Белый крест.

Мы, люди ХХ века, знаем, что черта нет… Л.Н.Гумилев. Этногенез и биосфера Земли. (Текст) …но это не мешает ему быть. Там же. (Подтекст)

Роман.

Пролог.

Велик был и страшен год от Рождества Христова тысяча девятьсот семнадцатый. Был он обилен делами неправедными, событиями страшными и знамениями едва не библейскими, от Иоанна. И с особенной жутью пронеся над головами лютый звездопад, какому поразились даже астрономы. Шесть недель они не вылезали из-за своих телескопов, потирали руки в нетерпении усесться за ученые рассуждения. Когда же вылезли — рассуждать уж не пришлось.

Неизвестным космическим вихрем смыло не только звезды с небосклона, но и несколько тысяч городов с лица Земли, вместе с населением, сотни три островов и полуостровов, один континент и добрые куски южных материков. Точно какой-нибудь космический троглодит надкусил планету по самый тропик Козерога. Тогда и появился у Земли Край, на который, как в разведку, абы с кем не пойдешь. Да и не ходили. Не до географии стало. Даже астрономов-отшельников вынесло из уютных кабинетов и швырнуло на борьбу за выживание. Был голод, была кровь, было все. Астрологи пугали чудовищными гороскопами и новым столпотворением, но им никто не верил — они просто пытались спасти свой тонущий кораблик, продырявленное космическим дождем корыто. Скоро выяснилось, что им это все-таки удалось. Планета обзавелась восемью новыми лунами, и вместе со старой они пуще прежнего расчертили небо астрологическими таблицами. Астрономы же еще долго приходили в себя от потрясения и испытания естественным отбором.

Но все минует, и время, как голодный пес, зализывает чужие раны. После междуусобиц двадцатых, великих депрессий тридцатых и всемирной бойни пятидесятых того же века мир затих, успокоился и начал обустраиваться. К середине следующего столетия, году эдак 2047-му мало кто вспоминал о Катастрофе, разделившей время на Старую эпоху и Новую. И мало кто знал, что это такое — звезды в ночном небе.

Это был мирный и уютный год. Белое царство Ру, что лежит между Белым и Красным, Синим и Желтым морями, готовилось встречать летний Парад лун. Все пять малых и четыре больших луны будут несколько ночей шествовать над Империей, а потом опять разойдутся по своим немыслимым орбитам на полгода, до зимы. И никто не мог сказать, почему парады бывают только в небе Ру. Не увидишь их ни в разбросанных по свету землях Урантии, ни в Королевствах Уль-У. Даже в соседней стране Новых Самураев Парад заметен лишь краешком.

Каждый, кто имел возможность сравнивать, назвал бы это время на часах Империи полуденным. Тот, кто умел смотреть вглубь, добавил бы, что нынешний полдень не то четвертый, не то пятый в истории Ру. Считая с тех времен, когда царство ютилось между Белым морем и Уральским Камнем, не доставая даже до Черного.

Но полдень недолговечен. Как будто не выдерживает душа, и рвется нить накаливания, перегорает лампа, гаснет свет. Начинают шевелиться твари, ползающие во тьме. И тогда минувший полдень может оказаться последним. Луны упадут с неба. А звезды уже упали… Было ли то по Писанию, Творцу одному известно.

* * *

— Все-таки не понимаю. Разве Ньютон, Клаузиус, Оствальд, все остальные, кто описывал мир в терминах физики, были не правы?

На возвышенном берегу речки, похожей на дым, стелющийся по земле серовато-белой лентой, сидели двое. Один — совсем старик, с седой бородой и плешивой головой, другой — молодой, лет двадцати трех от роду. Оба смотрели на неведому зверушку, шествующую сквозь траву чуть вдалеке. На длинных, негнущихся ногах существо, похожее на птицу, пробиралось в сторону реки. При каждом шаге чуть наклонялось вперед, будто высматривало на земле ужин для себя. Но двое наблюдателей знали, что ничего оно не ищет, а питается вот уж три года одним воздухом. Иная подкормка металлической зверушке и не нужна.

— Они были правы, — ответил старик. — Они описывали свой мир. А наш, нынешний, — другой. Нужны новые Ньютоны, чтобы описать его устройство. Когда-то и я занимался этим. Потом моя дорога повернула в другую сторону. А теперь я стар и немощен.

— Но вы ближе многих к пониманию, — возразил молодой.

— Не наделяй меня всезнайством, прошу тебя. Мир изменился, физика шагнула в сторону метафизики, это все, что я знаю. Поменялись константы — такое уже было. По крайней мере однажды.

— Когда?

— В самом начале. Тогда на земле появились хищники. Хищные животные, хищные растения, хищная материя, хищные люди, затем — хищные вещи. Творение стало физикой, законами природы. Теперь — другое. Физика стала сказкой. Шапка-невидимка, сапоги-скороходы, ковер-самолет, скатерть-самобранка… пушка-аннигилятор. В этой сказке много страшного. А станет еще больше… Ты должен вернуться в мир. Здесь — не твое. Найди в сказке свое место.

— Истребителя трехголовых змеев? — натянуто улыбнулся молодой.

— Твое тело, руки и голова жаждут действия. Дай им это. Не отказывайся от себя.

— Вы предлагаете мне стать сказочным героем?

— Почему бы тебе им не стать? Многие об этом мечтают. Хотя, может, и не признаются себе. Но это просто — всего лишь выбрать нужную дорогу и идти по ней до конца. «Иго Мое легко» — ты помнишь?

Молодой поднял голову, глядя в небо. В ответе не было надобности. Он и сам уже решил вернуться. Только пока еще не сказал никому об этом.

В небе висело два солнца. Одно побольше, другое поменьше и не такое яркое. Постояв немного на месте, второе начало двигаться, приближаясь к земле.

Старик положил ладонь на руку молодого, который хотел было вскочить.

— Не вспугни ее.

— Что? — Молодой растерянно оглянулся на старика.

Над берегом, над речкой, смешиваясь с прозрачной дымкой, поплыл колокольный звон. Зверушка в траве остановилась, словно прислушиваясь, затем развернулась и пошагала в другую сторону, прочь от воды. Маленькое солнце тоже замерло на мгновенье. Оба человека, старый и молодой, поднялись с земли и пошли на зов. Огненный клубок в небе медленно потек вместе с рекой неведомо куда.

Часть I. Академия.

ГЛАВА 1.

Государь-император Михаил Владимирович был некрасив лицом, но это редко кто замечал. Недостаток он совершенно восполнял ясностью острого взгляда, умением жестом, позой, поворотом головы сказать более, чем словом, наконец, крепкой статью пятидесятилетнего мужчины, еще полного сил и готовности отдавать себя другим. Может быть, эта готовность и делала его хорошим самодержцем — более, чем что другое. И именно за нее можно было бы простить государю ошибки нынешнего царствования — если бы они были. Но в том-то и дело, что их не наблюдалось. Ни в верхах, при дворе и столичных салонах, ни в низах, у простолюдья, не находили, в чем упрекнуть нынешнего хозяина Белоземья. Разве что на окраинах, скученные китайцы, высокомерные ляхи, горячие, но ленивые турки силились изобрести жалобы на высочайшее имя — только ничего путного не выходило.

Получается просто идеальное какое-то царствование, размышлял Мурманцев, лежа в постели и глядя на портрет государя в полный рост. Портрет был небольшой, домашний и по ошибке повешен в спальне, вместо гостиной. Мурманцев не стал исправлять ошибку. Ему нравилось просыпаться под пристальным взглядом высочайшего куратора Императорской Рыцарской Белой Гвардии Академии. Этот взгляд как будто намекал на то, что недавнее прошение будет удовлетворено полностью и в самом скором времени. Государь запечатлен в парадном мундире Белой Гвардии — белоснежные китель и брюки, высокая белая фуражка с черным околышем, белые перчатки. Все из особой пылеотталкивающей ткани, чтобы не щеголять случайными пятнами грязи. Академия Белых Одежд — так ее называли вне стен. А внутри стен — Кадетский монастырь, еще с тех лет, когда академия была кадетским корпусом и увлекалась Лесковым.

Мурманцев повернул голову к спящей рядом жене. Осторожно убрал локон, упавший на румяную от сна щеку. Будить не стал — рано. Успеет еще навставаться на рассвете. Сейчас — отпуск, медовый месяц, приволье.

Так вот, об идеальном царствовании. Затишье — предвестник грозы. Обманчивое спокойствие вспухает изнутри хаосом бури, завываньем ветров. Сколько продлится эта безмятежная тишина?

Негромко хлопнула внизу дверь, шаркнули шаги. Полина, горничная, пришла ставить чайник, варить кофе для хозяина и чай для хозяйки. Завтрак принесут позже — из пансионной ресторации. Супруги сразу, как приехали, договорились, что столоваться будут отдельно, у себя. Зачем двоим светское общество в медовый месяц?

Мурманцев хотел уже вставать, как услышал стук. В дверь дома барабанили — негромко, но нетерпеливо, настойчиво. Что за пожар с утра пораньше, удивился он, накидывая шелковый халат и выходя из спальни. Стаси не проснулась — только перекатилась на опустевшую мужнюю половину, зарылась лицом в подушку.

Полина впустила торопыжку. Спускаясь по деревянной лестнице, Мурманцев слышал приглушенное «бу-бу-бу». Голос был незнаком. В интонациях, опять же, нетерпение.

— Что вам угодно? — окликнул он гостя сверху, как только тот появился в поле зрения — словно заразившись его торопливостью.

— Прошу покорнейше простить… э… мое внезапное вторжение. — Мужчина повернулся к Мурманцеву. С легким поклоном снял шляпу, какие носят обычно в деревне летом господские приказчики — почти плоскую, но с круто загнутыми по бокам узкими полями. — Извольте видеть, обстоятельства таковы, что… э… не терпят…

Он развел руками и удивленно посмотрел на шляпу, словно впервые держал ее в руках.

— Пока еще я ничего не вижу, — отозвался Мурманцев, недовольно разглядывая гостя. Однако и манеры у здешних приказчиков! Одет в шорты до колен, тонкую рубашку с короткими рукавами, бархатный жилет, коробочка телефона в кармане, на загорелых ногах сандалии с замшевыми ремешками. Мурманцев не любил щегольства в наемных работниках. Тем более голых волосатых ног прислуги. Впрочем, за весь месяц в пансионе это был первый такой франт. — Объяснитесь-ка, любезный, внятнее.

— Э… да. Дело вот в чем. — Шляпа была решительно отвергнута и перешла в руки Полины. — Позвольте представиться — здешний помещик Лутовкин. Павел Сергеич. Владелец этого пансиона. Э… к вам, господин Мурманцев, по безотлагательному делу…

Мурманцев куснул себя за кончик языка, поняв ошибку. Господин Лутовкин просто очень рассеянный человек. Или же его обстоятельства действительно таковы… гм, да… что и приказчичьей шляпе дозволяется обосноваться не на той голове.

— Павел Сергеич, душевно рад! — Мурманцев пошел гостю навстречу. — Вот уж месяц мы с женой дышим здесь воздухами, а с хозяином до сих пор не знакомы. Все управляющий да приказчики. Что ж вы не балуете вниманием отдыхающих ваших? Полина, неси-ка нам кофе в гостиную.

Лутовкин ответил на рукопожатие и отделался вздохом:

— Да все, знаете, дела, заботы. Гешефты, словом. Оглянуться некогда. Да тут еще уборочная. Я, извольте видеть, за своими крестьянами строго слежу. Да и как иначе. Я ж им как отец родной. Не доглядишь — в историю какую вляпают и себя, и меня заодно. Я ведь, собственно, к вам, сударь, для того и пришел.

Мурманцев увел гостя в комнаты. Полина звенела чашками, разливала из кофейника утреннюю горечь для бодрости духа и ясности ума.

— Вы уж извините, Павел Сергеич, вид мой — только с постели, гостей так рано не ждем. Жена еще и не вставала, — говорил Мурманцев, делая первый обжигающий глоток.

Лутовкин, тоже отхлебнув, замахал рукой:

— Господь с вами, Савва Андреич, это я с извинениями должен… Да ведь дело такое… — Он быстро, торопясь, опорожнил тремя глотками свою чашку и потянулся еще к кофейнику. В этот момент Мурманцев поверил, что господину Лутовкину в самом деле оглянуться некогда — очевидно, ставшая привычкой спешка не давала на это времени.

— По правде говоря, — начал он, — я не очень понял, что там случилось с вашими крестьянами и чем я могу помочь.

Павел Сергеевич, покрывшийся потом от двух взахлеб выпитых горячих чашек кофе, откинулся на спинку стула, достал из кармана шорт клетчатый платок и стал им обмахиваться.

— И жаркие же нынче погоды стоят. С утра раннего печет как в духовке. А с моей комплекцией из дому выйти не успеешь, как уже взопреешь.

Никакой такой особой комплекцией господин Лутовкин не отличался. Был чуть полноват, да и то можно списать на широкость в кости и не юношеский уже возраст. Ремень шорт подпирал едва намечающееся брюшко. А лицо скорее худое для такого тела. Бледность, не раскрашенная даже двумя чашками кофейной горечи, говорила о том, что господин Лутовкин за всеми своими гешефтами пренебрегает здоровьем… или о том, что крестьяне действительно «вляпали» его в пресерьезную историю.

Мурманцев ждал, неторопливо смакуя крепкий кофе без сахара.

— Я знаю, что вы сейчас не при исполнении, — вдруг выпалил Лутовкин, перестав махать своей тряпицей. — Но полиция этим делом заниматься не станет. То есть уже не стала. Заполнили формуляры, увезли тело в морг, кой-как осмотрели дом и сарай. Вскрытие, конечно, ничего нового не покажет. Делу венец, как говорится. Мужиков и допрашивать не стали — все ж ясно, куда яснее. А у меня, извольте видеть, кошки на душе. Когтями дерут. Чую я, — Павел Сергеич ударил себя в грудь платком, — на этом не кончится. Вот хоть режьте — не кончится. Раскопал он там что-то. Лихо раскопал. На свободе теперь лихо это гуляет. Боюсь я, Савва Андреич, — он навалился животом на стол и заглянул Мурманцеву в глаза, — на других перекинется. Мор пойдет. Вот так. Да. Помогите, сударь, Христом-Богом прошу.

— Так. — Мурманцев, внимательно выслушав, отставил чашку. — По порядку. Почему вы не обратитесь с официальной просьбой прислать к вам следователя Белой Гвардии?

— Сами ж знаете, Савва Андреич! Нужно подтверждение полиции. А наш Квасцов, извольте видеть, уперся рогом — чистый суицид и стечение обстоятельств, гвардейским здесь делать нечего. Подозрение у меня. — Лутовкин снова наклонился к Мурманцеву. — Покрывает он кого-то. Даже знаю кого.

— Кого?

— Полюбовницу свою. Он думает, никто ничего не видит. Дур-рак. Все видят — как он к своей ведьме ходит. У вас же это будет первая зацепка. Вот и не хочет он, чтоб здесь ваши стали дознаваться.

— Что, действительно ведьма? — Мурманцев поднял брови.

— Ведьма натуральная. Правда, не замечено за ней ничего такого. Из нынешних она — экстрасенсиха, прости, Господи. — Лутовкин широко перекрестился. — С печатью от Академии наук.

Мурманцев кивнул. Обычная практика среди чернокнижников и чародеев — получить свидетельство, что по заданию Академии наук занимаются научными экспериментами с тонкими энергиями, и регулярно отсылать отчеты. По этим отчетам велась какая-то статистика, и в самой Академии работало немало профессоров, защитившихся по теме «тонких взаимодействий». Белой Гвардии такое положение вещей было как кость в горле. Но наука в Империи обладала широкой автономией, сузить которую не могла пока даже Церковь.

Однако имелись и лазейки. Если до профессоров добраться трудно, то экстрасенсам приходилось жить с оглядкой. Иногда достаточно бывало и подозрения в растлении умов, чтобы лишить их неприкосновенного статуса «научных работников».

— Хорошо, — сказал Мурманцев. — А теперь, Павел Сергеич, попрошу подробнее про «труп» и «раскопал». Я что-то не вполне уловил суть.

Лутовкин налил себе еще кофе, но пить не стал. Принялся вздыхать и качать головой.

— Трагическая история. Извольте видеть, сударь, крепостной мой Иван Плоткин, работает у меня здесь на лодочной станции. Работал. Вы, может, и видели его. Серьезный, баловства за ним не водилось, и пил в меру. А с весны как шлея под хвост попала. В кладоискатели подался. Чуть не каждую ночь — туда, с лопатой и киркой.

— Куда?

— Ах, вы не знаете, верно. В наших краях, извольте видеть, местная легенда ходит. Уж полсотни лет ей. В начале царствования государя Владимира Романовича, после того как раздавили осиное гнездо при дворе, от Отступника оставшееся… кое-кто тогда бежать успел. А через здешние края, говорят, сам ближайший шептун Отступника пробирался на север, к морю. Там у него уж и корабль приготовлен был, за границу плыть.

— Да, я слышал эту историю. Вы хотите сказать, это здешние крестьяне повесили барона Чибиса?

— Наши, — с достоинством кивнул господин Лутовкин. — Отца моего мужички. Выследили супостата, встретили в леске. Что уж он там делал со своими гайдуками, только черт знает. Место, извольте видеть, очень нехорошее. Поганое, прямо сказать, место. Крестьяне-то его стороной обходят, а Чибиса занесло. Не иначе как черт и водил. А мужики у нас крепкие, не слабого десятка. Когда те возвратились на большак, окружили их, молодцев разоружили да повязали. Чибиса, не долго думая, вздернули на суку. Гайдуки же взмолились, откупиться хотели. Зарыли они-де в леске сундук здоровый. Что в сундуке, не ведают. Но, надо думать, богатство немереное. Было у супостата время скопить наворованное, под боком-то у Отступника. Мужики, про сундук услыхав, дурную славу леска мигом позабыли. Отправились выкапывать. Да не тут-то было. То ли гайдуки соврали, то ли места не нашли. Словом, подвесили обоих рядышком с хозяином. История знатная была, до столицы дошла. Но мужиков трогать не стали. Суд Божий свершился, да и дело с концом. А сундук у них в памяти крепко засел. С тех пор кто-нибудь да начинает там копать, помолясь и перекрестясь от нечистого. Ну а он пугает всяко. То огни там летают, то призраки белые ходят, то еще чего.

Павел Сергеич запил свой рассказ остывшим кофе, залпом осушив чашку.

— Что же откопал ваш Плоткин? — Мурманцева история заинтересовала.

Лутовкин покрутил головой.

— Никто не знает. Но что откопал — верно. Нечисть какую разбудил там. Извольте видеть: три недели назад его сын старший, мальчишка тринадцати лет, нырял в реку с обрыва и утонул. Когда вытащили — у него голова пробитая. А там дно гладкое, сроду никаких камней не водилось, я и сам в отрочестве баловался там. Схоронили его, а на девятый день жена Ванькина слегла. Да так слегла, сударь, что через день овдовел Плоткин. Острая почечная недостаточность. Сгорела как свечка тонкая. Меж тем на почки никогда не жаловалась. У меня врачи в больничке народной хорошие. А тут и младший Плоткина таять начал. Доктора руками только разводят. Ну а вчера утром Ваньку в сарае его нашли. С петлей на шее сняли. Вот такое лихо, сударь. Теперь дело за вами. Уж я надеюсь на вас, Савва Андреич, не бросьте в беде.

Мурманцев задумчиво и как будто невозмутимо гладил подбородок, но внутри у него все кипело. Еще ни разу ему не представлялся случай проверить и показать себя в настоящем деле. Да и не мог представиться — ординарный преподаватель Академии совсем не то, что офицер действующих частей Белой Гвардии. После пяти лет учебы Мурманцев подал заявление в ординатуру, потом еще три года вбивал науку в головы таких же курсантов, каким сам был недавно. А душа разрывалась на части. Одна половина звала на оперативный простор, другая удерживала в стенах alma mater — по причине, которая сейчас наверху сопела в подушку…

— Поразительная история, — донесся от дверей голос, и Мурманцев понял, что жена уже давно не сопит в подушку, а напротив, слушает их разговор. Стаси вошла в комнату, одетая в длинное, до полу, домашнее платье. — Савва, мы должны непременно участвовать в этом деле. Господин…

Павел Сергеич поспешно вскочил со стула, подлетел к ней и согнулся, целуя руку.

— Лутовкин. Здешний помещик. Павел Сергеич. Сударыня, с вашим благородным великодушием может сравниться только ваша чарующая красота.

— Моя жена, Анастасия Григорьевна.

— Господин Лутовкин, безусловно, делает нам честь, обращаясь за помощью, — продолжала Стаси, садясь за стол. Горничная налила ей чаю.

— Велите подавать завтрак?

— Павел Сергеич, не откажите принять участие в трапезе.

— Извольте, с нашим удовольствием. С утра, знаете ли, уже набегался, а во рту, считай, и крошки не было, все некогда…

И господин Лутовкин принялся жадно поглощать принесенные булочки с шоколадной глазурью, медовые сырники и консервированные персики, запивая все яблочным соком изготовления собственного плодоовощного заводика.

— Душа моя, — обратился Мурманцев к жене, — когда ты сказала «мы должны участвовать», ты ведь не имела в виду…

— Именно это я и имела в виду, Савушка. Ведь это прекрасная возможность… ты понимаешь, о чем я…

— Возможность интересно провести время? — предположил Мурманцев.

— Не притворяйся. Ты знаешь, что я поступила в Академию не потому, что мой отец ее директор. И не потому, что хотела приключений на свою голову.

— Я знаю. Это-то мне и не нравится. Моя воля, я бы запретил принимать женщин в Белогвардию. И тех, которые желают приключений, и тех, которые полагают в этой работе смысл жизни.

— Ты деспот, Савва Андреич. Предупреждаю — я буду бороться.

— О женщины! — вздохнул Мурманцев. — Не успеют выйти замуж, их уже тянет устроить революцию и реформировать семейный очаг.

— Да и ты, Савушка, до женитьбы не выказывал желания засадить меня в светелке за прялку. Павел Сергеич, что-то вы приуныли.

— Извольте видеть, Анастасия Григорьевна, я вовсе не имел намерения ввязывать в это лихое дело столь прелестное и хрупкое создание…

— И вы туда же! — рассердилась она. — Ах, Павел Сергеич, уж предоставьте мне самой оценивать степень моей хрупкости. В конце концов, я не выпускница института благородных девиц. Решено, Савва. Мы сейчас же идем в дом этого несчастного. Будем плясать от печки, как говорят в народе. Павел Сергеич, это далеко?

— В пяти верстах, — заторопился Лутовкин, подхватываясь. — Одна из моих деревенек, Даниловская. Усадьба моя там же рядом. А я вас и отвезу, и покажу, и мужиков посообразительней велю прислать…

— Родная моя, думаю, тебе лучше заняться опросом соседей. А в доме я сам посмотрю. Павел Сергеич, найдется ли здесь какое помещение?

— Непременно. Сейчас к старосте зайдем и устроим помещение для Анастасии Григорьевны. А я распоряжусь, чтоб людей по одному присылали. Вам уж немного подождать придется, сударыня, — рабочий день, кто в поле, кто на ферме.

Длинный шестиместный «Волжанин» Лутовкина, распугав кур с дороги, остановился возле аккуратного, недавно беленого домика с резными ставнями. Из-за штакетника за приезжими наблюдали два темных любопытных глаза. Мурманцев, выйдя из машины, огляделся. Вдоль улицы с обеих сторон стояли в ряд такие же, однотипные, только чуть поменьше, домишки, каждый крашеный в свой цвет, со своими узорами на наличниках и под крышей. Стайка босых мальчишек гоняла в пыли на поперечной улочке штопаный мяч. Где-то стучал топор. Громкоговоритель на столбе неподалеку передавал прогноз погоды. Густо пахло яблоками и чуть-чуть навозом. Мурманцев поморщился.

— Коська, — позвал Лутовкин любопытного наблюдателя, — а ну поди-ка сюда. Не бойсь, не бойсь, иди. Крестник мой, — объяснил он, — младший старосты, Михалыча.

Из- за забора вынырнул мальчуган лет шести, в шортах и майке, с ободранными коленками и леденцом на палочке во рту.

— Здрасьте, дядя Павел, — вытащив леденец, тоненько пробасил мальчик и воззрился на неведомых гостей.

— Батька дома?

— Дома, дядя Павел.

— Так беги и зови, чтоб встречал.

Коська убежал, сверкая голыми пятками. Лутовкин повел гостей к дому. Вдоль плиточной дорожки разрослась смородина. Кое-где еще висели последние ягоды. Госпожа Мурманцева украдкой сорвала несколько и с ладони отправила в рот. Скривила недовольную гримаску — смородина оказалась кислая.

— Воровство наказуемо, — нежно прошептал Мурманцев ей на ухо.

— Почему-то каждый раз хочется убеждаться в этом заново, — в тон ему ответила Стаси.

С крыльца уже спускался мужичок в пиджаке, надетом поверх майки, и парусиновых штанах.

— Доброго утречка хозяину и господам приезжим, — наклонил он голову. — С чем пожаловали, Пал Сергеич?

— Пожаловал я вот с чем, Егор. — Господин Лутовкин ухватил старосту за плечо и увел в сторону, под грушевые деревья.

Через минуту они возвратились.

— Сделаем, Пал Сергеич. Сейчас обзвоню и Вовку своего до поля пошлю. Прошу, господа, в дом. — Мужичок поклонился, приглашая. — Милости просим.

— Не сомневайтесь, Савва Андреич, людишки у нас грубы, но отзывчивы. А с таким ангелом сущим, как Анастасия Григорьевна, дело и вовсе на лад пойдет. Я бы и сам дознание провел, своими силами, да, извольте видеть, временем не располагаю. Сейчас вас до дома Плоткина довезу и по делам отправлюсь. А машину я вам другую пришлю тотчас.

Павел Сергеич достал из кармашка в жилете телефон, потыкал в кнопочки и сделал распоряжение.

— Вы уж без меня тут, Савва Андреич. В содействии людей будьте уверены. Когда закончите, прошу ко мне — отобедать, отдохнуть.

— А скажите, Павел Сергеич, далеко ли отсюда тот лесок с кладом легендарным?

— Верст шесть. Подъехать туда можно. Там дорога рядом проходит на Анисовку, тоже деревеньку мою. А по другую сторону речка, Мокша. Здесь любой вас дотуда проводит. Только в сам лесок не пойдут. Заколдованное там место. И вам не советую, сударь.

— Вы просили меня разобраться, что тут у вас происходит, — напомнил Мурманцев. — Так что леска нам не миновать.

— Так-то оно так, — вздохнул Лутовкин. — Только я намерен и вовсе обнести этот проклятый лес бетонным забором. Чтоб ни одна нога больше.

— А вырубить не пробовали? — то ли в шутку, то ли всерьез предложил Мурманцев.

Господин Лутовкин застыл, изумленный.

— Как можно! Это ж живая история! Преданья старины глубокой! Уездная достопримечательность! Мифопоэтическая картина мира! Решительно невозможно!

— Э-э, любезный Павел Сергеич, — Мурманцев покачал головой, — да вы, оказывается, полны предрассудков. Это в кабинетах хорошо любоваться мифопоэтической картиной мира и коллекционировать местные преданья. А у вас уже четверо крепостных отправились на тот свет из-за такой вот мифопоэзии.

— Пока только трое. — Лутовкин побледнел. — Так вы советуете…

— Пока еще я ничего не советую. А кстати, где находится младший ребенок Плоткина?

— В моем госпитале для крестьян. Думаете допросить? Вряд ли он что знает. Но, впрочем, попытайтесь. А вот и их дом.

Через час Мурманцев стоял возле присланного господином Лутовкиным открытого кабриолета. Задумчиво оглядывал яблони, протягивавшие из-за забора мелкие зеленые яблоки.

Осмотр дома и пристроек ничего не дал. Кроме неприятных ощущений в сарае, где повесился Плоткин, к делу не идущих. Скотину со двора уже свели, но двери не заколачивали. Никто не зарился на чужое добро, оставленное без присмотра. Крестьянские общины с ворами строги до жестокости. Но и без этого отсюда, скорее всего, никто не унес бы и старой тряпки — чтобы не перетащить к себе неведомое лихо, сгубившее семью лодочника. Крестьяне чересчур суеверны. Впрочем, и помещики в этом не отстают от них.

Если Плоткин что-то нашел в «заколдованном» лесу, оно должно быть где-то тут. Не сказать, что семья была зажиточной, но крестьянского барахла, подчас неизвестного Мурманцеву назначения, в доме хранилось много. Отыскать среди всего нечто постороннее, чужеродное, оказалось труднее, чем думалось поначалу. Обстучав пол и стены Мурманцев не нашел никаких потайных ниш. Переворошил тряпье в комодах, прощупал постели, открыл бачок в уборной. На кухне заглянул в шкафчики и духовую печь. Перетряхнул коробки с обувью.

Чувствовалось напряжение в затылке, и звенела внутри струна. Это было его первое дело. Неофициально — сейчас он вел следствие едва ли не как частное лицо. Частный сыщик, усмехнулся Мурманцев. Для ординарного преподавателя Академии Белой Гвардии почти незаконные действия. Впрочем, четверо жертв, среди них двое детей, — достаточное основание для немедленного вмешательства без оглядки на формальности.

Однако сказывалось отсутствие опыта. Не было того особого нюха, тренируемого годами практики, который подсказывал возможное решение загадки еще до того, как полностью высвечивались ее очертания. Мурманцеву не хватало информации.

И это напряжение в затылке… Что-то тяжелое давило на него в доме лодочника. Что-то здесь было не так.

Мурманцев подошел к завешенному красному углу и отдернул цветастую шторку. Впечатление резкое, внезапное, неприятное. Киот был пуст — без единой иконы. По неуместному здесь слою пыли Мурманцев определил, что убрали иконы не меньше месяца назад. «Эге, — сказал он себе. — А вот и ваше лихо, Павел Сергеич».

Он задернул шторку и вышел из дома. Постоял на крыльце. Прошелся взглядом по грядкам и деревьям. Внимание привлекли какие-то деревяшки позади собачьей будки. Он опустился перед ними на корточки, перевернул, уже зная, что увидит.

Изрезанные чем-то тупым домашние иконы. Мурманцев почувствовал отвращение. С самого начала он подозревал нечто в этом роде, но не предполагал, что безумие человеческое настолько сильно бьет по нервам. Он собрал останки икон и унес их от будки. Сложил на земле горкой, вернулся в дом, принес масло и спички. Огонь вспыхнул весело и тут же затрещал, посыпал искрами.

На улице его ждала машина с открытым верхом. Шофер любезничал с голоногой девкой у противоположного забора. Девка прыскала в кулак и украдкой взглядывала вдоль улицы. Заметив Мурманцева, низко наклонила голову и заспешила прочь. Парень в униформе и фуражке, из-под которой выбивались нестриженые кудри, вернулся к машине, сел за руль.

— Куда прикажете, барин?

Мурманцев посмотрел еще раз на дом, снова зацепил взглядом сквозь штакетник собачью будку. Пса в ней не было, сбежал или забрали добрые люди. На дорогу с ветки упало подгнившее яблоко и укатилось Мурманцеву под ноги.

— В крестьянский госпиталь.

Он сел в машину.

— Знал ли ты лодочника?

— Тут, барин, все знаются друг с дружкой. На то и деревня.

— Что говорят про него?

— Да много говорят. Что с нечистым стакнулся. Что детей и жену отдал ему за сундук с золотом. А еще говорят, что вызнал у ведьмы городской, как дух вызывать, и разговаривал с удавленником в Чертовом логове. Ну, с тем, который сундук зарыл.

— Чертово логово — это тот лесок с призраками?

— Он самый, — кивнул шофер. — Еще врут, будто видели Ваньку ночью. Будто вез на тележке домой ларь здоровый. Да я не верю в это. В сундук откопанный не верю.

— Почему?

Шофер помолчал, прежде чем ответить.

— Если что и было там закопано, давно в преисподню ушло. Еще когда барона того повесили, тогда и ушло. За ним следом, значит. Колдун был знатный этот черный барон. Слыхали, наверно, барин? Говаривали, он каждое воскресенье обедал зажаренными младенцами. А золото свое делал из их крови. Теперь сундук с этим золотом в аду у него на шее висит. Не разогнуться аспиду, кровь христианская не дает. А чертям так даже веселее баловать с ним.

Машина выехала из деревни. Дорога вела через сенокосное поле к холму чуть вдалеке. Пригорок венчало двухкорпусное трехэтажное здание со стоянкой для машин «Быстрой помощи». Народная больница обслуживала крестьян и наемных рабочих со всей сельской округи — из пяти деревень господина Лутовкина и еще трех-четырех, принадлежавших другим помещикам, победнее.

— Загубил Ванька малых своих ни за что, — заговорил снова шофер. — И сам неотпетый в землю теперь ляжет. А все через барона-душегуба. Длинные у него руки, видно, были, раз из пекла доставать может до живых. Приехали, барин. Вот она, больничка…

На широкой кровати мальчик казался соломинкой. Исхудавший, с серой кожей, огромными тусклыми глазами и сухими вспухшими губами. Доктор в архаичном пенсне витиевато объяснил Мурманцеву что-то насчет разрушенного обмена веществ и призрачного шанса на выздоровление. Ребенок был истощен и обезвожен. Священник уже соборовал и причастил его.

Мурманцев попросил оставить его наедине с мальчиком. Пододвинул к постели стул и сел. Ребенок безучастно мазнул по нему не сфокусированным взглядом. Мурманцев наклонился и сказал тихо:

— Малыш, ты можешь помочь мне. В доме твоего отца произошло что-то странное. Мне нужно понять что.

— Валька разбился, — едва ворочая распухшим языком, прошептал мальчик. — Мамка померла. Батя меня… побил.

— За что он тебя побил?

— Я Степку искал, собаку. Думал, в будке. А там не было. Убежал. Веревку сгрыз. — Он говорил медленно, хрипло, язык не столько помогал, сколько мешал. — Я сунул руку. А там такая штука. Будто ножик. Каменный. Батька увидел, стал ругаться. Отобрал и побил. Я испугался. Он иконы резать стал. Этой штукой. Мамка плакала. А он и ее побил. Сказал, что убьет. Чтобы не трогала иконы.

— Когда это было?

— Валька еще не помер когда.

— А после того ты видел эту вещь?

— Не. Батя спрятал.

— Можешь сказать куда?

Мальчик долго думал, закрыв глаза.

— Подоконник. Там мамка раньше деньги держала. Батя доставал оттуда что-то. Я видел.

— Хорошо, малыш. Ты очень помог мне. — Мурманцев поднялся.

— Дядя, — позвал ребенок. — А я скоро умру?

— Нет, малыш. Ты не умрешь.

Он вернулся к машине.

— Гони обратно, — велел шоферу. — К дому лодочника. Быстрее.

Машина рванула с места. Мурманцев в нетерпении барабанил пальцами по дверке, выбивая венгерский танец Брамса.

Складывалась интересная мозаика. Нехорошее место в лесу. Пропавший сундук с сокровищами. (А вот зачем удирающему за границу черному барону, ближайшему советнику царя-отступника, понадобилось прятать в землю золото? Не надеялся довезти или, наоборот, надеялся еще вернуться? Загадочная история.) Каменный нож, которым обезумевший лодочник осквернил образа.

Не раскопал ли Плоткин древнее капище, где какое-нибудь дремучее угрское племя приносило жертвы своим богам?

«Кабриолет» влетел в деревню, оставляя за собой кильватерную струю оседающей пыли. Брызнули в стороны испуганные бабы с вилами на плечах. Мужик на телеге едва успел прижать лошадь к обочине.

— Н-но, окаянная! — послышался сзади злой окрик. — Пшла, чего встала!

Два поворота, колодец с журавлем, сельская лавка, и они на месте.

…Утверди шаги мои на путях Твоих, да не колеблются стопы мои. К Тебе взываю я, ибо Ты услышишь меня, Боже… Обнажи меч и прегради путь преследующим меня; скажи душе моей: «Я — спасение твое!»…

Перекрестившись, Мурманцев спрыгнул в пыль дороги. Гнилое яблоко все еще лежало перед калиткой — колесом автомобиля раздавленное в грязную мокрую лепешку.

Ребенок не сказал, в каком подоконнике был устроен тайник. Чутье повело к тому, что возле красного угла в главной комнате. Цветущая герань в горшках липко пахла горечью. Мурманцев провел рукой снизу, над батареей отопления. Пальцы попали в длинную щель между стенкой и деревянной плиткой подоконника. Труха, пыль, паутина. Сверток. Туго втиснутый в щель, завернутый в тряпку предмет. Мурманцев вытащил его и перенес на стол. Развернул.

В самом деле нож. Никакого сомнения. Рыжевато-коричневое каменное лезвие затупилось и растрескалось, на одной стороне выбиты еле различимые знаки. В неровностях грубо выточенной рукояти еще оставалась земля. Возможно, ритуальный нож древних жрецов-волхвов.

Мурманцев аккуратно завернул его в тряпицу и вышел из дома. В машине открыл задний бардачок, положил находку туда.

— Так, говоришь, к ведьме городской ваш лодочник наведывался? — спросил он у шофера, откидываясь на спинку сиденья.

— А к ней, барин, кто только не наведывается, к Юльке-то. Бывает, что и наш брат ходит. Девки, к примеру. Не поделят парня, и к ней тайком друг от дружки бегут. Господа тоже, бывает, захаживают. Может, со скуки, а может, так, по надобности чего. Не знаю, врать не стану. Его высокоблагородие, начальник городской полиции, так и вовсе у Юльки ночевать удумали. Им, конечно, виднее. Может, засаду на кого устроили? — с деланной наивностью и напускным безразличием предположил парень. — Куда теперь-то поедем, барин?

— К старосте, — коротко ответил Мурманцев, хмуря брови.

Череда свидетелей, отобранных для допроса, наконец иссякла. Староста общины Ковалев стал потчевать Анастасию Григорьевну чаем из старинного, начищенного до блеска самовара. Сам же, сменив майку под пиджаком на красную рубаху, почтительно стоял в сторонке, у окна, и объяснял:

— Настоящий русский самовар, ваше сиятельство, — его ничем не заменишь. Это ведь такая вещь. Не вещь, а целое явление. Вот, скажем, электрический чайник — ни вида в нем, ни солидности, ни вкуса. Одна утилитарность. У меня их в доме аж две штуки. Но для гостей, особливо господского звания, всегда ставлю самовар. Уж самовар всем чайникам царь и господин. На небе Бог, на земле государь, а на столе, ваше сиятельство, завсегда самовар… А вот и супруг ваш возвернулся, — глядя сквозь прозрачную занавеску на окне, сообщил он.

— Ну, теперь, Егор Михалыч, придется вам и мужу моему отдельно живописать достоинства самовара, — откликнулась Анастасия Григорьевна, улыбаясь.

— Непременно, ваше сиятельство. — Староста с достоинством поклонился и пошел встречать гостя.

Но Мурманцев, войдя, от чая отказался. Отослал старосту и притворил дверь. Был озабочен и невесел.

— Вот что, — сказал он, садясь. — Отвезу-ка я тебя обратно домой.

— Я не поеду… — быстро возразила Стаси.

— Не спорь. — Он взял ее руку и поцеловал. — Поверь, тебе лучше не вмешиваться в эту историю. Ничего в ней нет хорошего.

— Но я уже вмешалась в нее.

— Я отвезу тебя домой, — повторил Мурманцев.

— Вы отстраняете меня от расследования, Савва Андреич?

— Считай, что так. В конце концов, я старше вас по званию, лейтенант Мурманцева.

— Могу я хотя бы узнать, чем вызваны ваши опасения за меня, господин подкапитан? — теребя салфетку, поинтересовалась Стаси.

— Вопрос не по существу. Родная моя, приказы вышестоящих не обсуждаются.

— Ты что-то обнаружил. И боишься за мою тонкую душевную организацию. — Стаси была догадливая женщина. — А может, просто не хочешь, чтобы я познакомилась с призраками Чертова логова?

— Я не хочу, чтобы ты вообще знакомилась с призраками.

— Ну что ж, — усмехнулась она. Измятая салфетка упала на стол. — Вряд ли и ты с ними встретишься. Они являются только по ночам.

— Вот и хорошо.

— Хоть это и глупо.

— Что именно?

— Бояться призраков на кладбище.

— Кладбище? Кто сказал — кладбище? — поразился Мурманцев.

— Ты так озабочен отправкой меня восвояси, что забыл спросить, что я узнала от здешних людей.

— И что же ты узнала, душа моя?

— Например, что лодочника за последний месяц несколько раз видели едущим на велосипеде в город. Тогда как раньше он пользовался только автобусом.

— Не хотел иметь попутчиков, — кивнул Мурманцев. — Все же не зря местное высокоблагородие опасалось за репутацию своей половой связи. Но меня больше интересует кладбище, — напомнил он.

— Это действительно интересно. Никто не знает, что было на том месте в старину и было ли вообще. Лес как лес. Но один крестьянин вспомнил, что давным-давно его дед рассказывал, как мальчишкой еще искал отбившуюся корову и забрел как раз туда. И что ты думаешь, он там увидел?

— Корову, танцующую на задних ногах?

Стаси покачала головой.

— Покойников. Призрачных мертвецов. Они всплывали из глубины земли, там, где были похоронены. И их было много. Лежали со сложенными руками, ногами строго на запад, некоторые с оружием — луки, мечи… А корову нашли на следующий день, недалеко оттуда. Мертвую. Толстый сук странным образом пропорол ей бок.

— Хм. Кладбище. — Мурманцев взял из миски пирог и откусил, размышляя вслух: — Кладбище? А не общий ли могильник? Не знаком я с древностями здешних краев. Массовых закланий как будто не должно было быть. Но ведь это всего лишь морок. Чем черт не шутит. А впрочем, это не имеет значения. Если хочешь, мы можем сейчас прогуляться туда.

— Заточение в светелке откладывается? — обрадовалась Стаси.

— Ровно на путешествие туда и обратно. — Мурманцев напустил на себя мужнюю строгость.

При свете дня зачарованное место выглядело заурядно, уныло и ничуть не походило на страшную сказку.

От дороги, прямой, но изрытой промоинами и ухабами, нужно было пройти вбок метров пятьсот. Тропинки здесь не водились, и Мурманцев собою прокладывал путь в густом подлеске. Границей Чертова логова считался внезапный переход от смешанного леса к сосняку. Здесь было тихо и сумеречно. Трава почти не росла. Среди опавших иголок попадались редкие кустики черники и малины. Стаси казалась разочарованной.

— Ты ожидала увидеть зловещий дремучий бор? — оглянувшись на жену, спросил Мурманцев.

— Как ты думаешь, — она не ответила, — эта малина не ядовитая?

— Можем опробовать на шофере, — весело предложил он.

— Или на кротах, — задумчиво произнесла Стаси.

— Что? Каких кротах?

Остановившись, она смотрела куда-то в сторону.

— Тех, что накопали эти кучи земли. Кроты-мутанты.

Мурманцев наконец увидел. Небольшие холмики между деревьями неподалеку. Располагались они в беспорядке, в котором проглядывала упрямая методичность. Мурманцев подошел ближе. Ямки были узкие, но глубокие.

— Боюсь, этот крот уже отведал здешней малинки.

— Лодочник?

— Он самый. Бедняга помешался на сундуке с золотом.

Они двинулись дальше. Скоро сосняк опять перешел в лиственный лес. Но кусты и молодые побеги здесь росли реже, а трава ниже. И неба было больше. Вырытые ямы лезли на глаза повсюду — безумный лодочник не жалел сил.

Возле древнего необъятного дуба начинался овраг. Земля внезапно обрывалась спуском. Словно змеи, клубились устрашающие корни.

— Смотри. Там, внизу.

— А это уже похоже на целую могилу.

Мурманцев стал спускаться.

Внизу, среди лопухов и дикой смородины, зиял настоящий археологический раскоп. Неровная яма с кровать размером и глубиной полтора метра. Присев на ее краю, Мурманцев взял горсть земли, пропустил между пальцами. Яма была безнадежно пуста.

— Может, он все-таки отыскал свой приз? — Стаси встала рядом.

— Вряд ли.

Мурманцев спрыгнул и поднял какой-то бугристый серый камешек.

— Посмотри-ка. — Он отдал камень жене.

Повертев его в руке, она посмотрела на Мурманцева.

— Кость?

— Полагаю, пяточная, — кивнул тот. — Очень старая. Он действительно раскопал могилу.

Мурманцев выбрался из ямы, взял кость и бросил на дно.

— Незачем тревожить мертвецов. Пойдем. Нужно возвращаться.

Они поднялись по склону и пошли обратно к дороге.

— Ты думаешь, этого несчастного и его семью убил мертвец? — спросила Стаси, отцепляя от брюк колючки репейника. — Разве они не были христианами?

Мурманцев не ответил. Только метров через полсотни заговорил:

— Давным-давно у некоторых язычников был интересный обычай. Существовали определенные сакральные запреты. Мир мертвых и мир живых должны были быть четко отделены друг от друга. Живым запрещалось праздное пребывание на территории мертвых. Для этого, когда закладывалось новое кладбище, назначали сторожа. Его убивали и закапывали в землю. В могилу клали оружие. Чаще всего то самое, которым был убит этот сторож. Его дух должен был охранять покой мертвых, отпугивать живых.

— Похоже, сторож этого кладбища исправно нес службу, — шутливо сказала Стаси. — Просто мастерски застращал местное население.

— Но вдруг является наш лодочник со своей безумной идеей и тревожит покой самого сторожа. Неудивительно, что служивый разгневался, — поддержал шутку муж.

— Ты не сказал, что нашел в доме лодочника. Орудие? Топор? Нож?

— Да, — коротко сказал Мурманцев. Небольшая часть правды при желании может заменить всю правду.

— Что ты сделаешь с ним?

— Выброшу. — Он пожал плечами.

— Его нельзя отдать в музей?

— А зачем? — И добавил: — Только не говори Лутовкину. Не то он углядит в этом покушение на культурное наследие.

Мурманцев отвез Стаси в пансион, сам же не медля отправился в город.

Уездный Ведищев вел свое существование в издревле привычном полусне. Ночью погружался в фонарное безмолвие. С рассвета наполнялся дремотным гулом. Звон трамваев, неспешно ползающих по улицам, кряхтенье фургонов, развозящих почту и продуктовый ассортимент, шелестенье степенной патриархальной торговли на рыночной площади. Затихающие отзвуки разговоров о погоде, здоровье, событиях в мире и о том, суров ли был нынче батюшка на исповеди. Словом, обыкновенная, не претендующая на столичные моды глубинка.

Мурманцев велел остановить возле дома, где жила «мадам экстрасенс». Шофера отпустил на обед в трактир по соседству. Сверток из бардачка прихватил с собой.

Доходный дом старинной, прошловековой постройки имел шесть этажей и три подъезда. Консьержей не было ни в одном. На третьем этаже на двери Мурманцев прочел медную потемневшую табличку:

МАДАМ ЮЛИЯ. ЛИЦЕНЗИОННЫЙ ЭКСТРАСЕНС. ВЫСШЕЙ КАТЕГОРИИ. МАСТЕР КОСМОЭНЕРГЕТИКИ И. ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНОЙ МЕДИТАЦИИ. ДУХОВНОЕ ЦЕЛИТЕЛЬСТВО, ЯСНОВИДЕНИЕ, ГАРМОНИЗАЦИЯ ОТНОШЕНИЙ. ЭКЗОРЦИЗМ. КОНСУЛЬТАЦИИ. ПРИЕМ С 11 ДО 19 ЧАС. ВЫХОДНОЙ — ПЯТНИЦА.

Мурманцев кисло поморщился и нажал кнопку звонка. Внутри зачирикала электрическая певчая птаха.

— Иду, иду! — пропел женский голос из-за двери. — Уже открываю!

Мадам Юлия оглядела Мурманцева с недоверчивым восторгом в густо подведенных глазах. На голове у нее было высоко наверчено полотенце.

— Мсье нуждается в услугах экстрасенса? — спросила она, манерно выпячивая губы вперед. — О, прошу вас!

Мурманцев вошел в квартиру.

— Хотя сегодня пятница и у меня не приемный день, — продолжала мадам Юлия с непонятной страстностью, — но вам я не могу отказать, мсье. Вы произвели на меня впечатление.

— Чем же, позвольте узнать? — сухо поинтересовался Мурманцев.

— О, этот твердый мужественный взгляд! Эта благородная строгость черт! Эти губы, скупые на улыбку! Вы — античный герой! И вам нужна помощь слабой женщины. Это так вдохновляет! Идемте же. Идемте!

Мадам Юлия схватила Мурманцева за руку и повела в комнаты.

— Как благородный человек вы не станете смущаться моим фриволите. Поверьте, единственное одеяние женщины, достойное вас, это ее совершенная нагота.

— Обойдемся пока менее достойным меня, — поспешно предложил Мурманцев, заметив, как сползает с плеча мадам ее халатик, черный в золотых драконах.

— Вы правы. Ах, как вы правы, мсье! — согласилась она, поправляя халат. — Это помешает делу.

Комната, в которую они вошли, была странной. Мурманцев удивленно озирался в поисках углов. Их не было. Круглое в периметре помещение с одним окном смотрелось как коробка из-под торта, взгляд изнутри. Тяжелые синие гардины скупо отмеривали сквозь небольшую щель дневной свет. По краям большого круглого стола посередине комнаты стояли два массивных пятисвечных канделябра. Свечи не горели.

Но, несмотря на полутьму, Мурманцев разгадал секрет комнаты. Углы скрывались за высокими, до самого потолка, ширмами, искусно закамуфлированными под стены.

— Садитесь к столу, мсье. Энергетика этой комнаты уникальна. Вы будете находиться в столбе светлой энергии, которая поможет раскрыть ваши супраментальные каналы.

Мадам Юлия зажгла по три свечи в каждом канделябре. Затем села напротив Мурманцева, посмотрела на него долгим загадочным взглядом, глубоко вздохнула три раза и произнесла:

— С чего мы начнем? Будущее, личностная коррекция, энергетическая подпитка? Духовное целительство? Приворот-отворот?

— Начнем мы вот с этого.

Мурманцев достал из кармана завернутый в тряпицу артефакт и положил на стол. Развернул.

Мадам Юлия громко выдохнула, в момент растеряв весь свой медиумический настрой.

— Вам знакома эта вещь?

— Впервые вижу, — резко, почти грубо ответила мадам экстрасенс.

— У меня другие сведения.

— Да кто вы такой? — Она сорвала с головы полотенце, тряхнула рассыпавшимися влажными волосами. Вскочила и принялась задувать свечи. — Что вам от меня нужно? Я специалист высокого класса. У меня свидетельство. Лицензия. В чем меня подозревают? Я вам не примитивная деревенская знахарка. Думаете, меня некому защитить? У меня есть покровители…

— Сядьте! — рявкнул Мурманцев.

Мадам Юлия упала на стул.

— С вашими покровителями мы разберемся. А вы, мадам, подозреваетесь в доведении до самоубийства крепостного Плоткина и прельщении его бесовством, повлекшим за собой смерть еще двух, а может, и трех, человек. И будет ли ваше участие в этом засчитано как прямое или косвенное, зависит от вашего желания или нежелания помогать следствию, — жестко отчеканил Мурманцев. — Вы меня хорошо поняли?

— Кто вы? — прошептала мадам Юлия с широко раскрытыми страдающими глазами.

Мурманцев встал, подошел к окну и отдернул гардины. Свет ворвался в комнату.

— Белая Гвардия. Подкапитан Мурманцев. — Удостоверения у него с собой не было, но мадам Юлии оно и не потребовалось. Видимо, раскрывшиеся супраментальные каналы Мурманцева свидетельствовали сами за себя.

— Я ни в чем не виновата. Я ни до чего его не доводила.

Мадам Юлия съежилась на стуле и смотрела потерянно. Мурманцев понял, что ей хорошо известно о постулате «презумпции виновности» в отношении разного рода экстрасенсов с лицензиями и без оных.

— Рассказывайте, — коротко велел он, усаживаясь напротив.

— Можно я закурю? — жалобно попросила мадам.

— Курите.

Мадам Юлия подошла к секретеру, вытащила сигарету из пачки, нервно прикурила и вернулась к столу.

— Этот крестьянин пришел около месяца назад. Сказал, что нужна консультация. Даже предложил вступить в долю.

— Вы согласились?

— Он настаивал, что по-другому расплатиться за услуги не может. Я сказала ему, что он должен сделать.

— Что?

— Найти какую-нибудь вещь в том месте. Там хоронили людей. Очень давно. И в земле должно быть много предметов.

— Вы знали, что это древнее кладбище?

— Мне не трудно это знать. В том месте аномальная энергетика. Я чувствую ее даже на расстоянии. Там нет христианских захоронений.

— Плоткин принес вам эту вещь. Дальше?

— Я настроила энергетику вещи на его псиполе. Все, что уходит в землю, прорастает тонкими, невидимыми корнями. Зарытые предметы сплетаются друг с другом этими корнями. Они знают друг о друге. Вещь должна была привести его к желаемому. Но не сразу. Энергетическая связь должна окрепнуть. Вещь необходимо держать поблизости, чтобы она заработала.

— При этом не должно быть никаких посторонних влияний? — жестко допытывался Мурманцев — То, что он сделал с иконами, — ваша рекомендация?

Мадам Юлия вздрогнула и поперхнулась дымом.

— Просто убрать. Нужно было просто убрать, — залепетала она, кашляя. — Я не знаю, что он с ними сделал. Я не отвечаю за это.

— А эти иконы? — Мурманцев направил палец на киот возле окна. Иконы, лампады, свечи, подсвечники, кресты, ладанки, пасхальные яйца, амулеты и обереги, аккуратные пучки травы — слишком много всего, чтобы не казаться декорацией. — Для чего они здесь? Не мешают они вашим супраментальным медитациям? А может быть, под верхним слоем гнусь намалевана? А в ладанках сушеные пауки?

— Не губите, — в полуобморочном состоянии выдохнула мадам Юлия.

Мурманцев встал, уперся кулаками в стол, нависнув над ней.

— Не губить? — процедил он сквозь зубы. — Я был сегодня в больнице. Там умирает ребенок. Еще трое уже мертвы. Плоткин наложил на себя руки и будет гореть в аду. Не губить тебя, ведьма, чтобы ты продолжала совращать людей, сеять заразу?

— Я не хотела, не хотела, не хотела, — забормотала женщина, умоляюще глядя на него. — Что со мной сделают? Каторга? Монастырь?

— Это не моя компетенция. Но никакая Академия наук вам теперь не поможет.

Мурманцев завернул нож и убрал в карман.

— Дайте мне ваш паспорт и лицензию.

Мадам Юлия медленно поднялась и вышла из комнаты. Вернулась почти сразу, дрожащей рукой протягивая документы. Мурманцев пробежал глазами бумагу, пролистнул паспорт.

— Я забираю это. Отныне вам запрещено принимать клиентов, независимо от того, как это называется — консультации или что иное. Документы я передам кому следует. С этой минуты считайте себя под арестом. Позже к вам придут с ордером. И не делайте попыток скрыться. Вас найдут в любом случае.

На лестничной площадке он задержался, чтобы выдрать с мясом из двери медную табличку.

— Обратно, барин? — спросил шофер, глядя сытыми веселыми глазами в водительское зеркало.

— Нет. Езжай-ка к церкви.

«Не знаю, что такое супраментальные каналы, — размышлял он, — но если они раскрылись, надо бы их захлопнуть».

— А после в полицейскую управу.

Отобедать у господина Лутовкина в этот день не удалось. Но к ужину тот ждал их с широкими объятьями хлебосольного русского помещика, любящего кутнуть. На стол были выставлены деликатесы из южных и восточных наместничеств, музыканты трудились, услаждая слух, семейство Лутовкина — хозяйка и три розовощекие дочки — демонстрировали наряды, двухэтажный особняк пылал светом, как пламенем пожара. Гостей созвали со всей округи совершенно без повода.

Мурманцев был представлен как герой дня, Стаси — как отважнейшая в мире женщина, верная подруга Белого Рыцаря. Их забросали восхищенными просьбами поведать страшную историю лодочника. Сдобренный зловещими подробностями рассказ (с некоторыми купюрами) то и дело прерывался репликами с мест. «Ах, подумать только!», «Какой прекрасный сюжет для готической баллады!», «Языческое кладбище, хм, вот так штука», «Я до ужаса боюсь ведьм. Правда ли, что они могут выпускать из глаз лазерные лучи?», «А ведь я давно предлагал выжечь это поганое место» и «Вы не думаете, что колдунья специально подговорила мужика откопать мертвеца? Теперь наверняка начнется мор».

— Нет, господа, — сказал Мурманцев. — Мор не начнется. Вы же образованные люди. Это крестьяне невежественные верят во всесилие ведьм и боятся порчи. Но вы-то! Не язычники же мы, в конце концов, чтобы дарить бесам свой страх. И выжигать лес не нужно. Да и бетоном обносить тоже. Есть более простой способ. Павел Сергеич, уведомьте завтра с утра местный клир. Нужно будет отслужить там молебен, освятить землю. Удивляюсь, как вам раньше не пришло это в голову. Или, опять же, не решались покуситься на мифопоэзию?

— Каюсь, Савва Андреич, — вздохнул господин Лутовкин. — Извольте видеть, уж так сроднились мы с нашим… так сказать… культурным ландшафтом… Боюсь, нам будет не хватать этой вот изюминки.

— Это вы чертей, балующих там, изюминкой называете? Вот уж не предполагал, что вы станете по ним скучать, Павел Сергеич!

— По чертям-то? — хохотнул кто-то из гостей. — А по Юльке-экстрасенсихе точно будет. Кое-кто. Скучать. Это беспременно.

— Да уж, — подхватил другой. — Как говорится, черти отдельно, ведьмы отдельно.

На том лодочника оставили в покое, и разговор перетек в другое русло. Мурманцев сделался задумчив и даже не разбирал вкуса подаваемых блюд. Сосед Анастасии Григорьевны, местный промышленник и однофамилец тестя Мурманцева, пытался с ее помощью обнаружить родственные связи. Кое-кто уже заговаривал о танцах. Шторы колыхались от вечерней свежести, прокрадывающейся в дом через раскрытые окна. Мурманцев подошел к одному, оперся о подоконник. Над сияющей, как елочный фонарик, усадьбой стелилось черное бесприютное небо. Закат был безоблачный, но ни одна луна не взошла. Мурманцеву отчего-то стало тоскливо. Он прислушался к разговорам.

— …подыскать невесту наследнику Константину…

— …читали ли вы последнее сочинение этого иудея-всезнайки, Еллера? Просто возмутительно. И как такое пропускает цензура!

— Да разве он иудей? Обыкновенный безбожник… Впрочем, это одно и то же… Вся его литературная слава — бесстыдная реклама издателей…

— …планировали поездку в Урантийские Штаты. Уже и с туристической конторой связались. Но там сейчас такая нервная политическая обстановка… эти выборы первого лица. Удивляюсь, как им не надоест вся эта тараканья кутерьма…

— …мой прадед, конный заводчик Мирский, Лука Степаныч, обосновался в этих краях. А он был двоюродный брат того самого Мирского, который возглавлял Отделение политической полиции…

— …извольте видеть, революция семнадцатого года была единственным средством вымести всю либеральную и революционную грязь из Империи. Подобное, как говорится, подобным…

— …вам не кажется, что лунный парад в этом году запаздывает? Нет?…

— …согласитесь, новое прикрепление крестьян к земле после реставрации монархии было разумнейшим шагом. Равно как и возвращение земли помещикам. При том крестьяне остались лично свободными, принадлежа земле, а не владельцу земли. В этом, знаете, есть высшая гармония…

Мурманцев подошел к жене.

— Савва, что с тобой? Ты бледен…

— Все в порядке. Сударь, вы позволите похитить у вас мою супругу? — обратился он к промышленнику, восстанавливавшему генеалогическое древо Мирских. — К сожалению, нам пора.

— Но, сударыня, мы еще не обнаружили общего фамильного корня…

Мурманцев уже раскланивался с хозяином дома. Стаси натянуто улыбалась, не понимая спешки.

— Савва Андреич, Анастасия Григорьевна, душевно рад был свести с вами доброе знакомство. Надеюсь, мы еще свидимся. Мой человек отвезет вас…

— Боже мой, зачем ты пугаешь меня?! — спросила Стаси, поворачиваясь к мужу, когда за ними закрылась дверь пансионного коттеджа.

Не отвечая, он обнял ее, прижал к себе.

— Прости, прости, прости. Я веду себя как мальчишка. — Он целовал ее, быстро, жадно, нетерпеливо. — Все еще не могу поверить, что ты моя… Отчего-то мне представилось, что это наш с тобой последний день. Я даже испугался. Пожалуйста, милая, родная, любимая, сделай так, чтобы я забыл об этом страхе. Мне немедленно нужна вся ты.

Он подхватил ее на руки и понес наверх.

— И все-таки вы что-то скрываете, господин Белый Рыцарь, — грустно улыбнулась она.

— Скрываю, — кивнул Мурманцев. — Истинный масштаб моего эгоистического желания обладать тобой.

— Вернее, искать во мне утешения. Это не так уж эгоистично. Пожалуй, я проявлю милосердие.

Его разбудил удар сердца — внутренний будильник. Он протянул руку и взял с этажерки часы с подсветкой. Половина второго. Прислушался к дыханию жены. Она спала. Только бы не проснулась.

Он намеренно утомил ее, медленно разжигая костер ответной жажды и лукаво не спеша погасить его. Простынь влажным комом лежала между ними.

Она не слышала, как он встал, собрал с пола одежду и вышел из спальни. Сам Мурманцев при необходимости довольствовался короткими промежутками сна. Научился этому в монастыре. Здоровый человек при правильном подходе может спать полтора-два часа в сутки без всякого вреда для себя. Освобождается уйма времени, которое можно употребить на что-то более полезное, чем просмотр снов.

Он оделся на лестнице, спустился и выскользнул из дома. Выкатил из-под летнего навеса велосипед. К рулю пристегнул ручной фонарь.

Предстояла прогулка длиной в десяток верст. Столько же обратно. И чем быстрее, тем лучше. В небе по-прежнему ни луны.

Одинокий ночной велосипедист мчался по гладкому покрытию дороги. Единственными попутчиками были фонари, светившие умиротворенно и почти уютно. Быстро промелькнула деревня. Гавкнул пес, петух затянул пробную хриплую руладу. Еще через версту путник свернул на полузаброшенный проселочный большак. Здесь фонарей не было, и Мурманцев зажег свой. Сноп света, дрожа и прыгая, выхватывал три десятка метров дороги впереди. Лес по сторонам вздымался черными крепостными стенами.

Ориентир он приметил днем. Груда битого кирпича, безобразно сваленная в траву каким-то нерадивым мужиком. Подтащил к ней велосипед, снял фонарь, заметил направление по компасу.

В глухой лесной тьме гукала сова. Днем здесь было парко и душно. Стоячий воздух облеплял будто мокрой ватой. Сейчас эта вата превратилась в теплую простыню. Но в давящей сверху темноте до Чертова логова он продирался по кустам в два раза медленнее. Когда пошел сосняк, ему показалось, что накопанных лодочником ям стало много больше. Они попадались чуть не на каждом шагу и норовили незаметно подвернуться под ногу. А сова теперь точно следила за ним, ухая над самой макушкой. Мурманцев остановился, прислушался. Кто-то мягко ступал по сосновым иголкам позади. Несколько шагов — и замер, затаился. Мурманцев стремительно развернулся, выбрасывая вперед руку с фонарем. Широкими мазками свет ложился на темное полотнище леса. Никого. Ничего. Он пошел дальше, отгоняя морок.

…Прибежище и защита моя, Бог мой, на которого я уповаю. Щит и ограждение — истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень…

Впереди возникло свечение. Яркое, локализованное, движущееся. Мурманцев, затаив дыхание, взял в сторону, желая обойти его. Но сияющее нечто шло по своим делам и посторонними не интересовалось. Мурманцев прибавил шагу. Сосняк кончился. Трава под ногами о чем-то шептала, а может быть, залетевший случайно ветер пробирался по ней тайком.

Луч фонаря уткнулся в необъятный ствол дуба. Мурманцев встал на краю намытого дождями оврага. Он казался глубже, чем днем. Разверстая яма на дне была похожа на вскрытый саркофаг. Мурманцев сделал вниз шаг, второй. Вдруг почувствовал под ногой, упершейся в бугристый корень, упругое шевеление. Будто наступил на толстую змею, резиновую тварь, и та в негодовании пыталась выползти из-под него. Эмоции сработали быстрее рассудка. Омерзение бросило его в сторону прежде, чем вторая нога нашла опору. Он полетел вниз, успев подумать, что сейчас сломает шею. Но несколько кувырков с подскакиванием в воздух выбили из него все мысли. Последний был особенно эффектен. Перевернувшись через голову, Мурманцев ласточкой ухнул в яму, жестко приземлился на спину и на мгновенье потерял сознание.

…Не будь безмолвен для меня, чтобы при безмолвии Твоем я не уподобился нисходящим в могилу…

В чувство его привело дикое ощущение. В спину начало что-то давить, бока сжало тисками, в затылок уперлось нечто жесткое. Одна рука была в кольце захвата, второй Мурманцев пытался освободиться. Его сжимало все сильнее. Он нащупал на животе то, чужеродное, что держало его, и стал отдирать от себя. Ужас проник в душу. Это были руки человека. Руки мертвого человека. Кости скелета.

Над ухом клацнула челюсть. В яме было смрадно и черным-черно. Фонарь остался наверху. Мурманцев уперся ногами в землю, напружинился и ударил затылком мертвую голову. Локтем свободной руки остервенело колошматил по сухим ребрам под собой. Встать он не мог. Скелет будто цепями приковал его к земле.

Потом земля начала падать на лицо. Стены ямы стали осыпаться с тихим кладбищенским шорохом. Мурманцев извивался, лягался и до одури, до звона в мозгах бил головой по черепу мертвеца. Скелету все это было нипочем.

Тогда Мурманцев прекратил выдираться из могильных объятий и посмотрел в небо. «Так не бывает, — спокойно, отрешенно подумал он. — Это только морок». Внезапно над ямой появилось свечение. То самое, движущееся. Огненный шар завис над Мурманцевым, на миг ослепив его. Потом стал медленно спускаться. В могиле сделалось светло, как в присутственном месте. Сквозь яркое сияние Мурманцев разглядел, что края ямы поднимаются, точно растут. Мертвец уходил в землю и тянул его с собой. А сверху на него невесомо падала шаровая молния.

Она подошла почти вплотную. К самому лицу. Он чувствовал ее жар. А она будто прислушивалась к нему.

…Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится. Ибо ты сказал: «Господь — упование мое»…

Огненный шар взмыл и исчез за краем могилы. Полыхнул отсвет молнии, раздался треск, полетели искры, и яма наполнилась громким шелестом. Мурманцев схватился за ветку упавшего дерева, протянутую ему как рука утопающему. Она была достаточно толстой и прочной, чтобы выдержать его.

«Защищу его, потому что он познал имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его. И явлю ему спасение Мое».

Хватка, держащая его, слабела. Он выдернул занемевшую вторую руку и потащил себя наверх, перехватывая ветку. Полностью освободившись, с силой лягнул скелет, взобрался на ствол, лежащий поперек ямы. В пяти метрах от нее на рухнувшем дереве плясал огонь, быстро подбираясь к кроне. Из земли торчал короткий обугленный пенек.

Мурманцев вытер рукавом лицо. Пот смешался с землей и кровью. На зубах скрипел песок.

Отплевываясь, он дохромал до фонаря. Потом вернулся к яме. Сквозь набившуюся березовую листву было видно, что там ничего нет. Никаких скелетов.

Из куртки он достал холодное оружие древних людей и бросил вниз. Ногой ссыпал часть выкопанной земли, похоронив артефакт.

…Ты вывел из ада душу мою и оживил меня, чтобы я не сошел в могилу…

Выбравшись из оврага, Мурманцев упал в траву возле дуба. Проверил, дрожат ли руки. Руки не дрожали. Ну, может, чуточку. Посмотрел на часы. Почти четыре. Спросил себя, чего ради понесся сюда ночью, тайком. Как мальчишка, которому приспичило доказывать храбрость.

Ему двадцать семь лет, и он до сих пор не научился объяснять себе мотивы своих поступков. Это плохо. Никуда не годится. Логика импульсивности просчитывается легче всего. Это делает тебя предсказуемым в глазах тех, кто умеет видеть человеческие слабости и играть на них. А значит, уязвимым. Непригодным для дела, которому Мурманцев хотел отдать себя.

В конце учебного года он подал прошение на имя высочайшего куратора Академии о переводе на действительную службу, в разведывательный корпус.

Но объяснение ночной прогулки все же существовало. Дурацкое в общем-то объяснение. Никому, даже жене, Мурманцев не стал бы говорить это.

Очень хотелось увидеть своими глазами нечисть и показать ей кузькину мать.

Впрочем, если брать самую суть, Белая Гвардия тем и занималась — борясь с врагами веры и отечества, посрамляла врага рода человеческого.

А поплатился за самонадеянность. Сказано же — не искушай.

Обратный путь был проделан словно в забытьи. Нечувствительно выбрался из леса. Не заметил, как над горизонтом всплыли три полные малые луны. Багровый Марс, серо-мглистый Плутон и желтый Меркурий окрасили ночь в оранжево-пурпурные тона. Перед глазами стоял огненный шар из колдовского леса. В яме он подошел так близко, что мог заживо спалить. Вспоминая тот момент, Мурманцев подумал: больше всего это было похоже на любопытство. Ощущение, что шар живой, в отличие, например, от скелета с его мертвой хваткой и клацающей челюстью, казалось реальным до неправдоподобия. Одно дело, когда что-то мстится в обстоятельствах, не располагающих к трезвому размышлению. Совсем другое — когда рассудок упрямо настаивает на том, что привидевшееся — не привиделось. Что шаровая молния — существо. Более того, обладающее душой.

Объяснить это было трудно, и Мурманцев велел себе забыть.

…И не введи нас во искушение…

Он прокрался в дом и заперся в ванной. Измазанную землей одежду спрятал подальше. Но на вымытом лице сияла неопровержимая улика — вспухшая ссадина посреди лба. Падением с кровати такое вряд ли объяснишь. Как минимум с лестницы.

В спальне было темно и тихо. Мурманцев хотел уже забраться в постель, но вдруг насторожился. Включил свет. Кровать в живописном хаосе. Любимая жена отсутствует.

Обыскав все, он нашел ее на веранде, выходящей в сад. Закутанная в накидку, Стаси сидела на ступеньке и смотрела в небо. Мурманцев остановился позади. Смотреть было на что. Над миром выстроились чуть неровной вереницей, растянувшись от края до края земли, девять круглолицых красавиц. Четыре больших и пять малых, в цветовой гамме от белого и голубого до ржаво-коричневого, от Меркурия до Нептуна. Начинался летний Парад лун.

— Никогда не могу досыта наглядеться на это волшебство, — завороженно произнесла Стаси.

Мурманцев сел подле нее.

— Какие силы создали этот лунный танец? — тихо продолжала она. — Наверное, те же, что когда-нибудь остановят его.

— Когда это случится, скорее всего, Белоземье тоже погибнет. Силы природы и истории связаны друг с другом. Подобное уже было.

— Но Ру тогда не погибла. Наоборот…

— Наоборот, родилась, — возразил он. — А до того была совсем другая страна. И совсем другой мир. В нем были звезды и одна-единственная луна.

— Это был странный мир. Наверное, по-своему красивый. Люди, жившие тогда, должны были испытать смертельный ужас, когда рождался новый мир.

— Лунный ужас, — проговорил Мурманцев. — Так и было. Многие умирали — просто от страха. Они были уверены, что настал конец света. Им казалось, что луны падают на землю, потому что с каждым днем они становились все больше. А раньше они были как звезды.

— Что у тебя с лицом?

— Вышел погулять и споткнулся в темноте.

— А эта темнота называется не Чертовым логовом?

— Мм… может быть. Право, я не заметил.

— Не заговаривай мне зубы, Савва Андреич. Я еще днем догадалась, что ты собираешься наведаться туда в одиночестве.

Мурманцев виновато потерся щекой о ее плечо.

— Я недостоин столь умной и проницательной жены. Казни меня.

Стаси поднялась.

— Казнь будет немедленной и ужасной. Только чур не жаловаться. Пойдем.

Она увела его в гостиную и принесла аптечку. Достала йод и заживляющий пластырь.

— Ой-ой-ой! — взмолился Мурманцев. — Только не это! Пощады!

— Даже и не проси.

Храм был большой, просторный — на две деревни и поселок при пансионе, а также сам пансион. После литургии, Мурманцев, оставив жену в обществе пансионных дам, отправился искать настоятеля отца Василия. Он решил сам, не передоверяя дело спешливому Лутовкину, обговорить с местным священством вопрос о молебне на древнем кладбище.

Отец Василий, маленький старичок с лысинкой и редкой седой бороденкой, услыхав про кладбище, долго в сомнениях качал головой. Мурманцев настаивал. Наконец сошлись на том, что освящать языческие захоронения нет надобности. Только отслужить водосвятный молебен и окропить землю, чтобы лишить обосновавшихся там нечистых пристанища. Договорились на завтра.

У коттеджа Мурманцевых нагнал мальчишка-рассыльный. Вручил письмо и ускакал.

— Из Академии, — волнуясь, сообщил Мурманцев жене и вскрыл конверт. Быстро пробежал глазами. — Меня отзывают из отпуска. Странно. Извещение не официальное. Лично от директора.

— Ничего странного, — возразила Стаси. — Ты все-таки его зять.

— Но тебя вызывают тоже. Почему? Ты ведь еще не получила распределения. И отсрочка твоя не закончилась.

— Ах, какие мы недогадливые, — поддразнила Стаси. — Ты обет давал? Муж и жена плоть едина. Потому и вызывают. Чтобы у меня не было соблазна остаться в этой благословенной глухомани еще на пару неделек. — Она упала на подушки дивана и блаженно закрыла глаза. — Странно другое.

— Что?

— То, что твой «брачный заговор» против меня увенчался успехом. Ты ведь не довел его до конца. И до сих пор не рассказал мне, как собирался в итоге достичь цели.

— Ну, это просто.

— Неужели?

— Да. Я бы предложил тебе помощь в расследовании. Ты бы, конечно, стала отрицать, что имеет место именно заговор, а не что иное…

— Ох, знаю, знаю. Магия отвергнутого слова и все такое…

— Вот именно. И вдобавок девичья гордость. Но я был бы настойчив. В конце концов ты бы согласилась. А дальше уже дело техники, не составляющее труда для аса конспирологии, каковым я, несомненно, являюсь…

— Хвастунишка.

— Постепенно я бы внушил тебе мысль подозревать меня — так, будто ты сама до этого додумалась.

— И, по-твоему, я в итоге должна была влюбиться в тебя — в изощренного заговорщика, плетущего сети против невинных девиц, погрязшего в безответной любви?

— Конечно!

— Если хочешь знать — я влюблялась много раз и во многих. Но никогда — таким кривым путем.

— Кривым? Хочешь сказать, что не любишь меня? — Мурманцев изобразил лицом разочарованное изумление.

— Я немножко спрямила твою математическую траекторию, — улыбнулась она. — А все-таки, зачем тебе понадобилось умножать два на два логарифмическим способом?

Мурманцев грохнулся на колени и прижал руки к груди.

— От избытка чувств! — И добавил, ухмыляясь: — А кроме того, мне посоветовал это твой отец.

— Ах да!

— Да-да. К несчастью, я не знал, что ты подслушивала.

— Фи. Не подслушивала, а случайно услышала. К счастью.

Будущую свою жену Мурманцев увидел впервые пять лет назад. Он окончил курс, она только поступала в Академию — семнадцатилетнее создание в строгой юбочке ниже колен, с косой и взглядом котенка. Как громом сраженный, двадцатидвухлетний Мурманцев стоял в коридоре, долго глядя вслед мелькнувшему видению. Придя же в себя, ощутил испуг. «Так не бывает», — сказал он себе. И, бросив все, сбежал в монастырь. Глухую, северную, бедную и голодную пустынь. Прожил там год, укрепился в духе и понял, что так бывает. До краев и без остатка. И что монаха из него не получится. Поэтому вернулся и попросился в ординатуру. Через два года стал преподавать. Курсы криптоистории, конспирологии и новейшей политической истории. Думал отказаться от ведения предметов в женской группе, но мотивировать было нечем.

Анастасия Григорьевна Мирская, дочь директора, генерал-майора Григория Ильича Мирского, не обращала на ординарного преподавателя, дворянина и смоленского помещика Мурманцева никакого внимания. Даже на экзаменах не пыталась отвлечь его томным взглядом от учебного предмета. Мурманцев однажды в шутку сказал ей, чтобы не строила ему глазки. Анастасия Григорьевна искренне и очень серьезно изумилась:

— Кто строит глазки? Я?

Барышни, на задних рядах готовившиеся отвечать по билетам, зажали ладошками рты. Мурманцев стушевался.

— А вы считаете, мне нельзя строить глазки? Отчего же, интересно знать?

Мадемуазель Мирская наклонила голову и невозмутимо молвила:

— Оттого, что не надо так нелепо шутить, мсье Мурманцев.

После этого Мурманцев терпел еще несколько месяцев, а затем пошел сдаваться директору. Прибыл к нему домой и выложил все, начиная с того самого коридора, где грянул гром. Попросил совета и участия. Генерал-майор Мирский обдумал его взволнованную речь, проникся страданием молодого Мурманцева, потеребил себя за усы и спросил:

— Вы ведь преподаете курсантам конспирологию? Теория заговора и все прочее?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Ну, вот и составьте ваш собственный… гм, заговор. Стасенька у меня девочка впечатлительная. Поразите ее воображение чем-нибудь эдаким. Ручаюсь, она не останется равнодушной. Если, конечно, вам хватит благоразумия и изобретательности.

И Мурманцев придумал «эдакое».

С наступлением следующего учебного года женский пятый курс Академии был заинтригован странными посланиями. Таинственный некто начал с того, что каждой барышне этого курса прислал букет хризантем. По букету в день — их приносили рассыльные из цветочной лавки в один и тот же час, в перерыве между занятиями. Двадцать один букет. Но почему-то загадочный незнакомец забыл о Стаси Мирской, оставленной без цветов. Затем пошли записки — с изящными комплиментами по поводу красы и благонравия очередной барышни. И снова по письму в день, всем, кроме дочери директора. Девицы начали шушукаться в сторонке и бросать на нее жалостливо-веселые взгляды.

После изъявления восхищения незнакомец перешел к средствам более радикальным. Начал присылать билет на вечернее представление оперного театра. Это граничило с неприличием, и барышни каждая для себя решали, принять ли приглашение. Около половины не рискнули. Другая половина по очереди перебывала на «Щелкунчике», «Евгении Онегине» и «Кармен». Впечатлениями после этого они друг с другом не делились. Ходили задумчивые и отделывались от вопросов загадочным выражением лица, которое можно было перевести как «Вам и не снилось». Те, кто побывал в театре раньше, смутно подозревали — но молчали. Ведь могло оказаться, что кому-то и в самом деле повезло больше, чем им. Ларчик открывался просто — ни одной из них не посчастливилось узреть таинственного незнакомца. Соседние места в партере занимались людьми, явно не имеющими отношения ни к цветам, ни к запискам.

На Стаси, которая опять-таки не получила приглашения, начали поглядывать теперь уже с откровенным интересом. Появились недвусмысленные догадки. Весь курс был скандализован и горел желанием докопаться до сути дела. Директорская дочь начала избегать общения с подругами. Стала лихорадочно румяной, а глаза горели плохо скрываемым гневом.

Тем временем настойчивый аноним открыл новую серию посланий. На этот раз пылкие признания в неравнодушном отношении. Барышни, не выдержав, в один голос обратились к Стаси с требованием разъяснить, кому она так насолила, что вот уже четвертый месяц ей мстят с изощренностью, достойной Нерона и Чезаре Борджиа. Что она им ответила, о том история умалчивает. А через неделю на лекции по конспирологии мадемуазель Мирская задала вопрос по теории заговора:

— Господин Мурманцев, скажите, могут ли определенные события имитировать заговор или интерпретироваться как заговор против кого-то с целью внедрения в общество некоего мнения относительно объекта этого заговора?

— Безусловно. Пример — убийство Распутина. Точнее, некоторые его поздние извращенные интерпретации как заговора английской разведки против русского престола и «спасителя» отечества Распутина.

— А может ли сам объект заговора быть тем, в кого внедряется это мнение?

— В истории встречалось и такое.

— Но тогда это мнение должно быть как-то обозначено, вербализовано или определено иным способом?

— Несомненно.

— Благодарю вас. Это все, что я хотела узнать.

Остальные девицы ничего не поняли, но Мурманцев мог поклясться, что мадемуазель Мирской известно все и она требовала у него ответа на совсем другой вопрос. Однако выводов не сделал. За что и поплатился позором.

Еще через неделю он стал замечать отчужденное отношение коллег, хмуро-косые взгляды профессуры, перешептывания за спиной и презрительное недоумение в глазах курсантов. Ломать голову пришлось недолго. На одной из лекций его спросили прямо:

— Господин Мурманцев, вы не считаете для себя делом чести немедленно уйти из Академии? Ваше решение — оскорбление для всех нас.

— Что вы сказали, господин Кайсаров?! — Мурманцев усилием подавил растерянность.

— Я сказал, что если вы отрекаетесь от вашей веры, от вашей родины — то вам здесь не место, — горячо заявил курсант.

— Что за чушь? С чего вы взяли, что я отрекаюсь? — Мурманцев сделался бледным.

— Информация вывешена на сайте. Там ясно говорится, что вы уезжаете в Уль-У, чтобы принять дзен-ислам. Вы хотите сказать, что не собирались обнародовать это внутри Академии?

Скомкав лекцию, Мурманцев удрал из аудитории. Заперся у себя дома. Мучился стыдом и позором до вечера. Это была жестокая шутка. Но чья?

В восьмом часу слуга впустил гостя. Пожаловала мадемуазель Мирская. Мурманцев напрягся.

— Нам будет вас не хватать, мсье Мурманцев, — печально качнула головой Анастасия Григорьевна. — Как же так! Уезжаете, оставляете разбитыми сердца двух десятков девиц, которым так щедро признавались в любви!

Мурманцеву показалось, что он выпал из самолета без парашюта. Рухнув со стула на колени, воскликнул умоляюще:

— Пощадите! Вы все знаете!..

— С самого начала, — безжалостно подтвердила она.

Мурманцев схватился за голову.

— Поверьте, я никуда не намерен уезжать. Это дурацкий розыгрыш… — Он осекся и посмотрел на нее. — Ваш?!!

— Всего лишь ответ на ваш, не менее дурацкий. — Стаси взяла из вазы финик и положила в рот. — Что же нам теперь делать? — размышляла она вслух. — Придется спасать друг друга.

Она встала и подошла к нему.

— Мсье Мурманцев, я принимаю ваше предложение руки и сердца.

Мурманцев онемел на целых десять секунд.

— Но я его еще не сделал!

— Так делайте же! Или вы предпочитаете ехать в Уль-У и искать божественную пустоту Буддаллы?

Курсантам Академии запрещалось вступать в брак до окончания обучения. Через полгода Стаси получила диплом, и они обвенчались. Истории с поклонником-анонимом и уль-уйским вариантом тихо-мирно завяли. Впрочем, последняя — не без самоличного вмешательства директора Мирского. Благословив молодых, генерал-майор проводил их в свадебные каникулы.

Теперь же срочно звал обратно.

ГЛАВА 2.

В понедельник утром они сошли с поезда на московском Финляндском вокзале. Мурманцев отвез жену в особняк, который снял перед свадьбой, — в тихом переулке Марьиной Рощи. Увидев дом впервые, Стаси одобрила его, но тут же принялась сочинять новую отделку. Мурманцев рассеянно кивал. После завтрака он оставил жену в хозяйственных мечтах и поехал в Академию.

Генерал- майор, в белом, всегдашнем своем мундире Белой Гвардии, встретил его в кабинете, обнял, усадил, напоил любимым зеленым чаем.

— Как Стасенька? Здорова ли? Вечером чтобы оба были у меня. — Он погрозил Мурманцеву пальцем. — Соскучился я по моей егозе. Да и тебе, зятек, чай, общение с тестем не повредит. Вижу, вижу, не терпится тебе узнать, зачем из отпуска отозвали. Могу сказать, что прошение твое удовлетворено. Так что твой уход из Академии решен. Крути дырки в погонах для очередного звания.

— Спасибо вам, Григорий Ильич.

— Да за что ж мне? Без протекции моей все решилось. Тут, Савва, все сошлось. И обстоятельства особые, и прошение твое, и личное дело, и даже женитьба ваша, выходит, вовремя пришлась. В общем, твоя кандидатура всех устроила. Но об этом потом. Завтра. В восемь тридцать подъезжай-ка. Отправимся с тобой кое-куда.

— Но… — Мурманцев был ошарашен. — У меня нет опыта оперативной работы. Из ваших же слов я понял…

— А ты, сынок, не торопи коней. Не думай, что с моих слов ты что-то понял. Сказано завтра — значит, завтра. А сегодня отдыхай пока. Балуй жену молодую. Как она, не понесла еще?

— Как будто нет.

— Ну, может, оно и к лучшему сейчас. Даст Бог, успеет еще нарожать.

Мурманцев вышел от генерал-майора в большом изумлении, посильно скрываемом. Академия, распущенная на вакации, пустовала, и эхо шагов гуляло по высоким коридорам. Встретив пару преподавателей младшего состава, он поболтал с ними, узнал свежие столичные и академические сплетни, сообщил о своем переводе. Его поздравили, увели в ближний трактир. Там обмыли намечающиеся изменения на погонах.

Вечером был ужин у тестя. Григорий Ильич, захмелев после нескольких чарок, передавал детям опыт своей долгой шестидесятилетней жизни. Назидательно качал пальцем, вспоминая, как его мотало из гарнизона в гарнизон по просторам родины, а благоверная его, ныне покойная, Варвара Кирилловна терпеливо следовала за ним повсюду. Даже с животом не захотела оставить мужа, рожала в военном лазарете в киргизской глуши. И младенца, Стасеньку, приучала к капризам беспокойной солдатской жизни. Посему и выросла Стаська уже готовой женой офицера, за мужем пойдет в огонь и воду.

Выслушав затем от детей историю лодочника Плоткина, искавшего богатства черного барона, Мирский предался воспоминаниям о временах Отступника.

— Да-а, смутное было времечко. Конец второй тысячи лет. Я не то чтоб малой был — все уже понимал. Порядки дикие тогда стали, детушки. Государь Петр Романович в прелесть бесовскую впал. Ересь урантийская, что по стране расползлась, и не ересью вовсе была. Это ее так позже в меморандумах и анналах прозвали — ересь новых жидовствующих. Почему новых, сами знаете. Тех, прежних, в шестнадцатом веке еще пожгли… Так вот было это, дети мои, просто бесопоклонство. Выдумали что проклятые урантийцы? Что человек не образ и подобие, а скот, но жизнь его драгоценна. Почему такое? Потому что человек-де царь скотов и разумен. У него много похотений, и он страдает от их подавления. Каково? Поэтому нужна ему свобода. Поклонись аду, и тебе позволят все. Воруй, блуди, убивай. Осознавай себя скотом свободным и бесценным. Страшное время было, детушки. В церквах столичных едва не стали черные обедни творить… Государь под конец царствования корону с себя снял и президентство установить хотел. Слава Всевышнему — не дал непотребства над Империей совершить…

Мурманцев делал вид, что внимательно слушает. Дела не так давно минувших дней еще жили в преданьях, но не вызывали отклика в душе — только мертвящую тоску, потому что мертвы были плоды той эпохи, времени царя-Отступника. Почему Империя тогда так легко и стремительно подпала под чужебесное влияние — этот вопрос многих волновал даже и по сию пору. Мурманцев полагал, что знает ответ. Однажды на семинаре по теории заговора кто-то из курсантов спросил: «Почему невозможно разоблачение заговора?». Мурманцев крепко задумался. «Думаю, причина в том, что заговор рождается не в сфере действия, как это ни странно, а в области наддействия, в точке столкновения противоположных ментальностей, так сказать. Если же перейти на уровень ниже, в сферу как раз действия… здесь, господа, мы увидим интересную картину. Предположим, неопределенно большой группой лиц совершаются прямые враждебные по отношению к общественным и культурным институтам действия. Эти действия и выглядят и справедливо формулируются сторонними наблюдателями как заговор. Другая группа лиц, так называемые просвещенные люди, в средствах информации ведет массированную атаку на якобы конспирологическую манию этих наблюдателей, едко высмеивает их логику. Создается определенное устойчивое общественное мнение. В итоге противник получает возможность действовать чуть ли не в открытую. Никто уже не обвинит их не только в заговоре, но и в откровенной уголовщине из страха прослыть узколобым фанатиком. Их будут обходить далеко стороной, предпочтя не замечать разрушительность их деятельности. Соответственно, и прямого противодействия не последует. Такова сила отвода глаз. Магия отвергнутого слова. Кстати, сами завербованные тоже могут искренне не считать себя участниками какого-то там заговора, даже стоящие наверху. Все они — лишь рядовые исполнители, которым много знать не положено. Они никогда не видели тех, кто дергает их за веревочки. Более того, само существование кукловодов за ширмой для большинства из них тайна».

Стаси украдкой позевывала.

— …объявил свободу, а страну — культурно и экономически отсталой. Пригласил урантийских прощелыг для консультаций и тоже дал им полную свободу. А те перво-наперво заявили контроль над банками и на наши же деньги стали банкротить нашу промышленность. Быстро наладили ввоз иноземного барахла. Всю страну, обобранную, оплеванную, приставили к торговле иностранщиной. Все везли — от телесной пищи до духовной. Особенно жестко, помню, внедряли телевизоры. Помещикам было велено, чтоб в каждом доме мужицком чертов ящик стоял — для освобождения народного сознания. Монастырям тоже. Монахи, правда, твердо воспротивились. Едва не стали самосожжения устраивать, как раскольники. Но отстояли себя. А уж что по этим телевизорам показывали — тьфу, да и только. Срам сказать.

— Кино про пистолетный ствол и гордый фаллос, стыдливо прикрытый женской натурой, — сказала за него дочь.

— Сударыня! — Мирский посмотрел на нее с суровой укоризной.

Мурманцев сморгнул и одеревенел. Хотя тоже был под хмельком, но еще твердо осознавал, что жене офицера говорить такое никак не положено. И знать, между прочим, тоже.

— Пап, ты уже рассказывал это раз десять на моей памяти. И один раз вот этими же словами.

— Не позорь отца, Анастасия, — строго молвил генерал. — Не мог я такого сказать.

— При мне не мог, — пожала плечами Стаси, подошла к отцу и обняла. — Прости, пап, но у меня дурное свойство случайно слышать чужие разговоры. Я была маленькая и меня не заметили.

— Вот так, сударь. — Мирский повернулся к Мурманцеву. — С твоей женой ухо держи востро.

— Мне это известно, — откликнулся Мурманцев.

— А с тобой, сударыня, ничего не случится, если еще раз послушаешь, — напустился на дочь генерал. — Ишь, егоза! Отцовские мемуары ей, видишь ли, скучны… — Он помолчал. — Ну вот, сбила. О чем я рассказывал?

— Дальше у тебя о продуктах, — мило улыбнулась дочь.

Генерал пропустил еще одну рюмочку и тяжко, по-хмельному задумался.

— Да, продукты. — Он вскинул голову. — Полки ломились от заморских фруктов — генетических мутантов, замученных гормонами иностранных кур и жевательной резины. Лично у меня есть все основания считать, что эта резина вызывала застой жидкости в мозгах. От разной импортной химии, вроде вкусовых добавок и ядовитой сои, тоже умственная водянка приключалась. И еще темный лимонад, в него, кажется, добавляли вытяжку кокаинового куста. А уж что добавляли в шампунь от перхоти, я не знаю, только и он тоже нехорошо действовал на мозги. Ну, правда, это не было доказано, но я-то знаю! Слава Богу, дети мои, что государь Владимир Романович все это прекратил и заразу каленым железом выжег, — закончил Григорий Ильич и размашисто перекрестился.

Дети обменялись взглядами. На губах дрожал смех.

Настенные старинные часы пробили одиннадцать.

— Ну, — генерал со всей осторожностью поднял себя с кресла, — вижу, вас надо отпускать. Мне в постель, а вам, молодым, — уж как знаете. Тебя, сударь, жду завтра утром.

Мурманцеву снится сон. Будто видит он перед собой огненный шар, тот, что из колдовского леса, и тянет к нему руку. Или шар тянет его к себе. Шар живой — теперь он знает это наверняка. Пальцы касаются жаркого сияния и уходят вглубь него. Мурманцев не чувствует боли — ее нет. И вдруг он оказывается в незнакомом месте. Огненный шар исчез. Перед ним — жилой дом в несколько этажей. Он видит название улицы на стене: «Гороховая». Мурманцев уверенно входит в подъезд, поднимается на третий этаж. Почему-то он знает, куда нужно идти.

Дверь заперта, но это не беда. Он входит в квартиру. В передней — много калош, шуб и пальто. Из глубины квартиры доносятся гитарная музыка, смех, крики, звяканье рюмок. Мурманцев проходит по коридору. Мимо прошмыгивает юноша жидкой наружности в рубахе и штанах, какие носили лет сто и больше назад. В одной из комнат людно и накурено. Накрыт стол, вокруг в беспорядке сдвинуты стулья. Здесь человек десять-двенадцать. В основном молодые женщины-простолюдинки. Одна, перекрикивая других, пытается что-то рассказывать. В углу рябой солдат в расстегнутой шинели грызет яблоко и глядит на всех большими бессмысленными глазами. В центре стола сидит человек, на обоих плечах которого повисло по краснолицей, распаренной от вина девке. Хозяин квартиры. Одет он просто, едва ли не в исподнем, но сам не прост. Выражение глаз поминутно меняется. То хитро-насмешливое, то сумрачно-одержимое, то покорно-безвольное. Длинные волосы расчесаны на прямой пробор, в бороде запутались хлебные крошки. На груди поверх рубахи большой тяжелый крест. Мурманцев смотрит мужику в глаза и невольно вздрагивает, узнав. «Зачем я здесь?» — смятенно думает он. Сесть ему некуда, и он остается стоять возле таращущегося солдата. Его никто не замечает.

От двери доносится звон колокольчика. Мурманцев слышит, как одна из краснолицых девиц, пьяно лыбясь и вульгарно интонируя голос, упрашивает мужика:

— Отче, расскажи, как просвещал блудниц в Саратове. Люблю слушать, как ты баешь про изгнание беса. Страсть люблю. Неужто правда ремнем по мясам голую гнал улицей?

В комнате стихло. Послушать старца всем было в охотку.

— Гнал и ремнем, — серьезно заговорил мужик. — Бес смиренных боится. А власть смирять мне от Господа Бога дана за подвиги мои. Смиренью же можно учить разно. И чрез телесные муки от вервия, коим Христос гнал сквернителей из храма. И чрез муки голизны прилюдной. И чрез унижение. Женщина существо гордое и блудливое. А я — маленький Христос. Мною освящаются и спасаются похотливые. Ну-ко, Агашка, сыгрый нам да спой. Мою любимую.

Девка напротив, с шалыми черными глазами и косой, уложенной на голове в три ряда, взяла гитару. Тронула струны. Но тут в комнату вернулся юноша, попавшийся Мурманцеву в коридоре, похожий на полового из трактира. Подбежав к старцу, он шепнул ему что-то на ухо. Распутин отпихнул от себя девок, принял осанистый вид.

— Ну, — сказал, — веди. Поглядим. Агашка, отложи-ка струмент.

Парень исчез и минуту спустя привел впереди себя женщину. Принадлежала она не к низкому сословию. В лице была видна образованность. Мещанка или, может, гувернантка. В руках держала сумочку-кошелек. Оглядев компанию, она определила хозяина квартиры, легко поклонилась ему и замерла. Очевидно, не ожидала найти здесь такое многолюдство. Ее разглядывали с интересом и откровенным ожиданием.

— Отец Григорий, к вам я… — пробормотала женщина и замолчала.

Распутин встал. Оправил рубаху, перешагнул через ноги сидящих.

— Знаю, зачем пришла, — сообщил он, остановившись перед гостьей. — Исцеления хочешь. — Он протянул руку и провел по щеке женщины. Она низко опустила голову. — Мужа-то нет. Огонь телесный залить некому. Что ж полюбовника не нашла?

— Где ж его найти-то? — усмехнулась вдруг женщина и посмотрела в глаза старцу. — Грешно, отец Григорий. Вот если б вы…

Старец распялил рот в юродивой ухмылке.

— Много вас таких. Со всеми грешно, а со мной не грешно. Не грешно со мной? — Он повернулся к сидящим за столом.

— Не грешно, отче, — подтвердили бабы. — Для спасения не грешно.

— А гордыня-то, а? — зычно вопросил Распутин у женщины. — Для меня себя берегла? Меня, Христова крестника? Любой с улицы, за которого Спаситель распят, не гож для твоей гуньки? — Он перевел дух и заговорил ласковей, добавив в голос теплой мякины: — Беса блудного мне выгнать не трудно, матушка. Да гордыня утянет тебя в пекло. А спасаться надо-ть, милая. Мне спасать вас надо-ть. Мне сам Бог повеление такое дал.

Распутин шагнул спиной к столу и, как бы невзначай споткнувшись, смахнул стоявшую на краю почти полную бутылку ликера и посудину с красной икрой. Звонко хлопнувшись, стекло разлетелось по полу. Вишневая жидкость потекла под стол и под ноги женщине. Икра смешалась с осколками и ликером, притянув к себе завороженные взгляды.

— Матрена, ведро с тряпкой, — велел Распутин, усаживаясь на диван, подальше от мутной красной речки.

Рослая девка с некрасивым лицом принесла наполненное водой ведро, поставила, рядом бросила тряпку. И села на место.

— Прибрать бы надо, милая, — обратился старец к гостье. — Не сочти за труд.

Женщина, снова обведя глазами сидящих, медленно положила сумочку на тумбу у стены. Расстегнула манжеты платья и закатала рукава.

— Да ты сыми его вовсе, — подсказал Распутин. — Испачкаешь, подол мешать будет.

Женщина растерялась.

— Как это…

Но кто- то из баб на стульях уже подсказывал ей глазами: снимай, не перечь, святой старец знает, что говорит. Одна из девок подошла помочь и почти силой стянула с несчастной платье. Подтолкнула к ведру.

— И сапожки сымай — заляпаешь, не дай Боже, — серьезно приговаривал старец, кивая.

Сапожки были сняты и поставлены у двери.

— Боюсь, матушка, чулки издерешь. Пол-то у меня, может, и гладкий, а может, и гвоздок где выскочил. А так-то он теплый, не простудишься.

После этого тем же ласковым манером женщина была избавлена от нижней сорочки и осталась в одних лишь панталонах. Стояла пунцовая, руками закрывая грудь.

Распутин молчал.

Женщина неуклюже склонилась над ведром, взяла одной рукой тряпку.

— Двумя-то, милая, сподручней.

Несчастная миг помедлила, а затем словно пустилась во все тяжкие. Груди открылись взорам, тряпка тяжело шмякнулась на пол, разливая воду. Согнувшись, женщина начала елозить ею по половицам, сгребая размокшую икру. Солдат в углу громко сглотнул. Бабы тихонько зашушукались.

В коридоре снова раздался звон колокольчика. Тот же юноша гибко скользнул в дверь. Распутин не шевелился, на лицо легла желтая тень — он казался восковой фигурой.

Икра была собрана в ведро. Вернулся юноша и опять пошептал старцу на ухо. Тот ожил, кивнул и поднялся. Не говоря ни слова, вышел из комнаты.

Мурманцев отправился за ним. Голая женщина, покорно, по слову лукавого мужика трущая пол, вызывала у него полужалость, полуотвращение.

В коридоре у входной двери Распутина ждал человек. Серая, незаметная внешность, коричневое пальто, шляпа на глазах. Старец близко подошел к нему, стал слушать, наклонив голову. До Мурманцева донеслось:

— …сведения… полиция… готовится… его превосходительство… Протопопов… меры предосторожности… покушение… сговор…

— Ступай, мил человек, — сказал Распутин, когда шепот прекратился. — За доброе слово спасибо. Только нельзя меня убить. Богом я заговоренный.

Повернулся и пошел обратно. Серая личность скрылась за дверью.

Коридор начал таять, уходя в туман. Мурманцев оглянулся — вокруг была уже не квартира, а полутемная зала какого-то дворца. В простенках белели статуи, тяжелая многоярусная люстра искрилась отсветами уличных фонарей. Мурманцев подошел к раскрытой двустворчатой двери. Впереди слышались шаги. Он двинулся следом. Человек был в шубе, шапке и валенках с калошами. Из-под шапки свисали длинные волосы. Мурманцев снова узнал его.

Старец направлялся во внутренние покои дворца. По пути ему никто не попался. Распутин повернул в неширокий коридор, и почти сразу навстречу вышла женщина. Она была немолода, с печатью бесконечной усталости на лице. Закрыв за собой дверь, приложила палец к губам.

— Как маленький, мама? — вполголоса спросил Распутин.

— Заснул, — ответила Александра Федоровна. — Я не посылала за тобой, Григорий. Сегодня было спокойно. Алексей чувствовал себя хорошо.

— Я пришел к вам, мама, — смиренно сказал старец.

— Идем. — Она пошла впереди. — Что ты хочешь, Григорий?

— Мне ничего не нужно. Вам это ведомо. Я живу в столице по велению Божией Матери. Она явилась ко мне и сказала идти сюда. Я нужен царевичу.

— Я знаю, Григорий. Россия обязана тебе жизнью наследника.

— Россия! — с внезапной злобой вскинулся Распутин. — Россия ненавидит меня. Я как кость в горле у бешеных псов. Отступилась от Бога Россия. Меня алчут как Христа распять. Проклят будет этот народ. Еще помянут отца Григория, и не раз.

— Григорий. — Царица остановилась и дотронулась до него, тревожно глядя. — Что-то произошло? Ты что-то узнал?

— Узнал, — мрачно сказал Распутин. — Убьют меня скоро, матушка. Останетесь вы без меня. Маленького жалко.

— Кто они? — взволнованно спросила императрица.

— Все. Всем я мешаю. Бес-то крепок в душах. Меня боится. — Он жарко задышал в лицо Александре Федоровне. — Темной силой меня прозвали, знаете, верно? Губителем России кличут. На каждой улице шепчутся, в каждом доме. Меня убьют — прокляты будут. Не я — они губители. — Глаза его едва не выпадали из орбит, борода тряслась. Одержимый пророчествовал. — От меня ничего не скрыто. Вижу все. Если будет в сговоре кто из царской семьи — скоро сгинут все Романовы. Три раза цари будут корону с себя сымать. Первый раз ее не примет Царь Царей. Во второй раз отдадут корону жидам. А третий будет последний, и кончится Белое Царство. Сам царь будет разрушителем, в тайне станут подготовлять гибель империи. Настанет Черное Царство.

Старец неожиданно развернулся и зашагал прочь, оставив императрицу в сильном замешательстве.

Мурманцев снова увязался за ним, но ему показали уже все, что было нужно. Распутин удалялся все дальше и дальше, стены дворца мутнели. Рассветная дымка укутала окружающее, и Мурманцев проснулся.

Было хмурое раннее утро, дождь плясал на оконных карнизах.

Мурманцев помотал головой, встряхнулся. «Мне приснился бесноватый старец, — вяло подумал он. — К чему бы это?» Распутин уже сто тридцать лет как в могиле, в аду. Что ему нужно от живых? «Еще помянут отца Григория, и не раз», — взошли на ум слова из сна. Не очень-то и хотелось — поминать.

Мурманцев быстро, по-военному собрался, сел завтракать в одиночестве.

«А не завести ли нам собак? — размышлял он за столом. — Женился, а как будто чего-то все равно не хватает. Огромной лохматой псины на тапочках у кровати. Или детей? О чем это вчера говорил генерал? О моей женитьбе и нежелательных сейчас детях. И как это прикажете понимать? В резидентуру меня, не иначе, хотят заслать? Где сейчас на планете „особые обстоятельства“, как он выразился? Где еще, как не в Штатах урантийских. Выборы главы государства. Жарковато там сейчас, пожалуй. Нынешний их мельхиседек из секты маглаудов, последователей Арона Маглауда, мультимиллиардера с замашками диктатора. Проповедуют собственное избранничество, но без ориентации на грядущего мессию. — Мурманцев прокручивал в голове план лекции по курсу новейшей политической истории. — Идеология — масонский либеральный нигилизм: ценность имеет только то, что освобождает от ощущения ценности чего-либо. Приверженность империи-олигархии. С этими все просто. С этими до поры до времени нужно дружить против их конкурентов, поттерманов. Гудвин Поттер — колоритная личность. Абсолютно трезвый фанатик. Привел к власти свою секту протестантско-каббалистского толка после Великой войны. Собственно, и маглауды от них же отпочковались в конце века. Поттерманы расшифровывают в Библии историю своего будущего мирового царства. И расшифровывают успешно. Что неудивительно. Тоже считают себя избранным народом. И это неудивительно, принимая во внимание их сионистский фундамент. Фактическая проповедь расизма. Но, в отличие от конкурентов, эти ждут мессию. И года не проходит, чтобы не объявили об очередном явлении машиаха. Эти ребята опасные и зубастые. С ними дружить — себе вредить. В итоге что мы имеем? Две политические секты, борющиеся за власть, примерно с одинаковым набором лозунгов. Разница между ними, в сущности, непринципиальна и осязаема только для них самих».

Мурманцев допил кофе, натянул китель и вышел под зонтиком из дома. Машина уже ждала — белая «Карелия» из собственного гаража.

— С добрым утром, хозяин, — радостно приветствовал Кирилл, его шофер.

— С добрым, с добрым, — пробормотал Мурманцев. — Что такой веселый?

— Сестра родила! — широко улыбаясь, сообщил шофер. — Мальчик! Племянник. Три девятьсот.

— Мальчик? Это хорошо, — задумчиво кивнул Мурманцев. — Дети — это хорошо. И собаки на тапочках — тоже хорошо.

— Собаки? — изумленно переспросил Кирилл.

— Заводи-ка машину, братец. Не с руки нам сегодня опаздывать.

«Карелия» выехала из ворот. Вода заливала окна. Маятникообразные движения «дворников» гипнотизировали. Мысли в голове у Мурманцева стали такими же текучими, бесформенными, пузырящимися, как ливневые ручьи на улице, уходившей под уклон. «Да, разница неосязаема. В сущности, их всенародные выборы мельхиседека каждые четыре года — ведь это же национальная трагедия. Необходимость регулярно выбирать между шилом и мылом. По силе этой трагедии урантийцы встают в один ряд с античными героями. Эдип поверженный, Эдип торжествующий, Эдип комплексующий. Ведь это же какое самозабвение, какой накал страстей! Какая глубина раскола урантийского сознания, сорванного с петель! Оно мечется между двумя бессмысленными величинами, зажатое в тиски этого навязанного выбора. Поразительный народ. Сильный, агрессивный — и убогий. Называют себя свободными, но выйти за пределы штампованных формулировок не умеют».

— Кирилл, что такое свобода? — вдруг спросил он шофера.

— Свобода? — живо откликнулся тот. — Ну это как вам, хозяин, объяснить…

— Да вот как есть, так и объясни.

— Ага, счас. Ну, положим, значит, нравится мне Катерина, из булочной. И Дашка-почтальонша тоже нравится. И жениться пора. Детишками обзаводится, значит, хозяйством. Кто мне скажет, какую выбрать? А некому сказать. Вот и маюсь. И та хороша, и эта в самый раз. Дурак скажет, ты вольная птица, женись на любой, а не сладится — бросишь, возьмешь другую. Ну, дурак на то и дурак, чтоб врать. Всю жизнь мне, что ли, бросать жен и вольной птицей за бабами летать? Не-ет, я волю так понимаю: чтоб раз и навсегда. На то у меня и воля. Ну, в смысле — твердая воля. Не метаться между двумя девками, а взять себя, значит, за шкирку и сказать: вот эта, и точка. А дальше: один раз взял — береги и храни всю жизнь. Вот так вот, значит.

Мурманцев был поражен. Шофер, простолюдин — с тремя-четырьмя классами народной школы — с ходу попал в яблочко. Чуть ли не основной вопрос философии пригвоздил к стенке своим наглядным примером.

— А я, Савва Андреич, на выступлении один раз посидел, — объяснил Кирилл, глядя в водительское зеркало на Мурманцева. Прочел у хозяина в глазах оторопь. — Называлось — лекция. Публичная. Там, значит, профессор, маленький такой, зато голосистый, ввинчивал кренделя. У меня, конечно, одно слово в ухо, два — мимо, куда уж мне понимать слова разные умные. Только как он начал про волю, про свободу, значит, так меня и разобрал интерес. Вот, думаю, чего это господам про волю базарить? Ну, в смысле говорить, значит. Нешто им мало воли? Когда даже мужику ее хватает сполна. Нешто с сектантов иностранных моду берут? Им-то, штатникам урантийским, свобода и впрямь нужна — от антихристов ихних, значит, этих, мелхидесеков. А над нами царь и Бог — нам-то чего? А потом слушаю — и душа аж вспотела. Так он все по полочкам разложил, профессор этот. Как нож в масло, все в меня вошло. Так он и сказал: чтоб быть свободным, надо стать рабом. Не оставлять себе, значит, никаких там выборов. Одно-единственное, и точка… Нет, ну ты смотри, что делает!

Он резко крутнул руль у въезда на стоянку возле здания Академии. Выскочивший из-за стены дождя зверообразный зеркальный «Енисей» подрезал их, первым вознамерившись проехать в ворота, и едва не протаранил «Карелию». Чудом не снес бампер вместе с частью капота. Обе машины встали, перегородив друг дружке въезд.

— Ну, лось безрогий, ну я тебе счас покажу трубы ерихонские, — кипятился Кирилл, нахлобучивая фуражку и вылезая под ливень.

Водитель «Енисея» высунулся из окна и стал что-то показывать рукой. Кирилл налетел на него, как грозовой фронт, и начал азартно выписывать завитушки неизящной словесности. Тут разозлился и шофер «Енисея», тоже вылез, хлопнул дверцей и напустился на Кирилла уже не грозовым фронтом, а целым ураганом. По лицу последнего Мурманцев, не слыша из-за сильного дождя их брани, мог заключить, что словесные узоры его противника были на порядок, а то и на два затейливее.

Минут через пять, наоравшись до хрипоты, оба сели в машины и дали задний ход. Кирилл отстоял первенство. Похожий на бультерьера «Енисей» задумчиво вполз на стоянку позади «Карелии». Его пассажир, незнакомый Мурманцеву мужчина, коротко кивнул ему, извиняясь за грубость шофера, но в разговор вступать не стал.

— А, Савва, проходи, садись, — встретил зятя директор, копаясь в ящиках стола. — Чаю выпьешь? Нет? Вижу, вижу, глаза горят и сердце пламенеет. Сейчас поедем… Куда ж я ее подевал? А, нашел.

На стол легла книга, обернутая дешевой бумагой.

— Имя Алексея Трауба тебе что-нибудь говорит? — спросил тесть, глядя на Мурманцева поверх маленьких очков в тонкой оправе, которые надевал для чтения.

— Знакомо, — поразмышляв, ответил тот. — Не могу вспомнить.

— Он сопровождал царскую семью в ссылку в девятьсот семнадцатом-восемнадцатом. Секретарь и камердинер в одном лице. Это его книга. Издана в тысяча девятьсот тридцать втором. Интересный факт: достоверно известно, что сам Трауб погиб в двадцатых, еще до Реставрации, в той кровавой свистопляске… Хотя речь не об этом. Я даю тебе эту книжку под расписку.

— Она…?

— Запрещена, — кивнул генерал. — Тираж изъят из продажи в тридцать четвертом году. Правда, цензор, что пропустил ее, угодил в трудлагеря еще до того. Не мне тебе рассказывать, какая тогда проводилась политика. Восстанавливали империю. Многие сгинули на строительствах… Охо-хо, грехи наши тяжкие… Издателя тоже отыскать не удалось — мелкая контора разорилась, следы людей потерялись. Следственная комиссия так и не выяснила, откуда выплыла рукопись книги, кто ее сохранил, был ли действительно Трауб ее автором. А дело, видишь ли, в том, что здесь описывается последний год царской семьи. Трауб, или лже-Трауб, делает акцент на субъективных впечатлениях, строит повествование на основе бесед с бывшим императором, его супругой, детьми. Особенно с Александрой Федоровной. Естественно, многое домысливает и вообще заслоняет собой и своими рассуждениями тех, о ком пишет. Рассужденьями, надо сказать, не слишком-то умными. Почитаешь, поймешь.

— Григорий Ильич, а… к чему это все сейчас?

— А это, Савва, такое маленькое предисловие перед основным содержанием. Чтобы ты мог разобраться, что к чему. Уяснить, так сказать, конъюнктуру… Так вот, об Александре Федоровне. Трауб пишет, как императрица однажды, в большой тревоге, поведала ему о некоем эпизоде, главным персонажем которого был Распутин.

Мурманцев насторожился.

— И взяла, между прочим, с него обещание молчать об этом, так как и сама она никому про это не говорила. Обещание он не выполнил. Уж не знаю, к счастью или к сожалению. Не могу сказать, что книжку изъяли именно из-за этого эпизода. Но и отрицать не буду. Гришка Распутин сам по себе был огромным соблазном. И для своего времени, и для позднейшего. С осторожностью следует рассматривать все, что с ним связано. Тем более его словеса предсказательные. А тут — как раз оно: пророчество Гришки Распутина, извольте любить и жаловать.

Генерал вдруг рассердился — то ли на бесноватого мужика, о котором приходится говорить, то ли на самого себя, задетого за живое темой распутинских пророчеств. Мурманцев слушал с каменным видом.

— О трех царях он сказал императрице, — продолжал Мирский. — Что первый снимет с себя корону, но ее Бог не примет. Второй коронует ею жидов. А третий…

— А третий станет разрушителем Белого Царства, — замогильным голосом закончил Мурманцев. — И настанет царство Черное.

Мирский остолбенел.

— Откуда ты знаешь?

— А может, я тоже… пророк? — усмехнулся Мурманцев.

— То есть? — Генерал воззрился на него подозрительно.

— Сны вещие снятся, — пожал плечами Мурманцев. — Что я могу с этим поделать?

— Ты бы мне, зятек, лапшички на ухи не вешал, а? — попросил Мирский.

— Как на духу, Григорий Ильич. Сам дивлюсь. Никогда такого не было — и вдруг на тебе. Будто кино смотрел.

— Ну-ну. — Оторопь генерала отпустила, но подозрения до конца в душе не унялись. — Разберемся потом с твоим кином. А теперь скажи мне, что ты думаешь об этом чертовом пророчестве.

— Как я понимаю, на две трети оно исполнилось, — спокойно ответил Мурманцев. — Первый царь — Николай II Святой. Снял с себя корону второго марта тысяча девятьсот семнадцатого года. Царь Царей ее не принял — в тот же день произошло явление иконы Божьей Матери «Державная» с короной и скипетром. Знак того, что царский трон опустел временно и блюсти его будет Заступница. Второй царь — Петр IV Отступник, принявший ересь новых жидовствующих. Десятого ноября тысяча девятьсот девяносто девятого года подписал манифест об упразднении престола. Тридцать первого декабря того же года скоропостижно скончался. Его преемник Владимир II не подтвердил манифест и венчался на царство.

— Вот то-то и оно что исполнилось. — Генерал надул щеки и с шумом выдохнул. — Это, конечно, вовсе не означает, что третья часть тоже исполнится. Пути Господни неисповедимы, и не бесноватым знать их. Но тут вот какая штука. Следственной комиссии по делу о книжке Трауба попало в руки одно письмо. Его в тридцать четвертом прислала в редакцию женщина, близко знавшая Распутина. Обратного адреса на письме не было, и найти ее, так уж получилось, тоже не удалось. И, представь себе, говорилось там именно об этом пророчестве. Оказалось, незадолго перед убийством Распутина она слышала от него эти же слова. Но с небольшим дополнением, которого в книге Трауба нет. Он заявил, что перед тем, как третий царь сделает то, что сделает, в мире станут рождаться те, кому обетовано Черное Царство. — Мирский помолчал, шлепая губами, и медленно добавил: — И рождаться они будут не из утробы матери. Да еще и произойдет все это не далее двух сотен лет от времени Распутина.

— А откуда они будут рождаться? — хмыкнул Мурманцев. — Из печек? Из отхожих мест? Из заповедных болот? Или с лун упадут?

— Зря смеешься, — сказал директор тоном, от которого Мурманцеву захотелось выгнуть спину и встопорщить загривок, как обороняющаяся кошка.

— Ну, — продолжал генерал, — теперь мы можем ехать. Бери книгу, пиши расписку и едем.

— Там, куда мы едем, мне расскажут окончание этой истории? — поинтересовался Мурманцев, черкая на бумаге обещание единоличного пользования книжкой, изъятой из оборота.

— Расскажут. А потом и покажут. Если ты не переубедишь их в том, что годишься для дела.

Этих двоих Мурманцев видел впервые — не его уровень. Белой Гвардии генерал-лейтенант Карамышев, член Особого совещания при Главном Штабе, шеф управления Белой Гвардии столичного округа. Невысокий, худощавый, очень подвижный, можно было бы сказать — юркий, если бы это определение не входило в жесткий конфликт с генеральским званием. И второй — секретарь Синодального совета при Патриархии, профессор богословия Православного Свято-Даниловского университета Арзамасцев. Представительный мужчина, широкий в кости, с орлиным взором и лихими казачьими усами.

Встреча происходила на нейтральной территории — в особняке Общества ревнителей освоения ближнего космоса. Место Мурманцева удивило. Ближний космос, то есть девять лун Земли, в сферу компетенции Белой Гвардии не входил. И, насколько он был в курсе последних настроений при дворе, эта тема не числилась в перечне актуальных проблем. Государю же она и вовсе была не близка. Пробные запуски космических аппаратов на Луну-1, Марс, Меркурий и Сатурн были проведены еще в восьмидесятых годах двадцатого века. Ничего, кроме пыли, вакуума и некоторых минералов, не встречающихся на Земле, там не нашли. Однако была окончательно подтверждена геоцентрическая гипотеза. Все луны действительно вращались по математически не просчитываемым орбитам вокруг Земли, а не вокруг солнца. Да и само светило ходило кругом неподвижно подвешенной в пустоте планеты. После катастрофы семнадцатого года Земля стала пупом вселенной. Другой вопрос — насколько велика была эта вселенная, не имеющая звезд, кроме единственной.

Кто из них двоих — Карамышев или Арзамасцев — состоял в членах Общества, Мурманцев не стал гадать. Скорее всего, никто. Но не исключено, что оба.

На входе Мирского и Мурманцева встретил ливрейный лакей Общества и провел на второй этаж, в библиотеку. В утренние часы особняк пустовал, и по пути им не встретилось ни души. В библиотеке их ждали. Директор представил своего пока еще подчиненного и в двух словах обозначил для него служебное положение обоих визави. Карамышев, оглядев его сочувственно и кивнув, предложил садиться. Профессор Арзамасцев бросил на Мурманцева вдумчивый взгляд от стеллажа с книгами, пустил колечко из трубки и ничего не сказал, снова уткнувшись в том старой энциклопедии. Мурманцев понял, что профессору заранее не нравится предстоящий разговор и он предпочитает самоустраниться. Загадочная история набирала обороты, и Мурманцев поймал себя на том, что ему тоже все это не очень-то по душе.

— Итак, господа, начнем, — сказал Карамышев, когда все расселись. Немного помолчав, словно прислушивался к чему-то происходящему в коридоре за дверью, он продолжил: — Сперва я бы хотел спросить вас, подкапитан Мурманцев, каковы мотивы вашего желания служить в действующих частях Гвардии. Ведь вы с отличием окончили ординатуру. Неплохо преподаете. Отзывы о вас самые положительные. Перспективы — немалые. Докторантура, кафедра, исследовательская работа. Чего вы хотите добиться переводом? И почему разведывательный корпус?

— Вопрос не в том, ваше превосходительство, чего я хочу добиться. Это вопрос элементарной последовательности. Я преподаю криптоисторию. Рассказываю курсантам о скрытых механизмах и силах, делающих историю. Истинная наша история прячется за кулисами мира. Провиденциализм охватывает всю ее, но ведь есть и противоположная точка зрения — тех, кто делает ставку на оккультные и антихристианские механизмы. Проще говоря, на князя мира сего. Белая Гвардия глубоко погружена в это закулисье. Я же имею желание перейти от теории к практике. Столкнутся лицом к лицу с криптомеханизмами истории. А разведка дает для этого больше возможностей.

— Любопытная мотивация, — подал голос профессор Арзамасцев. — Позвольте поинтересоваться, молодой человек, отчего вы не постриглись в монахи? Из монастырской кельи вот эти самые, как вы говорите, криптомеханизмы видны более, чем откуда-либо еще. Фактически это центры стратегических военных действий… э… закулисья, в вашей терминологии. Белогвардия же — только наемная сила, действующая по периферии.

— Боюсь, по природе своей я более наемник, чем пустынножительный стратег, — улыбнулся Мурманцев.

Профессор выпустил трубкой еще колечко и снова зарылся в свой волюм. Мурманцев разглядел название — «Энциклопедия нового космоса».

— Ну а с точки зрения конспирологии, которую вы тоже преподаете? — заинтересованно спросил Карамышев. — Не думаю, что вам вообще удастся лицом к лицу столкнуться с механизмами заговора. Со времен Отступника империя обзавелась хорошими противомеханизмами.

— Не считаете же вы, что я именно стремлюсь познакомиться с этой практикой? Однако я полагаю, заговор, как его понимает конспирология, — это всего лишь проявление скрытого метадействия сатанинских сил. И единственный, так сказать идеальный, в платоновском смысле, заговор — это генеральный план этих самых сил по обольщению и низвержению человека. Продолжение все той же истории с яблоком в Раю. Только в масштабе растущего населения Земли, с учетом появляющихся культурных наслоений. — Мурманцев вошел во вкус лекции. — Люди в процессе своей истории выстраивают многоуровневую защиту — традиция, государство, церковь, мораль, семья. Соответственно, духу злобы нужно все это преодолевать, разрушая. Отсюда — все заговоры низшего уровня, с участием самих людей, уже обольщенных и низверженных. Так что речь опять же идет о криптомеханизмах.

— Хорошо, оставим это. Перейдем от теории к практике. Должен предупредить вас, господин подкапитан, что все, о чем здесь будет говориться, не подлежит разглашению.

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Замечательно. Итак, любите ли вы детей?

Мурманцев подумал. Это был неожиданный и трудный вопрос. Труднее, чем все предыдущие.

— Полагаю, да, — ответил он неуверенно. — Теоретически. Безусловно.

Карамышев усмехнулся.

— У вас будет возможность познакомиться с этим практически. Я имею в виду вот что. Вы педагог. Хотя и работаете с людьми уже взрослыми. Тем не менее, обучая, вы одновременно и воспитываете ваших курсантов. Теперь вам придется применить все ваши педагогические знания на ребенке четырех лет.

Мурманцев смотрел растерянно.

— Мне? Но…

— Все «но» были отсечены присягой, подкапитан Мурманцев. — напомнил Карамышев. — Вас выбрали не за красивые глаза и хорошую выправку. Нам нужны результаты, и вы постараетесь дать их нам.

— Меня не командируют в разведкорпус? — Он попытался не выдать разочарования.

— Пока нет. Возможно, позже. После того как вы покажете себя. Но буду откровенен. Мы не знаем, сколько вам придется работать с этим ребенком. Может, несколько месяцев. Может, год. Или пять.

— Пять лет! — пробормотал Мурманцев. Он чувствовал себя Прометеем, которого приковывают к скале на вечность. — Но я не умею работать с детьми. С такими маленькими…

— Вам будет помогать ваша жена. Женская чуткость — один из способов найти путь в неизвестности.

— Если это так, то Ева не обладала ею, — проворчал профессор, не отрываясь от страниц. — Она-то как раз бессовестно сбилась с пути.

— Мы должны работать вдвоем? — ошарашенно уточнил Мурманцев.

— В группе, — подтвердил Карамышев. — Старшим, естественно, назначаетесь вы. Связь, инструкции, отчетность — через вас. И как старший вы введете лейтенанта Мурманцеву в суть дела. — Он помолчал. — Суть же вот в чем. Этот ребенок — мальчик — не вполне обычен. Полгода назад он подвергся некоему воздействию. До сих пор точно непонятно, что и как это было. Ученые разглагольствуют об экзоэнергиях. Их речи, естественно, мало кто понимает. Местные сумасшедшие — там, где все это произошло, — уверяют, что это были космические пришельцы. Церковь осторожна в комментариях…

— Только потому, что слишком ясно представляет, что это было, и не хочет поднимать ненужный шум, — вставил профессор.

— Помилуйте, Евграф Афанасьич, какой шум? Это закрытая информация!

— Этой закрытой информацией только в официальном порядке обладает уже сотня человек. А в неофициальном — половина Тираспольской губернии. Слухи, Александр Степаныч, слухи.

Карамышев пожал плечами.

— Слухи, суеверия. Кто придает этому значение? Это забота приходских священников. Но я говорю именно об официальных комментариях. Их нет. Тем не менее церковь озабочена случившимся. Если не сказать озадачена.

— А вот этого не надо, — быстро отреагировал Арзамасцев. — Неисповедим Промысел, но не настолько, чтоб озадачивать коллективный церковный разум. Остановимся на «озабочена». Хотя и к этому, считаю, оснований мало.

— Как угодно, — сказал Карамышев. — Однако от наших перепалок, Евграф Афанасьич, у господина подкапитана голова может пойти кругом. Начнем сначала. Мать ребенка — женщина маргинального образа жизни. Была компаньонкой, потом содержанкой. Отец неизвестен, но, вероятно, помогал ей средствами. Не установлено, чем она занималась в последнее время, однако не бедствовала. Снимала комнату в городке недалеко от Тирасполя. Маленькая деталь — ребенок не крещен. То, что произошло с ним, несколько свидетелей описывали по-разному. Создается впечатление, что это была иллюзия, которую каждый воспринял по-своему. Один видел розовый шар, другой — сияющее корыто, третий вообще лошадиную морду. Четвертый утверждал, что это было похоже на гигантские женские гениталии. Но все сходятся на том, что эта розовая сияющая морда проглотила ребенка и тут же растворилась в воздухе. Вместе с мальчиком. С матерью случился шок. Вызвали медиков, полицию, осмотрели место. Ребенок исчез бесследно. Женщину едва удалось увести оттуда. Но на следующее утро она снова была там. Говорили, что она уже тогда помешалась. Стояла, смотрела в одну точку и повторяла: «Его вернут, его вернут, его вернут». Собрала толпу зрителей. В тот же час, минута в минуту, в том же самом месте снова появилась… Впрочем, количество описаний увеличилось пропорционально разрастанию числа свидетелей. Короче говоря, из ниоткуда выплыло нечто. Женщина бросилась к нему и на несколько мгновений исчезла внутри этого нечто. А когда оно вновь растворилось, на земле лежали двое — мать и ребенок. Без сознания.

Карамышев замолчал. Вероятно, предлагая задавать вопросы. Мурманцев изо всех сил пытался охладить эмоции. Очень не хотелось впутывать в это мутное дело жену. Как она отнесется к этому?

— Вы сказали, женщина в результате сошла с ума?

— Буйное помешательство. Безнадежна.

— А ребенок?

— Ребенок с виду нормален. Только не говорит. Хотя до того разговаривал. По некоторым признакам похоже на аутизм. Он не реагирует на обращения к нему. Но окружающее интересует его. Он пытается изучать реальность… достаточно странными способами. Мы полагаем, его личность была изменена.

— И… какова моя задача? — выдавил Мурманцев.

— Усыновить его.

Мурманцев едва не выкатил глаза от изумления, но совладал с мимикой. Это было жестоко. Всего два месяца как он женат. Подвергать семью испытаниям подобного усыновления…

Карамышев внимательно следил за его лицом.

— Вы можете отказаться. При условии, что аргументация будет обоснованна и адекватна. Мнение вашей супруги также будет учитываться.

— Я поговорю с ней, — вяло произнес Мурманцев и подумал, что Стаси наверняка бросится грудью на амбразуру. Такой у нее характер.

— Ребенок должен будет жить с вами, — кивнув, продолжал Карамышев. — Вы станете его родителями… временно. Не говорю — любящими родителями, этого я требовать не могу. Вы должны изучать его, как и он, вероятно, будет изучать вас. Нам нужно знать о нем все — характер, предпочтения, интересы, страхи. Все, что относится к категории «личность».

— Думаете, он может стать источником опасности, когда вырастет? Опасности определенного рода?

— Не исключено.

— Будет летать по воздуху, как индийский факир, и заявлять, что он инкарнация Христа, — бросил профессор, беря со стеллажа следующий том «Энциклопедии нового космоса». Мурманцев не разобрал, что это — черный юмор или реминисценция из откровения Иоанна Богослова.

— Дорогой Евграф Афанасьич, ради Бога, давайте не будем циклиться на теме антихриста.

— Дорогой Александр Степаныч, эта тема вас сама зациклит, учитывая, что слухи, которым вы отчего-то не придаете значения, уже перелетели океан и кое-кто из наших заморских друзей очень ими заинтересовался.

— Вы имеете в виду урантийских поттерманов? — спросил бледный Мурманцев.

— Они, разумеется, не упустят возможности провозгласить в очередной раз явление машиаха, — брезгливо произнес Карамышев. — Предварительно попытавшись выкрасть ребенка. Наш агент в Штатах сообщил об этом недавно. Это их шанс на предстоящих выборах мельхиседека. Их кандидат уже начал делать довольно прозрачные намеки в своих выступлениях. И на этот раз в самом деле нельзя сказать, что их заявления будут голословны.

— Все так серьезно? — нахмурился Мурманцев.

Карамышев отделался неопределенным пожатием плеч.

— Что до меня, — сказал профессор, безмятежно дымя трубкой, — я думаю, это шутка.

Карамышев вскинулся, собираясь запротестовать.

— Шутка преисподней, — закончил Арзамасцев. — Ничего из ряда вон.

— Как бы то ни было, эта шутка еще задаст нам проблем. Мальчик нуждается в охране. Господин подкапитан, в первую очередь это касается вас. Скорее всего, вам придется уехать. Поселиться в каком-нибудь городке и вести незаметный образ жизни.

— Я бы хотел заручиться помощью Церкви, — медленно произнес Мурманцев. — Я говорю о крещении.

— Справедливо и вполне благочестиво, — согласился Карамышев. — Однако…

— Однако?

— Вряд ли это возможно сейчас.

— Не понимаю, — напрягся Мурманцев.

Повисло неприятное молчание. Карамышев сосредоточенно изучал противоположную стену.

— Договаривайте, Александр Степаныч, договаривайте, — ласково посоветовал Арзамасцев. — Слона в рукаве не спрячешь. Право, не надеялись же вы изложить только половину правды.

— От этой правды у некоторых возникает рвотный рефлекс, — ворчливо заметил Карамышев. — Надеюсь, у вас крепкий желудок, господин подкапитан. У ребенка не только психические изменения. Он подвергся физическим трансформациям. Ради Бога, не смотрите на меня так. Он не стал уродом или чудищем. Обыкновенный мальчишка… с виду. Только отсутствует часть мозга. Передние доли, или как там это называется.

— То есть как? — сдержанно удивился Мурманцев, хотя в действительности ему хотелось заорать, что он не имеет ни малейшего желания заниматься воспитанием монстров, а тем более жить с ними в одном доме и подпускать их к собственной жене.

— Примите как факт и не требуйте объяснений, потому что их нет. Его физиология стала другой. Изменены все биохимические процессы. Он не нуждается в пище. Совсем. Иногда немного пьет, только воду. И никогда не спит. Если оставить его в темной комнате, он будет просто лежать.

— Большой кусок мозга, — пробормотал Мурманцев. — Вы же понимаете, что это значит?

— Догадываемся, — пыхнул трубкой профессор. — Личность скорее не изменена, а заменена.

Карамышев сочувственно смотрел Мурманцеву в глаза.

— Нужна уверенность. Мертвое, бездушное тело крестить невозможно. Но если он еще жив… — Окончания не последовало.

— Как я это определю? — взмолился Мурманцев, оглядывая всех по очереди.

Библиотека окунулась в звенящую тишину. Что за дух сидит в теле четырехлетнего ребенка? Церковь не может с ним справиться. Что же, половина преисподней втиснута в выпотрошенный череп младенца? Мурманцев заметил, что его трясет. А может быть, нет никакого духа. Только изуродованная, как и тело, трансформированная под нужды ада душа, не получившая вовремя защиты креста.

— Ты спрашивал, откуда они будут рождаться, — кашлянув, тихо подал голос Мирский.

Профессор с интересом уставился на него. Усы явственно зашевелились, как у кошки, поймавшей носом струю свежего воздуха, а вместе с ней запах тухлятинки.

— Пресловутое «распутинское пророчество»? Рожденные для Черного Царства? Не поддавайтесь гипнозу мертвых слов, милейший Григорий Ильич. Веря в них, вы наделяете их реальностью. Слова лишь пыль и мертвых прах, как сказал кто-то, не помню кто. А вы, молодой человек, — он повернулся к Мурманцеву и ткнул в его сторону ароматно курящейся трубкой, — не переживайте так уж. Представьте, что вам выпал уникальный шанс перевоспитать возможного антихриста.

Мурманцев представил. И почувствовал, как сводит скулы. Опять же — было непонятно, действительно ли ему предлагается так думать или это шутка для поднятия духа.

— Итак, господин подкапитан, задача вам ясна? — Карамышев встал.

Мурманцев тоже.

— Ясна, ваше превосходительство. Когда нам приступать?

— Чем скорее, тем лучше. Необходимо уладить формальности. Подыскать вам место жительства. Да и вам самим нужно…привыкнуть к мысли.

— Я могу увидеть… его… сейчас?

— Завтра. Свято-Пантелеимонову обитель знаете? На Стромынке. Там рядом Дом призрения сирот и детей-инвалидов. Буду ждать вас вместе с супругой в десять часов. А теперь, господа, позвольте откланяться. Григорий Ильич, не составите мне компанию? Нуждаюсь в вашем совете.

Карамышев увел директора, взяв под локоть. Мурманцев тоже нуждался в совете тестя и намеревался испросить его на обратном пути. Теперь же глядел вслед вышестоящим и не знал, куда себя деть. Потому просто сел обратно на стул и уперся взглядом в «Энциклопедию нового космоса» в руках профессора Арзамасцева.

— Хотите экскурсию по нашему музею? — любезно предложил профессор, откладывая том и выбивая трубку в высокую хрустальную пепельницу.

Так Мурманцев понял, что Арзамасцев все же состоит членом Общества космических ревнителей.

— Хочу, — деревянным голосом сказал он. — Очень хочу. Скажите, о чем богослов может с таким интересом читать в книжке про космос? И что вы ищете там? — Он ткнул пальцем в потолок. Смена темы сейчас казалась жизненно важной необходимостью.

— Отчего вы решили, что я что-то ищу там? Бог сотворил мир, чтобы любоваться им. У людей нет более высокого призвания, чем делать то же самое. Любоваться творением и тем славить Творца. Но почему непременно нужно любоваться миром из одной его точки, с Земли? Лично меня интересуют и другие ракурсы. Например, с Нептуна. Идемте, покажу вам музей.

Они вышли из библиотеки. Профессор был мужчина в возрасте, но, несмотря на это, имел походку как у норовистой лошади и шагал крупно, размашисто — красиво. Мурманцев плелся позади, разглядывая на стенах портреты почетных членов Общества.

— И по поводу богословия в космосе это вы напрасно, молодой человек. Взять хотя бы варварскую космическую доктрину поттермановой секты. Знакомы с ней?

— Так, приблизительно. Особенно не вникал. Вообще, не интересуюсь Каббалой. Как-то, знаете, подташнивает. Или советуете?

— Господь с вами. Но, как говорится, врага нужно знать в лицо. И оружие оного врага. Между прочим, по этой самой доктрине, мы сейчас находимся внутри их каббалистического бога. Он нас, планету разумею, вдохнул в себя в том самом приснопамятном семнадцатом. До этого же мы прозябали в пространстве богооставленности, за пределами Ацилут, мира-бога. И лишь подпитывались его божественными эманациями, каковые эманации излучали звезды на внешних границах мира-бога.

— Ну, мне кажется, подпитывались не совсем мы, — флегматично заметил Мурманцев.

— О, разумеется. Мы лишь пустые сосуды, даже не сосуды, а их осколки. Мы и на людей-то мало похожи. Истинные и единственные собиратели божественных искр — избранный народ. Но теперь звезд нет, потому что мы внутри бога, а это значит, что скоро сюда явится мессия со всеми выданными ему полномочиями. Однако пока он не явился, мы, слава Богу, можем спокойно любоваться творением. Прошу.

Профессор широким жестом распахнул перед Мурманцевым дверь с золотой табличкой «МУЗЕЙНЫЙ ЗАЛ. Экспонаты руками не трогать». Это была комната чуть побольше библиотеки и почти так же обставленная. Только на меньшем количестве стеллажей стояли не книги, а экспонаты. Одну стену, напротив окон, занимали фотовиды: взлет ракеты с какого-то частного космодрома, Земля из космоса с разных сторон, Парад лун в нежных пастельных тонах, лунные поверхности с близкого расстояния, их пыльно-скалистые пейзажи, чарующие своей унылостью. В центре располагался снимок семидесятых годов прошлого века, здесь был запечатлен исторический момент — запуск первого космического корабля. Рядом — фотопортрет первого космонавта, красивое молодое лицо князя Дмитрия Гагарина в шлеме.

Мурманцев подошел ближе к снимку планеты, сделанному спутником, когда тот пролетал над Краем Земли в районе Атлантики. Южная Америка и Африка обрывались где-то на двадцать третьей параллели. За линией разлома чернела вечная ночь. Солнце и семь из девяти лун никогда не проходили над этой усеченной, будто серпом срезанной нижней частью бывшего шара. А слабого отраженного сияния Нептуна и Луны-1 не хватало, чтобы высветить это космическое пепелище. Ибо там наверняка лишь прах и пепел. Застывшая лава и обугленная порода земной мантии.

— Сколько экспедиций там сгинуло? — почти с трепетом спросил Мурманцев и провел пальцем по Краю Земли.

— За сотню лет двадцать три. Из них четырнадцать наши. Урантийцы как будто продолжают пытаться, но результат неизменно замалчивают. И кстати, монополизировали эту сферу, закрыли свою территорию. Теперь никто, кроме них, не может приблизиться к Краю.

— Но есть же еще Африка, — удивился Мурманцев. — Африканский Край принадлежит королевствам Уль-У.

— Вы, видимо, не знаете. Единственный путь непосредственно к Краю через непроходимое горное кольцо, которое его окружает, пролегает в Австралии, — объяснил профессор. — Урантия, владеющая этим континентом, закрыла путь и для Ру, и для уль-уйцев. Последних, впрочем, Край нимало не интересует.

— Какая им выгода от этого закрытия?

— Может, они нашли там алмазы, — невозмутимо сказал профессор и направился к стеллажам у другой стены.

— Или золото?

— Господь с вами, не уподобляйтесь деревенским невеждам, молодой человек. Этот мифический золотой песок с Края Земли сверкает исключительно в воображении обывателя, жадного до глупых россказней.

Мурманцев пожал плечами и пошел вслед за профессором, но задержался возле висящей на тонких лесках модели искусственного спутника, распялившего свои антеннки, словно рожки каракатицы. Потом заинтересовался также болтающимся в воздухе корабликом, похожим на электрический чайник прошлого века.

— Это лунолет. Он же космолет, — пояснил Арзамасцев. — Новейшая модель. Экспериментальная.

Мурманцев вежливо покивал, однако лунолет, он же космолет, не произвел на него впечатления.

— Как я слышал, — сказал он, — урантийская космическая программа предполагает в скором времени отправку корабля в глубокий космос. По-видимому, они опережают нас в этом?

— Глубокий космос столь велик, что на его фоне речи об отставании или опережении просто бессмысленны. Как бессмысленно соревнование двух щепочек в Тихом океане. Но я уверен, что это урантийское предприятие окончится ничем. Они просто упрутся в пустоту.

— Может быть, они желают любоваться пустотой? — усмехнулся Мурманцев. — Зачем же отказывать им в этом?

— Бог мой, у них и в мыслях этого нет, — отозвался профессор. — Урантийцы весьма прагматичны. Если из чего-то нельзя извлечь пользы, это «что-то» для них не существует.

— Они собираются извлекать пользу из пустоты?

— Представьте себе, да. Во всяком случае та часть урантийцев, которая принадлежит к лагерю поттерманов. А именно они сосредоточивают в своих руках контроль над космической сферой Штатов и имеют большинство голосов в Космическом совете. Речь опять же об Ацилут, мире-боге. С помощью своего машиаха они предполагают найти центральную точку бога, из которой он творил самого себя, то есть мир. Тогда они тоже смогут творить мир. Царство народа избранного. Гм… по всей видимости, это будет рабовладельческое царство.

— Значит, они решили не терять времени. Заняться поисками этой волшебной точки уже сейчас. Что, мессия бессовестно запаздывает?

— Скорее они хотят спровоцировать его явиться наконец. Их, конечно, можно понять. Они так долго ждут его… Это образцы лунной пыли.

Мурманцев, забыв о предупреждении руками не трогать, поднял закупоренную склянку. Внутри было рыхлое красновато-оранжевое вещество, похожее на очень мелкий песок из песочных часов.

— Это с Марса. А вот это с Меркурия. — Профессор показал на колбу с грязно-серой мукой. Потом на кривоватый булыжник желтоватого оттенка с фиолетовыми вкраплениями. — Осколок породы с Сатурна. Старый космос, в котором луны были планетами Солнечной системы, не позволил бы нам так быстро добраться до самых отдаленных из них. Теперь же они практически у нас под боком.

В голосе профессора прорезалась щемящая нота. Действительно, в близости такого количества лун была какая-то абсолютная мировая печаль. Если раньше на единственную луну выли в ночной тоске псы, то сейчас во время лунных парадов люди валом валили в церковь на покаяние. И не только потому, что так повелось с того самого семнадцатого, в котором едва не случился конец света.

— Если над головой зажглись луны, значит, это кому-то надо, — пробормотал Мурманцев строчки из известной поэмы неизвестного автора, потерявшегося в круговерти двадцатых годов прошлого века. — Если звезды упали с неба, значит, мы не достойны смотреть на них.

— Тогда и в самом деле многие считали, что звезды попадали в бездну. Никому просто в голову не приходило, что Земля сорвалась с места, как пришпоренный рысак, и понеслась быстрее кометы. А за ней солнце и все планеты. Это было событие поистине библейских масштабов.

Мурманцев подумал, что профессор Арзамасцев очень бы хотел присутствовать при этом событии, чтобы лицезреть столь мощно проявляющую себя волю Творца всего сущего. Сам Мурманцев при соприкосновении с мистической стороной бытия испытывал каждый раз не меньшее потрясение и возгорание духа. Но для этого ему вполне хватало и более локальных касаний длани Божией к тварному миру.

— Нас затянуло в этот темный мешок через одну из черных дыр, — продолжал трагически воодушевляться профессор, словно персонаж чеховской пьесы, разве что без патетического заламывания рук. — Это какая-то слепая кишка Вселенной, потайной карман мироздания, глухой подвал замка, выстроенного Богом. Нас выбросило на пустынные задворки, но, заметьте, Земля главенствует в этих задворках. Мы вернулись к геоцентрической системе Птолемея. Задумайтесь над печальной красотой подобного размена, молодой человек. И вы увидите, что хотел сказать людям Бог.

— То же, что сказал, взойдя на крест. — Мурманцев не стал задумываться. Он и так знал. — А скажите, профессор, ведь вы лелеете мысль отыскать когда-нибудь с помощью этих вот космолетов выход из нашей слепой кишки мироздания? Увидеть звезды — об этом вы мечтаете? Если был вход, должен быть и выход, разве нет?

— Только если это не другая вселенная. Она могла случайным образом соединиться с нашей исходной Вселенной, а потом оторваться. Но даже если это все еще наша Вселенная, обратный ход через черные дыры очень сомнителен. Плотность вещества в них так велика, что материя как бы выворачивается наизнанку и превращается в подобие сливной воронки. Вот в такую воронку мы и вылетели. Боюсь, звезд нам уже не видать… Однако время к обеду. Если хотите здесь еще остаться, оставайтесь. А у меня, к моему прискорбию, режим. Удачи вам, молодой человек.

После ухода профессора Мурманцев потерял интерес к космическому музею. Сведения, которыми его нагрузил Арзамасцев, немного приглушили острую оторопь, объявшую будущего воспитателя маленького чуда-юда. Теперь же все вернулось на свои места. Космос, хотя бы и ближний, оставался где-то очень далеко. Поттерманы, собиравшиеся бороздить дальний космос в своих странных поисках, жили за океаном и причиняли пока что мало беспокойства. Удивительный же уродец, место которому в Кунсткамере, рядом с заспиртованным двухголовым младенцем, — тут он, неподалеку, возле обители святого целителя Пантелеимона. И уже завтра должен надолго войти в жизнь Мурманцева. И даже не в служебную жизнь, а самую что ни на есть личную. С пеленками, манной кашей и сказками на ночь. Хотя нет, пеленки вряд ли потребуются. А манной каши этот ребенок не ест. Как и всего остального.

Мурманцев воровато оглянулся, хоть в этом не было необходимости, и взял склянку с марсианской пылью. Зубами вынул плотно сидящую пробку, достал платок и ссыпал на него немного лунной трухи. Закрыл склянку, завязал платок в узелок и сунул поглубже в карман. Это, конечно, не луна, которую мужчина должен достать с неба для любимой женщины. Но Мурманцев подозревал, что его любимая женщина, чье сердечко обмирает при взгляде на лунный менуэт в небе, не имеет таких прихотей. Так что щепотка Марса ее вполне удовлетворит. Этой ночью Стаси провела не меньше двух часов на балконе, любуясь Парадом. Мурманцев, не дождавшись ее, заснул и увидел неприятный сон про Распутина. Но он надеялся, что узелок с пылью оттуда в качестве откупного удержит ее сегодня и, как полагается благочестивой жене, она проведет ночь в постели с мужем. И отгонит от него другие неприятные сны, если те посмеют явиться.

Покидая музей и спускаясь по широкой псевдомраморной лестнице к выходу, Мурманцев размышлял, является ли похищение лунной пыли нарушением восьмого пункта заповедей, а именно «Не укради». В итоге пришел к выводу, что исповедоваться в постыдном преступлении все же придется. Но мысль эту перебивала другая. Каким образом совместить нежные чувства к жене с предложением усыновить монстрика?

Часть II. Эпицентр.

ГЛАВА 3.

В феврале наконец грянули события, что назревали всю эту зиму, начиная с декабря, когда по столице, а затем и по всей стране разнеслась весть о страшной смерти старца, околдовавшего императорскую семью. Многим уже тогда было ясно, что одним только убийством Распутина Россию не очистить от накопившейся в ней грязи, гноя, боли и предательства. Что за этим, уже независимо от чьих-то желаний или нежеланий, усилий или противодействия им, одна за другой начнут открываться страницы жестокой драмы, исторической мистерии. Но совершать великое очистительное действо было страшно. По собственной воле люди не совершают его. Ими просто овладевает дух злобы и разрушения. Они становятся одержимы идеей, которая заставляет их думать, что, сжигая в огне прошлое, они творят историю и новый мир. Старая империя обречена. Дух злобы давно овладел теми, кто призван был подтолкнуть ее к пропасти и, ликуя, сбросить вниз. Но и духа злобы еще удерживало на короткой цепи нечто, чему почти никто уже не верил. Пока не переполнилась Чаша, империя стояла. Псы истории должны были пролить сосуд терпения, чтобы мистерия получила зачин и после развернулась во всей своей широте.

День отречения последнего царя династии, второе марта, пролил, переполнив, Чашу гнева. Дух разрушения получил свободу действий. Желающий зла, он творил очищение империи. Он ли совершал благо? Нет. Но промышлением свыше оно совершалось его когтистой лапой. Если бы дух злобы знал об этом, он бы стал последователем философии недеяния.

Над Страстной площадью гудели колокола. Звонарь Страстного монастыря по очереди перебирал их, от малого до большого, потом ударял во все сразу и начинал заново. Колокольная скорбь разлеталась над первопрестольной и уходила в синеющее морозом мартовское небо.

Всю вторую половину февраля Москва бурлила. Последние несколько дней на улицах стояла стрельба. А накануне в городе объявилась новая власть. Какая она — пока никому не ясно.

Толпа на площади гудела, вторя перебору. Многие, подходя, снимали шапки и крестились, потом спрашивали, отчего погребальный звон. Не получая ответа, застревали в толпе и ловили обрывки смутных фраз, доносившихся от Большой Бронной. Там на афишную тумбу взгромоздился какой-то человек в коричневом ветхом пальтишке. Что-то кричал, надрываясь, с лицом одновременно радостным и яростным, побелевшим от натуги и мороза. Колокола перекрывали его голос, и те, кто стоял дальше, толкали, переспрашивая, передних. Два или три жандарма, явно не при исполнении, затесались среди прочих по краям толпы и смотрели пустыми, оловянными глазами из-под бараньих шапок. Тот тут, то там мелькали солдатские шинели. Много было вооруженных винтовками. Вскоре над толпой взвилось, как полощущееся на ветру знамя, слово. «Манифест!.. Манифест об отречении… Николай отрекся…».

Колокола все звонили, не переставая, хороня древнее царство. Толпа, собравшая в себе все сословия, волновалась, колыхалась, словно темный студень, ликовала и плакала. Ражий купчина с бородой от уха до уха, в длиннополой лисьей шубе, крякнув, осенил себя щедрым крестом и прогудел:

— Ну, знамо, теперь только держись.

Немолодой солдат в шинельке и на костылях, с Георгием на груди, закурил папиросину, выдохнул вонючий дым и сказал флегматично:

— Понеслась Расея.

Откуда- то вынырнул длинный прыщавый парень с лотком разносчика, на котором свалены были в беспорядке замерзшие булки. Малохольно лыбясь и подтягивая носом сопли, изрек:

— Какой русский не любит пересчитывать кочки задом?

Где- то неподалеку слышалось громкое и отчетливое:

— Спаси, Господи, и помилуй богохранимую страну нашу, власти и воинство ея от заразы жидомасонской и дуроломства отечественного…

— Ничего, матушка, похватаются еще за головы, — убежденно говорил хорошо одетой, румяной женщине рыжебородый поп в худом пальтеце поверх рясы и в черной скуфье на голове. — Похватаются да соберут земский собор, как после самозванцев в семнадцатом веке.

— Прежде, батюшка, звезды попадают с неба, — язвительно высказалась нездоровая вороватая личность, косо глядя на попа. Личность была замотана в широкий цветной шарф, из которого торчал длинный нос. Из-под надвинутой на брови куцей ушанки нехорошо блестели угрюмые глаза. Изложив свое мнение, длинноносый вдруг громко заорал: — Царей на виселицу! Жандармов долой! Анархия мать порядка! — и быстро скрылся в толпе, на ходу сорвав с кого-то богатую меховую шапку.

— От прощелыга, — молвил купчина и крикнул во все свое неслабое горло: — Держи вора!

Но большего волнения в толпе, чем уже было, не образовалось от этого крика. А обворованный, казалось, даже не заметил пропажи. Только поглядел растерянно вслед пробежавшему грабителю.

— Звезды попадают с неба, — вдруг повторил за длинноносым грязный оборванный бродяга. Да так уверенно повторил, что все повернулись к нему. Сквозь рванину, что была на болезном, просвечивало голое немытое тело. Из драных башмаков выглядывали пальцы с длинными темными ногтями. Голова оборванца была повязана бабьим разноцветным платком, из-под которого торчала солома волос. Глядя куда-то наверх, бродяга продолжал: — Звезды попадают. И будут пить воду красную от крови. Отрастет новая голова у трона.

— Э, да это Кирюшка-юродивый, — словно бы обрадовался парень с лотком, взял булку и протянул: — Бери, Кирюшка, живот-то небось подвело уже?

Юродивый подношение взял, не глядя кинул за пазуху и, обращаясь к парню, рек:

— Царь придет, всем сестрам раздаст по серьгам. Грозный царь, милостивый царь.

— Гляди-ка, — послышалось из толпы, — блаженный Страшным Судом никак грозит?

— Вольно ж ему, юроду, — зло ответил кто-то…

Мурманцев проснулся и сел в постели, обхватив голову руками. Сны, разной степени подробности, но одинаково отчетливые и — была в этом уверенность — исторически достоверные, аутентичные продолжали навещать его. А если точнее — извещать. Будто неведомый ангел, навевающий сны, взял за правило скармливать ему некую информацию. Но Мурманцев не знал, что с ней делать, несмотря на всю ее занимательность и даже некоторую актуальность — как в том первом сне, о Распутине. Между первым и последним вклинился еще один — и время в нем было совсем другим, не та революционная зима семнадцатого. Отрывок из более поздней истории страны, самый конец Великой войны. Тот сон привел Мурманцева в состояние трепетного, мистического ужаса. Немного погодя, придя в себя, он нашел имя этому ощущению — страх Божий. Зачем, почему он увидел это и пережил как свое собственное испытание — на то не было ответа.

Каждому из видений предшествовало явление во сне огненного шара, того, что помог ему выбраться из могилы на древнем кладбище.

Вторая половина постели была пуста. В окно сочился мутный пасмурный свет. Мурманцев прошлепал к нему и распахнул широко. Высунулся по пояс наружу. Неухоженный реденький сад мокро зеленел, словно ему была нипочем нагрянувшая осень, пусть даже пока не очень холодная. Здесь росли и все еще, на удивление, плодоносили несколько вишневых и сливовых деревьев. Прежние хозяева давно покинули дом, а садовник тут если когда и был, то очень недолгое время. Вишен семейство Мурманцевых уже не застало, но сливы, мелкие и желтые, еще не все попадали в траву. Применение им находил Стефан. Он закапывал их, по одной или по несколько, в землю. А на следующий день разрывал ямку и внимательно рассматривал результат, как маленькие девочки любуются своими земляными «секретами», сотворенными из травы, цветов, камешков и осколка стекла. Изучив подгнившие, атакованные насекомыми плоды, он снова закапывал их, чтобы через сутки повторить весь процесс сначала. И таких схронов у него было уже несколько, в разных местах, на разной стадии разложения.

Мурманцев постепенно привыкал к своеобразной манере ребенка «изучать реальность», как назвал это Карамышев.

Они жили здесь уже три недели, и каждый день преподносил свои неожиданности, маленькие и не очень. Что странно и нелепо — источником неожиданностей был не только Стефан, маленькое чудовище. Сюрпризы подбрасывал и сам город, куда они переехали из столицы. Милый, уютный, несмотря на то что губернский, город N. Он словно чувствовал, что в нем поселилось на правах обычного жителя нечто небывалое, можно сказать, экзотическое, и реагировал на это, как мог. А мог он немало. Например, уронить на дом памятник, который транспортировали на вертолете к месту вечной стоянки. Если бы эта трехметровая статуя упала на крышу, пришлось бы искать новое жилище. К счастью, памятник приземлился в саду, сломав всего одно дерево, но при этом лишившись головы. Или, например, ограда вокруг дома. Хорошая, узорная решетка, с завитками, изображающими монограмму первого владельца особняка. Теперь, стараниями того спятившего японца, от нее осталось только три стороны, вместо прежних четырех. Мурманцеву пришлось заказывать в здешних мастерских несколько десятков метров новой решетки, в точности такой же. Обещали сделать как можно скорее, пока же частная территория со стороны сада была открыта любому бродяге. Дворника охранять не поставишь, а увеличивать штат обслуги и нанимать сторожа Мурманцев не хотел. Лишние уши, лишний язык. И без того приходилось тщательно скрывать от горничной и кухарки постоянное отсутствие аппетита у ребенка. Выбрасывать положенные ему каши и запеканки в туалет, изображать кормление за закрытыми дверьми. Официально для всех мальчик болен аутизмом.

Мурманцев заметил из окна жену и с улыбкой окликнул ее. Она помахала ему и, стараясь казаться спокойной, предложила спуститься, посмотреть, чем занят ребенок.

— А чем он занят? — спросил Мурманцев, забыв о том, что они договорились не обсуждать своеобразие Стефана, если их могли слышать слуги.

— Сажает цветы, — ответила Стаси. Каждый раз, когда мальчик проявлял свои недюжинные способности в интровертивном познании мира, ей приходилось изображать мать, восхищенную успехами и умом своего ребенка.

Мурманцев быстро оделся и сошел вниз. Что и говорить, Стефан был мастером на придумывание разных интересных способов проведения времени. Даром что ему было всего четыре года, а в голове отсутствовала добрая часть мозга.

Обогнув дом, Мурманцев сразу увидел мальчика. Здесь когда-то были разбиты клумбы и еще оставались мелкие цветы. Бессмертник, бархотцы, дикие астры. Сейчас одна из клумб оказалась тщательно очищена от цветов, будто по ней прошлись косой. Торчали только короткие пенечки стеблей и стелилась трава-сорняк. Мурманцев подумал о ножницах и о том, что четырехлетние дети не умеют с ними обращаться. Приглядевшись, он понял, что стебли не обрезаны — аккуратно оборваны, причем ни один не выдран с корнем. А ведь для этого нужно было приложить силу, особенно к жестким стеблям бессмертника и толстым — астр. Силу, которой нормальный бутуз четырех лет еще не обладает. Но Мурманцев уже имел случай убедиться, что Стефан физически гораздо сильнее обычного ребенка. Хотя выглядит едва ли не ангелочком — карапуз с темными шоколадными глазами, ямочками на пухлых щеках и крепкими ножками.

Сорванные цветы горкой лежали неподалеку. Рядом сидел на корточках Стефан, палочкой расковыривал в рыхлой влажной земле ямку, вытаскивал из кучи цветок и сажал его заново. Головкой вниз. Потом руками утрамбовывал землю вокруг торчащего стебелька и делал ямку для следующего. Лицо ребенка было сосредоточено, от усердия высунулся язык, а на щеках и на выпуклом лбу засохла размазанная земля. На «родителей» он не обращал ни малейшего внимания. Мурманцев даже не был уверен, осознает ли вообще мальчишка их постоянное присутствие рядом с собой. Временами этот ребенок заставлял его чувствовать себя пустым местом. Стаси жаловалась на то же самое. «Как будто он касается меня волшебной палочкой и превращает в тень. Или в призрак», — говорила она. «Скорее всего, он и живет в реальности призраков», — отвечал на это Мурманцев.

Аккуратный, геометрически ровный частокол в два ряда из несчастных казненных цветов растянулся уже на полтора метра.

— Как ты думаешь, в гимназии он был бы отличником или двоечником? — задумчиво спросила Стаси.

— Гений или чудовище, — не ответив, констатировал Мурманцев. — Верней, и то и другое. Интересно, он всем цветам предназначил эту участь или оставит клумбу-другую на развод? А кстати, давно он этим занят? Сейчас половина девятого. Судя по всему, он должен был начать еще до рассвета. — Мурманцев посмотрел на жену. — Ты выпустила его гулять в темноте? Почему он так легко одет?

Она качнула головой, все такая же задумчивая и спокойная.

— Я не выпускала его. Детская была заперта, как обычно. Он выпрыгнул из окна.

— Как это выпрыгнул? — Мурманцев даже обомлел от сильного изумления. — Со второго этажа?

— Я, наверное, неплотно закрыла окно. Он залез на подоконник, открыл раму и выпрыгнул. Или просто выпал. На земле остался след от тела. Я виновата, прости меня.

Только сейчас Мурманцев заметил, что ее видимое спокойствие — на самом деле жесткая нервная реакция, эмоциональное внутреннее оцепенение. В нем поднялись и смешались в одно жалость, нежность и раскаяние — коктейль, обжигающий нутро, рождающий тепло в теле. Он подошел к ней и обнял. Ее почти сразу стала бить дрожь, как будто своим прикосновением он позволял ей проявить слабость.

— Ну, ну. Ничего не произошло. Ты ни в чем не виновата. Может быть, он просто научился открывать защелку. Он же сообразительный парень. И сильный. Вон, даже нос не разбил. Все в порядке. Я люблю тебя.

Стаси помотала головой.

— Не в этом дело. Просто я…

— Что?

— Боюсь его. Ничего не могу с собой поделать. Он — чужой. Прости меня. Я плохо исполняю свою роль. Понимаю, что он ничего не может мне сделать, и все равно трушу.

— Да нет же, наоборот. Ты прекрасно справляешься. Что бы я без тебя делал? И если уж кто должен просить прощения, так это я. Взвалил на твое попечение это чудище.

— Он не чудище. Что бы тебе о нем ни наговорили. Он просто необычный ребенок. Его сделали таким, и не его вина в этом. Если видеть в нем монстра, он станет им.

Госпожа Мурманцева перестала дрожать и отстранилась от мужа. Опустилась перед усердно трудящимся ребенком и взяла его за подбородок. Мальчик послушно и безучастно посмотрел ей в лицо.

— Это ведь не ты сбросил на нас памятник, — с тихой печалью сказала ему Стаси. — Памятники с неба так просто не падают на дома, но это сделал не ты. И решетку уничтожил не ты. Ты ведь не хотел этого. Может быть, у тебя внутри есть что-то, о чем мы не знаем. И оно может проделывать разные штуки. Но если так, тебе будет очень трудно жить в мире. Ты способен внушать страх. Это плохой страх. Я постараюсь научиться не бояться. Я думаю, тебе нужна наша помощь. Не отвергай ее.

Она встала и пошла к дому, кутаясь в теплую шаль.

Мурманцев вспомнил, как говорил о женском чутье Карамышев, и подумал, что сам никогда не поймет этого. Женщины в большинстве своем обладают логикой множественности. Одна и та же вещь имеет для них множество оттенков. К ней можно прийти многими, пересекающимися друг с другом путями. Или наоборот, от одного предмета уходить разными дорожками. Причем одновременно. Это разветвленное пространство многих тропок и образует нечто расплывающееся, четко не очерченное, обозначаемое понятием «женская логика», которую трудно постигнуть. Особенно если женщина умна. Именно поэтому женщину трудно сбить с пути. Ведь у нее их много. Мужчину — намного легче, с его единственного, четкого и незыблемого (даже если эта незыблемость временная, возрастная). Об этом, кажется, и в Библии говорится. Понадобились все ухищрения змея, чтобы соблазнить Еву яблоком. Адаму хватило одного слова Евы.

Сам Мурманцев, хотя и был интуитом, чаще всего оказывался в крепких объятиях бинарной логики, потому что любил четкость идеальных состояний. Верх, низ, белое, черное. Добро, зло. Бог, дьявол. Беда в том, что эти состояния присутствовали лишь в той реальности, которую он называл закулисьем мира. В реальности метафизики. И лишь как исключения — на падшей, смешавшей верх и низ Земле. Святые праведники — те, кому обещано, что, не вкусив смерти, узрят Небо. Это верх. А низа, самого низа на Земле, среди людей, нет, пока сохраняется путь покаяния.

«Вопрос лишь в том, — сказал себе Мурманцев, — остается ли этот ребенок человеком». Его жена считала, что остается. Он сам был склонен к более радикальным выводам, хотя и понимал, что не имеет права на ошибку.

Стефан продолжал старательно разбивать свой стебельковый садик. Мурманцев вяло подумал, что нужно бы его одеть потеплее. В который раз он ловил себя на гадком чувстве сильного нежелания прикасаться к ребенку. Убедив себя, что мальчик не мерзнет (а ведь в самом деле не мерз — с голыми руками и при сыром сентябрьском ветре), он сорвал с дерева несколько уцелевших слив и съел немытыми. И вдруг вспомнил, что сегодня должны приехать рабочие и забрать памятник, все еще украшавший собою сад. А до этого городское дворянское собрание решало, не является ли его падение знамением и стоит ли вообще ставить монумент после этого. Это был памятник почетному гражданину города, бывшему здешнему жителю и знаменитому физику профессору Цветкову — от благодарных земляков и соотечественников. Для перевозки его обмотали толстой веревкой и прицепили к вертолету. Но то ли веревка оказалась слабой, то ли статуя тяжелой. То ли вертолет летел слишком быстро. В общем, памятник оторвался и ушел в свободный полет. Хорошо, что никого не убил, кроме самого себя. Голова физика Цветкова была тут же — взирала на небо металлическими глазами. Когда осматривали место происшествия, кто-то не поленился, не пожалел сил и аккуратно приставил ее к шее лежащей статуи. Теперь, глядя на нее, всякий мог пофантазировать на тему древнего богатыря-великана с отрубленной головой. В своем склепе он дожидается красавицы, которой положено побрызгать на него сначала мертвой, потом живой водой и стать ему доброй женой.

Физик Цветков изобрел суперкомпьютер. Фактически искусственный разум. Именно разум, а не сухой, холодный интеллект. Его изобретение обладало свойствами почти что человеческой души. После чего сам физик бесследно пропал. И было это лет тридцать назад. Его исчезновение со временем обросло бахромой всевозможных слухов и легенд, как днище корабля в долгом плавании — водорослями и разными живыми тварями. Одна из легенд гласила, что профессора, в гордыне покусившегося на привилегии Творца, постигла участь Вавилонской башни и «Титаника». То есть с ним приключилась история столь же мистически насыщенная, сколь и ошеломляющая. И, само собой, с летальным исходом. Существовали даже в предании подробности этой таинственной истории, но было это совсем уж нечто фантастическое и потому неубедительное. Конечно, сия легенда обладала определенным градусом привлекательности и, скорее всего, долей истины. Однако, если рассуждать здраво — «Титаник» затонул, Вавилонскую башню съели ветра и растащили на кирпичи вавилонские аборигены, после того как забыли, зачем ее строили. А изобретение физика Цветкова живо по сию пору. Мало того, являет собой надежную опору государственного управления целой Империи, одной трети мира.

И вот старые легенды ожили в городе N, пожелавшем увековечить память профессора. У монумента отвалилась голова, и заговорили о мистике, о произволении свыше. Дворянское собрание пришло к компромиссу. Голову памятнику приделать обратно, но поставить его не на центральной улице, как собирались, а скромно — в сквере возле Института физики плазмы, где плодотворно трудился профессор.

Мурманцев заглянул в большие твердые глаза физика. Внезапно что-то знакомое почудилось в выражении монументального лица. Где-то это уже было. Где-то и когда-то. Но тридцать лет назад, когда исчез профессор, Мурманцев еще на свет не появился. Определенно, памятник кого-то напоминает.

Мурманцев не любил этих ощущений дежа вю. Приходится перелопачивать в уме горы старой, давно упакованной в архивы информации и все ради того, чтобы в конце с удовлетворением вздохнуть: ага, вот оно что. Поэтому, когда дворник Никодим, в фартуке и с граблями, доложил о прибывшей машине с рабочими, Мурманцев даже обрадовался. Велел только не слишком топтать сад и клумбы, подхватил ребенка под руку и ушел в дом. Стефан не сопротивлялся, хотя мог.

После завтрака, когда возня и крики в саду утихли, Стаси подозвала мужа к окну на втором этаже.

— Видишь? — многозначительно спросила она.

— Этого бородача в мятой шляпе и с болонкой? А что с ним?

На противоположной стороне тихой улочки медленно шаркал ногами неброско одетый человек. Собачонка, тряся хвостиком, обнюхивала основание фонаря, готовясь его ароматизировать.

— Он ходит там уже полчаса. На одном месте.

— Тебе это кажется подозрительным? Родная моя, он просто ленив, а собака требует выгула. Обычный мещанин. Хотя, конечно, безобразие — выгуливать прямо на тротуарах. Куда смотрят околоточные?

— Нет, ленивый ушел бы через десять минут. И не стал бы менять место выгула. А этот появился здесь только вчера. Ты видел его раньше?

— Не видел, но…

В этот момент человек с собакой посмотрел прямо на них, потом отвернулся, надвинул шляпу на глаза и поспешно удалился, таща на поводке своего кабыздоха.

— Твоя взяла, — сказал Мурманцев. — Он наблюдал за домом. Вопрос в том, с какими целями. Может, просто удовлетворял любопытство. Или он газетчик. Пишет статью о «печально знаменитом доме», где лишаются голов памятники и проводятся испытания секретного имперского супероружия.

— А вон и еще один газетчик. Не много ли внимания даже к «печально знаменитому»?

По решетке перед домом полз нетрезвый господин в клетчатом костюме и глубоком клетчатом кепи, из-под которого курчавились богатые бакенбарды. Он перебирал руками прутья, потом переставлял ноги и совершал все это так старательно, что казалось, все его внимание поглощено процессом движения. Но, сделав два шага, он останавливался передохнуть и бросал острые, слишком быстрые для пьяного взгляды в сторону дома.

Мурманцев взял с полки камеру, задернул занавеску, открыл окно и, прячась, заснял никудышного актера.

— А этот тебе попадался раньше? — спросил он жену.

— Как будто нет. Если его бакенбарды не наклеенные. Чересчур пародийно он выглядит.

Клетчатый тем временем дополз до угла ограды и скрылся из виду.

— Что будем делать? — поинтересовалась Стаси.

— Непохоже на профессионалов, — пожал плечами Мурманцев. — Цирк какой-то. Подождем пока. Но на окно в детской придется ставить решетку.

Вооружившись пухлым томом городского справочника и телефоном, он обзвонил несколько мастерских и договорился с одной из них.

— Сегодня в три приедут замерить, завтра поставят, — сообщил жене. — Тебе не нравится эта идея?

— А тебе бы понравилось жить в клетке?

— Не жить, а только проводить ночь. Нам в любом случае приходится запирать его до утра. Мы не можем держать его в поле зрения сутки напролет. Для четырехлетнего он слишком резв.

— Я лишь хочу, чтобы ты не забывал — он ребенок, а мы не тюремщики. Мы должны как-то подстраиваться под его… особенности.

— Так написано в книжках о воспитании детей? — удивился Мурманцев. — Не знал. Эти новые моды прошли мимо меня. Но я всегда был против избытка либерального гуманизма. Гуманизм вреден, потому что распускает сопли. Один старый монах говорил мне: человеколюбие бывает разное, одно — от Бога, другое — от беса. Одно делает человека сильным, чистым и добрым, другое — слабым, похотливым и завистливым. Первое подразумевает строгость и ограничения, второе — дурные разглагольствования про свободу и самовыражение. Ты с кем?

— Странный вопрос. Я с тобой, пока ты со мной.

— Хороший ответ. Мне нравится. Так что, тема исчерпана?

— С тобой невозможно спорить. — Она села к нему на колени.

— А кто говорил, что со мной будет легко? — Он совсем не был против.

Некоторое время они сосредоточенно молчали, занятые друг другом. Потом она оторвалась от его губ и без всякого предупреждения сообщила:

— Кажется, я беременна.

Мурманцев захлопал глазами. Лицо у него сделалось удивленным и невозможно комичным. Стаси подавила смешок.

— По-твоему, это так противоестественно? — поинтересовалась она.

— Прости. Я стал туп. Ты сказала, что у тебя в животе — мой сын? — покраснев, потом побледнев уточнил Мурманцев.

— Конечно, нет, глупый. Я сказала, что там — твоя дочь.

— Ага, — кивнул он. — Теперь понял.

И стиснул жену медвежьей хваткой.

На следующее утро Мурманцев сидел в кресле у электрического камина и читал газету. Рядом на подставке дымилась чашка кофе. Стаси отдавала на кухне распоряжения к обеду. Стефан расположился на диване и медленно, со вкусом вырывал из блокнота листы. Было видно, что ему нравится эта музыка — мелодичный треск бумаги о скрепляющие листки кольца. Оторванные страницы соскальзывали, планировали парашютиками и устилали пол.

Вернулась Стаси. Поглядела на листопад, отобрала у ребенка истерзанный блокнот. Села рядом и раскрыла книжку — «Конек-горбунок». Стефан, увидев замену блокнота, потянулся к страницам, проверить, какую музыку играют они. Стаси огорченно захлопнула книжку и убрала подальше.

— Уль-уйцы участили вылазки на урантийской части Палестины, — сообщил Мурманцев, не отрываясь от газеты.

— К празднику какому-нибудь готовят пожертвования? — предположила Стаси.

— У воинов узкой тропы дзен-ислама только один праздник. Отрешение от жизни в слиянии с божественной пустотой.

— Да, но почему они прыгают для этого в жерло вулкана?

— Традиция такая, — флегматично объяснил Мурманцев. — Стихия божественного Ничто присутствует повсюду, но преимущественно ощущается как огонь и горячая лава. Разумеется, эти ощущения иллюзорны, как и все в мире.

— Нет, ну и сливались бы со своей стихией на здоровье. Зачем других к этому привлекать? Да еще и не своих, а на стороне жертв искать, — возмущалась Стаси.

— Извлечение неверного из плена иллюзий — доблесть праведника, — забавлялся разъяснениями Мурманцев. — В этом и заключается смысл узкой тропы, в отличие от широкой. На широкой отрешаются при помощи гашиша. На узкой — сопровождая неверного в объятия Буддаллы, то есть Ничто. А где еще добыть для себя неверного, как не на стороне? В самих Королевствах таких уже почти не осталось. Малочисленные поселения где-нибудь глубоко в горах. Реликтовые буддисты, традиционные исламские секты. Африканские язычники в непроходимых джунглях. Мелочь по большому счету… Между прочим. — Он пошелестел страницами газеты. — Наши мусульманские окраины что-то залихорадило. Кто-то там смуту завернул. Выступают за принятие дзен-ислама.

— Сепаратисты?

— Не думаю. С чего бы так вдруг? Столько лет там тишина. Скорее всего, наркоконтрабандисты озаботились расширением рынка сбыта… Что?

— Что? — удивилась Стаси.

— Ты что-то сказала сейчас? — Мурманцев растерянно тер висок.

— Нет. Что с тобой?

Мурманцев уронил газету, разлил лужу кофе и схватился за оба виска.

— Я не знаю. У меня слуховая галлюцинация. Какой-то голос.

— Он говорит? — Стаси широко раскрыла глаза и подошла к Мурманцеву. Положила руки ему на голову, как будто хотела услышать таким способом, о чем говорит ее мужу слуховая галлюцинация.

Он не отвечал. Застыл, уставившись в одну точку. Сделался бледным, на лбу выступили капли.

Госпожа Мурманцева решительно вызвала звонком прислугу. И столь же решительно не имела представления, чем оная прислуга может помочь.

Голос в голове твердил как заведенный:

«Фенис. Харим. Антон. Фенис. Харим. Антон. Фенис…».

И вдруг прекратился.

Мурманцев обмяк. Посмотрел на жену, в ее большие от испуга глаза. И сказал:

— В нашей семье не было шизофреников. Если это тебя утешит.

После чего попытался неуклюже улыбнуться.

На нетерпеливый зов прибежала, запыхавшись, горничная, пухлая розовощекая девушка Катя, носившая косы до бедер. Стаси будничным голосом попросила ее убрать кофейную лужу и раздерганные листки блокнота. Потом в большом рассеяньи посмотрела на Стефана. Ребенок тихо и мирно сидел на диване, увлеченно производя раскопки в носу. Сегодня его не пустили гулять в сад из-за дождя. Стаси попробовала занять его рисованием, но он построил из карандашей забор в горшке с лилией, а из блокнота соорудил музыкальную шкатулку.

Когда горничная ушла, она спросила:

— Что ты слышал?

— Да ерунда какая-то. — Мурманцев предпочел забыть об этом и поменял тему: — Может быть, мне прогуляться? Дождь, кажется, кончился.

Стаси подошла к окну и выглянула из-за занавески. Через минуту сообщила:

— С этой стороны никого. Да, забыла тебе сказать. Эти «циркачи» либо намеренно задались целью мозолить всем глаза, либо это просто компания психов. Я разговаривала с Изольдой, она утверждает, что вокруг дома вьются какие-то «мудовки» — так она их назвала.

Изольда была кухарка, немного угрюмая хохлушка неопределенных лет. Отец ее был матрос-турок, как выяснил Мурманцев при найме. Поэтому говорила она на смеси украинского просторечия с турецким портовым жаргоном — в иных случаях просто непереводимой.

— Мудовки, так мудовки, — согласился Мурманцев. — Я все же пойду погуляю.

Он поцеловал жену и спустился вниз. Надел непромокаемый плащ-хамелеон, шляпу, которая могла менять форму, очки заднего слежения с микрокамерой на конце одной дужки, взял зонтик-трость, снабженный иглой-парализатором.

Для начала он профланировал по улице перед домом. Заглянул в галантерейную лавку, в кондитерскую. Постоял у газетной палатки. Купил для ребенка два набора открыток и комплект пластмассовой мозаики. Потом обогнул дом. У черного входа Изольда разговаривала с двумя монашками. Никодим сгребал осенние листья перед задней калиткой. Снова начал накрапывать дождь. Мурманцев вышел к той стороне дома, где отсутствовала решетка. Здесь был переулок, в конце виднелся за кронами дубов синий куполок церкви Андрея Первозванного. К Мурманцеву подковыляла убогая старушка и молча перекрестилась. Он дал ей несколько копеек.

Каркали вороны. Шуршала по листьям деревьев морось. Две недели назад, еще до истории с памятником, в этом переулке поздним вечером лежал свихнувшийся житель страны Новых Самураев и палил в воздух из аннигилятора. Ему казалось, что он отстреливается от страшного восьмиглазого чудища с горы Фудзи, которое преследовало его и гнало через весь город. В результате он разложил на атомы ограду и автомобиль доктора, приехавшего по вызову в соседний дом. Доктор после этого очень сокрушался. Он и обнаружил бедолагу, уже закатившего глаза от ужаса. Несчастного засунули в тюремный госпиталь, завели уголовное дело о порче имущества. А вот каким образом к иностранному подданному попал образчик секретного оружия, которое и в армейских частях Империи держится под семью замками с печатями, пришлось разбираться уже органам спецдознания.

Мурманцев вернулся на улицу перед домом и сразу же увидел объект. Не меняя траектории и не торопясь, он пересек дорогу, прошел мимо соглядатая, снова принялся изучать витрину газетной палатки. Стоя спиной к объекту, включил камеру слежения. На внутренней стороне стекол очков появилось изображение. Это был не вчерашний помятый бородач и не клетчатый актер. На сей раз — дородный коротышка в пальто и широком шарфе, с зонтиком в одной руке и поводком все той же плешивенькой болонки в другой. Очевидно, у кабыздоха было много любящих хозяев. Коротыш переминался с ноги на ногу, вытягивал шею и замирал на несколько минут, будто прислушивался. Но с места не сдвигался ни на шаг. Болонка, устав обнюхивать одни и те же квадратные метры, уселась рядом и начала зевать. Мурманцев купил журнал «Историческая галерея» и перешел в кондитерскую. Там стояли несколько высоких круглых столиков для желающих пробовать ассортимент. Заведение было дешевым, обслуживало обывателей скромного достатка, окна давали хороший обзор улицы. Спина мнущегося на тротуаре человека с собакой торчала как раз напротив столиков. Мурманцев взял пирожное, чашку чая и стал наблюдать за ним.

За сорок минут он опробовал три вида пирожных, выпил столько же чашек чая и успел просмотреть половину купленного журнала. Наконец коротыш покинул пост. Мурманцев дал ему уйти, потом двинулся следом.

Объект не спеша плелся под зонтиком. Болонка, обрадовавшись движению, знакомилась с каждым фонарем и урной. Знакомство всякий раз обрывал натянувшийся поводок. Мурманцев полагал, что «циркачи» обитают где-то неподалеку, но ошибся. Ведомый прошел пару кварталов, затем остановил извозчика. Мурманцеву повезло — быстро тормознул еще одно желтое авто с фигуркой лошади на крыше.

— Вон за тем номером. Не догонять и не отставать.

— Сделаем, барин, — жизнерадостно ухмыльнулся шофер.

Ехали около получаса. Сначала в сторону центра, потом от него. «Далековато же они выгуливают собачку», — подумал Мурманцев, когда машина объекта остановилась. Это был почти что другой край города. Район не бедный, напротив. Улицы пестрели названиями торговых салонов, ресторанов, выставочных центров. Мелькнули по пути игорный дом, косметический салон, несколько частных театров. Коротыш с усилием выпростал дородные телеса из автомобиля, дернул за поводок собачонку. Останавливая машины растопыренной ладонью, перешел на другую сторону улицы. Мурманцев из такси проследил его путь до трактира под вывеской «Маргиналии».

— Знаешь это заведение? — спросил он извозчика.

— Слыхал чего-то. Собираются там всякие… — Тот покрутил рукой в воздухе. — Ну эти… вроде художники. Мазилы какие-нибудь.

Мурманцев расплатился и направился к кабаку. То, что там собираются «всякие художники», было видно из названия. Только вот чем здешняя трактирная богема занимается, помимо своих художеств, отчего проявляет такой пристальный интерес к чужой частной жизни?

Болонку коротыш оставил на привязи у входа. Она жалась к стене, тонко, беспокойно повизгивала. Мурманцев снял очки и вошел.

В трактире было сумрачно, дымно и неожиданно уютно. Играла тихая музыка. Кабак небольшой, но позади главного зала, находились, скорее всего, и другие, под заказ. Мурманцев заметил несколько дверей. К одной из них пробирался объект. Пару раз его окликнули от столиков и назвали Петром Иванычем. Он сердито отмахивался: «Потом, потом».

Мурманцев сел за пустой столик в углу у входа, чтобы видеть весь зал. К нему подлетел официант:

— Чего желаете?

Мурманцев был сыт по горло — объелся в кондитерской пирожными, тем не менее пожелал «Нарзан» и салат из сладкого перца. Потом стал разглядывать публику. Внимание привлек одиноко сидящий у дальней стены человек немного мрачного и раздерганного, явственно одухотворенного вида. Мурманцев сразу понял, что это поэт, и даже попытался вспомнить, где его видел раньше. Одухотворенный человек курил сигарету, на столе перед ним стояла переполненная пепельница, ополовиненная бутылка «Смирновской» и большая хрустальная бадья с салатом. Бросив окурок, поэт налил стопку, выпил и зачерпнул ложкой салат. Потом повел головой, угрюмо оглядывая зал, ничего интересного не нашел и зажег следующую сигарету.

В десяти метрах от огорченного поэта сидела компания, сдвинув столики. Главенствовал в ней небольшой, но вальяжный, франтовато одетый человечек с крупным носом, бегающими глазами и громким голосом. Остальные тоже выглядели типичными богемными экземплярами. То ли газетными литераторами, то ли живописцами-экспериментаторами, то ли разорившимися меценатами. На худой конец построчно оплачиваемыми критиками. На столиках между ними стояло несколько штофов и пара графинчиков. Компания о чем-то спорила, Мурманцев не стал вникать.

Несколько человек за другими столиками просто насыщались. Может быть, они и имели какое-то отношение к миру искусства и его маргиналий, но ничем этого не выдавали.

Ведомый Петр Иваныч быстро вернулся из задних комнат и плюхнулся на стул чуть в стороне от дискутирующих служителей питейных муз. Щелкнул официанту и заказал «как обычно».

Мурманцев встал и двинулся к стойке бара.

— Скажи-ка, любезный, где тут уборная?

— А вот там, сударь. — Улыбчивый юноша в очечках показал направление.

— Там? — переспросил Мурманцев, как будто удивившись. — А тогда что там? — Он ткнул двумя пальцами в сторону двери, за которую наведывался объект.

— Там у нас, сударь, отдельный кабинет для господ, желающих конфиденциальности. У нас таких несколько.

— Угу, — сказал Мурманцев и посмотрел на объект. Тому уже подали тарелку лапши под соусом и запотевший шкалик водки. Петр Иваныч принялся уплетать лапшу с таким азартом, что Мурманцев почти слышал хруст у него за ушами. — А скажи-ка еще, любезный, где я мог видеть вот этого почтенного господина?

— Не имею представления, сударь, — улыбнулся юноша. — Петр Иваныч известный человек.

— Неужто писатель?

— Что вы, сударь, господин Лапин чиновник театральных дел. А кроме того, он телепат.

Мурманцев заинтересовался.

— Как? В самом деле?

На лице юноши снова всплыла счастливая улыбка.

— По крайней мере, он сам в этом уверен. Хотите фокус, сударь?

— Ну-ка, ну-ка.

— Сейчас я ему мысленно радирую.

Юноша повернулся к господину Лапину и позвал:

— Петр Иваныч.

Театральный чиновник с трудом оторвался от лапши и недовольно поглядел на него.

— Ну чего тебе? — Потом скользнул взглядом по Мурманцеву и проворчал: — Часы у тебя над головой, дурень.

— Видали? — Юноша тихонько смеялся.

— Ты спросил у него, сколько времени? — Мурманцев притворился наивным.

— Как бы не так. Просто Петр Иваныч очень хороший физиогномист. Он увидел вас и решил, что я показываю вам его телепатические способности. А про время — это самый распространенный вопрос, первое, что приходит на ум. Вот он и ответил на него.

— А о чем ты думал ему на самом деле?

Юноша улыбнулся еще шире.

— Я сказал ему, что он надутый фазан. Немножко другими словами. И еще, сударь, — юноша помедлил и доверительно понизил голос, — не садитесь с ним за карточный стол. Обдерет до нитки.

— Что так? Передергивает?

— Ни в коем случае. Петр Иваныч честный человек. Но он будет угадывать по лицу, какие карты у вас на руках. Он очень талантливый, наш Петр Иваныч.

Господин Лапин тем временем откушал и присоединился к галдящей подвыпившей компании. Мурманцев вернулся к своему салату из красного перца. Прислушавшись, он с некоторым огорчением обнаружил, что питомцы муз подвергают обстоятельному разбору достоинства и недостатки обслуживания в доме терпимости, который держат обосновавшиеся в городе японцы.

— Японки — лучшие в мире профессионалки, — настаивал один. — Вообще самураи — гении секса.

— Я слышал, они себе между… ну, вы понимаете… разные приспособления вставляют.

— Например, зубы, — гоготнул кто-то. — Не ходи к ним, Жорж, откусят.

— Империя Техно, — поддакнул другой. — У них на такое фантазия хорошо работает.

— А правда, что у них гетеросексуальные отношения преследуются законом?

— Страна однополой любви. Очень романтично, я бы сказал…

— Нет, правда? А откуда они детей берут?

— В пробирках делают.

— О, желтолицые рабы любви! — продекламировал, подвывая, худосочный рифмоплет с растрепанным чубом на глазах. — Сколь неги темной в ваших позах! Сколько блаженства в узких бедрах! Грудей всхолмленья, и огнедышащее жерло в курчавых облаках томленья!

— Это что за размер, Аркадий? — спросили виршеплета, хохоча и хлопая его по плечам.

— Мой собственный! — победно возгласил Аркадий. — Не чета вашему!

— А твоя раба любви осталась довольна твоим размером? — непристойно веселилась компания.

— Полно вам, господа, — запротестовал еще трезвый Петр Иваныч. — Лучше пожалейте, как добрые христиане, несчастных японских женщин. Они и в самом деле рабыни. Эти самурайские кланы используют их как вещи.

— Для чего они их используют в своей стране однополой любви, Петр Иваныч?

— Для вывозной торговли. Доподлинно известно — у самураев это один из основных источников дохода. Чтобы товар лучше шел, оснащают их вот этими самыми… разными приспособлениями.

— Господа, предлагаю объявить японским кланам войну! — торжественно провозгласил Аркадий, вскакивая.

— Тост! — пьяно закричали ему. — Тост за войну с кланами! За японских рабынь любви — стоя, господа!

Зазвенели стаканы. Гуляки вслед за неуемным Аркадием повскакали с мест, опрокинули стопки за самурайских дам и снова попадали на стулья.

— А вот послушайте-ка, господа, историю, — раздался громкий, спокойный голос, перекрывая все остальные.

— Тише, господа! Тише! Моня берет слово!

— Моня! — тряхнул головой совсем пьяный господин. — Ты же все знаешь про жизнь. Евреи — они такие, все знают. Ррраскажи нам, Моня, что ты знаешь!

Моня — вальяжный франт с бегающими глазами, трезвый, в отличие от остальных, — начал рассказ.

— Задумал я, господа, писать роман. Вот вы тут призывали к войне с кланами. А я же думаю, воевать нам с кланами не нужно. Ни к чему это, господа. Была уже одна русско-японская — вспомните, чем она кончилась.

— Э, Моня, да ты пораженец, как я погляжу? — вздернул голову Аркадий и погрозил пальцем.

— Просто прагматик, Аркаша. Обыкновенный расчет. Чего вы хотите этой игрушечной войной добиться? Освобождения японских женщин? Господа, это можно сделать по-другому, по-умному. Без грома пушек и звона мечей.

Кто- то из присутствующих громко и пьяно захохотал. На него зацыкали.

— Закройтесь, Коломенский. Тише. Моня командует парадом!

— Свел я, господа, — невозмутимо продолжал Моня, — тесное знакомство со здешней самурайской диаспорой. Для того, как вы догадываетесь, и в город ваш приехал, материал для романа набирать. Интереснейшая культура, должен вам доложить, эти японцы. Вот вы тут говорили об империи Техно. Это так. Но известно ли вам, что отношения внутри кланов строятся по совершенно средневековым канонам? Сделаться членом клана можно только через сложный ритуал. Существенной частью его является клятва строго хранить до конца жизни верность клану и все его тайны. При этом в ход идет самое настоящее колдовство. И если клятва будет нарушена, если кто-то захочет выйти из клана — преступника сожрет чудище с горы Фудзи. Даже если он убежит на край света.

— Черти его сожрут, — вставил кто-то. — Что ж в этом средневекового, Моня?

— Я, господа, придерживаюсь агностической концепции мира. Мне ближе чудища с горы Фудзи, чем ваши бестолковые моветонные черти. И, господа, вы ошибаетесь, называя Японию страной однополой любви. Гетеросексуальные отношения там вовсе не запрещены. Я бы сказал, у них существует табу на брак и моногамную связь. Другой частью ритуала вступления в клан является клятва не иметь секса с не-членами этого клана. И, напротив, иметь активные половые отношения внутри клана. Иными словами, новичок должен для начала переспать с десятком женщин и мужчин.

— А я б не отказался… Это ж, черт побери!..

— Господа, клан Дадзай к вашим услугам. Члены его живут в вашем городе и делают свой маленький гешефт, или как говорят в Урантии — бизнес. По моим сведениям, этот клан желает иметь более тесные отношения с Ру. Так что, дерзайте, господа.

— Моня, а ты сам часом не…?

— Я, господа, всего лишь литератор. Наблюдаю жизнь и выжимаю из нее квинтэссенцию. Мои желания скромны…

— …но велики амбиции, — пробормотал хмельной Аркадий. — Эт-та нам известно.

— Моня! Изложи наконец нам свою квит… кинт… винтусенцию! — попросил пьяный господин без имени.

Моня отодвинулся от стола вместе со стулом, забросил ногу на ногу, сложил руки на груди. Обвел слушателей благосклонным, превосходственным взглядом. И начал так:

— Правда жизни, господа, проста. Все мы в жизни преследуем свои интересы, торгуемся с нею, выпрашиваем у нее подарков. Взамен отдаем что-то другое, может, ненужное, а может, очень дорогое. И этот непрерывный обмен с жизнью услугами и дарениями, добровольными и вынужденными, называется, господа, судьбой. Жизнь искусно переплетает судьбы, взаимопогашая интересы и запросы разных личностей. Или, например, наоборот, производя из них резонанс, доводя до точки кипения, чтобы случился взрыв. Скажем, социальный. Или, допустим, война. Возьмем наш гипотетический случай, господа. Вы выражаете желание воевать с кланами за свободу их женщин. Кланам нужно расширенное экономическое присутствие на территории Империи. Но, господа, эти интересы взаимоудовлетворяемы! Все это можно осуществить мирным путем за счет личной унии.

— Как? Что такое? Личной унии? Чьей унии? — заволновались гуляки.

— Империя Ру и государство Новых Самураев легко объединяются, господа, посредством личной унии наследника-цесаревича, — доброжелательно улыбнулся Моня. — Все просто. У наследника Константина есть при дворе близкий друг и товарищ. Назовем его князь Р. Молод и хорош собой, и к тому же имеет возлюбленную невесту, собираясь в скором времени жениться. Но незадолго до намеченного дня невеста бесследно исчезает. Вообразите, господа, ужас и отчаянье князя, горе родителей девушки. Вся столичная полиция поднята на ноги, губерния прочесывается, что называется, от и до, объявлен государственный розыск. Все напрасно. Князь сохнет от тоски, не хочет более жить. И уже берет в руки пистолет, чтобы застрелиться, как вдруг, через три месяца после пропажи девушки, в его доме появляется старый японец. Голова в седых косичках, в глазах — хитрый ум, спина согнута в почтении к молодому царедворцу, убитому несчастьем. Кланяясь, японец говорит князю: могу тебе помочь, такой-то-сан, рассеять твое горе, а взамен ты пообещай мне одну вещь. Князь откладывает в сторону пистолет, берет японца за грудки и говорит, что согласен. Тогда дает ему японец бумагу, где заранее написано, что князь Р. клянется честью в обмен на такую-то услугу стать членом клана, который представляет старик. Князь в нетерпении подмахивает бумагу. Для него сейчас ничто не имеет значения, кроме его любимой. Да и незнаком он с японскими обычаями.

— Э-эх! — Кто-то из выпивох пустил спиртосодержащую слезу.

— Да, господа, японец был хитер. После скрепления договора он рассказал князю, что невеста его много недель обретается в беспамятстве на попечении монахинь. А уж как ее занесло в тот тьмутараканский монастырь в азиатских песках, об этом он, японец, судить не берется. Он лишь разыскал ее при помощи своих священных палочек — тут японец показывает пальцем на мешочек, привязанный к поясу, — и одной древней книги. Князь берет японца в охапку вместе с его священными палочками и летит в эти самые азиатские пески Империи. Находит монастырь, вбегает в келью, невзирая на возмущенные крики монахинь. И видит свою возлюбленную, одетую в черную ряску. Кидается к ней, жарко обнимает, но она испуганно отталкивает его — не узнает, так как утратила память. Она не желает покидать монастырь. Тогда князь бросается к японцу: ты обещал мне ее — так верни мою любовь целиком и полностью. Старый японец загадочно улыбается, вытряхивает из мешочка на поясе свои священные палочки, достает древнюю книгу. Всю ночь напролет он колдует с ними перед зажженным огнем. А наутро будит князя и говорит: иди к ней, она исцелилась от беспамятства, но не забудь наш уговор. Князь не успевает добежать до монастыря — видит ее, спешащую навстречу. Так, господа, кончается первая часть истории. Вторая начинается несколько недель спустя, когда в доме уже женатого князя снова появляется старый хитрый японец. Он просит оплаты услуги. Князь — делать нечего — дает согласие на ритуал. Тогда японец объявляет ему, что, принеся клятвы верности, он должен отдать жену в собственность клана. Что вместо одной у него будет много женщин и даже мужчин. Что таковы священные обычаи клана. Князь хватается за голову. Он принес клятву чести и не может отступить от нее. Но как пожертвовать женой и стать прелюбодеем, гнусным мужеложцем! Он умоляет японца отменить договор, предлагает горы денег. Старик лишь хитро посмеивается и делает намеки на то, что семейное счастье так легко рушится, при этом бормочет про священные палочки и чудищ с горы Фудзи. Князь продолжает умолять. Наконец старик смягчается. Говорит, что имеется обходной путь. Вместо себя князь должен предложить другого человека. Нужно, чтобы тот по доброй воле согласился войти в клан. С тем японец и ушел. Князь же, не думая, что сможет найти замену, снова достал пистолет и вышел из дома — проститься с белым светом. Тут на него и набрел цесаревич Константин. Увидел милого друга чернее тучи и начал расспрашивать. Князь рассказал о своей беде и попросил позаботиться о молодой вдове. Однако Константин отговорил его стреляться. Князь видел по глазам, что наследник задумал нечто, и поверил другу. Цесаревич же сказал, что готов заменить его и войти в самурайский клан. Что это будет хорошее развлечение. Нет, господа, конечно, наследник не имел в виду блудодейство. Он задумал помериться силами с кланом, с чудищами горы Фудзи и священными палочками старого японца. Растроганный князь был отправлен к жене с наказом отослать к Константину старого проходимца, когда тот снова объявится. Цесаревич, в отличие от своего влюбленного и расстроенного друга, сразу же понял расчет японца и всю его хитрую игру. Он догадался, что клану нужен вовсе не князь, а он, наследник престола. Зачем — не знал, но решил принять вызов.

— Константин стал японским самураем? — удивился уже пьяненький Петр Иваныч. — Я не слыхал. Писали ль об этом в газетах?

— Не писали. Это государственная тайна, — уверенно сказал Коломенский.

— А откуда Моня знает? — спросил Жорж.

— Моня все знает. Потому что он еврей, — заявил хмельной господин без имени.

— Таким вот образом, господа, — продолжал рассказчик, — старик-колдун заманил Константина в японский гостевой дом губернского города N. Князь Р., мучимый раскаяньем, вызвался сопровождать наследника, дабы встать на его защиту, если тому будет грозить опасность от хитроумных желтолицых самураев. Но Константин был спокоен и даже весел. Японцы окружили его, улыбались своими резиновыми улыбками, кланялись и лопотали, что приготовили знатному гостю подарок. Князя же всячески оттирали от наследника, и в конце концов он сам не заметил, как в голове зашумело от японской водки, а на коленях у него оказалась маленькая желтая самураечка с тусклым огнем в глазах. Такой огонь, господа, тусклый и нежаркий как будто, опаснее самого яркого и горячего. Он не разгорается, но и не гаснет, это настоящий медленный яд, господа, огонь суккуба, выжигающий изнутри. Судьба стояла возле князя, но он не видел ее и, забыв о возлюбленной жене, предался пороку. Несколько дней спустя его обнаружили в городе, истекшего кровью, возле чьего-то дома. Он был мертв, но перед смертью измучен. На теле нашли много ран, нанесенных чем-то похожим на когти зверя.

— Его настигли чудища с горы Фудзи? — поежившись, пробормотал Жорж и начал было поднимать руку для крестного знамения. Но, не донеся до лба, безвольно уронил конечность.

— Его выпил тусклоокий суккуб, — со знанием дела возразил Аркадий.

— Судьба Константина была иной, но и его поглотила сумасшедшая страсть. В подарок ему улыбающиеся японцы подвели девушку лунной красоты и царственных кровей. Правнучку последней японской императрицы, свергнутой после Великой войны. Хотя она и была имуществом клана Дадзай, ее берегли. Чистота и непорочность девушки были таким же товаром, как опытность и изощренность остальных самураек. Но Константина не интересовал японский гешефт. Он просто влюбился, господа. Как влюбляются юноши в прекрасных девушек. Как Ромео полюбил Джульетту. И с того дня он исчез.

— Как исчез? Почему исчез? — поразились слушатели.

— Никто не знает, господа, как он оказался на японских островах. Даже сам наследник не смог бы объяснить этого таинственного перемещения. Его оставили с девушкой в комнате гостевого дома, и он не сводил с нее глаз, даже не двигался с места. И вдруг оказалось, что комната находится не в губернском городе N, а в японской столице клана Дадзай, на острове Хонсю. Однако Константин не придал этому значения. Он уже решил, что ему делать. И тогда правители клана объявили на всю страну Новых Самураев, что наследник престола Ру берет в жены девушку из их клана, наследницу бывшего японского императорского дома. Тем самым клан Дадзай устанавливал первенство среди других кланов. Фактически, господа, это был государственный переворот. Император Михаил безмерно разгневался на сына и хотел было отказать ему в наследовании, но передумал. Мысль о протекторате Ру над самураями, а то и о присоединении островов к Империи изменила его отношение к этой истории. Он лишь выдвинул условие, чтобы девушка приняла крещение и, поелику возможно, обращала бы на путь истинный соплеменников, коснеющих в своем колдовстве и невежестве. Таким вот образом, господа, сложилась личная уния, имевшая последствия самые поначалу непредсказуемые. После смерти отца Константин взошел на престол. Постепенно остальные кланы подпали под политическое влияние Ру. И стали происходить удивительные события. Будто наладился некий обмен эфирных веществ между обоими государствами. В стране Новых Самураев возродился императорский дом. Первой японской императрицей стала дочь Константина Анна — Анико, как ее называли. Престолонаследование на островах идет по женской линии, как вам известно, господа. А что касается Ру… Каким-то образом в империи стали образовываться кланы. Поначалу они складывались лишь как узоры на имперских просторах. Но постепенно проникали глубже, пускали ветвящиеся корни, перестраивали систему управления. И вскоре император перестал быть нужен. Он тихо сошел со сцены, ведя под руку свою состарившуюся, но все еще любимую жену-японку, родившую ему пятерых сыновей. Все пятеро возглавили каждый свой клан, и в каждом из кланов появились собственные тайны, клятвы и колдуны со священными палочками, а клятвопреступников преследовали демоны с Лысой горы.

Рассказчик умолк. Минуту или две клубилась тишина. Даже те, кто сидел за соседними столиками, давно перестали насыщаться и, слушая, затуманили взоры. Всех точно сказочный сон сковал неподвижностью. Но вот прошло оцепенение, и гуляки зашевелились. Заскрипели стулья, упал стакан, раздалось невнятное бурчанье. Из-за столика у дальней стены поднялся одухотворенный господин, пошатнулся, обрел равновесие и, ногами сдвигая с пути стулья, решительно подошел к Моне. Постоял над ним, придавливая к месту тяжелым взглядом. Потом неприятным тоном поинтересовался:

— А вы, господин Еллер, вероятно, считаете себя великим писателем земли русской?

И вопросом этим будто снял пелены с глаз всех, кто там был, зачарованных рассказом. Все вдруг увидели, что это не быль, всего лишь выдумка, канва модернистического романа. А Мурманцев наконец понял, что Моня — это и есть знаменитый и скандальный сочинитель Мануил Еллер, подвизающийся как раз в модернистическом направлении литературы, модном нынче. И тут же заодно вспомнил, откуда знаком ему мрачный поэт. То был столичный любимец муз Адам Войткевич, наполовину поляк, но в душе совершенный русак. Невысокого роста, стройный, дивно поющий, обжигающий взором, пленяющий словом, он был любимцем не только муз, но и дам. Те в один голос звали его «Денис Давыдов». Мурманцев вполуха слышал: Войткевич вошел в немилость при дворе за какую-то шалость не то с женой великого князя, не то с дочерью некоего государственного сановника. Не в меру резвого стихотворца выслали из столицы на неопределенный срок. Наказанье не тяжелое, но, видно, характер Войткевича был не столь легок, как казалось дамам, и поэт впал в угрюмость.

Под его припечатывающим взглядом Моня внезапно побледнел, подобрался. И громко, оскорбленно, нервно ответил:

— В этой стране ничего великого не будет, пока наконец не решится положительно еврейский вопрос. — Даже голос у него изменился, стал выше, суше, словно из него выжали сок.

— Ошибаетесь, господин Еллер, — почти с нежностью произнес Войткевич. — В моей стране нет еврейского вопроса. Остается только вопрос зоологической русофобии некоторых индивидов. Впрочем, речь не совсем об этом.

И легко, изящно, стремительно он отвесил господину Еллеру оплеуху, снова пошатнувшись. Тот схватился за щеку и почему-то начал падать со стула вбок, но удержался. Глаза у романиста сделались круглыми, а лицо красным. Рот открылся, звуков же не было. Войткевич, по-прежнему мрачный, вернулся к своему столику и стал рыться в карманах.

— Это провокация! — истерически выкрикнул Моня, обретя наконец голос, но с места не двинулся. — Вульгарная шовинистическая провокация!

Войткевич мигом обернулся, едва устояв на нетвердых ногах. И, выпятив губы, покачал головой.

— Никакого шовинизма. Исключительно мое добросердечие. Я хочу, чтобы вы поняли, господин Еллер. Безответственным быть вредно. Ответственность за свои слова — прямая ваша обязанность. Вы меня понимаете? — Он нагнул голову и посмотрел будто поверх очков, которых не было. — Рано или поздно вам придется ответить за все. И за вашу «правду жизни» в первом числе.

Войткевич выудил из кармана ассигнацию, не глядя бросил на стол и двинулся к выходу.

— Поэт российский больше чем поэт, — задумчиво процитировал кто-то вслед ему.

Вся сцена была принята зрителями с оторопелым и чуть-чуть восторженным интересом.

— Да такие стишки, как у него, можно километрами гнать, — выстрелил в спину Войткевичу взбешенный Моня. Тот не обернулся.

Мурманцев посмотрел на часы и с некоторым недоумением осознал, что сидит в трактире уже три с лишним часа. Гуляки, судя по всему, расходиться не имели намерения, а ведомый Петр Иваныч так и вовсе, отвалившись к стене, похрапывал. Из комнат «для конфиденциальности» за все это время выскребся только один сухонький старикашечка, с волосами как одуванчик. Сейчас он аккуратно разделывал вилкой тощую рыбешку на тарелке в окружении веточек укропа и осторожно жевал, время от времени замирая, прислушиваясь к пищеварительному процессу внутри себя. По всему было видно, что старичок существо безобидное и беспокойства никому не причиняющее. Равно как и Петр Иваныч, чиновник местных театральных дел и большой фантазер, хотя и физиогномист.

Мурманцев расплатился и покинул заведение, не понимая, отчего эта история, рассказанная Моней Еллером, так глубоко вошла в него, растревожив что-то там, внутри. И отчего гениальный Войткевич, лиры тонкая струна, поэта чуткая душа, не подпал под ее гипнотическое воздействие.

Купленными открытками Стефан распорядился по-своему. Те, что с мультяшными героями, испытал на плавучесть в луже возле дома. Одна за одной они потонули, намокнув, и он потерял к ним интерес. А те, что с нарядными, пряничными видами храмов, разрисовал с обратных сторон каракулями. Мурманцев долго изучал эти загогулины, и в каждом нелепом рисунке ему мерещился маленький бес, корчащий рожи. С мозаикой же ребенок поступил изощренно. Стаси показала ему, как складывать узор, но он с недовольным видом разобрал изображение. Потом кропотливо рассортировал пластмассовые элементы по цветам на пять кучек и сложил их горками в пяти углах дома, в разных комнатах.

— Сливы, — лаконично откомментировал Мурманцев.

— Что?

— Ему нравятся процессы гниения и разложения на элементы. Я бы сказал, у него наклонности патологоанатома.

— Или Потрошителя.

— Или, — согласился с женой Мурманцев.

Тут в гостиную вошла расстроенная Катя, румянее чем обычно, смущенно теребя одну косу, и доложила, что дворник Никодим просит барина на улицу.

— Что там?

— Посягновение, сказал, — зарделась Катерина и вышмыгнула за дверь.

Мурманцев озадаченно посмотрел на жену.

— Кто-то покусился на его метлу?

— Только этого нам не хватало, — закатила глаза Стаси.

Но оказалось, что покусились не на инвентарь Никодима, а на дом.

— Вона, барин, — дворник махнул рукой вверх, — шуруют ахинаторы. Я-то их третьего дня еще приметил. Да что сделаешь, ежли забор того.

Мурманцев посмотрел куда показывал Никодим. На скате крыши расположились двое. Слово «шуровали» не вполне точно определяло их действия. Скорее можно было сказать, что они загорают на сентябрьском нежном солнышке. Или исполняют очень своеобразный медленный танец. Они переходили с места на место, замирали на какое-то время, подняв лицо кверху или, наоборот, свесив голову. Потом один из них перебрался на другую сторону крыши, а второй что-то ему крикнул. В руках у него была маленькая темная коробочка, и он производил с ней некие действия. Мурманцев узнал его. Это был позавчерашний клетчатый господин с пародийными бакенбардами, только теперь одетый в костюм для спорта. Второй тоже оказался знакомым — Петр Иваныч Лапин собственной персоной, в обтягивающем комбинезоне.

— Эй! — крикнул Мурманцев. Ему полагалось бы сердиться, но его разбирал смех. Ситуация была чрезвычайно комичной, несмотря на то что абсолютно не поддавалась объяснению. — Зачем вы туда забрались? Что вы там делаете? Вам известно, что это частный дом?

Господин с бакенбардами глянул вниз, ничуть не смутившись, но и не ответив. Мурманцев увидел, как он направил в его сторону свою коробочку и держал так с полминуты. Потом повернулся и опять крикнул компаньону. Появилась розовая физиономия Петра Иваныча. Он осторожно сполз по скату почти к краю и тоже посмотрел на зрителей внизу. Мурманцев подумал, что для своей комплекции театральный чиновник чересчур ловок и резв. Он приветливо помахал Лапину.

— Петр Иваныч, спускайтесь от греха, ради Бога. Обещаю, что не позову полицию.

Господин Лапин внимательно посмотрел на него и сказал что-то вроде «Ах!». Потом перекинулся парой фраз с Клетчатым, и они двинулись к боковой стороне дома. Там проходила пожарная лестница. Последний метр ее, раскладной, обычно закрепленный в верхнем положении, сейчас был откинут. Первым спустился Петр Иваныч, проворно перебирая коротким толстыми ногами. Сойдя с лестницы, он стряхнул с рукавов и живота пыль, потом отвесил церемонный поклон, к которому не хватало шляпы, подметающей землю.

— Это были вы, сударь, я узнал вас, — сказал он затем Мурманцеву укоряющим тоном.

— Конечно, это был я, — ответил тот, не собираясь раскаиваться.

Бакенбардный господин спрыгнул на землю, почистил ладони друг о дружку. И молча уставился на него немигающими глазами, в которых не отражалось ровным счетом ничего.

— А теперь, господа, — продолжал Мурманцев, — потрудитесь объяснить нам ваши удивительные маневры. Мы с женой сгораем от любопытства.

Он сделал знак дворнику, который стоял рядом, опершись на метлу, и недовольно разглядывал «посягателей». Никодим хмуро надвинул кепку на лоб и, плюнув всердцах, зашагал прочь. Видно, Мурманцев порушил его мечту отходить «ахинаторов» метлой по бокам, гоня взашей. Мало ли, кто такие, хоть и выглядят по-благородному.

— Мы с Мефодьем Михалычем представляем Общество телепатов N-ской губернии, — важно сообщил Петр Иваныч.

Мефодий Михалыч кивнул, подтверждая. В руках он все еще вертел свою коробочку. Мурманцев угадал в ней многочастотный пеленгатор.

— Вот как? У вас даже общество есть? — Мурманцев продолжал забавляться ситуацией.

— Не вижу в этом предмета для иронии, — заявил Петр Иваныч, выпячивая грудь. — Нас с Мефодьем Михалычем и Порфирьем Данилычем откомандировали исследовать вашу аномальную зону. — Он сделал рукой круговое движение.

— Нашу… простите, что? — искренне поразился Мурманцев.

Стаси взяла его под руку и посмотрела со значением.

— Вероятно, господа имеют в виду стечение нелепых обстоятельств, имевших место возле нашего дома?

— Обстоятельств? — Петр Иваныч огляделся, будто хотел воочию увидеть оные обстоятельства. — Нам ничего не известно про обстоятельства. Мы, видите ли, телепаты. Мы существуем в мире мыслительном, а не в мире, где происходят разные события.

— Но при этом любите играть в картишки? — уточнил Мурманцев.

— Ах, что вам наплели про меня! — воскликнул Петр Иваныч. — Все не то! Мы с Мефодьем Михалычем и Порфирьем Данилычем ведем ближнее считывание мыслительного пространства вокруг этого дома. Дело в том, сударыня, — он решил обращаться к более благосклонной Стаси, — что отсюда идет очень мощный телепатический сигнал. Мы должны установить его источник. Скажите нам, в вашем доме имеются телепаты?

— Откуда же мне знать, господа? — всплеснула руками госпожа Мурманцева.

Петр Иваныч и Мефодий Михалыч переглянулись.

— Прошу в дом, господа, — решительно пригласил Мурманцев. — Там и разберемся.

Он увел их в большую гостиную на первом этаже. Стаси ушла наверх и вскоре вернулась со Стефаном. Мальчик на гостей не взглянул, залез на диван и забился в угол.

— Ах, ребенок, — сказал Петр Иваныч и пошарил в кармане. Там обнаружилась большая шоколадная конфета, и он протянул ее Стефану. Тот взял. — Прелестное дитя. Как тебя зовут?

— Его зовут Стефан, — ответил Мурманцев.

И тут же почувствовал внезапную боль в голове. Перед глазами на мгновенье вспыхнул красный цветок. Потом цветок засосало внутрь черепа, и он стал пульсировать там, рождая тошноту.

Мефодий Михалыч поднял к близоруким глазам коробочку пеленгатора и стал жать на кнопки.

Тошнота быстро исчезла, и в голове прояснилось. Так ночной туман растворяется в морозном утреннике. В хрустальной прозрачности сознания зазвенел голос. Он не принадлежал ни мужчине, ни женщине, ни ребенку. Голос снова повторял те же слова, как механическая кукла:

«Фенис. Харим. Антон. Фенис. Харим. Антон. Фенис. Харим…».

Мефодий Михалыч нарушил свое молчание, обращаясь к Петру Иванычу:

— Опять. — И показал на пеленгатор.

Петр Иваныч окаменел лицом, будто хотел определить, в каком ухе звенит.

С Мурманцева лил пот.

Мефодий Михалыч снял с шеи миниатюрный радиоприемник и включил. Комнату заполнил неживой, ровный голос:

— Фенис. Харим. Антон. Фенис…

Стаси смотрела на них по очереди и наконец не выдержала.

— Что происходит, Савва?

Мурманцев прохрипел, показывая на приемник:

— Голос. Это он.

Петр Иваныч мгновенно вышел из своего телепатического транса и, подпрыгнув на месте, развернулся к нему.

— Вы слышите его!

Мурманцеву почудилась в этом восклицании зависть. Голос внутри него умолк, но продолжал звучать снаружи. Мефодий Михалыч только убавил громкость.

— Откуда сигнал? — порывисто бросил ему Лапин.

— Отовсюду. Невозможно определить.

— Я все же не понимаю, что здесь происходит, — сказала Стаси, берясь кончиками пальцев за голову. — Вы что, ловите этот ваш телепатический сигнал на радиоприемник?

— Ах, сударыня, если б все было так просто! — с чувством молвил Петр Иваныч. — Радиосигнал лишь дублирует мыслительный. Мы столкнулись с удивительным телепатическим феном е ном! Теперь вы понимаете, почему нам необходимо обследовать каждого, кто живет в этом доме!

Госпожа Мурманцева нахмурилась.

— Нет, не понимаю. Не понимаю, почему мой дом должен стать какой-то лабораторией. Я не позволю вам этого.

Мурманцев не принимал участия в разговоре. Он внимательно смотрел на Стефана и не хотел верить тому, о чем думал. Ребенок, оставленный без внимания, нашел применение подаренной конфете. Сняв обертку, он выводил подтаявшим в руках шоколадом круги на обивке дивана.

— Но, сударыня, как вы не понимаете! — изливал тем временем эмоции Петр Иваныч. — Это даже эгоистично с вашей стороны. Мы на пороге великого открытия. Можно сказать, научного прорыва! Вы видели — даже ваш муж слышит этот сигнал!

— Даже? — подхватила Стаси. — Мне что-то не показалось, что вы его слышите! — Она едва не фыркнула в лицо Петру Иванычу, балансируя на грани светских приличий. До приличий ли тут, когда дом превращают в цирк.

— Его слышит Порфирий Данилыч! — парировал Петр Иваныч.

— Это тот, с окладистой бородой? — спросил Мурманцев, отрываясь от своих дум.

— Он самый. Лучший телепат города!

— Губернии, — вставил лапидарный Мефодий Михалыч.

— Империи! — размахнулся Петр Иваныч, возбуждаясь все сильнее. — Порфирий Данилыч определил, что сигнал идет отсюда. Возможно, тот, кто генерирует его, сам не знает об этом. Мы даже думаем, что сигнал идет через него .

— Интересная мысль, — кивнул Мурманцев. — А что вы еще думаете?

Петр Иваныч переглянулся с Мефодьем Михалычем, вероятно, молча посоветовавшись. Выглядело это как разговор двух физиогномистов, симулирующих телепатию.

Очевидно, на совете решено было разгласить пользы дела ради некие секретные сведения.

— Мы полагаем, — торжественно возгласил Петр Иваныч, — имеет место попытка контакта! — И умолк, предлагая оценить грандиозность прозвучавшего.

— Э-э-мм, — невежественно вторгся в его молчание Мурманцев, — кого с кем, позвольте спросить?

- Того мира с нашим. — Петр Иваныч благоговейно понизил голос. — Они передают нам послание. Это очевидно.

— Вы имеете в виду духов? — цинично лицемерил Мурманцев, притворяясь простофилей.

— Спиритизм не наша сфера, — немного нервно ответил Петр Иваныч. — Ни с какими духами мы не контактируем. — Подумав, добавил: — И они с нами тоже.

— Я и не говорил, что Порфирий Данилыч одержим сигналящими духами, — примирительным тоном объяснил Мурманцев. — Хотя… — Он поднял брови и со вниманием посмотрел на Петра Иваныча.

Тот занервничал еще больше. Стал озираться и поглядывать на Мефодия Михалыча. Его компаньон рассовал все свои приборчики по карманам и теперь скучно следил за мухой на столе.

— Ну, коли вас не интересует научный прорыв, — краснея, забормотал Петр Иваныч, — феном е ны телепатического взаимодействия… желаете быть улитками в своих обывательских ракушках… ничего не знать… топтать все новое, прогрессивное… лучше мы пойдем.

Он и Мефодий Михалыч встали почти синхронно, продолжая играть в телепатию.

— И не забудьте снять наблюдение с дома, господа, — решительно напутствовала их Стаси.

Когда они ушли, Мурманцев повернулся к жене.

— Я правда не говорил, что Порфирий Данилыч одержим духами.

Стаси прошлась по комнате, уперев пальцы в подбородок.

— Ну вот что, Савва Андреич. А не сходить ли тебе к священнику?

— Ты насчет этого голоса? Сдается мне, я знаю, в чем тут дело.

— Я тоже немножко догадываюсь. — Она посмотрела на ребенка и его диванно-шоколадные художества. — О Господи, — выдохнула изумленно.

Взяла салфетку, отобрала конфету и выбросила в окно.

— Хорошо, схожу, — покладисто ответил Мурманцев. — Только как бы этот голос не напустил на нас кое-кого похуже сумасшедших телепатов. Если он слышен на радиоволнах…

— Может, именно это он и делает? Зовет к себе… кого-то. Урантийских шпионов, например.

— Вот что мне интересно. Почему он появился именно в Ру? В Урантии для него более подходящие условия. А?

— Да. Но пятая колонна нужна им здесь, а не в Урантии, с которой и так все ясно. Здесь они хотят устроить Черное Царство, а не там.

Мурманцев не посвящал жену в свои исторические сны, ограничился подробным пересказом разговора с тестем. И дал почитать книжку Алексея Трауба.

— Но здесь он под хорошим присмотром. Ему просто не дадут ничего сделать.

— Только потому, что мы знаем о нем. А если он такой не один? И об остальных нам элементарно не известно? Живут где-нибудь в глуши, растут потихоньку, и родители ни о чем не догадываются. Между прочим, в некоторых этнических группах подобный мутант мог бы стать святым. Не ест, не спит… Настоящий аскет. И духов наверняка приручать может.

— Прелестная картина. С одним бы сладить, — кисло отозвался Мурманцев, рассматривая шоколадные круги на диване, похожие на круги ада.

ГЛАВА 4.

Посреди ночи его разбудил стук. Звуки были громкие, равномерные и шли откуда-то сбоку. Похоже на удары молотка об пол или в стену. Стаси заворочалась и тоже проснулась.

— Что это?

Мурманцев выпрыгнул из постели.

— Из детской!

И ринулся в коридор. Комната Стефана находилась в самом конце. Мурманцев добежал до двери, вспомнил, что нужен ключ, ругнулся и побежал обратно. Навстречу уже спешила жена, путаясь в тапочках и протягивая ключ.

Как только он вставил ключ в замок, удары прекратились. Мурманцев распахнул дверь, зажег свет. Сзади охнула Стаси. Или всхлипнула.

Никаких молотков не было. И мебель стояла на месте.

Только в кроватке корчился ребенок, руками вцепившись себе в горло. Он сам и вся постель были залиты кровью. Мурманцев почувствовал, как слабеют ноги, и на мгновенье привалился к стене.

Потом повернулся к жене, загородив собой то, что лежало в кровати. Ее трясло. Он взял ее за плечи, сжал и твердым, деревянным голосом сделал внушение:

— Иди вниз. Успокой горничную и не пускай ее сюда. Потом позвони отцу Иосифу, скажи, что он нужен нам, пусть придет. Ты поняла?

Она кивнула.

— Иди, родная, — мягче добавил Мурманцев и подтолкнул ее.

Он смотрел, как она шла по коридору, повернула на лестницу. И только потом обернулся.

Ребенок хрипел, шипел, свистел и булькал. Изо рта толчками выбивалась кровь. На полу валялись сброшенные с полки иконы. Мурманцев подошел к кроватке и попытался отнять руки ребенка от расцарапанного горла. Несмотря на обилие вытекшей крови, он был еще силен и сопротивлялся. Но корчи и судороги стали ослабевать. Мурманцев держал его за руки и не знал, что делать дальше. Врачей вызывать без толку. Они ничего не смогут.

Внезапно ребенок обмяк и обессиленно распростерся. Булькать перестал, кровь больше не хлестала из горла. Мурманцев безуспешно пытался нащупать пульс. Внутри у него все ходило ходуном. Примерно как в старом самолетике при жесткой аварийной посадке.

Но ребенок был жив. Он вдруг открыл глаза и с пронзительной ясностью посмотрел на Мурманцева. Прежде он вообще ни на кого не смотрел. Тем более такими глазами. Мурманцев под этим взглядом почувствовал себя надетым на палочку, как леденец.

— Стефан, — неуверенно сказал он.

И в ответ, дико вздрогнув, услышал:

— Его. Зовут. Антон.

Это произнес ребенок. Голосом явственно чужим. Не детским. Не человеческим. Утробным. Таким голосом говорит несмазанная скрипучая дверь. Или гора ржавого железа под прессом.

Мурманцев выпустил руки ребенка и отступил от кроватки. Это было выше его сил. Он медленно опустился на пол у стены и сжал голову ладонями. Но вдруг вскочил, поднял иконы, поставил на место и стал молиться. Церковные молитвы вперемешку с собственными, рваными, нескладными, горячими. Сбиваясь, перескакивая, чувствуя на себе протыкающий взгляд существа, лежащего в кроватке.

Оно именно лежало. Не пыталось встать или сесть. Не издало больше ни звука. И смотрело с ненавистью.

В таком положении их и застал отец Иосиф. Мурманцев повернулся. Хотел что-то сказать, объяснить — не смог. Да и что тут было объяснять. Не меньше двух литров крови в детской кроватке и обжигающие злобой глаза ребенка. Отец Иосиф, приходской священник церкви Андрея Первозванного, что в переулке неподалеку, склонился над маленьким тельцем. Умное, красивое лицо с тонкими семитическими чертами на мгновенье омрачилось мелькнувшей тенью. Потом он выпрямился, попросил принести воды. Достал из сумки крест, раскрыл требник. И заговорил, спокойным, уверенным, сильным голосом, призывая имя Господне.

В пять часов утра Мурманцев набрал номер капитан-командора Алябьева, координатора губернского белогвардейского корпуса, которому был временно подчинен и обязан регулярным отчетом.

В восемь часов утра ребенка забрали и переправили в первопрестольную. Стаси тоже уехала в Москву, к отцу. Мурманцеву было велено оставаться на месте и ждать прояснения ситуации. Прислуге он сообщил, что у ребенка приступ тяжелой болезни и жена повезла малыша в столичную клинику.

Неделю он жил один, скучая и томясь неизвестностью. Гулял по городу, изучал живописные окрестности. Однажды на улице произошла встреча, от которой тревожно забилось сердце. Его обогнали два человека, тихо разговаривавшие. Накрапывал дождь, и на них были плащи с низко надвинутыми капюшонами. Мурманцев мельком уцепил профиль одного, и что-то нехорошее всколыхнулось в душе.

— Ваше высочество! — вырвалось невольно.

Они продолжали идти, не обернувшись. Но Мурманцев видел, как напрягся один из них, как еще ниже сдвинулся капюшон второго.

— Ваше высочество! — Мурманцев пошел за ними, сам не понимая, чего хочет.

Спутник Константина резко повернулся и подошел к нему. Это бледное лицо ни о чем не говорило Мурманцеву. Человек был молод, почти ровесник цесаревича, и смотрел чуть надменно, предостерегающе.

— Что вам угодно?

Несколько секунд Мурманцев пребывал в замешательстве, переводил растерянный взгляд со спины цесаревича на холеное лицо сопроводителя и обратно.

— Его высочеству нельзя здесь оставаться, — проговорил он наконец.

— Это не ваша забота, — процедил спутник Константина. — Идите своей дорогой и не вздумайте шпионить. Вам понятно?

Мурманцев долго смотрел им вслед, пытаясь сформулировать свои неясные ощущения. Ведь это просто совпадение. Разве нет? Но отчего таинственность? Кого с такой секретностью визитирует в этом городе наследник престола?

На следующий день Мурманцев осознал, насколько глубоко его задела эта история, — когда обнаружил себя возле дома, который держали поселившиеся в городе японцы. Гуляя, непонятным образом прибрел сюда, хотя до того знать не знал, где делали свой «маленький гешефт» предприимчивые новые самураи.

Дом был большим — скорее целых три, соединенных арками, четырехэтажных, снежно-белых. По фасаду вокруг портика шла роспись ярко-вишневым цветом. Драконы, стилизованные под орнамент. Между зверюгами несколько раз повторена эмблема — три зигзага-молнии в круге. Может, это была эмблема клана, а может, некий самурайский символ. Вывеска по-русски заверяла, что здесь посетителей ждет экзотика страны Новых Самураев: японская кухня для насыщения тела, гейши для культурного досуга, оракулы будосинто для решения жизненных проблем, борьба сумо и поединки на мечах монахов якудзы для зрелищности.

Мурманцев не прельстился экзотикой и пошел домой.

Вечером зазвонил телефон, защищенная линия.

— Решение принято, — сказал голос генерал-лейтенанта Карамышева. — Вы продолжите работать с ним. Все остается по-прежнему. Я изучил ваши отчеты. Мне нравится ваша аналитическая манера. Но я бы попросил вас давать больше субъективных, интуитивных оценок. Общество телепатов можете исключить из разработки. А вот на японский след обратите внимание. Возможно, японцы служат посредническим звеном. Речь идет об урантийском резиденте.

— История с аннигилятором? — уточнил Мурманцев.

— Она самая. Непростая оказалась история. Некрасивая. Не думаю, что она связана с ребенком. Тем не менее будьте внимательны. Черт его знает, какие там еще связи могут образоваться.

— Принято к сведению, ваше превосходительство.

— Отбой.

Через день вернулась Стаси. Ее сопровождал офицер в штатском. Мурманцев встречал их на военном аэродроме неподалеку от города. Стаси вела за руку ребенка. Стефан выглядел прежним .

Мурманцев поцеловал жену и встрепал волосы мальчика.

Детей не выбирают. Их защищают от зла. Грош ему цена, если он не сможет этого сделать. Если ребенок останется для него и для всех лишь маленьким чудовищем.

После обеда он взял Стефана на птичий рынок. Мальчик быстро нашел общий язык с котятами — шипел совершенно по-кошачьи. Аквариумных рыбок попросту не заметил. Долго смотрел на канареек и разноцветных галдящих попугаев, потом издал звук, похожий на презрительное фырканье. Пресмыкающиеся увлекли его серьезно. Особенно ручной удав, меланхолично повисший на продавце вместо воротника. Стефан попытался стащить его за хвост, но удав не дался. Потом они стали играть в гляделки, и удав проиграл, у него началась странная реакция, удивительная для пресмыкающихся. Это было чихание, напоминающее простуду младенца. Продавец рассердился и унес удава подальше от непонятного ребенка.

Домой они возвратились, нагруженные клеткой с черепахой и со щенком-подростком на поводке. Кобелек был лохмат, трехцветен и весел. Очевидное отсутствие породы совсем не мешало ему радоваться жизни и на все смотреть по-свойски. Он стойко перенес купанье с шампунем от блох, пытаясь при этом вымыть и Мурманцева, если не пеной, так языком. Вылакал миску молока с хлебом и закусил косточкой. А на ночь попытался пристроиться в супружеской постели хозяина. Мурманцев твердой рукой выдворил его и показал место: на тапочках у кровати.

Назвали щенка Триколор. Черепаху же, неизвестной половой принадлежности, записали Ахиллесом.

Все следующие дни по утрам их будило бодрое тявканье Триколора. После открытия дверей щенок выметался на улицу и носился по саду, радуясь празднику жизни.

Но в то утро Триколор вернулся в дом почти сразу и начал подвывать, тыкаясь носом в ноги. Мурманцев заподозрил неладное. Решетка вокруг дома до сих пор не была восстановлена.

Он позвал Триколора и пошел в сад. Щенок трусил впереди, показывая дорогу и не отвлекаясь на мелочи, вроде цветочков.

У самой ограды лежал человек. Мурманцев сперва решил — пьяный, не доползший до дома и заночевавший в пути. Приглядевшись, понял — нет. Дело серьезное. Мужчина был мертв. Земля под ним пропиталась кровью. Он лежал на животе, раскинув руки. Голова повернута вбок, видна часть лица. Мурманцев похолодел, узнав его.

Это было лицо измученного человека. Выражение страдания не стерла даже смерть. Совсем недавно это лицо выглядело совершенно иначе. Пропала холеная надменность, осталась обыкновенная человеческая слабость. Мурманцев скрипнул зубами. Почему это случилось, почему он не вмешался, не настоял тогда, чуть больше недели назад?

И ответил сам себе: потому что это наваждение.

Он был уверен, что знает, отчего умер человек, сопровождавший наследника Константина. Почти наверняка от потери крови. От множества резаных ран на теле. Нет, конечно, их оставили не когти чудища с горы Фудзи. Это сделали люди.

Мурманцев присел возле вытянутой правой руки мертвеца. На ней недоставало мизинца, причем палец был отрезан совсем недавно. Кисть лежала на голой земле у ограды, и под ней кое-что было. Умерший оставил послание. Мурманцев приподнял его руку и увидел рисунок. Три зигзага в круге. Самурайская эмблема.

Зловещая тень Мони Еллера повисла над городом.

Час спустя Мурманцев сидел в доме и глотал одну чашку кофе за другой. В саду работали полицейские. Беседовавший с ним унтер-офицер следственной группы подтвердил, что имеет место убийство.

— Его пытали.

Мурманцев отставил чашку и напрягся.

— Пытали?!

— Так точно, господин капитан. Врач сказал, резали по-живому, ковыряли в ранах и не давали истечь кровью. По-видимому, его где-то держали взаперти. Как минимум недели две.

— Как две недели? — Он был поражен.

О той случайной встрече на улице он умолчал. Однако она произошла не далее восьми дней назад.

— А документы при нем есть?

— Ничего нет. Личность неизвестна. У вас нет предположений, почему он оказался в вашем саду?

— Полагаю, убийцам было все равно, где оставить тело, — нахмурился Мурманцев. — Они знали, что он не доживет до утра.

— Но его сюда доставили не убийцы. Он пришел сам.

— То есть его отпустили? И вы думаете, место, где его истязали, где-то рядом?

— Я так не думаю. Его могли привезти издалека и выбросить на любой улице.

Мурманцев поднялся.

— Я хочу еще раз взглянуть на него.

— Ваша жена, господин капитан, и слуги тоже должны посмотреть. Не исключено, что кто-нибудь узнает его.

Тело уже погрузили на носилки, но еще не унесли в машину. Мурманцев откинул простыню. Сначала он испытал шок, затем мгновенное облегчение.

Это был не тот человек. Просто похожий. Очень похожий.

Стаси покачала головой. Трое слуг также не смогли ничего сказать.

Полиция забрала труп и уехала.

— Ну вот, теперь уж точно наш дом «печально знаменит», — заметила Стаси, одевая Стефана для прогулки. — Ты понимаешь, что происходит?

— Когда разберусь, тогда буду понимать. А сейчас мне все это просто не нравится.

— Я не о том. — Она посмотрела на него, ловя ответный взгляд. — Ребенок. Он притягивает события.

— Как? Как ты сказала? — озадачился Мурманцев.

— Он провоцирует события. Как катализатор. Или… дрожжи. Генерирует. Заваривает кашу. Не знаю, какими еще словами это описать. Придумай сам. Сначала тот помешанный японец, потом памятник, телепаты, теперь труп.

— Раньше ты говорила, что это не он сбросил на нас памятник.

— Я и сейчас в этом уверена. Он — огонь, на котором варится каша. А какая это каша, от него не зависит. Он не определяет содержание событий.

— Что-то мне подсказывает — если твоя теория верна, — что именно определяет. Если не конкретику, то, по крайней мере, направленность. Общую негативную направленность. Безумие японца, тонна металла, только чудом кого-нибудь не размазавшая, телепатические одержимцы, труп со следами пыток. Следующим, полагаю, будет локальное землетрясение с эпицентром под нашим домом.

— Что нам делать?

— Ждать. И разбираться.

— Куда ты идешь?

— Разбираться.

Мурманцев вышел из дома и направил стопы к самурайской обители.

Он ожидал, что за дверью его встретят улыбчивые семенящие японцы в кимоно и гэта, окружат вниманием и предложат богатый выбор экзотики.

Ничего подобного.

Никто не встретил, не предложил, не улыбался. Напротив, все было мрачно и немножко заброшено. Странно, что дверь открылась. За небольшим холлом с гардеробом находился ресторан. Пустой. Стулья перевернуты и закинуты на столы, соответствующих запахов никаких, одинокий японец в белом халате, подвязанном красным поясом, уныло метет пыль на полу. Игровые автоматы — творение нищей духом урантийской инженерной мысли — не мигают призывно. Мурманцев кашлянул. Парень оторвался от своего занятия и кисло сообщил:

— Не работает, господин-сан.

— Э-э… мне бы поговорить с кем-нибудь… из вышестоящих. — Он не знал, как в самурайских кланах называется начальство. — Кто здесь у вас главный?

Японец скорбно покачал головой.

— Хозяин принимать не может. Хозяин никого не принимает.

— Что так?

— У хозяина гость был. Мудрый гость. Сэнсей. После этого хозяин удалился в затвор и никого не принимает. Кисуки-сан забросил дела и не прикасается к деньгам. Хозяин ждет явления духов. Так велел ему сэнсей.

Парень опять стал скрести пол своей метелкой. Мурманцев подумал. Хорошая выходила история. Занимательная. Только очень уж темная.

— Так с кем все-таки я могу поговорить?

— Со мной, — по-простому ответил японец. — Больше не с кем, господин-сан. Хозяин не ведет дела, женщин нет, посетителей нет, работы нет — все разбежались. Помощник хозяина, Югури-сан, уехал на Хонсю, просить замены хозяину и новых девушек.

— А что случилось со старыми?

— Сэнсей увел с собой всех девушек. — Парень упер метелку в пол и пригорюнился, кивая головой, как болванчик.

Мурманцев минуту поразмышлял. Потом достал бумажник и вынул купюру.

— Я дам тебе работу и заплачу за нее. Согласен?

— Согласен, господин-сан. — Японец отставил метелку в сторону и поклонился. — Какая работа?

— Рассказать мне, что тут произошло. Ты ведь все знаешь?

— Конечно, господин-сан. Я все знаю. — И парень впервые улыбнулся, продемонстрировав зеленые, с гнильцой зубы.

Мурманцев перевернул стул, поставил и сел.

— Я тебя слушаю.

Японец снова мелко поклонился и начал рассказ:

— Сэнсей пришел пятнадцать дней назад…

…Он дал себе имя Крестоносец, но никто не знал этого — он никому не говорил. Для всех остальных он был раб Божий Федор, странник по миру с увесистой торбой за спиной, идущий куда глаза глядят. Никто также не знал, куда глядели его глаза. Почти никто. Но с тех пор, как он стал Крестоносцем, его глаза были направлены в одну сторону. На юг. Город N встал на пути, и раб Божий Федор заглянул сюда, прошелся по улицам, постоял на службе в храме, исповедался и причастился. Испросил благословения на свое предприятие, как испрашивал в каждом попадавшемся городе. Ему не отказали.

Потом у него взбурчало в животе, и он зашел в ближайшую едальню, какую Бог послал.

Ближайшая оказалась японской ресторацией препохабного для православного глазу вида. Между столами шныряли разукрашенные, ровно куклы, девицы, жеманно улыбаясь. Стальные ящики у стены подмигивали красными огоньками, точно пьяные беси. На возвышении чуть в стороне пыхтели голые не то бабы, не то мужики, схватившись врукопашную. Из одежды на них были только шнурки на чреслах, если не считать одеждой килограмм сто жира на каждом. Посмотрев на это поганство, раб Божий Федор все же решил, что особи сии мужского полу, хоть и имеют рыхлые бабьи груди. А чего дерутся — так может, это наказанье такое, за лишний жир? Либо просто дурные.

В ранний час за столами сидело всего ничего людей. Двое. Раб Божий Федор не стал подсаживаться для разговору, как любил, а устроился в сторонке, потому что с обоими едоками щебетали за столиками кукольные японки с архитектурными прическами, из которых торчали палочки, и с насурьмленными бровьми.

К нему тотчас приблизилась мелкими шажками девица в шелковом халате, затянутом широким поясом, и протянула кожаную папку, улыбаясь.

— Пожалюста, выбирите кушать.

Раб Божий Федор раскрыл папку и закрыл.

— Мне бы, девонька, чего попроще. Картошечки вареной в постном масле, хлебца да компоту.

— Кар-тошичка? — переспросила японка. — Нету, господин-сан. Хлеба тоже нету.

— Эко, беда какая, — посетовал раб Божий. — Ну а чего есть? Рис небось есть? Рыба какая ни то?

— Рис есть, — радостно кивнула девушка. — Рис и рыба — суси?

— Давай с сусем, — наобум согласился раб Божий.

— Эта вся? — продолжала улыбаться японка.

— Ну, коль не жалко, капустки принеси. Да и хватит мне.

— Вся сделаим.

Японка поклонилась и усеменила. Раб Божий Федор оглянулся на разноцветные мигающие ящики у стены и перекрестил издали каждый. Потом посмотрел на сцепившихся бедолаг на сцене, перекрестил и их. Попыталась было подсесть к нему разрисованная девица с палочками в волосах, но он погрозил ей пальцем и спросил строго:

— А седьмую заповедь ты знаешь, девушка?

Она, тоже улыбаясь, похлопала глазами.

— Не зна-аешь, вестимо. Язычница? То-то и оно что язычница. Блудовством на хлеб насущный собираешь. Много ль вас тут таких?

— Нас? А! Сколько! Господин-сан хотит выбирать? Нас… один, два, три, цетыре… одиннацать. Двенацать.

— Ну — и где остальные?

— Спят, господин-сан. Устали. Работали ноць. — Виноватая кукольная улыбка.

— Работали, угу. Эх, девоньки. Что ж вы себя так не любите-то? Мужей бы себе поискали.

— Мы любим, любим. — Улыбка возражения. Этой нехитрой мимикой она, да и все остальные тут, могла выразить что угодно. Наверное, они и плачут, улыбаясь. — Господин-сан хотит много любить?

— Любить друг друга нам, девонька, Господь велел. А уж много иль мало, это кто как. Созывай-ка ты всех подружек своих сюда. Слово говорить буду.

— Господин-сан будет немного ждать?

— А куда ж я денусь, подожду.

Японка удалилась. Рабу Божию Федору принесли плошку с мокрым полотенцем и деревянную дощечку, на которой возлежало нечто, напоминающее огромных жирных личинок и маленькую кучку вылинявших водорослей. Он посмотрел на эту небывальщину, покачал головой.

— Экий деликатес неприглядный.

И, помолясь коротко, поискал ложки-вилки. Их не было. Видно, не полагались приборы к личинкам. Тогда он стал есть их руками. После каждой замирал на несколько секунд, чтобы прийти в себя от заморского вкуса сырой рыбы.

В нескором времени в зал ресторации стали заходить поднятые с постелей девушки, наспех одетые, с кое-как подмазанными личиками. С ними вместе пришел низкорослый японец, рябоватый, хитро сощуренный, хорошо одетый, и уставился на раба Божия. Девицы сбились в стайку и, шушукаясь да похихикивая, подталкивали друг дружку в спину. Японец, видно, распорядитель, сделал им страшные глаза, и они притихли.

Других посетителей в ресторации уже не осталось, куда-то подевались.

Раб Божий Федор утер мокрым полотенцем рот и бороду, осенил себя крестом и встал из-за стола. Оглядел со вниманием женщин. Потом наклонился, пошарил в своей торбе, набитой будто кирпичами, и достал оттуда книжицу. Полистал. И начал громко читать:

— Опять говорил Иисус к народу и сказал им: Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни.

Он снова посмотрел на женщин.

— Это, девушки, говорил Бог. Понятно вам это? А ведомо ли вам, сердешные, что блудники и блудницы не наследуют Царствия Небесного?

Девицы перешептывались. Им была неведома сия простая истина.

Крестоносец снова стал читать из книги.

— …книжники и фарисеи привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии…

Японки смущено примолкли, слушая. Рябоватый распорядитель таращился на происходящее, не успевая за ходом мысли странного клиента и не постигая его желаний, хотя обычно угадывал с полунамека.

— …Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши.

Раб Божий Федор захлопнул книжицу и бережно убрал ее в торбу.

— Ну, понятно вам? Дошло ль до вас слово Сына Человеческого? Идите и впредь не грешите.

Он закинул за спину пожитки и пошел прочь из ресторации.

Сзади торопливо залопотала японка-официантка, подбежала к нему, вцепилась в руку.

— Ну, чего тебе, милая? — остановился он.

— Господин-сан забыл давать деньги за покушать. Вот, вот. — Она совала ему в ладонь листок бумаги с цифрами.

Японец- распорядитель вытянул шею и прищурился еще больше, еще хитрее.

— Э, девонька, — спокойно сказал раб Божий Федор, — я ведь с вами добром за добро расплатился. Что ж ты с меня денег требуешь? Пища духовная дороже телесной, а?

Японка не соглашалась, мотала головой и настойчиво тыкала в него своим листком. К ним подошел распорядитель, отобрал у нее бумажку, взглянул и произнес без всякого выражения:

— Вы платить должни. Это ресторан. Здесь кушают за деньги.

Раб Божий удрученно покачал головой. Торба сползла со спины на локоть.

— Эх вы, нехристи. Не люди вы, разве? Голодного накормить вам жалко?

— Платить, пожалюста. Кушать за деньги, пожалюста, — повторил занудный японец.

— Да нету у меня денег, сердешный, — сознался раб Божий Федор. — Что хошь со мной делай — нету. — Он постучал по карманам и развел руки в стороны. — Нету!

Японец сощурился совсем нехорошо.

— Я зову хозяин! — предупредил он. — Ясна?

— А как же, ясно, милок, — согласился раб Божий. — Может, хозяин ваш сговорчивей будет?

Распорядитель пошел к выходу, по пути строгим жестом велев девушкам разойтись. Они кучкой засеменили за ним, украдкой оглядываясь на раба Божия.

Через несколько минут появился хозяин. Плотный зрелый мужчина с лоснящимся круглым лицом и тонкими усиками прошествовал к рабу Божию, остановился в трех шагах, нахмурился. Из-за спины у него выглянул худосочный распорядитель.

— Господин Хиронага Кисуки очинь важний человек — хозяин, — сообщил он Крестоносцу.

— Нету на свете очень важных людей, сердешный, — сказал ему на это раб Божий. — Нету и неважных.

— Мой человек говорит, ты не заплатил за еду, — изрек господин Хиронага.

— Заплатил я, мил друг, словом Божьим отдарил.

— Нет, не заплатил. Ты вор.

— Ну вот, — расстроился Крестоносец. — Какой же я вор, если вы сами меня накормили?

— Вор, — упрямо повторил господин Хиронага.

Раб Божий оглянулся по сторонам.

— Э-эх! Ну да ладно. Сколько я тебе должен?

— Один рубль девять копеек, — подсказал распорядитель.

Раб Божий Федор покачал головой.

— Многовато. Разве продукты вздорожали?

Он сунул руку в карман плаща, долго шарил там, пока не выудил монетку. Показал ее господину Хиронаге. Это были две копейки. С монеткой раб Божий направился к бесовским мигающим ящикам. Немного погодил возле одного из них, будто раздумывая, потом перекрестился, вставил денежку в соответствующую прорезь и опустил. Послушал, как она звенит внутри ящика, дернул рычажок. В окошке стремительно замелькали цифры, перетекая одна в другую. Наконец они замерли — высветилось пять семерок, и ящик мелодично вызвонил триумфальный марш. В металлический карман спереди посыпались, обгоняя друг дружку, монеты. Много монет.

Раб Божий Федор повернулся к остолбеневшему хозяину. Господин Хиронага, открывши рот, смотрел то на него, то на непрекращающийся денежный водопад. Монеты уже заполнили карман и начали вываливаться на пол. К ящику живо подскочил распорядитель и стал выгребать деньги в схваченный по пути поднос.

Выигрыш составлял десять рублей мелочью. Это был супервыигрыш. На памяти господина Хиронаги и его помощника никому еще ни разу не удавалось распотрошить этот автомат на такую сумму. Тем более при минимальной двухкопеечной ставке.

— Я заплатил? — спросил Крестоносец.

Господин Хиронага потрясенно кивнул.

Раб Божий Федор подошел к подносу с монетами, взял обратно свои две копейки. И направился к дверям.

— Постой, — крикнул ему господин Хиронага. — Как ты сделал? Ты колдун?

— Ну уж нет, — обернулся Крестоносец. — Я раб Божий.

— Ты — сильный человек? — Господин Хиронага подошел к нему, искательно заглядывая в глаза. — Ты все можешь, да? Скажи — да?

— Эх вы, язычники, — вздохнул раб Божий Федор. — Ну какой я тебе сильный человек? Это ж цифирь обыкновенная. Из буковок слова нужные слагаются, из циферок — чиселки. Понимаешь?

— Понимаю, понимаю, — силясь уразуметь, закивал японец. — Ты хозяин над циферами, так?

— Ничего ты не понимаешь, темная твоя душа. Ну при чем тут вообще я? Числа всего-навсего низший элемент природы, им ли не быть в покорности у людей? Еще большей, чем животные, которых Бог дал нам в служение. Ну вот у тебя есть скотина какая ни то? Нету? А вот если б была, слушалась бы тебя, знала б голос твой и повадки все твои.

— Открой тайну, — попросил господин Хиронага, заискивающе улыбаясь и хватая раба Божия за рукав.

Крестоносец почесал в голове.

— Тайну, говоришь? — и усмехнулся. — А за тайну, мил человек, твоя очередь платить.

Господин Хиронага щелкнул пальцами своему помощнику, и тот подтащил к рабу Божию тяжело нагруженный монетами поднос.

— Бери! — щедро сказал японец.

Раб Божий на поднос и не взглянул.

— Нет. Зачем мне деньги? Числа дадут их мне, когда нужно. — Усмешка перешла в улыбку. — А отдай-ка ты мне за мою тайну блудниц своих!

Господин Хиронага моргнул.

— Что такое блудниц?

Распорядитель подвинулся к нему и зашептал на ухо.

— Они ведь тебе принадлежат? — спросил раб Божий. — Ты им хозяин, как у вас, у язычников, заведено?

— Хозяин, я хозяин, — закивал господин Хиронага.

— Ну вот и отдай их мне.

— Всех-всех? — жадничал японец.

— Всех. Двенадцать душ, ни одной меньше.

Господин Хиронага подумал. Посмотрел на помощника, на подслушивающих официанток, на выпотрошенный автомат. И махнул рукой.

— Бери! Давай тайну!

— Ну, значит, так, — сказал Крестоносец и обратился к распорядителю: — Пока я тут говорю с твоим хозяином, чтоб все девицы собрали свои пожитки и ждали меня у выхода. И составь мне список с именами. На все даю пятнадцать минут.

Худышка- коротышка с каменным выражением лица поклонился и ушмыгнул прочь. Хиронага потянул раба Божия из ресторации в свой кабинет.

Пробыли они там действительно не больше пятнадцати минут.

Раб Божий вышел из кабинета один. Взвалил снова торбу на спину и, провожаемый сердитым взглядом распорядителя, двинулся к выходу. Там у дверей жались кучкой женщины с вытянутыми от непонимания личиками. Свои расфуфыренные платья они сменили на простые широкие штаны и блузы, подпоясанные кушаками. Сверху были надеты короткие кафтанчики на меху. За спиной у каждой болтался рюкзачок и длинный меч в ножнах.

Раб Божий Федор оглядел всю честную компанию и сказал краткое наставительное слово:

— Ну, барышни, теперь вы свободные женщины. Покамест будете под моим приглядом, потом уж как выйдет. Буду я с вами строг, но справедлив. Железяки ваши нам ни к чему, но если они вам дороги, разрешаю оставить при себе. Только не махать ими почем зря.

Японец- распорядитель сунул ему в руку список, напоследок косо зыркнул на уже неподвластных ему гейш и убрался восвояси.

Раб Божий развернул бумажку и начал читать:

— Сумико. Танабе. Нобуки. Ихиро…

Девушки по одной выходили вперед, отзываясь на имя.

— …Сэцуко. Есико. Юми. Тэцу. Миеко. Митио. Хурико. Ега.

Раб Божий Федор особенно внимательно посмотрел на последнюю девушку.

— И кто ж тебя так назвал-то, девонька? Вроде не страшная, а Ягой кличешься.

Ега потупила глаза и не ответила.

— Ну, за мной, барышни.

Крестоносец вышел на улицу.

— С тех пор хозяин не выходит из своих комнат, — грустно закончил повествование молодой японец. — Сначала еду ему приносил Югури-сан. Никого другого хозяин не впускал. А потом Югури-сан уехал на Хонсю, и теперь я оставляю еду для хозяина под дверью. Больше некому.

— А ты знаешь, что за тайну сказал твоему хозяину тот человек? — спросил Мурманцев, изнывая от внутреннего смеха.

— Это очень страшная тайна! — Парень сделал круглые глаза. — Хозяин никому ничего не сказал, но я немножко слышал. Потом, когда Югури-сан уехал. Хозяин ходит по комнатам и говорит так, — японец насупил брови, набычился и придал голосу мрачную таинственность: — «Трройка, семмерка, тусс! Трройка, семмерка, тусс!» Хозяин призывает духов, господин-сан, — объяснил он Мурманцеву, который едва сдерживал рвущийся наружу хохот. — Их имена назвал ему сэнсей. А еще хозяин отказывается прикасаться к деньгам и женщинам, это говорил Югури-сан. Так велел ему сэнсей. Еще Кисуки-сан приказал вынести из его комнат все оружие. Даже свой любимый меч хозяин ни разу не взял в руки с тех пор. Наверное, это может отпугнуть духов, которые сделают его хозяином цифер и сильным человеком.

Мурманцев загнал смех поглубже внутрь и перешел к делу:

— Значит, пятнадцать дней твой хозяин был в затворе и никуда не выходил?

— Не выходил. Совсем.

— А этот, Югури, когда уехал?

— Десять дней назад.

Мурманцев вынул из бумажника снимок убитого, сделанный несколько часов назад полицейским фотографом.

— Это человек тебе не знаком?

Парень присмотрелся и уверенно сказал:

— Это мертвый человек.

— Мертвый, — согласился Мурманцев. — А ты не видел его живым?

Японец замотал головой.

— Не видел.

— А вот этот?

Он сунул под нос парню вырванную по дороге сюда страницу из журнала. На ней был снимок наследника престола на торжественном приеме в Измайловском императорском дворце. Мурманцев внимательно наблюдал за лицом японца. Но в нем не было ни следа узнавания.

— Не видел, господин-сан. Я заработал деньги? — Парень покосился на трехрублевую купюру, лежащую на столе.

— Последний вопрос. Такуро Касигава. Ты знал его?

Это было имя свихнувшегося японца, который уничтожил аннигилятором ограду.

Парень кивнул.

— Такуро совсем плохой. В дурдоме живет. Арестованный. Он был… — японец подвигал бровями, — рукой Югури-сан.

— Правой рукой?

— Да, да. Третьей рукой. Он спал с ума. Так сказали.

— А ты не знаешь, из-за чего?

— Не знаю. Югури-сан сердился, когда Такуро арестовали. Очень злой ходил.

Мурманцев подвинул к нему купюру и встал.

— Благодарю, господин-сан, — поклонился японец.

— Возможно, здесь скоро будет полиция, — сказал Мурманцев. — Так что твоего хозяина непременно извлекут из затвора.

И не исключено, отправят вслед за Касигавой. Но этого он говорить не стал. Только представил себе, как обрадуется господин Хиронага появлению призываемых им духов в белых халатах.

Японец проводил его растерянным взглядом. «Что хозяина извлекут из затвора — это хорошо. Но зачем опять полиция?» — говорил его вид.

Расследование убийства зашло в тупик. Почти сразу же. В течение следующих трех дней личность жертвы так и не была установлена. В Ру не практиковалось тотальное снятие отпечатков пальцев и генная дактилоскопия, как в Урантии. Империя не рассматривала под лупой каждого своего подданного. Не брала на учет в большей степени, чем это необходимо для нормального функционирования государства. А для этого вполне хватало обычных формальных сведений. Убийства же вообще случались редко. То, что в базах данных отсутствовали отпечатки пальцев и рисунок сетчатки глаза убитого, говорило о том, что он никогда не попадал в поле зрения полиции или Белой Гвардии и не принадлежал к людям опасных профессий, связанных с риском. Пропавших без вести ни в городе, ни в губернии не значилось вот уже несколько лет.

Мурманцев ломал голову над рисунком-эмблемой. Никто перед смертью не станет заниматься живописью ради развлечения. Но местные самураи клана Дадзай, по-видимому, не были замешаны в этом деле. Кисуки Хиронага, возглавлявший японскую диаспору в городе, две недели как удалился в затвор. Полиция проверила. Догадка Мурманцева оказалась правильной. Среди японцев действительно распространялось поветрие помешательства. К господину Хиронаге пришли зовомые духи и увели его под белы руки в уютный желтый дом. Там он всем объяснял, что теперь он хозяин «цифер» и требовал подать ему для доказательства игровые автоматы.

Можно было бы предположить, что Югури Тайхо, помощник Хиронаги, не уехал на Хонсю, как уверяли оставшиеся японцы, а скрывается где-нибудь в городе. Но и эта версия отпала. На владивостокском таможенном контроле подтвердили, что он сел на частный паром, курсирующий между Ру и островом Хонсю.

Была предпринята попытка найти «сэнсея», мирно разгромившего японский «гешефт», но он как в воду канул. В городе еще кто-то видел странную компанию — дюжину вооруженных мечами самураек, безмолвно шествующих за человеком, похожим на странствующего богомольца с большой торбой-рюкзаком. А дальше — никаких следов. Что удивительно — их и в городе-то не остановили, не задержали за ношение холодного оружия.

Мурманцева «сэнсей» тоже интересовал. Но не как подозреваемый. Версию причастности этого человека он отмел сразу. Вернее, даже в голову такое не пришло. Просто было в нем нечто весьма привлекательное. Нечто, тревожащее воображение. Не то чтобы Мурманцев хотел с ним познакомиться, а так — понаблюдать издали, удовлетворить любопытство.

Опять шел дождь. Начался октябрь, и погода испортилась. В домах включали отопление. Мурманцев скинул плащ и стащил измазанные в грязной луже ботинки. Поднялся наверх. Стаси читала сказку ребенку.

— …он сел на краю высокой скалы и стал горько плакать. Из глаз катились крупные соленые слезы и падали вниз. Ангел звал свою любовь, но она не могла ответить ему. Она превратилась в тень и жила теперь там, где жили все тени. Сосны вокруг плакали вместе с ангелом. По их стволам текли крупные капли желтой смолы. Скоро вокруг высокой скалы образовалось соленое море, наплаканное ангелом. Капли сосновой смолы падали в море и превращались в красивые камни. Люди назвали их янтарем. Сердце ангела разрывалось от тоски. Тогда он вынул его из груди и бросил в море слез. В тот же миг он увидел свою возлюбленную. Ангел понял, что тоже стал тенью. «Теперь ничто нас не разлучит!» — радостно воскликнул он. А сердце его осталось лежать на дне глубокого моря. Оно тоже стало камнем, самым красивым на земле. Люди придумали про него легенду. Однажды волны вынесут этот камень на берег моря. Тот, кто найдет его, станет самым мудрым человеком. Мир откроет ему все свои секреты. Он узнает язык зверей и птиц, травы и ветра и сможет разговаривать с ангелами…

Стефан сидел неподвижно, с закрытыми глазами и крепко держал за заднюю лапу черепаху. Ахиллес изо всех сил пытался вырваться, скреб остальными лапами по дивану и отчаянно тянул голову. Казалось, ребенок не замечает, что мертвой хваткой держит несчастную черепаху.

— Думаешь, он слышит хоть слово? — спросила Стаси.

— Судя по черепахе, слышит. И даже очень.

Он разжал пальцы Стефана и освободил Ахиллеса. Бедолага спешно уполз, неуклюже волоча лапу.

— Что это за сказка?

— Про ангела, который влюбился в земную девушку в доисторические времена.

— Занятно. Нечто подобное я уже слышал когда-то. — Он тер переносицу, вспоминая. — И это была не сказка.

— Он узнает язык зверей и птиц, травы и ветра… — повторила Стаси.

Они посмотрели друг на друга. Потом — одновременно — на ребенка. Стефан сполз с дивана и потопал к окну.

— Ты подумала о том же, о чем я? — уточнил Мурманцев.

— Профессор Цветков! — выпалила Стаси. — Он нашел «сердце ангела»!

— Это только легенда, — не столько ей, сколько себе возразил Мурманцев. — Слухи и красивые выдумки. Насколько я помню, никто так и не понял, что это было.

— Но ведь было! Камень был у него в руках. Откуда он взялся — совсем другой вопрос. По легенде, профессор нашел его как раз на берегу моря.

— А по другой легенде, нахимичил в своей лаборатории.

— Это неважно. Сказка написана об этом камне. Я уверена. «Мир откроет все свои секреты…» — это о нем!

— Ну, я бы не сказал, что так уж и все.

— Создание искусственной души — это близко ко «всему».

— Ты преувеличиваешь. Искусственная душа — слишком сильно сказано. Я, конечно, не специалист по биоэлектронике. Но, думается мне, профессор ничего не создавал. Он только открыл язык. Средство общения с живой материей. Поэтически говоря — с мировой душой. Открыл к ней доступ, выражаясь технически.

— Все равно, как это объяснять. Мы с тобой подумали об одном и том же. Этот камень нужен нам, чтобы «открыть» малыша, узнать, что у него внутри. Я не понимаю, почему этот вариант не был отработан раньше.

— Может, и был. Только не дал результата.

— Я не верю. Ребенка поручили нам, с нашим обыкновенным человеческим разумением. А этот камень… Его называли не только «сердце ангела». Еще — «голос Бога».

Стаси смотрела почти умоляюще. Мурманцев понимал — внутри нее растет новая жизнь, и все теперь воспринимается намного острее.

Он притянул жену к себе.

— Ты фантазерка. Но если хочешь, я достану тебе его. Даже если он лежит в сейфе под Кремлем, в Алмазном хранилище и его охраняет императорский гвардейский полк.

Она улыбнулась.

— Хочу. Луну ты мне уже достал. Теперь хочу «сердце ангела».

…Деревенька стояла у тихой светлой речки с нежным названием Сопель. Местные крестьяне ласково звали кормилицу-поилицу Сопелькой, и привозили домой богатые уловы рыбы. Откуда в этой неширокой, небыстрой, скромной речушке бралось столько рыбы, никто не знал. Недоверчивый проезжий люд только рты разевал, когда какой-нибудь мужик на утлой посудинке приволакивал к берегу целую сеть окуней, плотвы, пескарей, уклеек.

Раб Божий Федор стоял на холме и глядел на речку. Вокруг него расположились на привал двенадцать самурайских дев. Развернули свои коврики, развели огонь.

— Благодать над здешними местами, — умиротворенно сказал раб Божий, вдыхая мокроватый осенний воздух.

Сопелька внизу неспешно тянула свои светлые воды к югу. Даже вблизи зимы речка не темнела, не окрашивалась в свинец, не перенимала оттенки пасмурного неба. Она точно светилась из глубины, испуская белое искристое сияние.

— Ну, барышни, — сказал раб Божий, потирая руки, — буду сегодня учить вас уху варить. А завтра с утречка загоню в речку и окрещу гуртом. Только вот с попом договориться.

Маковка церкви виднелась за перелеском. Один большой и два малых позолоченных куполка малиново сияли в лучах заката.

Рыбы им отвалил от души мужик на телеге, горланивший песни и обогнавший честную компанию по дороге. В обмен велел странничкам молиться во здравие его непутевой души и о поправлении в уме дурынды-супруги.

Уха вышла первостатейная. Девицы облизывали ложки, цокали и лопотали по-своему, кивая. Чуть языки не попроглатывали.

— То-то же, — посмеивался, глядя на них, раб Божий Федор.

После ужина он отправился на переговоры с местным попом, девиц оставил на холме. Когда вернулся, они уже сопели на своих ковриках, прижавшись друг к дружке для тепла. Раб Божий прочитал вечернее правило, потом завернулся в дерюжку и пристроился неподалеку.

Когда край солнца показался над землей, раб Божий Федор сел, зевнул, перекрестился. Собрал рукой холодную росу с травы и умылся ею. День обещал быть пригожим. Под гомон птах Крестоносец испросил у Всевышнего милости и хлеба насущного, возрадовался вместе с Богородицей о спасении человеческом. После чего разбудил девушек. Дал им десять минут на продирание глаз и всякое остальное, затем выстроил в ряд, проверил поименно и строго сказал:

— А теперь, барышни, повторяйте за мной. «Отче наш, Иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…».

Японки нестройно бормотали, повторяя чудные слова, позевывая и ежась от прохладцы.

Раб Божий прочитал молитву пять раз, и пять раз ее с грехом пополам проговорили самурайки. Наконец он махнул рукой:

— Ладно. Научитесь еще. А теперь за мной. И не отставать.

С деревенской колокольни донесся тихий благовест утренней службы. Звон плыл по воздуху, и казалось, невидной птицею взмывал к небесам.

Компания вереницей спустилась с холма и потянулась к речке. В лучах солнца от воды поднимался легкий не то парок, не то туман. Чуть вдалеке под прибрежными ивами виднелись на воде мостки для удильщиков. Туда раб Божий и привел свой женский отряд.

Велел пожитки сложить в стороне, сесть и ждать.

Вскоре явился поп. Знатный то был поп — в плечах косая сажень, шагнет — метр позади оставляет, волосы под шапочкой вьются, лицо румяное, молодое, борода ровно подстрижена, в глазах — серьезность.

Раб Божий, завидев его, поднялся, за ним самурайки повставали.

Батюшка гулко поздоровался с честной компанией, в сомнении оглядел японок и спросил раба Божия:

— По-нашему-то они понимают?

— Лопочут, отче. Да и я их подучиваю.

— Ну, за твою веру покрещу их. Восприемником будешь.

— Это крестным-то? Буду, отче.

— Бумага, карандаш есть? Имена крестильные записывай, какие давать буду.

Поп спустил свою сумку на землю и стал доставать все нужное для таинства. Двенадцать простых металлических крестиков на шнурках легли в траве на тряпице.

— Ну, приступим, помолясь. Разоблачай их до исподнего.

Японки, привычные к послушанию, стянули с себя все лишнее, оставшись в нижних сорочках. И почти сразу начали пристукивать зубами от утренней речной сырости.

Поп повернулся к востоку. Гулкий голос далеко разносился рекой.

Окунаемые трижды в реку во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, девицы вздумали поначалу визжать — вода была холодна. Когда же вылезли, стало им жарко, от мокрых тел валил пар. Поп каждой надел на шею крест и нарек православное имя. Раб Божий Федор огрызком карандаша аккуратно вывел их в списке напротив прежних. Самая старшая, Ихиро, стала в крещении Ириной. Юми — Ульяной. Танабе — Тамарой. Ега — Евдокией.

Напоследок поп сунул в рот каждой просфору, благословил и удалился. Рабу же Федору коротко велел:

— Наставляй в вере.

В этот день им шагалось легко и весело. К вечеру они проделали путь почти вдвое больший обычного. Земля словно сама стелилась под ноги, и солнце медлило покидать небосклон.

Накануне Мурманцев позвонил капитан-командору Алябьеву и договорился о встрече, предмет которой называть по телефону не стал. Старик Алябьев был не упрям, не строг в субординации и добродушен, настаивать не стал. Если подчиненный просит о личной встрече, значит, в том есть надобность.

Еще с утра Мурманцев приметил из окна новую подозрительную личность, околачивающуюся возле дома.

— Знаешь, мне это начинает надоедать, честное слово, — сказал он жене. — Сейчас пойду и натравлю на него дворника, пусть гонит метлой. У Никодима руки давно на это чешутся.

Стаси выглянула в окно.

— Не знаю, поможет ли метла. Ты только посмотри на него. Явный фанатик с безумно горящими глазами.

— Фанатик чего?

— Идеи, конечно.

— Угу. Какой идеи? Телепатической связи с мировым потусторонним разумом?

— Ну, что-то вроде.

— С такими идеями надо не по улицам разгуливать, а сеансы трудотерапии отбывать в сумасшедшем доме.

Мурманцев сбежал вниз и вылетел на улицу. Подозрительная личность торчала на углу дома, привалившись к ограде. Мурманцев подкрался к нему сзади и схватил за шиворот. Мужичонка был так себе, ни рыба ни мясо, из не обремененных доходами разночинцев, плохонько одетый, хотя и с некой претензией. Пообтертые брючки в полоску, пальтецо с меховым, изрядно полысевшим воротником, суконная шапочка-таблетка с замызганным рисунком.

В руках Мурманцева он стал нелепо дергаться и смотрел дико.

— О чем я сейчас думаю? — грозно спросил Мурманцев.

Видимо, мужичок решил, что от немедленного ответа на вопрос зависит его жизнь, и потому сказал без запинки, случайно попав в точку:

— Меня убить?

Мурманцев немного остыл, но все еще держал крепко, почти отрывая воротник.

— Совершенно верно. Если вы не перестанете маячить под окнами моего дома, я сделаю это. Убирайтесь, и передайте вашему Порфирию Данилычу, чтобы настроил свои телепатические локаторы в другую сторону. Иначе им займутся люди, которые не любят шуток.

— Я, я… — человек от испуга стал мямлить и заикаться, — не знаю никакого Порфирия… этого… Данилыча.

— Ах даже так? — Мурманцев встряхнул его. Воротник затрещал и частью отделился от пальто. — Очень интересно. А может, вы и Петра Иваныча с Мефодием Михайлычем не знаете?

Проходимец затряс головой.

— Не… не знаю. Я, я не местный.

— Так, — сказал Мурманцев, оглядываясь. Потом потащил соглядатая к воротам. Тот не упирался, покорно перебирал ногами.

Мурманцев приволок его в сад, прижал к облетевшему вишневому деревцу. И требовательно произнес:

— Я слушаю.

Мужичок понял, что расправа откладывается и что можно даже показать себя. Притиснутый локтем Мурманцева к стволу, он весь подобрался и неким образом приосанился. Вздернул подбородок и с достоинством изрек:

— Я аналитический психолог.

Мурманцев резко отдернул руку, отшатнувшись как от чумного.

— Вот только сектантов мне и не хватало, — сказал, морщась.

— Психоаналитика — это серьезная наука, милостивый государь, — возразил проходимец, отлипая от ствола.

— Серьезная сектантская лженаука, — брезгливо подтвердил Мурманцев. — Что вам нужно и кто вас послал следить за моим домом?

— Меня никто не посылал, сударь. Когда в моей помощи кто-то нуждается, я прихожу сам. Не могу не прийти.

Произнося эту патетическую тираду, мужичок пытался приладить на место оторванную половину воротника.

— Ну и кто же здесь нуждается?

— Ребенок, сударь!

— Какой ребенок? — не сразу понял Мурманцев.

— Который живет в этом доме. Вы его отец, сударь? Я узнал, что у вашего мальчика серьезные проблемы. Он болен и нуждается в помощи квалифицированного специалиста-психолога. Такой специалист перед вами. Филипп Кузьмич Залихватский к вашим услугам, сударь. — Он уронил голову на грудь.

Мурманцев слушал, не веря ушам. Сектант, последователь какого-нибудь безумного ересиарха, предлагает услуги лекаря ребенку-мутанту, о котором неизвестно даже, осталась ли в нем душа человеческая.

«Нет, в этом что-то есть», — сказал он себе. Сектантская наука психология фактически отвергала существование души. Потому что ведь нельзя же всерьез считать душой продукт нервной деятельности мозга, как полагают эти «ученые». Они отрицают, что мозг есть орудие души. «А ведь Стефан действительно может быть воплощением их идеек, — пришло ему в голову. — Человек, которым управляет нечто, похожее на помойку инстинктов и разного рода эгоизмов, скопище комплексов-деймонов — читай демонов…».

— Я представляю, сударь, школу архетипической глубинной психологии, — продолжал Филипп Кузьмич Залихватский, приободряясь тем, что его не перебивают и не гонят взашей, как не раз, очевидно, бывало. — Ваш мальчик страдает аутизмом. Я берусь исцелить его. Болезнь, несомненно, проистекает от повышенного, безусловно врожденного, чувства неполноценности. Это чувство провоцирует развитие невротического мышления, неких болезненных фантазий, защищающих личность от мира. Я практикую метод активного воображения. Он позволяет вымещать невротические фантазии посредством глубинного самопознания, пробуждения, так сказать, архетипов. Правильное самопознание, сударь, творит настоящие чудеса исцеления! Оно помогает вырвать личность из рамок прежних, слишком тесных, убеждений и предрассудков, которые и порождают мучительную безысходность болезни…

Он бы еще долго мог разливаться соловьем, если бы Мурманцев не оборвал речь коротким и твердым:

— Вон.

— Что? — осекся психоаналитик.

— Пошел вон отсюда, — расшифровал Мурманцев. — И чтобы я тебя больше не видел.

Филипп Кузьмич снова приосанился и сменил ученые интонации на истеричные:

— Сударь, вы порвали мне пальто. Я приличный человек и вынужден требовать у вас возмещения убытков.

Мурманцев снова оглядел его с ног до головы. «Приличный человек» выглядел довольно жалко. Отчего-то создавалось впечатление, что он и не ел несколько дней, пребывая в глубокой нужде. Хотя наверняка это было ложное впечатление. Мурманцев нашел в кармане трехрублевку и уронил к ногам психоаналитика. Залихватский немедленно подобрал купюру и спрятал.

— Если вы все же передумаете, сударь, я к вашим ус…

— Чтобы через пять секунд тебя тут не было.

Филипп Кузьмич вихляющей походкой потрусил к воротам.

— Стоять! — негромко окликнул его Мурманцев.

Психоаналитик встал как вкопанный, робко посмотрел через плечо.

— Где поселился?

Залихватский повернулся, растянув губы в подобострастной улыбке.

— Коннозаводская, девять. Дом вдовы Карзинкиной. Она моя дальняя родственница, сударь. Живу у нее, когда приезжаю сюда.

«Врет, мерзавец, — подумал Мурманцев. — Никакая она ему не родственница. Небось в постели вдовушки теплее, чем в гостинице».

— Убирайся.

Мурманцев пошел в дом.

Жене он даже не стал говорить, какого рода фанатик ошивался под окнами. Ни к чему расстраивать беременную женщину.

В полдень он поехал к Алябьеву. Капитан-командор жил на окраине города, в златоверхих хоромах, за которыми уже начинались лесные пригорки и лужайки. Василий Федорович, пятидесятилетний седоватый крепыш с лицом ласкового дядюшки, усадил Мурманцева за стол вместе со всеми домочадцами, коих в семействе Алябьева было девять душ, не считая его самого. Пятеро детей, самому старшему — четырнадцать, все как один веселые проказники, поначалу при госте вели себя чинно, но быстро развоевались и затеяли полуподстольную возню. Родители не обращали на них внимания, потому что, как объяснили Мурманцеву, приструнить разбойников умела только их нянька, но как раз сегодня она отправилась лечить зубы.

Обед был сытен и тем немного утомителен. Когда наконец Алябьев пригласил гостя в кабинет, Мурманцев уже успел подзабыть, для чего он здесь. Капитан-командора он видел всего второй раз, в первый — приехал к начальству отрекомендоваться. Но даже при первой встрече у него очень быстро возникло ощущение, что знакомы они всю жизнь. Старик Алябьев относился ко всем своим подчиненным моложе его самого как к собственным детям. И именно это, а не что другое, делало его первоклассным офицером и незаменимым корпусным администратором.

Они уселись в креслах, Алябьев сложил руки домиком и нацелил немного рассеянный взгляд на Мурманцева. Горничная принесла послеобеденный кофе и разлила по чашкам.

— Итак? — Алябьев заморгал, обжегшись кофеем.

— Я хочу просить у вас, Василий Федорович, помощи и совета.

— Слушаю вас внимательно, Савва Андреич.

— Вы как губернский координатор знаете, какая задача поставлена передо мной и моей женой. И, я не сомневаюсь, вам известно немного больше, чем мне.

— Что вы хотите узнать?

— Проводилось ли тестирование ребенка на биотроне? — прямо спросил Мурманцев.

Алябьев подумал.

— Я не слышал об этом. Скорее всего, не проводилось.

— Мне кажется это явным упущением.

— Не согласен с вами, Савва Андреич. Биотрон всего лишь искусственное создание. Да, его интеллект превышает человеческие способности. Он обладает гибким ассоциативным мышлением, воспринимает и воспроизводит многие эмоции, превосходно выполняет функции безличного управления и администрирования. Но человеческая душа для него — потемки. Впрочем, как и для людей. Биотрон не отличит душу от заменившего ее духа.

Мурманцев медленно кивнул.

— Возможно. Да, наверное, не отличит. Но биотрон — всего лишь копия, созданная Цветковым. А при любом копировании утрачиваются некоторые свойства оригинала.

— Ах вот вы о чем.

— Да, о «голосе Бога», как его называли.

— Боюсь, его назвали так невежды. Я прекрасно помню то время. Мне было девятнадцать, когда прогремела эта история. — Василий Федорович на глазах погружался в ностальгию. — Учился на втором курсе Академии. Конечно, мы, курсанты, узнавали подробности как и все остальные — из прессы. Как же, это было открытие века — но при этом окруженное нимбом секретности. В газеты попадали фактически лишь слухи. В точности никто ничего не знал. Да и сейчас не знают. До сих пор биотрон остается государственной тайной. Профессора Цветкова тогда представили к награде. Но он не захотел награды и исчез. Попросту сбежал.

— Как сбежал?! — Мурманцев был неприятно поражен. — Куда?

— Ох, вы, дорогой, меня неправильно поняли. Профессор бежал не за границу. Наверное, он испугался славы. Или огромности своего изобретения. И захотел уединения. Он тайно ушел в монастырь, подальше к окраинам. Его, конечно, искали. А когда нашли, оставили в покое. В прессе не проскочило ни строчки. Я узнал об этом только лет двадцать спустя. Возможно, бывший профессор уже оставил эту грешную землю. Тридцать лет назад ему было приблизительно как сейчас мне, под пятьдесят.

— А что оригинал? — напомнил Мурманцев, с жадностью глядя на капитан-командора. Старик Алябьев, как заветная шкатулка, был просто набит познавательной информацией.

Василий Федорович допил кофе и полюбовался кофейной гущей на дне чашки.

— Оригинал был уничтожен, — просто, без затей ответил капитан-командор.

Мурманцев онемел. В его представлении это было фактически государственным преступлением. И ему сообщали об этом таким спокойным, безмятежным тоном!

— Кем уничтожен? — выдавил он.

— Когда профессор исчез, обнаружили и пропажу камня. Он хранился в лаборатории Института плазмы, в сейфе. При обыске дома профессора нашли осколки на полу в его спальне. Камень был разбит на мелкие кусочки.

— Это сделал Цветков?!

Алябьев покачал головой.

— Все так подумали. Но при исследовании осколков эксперты пришли к странному выводу — камень не испытывал ни давления, ни удара. Он просто рассыпался. Распался на куски. Словно какая-то внутренняя сила перестала удерживать вместе его кристаллы. Так бывает. — Василий Федорович сожалеюще развел руками. — Душа отлетает, и плоть мертвеет, разлагается.

— Вы хотите сказать, камень был живой?! — Мурманцев уже немножко начал уставать от такого количества потрясений за столь короткий отрезок времени.

— Профессор намекал на это. Он никогда никому не рассказывал, откуда у него этот камень. Много лет назад я случайно познакомился с одним из его коллег. Мы разговорились. От него я услышал странные слова — профессор как будто стеснялся темы происхождения камня. Или нет, не стеснялся. Было употреблено другое выражение. — Старик Алябьев прикрыл глаза рукой, вспоминая. — У него во взгляде появлялось чувство вины — так он сказал. Профессор чувствовал себя виноватым. В чем, перед кем, почему — Бог знает. Когда его нашли — в каком-то глухом монастырьке, в рясе послушника, — он подтвердил, что камень рассыпался сам. Но не добавил больше ничего. Вы знаете, монастырский устав позволяет насельникам не отвечать на вопросы государственных дознавателей.

— Он ушел в монастырь из-за этого чувства вины! — быстро сказал Мурманцев. — И это как-то связано с тем, что камень был живой. А потом умер.

— Справедливая версия. Только нам уже никогда не узнать, что там произошло на самом деле. Все быльем поросло.

Мурманцев сосредоточенно пилил взглядом край стола. Что-то вырисовывалось в голове. Нечто исключительно занимательное.

— Все да не все, — ответил он. — В истории с памятником профессору действительно есть что-то мистическое.

— Во всей истории биотрона есть большой элемент мистики, — добродушно усмехнулся Алябьев.

Мурманцев вскинул голову.

— Василий Федорыч, могу я попросить вас войти сейчас в центральный архивный фонд данных?

Алябьев поднял брови.

— Архив профессора Цветкова закрыт для обычного доступа, если вы об этом.

— Я понимаю. Но должна быть и не закрытая информация. Официальная часть, так сказать.

— Ради Бога. — Капитан-командор пересел за стол и разбудил свой компьютер. — Но ничего нового вы там не найдете. — Он пощелкал клавишами. — Вот, пожалуйста. Здесь гораздо меньше, чем я вам рассказал.

Алябьев повернул к нему экран, подвинул пульт.

Мурманцев быстро нашел что хотел. И едва-едва сумел скрыть волнение. Снимок был более чем тридцатилетней давности, но он снова узнал в этом лице знакомые черты. На сей раз не памятник, а сам профессор Цветков смотрел на него чуть прищуренными близорукими глазами. Здесь ему не больше сорока. Мурманцев представил, каким он мог стать в семьдесят с лишним. Добавил морщины и глубокие складки на переносице, проредил волосы, подставил седенькую бороду. И с большой долей уверенности сказал себе: «Это он». Отец Галактион. Монах Белоярской обители Преображения Господня, что стоит уже четыре столетия возле речки Надым в Западной Сибири. Видно, одними путями бежали от соблазнов мирской суеты гениальный ученый Цветков и раненый в сердце выпускник Академии Белой Гвардии Мурманцев.

— Да вы будто привидение там увидели, Савва Андреич, — забеспокоился Алябьев.

Мурманцев из какого-то неясного побуждения быстро пролистнул страницу.

— Нет-нет, ничего. Я вспомнил, как в моем саду лежал памятник с как будто отрубленной головой. Странное ощущение. — Он передернул плечами, продолжая бессмысленно прокручивать уже ненужные страницы.

И вдруг глаз снова зацепился за нечто знакомое. Мурманцев на миг остолбенел, потом спешно отлистнул назад. Никаких сомнений — три зигзага молнии в круге. Эмблема, над которой он себе голову чуть не сломал. Буквально за три секунды он проглотил, не жуя, сопроводительный текст, задумался, потом начал сначала, с чувством, с толком, с расстановкой.

И через пару минут, оторвавшись от экрана, потрясенно посмотрел на Алябьева.

— Я знаю, кто умер в моем саду.

Капитан- командор резко выпрямился в кресле и потребовал:

— Подробнее!

Мурманцев повернул экран. Алябьев торопливо пробежал глазами текст. Потом каким-то грустным, усталым жестом подпер рукой голову, глядя в стол. Посидел так с полминуты, а затем треснул ребром ладони по краю столешницы. Сморщился от боли.

— Старею, видимо, — молвил он, словно жалуясь. — Память дырявая стала. Мне бы сразу подумать об этом, да смутил меня ваш пресловутый «японский след». Этот значок действительно в самом начале был обозначением биотрона. Потом стал эмблемой Сетевой Гильдии. Вернее, гильдмастеров спецкласса, работавших с биотронами. Но отчего-то она не прижилась, возможно, как раз из-за совпадения с японским символом. Хотя вряд ли. Но в результате Гильдия осталась вообще без эмблемы.

— Поэтому он использовал старую, чтобы рассказать о себе, — подхватил Мурманцев. — У него уже не оставалось сил на что-то другое. Этот человек — губернский гильдмастер. И его пытали, чтобы получить доступ к биотрону. Отрезанный мизинец! У него забрали ключ от сейфа биотрона!

Капитан- командор уже давил клавиши видеотелефона.

— Канцелярия! Капитан-командор Белогвардии Алябьев на связи. Что у вас там с гильдмастером?

— Уточните, пожалуйста, вопрос.

— Когда его в последний раз видели?

— Варнек был в двухнедельном отпуске, господин капитан-командор.

— Что значит был?

— Позавчера он вернулся. Минутку… Сигнал открытия сейфа и идентификации ключа зарегистрирован в семь сорок девять утра среды.

— Лично его кто-нибудь видел?

— Не имею представления, господин капитан-командор… Подождите-ка… Что-то странное. Сигнала закрытия сейфа не было. Что же, он до сих пор там?… — Голос секретаря стал растерянным.

Мурманцев восхищенно наблюдал за Алябьевым — старик не терял самообладания. Сам же Мурманцев, сидя в кресле, едва не приплясывал от возбуждения, желания немедленно бежать и хватать головореза-шпиона.

— Слушайте меня внимательно, — говорил Василий Федорович. — Ничего не предпринимайте и не подходите к сейфу. Свяжитесь с заменяющим гильдмастером и срочно вызовите его. Через пятнадцать минут он должен быть там. Вам все ясно?

— Да, господин капитан-командор, — полуобморочно пролепетал секретарь.

Алябьев набрал другой номер.

— Дежурный! Немедленно группу подкрепления к зданию губернской администрации. Через двадцать минут буду там лично.

— Слушаюсь, господин капитан-командор.

Алябьев встал.

— Давненько такого не было. Хорошая встряска для моих старых костей, а, Савва Андреич?

— Да вы моложе многих молодых, Василий Федорыч, — запротестовал Мурманцев.

Алябьев выдвинул ящик стола и вынул кобуру с пистолетом.

— Оружия у вас при себе, так понимаю, нет?

— Помилуйте, Василий Федорыч!

— Берите. На всякий случай. Потом вернете. Сам-то я не очень люблю пушками размахивать.

Мурманцев пристегнул кобуру к поясу и закрыл полой костюма-визитки.

— Ну а теперь ходу, как говорят в народе, — сказал Алябьев.

ГЛАВА 5.

На место они прибыли одновременно с группой подкрепления — Летучим отрядом Корпуса особого назначения Белогвардии. Бойцы высыпали из автобуса и распределились у всех входов в здание. В серо-коричневой бронеформе они почти сливались с уличным фоном. Наголовники с непробиваемым щитком на лице, экраном ночного видения, закрепленным в верхнем положении, и микрофоном придавали им вид зловеще-фантастический.

Алябьев коротко отдал распоряжения и кивнул Мурманцеву. Они поднялись по ступенькам главного портика и вошли в здание губернской администрации. Позади неслышно ступали два бойца подкрепления.

Их встретил взволнованный служащий Канцелярии.

— Не понимаю, что могло случиться. Варнек все еще там. Биотрон работает в нормальном режиме…

— Второй гильдмастер на месте? — перебил его капитан-командор.

— С минуты на минуту должен… а вот и он, господа!

От входа к ним шел рыжеволосый, светлоглазый великан в комбинезоне. Над губой у него серебрился пушок, на скулах играли желваки. Он излучал абсолютную уверенность в себе.

— Нас будут штурмовать? — чуть улыбаясь, спросил он и поглядел на бойцов, вооруженных аккуратными, небольшими парализаторами и шоковыми гранатами. — Что случилось, господа?

— Капитан-командор Белой Гвардии Алябьев. Это — капитан Мурманцев. Вас вызвали для того, чтобы открыть сейф биотрона. Мы подозреваем, что туда проник преступник.

Великан слегка изменился в лице.

— Гильдмастер спецкласса Сапожников, — назвал он себя. — А что с Варнеком? Он еще в отпуске?

— Варнек, скорее всего, убит. Тело еще официально не опознано. Не будем терять времени. Проведите нас к сейфу.

Сапожников на секунду окаменел. Потом встряхнул головой.

— Ну, кто бы это ни был, я хочу увидеть этого гада.

Он повел их через холл к лестнице. Служащий Канцелярии, услышав про труп, сильно побледнел, перекрестился, а затем увязался следом за всеми. По пути встречались и другие служащие, мелкие чиновники губернского узла управления. Они отскакивали к стенам, пропуская всю группу, долго, озадаченно смотрели им в спины, и Бог знает о чем думали.

Сейф биотрона находился в левом крыле здания на третьем, последнем, этаже. Они долго шли пустыми, изогнутыми коридорами и, наконец, уперлись в металлическую дверь с табличкой «Административно-аналитическая система Биотрон». Гильдмастер открыл ее обыкновенным электронным ключом со связки. Когда Алябьев, Мурманцев и двое бойцов вошли, Сапожников прихлопнул дверь перед носом у служащего Канцелярии. Посторонним вход был запрещен. А посторонними по отношению к биотрону являлись все без исключения исполнительные чиновники администрации. Общаться с биотроном могли только гильдмастеры спецкласса, имеющие личный ключ.

За дверью обнаружился еще один коридор, широкий и короткий, упиравшийся в стену. По обе его стороны были бронированные двери двух сейфов — одна напротив другой. Обе закрытые.

Алябьев сделал всем знак не топать и громко не говорить. Сапожников показал на одну из дверей и прошептал:

— Это зал программной настройки. Сам биотрон здесь. — Палец на другую дверь. — Какую открывать?

Алябьев думал секунду, затем решительно махнул рукой на сейф биотрона.

— Эту.

Мурманцев почувствовал, как от напряжения встают дыбом волоски на теле. Он никогда не видел биотрона. Подавляющее большинство населения Империи могло сказать о себе то же самое. Административно-аналитическая система «Государственный муж» была разработана четверть века назад на основе изобретения профессора Цветкова. Очень быстро, даже стремительно, биотроны — виртуальные государственные мужи — вытеснили прежних губернаторов и стали срединным звеном управления огромной Империей. Если провести параллель с человеческим организмом, то мозгом был император, члены Государственного совета и кабинет министров. Нервные узлы всей периферии — это биотроны, а нервные окончания — органы местного самоуправления. Душа же — вера православная.

Просто и эффективно. Новая система сократила количество чиновников Империи ровно в два с половиной раза.

Сапожников сдвинул верхнюю панель замка и приложил к углублению в центре правый мизинец. У каждого гильдмастера, работающего с биотроном, имплантирован под кожу пальца ключ личного доступа. Очень удобно — не потеряешь.

Загорелся зеленый индикатор, замок бесшумно открылся. Сапожников отступил в сторону. Алябьев кивнул Мурманцеву. Тот достал пистолет, снял с предохранителя. Бойцы приготовились прикрывать его.

— С Богом, Савва Андреич.

Мурманцев легонько толкнул дверь. Она плавно поехала, вдвигаясь в стену. Затылком он ощущал дыхание бойцов. Досчитал в уме до трех, быстро перешагнул через порог и замер.

То, что он увидел, вызвало ошеломление и одновременно недоумение. Изнутри сейф биотрона был похож на оранжерею. Рукотворный журчащий водопадик в центре, вокруг него разбит миниатюрный сад, с цветами, деревцами, камешками и даже мхом. В кронах порхали крошечные пичуги и звенели заливистыми голосами. Стены были одним большим экраном, на котором постоянно менялось изображение. Образы уступали место абстракциям, панорамные виды — каким-то сценами, возникали слова, цифры, символы, плясали цветовые пятна. Только у самой дальней стены Мурманцев мельком увидел за растительностью узкий стол, кресло и огромный монитор, разделенный на несколько меньших. Из невидимых динамиков лились тихие молитвенные напевы.

На краю искусственного сада было возвышение с установленной на нем конструкцией — с первого взгляда нелепой. Она казалась хаотическим переплетением тонких стеклянных трубок, по которым текла прозрачная жидкость. Внутри этого чудовищного, весьма корявого клубка проглядывало небольшое пустое пространство. Туда можно было засунуть руку. Но пространство это не должно было пустовать — об этом говорили серебристые кронштейны-зажимы.

То, что эти кронштейны держали прежде, находилось сейчас в руках проникшего сюда злоумышленника и убийцы. Он сидел прямо на полу из деревозаменителя, подтянув под себя ноги, и зачарованно таращился на полупрозрачный сфероид размером с яблоко. Черная щетина покрывала лицо — он сидел здесь уже два дня и выглядел изнуренным. Он ничего не замечал, поглощенный загадкой биотрона, пока Мурманцев не сказал — тихо, чтобы не нарушить безмятежность этого места:

— Руки вверх!

Преступник вздрогнул и выронил шар. Тот упал с глухим стуком, покатился. Мурманцев пропустил вперед бойцов. Они бесцеремонно подняли взломщика, завернули руки за спину, нацепили «браслеты». Неизвестный смотрел затравленно и не издавал ни звука. Мурманцев поймал его взгляд. Это не были глаза помешанного, как он надеялся. Человек в здравом уме пытал другого человека, чтобы получить код доступа к внутренним системам биотрона. Судя по всему, он его не получил. И тогда пришел сюда в надежде взломать код. Но и это ему не удалось.

— В часть его, — махнул рукой Алябьев.

Бойцы поволокли арестованного к выходу. Мурманцев поднял укатившийся шар, повертел в пальцах. Сфероид был тяжелый и внешне похож на горный хрусталь. Только внутри у него закручивались спиралями десятки тоненьких белых нитей-паутинок, создавая причудливое видение, от которого в самом деле невозможно было оторвать глаз. Там, где они подходили к поверхности, получалось нечто вроде микроскопической воронки.

— Это и есть биотрон, — сказал Алябьев.

— Не совсем так, — возразил гильдмастер. — Биотрон — все, что вы видите здесь.

Он показал на растительность, ручеек, на странную конструкцию из трубок, на стенной экран.

— А это… позвольте, господин капитан, — он забрал шар у Мурманцева, — это сердце биотрона. Суперпроцессор, считывающий информацию из окружающей среды. С внешним миром он связан через этот ручей, который уходит сквозь все этажи вниз, под землю, и поднимается оттуда же.

— А в этих трубках — тоже вода? — спросил Мурманцев.

— Да. Чистая здоровая вода — наиболее естественный посредник между любыми, живыми или неживыми, объектами на планете.

Гильдмастер подошел к трубчатой конструкции, осторожно поставил шар в кронштейны и около минуты манипулировал с трубками.

Чем больше смотрел Мурманцев на это сооружение, тем менее оно казалось ему корявым. Некоторые трубки теперь представлялись как будто контрфорсами, другие — апсидами, третьи — элементами шатрово-купольного перекрытия, четвертые — арками. И внезапно он увидел его целиком — весь храм, с портиком, с приделами, стрельчатыми окнами, башенками.

— Василий Федорыч, вы видите это?! — Он схватил старика за руку. — Это великолепно! Какой зодчий построил этот храм? Просто чудо.

— Его построил биотрон, — гордо улыбаясь, сказал гильдмастер.

— Как?! — хором спросили Мурманцев и Алябьев.

— Для кокона не предусмотрена в схеме никакая форма. Ее и не было изначально. Она проявилась постепенно. Я и Варнек, мы даже не сразу заметили.

Мурманцев завороженно созерцал творение биотрона. Сапожников что-то еще говорил — о стенном экране, на котором отражается сознание биотрона, о том, что каждый биотрон настроен на голосовые спектры и кое-какие иные личностные характеристики своих гильдмастеров, поэтому никаких кодов доступа не существует и взломать его невозможно. Алябьев тронул Мурманцева за плечо.

— О чем вы думаете?

— О том, как он работает.

Ответил гильдмастер:

— Можно извлекать кубический корень. А можно — Логос, которым пронизана Вселенная. Вот так он и работает.

— Да, — сказал Мурманцев. — Это чудо. Профессор Цветков изобрел чудо. Потому и ушел в монастырь.

— Пойдемте, Савва Андреич. Я хочу сейчас допросить этого несчастного, пока он не пришел в себя. Не желаете присутствовать?

— Желаю. — Мурманцев в последний раз кинул взгляд на «голос Бога» в его стеклянной храмине и неохотно покинул убежище биотрона.

Следователи Белой Гвардии работали быстро и четко. К тому времени как Алябьев и Мурманцев добрались до Следственной части, арестованный был уже идентифицирован по базе данных. Капитан-командор пролистнул несколько распечатанных страничек личного дела, подвигал бровями, попыхтел себе под нос. И отдал странички Мурманцеву.

— Личность неопределенных занятий. Несколько лет назад задерживался полицией за участие в драке. Не то газетчик, не то вечный студент. А может, просто мелкий жулик. Никогда не поймешь, что у таких на уме.

— Теперь уже не мелкий.

— Обратите внимание на интересное обстоятельство — полгода назад этот тип месяц провел в Урантии. Мой спинной мозг подсказывает мне, что средства на эту экскурсию он не в лотерею выиграл.

— И богатых тетушек не имеется, — добавил Мурманцев, читая на ходу листки. — А жизнь в Урантии дорогая. Готов спорить, его пригласила какая-нибудь тамошняя секта.

— И обработала соответствующим образом. Спорить не собираюсь.

Конвойный открыл перед ними дверь комнаты допросов. Арестованный понуро сгорбился на стуле в центре. «Браслеты» с него еще не сняли. Алябьев сел за стол. Мурманцев устроился на жестком полудиванчике в углу.

— Гражданин Яковлев, в ваших интересах отвечать на все вопросы, ничего не скрывая. Вы обвиняетесь в убийстве первой степени, государственной измене и шпионаже. Вы осознаете это?

Арестованный посмотрел на Алябьева и повел головой.

— Нет.

— Я не спрашиваю вас, согласны ли вы с обвинением. Я спрашиваю, понимаете ли вы сами суть ваших деяний? Осознаете ли, что действовали во вред отечеству?

Яковлев нахмурился.

— Что такое отечество? Для цивилизованного человека не существует никаких границ. Мое отечество весь мир. Я — гражданин мира. Вы не имеете права ограничивать меня вашими идиотскими государственными границами.

— Ну, это не ново, — подумав, сказал Алябьев. — Это даже скучно, ей-богу. Лет тридцать-сорок назад таких граждан мира у нас, знаете, сколько было? У-у! Неужели за столько времени не придумали ничего нового? Или у ваших урантийских друзей настолько плохое мнение о подданных Империи? Нас принимают за кретинов, преподнося одни и те же выдумки о человеколюбии без границ?

— Вы… вы… — У Яковлева начала нервно дергаться щека. — Вы реакционер! Узколобый ретроград. Махровый душегуб.

— Да нет, батенька, — благодушно отозвался Алябьев, постукивая карандашом, — душегуб — это вы. На вас кровь — не на мне. — И вдруг сорвался на крик, перегнувшись через стол: — Ты резал человека по живому — и ты, тварь, еще разглагольствуешь о своих правах? Их у тебя нет и быть не может, кроме одного — права замаливать грехи.

Василий Федорович упал обратно на стул и всердцах сломал карандаш напополам. Яковлев съежился. С полминуты в комнате было тихо.

— Какое у вас было задание? — наконец спросил Алябьев.

— Никакого, — угрюмо ответил арестованный.

— Ложь. Совершенно бессмысленная, между прочим. Чтобы признать вас виновным в шпионаже, не требуется ваших подтверждений. Все и так слишком ясно. И на сообщников рано или поздно мы выйдем. Они сами себя обнаружат.

— Не было никаких сообщников! — выкрикнул Яковлев, сжимая кулаки. — Не было! Я сам! Я один! Да! Вешайте меня теперь! Расстреливайте! Четвертуйте! Сорок лет назад нас было много, а теперь я один против этой неповоротливой, жирной империи, разползшейся на полсвета! Нате, жрите меня, вы, людоеды! Душители свободы! Да, я хотел взломать ваш проклятый биотрон. Я хотел украсть ваши военные технологии и продавать их Урантии! Дьявол побери, да я бы задешево продал ваш секретный аннигилятор за океан, чтобы вы больше не могли угрожать им всему цивилизованному миру!

У него начиналась истерика. Капельки слюны летели во все стороны. Алябьев отодвинулся подальше.

— Плевать мне на вашу монархию. Я ненавижу эту страну! Ненавижу этих попов, всюду сующих свой нос, ненавижу вашего Бога, которого вы рабы! Вам не понять, что такое свобода. Вы же нелюди! Живете для своих нелюдских идеалов, а не для обыкновенного, нормального человека, который хочет просто жить. Без этого вашего тупого чувства вины за то, что я родился и существую! Не надо делать из людей ангелов с крылышками! Мы все животные, так дайте мне жить как я хочу, чтобы когда буду подыхать, мне было что вспомнить! Какого дьявола меня держат в кандалах вашего церковного мракобесия! — Он поднял руки, потряс «браслетами» и обмяк на стуле.

— Никто вас не держал, — спокойно сказал Алябьев. — Если все так плохо — почему бы вам было не остаться в Урантии? Небось нашлось бы там свободное стойло? Вы себя к каким животным относите? К непарнокопытным или человекообразным? Пресмыкающимся? Нет, наверное, просто жвачным. Угадал? А вернулись вы потому, что для Урантии — вы нищий и никому там не нужны. Ба, да это же и есть формула свободы по-урантийски. Там никто никому не нужен. По-человечески не нужен. Разве что по-животному. Вот этого мне, как вы говорите, действительно не понять. За что вы — и они — так не любите себя. Просто, знаете, интеллекта не хватит — понять.

— Тогда и говорить не о чем, — презрительно процедил Яковлев.

— Полностью согласен. Мне с вами говорить не о чем. Но у нас тут не светская беседа, а допрос. Итак, продолжим. Вы вернулись в Ру, чтобы, как говорите, заработать немного денег продажей технологий, которые собирались уворовать. Сами додумались или кто подкинул идею?

— Сам, — гордо отрезал Яковлев.

— Ну, допустим. А каким образом вы намеревались продавать их? Напрямую или через посредника?

— Мне это без разницы. Как пришлось бы, так и продал.

— Замечательный жизненный принцип! Все без разницы. Вам было без разницы, каким способом получить доступ к биотрону. Потом без разницы, как взломать его, хотя это в корне невозможно. Может, вам без разницы и то, что с вами будет дальше? Ах да, вы же предлагали четвертовать вас. Увы, придется немножко помучиться, пожить еще. Только теперь уж действительно в кандалах. Мне жаль вас, Яковлев.

Арестованный внезапно завалился набок, рухнул на пол и забил ногами. Алябьев наклонился через стол.

— Эпилепсия? — Мурманцев подошел к скрючившемуся телу.

— Не похоже, — озабоченно ответил Алябьев. — Пены нет.

Вместо пены изо рта Яковлева пошел вой. Негромкий жалобный скулеж щенка, оставленного в одиночестве.

— Он что, плачет?

— Да нет вроде.

— Жаль. Если человек плачет — не все так запущено.

Алябьев вызвал конвойного и врача. Мурманцев вышел и подождал капитан-командора в коридоре. Допрос оставил по себе неприятное впечатление.

— Ну, что скажете, Савва Андреич? — спросил Алябьев, присоединившись к нему. — Впервые вам видеть такого фрукта?

— Такого, пожалуй, да. Раньше попадались другие разновидности того же самого. Побледнее чуть.

— А мне вот довелось в свое время со многими такими познакомиться. Отголоски жидовствующих конца прошлого века — они еще долго воду мутили в Империи. Этот — черт его знает, последний он или нет. Скорей всего, они уже никогда не переведутся.

— Человек, желающий странного и нелепого, — сказал Мурманцев задумчиво.

— Нелепого и пошлого. Отвержение священных принципов, сакральных пределов есть пошлость. Самоубийственная пошлость. Этот человек безумен.

— Мне показалось, он в здравом уме.

— Дорогой Савва Андреич, есть такие болезни души, которые не подпадают под медицинские критерии. Они лечатся только покаянием. Ну, вы, вероятно, домой? А я задержусь здесь немного по делам. Жаль, что не смог оказать вам помощь, о которой вы просили.

Пару секунд Мурманцев вспоминал, о какой помощи идет речь. За событиями последних трех часов он умудрился забыть о том, что хотя и не нашел оригинала, с которого был слеплен биотрон, зато напал на след самого профессора Цветкова. Да еще какой след! Прямо-таки гусеничный, от бульдозера.

— Что вы, Василий Федорыч, вы мне очень даже помогли.

— Ну, я рад. Господь с вами, голубчик. Езжайте домой.

— Василий Федорыч!

— Да? — Алябьев обернулся.

— Биотрон действительно невозможно взломать?

— Вы же слышали, что говорил гильдмастер.

— Гильдмастер тоже человек. Он тоже может заболеть немедицинской болезнью души.

— Империя держится не на биотронах, голубчик Савва Андреич. Империя держится государем, помазанником Божьим.

Повернувшись, капитан-командор зашагал прочь.

Мурманцева ответ убедил — но не до конца. Николай II Святой был помазанником Божьим и не удержал империю в руках. Его сломил хаос, начинавшийся в стране. Виртуальные государственные мужи — биотроны — всегда представлялись Мурманцеву более надежными, чем прежние губернаторы. Они были символом, олицетворением стабильности Империи. Мурманцев преподавал в Академии новейшую историю и знал, что во всякой политической стабильности заложена своя бомба, которую можно взорвать, если найти нужную кнопку. Теперь он начинал подозревать, что биотроны и есть та самая бомба под Империей.

«Такая вот рокировочка», — подумал он.

Старожилы рассказывали, что речка Надым временами точно бывает похожа на дым. Плывет будто на ветру серо-белесыми невесомыми струями, густыми, непрозрачными, как от костра из влажных веток. За год, который Мурманцев провел здесь, он не раз приходил на берег — ранней осенью и поздней весной, потом летом. Речка-дым приковывала к себе взгляд и словно околдовывала. Начинало казаться, что она окутывает берега теплом, и ноздри щекотал горьковатый запах лесного пожарища. Говорили, что пожар и правда был. Давным-давно туземные язычники во главе со своим князьком пожгли только что построенный на их земле монастырек. Да этот же огонь их самих и прогнал. Сильный ветер раздул пламя, пожар перекинулся на лес и облизал пятки бежавшим туземцам. Монастырь после отстроили заново — и стоит он с тех пор уже четыреста лет, разве что чуть поболее стал.

А может, и не от туземцев пожар случился. Место было немного странное — как будто облюбованное шаровыми молниями. Монахи их часто видели вокруг обители и даже внутри. Правда, молнии вели себя тихо-смирно, никто из старцев не мог наверняка сказать, чтоб они спалили хоть что-нибудь.

Мурманцев почти не помнил, как оказался в этих краях. Как бежал из первопрестольной — помнил, а дальше сразу — сибирский полустанок, бедная гостиничка, речка, похожая на дым, белые стены монастыря, монах-привратник, латающий дырявый сапог. Монастырек был не то что небогат, а попросту нищ. От ближайшего города — сотня верст, деревень вокруг мало, земля родит плохо — холодный край, да еще и места болотистые. Мурманцев как-то сразу решил, что останется здесь. Хотя и привык к более комфортным условиям, но отчего-то за душу взяла простота и суровость здешней жизни.

Первые несколько дней послушничества его не отягощали работой — дали пообвыкнуть. В перерывах между долгими службами он бродил по монастырю и вокруг, хмелея от новизны ощущений и немножко опасаясь, что не выдержит испытания на прочность. Узнав, что в обители имеется библиотека, обрадовался — без книг даже монастырская, близкая к Небу, жизнь казалась неполной. Знакомство с библиотекой вызвало легкий шок. Здесь были редчайшие издания семнадцатого и шестнадцатого веков, несколько рукописных книг даже более раннего времени. То ли монахи спасли их от того давнего пожара, то ли позже они попали сюда разными путями. Но библиотека оказалась в кошмарном состоянии. Никто ею не заведовал. Каталога не имелось вовсе. Книги стояли на полках в беспорядке. Еще хорошо, гнить не начали и мышей не водилось. Мурманцев подавил в себе негодование молитвой и пошел к настоятелю. Изложил суть и попросил дать ему послушание — назначить библиотекарем. Игумен отец Варсонофий поразмыслил и сказал:

— Что библиотека в недолжном порядке — то мне ведомо. Подумываю устроить туда отца Пимена. Стар он уже для работы на сыродельне, телом ослаб. При книгах ему самое место. Ты же, брат Савва, молод и телом крепок. Даю тебе послушание на огородах трудиться.

Брат Савва только рот раскрыл — и ушел пристыженный. Первейшее правило монастырской жизни — не проявлять самочиния и любоначалия. Отец Варсонофий преподал молодому послушнику урок смирения.

В тот же день брат Савва познакомился с отцом Галактионом. Монастырские огороды тянулись на поле за стеной обители — метров двести до кромки леса. Поближе шли грядки с капустой, морковью, репой. Дальше — картофельные ряды. На все поле — один монах с лопатой в руках. Брат Савва вздохнул и поплелся к нему на подмогу. Монах был старый, годов семьдесят, не меньше. Седые волосы до плеч, такая же борода до пупа. Лицо — красное от усилий и уже покидающего север солнца. Вдоль выкопанных рядов лежали картофельные клубни, не шибко крупные, скорее мелкие.

— Бог в помощь, отче, — поздоровался брат Савва.

Монах распрямился, утер рукавом лоб.

— Спаси Бог на добром слове, — ответил. — Слыхал я, новый послушник у нас объявился. Ты, что ли?

— Я. Велено мне, отче, с вами работать.

— А ты, сынок, лопату-то умеешь в руках держать?

— Научусь, дедушка.

— Поучись, поучись, сынок. — Монах передал ему лопату. — А я передохну маленечко.

Он присел на кучу картофельной ботвы и стал наблюдать за послушником. Следующие два часа брат Савва, орудуя лопатой, вытащил из земли немало изрезанных клубней и выслушал множество советов старого монаха. В конце концов авва осерчал на него за то, что портит добро, которым братия кормится всю долгую зиму, и отобрал лопату. Велел собирать высохшую картошку.

Ползая с мешком по рядкам, брат Савва спросил старца:

— Что же тебе, отче, в твои-то годы такое тяжкое послушание дали? Провинился чем?

— Провинился, сынок, — смиренно ответил отец Галактион. — Беспокойства во мне много. Вот и изгоняю лишки по настоянию братии.

— Какого такого беспокойства? — удивился брат Савва.

Отец Галактион промолчал, глядя куда-то мимо него. Не дождавшись ответа, брат Савва перестал допытываться. Вспомнил, что любопытство есть праздность и суесловие.

Несколько минут спустя он внезапно почувствовал прикосновение к ноге. Оглянулся и замер. Возле ноги дергалась какая-то нелепая металлическая зверушка, похожая на цаплю. Брат Савва стоял у нее на пути, и она пыталась развернуться, при этом забавно пыхтела, как маленький паровоз.

— Что это? — воскликнул он, отпрыгнув в сторону.

— Оно, — лаконично изрек отец Галактион.

— Что — оно?

— Беспокойство мое.

Зверушка удовлетворенно хрюкнула, когда дорога освободилась, и пошагала дальше, переступая длинными негнущимися ногами. При каждом шаге она чуть наклонялась вперед, как будто хотела склевать червячка с земли.

— Вечный двигатель, — объяснил монах, провожая зверюшку взглядом. — Вот так и ходит вокруг — уже больше двух лет.

— Вечный двигатель? — Лицо у послушника вытянулось. — А тебе, известно, дедушка, что идею перпетуум мобиле отвергли как несостоятельную еще в восемнадцатом веке?

— Окончательно — в конце девятнадцатого. Известно, сынок. Так я ж и не говорю, что мой двигатель опроверг второй закон термодинамики. Я, видишь, и сам не понимаю, как он работает. Теоретически — на воздухе. Сжимает внутри, потом выбрасывает. Воздух его и толкает. Да только по всему не должен был он работать. Ан вот уж третий год ходит кругами.

— Почему кругами? — Брат Савва с подозрением смотрел на монаха, думая, что над ним смеются.

— Колокольный звон его держит, как на веревочке. А-то забредет в реку, утонет, жалко. Тоже ведь Божья тварь.

— Ну, это ты, отче, приврал. Какая Божья тварь — из железяк?

— А тем она, сынок, Божья, что без Бога бы не работала и не ходила.

Брат Савва забросил картошку и повалился в утомлении на ботву.

— Братия меня Баламутником прозвала, — продолжал отец Галактион. — Вечный двигатель мой как увидели шастающим по обители, подумали — бес к нам в гости пожаловал. И ну его святой водой кропить. Потом уж меня сыскали и допросили. Поначалу сломать хотели перпетуум. А я его потихоньку вынес за стены и выпустил в лесу. Думал — все равно не доживет до зимы, так хоть погуляет немножко.

Брат Савва смотрел на монаха недоверчиво, как на полоумного, — говорит о железяке будто о живом существе. И глаза — точно дитя ласкает взором.

— А он, видишь, и зиму пережил, да не одну. Ну и оставили его совсем.

— А тебя, дедушка, за это — на огород?

— Братия о пользе моей печется. Просил я благословения у отца Варсонофия, чтоб поставить вечный двигатель тесто замешивать в хлебопекарне.

— А он что? — Брат Савва вспомнил про свой урок, преподанный настоятелем.

— Не благословил. Молвил: труд человечий угоден Богу, а не железячий. Трудом в поте лица спасение добывается. Трудом и молитвой.

— Отец Варсонофий мудрый человек, — сказал брат Савва, с тоской оглядев три огородных гектара, а за ними, через полосу берез — еще два гектара сенокосного поля. В монастыре держали коров.

— А то ж! — Помолчав, монах продолжил: — Ты-то у нас без году неделя, а поживешь — сбежишь небось.

— Это почему еще?

— Голодно у нас. Хлеба мало. Молока вот хватает теперь.

— Что, раньше без коров жили?

— С коровами. Надоумил меня Господь нынешней Пасхой похристосоваться с буренками. Так они молока вдвое против прежнего давать начали. Отец Варсонофий противиться не стал — братию совсем в черном теле держать негоже. Благословил меня. Теперь каждое воскресенье христосуюсь с животиной. Кроме постов, конечно.

Брат Савва весело рассмеялся.

— Да ты, дедушка, чудотворец. Помрешь — канонизируют.

— Эх-хе, — вздохнул отец Галактион. — Как бы из обители не погнали, думаю. Ну а ты чего расселся? Давай-ка за лопату, сынок. Учить тебя буду. Мозоли-то натер?…

Не зря думал старый монах об изгнании. Через несколько дней, после того как собрали всю картошку, соделал он в обители новое беспокойство. Первым его очередное изобретение увидел отец Фотий. А как увидел — так бросился бежать, завопив со страху. Примчался в трапезную и рухнул плашмя — задохнулся от скорого бега. Только рукой махал, повторяя:

— Там… там…

Братия заволновалась, повскакала с мест. Некоторые пошли проверить, что «там». И тут же вернулись, пятясь задом.

В трапезную вплыл, сидя на коврике, отец Галактион. Коврик неспешно летел в метре от пола, ни на что не опираясь. Потом остановился, отец Галактион слез с него. Повернулся к братии и низко, в пояс поклонился.

— Простите меня, отцы мои. И в мыслях не держал пугать вас.

Вперед выступил отец Варсонофий, едва оправившийся от потрясения.

— Что это такое, брат Галактион? — строго вопросил он, указывая перстом на летающий коврик.

— Это, отче, антиграв, — смиренно объяснил отец Галактион, склонив голову. — Отцы Николай и Амвросий на ноги ослабели, так это для них, чтоб могли в церкви молиться со всеми.

Братия зашумела. К коврику никто не подходил, держась подальше. Отец Фотий пришел в себя и кричал громче всех:

— Это бесовский соблазн и дьявольское наущение! Даже если у меня отнимутся ноги, я не притронусь к этой штуке. Мне моя душа дороже ног.

Отец Варсонофий поднял руку, успокаивая монахов.

— Забота о ближнем похвальна, брат Галактион. Но не всяким средством ее осуществлять должно. Долг христианина не вводить других в искушение и соблазн. Особо людей простых умом и верою. Видишь ты, какое смятение произвел?

— Вижу, отче, — скорбно ответил отец Галактион.

— А раз видишь, так возвращайся в свою келию. Налагаю на тебя епитимью месячного заточения на хлебе и воде. Ступай.

Отец Галактион послушно свернул коврик-антиграв и снова поклонился братии.

— Простите меня, отцы мои, согрешил я перед вами.

И отправился в келию под замок.

Некоторое время братия отдыхала от беспокойного отца Галактиона. Правда, у коров надои стали меньше — ни с кем другим буренки не хотели христосоваться в воскресные дни, кроме беспокойного монаха. Но на это почти не обратили внимания — запасов сыра с Пасхи было сделано на несколько месяцев вперед, до самого Рождественского поста хватит.

Однако спустя три недели отец Галактион снова всех побеспокоил. Стал являться к монахам в келии — выходил прямо из стены, отрывал от вечернего правила и опять просил прощения. Братия, конечно же, ввелась в соблазн — каждый думал: помер авва, проститься пришел. Заявился он и к брату Савве. Послушник вытаращился, как на привидение, осенил себя крестом.

— Не пугайся, сынок, — сказал отец Галактион. — Я это, не призрак.

Брат Савва потрогал его и успокоился — действительно не призрак.

— Телепортацию вот освоил с Божьей помощью, — объяснил монах.

— А зачем она тебе, дедушка? — спросил брат Савва.

— Зачем? — Отец Галактион в задумчивости присел на постель послушника. — А и правда, зачем?

Но вдруг встал и молвил назидательно:

— Всякая тварь своим умом Бога хвалит.

И ушел. Сквозь стену.

Наутро братия всерьез ополчилась против отца Галактиона. Его телепортация сделала в обители такую смуту, какой не было со времен царя-отступника и его телевизоров, насильно внедрявшихся в обиход. Монахи составили петицию игумену об изгнании смутьяна из монастыря, уже не довольствуясь тем, что оный смутьян продолжает смирно сидеть под замком, хоть и разгуливает сквозь стены. Почти до самой вечерни обитель взволнованно гудела, а затем отец Варсонофий объявил свое решение: дабы восстановить спокойствие, приличествующее сему месту жития молитвенного, показать брату Галактиону путь из монастыря на все четыре стороны.

Старого монаха извлекли из-под замка, снарядили ему на дорогу платье и продукты в котомке, дали в руку посох и сопроводили к воротам. Отец Галактион вел себя чинно, не перечил и не суесловил, с каждым монахом в отдельности прощался. Брат-привратник гремел ключами у ворот, отпирая. Отец Галактион уже трижды поклонился обители, согревавшей его много лет, потом снова поименно со всеми простился. А ворота все не открывались. Братия начала проявлять нетерпение — что-то затягивалось изгнание, колокол уже к вечерне звонит. Вдруг что-то громко треснуло, и монах-привратник повернулся к братии, держа в руке обломок ключа.

— Заело замок-то, — сказал он растерянно. — А смазывали недавно.

Монахи притихли. Все почуяли, что творится странное. Никогда еще ворота так не артачились, не желая открываться. Кто-то из молодых предложил отослать отца Галактиона сквозь запертые ворота — как давеча он ходил через стены. На неразумного тут же замахали, велев не болтать глупостей, а читать лучше сто раз «Богородицу». И, как по знаку, все обратили взоры к надвратной иконе Божьей Матери.

— Пресвятая Владычица! Царица Небесная! — ахнули сразу несколько монахов.

Богородица на иконе смотрела прямо на монахов, и в руке у нее был ключ от ворот — целый-невредимый.

Привратник тут же пал на колени с воплем о милосердии. За ним в страхе и трепете попадали остальные, отец Галактион вместе со всеми — по лицу его текли слезы.

— Воспеваю благодать Твою, Владычице, молю Тя ум мой облагодати…

Кто- то побежал звать настоятеля — засвидетельствовать чудо и заступничество Царицы Небесной за беспокойного старца.

Так отец Галактион остался в Белоярской обители. Отец Варсонофий дал ему позволение изобретательствовать во славу Божью, только попросил все же не сильно смущать братию. Больше всех радовался знамению Богородицы брат Савва. Он привязался к старому монаху, и мысль о расставании печалила его. Вскоре жизнь монастыря вошла в обычную колею. Отец Галактион, несмотря на дозволение игумена, оставил свое беспокойство, немного поприсмирел, на некоторое время ушел даже в затвор, усиленно постясь и молясь.

В миру же, до пострижения в монахи, был он Цветков Гаврила Петрович, о чем брат Савва в то время и не подозревал.

Три дня спустя состоялся новый разговор с генерал-лейтенантом Карамышевым. Тот позвонил спозаранку, еще затемно, вырвал Мурманцева из постели и без предисловий приступил к делу:

— Помните, господин капитан, я говорил об очень некрасивой истории с похищенным аннигилятором? Появилась новая информация. Я вам вкратце обрисую суть, чтобы вы на месте могли действовать по обстоятельствам.

Мурманцев сидел в гостиной на подлокотнике кресла, тихо позевывал. Рядом пристроился Триколор, пытаясь проникнуть мокрым носом в тапочки.

— Следствие по делу еще не окончено, но все фигуранты известны. Вы что-нибудь слышали о такой группе под названием «Люданы»?

— Нет. А что она собой представляет?

— По названию ясно, что ничего хорошего. Секта не секта, ложа не ложа, но что-то наподобие. Оккультные мистики, словом. Идейная база — философия сверхчеловечества. Насколько я понял, эти господа озабочены тем, чтобы освободить человечество от власти понятий добра и зла.

— Интересная мания, — заметил Мурманцев.

— Для этого, как вы понимаете, они полагают пригодными любые средства, без различения знака. Так вот, одним из этих средств являлась передача образца аннигилятора Урантии. Чтобы, так сказать, восстановить баланс сил. Для получения образца они заманили на свои оккультные сеансы армейского полковника Арцыбашева. Между прочим, доброго христианина, по отзывам. Сей добрый христианин оказался слаб и не смог противостоять охмурению. Словом, он украл для них аннигилятор из спецхрана своей части. После, видимо, осознал, что натворил, и застрелился. Почти все члены группы взяты сейчас под арест. Кое-кому удалось скрыться. Причастность еще нескольких человек пока не доказана. Кому был передан аннигилятор, выяснить не удалось. Кто-то не знает, кто-то молчит. Однако обнаружилась интересная подробность. Возле дома, где собирались «люданы», пару раз видели известного сочинителя Еллера. Вам знакомо это имя?

Мурманцев чуть не подпрыгнул.

— Очень даже знакомо! Он сейчас здесь, в N.

— Вот-вот. Всем рассказывает, что изучает там японский быт для своего нового романа.

— Вы считаете, это легенда?

— Вероятно. Никакими фактами я не располагаю. Однако нелишне будет присмотреть за господином Еллером. Возможно, он и есть резидент. Тогда все складывается. Он передает аннигилятор японцам как посредникам. Те должны переправить его сначала к себе на острова, оттуда — дальше через океан, в Урантию.

— Но японцы прокололись.

— Да, аннигилятор уплыл от них. Поэтому и был задействован запасной вариант. Передача Урантии если не самого образца, то материалов по нему, похищенных из биотронной сети.

— Они что, в самом деле рассчитывали, что это удастся?

— У них не оставалось другого выхода. Полковник Арцыбашев оказал им медвежью услугу, застрелившись. Мы уже сидели у них на хвосте. Так что этот фанатик Яковлев был их последней надеждой. Хотя, скорее всего, он об этом не догадывался.

— Его использовали втемную?

— Наверняка. Ничего не стоило внушить ему, что он сам додумался геройски проникнуть в сеть.

«Я даже знаю, кто и как это сделал», — подумал Мурманцев, потрясенный легкостью разгадки. Зловещая тень Мони Еллера, нависшая над городом, морочила не его одного. Это можно было предполагать.

— В общем, вам все ясно, господин капитан?

— Я должен прозондировать почву под господином Еллером.

— Но при этом не забывать, что вашим основным заданием остается ребенок. В том случае, если господин Еллер — резидент, его сфера интересов может быть весьма обширна.

— Они вышли на след?… — Мурманцев отпихнул Триколора, насторожившись.

— Очень сомневаюсь, что общество телепатов не помогло им в этом.

— В таком случае, ваше превосходительство, мне нужны дополнительные инструкции.

— Они скоро будут. Удачи, господин капитан.

Карамышев отключился. Мурманцев посидел немного, разрабатывая план действий. Потом отобрал изжеванный и обслюнявленный тапочек у щенка.

Для начала ему нужна была фотография господина Еллера. Ее он скачал из сети общего доступа, распечатал в цвете.

На улице светало. Мурманцев позвонил в судебно-криминалистический госпиталь и оставил заявку на сегодняшнее посещение. После чего вернулся в спальню и неожиданно для себя залез под одеяло к жене. С чувством собственника обняв ее, попросил немного ласки.

Судебно- криминалистический госпиталь располагался в старом трехэтажном здании розового цвета, что сразу настраивало посетителей на минорный лад. Львы по бокам портика разевали пасти и выглядели зевающими домашними кошками. Внутри здания пахло ароматическими маслами. В госпитале содержались в основном невменяемые или симулирующие невменяемость личности.

Мурманцев предъявил удостоверение. Дежурный на контроле проверил записи и позвонил наверх:

— Посетитель к Такуро Касигава. — И Мурманцеву: — Третий этаж, комната десять. Ждите там, господин капитан. Вот ваш пропуск.

Мурманцев поднялся на третий этаж, показал пропуск охраннику и был препровожден в комнату номер десять. Через пять минут доставили Такуро Касигаву.

Японец казался испуганным и угнетенным, но никак не безумным. Жесткая темная шевелюра топорщилась во все стороны, глаза тревожно бегали, руки нервно сцеплены на груди в оборонном жесте. Мурманцев показал на стул, сам сел напротив. Японец неуверенно устроился на краешке сиденья. Одет он был в лиловый халат и мятые шерстяные штаны.

— Итак, — сказал Мурманцев, — думаю, обойдемся без околичностей и без восьмиглазых чудовищ с горы Фудзи.

Касигава дернулся, едва не упал со стула.

— Спокойно. Здесь их нет. И в кармане я зверушек не принес. — Мурманцев был беспощаден, хотя понимал, что напрасно. Парня в самом деле что-то сильно напугало в ту ночь.

Но именно из-за этого он и молчит, скрывая правду под слоем бреда.

Японец посмотрел на него смущенно-растерянно и отвел глаза. Мурманцев полез во внутренний карман и выложил на стол свой козырь.

Касигава, едва увидев это, переменился. Нижняя челюсть пошла в сторону, рот криво распялился, голова затряслась, пальцы вцепились в халат. Мурманцев наблюдал за ним с хладнокровием бывалого костоправа.

Самурай начал задыхаться от застрявшего в глотке вопля. Наружу вырывалось лишь нечто сипло-слюнявое. Мурманцев наконец смилостивился и убрал распечатанный портрет господина сочинителя Еллера.

Он очень рассчитывал на эту шоковую терапию, хотя до сего момента не был полностью уверен, что это вообще окажет какое-либо воздействие. Все-таки они не располагали никакими прямыми доказательствами причастности Мони к делу о похищенном аннигиляторе.

Произведенный эффект убил все сомнения.

Японец приходил в себя, громко нервно сглатывая. Кадык бултыхался туда-сюда.

Мурманцев наклонился к допрашиваемому.

— Итак, — повторил он вкрадчивым тоном, — этот человек передал тебе аннигилятор?

— Нет, нет, не передал, — замотал головой японец, глядя на мучителя расширившимися глазами.

— Тебе лучше освободить совесть, — доверительно посоветовал Мурманцев. — Не то никогда не избавишься от чудовищ с горы Фудзи.

Касигава порывисто, свирепым жестом схватил голову руками, будто хотел снять ее и выбросить. Сжал зубы, перекривившись, и крепко зажмурился.

Мурманцев подождал немного. Он знал — теперь японец будет говорить. Его страх вывесили перед ним на гвоздике, и уже нельзя ни убежать, ни отстреливаться, как той ночью.

Руки упали на колени.

— Я взял, — начал исповедь японец. — Он не знал. Я украл. Он приходил, часто. Долго сидел, брал женщину, разговаривал. Спрашивал. Мне не понравился. Глаза хитрые, обманные. Один раз я видел под одеждой оружие. Я подумал: зачем он с оружием. Честный самурай не прячет оружие под одеждой. Он ушел с женщиной. Я подождал. Потом взял ключ и вошел. Женщина не спала, я приказал ей молчать. Нашел оружие и ушел. Никогда не видел такого. Хозяину не сказал. Я думал, он будет кричать, когда увидит, что оружия нет. А он ушел, ничего не сказал. Может, не увидел. Потом я весь день смотрел на оружие. Оно мне нравилось и не нравилось. Я понял, что в нем большая сила. Тот человек должен был очень рассердиться, что пропала такая вещь. Он и рассердился. Перед ночью он пришел ко мне. Верхом на огромном, с восемью глазами…

Касигава снова затрясся, закрыл лицо ладонями. Мурманцев подумал, что будь на его месте психоаналитик Залихватский, или еще какой-нибудь, он бы с ученым видом изрек, что имело место подсознательное ожидание наказания, принявшее форму архетипического воплощения ужаса. Но на месте Мурманцева был сам Мурманцев, и он подумал, что, скорее всего, господин Еллер воспользовался услугами какой-нибудь местной подпольной колдуньи, чтобы хорошенько напугать вора. Или же господин агностик сам не чужд магических упражнений.

— Он был очень страшный, — полузадушенным голосом продолжал японец. — Размахивал мечом, большим как дерево. А его зверь дышал огнем и скреб когтями по земле. Он закричал мне, чтобы я вернул ему оружие и никому ничего не говорил. Я побежал. Долго бежал. Он меня догонял. Он был моя смерть. Ничего не помню… Я сошел с ума. Так сказали потом.

Японец всячески прятал глаза от Мурманцева. Может, он и свихнулся после встречи с Моней верхом на чудище, но рассказ его не вызывал никаких вопросов и сомнений, был четок и ясен.

— Я поговорю с врачом, — пообещал Мурманцев после недолгой паузы. Без излишнего, впрочем, сочувствия. Ибо велено: «Не воруй».

Он нажал на кнопку под крышкой стола. Дверь открылась, вошел конвоир-санитар.

— Можно уводить.

Японец поспешно встал и безропотно отправился обратно в палату, в компанию настоящих и фальшивых сумасшедших.

Мурманцев выполнил обещание и побеседовал с доктором. Тот в колдовство не поверил, а посему Такуро Касигаве предстояло провести в дурдоме еще немало времени.

Трактир «Маргиналии» находился на Коннозаводской улице. По странному совпадению там же жила вдова, что принимала у себя «дальнего родственника», психоаналитика Залихватского. В самом этом обстоятельстве не было ничего подозрительного. Правда, Залихватский сказал, что не знает ни Петра Иваныча, ни Мефодия Михалыча, ни даже Порфирия Данилыча, частенько заседавших, по-видимому, в этом трактире. Но ведь психоаналитикам и необязательно говорить правду. Они, судя по всему, вообще не отличают, где кончается правда и начинается совсем другое. Скорее всего, они специально приучают себя не отличать, потому что без такого навыка невозможно искусное владение их сектантской бредософией, каковое владение они и демонстрируют без запинки.

Вообще психоаналитические секты отличались от обычных своей замкнутостью и подчеркнутой интеллектуальной элитарностью. Человек с улицы туда не попадал. Это была своеобразная каста, с разделением на школы. Каждый ересиарх, выдумывавший собственную систему, собирал вокруг себя учеников, излагал свои теории письменно и печатал их кустарным способом в десятке-другом экземпляров, потому что никакая цензура не пропустила бы это. Экспортером же главных идей была и оставалась Урантия, с ее богатейшим опытом сектантства.

Хотя Мурманцев не любил сектантов и никогда не имел желания работать в Отделе наблюдения за сектами, он почти обрадовался, увидев в трактире господина Залихватского. Филипп Кузьмич кушал цыпленка и был не один. За длинным составным столом с ним сидела целая компания подмастерьев искусства, состоящая из наполовину знакомых уже Мурманцеву физиономий. Как обычно, они пребывали в приподнятом градусами настроении и говорили все одновременно. Вольный стихотворец Аркадий читал свое нетленное соседу с осоловелыми глазами. Буйный и смешливый во хмелю Коломенский обнимался с другим его соседом, который из-за этого никак не мог донести до рта вилку с насаженным соленым огурцом. Простодушный Жорж слушал всех подряд, подперев щеку рукой и ритмично кивая. Господин Без Имени что-то кому-то доказывал и при этом дирижировал столовым ножом. Был здесь и Моня. Он тоже говорил, по видимости ни к кому не обращаясь, как совершенно пьяный, которому уже все равно. Только по глазам было заметно, что он совершенно трезв и очень внимателен ко всему происходящему.

Мурманцев пробрался в дальний угол и укрылся тенью широкого, прямоугольного в поперечнике столба. Официант подал меню, и он углубился в тщательное изучение блюд, изредка взглядывая на компанию. Залихватский его не заметил. Петра Иваныча с Мефодием Михалычем сегодня не было видно. Остальные его не могли узнать.

Насколько было слышно, господин Еллер продолжал монотонно излагать нечто концептуальное. В этом было столько неприятной жутковатости, что Мурманцеву нестерпимо захотелось встать, подойти и остановить это безадресное глаголание ударом кулака. И еще подумалось, что, вероятно, в своей жизни господин Еллер бывал не раз бит. Уж во всяком случае получал немало пощечин, как та, от столичного ссыльного повесы Войткевича.

Вдумчиво просмотрев меню дважды, от и до, Мурманцев заказал один кофе, чем сильно разочаровал официанта.

Тем временем господин Еллер наконец-то был услышан. Все прочие разговоры и препирания за длинным столом затихли, и головы повернулись к Моне. Это, впрочем, нисколько не оживило его монотонное зудение. Мурманцев решил, что сегодня господин Еллер в плохом настроении.

— …встать над примитивной бинарной логикой. Сделаться выше убогого деления на плохое-хорошее, — по-оракульски изрекал Моня. — Понять, что вечное, непреодолимое противостояние добра-зла есть иллюзия, вымысел, изобретение мелких умов, неспособных вместить противоположные смыслы…

— Это он про что? — встрепенулся сосед Аркадия, тот, который с осоловелыми очами.

— Про философию, — выдохнул другой сосед, откладывая свой огурец на вилке. — Наш Моня — умммнейшая голова! Чччерт его дери!

— Это потому что он еврей, — объяснил господин Без Имени.

— …находить точку равновесия противоположных констант, — продолжал Моня, будто заведенный. — Примирить противостоящие силы. В каждом янь есть доля инь, и наоборот. Их нужно ассимилировать в еще большей степени. Чтобы черное и белое стали равно серым. Серый — цвет свободного человечества. Сверхчеловечества. Добро и зло должны быть нейтрализованы. Это достигается ослаблением одного, когда оно сильнее другого, и усилением, когда оно слабее. Предание и предательство — у них один корень…

— Па-азвольте! — вдруг возмутился господин Без Имени. — Как это так? Это как это? А?

— А вот так это! — азартно возразил ему Коломенский и изобразил на пальцах обидный шиш.

Тут же поднялся шум. Выпивохи под образовавшийся предлог затеяли перепалку. Компания по-быстрому разделилась на сторонников Мони, противников и неопределившихся. Все пытались переорать друг дружку, тыкали пальцами, уже грохали стаканами об стол, кипятились и багровели. Сам же виновник перебранки в ней не участвовал, довольствуясь тихой ролью наблюдателя.

Мурманцев боролся с желанием повторить жест Войткевича. Не было никаких сомнений, что Моня водил отнюдь не шапочное знакомство с оккультными мистиками, именующими себя «Люданы». Напротив, господин Еллер демонстрировал глубокое погружение в их идеологию. Карамышев описал ее по телефону в двух словах, но этого было достаточно, чтобы понять суть.

И сейчас эта суть стояла у Мурманцева перед глазами — в виде орущих друг на друга и уже приноравливающихся к рукопашной людей. В самом этом предложении слить черное и белое в одно корыто, не делать между ними различия заключена мощная разрушительная энергия. Очень интеллигентная, скромная, не афиширующая себя агрессия. Чрезвычайно зловредная.

Коломенский схватил господина Без Имени за нос и стал крутить. Тихий обычно Жорж приложил кого-то блюдом по уху. Поэтический Аркадий упоенно не то оборонялся, не то атаковал вилками, зажатыми в обеих руках на манер шпаг.

— Вы сударь, дурак и бездарь! — орал один.

— А вы, милостидарь, грошовый щелкопер и невежда! — парировал другой.

— Мошенник! Прихлебатель! Удод!

— Извольте тотчас же взять свои слова обратно, или я дам вам в рыло!

— Руки коротки у вас, сударь мой!

— Зато у вас язык длинен, как у гадюки!

— А-ах!

Не на шутку разыгравшийся тонкий, изящный Жорж рьяно, в исступлении размахивал блюдом направо и налево. С его стороны это, очевидно, был бессмысленный и беспощадный бунт, о котором предупреждал классик. Двое, испробовавшие блюда, уже лежали на столе и на полу. Три официанта наблюдали за борьбой страстей с видом арбитров, присуждающих очки.

Из- под стола между стульев выполз на карачках психоаналитик Залихватский, сбросил с плеча и рукава остатки мясного салата под морковным соусом и, не оглядываясь, дезертировал в уборную.

Мурманцев отставил кофе и пошел за ним следом, брезгливо обогнув безобразную свалку. Официанты, молча посоветовавшись взглядами, начали оттаскивать в сторону поверженных.

В уборной Филипп Кузьмич со стоном мочил холодной водой лоб — там вспухла большая шишка. Психоаналитик смотрел на себя в большое зеркало глазами, полными страдания и смятения. Увидев же позади себя вошедшего Мурманцева, на секунду застыл, а затем издал особо протяжный горький стон.

— Мое лицо! Что они сделали со мной! Вы видите, сударь! Теперь я не могу работать — лицо мой рабочий инструмент! Я не могу показываться в таком виде моим пациентам! Что они скажут!

— Не стоит преувеличивать, — сухо произнес Мурманцев. — Нет у вас никаких пациентов. Отвечайте, быстро и не раздумывая: что вы здесь делаете?

— Я… я… — Залихватский съежился и ссутулился в предчувствии новых неприятностей. — Я обедал здесь, сударь… А в чем, собственно, дело? — хамовато спросил он, решив, вероятно, что лучшая защита — нападение.

Мурманцев извлек из кармана и ткнул ему под нос удостоверение в раскрытом виде.

— Белая Гвардия? — порозовев, выдавил Залихватский. — Но я ничего противозаконного не совершил! Я лояльный подданный Его Величества!

— Тогда зачем оправдываться, если ничего не совершили?

Психоаналитик скосил глаза на дверь из уборной, оценивая шансы сбежать. Увы, их не было. Мурманцев своей широкой спиной и непримиримой позой перекрывал ему пути отхода.

— Вы меня арестуете? — спросил безнадежно Залихватский, совсем поникнув.

Мурманцев сделал шаг вперед. Психоаналитик прижался к стене возле зеркала.

— Я предупреждал, чтобы вы не попадались мне на глаза, — мрачным голосом произнес Мурманцев.

Залихватский растерянно моргнул раз, другой.

— Откуда же я мог знать, что вы здесь появитесь, суда… господин капитан, — с жалобной, заискивающей улыбкой промямлил он.

— Вы должны были предполагать это на основании того, что я живу в этом городе, — твердокаменно, с непроницаемым лицом сказал Мурманцев. — Как давно вы посещаете это кафе? Говорите только правду.

— Я всегда говорю только правду, — Залихватский попытался принять гордый вид, но у него не получилось. — Это кафе я посещаю всегда, когда приезжаю к моей родственнице, вдове судового промышленника Карзинкина.

Мурманцев достал бумажник и вынул фотографию арестованного Яковлева, сделанную в тюрьме.

— Этого человека видели здесь когда-нибудь?

Залихватский долго рассматривал снимок, моргая, потом кивнул.

— Безусловно, я видел его здесь. Но припомнить, когда…

— Это и не требуется.

Мурманцев удовлетворился ответом и убрал фото. Его предположение совершенно подтвердилось. Яковлева натравил на гильдмастера господин Еллер, тем же самым способом, каким подсунул следствию по делу об убийстве — в лице Мурманцева — тупиковый «японский след». Просто гений какой-то.

Тем не менее доказательств вины господина Еллера не было по-прежнему. Свидетельство почти что признанного сумасшедшим Касигавы и факт гениальной Мониной ловкости к делу не идут никак.

Мурманцев посмотрел на жмущегося у стены психоаналитика с яркими морковными кляксами и дорожками на светлом сюртуке.

— У вас есть два часа на то, чтобы убраться из города.

Глаза у Залихватского стали круглыми, обиженными и просящими.

— Что ж это… я не могу так… у меня обязательства… хотя бы два дня!..

Мурманцев был неумолим.

— Предпочитаете быть задержанным по подозрению в причастности к антигосударственному заговору?

Залихватский побелел и начал оседать.

— Сейчас вы выйдете отсюда и, не задерживаясь, отправитесь к вдове Карзинкиной укладывать чемоданы. А если я увижу, что вы заговорили с кем-то из присутствующих здесь господ…

Филипп Кузьмич перестал падать и энергично затряс головой.

— Ни с кем, — он приложил руку к сердцу, — никогда. Я лояльный подданный Его Величества, суд… господин капитан.

— Тем лучше. Идите.

Мурманцев освободил проход и вышел вслед за психоаналитиком, шествующим на деревянных ногах.

В зале трактира утихомиренные выпивохи залечивали раны. Разбушевавшегося Жоржа умотали чьим-то плащом, и теперь он сидел на стуле, как в смирительной рубашке, в недоумии хлопая глазами. Кто-то стонал, кто-то с помощью официанта соскребал с себя квашеную капусту. Аркадий бросил свои шпаги-вилки и стоял в стороне, вдумчиво созерцая арену побоища. На лице у него царило яростное вдохновение. Надо было полагать, что в результате на свет явится какая-нибудь героико-батальная поэма. Коломенский лежал на полу без сознания, и по лбу у него струилась кровь, а под глазом разливался этюд в багровых тонах. Видно, и ему досталось Жоржева блюда. Господин Без Имени торжествующе стоял над телом, нежными прикосновениями проверяя состояние своего пострадавшего от кручения носа. При этом произносил эпитафию:

— Вот так вот… Кто на нас с мечом… тот от меча и… А что ж… Я молчать не буду… Не могу молчать… Нельзя так… сударь ты мой разлюбезный…

Филипп Кузьмич и рад был бы предоставить кому-нибудь свои услуги психоаналитика, спасти от психологической травмы, но строгий наказ капитана Мурманцева не позволял. Поэтому он бочком, по стеночке пробрался к выходу, выхватил у гардеробщика свое пальтецо с плешивым воротником и ринулся наружу.

Мурманцев остался, размышляя о том, куда подевался господин Еллер. Потом подошел к гардеробщику и спросил.

— Господин Еллер изволили уйти. Очень чувствительная натура, сударь. Не любят они рукоприкладства, — объяснил пожилой слуга в военном френче без знаков различия.

Правдоподобно, но Мурманцева грызло сомнение и подозрение. Господин Еллер был не просто чувствительной натурой. Он обладал просто-таки сверхъестественным чутьем. А чутье на любую опасность у таких людей развито в высшей степени. Как бы не пришлось объявлять модного писателя в государственный розыск.

Мурманцев надел плащ и вышел на улицу. Подумав, достал из кармана телефон и набрал номер капитан-командора Алябьева.

Часть III. Похищенный.

ГЛАВА 6.

…В темной, беспросветной, безлунной ночи горел одинокий костер. На четыре шага от него уже ничего не было видно. Огонь бросал искры, на шатких подпорках жарилась кроличья тушка, слишком маленькая для компании, рассевшейся вокруг костра. У самого вертела пристроился на чурбачке человек — не м о лодец и не старик, хотя мог бы сгодится в отцы двенадцати девам, что кучкой расположились рядом на ковриках, подогнув под себя ноги. Но это вряд ли — девы, все как одна, узкоглазы и раскосы, дочери далекого желтолицего самурайского Востока. По другую сторону от костра сидят на голой земле местные крестьяне-малоросы, парни, мальчишки, девушки в венках и даже один старый дед приковылял с суковатой палкой-посохом. Блики огня вольно гуляют по лицам, ноздри втягивают дразнящий аромат кроличьего мяска, глаза прикованы к рассказчику, медленно крутящему вертел.

Человек называет себя рабом Божьим и говорит, что идет на юг, далеко-далеко, туда, где солнечный свет смыкается с вечной непроницаемой ночью. Двенадцать дев идут с ним, измеряя шагами бесконечные просторы Белой Империи. Тысяча верст уже позади, а сколько еще их впереди, долгих, неведомых, все более жарких, — тому счета нет.

Раб Божий с грубой дерюжкой на плечах — прохладна октябрьская ночь — ведет неторопливую повесть о днях, давно канувших. И хотя сам никогда не видел того, о чем говорил, слушатели были уверены в обратном, столь завораживающе звучал рассказ. Перед глазами вставала пугающая картина жуткого звездопада, похожего на светопреставление, метались в огне и рушащихся городах люди, беспощадные волны отъедали края земли, и солнце пьяно скакало по небосводу, вставая и заходя то тут, то там. А в маленьком городке между Европой и Азией томился под стражей Божий помазанник, снявший с себя корону. По земле из края в край носилась не то война, не то просто безумная грызня и резня перепуганных, озверевших, потерявших Бога и себя людей. Пылали поля, города, умирала в муках и агонии старая, дряхлая империя.

— …а где был престол первосвященников латинян, там теперь море плещется и скала одинокая до неба подымается. Земля раскололась с севера на юг, и разлилось широко море Синее. То, что раньше Европой звалось, наполовину утопло, а что осталось — островами сделалось. Потом там урантийские штаты обосновались. Латинскую веру урантийцы не уважали, прижали ее крепко, ну и вымерла она вовсе лет через полста. А и не жалко.

Раб Божий нагнулся и разворошил палкой угли с края кострища. Выковырнул полдюжины спекшихся картошек, перебросил по земле самурайкам. Те жадно похватали горячие клубни, обдувать стали в ладонях, обжигаясь. Приучил он их к русской картошке — а то поначалу носы воротили, не знали, как ее и есть.

— Ну а то, что с нашего края Синего моря осталось, то к новой империи отошло. Старая же в крови задыхалась. Хоть не тронуло ее почти ни землетряской, ни потопом, а кровушка все ж рекой пролилась. Все друг дружке врагами вдруг сделались. Да и гнилого всего много было, аж с прошлого, с девятнадцатого веку накопилось. Новый государь Владимир Александрович потом еще до-олго гнилье это вычищал и корчевал. А тогда, до восемнадцатого году, прежнего царя, Николая, в Катеринбурге на Урале держали с женой и детями.

— А вот скажи ты мне, добрый человек, чего ж это он корону с себя снял? — проскрипел дедок с посохом. — Рази царю такое полагается — народ без головы и руки оставлять? За что ж его в святые возвели?

— Полагается, не полагается, это Богу одному знать. А про Святого царя я так скажу. Многим потом казалось, что он предал свою землю, навлек беду на нее, отрекшись. Говорили — до последнего должен был стоять, порядок навести твердо, вразумить неразумных. А то помыслить не могли, что был он определен агнцем жертвенным во очищение земли, коей хозяином был. Оттого и Святой. Отдал империю смерти, чтоб не отдать слабым душам, вокруг трона толпившимся. Слабая душа — всегда враг, если даже сказывается другом. А слабый берет хитростью. Не мог царь на престоле оставаться. Иначе б стал игрушкой хитрецов.

Раб Божий перестал вертел крутить и потыкал палочкой истекающую сочным ароматом тушку.

— Ну, как будто готово…

Мурманцеву кролика не досталось, только слюнки проглотил — и проснулся.

К этим снам он уже начал немного привыкать. Но раньше они выплывали из далекого прошлого, теперь же пришла картинка из настоящего — хотя тоже неблизкого. До малоросских степей добрел странник, умыкнувший у японского клана двенадцать гейш и увлекший их на крестный путь.

Снова перед тем Мурманцев видел огненный шар, почти касавшийся лица. Такие же — он вспомнил — часто появлялись возле монастыря у речки, похожей на дым. Этот шар был живой. Может быть, и те тоже? Что они такое — или кто? Мурманцев чувствовал, что это прикосновение к какой-то тайне, к чему-то странному и страшному. И если в снах скрывалась разгадка, он готов был ждать их и смотреть каждую ночь. Но, наверное, в них содержалась не разгадка тайны, а что-то другое. Жарко светящийся клубок рассказывал не о себе. Мурманцеву казалось: все это — о нем самом. О его жизни, переплетенной с путями Белого Царства.

Те многие, которые говорили, что последний царь старой империи предал свою землю, — среди них был и Алексей Трауб, секретарь и камердинер царской семьи в ссылке. В книжке он написал, что Николай своим отречением вовлек страну в кровавый хаос, еще более страшный, чем на полях Мировой войны. Что под арестом, в ссылке, узнавая о творящемся, Николай не мог не понимать этого. Что когда слег при смерти от сильного кровотечения наследник и стали болеть жена и дочери, бывший император счел это карой небесной за отступление. И хотя не говорил об этом прямо, Трауб нашел возможным вычитать эту мысль в его лице. Оттого якобы и просил Николай своих тюремщиков отпустить его в монастырь, только те не согласились.

Слабая душа — враг. По крайней мере — не друг. Даже если не подозревает об этом. Фактически Трауб стал предателем, сев писать свою книжку, из добрых ли намерений или из тщеславия. Неумный и пустой мечтатель. Мурманцев прочитал и отдал книжку обратно тестю. Думал, что забыл о ней. Но вот — всплыла. Что-то внутри него не хотело ее забывать. От повторения того, что было, никто не застрахован. Третий царь, снимающий с себя корону, будоражил воображение. Это казалось невозможным, далеким и сразу — близким. Событием, которого не миновать. Возможно, отречение Николая II было прологом к Последней драме. Дыхание бездны пока неощутимо — но кто поручится, что не рухнет все в одночасье? «…бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа…».

Трауб уехал из Екатеринбурга незадолго до расправы над царской семьей, и потому остался жив. Пьяная, озверевшая, безнадзорная солдатня ворвалась в дом, превратив его в живодерню. Власти, какие еще оставались в городе, сделали вид, что ничего не знают. Тела убитых тайком, стыдливо вывезли и уничтожили… Звезды перестали сыпаться с неба, но кровавая каша с удвоенной силой поползла по стране, как из того сказочного горшочка, который все варил и варил, потому что забыли слово, останавливающее его…

Все эти дни — несколько недель — Мурманцев жил в ожидании событий. Карамышев звонил снова, потом приехал в N лично и объяснил, как эти события должны будут разворачиваться и какова при этом роль Мурманцева. Инструктаж был чрезвычайно удручающим. В первый момент Мурманцев даже не поверил ушам и хотел возмутиться этической стороной дела. Генерал-лейтенант не дал ему этого сделать.

— Появилось мнение, что ваша дальнейшая работа с ребенком бессмысленна, — сказал он. — Будем говорить прямо. После того случая, когда это существо открыто проявило себя, даже назвалось по имени…

— Это ничего не доказывает, — быстро произнес Мурманцев, почти разозленный таким поворотом дела. — Деревенские кликуши не такое еще могут демонстрировать.

— Ваши отчеты кое-что доказывают. Деревенские кликуши не умеют телепатировать на радиоволнах. И способностью притягивать события, по вашей теории, тоже не обладают.

— Ваше превосходительство, это слишком расплывчатая теория.

— Поэтому, как всякая теория, она требует экспериментальной проверки. Нам нужно знать, на что еще он способен. Чего можно ждать от него. Этот ребенок — далеко не разменная фигура. Наши враги видят в нем своего будущего ферзя. Мы можем упредить их, сделать свой ход конем. О моральной стороне дела вам не следует беспокоиться. У Империи достаточно механизмов для защиты своих подданных, где бы они ни находились. Даже если эти подданные не вполне люди. Вам понятно это, господин капитан?

Мурманцеву было понятно.

Фактически только от него зависело, насколько удачным окажется этот гамбит. Теперь каждый день требовал быть начеку. Он стал брать Стефана на прогулки в город, заранее составляя маршрут. Триколор просился в компанию, но получал отказ и бежал за утешением к хозяйке, которую тоже оставляли дома. Обвешанный неприметной аппаратурой, Мурманцев знакомился с группой технического сопровождения и начинал каждого узнавать по голосу.

Это продолжалось три долгих недели. За это время Мурманцев узнал, что Моня в самом деле бежал, скрылся в неизвестном направлении. Яковлев повесился в камере, не дожидаясь приговора. Разорвал рубашку на полосы, сплел веревку и удавился. Самурайский дом развлечений снова открылся. Теперь хозяином был Югури Тайхо, который привез с Хонсю новую партию гейш. Такуро Касигаву перевели из судебно-криминалистического госпиталя в обычный сумасшедший дом. Там он встретил своего бывшего хозяина, Кисуки Хиронагу, все еще не оставлявшего попыток заявить власть над миром при помощи чисел.

В один из дней начала ноября голос в микронаушнике сообщил, что за Мурманцевым ползет по улице хвост. Очень хороший, толстый хвост. Мурманцев включил камеру заднего наблюдения, встроенную в дужку очков.

— Высокий человек с тростью, в белом свитере под кожаным плащом? — определил он через минуту.

— Он самый, — хмыкнул голос. — Нарисовался три квартала назад. Целеустремленный господин.

— Только плохо обученный. Выделяется в толпе как верстовой столб в степи.

— Может, у него роль такая. Похоже, играет иностранного туриста.

— Что-то мне подсказывает, что это и есть иностранный подданный.

— Сейчас проверим.

Мурманцев остановился возле сквера, купил у девушки-разносчицы надувную игрушку для Стефана. Шагах в пятидесяти позади человека с тростью остановил прохожий, что-то спросил. Разговор длился двадцать секунд. Через минуту Мурманцев услышал:

— Форменный иностранец. Алекс говорит, по акценту — скорее всего, урантиец, из Северной Америки. Высокомерен, как верблюд.

— Когда он успел это выяснить?

— Если спросить, как пройти к наемной бирже, на это хватит и пяти секунд.

— Вы сфотографировали его?

— И в фас, и в профиль. Снимки уже ушли на базу.

— Отлично. Если он не перешел границу каким-нибудь контрабандным путем — что вряд ли, — должен был отметиться.

— Имя наверняка будет липовым.

— Это несущественно. Даже с липовым он не невидимка. Сомневаюсь, что у него с собой несколько паспортов.

— Адекватно, — согласился голос в наушнике. — Сто против одного, что он не один.

— Двести против одного, что напарник — женщина, — подхватил Мурманцев.

— Пас. Я тоже думаю, что у них будет одна фамилия.

— Хуже всего, что они, скорее всего, изображают родителей.

— То есть — притащили с собой ребенка?

— За невредимость которого я не поручусь. Они избавятся от него, заменив нашим.

В наушнике наступило молчание.

— Это усложняет задачу, — раздалось затем.

— Надеюсь, до детоубийства не дойдет, — не очень уверенно сказал Мурманцев. — Оставят возле какого-нибудь приюта.

— Если они не перестраховщики. Четырехлетний подкидыш, говорящий по-английски, — полицейское разбирательство обеспечено. Они же знают, что спецслужбы Ру действуют достаточно быстро, чтобы их могли задержать на границе.

— Свяжитесь с координатором, — подытожил Мурманцев. — Я возвращаюсь домой. К вечеру мне нужна вся информация об этом человеке.

Надувная игрушка одиноко плавала в луже. Стефана она не заинтересовала. Зато его заинтересовало содержимое урны для мусора. Он выудил оттуда старый дырявый башмак и, держа за шнурок, поднес почти к самому лицу, не то рассматривая, не то увлеченно обнюхивая. Мурманцев рассерженно шлепнул его по руке, ботинок упал на землю. Стефан зло зашипел, попытался вырваться, упираясь ногами и оглядываясь на башмак. Мурманцев силой поволок его прочь.

— Дома получишь какие-нибудь штиблеты, — пообещал он. — А на улице ты уж меня не позорь, будь добр.

Он протащил ребенка мимо человека с тростью. Иностранный подданный сделал вид, что улыбается детской непосредственности. Потом камера заднего наблюдения показала, как гражданин турист внезапно изменил маршрут и повернул в обратную сторону, двинувшись за Мурманцевым и Стефаном.

За полквартала от их дома он исчез.

Через пару часов Мурманцев получил информацию.

— Рэндольф Коулмен, тридцать один год, гражданин Соединенных Штатов Урантии. По легенде — живет в Нью-Хайфе, женат, имеет сына четырех лет, цель приезда — туризм. Кроме того, сообщил, что его прадедушка, который был летчиком, погиб во время Великой войны на территории Ру. Господин Коулмен хотел почтить своим визитом память дедушки. Не исключено, что не соврал.

— Не исключено. Но к делу это не относится, даже если бы тут погибли все его дедушки и бабушки. Что там насчет жены и сына, по легенде которые?

— Как ни странно, приехали с ним.

— Да уж, очень странно.

— Правда, фамилия у нее все-таки другая. Кейт Янг. Я вообще-то слышал, их феминистки добились запрета на то, чтобы муж давал жене свою фамилию.

— А разве их феминистки выходят замуж?

— Ну-у, они скорей выходят друг за дружку. А мужние фамилии запретили брать нефеминисткам. Свободная страна. Извращенцам можно все. Нормальным нельзя ничего.

— Ладно, философию в сторону, — посерьезнел Мурманцев. — Что еще по этой парочке?

— Прибыли неделю назад прямым рейсом на Москву из Урантийской Палестины. Виза на месяц. Четыре дня назад с экскурсией по Золотому Кольцу приехали в N. Поселились в отеле «Империал», номер шестьсот тринадцать, полулюкс. Оплата посуточная. Пока все.

— Хорошо. Что сказал координатор?

— Координатор сказал: «Будем работать».

— Работайте. Нужно нащупать их пути отступления. Желательно до того, как они ими воспользуются.

— Не волнуйтесь, господин капитан. Нащупаем. Подстрахуем. Убережем. На то мы и группа сопровождения.

— Полагаю, они не станут ждать месяц, пока истечет срок визы. Так?

— Они же туристы. Долго на одном месте — выглядит подозрительно. Значит, будут стараться.

— Мое предложение согласовано? Насчет птичьего рынка?

— Координатору не нравятся кое-какие детали. Встречное предложение — «Благотворительный базар» или «Пассаж».

Мурманцев подумал.

— «Пассаж».

— Я тоже так считаю. Да, еще. Завтра с утра к вам подъедет человек с докторским чемоданчиком. Вообще-то он и есть доктор. По аппаратуре. Он поставит ребенку метку.

— Маяк? Это бессмысленно. Они сразу обнаружат его.

— Это особенный маяк. Его изобрел наш волшебный доктор Айболит. Вживляется под кожу, а сигнал фиксирует исключительно Айболитов пеленгатор, ничем другим его не возьмешь. К тому же совмещен с «ухом».

— Ну, если вы так уверены в вашем волшебнике…

— Завтра он вас сам уверит, будьте спокойны.

— До связи, — попрощался Мурманцев.

Доктор Айболит пожаловал со своим чемоданчиком еще до завтрака и даже до рассвета. Он был в потертом костюмчике, в очках, имел пышные седые усы и веселые глаза. Мурманцев внимательно и с сомнением наблюдал, как была проведена операция: местный наркоз, имплантатор микродатчиков, едва заметная ранка на предплечье ребенка, с внутренней стороны руки.

— Вижу у вас на лице скепсис, — поделился доктор наблюдением. — Вы не верите в чудеса технологий?

— Отчего же, верю. Даже знаком с одним… чудоизобретателем. — Он пропустил слово «монахом».

— Хотите сказать, он шарлатан? — весело спросил доктор, укладывая свои инструменты в саквояж.

— Отнюдь. Но даже церковь рекомендует любое чудо подвергать трезвому сомнению.

— Вот это правильно.

Айболит достал из саквояжа плоскую коробочку, похожую на телефон, и вручил Мурманцеву.

— Подвергайте. Это пеленгатор. Включите и закодируйте доступ пятизначной комбинацией… Теперь никто, кроме вас, не сможет им пользоваться.

И доктор бодро умаршировал прочь.

В этот день Мурманцев провел генеральную репетицию в «Благотворительном базаре». Чтобы не вызвать подозрение, взял с собой жену. А за ней увязался и неуемный Триколор, хотя в здание «Базара» его все равно не пустили, и он просидел два часа на привязи в компании еще двух благородно-молчаливых псов.

«Благотворительный базар» был очень дорогим и очень большим четырехэтажным универсальным магазином. Каждый, кто что-либо покупал здесь, знал — треть заплаченных денег идет на благотворительные цели. Чрезвычайно удобно для тех, кто хочет быть милосердным, но не знает как.

«Хвост» тоже был там. Мурманцеву он не показывался, обо всех его телодвижениях сообщал голос в наушнике. Стаси не отпускала от себя Стефана, даже когда примеряла шубу из меха арктической лисицы.

Шубу они так и не купили. Зато господин Коулмен приобрел в отделе сувениров модель американского бомбардировщика времен Великой войны. Того самого, который в двух экземплярах упал на старую Японию вместе с грузом — атомными бомбами. Цена модельки была запредельной, вероятно, похвальные чувства к дедушке-летчику действительно имели место.

Вечером Мурманцев разговаривал с координатором операции, главой группы технической поддержки — как это скромно называлось. На послезавтра была назначена первая проба.

— Мы выяснили, что женщина обзванивала все частные аэропорты губернии.

— Почему частные? Там слабее контроль?

— Нет. Просто в имперских авиалиниях нет прямого рейса до Палестины из N-ской губернии. Только с пересадкой. Их это, очевидно, не устраивает. С американскими штатами у нашего региона тоже нет прямого авиасообщения. Поэтому они будут возвращаться в урантийскую Палестину, через Тель-Авив.

— Так что, нашла она прямой рейс?

— Имеется такой. Частная компания «Эммаус», специализируется на организации паломничеств на Святую Землю. Госпожа Янг забронировала три места с правом срочного выкупа брони на любой рейс в течение трех недель. Аэропорт в восьмидесяти километрах от N, под Ковровом. Для вас место уже забронировано на тех же условиях.

— А про грим вы не забыли?

— Найдете в машине. Сами справитесь или дать гримера?

— Не надо, я сам.

— Удачной охоты, господин капитан.

— Удачной работы, господин координатор.

В «Пассаж» они отправились вдвоем — Мурманцев и Стефан. Путь был выбран окольный, прогулочный, поэтому добрались до торгового «городка» не скоро. «Пассаж» по размаху превосходил даже «Благотворительный базар». Он состоял из нескольких корпусов, соединенных галереями, в которых можно было заблудиться, как в лабиринте.

Стефана Мурманцев сразу отвел на детскую площадку, сдав на попечение клоуна с зелеными волосами. Там резвилось еще с десяток малышей разных лет, и клоун заверил «папашу», что его отпрыск будет под очень надежным присмотром.

— Не сомневаюсь, — сказал Мурманцев. Голос клоуна был ему хорошо знаком — не раз звучал в наушнике за последние несколько недель.

Площадка располагалась на втором этаже. Мурманцев поднялся на третий, в секцию готовой мужской одежды. Пробыл там с полчаса. Нервное напряжение разрядилось с одним-единственным словом, раздавшимся в наушнике:

— Есть!

Мурманцев на миг расслабился и только теперь почувствовал, как свело долгим ожиданием мышцы шеи. Он торопливо вышел из секции и направился к эскалатору.

— Спокойнее, — посоветовал голос в наушнике. — Мы ведем его. Вам не нужно спешить.

— Где он?

— Выходит из бокового портика, на Качаловскую. Там у него арендованная машина, синий «Кавказ»-семерка.

— Как ведет себя ребенок?

— Нормально. По-моему, ему все равно, кто его тащит и куда.

Мурманцев спустился на первый этаж, к главному входу.

— До «Империала» ему ехать десять минут… Он звонит напарнице… Сообщает…Будет ждать ее у входа в отель.

Мурманцев вышел на улицу, к нему тотчас подкатил фургончик — белая «Нева». Он забрался в салон. Машина неспешно тронулась с места.

— Гримерная коробка на сиденье перед вами, — сказал водитель.

Мурманцев открыл коробку и принялся за работу.

Через пятнадцать минут из водительского зеркала на него глянул потасканный жизнью соломенный блондин с мешками под глазами и пошлыми донжуанскими усиками.

— На кого я похож?

— На дружка провинциальных актерок, — хмыкнул водитель. — Переодевайтесь.

Мурманцев вытащил из большого пакета с одеждой брюки спортивного покроя, свитер, тонкую куртку с подогревом — все неброского цвета.

Водитель остановил машину и повернулся к пассажиру.

— Снимок для паспорта.

Неяркая вспышка, и они снова едут. Фото Мурманцева в новом обличье ушло на мобильную базу операции, где ему уже готовят документы.

— Они направляются в аэропорт, — раздалось одновременно и в наушнике Мурманцев и по рации водителя. — Рейс на Тель-Авив номер тридцать два бэ в шестнадцать сорок. Три места в первом классе. Господин капитан, вы тоже летите первым классом. Мы уже связались с тель-авивским отделом. В тамошнем аэропорту к вам подойдет человек и передаст необходимое снаряжение.

— Я понял.

— Оба малыша едут с ними. От одного они решили избавиться по дороге, предположительно в зоне лесополосы, между пятьдесят первым и пятьдесят третьим километром. Другого такого удобного места на трассе нет. «Грибники» скоро будут на месте.

— Где вы сейчас?

— Следуем за ними на выезде из города. Будем ждать вас на пятнадцатом километре. Конец связи.

Мурманцев порылся в карманах своей одежды, сваленной в кучу, достал пеленгатор доктора Айболита и телефон. Подслушивать разговоры похитителей ему сейчас совсем не хотелось — этим занимались другие. А хотелось ему совсем иного — услышать милый голос, сказать несколько нежных слов. Он позвонил домой.

— Родная моя…

Водитель включил музыку.

На пятнадцатом километре они остановились на минуту. Мурманцеву вручили паспорт на имя Алексея Федоровича Морозова, двадцати восьми лет, неженатого, загранпаспорт с фальшивой визой урантийского консульства, кредитную урантийскую карту и маленькую туристическую сумку с обычными вещами путешественника. Он снял с себя всю переговорную аппаратуру.

Похитители ехали впереди, опережая их на десять километров. Мурманцев рассеянно смотрел в окно, на встречные машины и столбы, отмеряющие расстояние.

На сорок втором километре снова заработала рация. Немного возбужденный голос сообщил:

— Работаем план «а». Женщина и ребенок номер один направились в лес. Один из «грибников» вышел на них.

Водитель фургона сбавил скорость. Через пять минут они проехали мимо неприметной серой «Альвы», припаркованной у обочины. Мурманцев переместился к окну с правой стороны, но ничего и никого не увидел.

— Женщина вернулась к машине одна, — проинформировал тот же голос. — «Грибник» сообщил, что с ребенком все в порядке, только похоже, чем-то одурманен. Она просто оставила его в лесу. Конец связи.

Мурманцев выдохнул.

— Вот гуманоиды, — покачал головой водитель.

Еще полчаса езды, и фургон въехал на стоянку частного аэропорта компании с библейским названием «Эммаус». Мурманцев направился к кассам, просунул в окошко фальшивый паспорт. Билет был уже оплачен. Посадка на самолет через сорок минут.

Эти сорок минут он провел в кресле, за несколько рядов от урантийских агентов, похитивших ребенка. Мужчина и женщина изображали дружное семейство и нежную заботу о малыше, который, по своему обычаю, не обращал на окружающих никакого внимания. При себе у них были два больших чемодана и сумка. Они ничем не отличались от остальных пассажиров, собиравшихся в зале ожидания.

Мурманцев наконец включил прослушку. Коулмен и Янг говорили по-английски — ничего существенного. Потом он услышал, как женщина пытается по-русски узнать у Стефана, хочет ли он есть. Разумеется, она ничего не добилась.

— Что ты спрашиваешь, — немного раздраженно сказал мужчина, — просто дай ему что-нибудь в руки и пусть ест, если хочет.

— Странный мальчишка. Никогда не видела таких детей.

— А много ты вообще видела детей? Конечно, он странный. Если б не был странным, мы бы ему тут сопли не утирали. — Он говорил недовольным голосом, но со стороны казалось, что супруги воркуют над своим малышом.

Женщина протянула ребенку крендель. Стефан равнодушно проигнорировал подношение.

— Не берет. А если он в самолете начнет от голода орать по-русски?

— Не начнет. Он же немой, не видишь? Успокойся в конце концов и его тоже оставь в покое. Через десять минут посадка.

— Я все-таки дам ему снотворное. Меньше проблем будет.

— Все проблемы только у тебя в голове. Квохчешь над ним как курица.

— Я выполняю задание, Рэнди, — процедила женщина. — Этот ребенок нужен Мозесу, значит, он нужен бен Шарафу. Это значит мы должны пылинки с него сдувать. Ты меня понял, Рэнди?

— О’кей, о’кей. Я тебя понял. Не надо шума.

Женщина взяла за руку Стефана и повела в уборную.

Мурманцев поразмыслил над услышанным. Бен Шараф — это имя было ему знакомо. Оно принадлежало одному из лидеров поттерманов, авторитетному престарелому члену кнессета, непримиримому противнику маглаудов, которого лет восемь назад объявили машиахом-мессией. Потом эти слухи как-то сами собой зачахли. Мозес — очевидно, кто-то из его ближайшего окружения. В сущности, и без того было ясно, что за похищением стоят высокие чины крайнего, радикального крыла поттерманов. На том и строился расчет. Столкнуть лбами две эти урантийские силы в преддверии выборов мельхиседека. Маглауды очень не любят разговоров о машиахе. И им не понравится, что поттерманы проворачивают у них за спиной свои темные дела, устраивая международный скандал с похищением детей из государства, с которым у Урантии и без того отнюдь не теплые отношения. А Ру была намерена раздуть страшный скандал — и дать тем самым козырь в руки маглаудов на предстоящих выборах. Весь замысел держался на одном-единственном человеке — капитане Мурманцеве.

Женщина с ребенком вернулась, и тут же объявили посадку на рейс. Мурманцев шел на контроль позади них. Его место в салоне было в самом конце, и он не мог видеть ведомых. Стюард попросил пассажиров отключить телефоны и другую имеющуюся аппаратуру. Перед тем как снять прослушку, Мурманцев успел еще поймать приглушенный диалог:

— Почему он не засыпает? — спрашивала удивленно женщина.

— А сколько ты ему дала?

— Детскую дозу.

— Надо было взрослую.

— А Мозесу мы бы тогда труп передали?

— Я же сказал — успокойся. Получит Мозес щенка, целым и невредимым. И пусть сам с ним разбирается.

В аэропорту Тель-Авива самолет приземлился в семнадцать сорок пять по местному времени, отстающему от московского на час. Стюард предупредил, что за бортом сейчас двадцать восемь градусов тепла и что паломников после прохождения контроля ждут комфортабельные автобусы. Мурманцев снова включил прослушку. Его интересовали планы похитителей.

Куртку и свитер он запихнул в сумку-рюкзак. Как выяснилось, попасть из мокрого стылого ноября в суховейную жару было не слишком-то приятно.

Офицер на контроле, просмотрев его паспорт, сказал:

— Господин Морозов, подойдите, пожалуйста, к пятой стойке. Вас ждут там.

— Спасибо.

От стойки к нему уже шел человек, в рубашке с коротким рукавом. Он нес маленький чемоданчик.

— Добро пожаловать, господин Морозов. Нас предупредили о вашем визите и попросили кое-что передать.

— Благодарю.

Мурманцев принял чемоданчик.

— И ключи от машины. Я провожу вас.

Он провел Мурманцев через холл аэропорта к стеклянным дверям выхода. Машина стояла в сотне метров — стального цвета, с изящными текучими очертаниями.

— Скорее всего, мне придется пересечь границу, — предупредил Мурманцев.

— Ничего страшного. Машина оформлена в аренду с правом перехода границы. Пошлем запрос в урантийскую полицию, они вернут, у нас с ними договоренность. В бардачке вы найдете карту Палестины. И вот мои координаты — на всякий случай.

Он протянул карточку. Мурманцев взял.

— Спасибо. Надеюсь, не понадобится.

— Всего хорошего. — Офицер повернулся и пошел обратно в здание аэропорта.

Мурманцев сел в машину и стал ждать. Урантийские агенты только что получили багаж, нагрузили им носильщика и теперь направлялись к выходу. Мурманцев не сомневался, что они избавятся от чемоданов при первой возможности. Но оставить их в аэропорту было бы против правил конспирации. Их могли задержать на границе, чтобы выяснить, для чего они «подарили» свой багаж иностранному государству.

Теперь он их видел. Мужчина закончил говорить по телефону. Через несколько минут возле них остановилась желтая машина службы автопроката. Водитель вышел, быстро оформил аренду и передал Коулмену ключи. Чемоданы были уложены в багажник, и «семейство» тронулось в путь.

Мурманцев поехал за ними, отставая на полсотни метров. Правой рукой он отстегнул замки переданного ему чемоданчика. Внутри лежал аннигилятор с двумя запасными батареями и маскировочный гипнопояс. Выбор оружия сначала удивил его, но потом он понял — он не должен оставлять следов. Аннигилятор, распыляющий материю, — идеальное для этого средство.

Пояс он надел сразу, работая одной рукой. Теперь чтобы активировать его, достаточно провести пальцем под застежкой. Аннигилятор он переложил в бардачок, чемоданчик забросил на заднее сиденье. Потом открыл карту и сверился с дорогой. Машина с урантийскими агентами выехала на автостраду до Аскалона и Газы. Через семьдесят километров — полчаса езды — была государственная граница Ру.

Палестина вошла в состав Империи после Великой войны, в конце пятидесятых годов прошлого века. Тогда же в результате нескольких международных конференций был перекроен и остальной мир. Почти всю планету поделили между собой Ру, Американские Штаты Урантии и азиатские Королевства. Уль-У в те годы представляли «индонезийские тигры» — Сингапур, Таиланд, Филиппины — и шейх Саудовской Аравии, укравший у Урантии сразу после войны секрет атомной бомбы и очень этим гордившийся. Урантия претендовала на всю территорию Палестины. Но в Штатах в это время случились внутренние пертурбации. Государственное кормило взяли в свои руки последователи религиозно-политического проповедника Гудвина Поттера, и первое время держались они наверху непрочно. В итоге Урантии пришлось удовлетвориться кусочком палестинской территории, прилегающим к Газе. Имперская дипломатия не могла упустить шанс объявить протекторат над Святой Землей, и она его не упустила. Позже Урантия прирезала к своему кусочку всю Северную Африку, выторговав ее у Соединенных Королевств Уль-У.

Коулмен и его напарница молчали почти всю дорогу. У приграничного поста собралась короткая очередь из машин. Два офицера проверяли документы, заглядывали внутрь, иногда предлагали выйти и открыть багажник.

Очередь продвигалась споро, но урантийские «туристы» вызвали у пограничников неясные сомнения. Один из офицеров долго листал паспорта, потом попросил выйти.

— Отдыхали у нас, значит? Достопримечательности осматривали? Так-так. Ну и — понравилась Империя-матушка?

— О, ес, ес, — закивал Коулмен, широко улыбаясь. — Вери интерест стран. Мой грэнни… дед у шка погиб на войне в Сибир… Мы ездил уважать его память.

— Срок вашей визы не истек, у вас осталось больше двух недель. Какие-то проблемы?

— Ес, проблем. Нам так жал покидать ваш стран. Мой мать, она попал в хоспитал. Плохо сердце. Мы должен вернуться.

— Понимаю, сочувствую.

— Откройте, пожалуйста, багажник, — попросил второй офицер.

Его товарищ заглянул в салон машины.

— Привет, — сказал он Стефану. — Вотс е нэйм, бэби?

— Энтони. Его зовут Энтони, мистер офисер. Наш сын, — гордо произнес Коулмен и показал на паспорта. — Там все есть. Документ на ребенок.

— Чемоданы тоже откройте.

Откуда- то приплыл протяжный колокольный звон. Мурманцев выглянул в окошко. Далеко на холме в густой зелени стоял белокаменный монастырек.

— Сын, значит, — продолжал офицер, буднично перекрестившись на монастырек. — Так-так. Вонт ю э свит, бэби?… Он у вас что, глухой?

— О, ноу, ноу. Он немножко есть… вундеркинд… очень особенный малчик. И немножко устал. Дорога, жарко, мистер офисер.

— Вундеркинд, значит. Странный какой-то.

Он вернул документы Коулмену.

— Проезжайте.

Следующим подрулил Мурманцев. Протягивая в окно паспорт, он коснулся рукой пояса, активировав его на четверть мощности. Гипноизлучатель начал действовать мгновенно, превратив Мурманцева в совершенно неинтересный для пограничников, малоприметный объект. Офицер лишь пролистнул документ и махнул рукой:

— Проезжайте.

То же повторилось на урантийской стороне границы.

Впереди, в нескольких километрах виднелись окраины какого-то городка. Мурманцев достал из рюкзака бутылку воды, сделал пару глотков. Молчание в машине похитителей нарушил женский голос, презрительно фыркнувший:

— Святоши!

— Кто?

— Русские. Служители божьи! Смотреть тошно. Черт возьми, как же я рада, что мы оттуда наконец убрались.

Мужчина долго не отвечал.

Машина уже въехала в городок, дремотный, приземистый, без этих скребущих небо многоэтажных каменных коробок, обожаемых урантийцами. Частные дома с лужайками, тенистые тротуары, загорелые женщины в шортах, чуть-чуть прикрывающих ягодицы, много жирных, обливающихся потом людей. И всюду — пластиковые бутылки: на рекламных щитах, в руках, в детских рюкзачках, на скамейках, в колясках с младенцами, в урнах.

— Эти ничем не лучше, — наконец сказал Коулмен, подразумевая, очевидно, соотечественников. — Ты сама-то чему служишь?

— Я служу себе и своему банковскому счету, — отрезала женщина. — А что, возможны варианты, Рэнди?

— Возможны. — В ответе слышалась усмешка. И снова молчание.

— Ну? — не выдержала она.

— Ненавижу русских, — мрачно, с ожесточением заговорил Коулмен. — Русские — ошибка природы. Их не должно быть. Но они почему-то есть. Всюду суют свой нос. И все им удается. Все само плывет им в руки. Почти половина суши под ними. Почему? Какая у них сила? Под их постными добродетельными физиономиями — железобетон. Поэтому они хорошие враги. Такие, которых можно уважать. В отличие от этого пластикового быдла, — снова выпад в адрес соотечественников, — чуть взгреть — и уже плывет.

— Но ты работаешь не на быдло, Рэнди. Не на гоев. — В последнем слове была жесткая улыбка. — А на избранный народ. На «собирателей искр».

— Я сам гой. Как и ты. Мы оба — «пустые скорлупки» для этих фанатиков-каббалистов.

Через минуту разговор продолжился.

— Мой прадед был католик, — вдруг сказал Коулмен.

— Кто? — удивилась она явно незнакомому слову.

— Католик, — повторил он. — Когда еще были католики. Они верили в Бога. Их вера была похожа на религию русских. Только оказалась слабее.

— Что из того, кем был твой прадед сто лет назад? — равнодушно бросила напарница.

— Он был летчик, — упрямо продолжал Коулмен. — Воевал в последней войне.

— А, так это его «мы ездил уважать память»? — Последние четыре слова она насмешливо процитировала по-русски с сильным акцентом.

— Нет. Он не погиб на войне. Он умер в приюте для стариков при католической общине. От него кое-что осталось. Книги. Я читал их. — Он помолчал. — Тот, кого ждут наши с тобой работодатели, придет и возьмет мир. Но ему поклонятся все. Понимаешь — все. И избранный народ тоже. Они не станут царями мира. Зверь сочтет всех, поголовно.

— Зверь? — Пауза, затем неуверенное: — Он не похож на зверя.

Она говорит о ребенке, догадался Мурманцев.

— Ты правда думаешь, что он…

— Может, и нет, — отрывисто произнес Коулмен. — А думать нам не положено по штату. За нас думают наши хозяева. Он им понадобился — мы его доставили, в целости и сохранности. Дальше не наше дело.

— Но ты же не веришь в эти сказки для идиотов, в эти бредни?

Его голос стал другим, напряженным:

— Чем отличаются овощи на грядке от садовника, знаешь?

— У них нет выбора, — хмыкнула Кейт Янг и резюмировала: — Грядка — это тоталитаризм.

Рассмеялась собственной шутке.

— Выбор — идеологическая пропаганда, — процедил он презрительно. — «Собиратели искр» отлично знают, что нет никакого свободного выбора. И еще лучше знают, что «пустые скорлупки» не купятся ни на что другое, кроме этого самого свободного выбора. Гои глупы, бездарны и жадны. Их легко держать в упряжке, помахивая перед носом «выбором».

— Свободу изобрели не евреи, — угрюмо-оскорбленно отозвалась женщина.

— Если я скажу тебе, кто ее изобрел, ты удивишься.

— Ну?

— Христос.

— Русский бог? — Она фыркнула. — Чушь. Всем известно, что русские ненавидят свободу, она рабы по природе.

— У каждого свои представления о свободе. У них — свои. Только это не имеет значения.

— Почему?

— Овощи на грядке думают, что садовник приставлен к ним для их хорошего самочувствия. Но они не знают об овощном супе. А садовник знает. Этим они и отличаются.

Женщина обдумала его слова и сказала, не без издевки:

— Тогда почему бы тебе не прикончить этого щенка? Он вырастет большим и страшным садовником. У-у!

Мурманцев представил, как она изобразила «козу».

— Если это он, — ответил Коулмен, — то скорее он тебя прикончит, чем ты его.

— Ты боишься. Ты просто слабак. Брюзга. Боишься смотреть в будущее. А я вот не боюсь. И плевать мне и на избранный народ, и на всех его мессий вместе взятых.

— Да. Ты любишь деньги. Поэтому ты боишься только одного — потерять их. Тогда ты сама для себя будешь никем.

— Да пошел ты. Ты-то чем лучше? Лижешь жопы избранным, как и я. Значит, все-таки надеешься на подачки.

— Это так, — серьезно ответил он. — Надеюсь. Есть разница — если тебя, сорвав с грядки, сожрут сразу — или сначала будут резать на куски, а потом долго-долго варить в кипятке. Я намерен попасть в первую категорию.

— Ты псих, — зло сказала женщина.

Чуть погодя он подвел итог:

— Только псих может заниматься кражей и доставкой мессий для фанатиков.

Время приближалось к восьми часам вечера. Вдоль дороги уже зажглись фонари. Городок они миновали, и теперь ехали по пустынной местности со скучным голым пейзажем. Мурманцев держался за длинным грузовым фургоном, который надежно укрывал его от ведомых.

Беспокоило одно: похитители до сих пор не поделились с ним своими дальнейшими планами. А если они намерены ехать всю ночь, подменяя друг друга за рулем? Ему в этом случае напарник тоже пригодился бы.

На дорожном щите значилось, что до Газы восемь километров. Канареечная машина похитителей свернула на объездной путь в пяти километрах от города.

— Кто будет встречать? — спросила Кейт Янг.

— Не знаю. Может, сам.

— Секретарь Мозес-Леви? — не поверила она. — Старикан оторвет свою тощую задницу от любимого кресла?

— Почему бы и нет.

— Долго еще ехать? У меня скоро пузырь лопнет.

— Потерпишь.

Минуту спустя:

— Не хочу здесь оставаться. Терпеть не могу Африку.

— Это еще не Африка.

— Какая разница. Попроси старикана, или кто там будет, подвезти нас до Ньюика.

— Сама попроси. Ты что, маленькая?

— Ну и попрошу, — обозлилась она. — Учитель нашелся.

В небе низко прогудел самолет, набирая скорость и высоту. Где-то рядом находился аэропорт. Цель автопробега вырисовывалась достаточно определенно. Мурманцев вытащил из бардачка оружие, надел кобуру. От напряжения и нетерпения покалывало в кончиках пальцев.

Аэропорт, расцвеченный ночными огнями, был небольшим, скорее всего, частным, но автостоянка оказалась забита полностью. Коулмен и Янг оставили машину у въезда. Мурманцев припарковался еще на дороге. Активировал на полную мощность гипнопояс, подхватил рюкзак и двинулся вслед за ними.

Урантийские агенты направились прямиком к ангарам для самолетов, метрах в трехстах от здания аэропорта. Женщина вела за руку Стефана. Коулмен предупредил кого-то по телефону о том, что они идут.

Все произошло очень быстро и просто. В ангаре открылся проем.

— Вас ждут. Идите за мной.

Человек в одежде механика повел прибывших вглубь огромного помещения. Мурманцев проскочил мимо автоматически закрывающейся двери. Свет внутри был тускл, горело совсем немного ламп. Шаги гулко отдавались от стен. Они миновали несколько секций, некоторые пустовали, в других в полутьме стояли мощные пассажирские «Хоки» и круглобокие грузовые «Игглз». Наконец «механик» привел их к секции, в которой обнаружилось нечто не совсем обычное для подобного аэропорта. «Грифон», немного уменьшенная копия личного борта урантийского мельхиседека, похожий на хищную птицу, угрожающе наклонившую голову с массивным клювом.

Коулмен присвистнул.

— Кто же прилетел на этой птичке? — тихо пробормотал он.

Из открытого люка в брюхе самолета спускался раскладной широкий трап.

— Вас ждут, — повторил «механик». — Поднимайтесь.

Коулмен пошел первым. За ним его напарница, тянущая за руку ребенка. Стефан медленно, но старательно карабкался по ступенькам.

Наверху их встречал невысокий человек в черных брюках и желтом пиджаке — слуга. Лицо с невыразительными монголоидными чертами хранило совершенное равнодушие. Только когда лестница начала втягиваться и что-то промелькнуло у него перед глазами, вызвав быстрое движение воздуха, он отшатнулся и вытаращился, глядя в пустоту. Потом, очевидно, решил, что ему примерещилось, закрыл люк и побежал догонять гостей.

Они недалеко ушли. Коридор, начинавшийся от входа, был долог и наводил на мысли о лабиринтах. Стенки отделаны панелями светлого дерева, пол покрыт мягким ковром с длинным ворсом. В этом коридоре не было ни единой двери. Слуга прошел вперед и повел гостей.

Скоро коридор начал плавно изгибаться и расширяться и в конце концов превратился в большую круглую комнату. Метаморфоза немного сбивала с толку, двое агентов невольно остановились и принялись озираться. Комната не имела окон, зато здесь стояла уютная мебель: кресла, два дивана, шкафчики, столик, этажерка с какими-то безделушками. С потолка лился приятный мягкий свет.

— Оставайтесь здесь, — проговорил слуга и исчез в другом ответвлении коридора.

Стефан вырвал руку из ладони женщины и потопал к безделушкам.

— У меня такое чувство, что за нами наблюдают, — сказала Янг.

Коулмен пожал плечами.

— Расслабься. На таком уровне это обычная вещь. Если сделаешь ненужное движение, тебя в момент уложат — или с иглой парализатора в шее, или с пулей в черепе.

— Спасибо, успокоил.

Она села на диван, откинулась на спинку, потянулась.

— Брр. Устала. Ну и денек выдался. Между прочим, есть тут где-нибудь сортир?

Коулмен не успел ответить. С мягким гулом заработали двигатели, по корпусу самолета прошла вибрация. Агенты посмотрели друг на друга.

— Мы что, взлетаем?

— Похоже на то.

— Рэнди, ты просек, что это значит? — чуть не взвизгнула от восторга Кейт. — Мы летим в Америку в этом роскошном катафалке, через три часа будем в Ньюике! Это значит, что мы отлично выполнили задание, и нас теперь озолотят. Мы будем знаться со всякими шишками, купаться в деньгах и почете. С помощью этого мальчишки мы станем людьми, а не паршивыми гоями!

— Остынь, Кейт, — бросил Коулмен. — В Ньюик везут не нас, а мальчишку. Мы просто сопровождаем его. Мы такое же быдло, как и этот. — Он махнул на дверь, за которой скрылся слуга. — Счет тебе пополнят, а на остальное рот не раскрывай, все равно не дождешься.

Она нахмурилась.

— Да пошел ты, Коулмен. Умеешь весь кайф поломать…

Она внезапно замолчала и уставилась куда-то мимо напарника. Он оглянулся.

Там стоял мужчина в черном костюме, темноволосый с проседью, с почти сросшимися бровями, короткой бородой и долгим носом. Взгляд был остер и почти колюч. Длинный узкий лапсердак немного не доходил до колен.

— Секретарь Мозес-Леви, — медленно, с запинкой произнес Коулмен. — Мы привезли ребенка, сэр.

— Благодарю за хорошую работу, — сухо ответил тот, мельком глянув на мальчика, который свалил все безделушки с этажерки в кучу и теперь любовался ими. — Ребенок здоров?

— Здоровее не бывает, — с притворной бодростью доложил Коулмен. — Вынослив как взрослый. Ни разу не хныкал, не просил есть и даже не спал.

— Он и не должен просить и хныкать, — сказал Мозес таким тоном, что Коулмен понял: лучше бы ему было подавиться собственными словами. Но Мозес уже поменял тему: — Вы поступаете в мое распоряжение. Будете сопровождать меня. Приказы выполнять беспрекословно. Слуга проводит вас в ваши комнаты. С этого момента мальчик уже не ваша забота. По салону самолета бесцельно не ходить. Пока вы свободны.

Он надавил кнопку в стене, и позади него молча возник монголоидный слуга. Мозес направился к ребенку, больше не обращая внимания на агентов. Хмуро переглянувшись, они двинулись за слугой.

Мозес остановился посередине круглой комнаты и повел головой, оглядываясь. Что-то ему не понравилось, вызвав настороженность. Но он отогнал странное ощущение и подошел к Стефану. Внезапно мальчик повернулся, уставив глаза на ноги взрослого. Мозес замер, потом поднял руку и осторожно положил ладонь на голову ребенка.

— Ты будешь велик, — вдруг охрипнув, произнес он. — Я чувствую твое будущее уже сейчас. Наше будущее.

Он медленно убрал руку.

— Мы летим туда, где ты будешь посвящен. Нам посвящен. Как было обетовано. Да исполнятся сроки.

Мозес коснулся лица ребенка и поднял его подбородок, посмотрел ему в глаза.

— Ты молчишь. У тебя не детский разум. Ты мудрее кого бы то ни было на земле. Мудрее и могущественнее. Тебе не нужна забота нянек. Я велю принести еду, если захочешь есть, сможешь утолить голод.

С этими словами Мозес вышел из круглой комнаты, закрыв дверь. Стефан забрался в кресло.

Вскоре пришел слуга с тележкой и сгрузил на столик фрукты, печенье, рогалики, нарезанный сыр, конфеты, вазочку с вареньем, стаканы и апельсиновый сок в легком кувшинчике. Так же молча он удалился.

Стефан слез с кресла и потопал к столу. На нем до сих пор были осенние ботинки и теплый свитер. Он сосредоточенно изучил продуктовый ассортимент, взял вазочку с вареньем и перевернул ее над полом, укрытым голубым ковром. Образовавшуюся густую бордовую лужицу размазал по ворсу ногой. И с увлечением стал кидать в нее ломтики сыра. Потом высыпал туда же рогалики. Шоколадные конфеты он сначала терпеливо освободил от оберток, а затем принялся давить их по одной ботинком на ковре. В его действиях была своя логика и методичность. Он не просто устряпывал пол — он рисовал. В скором времени в голубой траве расцвели коричневые шоколадные цветы, между ними проросли бутончики раздавленных виноградин, ползали жирные рогаликовые гусеницы и летали квадратные желтые бабочки из сыра. Напоследок Стефан пустил обильный апельсиновый дождик, опрокинув кувшин. И даже не полюбовавшись на картину, снова забрался в кресло. Замер в позе царственного ребенка на троне.

«Грифон» летел всю ночь и совершил посадку в шесть часов утра по палестинскому времени. Коулмен и Янг встретились в коридоре.

— Где мы, черт возьми, Рэнди? Что это за дыра? Где Ньюик?

— Я видел в иллюминаторе то же, что и ты, — огрызнулся Коулмен. — Чертова пустыня, здоровенные горы. Похоже на край света.

Они посмотрели друг другу в глаза. И простая метафора перестала быть метафорой.

— Ч-черт! Не может быть! Что нам тут делать?!

— Нам-то нечего. А вот ему…

Появился давешний монголоидный слуга, одетый по-походному.

— Хозяин велел вам поторопиться.

— Провались он в ад, твой хозяин, — тихо пробормотала Кейт и пошла за слугой.

Из оружия у нее при себе было только холодное — узкий и недлинный трехгранный стилет, который она носила в рукаве. Поэтому Кейт немного нервничала. У Коулмена в подошве ботинка спрятан миниатюрный пистолет, но если придется отбиваться от каннибалов, которые, по слухам, живут на Краю Земли, эта игрушка мало поможет. Оставалось лишь уповать на предусмотрительность Мозеса, на то, что секретарь бен Шарафа прихватил с собой достаточно охраны. Хотя до сих пор ни они не видели на борту никого, кроме самого Мозеса и его равнодушного слуги.

Они спустились по трапу на голую каменистую землю пустыни. Солнце стояло в зените — в этих краях был сейчас полдень или чуть больше. Температура — градусов семнадцать тепла.

— Австралия, — определил Коулмен, хмуро оглядываясь.

— Да, Австралия, — подтвердил Мозес.

Одет он был все в тот же черный костюм. Только наметанный глаз женщины или портного мог определить, что это другой костюм — немного иного покроя, более свободный. Лапсердак походил скорее на короткое пальто.

— Вы идете с нами, — сказал Мозес.

Ребенок стоял рядом с ним и неспокойно притопывал на месте, вертелся.

— Могу я спросить, мистер Мозес, — куда мы идем? — со сдержанной вежливостью поинтересовался Коулмен.

— Туда. — Мозес кивнул в сторону начинавшихся совсем рядом, в паре километров, гор. Длинные, понижающиеся к северу отроги протянулись далеко по обе стороны от самолета.

— Это суицид! — громко и взволнованно сказала Кейт.

— Делайте что вам велят, — спокойно и властно произнес Мозес. — Иначе не вернетесь к себе домой. — Он повернулся к слуге, который пристроил себе за спину небольшой баул. — Понесешь ребенка.

Слуга послушно поднял Стефана, посадил его себе на шею. Все четверо двинулись на юг, по высохшей, каменистой местности, абсолютно лишенной растительности.

Коулмен продолжал озираться. Он заметил, что самолет сел не просто на гладкую поверхность пустыни. Место было очень похоже на взлетно-посадочную поле, расчищенное от песка, сглаженное, снабженное маркерами, которые хорошо различимы только с высоты. Это было преддверие австралийских Ворот, открывающих единственный в мире проход к Краю Земли. Странно лишь, что местность оставалась дикой и почти нетронутой человеком. Ведь здесь побывала уйма различных экспедиций. И ни одна не оставила никакого следа в этом унылом и кошмарном краю. Никаких строений, никаких искусственных источников воды. Даже дороги нормальной нет.

Коулмен почувствовал прикосновение к плечу. Обернувшись, увидел Кейт.

— Он спятил, — тихо сказала напарница. — У нас даже нет оружия.

Коулмен покачал головой и ответил так же тихо:

— Они почти всегда выглядят спятившими. Но всегда знают, чего хотят, и добиваются своего. На то они и «собиратели искр».

Кейт нацепила на лицо гримасу брезгливости и снова отстала на несколько шагов.

Мозес уверенно шел впереди. Казалось, он много раз ходил этим путем и выучил его наизусть.

Горы стремительно вырастали над головой. Коулмен прикинул — высота гряды не меньше двух километров. На отдельные пики сплошной скалистый массив распадался где-то на половине этой высоты. Ни человек, ни животное не могли здесь пройти, если бы не случайная прихоть природы не создала одну-единственную узкую расщелину. Как будто специально для того, чтобы заманивать людей в ловушку.

Потому что Край Земли был ловушкой. Экспедиции одна за другой пропадали здесь на протяжении сотни лет, пока Урантия не закрыла территорию для исследований. Выдвигались теории, что в этой аномальной зоне искривлены время и пространство, и любого, кто попадает сюда, выбрасывает в иные измерения. Коулмен не знал, как относится к подобным предположениям. Хотелось считать их чушью, но полностью отвергнуть не давали кое-какие слухи, не совсем безосновательные. Слухи сообщали, что Краем Земли чрезвычайно интересуются урантийские секретные службы, в частности, национальное разведывательное управление. Поэтому-де и закрыли доступ к Воротам всему остальному миру.

Коулмен стал пристальнее оглядывать местность в поисках подтверждения слухов. Даже секретные службы не станут работать в первобытных, диких условиях. Возможно, где-то здесь прячутся искусственные сооружения, что-нибудь вроде подземных бункеров. Склады, лаборатории, жилые помещения, наблюдательные терминалы, центры управления…

Размышления его прервал дикий крик. Слуга-монголоид, шедший впереди, остановился и стал приплясывать на месте, не прекращая вопить. Мозес резко повернулся.

— В чем дело?

Коулмен едва не захохотал, увидев причину беспокойства. Ребенок, сидящий на шее слуги, крепко вцепился зубами ему в ухо. Парень схватил мальчишку за волосы, пытаясь спасти свое ухо, но безуспешно.

— Отпусти его сейчас же, скотина! — мгновенно взъярился Мозес. Только обращался он не к ребенку, а к слуге.

— Хозяин, он отъест мне ухо! — заплакал несчастный, исполняя приказ.

— Перестань орать, дубина.

Мозес подошел ближе, но тут же брезгливо отстранился. Слуга с жутким провизгом схватился за ухо, из которого брызнул фонтанчик бурой крови. Ребенок выпрямился, зажимая в зубах откушенную плоть, и сразу выплюнул.

Слуга повалился на колени, стаскивая с себя маленького изверга.

— Прекрати визжать, свинья, — снова бросил ему Мозес. — Достань аптечку и залепи пластырем. Быстрее! Не заставляй меня терять время.

Парень, умолкнув, дрожащими руками снял со спины баул и стал рыться в нем. Из откушенного уха на плечо капала омерзительная на вид коричневая кровь. Коулмен отвернулся. Кейт, наоборот, с интересом разглядывала представителя новой породы разумных двуногих. Выражение ее лица говорило о том, что порода эта, хотя и вызывает любопытство, отвратительна для нормального человека.

Мозес тем временем внимательно смотрел на ребенка. Тот был неспокоен, вертел головой, хмурился. Мозес хотел взять его за руку, но мальчик вырвался и быстро пошел к виднеющемуся вдали самолету. Секретарь повернулся к Коулмену.

— Верните его.

Коулмен неохотно догнал ребенка, поднял и зажал под мышкой. Мальчишка принялся колотить его руками, дергать ногами, пытался укусить сквозь одежду — и все это совершенно беззвучно.

— Мальчик боится, мистер Мозес, — сказал Коулмен — Не хочет дальше идти.

— Предоставьте делать выводы мне, — неприязненно ответил Мозес. — Рассуждать — не ваша забота. Поставьте его. Поведете за руку. И держите крепче, чтобы не вырвался.

— Хорошо, мистер Мозес, — сдерживая злость, процедил Коулмен.

Но тут снова раздался вскрик. На этот раз женский и негромкий. Кейт большими глазами смотрела мимо них обоих. Мозес дернул головой. Коулмен остолбенел.

В нескольких шагах впереди стоял человек, которого пять секунд назад не было. С рюкзаком за спиной и оружием в руке, нацеленным на компанию.

— Добрый день, — сказал человек с почти неуловимым акцентом. — Решили прогуляться? Дело хорошее. Только зачем же ребенка силой тащить. Видите — он не хочет.

Мозес быстро справился с потрясением, в отличие от остальных. Коулмен и Янг все еще пребывали под впечатлением фокуса. Слуге и вовсе не было ни до чего дела, кроме собственного уха.

— Что за шутки?! — в ярости спросил Мозес. — Вы кто такой?

— Какие уж тут шутки, — спокойно ответил Мурманцев. — Все очень серьезно. А насчет кто я такой… можете считать меня ангелом-хранителем этого ребенка. И если вы намереваетесь причинить ему зло…

— Никто не собирается причинять ему зло, — гневаясь, проскрежетал Мозес. — Убирайтесь откуда пришли.

— Ну уж нет. С вашего позволения, я присоединюсь к вашей прогулке. Очень интересное место вы для нее выбрали… Руки!

Мозес сделал попытку достать пистолет, но был остановлен.

— Знаете, что это такое? — Мурманцев показал на аннигилятор. — Секретное оружие русских. Очень не советую пытаться опробовать его на себе. Разнесет на молекулы. А теперь выкладывайте все свои игрушки. Побыстрее, пожалуйста.

Мозес угрюмо посмотрел на обоих агентов. Взгляд не обещал ничего доброго. Коулмен и Янг догадались: он обвиняет их в том, что приволокли за собой «хвост».

— Это нечестно! — крикнула ему Кейт, не сдержавшись.

— Леди права, — подтвердил Мурманцев. — Не стоит винить рядовых агентов в техническом отставании вашей страны.

Мозес с каменным лицом достал из кармана пистолет и бросил на землю. Коулмен развел руками, показывая, что пуст.

— В ботинках поищите, — посоветовал Мурманцев.

Пришлось вынимать малышку из толстой подошвы.

— А вы, леди? Не хотелось бы лишать вас руки.

Кейт со злым шипением тряхнула рукавом, выбросив стилет. Ствол аннигилятора переместился на слугу, который уже обклеил ухо пластырем, отчего оно стало похоже на поросячье. Увидев нацеленную пушку, слуга попятился.

— У этого ничего нет, — мрачно сказал Мозес. — Прислуге не позволяется иметь оружие.

— Справедливо, — согласился Мурманцев и нажал на спусковой крючок аннигилятора. Вырвавшийся почти бесцветный тонкий луч ударил в лежащие на земле железки. Через пять секунд на их месте образовалась пустота. — А теперь идемте, господа. Не знаю, что у вас на уме, но мне будет интересно посмотреть. Только помните, что ребенок — под моей защитой.

Мозес молча повернулся и пошел, не оглядываясь. Коулмен вел ребенка. С появлением Мурманцева Стефан как будто успокоился — не выдирался и не кусался, шагал сам. Замыкал шествие «ангел-хранитель», человек-невидимка, держащий на прицеле всех четверых.

Тщательно разработанный план пришлось менять на ходу. Никто и предполагать не мог, что ребенка повезут не в Урантию, а к Краю Земли, неизвестно с какими целями. Но в любом случае он не должен был раскрывать маскировку. Иначе вся операция с последующим международным политическим скандалом ставилась под угрозу. Поттерманы могли догадаться, что их надули, и предпринять контрмеры, когда поймут, что предполагаемый козырь — волшебный ребенок — может сработать против них. Например, начнут тайные переговоры с маглаудами. Или, наоборот, вспомнят, что лучшая защита — нападение, и затеют массированную политическую атаку на них по всем направлениям.

Раскрыть маскировку его вынудили смутные подозрения, вызванные словами Мозеса. «Мы летим туда, где ты будешь посвящен». Это могло означать одно: ритуал. Колдовство, оккультно-каббалистская магия, призывание духов. Чтобы помешать этому, пришлось бы убивать. Но стрелять в ничего не подозревающих людей, даже врагов, из-за угла, честь не позволяла.

Однако теперь смущало другое. Мозес не мог не понимать, что ему не позволят провести подобных действий над ребенком. И при этом продолжал идти к цели. Значит, на что-то все-таки рассчитывал.

Путь начал резко забирать вверх. Цвета всего окружающего становились глуше, темнее, мрачнее. Им приходилось петлять между огромными скалистыми валунами, усеявшими ближнее предгорье. Казалось, еще чуть-чуть, и они упрутся в отвесную каменную стену, и тогда волей-неволей повернут назад. Четверым взрослым из пяти именно этого и хотелось. Но Мозес, будто одержимый, упрямо шел дальше. И будто под натиском его фанатичной воли, горы расступались, пропуская путников. Солнце закрывали вершины.

От самолета они шли уже два часа.

Вдруг, после очередного поворота, скалы раздались в стороны, открыв совершенно прямое ровное ущелье. От одной вертикальной стены до другой было метров тридцать. Свет сюда почти не проникал. Здесь установились вечные сумерки — преддверие вечной ночи, которая царила за Краем Земли.

И до этого они шли молча, а сейчас даже ступать старались беззвучно — слишком угнетающе действовало ущелье. Казалось, одно неосторожное движение, и скалы проснутся, стряхнут оцепенение, увидят крошечные фигурки нарушителей спокойствия. И раздавят их, как спелый виноград, сомкнувшись.

Злые чары ущелья разрушил Мозес. Неожиданно он повернулся к остальным — в руке у него был пистолет.

Инстинкт сработал мгновенно. Мурманцев еще только просчитывал в мозгу ситуацию, а палец уже жал на спуск, и тело уходило в сторону от траектории пули. И только в кувырке Мурманцев понял, что выстрела не было. Ни того, ни другого.

Поднявшись, он нажал на спуск еще раз и еще. Осечка и снова осечка.

— Не следует быть таким самоуверенным, мистер Выскочка-Ниоткуда, — сказал Мозес, покачивая пистолетом.

Коулмен и Янг смотрели со все возрастающим интересом.

Мурманцев мысленно выругался. Он не понимал, что случилось с аннигилятором и откуда Мозес мог знать заранее. Скользящим неприметным движением руки он провел пальцем внизу застежки пояса. Ничего не произошло. Гипноизлучатель тоже не работал.

— Что, не ожидал? — продолжал Мозес с угрюмой насмешкой. — Это же аномальная зона. Любая немеханическая техника перестает работать за два километра от Края. Об этом никто в мире не знает, кроме нас. Ни одна экспедиция не смогла выбраться отсюда и рассказать об этом. Ни одна, кроме смитсоновской, тридцать шестого года. Я тебя переиграл, русский. Коулмен, обыщите его. Оружие мне.

Коулмен передал ребенка напарнице и, криво усмехаясь, пошел выполнять приказ.

— Нужно уметь проигрывать, — спокойно сказал Мурманцев и отдал ему аннигилятор, перед тем нажав незаметную кнопочку внизу ствола. Затем поднял руки и дал себя обыскать. Коулмен выудил из его кармана коробочку пеленгатора-прослушки, но больше ничего не обнаружил.

— Другого оружия нет, — доложил он Мозесу и отобрал рюкзак. Проверять содержимое не стал — темновато вокруг. Пояс не задел его внимания — ремень как ремень, разве что заклепок много.

Мозес хищно вцепился в аннигилятор и с минуту пытался разглядывать его. Потом положил в карман. А про непонятную коробочку спросил:

— Это и есть твоя шапка-невидимка?

Мурманцев не стал отрицать.

Мозес отдал свой пистолет Коулмену.

— Следите за ним. Если сделает лишнее движение, стреляйте.

Снова стены ущелья медленно поползли назад. В длину проход был около полукилометра. Другой конец его слабо выделялся более светлым серым пятном. Они достигли его через пятнадцать минут. На той стороне скалы будто гигантским мечом срезало — настолько внезапно они переходили в ровную понижающуюся площадку, узкую и длинную, похожую на берег моря. Но меч был тупым и долго кромсал камень, сильно иззубрив поверхность «среза».

То, что на настоящем берегу было бы линией воды, здесь напоминало не то жидкое стекло, не то полупрозрачные клубы дыма. Что бы это ни было — оно искажало перспективу, не давало заглянуть вглубь и чуть дальше сливалось с совершенной чернотой, достающей до неба. И все это ватным колпаком накрывала абсолютная тишина.

Уклон «берега» составлял градусов сорок. Возле скальной стены тут и там стояли, будто окаменевшая стража, отдельные глыбы, иной раз весьма причудливого вида. Мозес остановился возле одной, похожей на остаток оборонительного сооружения.

Несколько минут они осматривались. Место было не то чтобы мрачное — просто-таки зловещее. Повсюду взгляд натыкался на белеющие в песке человеческие кости, черепа, разбросанное экспедиционное снаряжение.

— Поле смерти какое-то, — пробормотал Мурманцев и посмотрел наверх.

На высоте двадцати метров едва заметный выступ в скале оседлал скелет, непонятно как туда попавший.

Мурманцев наклонился и захватил горсть песка. Не то чтобы он верил в легенду, или сказку, неизвестно как родившуюся, о россыпях золотого песка на Краю Земли. Но все же не удержался и на ощупь убедился в неосновательности этого крепко сидящего в народе предания. Песок тонкой струйкой посыпался на землю.

Мозес жестом подозвал к себе слугу, велел достать веревку и связать ребенку ноги. Когда тот исполнил требование, Мозес приказал:

— Возьми его и спускайся. Оставишь на краю и вернешься.

— Послушайте, вы, — вмешался Мурманцев, — прекратите свои грязные игры.

Коулмен тут же ткнул стволом ему в поясницу. Мозес не счел нужным заметить протест. Зато слуга затряс головой и попятился в сторону ущелья, отказываясь идти к краю.

Тогда Мозес произнес фразу, которую никто, кроме него и слуги, не понял. Мурманцев лишь определил язык — иврит — и внимательно посмотрел на слугу-монголоида. Тот перестал пятиться, на секунду окаменел, затем коротко поклонился и шагнул к сидящему ребенку.

Он шел медленно и осторожно, прижимая к себе ношу как сноп соломы. Чтобы преодолеть несколько десятков метров «прибрежной» полосы, ему потребовалось минут десять. Назад он бежал трусцой.

Но добраться до укрытия, откуда за ним следили четыре пары глаз, не успел. С громким шипением из-за края земли вытянулась вверх гигантская морда на длинной шее и замерла, покачиваясь. В серой мгле шкура твари тускло мерцала багровыми оттенками. Потом вынырнула вторая морда и стала точно так же покачиваться, то ли прислушиваясь, то ли принюхиваясь, то ли медитируя.

— Ди-но-за-вры! — завороженно констатировала Кейт.

— Молчать всем, — приглушенно велел Мозес.

Слуга, обернувшись на шипение и узрев тварь, превратился в соляной столп. Страх совершенно парализовал его.

К двум мордам присоединилась третья.

— Сколько их там? — бормотнул себе под нос Коулмен. Он стоял сзади Мурманцева, исполняя обязанности охранника.

И тут динозавры поползли на «берег». Оказалось, что их не три, а один — трехголовый. Раздутое, как бочка, туловище, массивный хвост, длинные, толстые шеи, бородатые драконьи головы и две колоннообразные лапы, заканчивающиеся черными когтями, каждый размером с локоть взрослого человека.

— Вот черт, ну и урод! — не то с восхищением, не то с омерзением прошептала Кейт.

В целом дракон был раз в пять больше глыбы, которая служила им укрытием, и мог отфутболить ее одним движением лапы. Шагал он так, что в ушах звенело и земля сотрясалась. Три головы склонились над ребенком. Стефан сидел не шевелясь.

…Воеводе и победоносцу Георгию… ходатаю нашему и скорому помощнику… святый великомучениче, от всяких нас бед свободи…

Мурманцев в диком смятении повторял молитву раз за разом, как заведенный.

Три драконьи головы наконец прекратили свое немое совещание, разом вскинулись и издали рев, которому трудно подобрать определение. Громче него, наверное, будет только трубный глас перед Страшным Судом.

Люди схватились за головы, закрывая уши, и попадали на землю. А затем Мурманцев увидел, как разгневанная тварь с налету подхватила ребенка пастью и подбросила вверх. Маленькое тельце поймала вторая морда и тоже подкинула. Так они стали перебрасывать его, ловить, ронять и снова подхватывать. Эта лапта продолжалась несколько минут. Мурманцев бессильно привалился к камню, закрыв глаза.

Напоследок змей издал еще один недовольный рев и хлестнул хвостом. Слуга Мозеса отлетел на два десятка метров и врезался в скалу на высоте немного повыше человеческого роста. Падал он уже мертвым.

С полчаса все четверо медленно приходили в себя.

— Ну и дерьмо, — простонала Кейт, поднимаясь и растирая виски.

Мозес выглядел пришибленным и озабоченным. Он первым снова выглянул из укрытия. Змей ушел к себе домой.

— Нужно забрать его, — сказал Мозес, имея в виду ребенка.

— Я туда не пойду, — немедленно отозвалась Кейт.

Мозес посмотрел на Коулмена и Мурманцева.

— Он же мертв, — неуверенно произнес Коулмен.

Мозес ткнул пальцем в Мурманцева.

— Иди. — И зло прошипел: — Ангел-хранитель.

Мурманцев пошел. Быстро добрался до окровавленного тельца, осмотрел, ни на что не надеясь. Но Стефан был жив — дышал. Мурманцев осторожно взял его на руки и понес.

— Он жив.

Мозеса эта новость заметно приободрила. Он заторопился в обратный путь.

— Слуга, — напомнил Мурманцев. — Может, он тоже еще жив.

— Я не намерен возиться с падалью. Мы возвращаемся, — отрезал Мозес.

Мурманцев, с ребенком на руках, повернулся и направился к лежащему в стороне телу слуги.

В трех метрах от него остановился. Человек был мертв — никаких сомнений. Плоть стремительно разлагалась. На лице сквозь гниющее мясо уже проступали разбитые кости черепа.

Сзади подошел Коулмен.

— Что, первый раз видишь? — спросил равнодушно. — Голем и падаль — слова-синонимы.

— Голем? — пробормотал Мурманцев и почувствовал ствол на пояснице.

— Пошли, русский.

ГЛАВА 7.

Возвращение было унылым. Шли тяжело, медленно, устало. Солнце уходило с неба, вытягивая тени. Становилось холодно. Мурманцев вглядывался в лицо Стефана. Как ни странно, оно было безмятежным, несмотря на кровоподтеки, — словно он спал сладким сном. Драконьи зубы помяли его, но не так сильно, как можно было ожидать. «Этот ребенок двужильный», — думал Мурманцев, совсем не удивляясь.

Впереди показались очертания самолета, и вся компания невольно ускорила шаг. Вдруг раздался какой-то щелчок, потом шипение. Мозес, опять шедший впереди, глухо вскрикнул и схватился за бок. На месте кармана образовалась дымящаяся дыра.

— Дьявол, что это?! — Он стал поспешно стягивать с себя лапсердак.

Оттуда выпала какая-то бесформенная спекшаяся масса, исчезающая на глазах.

Мозес, Коулмен и Янг воззрились на нее в совершенном недоумении.

Для Мурманцева это был сигнал к действию. Он присел на корточки и положил на землю Стефана. Накрыл ладонью пряжку пояса.

— Это аннигилятор. Я настроил его на самоуничтожение. Вероятно, мы вышли из блокирующей зоны.

Мозес произнес короткое и очень некрасивое ругательство.

— Не стоит, мистер Мозес, — сказал Мурманцев, провел пальцем по поясу и быстро отпрыгнул в сторону.

В тот же миг прогремел выстрел — Коулмен был начеку.

— Где он?! — крикнул Мозес, озираясь. — Ты его упустил, болван!

Мурманцев стискивал зубы, чтобы не застонать, и зажимал рукой дыру в левом предплечье. Коулмен все-таки подцепил его на пулю. Он уходил от них к самолету, ускоряя шаг и следя за тем, чтобы кровь не капала на землю — не оставляла следа.

— Мистер Мозес, — подавляя злость, произнес Коулмен, — вы не правы.

— Ладно. — Мозес махнул рукой, внезапно успокоившись. — Берите ребенка и быстро к самолету.

Открытый люк и спущенный трап ждали их возвращения. Кейт поднималась первой — Мозес отстал. Внезапно она остановилась, отняла руку от поручня и посмотрела на ладонь. Пальцы были в крови. Она показала Коулмену.

— Вряд ли здесь побывали кровожадные аборигены и сожрали пилота, — с сомнением в голосе сказала она. — Рэнди, ты его ранил.

— Я редко промахиваюсь, — угрюмо ответил Коулмен.

Подошел Мозес.

— Мистер Мозес, невидимка опередил нас, — доложила Кейт, демонстрируя руку.

Тот дернул уголком рта.

— Тем хуже для него.

Они поднялись в самолет. Бесчувственного ребенка уложили в круглой комнате, где еще утром слуга заменил разукрашенный им ковер. Другой прислуги не имелось, и Кейт пришлось изображать сестру милосердия, хотя ей очень не нравилось это занятие, по ее понятиям, унижающее свободную женщину.

Мозес отобрал у Коулмена рюкзак Мурманцева и заперся в своих апартаментах.

Заработали двигатели, самолет пошел на взлет. Красное солнце оседлало горизонт. Коулмен любовался им из окошка своей комнатки, предназначенной для обслуги, и думал о том, что пора бы наконец и домой, в Америку. И черт бы подрал всех Мозесов на свете.

Через час Кейт доложила:

— Сэр, ребенок пришел в себя. У него даже ничего не сломано. Живуч, как кошка. Пара небольших синяков и царапин, только и всего.

Мальчик был вымыт, переодет и крутил в руках кубик-головоломку. Половина лица опухла и неприятно багровела.

— Вот это вы называете небольшим синяком? — засушенным тоном поинтересовался Мозес. — Когда вас, агент Янг, будет бить ваш муж, тогда и расскажете адвокату о небольших синяках. А к этому ребенку прошу проявлять максимум внимания. Сделайте ему компресс, что ли.

Он повернулся уходить.

— Сэр, я не собираюсь заводить мужа, — отчеканила ему вслед разозленная Кейт.

Мозес не удостоил ее ответа. Направляясь в свои апартаменты, он вдруг остановился. Наклонился, изучая что-то на ковре. Возле стены тянулась цепочка темных пятен. Через несколько шагов он нашел такие же пятна на деревянной обшивке коридора. С минуту подумав, Мозес двинулся дальше. Повернул направо, к кабинету совещаний. Открыл дверь, вошел и немного постоял на пороге. Овальный стол в центре, кресла с высокими спинками, экран стереовизора во всю стену, пара длинных диванов.

— Я знаю, что ты здесь, русский, — произнес Мозес, положив руку в карман.

Он подошел к панели связи и нажал несколько кнопок.

— Коулмен, жду вас в зале совещаний по правой стороне.

И, обернувшись, увидел его. Мурманцев сидел на одном из диванов, сжимая плечо. Рубашка набухла кровью.

Мозел отодвинул от стола кресло и уселся. Перед собой положил пистолет.

— Ты умрешь от потери крови. Хочешь этого? Мы можем помочь тебе. Взаимообразно, конечно. Через несколько часов самолет приземлится на свободной земле Америки. У тебя есть выбор — умереть или попросить политического убежища.

Мурманцев не отвечал, с трудом удерживаясь на границе сознания.

— Да, знаю, — продолжал Мозес, — русские упрямы и не ценят жизнь. Зато ее ценим мы. Я не позволю тебе умереть. Это плохой выбор с твоей стороны. Тем самым ты не оставляешь выбора нам. Ты пренебрегаешь свободой, которую я тебе предлагаю. Потому что не знаешь, что это такое — свобода. Мы научим тебя. Тот, кто противится свободе, обретает ее насильно.

Явился Коулмен.

— Звали, сэр?

— Даю вам возможность исправить вашу ошибку, агент Коулмен. Снимите с него пояс.

— Да, сэр.

Коулмен подошел к Мурманцеву и посмотрел ему в глаза. Затем нагнулся и стал ковыряться с застежкой.

— Поосторожнее, — велел Мозес. — Я не хочу лишиться и этого трофея.

Коулмен передал ему пояс.

— Как он действует? — спросил секретарь, жадно осматривая добычу. — Психотроника? Пси-излучение? Гипнопрограммирование?

Он встал и надел пояс на себя. Около минуты пытался застегнуть его. Наконец ему удалось. Следующую минуту Мозес так и эдак водил по застежке пальцами, копируя замеченный жест Мурманцева. Потом посмотрел на Коулмена:

— Не действует?

Тот покачал головой.

— Почему он не действует? — Мозес повернулся к пленнику.

— Сломался, — с усилием произнес Мурманцев и попытался улыбнуться. — Высокие технологии не любят неумелого обращения.

Мозес снял пояс и бросил на стол.

— Ты не оставляешь мне выбора, русский, — жестко повторил он.

— Я не настолько властен над вами, — медленно выговорил Мурманцев. — А выбор всегда только один. Либо вверх — либо вниз.

Мозес подошел к двери и взялся за ручку.

— Займитесь им, — бросил он Коулмену. — Он нужен мне живым.

Спустя двадцать минут Мурманцев был перевязан. Коулмен действовал умело.

— Прошло навылет, — сообщил он, промыв рану и обработав антисептиком из аптечки.

— Знаю, — ответил Мурманцев, морщась.

— Хочу тебя спросить, русский, — поколебавшись, сказал Коулмен.

— О чем?

— Что такое «дыхание Бога»?

— А откуда это?

— Из книги, которая осталась от моего прадеда. Он был католик. Там много непонятного. Та трехголовая тварь напомнила мне одно место из этой книги. В ней сказано, что динозавры — потомки первого Змея. Они вымерли от дыхания Бога. Но часть спаслась в подземных пещерах Атлантиды.

Раненый усмехнулся.

— В таком случае дыхание Бога — это дыхание Бога. Ничего другого.

Коулмен затянул узел.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Мурманцев.

— Спасибо скажешь своему Богу, когда он тебя вытащит из лаборатории для промывания мозгов. Если, конечно, это произойдет до того как ты станешь полноценным дебилом и свободным гражданином Америки. Вставай, пошли.

Мурманцев прислушался к своим ощущениям. Ему показалось, что самолет начал снижаться.

— Разве мы уже прилетели?

Коулмен подошел к иллюминатору. В ночной темноте под ними горели огни какого-то города.

— Наверное, Маршалловы острова, — предположил Коулмен. — Этот вонючий пузырь Мозес ничего не говорил про острова.

Маршалловы острова принадлежали Урантии. На одном из них располагалась военная база урантийских Штатов. Чем это осложняло положение, Мурманцев пока не мог сказать.

Коулмен снова подтолкнул его к выходу. В коридоре им встретился Мозес, чем-то озабоченный.

— Я не могу связаться с пилотом. Коулмен, идите туда и выясните, в чем дело.

— Простите, сэр, что именно я должен выяснить?

— Почему мы садимся, дьявол побери! Я не давал такого распоряжения.

Коулмен быстро направился в носовую часть. Мозес бросил хмурый взгляд на Мурманцева.

— Я не знаю, где мы находимся и что вынуждает нас делать посадку. Но если это очередной русский фокус… — Он не стал договаривать и вытащил пистолет.

Мурманцев понял, что его взяли в заложники. Хотя он также не имел никакого представления о происходящем. Мозес махнул стволом, показывая, куда идти.

Все пути в этом самолете сходились в круглой комнате. Мурманцев, ослабевший от потери крови, рухнул в кресло. Мозес передал пистолет Кейт и велел не спускать с пленника глаз, сам же вознамерился идти дальше, но тут в комнату вбежал Коулмен.

— Сэр, кабина заперта изнутри. Пилот не отвечает.

Мозес, ничего не сказав, отобрал оружие у Кейт, сел на диван и впал в задумчивость.

Самолет начало трясти. Посадка была не слишком мягкой. Когда шасси коснулись земли, Кейт упала на пол, Коулмен устоял, держась за спинку дивана, Мурманцев подпрыгнул в своем кресле, а Мозеса ударило головой о стену. Только Стефан, казалось, ничего не заметил и продолжал выдирать ворс из ковра.

Когда гул двигателей прекратился, Мозес встал.

— Коулмен…

Он прислушался. Из передней части самолета доносился какой-то шум. Мозес будто прирос к месту и ждал, что последует.

Коридор впереди заполнился топотом ног. Мозес дернулся и отскочил к противоположному выходу, но скрыться не успел. Автоматная очередь прошила потолок, выбив две лампы. Посыпались осколки. В комнате моментально стало чересчур тесно. Около десятка вооруженных людей в черных халатах взяли на прицел всех четверых.

— Кто вы такие? — со всей возможной высокомерной брезгливостью осведомился Мозес. — Что вам нужно?

Вопросы были излишни. Черные халаты красноречиво свидетельствовали о том, что они стали пленниками воинов узкой тропы дзен-ислама. Малоазийская внешность головорезов довершала картину.

— Кажется, это не Маршалловы острова, — констатировал Коулмен, поднимая руки.

Один из бандитов широко улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами, и что-то сказал остальным. Ему ответили смехом. Весельчак повернулся к Коулмену.

— Минданао, Филиппины, — произнес он по-английски почти без акцента. — Неверным закрыта дорога на земли священного Ничто. Но Путь Доблести для них всегда открыт.

Их быстро и грубо обыскали. У Мозеса отобрали пистолет, стукнули прикладом по голове для усмирения гордыни. Кейт кусалась и лягалась, когда ее ощупывали. Одному из них она исхитрилась подбить глаз. Рассвирепев, бандит схватил ее за рубашку и разорвал. Бюстгальтер Кейт не носила принципиально. Наружу выпрыгнули полные загорелые груди с треугольничками белой кожи вокруг сосков — от купальника. Головорезы одобрительно закивали, зацокали, переговариваясь на своем языке. Еще один полез ей в рот — проверить зубы. Зубы оказались в порядке — белые, ровные, имплантированные. Щелкнув ими, Кейт попыталась откусить смельчаку нос. Он отскочил. Остальные засмеялись.

Переводчик, он же, очевидно, главарь отряда махди — доставщиков, тоже смеясь, сказал:

— Белая женщина — хороший товар. Необъезженная белая женщина — очень хороший товар. За такую наложницу на торге в Себу грызться будут.

— Ах ты, падаль! — взвизгнула Кейт.

Коулмен низко опустил голову и затрясся. Переводчик сделал знак одному из своих. Тот упер ствол автомата в подбородок Коулмена, поднял ему голову.

Коулмен смеялся.

— Рэнди, сволочь такая! — Кейт извивалась в руках двух бандитов.

— Она лесбиянка, — объяснил Коулмен, давясь смехом. — И ненавидит мужчин.

Переводчик с удвоенным интересом посмотрел на Кейт. Потом кивнул.

— Я включу это в описание. Экзотика ценится выше.

И добавил что-то на своем языке. Головорезы стали толкать их к выходу. Мурманцев подхватил одной рукой Стефана, вторая плохо подчинялась. Пленников вывели из самолета. Внизу, у трапа стоял невысокий человек в форме пилота, с монголоидными чертами лица. Мурманцев поначалу принял его за слугу Мозеса, но тут же вспомнил кучу гниющей плоти на Краю Земли. Присмотревшись, он понял, что сходство лишь приблизительное, расовое.

Мозес, проходя мимо, прошипел в адрес пилота несколько слов на иврите. Человек вздрогнул, но не двинулся с места. Следующим шел Коулмен. Мурманцев слышал, как пилот произнес невыразительно:

— Здравствуй, братец.

Коулмен сплюнул ему под ноги и двинулся дальше, подгоняемый стволом автомата.

Место, где приземлился самолет, трудно было назвать аэродромом. Бетонная полоса посреди поля, окруженного джунглями. По краю полосы горели костры. Невдалеке стояли два небольших крытых потрепанных грузовика. Пленников подвели к одному из них и затолкали внутрь. Следом забрались пять человек охраны. Мурманцев успел заметить, что пилот-монголоид сел во второй грузовик.

Машины тронулись. В грузовике стояла нестерпимая духота. Тусклая лампочка едва разгоняла темноту. Мурманцева начало мутить, перед глазами летали зеленые мухи. Вдруг кто-то дотронулся до него. Он с трудом разглядел перед собой плоскую бутылку, протянутую кем-то из головорезов. Сделал пару глотков. В бутылке оказался дрянной коньяк, но в голове прояснело и мухи улетели.

Ехали часа полтора. Джунгли сменились открытой местностью, застроенной бараками и халупами. Горели редкие фонари. Это была деревня. Когда пленников высадили и повели к наиболее внушительному кирпичному бараку в два этажа, выяснилось, что деревня заброшена. В большинстве халуп окна были выбиты и заколочены, двери сорваны с петель. Буйная растительность со всех сторон отвоевывала у деревни место под солнцем.

Женщину отделили от остальных пленников и увели в другую сторону. Она огрызалась и злобилась, но со связанными, для ее же блага, руками была беспомощна. Внутри барака под ногами хрустело битое стекло, окна закрывала двухслойная металлическая сетка, стояло несколько железных ящиков, отдаленно похожих на сейфы. Мозеса, присмиренного еще в самолете, втолкнули в первую по захламленному коридору дверь. Коулмена и Мурманцева с ребенком заперли в следующей конуре. Очевидно, махди было известно, кто таков Мозес. Судя по всему, это не только не облегчало его участь, но и усугубляло.

Конура была крошечной, к окну приварена решетка, с потолка сыпалась каменная крошка. На полу валялось вонючее тряпье, служившее постелью таким же пленникам, побывавшим здесь до них. Чахлый свет, проникавший снаружи, делал узилище еще более отвратительным.

Мурманцев усадил Стефана на тряпье и сам опустился рядом. До рассвета было несколько часов.

Коулмен проверил прочность решетки на окне и двери, запертой на засов. Потом влез на подоконник, изогнувшись, ощупал сыплющийся потолок. Спрыгнул, отряхнул руки и сел на корточки у стены. Несколько минут в конуре стояла тишина. Снаружи слышались отдаленные шаги, голоса. Проехал грузовик.

— Никогда не думал, что попаду к этим грязным ублюдкам, — спокойно, без всякой злости сказал Коулмен. — Сколько нас здесь продержат? От этой вони и жары с ума можно сойти.

— По традиции воины узкой тропы уходят в божественное Ничто на рассвете, — ответил Мурманцев. — Но для нас этот рассвет может прийти не сегодня и даже не завтра. А, например, через неделю.

Спустя пять минут Коулмен заговорил снова:

— Значит, мы — их билеты в рай.

— Что-то вроде.

— А если я перестану быть неверным и приму их религию? Я уже не буду билетом в рай?

— Это будет не чистое волеизъявление, а под страхом смерти, от которого необходимо отрешиться, — объяснил Мурманцев. — Так что не считается.

Коулмен плюнул всердцах и опять замолчал.

— А этот ребенок, — он поднял голову, — может нас спасти?

Мурманцев посмотрел на Стефана. Мальчик лежал неподвижно, как обычно в темноте.

— Вряд ли.

— Чертова скотина, — чуть погодя выругался Коулмен.

— Кто? — не понял Мурманцев.

— Пилот. Голем. Мерзкая тварь.

— Голем, — повторил Мурманцев. — Это правда?

Имперские спецслужбы располагали только отрывочными сведениями о том, что в Урантии идут опыты по выведению новой породы людей. Агентам разведки никак не удавалось подобраться ближе к сердцевине этой тайны.

— Да, — глухо произнес Коулмен. — Им удалось. Не знаю как, но удалось. Это генетика. Они генетические уроды. Только наполовину люди. И наполовину глиняные бревна. Я слышал, големов второго поколения вынашивали обезьяны. Потом от них брали генетический материал. Эти, которых ты видел, третье поколение. Их рожают обыкновенные бабы. Только оплодотворение искусственное. Естественным способом они с нами не скрещиваются. Но их уже тысячи. Они растут быстрее. Тупы и нетребовательны. Послушны, как скот. Ничем не болеют. Скоро они вытеснят нас. Останутся только избранный народ и они.

— Почему он назвал тебя братом?

— Понятия не имею.

— Он не выглядит тупым. И не такой уж послушный — продал своего хозяина. Чтобы спланировать такое…

— Некоторые из этих выродков имеют кое-какой интеллект, — перебил Коулмен. — Но я думаю, в следующем поколении они все сравняются. А для того чтобы управлять самолетом, сейчас много ума не требуется. Простые навыки. Этому они легко обучаются.

— Почему ваши женщины соглашаются вынашивать их?

— А кто их спрашивает? — усмехнулся Коулмен. — Это закрытый проект. Население не в курсе. В центрах искусственного оплодотворения в карту не вписывают, что донор — голем. Да еще программа социальной занятости. Безработных заставляют рожать за деньги.

— Тогда пилот в самом деле может быть тебе братом.

— Заткнись. Моя мать давно умерла. У нее не было других детей.

— Двоюродным. Или троюродным.

— Я же сказал — нет, — отрезал Коулмен. — Даже если какая-нибудь дура-родственница и произвела этого ублюдка, он мне не брат.

— Даже если это поможет тебе не стать «билетом в рай»?

— Даже. Тема закрыта, слышишь, ты, русский?! — прокричал Коулмен.

— Хорошо, закрыта, — согласился Мурманцев.

Разговор прервался. Снаружи, на улице, тоже все стихло. Только насекомые громко орудовали своими скрипками.

Но, видно, Коулмену все же не давала покоя мысль о големе.

— Это экономика, — сказал он вдруг.

— Что?

— Новая раса. Они вывели ее для развития экономики. Големы высвобождают им огромные деньги, которые сейчас идут на пропаганду «урантийской мечты», урантийского образа жизни. Големам не нужно забивать головы слоганами про свободу и демоценности. Это раньше стеклянные бусы для дикарей обходились в гроши. Нынешние стекляшки — все эти демократические карнавалы, разноцветные прилавки, дебильные рожи на экранах…

— Гуманотерпимость.

— А? Да… Это требует миллиардов и дорожает с каждым годом. Поэтому выведение големов — выгодное вложение денег. В ближайшем будущем даст очень приличную экономию.

— Нет, суть не в этом, — сказал Мурманцев.

— Что ты можешь знать об этом, русский?

— Кое-что. Любое событие имеет два смысловых плана. Первый — внешний, он максимум — философский. Второй — скрытый, мистический. — Мурманцев оседлал любимого конька. — В этой истории с рождением голема второй смысловой план — эволюция гуманизма. Голем — последняя ступень гуманоэволюции. Големизация людей. Если буквально — осатанение.

После долгой паузы Коулмен заключил угрюмо:

— У голема только один недостаток — эта скотина неблагодарна.

Мурманцев не ответил.

Скоро он задремал сидя, приткнув голову к стене. Разбудил его грохот засова на двери.

В конуре стало светлее — солнце взошло. Двое вчерашних головорезов с автоматами велели выходить. Повели на улицу, дали облегчиться и снова посадили на грузовик. Затем полчаса чего-то ждали. Один из чернохалатников сунул Коулмену и Мурманцеву по бутылке мутной воды. Коулмен брезгливо посмотрел воду на свет, осторожно сделал глоток. С отвращением швырнул бутылку из машины.

— Тухлятина.

Оба охранника гневно заорали и набросились на него. Колошматили ногами и прикладами автоматов. Еще один равнодушно наблюдал за ними, поводя стволом. Коулмен закрывался руками, потом упал. Мурманцева опять начинало мутить от слабости, голода и душной жары. Он набрал в легкие побольше воздуха и рявкнул во все горло:

— Стоять!!!

От неожиданности они перестали пинать Коулмена и обернулись.

— Оставьте его, — с миром в голосе произнес Мурманцев. — Вы же все-таки люди.

Махди переглянулись, и хотя не поняли ни слова, больше Коулмена не тронули, снова заняли свои места.

Скоро выяснилось, чего ждали. Точнее, кого. В машину затолкали секретаря Мозеса-Леви. Выглядел он неважно. Лицо в крови, губы разбиты, один глаз заплыл, одежда порвана и висит лоскутьями, руки трясутся. Упав на четвереньки, он тут же лег на пол.

Грузовик, хрипло рыкнув, резво взял с места.

Мурманцев открыл свою бутылку и отпил немного. Вода отдавала гнилью. Он оторвал лоскут от рубашки Мозеса, намочил и стал вытирать ему кровь с лица. Коулмен, сам побитый, следил за его действиями с недоверчивым изумлением. Мозес лежал с одним открытым глазом и отрешенно молчал. Порывшись в карманах, Коулмен достал платок и протянул, молча прося тоже намочить. Мурманцев полил платок водой, и Коулмен умыл им лицо.

Грузовик снова трясся по плохой дороге в джунглях. На этот раз ехали около часа. Жара и духота нарастали. Мурманцев молился, чтобы все скорее кончилось. Умирать он не собирался. Просто не оставалось уже сомнений в том, что операция «Международный скандал» благополучно провалилась из-за непредвиденных обстоятельств. И нужно было возвращаться домой.

Машина остановилась, пленников по-быстрому высадили. От яркого света после полутьмы грузовика резануло глаза. Охранники принялись вязать им руки.

Это был небольшой порт воздухоплавательных судов. Прямо из травы поднимался десяток мачт. К ним было причалено несколько воздушных кораблей. Мурманцев, хотя и знал, что такое существует в мире, ни разу еще не видел подобных аэропарков. В Империи их попросту не было. Поэтому он озирался по сторонам с великим интересом, даже внимания не обратил на связанные руки.

Трое чернохалатников вели их через все поле к самой дальней мачте. Руки связали спереди, и Мурманцев держал Стефана за воротник. Но смотрел не под ноги, а вверх. Все аэростаты были небольшие, в длину около двадцати пяти метров. Спереди — отсек кабины с выпуклым лобовым окном. Сзади — метровые лопасти двух винтов. Несущая воздушная оболочка и гондола спаяны в один корпус и скреплены тонкой металлической сетью, покрывавшей всю поверхность аэростата.

Посадочные трапы были устроены внутри мачт. Подъем по винтовой лестнице на полтора десятка метров, затем по металлическому выдвижному мостку — в гондолу.

Внутри не было ничего, кроме узкой деревянной скамьи по одну сторону гондолы. Пленников загнали в самый конец, к двери кормового технического отсека. Трап убрали, причальные канаты отцепили. Аэростат плавно пошел вверх.

На скамье впереди сидели трое сосредоточенных бородатых мужчин. Один старец и двое намного моложе. Одеты в одинаковые зелено-оранжевые балахоны воинов-смертников узкой тропы.

Мурманцев стал изучать охрану — черные халаты. Их тоже было трое. Автоматы двух смотрели в сторону пленников. Еще один возился с мотком веревки.

— И чего этим уродам не живется, — пробормотал Коулмен.

— Священная война, — ответил Мурманцев. — Джихад, объявленный миру-страданию, миру-иллюзии.

— А зачем их Буддалла создал эту иллюзию? — презрительно поинтересовался Коулмен.

— На этот вопрос еще ни один философ не нашел ответа.

Сгорбившись и спрятав руки между коленями, Мурманцев занялся узлами.

Аэростат шел с очень приличной скоростью. Километров пятьдесят в час, прикинул Мурманцев, поглядев в окно. Коулмен прилип к другому. Мозес сидел не двигаясь, взгляд был прикован к ребенку. Стефан безучастно ковырял в носу.

— Это вулкан, — вдруг сказал Коулмен.

Впереди по курсу аэростата вырастала темная гора. Подножие окружали джунгли, и сама она зеленела до трети высоты, а дальше шла безжизненная скалистая поверхность. Самый верх скрывали клубы серого дыма.

— Вулкан, — подтвердил Мурманцев. — Только давно не извергавшийся.

Аэростат стал подниматься выше. Мурманцев еще усерднее принялся теребить крепкие узлы.

Через десять минут уже можно было разглядывать склоны горы внизу. Дым, в котором летали черные бабочки пепла, липнул к окнам гондолы, смазывая очертания вулкана. Но аэростат поднимался все выше и скоро оказался вне досягаемости пепельных клубов. Гондола зависла над самым жерлом.

Черные халаты оживились. Сначала переговаривались между собой, потом тот, что держал в руках веревку, очевидно старший, обратился к смертникам. Они закивали. Первым поднялся старец с седой длинной бородой.

Старший махди подошел к пленникам. Оглядел каждого и ткнул пальцем в Коулмена. Что-то сказал на своем тарабарском языке и хищно улыбнулся. Двое других сграбастали жертву и потащили к старцу. Коулмен сопротивлялся, но со связанными руками был бессилен. Мурманцев, воспользовавшись тем, что внимание головорезов отвлечено, стал зубами рвать веревку на руках.

…Нечестивые обнажают меч и натягивают лук свой, чтобы пронзить идущих прямым путем; меч их войдет в их же сердце, и луки их сокрушатся…

Коулмена по-быстрому привязали к старцу — спиной к спине. Открыли дверь гондолы. Один из махди выглянул наружу и кивнул. Старец что-то выкликнул, издав горлом витиеватую руладу, и прыгнул вперед. Четырехногий «бутерброд» полетел в огненное нутро горы. Несколько секунд еще был слышен отчаянный крик Коулмена.

Со скамейки поднялся следующий смертник. Старший махди повернулся к пленникам, чтобы выбрать для него «билет в рай». Взгляд головореза остановился на ребенке. Поколебавшись, словно не зная, что делать с этим детенышем, явно лишним, он что-то коротко велел одному из своих людей. Бандит подхватил ребенка и понес к раскрытой двери. Мурманцев понял, что они собираются просто вышвырнуть его, как ненужного щенка. Он вскочил, но не успел ничего сделать. Стефан впился зубами в руку мужчины, и тот, заорав, отшвырнул его от себя. Ребенок упал на пол. В ту же секунду, сбив Мурманцева с ног, к укушенному бандиту с рычанием метнулся секретарь Мозес-Леви. Налетев на него, он сам едва удержался в гондоле. Черный халат с воплем ужаса отправился прямиком в жерло вулкана.

Мозес не успел отойти от проема. Главарь махди всадил в него десяток пуль. Вслед черному халату в огненную бездну полетел мертвец.

Что произошло затем, Мурманцев осознал много позже. Он смотрел на Стефана. Стефан сияющими шоколадными глазами смотрел на главаря махди. И вдруг снова раздались выстрелы. Головорез, держа автомат в одной руке, заваливался назад и вбок. При этом палец давил на спуск. Очередью скосило обоих оставшихся смертников и третьего охранника. Главарь рухнул на пол и забулькал горлом. Изо рта потекла кровь. Через мгновение он был мертв.

Мурманцев сбросил веревку с рук, ошеломленно взирая на трупы. Стефан, кряхтя, выбирался из-под свалившегося на него смертника.

И тут за спиной Мурманцева грохнуло. Резко отскочив в сторону, он увидел направленный на себя ствол.

— Всем на пол!!! — проорал человек, ворвавшийся в гондолу через дверь кормового отсека. Одет он был в десантную форму Корпуса особого назначения Белой Гвардии и вооружен до зубов.

Но хотя и выглядел осназовец устрашающе, Мурманцев едва не схватился за живот от смеха — в котором была и доля нервного хохота.

Лицо десантника вытянулось, когда он обнаружил, что все и так уже покоятся на полу.

— Савва Андреич, вы? — на всякий случай спросил он все еще загримированного Мурманцева. — Я что, опоздал?

— Нет, ты как раз вовремя, Боря, — ответил Мурманцев, сдерживаясь от смеха. — Я как раз собирался отправляться домой.

— Угум, — оглядывая побоище, сказал десантник, некогда курсант Академии Белой Гвардии и ученик Мурманцева, Борис Айзеншпиц. — А я-то надеялся вступить в неравный бой.

— Ничего, погеройствуешь еще. Только один совет, Боря. Если тебе когда-нибудь снова придется участвовать в штурме, не кричи так, ладно?

— Что, глупо получилось? — расстроился тот.

— Ну, пожалуй, это было лишне, — уклончиво ответил Мурманцев. — Ты на «Призраке»?

— Ага. Вы ранены, Савва Андреич?

— Чепуха. Несколько граммов мяса и литр крови. Дело наживное.

Десантник переступал через трупы, осматривая их.

— Хорошая работа, Савва Андреич.

— Не моя. Его. — Мурманцев кивнул на ребенка, сидящего возле тела смертника.

— То есть? — не понял Боря. — Я, конечно, слышал о нем, но…

— А теперь ты видишь плоды его.

Боря снова растерянно оглядел тела мертвых, потер затылок.

— Значит, он может сам себя защитить?

Мурманцев покачал головой.

— Он не защищается. Он нападает. Перед ним будут бессильны армии.

— Дела-а, — протянул десантник, снова потирая затылок. — А что у него с лицом?

— Ты когда-нибудь был на Краю Земли? — вопросом на вопрос ответил Мурманцев.

— Нет, конечно, — удивился Боря.

— А он да.

Десантник обдумал странный ответ и допытываться не стал. Вместо этого спросил:

— Оставить их всех здесь? — Он показал на трупы.

— Не с собой же брать. Это их страна.

— Я бы, конечно, не отказался спалить этот катафалк. Но в кабине пилот остался. Под прицелом трясется от страха.

— В конце концов, это не наше дело, — сказал Мурманцев. — Личные счеты уль-уйцев к Урантии. Но теперь Штаты предъявят им встречные претензии. Знаешь, кого эти головорезы отправили к праотцам? Личного секретаря престарелого бен Шарафа.

Боря присвистнул.

— Не худо.

— К тому же угнали его собственный борт высшего класса.

На плече у Бори заработала рация.

— Альфа-один, что там у вас?

— Альфа-два, все нормально, — ответил десантник. — Давайте эвакуацию.

— Понял. Спускаю.

Боря выглянул из двери гондолы. Мурманцев подошел к нему и тоже стал смотреть. Аэростат ушел в сторону от жерла вулкана и спустился ниже к северному, чуть более пологому склону горы. Немного выше и сбоку от него висел «Призрак» — боевая вертушка, бесшумная, незаменимая в такого рода операциях. Лопасти винта над черным светоотталкивающим корпусом вращались с убийственным беззвучием. Вертолет поднялся еще выше, чтобы винтом не задеть аэростат, и подошел ближе. Из него высунулась голова, человек помахал рукой и выбросил спасательную упряжь.

Мурманцев поднял с пола Стефана, который в это время пытался украсть у мертвеца глаз. Борис поймал веревки, и вдвоем они укрепили петли на теле ребенка. Десантник показал рукой, что можно поднимать.

Вертолет снова отошел чуть в сторону. Стефан покачивался в воздухе, медленно уходя вверх. И вдруг произошло то, над чем Мурманцев потом долго и мучительно ломал голову.

Откуда ни возьмись в небе возник ярко-оранжевый огненный клубок. Он стремительно приближался к аэростату.

— Шаровая молния! — успел крикнуть Боря, отталкивая Мурманцева от двери.

Но молния прошла мимо них и рассекла канат, на котором болтался ребенок. Кусок длиной в метр оказался выжженным. Стефан полетел вниз, на голые скалы.

— Господи, — выдавил Боря, с ужасом следя за падением маленького тельца. — Никогда такого не видел.

Мурманцев почти по пояс высунулся наружу. Когда ребенок ударился о камень и, перевернувшись несколько раз, остался лежать на крохотном уступе, он сорвал с плеча десантника рацию. Задыхаясь, крикнул, чтобы выбросили шторм-трап.

Через пять минут они уже были в вертолете. Машина пошла вниз, к самому склону. С другой строны аэростата беззвучно вынырнул второй «Призрак». Воздушный корабль, отпущенный на свободу, стал быстро уходить от горы.

Борис положил руку на плечо бывшего учителя.

— Он мертв, Савва Андреич. С такой высоты… на камни…

— Ты не видел того, что видел я, — мрачно ответил Мурманцев, вспомнив драконью игру.

Борис отошел от него и сел, обхватив голову руками. После коротких переговоров со второй вертушкой его напарник, прикрывающий, незнакомый Мурманцеву, начал хладнокровно готовить снаряжение для вылазки.

Мурманцева оставили в вертолете, хотя он и рвался на скалы со своей плохо работающей рукой. Вниз пошел Борис. Попасть на крохотный наклонный уступ, да еще при сильном ветре, было невероятно трудно. Наконец он смог зацепиться и подполз к ребенку.

— Вы не поверите, но он, кажется, живой, — раздался в рации сдавленный голос.

И немного погодя:

— Я, конечно, не врач, но, сдается мне, у него перебит позвоночник. Нужен фиксатор.

Еще какое-то время ушло на то, чтобы спустить фиксирующие носилки. Борис с великой осторожностью переложил ребенка на доску и затянул ремни.

Полчаса спустя оба вертолета взяли курс на северо-восток, к границам Китайского протектората.

Мурманцев, сидя возле Стефана, привязанного к носилкам, думал о том, что наконец они возвращаются домой, где их не было двое суток. И о том, как все переменилось. Сам мир стал другим, незнакомым, исполненным темных тайн. Драконы, живущие за Краем Земли, големы, плодящиеся за океаном, шаровые молнии, целенаправленно убивающие детей. Да и детей ли? Стефан, маленькое чудовище, угробил вооруженного головореза, посмотрев на него. И руками этого головореза положил еще троих. Мог бы, наверное, и больше, но уже никого, представляющего опасность, не оставалось.

«Перед ним будут бессильны армии». Эта мысль зудела в голове, как сумасшедшая муха. Он вспоминал все, что услышал и узнал за последние три месяца. Царь, снимающий с себя корону, тайно подготовляемая гибель Империи, биотронная сеть, бессилие армий перед неведомой силой. Черное Царство.

Торжественной процессией выстраивалась в голове разгадка. Не бомбой под Империей были биотроны, нервные узлы управления огромным государством. А будущей жертвой Империи, которая должна будет разрушить саму себя, когда поднимется против нее неведомая сила. Чтобы не попал в руки Врага мощный государственный механизм, который он сделал бы своей опорой и силой подавления. Чтобы в один миг можно было уничтожить всю политическую, административную, экономическую систему Белого Царства. Чтобы Черное Царство, коль скоро оно должно прийти, получило в наследство лишь руины…

Мурманцев не заметил, как заснул.

Сиреневая закатная гладь океана пестрела мелкими ребрышками волн. Ветер, ровный и попутный вот уже несколько дней, тянул рыбацкий баркас, раздувая паруса на единственной мачте. Таких суденышек в порту Акабы на Красном море оставалось еще много. Местные рыбаки любили свои крутобокие живописные баркасы на тихом ходу и, по-видимому, не собирались менять их ни на что другое, более современное, даже если это другое обещало б о льшую прибыль. Туристы поддерживали их в этой привязанности. Так что многих уже кормила не рыба, а морские многодневные прогулки с пассажирами на борту, предпочитающими комфорту парусно-мачтовую экзотику.

Но человек, нанявший этот баркас, сразу предупредил капитана и хозяина посудины, что ему нужен транспорт, а не прогулочное средство. И что путешествие будет далеким и долгим.

— Хотите плыть в Эфиопию? — насмешливо поднял брови капитан, не то араб, не то турок, черноусый и черноглазый.

— Дальше, — покачал головой странный человек, похожий на паломника. Но разве русских паломников может интересовать что-то южнее Иерусалима?

— Индия? Суматра? — дивился капитан.

— Австралия.

— Австралия? — Капитан потер лоб. — Там ничего нет. Пустыня. И урантийские военные корабли.

— Проскочим, — ласково пообещал наниматель, и капитан сразу почему-то поверил ему. Да к тому же, видно, была в нем, жила и не умирала, авантюрная пиратская жилка, доставшаяся в наследство от многих поколений средиземноморских корсаров-сарацин. Блеснув черными глазами, капитан согласился. Правда, цену заломил неслыханную.

Торговались недолго. Странный русский паломник поманил капитана пальцем и пошептал на ухо. После чего тот поскреб задумчиво в затылке, ухмыльнулся, показав золотой зуб, и кивнул. Тогда ударили по рукам.

И вот маленькая хрупкая скорлупка несет на себе к южному пределу земли двенадцать самурайских дев и одного ненормального русского, которого они зовут своим господином и начальником. Океан благоволит их полоумной затее, команда баркаса, четыре человека самого смешанного происхождения, не считая капитана, скалит зубы над пассажирами и бунта пока не затевает, как обычно водится в долгих путешествиях. Воды, солонины и консервов хватает, а для души — ежевечерние байки, которыми потчует моряков их наниматель, сам себя называющий Федором, рабом Божьим. А они и рады уши развесить, оставив только рулевого на вахте.

Палуба пахнет рыбой и мокрыми канатами. На бочках, кнехтах, кабестане, канатных бухтах сидят двенадцать самурайских дев и четверо из команды баркаса вместе с капитаном. Раб Божий Федор пристроился на голых досках, штопает суровой ниткой носок. Голос его далеко разносится над ровной гладью океана. Вахтенный на мостике доволен — ему тоже слышно.

— …созвали земский собор, по-тогдашнему — Народное собрание. Там все были — от новоизбранного патриарха и князей до торговых и мужиков простых. Всей земли русской люди. Патриарх каждый день служил чин покаянный за убийство помазанника Божьего со чадами и домочадцами. Молились и вздыхали о крови, пролившейся за девять страшных лет. В ответ призрел Господь милостью на страну русскую и указал царя нового…

— Как указал? — тараща черные глаза, рассерженно спросил капитан.

— Как обычно. — Раб Божий оторвался от штопки, отложил носок в сторону. Темно уже становилось. — Вложил в умы один помысел на всех, так и указал. Пошли тогда крестным ходом к Троице-Сергиевой, взяли от лавры послушника, там прятавшегося от мирского неустройства. Из хорошего рода избранник, чист и благонамерен, богопослушлив. Настоятель лаврский с радостью отпустил его. Так и взошел на трон новый царь, Владимир Второй, после Владимира Первого Святого. А было это в году тысяча девятьсот двадцать шестом. Правил он Русью без малого четверть века, почти до самой Великой войны. Сотворил немало Божьей милостью и попечением. Перво-наперво созвал церковный собор, на котором канонизировали прежнего царя с семейством. Сам же канон новомученикам составил. Ну а далее порядок наводить начал в земле своей. Рука у Владимира Александровича тяжела оказалась. Да то и ко благу. Империя в развалинах лежала, кровью, как водой, умытая, голодная, холодная, ровно сирота убогая. Шайки бандитские всюду промышляли. Нищие, бездомные едва не толпами ходили. Власти никакой по местам почти не было. Заводы стояли, поля заброшенные лежали, народ одичал и все конца света ждал после звездопада. Тогда и начали устраивать работные лагеря. Мужика заново земле прикрепили. Дворян царь опять службой обязал. Нищих и бродяг — в лагеря на кабалу, пока не выкупятся работой. А цену поставили такую, что и за десять лет не выкупиться. Разбойников, душегубов ловили и туда же, на пожизненно. Там и до богоотступников поганых руки дошли, до гнилья смутьянского, которое солдат в семнадцатом на бунт подняло. Всю страну тогда мелким гребнем чесали. Но, конечно, не без перегибов. Бывало, и по наветам брали, оговорам злобным. А разбираться некогда было, время такое, тяжелое. Имущество, какое было, в казну, человека в работный лагерь, лес валить, дороги, заводы, города северные строить, каналы рыть, станции электрические ставить. А то ж — подымать страну надо было. Натворили дел, теперь исправляйте свое же. А слезу каждую и воздыхание скорбное Господь призрит…

Мурманцев сам не знал, насколько привязался к этому ребенку. Хоть и жутко с ним бывало, но отступать он не привык, а без души никакое дело до конца не довести. После того как Стефана привезли в Москву и отдали докторам, он места себе не находил. Во сне каждую ночь видел огненный шар, а наутро просыпался со смутным ощущением, что разговаривал с этим клубком пламени. О чем — конечно, представления не имел, ни слова вспомнить не мог. Если были они, слова.

За неделю он написал гору отчетов, сделал несколько устных докладов, в том числе один — в Академии Наук. Там его причислили к первопроходцам и едва не разорвали на куски, зазывая на различные научные заседания. Все приглашения он твердо отклонил. Тяжкое впечатление оставил разговор с Карамышевым. Генерал-лейтенант сообщил, что, по всей видимости, ребенок не выживет. Конечно, его мутагенная биохимия делает все прогнозы очень шаткими, но…

— …есть все основания полагать, что он обречен. То, что управляло им… для этого он — испорченная плоть. По всей вероятности, ребенок умрет в ближайшие дни. Сейчас он в коме. Невозможно определить, что до сих пор связывает его с жизнью… Но с половиной мозга не живут, сами понимаете. Такие вот дела, капитан Мурманцев. Ваша работа с ребенком окончена. Прошение о переводе в разведкорпус, можете надеяться, будет удовлетворено в самом ближайшем времени.

— Я могу увидеть его? — спросил Мурманцев.

Карамышев бросил на него долгий взгляд и вдруг произнес резко:

— Не сходите с ума, капитан Мурманцев. Ваша работа с ним закончена.

— Это не работа, ваше превосходительство. Это… — Он замолчал, не найдя точных слов.

— Я понимаю вас, — смягчаясь, сказал Карамышев. — Но настоятельно рекомендую… нет, приказываю — взять себя в руки. Вашей жалости не хватит на всех.

— На всех? — эхом повторил Мурманцев, настораживаясь.

— Да. — Подвижное лицо Карамышева сделалось жестким, взгляд — едким. — Три дня назад стало известно еще об одном… таком же. В Сибири. Ребенок трех лет. Некрещеный. Мутагенез идентичный. А вчера пришло сообщение с Кавказа. Мальчик пяти лет. У этого в черепе вообще осталась самая малость. Мозг почти полностью отсутствует.

Карамышев помолчал, поставив локти на стол и прикрыв лицо руками. Затем снова заговорил:

— И это наверняка только начало. Поэтому…

— Поэтому мы не имеем права на жалость? — прямо спросил Мурманцев. — Вы знаете, куда это приведет нас.

Генерал- лейтенант долго смотрел на него — сквозь него. Наконец ответил:

— Вы правы. Я дам вам разрешение на посещение.

В тот же день приехала Стаси. Он рассказал ей все. А вечером застал в спальне в слезах.

Наутро они вместе поехали в Центральный детский госпиталь. Мурманцев предъявил допуск, подписанный Карамышевым. Их проводили в палату. Посещение было тягостным и недолгим. Мурманцеву казалось, что они пришли на могилу. Жена сказала, что назовет сына Стефаном.

Мурманцев посмотрел на нее удивленно.

— Почему ты хочешь назвать мою дочь Стефаном?

И вдруг краем глаза уловил какое-то движение за окном. Повернулся и оцепенел. В первую секунду в нем вспыхнула ярость — но почти сразу улеглась, уступив место тому смутному ощущению, с которым он просыпался все эти последние дни.

За окном, возле самого стекла зависла шаровая молния. Та, что выжгла веревку над дымящейся филиппинской горой, или другая, может быть, та, что вытащила Мурманцева из могилы на языческом кладбище. Он загородил собой жену и, затаив дыхание, ждал, что будет.

Бледно- оранжевый шар, маленькое солнце, соприкоснулся со стеклом. Брызнули в стороны осколки. Звонкий стеклопад продолжался секунд десять. Когда упал последний осколок, в пустом оконном проеме ничего не было.

Опомнившись, Мурманцев бросился к окну, высунулся наружу. Но не увидел ни следа странной дебоширки.

Набежали медсестры и нянечки, стали охать. Мурманцев кое-как объяснил причину переполоха, а затем потащил жену домой.

Что- то брезжило в голове. Смутное ощущение переросло в уверенность. Вырисовывалась дорога. Мурманцев резко остановился.

— Дорога, — повторил он, пробуя слово на вкус и цвет.

— Что? — волновалась Стаси. — Да объясни толком, что происходит, Савва! Я ничего не понимаю. Почему эта дурацкая молния преследует несчастного ребенка?…

— Погоди, — остановил ее муж, взяв за руку. — Я пока сам не понимаю, что происходит. Кто кого преследует и почему. Помнишь, я тебе рассказывал о своей жизни в монастыре?

— Ну конечно, помню. А причем тут дорога?

— Шаровые молнии. Они часто появлялись там. Понимаешь?

— Разумеется, нет. Ты хочешь ехать в монастырь охотиться за молниями?

Мурманцев серьезно и нежно-печально смотрел на жену.

— Я должен. Верь мне, прошу тебя.

— Я верю тебе, Савва. Только не уезжай прямо сейчас, хорошо? — Она всхлипнула. По щеке покатилась одинокая слеза. Стаси быстро вытерла ее и попыталась улыбнуться. — Беременность на меня плохо действует.

— Младший лейтенант Мурманцева, приказываю вам взять себя в руки, — напустил на себя строгость муж. — Я не хочу, чтобы мой сын родился нюней.

— Ваша дочь, господин капитан, — возразила Стаси, — будет замечательным сорванцом.

Дорога легла перед ним через неделю. Все утряслось и уладилось на удивление просто и быстро. Мурманцев пришел к Карамышеву и изложил все, что надумал, — плод нескольких бессонных ночей. Генерал-лейтенант сначала не поверил. Не хотел верить. Посоветовал усмирить фантазию и поговорить с умным священником. Мурманцев ответил, что как раз и собирается поговорить — хоть и не со священником, а с монахом, что даже лучше. А про буйную фантазию сказал, что красные трехголовые драконы за Краем Земли тоже не очень-то вписываются в рамки естествознания, скорее похожи на шизофренический кошмар. Последний аргумент Карамышева сразил. С каменным лицом он сделал пару звонков, отдал распоряжения и сухо пожелал Мурманцеву успехов. В ответ Мурманцев запросил служебный транспорт. Генерал-лейтенант подумал и, не меняя выражения лица, выписал разрешение, припечатав личной печатью.

Через два дня на военном аэродроме в Тушино наблюдалась необычная для сего места картина. По полю катили раскладные носилки с лежащим на них маленьким мальчиком. Мужчину и коматозного ребенка ждал небольшой грузовой самолет, налетавший в своей жизни уже немало. Каталку подняли на борт, мужчина запрыгнул следом и закрыл дверь. Больше никто с ними не летел.

Самолет оторвался от взлетной полосы и взял курс на восток, в Западную Сибирь.

Город Белоярск на берегу реки Надым встречал в этот день снегом и двадцатиградусным морозом. Во вьюжной ночи огни аэродрома сверху едва просматривались, пилот ругался с кем-то из персонала по рации. Мурманцев испытывал удивительное лирическое чувство возвращения — в места, на которые набрел когда-то, много лет назад, совершенно случайно. Впустил в душу холодный, неприютный, до сих пор остающийся диким край. Теперь ему казалось, что эта земля, близкая к северному сиянию и белому безграничью, всегда была в нем. Забредя тогда в своем бегстве от самого себя в белоярские леса, он лишь нашел зримое воплощение того, чем полнилась душа.

Три раза самолет заходил на посадку. Наконец, шасси заскользили по густому слою снега, вздымая белый вихрь. Сквозь усиливающуюся пургу к ним прорвался белый же «Барс». С помощью подъехавших людей Мурманцев перегрузил носилки с ребенком в машину. «Барс», роя носом снег, покатил к еле видневшемуся впереди зданию.

Никто ни о чем его не спрашивал. В Белой Гвардии вообще не задавали лишних вопросов. Если кто-то что-то делает, пусть даже это кажется со стороны диким и необъяснимым, значит, так надо и не нужно доискиваться смысла. Тем не менее Мурманцев был благодарен этим людям за их молчание, нелюбопытствующую поддержку. Потому что не знал бы, что сказать даже на самые простые вопросы.

Миновав здание аэропорта, машина выкарабкалась на дорогу до города. Через час их уже устроили в гостинице. Мурманцев попросил принести ужин в номер, принял теплую ванну. Потом долго сидел у расшторенного окна с выключенным светом. За утепленными герметичными рамами снег рвал и метал, а вековые ели, что стояли во дворе, безмятежно помавали темными лапами, будто дирижировали невидимым оркестром.

Наутро, до рассвета, Мурманцев и ребенок снова тронулись в путь. Пурга утихла, навалив за ночь почти метровые сугробы. Вместо вчерашнего «Барса» их вез новенький снегоход на высокой платформе. Сидя в кабине, возвышающейся над землей почти на два метра, Мурманцев чувствовал себя шагающим великаном, которому любые сугробы нипочем.

Очень быстро выбрались из города. Дорога шла дальше на север, становясь все у же, теснее обступаемая заснеженным колдовским лесом, черным на фоне темно-розового восхода. Через пару часов езды и несколько поворотов пошла девственная снежная целина. Лес расступился, потом снова схлопнулся, окружив снегоход черно-белыми безмолвными стенами. До монастыря оставалось уже недолго.

Мурманцев дремал и видел, как входит в пределы древней суровой обители с чудотворной надвратной иконой, кладет земной поклон и желает мира месту сему и всей братии. Его встречают один или двое монахов, исполняющих послушание во дворе. Они озадачены носилками с ребенком, но удивления не выказывают и уводят гостей с мороза не то чтобы в теплые, но и не совсем стылые комнаты для случайных приезжих — такие бывают тут редко, но все же наезжают. Мурманцев спрашивает, как здоровье игумена отца Варсонофия и баламутит ли братию по-прежнему старец Галактион. Он не знает, живы ли они, здоровы ли. Может, зря это все — сумасшедшая идея, безумная поездка. Фантазии, сказка, бред, пепел надежды… Так-то, господин капитан…

— …господин капитан… проснитесь, приехали.

Мурманцев открыл глаза и сощурился — над дальним заречным лесом било светом утреннее солнце, играло на миллиардах снежинок, упавших за ночь. Он потянулся и спрыгнул с платформы снегохода прямо в сугроб. Провалился едва не по пояс, взметнул пригоршни снега, засмеялся.

Он вернулся. Это место было родное. Здесь он родился — в третий раз. Первых двух рождений, физического и в крещенской купели, не помнил, о третьем никогда не забывал. Он оглянулся, вдруг подумав, что сейчас увидит шагающее к нему существо, пыхтящее, похожее на цаплю, много лет упорно прокладывающее себе дорогу, замкнутую в кольцо колокольным звоном монастыря. Но, конечно, ничего не увидел. Если вечный двигатель монаха Галактиона еще жив, то, наверное, его погребли под собой снега, чтобы освободить лишь по весне.

Ворота обители были распахнуты. Оттуда выглядывали два глаза и покрасневший на морозе нос, все остальное утопало в мохнатом полушубке и шапке с длинными ушами. Два валенка били друг о дружку, притопывая.

Мурманцев выплыл из сугроба на расчищенную с утра дорожку и, стряхивая снег, подошел к монаху-привратнику. Поклонился и сказал:

— Принимайте страждущих, отцы.

Первая радостная весть была — и настоятель и отец Галактион, совсем, правда, старый уже, мира иного доселе не сподобились, живы и, слава Богу, здоровы, немощи не мучают. С первым Мурманцев встретился сразу после литургии. Отец Варсонофий принял ласково, чаем с сухарями напоил, выслушал. Узнав, что прибыл бывший брат Савва к отцу Галактиону, в подробности вникать не стал — доверял старцу, хоть и прозванному некогда Баламутником, но имевшему благоволение самой Царицы Небесной. О ребенке Мурманцев рассказал приблизительно. Игумен покачал головой, вздохнул: «Грехи наши», и отпустил гостя, благословив.

Старец Галактион обнял его в своей келии, тут же вознес хвалу Богу за то, что довелось снова свидеться с тем, кто стал ему как сын. С перерывами на молитву, службу и трапезы проговорили весь день до ночи. Только к вечеру Мурманцев решился перейти к делу, для которого приехал за тысячи верст. Правда, не знал, как начать и почему-то заговорил о памятнике, который хотели поставить профессору Цветкову в его родном городе. Конфузясь, упомянул об отбитой голове. И тут же, без перехода, прямо спросил, что заставило блестящего ученого бросить все и скрыться от мира в глухом монастыре.

Старец улыбнулся, усталые, запавшие глаза смотрели солнечно.

— Все верно, Савушка. Голову я оставил в своих лабораториях. Почему ушел из мира? Понял, что ничего не знаю о жизни. Со всеми моими учеными званиями и целым научным институтом.

— А сейчас знаете, отче?

— Даже не приблизился к тому. Что могут знать о жизни мертвецы, которыми мы рождаемся в этом мире? С Креста нас окропили живой водицей. Мы задышали, услышали глас Божий, но не отверзли глаз.

— Глас Божий, — повторил Мурманцев. — Голос Бога. Вы держали его в руках, отче.

Старец помолчал, прежде чем ответить. Улыбка приугасла.

— Вот ты о чем, Савушка. Не ошибиться бы тебе. — Он склонил голову долу, медленно перебирая четки. — Не то, это совсем не то. Не вороши былое, прошу тебя, ты не найдешь того, что ищешь.

— Я не знаю, что ищу, — сознался Мурманцев. — Я только ухватился за кончик нити, она привела меня сюда. Мне нужна помощь, отче.

Старец посмотрел на него долгим спокойным взглядом.

— Расскажи, Савушка.

Мурманцев рассказал. Начиная со своего беспомощного барахтанья в могиле на языческом кладбище и до разбитого окна в госпитале. О снах, о ребенке, о том, как ходил к капитан-командору Алябьеву выведывать про «сердце ангела». Заняло это больше часа. Все это время отец Галактион сидел неподвижно, с устало опущенной головой, только пальцы отсчитывали зерна на четках. Когда Мурманцев окончил свою повесть, истощив силы, старец ничего не ответил и предложил вместе встать на молитву.

…Поднимите, врата, верхи ваши, и поднимитесь, двери вечные, и войдет Царь Славы!..

…Не убоюсь зла, потому что Ты со мной; жезл Твой и палица Твоя — они утешение мое…

— Ну вот, Савушка, — старец поднялся с колен и сел на скудную монашескую постель, — теперь займемся твоим делом.

Мурманцев кивнул молча.

— Рассказывать тебе буду не так долго, как ты. Покороче выйдет. — Отец Галактион будто извинялся. Помолчав, начал: — Ты ведь заметил, много их здесь бывает, часто. Шаровых. А?

— Заметил, — подтвердил Мурманцев.

— Жмутся к людям. Поближе хотят. Младенцы сущи.

— Кто? — оторопел Мурманцев.

— Они, Савушка. Клубки вот эти плазменные, которых боятся все. Я давно заметил, потом доказать пробовал — ведут себя как живые, душою наделенные. Теперь и ты увидел.

— Разве так может быть?!

— Значит, может. Твой мальчонка — плоть бездушная. А душа она вот, по болотам скитается, лесам, глухим местам. Про болотные огни знаешь? Те же младенцы некрещеные, из плоти своей выброшенные. Плоть же по земле ходить продолжает, держит их, потому и не могут они из этого мира уйти.

Мурманцев запустил пятерню в волосы, помотал головой.

— А при чем тут шаровые, отче?

— Так надо же им, чтобы люди видели их. Вот и берут себе тело. Единственное, какое могут. Виртуальное, по-нынешнему говоря. То есть оно, а то нет, огнем рассыпалось по земле.

— Отче, тот камень, который вы… — Мурманцев сам испугался догадки.

— Верно, Савушка. Не камень это был. Я после тех опытов уничтожил все свои записи. Как делал и что — никто не знает. И тебе не скажу, как молнию поймал и в холодный камень превратил. Сам иногда думаю — было, не было?

— Было, отче.

— Ну, значит, было, — вздохнул старец. — Оболочку я поймал, а душа в ней не удержалась, улетела. Камень и рассыпался. Ну а я, грешный, копию с него сделал. Игрушку сотворил на потребу людскую.

— Этой игрушке еще предстоит сыграть роль, немалую, думаю… Отче, почему мне снятся эти сны?

— Мне, Савушка, тоже снились. Долго. Лет десять, наверно, как прекратились. Ты ведь близко ее видел, чуть не касался? Она запомнила тебя, а теперь разговаривает с тобой. Истории всякие показывает. Одиноко им, страшно среди духов злобы поднебесных. Сюда, ко мне, приходят, как птицы слетаются. Хлебом я их накормить не могу, уповаю, что дарует им Милосердный утешение.

— Я понял, — сказал вдруг Мурманцев. — Она пережгла веревку, чтобы освободиться.

— Или духа прогнать хотела. Пойдем, Савушка. Поможем ей, — смиренно произнес старец, подымаясь.

Было далеко заполночь. На полу в коридоре тут и там светились полоски под дверьми — братия отвоевывала мир у духов злобы, свершая ночное моление. Мурманцев и отец Галактион тихо шагали к гостевым комнатам, где целый день пролежал на своей каталке мальчик-дихотомик. Разделенный надвое.

Старец подошел к нему, посмотрел в лицо, коснулся ладонью чистого детского лба. И не говоря ни слова, повернулся к иконам. Пал на колени, забыв обо всем на свете, кроме одного-единственного. Мурманцев, утомленный долгим, бесконечным днем, дивился на старца, его крепость и силу. Сам, опустившись на кровать, понял, что сейчас заснет. Чтобы не соблазняться подушкой, отвернулся от нее, прикорнул к стене в самой неудобной позе. И мгновенно погрузился в безмятежный, сладкий сон.

Проснулся внезапно, будто кто за плечо тронул. Сел, проморгался, посмотрел на будильник — проспал почти полтора часа. В комнате ничего не изменилось. Старец стоял на коленях, точно изваяние, — ни движения, ни дыхания, ни звука.

И вдруг начал двоиться.

Мурманцев снова принялся моргать, потряс головой, потер глаза. Нет, двоится. Сильнее, чем прежде.

Затем вовсе неожиданное произошло. Один старец остался на коленях, второй встал, постоял немного, подошел к ребенку. Мурманцев таращился, оцепенев, забыв, кто он и где он. А старец-второй вдруг шагнул к двери и прошел сквозь нее.

Мурманцев, обмякнув на кровати, решил, что все еще спит. Глухая, почти ватная, осязаемая тишина как будто подтверждала это. Вот только будильник на столе… Мурманцев протянул руку, схватил часы и поднес к уху. Тикают. А во сне будильники не тикают. Нет, точно не тикают.

Оглянувшись, он увидел, что старец-первый стоит рядом с кроватью, похожий на призрака. Вздрогнул и едва не выронил часы.

— Отче, — прошептал, тараща глаза.

Старец медленно кивнул и устало опустился рядом.

— Что это было, отче? — продолжал шептать Мурманцев.

Монах неожиданно усмехнулся, будто задумал сыграть шутку.

— В физике сказали бы «квантовый двойник».

Мурманцев растерянно моргнул.

— Только прошу тебя, не сказывай братии. Не то снова осерчают. Обещался я не вводить их более в соблазн.

Мурманцев продолжал молчать, лицом выдавая совершенное недоумение.

— Он приведет ее, — вдруг сказал старец.

— Кого? — Мурманцев вздрогнул, приходя в себя.

Монах будто не слышал вопроса.

— Она ж дите, страшно ей снова влезать в толстую, мертвую шкуру. — Тут старец посмотрел в лицо Мурманцеву и точно смутился, умолк, достал четки, перебирать стал длинными высохшими, чуть трясущимися пальцами. Наконец снова заговорил: — Нет, Савушка. Никакой это не квантовый двойник. Тут ты прав. В первый раз это. Поверишь ли, не знаю, что и как вышло. Сам трепещу. Чудо нам с тобой явлено. Вот так. — Помолчав, добавил: — А братии все ж не сказывай.

От такого объяснения Мурманцеву как будто даже полегчало. «Квантовый двойник» был выше его сил и разумения.

— Хорошо, — сказал он. — Не буду.

Стена напротив разверзлась, пропустив светящуюся фигуру старца. Повторное явление ее было ничуть не менее шокирующим, чем первое. Даже более. Сияющий старец вел за руку маленького мальчика. Ребенок казался спокойным, умиротворенным, вышагивал с тихой торжественностью. Но все же нет-нет да мелькала на лице испуганная тень, и замедлялся шаг.

Старец, не обращая внимания на двоих, сидящих на кровати в углу, подвел ребенка к каталке, где лежало неподвижное тельце. Поднял и усадил его рядом.

Тогда двое стали одним. Мурманцев, как ни старался не пропустить ничего из разыгрывавшейся перед ним драматической сцены, все-таки моргнул — и как будто проспал. Ни сияющего старца, ни приведенного им мальчика. Тихо, мирно горит ночник. За окном волком подвывает ветер. Зимняя сказка подходит к концу.

Монах встает и идет к ребенку. Склоняется над ним, смотрит в лицо, слушает. Мурманцев скован страшным напряжением, мышцы одеревенели, язык превратился в сухую безвольную тряпочку — ни с места не сдвинуться, ни слова сказать.

— Он спит, — говорит старый монах, много повидавший на своем веку, но умиленный обыкновенным детским сном. Чудом претворения двух разных в одно целое.

Мурманцев усилием сбрасывает с себя оцепенение, встает и, покачиваясь, точно пьяный или сошедший с палубы морской посудины, подходит к монаху. Тоже прислушивается, всматривается. И констатирует:

— Он спит.

Молчит, обдумывая то, что сказал, потом спрашивает:

— А когда проснется — что будет?

— Сын увидит отца, — отвечает монах.

Мурманцев снова думает, затем кивает.

— Двух отцов. Одного крестного.

Часть IV. Голем.

ГЛАВА 8.

Ночь в австралийской пустыне полна призраков и диких бродячих псов. Днем их почти не встретишь, где-то прячутся, а с первыми сумерками выползают, сбиваются в стаи и охотятся на людей, рискующих ходить поодиночке, — и псы, и призраки.

Но людей тут мало. Белого человека не встретишь и подавно, разве что у самого Края, куда они иногда прилетают на железных птицах. Аборигены же, за почти полтораста лет после Огненного Потопа, снова одичали, забыли цивилизацию, привезенную некогда белыми, заново поделили существенно сократившуюся территорию континента. Жалкие кучки племен, так и не расплодившихся с того времени, жили скудным подножным кормом, враждой друг с другом и людоедством.

Поэтому непостижимой кажется картинка, высвечиваемая пламенем костра в непроглядной, холодной, жуткой австралийской ночи. Мирная и безмятежная сценка посреди обезображенной злом, бесплодной, проклятой земли. Настолько не вписывающаяся в здешний пейзаж, неуместная, что даже призраки и псы принимают ее за мираж и обходят стороной.

На перекинутом через костер пруте висит котелок, в нем булькает супец из местных диких корешков, цивилизованного концентрата и зарубленного самурайским мечом не то тушканчика, не то суслика, не то еще какой твари. Над котелком ворожит одна из двенадцати дев, что расположились вокруг костра, — учится готовить пищу под руководством Федор-сана, господина, отца и начальника всей дюжины. Федор-сан, иначе раб Божий и Крестоносец, сидит, скрестив ноги, на голой каменистой земле и, по обычаю, скрашивает время страшной и колдовски-красивой историей, от которой все замирает внутри.

Отдельно от самурайских дев кучкой устроились несколько темнокожих курчавых аборигенов. Из одежды на них только шкурки, прикрывающие срам, — не холодно им, привычные. В носах, ушах и губах вставлены кольца, палочки и звериные клыки. Тела и лица покрыты татуировками, руки не выпускают длинные копья с каменными наконечниками. Черные воины напряжены, хотя внешне спокойны, будто ждут сигнала, который бросит их на пришельцев, чтобы убить, растерзать и сожрать. А парочку белых женщин отвести к вождю и жрецу. Может быть, он, посоветовавшись с богами, разрешит их тоже съесть, а может, духи велят ему зачать от них новый род, новое племя.

Правда, у каждой из белых женщин за спиной длинное изогнутое оружие, копье не копье, нож не нож — загогулина некая. Кто знает, может, и не стоит их сердить.

Как бы то ни было, сигнал не торопится прозвучать, и аборигены сидят, пользуясь даровым теплом пришельцев, вдыхают запах готовящейся пищи, усмиряя бурчанье в животах, слушают, хотя ни слова не понимают. Неспешная речка рассказа, то мелеющая, как в засуху, то наполняющаяся бурными водами, как после дождя, уводит их все дальше и дальше, в другие края, где много-много еды, под другие, более щедрые, небеса. Хотя история, которую на сей раз вытащил из своей неисчерпаемой кладовой Крестоносец, повествует совсем, совсем о другом.

— …в войне этой тьма народа полегла, оттого и зовется Великой. До нее на земле жила сотня или даже больше царств-государств, а после нее осталось всего четыре — Белоземье, Урантийские Штаты, Королевства Уль-У и еще самурайская страна точкой с запятой меж ними. Вот такая политическая арифметика с грамматикой. Дед мне про войну любил рассказывать. Сам он пехотным рядовым ее от и до прошел. И с остатками Европы дрался на западном фронте, и на восточном под конец войны успел с японцами и американцами парой ласковых переброситься. Сказывал, в иные дни от самолетов небо черным-черно было с самого утра и до вечера. А артиллерия так воздух поджаривала, что как в Африке или в аду становилось — пекло невыносимое. Из рубахи после боя можно было полведра пота выжать, вот как дрались деды. Сначала назад шли, потом вперед, за землю зубами цеплялись, света белого днями не видели. Было ли то попущение на нас Божье или испытание крепости нашей, а только после войны Империя втрое, вчетверо сильнее стала. Не оттого, что больше сделалась, вширь расселась, а потому что дух крепче стал. Русью Святой снова запахло. В самом конце войны наши американцев били за милую душу. Японцев, союзников их, загнали на острова и заперли там морскими конвоями. Но американцы, хитрые бестии, первее нас ядерную бомбу сделали и сразу решили испытать. Дед рассказывал, в тот день спозаранку все колокола как один по всей земле сами собой бить начали. Никто ничего понять не мог, тревога страшная сделалась. В городах, в деревнях, на погостах — везде звон стоял, да не заполошный, а ровный, мерный. Усмирять колокола даже не пытались. Народ в церкви валом повалил, чтоб напасть неведомую от себя отвести. Никто ж не знал, что за беду американские самолеты к нам тащили. А узнали только через день. Да и то сразу ничего не поняли. На Японию два бомбардировщика американских упали. От двух больших городов по половинке осталось. Потом выяснилось, что из одного летчик успел выпрыгнуть, задолго до взрыва, спасся, значит. Вы, девоньки, может, и не знаете, за что на вас эти бомбы союзников попадали. А вот почему они не долетели до цели, это я вам твердо скажу: щит колокольный их отразил. Колокола — это ведь, девоньки, страшная сила. Они и миром душу наполнить могут. А могут и от ворот поворот дать, особенно бессмысленным железкам, летающим убийцам… И еще так думаю. После Великой войны образовалось в мире три государства. После следующей войны станет только одно… Ну что, раба Божья Евдокия, готов супец?

— Готов, Федор-сан, можно кушать.

— Добро. Ну, гости дорогие… — Крестоносец огляделся. — А где ж гости?

— Ушли, Федор-сан, по-русски не понимают.

— Ну-у, не понимают! Желудок на всех языках одинаково говорит. Дела, наверно, какие-то свои… А хорош супец, налетайте, девчонки…

Громко отметили Рождество и Новый год. Дом полнился гостями, музыкой, звоном бокалов, ребячьим визгом и собачьим гавом. Много пили и ели, поднимали тосты за наступающий год, за процветание Империи, здоровье императора и наследника, за новое назначение по службе хозяина дома и благополучное разрешение от бремени хозяйки. Тесть, Григорий Ильич, расчувствовавшись, под шумок пустил слезу, подозвал к себе мальчишку и стал пичкать мороженым. Мальчишка привлекал к себе взгляды гостей, был не слишком разговорчив, еще не научился смеяться, и, несмотря на свои четыре с половиной года, выказывал серьезный ум и рассудительность. И до странных посматриваний в его сторону ему не было никакого дела. Равно как и до того, что он байстрюк и приемыш. И даже того, что сказал человек в белом халате. «Вам придется смириться с тем, что ребенок не такой как все, — говорил врач, поправляя сползавшие на нос очки. — Он другой, этого уже не изменить. Но психически и физически он нормален. Абсолютно здоров. В этом нет сомнений. А то, что у него отсутствуют передние доли… Объяснить этого я не могу. И вряд ли кто сможет. Пути взаимодействия души и тела — для медицины до сих пор загадка. В литературе есть много описаний, как даже при полностью разрушенном мозге человек продолжал жить безо всякого ущерба для себя. Вот все, что я могу сказать вам».

В начале января Мурманцев вернулся из премиального отпуска и по предписанию явился в Главштаб разведкорпуса для ознакомления со служебными обязанностями. Накануне Рождества высочайший куратор Императорской Рыцарской Белой Гвардии государь Михаил Владимирович утвердил новые должностные списки. Мурманцев значился в них адъютантом заместителя главы отдела внутренней разведки генерал-майора Малютина. Головокружительная карьера для вчерашнего ординарного преподавателя Академии.

Спустя неделю, едва вступив в должность и познакомившись с ближайшим штабным окружением, Мурманцев получил первое поручение, которое сам же Малютин назвал «с места в карьер». Дело было важное и требовало дальней поездки.

Мурманцев отправился в срочную командировку. В Китайский протекторат.

Самолетом до Шанхая, оттуда частным рейсом на Тайвань. Там снестись с местным представительством Белой Гвардии и военной разведки, с самого начала занимавшейся делом о похищении тайваньских рыбаков. Затем допросить единственного свидетеля, поговорить с теми, кто обнаружил трупы, осмотреть обе рыбацкие джонки. И вывести собственное заключение, которое должно или подтвердить выводы военразведки или опровергнуть. Генерал-майор Малютин ясно дал понять, что будет ждать именно последнего — опровержения. Выслушав доводы, Мурманцев счел их обоснованными.

Сидя в кресле самолета, он перебирал подробности разговора с Малютиным. Нет, никакого двойного смысла слова генерал-майора не имели. Он был откровенен и поглощен сомнениями. Выражался четко и ясно — насколько вообще можно было придать ясности этой истории. На первый взгляд все просто. В течение месяца в открытом океане к юго-востоку от Тайваня морской погранпатруль обнаружил две рыбацкие джонки без команды. На первой, найденной в трехстах километрах от филиппинского острова Лусон, трюм был забит подтухшей уже рыбой, страшно воняющей. Вещи членов команды оставались на месте, на камбузе разбросаны продукты — не успели приготовить обед. На палубе никаких следов. Исчезновение рыбаков сначала пытались объяснить «феноменом „Марии Целесты“», губительным воздействием инфразвуковых волн, рождаемых ветром и вынуждающих людей в безумии прыгать за борт. Были подняты метеосводки за последние три недели, с того дня, когда джонка ушла в море. Однако ни сильных ветров, ни штормов на этом участке океана не было уже несколько месяцев. Через десять дней в двух сотнях километров от места обнаружения первой джонки нашли вторую. Все то же самое, с одним исключением. В трюме на рыбе лежал старик, измазанный чешуей, воняющий, перепуганный. Его допросили. Он сказал, что на судно напали чужаки, прилетевшие на большом вертолете. Они посадили вертолет на воду и, угрожая автоматами, забрали всех. Сам старик успел спрятаться — от страха зарылся в кучу рыбы. Пролежал там целые сутки. Еще через два дня джонку обнаружил патруль. Все это время старик не вылезал из трюма и потихоньку сходил с ума, питаясь сырой рыбой. На вопрос о том, как выглядели чужаки, ответил: «Как дьяволы». Чуть погодя конкретизировал: они были одеты в черные халаты.

В этом месте рассказа Мурманцев не сдержался, перебил.

— Они же не проводят свои рейды на нашей территории. Не трогают Империю. Мы нужны им как сила, сдерживающая поползновения Урантии. Либо это совсем неуправляемые радикалы, либо… — Он замолчал.

— Вот-вот, — сказал Малютин. — Этим вторым «либо» может оказаться все что угодно. Вплоть до отголоска нового политического раскола в Королевствах, о котором нам пока ничего неизвестно. Или очередной переворот в одном из них. Король застрелен собственной охраной, да здравствует король. Уль-У — политически слабый конгломерат. А слабые обычно сочетают предсказуемость поведения с непредсказуемостью последствий этого поведения. Кроме того, есть одно «но». Очень странное «но».

Генерал- майор встал из-за стола и подошел к карте мира, закрывавшей противоположную стену кабинета. Отыскал какую-то точку в Беринговом море, между Ру и Урантией, ткнул ручкой.

— Вот они, остатки бывших Алеутских островов, ушедших под воду во время Катастрофы. Несколько голых скал. Самая высокая — сотня метров над уровнем моря, бывший остров Агатту. Весной и летом — птичья колония, зимой — памятник утонувшим кораблям. Пару недель назад там обнаружили схрон человеческих трупов. Свежих трупов. Пятнадцать тел с пулевыми ранениями. Людей расстреливали почти в упор и сбрасывали на скалы. Все похищенные тайваньские рыбаки — там. Их уже опознали. А теперь скажите мне, капитан, сумасшедшие экстремисты из Уль-У так поступают? Уничтожают бессмысленно свои призовые команды, проделывают путь в шесть тысяч километров, чтобы выбросить трупы — не то чтобы спрятать, а просто избавиться от них? Вы ведь имеете опыт общения с ними, на себе испытали их методы.

Мурманцев покачал головой.

— Ничего подобного они бы не стали делать. Скорее всего, это не воины узкой тропы. Кто-то другой. Возможно, провокация.

Малютин подошел к окну и стал смотреть на улицу.

— Провокация. Конечно. К такому же выводу пришла военная разведка. Урантийские Штаты проводят операцию по дискредитации Уль-У в глазах Империи. Им нужно, чтобы мы отступились от Королевств, перестали защищать их. Обыкновенная геополитика, только пованивающая. По дипканалам уже поставили в известность Правящий Совет королевских особ Уль-У. Наш МИД рекомендовал им ничего пока не предпринимать. Выборы в Урантии через десять дней. Если к власти придут поттерманы, нам понадобятся сильные козыри. Такова мотивация МИДа. Но… Опять же не все сходится.

Генерал- майор прошелся по кабинету, налил из графина воды в стакан и выпил одним махом. Сел за стол.

— Трупы на Агатту были обнаружены во время начавшихся секретных военных учений в том районе. Сроки и место их проведения были, естественно, определены за несколько месяцев до того. В Урантии не могли знать об этом. Такую точку зрения отстаивает военразведка. Мол, те, кто руководил операцией с похищением людей, не знали о маневрах в районе Алеутов, поэтому разрешили или прямо велели исполнителям выбросить тела там, где искать их никто не будет. А случайно так и вовсе никто никогда не нашел бы.

— У вас другая точка зрения, ваше превосходительство?

— Поначалу не было никаких свидетельств обратного. Но неделю назад появились. Внедренному агенту в Урантии послали запрос по этому делу, и вот что он узнал. Урантийская армейская верхушка была приблизительно осведомлена о предполагаемых учениях в том районе. По-видимому, они даже сделали попытку заслать наблюдателей. Расследование утечки информации — это уже дело военразведки, не наше. Перед нами же теперь стоит задача выяснить, кто все-таки стоит за похищением и расстрелом рыбаков. Кем спланирована провокация и чего хотели ею добиться. Если урантийская сторона знала о маневрах, выходит, они оставили там трупы как раз для того, чтобы мы их нашли.

— Бессмыслица, — заметил Мурманцев. — Или… Может быть, преследовалась двойная цель. Во-первых, спровоцировать охлаждение отношений между Ру и Уль-У. Во-вторых, сделать так, чтобы обвинение в провокации легло на Урантию. С вытекающими из этого последствиями — обострением отношений между Империей и Королевствами с одной стороны и Штатами с другой.

Малютин задумчиво покивал.

— Вот именно. Я полагаюсь на вас, господин капитан. Делайте что хотите, берите какие угодно полномочия, но через десять дней я должен знать все. Достаньте мне дирижера этой двойной провокации.

— Может быть, самураи? — Мурманцев внутренне поморщился, вспомнив про оборвавшийся в пустоту «японском следе» в своем недавнем деле.

— Самураи слишком незначительный фактор на мировой арене, чтобы они могли надеяться чего-то добиться такими способами. Нет, это не японцы, спинным мозгом чую — здесь кто-то покрупнее. Кто-то, кого мы пока не знаем в лицо. Какая-то новая сила, черт ее дери.

Мурманцев пока слишком мало знал свое начальство, чтобы полностью доверять его спинному мозгу. Поэтому воспринял слова о новой силе спокойно, без того волнения, которое внезапно охватило Малютина. Хотя, безусловно, заинтересовался подобной постановкой проблемы. Он встал, одернул китель.

— Разрешите приступить к выполнению, ваше превосходительство.

— Идите, господин капитан. У вас десять суток, помните.

Это было вчера. Сегодня осталось уже девять суток. Мурманцев опустил спинку кресла, укрылся одеялом и принялся обдумывать идею появления в мире новой политической силы. Откуда она могла взяться? Не из недр Уль-У, пускай глубоких и неизведанных, это уж точно. Восток похож на загадочный колодец, в котором вода то внезапно исчезает, то снова таинственным образом появляется. Но все же не настолько хитроумен, чтобы суметь скрыть внутри себя что-либо по-настоящему масштабное. Самураи? Их интересуют исключительно торговые отношения. Малютин прав — политикой они не занимаются. Японцы — идеальные посредники, на первенствующую роль ни в политике, ни в экономике они не претендуют. Разве что в высоких технологиях комфорта и удовольствия, в этом они действительно гении. Может, Китай? Хотя он находится под протекторатом Империи, слишком непохожие культуры и цивилизации не дают Ру и Китаю слиться в братских объятиях. Остается большой люфт во взаимопонимании. Двухмиллиардное китайское сообщество — до сих пор темная лошадка для Империи. И то, что инциденты с похищениями произошли именно там, может навести на кое-какие соображения… которые уведут совсем не в ту сторону, оборвал себя Мурманцев. Если бы там что-то и заквасилось, армейская разведка и Белая Гвардия давно бы об этом узнали.

Итак, остается Урантия. Все скользкие пути в мире ведут к Урантии. Урантия — политический конвейер деструкции и дестабилизации. Урантия бессильно скрежещет зубами в адрес Империи, разевает пасть на Королевства Уль-У, мечтая отхватить от них кусок полакомее, запрягает в свои сани независимых самураев с их вездесущим посредничеством, не всегда чистоплотным. Наконец, в самой Урантии сейчас очень даже скользкий момент. Две политические группировки борются за власть, не гнушаясь ничем. На первый взгляд провокация в Тихом океане не играет на руку никому из них. Но может статься, эхо этого выстрела еще прозвучит. И больно ударит кого-нибудь по голове. Хотя логика секретной операции все равно не прослеживается.

А вот если в Штатах зародилась некая третья группировка — это могло бы все объяснить. Правда, в таком случае смущают ее аппетиты. Слишком на многое замахнулись. На обладание контрольным пакетом акций всей мировой геополитики — не иначе. Активное участие и произвольное вмешательство, на меньшее не согласны.

Мурманцев почувствовал, что голова вот-вот начнет пухнуть, плотнее завернулся в одеяло, закрыл глаза и позволил себе заснуть до конца полета.

Пекинское время — два часа ночи следующих суток.

На Тайвань с пересадкой в Шанхае он прибыл утренним рейсом. Тайбэй, столица острова, утопал в сырости после ночного ливня. По улицам плескали потоки воды, разгоняемые огромной армией жизнерадостных велосипедистов, босоногими уличными торговцами и редкими автомобилями местной аристократии. Солнце слизывало с города туман, воздух пропах морской солью и приправами. Уличные повара готовили еду под открытым небом, раскладывали по бумажным коробочкам и тут же сбывали проезжающим велосипедистам, кидая монеты в карман передника. Женщины с младенцами на спинах, старики, усердно крутящие педали, мальчишки, гоняющие мяч по воде прямо на дороге, незнакомый мяукающий язык, яркие краски, крыши с молитвенно воздетыми к небу углами. Город сперва ошеломлял, затем вбирал приезжего в себя и уже ничем не удивлял, растворял в своих скученных тропических запахах, густых оттенках, изогнутых очертаниях.

Взмыленный велорикша остановил коляску под пальмовыми ветвями. Чугунная решетка чужеродным элементом втиснулась в открытый нараспашку город, улицу с редко стоящими домами.

— Сюйнаньбо, господин, — выдохнул рикша, немного говоривший по-русски. На улице с этим названием находилось местное белогвардейское представительство.

Мурманцев насыпал в потную ладонь рикши мелочь и спрыгнул на землю. Коляска укатила. Малолюдная, обильно зеленеющая улица заявляла о своем аристократизме отсутствием велосипедистов, припаркованными тут и там дорогими машинами, китаянками, гуляющими под солнечными зонтиками, тихими, благочинными, хорошо одетыми детьми и спутниковыми антеннами на загнутых кверху крышах.

Скучающий караульный у ворот открыл калитку и вызвал из здания дежурного офицера. Тот глянул на гвардейское удостоверение Мурманцева, вытянулся, отдал честь.

Через десять минут Мурманцев сидел в кабинете полковника Хонина, пробовал местное освежающее и просил содействия, не вдаваясь в подробности. Хонин снабдил его нужными адресами, выделил машину с шофером-китайцем и предложил придать в помощь младшего офицера. Мурманцев от сопровождения отказался. Дел на острове было немного — побеседовать с рыбаком-свидетелем, просмотреть отчеты тех, кто проводил дознание, встретиться с представителями армейского разведуправления.

На этом они распрощались. Мурманцев отправился в гараж.

Деревушка на берегу в полусотне километров от Тайбэя. Несколько десятков бамбуковых хижин, растянутые для просушки сети, пара одномачтовых лодок на причале, осевшая на мели тупоносая джонка. Машина въехала в деревню, таща за собой шлейф собак и бегущих вприпрыжку китайчат, оставивших все дела ради редкостного зрелища. Желто-серый «Ягуар» с опущенным верхом остановился посреди пыльной улицы и был мгновенно окружен кольцом любопытствующих. Старики в широких соломенных шляпах, дети с вытаращенными глазами, грязные и почему-то тоже узкоглазые псы, вывалившие языки. Все, даже собаки, переговаривались, кивали и тыкали в машину. Водитель — его звали Донг Ю — стал сердито отгонять соплеменников. Те, отойдя на шаг, все равно стояли стеной. Донг начал о чем-то спрашивать — все с той же темпераментной сердитостью. Мурманцев с усмешкой наблюдал за сценой. Из толпы вышел старик с узкой белой бородой до пояса, поклонился и что-то сказал, потом махнул рукой себе за спину. Кольцо зрителей стало редеть. Расходились по одному, по двое, с поскучневшими лицами, разочарованные. Только маленькие китайчата продолжали таращиться.

Шофер поговорил со стариком. Тот показывал рукой, объяснял, куда надо идти. Затем Донг гудком распугал мелюзгу и тронул машину с места.

— Этот рыбак живет в самом конце, — объяснил он пассажиру. — Он дома, не выходит много дней — как привезли из города. Теперь от него нету толка, обуза для семьи. В море не хочет идти. Никуда не хочет. — Донг постучал себя по голове. — Вот здесь стало плохо.

Как и при первой остановке, возле хижины старика-рыбака машину окружила ребятня. Чтобы защитить автомобиль от посягновения, Донг поднял верх, чем вызвал радостное восхищение китайчат. Возле дома сидела на плетеном стульчике женщина и кормила грудью младенца. На гостей она посмотрела неодобрительно и колюче. Донг перекинулся с ней парой слов. Женщина отвечала резко, хриплым голосом. Младенец поперхнулся и закашлялся, разбрызгивая молоко.

— Это дочь старика. Говорит, он уже рассказал все. Спрашивает, что нам еще надо от него. Ее муж тоже был там. Теперь один старик остался. И четверо детей.

Внутри хижина была разгорожена надвое плетеной стенкой. Старик сидел на циновке во второй комнате, что-то хлебал из чашки. Борода доставала до пола. Гостей он как будто не заметил, смотрел в угол и шевелил губами. Донг заговорил с ним и получил в ответ молчание. Переводчик потряс старика за плечо и проорал что-то на ухо, показывая рукой на Мурманцева. Рыбак поставил плошку на пол, скрипучим голосом издал несколько звуков и снова замер. Донг повернулся к Мурманцеву.

— Он сказал: спрашивайте.

Мурманцев огляделся, взял у стены чистую циновку, бросил на пол и по-турецки уселся перед стариком.

— Переведи ему: мне нужны только детали. То, что он уже рассказал другим, мне известно. Может быть, он вспомнил за это время что-нибудь новое.

Ответ старика был коротким.

— Он сказал: всех убили. А его оставили.

— Оставили? Так и сказал — «оставили»?

На этот раз тирада старика звучала продолжительно.

— Говорит, он подумал, им нужны были молодые мужчины, а старик не нужен. Поэтому его оставили, так он думал. А потом узнал, что всех убили. Он говорит, это очень странно.

Мурманцев почувствовал раздражение. Невероятно. В зафиксированных показаниях китайца ничего этого не было. Непрофессионализм тех, кто допрашивал старика до него, слишком бросался в глаза. Никто не удосужился поинтересоваться, что сам свидетель думает об этом похищении.

— Спроси, — сказал он, — те, кто напал на них, — они его видели?

Старик говорил минуты три, при этом энергично кивал, глядя на Мурманцева, будто хотел убедить его в чем-то.

— Он сказал: они пришли и начали угрожать оружием. Он сумел спрятаться в трюме. Завалил себя рыбой, только оставил дырку смотреть. Только не заметил, что борода торчала. Потом увидел, как туда спустился один из тех, в черных халатах, с оружием. Он осмотрел трюм и рыбу, долго смотрел. Потом старик увидел его глаза. Тот человек смотрел прямо на него, в дырку. Потом его позвали сверху, он крикнул в ответ и ушел. Старик подумал, что этот человек его все-таки не заметил. Когда они улетели, он долго ждал. Потом стал вылезать и увидел, что борода торчала между рыбой. Тогда он и подумал, что им нужны были молодые мужчины, а не старики с седыми бородами. Все остальные рыбаки были молодые, сильные.

— Разве он не знает, для чего уль-уйцы похищают людей? Им все равно, молодой или дряхлый.

Донг перевел. Старик как будто смутился, снова взял плошку, стал прихлебывать. И явно не имел желания отвечать на вопрос.

— Это были не уль-уйцы? — догадался Мурманцев.

После того как вопрос был переведен, китаец медленно склонил голову в знак согласия, поставил чашку на пол, скрестил руки на груди.

— Спроси его, почему он так решил.

Старик выслушал Донга, отвернулся и бросил несколько резких, отрывистых слов.

— Он сказал: это были русские, — растерянно произнес Донг.

— Переведи ему, — жестко проговорил Мурманцев, — мне нужно знать все. И пусть смотрит мне в глаза.

Китаец нехотя повернул голову, но в глаза Мурманцеву упорно не смотрел.

— Он говорит, это были русские, потому что он узнал язык. Он говорит, что учился в школе и умеет писать. В деревне он самый грамотный после старейшины и знает слова из других языков.

Похвальба старого китайца звучала жалко.

— Пусть скажет что-нибудь по-русски.

Донг перевел требование.

Старик выпрямился, облизнул губы, погладил сверху донизу свою длинную бороду. И произнес:

— Трасите, дасидани, сарь, Моска, одьин, дыва, тыри, амба, осинь плехо, посел на фиг.

Китаец замолчал, очень гордый собой.

Мурманцев раздраженно вытер пот, лезущий в глаза, и поинтересовался:

— И какие из этих слов он слышал от черных халатов?

Старик разразился речью, в которой под конец Мурманцев уловил сочетание «на фиг».

— Он сказал: они не очень много говорили, и сначала он не знал, кто они. Их кожа была не желтой, а коричневой, как от солнца. Когда того человека, который пришел в трюм, позвали сверху, он крикнул в ответ слово «на фиг». Старик знает, что это слово означает ругательство. Русское ругательство.

Мурманцев задумался. С одной стороны, лингвистические познания невежественного рыбака не могли вызывать доверия, все это выглядело чересчур смешно. С другой — старика намеренно оставили в свидетелях. Предположение, что человек в черном халате пожалел его, не стал выдавать — весьма сомнительно, учитывая контекст. Поэтому ничего случайного в действиях этих людей быть не могло. Если свидетелю — сознательно оставляемому — подкидывают зацепку для тех, кто будет расследовать дело, значит, это действительно было слово «на фиг». Даже если бы старик не знал выражения «посел на фиг» — его должна была узнать русская сторона, проводящая следствие. Мурманцев сообразил, что забрался в тупик. Очередная бессмысленность. Для чего сообщать — или внушать — русской стороне, что похищение совершено русскими? Не мог ли старик чего-то напутать?

— Попроси его еще раз сказать это слово, — обратился он к Донгу. — Поотчетливей.

Старик повторил. Потом еще раз. И еще. Как старая заезженная пластинка на древнем патефоне. И каждый раз тянул букву «и», гундосил на «г». При четвертом повторе Мурманцева осенило.

— Nothing. Nothing. Это сказал тот человек?

Китаец кивнул, явно не почувствовав никакой разницы.

— Лингвист хренов, чтоб тебя… — вырвалось у Мурманцева.

Он поднялся с циновки и махнул Донгу.

— Идем.

Старый китаец проводил их взглядом, в котором смешались наивная деревенская хитрость, пренебрежение и почтительность. Потом снова взялся за свою плошку с непонятным варевом.

На улице перед домом все еще сидела дочь старика, видимо, решив провести тут целый день, горюя и злобясь. Младенца при ней уже не было, но из выреза рубахи по-прежнему выглядывал коричневый сосок. Мурманцев порылся в кармане, вытащил бумажку в пять рублей и сунул в руку женщине. На местные юани их можно было обменять в любом магазине. Она приняла деньги молча, даже не подняла голову.

Китайчат вокруг «Ягуара» как будто прибавилось. Они дружно гомонили, цокали языками и тыкали в машину пальцами. Донг грозным голосом отогнал их, впрочем, недалеко, на несколько шагов, и, открыв дверцу, снова убрал верх. А на выезде из деревни просигналил на потеху самым отчаянным мальчишкам, бегущим следом.

Назавтра Мурманцев вылетел обратно в Шанхай. Теперь у него были доказательства появления на мировой сцене новой силы. Не Империя, не Урантия. Погрязшее в регулярных военных переворотах Уль-У вообще не в счет. Именно третья сила.

Желтые пески Китая внезапно переходят в зеленеющие поля риса, поля сменяются перенаселенными деревушками, в которых кажется, что люди живут не в домах, а между домами. Скопления деревень вдруг превращаются в окраину большого города, бамбуковые хижины становятся каменными скученными постройками, дома по-прежнему не вмещают людей. Потом город остается позади, и снова идут поля, пески, изредка встречается древний буддийский монастырь, молчаливо-неприветливый, покинутый — жизнь из них постепенно высосал дзен-ислам. Впереди, в тысяче километров на север, тянется Великая китайская стена, но до нее еще далеко.

И нигде, даже на лесных дорогах, даже в желтых сухих песках не найти здесь уединения. Как будто Бог заключил со здешним народом еще один, негласный завет, повелев китайцам усиленно плодиться и размножаться.

Но странник не ищет уединения. Напротив, повсюду, где ступает его нога, он притягивает к себе людей, как магнитом. Он один — и, может быть, его снедает горечь потери. Но печаль его не мрачна, она озарена славою, и странник для того ищет многолюдства, чтобы поведать об этом. О славе Божией, в лоно которой ушли двенадцать самурайских дев, победившие Зверя.

Этот странник — Крестоносец, оставивший свой крест на Краю Земли.

…Не отступило назад сердце наше, и стопы наши не уклонились от пути Твоего, когда Ты сокрушил нас в земле драконов и покрыл нас тенью смертною…

Капитан рыбацкого баркаса, черноглазый не то турок, не то араб, подобрал его по уговору там же, где высадил, через три недели. Все это время крошечная посудина пряталась от урантийских морских патрулей в прибрежных скалах. Рыбаки занимались своим прямым делом и ждали обещанного щедрого вознаграждения, просаживая в карты друг другу свою будущую долю. Когда Крестоносец вернулся, они искренне жалели самурайских дев и даже устроили моряцкие поминки. При этом, конечно, не могли скрыть пристального интереса к увесистому мешочку, который странник передал капитану сразу по возвращении. В мешочке было примерно полторы сотни унций чистейшего золотого песка, в чем капитан мог незамедлительно убедиться, запершись в своей каюте. Крестоносец и легенды не обманули. В воображении капитана нарисовались барханы золотого песка… Вот только двенадцать вооруженных острейшими мечами самураек сложили головы на этих барханах. Как-то раз капитан видел, как две из них упражнялись на палубе ради развлечения. От одного только мелькания в воздухе свистящих лезвий у него закружилась голова. Кое-кто из команды даже блеванул. Эта дикая пляска с мечами была сродни морской болезни. И вот нашелся некто, вернее, нечто, одним махом сгубившее сразу дюжину пляшущих живых мечей. Золотой песок с Края Земли стоил дороже самого себя…

К большому мешочку странник добавил еще один, поменьше, попросив отвезти его к берегам Китая. Путь неблизкий, чуть меньше, чем до Эфиопии, и к тому же опасный, пролегающий по водам уль-уйских Королевств. Капитан, поскребя черный небритый подбородок, согласился. Сыграл ли роль золотой мешочек, или сочувствие к печали странника, или же это был приступ великодушия, из тех, что изредка посещали потомка средиземноморских корсаров-сарацин, — скорее всего, капитан сам не знал. Под самый Новый год он высадил пассажира на пустынном берегу южного Китая, благополучно избегнув опасных встреч с уль-уйскими пиратами в черных халатах.

Иногда странник просит приюта и тарелку риса, иногда ночует под открытым небом, ужиная чем Бог послал. Китайцы как все — кто приветлив и рад гостю, кто несговорчив и хмуро оглядывает попрошайку. Но в последние дни его привечают везде. Молва бежит впереди и заранее готовит ему ужин, ночлег и компанию слушателей. Слухи о русском страннике, видевшем неведомого зверя на Краю Земли и имеющем при себе отрубленный коготь чудовища, расползаются вдоль пути Крестоносца. Китайским крестьянам не привыкать к историям о драконах, но никогда еще не приходили к ним вести с самого Края Земли, никогда еще их не приносили русские паломники, и никогда им не демонстрировали коготь размером с половину человеческой руки. Недовольны китайцы только одним — тем, что Красного Зверя победили самурайские девы, а не китаянки, обученные искусству шаолиня или какому другому. В конце концов они убеждают себя, что так оно и было — просто эти русские никогда не умели отличить благородное боевое искусство Китая от самурайских глупых подражаний ему, а сдержанную женскую красу китаянок — от смешного кривлянья японок.

Странник научился есть рис палочками и обходиться без хлеба. Китайцы смотрят ему в рот и ловят каждое слово. Потом некоторые подходят к нему и говорят, что хотят принять его веру, победившую Зверя. До сих пор православная проповедь в Китае имела скромные успехи, церкви устроились лишь в самых крупных городах. Крестоносец собирает обильную жатву. Группки китайцев по пять-десять человек наводняют дороги, покидая деревни, чтобы принять крещение в ближайшем большом городе. Священники, чья паства прежде составляла от силы две-три сотни горожан, диву даются. Крестоносец становится легендарной, почти мифической фигурой.

Молва достигает гор на западе и побережья на востоке. Умельцы извлекают из его рассказов выгоду — вырезают костяные фальшивые когти Зверя, красят в черный цвет и продают как амулеты. Колдуны исходят завистью, мечтая заполучить настоящий коготь. Но странник никому не дает его даже просто подержать, а на ночь кладет свою торбу вместо подушки под голову.

Один особо прилипчивый даосский колдун с побережья увязался за Крестоносцем и преследует его уже несколько дней. Крутит педали велосипеда, отстав на десяток метров, и время от времени принимается выкрикивать цену, за которую готов купить коготь. В очередной попавшейся на пути деревне он заново выслушивает весь рассказ, жадно глядит на объект своего вожделения, а ночью караулит момент, когда можно попытаться стянуть его. Странник об этом знает и не дает ему такой возможности.

— Триста юань, последний сена, — кричит колдун, толстый китаец с бородавкой на щеке и по-тараканьи быстрыми глазами. — Подумай, руси, триста юань можно купить дом и хороший послюшный жена. Почему ты упрямый? Зачем тебе коготь, ты не научен ему пользовать. Я знаю, как ему пользовать. Отдай мне, руси.

— Тебе он для бесовства, — отвечает Крестоносец. — Я лучше разотру его в пыль и развею по ветру, чем отдам тебе.

— Ты невежд, руси, как можно в пыль такая предмет? — возмущается китаец. — Отдай мне. Триста двасать юань, последний сена.

— Оставь свои деньги себе. Он не продается.

Китаец умолкает до следующего раза, очередной «последней цены».

Вечером опять — деревня, большая тарелка риса с соевым соусом и листом салата, может быть, кусок вяленой рыбы, толпа слушателей. Сидят на голой земле — кто догадался захватить циновку, кому подстилкой трава, кому пыль придорожная.

— …Зверь с тремя головами, выходящий из бездны. Он был огромен, как гора. Шкура отливала красным цветом. Голова у него — как у змеи, а пасть — как у льва. Хвост подобен бичу смертоносному. Всюду лежали кости человеческие. Одним выдохом чудовище могло бы спалить пару таких деревень, как эта. Оно сеет смерть и пожинает страх…

— …Двенадцать самурайских дев, презрев страх и смерть, вступили в схватку со Зверем. Они окружили его и острыми мечами кололи, рубили, резали толстую шкуру. Чудовище издавало ужасный рев и топтало их, било хвостом, опаляло огнем. Зверь убивал их одну за другой, но они сражались до конца. Черная кровь текла из его ран и падала на песок. Одна из дев отрубила ему конец хвоста, другая проткнула брюхо, меч третьей лишил чудовище когтя. Но, даже истекая кровью, Зверь оставался сильнее их в сотню раз…

— …Он уполз обратно в бездну зализывать раны, я же с горечью приступил к погибшим девам, желая предать тела земле…

— …На высокую скалу взобрался я. Не знаю, как не упал, видно, Бог держал руки и ноги мои. Там сколотил я крест, дерево для него нес в сумке через всю землю. И водрузил его там, обложив основание камнями. Спустился, снизу глянул — хорошо видно крест, издалека. Принес раб Божий небо Христово на Край Земли…

— …Оглядел я напоследок место страшной битвы. Черной крови Зверя уже не было на песке, а там, куда она капала, золотым сияло. Собрал я немного песку золотого и пошел в обратный путь…

— …Зверь не повержен, он воспрянет и снова будет сеять смерть. Однажды придет тот, кто укротит Зверя и будут повелевать им, — сын погибели. Зверь опрокинет к его ногам весь мир, народы будут покоряться ему и признавать его власть над собой. Тогда последний православный Царь взойдет на гору в центре земли, где стоит Древо Крестное. Возьмет с головы венец царский и возложит его на верх Креста, вознесет руки к небу и предаст свое царство Богу и Отцу…

В этой деревне к страннику прибился еще один спутник. В дорогу Крестоносец вышел до рассвета, надеясь избавиться от липучего колдуна. Затея удалась, но теперь вместо дребезжания старого велосипеда он слышал позади шаги пешего человека. Спутник оказался молчалив и ненавязчив. Не произнес ни слова, пока Крестоносец не сделал остановку для завтрака. Незнакомец был желтолиц и черноволос, но походил скорее на монгола, чем на китайца. Странник предложил ему разделить рисовую трапезу. Тот отказался, помотав головой, и достал свою снедь — какие-то кубики, вроде армейского сухого пайка.

— Как тебя зовут? — спросил странник.

— Скотт, — отозвался незнакомец.

— Хм… Скот. — Крестоносец покачал головой. — Плохое имя для человека.

— Я не человек.

— Не челове-ек? — недоверчиво протянул Крестоносец. — Ишь ты. А кто ж ты такой?

— Образец. Наверное, неудачный образец. Иначе сейчас я был бы не здесь. — По-русски он говорил хорошо, почти без акцента. Но речь из-за совершенного отсутствия интонаций казалась деревянной, механической.

— Все мы несовершенные образцы, — согласился странник. — Созданы по единому и совершенному образу.

— Кто создал тебя? — спросил Скотт.

— Бог, сотворивший все, создал меня и тебя.

— Меня и других, как я, создал избранный народ.

Странник перестал жевать, отпил воды из фляжки.

— Хм… Много званых, но мало избранных. Куда, говоришь, путь держишь, человек-не-человек?

— Туда. — Скотт показал пальцем на север. — В Белую Империю.

С этого дня они шли вместе. В дороге в основном молчали, только изредка то один, то второй спрашивал о чем-нибудь другого и снова замолкал.

— А как твое имя?

— Раб Божий Федор.

Пауза.

— Раб — это невольник?

— Соработник.

На вторую ночь совместного пути — заночевать пришлось в открытом поле — Крестоносец внезапно проснулся от шума. Рядом мелькали во мраке неясные тени, слышались охи и сдавленные вскрики. Странник вскочил и ринулся разнимать тени. Одна из них оказалась его новым товарищем, в другой, присмотревшись, он узнал бочкообразные телеса китайца-колдуна.

— Что здесь происходит? — строго спросил он Скотта. — Почему ты бьешь его?

— Я бью вора, — спокойно объяснил тот. — Он подкрался и хотел ограбить нас.

Китаец стоял на четвереньках и стонал.

— Четыресот юань… воух… последний сена… оух…

— Ну что ты будешь делать с этим ведьмаком! — невесть кому пожаловался странник, разводя руками. — Ладно. Так и быть. Отдам я тебе коготь.

Китаец перестал охать и возопил от радости.

— Только приходи завтра вечером. А сейчас уходи. И чтобы я тебя не видел до захода солнца.

— Как я найти тебя на вечер? — расстроился китаец.

— Как сейчас нашел, так и завтра найдешь, — отрезал Крестоносец, снова заворачиваясь в свою дерюжку и укладываясь на землю.

Колдун растворился в темноте. Раб Божий Федор, засыпая, бормотал:

— Так и искушают, нехристи, так и вводят во грех…

Днем на пути у них встал городишко. Странник посетил местный базар, выгреб из карманов несколько медяков и купил искусную подделку под собственный трофей. Весьма похоже. Продавец, длинный костлявый парень, нахваливая товар, приписал фальшивому когтю свойства едва ли не волшебной палочки. Особо упирал на то, что им можно заговаривать больные зубы и завоевывать расположение женщин.

На закате явился колдун и потребовал обещанного, звеня мешочком с юанями. Крестоносец отвергнул мешочек и молча сунул в руки китайцу лжекоготь. Колдун извергнул благодарственные словоизлияния и, упрятав приобретение под одеждой, скрылся.

До Великой китайской стены оставалось полтысячи километров.

— Есть ли у тебя профессия? — спросил Крестоносец.

— Я летчик, — ответил Скотт Сандерс, гражданин Урантии, перебежчик. — Мой прадед тоже был летчик. Воевал в последней войне.

— Ты знал его?

— Нет, читал его дневник. После войны он жил в психиатрической лечебнице. Когда он вышел оттуда, поселился в общине католиков.

— Он верил в Бога?

— Я не знаю, что такое верить в Бога. В его дневнике это слово встречается часто. Это и есть — «верить»?

— Может быть. О чем там написано?

— Этот дневник секретный, он прятал его от всех. Он должен был хранить военную тайну. — Скотт помолчал немного. — Он был один из двух летчиков, которые должны были сбросить атомные бомбы на русских.

— Твой прадед — тот, которому удалось спастись?

— Да. Он выпрыгнул с парашютом, когда самолет стал неуправляем.

— А почему самолет стал неуправляем, он написал?

— Он слышал гул. Это было похоже на звон, идущий из-под воды. Ему стало казаться, что это похоронный звон над его могилой. Он сильно испугался. Самолет стал терять скорость. У моего деда не было связи со вторым летчиком, он только потом узнал, что у второго, наверное, было то же самое. Они повернули почти одновременно, хотя не видели друг друга. Потом самолет начал падать. Отказало управление. Мой прадед увидел взрыв, когда падал на парашюте. После этого он попал в психиатрическую лечебницу. Его фамилия была Коулмен. Джейсон Коулмен.

После паузы Скотт добавил:

— У Джейсона Коулмена было двое детей. Недавно я видел моего брата. Я давно хотел встретиться с ним. Но он мне не понравился. Теперь он умер. Из-за меня. Я не хотел, чтобы он умер. Просто я ненавижу своих хозяев.

— А кто твои хозяева?

— Избранный народ. Я отомстил им за то, что они скрывают правду и угнетают мою расу. Я сам недавно узнал о себе. Мне рассказали другие люди. Теперь я не могу вернуться в свою страну.

— У тебя там кто-нибудь остался?

— Никого.

Толстый китаец-даос, заполучив коготь Зверя, продал велосипед и сел на поезд до Шанхая. Там у него был свой дом с кухаркой, жильцом и время от времени сменяющими друг дружку «усладами ночи» шестнадцати-семнадцати лет. Последнюю «усладу» он спровадил перед отъездом, кухарка не обязана была кормить жильца, поэтому тоже отсутствовала. Сам жилец еще почивал, и никто не мог помешать Тян Чжао в одиночестве насладиться созерцанием Когтя. Это приобретение значительно повышало его статус среди колдунов и знахарей провинции Цзяньсу, а то и всей Поднебесной. Вероятно, теперь он сможет ограничить круг клиентов богатой знатью и больше не пускать на порог весь тот сброд, который до сих пор приносил ему основной доход. Возможно, новое положение позволит ему опустить планку возраста «услад ночи», и провожать в царство сна его будут четырнадцатилетние нежные девочки-тростинки с грудями, похожими на бархатистые абрикосы…

В таких мечтаниях Тян Чжао провел большую часть утра, пока на пороге комнаты, зевая, не появился жилец в халате и меховых тапочках.

— Эй, Тян, наконец-то! Ты уже вызвал свою стряпуху? Я больше не могу тратиться на эти чертовы китайские трактиры и портить желудок адской смесью, которую тут называют едой. Что ты там прячешь? Ну-ка… дай-ка посмотреть.

В первый момент Тян Чжао инстинктивно попытался скрыть от жильца свое приобретение, но затем, лоснясь от гордости, показал Коготь. Не выпуская из рук.

— Ну и что это за болванка? — пренебрежительно спросил жилец.

— Это Коготь Зверя, живущего за Краем Земли, — высокомерно объяснил Тян Чжао. Жилец, хотя и был русским, немного изъяснялся по-китайски. — В нем заключена большая сила. С его помощью я стану Великим Повелителем Пяти Стихий.

— С его помощью ты в лучшем случае станешь великим болваном. С чего ты взял, что за Краем Земли живут какие-то звери?

— Не какие-то. Это Великий Зверь.

— Все-то у тебя великое. Даже скучно. — Жилец потерял интерес к когтю и принялся брюзжать: — Жирный увалень, ты пропадал больше недели, бросил меня одного в этом китайском муравейнике. По-твоему, я приехал сюда, заплатил тебе такие деньги, чтобы дохнуть здесь от тоски невесть сколько времени? Хоть бы девчонку оставил, сквалыжник.

— Судно будет только через пять дней. Я не могу поторопить его, — раздраженно ответил китаец. — Если не нравится, забери свои деньги и поищи другое, без меня.

— Ладно, ладно. — Жилец примирительно вскинул руки. — Через пять, так через пять. А что все-таки со стряпухой? Будет сегодня обед? Я бы поучил ее готовить человеческую еду.

Кроме дохода, приносимого древней и уважаемой профессией колдуна, Тян Чжао имел побочный заработок. Связано это было с риском, но какого колдуна может отпугнуть риск, особенно такой примитивный, как при контрабандной торговле? Раз в месяц у побережья недалеко от Шанхая появлялась ничем не приметная рыбацкая джонка, выгружала товар — креветок и кальмаров, и отправлялась в обратный путь. Странным могло бы показаться только то, что с якоря она всегда снималась ночью. Могло бы, но не казалось, поскольку жители деревушки, возле которой она причаливала, кормились исключительно контрабандой и появления джонки всегда ждали с нетерпением. Вместе с креветками и кальмарами на китайский рынок поступали небольшие партии опиума, кокаина, легких стимуляторов и тяжелых галлюциногенов. Кое-что из этого оседало в домах обитателей деревушки, заядлых курильщиков и нюхачей. В обратный путь, отнюдь не до китайского Ляньюньгана, как было указано в документах, джонка забирала особый товар — живой.

Тян Чжао обеспечивал доставку этого товара к побережью и консервацию его до прибытия джонки. Дело требовало особой изворотливости, осторожности и благосклонности духов. Впрочем, достаточно было благосклонности духов, чтобы обеспечить удачу всему предприятию. А уж в том, что духи на его стороне, Тян Чжао не сомневался. Особенно после того, как в руках у него оказался Коготь Зверя, к тому же совершенно бесплатно. Этот полоумный русский странник — совершенный невежда в делах незримых.

В урочный день, перед тем как ехать на побережье, Тян Чжао вынул из ларца Коготь и, коснувшись им лба, испросил благословения. Жилец уже несколько часов находился в возбужденном состоянии, торопил его, ругаясь на «китайские церемонии». Тян Чжао не терял достоинства, и ни один ритуал не был забыт. Наконец они покинули дом и сели в автобус. На конечной остановке пересели в другой, пригородный, и около часа тряслись на старенькой развалине. Потом в темноте шли пешком до прибрежной деревушки.

Тян Чжао поднялся на борт джонки. Бывший жилец беспокойно мерил шагами причал. Минут десять спустя китаец познакомил его с капитаном судна — высоким, атлетичным японцем с искусственной рукой и стеклянным глазом. «Настоящий бандит», — подумал бывший жилец Тян Чжао и пожал протянутую искусственную руку. Хватка у капитана-киборга оказалась костоломная. На плохом китайском японец сообщил, что каюта на судне только одна — капитанская, поэтому пассажиру придется спать или в трюме с товаром или на палубе с матросами.

Внутренне поморщившись, с притворной невозмутимостью пассажир ответил:

— Я говорю по-японски. Палуба — отличное место, много свежего воздуха.

Капитан усмехнулся и вместе с Тян Чжао занялся погрузкой. Живой товар — два десятка китайских детей, в основном подростков, уже пригнали к причалу. Целый месяц их свозили по одному, по двое в деревушку и держали взаперти, одурманивая наркотиками. Тян Чжао скупал их по дешевке у бедняков или подбирал бездомных бродяжек на улице. Детей в любом районе протектората было как грязи, исчезновение одного-двух никто не заметил бы. Когда приходила джонка контрабандистов, он с выгодой перепродавал их капитану-японцу, совершенно не задумываясь, для каких целей стране Новых Самураев, империи Техно, нужны избытки китайского населения.

Маленькие грязнули, исхудалые, ошалевшие, вяло таращились на джонку. Двое мужчин из деревни подпихивали их к трапу, пинками заставляли перелезать на борт. Капитан оценивал качество товара. Тян Чжао рядом царапал что-то в блокнотике. Наконец погрузка завершилась, матросы затолкали товар в трюм, капитан и китаец сверили впечатления. Затем японец отсчитал деньги, Тян Чжао сошел на причал и сентиментально помахал на прощанье рукой. Единственный пассажир джонки, стоявший у дальнего борта, наблюдал за ним с ядовитой усмешкой.

Прозвучал приказ отчаливать, подняли якорь, и в этот момент Тян Чжао полетел в воду. Причал дрожал на сваях, доски подскакивали, джонка закачалась на выросшей вдруг зыби. Китаец плескался, визжа от страха. К нему бросились с берега двое сопроводителей товара, с трудом вытянули толстопузого.

— Землетрясение, — бесстрастно заметил капитан. — Балла четыре.

— Это неопасно для судна? — обеспокоился пассажир.

— Небольшая волна еще никому не вредила.

— Отлично, — пробормотал пассажир. — Значит, послезавтра мы будем в Фукуоке?

— Послезавтра мы будем в Фукуоке, — подтвердил японец.

— А патрули? — продолжал тревожиться пассажир.

Вместо ответа капитан внезапно расхохотался — зычно, раскатисто, с оттенком угрюмости. Два-три матроса глянули на него и вернулись к своим делам. Видимо, уже привыкли к подобным приступам веселья мрачного капитана.

Внятного ответа пассажир так и не дождался. Капитан повернулся к нему спиной и ушел на корму. Его вид говорил о том, что ему надоели глупые расспросы трусливого сухопутного червяка.

Тян Чжао, мокрый и продрогший, вернулся домой поздней ночью. После нескольких чашек красного чая, истекая потом и вздыхая об отсутствующей «усладе ночи», снова достал ларец с Когтем и откинул крышку.

Гневный, отчаянный вопль унесся в черные безлунные небеса.

Когтя в ларце не было. Вместо него на шелковой подкладке лежал длинный огурец.

Тян Чжао выронил ларец, вцепился себе в волосы и начал изрыгать хулу на проклятого жильца, укравшего у него статус Великого Повелителя Пяти Стихий и любовь нежных тринадцатилетних девочек-тростинок с грудями, похожими на желтые сливы…

— …пограничный патруль СК-748, приказываю — немедленно возвращайтесь. Немедленно возвращайтесь к берегу. Вы рискуете подвергнуться опасности…

Резким, нетерпеливым жестом капитан отключил радиопередатчик и начал щелкать тумблерами на приборной доске.

— Они будут стрелять в нас? — нервно поинтересовался пассажир, маяча, как тень, за спиной японца.

— Слишком далеко. Обычное запугивание, — отрывисто бросил капитан, склоняясь над переговорным устройством. — Внимание: поднимаю купол. Механику — скорость шесть, курс прежний… Начинаю погружение.

Пассажир с открытым ртом смотрел на происходящее. Китайская лохань стремительно преображалась. То, что капитан назвал «куполом», было десятком стальных скругленных пластин, похожих на лепестки, бесшумно поднявшихся из бортов судна. Они сошлись в центре, метрах в трех над крышей рубки, и превратили джонку в самую оригинальную на свете подводную лодку с внутренней прогулочной палубой. Зажглось неяркое освещение. Пассажир в восхищении крутил головой. Плавучий саркофаг быстро уходил под воду. Маленькие круглые иллюминаторы из прочного стекла позволяли видеть все, что творится снаружи. Две минуты — и вода полностью накрыла дивное сверхсовременное судно, закамуфлированное под рыбацкое корыто.

Между тем капитан был чем-то озабочен. Хмурился, глядя в окуляры поднятого перископа.

— Дьявол.

— Они преследуют нас? — вытягивая шею, спросил пассажир, хотя все равно ничего не мог увидеть.

— Не нравятся мне эти волны, — сказал капитан — не пассажиру, а самому себе.

— Будет шторм? — не отставал пассажир. Предполагаемые опасности, одна хуже другой, бередили душу, леденили кровь, вызывали мурашки.

Капитан наконец повернулся к нему и, глядя в упор, процедил:

— Вода идет в обратную сторону.

Прозвучало это весьма зловеще. Пассажир не на шутку испугался.

— Что это означает?

— Цунами, — теряя терпение, рыкнул капитан. — Землетрясение было не в Китае и не в четыре балла. Намного больше. А теперь убирайся и не мешай мне. Мы уходим на глубину.

Пассажира мигом вынесло из рубки на палубу. Он приник к иллюминатору, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в кромешной тьме. Судно сбросило скорость и носом зарывалось глубже в воду. Крен составлял градусов тридцать. Внезапно корма ушла еще выше, затем стремительно опустилась. Судно выровнялось по горизонтали, но его начало крутить из стороны в сторону. Пассажир успел вцепиться в бортовой релинг, и теперь болтался вместе с судном. Палуба уходила из-под ног, субмарина то ухала вниз, то взмывала круто вверх, то наклонялась вбок, почти ложилась на борт. В какой-то момент посудина снова выровнялась, и пассажир краем глаза заметил в иллюминаторе багровое пятно четвертой луны, Марса. Нос опять пошел вверх, иллюминатор захлестнуло волной. Только после этого пассажир наконец сообразил, что судно вынесло на поверхность. Капитан что-то кричал матросам. Пассажир, оглушенный страшным осознанием, не понимал его слов. Японский моментально вылетел из головы. Зацепившись локтем за релинг, он стал судорожно рвать со спины рюкзак, который не снимал с самой посадки — не доверял хитрым узкоглазым контрабандистам. Море за тонкими стенками посудины гудело и ревело, всей мощью напирало на подлодку. Теперь она казалась настоящим гробом. Нащупав в рюкзаке коготь, украденный у Тян Чжао, пассажир вцепился в него, как в спасательный канат.

Колдун рассказал ему о происхождении когтя. Его привез из Австралии какой-то невежественный русский, который всюду хвалится победой над Красным Драконом. Грамотному и неглупому человеку достаточно было нескольких сопоставлений и умозаключений, чтобы все понять. Что бы там ни представлял собой зверь, плод генетического эксперимента или мутировавшего от радиации крокодила, он — собственность Урантии. Более того, тщательно оберегаемая собственность. И вот какой-то русский дикарь нанес имуществу вред, расчленил и уволок часть животного с собой для похвальбы. План вернуть эту часть — возможно, ценную для урантийцев — созрел у пассажира внезапно, озарением, когда колдун совершал свои китайские церемонии, а после, отвлекшись, неосторожно оставил ларец с когтем на виду. Этот артефакт мог бы стать платой за урантийское гражданство…

Теперь же коготь был соломинкой. Джонку, хотя и притворившуюся субмариной, вот-вот разобьет в щепки. До этой минуты пассажир не верил ни в каких богов, но сейчас это была единственная надежда. Прижимая к себе артефакт, он лихорадочно молил о спасении. Китаец что-то лопотал о пяти стихиях, черт его знает, может, что-нибудь там все-таки есть, ведь не зря же столько народу пользуется услугами колдунов и экстрасенсов, возможно, чудовища с горы Фудзи не просто наведенный морок, что-то там да есть, точно, и это что-то должно откликнуться, в конце концов, если бог есть добро, не в этом ли его функция — спасать погибающих, помогать просящим, может быть, взамен надо что-то посулить, чем-нибудь пожертвовать… «Возьми что хочешь, только верни меня на берег, — мысленно вопил пассажир, повиснув на релинге и обращаясь к когтю. — Я сделаю все, что ты хочешь, верни меня на берег…».

В тот же момент раздался адский грохот. Судно, треща по всем швам, распалось на две части. Буйная вода принялась вычищать внутренности плавучего саркофага, налетевшего на скалы маленького островка посреди моря.

«Как же так… Нелепо, несправедливо…».

Содрогнулась поверхность земли, родив страшный гул, — Люцифер в глубинах преисподней разразился хохотом…

ГЛАВА 9.

Известие о цунами застало Мурманцева в пять утра в гостинице на окраине Шанхая. Горничные будили постояльцев, оповещая о стихийном бедствии. Ночка выдалась беспокойная. Сразу после полуночи мебель начала прыгать, с полок падали чашки-блюдца, на стенах закачались пейзажи, нарисованные тушью на бамбуке. Постояльцы в спешке покидали номера. Трясло минут пять, больше толчков не было, но половина жильцов гостиницы возвращаться в постели не захотела. Другой половине, с нервами покрепче, все равно не дали выспаться.

Быстро одевшись, Мурманцев вышел на балкон своего номера на девятом этаже. От окраин города до моря было километров тридцать.

В рассветной мглистой дымке в зону катастрофы направлялись спасательные вертолеты. С балкона ничего разглядеть было невозможно, и Мурманцев спустился на первый этаж. Лифт не работал, свет отсутствовал — стихия повредила прибрежные линии электропередачи. От сосредоточенно-унылого гостиничного служителя он узнал последние новости. Первая волна накрыла берег около половины второго ночи, следующая получасом позже. Дороги размыты, повсюду мокрые завалы, добраться до берега на машине невозможно. Возле госпиталя «Красного Креста» организован временный пункт снаряжения волонтеров.

Мурманцев позвонил в Москву, жене. Там еще жили в предыдущем дне. Сообщил, что жив-здоров.

Сонный апатичный рикша довез его до «Красного Креста». На площадке перед госпиталем царила атмосфера деловитой суетливости. Очереди волонтеров перед столиками записи продвигались быстро. Снующие туда-сюда машины выгружали снаряжение. Повсюду лежали груды складных носилок, спецодежды, походных аптечек, инструментов для разбора завалов. Отдельно в стороне — буднично-серая горка герметичных мешков для трупов. Китайцы удивляли умением мгновенно самоорганизовываться и перенастраиваться на нужный лад. Аналогия с разворошенным муравейником напрашивалась сама собой. Как будто все это двухмиллиардное сообщество было нанизано на невидимую ниточку-паутинку, по которой от одного к другому шли командные сигналы.

Волонтеров разбивали на группы по десять человек и на машинах везли за город. Там сажали на вертолеты, выполняющие челночные рейсы до побережья и обратно. Пилоты на расспросы не отвечали, безнадежно махали рукой.

Первое, что поразило Мурманцева еще в воздухе, до посадки — обилие трупов. Район был густонаселенным, прибрежные деревушки буквально наступали друг дружке на пятки. От них ничего не осталось, кроме завалов и мертвецов. Уцелевшие жители бродили как лунатики, изредка поднимали что-нибудь с земли, искали среди трупов родню. Обломки домов, мебели перемешались с разбитыми лодками, вывороченными деревьями. Тела людей, облепленные илом, лежали рядом с дохлой домашней животиной. На десяток трупов приходился один раненый, искалеченный.

Часам к семи передали новые сведения: эпицентр землетрясения в девять баллов находился немного южнее японских островов. Разрушения на Кюсю — грандиозны, десяток городов превратились в развалины. Прибрежная полоса Китая, пострадавшая от цунами, — почти шестьсот километров в длину.

К полудню на помощь волонтерам подтянулись армейские части. Из-за жары начинало подниматься зловоние, пока еще легкое, но уже неотвязное. Мурманцев вспомнил, что не завтракал, но есть не хотелось совершенно. Мутило от одного вида быстро распухающих на солнце трупов, облепленных насекомыми.

Между двумя снесенными с лица земли деревушками стоял на песке у самой воды русский священник, лицом к морю. После ночного гнева оно стало тихим и ласковым. Ряса священника была изодрана и перепачкана илом, на лице запеклась кровь. Не видя ничего вокруг, он произносил громким ровным голосом:

— …Объяли меня муки смертные, и потоки беззакония устрашили меня; цепи ада облегли меня, и сети смертные опутали меня. В тесноте моей я призвал Господа, и вопль мой дошел до слуха Его. Потряслась и всколебалась земля, дрогнули и подвиглись основания гор, ибо разгневался Бог… И явились источники вод, и открылись основания вселенной от грозного гласа Твоего, Господи, от дуновения духа гнева Твоего. Он простер руку с высоты и взял меня, и извлек меня из вод многих…

К вечеру группа, которую координировал Мурманцев, добралась до относительно необжитой местности. Там находили только тех, кого унесло с волной в море, а позже швырнуло обратно на берег. До сих пор это было исключительно местное население, китайцы. Но здесь Мурманцев наткнулся на труп человека белой расы. В рюкзаке на спине могли быть документы. Мурманцев подозвал ближайшего китайца-волонтера, велел перевернуть тело, снять рюкзак. Мертвец крепко сжимал в руках предмет, по виду — рог крупного животного. Мурманцев посмотрел на лицо с налипшим песком и водорослями. С каждой секундой росло ощущение, что этого человека он знает. Не близко, конечно, но достаточно, чтобы удостоверить личность. Едва не присвистнув от удивления, Мурманцев разжал пальцы мертвеца. Рог или обработанная кость. Очень похоже на коготь — если бы существовали в мире лапы такого размера, оснащенные подобным «инструментарием».

И вдруг вспомнилось.

Столбообразные лапы, тяжело впечатывающиеся в песок, отчего земля дрожала и в ушах гудело. Хвост, убивающий одним ударом. Бородатые головы ископаемого ящера-монстра.

Если это коготь, он мог принадлежать только зверюшке, живущей за Краем Земли. По крайней мере, догадка объясняла ту страсть, с какой человек в предсмертной агонии держался за артефакт. Абсолютных атеистов не бывает, вера безбожника — дикие, языческие суеверия. Мурманцев с отвращением выронил коготь. Бессмысленно было гадать, каким способом трехголовая уродина рассталась с частью себя, каким путем коготь пришел в Китай — может, ему вообще несколько тысяч лет? Наконец, каким образом он попал в руки человека, разыскиваемого по обвинению в антигосударственной деятельности, несколько месяцев назад объявленного в имперский розыск. Но по крайней мере на один вопрос ответ, более-менее правдоподобный, все же имелся. Что господин Еллер делал на берегу Восточно-Китайского моря, в непосредственной близости от островов Новых Самураев? Естественно, готовился довести свое бегство до логического конца. Хотя вряд ли он стал бы задерживаться в гостях у самураев, несмотря на всю любовь к ним. Очевидно, его цель лежала дальше — за океаном.

Как бы то ни было, теперь его путь завершен. Мурманцев открыл рюкзак мертвеца, осмотрел вещи — ничего интересного. Положил туда коготь и велел китайцу упаковывать труп в мешок.

Эх, если б матушка, доживающая век в поместье Смоленской губернии, узнала, чем занимается ее сын — дворянин, офицер, адъютант генерал-майора внутренней разведки Белой Гвардии! В обморок, наверное, упала бы. Что ж делать, матушка, сама ведь приучила не смотреть на чужую беду холодными глазами постороннего… Честь дворянская — не выше чести христианской.

— Устал я. Ноги нейдут. Отдохнем давай…

Двое путников уселись в тени дерева, развели из щепок и веточек костер для чая.

— Почему ты идешь пешком? Почему не сядешь на поезд?

— Я-то? Земля ложится под ноги, вот и иду. От Белоозера к Гробу Господню, от Иерусалима к Краю Земли, оттуда — обратно. А вот ты мне скажи, ты-то зачем со мной пешком увязался? В Белую Империю, говоришь, надо — а гляжу, не торопишься. Дело какое у тебя там? Или просто обживаться думаешь?

Скотт Сандерс склонился над огнем, медля отвечать.

— В имперскую столицу скоро прибудут урантийские послы. К ним у меня дело. Пока они не приехали, я не тороплюсь. Мой прадед написал в дневнике, что хотел бы побывать в Ру. Но он не мог. Его бы не выпустили.

— Выпало тебе, значит, исполнить его желание.

— Еще он много раз повторил вопрос: в чем сила Ру? Та, которая остановила его самолет. Ты можешь сказать?

— Страшная сила Белой Империи, которой трепещут враги, — усмехнулся Крестоносец. — Ты хочешь знать, в чем эта сила, не имея представления о Едином и Троичном Боге? Вряд ли ты поймешь меня.

— Мой коэффициент интеллекта равен восьмидесяти, — возразил Скотт. — Это хороший показатель, выше среднего.

— Мудрость мудрецов пред Богом юродство есть.

— Я догадался о твоей миссии, странник. Ты должен принести в Белую Империю ту вещь, которая у тебя в сумке. Коготь Зверя, живущего за Краем Земли. Сила Белой Империи заключена в этом Когте?

Крестоносец обжегся чаем и стал плеваться.

— Господи Иисусе, прости сего дурня, ибо не ведает, что говорит.

— Почему ты ругаешься? Я говорю что думаю.

— В том-то и дело. О-ох. Тьфу еще раз. Никогда не говори то, что думаешь, как следует не подумав.

— Я не понимаю тебя. Ты бережешь Коготь как собственный глаз. Ты не садишься на поезд и идешь ногами — это часть ритуала? Ты говорил, что Зверь будет править миром. Значит…

— Молчи, не то опять скажешь глупость, — оборвал его Крестоносец. — Чего ты хочешь? Тебе тоже, как тому китайскому колдуну, нужен коготь?

— Я хочу, чтобы мои хозяева перестали существовать.

Крестоносец обдумал его слова.

— И…?

— Я знаю, как это сделать. Меня научили. Про Коготь мне ничего не говорили. Но сказали, что Белая Империя может это сделать. Записки моего прадеда подтверждают это.

— Положим, Белая Империя не захочет этого делать. Что тогда?

— Я иду для того, чтобы помочь Белой Империи захотеть. Мои хозяева — ее враги. Ру сильнее Урантии. Почему вы не пользуетесь своей силой? Вы должны это сделать.

Крестоносец задумчиво глядел на алеющий горизонт.

— Не знаю, что должна Ру, а я теперь должен сдать тебя в полицию как опасного заговорщика и смутьяна.

— Заговорщика? Разве ты не знаешь, странник, что теория заговора — это сублимированное выражение подсознательных страхов инфантильной личности?

— Вона как, — подивился странник. — Сам придумал или попугайствуешь?… А тебе разве неизвестно, что бывает с такими инфантильными, которые участвуют в этом… сублированном выражении не в теории, а на практике?

— Что с ними бывает?

— Ну, обычно их подсознательные страхи реализуются. Они попадают на каторгу.

Скотт Сандерс не хотел ни в полицию, ни на каторгу. Этой ночью их дороги разошлись. Проснувшись на рассвете, Крестоносец не нашел своего спутника.

Исчезновение Сандерса вынудило странника последовать его совету: сесть на поезд.

В середине января Мурманцев вернулся из почти тропиков в стылую, засыпанную снегом Москву. Малютину о результатах его изысканий было уже известно — адъютант докладывал по закрытой линии связи. После разговора с тайваньским рыбаком узнать что-либо новое Мурманцеву не удалось. Генерал-майор остался доволен и этим. Хотя информация, конечно, к довольству не располагала. Напротив, означала, что теперь всем им нужно впрягаться в тяжелый воз непростой работы. Выборы мельхиседека в Урантии наконец состоялись, и тоже добавили проблем. К власти там, паче чаяний, пришли одержимые мессианцы-поттерманы. Оттеснили от руля более-менее терпимых маглаудов, эту радикально-либеральную публику, наследующую старым добрым братьям-масонам. Тем самым, которые себе же на голову заварили русскую революцию в семнадцатом году. Впрочем, одни других стоят, разница между ними исключительно в степени вменяемости. Отношения между Империей и урантийскими Штатами в результате этих выборов грозили существенно похолодать. Или, наоборот, — накалиться.

— И новые игроки на сцене нам сейчас оч-чень некстати, — подытожил Малютин. — Особенно закулисные.

— Но других шагов они еще не предпринимали?

— Предпримут, будьте уверены. Сейчас просто выжидают. Им нужно столкнуть нас с Урантией лбами, чтобы искры полетели во все стороны. Еще чтобы в драке и Королевствам хорошенько досталось. Пока что наша реакция на резню в Тихом океане оказалась для них неадекватной.

— Возможно, провокации продолжатся.

— Да, причем это может случиться в любой точке планеты, на любом уровне, хоть политическом, хоть сугубо криминальном. Незачем даже ходить далеко — взять хотя бы эту историю с модным писателем, по совместительству агентом урантийских спецслужб. Как к нему попал драконий артефакт, почему он держался за него, когда тонул? Литературный роман, да и только. Мистика, фантастика, политический детектив. Помяните мое слово — Урантия нам еще пришлет ноту по поводу чертова когтя. Из ваших описаний, господин капитан, можно понять, что поттерманы считают этого монстра чуть ли не священным животным?

— С них станется, — хмыкнул Мурманцев.

— Но кто-то этому священному змею горынычу обстриг когти. Как, по-вашему, это реально?

Малютин снова взял в руки коготь и стал брезгливо рассматривать его.

— Судя по этой штуке, здоровенная должна быть ящерица. Да еще о трех головах.

— Может, подделка? — засомневался Мурманцев.

— Хотелось бы надеяться. В любом случае надо его отправить на биостанцию. Если коготь настоящий, хоть узнаем, как этот мутант вообще появился на свет и что из себя представляет…

Биолог, совсем молодой, едва-едва из университета, не скрывал разочарования. На веснушчатом лице и в стеклах очков бликовало неподдельное сожаление.

— Фальшивка, но при этом весьма ловкая. Я бы даже сказал профессиональная. Тот, кто ее изготовил, должен обладать хорошими знаниями органической химии. А вообще-то это рог. Спилен с обыкновенного джейрана. Правда, довольно крупная особь. Необычно, но не уникально. Если хотите, я расскажу, как делалась эта штука.

— Спасибо, подробности ни к чему, я все равно ничего не пойму. Химик из меня неважный.

— Ну как хотите. Если раздобудете еще что-нибудь в этом роде, обязательно приносите.

— Всенепременно.

В приподнятом настроении Мурманцев с биостанции позвонил Малютину и попытался обрадовать новостями. Не получилось. Генерал-майор выслушал адъютанта и сухо попросил приехать в штаб.

Полчаса спустя Мурманцев со смешанным чувством возмущенной оторопи разглядывал уже два когтя, очень похожих друг на дружку. Они лежали рядышком на столе в кабинете Малютина. Один привезенный им, другой — извлеченный генерал-майором из ящика стола.

— Кто-то где-то наладил производство драконьих когтей? — с беспомощной иронией спросил Мурманцев.

— Это было бы слишком просто. Вот это, — Малютин показал на лжекоготь, — подделка. А вот этот — настоящий. Самый что ни на есть. Натуральнее не бывает. Что вы на это скажете?

— Мм… не раньше, чем узнаю, откуда он взялся.

— Резонно, — кивнул генерал-майор. — Слушайте. Вчера вечером мне позвонил Петр Николаич (князь Долгоруков, отметил Мурманцев, глава отдела внутренней разведки, непосредственный начальник Малютина). Попросил принять одного человека, который имеет важные сведения, непосредственно касаемые наших с вами дел скорбных, Савва Андреич. Человек этот — вроде странствующего богомольца. Крестоносцем себя назвал. Не поверите, он почти в точности повторил ваш путь.

— Иван Фомич, я ведь не первопроходец, чтобы кому-то повторять мой путь, — открестился Мурманцев.

— В некотором роде вы именно что первопроходец. Первым из наших вернулись обратно с Края Земли. Хотя, если бы не этот зигзаг в операции, которой вы были главным участником, первопроходцем стал бы как раз наш Крестоносец.

— Что ему там понадобилось? И как он вообще смог туда пробраться? Урантия выдала ему визу?

— Я спросил его. Он ответил так, дословно: раб Божий Федор умалил себя и потому стал незаметным…

— Раб Божий Федор? — перебил Мурманцев и стал тереть лоб, вспоминая. — Простите, ваше превосходительство. Это имя… я уже слышал его. Так это он… С ним должны были быть… в общем, он шел не один.

— Да, он упомянул о двенадцати женщинах. Самурайских девах. Они погибли в страшной битве со Зверем. Это опять его слова. Они порезали дракона на лоскутки или что-то в этом роде. И отрубили ему коготь. Не знаю почему, но я ему поверил.

— Один раз я видел его. — Правда, это было во сне, но Мурманцев не стал вдаваться в подробности. — И слышал о нем от других. Он неоднозначен, но думаю, верить ему можно.

— Что прикажете понимать под этим «неоднозначен»?

— Мне рассказывали, как он довел до сумасшедшего дома хозяина японского борделя. Оттуда он и увел этих женщин.

— Ага! — Малютин задумался. — В сущности, он сделал доброе дело. Так что не будем осуждать его за это.

— Аминь.

— Кстати, возвращался он через Китай. Тамошнее население о нем, наверное, уже легенды складывает. А базары забиты вот этим хламом. — Малютин подцепил мизинцем лжекоготь. — Так что теперь история вашей находки предельно ясна. А господин Еллер был чертовски суеверен, несмотря на весь свой материалистический цинизм.

— Я не вполне понимаю, для чего Крестоносец приволок за тридевять земель этот коготь.

— Он просил меня отдать его в Кунсткамеру. Не вижу причин отказывать в просьбе. Для Академии Наук это большой подарок. Но это не все. Кроме когтя, он подарил нам еще кое-что. Информацию. В Китае он повстречался с неким гражданином урантийских Штатов, направлявшимся в Москву. Сей гражданин — не знаю, из каких соображений, — поведал ему о том, что в Ру скоро отправится делегация урантийских послов. И якобы у этого гражданина к ним важное дело.

— Им что, собственной территории не хватает для решения своих важных дел? Почему в Москве?

— Ответа два. Первый: гражданин сей — политический эмигрант, на родине его, вероятно, ожидают крупные неприятности. В этом пункте он был не слишком конкретен, когда изливал душу Крестоносцу. Второй ответ — возможное подтверждение нашего с вами недавнего разговора. Готовится некая провокация… каковая провокация имеет целью крепко стравить нас с Урантией. В этом бывший урантийский гражданин честно признался своему случайному попутчику. Что бы это могло быть, вы не догадываетесь?

— По правде говоря, ваше превосходительство, я теряюсь в догадках о причинах словоохотливости гражданина-провокатора. Он был пьян?

— Насколько я понял, нет. Возможно, просто дурак.

— Дурню поручили бы такое дело?

— Болван удобен в использовании. Вы заблуждаетесь, считая, что для таких специфических операций выбирают исключительно умников. Чаще всего в ход идут ревностные болваны. А в нашем случае он и сам подтвердил это. Вы же знаете, что в Урантии принята система обязательного измерения умственных способностей. Так называемый ай-кью.

— Часть системы тотального контроля. Чтобы каждая извилина была на учете.

— Оно самое. Интересующий нас гражданин сообщил, что его ай-кью равен восьмидесяти.

— Негусто. Ниже среднего.

— Он сказал — выше среднего.

— Может, они деградируют?

— А знаете, я бы не удивился. При их образе жизни и декларируемых ценностях… С другой стороны, нужно различать тех, кто декларирует, и тех, для кого декларируют. Верхушка, разумеется, расслабляться себе не дает… Впрочем, вернемся к нашим баранам. Переговоры между урантийской стороной и нашим МИДом о приезде посольской делегации закончились как раз накануне. Я уточнил сегодня утром. Планируется прибытие четырех человек, двадцать девятого числа. Все — большие шишки в урантийском аппарате власти.

— И, конечно, с высокими степенями посвящения? — усмехнулся Мурманцев.

— Наверняка не без этого.

— А не собираются ли они тайком немножко поколдовать здесь? Провести парочку оккультных ритуалов?

— Ну, мы люди крещеные, что нам с того? — в тон адъютанту осклабился Малютин.

— Вы считаете, этот беглый гражданин Урантии попытается убрать послов? — посерьезнел Мурманцев.

— Как вариант.

— Нужен его портрет.

Малютин вынул из папки на столе лист бумаги.

— Это он. Фотокомпилятив со слов Крестоносца.

Мурманцев посмотрел в глаза человеку с явно монголоидными чертами лица.

— Неисповедимы пути земные. — Нервный смех так и лез наружу.

— Что вы хотите сказать?

— Этого парня я тоже видел. Один раз.

— Где?

— На Филиппинах. В гостях у черных халатов. Это он отдал им секретаря Мозеса-Леви. А заодно подарил и его самолет.

— Пилот самолета? Не ошибаетесь?

— Я запомнил его на всю жизнь. Точно он. Или кто-то очень похожий. Образчик искусственно выведенной в Урантии псевдочеловеческой породы. Пресловутый голем. Хотел бы я с ним поболтать немножко о том о сем.

— Гм. — Малютин начал вертеть золотые пуговицы на кителе, что означало глубокую задумчивость. Те, кто давно работал под его началом, рассказывали, что в иные дни он выходил из кабинета вовсе без пуговиц — откручивал начисто.

— Любопытно, — наконец подытожил он свои раздумья. — С подобными агентами мне еще не приходилось сталкиваться. Вы можете что-нибудь сказать о нем? Он предсказуем? Осторожен? Импульсивен?

— По всей видимости, это порода с пониженной психической активностью. Они выносливы, нетребовательны. Эмоции — минимальны, желания, скорее всего, отсутствуют, либо тоже минимальны, подчинены исключительно необходимости. В среднем низкий уровень интеллекта. Выраженное послушание, и, по-моему, они закодированы на подчинение командному языку. В общем, идеальные солдаты. Или рабочий скот.

— Но этот, кажется, вышел из подчинения?

— Не думаю. Просто его прибрали к рукам другие хозяева, более ловкие. Они дали ему другую базовую установку, только и всего.

— И вот он идет прямиком к нам в руки. Нужно воспользоваться этим шансом.

— Вряд ли он сможет сообщить что-то конкретное про своих новых хозяев, Иван Фомич.

— Вы, кажется, высказали желание поболтать с этим существом о том о сем? Вот и займетесь им. Тем более он ваш старый знакомый. Будет о чем повспоминать сообща.

Генерал- майор Малютин совсем не умел шутить и к тому же не знал об этом.

— Если позволите, ваше превосходительство, я бы хотел также повидаться с Крестоносцем.

— Вот уж в этом ничем помочь не могу. Я отпустил его. Взял подписку о неразглашении. Где он теперь, Бог его ведает. Вольная птица.

Урантийские послы, числом четверо, едва приехав, уже пыхтели недовольством и каждому встречному являли свои сердитые физиономии. Все было не так. Поселили их далеко от Николаевского дворца, где сейчас находился Двор, — в посольских палатах, пустующих уже более сорока лет, с тех пор как государь Владимир Романович, сменивший на престоле Отступника, разорвал отношения с Урантией. (В тридцатых годах отношения восстановили, но только на уровне консульств.) Свиту вооруженных телохранителей не пропустили на таможне и на время пребывания делегации в Ру определили в гостиницу при аэропорте. Император Михаил Владимирович личной встречи послов не удостоил, и вручать верительные грамоты им пришлось министру иностранных дел графу Щапову. Равно как и все переговоры вести только с ним и его помощниками. Главное же недовольство послов заключалось в том, что Империя по-прежнему препятствовала Урантии притеснять Королевства Уль-У. Не давала проводить массированные военные «акции возмездия» в ответ на похищения уль-уйскими черными халатами урантийских граждан. Империи важен был политический баланс в мире. Урантия мечтала установить контроль над большей частью Королевств — с их ресурсами, дешевой рабочей силой и обширными рынками сбыта.

Послы надеялись вынудить Ру пойти на уступки, прибегнув к козырю. Они обвинили Империю в нарушении послевоенного Соглашения о границах и в бесчинствах на территории опеки Урантии.

У графа Щапова глаза, и без того навыкате, едва не полезли из орбит, когда он услышал это заявление. Министр потребовал или доказательств или извинений. Послы живо разложили на столе переговоров полтора десятка фотографий. На всех, в разных ракурсах, запечатлено одно: скалистая гряда, на высоком, выдающемся вперед уступе — огромный деревянный крест. Все снимки сделаны снизу, с земли.

Граф Щапов внимательно изучил фотографии, передавая по одной помощникам и советникам. Затем нацелил свои выпуклые глаза на послов и сказал, что не видит в этом никакого бесчинства, а тем более признаков урантийской территории. Скала как скала, таких в мире — миллион. Послы переглянулись и объяснили: пейзаж на снимках — участок Края Земли, непосредственно прилегающий к австралийским Воротам. Министр упер кулак в стол, наклонился вперед и отчетливо, едва не по слогам попросил предоставить ему свидетельства, удостоверяющие, что на снимках именно Австралия, именно Ворота, что крест установлен именно подданными Империи, что это, наконец, не фотомонтаж. Подъем огромного креста на неприступную, почти гладкую отвесную скалу — операция, мягко говоря, рискованная и трудоемкая. Без команды профессиональных альпинистов здесь было не обойтись. Гораздо легче сварганить фальшивку.

Послы попали в щекотливое положение. Доказать требуемое можно было только подпустив имперцев к австралийским Воротам и, следовательно, к тайне Края Земли. Чего Урантия, конечно, делать не собиралась. Но если бы министр Щапов увидел скалу с крестом собственными глазами, у него отпали бы все сомнения в том, что это сделал сумасшедший русский фанатик, незаконно проникший на территорию иностранного государства. Пришлось идти на попятную. Послы заявили, что предположения о фотомонтаже оскорбительны для них, а символика креста и вовсе является кощунственной для любого свободного гражданина Соединенных Штатов Урантии, так как унижает человеческое достоинство. И, в свою очередь, потребовали от министра извинений.

Граф Щапов, поморгав одним глазом — подчиненные хорошо усвоили: это означало, что министр в гневе, — предложил компромисс. От лица государя и всех его подданных он, граф Щапов, прощает Урантии клевету на Империю и обвинения в «бесчинствах», послы же со своей стороны больше не поднимают эту тему. Обе стороны предают инцидент забвению.

Послам ничего не оставалось как, собрав фотографии, принять условия и удалиться несолоно хлебавши. Переговоры между Ру и Урантией который раз зашли в тупик.

Оставшись наедине с товарищем министра, граф Щапов начал усиленно моргать глазом и нюхать для успокоения табак.

— Нет, каково, а! И на что рассчитывали, антихристы?! Что я начну миндальничать-либеральничать, сдам с потрохами наших бродячих монахов, позволю кусать Империю этим жадным урантийским клопам-кровососам? Я, граф Щапов, кавалер Святого Георгия и Андрея Первозванного!.. А-а-апчхи! Налейте воды, Александр Иваныч… Апчхи!.. Благодарю…

— Вы преподали хороший урок этим господам, Сергей Гаврилыч. Мысленно я аплодировал вам.

— А вы заметили, Александр Иваныч, как сделаны снимки? В объектив попали только скалы, ни кусочка самого Края, я даже костей никаких на земле не увидел. Ничего из того, о чем говорится в докладе этого белогвардейского офицера… как же его…

— Капитан Мурманцев.

— Вот-вот, капитана Мурманцева.

— Иного трудно было бы и ожидать от них.

— Так-то оно так. А все равно мерзавцы. Антихристы. Крест, понимаете ли, унижает их достоинство! Какое такое у них достоинство, Александр Иваныч, скажи ты мне, ради Бога?

— Унаследованное от Люцифера, надо полагать, Сергей Гаврилыч. А кроме того, они не любят напоминаний о смерти.

— Да? Ну и дурни! Все равно ж помрут. — Граф Щапов уже полностью остыл, закрыл табакерку и вдруг хлопнул себя по колену. — Ай да монах, а, Александр Иваныч! Это ж надо было такое отчебучить под самым носом у Штатов! И как только он взгромоздился на эту скалу?! Вы думаете, у него все в порядке с чувством реальности?

— Думаю, с чувством реальности у него как раз все в порядке, Сергей Гаврилыч. Да он и не монах как будто.

— А кто? — удивился Щапов.

— Обыкновенный мещанин, подданный государя-императора.

Тридцатого января служба выдернула Мурманцева из дома в половине одиннадцатого вечера. Через пять минут он уже сидел в машине, направляясь прямиком к посольскому подворью, где разместили урантийскую делегацию. Пока ехал, Малютин по телефону ввел его в курс дела:

— Четверть часа назад сообщили из посольства: ориентировка сработала. По-видимому, он договорился с ними по телефону. Один из послов встретил его у входа. Охрана, как было велено, пропустила, не вмешиваясь. Маленькая подробность: они утверждают, что встречавший посол, увидев гостя, будто бы растерялся, пришел в замешательство.

— Может быть, гость по телефону не сообщил о своем происхождении?

— Похоже на то. Во всяком случае посол не слишком вежливо обошелся с посетителем. Пять минут назад гость все еще был в здании. Последние новости узнаете на месте. Посольство уже должен был окружить Летучий отряд. Руководство операцией «Голем» возлагаю полностью на вас, господин капитан. Возьмите его живым и постарайтесь обойтись без жертв. И по возможности до того, как он начнет убивать послов. Если, конечно, начнет. Может быть, они просто мирно побеседуют и разойдутся. Тогда неплохо бы узнать, о чем пойдет речь.

— Неплохо, но как это сделать? Они же ликвидировали «уши» в апартаментах.

— Пофантазируйте, Савва Андреич. До связи. По окончании операции немедленно доложить мне.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Фонари перед трехэтажным посольским особняком горели ярко, но Мурманцев никого не видел, пока, словно из-под сугроба, не возник рядом боец Летучего отряда в зимней маскировочной форме.

— Капитан Мурманцев, разведштаб. Где командир отряда?

Боец молча махнул рукой и включил микрофон, встроенный в наголовник.

— Первый, говорит седьмой, здесь база, просит встретить.

Через несколько секунд так же внезапно перед Мурманцевым выросла серая тень и приняла вид командира отряда спецподдержки.

— Поручик Тырнов. Докладываю: объект на месте, внутри все тихо. Жду распоряжений, господин капитан.

— Вольно, поручик. Возьмите еще двух людей и следуйте за мной.

Мурманцев поднялся на крыльцо и вошел в здание. Собственная охрана посольства — двое рядовых лейб-гвардии Императорского Московского полка — вытянулись во фрунт.

— Вольно, господа. Где они?

Из- за широких спин гвардейцев высунулась чья-то голова на толстой шее.

— Я вам все сейчас расскажу, ваше благородие, — высоким, почти бабьим голосом заговорила голова. Вслед за ней показались обширные бока, затянутые в бархат.

— Кто таков? — спросил Мурманцев.

— Временно исполняющий обязанности тутошнего дворецкого, ваше благородие. Македонский Тарас Александров сын.

— Неужто самого Македонского отпрыск? — развеселился Мурманцев.

Гвардейцы сдержанно хрюкнули.

— Что вы, ваше благородие, как можно, — зарумянился толстяк.

— Где послы? — оборвал смех Мурманцев.

— Идемте, господа, я провожу. — Дворецкий сделал приглашающий жест. — Они наверху, в совещательной зале. Четверо послов и этот человек… Странный молодой человек. Я сразу, как взглянул на него, понял — что-то в нем не так. Но, наверное, он принес какие-то важные вести…

Все пятеро вошли в просторную кабину лифта, дворецкий нажал на кнопку «3».

— …да, важные вести, и господа урантийцы в столь поздний час решили собраться для обсуждения этих вестей.

— Давно они там сидят?

— Нет-нет, ваше благородие, совсем недолго… Сюда, господа, по коридору.

— Молчите и показывайте.

— Слушаюсь, ваш… Молчу-молчу.

Дворецкий закрыл рот ладошкой и, вытаращив глаза, показал на тяжелые двустворчатые двери в конце коридора. Мурманцев сделал ему знак исчезнуть. Поручику и двум бойцам велел пока оставаться на месте. Сам подошел к дверям и попытался что-нибудь услышать. Напрасный труд — ни двери, ни толстые стены не пропускали ни звука. В голове стремительно прокручивались варианты развития событий — и ни один не устраивал. Слишком много целей нужно было держать в уме и при этом быть ясновидцем. Вот если бы он мог пронзать стены взглядом, а еще лучше проходить сквозь них невидимкой… Но ведь генерал-майор совсем не то имел в виду, посоветовав применить фантазию. «Отца Галактиона бы сюда, — подумал Мурманцев. — Вот кто умеет сквозь стены ходить».

И тут из стены показался грубый солдатский сапог, за ним — черный монашеский подрясник. Мурманцев замер, почти восхищенный. Рука, борода, нос, наконец, и весь монах показался. Отец Галактион остановился перед Мурманцевым, перекрестился, сказал:

— Ломайте двери.

И тут же растаял.

Мурманцев оглянулся на сопровождение. Ни поручик, ни бойцы явно ничего такого не видели. Стояли настороженно, ждали сигнала к действию.

В ту же секунду из-за дверей раздался приглушенный хлопок выстрела.

— Вперед, быстро, — скомандовал Мурманцев и достал пистолет.

Бойцы ринулись к дверям. Заперто.

— Ломайте.

Поручик вышиб замок тремя выстрелами. Им вторила стрельба и крики изнутри. Бойцы вышибли створку и ворвались в залу.

— Брать живым! — напомнил Мурманцев, влетая следом за ними. Выпущенная пуля отбросила одного из бойцов к стене.

— Спокойно! Всем оставаться на местах! — гаркнул поручик.

Двое послов пытались обороняться. Один хладнокровно сжимал кольт, другой прятался за столом. Двое других были неподвижны — в кресле мертвец с продырявленной головой, на ковре раненый, хрипящий, зажимающий ладонью шею.

Убийца, схватив стул, бросил им в застекленную дверь балкона-террасы. Под градом осколков прыгнул в образовавшуюся дыру и с разбегу нырнул через перила вниз. Там его уже ждали.

— Who are you, God damn? What’s the matter? — с резкостью в голосе спросил урантиец, державший кольт. Как будто не происходило здесь смертоубийство, как будто подобное случалось с ними регулярно перед сном — что-то вроде чистки зубов или переодевания в пижаму, — и внезапное вторжение было неслыханной наглостью. Маленькие колючие глазки ошеломленно переползали с одного нежданного гостя на другого.

— Это мы должны спрашивать вас, в чем дело, господин Гортван, — спокойно произнес Мурманцев. — Имперская служба внутренней разведки. — Он продемонстрировал удостоверение.

Поручик тем временем вызвал «Неотложную» для раненого. Тонким, но упрямым фонтанчиком кровь била сквозь пальцы, зажимавшие дыру в шее.

— Комаров, цел?

— Вроде цел, ваш-бродь, — отозвался боец, в которого угодила пуля. Он ощупывал правую сторону груди и морщился от боли. Бронекуртка держала даже выстрел в упор — правда, в этом случае могли не выдержать кости или сердце. — Малость помяло только.

Другой посол, тот, что укрывался за столом, распрямился, заторможенно покрутил головой и нетвердым шагом направился к бару.

— О, это есть ужасный случай, господин офисер, — сменив тон, заговорил по-русски Гортван и беспокойно оглянулся на разбитую балконную дверь. — Мы должен сделать офисиальн заявлений. Бандитский нападений, вы видит. Мы не знать этот человек. Русский сторона будет нести ответ за нарушений неприкосновенность посол. Это возмущательно!

— Полностью с вами согласен, господин посол, — заверил его Мурманцев. — Однако относительно напавшего на вас человека и ответственности русской стороны у меня несколько иные сведения.

— Вот как! — с высокомерным апломбом процедил Гортван.

— По моим сведениям, — невозмутимо продолжал Мурманцев, — вы хорошо знаете этого человека. По крайней мере, вам известно, что он собой представляет, а также и то, что он отнюдь не подданный Империи, а гражданин Урантии. Мы не знаем, о чем вы с ним говорили, но, уж конечно, это ваши внутренние урантийские дела. Вмешиваться в них мы можем только лишь затем, чтобы предотвратить кровопролитие.

— Вы его не предотвратить, — заявил Гортван, выпятив губу.

— К сожалению, немного опоздали. Но я настоятельно советую вам хорошенько подумать, прежде чем делать официальные заявления, господин посол. Нападавший уже арестован, можете не сомневаться.

— Я хочу видеть его! — мгновенно оценив ситуацию, потребовал Гортван. — Если он гражданин Урантия, я должен вопросить этот убийца как офисиальн представитель Соединенные Штат Урантия.

— Вам будет предоставлена такая возможность. Позже.

Появился врач в сопровождении двух санитаров с раскладными носилками. Мимоходом зацепив взглядом труп и сердито посмотрев на всех остальных, доктор занялся раненым.

Поручик и его бойцы ушли. Гортван что-то тихо и энергично втолковывал другому послу, с бутылкой коньяка в руке.

— Доктор, что, будет жить? — спросил Мурманцев. Санитары перекладывали раненого на носилки.

— Я не Господь Бог, — мрачно ответил врач.

— Они требуют выдачи им Сандерса. Хотят забрать с собой, — благодушно басил Малютин, размешивая серебряной ложечкой сахар в стакане бледного чая.

— Губа не дура у господ послов. Намерены лишить нас законного приза?

— Этих Франкенштейнов можно понять. Они не хотят делиться с нами своим искусственным человеком. Вдруг мы сварганим из него что-нибудь пострашнее?

— Куда уж еще-то. Страшнее только нечисть. И потом, между Ру и Урантией нет договоренности о выдаче преступников. Может, у господ послов от пережитого память отшибло?

Малютин со вкусом отхлебнул из стакана бледную бурду.

— Однако к делу. Сандерс знает, что его голову требуют в Штатах?

— Догадался. Просит не выдавать его.

— Боится, значит?

— Не то чтобы боится. Но все же чего-то опасается.

— Попытайтесь сыграть на этом. Нащупайте его уязвимые места. Мы должны выкопать из него все, что зарыто в этой бездушной ско… гм… твари.

Мурманцев в сомнениях покачал головой.

— Я бы не хотел давить на слабые точки, ваше превосходительство. Даже скотине больно, когда ее бьют. Сандерс — всего лишь пешка в чужой игре. Я хочу попытаться вырвать его из этой игры. Найти его сильные стороны и воздействовать на них.

— Хотите заняться воспитанием голема? — Малютин изумленно вскинул брови. — Ну-ну. Здесь я вам не помощник, Савва Андреич. Кроме того, это не входит в круг ваших обязанностей. Впрочем, я наслышан о вашем упорстве и удачливости в достижении… гм… подобных целей.

— Хотите сказать — «безумных», ваше превосходительство?

Малютин не ответил, глотая чай, но именно это он и хотел сказать.

— Может быть, они и безумные, — продолжал Мурманцев, — но я не согласен отступать перед барьерами, возводимыми разумом. Надо хотя бы попытаться взять их.

— Да… пожалуй, мне нравится такая постановка вопроса. Как вы намерены действовать? И кстати, «вырвать и игры» вы сказали. Сандерс арестован. Для него эта игра уже окончена. Или я чего-то недопонимаю?

— Он зациклен на ненависти к своим хозяевам, хозяевам Урантии. У меня создалось впечатление, что в него вложили эту ненависть, как компьютерную программу, — те, кто использовал его. Пока эту программу не изъять — он в игре, на их стороне. А действовать я намерен… честно сказать, не знаю. Буду фантазировать — по вашему же совету. Например, заставлю читать сказки.

— Не понял. Какие сказки?

— Детские сказки. Аксаков, Андерсен ну и так далее.

— Вы смеетесь, господин капитан?

— И не думал. — Мурманцев, воодушевившись, вспомнил, как генерал-лейтенант Карамышев настраивал его на педагогическую работу с четырехлетним ребенком. — Или… помните, Иван Фомич, такого писателя — Михаил Булгаков?

— Мм… что-то запамятовал.

— Хотя да, он не слишком известен. Жил в первой половине прошлого века. Писал в основном фантастику.

— Ах фантастику! — небрежно протянул Малютин. — Так бы сразу и сказали. Разве ж я читаю фантастику?

— А я так иногда почитываю. Бывает очень даже душевно написано. У Булгакова была такая повесть — «Собачье сердце». Премилая вещица. Хотите расскажу содержание?

— Сделайте одолжение.

— Некий профессор, тоже в некотором роде Франкенштейн, создал из собаки человека. Пересадил псу какие-то мозговые железы погибшего мужчины. Дальше эта псевдоличность берет фамилию Шариков и начинает самостоятельную жизнь, устраивается дворником. Однажды он видит, как свора псов напала на мальчишку-бродяжку. Дело происходит в двадцатые годы прошлого века, беспризорников тогда много появилось. Шариков смотрит с интересом, азартно подначивает псов, своих бывших приятелей. А потом внезапно вспоминает, как сам побирался по улицам, как голодал, как его пинали везде, как однажды повар-садист ошпарил кипятком. Он начинает проникаться жалостью к мальчишке, бросается с метлой на псов. Те, раззадоренные, переключаются на него, валят с ног. Он ударяется головой, теряет сознание. Псов уже разгоняют другие, подоспевшие на помощь. Шариков снова попадает на операционный стол к профессору — проломил череп, когда падал. Повредил те самые пересаженные железы. А других у профессора под рукой нет. И он возвращает на место прежние, собачьи. Предполагается, что после этого существо начнет деградировать из псевдоличности обратно в зверя. Но ничего подобного не происходит. Шариков остается человеком. Псевдоличность становится личностью. Правда, живет недолго, все-таки умирает. Такая моралитэ.

Малютин выдержал паузу, затем медленно спросил:

— Скажите честно, зачем вам это? Я понимаю — сказки, фантастика. Но вы же не думаете всерьез, что гомункул может обзавестить бессмертной душой?

— Милосердие беспредельно, почему нет?

Вместе с сырым воздухом оттепели в открытую форточку влетал тяжелый, густой, будто медовый, звон с колокольни Пречистенского храма. Мурманцев специально попросил выделить ему для бесед с арестованным — именно бесед, не допросов — помещение с минимальным набором казематных признаков. Ажурная решетка на окне, отсутствие острых и тяжелых предметов, кнопка вызова охраны на столе — вот и все. Остальное — легкие занавески, шкафы с многотомными энциклопедиями, горшки с бегониями и геранью на подоконнике, электрический чайник — создавало атмосферу обычного присутственного места, какой-нибудь редакции или нотариальной конторы.

Мурманцев сидел за столом и не сводил глаз с собеседника. Сандерс съежился на стуле, втянул голову в плечи и дрожал.

— Что, холодно? — спросил Мурманцев.

Сандерс замотал головой, страдальчески глянул на него и повернулся к окну.

— Тогда почему ты трясешься? Испугался? Чего?

— Вот это… — выдавил Сандерс. — Звон. Плохой. Опасность.

Он порывисто прижал руки к голове, закрыв уши, и сморщился в гримасе.

Мурманцев встал и захлопнул форточку. Сандерс медленно опустил руки.

— Обычный колокольный звон. Почему ты видишь в нем опасность?

— Не знаю. Похоронный звон. Страшно.

— Это не похоронный звон. Благовест. А откуда тебе известно про похоронный звон? В Урантии где-то сохранился этот обычай?

— Не знаю. Нет. Мой дед слышал. Прадед. Похоронный звон. Он был летчик. Он вез бомбу в Белую Империю. Звон его не пустил. Самолет падал. Потом — взрыв. — Сандерс говорил с закрытыми глазами, как будто вспоминал лично пережитое. — Он почти ослеп. Летел на парашюте. Было страшно. Он написал, потом. Я читал.

Мурманцев ощутил, как внутри поднялась волна. Всколыхнулась память. Перед глазами поплыло. Он закрыл лицо руками, поставив локти на стол. Это было. Это уже было. Дежа вю. Полгода назад. Сон после видения огненного шара. Мистическому ужасу, что объял его тогда, Мурманцев нашел имя — страх Божий. Во сне он был тем летчиком, везущим в брюхе самолета атомную бомбу. Его остановила какая-то властная сила. Что он почувствовал тогда, в кабине бомбардировщика, не передать никакими словами. Через такое приходят либо в психушку, либо в монастырь. Его звали Джейсон Коулмен. Коулмен. Неисповедимы пути земные.

Мурманцев усилием подавил волнение. Поднял взгляд на Сандерса и сказал:

— Колокольный звон не несет никакой опасности. Но он выпрямляет пути. Я хочу помочь тебе.

— Я не выполнил свою миссию, — в десятый или пятнадцатый раз со дня ареста тупо повторил Сандерс.

— Забудь о своей миссии. Очень хорошо, что ты ее не выполнил. Скажи, кто внушил тебе, что ты должен ненавидеть твоих хозяев? Кто эти люди, которые послали тебя сюда?

— Не знаю. Они сказали, моя раса — лучшая. Но Урантия создала нас для рабства. Нужна война, чтобы мы получили свободу и стали первыми на земле.

— А ты хочешь быть первым?

— Они сказали — я лучший, значит, должен хотеть.

— То есть ты не знаешь. Вот видишь — твоя миссия в действительности не является твоей. И твоя ненависть — тоже не твоя. Поэтому тебе лучше забыть и о том, и о другом.

— Почему?

— Потому что эти люди использовали тебя в своих целях, очень грязных целях. Ты выполнял их желания, они сделали тебя своим рабом. Ты просто поменял одних хозяев на других. Хотя они и говорили тебе о свободе. Но это пустые слова.

— А ты раб? У тебя есть хозяева?

— Нет. В Белоземье нет рабов.

— Я не хочу быть рабом. Я останусь в Белой Империи. Меня не отдадут Урантии? — Жалобный взгляд. — Там меня казнят. Мне рассказали. Для людей моей расы есть специальный способ казни. Очень неприятный. Он называется «Пентаграмматон». Это когда заживо гниешь и разлагаешься. Несколько часов. Очень гадко, наверное. Я не хочу.

Мурманцев как наяву увидел кучу гниющей плоти голема на Краю Земли. Вероятно, «Пентаграмматон» — какая-то каббалистская магия? — еще более мерзкое зрелище.

— Я тебя понимаю. Но чтобы перестать быть рабом, мало жить в Белой Империи.

— Мало? — огорченно переспросил Сандерс и поник. — Что же нужно?

Мурманцев достал из сумки тонкую книжечку в мягкой обложке и придвинул к арестанту.

— Может быть, найдешь ответ здесь.

— Ганс Христиан Андерсен. Русалочка, — вслух прочитал Сандерс. — Что это?

— Возьми с собой и прочти. После поговорим.

Мурманцев нажал кнопку вызова и велел конвойному увести арестованного в камеру.

Об убийстве двух урантийских послов столица шумела неделю. Когда внимание к этой теме начало ослабевать, в прессу непостижимым образом проникли сплетни об искусственном человеке, совершившем громкое убийство. Утечка информации оказалась настолько явной, что князь Долгоруков, шеф отдела внутренней разведки, вынужден был поставить это на вид своему заместителю Малютину. А тот в сердцах устроил головомойку адъютанту и еще нескольким подчиненным. Виновник так и не был найден. Мурманцев для себя решил, что это продолжение все той же провокационной игры, которую ведет неведомый противник, прячущийся за безликими исполнителями. Задача этого противника — раскачать лодку Империи, чтобы она начала черпать бортом воду. Инфицировать находящихся в ней гребцов вирусом лжи, вызывающим куриную слепоту.

— Знаешь, мне кажется, наступает время очередного медленного отступления, — говорил он жене, сидя вечером с газетой в руках под уютной лампой. — Отступничества, точнее говоря. Вот был у нас император Отступник, а теперь другое. Тогда это было локализованно. Теперь — намного шире, масштабнее, и за счет этого поначалу совсем как будто незаметно. Взять хотя бы этих расплодившихся колдунов-экстрасенсов. Какие-то странные группы появляются, вроде «Люданов», отдельные уродцы. Помнишь Яковлева с его маниакальным желанием взломать биотрон и выслужиться перед Урантией? Вся эта нечисть… Ты не чувствуешь? В самом воздухе уже начинает витать предощущение катастрофы. Новой великой войны, дыхания бездны…

— Не пугай нас, Савушка, — попросила Стаси и положила руки на свой большой живот. — Он скоро выйдет на свет. Зачем все эти ужасы?

— Прости, ты права. — Мурманцев поцеловал жену и снова развернул «Московские ведомости». — Наш голем наделал большого шуму. Вот послушай. «…Это дитя новой эры, новый, совершенный человек, сверхчеловек, с холодным, трезвым разумом, лишенный гнилой человеческой склонности к вечным рефлексиям, которые делают нас не способными ни на что. Это создание, хирургическим скальпелем вскрывающее добро и зло, извлекающее из того и другого пользу роду человеческому…» Дальше читать?

— Не надо. Откуда они взяли эти бредни? Кто это настрочил?

— Да те же самые «Люданы». И подписаться не побоялись. Хотя они теперь запрещены.

— Они же все до сих пор под следствием, в крепости сидят?

— Значит, не все. Вот еще интересное мнение. «Голем — абсолютно счастливый человек, не отягощенный чувством вины и греха. А значит, абсолютно свободный. Его здоровое эго, не обремененное предрассудками традиций и культурными, религиозными табу…» — Мурманцев отбросил газету в сторону. — Я все больше склоняюсь к мысли, что психоаналитика — это наука о големах. Угадай, кто автор заметки.

— Таракан Клопович Насекомов?

— Не угадала. Филипп Кузьмич Залихватский. Несчастливый человек, отягощавший своим присутствием вдову на Коннозаводской в N.

— Почему это все пропустили в печать? Цензуру у нас что, упразднили?

— «Московские ведомости» устроили обзор общественного мнения. Что-то вроде «Мозаики». Пропустили скопом.

— Совсем забыла тебе сказать. Днем пришло письмо на твое имя. С печатью Общества ревнителей космоса. Вон там, на полке лежит. Может быть, они хотят спросить с тебя за похищенную лунную пыль?

— Ну, я думаю, срок давности по этому преступлению уже истек, — сказал Мурманцев, вскрывая конверт с вензелем Общества и пробегая глазами письмо. — Всего лишь приглашают на очередное заседание. По рекомендации профессора Арзамасцева. Надо же. Старик-то, оказывается, ревнитель из ревнителей. Хоть и член Синодального совета Патриархии.

— Одно другому не мешает. Наверное, его гложет тоска по звездам, — посочувствовала профессору Стаси.

— Нас всех гложет тоска по звездам, — ответил Мурманцев. — Только не каждый знает об этом.

Он поднялся на верхний этаж и вышел на широкий полукруглый балкон. Февральская оттепель закончилась, лужи на улицах превращались в хрусткий лед, внезапный мороз цапал за нос. Призрачное сияние лун, растекающееся над землей, делало город похожим на фантасмагорическое чистилище. Мифопоэтическая картина мира, как сказал бы господин Лутовкин, просвещенный помещик земли русской.

Луны одна за другой всплывали к поверхности небесного океана. Зимний Парад лун начинался нестерпимо торжественно. Даже город притих, встречая его, и, казалось, снял шляпу, приветствуя девятерых ночных королевен. Мурманцев вдруг отловил себя на том, что с неприязнью думает об этих расфуфыренных круглобоких куклах, сияющих не своим, а заимствованным светом. И только сейчас догадался, насколько сильна его собственная тоска. С детства, с тех пор как впервые услышал это слово — «звезды». Это было как потерянный рай. Утрата блаженной юной невинности, предвестие старости, дряхлости, конца. И эти жирные, сочащиеся мертвецким сиянием луны — как ждущие пиршества черви…

«Что со мной? Я становлюсь декадентом? Странно. Раньше этого не замечал за собой. Еще чуть-чуть, и я паду жертвой черной меланхолии. Несчастные луны — за что я их так? Они ни в чем не виноваты… Надо чего-нибудь выпить».

Он вернулся в тепло дома, стал спускаться по лестнице и вдруг замер на ступеньке. Мысль, которая и прежде не раз приходила в голову, сейчас заполнила его целиком, до краев. До отказа. Раньше это было всего лишь бледной возможностью, гипотетической перспективой, еще не утвержденным пунктом никем не составленного плана. Тем самым, о чем некая рефлексирующая на завалинке бабушка сказала надвое. И неожиданно стало реальностью.

«Белая Империя погибнет. Рано или поздно». Сказать так — все равно что услышать по дороге домой от прохожих: твоего дома больше нет, он сгорел, рассыпался, провалился сквозь землю вместе с твоей женой и детьми. «Никакие усилия удержать ее не изменят конца. Вопрос даже не в сроках. А лишь в том, кто станет ее разрушителем. Мы или они. Поэтому не нужно становиться декадентом. Лучше просто выпить».

Он спустился на этаж и направился к бару в гостиной. На диване возле электрического камина жена читала книжку Стефу.

— «Ах, почему у нас нет бессмертной души! — грустно проговорила русалочка… — Неужели и я после смерти превращусь в морскую пену и не услышу больше музыки волн, не увижу прекрасных цветов и огненного солнца!

— Нет, — ответила бабушка. — Но если кто-нибудь из людей полюбит тебя так, что ты станешь ему дороже отца и матери, если он отдастся тебе всем своим сердцем и всеми помыслами и попросит священника соединить ваши руки в знак вечной верности друг другу — тогда его душа перейдет в твое тело и ты тоже познаешь небесное блаженство, доступное людям. Этот человек вдохнет в тебя душу и сохранит свою…».

Возле дивана на тапочках счастливо сопел Триколор, дергая розово-черным носом. Мудрый Ахиллес, знающий, что торопливость только портит вкус жизни, неспешно выпутывался из лохматого собачьего хвоста.

«А зачем мне это надо — вдыхать душу в голема?» — размышлял Мурманцев в одиночестве над бутылкой пятизвездочного венгерского коньяка.

После некоторого количества стопок, когда звезды сорвались с этикетки и заблистали в воздухе над головой, он нашел ответ.

Чтобы голем тоже смог увидеть звезды.

Не коньячные, настоящие. При свете дня сияющие ярче, чем в ночи.

Было это во сне или въявь — какая разница. Могло и так и эдак. Реальность прозвучавшего ни в том, ни в другом случае не умалялась. Мурманцев даже проверять, звонить, посылать запрос не стал. Только дал себе зарок съездить как-нибудь, постоять немного над могильным крестом…

В спальню на втором этаже заглядывали фонари с улицы, устилали пол светлыми квадратами. Мурманцев был не любитель спать при зашторенных окнах и супругу к тому же приучил. В бессонницу это первое дело — вытряхнуть мешающие мысли в прямоугольные лужицы света на полу, и пусть барахтаются там, пока не надоест. В крайнем случае пригнать к лужицам на водопой маленьких кудрявых барашков. Но в ту ночь Мурманцеву попались очень упрямые барашки — пока напоил последнего, весь измучился. До утра оставалась пара часов. А после барашков к комнате появился гость.

Он вышел из стены, и сразу стало очень светло. Мурманцев сел на постели, ноги сунул в тапочки. Старец, не в черном подряснике, а в белоснежном, как светлое облако под солнцем, опустился на стул. Одну руку положил на стол и произнес:

— Вот и снова увиделись мы, Савушка.

— Отче, вы…

Мурманцев уже догадался, но не мог вымолвить того самого слова.

— Помер я, Савушка, — спокойно, легко сказал за него старец. — Сорок дней минуло с того. Поморозился сильно и слег.

— Отче… — Опять слова не шли с языка. Мурманцев жадно всматривался в старца, каждую черточку примечал, чтобы сохранить в памяти. Таким он не знал отца Галактиона. Старец уже был не старец — лет на тридцать моложе, борода короче, морщины разгладились, многие совсем исчезли. Глаза, которые Мурманцев помнил запавшими, безмерно усталыми, теперь сияли как у ребенка.

— Попрощаться я пришел. Полюбил я тебя, Савушка, очень. Как сын ты мне. Жену твою и детей благословляю. Проживешь ты жизнь долгую. Правнуков увидишь. Высоко поднимешься, за многое в ответе будешь. Хочешь ли зреть себя?

Внутренне онемев, Мурманцев чуть заметно качнул головой.

— Смотри, — сказал старец.

Перед глазами встала картина — не на стене, а как будто в воздухе полотно невещественное тихонько заколыхалось. Отдаленно зрелище напоминало запечатленное Репиным «Торжественное заседание Государственного совета». Только мундиры другие, перед каждым сановником — небольшое электронное табло. И — картина жила. Люди шевелились, наклонялись друг к другу, гудели неразборчиво голоса.

— Смотри внимательней. Справа от императора.

За председательским столом, по обе стороны от государя сидели двое государственных мужей. Мурманцев не узнал императора. Это был не Михаил Владимирович и даже не Константин Михайлович, нынешний наследник престола. Черты лица совсем другие. Взгляд скользнул вправо. Седой старик с плешью, гладко выбритый, на груди и шее — ордена. Мурманцев почти испуганно узнал в старике себя — лет на пятьдесят старше.

— Это — я? — силясь сохранять спокойствие, приличествующее будущему государственному мужу, пробормотал он.

Живая картинка растворилась в воздухе.

— Ты, Савушка. Империю в руках будешь держать.

Мурманцева точно мраморной плитой придавило. Вздохнуть боялся — как бы кости не затрещали, — не то что говорить.

— Война, Савушка, будет, — по-простому, буднично сказал вдруг старец. — Не бойся, не скоро еще. Дети твои вырасти успеют, своих заведут. А войны вам не миновать. Против воли втянут. Весь мир в ней сойдется. Разорение большое по всей земле пойдет. Не будет зрителей, все участники. Не окажется победителей.

— Мы проиграем? — убито спросил Мурманцев.

— Оружие русское не проиграет. У врагов Империи нет шансов, они слабее. Но в их слабости — и ваша тоже. У Империи не будет выбора. Она сотрет свои границы. Весь мир станет одним. Под властью одного царя.

— Это… — выпучив глаза, проговорил Мурманцев.

— …начало конца. Империя служит правде, пока сдерживает зло извне. Когда мир станет одним, не будет внешнего. Все внутри. Империя начнет служить тьме, сделается ее опорой. Враг будет действовать силою предательства, извращения. Белое царство станет Серым. Потом придет Самозванец. Он увлечет за собой тысячи, миллионы. Они посадят его на престол и назовут истинным царем мира. Серое царство станет Черным.

— Так будет? — прошептал Мурманцев.

— Так может быть. Белое почернеет. Или по-другому. Белое останется белым и умрет. Черное построится на черном. Времени достаточно, чтобы все обдумать и решить.

— Разве уже не решено, отче? Не подготовлено? Биотроны с вирусной начинкой в несколько дней развалят Империю. Особенно если она разбухнет на весь мир, как квашня. Не останется ничего.

— Подготовлять, Савушка, придется тебе и другим, кто с тобой окажется. Сейчас рано. Работы у вас много будет. Биотроны дела всего не решат. Ничего не останется, говоришь. А дороги, войска, провода, телефоны? А люди, Савушка? Людей на произвол анархии бросать, в искушение вводить — как? Знаю, что думаешь: Церковь людей держать будет. Только Церкви власть забирать ни к чему. Размысливай, Савушка. Время есть. А мне пора.

— Отче… Еще немного, — попросил Мурманцев, увидев, что старец собирается исчезнуть. — Что нам делать…

Старец поднял руку, останавливая его.

— Одно, Савушка. Не забывать: все земные войны, предательства, победы — лишь отражения. Единственного предательства. Единственной войны. Единственной победы. Каждый на земле — солдат единственной войны. Все, хоть воюют друг против друга, — по одну сторону. Враг у нас общий. Только один его побеждает, другой им повергается. Помогай поверженным подняться, Савушка. Прощай. Встретимся когда-нибудь.

И старец сделался невидим. Унес с собой нездешний свет, и фонари за окном не сразу смогли разогнать темноту в спальне.

Мурманцев лег на спину, прислушался к дыханию жены и тиканью будильника.

На часах Империи была секунда после полудня.

…Долго жила душа моя с ненавидящими мир. Я мирен: но только заговорю, они — к войне…

Хронологическая справка.

1917, февраль — март — Февральская революция в России, отречение от престола Николая II.

1917, сентябрь — 1918, январь — Звездная Катастрофа, глобальные природные катаклизмы на Земле.

1917 — 1926 — новое Смутное время в России, война всех против всех.

1918, июль — убийство царской семьи в Екатеринбурге.

1926, июнь — избрание святейшего патриарха Московского и всея Руси Тихона.

1926, август — октябрь — общероссийское Народное собрание в Москве (земский собор).

1926, ноябрь — реставрация монархии, венчание на царство Владимира II Александровича Устроителя.

1927 — начало строительства новой российской империи.

1928 — 1939 — время массовых заключений в трудлагеря, прикрепление крестьян к земле, восстановление разрушенной сословной системы, манифест об обязательной службе дворян.

Конец 1920-х — первая половина 1940-х — великие экономические и политические депрессии Запада. Образование Американских Штатов Урантии (бывшие США, Канада, Мексика, страны Латинской Америки). Создание политического конгломерата Уль-У (Саудовская Аравия, Афганистан, Пакистан, Индия, вся Юго-Восточная Азия) на основе быстро распространившейся новой религии дзен-ислам.

1950 — 1977 — царствование императора Константина I Владимировича.

1951 — 1957 — Великая Мировая война.

1957, август — неудачная попытка атомной бомбардировки Империи американцами. Оба самолета падают на Японию.

1957 — 1959 — ряд международных конференций, определивших послевоенное политическое устройство мира (территориальные разграничения сфер влияния). К Империи Ру отошли: бывшая Восточная Европа (земли до Синего моря, образовавшегося в результате Катастрофы), Греция, Турция, Палестина, Монголия, Китай, Корея. В состав Соединенных Штатов Урантии вошли: Западная и Северная Европа (острова), часть Палестины, Северо-Западная Африка, Южная Америка, Австралия, позже — Северная Африка. Оставшаяся часть Африки приняла опеку Королевств Уль-У.

1958 — упразднение монархии в Японии, образование государства Новых Самураев с клановой системой.

1959 — в Урантии приходит к власти радикально-религиозная партия Г. Поттера. Переход к однопартийному государственному режиму.

1973 — Империя проводит успешный запуск первого космического корабля.

1977 — 1989 — царствование императора Романа I Владимировича.

1989 — 1999 — царствование императора Петра IV Романовича Отступника.

1991 — начало урантийской экономической и культурной оккупации Империи, появление ереси новых жидовствующих.

1997 — политический раскол в Урантии, образование ультра-либеральной партии маглаудов, возвращение к двухпартийной системе.

1999 — попытка упразднения самодержавного престола Империи.

2000 — 2021 — царствование императора Владимира III Романовича.

2003 — создание Императорской Рыцарской Белой Гвардии.

2021 — начало царствования императора Михаила I Владимировича.