, что человек – самая большая ценность на Земле, что каждая человеческая личность имеет право выбирать свой собственный путь. Что же, оставайся собой, Демид. Жизнь и так расставит все по своим местам.

– А как же Алексей? Где были его ученики и апостолы? Когда я встретил его, он был одинок как перст. Неужели только к старости он начал задумываться о том, чтобы обзавестись учеником?

– Алексей... – В голосе Ядра появился странный оттенок сожаления. – Необычная личность. Сильный и устойчивый человек, обладающий столь феноменальными паранормальными способностями, что редко встречаются даже у Защитников. Но слишком гуманный для своей миссии. И потрясающе невезучий. Большую часть земного своего срока употребил он не собственно на борьбу с Абаси, а на поиски Врат, ведущих из Мира Тьмы в мир людей. Он хотел докопаться до первопричины, мечтой его было если не уничтожить всех зловредных Духов, то, по крайней мере, перекрыть им путь сюда. Ты знаешь, были у него ученики. И не один, и не два. Но все они погибли. Алексей берег их, может быть, даже слишком. Он брал основную работу на себя, не уделял должного внимания их подготовке. Но все они были обречены. Все, кроме тебя. Хотя ты общался с Алексеем недолго, с рождения ты несешь в себе такой потенциал, который позволил тебе справиться с Абаси, не будучи даже Защитником. Я не хочу чересчур обнадеживать тебя, но я не припомню такого случая за все века после Мятежа.

– Ага... – Произошедшие события выстраивались в голове Демида в ряд все более четкий. – Кстати, Алексей в это же время начал быстро терять свою Силу. Это может быть как-то взаимосвязано.

– Может быть, может быть... Алексей, в сущности, был не самым лучшим Защитником. Он совершил слишком много ошибок. А в последние десять лет, после гибели последнего из своих учеников, он вообще упустил из виду Гоор-Гота, дозволив ему безнаказанно рыскать по всем странам, заниматься своими сатанинскими штучками и разведением животных-мутантов, в которых он вкладывал души демонов низшего порядка. Алексей же упорно не хотел покидать страну, в которой родился. Десять лет он сидел в библиотеке и за компьютером, пытаясь найти какие-нибудь сведения, могущие раскрыть ему тайну Мира Тьмы.

Десять лет Алексей обходился без ученика, подвергая опасности всю миссию Мятежника. Ан-Тирита в подсознании настойчиво принуждал его прервать свое затворничество, но упрямый Алексей находил способы подавлять эти позывы, хотя порою это приводило его к состоянию близкому к сумасшествию.

Поэтому, когда появился ты, Ан-Тирита немедленно принялся осваивать твое сознание, по частям покидая Алексея. Вспомни, какие странные события начали происходить с тобой после того, как ты встретил Яну. Для Ан-Тирита такое необычно, он старается сохранять свою цельность, принадлежа полностью только одному телу. Но здесь он почувствовал опасность, исходящую от Алексея...

– Стало быть, мятеж против Мятежника. Пришлось срочно сменить тело. Неблагородно, но благоразумно. – Демид старался подавить ярость, поднимающуюся в его душе. – Слушай, ты ненавидишь Алексея, скажи честно? Он слишком хотел остаться человеком и мешал осуществлению твоих планов?

– Нет, я не ненавижу его. Я вообще мало способен к проявлению каких-либо человеческих чувств. Мой удел – накопление информации и помощь Защитнику, насколько это возможно.

– Где-то я уже слышал эти слова. Ага, во Внутреннем Мире! В дурном компьютере Алексея, который только что чуть не угробил меня. "Вы – мой Хозяин, вы имеете право на любую информацию..." Мудрец, этот сукин сын!..

– Ага, как видишь, и тебе нравится далеко не все, что сделал Алексей, пусть даже с благими намерениями. Должен тебе признаться, суть Внутреннего Мира – вовсе не компьютерная! Внутренний Мир – это и есть я, Нуклеус!

– Черт возьми! Я чувствовал, что что-то здесь не так! Ты дурил меня столько времени! Неужели нельзя было сделать все просто, без этого дешевого выпендрежа? Я очухиваюсь, обнаруживаю, что стал Защитником, нахожу в руке Ядро, то есть тебя, и ты мне популярно объясняешь, что со мной произошло! Или ты все же надеялся, что я "отсеюсь"?

– Это Алексей. Он придумал все это. Он предпочел использовать меня подобным образом. Я был против такого бессмысленного нагромождения персонажей-фантомов, этих псевдоинтеллектуальных единиц с претензиями на сверхразум. Ты сам видишь, к чему это привело. Но что я мог поделать? Алексей считал, что только такой мощный мозг в состоянии переварить всю информацию, которой он пичкал его денно и нощно. Мне приходилось поддерживать всю эту сложнейшую систему, предоставляя свою память для бесчисленных выжимок из книг всего мира, не имеющих порой ни малейшего смысла.

– Здорово. – Раздражение Демида ничуть не уменьшилось. – Отлично! Значит, так: Ан-Тирита, он же Алексей Петрович Куваев, он же Демид, то есть я. А еще: Ядро, или, как оно само себя называет, Нуклеус, оно же вышеупомянутый Ан-Тирита, оно же компьютер Алексея в лице двух тысяч его придурков персонажей. Все это – одно и то же лицо, которое разговаривает с собой, спорит, бьет друг друга, то есть себя, по морде, а порою и пытается самого себя убить. Слушай, это же слишком просто! Может быть, ты что-то скрываешь, и еще десяток-другой моих "Я" стоит где-нибудь за углом с дубиной в руках? Говори лучше сразу, морально я готов. Подумаешь, десятком больше, десятком меньше!

– Нет, больше не скажу ничего. – Голос Ядра звучал бесстрастно.

– Столько кусочков и воплощений Ан-Тирита! Но хоть кто-нибудь из них знает все, всю информацию о нем? Надо же сложить всю эту раскиданную мозаику в единую, логическую картину!

– Это я. Нуклеус. Я для того и создан, чтобы знать об Ан-Тирита все. Я связан с ним непрерывно. Каждую секунду я знаю, что происходит с ним, и не забываю ничего и никогда.

– Почему же ты не помог Алексею, скотина?! – вырвалось у Демы. – Почему ты не помог ему в поисках Врат в Мир Тьмы? Неужели за столько веков в тебе не накопилось знаний о том, как устроен Мир Тьмы, как эти крокодилы ползучие попадают к нам и как заткнуть дырку, через которую они лезут? Наверно, существующее положение устраивает тебя – пускай себе Абаси ползут по одному – ты выследишь и убьешь их, переиграешь в головоломной игре, сменив при этом очередной десяток "тел", и останешься в веках – гордый и могучий Мятежник, Осквернитель Основ, Защитник рода человеческого! Тебе не нужны ни слава, ни даже известность – пускай этим тешатся люди-муравьишки, это их жалкий удел. Зато ты – единственный и неповторимый из Абаси, вставший над всеми, перекрывший всем кран, не пускающий их во владения, во веки веков бывшие их вотчиной. Ты сам решаешь, что такое Добро и Зло, и Добро здесь – прежде всего удовлетворение твоих собственных амбиций...

– Ты не прав, Демид. Так же говорил и Алексей. Ты говоришь об Ан-Тирита как об обычном человеке, с его низменным стремлением к власти и наслаждениям. Да, Мятежник изменился с течением тысячелетий, но не настолько приблизился к человеку, чтобы соответствовать той ничтожной логике, которую ты изложил. Ан-Тирита кровно заинтересован, чтобы полностью перекрыть Врата, ведущие в мир людей. И в этом интересы его совпадали с интересами Алексея. Но за все тысячелетия не появилось ни крохи информации о том, как сделать это. Мир Абаси – такая же загадка для меня, как и в первые дни после Мятежа, когда в память мою безжалостно вторглась ледяная рука Тьмы. Алексей – не первый и не последний, кто пытается разрешить эту загадку, но он пренебрег опасностью, исходившей от Гоор-Гота, и поплатился за это.

– Ладно, – примирительно пробурчал Демид. – Будем считать, что все так. Стало быть, моя задача – разобраться с тем Абаси, который проник сейчас на Землю. С Табунщиком, как его называют в газетах. Кстати, ты, случайно, не знаешь, как его зовут?

– Нет, конечно. Это самое важное – Имя. Если ты узнаешь его, ты получишь ключ к победе над Духом. Ты сможешь составить вербальную формулу, иначе говоря, заклинание, разрывающее связи Духа с его телесной оболочкой. Когда-то Кергши знал имена всех Абаси, живших в мире людей, и это помогло ему расправиться с ними. Но после Мятежа изменилась его суть, изменилось и Имя, эту суть отражающее. Он стал называться АН-ТИРИТА. Никому из Абаси имя сие неведомо, Мятежнику удается сохранить его в тайне со времен перевоплощения.

– А может быть, просто вычитать Имя Абаси из его мыслей?

– Нет. Это невозможно. Не ты его Имя, ни он твое услышать не сможете. Блок. Словно шумовая заслонка, он не позволяет Имени выйти за пределы твоего "Я". Не позволяет тебе произнести его вслух, нарисовать его или, к примеру, Ромб на бумаге.

– Так-так... – Дема почувствовал охотничий азарт, вытесняющий из души обиды и претензии к Мятежнику. – А дальше, дальше-то что? Ну узнаю я его Имя. Как ему башку отрубить, я уже знаю. А заклинание как составить? Ты мне расскажи побольше всего. А то я – как младенец беспомощный.

– Не спеши. Все не так просто. Всему свой черед. Когда придет время, я подскажу тебе.

– Вот те раз! Опять секреты! А тебе не кажется, что, если я буду знать кое-что из моего тысячелетнего опыта по уничтожению Духов, я буду гораздо более могучим и непобедимым соперником?

– Не кажется. Строй свою жизнь по-своему. Тысячи раз Ан-Тирита сражался с врагом, тысячи раз находил лазейки в его сознание, сламывал его волю и побеждал. И каждый раз это было по-новому. Ибо Кергши, создавая меня, сделал так, что не могу я выложить подробности существования прежних Защитников. И это весьма разумно. Будь ты отягощен знанием обо всех своих предшественниках, ты имел бы разум тысячелетнего старца, знающего все на свете, но не способного принять новое, нестандартное решение. Это изменило и поработило бы твою личность, о сохранении которой ты так заботишься. Может быть, в самую тяжелую минуту, когда жизнь твоя будет висеть на волоске, ты вспомнишь что-нибудь из прежних своих жизней, и это поможет тебе. Но пока будь терпелив – найди Врага и изучи его. Вы будете знать друг друга в лицо, будете кружить друг против друга, как два хищника, не решающиеся напасть первыми и собирающие силы. Но время придет, и схватка эта случится. Может быть, будет и не одно сражение – но в итоге ты должен победить. Ты просто не можешь не победить, слышишь?

– Слышу, слышу. Психотерапия. Настраиваешь меня на победу.

Демид задумался. Сотни вопросов только что были готовы сорваться с уст его, но сейчас он вдруг почувствовал усталость – мозг его был переполнен, словно волшебный горшок с кашей, лезущей из-под крышки во все стороны. Хватит, с него довольно. Ему нужно вернуться домой, завалиться на свой диван, крепко обнять подушку и заснуть. Должно пройти время, чтобы переварились все знания, выплеснутые на него.

– Слушай, Нуклеус, с меня довольно...

– Знаю, знаю. Диван, теплая постелька и все такое. Ты прав. Отправляйся-ка домой, в свое тело. Только побеспокойся прежде о моей безопасности.

– Это как?

– Ты найдешь меня в компьютере.

– А как ты выглядишь?..

Демид не успел договорить. Он почувствовал движение. Его снова поволокло стремительным потоком. Снова душа его полетела вверх тормашками в аэродинамическую трубу потустороннего мира.

* * *

Едва Дема открыл глаза, как удушливая гарь ворвалась в его легкие и вышла с надсадным кашлем. Потолок комнаты был покрыт черными разводами, и это было первое, что увидел Демид. Он лежал на полу, и в бок ему впилось острым углом что-то жесткое. Демид осторожно пошевелился, боясь, что его насадило на штырь, как бабочку на булавку. Да нет, обошлось. Большой обломок кинескопа с неровными краями слегка задел его, и рана заживала на глазах, затягивалась нежной розовой тканью.

Демид стряхнул с головы металлическую полусферу, и она распалась в его руках на две половинки. Дема бросил их на пол.

– Мусор. Все – мусор. Куча хлама. – Демид обвел взглядом все еще дымящуюся аппаратуру, разбитые склянки на столе, разорванное взрывом кресло, обломки которого изрешетили дверь. – Восстановлению не подлежит. И слава Богу! Внутренний Мир! Самый совершенный мир иллюзий... Да пошел он!.. – Он поддал ногой коробку для дискет. – Дерьмо собачье!

Он подошел к корпусу компьютера. Эта металлическая коробка была единственным предметом, уцелевшим на столе. Дема поднял ее и снова поразился ее тяжести – килограммов на семьдесят она тянула. Он вцепился пальцами в оплавленную щель дисковода и с треском выдрал пластмассовую панель. Поток камней хлынул в образовавшееся отверстие. Демид посмотрел на них бессмысленным взглядом, приподнял корпус и вывалил все его содержимое на пол. Булыжники покатились по комнате, пытаясь улизнуть под диван. Демид прижал к груди пустой металлический параллелепипед и надорвал край металлического листа. Он стоял, тупо разрывая железо на полосы, словно картон. Было ясно, что ничего в компьютере не содержалось – никаких транзисторов, плат, интегральных схем и прочей тому подобной начинки.

"Успокойся. Что ты разнервничался, как кисейная барышня? Да, все перевернулось с ног на голову. Да, ты не можешь изменить цель своего существования. Ты всегда хотел знать, для чего ты предназначен. Верил в свое высшее предначертание. Вот и напоролся. По крайней мере, выбор действий за тобой!".

Он нагнулся и выискал взглядом в груде камней Ядро.

Почему-то он не сомневался, что это Нуклеус, хотя внешне этот булыжник ничем не отличался от своих молчаливых собратьев. Демид взял его в руку и подбросил. Камень, величиной с куриное яйцо, мягко шлепнулся в ладонь.

– Нуклеус, это ты?

Молчание. Или это был не искомый предмет, или Ядро не желало разговаривать с Демидом.

"Может быть, мне приснилась вся эта белиберда? Жаль, мне уже начала нравиться эта сказка".

– Слышь, Ядро, ты чего замолчало? Думаешь, я не знаю, что это ты? Сейчас ты у меня запоешь!

Демид открыл форточку и запустил камнем в морозный свет. Он ожидал, что Ядро сделает пируэт в воздухе и вернется к своему хозяину, подобно бумерангу. Но булыжник описал дугу и безропотно утонул в сугробе, далеко внизу. Дема, чертыхаясь, напялил куртку и поплелся на улицу.

Минут десять ушло на разрывание снега и поиски камня. Пальцы Демида вконец заледенели, когда он наконец-то нащупал Ядро и сунул его в карман.

– Ну что, Нуклеус, доволен?

Никакого ответа. Почему-то такое свинское поведение камня еще больше уверило Демида, что в руках у него – Ядро. Во всяком случае, будь Демид на месте Нуклеуса, он поступил бы точно так же.

Дема вернулся домой, в разгромленную комнату, открыл сейф, аккуратно положил камень в угол и закрыл его стопкой документов.

Глава 20.

– Демид, Дема, ты живой?

Дема открыл глаза и увидел лицо Леки. Никогда он не видел ее настолько перепуганной.

– Демочка, милый мой... Тебя тоже пытались убить?

– Когда? – Дема честно пытался вникнуть в ситуацию. Столько раз его пытались лишить жизни, что он уже сбился со счета.

– Сейчас. Тут же все сгорело! Что, бомбу подложили? – Лека опустилась на колени и прижалась к Демиду. Ее всю трясло.

– Ну ладно, милая, не переживай так. – Демид обнял девушку и погладил по голове. – Ничего страшного. Это я так... Не поладил немножко с компьютером... Он не выдержал моего скверного характера и взорвался.

– Не смешно. – Лека вцепилась в рукав Демида так, будто его могло унести внезапно налетевшим ураганом. – Совсем не смешно. Ты что, ничего не знаешь?

– Ничего. Что случилось?

– Профессора убили. Подольского. Его нашли с перекушенным горлом. Вообще, можно сказать, голову оторвали. В его собственной квартире. Мне знакомая девчонка рассказала. Из УВД. В газетах, конечно, ничего не пишут.

Демид молчал.

Нужно было сказать что-то... О том, что профессор погиб за правое дело. В битве за счастье человечества. Какая чушь... Еще одна жертва в бесконечном списке издержек "великой борьбы за Добро". "Я умру с именем Божьим на устах". Вряд ли он успел сказать хоть слово. Сучий оборотень разодрал его морщинистую шею в долю секунды. Демид вздохнул. Ему было жаль старика. В самом деле жаль. Подольский оказался стоящим человеком. Но он сам выбрал свою судьбу. Он был слишком стар, чтобы привыкнуть к другой жизни.

– Демид, ты знал, что это произойдет! – Глаза Леки потемнели от гнева. – Ты все знал! Ты мог защитить его! Чего тебе это стоило? Такой человек жизнь свою отдал, чтобы помочь тебе, а ты даже пальцем не шевельнул...

– Я ничего не мог сделать. – Голос Демида звучал глухо и неубедительно. – Я предлагал ему свою защиту. Но он предпочел уповать на имя Господне. Это уже по другому адресу. Я все же не Бог, Лека. Он сам выбрал свой путь и прошел его до конца.

– Ты циник, Демид. Ты гнусный циник! Может быть, ты не видишь это со стороны, но твоя сверхчеловеческая сущность, не знаю, в чем уж там она заключается, заставляет тебя смотреть на людей сверху вниз...

– Замолчи, – сказал Демид. – Я люблю людей. Я люблю их! Я никогда не относился к людям высокомерно. Откуда тебе понять, что я переживаю сейчас? Что я чувствую по отношению к этому человеку? Да, я не плачу, не рву на себе волосы, не умею я так – выставлять свои чувства напоказ. Может быть, это было бы легче – выплеснуть свое горе, свое унижение от бессилия. Но я просто молчу. Не торопись хлестать меня по щекам. Когда меня убьют и ты будешь закапывать мой труп в лесу, у тебя будет время подумать, для кого я жил – для себя или для людей.

– Демид, опять ты...

– Ты что думаешь, я для собственного удовольствия занимаюсь этим делом? Лезу под пули, под нож, в вонючую вурдалачью пасть. Я пленник! Такой же, как и ты. Пленник идеи, пленник обстоятельств. Но по крайней мере, я разделяю эти убеждения. Ничто не заставило бы меня бороться за идеи, которые противоречат моему личному мировоззрению. Ты же знаешь, я не удерживаю тебя. Ты нужна, очень нужна мне. Но если ты считаешь, что я настолько мерзок, что мне плевать на всех, в том числе и на тебя, что я могу предать тебя, подставить ради собственных интересов, то ты можешь уйти...

– Ну ладно, ладно, Дем. Я просто очень испугалась. Никуда я не уйду.

Лека побрела по комнате, спотыкаясь о камни, разбросанные по полу. Грустно подняла с пола обгорелую ветку новогодней елки. На ней чудом сохранился серебряный стеклянный колокольчик. Лека тронула его, и он тихо звякнул.

– Вот тебе и Новый год... А мне так хотелось встретить его спокойно. Говорят, как Новый год встретишь, так его и проведешь. Демид, ты что, совсем уничтожил компьютер? Убил его?

– Компьютер – не человек, его нельзя убить.

– Но он же думал, разговаривал!

– Разговаривал он... Мразь такая... Лека, ничего не трогай. Нет смысла прибираться здесь. Нам нужно покинуть это место, и как можно скорее.

– Жаль. – Лека провела пальцем по закопченной стене. – Мне было хорошо здесь. С тобой. Ты знаешь, я даже думала, что наконец-то нашла свой дом, свою семью. Странную семью, конечно. Не муж, не брат, не любовник... Но все равно – ты мой. Ты ведь мой, Демид?

– Волк уже подал свой знак. – Дема, как всегда, оставил признания Леки без внимания. – Волк показал свои зубки. Он чувствует мое присутствие, его притянет сюда как магнитом. Поэтому надо уходить – нам еще рано с ним встречаться.

– Это Табунщик? Волколак? Это он?

– Ну конечно. Наш любимый и неподражаемый Враг, на которого мы охотимся. И который охотится на нас.

– Дем, – Лека замялась, – я, конечно, ничего в этом не соображаю, но может быть, стоит устроить ему здесь засаду? Ты столько искал его, а теперь, когда он сам идет тебе в руки, собираешься удрать? Ты же сильнее его, Демид! Поймай его в ловушку и делай с ним что хочешь!

– Ни черта я не сильнее. – Демид тяжело вздохнул. – Это уже не тот Табунщик, который подвешивал голых девочек за ноги. Это не человек и даже не волк. Это визитер из потустороннего мира. Нашим физическим законам он не подчиняется. Пулей его не подстрелишь, даже серебряной. В принципе можно убить этого типа. Но толку будет мало – тебе достанется лишь труп Табунщика, бездыханный кусок мяса. А разумная субстанция, паразитирующая в его теле и именующая себя Великим Духом, моментально перескочит в новое человеческое сознание.

– Стандарт. Твой Дух вылеплен по стандартам американских "ужастиков".

– Кстати, он может захватить и твое тело, если под рукой не окажется более подходящего. Вот тогда посмеешься! Правда, для этой цели он держит под рукой целый выводок "учеников". Видишь ли, этот Дух, в отличие от чудовищ из твоих фильмов, вовсе не собирается размножаться. Он живет в свое удовольствие, сидит в своем теле очень прочно и, если не вышибить его оттуда, проживет в нем не одно столетие. Так что я просто не смогу убить его сейчас, при всем желании. Для этого нужно кое-что иное.

– И что же?

Демид молчал. Он все так же лежал на полу в куче мусора и молчал.

Что-то тревожило его. Что-то изменилось в воздухе. Что-то опасное медленно, частица за частицей, просачивалось сквозь стены, заполняло пространство комнаты – бестелесно, но вполне ощутимо.

– Демид! – Визгливый голос Леки штопором впился в ухо. – Что ты разлегся? Ты можешь ответить мне хоть на один вопрос? Человек ты, в конце концов? Может быть, ты – такой же оборотень, как и этот твой вампир?

– Человек я, – сказал Демид.

– Человек? Это мы сейчас проверим. – Лека зло прищурилась и вцепилась в его штанину. Дема не успел даже дрыгнуть ногой, спортивные штаны его с бешеной скоростью пронеслись по голеням и лодыжкам. Лека запустила штанами в сторону, и они похотливо растопырились на кресле. Секунда – и в руке Леки появился пистолет.

Демид съежился – не нравился ему этот внимательный глазок ствола. Он явно знал больше, чем Демид, и не собирался выдавать ему своих секретов.

"Идиотка. Что за цирк она опять устраивает? Откуда у нее пистолет? Выстрелит еще, чего доброго...".

Вскочить и вышибить оружие из руки девушки – что могло быть проще? Демид приподнялся на локте. Девчонка щелкнула предохранителем.

– Лежать! – Глаза Леки блестели, она закусила губу и возбужденно дышала.

– Лежу. – Демид улегся обратно и заложил руки за голову.

– Раздевайся. Снимай трусы.

– Лека, перестань валять дурака! Я так не могу!

– Да ладно. Ты же и впрямь сумасшедший! Я знаю, тебе это нравится! Ты ничего не можешь делать по-нормальному, даже любовью заниматься!

– Лека...

– Что, тебе не достаточно? Мало эффектов? А вот так?

Пистолет оглушительно кашлянул, и пуля просвистела у самого уха Демида.

"Ненормальная. Совсем с катушек съехала на почве своей нимфомании".

Он молча стащил трусы и помахал ими, как белым флагом перемирия. Хорош он был сейчас! Грязный, как кочегар. Без трусов. Но главное, он почувствовал, как давно забытое истомное чувство растекается в нем, бежит горячей волной вниз по животу. Он захотел! Он захотел того, чего ему не хотелось так долго – после той злополучной ночи с Яной. Он хотел, и это было заметно и невооруженным взглядом.

– Ого, такого у тебя я еще не видела! – Лека покачала пистолетом. – А я-то думала, что ты – импотент навечно!

"Я унижен, – сказал сам себе Демид. – Мне плохо, мне очень неприятно. Я должен встать и дать этой психопатке по лбу".

Это было ложью. Самовнушение не помогало. Демид прекрасно понимал, чего он хотел больше всего в эту минуту. Девушка, наставившая ему в лоб заряженное оружие, возбудила его. Он-то думал, что это ощущение уже умерло в нем и женщины никогда не будут волновать его. Он приписывал это бесполости Духа, контролирующего его поведение. Но сейчас мужское начало его пробудилось снова с силой, доставляющей ему боль.

И это было прекрасно!

– Лека... Убери пушку. Я сделаю все, что ты захочешь.

"Все, что я захочу. Я хочу этого не меньше, чем ты".

– Ах ты, сукин сын! Колдун чертов! Ты приворожил, влюбил меня в себя! Зачем ты это сделал? Чтобы использовать меня как свою безропотную рабыню? Как девочку для битья? Ты этого хотел?

– Успокойся, Лека. Я всегда относился к тебе с уважением. И никогда не держал на привязи...

– Опять старые слова! "Всегда, никогда"... Да, конечно не держал. Ты просто сделал так, что я не могла смотреть ни на одного мужика, кроме тебя. Я хотела, постоянно хотела тебя и не могла получить то, что мне нужно. Тебе было наплевать на то, что я чувствую. А может быть, ты специально отталкивал меня, чтобы сделать веревку, обмотанную вокруг моей шеи, еще прочнее?! Ты все время говорил о свободе, о своем праве человека выбирать свой путь. О свободе для себя. А обо мне ты забыл? Ты лелеял свою чистоту, ты старательно внушал себе, что ради высшей духовной цели должен избегать грязного совокупления. Но вот, вот она, твоя суть. – Лека показала пистолетом Демиду между ног. – Стоит твоя суть вертикально. Значит, ты все же человек?

– Прекрати. Ты ведешь себя как дешевая садистка!

– Я? Боже упаси! Это ты извращенец ненормальный! Все, что я хотела, – это добро и любовь! Ты перевоспитал меня, ты пробудил во мне человеческие чувства. Я так верила, что у нас с тобой все может быть по-хорошему. Но тебе не нужно это! Тебе нужна лишь борьба, насилие, тебе нужно открутить кому-нибудь голову, раздробить череп – вот что возбуждает тебя по-настоящему! Ты думаешь, я не знаю про твою Яну? Я же читаю твои мысли, я бесчисленное количество раз проникала в твои сны, когда ты ворочался в постели и скрипел зубами. Ты вспоминаешь, как она пыталась тебя убить! Ты вспоминаешь только это, и это возбуждает тебя! Может, когда-то ты был способен любить, как обычный человек. Но жизнь изувечила тебя. И я знаю, как тебя вылечить!

Все это было ею. Это был ее собственный порыв. Это была ее игра. Она не обдумывала это – анализ был чужд ее мозгу. Просто любовь, жалость и ненависть, смешавшись в ее сознании, родили этот импульс. И она поняла. Она поняла, как можно расшевелить этого человека, воскресить убитое в нем желание. Это было больно. Но это было необходимо сделать.

Она расстегнула "молнию", и юбка упала к ее ногам. Затем медленно, не отводя дула пистолета от лица Демида, стянула трусики и перешагнула через них. Демид почувствовал, что кровь прилила к его лицу, сердце застучало, словно в детстве, когда он из кустов подглядывал, как девушки раздеваются на пустынном лесном пляже. Лека придвинулась совсем близко, раздвинула ноги и уселась на бедра Демида. Холодный вороненый ствол уткнулся ему в нос.

– Ты хочешь увезти меня отсюда? Чтобы я всю жизнь вспоминала, что прожила здесь с тобой так долго, что мылась в твоей ванной, спала с тобой в одной постели и ни разу не получила того, чего так хотела? Ну ладно, я согласна уехать из этой квартиры, но сначала как следует перепачкаю ее. Оставлю здесь свой след на память. Ну-ка, открой рот!

Демид разжал зубы, и ствол пистолета лег ему на язык.

Все это было ею. Или почти все. Странный отзвук чужой воли – как оттенок горечи на языке, как незнакомое слово в ночной тишине. Лека тряхнула головой, отгоняя наваждение, – она была слишком заведена, чтобы остановиться и прислушаться. Она хотела получить свое.

Лека приподнялась и с размаху надвинулась на Демида. Он застонал – не столько от боли, сколько от вожделения. Девушка двигалась – вначале медленно, затем все быстрее и быстрее. Демид почувствовал, что теряет контроль над собой. Белые огненные шары роились в его голове, закручивались в ослепительный круг, готовый вырваться на свободу. Демид закрыл глаза, до боли сжал челюсти – и все, что копилось в нем так долго, выплеснулось кипящим протуберанцем вместе с грохотом выстрела, разнесшим на части его мозги...

* * *

Она поняла, что ЭТО было. Но ЭТО уже ушло, мерзко хохотнув над ухом. Она поняла, что ее провели. Использовали как дешевую марионетку, умеющую лишь раздвигать ноги и нажимать на жесткую запятую курка. Ее всю жизнь использовали – помимо ее воли, с издевкой и снисхождением. А теперь она убила единственное, ради чего стоило жить на этом свете.

Лека вытерла слезы. Она поняла, что ЭТО было. И она знала, что ЭТО вернется.

Демид застонал и медленно открыл глаза. Отвратительный привкус железа и пороха во рту смешивался с соленой кровью. Он наклонил голову и выплюнул коричневые сгустки и обломки зубов.

– Демид. Как жаль... – Лека сидела, прислонившись к стене, мокрая и бледная и смотрела на него пустым безучастным взглядом. Изувеченный, деформированный пистолет валялся на полу. – Я убила тебя... Ты не можешь быть жив после этого...

Отчаянно болела голова. Демид посмотрел наверх – глазные яблоки его ворочались со скрипом, не умещаясь в орбитах, – в стене над ним, там, где только что был прислонен его затылок, чернела дыра от пули, волосы и кровь прилипли вокруг нее. Он попытался пошевелить пальцами, но тела снова не было. Была только боль.

– Демид, прости. – Белое лицо Леки качалось и расплывалось в тумане. – Это была игра. Всего лишь игра. Я хотела... Это он... Он заставил меня... Тебе очень плохо, Демид?

– Omne animal triste... – Демид шипел, как гусь, каждое слово булькало в тишине хриплым кровавым пузырем. – ...triste post coitum* [Всякая тварь... грустна после соития (лат.)].

– Демид, ты воскрес? Ты Бог?

Демид качнул головой. Он не хотел быть Богом. Даже ради того, чтобы жить вечно.

– Демид, ОН идет сюда, я знаю это! Нужно уходить. Дема! Потерпи, пожалуйста! Мы успеем! Я знаю врачей, которые спасут тебя...

– Nucleus* [Ядро (лат.)]. – Демид просипел почти беззвучно.

– Что? Что ты говоришь? – Лека попыталась приподнять Демида за плечи, и голова его безвольно откинулась назад. – Демочка, не умирай, милый мой!

Рука Демида, вцепившаяся в плечо Леки, разжалась и упала на пол.

Глава 21.

Никогда Лека не думала, что Демид окажется таким тяжелым. Сотни раз на тренировках она перекидывала его через себя, швыряла как пушинку. Теперь же обмякшее тело Демида налилось мертвой тяжестью. Лека оттащила его к дивану и в ужасе оглядела комнату. Уходить? Да, конечно, убираться немедленно! Страх ледяными пальцами сжал ее сердце. Снова сознание ее мутило от псиного запаха чужой воли. Враг был где-то рядом, он приближался, сметая все на своем пути. Лека почувствовала, что сила ее сминается в пустой бумажный ком под натиском бешеной волны дьявольского смрада. Он приближался. Он вытекал из всех щелей, он заполнял ее дыхание и заполнял все ее существо густым туманом цвета вывернутых потрохов.

Но девушка знала. Демид когда-то учил ее, как справиться с волком. И у нее было за что бороться. Она медленно опустилась на колени, закрыла глаза и мысленно нарисовала Знак Тигра.

Свист ветра в верхушках сосен... Огромная полосатая кошка осторожно ставит лапы в снег, садится рядом – большой рыжий зверь, страж спокойствия.

Лека открыла глаза – защитный знак остался висеть в воздухе, приобретая все более определенные черты тигриной головы. Рядом с ним появилось черное пятно с двумя красными пятнами, горящими, как глаза разъяренного волка. Пятно колебалось на сквозняке, не было еще в нем настоящей силы – только ненависть, черная, как сама Тьма.

Лека провела пальцами по полу. Камень мягко лег в ее ладонь. "Враг мой, Враг друзей моих, Враг жизни моей, – прошептала она, впиваясь взглядом в Знак Волка, мерцающий в полумраке. – Будь ты проклят во веки веков, будь ты сметен силою Божией, будь ты пожран Тигром сим, будь ты разбит камнем сим. Да пребудет воля Господа, гореть тебе синим пламенем в нощи, рассыпаться во прах наваждению лютому. Аминь!".

Она вытянула ладонь перед собой и дунула на камень. Он медленно заскользил вдоль пальцев, поплыл по воздуху и врезался в черную кляксу, расплескав ее на тысячи крутящихся шариков. Жуткий вой потряс комнату.

Из носа у Леки побежала тонкая алая струйка, она шмыгнула и провела рукой по лицу, размазав кровь. Она знала, что получила передышку.

Враг отступил – но для него это было не более чем щелчок.

Лека вскочила на ноги – дорого было каждое мгновение. Подбежала к сейфу. Она хорошо знала, что Демид считал самым большим своим сокровищем. Несколько серебряных пластинок, белый меч и цепочка с кольцами – Демид берег их как зеницу ока. Она дотронулась губами до сейфа. Она не знала, сработает ли это, но Демид всегда делал так. Дверца молочного цвета беззвучно раскрылась.

– Вот он! – Лека схватила футляр для виолончели. Демка любил такие штучки. Лет сто пятьдесят ему было, не меньше – из благородной темно-коричневой кожи, с серебряной пластинкой, на которой было выгравировано что-то по-немецки. Лека щелкнула застежкой – внутри футляра во всю длину вытянулся меч. Все, что Демид хотел бы спасти в случае бегства, лежало здесь же. Лека достала серебряную цепь – слишком тяжелая, чтобы служить украшением, она спящей змейкой свернулась на ладони девушки. "Tinsnake"* [Оловянная змея (англ.)] – вот ее настоящее имя, – вспомнила она слова Демида. – Будь осторожна с ней так же, как и с мечом. Они помогут тебе справиться с самым могущественным врагом. Но силу черпают они у тебя самого, и чем страшнее твой противник, тем меньше жизненной энергии останется у тебя после схватки".

Лека сжала цепь в кулаке, сунула ее в карман быстрым движением. Плотно уложила в футляр пачки долларов. Обвела комнату взглядом – что может еще понадобиться? Нуклеус... Демид говорил про какой-то Нуклеус. Что это может быть?

Демид со стоном повернулся на бок, и все мысли сразу же вылетели из головы Леки. Она подняла руку Демида – пульс его едва прощупывался. Лека взяла скотч – клейкую ленту, крепко стянула футляр, чтобы не развалился по дороге, и примотала его к поясу – так, что он находился за спиной. Это было ужасно неудобно – тяжелый футляр бултыхался сзади, натягивая пояс из ленты до рези в животе, и постоянно задевал девушку то по ногам, то по спине. Зато были свободны руки. Лека подняла Демида под мышки и, пятясь спиной, потащила его через дверь. Ноги Демида глухо застучали по ступенькам, тапка свалилась и улетела в лестничный пролет. На лестнице было темно, воняло кошачьей мочой, тяжелое дыхание Леки эхом отдавалось в ее собственных ушах. Враг был везде: в щербинах на бетонном полу, в оконной паутине, в шорохе подвальных крыс. С каким удовольствием она обменяла бы сейчас бесполезную цепочку на тяжелый шестизарядный револьвер! Кольт тридцать восьмого калибра – Лека верила ему, носатому железному убийце, но он же и подвел ее. Он не простил ей то, что она превратила оружие в игрушку. Он убил Демида. А Демид убил его. Его челюсти оказались крепче железа. Он расплющил ствол своими челюстями, которые оказались крепче железа. Нельзя безнаказанно стрелять в бессмертных.

Лека выволокла Демида на снег, и ледяной ветер схватил ее в цепкие объятия. Двадцать шагов до машины показались ей вечностью. Она уже не знала, что делает. Но ноги ее знали. Они шли и шли и шли и шли, они упирались в лед пятками и стопами и тащили ее задом наперед и тащили вместе с ней Демида, потому что Лека не могла отпустить его.

Лека прислонила Демида спиной к автомобилю. Голова его свесилась на грудь. Лека, поминутно оглядываясь, пыталась открыть дверь – проклятый замок замерз, ключ даже не вставлялся. Лека прижалась к скважине, пытаясь отогреть ее своим дыханием. Пальцы онемели, превратившись в деревяшки.

Что-то тупо заскрежетало в замке, и ключ медленно повернулся. Лека осторожно, боясь сглазить, нажала на ручку – дверь открылась. И тут же молния, белая молния полоснула ее по глазам. Это снова был он. Он находился рядом, он приближался, подобно гончей, идущей по следу. Лека ощутила жажду крови в его путаных, нечеловеческих мыслях.

Лека сжала в руке тинснейк, и боль в глазах отпустила. Она распахнула заднюю дверцу, кинула туда футляр и втащила Демида на заднее сиденье, оставив широкую кровавую полосу. "Ну милый потерпи еще немножко еще пожалуйста милый пожалуйста". Прыгнула за руль и вставила ключ в замок зажигания. "Поедем сейчас поедем нужно не посадить аккумулятор больше меня ничего не волнует...".

Лека подняла глаза и увидела его. В дальнем конце улицы появилась черная рычащая дуга – волк мчался, едва касаясь лапами снега. Глаза его горели дьявольским красным огнем. Лека с визгом захлопнула дверцу. Машина завелась с пол-оборота – безотказная подружка Демида, она не подвела и в этот раз. Лека поставила обороты до предела, пытаясь быстрее прогреть мотор. Машина выигрывала соревнование в реве – улица испуганно вздрогнула сквозь сон. Вурдалак, не снижая скорости, врезался в капот. Удар был настолько силен, что Лека полетела лбом в стекло и едва успела вцепиться в руль.

Монстр отскочил в сторону. Большая рваная рана от удара на его плече на глазах меняла цвет – кровь впитывалась в шерсть, края смыкались неровной багровой полосой. Волк, хромая, медленно обходил машину и принюхивался. Неожиданно он вцепился зубами в бампер и потянул машину на себя. Лека не могла видеть голову зверя – она только почувствовала, что машину тянет вперед неудержимой силой, и услышала скрежет сминаемого металла. Она резко ударила по тормозам. Волк кувыркнулся в снег, мотнул башкой – исковерканный оторванный бампер полетел в сторону. Лека словно во сне вынула из кармана серебряную цепь и медленно намотала ее на руку.

Оборотень поднял голову и уставился на нее.

Она знала, что нужно уезжать как можно скорее, уезжать как можно скорее, скорее. Скорее. Она тупо смотрела на врага, не в силах отвести взгляд от его рубиновых глаз. Мозг ее превратился в маленькую ледышку. Глухо звякнув, он покатился по пустому черепу, провалился в какую-то дырку и растаял на спине густой холодной кляксой.

Волк принюхался к заднему колесу и начал остервенело грызть резину.

Голубые искорки пробежали по серебряной цепочке – на мгновение Леке почудилось, что тинснейк поднял свою невесомую головку и коснулся ее губ в легком поцелуе. Лека сделала глубокий вздох и очнулась. Нога ее, освободившись от невидимого капкана, нажала на газ до предела. Машина взревела, колеса взрыли снег, превращая вурдалачыо морду в кровавое месиво. Зверь с воем покатился по земле, и алые пятна расплылись по снегу.

Лека выкрутила руль и вылетела на обледенелую дорогу. Машину понесло боком, удар об столб смял заднее крыло. Лека перевела дыхание и в первый раз оглянулась. Волк скреб передними лапами по снегу, пытаясь подняться. Лучше бы Лека не оглядывалась – сквозь залитую кровью голову вурдалака проступили человеческие черты – мутные глаза глянули на нее с мукой и ненавистью. Девушка сплюнула через плечо, перекрестилась и плавно выжала сцепление. Путь ей предстоял неблизкий.

Когда яркая луна с юго-запада освещает дорогу, бессмертие растягивает свою бесконечную тропу.

Раздраженный затишьем ветер налетел на черную пелену в небе и растерзал ее в клочья. Луна высунула свою бледную физиономию в небесное окно и увидела маленькую машину, которая с ревом неслась, оставляя под колесами километры заледеневшего Пути.