Беглецы из ниоткуда.

Часть I.

Глава 1. БЫТИЕ.

Сначала в году было триста шестьдесят пять дней с четвертью, так что каждый четвертый год получался на сутки длиннее. В сутках содержалось двадцать четыре часа, в часе – шестьдесят минут, в минуте – столько же секунд.

Потом четвертушки по общему решению отпали: они только усложняли счет. Високосных лет не стало. Никто не пожалел.

Затем изменилось летосчисление. Какое-то время годам велась двойная бухгалтерия: отмечалось, каким был текущий год на родине, то есть на Земле, а в скобках – какой шел по своему, местному счету. Однако прошли дни – и решили, что двойной отсчет ни к чему: все равно никто не мог с уверенностью сказать, какой год стоял сейчас на Земле: пока их швыряло по пространству, могли и сбиться, да и не было гарантии, что там, где они сейчас находились, время текло так же, как на планете, отторгнувшей их, как инородное тело, несовместимое с нормальной жизнью. Две тысячи с чем-то – цифры эти ничего более не означали. Их перестали употреблять. И сейчас корабельный календарь показывал лишь, что год нынче шел восемнадцатый.

Дальше – отбросили лишнюю пятидневку, и в году осталось ровно триста шестьдесят дней; двенадцать месяцев по тридцати суток в каждом. Так что исчисление возраста теперь не вполне совпадало с некогда привычным. Ну и что?

Так они постепенно – в душе – уходили от Земли все дальше. Как и сами, наверное, успели стереться из памяти метрополии, да и всей Федерации.

Это – старые. А молодым уходить было неоткуда, потому что Земля, как и любая другая из планет, являлась для них лишь звуком пустым, не более. Реально было только то, что происходило тут, в строго ограниченных, безвыходных пределах корабельных корпусов; и еще заслуживало какого-то внимания нечто, возникавшее совсем неподалеку. За бортом. Рукотворная планета Петрония – так ее, после небольшой дискуссии, нарекли. До таких вот размеров сузилась Вселенная.

Так был нынче устроен мир.

* * *

Впрочем, разве вблизи корабля и на самом деле что-то возникало?

Имелись в этом сомнения. И даже немалые. Чем дальше, тем больше их становилось. Но об этом вслух, официально никто пока еще не говорил. Может, потому, что как-то неудобно казалось. Все-таки столько лет верили в сотворение нового мира. А еще точнее – только эта надежда позволила в свое время выжить. Сохранить облик человеческий. Хотя вообще-то потерять его было очень несложно, когда – эти самые восемнадцать лет тому назад – стало ясно, что не только на Землю или хотя бы на какую-нибудь Ливию, но и вообще никуда им больше не попасть и жить придется здесь, в корабле. Или вообще не жить.

Глава 2. ХРОНИКА: ГОД БЫТИЯ ПЕРВЫЙ.

Вот тогда-то и спасла идея: самим создать планету. Тут, рядышком. За бортом.

И еще одно, конечно, выручило: то, что потом назвали старинным термином – «Демографический взрыв». Или (это физик, ехидно) эрой спаривания.

Началось с того, что, как уже известно, у Веры – по-старому бортпроводницы, а по тогдашнему фактическому своему положению – жены администратора Карского, родилась дочка. Назвали ее тогда красиво: Орланой. Так захотелось матери, хотя Инна, в прошлом актриса, предлагала имя куда более скромное: Офелия. По воспоминаниям театральной молодости. Карский, однако, помнил, что у девушки из пьесы судьба оказалась незавидной, и долго еще обижался на Инну, усмотрев в ее рекомендации скрытое недоброжелательство. Хотя на самом деле ничего подобного, конечно, не было.

– Вот сами родите, – сказал он тогда актрисе, – тогда и называйте как вам заблагорассудится.

Инна в тот раз промолчала. Только надменно запрокинула голову и поджала губы.

А через полгода взяла да и родила.

Однако Офелией не назвала. По той, наверное, причине, что произвела на свет мальчика. Красивого, со временем все более походившего на штурмана Лугового. Отец страшно гордился. Все ждали, что имя младенцу дадут классическое – что-нибудь вроде Фортинбраса, скажем. Но оказалось, что родился просто Семен. Тут сыграло роль совпадение: оказалось, что и отец Инны был Семен, и родитель штурмана Лугового носил то же самое имя. Ну что же: в жизни еще и не такое случается.

Истомин немного огорчился тому, что Инна оказалась теперь уже на все времена для него потерянной; но (во всяком случае, так казалось со стороны) быстро утешился тем, что у него забот не прибавилось, в отличие от родителей.

Прошло не так уж много времени – чуть больше года, помнится, – и ему стало казаться, что хорошо бы устроиться где-то подальше от ребячьего писка и семейных идиллий, укрыться от торжествующих взглядов, которые Инна нет-нет, да и бросала в его сторону. Захотелось вдруг уединиться от всех, никого не видеть как можно дольше, а главное – не слышать детских голосов, порою начинавших казаться ему невыносимыми вплоть до того, что приходило на память древнее изречение «Детей убивать, конечно, нельзя, но что-то же нужно с ними сделать!» Причиной столь сильной мизантропии было то, что Инна родила второго ребенка, и, как и следовало ожидать, Истоминым овладела непродолжительная, но весьма сильная досада на самого себя – ведь, не взбрыкни он тогда, не закружись голова от близости Земли, от предвкушения новых мест и новых лиц, молодых и прекрасных, – близость с Инной сохранилась бы, и детишки эти были бы сейчас его. Теперь ему уже казалось, что все связанные с семейной жизнью заботы суть явления преходящие и в чем-то даже приятные, а если и возникали бы неудобства, то они были бы воистину мелкими по сравнению с ощущением продолжаемости своего рода. Прежде такие мысли его не волновали, поскольку все люди происходят, как известно, если не от Адама, то от какого-нибудь Арона Гутанга, но с годами и с одиночеством представления об этом изменились. Воистину, на корабле было все – даже и свои пустыни для желающих поотшельничать.

Правда, осуществить замысел ему удалось далеко не сразу. Хотя корабль был достаточно велик, удобное местечко для одинокой жизни пришлось поискать. Для начала он на некоторое время – помнится, года на два, а может быть, и три – переселился в туристический класс, где других обитателей не было и вроде бы и быть не могло. Не исключено, что он и по сей день обитал бы там, помешали молодые, когда они, отделившись от родительского поколения, хотя и не сразу, но все же обосновались именно в турмодуле. Истомин сперва чуть ли не обрадовался этому – к молодым он всегда относился хорошо, – и даже подружился, но уже месяца через два ему стало казаться, что они слишком уж шумны, подвижны, безалаберны – а хотелось тишины, покоя, простора для размышлений. Может, сыграло какую-то роль, между прочим, и то, что старшие девочки стали уже, по сути дела, совсем женщинами, и это волновало, хотя он раз и навсегда сказал себе, что для него они – даже и в мыслях неприкосновенны, вывод был, безусловно, правильным. Так что пришлось возобновить поиски укромного и надежного пристанища Скита, пустыни, как он про себя называл это – хотя и не без усмешки.

В конце концов Истомин отыскал такой уголок и переселился. Надо сказать, местечко для одинокой жизни удалось найти удобное и очень даже комфортабельное.

Помог ему в этом капитан Устюг.

Когда поиски стали уж слишком затягиваться, писатель обратился к нему и попросил, ни более ни менее, как уступить ему, Истомину, капитанские апартаменты: после примирения с Зоей Устюг своей каютой не пользовался, лишь иногда заходил туда – просто так, по старой памяти. Тем не менее писательские притязания были категорически отвергнуты. То ли капитан хотел на всякий случай сохранить запасные позиции, то ли все еще считал себя настоящим капитаном, а отказ от каюты означал бы для него признание своей полной отставки – трудно сказать. Но, поглядев на совсем приунывшего писателя, в ответ на крик души «Что же, неужели на таком корабле человеку и укрыться негде? Мне для работы необходим покой!» – капитан спокойно ответил:

– Отчего же? Есть хорошее местечко, и думаю, оно вам вполне подойдет.

Местечком этим оказалась каюта суперкарго – человека, коему полагалось ведать грузом и нести за него полную ответственность. Поэтому каюта его была даже более удобная, чем пассажирские в первом классе, а располагалась она в грузовом корпусе, весьма удаленном от обитаемых палуб.

Свободной же она оказалась потому, что этот рейс был чисто пассажирским, на Анторе срочного груза для Земли не нашли, его и не предвиделось даже; старые роботы, с которыми некогда развлекались сперва покойный Еремеев, а потом и ныне здравствующий Нарев, шли по цене лома и в особом сопровождении не нуждались, а серьезный груз ожидал на Земле, и предполагалось, что, доставив пассажиров, «Кит» заберет его и унесет в систему Тау. Следовательно, начальнику груза делать в этом рейсе было нечего, и он остался на Земле и производил необходимое оформление готовых для отправки товаров. Как известно, корабля он так и не дождался, и груз, надо думать, отправился в Тау на другом каком-нибудь борту; каюта же так и осталась свободной, и капитан смог предложить ее писателю, никого и ни в чем не стесняя.

Так все и обошлось – ко всеобщему удовольствию. Ни один не стал возражать, потому что никто от истоминского поступка не пострадал. В глубине души писатель обиделся: выходило, что он тут никому не был нужен. Может, это и не совсем так было, но в те дни и месяцы все увлекались детским вопросом, а в этих делах Истомин авторитетом не пользовался.

Как можно было предположить заранее, остальные дамы, похоже, решили не отставать от Веры с Инной: человечество «Кита», пусть и крохотное, должно было продолжаться и множиться – в тех, разумеется, пределах, какие задавал сам корабль.

На Ливии, откуда происходил Нарев, двойни рождаются чаще, чем в любом другом мире, входящем в Федерацию. Принято было считать, что там на женщин влияет какой-то еще неустановленный фактор. Так или иначе, Мила вскорости разрешилась двойней; младенцы оказались разного пола, и вовсе не исключено, что не в матери тут было дело, а в Нареве: Мила на Ливии никогда не бывала. Но это никого не занимало: все были рады за женщину, очень рады – может, одного ребенка ей бы и не хватило, чтобы мысли отвлеклись от оставшегося в далеком, недостижимом мире мальчика, но с двумя оказалось всего выше головы: и возни, и волнений, и любви. К человечеству прибавились Валентин и Валентина. Память о покойном Еремееве была еще слишком свежа, надо думать. Нарев не почувствовал себя задетым; жизнь давно научила его не быть слишком обидчивым.

Хотя, правда, имелось среди дам и исключение: доктор Зоя не стремилась вроде бы стать матерью. Когда ей намекали на это – лишь отшучивалась: говорила, что ей хватает возни с чужими детьми, где уж тут заводить своих. И еще, что если уж очень захочется, она выведет младенца в пробирке, чтобы совершенно не зависеть от мужской части населения. Шутила, разумеется; однако можно было и всерьез задуматься: а не придется ли именно таким способом доводить народонаселение до необходимого минимума? Если бы найти способ ускорить естественный процесс...

Время показало, что характер у Зои оказался покрепче, чем у капитана Устюга – хотя уж от опытного судоводителя можно было ожидать предельной выдержки. Она и была, и хватило ее почти на целый год. Ровно столько он наблюдал, как стремительно набирал обороты внезапный роман Зои с физиком Карачаровым; капитан подозревал (и, может, не без оснований), что со стороны Зои то была лишь своего рода чисто женская месть, и что на самом деле она вовсе не столь неуязвима, сколь хотела казаться.

Что же касается физика, то, спрятав Зою под свое крыло, он счел задачу решенной раз и навсегда, накрепко забыв, а скорее, никогда и не знав, что для женщины, даже для такой самостоятельной, как Зоя, случившееся с ними означало лишь начало отношений, которые должны были постоянно развиваться; Карачаров сразу же после медового месяца снова нырнул в свои теории, полагая, что уж коли жена возникла, то никуда больше она не денется.

Зое же нужно было, чтобы каждый день и каждый час ее завоевывали заново. Увидев, что ничего подобного не происходит, она сначала удивилась, потом обиделась (физик же упорно не замечал этого); может, другая женщина на ее месте постаралась бы привести супруга к необходимым выводам: средств для этого, как известно, у женщин всегда предостаточно. Она же оказалась для этого слишком гордой и ожидала, когда муж додумается сам, а пока этого не происходило – не рисковала родить ребенка: семья, по ее представлениям, должна была быть нерушимой – на ее условиях.

Она ждала почти целый год, а потом, без всяких объяснений, собрала свои вещи и вернулась в ту каюту, в которой и начинала этот бесконечный полет.

Карачаров очень удивился: по его мнению, все было в наилучшем порядке; он пошел за объяснениями, однако разговор не состоялся, потому что не произошло и самой встречи: Зоя просто не пустила бывшего мужа на порог. Физик попереживал ровно столько, сколько у него оставалось свободного от гипотез и вычислений (о которых речь зайдет позже) времени, и примирился, решив, что в конце концов так даже лучше: семья создавала слишком много сложностей.

Устюг после этого воспрянул духом в надежде, что теперь-то уж Зоя призовет его. Она же, возможно, ждала каких-то решительных поступков от капитана. Похоже, они испытывали друг друга; остальные, уже определившиеся, наблюдали за этим безмолвным состязанием с веселым интересом.

Капитан Устюг не выдержал первым.

Может, потому, что у Зои действительно дел было по горло. Известно, что для того, чтобы выжить в ненормальных условиях, человеку необходимо найти такое занятие, какое поможет ему надолго отключаться от мыслей о настоящем и будущем. Для Зои это была медицина. А поскольку на корабле люди не болели, она занялась их обследованием: осматривала, выслушивала, снимала кардио– и энцефалограммы, накапливала материал, предполагая, что с возрастом придут и недомогания – тогда-то все и пригодится. Люди подчинялись ей охотно: деятельность врача делала жизнь более похожей на привычную, ту, что была в большом мире.

Капитану же корабля (уже потерявшему право называться так, потому что и сам «Кит» утратил те свойства, какие и делали его кораблем) заняться было практически нечем; разве что время от времени проверять командные механизмы и устройства – чтобы хотя бы не стать просто ассистентом у инженера Рудика, который ежедневно с утра до вечера проводил ремонтные работы – да еще (тут уж работали все три члена экипажа) регулярно настраивать синтезатор – источник и основу бытия. А может, сыграло роль то, что, кроме него, в холостяках ходил еще и Истомин – а кто мог знать, что придет в голову обиженной и вдвойне разочарованной женщине?

Капитан не выдержал – однажды, когда считалось, что был вечер, пришел в докторскую каюту. Что и как там происходило – никто и никогда не узнал, зато результат стал известен очень быстро: свершилось наконец то, о чем эти двое договаривались еще накануне прибытия на Землю, как известно, так и не состоявшегося. Капитан выглядел счастливым, Зоя – как обычно. И по-прежнему не очень спешила: дочь Майя родилась у доктора через год и три месяца – тогда, когда Вера донашивала уже новую – как было заказано, девочку. Эту новую назвали Гренадой (ох уж эти родительские фантазии!). Зоя предупредила, что будет поступать по справедливости, соблюдая равноправие полов прежде всего в количестве. Особого труда это не представляло: работать с генами в корабельных условиях оказалось для врача несложным.

Дети рождались и потом, демографические взрывы происходят не мгновенно. Однако Вера хотела девочку – и администратор уговорил Зою уступить. В конце концов она согласилась, но предупредила, что это – в последний раз.

И сама – уже в следующем, Третьем году бытия, родила Атоса (имя сыну дал отец).

В Четвертом году Мила родила Али. В следующем, Пятом году, Инна произвела на свет Павла и заявила, что с нее хватит. В Пятом же Зоя разрешилась Флором, Вера же – Зорей.

Очередной год, Шестой, прошел без прироста населения, и все уже успокоились было, но в Седьмом Вера в очередной раз родила девочку и назвала ее Иллой.

В общем, то были, как теперь казалось, годы радости. Если и был на корабле человек, которого рождение детей огорчало, то это опять-таки Истомин (писателям всегда что-нибудь да не нравится). Нет, как уже упоминалось, детей он, в общем, любил, и в своем – то ли рассказе, то ли очерке, в котором он еще в самом начале Бытия попытался нарисовать картинку великолепного будущего, какое (ему так хотелось этого!) ожидало их на Новой Планете, – в этом своем произведении он так и предсказывал: дети будут, и окажется их немало. Так что сам прирост населения его скорее радовал – особенно когда ему удалось, как уже известно, изолироваться от мира детей.

Но ведь тогда, описывая будущее, он детям и имена дал! Эрг, Вольт, Ом, Дина, Стен... Красивые, звучные имена; что с того, что заимствованы они были в принятой в Федерации Системе единиц измерения? И то, что ни одно из данных им имен так и не было использовано, ни одна мать, ни один отец о них даже не вспомнили, его глубоко обидело, потому что (с его точки зрения) свидетельствовало о полном неуважении к нему – и даже шире: к искусству вообще. Нет, не зря он, так сказать, отправился в добровольное изгнание в трюмный корпус.

После рождения Зори взрыв можно было считать завершившимся. Так что сейчас, восемнадцать лет спустя, молодых было ни много ни мало – уже двенадцать; на одного человека больше, чем числилось живых в старшем поколении. И самой младшей исполнилось одиннадцать лет.

Впрочем, на Земле на взгляд ребятам дали бы больше, чем им было на самом деле. Возможно, жизнь в замкнутом объеме с его концентрированным психо-полем и должна была привести к такому эффекту, а может, имелись и другие причины; трудно сказать. Но можно с уверенностью утверждать, что родители – да и все старшее поколение «Кита» этого не замечали: дети (казалось им) были как дети. Наверное, потому, что и взрослые успели в немалой степени измениться за минувшие восемнадцать лет. Тоже – сами того не замечая.

Глава 3. ДАЛЕКО – ВНЕ НАШЕЙ СИСТЕМЫ КООРДИНАТ.

Одни миры, отжив свое, умирают, другие – живут, третьи только-только нарождаются.

Для рождения миров нужна энергия. Нужно вещество. И – информация.

Энергия есть везде. Вещество возникает на месте. Информация – передается.

И если передача ее прерывается – возникающему миру начинает грозить множество опасностей.

Такое, правда, практически не происходит. Да и теоретически вроде бы исключено. И тем не менее...

* * *

– Всеобъемлющий, в системе два-пять-восемь – нарушения.

– В чем дело?

– Не проходит основополагающая информация. Процесс останавливается. И есть опасность, что он пойдет в нежелательном направлении. А это, в свою очередь...

– Можете не продолжать. В чем причина?

– Причины непрохождения информации пока неизвестны.

– А место, место? Где поток затухает – или отклоняется от нужного направления? Найдя место, вы найдете причину, найдя ее – исправите.

– Сейчас мы заняты определением места и причины.

– Как только установите точно – пошлите туда кого-нибудь из лучших проницателей. Дайте ему столько сил, сколько понадобится. Пусть сделает все, что нужно, чтобы обеспечить проход информационного луча по нашему каналу.

– Почтительно выполняю, Всеобъемлющий.

Нет, это не боги. Но и не люди, конечно. Совсем другие.

У людей же – свои заботы. Были, есть и еще будут.

Глава 4. БЫТИЕ.

Итак, население выросло. Бытовых сложностей это не вызвало: места на корабле хватало, и синтезатор пока еще исправно обеспечивал всех нужными для спокойной жизни пищей, одеждой и всем прочим.

Покоя, однако же, не было.

Он даже и не снился.

Быть может, потому, что люди – хотели они того или нет – принесли в мирок, в котором можно (и нужно) было жить по новым правилам и условиям, не тем, что существовали и соблюдались на планетах Федерации (поскольку большей части тамошних проблем и забот здесь просто не существовало), – принесли с собой и продолжали исповедовать прежнюю систему жизненных ценностей, а следовательно – поведения и политики. В обществе, состоящем из нескольких человек и замкнутом в до предела ограниченном пространстве, люди действовали так, словно продолжали жить в необъятном пространстве Федерации, населенном людьми, количество которых так никогда и не было точно установлено.

Хотя в крохотном мире «Кита» властвовать было незачем, да и, по сути, не над кем, – борьба, то явная, то скрытая за то, чей авторитет выше и чье слово является решающим, – борьба эта не утихала.

Главными ее действующими лицами были, естественно, администратор Карский (которому вся предыдущая жизнь, казалось, давала право на главенство в любом обществе и любой обстановке) и путешественник Нарев – хотя бы потому, что всю свою жизнь он стремился никому не подчиняться и, напротив, подчинять себе других – любыми средствами.

К чести обоих претендентов надо сказать, что соперничество их до сих пор не переходило в схватку: оба понимали, что в этих условиях реальное столкновение (а у каждого были свои сторонники) неизбежно привело бы к всеобщей гибели; поэтому противостояние их оставалось чисто моральным, скрытым, как тлеющий под верхним слоем почвы торфяник, внешне же все оставались предельно вежливыми и доброжелательными. Демографический взрыв вообще на время как бы нейтрализовал соперничество, на первое место вышли дети, даже в этом благополучном мире требовавшие забот. И тем не менее огонь честолюбия в людях не погас. Дожидался своего времени.

И нередко ночами, когда дети спали и дневные дела завершались, это самое честолюбие не давало одному-другому спокойно погрузиться в сон. Именно в промежуточном состоянии между сном и явью вдруг всплывают неизвестно с какой глубины подсознания неожиданные, воистину головокружительные – чтобы не сказать гениальные – планы и проекты, от которых сон и вовсе улетает неведомо куда.

Почему, например, не спит Нарев?

Нет, сейчас об этом еще не время.

* * *

А вот Мила – бывшая Еремеева, а ныне жена Нарева и мать его детей – спала. Но – уже не в первый раз – среди ночи пробудилась в слезах. И, шмыгая носом, уткнулась лицом в плечо мужа. Чем на какое-то время отвлекла его от некоего хитрого замысла.

– Что ты, маленькая? Опять?

– Да... – Она всхлипнула. – Ну ничего не могу поделать: он снится...

Он – был Юрик. Маленький мальчик, оставшийся на Земле без отца, без матери. С недавнего времени он начал вдруг – после стольких-то лет – снова сниться матери. Каждую ночь. Но не так, как раньше: не крохотулей, каким был тогда, а таким, каким, наверное, стал сейчас: молодым человеком двадцати с лишним лет. Тем не менее она не то чтобы догадывалась, но точно знала: это он, ее сын. Так бывает только в снах: доказать вроде бы не можешь, но совершенно точно знаешь. Узнавание идет совсем по другим каналам, чем наяву.

– Просто не знаю: может, посоветоваться с Зоей?

«Она же не психиатр», – хотел было сказать Нарев, но благоразумно воздержался. Вслух произнес совсем другое:

– Сны – дело настолько интимное, что вряд ли стоит посвящать в них посторонних. Ты же не станешь рассказывать врачу, как мы с тобой проводим время в постели, а?

Мила невольно засмеялась: действительно, не станет же она... Нарев же воспользовался сменой ее настроения.

– Он снится – значит, с ним все благополучно, – в очередной раз утешил Милу Нарев. – Чего же плакать? Ты радуйся, что хоть и без тебя, но жив-здоров, благополучен, разве не так?

Нарев, в отличие от физика Карачарова, знал, что жена, чтобы быть спокойной, нуждается в постоянном внимании. А если спокойна жена, то и муж чувствует себя вполне безмятежно – особенно в такой вот, лишенной житейских забот, обстановке.

– Спи, моя нежная, спи...

Она послушалась – и уснула. Знала, что вторично в одну ночь Юрик ей не приснится: такого ни разу не случалось.

Когда Мила задышала спокойно, размеренно, Нарев смог снова вернуться к своим идеям. Но теперь уже ненадолго; честолюбие – не отдых, так что сон вскоре добрался и до заботливого мужа.

* * *

Инна же Перлинская, ставшая бы по мужу – Луговая (если бы здесь браки официально регистрировались), еще и не ложилась по-настоящему. Когда штурман крепко уснул, она, как и каждую ночь, поднялась с постели, надела халатик и уселась перед экраном.

Каждую ночь она вот так наблюдала и слушала пустоту – в надежде уловить снова какие-нибудь таинственные сигналы, как это удалось ее мужу однажды —давным-давно. Штурман же, наоборот, уже перестал смотреть и слушать пустоту: решил, что смысла в этом нет никакого, пространство иногда чудит, однако им от этого никакой пользы. Но ведь то, что произошло однажды, может и повториться, не так ли? А что касается пользы, то не сказано, что те сигналы не имели к кораблю никакого отношения. Вовсе не сказано... Она верила – а вера не знает границ, если она подлинна.

День за днем, ночь за ночью, год за годом небо упорно молчало. Но вот на этот раз...

Инна напряглась, подобрала ноги под стул, как красивый хищник, готовый к прыжку. На самом же деле намерения ее были противоположными: ей вдруг захотелось сжаться в комок, спрятаться, совсем исчезнуть... Все потому, что она почувствовала, что на экране что-то есть. Именно – почувствовала.

Потому что оба глаза ее ничего не увидели: экран оставался вроде бы пустым. Но вот третий глаз... Тот самый, что есть у всех – но только редкие способны им воспользоваться. Инна за проведенные здесь годы такую способность в себе выработала.

Так вот, третий глаз ясно дал понять, что экран показывает что-то. Или кого-то. Неопределенное, но несомненное.

Такое ощущение оставалось у нее с полминуты.

А потом и для обычных глаз нашлось занятие. Потому что на экране появилось изображение.

То были всего лишь ломаные линии. Тесные зигзаги. Словно запись каких-то колебаний разной амплитуды и частоты.

Инне осталось лишь протянуть руку и включить запись. Вся эта техника у нее давно была отлажена – именно на такой случай.

О том, чтобы уснуть, жрица пустоты больше и не думала. Сейчас в мыслях ее возникало уже другое: к кому она пойдет утром, чтобы рассказать, показать и, в конце концов, доказать, что они не одни в этой части пространства, что кто-то видит их, а раз видит, то непременно постарается помочь. Ибо всякий разум в основе своей добр и благороден.

В этом последнем предположении она вряд ли была права. Но – как говорится, всяк по-своему с ума сходит. И уж пусть лучше так, чем наоборот.

* * *

Нет, не шел этой ночью сон. Делай что хочешь – не шел.

А вместо сна накатывало неизвестно что. Какой-то сумасшедший сюжет. При этом – в картинках, не как текст, а ясное изображение. Не книга; скорее фильм. Несмотря на то, что для видеопромышленности Истомин никогда не работал. Сны, однако, порой совершенно не считаются ни с фактами, ни с логикой.

Это был какой-то военный фильм; особенность же его заключалась в том, что война происходила не где-нибудь в пространстве или на планете, а здесь, на корабле. И участвовали в ней все до единого обитатели «Кита». Корабль стал как бы крепостью, на которую кто-то нападал извне; кто – так и осталось неясным, потому что ни одного противника Истомин не увидел, хотя знал, да и все знали, что противник этот был тут же рядом, за бортом, и атаковал корабль упорно, стараясь каким-то образом попасть внутрь. До сих пор этому удавалось противостоять, но сил у защищавшихся оставалось все меньше, и они уже несли потери. Хотя писатель не смог бы при всем желании объяснить, при помощи какого оружия велась война и с той, и с другой стороны.

Потом ему – все еще во сне – каким-то необъяснимым образом стало ясно, что противниками были некие существа, обосновавшиеся на Петронии, маленькой искусственной планете, которая вот уже восемнадцать лет обращалась вместе с «Китом» вокруг общего центра тяжести системы и медленно, очень медленно прирастала в размерах. Видимо, новые соседи были весьма агрессивными, и одной лишь планеткой не удовлетворились, а хотели заполучить и весь корабль – для каких-то своих, неведомых людям целей, а возможно, и без всякой цели, просто захватить ради захвата, ради самоутверждения. Так или иначе, война шла, и людям не приходилось рассчитывать ни на чью помощь. Похоже, что судьба их была уже решена.

Местом, где неведомый противник пытался ворваться в корабль, оказался не модуль первого класса, где жило все взрослое население «Кита», а туристический корпус, населенный молодежью. Именно туда были направлены все атаки, и там была наибольшая опасность. Но никто из взрослых почему-то этого не понимал.

Осознав опасность, писатель поспешил в туристический модуль, но где-то по дороге почувствовал вдруг, что все это – лишь сон, ночной кошмар, и что спешить некуда и бояться нечего. Он проснулся.

Истомин, покряхтывая, спустил ноги на пол. Кряхтел он скорее всего по обязанности. Таким уж было его представление о возрасте, которого писатель благополучно достиг; прожитые годы обязывали к определенной модели поведения. Хотя, если откровенно говорить, пресловутого груза минувших лет он на себе не чувствовал. В обычной, открытой жизни груз этот складывается из обязанностей, несогласий, конкуренции, зависти, погони за недостижимым, от излишней жары или чрезмерного холода, разных инфекций и множества перемен – всего, что старит плоть, а главное – дух. А тут, в коллективном саркофаге (как он давно уже мысленно окрестил бывший корабль), было, в общем, спокойно и комфортабельно. Время вроде бы шло – но старость все не приходила. Да ее и не торопил никто. Может, одиночество в корабельном закоулке послужило своего рода консервантом? Если бы еще не снилось всякое – вот такое...

Истомин за минувшие восемнадцать лет придумал книг, наверное, не менее тридцати – из них первые шесть не дописал, а остальных и не начинал даже. Мартышкин труд – кому он нужен?

Работы не было, значит, и ответственности никакой, и соревноваться – то бишь конкурировать – было не в чем. Благодать!

Только вот нормальный сон почему-то не шел. Черт его знает, почему. Но уже и снотворные не помогали, на которые синтезатор был великим мастером. Можно было бы, конечно, изобрести и какой-нибудь составчик поубойнее; но на это Истомин не решался. Ясностью мышления он дорожил, хотя, если разобраться, она и ни к чему вовсе.

Вот эта самая ясность сейчас и подсказала ему, что сон, ненадолго испугавший его нереальным кошмаром, а потом вильнувший хвостом и исчезнувший неизвестно куда – словно рыбка, обнюхавшая наживку и не клюнувшая, умчавшаяся на поиски чего-нибудь по-вкуснее, – сон этот скорее всего все-таки имел под собой какое-то реальное основание – сколь бы неправдоподобным это ни казалось. В этот сон следовало внимательно вглядеться. Хорошо было бы золотую рыбку сна вернуть. Однако чем ее приманивать – писатель не знал, и думать на эту тему было некогда.

Он точно попал ногами в тапочки. Встал, лениво разгибаясь. Включил малый свет. Натянул халат. По привычке остановился перед зеркалом. Задумчиво разглядывая отражение, ковырнул мизинцем в носу – движение, не контролировавшееся с раннего детства. Нет, ничем он, пожалуй, не отличался от того Истомина, что взошел на борт «Кита» восемнадцать лет тому назад. Может, здесь, у черта на куличках, время и в самом деле текло как-то по-другому, чем в далеких родных местах?

А в общем – какая разница? Кого это волнует?

Он еще поразмышлял: а не заглотать ли и в самом деле еще таблетки три-четыре? Может, сон вернется и можно будет увидеть что-нибудь определенное, понять – кто нападает, зачем, откуда? Поморщился и мысль эту отбросил. Зевнул – с некоторой надеждой. Но тело было легким, и голова тоже, и зевок этот был не ко сну, а просто так.

«Пойти прогуляться, что ли?» – мысленно спросил он сам себя и помедлил, словно ожидая ответа неизвестно от кого.

И тут же вздрогнул и насторожился.

Показалось? Или на самом деле короткая дрожь прошла по кораблю – такая, что даже ковер ее не погасил, и она заставила тело ощутимо сотрястись – пусть и лишь на мгновение-другое?

Это могло быть, конечно, и какой-то физиологией, но не исключено, что и психикой. Кратковременные иллюзии, чаще всего слуховые, изредка возникали тут у каждого, хотя и не все в этом признавались: капитан, например – никогда. Могло быть. Однако...

Часа три тому назад, укладываясь в надежде уснуть, он, как нередко бывало, не потрудился затворить дверь в ванную. И сейчас отсюда ясно видел, как освещенное падавшим из спальни светом явно раскачивалось (с небольшой, правда, амплитудой) мохнатое полотенце. Оно-то ведь иллюзиями не страдало?

Не успел он это осмыслить, как пол вторично дрогнул. И на этом вроде бы закончил свои экзерсисы.

Восемнадцать лет обитания в многосемейном гробу если чему-то и научили Истомина, то прежде прочего тому, что для них – для населения – корабль всегда был – и должен был быть – совершенно неподвижным. Для них – потому что для воображаемого стороннего наблюдателя «Кит», возможно, и совершал какие-то движения относительно чего-то там, тоже воображаемого, однако этого люди ощущать никак не могли. Он, правда, медленно вращался вокруг продольной оси, получив некоторый момент количества движения, когда от него отчалил ныне покойный Петров с гравигеном в обнимку. А также, уж и совсем неторопливо, обращалась вокруг центра тяжести, общего для системы «Кит» – Петрония, растущая планета. Но люди этого никак не воспринимали – подобно тому, как не замечает вращения своего мира население любой планеты. А все системы, работавшие сейчас в корабле, никаких вибраций такой мощности, как и всегда, не производили.

Так что если сотрясение возникло, то оно могло быть вызвано одной из двух причин.

Либо какая-то из систем дала сбой. И в этом таилась опасность, потому что беда, как известно, не приходит одна.

Либо же молодое поколение затеяло очередной эксперимент, но, в отличие от предшествовавших – выходивший за пределы безопасности.

В любом случае следовало что-то предпринять. Если сбой в системе – будить капитана или хотя бы инженера Рудика. Если молодежь – призвать их к порядку: в конце концов, они и сами зависят от исправности и долголетия корабля ничуть не меньше, чем старая гвардия. А если, наконец, не подтвердится ни одно, ни другое – рассказать всем о своем сне, как о серьезном предупреждении, и призвать готовиться к большим неприятностям.

Истомин решительно затянул пояс халата и направился к выходу.

* * *

Инженер Рудик и в самом деле – один из немногих на корабле – крепко спал. Настолько крепко, что вибрация, которая, по всем статьям, должна была разбудить его, с этим не справилась.

Причиной столь глубокого и – хочется сказать – здорового сна явилась нормальная и очень сильная усталость. Она же, в свою очередь, была вызвана тем, что инженер – единственный, пожалуй, из всех обитателей маленького мирка – все то время, что они находились в неизвестном уголке пространства, утратив всякую связь с породившей их цивилизацией, был занят настоящей, серьезной и необходимой работой. Один. Потому что помощников ему по штату не полагалось – да и не было среди окружавших его людей таких, кто разбирался бы в сложной корабельной технике. Дел же было – да и оставалось еще – выше головы.

* * *

ХРОНИКА: ОТ ГОДА ВТОРОГО.

Инженер всегда считал, что смысл его жизни – во всяком случае, когда он находился на корабле – поддерживать этот корабль со всеми его механизмами и системами в образцовом порядке и полной готовности.

Последние восемнадцать лет своей жизни Рудик находился только на корабле. Значит – восемнадцать лет он занимался этим кораблем, и ничем другим.

А заняться было чем.

Когда судорожные попытки людей вернуться в нормальный мир наконец закончились (пусть и ничем), Рудик некоторое время занимался лишь оценкой состояния «Кита». То, что он увидел, его не то чтобы огорчило – это слово слишком невыразительно, – но на несколько дней привело в отчаяние. С таким он еще никогда не сталкивался.

Батареи накопителей энергии, необходимые для движения в пространстве, вышли из строя – и, во всяком случае, на первый взгляд восстановлению не подлежали.

Катер был разбит во время предпринятой администратором Карским попытки к бегству – еще там, в Приземелье, – и средством передвижения в пространстве служить никак не мог.

Это означало также, что нельзя было – в случае какой-то надобности – воспользоваться воротами катерного эллинга: они могли действовать, только если катер находился в полной исправности и был готов к старту. Причиной было то, что электроника катера являлась частью цепи, по которой механизмы ворот принимали команды и реализовывали их. При неисправном катере ворота оставались наглухо заблокированными. Как и тогда, когда катер находился в пространстве.

Но если бы еще только эти ворота. На самом же деле корабль – после того, как Инна Перлинская сильно повредила механизм пассажирского люка, и потом им воспользовались в последний раз, чтобы выпустить за борт сыщика Петрова с гравигеном, основой будущей планеты, – корабль ни одним нормальным выходом вовне больше не располагал.

Конечно, сейчас никто покидать его и не собирался; во всяком случае, инженеру об этом ничего известно не было. Но это его не интересовало: главным было, что исправность корабля нарушилась, а чтобы ее восстановить – нужно было содержать в порядке все без исключения; в том числе и все люки.

Кроме уже названных, на корабле имелись еще три выхода: грузовой – из трюмного корпуса, аварийный – из центрального поста и резервный – из туристического модуля.

После всего, что произошло с кораблем, в случае надобности люди не смогли бы воспользоваться ни одним из них.

Аварийным – потому что он был предназначен лишь для срочной эвакуации экипажа в случае, если кораблю угрожала гибель – но лишь при условии, что на борту не было других людей, то есть – пассажиров, и оба жилых модуля – главный и туристический – были отключены от корабельных сетей. Так бывало, когда корабль использовался лишь для перевозки грузов. Если в таком рейсе возникала угроза катастрофы, аварийная спасательная капсула, рассчитанная на пятерых, просто выстреливалась из корабля, и установленный на ней маяк начинал сигналить; люди при этом могли рассчитывать только на помощь извне. Иными словами, хоть это устройство и находилось в исправности, выйти в пространство при его помощи было практически невозможно.

Грузовой люк тоже был в исправности. Вернее, не люк; то были ворота весьма внушительных размеров. Но – точно так же, как и в катерном эллинге – ворота эти, а точнее – механизм их открывания мог срабатывать лишь при соблюдении двух условий: либо снаружи должно было существовать давление окружающей среды не ниже определенного, то есть корабль должен был находиться на поверхности обитаемой планеты или же в эллинге такого размера, какими обладали, кроме Земли, еще лишь две планеты Федерации. Или же никакого давления не должно было существовать изнутри; то есть из трюмного корпуса должен был быть выкачан весь воздух. Теоретически это было несложно; однако выкачивание являлось процессом продолжительным, потому что объем трюмного корпуса был громадным, а кроме того – после всех прыжков и других приключений, через которые пришлось пройти кораблю, внутренняя герметичность трюма нарушилась, и пока все внутренние входные и вентиляционные отверстия не обрели былой герметичности, пользоваться трюмными воротами было невозможно даже в случае самой крайней необходимости.

Что же касается запасного выхода из туристического корпуса, то он никак не предназначался для аварийных ситуаций, и мог работать лишь в воздушном пространстве: этим люком пользовались только для ускорения посадки и высадки пассажиров в местах старта или назначения.

Все это нужно было привести в какой-то порядок. Такую задачу поставил себе инженер Рудик, как только пришел в себя после всего, что произошло с кораблем и его населением. Никто им не командовал, да он и сам ни у кого не спрашивал указаний: что и как делать он знал сам и решал единолично. И пока прочие люди были заняты созданием общества и улаживанием взаимоотношений, пока они образовывали семьи, рожали и воспитывали детей, инженер не покладая рук трудился над приведением корабля в нормальный вид, порой отчаиваясь, но вновь настраиваясь на работу и продолжая свое дело.

В первую очередь он – когда после катастрофы прошел едва год – принялся за ремонт, а вернее – за восстановление катера. Жестянка (так он называл пренебрежительно катерный корпус со всеми его принадлежностями) потребовала полугода трудов, не считая наружной полировки, на которую ушло еще два месяца. Зато на двигатели ушел целый год, а на главное – электронику – целых два. Конечно, все это можно было бы сделать вдесятеро быстрее, если бы в распоряжении инженера имелись готовые запасные части. Их, естественно, не было: ремонты такого рода силами самого корабля никак не предусматривались. Хорошо хоть, что в памяти главного инженерного компьютера имелась большая часть чертежей, так что синтезатору можно было задать нужные программы по изготовлению потребных материалов и деталей. Но работа эта была настолько кропотливой и трудоемкой, что даже мощная аппаратура, какой обладал «Кит», справлялась с нею не быстро. Порой даже на доставку готовой, довольно-таки громоздкой детали от синтезатора в катерный эллинг уходила чертова уйма времени, потому что приходилось сперва изобрести и изготовить нужные для такого дела приспособления, и только потом, при их помощи, дотащить деталь и установить на место. Ремонтные роботы умели действовать лишь в пределах установленных программ, а подобные операции (Рудик про себя называл их партизанскими) при настройке ремонтников предусмотрены не были. Одним словом, процесс восстановления катера занял, ни много ни мало, около четырех лет. Но лишь закончив эту работу, инженер Рудик окончательно поверил в себя если не как в чудотворца, то, во всяком случае, как в мастера.

Следующим, на что он посягнул было, явилось самое для него святое; то, что и делало, собственно, корабль средством передвижения: двигатели. То есть не сами двигатели, собственно: с ними-то ничего особенного не произошло, диафрагмы и сейчас сработали бы – если бы дать на них нужную для движения мощность. А батареи. То есть то, что только и могло давать эту нужную мощность.

С батареями все было очень просто, потому что их не было. Не существовало. Вот уже восемнадцать лет. С того дня и часа, когда пришлось катапультировать их в пространство, чтобы предотвратить гибель всего корабля.

От них осталось лишь место и шесть постаментов, от которых батареи были отстрелены и выброшены в пространство, где и догорели. Но сейчас даже попасть на это место, чтобы хоть присесть в печали на один из постаментов и основательно подумать над тем, что можно восстановить практически, что – теоретически, а что и вообще нельзя ни так и ни этак, – даже попасть туда было не в силах инженера. И неудивительно. Когда корабль вышвыривал свои батареи, чтобы уцелеть самому и сохранить людей, створки над ними исправно распахнулись, повинуясь команде; но батареи тогда уже раскалились настолько, что, вылетая и одновременно раскидывая во все стороны обрывки раскаленных или просто пылавших пластин, оплавили шарниры, так что закрыться створки более не смогли, и помещение, где прежде располагались энергетические батареи, стало частью открытого пространства. Так что о восстановлении батарей сейчас нечего было и думать даже теоретически: до того, как створки снова закроются и во вновь загерметизированное помещение будет дан воздух, думать, собственно, не о чем. Здесь работы на годы – если ее вообще можно выполнить своими силами; а других не было.

Поэтому, как ни грустно было отказываться от сладкой надежды, инженеру пришлось отложить работу по восстановлению батарей и взяться за другое дело, тоже нелегкое и трудоемкое: приведение в порядок всех прочих выходов из корабля. Хотя бы потому, что без возможности покидать корабль и возвращаться в него столько раз, сколько потребуется, инженер – да и кто угодно другой – не мог бы начать работы по воссозданию батарей; а именно это дело инженер Рудик счел целью своей жизни – сколько бы она еще ни продолжилась.

Работа по ремонту и переоборудованию выходов из корабля оказалась еще более трудоемкой и тягомотной, чем восстановление искореженного катера. Для того, например, чтобы сделать пригодным для использования в любое время запасной выход в туристическом модуле, нужно было ни более ни менее как создать на пустом месте тамбур, герметическую выгородку, и оборудовать ее насосами для выкачивания воздуха перед открытием люка и обратной закачки его – после закрытия. Чтобы выполнить эту работу, инженеру пришлось (и на это ушла уйма времени) скопировать каждую деталь соответствующих механизмов главного входа, а поскольку многое там было приведено в негодность во время памятной попытки Инны выброситься за борт, а после того, как главный люк в последний раз использовали для выхода Петрова, его наглухо закрыли и даже заварили, – по этой причине многое инженеру пришлось восстанавливать по памяти и интуиции. В недрах корабельной «Сигмы» хранились, как оказалось, далеко не все конструктивные детали корабля – то есть данные о них, конечно, – а лишь те, ремонт и замена которых разрешалась экипажу в условиях рейса, иными словами – то, что попроще; заложить в память главного компьютера полное описание той же автоматики люков никому не пришло в голову: за все время существования галактического флота никому и никогда не приходилось производить такой ремонт своими силами вдалеке от ремонтной базы. Так что многое инженер едва ли не изобрел заново, до предела напрягая воображение. На это ушла уйма времени и сил. Другая часть работы – доставка изготовленных синтезатором листов металлопласта, из которых Рудик и собирался соорудить тамбур, а затем сварка этих листов – хотя и проводилась при помощи уцелевших роботов (в основном былых еремеевских футболистов и солдат), требовала немалых физических усилий; тем более что порой необходимой точности не достигалось и приходилось разрезать только что сваренное, заказывать новые листы и делать всю работу заново. Не удивительно, что Рудик стал на несколько лет старше, пока не смог наконец сказать, что запасной выход готов к работе. А ведь это был только первый, так что, передохнув, инженер принялся за такую же работу – но уже применительно к главному люку. Конечно, все можно было бы сделать быстрее, призови Рудик на помощь других обитателей корабля; но этого он не делал и не собирался: и потому, что профессиональная гордость мешала, но главным образом по той причине, что спешить-то ему было некуда, и он это отлично понимал, а работа давала его жизни нужную наполненность: он чувствовал себя при деле, и это помогало ему жить, не думая ни о чем печальном. И вот восемнадцать лет прошло, и осталось у инженера только одно – зато главное дело: возродить батареи. Крышки люка над уцелевшими постаментами он все-таки привел в порядок: заменил шарниры, проявив при удалении старых и установке новых немалое хитроумие. А вот что касается собственно батарей – инженер вовсе не был уверен в том, что это у него получится. Однако знал, что сделает все, что в его силах, чтобы удалось.

В последние месяцы он заметил, что стал уставать быстрее, чем раньше, и медленнее возвращаться к нормальному самочувствию. Ему даже в голову не пришло, что, быть может, это возраст сказывается – возраст и одиночество. Он решил просто, что перетрудился и нужно побольше отдыхать. Отдыхать в представлении Рудика значило – спать. И он спал подолгу и крепко.

БЫТИЕ.

Вот почему этой ночью странная вибрация корабля как-то прошла мимо внимания Рудика, что вообще-то не было для инженера характерным.

* * *

Для того, чтобы добраться до туристической палубы, писателю предстояло совершить целое путешествие.

Прежде всего – пересечь трюм, обширный, пустой и гулкий.

Уже вскоре после переселения в каюту суперкарго Истомин обнаружил, что трюм обладал интересным свойством: незагруженное помещение оказалось прекрасным резонатором. Какие-то особенности корабельной архитектуры привели к тому, что звуки, рождавшиеся даже в очень отдаленных – на сотни метров – корпусах и палубах корабля, здесь – и только здесь, в трюме, были прекрасно слышны, четко, хотя и не очень громко. То, что говорилось в каютах, разумеется, сюда не доносилось: звукоизоляция жилых помещений оказалась весьма надежной. Но уже сказанное в салоне первого класса можно было тут услышать, и в туристическом салоне – тоже, хотя и чуть похуже: первый класс располагался ближе к грузовому корпусу.

Поэтому в трюме Истомин на миг остановился, прислушиваясь. Услышь он что-нибудь – легче было бы понять, какая версия более правдоподобна. Иными словами – куда направиться раньше? Энергодвигательный корпус, где находилось большинство систем и где по-прежнему обитал их хозяин – инженер Рудик, и туристический класс, населенный вот уже два года молодыми (этим завершилась тогда их борьба за независимость, неизбежное в свободном обществе противостояние поколений) – оба наиболее вероятных источника опасности находились в противоположных, считая от грузового корпуса, направлениях. Безусловно, о странной вибрации следовало сообщить инженеру. Ну а что касается необычного, приснившегося ему сюжета – там ведь неизвестные нападали на туристический модуль, на обиталище детей. И, наверное, нужно было – хотя бы для перестраховки – убедиться, что там, у молодых, все в порядке. Или же – не в порядке.

Он выжидал минуты две. Ничего интересного, однако, не уловил. Один только звук донесся до него за это время: что-то, напоминавшее то ли глубокий, печальный вздох, то ли морскую волну, набежавшую на песчаный пляж и отхлынувшую, тихо шурша. Но уж чего-чего, а моря в пределах досягаемости не было.

Писатель думал недолго. Механизмы не умеют вздыхать. К тому же, с ними находился Рудик. Больше ему деваться просто некуда. Может, он, конечно, спал; но и во сне должен был ощутить вибрацию и проснуться. Он давно уже сросся с механизмами – если не телом, то уж духом во всяком случае. Так представлялось Истомину. И зайти туда если и следовало, то разве что для очистки совести. А значит, визит в энергодвигательный корпус можно отложить на потом.

Но вот рядом с молодыми никого не было. Из разумных людей. Способных вовремя остановить, предупредить, растолковать, усовестить, предотвратить... А ведь он был, как-никак, их другом. Во всяком случае, он единственный не считал, что они не доросли до полноправия в этом мире.

Нет, в первую очередь идти следовало, конечно же, к ним.

Глава 5. ХРОНИКИ: ГОДЫ БЫТИЯ С ПЕРВОГО ПО ШЕСТНАДЦАТЫЙ.

Дети оказались на туристической палубе в результате разрешения сложных государственных проблем.

Вообще-то государство образовалось на «Ките» вскоре после того, как было заложено основание будущей планеты и одновременно родилась Орлана.

Еще до этих событий всем стало ясно, что «Кит», лишенный возможности передвигаться по воле заключенных в нем людей, перестал быть кораблем и превратился в пусть крохотное, но независимое небесное тело, населенное людьми.

То есть налицо имелось человеческое общество. Общество отличается от толпы тем, что оно каким-то образом сознательно организовано. И когда выяснилось, что в обозримом будущем никаких перемен в их положении не будет, люди решили, что самое время им установить определенный порядок. Иными словами – создать власть и законы.

Собственно, создавать законы им не пришлось: у администратора Карского имелась, как и следовало ожидать, запись текстов не только общих законов Федерации, но и кодексы наиболее значительных миров, входивших в нее. Так что оставалось лишь воспользоваться тем, что было в свое время сочинено множеством законодателей. Для официального утверждения такого порядка следовало сделать немногое: объявить, что «Кит» является членом Федерации, невзирая на отдаленность от ее миров и невозможность принимать активное участие в ее деятельности. Такое решение было принято и объявлено – самим себе, потому что больше объявлять было некому. Все население «Кита» с того мгновения получало статус Народного Собрания и являлось высшим органом власти.

Следующим шагом в создании государства была организация власти исполнительной, судебной и прочей. Это тоже было сделано, хотя и не без некоторых споров.

Дело в том, что на «Ките» имелся, как известно, профессиональный и высокоподготовленный руководитель – все тот же администратор Карский. И у некоторых членов Народного Собрания возникло мнение: избрать его пожизненным Главой государства.

Мнение, однако же, не было единогласным. Против него возражали Нарев и почти целиком женское население корабля. Прекрасная часть общества почему-то симпатизировала путешественнику и авантюристу куда больше, чем государственному деятелю. Члены корабельного экипажа в тот раз дружно воздержались, как бы давая понять, что в пассажирские дела вмешиваться не станут. Так что пристрастия уравновесились: четверо против четырех. Вот почему ни один из наиболее вероятных претендентов не смог прийти к власти.

Карский после этого заявил, что, по его мнению, о пожизненном избрании вообще не может быть и речи. Он объяснил свою позицию тем, что пожизненное избрание, по сути дела, означает установление монархии, он же, как и большинство остальных, воспитан в республиканских принципах. Он предложил и в этом отношении следовать Федеральной Конституции, иными словами – избирать Главу на один год. Кроме того, по мнению администратора, учреждаемый пост лучше назвать так: Верховный Судья-исполнитель. То есть глава и исполнительной, и судебной власти.

Нарев, как и ожидалось, стал возражать – уже по одному тому, что его мнение всегда оказывалось противоположным любому предложению администратора. Он подхватил сказанное Карским относительно монархии и вывернул мысль наизнанку: по его мнению, монархия всегда являлась наиболее устойчивой формой существования общества – в частности, потому, что любая попытка захвата власти в условиях наследственной монархии становилась вне закона. А уж если избирать – то не на год, а хотя бы на четыре, с правом занимать этот пост не более двух сроков подряд; в дальнейшем человек мог вновь избираться Главой «Кита» не раньше, чем через два срока.

Компромиссное решение нашел Истомин. Он предложил не делать власть ни пожизненной, ни наследственной, но в то же время и не ограничивать ее каким-либо определенным сроком, а менять или не менять Главу государства в зависимости от мнения Народного Собрания, то есть – от того, насколько люди будут или не будут удовлетворены его правлением. Такой выход никого не устраивал до конца, но ничего лучшего не придумалось.

Так и решили. Первым Судьей предложили быть капитану Устюгу. Он, однако, отказался все по той же причине: капитан все еще продолжал считать «Кита» полноценным кораблем, а себя и остальных членов экипажа – как бы стоящими над всеми пассажирскими затеями. Так, во всяком случае, он объяснил urbi et orbi1.

1 Городу и миру (лат.).

Возможно, однако, что подлинная причина была несколько иной. Капитан – как ни стыдно ему было перед самим собой – чем дальше, тем больше верил, что беда, постигшая корабль, а следовательно, прежде всего его самого, была вызвана не стечением неблагоприятных, пусть и не известных никому, природных обстоятельств и закономерностей, но волей каких-то высших сил – тех самых, в которые он прежде ни на грош не верил. Теперь же, хочешь не хочешь, приходилось. Потому что в свой-то капитанский опыт он верил, а опыт этот недвусмысленно заявлял, что по естественным причинам ничего подобного произойти не могло; значит – произошло по сверхъестественным. Возможно, то было наказанием за какие-то не такие деяния. Чьи? Этого капитан не знал, но твердо был убежден, что при всякой аварии, при любой катастрофе, которую терпит корабль, больше всего страдает капитан: он теряет то же, что и все остальные – плюс еще свою репутацию. Значит, вина лежала на нем. Как же он мог, зная это, возглавить маленькое человечество, пусть даже чисто формально? Совесть ему не позволяла.

Тогда, несколько обиженные и рассерженные капитанской позицией, люди предложили высший пост в государстве не кому иному, как Зое – врачу и капитанской жене.

Капитан внешне на это никак не откликнулся, Зоя же согласилась без раздумий.

В первые годы ее правление шло без особых происшествий. Механизмы жизнеобеспечения работали: они получали необходимую энергию не от ходовых, в свое время выброшенных за борт батарей, а от малого энергетического блока, сохранившегося в целости. Дети росли, но еще не выросли настолько, чтобы вмешиваться во взрослые дела, старшие же по-прежнему верили, что своими глазами увидят Новую планету – созданный ими для себя мир. Зое, может, не очень легко было бы привыкать к командной должности; однако командовать оказалось, по сути, незачем, так что ее жизнь если и осложнилась, то совсем ненамного.

Тем не менее после одиннадцати лет пребывания во власти она попросила дать ей отдохнуть, хотя бы на время. Поэтому с двенадцатого по шестнадцатый год предложили было баллотироваться Истомину, но он отказался. Хотя ему и пытались доказать, что в истории Земли и всей Федерации не так уж мало было правителей, вышедших из писателей, актеров и даже музыкантов. Истомин заявил, что по натуре он – человек-одиночка и возглавлять общество никак не в состоянии, что же касается самого звания Судьи, то такая функция ему еще более чужда, поскольку он, как писатель, понимает мотивы, движущие любым человеком при совершении любого поступка, а всякий мотив для данного человека является естественным, так что осуждать даже дурной поступок писатель никак не в состоянии, а может лишь объяснить его, не более. Оставалось только развести руками.

Зато неожиданно выдвинул свою кандидатуру физик Карачаров. Но его кандидатуру не захотел поддержать никто. Хотя и много лет уже прошло, целых двенадцать, ему, видимо, еще не простили давнего разочарования: павшим кумирам бывает очень трудно во второй раз взбираться на пьедестал. И – скорее всего в пику физику – снова подступили к капитану. В конце концов, за столько времени он мог бы уже понять, что капитанство его – дело прошлое и невозвратное, и пора почувствовать себя нормальным гражданином маленького государства. Иначе те граждане, что некогда именовались пассажирами, подсознательно ощущали себя какими-то второсортными. Устюг же снова отказался наотрез по причинам, которые никому, кроме него самого, так и не стали известными – во всяком случае, до сих пор. Принято было думать, что капитан, как никто иной, чувствовал, вероятно, свое бессилие в единоборстве со стихией и не считал себя вправе вести людей куда бы то ни было. С этим трудно было согласиться: ведь и никто другой не мог привести никого и никуда, и единственным лозунгом жизни на «Ките» было – терпение и еще раз терпение. Капитан, однако, имел право на собственное мнение, как и любой гражданин крохотной страны. Так, во всяком случае, всем казалось: любой гражданин имел право. (Как через некоторое время выяснилось – вопрос оказался куда сложнее, чем выглядел с первого взгляда.).

Так что Зоина отставка не состоялась, и она благополучно осталась на своем государственном посту. Кажется, это ее не очень огорчило: похоже, она просила о переизбрании главным образом для сохранения приличий.

За последовавшие вслед за тем четыре года ничего не случилось не только страшного, но и вообще заслуживающего упоминания. Казалось, общество уравновесилось, и даже постоянное подспудное противостояние Карского и Нарева проявлялось все реже и реже. Неожиданности начались, когда наступил семнадцатый год автономного существования человечества «Кита».

Как-то незаметно подросли дети. И (как снег на голову!) потребовали переизбрания Зои. Мало того: выдвинули кандидатуру Орланы в Верховные Судьи-исполнители. Орлане стукнуло шестнадцать, и она была признанным вожаком нового поколения.

Сначала это вызвало лишь улыбки. Дети решили поиграть во взрослых. Им разъяснили, что они – дети – не пользуются еще избирательным правом, даже пассивным, не говоря уже об активном: о праве быть избранным куда бы то ни было.

Дети же позволили себе с этим не согласиться.

Вероятно, основной причиной столь ранней самостоятельности послужило то, что дети – народ всегда понятливый – достаточно быстро сообразили, что здесь от родителей ничего не зависит: ни благополучие, ни безопасность. А следовательно, у них нет и никакой власти. К тому же родители были скучными практиками. Детям же – до поры до времени – ближе всего романтика. У каждой эпохи она своя, а тут могла, по обстановке, проявиться лишь в одной форме: компьютерной. Молодежь рано забросила обычные электронные игрушки и перешла на нормальные компьютеры – начиная со второго поколения, они и заказывали, и собирали их сами. Взрослые только пожимали плечами: сами они данной техникой пользовались, как и любым бытовым прибором, только когда возникала потребность, острый интерес к этим машинам у людей по всей Федерации давно уже угас; а вот у молодежи «Кита» почему-то вспыхнул с новой силой. Взрослым это не казалось опасным.

Попытки учредить что-то вроде школы, чтобы дать потомству так называемое систематическое образование, окончились ничем: не очень понятно было, какой должна быть эта система, чему надо учить и чему не следует или не стоит. Успели научить читать, писать и загружать компьютер, а также погружаться в скафандры и даже управлять катером – на всякий случай; остальное же пошло уже как-то само собой. Понятно, раз нет школы – не будет и диплома; только кому и на кой черт эти дипломы здесь нужны?

И вот дети взяли да заявили, что являются большинством населения «Кита», что прекрасно разбираются во всем, что относится к жизни этого мирка, играют в нем не меньшую роль, чем взрослые, и не потерпят применения к себе тех законов, которые, может, и справедливы в краях, где взрослые что-то определяют, где существует политика, экономика, производство и тому подобное – но совершенно не должны применяться здесь, в мире абсолютного равенства, где никто из людей ничего не производит, не торгует, не защищает – и так далее. И опровергнуть их позицию, убедить детей в ее неправильности так и не удалось.

Поэтому им отказали без всяких объяснений. Просто потому, что взрослые морально не были готовы к такому повороту событий, при котором они переставали быть большинством.

В ответ новое поколение заявило, что выражает недоверие не только Зое, как Судье, но и всему поколению родителей. И не только выразили недоверие, но и обосновали его. Даже математически.

С цифрами в руках они доказали, что весь замысел создания новой планеты, а вместе с нею – и нового, радужного будущего для потомства является совершенно некорректным. При имеющейся мощности гравигена и энергетических ресурсах «Кита» создание планеты, даже крохотной планетки, на которой можно было бы хоть как-то жить, требовало значительно больше времени, чем (по существующим воззрениям) суждено было просуществовать – во всяком случае, в современной его форме. На практике же Петрония росла еще куда медленнее, чем было рассчитано Карачаровым. Дети обвинили родителей в том, что те просто-напросто обманывали: возможно, и самих себя, но уж детей – во всяком случае. И тем самым лишили себя права возглавлять что-либо и призывать к чему бы то ни было.

Взрослые потребовали опровержения от Карачарова: замысел-то принадлежал именно ему, и его обоснование – тоже. Физик начал пересчитывать с большой неохотой, а потом и вовсе бросил и откровенно заявил, что так оно и есть, и он знал это с самого начала, что же касается обнародованных тогда расчетов, то он намеренно исказил их, поскольку того требовала обстановка. А о слишком медленном даже для истинных расчетов росте планеты ответил, что и понятия об этом не имеет. Тогда это так и было.

– Иначе вы все пострелялись бы, – заявил он. – А так – вот, живете...

Возможно, он выразил свои мысли именно в такой форме потому, что обижался за недоверие ему, выразившееся в неизбрании.

Заявление физика вызвало среди взрослых растерянность. И, конечно, чувство горькой досады. Физик снова удалился в свою каюту и продолжил заниматься своими гипотезами и расчетами: он хотел все-таки докопаться до корней происшедшей с ними беды. Видимо, где-то в подсознании у него еще тлела надежда оказаться в конце концов спасителем всех этих людей и таким образом пристыдить их. Не говоря уже о том, что из заочной битвы с коллегой Хиндом, тоже, как известно, физиком, и не из последних, Карачаров надеялся, нет, не то слово – просто-таки жаждал выйти победителем в глазах всего научного мира.

Люди же, которых он все еще собирался спасти, лишившись возможности высказать ему все то, что хотели, обратили свое негодование – на кого же? На детей, разумеется, – потому, что это ведь их поведение привело к столь печальным открытиям. Детям, под горячую руку, отказали во всем на свете – и на все времена.

Убедившись, что их не поняли и не признали, дети объявили, что создают на территории «Кита» свое государство. И (должно быть, в пику взрослым) избрали не Судью, а Королеву, ту же Орлану, естественно.

Вот как и вот почему произошло разделение и размежевание.

Дети переселились все разом, большие и малые. Сначала они раскинули свой лагерь в саду, заявив заодно свои права и на бассейн. Спали под деревьями и купались. Но уже месяца через три такая романтика им приелась, они принялись искать более комфортабельное жилье. Такое могло быть только одно. И теперь уже два года туристический модуль, где они сначала потеснили, потом же (так получилось) и совсем выжили Истомина, сами того не желая, – модуль этот находился в полном и безраздельном владении молодых.

Когда новое поколение отпочковалось от родителей, переселилось, провозгласило себя отдельным государством и избрало Королеву, взрослые, как ни странно, не стали противиться: видимо, почувствовали, что изрядно перегнули палку. Ведь дети в чрезмерном хулиганстве не замечались, с родительским поколением общались чем дальше, тем реже – может, просто потому, что общих тем становилось все меньше. Так что волноваться особенно не приходилось: детвора оставалась тут же, под рукой, и в случае чего – если вдруг понадобится – можно было и силу употребить, и вернуть беглецов в лоно семьи. Хотя как это будет выглядеть в реальности, никто всерьез не задумывался. Да и поводов не возникало. Патриархи ограничились напутствием: если возникнут неясности – приходите и спрашивайте, не стесняйтесь. Их и спросили – где-то через полгода после отселения: как будхическое тело взаимодействует с нейтрино? Какое – «будхическое»? А с чем его едят? К физике такое вроде бы не относилось, может, к медицине – но Зоя была очень занята, потому что у Милы после эмиграции Валентинов в турмодуль нервы снова пошли вразнос (она попыталась было последовать за детьми, но была категорически отвергнута), и доктору стало не до детей – и своих в том числе, – поскольку они явно были здоровы. На всякий случай попросили консультацию у капитана; он лишь пожал плечами: тела эти явно не были астрономическими. Ответ последовал, естественно, на уровне «Ээ-мм – мм-ээ». Больше вопросов молодые не задавали.

Зоя, продолжавшая исполнять обязанности Судьи, сперва несколько растерялась и даже хотела снова подать в отставку: видно, не была до конца уверена, что с молодыми обошлись правильно. Как-никак, и ее детей там находилось теперь уже трое. Тем более что кое-кто – и ее супруг, капитан Устюг в том числе – заговорили о том, что все-таки не худо было бы применить к детям и силу, чтобы сохранить единство общества.

Урезонил «ястребов» Карский, поинтересовавшийся: а какой, собственно, силой кто располагает?

Прикинув реальные возможности, пришлось признать: подросшие, здоровые и крепкие мальчики и девочки могли не только оказать серьезное сопротивление, но и, чего доброго, одержать верх. Что было бы уж и вовсе никуда.

Осталось лишь признать такую действительность, какая сложилась. То есть – если не согласиться с молодыми, то, во всяком случае, вслух не возражать.

На этом и примирились.

Государства – республика и Королевство – друг с другом не воевали. Но отношения между ними сложились достаточно прохладные. Была надежда, что все наладится, когда дети повзрослеют. Однако для этого требовалось время, которое шло со своей обычной скоростью – никак не быстрее.

Возможно, тут не лишним будет заметить, что в ту пору ни взрослые, ни дети не понимали еще, что не в разнице возрастов и темпераментов заключалась главная причина несогласий, а совсем в другом: в отношении к миру.

Старшие хранили память о большом мире, в котором родились, жили и из которого были, помимо желания, исторгнуты; маленький мир «Кита» являлся для них лишь местом временного пребывания – если бы даже эта «временность» оказалась постоянной. И потому всерьез размышлять об этом мирке и своем месте в нем никто из взрослых не собирался: он был в их восприятии всего лишь частью – пусть изолированной – большой цивилизации людей, составной частью ее техники, не хранившей в себе никаких изначальных тайн, но с начала до конца придуманной и созданной людьми в соответствии с известными законами природы и технологии.

Что же касается молодого поколения, то для них «Кит», в котором они появились на свет и теперь жили, был не частицей какого-то другого, намного более обширного и сложного мира, но величиной самостоятельной, независимо от условий и причин его возникновения. Он был для молодых явлением такого же ранга, как любое небесное тело, светило, туманность... И поэтому нуждался не только в изучении, но и в осмыслении, в установлении его места в системе мироздания, которая представлялась им не совсем такой, как взрослым, именно потому, что в их восприятии столь существенный элемент, как обширная людская цивилизация, промежуточное звено между «Китом» и галактиками, просто не существовал, как реальность, которую следовало принимать во внимание.

Иными словами: если для взрослых то пространство, в которое они оказались заброшенными, было лишь своего рода местом ссылки, то молодыми оно воспринималось как естественное место обитания – вместе со всеми его странностями и особенностями, которых они пусть и не знали еще, но об их существовании интуитивно догадывались.

То есть даже времени будет, надо полагать, не так легко сгладить эти противоречия.

Впрочем – это так, к слову...

Глава 6. ЗЕМЛЯ.

На Земле, как и вообще в Федерации, дела между тем шли своим чередом. Годы и там протекли, хотя, может, по земному счету ускользнуло их несколько больше, чем по календарю «Кита». Старая планета ни разу не разгонялась до релятивистских скоростей, как это происходило с кораблем, так что время на ней не замедлялось; поэтому у человечества лет утекло больше: двадцать два с какими-то еще месяцами. То есть – вполне достаточно для того, чтобы память об исчезнувшем корабле и его немногочисленном населении перестала причинять острую боль.

Такое событие, естественно, не могло пройти совершенно бесследно. Сразу же после печальных проводов «Кита» в никуда правительство Федерации своим распоряжением приостановило все рейсы между системами, входившими в эту политико-экономическую систему. «Вплоть до выяснения причин и принятия мер по предотвращению подобных происшествий», – гласило распоряжение.

Всем, однако, с самого начала было ясно, что этот документ – лишь демонстративный жест правительства, предназначенный для того, чтобы показать, что оно все знает, все понимает и обо всем заботится. И не более, чем жест. Потому что все, хоть немного интересовавшиеся проблемой, отлично понимали, что причины гибели «Кита» если и найдут, то далеко не сразу, для этого потребуются, самое малое, годы, а то и десятилетия; а пока не известны причины, то и никаких мер принимать нельзя, поскольку непонятно, в чем же они должны заключаться. Правительство, разумеется, создало чрезвычайную комиссию – и на том сочло вопрос закрытым. Потому что даже самому мелкому клерку любого министерства было совершенно ясно, что Федерация существует и может существовать только при условии регулярных и частых рейсов торговых (и не только торговых) кораблей; прекратись они более чем на две недели – и Федерация начнет распадаться на отдельные острова, которые уже ничто больше не будет объединять. Стремление же к самостоятельности никогда не угасает даже в самой крохотной территориальной единице, и чем менее оно экономически и политически обосновано, тем жарче горят его угли под более или менее толстым слоем золы.

Так что, невзирая на то, что правительственное распоряжение формально так никогда и не было отменено, уже через двенадцать дней после ухода «Кита» первый корабль крупной торговой компании стартовал с Ливии в систему Самнии и благополучно прибыл к месту назначения, после чего вся транспортная система сразу же возобновила свою деятельность. Хотя и за неполные две недели простоя многие фирмы успели понести ощутимые убытки, ни торговцы, ни транспортники не стали высказывать свои претензии правительству; они просто сделали вид, что ни о каком распоряжении ничего не знают, правительство же, в свою очередь, наблюдая за порядком в космосе, прикладывало, подобно легендарному адмиралу Нельсону, подзорную трубу к незрячему глазу – и, естественно, ничего не замечало.

Иными словами, для Земли все вроде бы обошлось без особых происшествий.

* * *

ОДНАКО, К СОЖАЛЕНИЮ, НЕ ДЛЯ ВСЕХ.

Нет, доктор Функ, невзирая на весьма почтенный вроде бы возраст, до сих пор не только жив-здоров, но и активен так, что молодому впору. И среди проблем, все еще интересующих его, вопрос установления связи с давно исчезнувшим «Китом» занимает далеко не последнее место.

Правда, поиски решения в традиционных направлениях никаких благоприятных результатов до сих пор не дали. Нигде в пространстве следы «Кита», не говоря уже о нем самом, так и не были обнаружены. Вывод напрашивался сам собой: корабля более не существует; или же – для любителей изящных формулировок – он если и существует, то нигде.

Другой, быть может, на этом успокоился бы и почел свою задачу выполненной, поскольку, как известно, далеко не все благие намерения приводят к желаемому результату.

Функ же отступать не хотел, потому что к ретирадам не привык. К тому же чувство вины в том, что в свое время так и не смог оказать терпевшему небывалое бедствие кораблю какой-то реальной помощи, не оставляло его в покое. Хотя никому и в голову не приходило обвинить его хоть в чем-то, в самой малости.

Он просто, убедившись в бесперспективности лобовой атаки, двинулся обходным путем. И надеялся таким способом добиться успеха.

Тем более что буквально только что ему удалось обнаружить странное явление: вопреки всеобщей уверенности в изотропности пространства, то есть в отсутствии в нем предпочтительных направлений, Функ при помощи своей аппаратуры нащупал нечто невероятное: в определенном направлении сигналы его устройств поиска и связи проходили, не угасая, значительно дальше, чем во всех остальных. В пространстве существовал как бы канал связи.

Связи с кем? Ответа он не знал. Но начал упорно исследовать это направление. Без всяких гарантий. Однако лучше искать где-то, чем вообще не искать нигде. Под этим с радостью подпишется любой суфий, а они – не самые глупые из людей.

Впрочем, был факт, который придавал Функу определенную уверенность.

Он заключался вот в чем: глубокой ночью, ощутив нередкий теперь прилив усталости, Функ уснул прямо во время работы, сидя перед настроенным на канал передатчиком, который он просто не успел выключить.

И увидел странный сон: он оказался внутри корабля, о котором твердо знал, что это – «Кит», и о чем-то разговаривал там с человеком, о котором знал, что это – инженер Рудик.

Проснувшись, он сразу же загрузил в компьютер файл с портретами всех людей, находившихся на борту корабля во время того злополучного рейса, – и убедился, что видел действительно инженера и никого другого.

Это давало основания надеяться, что корабль находится именно в том направлении, куда уходил – или откуда приходил канал.

Нужно было работать, работать...

Так что с доктором Функом все в порядке.

Чего никак нельзя сказать о другом физике – докторе Хинде. Том самом, с которым все еще мысленно спорил Карачаров и который, в свою очередь, ничего другого не хотел с такой силой, как столкнуться с оппонентом лицом к лицу и разорвать его в клочья (не в буквальном смысле, разумеется) со всеми его гипотезами.

Однако ему это не было суждено. Такого торжества его карма не включала.

Можно, конечно, сказать, что ему просто не повезло. Он возвращался из своего института домой, его гравикар находился в пятом, скоростном эшелоне, то есть – на высоте примерно трехсот метров над поверхностью земли, когда антиграв замкнуло, и это полезное устройство сразу же перестало держать машину в воздухе. Лишнее подтверждение того, что любая, даже самая надежная техника подвержена непредсказуемым поломкам и отказам.

Гравикар доктора Хинда начал падать или, как еще говорят, посыпался вниз в полном соответствии с законом тяготения.

Нельзя сказать, что такие случаи не были предусмотрены: как только машина перешла в свободное падение, сработало спасательное устройство: колпак кабины отскочил, кресло вместе с Хиндом было выстрелено вверх, и одновременно включился собственный антиграв этого кресла.

Если бы доктор Хинд, находясь в машине, вел себя так, как полагается человеку, управляющему движущимся механизмом, то скорее всего он отделался бы легким, в крайнем случае – средним испугом и без особых усилий посадил бы свое кресло на первую же крышу. Креслом нужно было внимательно управлять с первой же секунды после катапультирования. При всем желании встроить в кресло еще и автопилот просто невозможно, тут уже все зависит от водителя. Однако в гравикаре автопилот был; и Хинд, едва тронувшись с институтского гравидрома, доверил машину компьютеру, сам же с головой погрузился в мысли о последнем эксперименте с инверсией вещества; в последнее время физика больше всего интересовала возможность устранения парного взрыва – а вернее, перевода этого взрыва в сопространство, чтобы эффект можно было использовать без малейшей угрозы для какого-либо космического тела в пространстве нормальном. Лишь после этого, считал он, можно будет опубликовать сообщение о достигнутых результатах, а также (Хинду не были чужды и соображения чисто практические) зарегистрировать открытие и запатентовать разработанные в ходе опытов (и, по слухам, существовавшие уже и в рабочем варианте) конструкции. Доктор Хинд отличался в вопросах публикации чрезвычайной щепетильностью и никогда не позволял себе даже намекнуть на сущность любой своей работы до того, как им, фигурально выражаясь, не была пришита последняя пуговица к мундиру последнего солдата. Сейчас, по его ощущению, до этого оставалось – всего ничего.

Итак, он основательно задумался – хотя, может, не совсем на эту тему; и когда произошла авария и его вместе с креслом вышвырнуло из кабины, ему понадобилось несколько секунд – три или четыре, – чтобы из отвлеченного пространства физических понятий вернуться в реальный мир, в котором он вдруг очутился в воздухе и падал, правда, быстро замедляясь. Если бы все происходило не в оживленных городских эшелонах, или хотя бы не в вечерний пик, то, возможно, и обошлось бы. Но был именно час пик, эшелоны были плотно загружены всяческим транспортом; и, видно, именно трех-четырех секунд физику и не хватило для того, чтобы, начав управлять креслом (маневренность которого была по необходимости весьма ограниченной), хотя бы удержаться в своем эшелоне и избрать наиболее безопасное направление снижения. Когда он почувствовал, что кресло подчиняется ему, было уже слишком поздно: сверху он ворвался в нижерасположенный четвертый эшелон и оказался прямо перед громоздким аграбусом – метрах в двух-трех. Предотвратить смертельное для физика столкновение теперь не смогло бы даже и чудо – да его и все равно не произошло.

Хинда пытались, конечно, сохранить для жизни – как, впрочем, и любого другого на его месте. Но столкновение и падение с высоты, да притом еще удар креслом, оказавшимся сверху, буквально растерли человека по грунту. Ни реконструктивная хирургия, ни регенеративная ничего не смогли поделать. Оставалось лишь похоронить физика – что и было сделано за счет института.

В числе неизбежных в подобных случаях печальных формальностей было и создание комиссии по научному наследию доктора Хинда. Состояло оно наполовину из чиновников, на другую – из специалистов. В числе последних находился и еще один из крупнейших физиков этих времен, а именно – профессор, доктор и многократный лауреат Авигар Бромли.

Отложив свои дела, Бромли приехал в Лабораторию Нетрадиционных методик (так именовалось научное учреждение, которое создал и возглавлял покойный доктор Хинд) и погрузился в изучение оставленных погибшим физиком материалов, о которых, как и все прочие коллеги, до той поры знал крайне мало. И чем больше Бромли в них разбирался...

* * *

Впрочем, большинству землян не было, в общем, никакого дела ни до покойного Хинда, ни до проблем, которыми он занимался последние годы своей плодотворной жизни. Но, хотя глубоко заинтересованных его наследием было весьма мало, все же Бромли оказался не единственным.

Еще одним специалистом, которого, помимо естественной скорби о погибшем, донимало еще и великое любопытство, касавшееся разработок покойного, был все тот же неугомонный профессор доктор Функ.

Он был одним из немногих коллег, с которыми Хинд поддерживал более или менее регулярную связь. Поэтому, невзирая на обычную сдержанность Хинда во всем, что касалось его работ, Функ был в курсе хотя бы основных его направлений – в самых общих чертах, разумеется.

Авигар Бромли, кстати, к числу этих коллег не относился и с Хиндом даже не был по-настоящему знаком; встречались несколько раз на конференциях, но ни разу даже не поговорили. Так: здравствуй – прощай, и все.

Вряд ли нужно пояснять, что если уж Бромли оказался включенным в комиссию по наследию, то Функ был первым, чье имя назвали, когда принялись эту комиссию создавать.

Возраст доктора Функа, по его убеждению, не позволял ему хоть ненадолго откладывать дела, выполнить которые он считал необходимым. Вот почему, едва успев получить свой экземпляр копий всей оставшейся после Хинда документации, Функ немедля засел за ее изучение.

Он точно так же, как и Бромли, – но несколько раньше – понял, каким было главное направление и разработок, и проектов, которыми в последние годы занимался Хинд. Но, кроме этого, он – в отличие от своего коллеги – сразу же уяснил для себя и другое: работы погибшего Хинда теперь могли помочь ему перевести идею поиска и спасения давно исчезнувшего «Кита» из умозрительной в чисто практическую область.

Функу стало ясно, что пропавший корабль можно вернуть. Для этого нужно только найти его и связаться с его обитателями.

Если они, конечно, еще живы.

Связь, в первую очередь нужна связь.

Ну и, кроме того, средства. И достаточно немалые.

Проблему связи Функ надеялся решить сам.

Что же касается денег – в этом могло помочь только открытое обращение к обществу.

И это тоже, по-видимому, предстояло сделать ему самому.

Функ привычно посетовал про себя: вот всегда такие масштабные задачи возникают не ко времени! Если бы Хинд пришел к своим результатам лет двадцать... ну, пусть даже пятнадцать тому назад, когда он, Функ, был еще совершенно молод!..

Впрочем, судя по его дневникам, Хинд уже и двадцать, а то и больше лет тому назад этой тематикой занимался. Но записи были крайне невразумительны – писалось для самого себя, то есть намеками, – а строгих доказательств Функ не обнаружил ни в одном файле.

Да, всегда не хватает каких-то пятнадцати-двадцати лет. Прямо беда.

Что делать!.. Выход только один: действовать побыстрее.

И он действительно сразу же принялся за дело.

* * *

Может, идеи Хинда, только что осмысленные, чрезмерно взволновали старого физика; возможно, и какие-то другие причины сыграли свою роль, – так или иначе, предпринятая сразу же первая попытка установить связь с «Китом» тем способом, который был разработан Функом и представлялся ему единственным, обещающим нужные результаты, – попытка эта оказалась неудачной: посланную информацию никто на корабле так и не принял. Хотя Функ и ушел в глубокую медитацию, ни увидеть, ни иным способом воспринять что-либо ему не удалось. Невзирая на то, что столь неожиданно обнаруженный им канал беспрепятственного прохождения информации до сих пор, похоже, все еще действовал.

Неудача расстроила старика; он, конечно, огорчился бы еще больше, если бы рассчитывал на мгновенный успех, – однако немалый опыт заранее подсказывал, что неудач в этом тонком деле неизбежно окажется значительно больше, чем достижений. Это ведь не по телефону соединиться...

Тем не менее разочарование оказалось более глубоким, чем он ожидал. Здравый смысл подсказал ему, что не следует пытаться снова и снова: на каждый вызов уходило немало сил, и чем дальше, тем больше требовалось времени, чтобы их восстановить. А ведь даже и тогда, когда сил хватало, никто бы не мог гарантировать удачного результата.

Не мог – потому что связь, которой он пользовался, чтобы установить обмен с «Китом», не была инструментальной; она действовала не по принципу «аппарат – аппарат», а совершенно иным образом: «человек – человек». То есть и приемником, и передатчиком сигналов здесь могли быть только люди, у которых необходимые для этого способности были бы развиты должным образом. Таким способом общения люди пользовались всегда – но лишь очень немногие, большинство же либо и не подозревало о его возможности, либо что-то слышали – но не верили, а потому и не могли. Хотя нужные для такого общения свойства – пусть и в зародышевом состоянии – заложены в каждом.

За последние годы Функу удалось, серьезно занимаясь, не только научиться использовать эти свойства, но даже и подвести под них некоторую физическую базу – просто потому, что это было необходимо ему для полной уверенности в реальности и надежности «прямой связи», как он называл это про себя.

Однако в любом способе связи, кроме передатчика, нужен еще и приемник – то есть человек, не только обладающий нужными способностями, но и желающий и хоть кое-как умеющий ими пользоваться. Для установления надежного общения Функу надо было, чтобы хоть один человек, отвечающий этим условиям, находился среди пленников «Кита» (именно пленниками, по его представлению, являлись люди, унесенные кораблем в неизвестность). Если сейчас он посылал свои сигналы практически наугад и ответа на них не получал (хотя и чувствовал, что они дошли до какого-то адресата), то, определив точно, кто на корабле наиболее продуктивный партнер, Функ смог бы связываться с этим человеком уже более или менее регулярно. А без этого весь его проект оказался бы только лишним сотрясением воздуха.

Еще только собираясь приступить к своим экспериментам, Функ предусмотрительно запасся списком всех, кто находился на борту в том злополучном рейсе. Далее, ему удалось собрать все – или почти все существовавшие в Федерации сведения об этих людях: родословную, биографию, данные о карьере, увлечениях, результаты медицинских обследований – одним словом, все, что могло бы ему пригодиться. Немало времени ушло на анализ этих данных – чтобы с наибольшей вероятностью определить человека, который мог бы оказаться необходимым ему партнером.

Больше всего сведений было об администраторе Карском, что совершенно естественно; самая скудная информация имелась о жене футболиста Еремеева: она, если не считать непродолжительного времени, когда девушкой, еще до замужества, увлекалась (да и то любительски) оформлением жилых интерьеров, более не занималась никакой деятельностью, кроме семейной жизни, – и потому данные о ней никого всерьез не интересовали. Исчерпывающие сведения, прежде всего по медицинской и психической линиям, имелись также о членах экипажа. Очень немного было о некоем Нареве (информация о нем была главным образом отрицательной) и о полицейском инспекторе Петрове. Хотя, что касалось этого человека, то Функ предполагал, что данных о нем было предостаточно, однако служба, к которой он относился, никогда не стремилась делиться имеющимися у нее сведениями с кем бы то ни было.

Проведенные Функом анализы данных оказались столь же неутешительными, сколь были тщательными; выяснилось (с девяностошестипроцентной вероятностью), что никто из интересовавших физика людей эзотерикой никогда не занимался ни профессионально (что было заранее ясно), ни как увлечением (на что Функ, откровенно говоря, рассчитывал). Результаты обязательного регулярного психического тестирования имелись только на Карского и членов экипажа; таким образом, выбирать, по сути, можно было только из них. Произведя необходимую обработку данных, Функ только покачал головой: выяснилось, что наименее инертной психика была не у Карского (на что физик втихомолку надеялся), и даже не у капитана, но у корабельного инженера – иными словами, у человека, которого люди вообще должны были интересовать менее, чем кого угодно другого. Но не доверять выводам не было оснований – потому бортинженер Рудик и оказался тем возможным партнером, которого Функ увидел во сне. После этого физик попытался вызвать инженера на связь. Инженер послание получил, это физик знал достоверно. Ответа, однако, не последовало, а другие попытки вообще результатов не дали. Это можно было объяснить двумя способами: либо инженер не желал устанавливать связь, потому что не верил во все эти материи, либо же какие-то другие мотивы оказались в это время в его психике настолько преобладающими, что на долю Функа не оставалось уже ничего.

Возможно, речь шла о какой-то опасности, грозившей лично инженеру, а возможно, и всему кораблю. Не получая никаких ответов, Функ не мог решить, что именно тут играло роль; но вероятная угроза кораблю, внешняя, от сил природы, или внутренняя, исходившая от самих же людей, так или иначе заставляла физика торопиться с решением задачи, которую он сам же перед собой и поставил.

В поисках способа ускорить решение Функ пришел к выводу, на первый взгляд казавшемуся парадоксальным: если он, будучи передатчиком, не мог найти на «Ките» подходящий приемник, то не следовало ли поступать от противного, а именно – искать такой передатчик, который наилучшим образом соответствовал бы имевшимся на борту корабля приемникам – какому-то из них?

Таким передатчиком – в наилучшем варианте – мог бы стать человек, у которого настройка на приемные свойства кого-то из китян была бы не выработанной, а изначальной, заложенной от рождения, или, на худой конец, выработавшейся за долгое время совместной жизни. Наибольшим образом таким требованиям соответствовали бы родители, дети или, на худой конец, супруги запертых в «Ките» людей. Надо было браться за их поиски. Благо – все, или почти все данные о семьях узников «Кита» у физика уже имелись.

С новой надеждой он взялся за поиски.

Но и тут судьба не желала улыбаться ему.

Оказалось, что у всех членов экипажа своих семей не было. Лишь у штурмана имелись родители – очень далеко, на окраине Федерации, в маленькой системе Трады. Даже если бы можно было послать за ними специальный корабль, они достигли бы Земли лишь через два с лишним месяца. Таким временем Функ не располагал. Да и кораблем, кстати сказать, тоже. Кроме того, возраст родителей не позволял надеяться, что одного или другого из них удастся подготовить в приемлемый срок или вообще не подготовить. Пришлось сбросить их со счетов. Родители Рудика – очень позднего, как оказалось, ребенка – скончались в преклонном возрасте, у капитана, который происходил из династии галактических пилотов, родители погибли вместе во время испытательного полета, когда ему было девять лет. Родительский дом бортпроводницы Веры находился на Анторе, там, кроме родителей, жили ее многочисленные братья и сестры. Связаться с ними удалось не без труда: обитали эти люди в бескрайней анторианской степи, вдалеке от крупных узлов связи; когда же Функ смог наконец переговорить с ними, единственным, что он услышал, было: «Я сто раз ей говорила – нечего идти на корабли. Земля ей, видишь, понадобилась – как будто здесь плохо!» Сотрудничать они отказались: была пора сенокоса, и никто из них не мог позволить себе отлучиться из хозяйства. Может, предложи им Функ немалую компенсацию, кто-нибудь из них и нашел бы такую возможность. Но большими деньгами физик не располагал. Да и перелет пришлось бы оплачивать.

О родственниках Нарева, близких или отдаленных, не было известно вообще ничего.

Инна Перлинская оказалась одинокой – после трех разводов – женщиной, бездетной (видимо, мешала профессия), родители которой теоретически могли еще быть в живых – но их ведь нужно еще найти, а поиски обещали затянуться очень надолго: были они, как удалось установить, всю жизнь легкими на подъем, и в каком углу Федерации их искать, не мог посоветовать совершенно никто, даже департамент галактических коммуникаций: по его данным, актриса не поддерживала связи с ними с ранней молодости.

С родителями Карского, судя по данным, все обстояло благополучно в смысле здоровья, хотя возраст их вызывал глубокое уважение. Они, однако, относились к административной элите, и связаться с ними оказалось чрезвычайно трудно; узнав же, какого рода помощи от них ожидают, они просто прекратили разговор.

Отца физика Карачарова Функ когда-то знавал лично – и, помня его, даже не стал пытаться разговаривать с ним на нужную тему: для Карачарова-старшего все, что хотя бы на миллиметр выходило за пределы официальной науки, заслуживало по меньшей мере костра. Было просто удивительно, что у такого отца вырос достаточно нетрадиционно мыслящий сын – хотя, если подумать, и он никогда не выходил за пределы общепризнанного. Просто умел извлекать из него то, чего другие не замечали. Как и его извечный оппонент Хинд, кстати, который теперь, вследствие известных обстоятельств, уже никак не мог бы продолжить их дискуссию, даже окажись Карачаров здесь и сейчас.

У инспектора Петрова, человека весьма в годах, родителей давно уже не было. Он, правда, был женат, но жена оказалась значительно моложе его, и нельзя было рассчитывать, что у них успело произойти необходимое Функу уподобление психики. С нею Функ и не пытался разговаривать.

Истомин, похоже, всю жизнь прожил одиночкой, связи его были поверхностными и непродолжительными. Родители его погибли давно, во время нашумевшего когда-то восстания роботов в дальневосточных областях Земли.

Врач Зоя Серова была не замужем и бездетной. Родители ее, жившие на Стреле-второй, возможно, и могли бы помочь; однако, как свидетельствовали данные, оба скончались вскоре после исчезновения дочери – их единственного и горячо любимого ребенка.

Что же касается супругов Еремеевых, то родители и мужа-футболиста, и его жены были живы-здоровы, обитали на Земле, так что Функу удалось без особых затруднений связаться и побеседовать со всеми четырьмя. Разговоры, однако, не принесли физику ничего, кроме разочарования. Отцы и матери молодой четы оказались людьми, целиком погруженными в материальную сферу жизни, заботящимися, как и вообще большинство людей, о повышении своего благосостояния; что же касается исчезнувших вместе с кораблем детей, то о них, конечно, очень сожалели и вспоминали только добром, но никак не желали уразуметь, что сейчас, столько лет спустя, можно что-то сделать для их возвращения: в чудеса эти люди не верили. Сами того не сознавая, они были глубокими фаталистами.

И тем не менее, если где-то и можно было еще найти человека, обладавшего бы естественным каналом связи с кем-то на борту «Кита», то именно среди этих людей.

Как было известно Функу, на Земле оставался сын Еремеевых – Юрий, которому было четыре года, когда родители вместе с кораблем неожиданно ушли из его жизни; следовательно, сейчас ему должно было исполниться уже двадцать шесть. Прекрасный возраст для той работы, к которой старый физик решил привлечь молодого человека.

После того, как родители пропали, Юрий рос и воспитывался в семье родителей матери. Если бы его воспитывал дед по отцу, Юрий скорее всего пошел бы по спортивной линии; дед же по матери был предпринимателем, хотя и достаточно мелким, но стремился вырастить внука деловым человеком. Однако (Функ узнал об этом с удовольствием) мальчика коммерция интересовала ничуть не больше, чем профессиональный спорт; на самом деле его привлекала романтика путешествий, преодоления расстояний и трудностей, риск и неожиданные ситуации, в которые приходилось попадать; со временем он надеялся стать космографом-исследователем и поэтому обучался заочно в Высшей Школе Достижения и Выживания, а чтобы содержать себя и платить за обучение (Высшая Школа была частным предприятием), работал в спасательном отряде на Памире.

Эта информация Функа удовлетворила. Люди с романтическим складом характера охотно верят в то, что на корню отвергается прагматиками. Физик подумал, что с этим молодым человеком он, пожалуй, сможет достаточно быстро найти общий язык.

Разыскать Юрия удалось не сразу: Функ начал поиски как раз в пору, когда спасательная группа находилась в ущелье, которое рельеф делал недоступным для установления связи через спутник. Выход был тренировочным, но это ничуть не делало его менее сложным. Так что пришлось ждать три дня, пока Юрий не появился в зоне досягаемости. Функ хотел сразу же воспользоваться открывшейся возможностью, чтобы хоть вкратце побеседовать с молодым романтиком и объяснить, на какую помощь с его стороны рассчитывает.

Однако разговор с Юрием пришлось бы, по необходимости, вести по общей сети, и если бы кто-то заинтересовался его содержанием, для него не составило бы труда перехватить передачу и оказаться таким образом в курсе – хотя бы в общих чертах – замыслов старого физика. Функ считал это крайне нежелательным. И не потому, что он так уж дорожил той славой, которая неизбежно должна была достаться человеку, вернувшему «Кита» в мир людей; хотя честолюбие отнюдь не было чуждым старому физику, но в этом случае оно стояло на втором плане, главным же являлось другое: после ознакомления с делами Хинда у Функа возникла если не уверенность, то, во всяком случае, понимание того, что вокруг истории с «Китом» страсти еще далеко не улеглись и наверняка имелось некоторое количество людей, заинтересованных не в том, чтобы потерянный корабль вдруг возник хотя бы в пределах устойчивой связи, а наоборот – в том, чтобы ни корабль и ни один человек из находившихся на его борту никогда не были бы найдены. Во всяком случае, в живых, но лучше – если никого не обнаружат даже и мертвым.

Понимая это, Функ был готов лично лететь в Тибет – хотя в его возрасте это представлялось затруднительным, а кроме того, было связано с неизбежной потерей времени, которое теперь являлось для физика наибольшей ценностью из всего, чем он в этой жизни обладал.

Но тут сама судьба пошла наконец ему навстречу.

Глава 7. ДАЛЕКО, ВНЕ НАШЕЙ СИСТЕМЫ КООРДИНАТ.

– Всеобъемлющий: место установлено. Канал информации блокирован каким-то незначительным телом. Проницатель уже находится там и намерен внимательно и подробно исследовать этот феномен. Сделав выводы, незамедлительно доложит.

– Все идет очень медленно. В системе два-пять-восемь уже начались неблагоприятные преобразования. Не получая внешней информации, материя самоорганизуется совсем по другой модели. Вы понимаете, чем это грозит?

– Решаюсь заверить, что понимаю. Всеобъемлющий, все меры будут приняты и, не сомневаюсь, наибыстрейшим образом.

– Надеюсь, что так.

Глава 8. БЫТИЕ.

Приняв решение, Истомин круто повернулся и зашагал в направлении туристической палубы: иными словами – к жилым корпусам. Точнее – в сторону трапа, выводившего в верхнюю часть главной шахты корабля. Если бы он захотел навестить в первую очередь механизмы, пришлось бы идти к нижнему отрезку шахты, то есть в противоположном направлении.

Поравнявшись с лифтовым колодцем, Истомин на миг приостановился: искушение воспользоваться механическим транспортом было сильным. Но для этого пришлось бы звонить Рудику и просить его включить лифты: инженер по-прежнему исправно отключал на ночь механизмы, без которых можно было обойтись. Будить же его не хотелось: писатель был едва ли не единственным, кто знал, с какой затратой сил постоянно работал инженер, потому что в трюмном корпусе Рудик появлялся часто, а в жилом – практически никогда. Так что пришлось подниматься по винтообразному трапу внутри шахты.

Это едва не кончилось для него плохо.

Истомин уже почти добрался до катерной палубы, когда ощутил внезапное и сильное головокружение. И одновременно почувствовал, что ноги его отрываются от ступенек трапа. Не держись он крепко за поручень, он взлетел бы над трапом – чтобы в следующее мгновение сорваться вниз, в шахту: гравитация включилась так же неожиданно и самопроизвольно, как и выключилась. Но и сейчас, грохнувшись о ступеньки, он основательно ободрал колено и дальше поднимался, ощутимо прихрамывая.

В катерный эллинг ему было не попасть: механизмы доступа туда из шахты были настроены лишь на сенсорику членов экипажа, а универсальный ключ имелся только у Карского – даже тут, в неведомом пространстве, он сохранял свои преимущества высокого администратора Федерации, членом которой корабль то ли был теперь, то ли нет (поскольку Королевство о своем вступлении в Федерацию не объявляло – об этом никто даже не задумывался: слишком отвлеченным это представлялось. А говорить с детьми на эту тему означало бы показать, что они официально признаны. А так еще можно делать вид, что все происшедшее – всего лишь ребяческая забава, не более).

Оказавшись на лестничной площадке, на которой была единственная дверь, надежно запертая – та, что вела к катеру, – Истомин на всякий случай остановился, прислушиваясь: не донесется ли из эллинга какого-нибудь подозрительного звука?

Нет, все было тихо Так что если кому-нибудь из обитателей мирка и пришла в голову сумасшедшая мысль покинуть корабль – хотя бы для того, чтобы облететь вокруг обетованной планеты, что подрастала (принято было думать, что подрастала, хотя и намного медленнее, чем хотелось бы) невдалеке, – то он так и не смог бы добраться ни до одного из действовавших выходов. Значит, тут опасности не было.

Дальше путь писателя лежал в жилой корпус, а точнее – в сад. В свое время люди любили гулять здесь; тут было пусть и приближенное, но все же подобие живой природы. Но когда стало ясно, что настоящих деревьев, кустов, ручейков с натуральной, а не восстановленной водой им вовек не увидеть, желание бывать здесь как-то быстро сошло на нет, и теперь сад уже не казался более живым, хотя на самом деле все, что росло в нем, было совершенно подлинным. Просто вместо былой радости он навевал теперь тоску – а наше восприятие всего на свете зависит в первую очередь от нашего настроения, а не от качества того, на что мы смотрим. И писатель прошел через сад быстро, испытывая какое-то внутреннее неудобство, сутулясь и опустив глаза; ему казалось, что деревья – тоже, кажется, тоскующие по настоящей жизни – с укоризной смотрят на него.

Поэтому он испытал подлинное облегчение, когда смог наконец спуститься ниже (такова была архитектура), чтобы попасть в палубу первого класса. Туда, где после ухода Истомина и эмиграции молодых жило девять человек. Сюда удалось войти беспрепятственно. Писатель отворил дверь с лестничной площадки, прошел коротким коридорчиком и оказался в салоне.

Он старался ступать потише, чтобы не разбудить спавших за переборками, в каютах. Ковер в салоне за годы успел вытереться, его тоже давно уже собирались заменить. Но руки все не доходили. Да и немножко боязно было загружать синтезатор такой работой: коврик-то был не маленький. А синтезатор – податель жизни – хоть и сам себя содержал в порядке, но моложе от этого все-таки не становился. Так что в ковровом ворсе протопталась до самой основы дорожка, и по ночам идти по ней лучше было на цыпочках. Если не хочешь, конечно, как бы невзначай поднять всех на ноги.

Но этого Истомин ни в коем случае не хотел.

* * *

Однако вдруг у него возникло совершенно другое желание. Насколько не хотелось ему видеть все то, что росло в саду – потому, что сад был как бы подделкой под настоящую, всеобъемлющую и многогранную жизнь, – настолько сейчас не то чтобы захотелось – нет, просто потребовалось увидеть то пространство, в котором они находились вместе с кораблем, ту пустоту, что вмещала и корабль, и возникавшую неподалеку от него новую планету, и далекие галактики, и еще (подумалось Истомину вдруг) многое такое, о чем обитатели «Кита» до сих пор не получили никакого представления и даже не догадываются, быть может. Не зря же в приснившемся ему сюжете кто-то атаковал корабль извне. И, сам не понимая, верит ли он в приснившееся или нет, писатель тем не менее хотел увидеть это самое пространство собственными глазами – скорее всего чтобы успокоиться.

Со времени своего переселения в грузовой корпус Истомин не бывал на прогулочной палубе и начал уже забывать, как выглядит пустота. Кроме того, ему хотелось увидеть еще и планету, давным-давно уже описанную им – может, чтобы убедиться, насколько он был тогда прав – или, напротив, до какой степени заблуждался.

Свернув с протоптанной дорожки, он подошел к переборке, нажал пластину замка, сомневаясь в том, что механизм сработает. Но матовая поверхность стены исчезла, и можно стало, отчего-то затаив дыхание, выйти на прозрачную прогулочную палубу и пройтись по ней, продвигаясь вдоль выгнутого борта, за которым сейчас мирно спали люди.

Истомин шел до тех пор, пока в поле его зрения не оказалась возникающая по воле населения «Кита» Новая планета. Петрония.

Увидеть ее удалось не сразу. Как черную кошку в темной комнате среди ночи. В освещенном корабле как-то забывалось, что вокруг него стояла вечная ночь, и планета тоже была неразличимо-темной: она не отражала света – потому что отражать было нечего. Лишь месяц-другой после выхода Петрова зародыш нового небесного тела освещался мощным прожектором с корабля; потом поняли, что это ни к чему – там если что-то и изменялось, то неуловимо медленно – и свет вырубили.

Лишь когда глаза как следует адаптировались к мраку, удалось разглядеть нечто еще более черное, чем всеобщая тьма вокруг – потому, может, что комок вещества, каким пока все еще оставалась планета, поглощал даже то исчезающе малое количество света, какое все же существовало здесь, невзирая на полное отсутствие доступных взгляду светил.

Итак, Истомин все-таки разглядел планету. И подумал, что лучше бы ему было не предпринимать этой попытки.

По его представлениям, за истекшие восемнадцать лет планета должна была ощутимо вырасти в объеме.

На деле же она была до убогости маленькой. Отсюда казалось, что даже одному человеку там не на чем было бы устоять.

Может, она и росла; но, пожалуй, пришлось бы взвешивать ее на точных весах, чтобы установить это. Пока же – Истомин смотрел, и ему показалось, что он различает очертания тела Петрова, все еще обнимавшего цилиндрический корпус гравигена. Хотя на самом деле, разумеется, увидеть Петрова Истомин не мог: уж настолько-то планетка выросла, чтобы накрыть своего основателя достаточно плотным пылевым одеялом.

Писатель даже не ожидал, что зрелище это до такой степени разочарует его и огорчит. Истомину больше не захотелось что-то делать, выяснять, искать. И, возможно, он повернул бы назад, так ничего и не найдя, если бы в следующий миг ему не почудилось, что совсем рядом – таково было впечатление – на миг вспыхнула молния; это слово, пожалуй, было самым точным.

Голубая яркая стрела, направленная как бы в борт корабля – примерно, как прикинул Истомин в следующую секунду, на уровне туристической палубы.

И одновременно он вновь ощутил уже знакомую вибрацию.

Не было ли это тем, что померещилось ему во сне?

Однако это оказалось не самым необычным.

В этой мгновенной голубой вспышке ему почудилось (нет, не почудилось, он голову дал бы на отсечение, что то было совершенной реальностью): какое-то тело неясных очертаний, но размерами, как ему показалось, соответствовавшее человеку, скользнуло в пространстве в том же направлении, что и яркая стрела: от зародыша будущей планеты – к кораблю. Тоже к туристическому корпусу.

Этого не могло быть, тем не менее Истомин ни на миг не усомнился, что увиденное им существовало на самом деле. Даже непонятно, откуда могла взяться столь непоколебимая уверенность.

Человек в пространстве, рядом с наглухо запечатанным кораблем?

Но, собственно, кто сказал, что «Кит» так уж надежно закупорен? Пассажирский выход был непригоден для использования, да. Но разве только один выход был на корабле, кроме пассажирского и грузового люков? Истомин не знал в подробностях устройства гигантской машины, но ему было известно, что именно входами-выходами столько лет занимался инженер Рудик. Судя по тому, что корабельных дел мастер никогда не выглядел разочарованным, переживающим неудачу, возникла уверенность, что восстановить систему люков ему удалось. И в последние годы их никто из строя не выводил. Знающий человек мог воспользоваться любым из них.

Кто же этот человек в пустоте? Истомин задал себе именно такой вопрос: ясно же было, что, кроме населявших корабль людей, здесь не могло быть ни единой живой души.

И все же первым, что пришло ему в голову, была мысль именно о человеке, давно уже не числившемся в живых. Истомин подумал о Петрове. О герое, пожертвовавшем собой для того, чтобы планета могла начать расти.

Петров покинул борт «Кита» почти точно восемнадцать лет тому назад. Истомин помнил, что через несколько дней все они должны будут собраться в салоне, чтобы отметить очередную годовщину этого события. Думая «все», Истомин не имел в виду детей: они не участвовали в этом печальном торжестве.

И что же – теперь он возвращался?

Нет, в это поверить невозможно. Человек не может восемнадцать лет существовать в пространстве, не получая помощи.

Если только – если только он действительно не получал ее.

Однако зачем было бы ему скрываться от остальных? Ответить на это писатель, разумеется, не мог. Во всяком случае, сразу.

Нет, не Петров, конечно. Глупости. Глупости.

В таком случае – кто же?

Ответ нашелся сразу.

Фигура направлялась от планеты к туристическому корпусу – туда, где обитала молодежь.

Дети! Как это он не сообразил сразу? Кто еще может нарушать покой? И чье неуемное любопытство, если не детское, могло побудить кого-то пойти на немалый риск, чтобы своими руками потрогать небесное тело, пусть и маленькое, с которым связаны все надежды обитателей «Кита» на будущее?

Дети. Их ведь – пока они не самоизолировались – обучали – на всякий случай – и пользованию скафандрами, и даже управлению катером – после того, как инженер вернул его к жизни.

Да конечно же! Он, Истомин, и сам ведь некоторое время жил в туристическом корпусе. И сейчас смутно вспоминал, что и там был выход. Он считался аварийным, и им не пользовались. Но он тем не менее существовал. И Рудик, кажется, чем-то занимался и там...

Черт побери! Дети! А что, если у них там что-то не заладится, и они разгерметизируют корабль? Самое малое, что может тогда случиться, – механизмы страховки отсекут туристический корпус от остальных помещений «Кита», и все, кто там находится, погибнут из-за катастрофического падения давления и отсутствия воздуха.

Они же ничего не понимают! Это же дети всего лишь!

Истомина охватил ужас.

Это сильное чувство сразу же вернуло его к повседневности. Он повернулся, быстро приблизился к выходу, закрыл за собою дверную пластину и направился к цели своего путешествия.

Уже когда он покидал салон, ему почудился знакомый звук: словно бы приотворилась дверь одной из кают.

Истомин, не оглянувшись, лишь ускорил шаги.

* * *

Его визит в обитаемый корпус остался незамеченным – или, точнее, хотя и был замечен, но никого не встревожил, наоборот – тут же позабылся. Карачаров – а именно он хотел было выйти из своей каюты в салон, – отворив дверь, увидел чью-то спину и, нимало не интересуясь тем – кто же это и почему бродит среди ночи по салону, – тут же затворил дверь и даже запер, твердо решив не откликаться, если даже к нему постучат. Желание прогуляться по корабельным окрестностям (а физик в нередкие бессонные ночи не раз предпринимал такие вылазки) сразу же исчезло: у Карачарова не было охоты встречаться сейчас с кем бы то ни было. Вот если бы это оказалась женщина... Но спина выглядела мужской, пусть и в халате. Насколько физик разбирался в силуэтах.

Карачаров хотел выйти из своей каюты потому, что несколько минут тому назад, когда он, целиком уйдя в размышления, привычно расхаживал по каюте взад и вперед, ему показалось, что пол на какое-то мгновение ушел из-под ног, все вокруг задрожало, и физик едва не растянулся на ковре. Но когда он, приотворив дверь, увидел спокойно удалявшегося человека, Карачаров предположил, что все, что с ним произошло, было лишь его собственным ощущением: просто на секунду закружилась голова – от усталости, от перенапряжения, мало ли от чего она могла вдруг дать такой сбой. Так что он успокоился, вернулся к столу и продолжал раздумывать над своими проблемами.

К бессонным ночам, когда уснуть удавалось лишь утром (зато потом можно было спать хоть до вечера) Карачаров успел привыкнуть. Они его не волновали; мало того – он считал это естественным. Проанализировав причины, он понял, что иначе и быть не могло.

Люди, внезапно вырванные из жизни, лишенные связей с нею, но продолжающие биологически существовать, как правило, остаются на том уровне представлений, стремлений, интересов и ценностей, на каком находились в миг отторжения – если только новое бытие не заставляет их перестроить шкалу ценностей и систему взглядов и если они не прилагают немалых усилий, чтобы найти новое применение своей энергии и способностям.

Но в любом случае человек либо продолжает активно работать так, как он привык, – и тогда сохраняет себя, как полноценного деятеля, либо какое-то время вертится вхолостую, а затем, не имея обратной связи с результатами деятельности, затухает – и немедленно начинается деградация.

Большинству обитателей «Кита» помогли уцелеть дети; с ними возник целый мир новых чувств и задач, и о расслаблении не могло быть и речи.

Карачаров же, сознавая грозящую опасность и не находя более применения своим силам в жизни бывшего корабля, глубоко обиженный людьми, отказавшими ему в доверии на выборах, нашел выход в том, чтобы закапсулироваться в ту же физику, которой занимался всю сознательную жизнь.

Его попытка спасти маленькое человечество «Кита» не увенчалась успехом: расчет был правилен, но корабль оказался не в состоянии предоставить нужную мощность. Не повезло и с планетой: на сей раз тоже расчет был верен, но настолько безнадежен, что физик не решился обнародовать его и, чтобы не позволить людям совершенно потерять надежду, сократил сроки на несколько порядков; все бы ничего, но молодежь пересчитала и обвинила его в ошибке, хотя на самом деле ошибки не было, существовало лишь желание ободрить, заставить жить и надеяться.

Его усилия остались неоцененными, и Карачаров не мог не обидеться на это, а с другой стороны – не смог отказаться от желания все-таки сделать по-своему: доказать, что если кто-то и спасет людей, то лишь он один – никто другой.

Вывод напрашивался сам собой: надо было до конца разобраться в том, как именно произошло то, что с ними произошло, каков был механизм явления, и – самое главное – была ли затрата энергии на инверсию и на самом деле столь громадной, как следовало из его первых предположений. Если процесс и на самом деле был настолько энергоемким, то – откуда эта энергия взялась, если мощность корабля не позволяла оперировать такими величинами? А если тогда физик ошибся и процесс на деле был гораздо более экономичным – то каким же, черт бы его взял, он был?

Вот в эту проблематику он и влез и ни о чем другом больше не хотел думать. Разобраться оказалось сложнее, чем ему виделось вначале. Потребовалась такая математика, какой он раньше не пользовался; на одно освоение этого аппарата ушло больше двух лет. И лишь относительно недавно, после исследования многих возникавших у него вариантов, он, похоже, напал на верную тропинку – и не быстро, но все более уверенно продвигался теперь по ней.

Еще много программ предстояло рассчитать, чтобы приблизиться к конечному результату, но главный вывод физик мог бы, пожалуй, сформулировать уже и сейчас. Вывод был очень простым и совершенно неожиданным.

А заключался он в том, что происшедшее с «Китом» и его обитателями событие никак не могло произойти без человеческого вмешательства. Или, говоря иначе, – природа не обладала такими устройствами, какие – по выводам Карачарова – были необходимы для того, чтобы осуществить инверсию в столь небольшом масштабе. Теперь физику представлялось, что энергия при этом потребовалась достаточно скромная; природа в галактическом пространстве не оперирует такими величинами, подобная дозировка – явный след человека.

Конечно, все это надо было еще не раз проверить – и логически, и математически, и вообще – с точки зрения здравого смысла.

Но вместе с этими выводами неизбежно должна была возникнуть – и на самом деле возникла – масса вопросов. Люди? Какие люди? Кто-то из тех, кто и сейчас находится на борту «Кита»? Но кто и почему мог пожелать себе такой судьбы? А если кто-то и мог – для того, чтобы добиться такого результата, нужно было владеть и теорией, и ее прикладными возможностями так, как ими владели, в лучшем случае, полдюжины человек в Федерации. Кто-то со стороны? Зачем? Чтобы воспрепятствовать прибытию на Землю кого-то из пассажиров? Кого и почему? И почему – именно таким, прямо сказать, не самым простым способом? Не проще было бы, в таком случае, просто взорвать корабль? Чтобы разбираться в таких проблемах, надо было обладать опытом следственной работы; но этого как раз у Карачарова и не было.

Он, однако, считал, что логика остается логикой, к чему бы ее ни прилагать. И, что если по-настоящему сосредоточиться на решении этого вопроса, рано или поздно верное решение найдется.

Времени же, как полагал Карачаров, у него было в избытке.

Хотя тут он, возможно, оказался не вполне прав.

Так или иначе, заперев дверь и не испытывая ни малейшего желания уснуть, Карачаров уселся за стол и снова погрузился в размышления все на ту же тему.

* * *

К туристической палубе Истомин приближался, чувствуя, как настроение его становится все более и более смутным – именно таким словом определил писатель свое состояние.

В последний раз он был здесь – когда же? Да, наверное, больше двух лет тому назад; вот именно так. И, переселяясь в каюту суперкарго, с облегчением покинул эту палубу.

Тогда туристический салон был все еще загроможден массивными катушками на тяжелых постаментах, над которыми возвышался прозрачный купол; памятник рухнувшим надеждам – так называл его Истомин. И одновременно надгробный камень авторитету физика Карачарова, с той поры так и не воскресшему: похоже, чудес и здесь, в межгалактическом пространстве, не происходило.

...Кончилась наконец длинная кишка перехода. Овальная пластина, во время старта, финиша и сопространственных прыжков надежно изолировавшая туристический корпус от гораздо более уязвимой трубы, сейчас, как и десять лет тому назад, была распахнута и укреплена тормозом. Ничто не мешало войти.

Истомин помедлил мгновение, вздохнул и переступил высокий порог.

* * *

Планировка туристической палубы была иной, чем в первом классе. Что и неудивительно: раз отличаются цены на билеты, должны же в чем-то быть не похожими условия, которые компания предлагала пассажирам. Каюты, понятно, были поменьше. Меню синтезатора – здесь помещался один из его выходов – покороче, хотя и ненамного. И если в первом классе двери кают выходили прямо в салон, то в турмодуле система была коридорной, причем каюты располагались по одну сторону прохода, салон же, синтезатор и прочие службы – по другую, по левую – если идти из первого класса, как сейчас писатель.

Десять лет тому назад двери в салон были широко распахнуты – вернее, утоплены в стены и так закреплены. Сейчас створки оказались плотно закрытыми. Так что, проходя мимо них, Истомин с облегчением вздохнул: удалось лишний раз не увидеть памятник разочарованию. Кроме того, возникла надежда, что молодежь не стала экспериментировать с этим оборудованием, которое, как понимал Истомин, по-прежнему оставалось достаточно мощным, чтобы при вольном обращении с ним разнести на кусочки и корабль, и планету, да и вообще – проделать в пространстве неизвестно какую дырку, куда все провалится со страшной силой. Нет, дети, к счастью, продолжают, похоже, развлекаться своими будхическими – или как их там? – телами. И пусть занимаются на здоровье...

И однако же: если от этих их будхических или каких угодно других тел корабль начинает содрогаться – значит, пришло время навести порядок.

Такими вот размышлениями Истомин, переминаясь с ноги на ногу, все-таки довел себя до кондиции, необходимой для того, чтобы постучать в дверь какой-нибудь из кают, войти и потребовать – нет, конечно, не потребовать, но очень деликатно попросить объяснений. А кроме того, разумеется, осторожно выспросить: не возникало ли в этом корпусе чего-то, что вызвало бы у его обитателей чувство беспокойства, не случалось ли каких-то необъяснимых событий, и даже – не видел ли кто-нибудь из молодых каких-нибудь странных снов, в которых кораблю угрожала бы серьезная опасность.

Выбирая, в какое же из жилищ вторгнуться, писатель медленно шел по коридору, прислушиваясь. Любое действие должно сопровождаться звуками. По звуку часто можно определить и характер происходящего. А это важно, чтобы не попасть в крайне неловкое положение. У Истомина не было иллюзий насчет того – на какого рода действия он мог тут напороться, помимо всяких электронных или механических фокусов. Пресловутое яблочко с древа познания тут, полагал он, было давно уже разъедено.

Он был примерно посреди коридора, когда звук и в самом деле донесся до его слуха.

Снова тот самый звук: не звонкий, не глухой. Не металлический и не от удара пластика о пластик. Если бы он исходил из каюты, Истомин снова без колебаний определил бы его, как глубокий и продолжительный вздох. Очень глубокий и очень продолжительный. Люди так не вздыхают.

Но шел он явно не со стороны кают, а с противоположной. От синтезатора, или, может, даже из салона.

Или... Или, пожалуй, это могло быть звуком, сопровождающим кратковременное истечение воздуха из какого-то корабельного помещения в пустоту; но не сквозь небольшую щелку – тогда это был бы уже свист, – а через открывшуюся на секунду дверь, которая вела бы в пустоту.

И одновременно со звуком снова возникла – на какие-то полсекунды – уже знакомая вибрация, неприятная, как болезненный озноб. Что же они такое там делают? Совсем спятили?

Истомин на всякий случай остановился и глубоко вдохнул воздух. Нет, дышалось нормально. Тем не менее он, пользуясь старинным приемом, послюнил палец и поднял его, чтобы убедиться, что в коридоре нет никакого ветра, который означал бы пусть небольшую, но все же утечку воздуха.

Ветра никакого не было, писатель успокоился и двинулся дальше.

Дверь синтезатора была ближе, писатель подкрался и осторожно заглянул. Там было пусто, прибор отключен, как и полагалось на ночь.

Тогда он вернулся ко входу в салон и, преодолевая нежелание, нажал кнопку открывания.

Створки, однако, и не шелохнулись. Механизм то ли вышел из строя, то ли был принудительно отключен.

Истомин почувствовал, что беспокойство его вновь возникло и все усиливается. Первым, пришедшим в голову, оказалась нехорошая мысль о том, что может происходить среди ночи в салоне, раз уж туда и войти нельзя: для парочки хватило бы места и в каюте, а если уж понадобилось запираться в салоне, то там не двое предаются черт знает чему, а целая куча – хотя жили в турмодуле, кроме прочих, и совсем еще малолетки. Это же... Это...

Вероятно, только одним могли быть вызваны такие мысли: слишком надолго затянулся для него монашеский период – а всю предыдущую жизнь, в которой еще не было корабля и межгалактической пустоты, писатель не страдал аскетизмом. И психика все чаще уподоблялась стрелке компаса, указывающей, как ни крути, все на одно и то же. Он и сам это чувствовал, однако иногда – лишь задним числом, то есть далеко не сразу.

Так или иначе, в это мгновение он и не подумал заниматься самоанализом. Он просто испугался. Потому что на самом деле был достаточно старомодно воспитанным и законопослушным человеком, хотя со стороны, возможно, порою и выглядел совсем иным. И именно этот испуг скорее всего заставил Истомина забыть о его не очень приспособленном для визитов наряде (он ведь направился сюда лишь чтобы убедиться, что нигде не горит, не течет и не рушится, а вовсе не для переговоров), а заодно – и о принятых нормах приличия, которые следует соблюдать даже когда общаешься с малышами. Вот почему писатель, не потрудившись постучаться, толкнул плечом ближайшую каютную дверь – почти напротив закрытого входа в салон, – за которой звучала музыка – или, может, не совсем музыка, к какой Истомин привык, но, во всяком случае, нечто, обладавшее медленным ритмом и какой-то пусть монотонной, но несомненно мелодией.

Итак, он толкнул дверь каюты и вошел. Остановился на пороге. Устремленные на него взгляды множества глаз – почудилось ему – обожгли.

– Здравствуй, твое величество, – пробормотал он, стараясь, чтобы слова прозвучали доброжелательно-шутливо; в таком ключе он разговаривал с юнцами раньше – когда еще делил с ними туристический модуль.

– Здравствуй, – ответила Королева, ничуть, похоже, не удивившись. – Все не спишь?..

Истомин растерянно улыбнулся.

Часть II.

Глава 1. БЫТИЕ.

Инженер Рудик на этот раз проснулся позже, чем хотел; он обычно, ложась спать, устанавливал свой внутренний, подсознательный будильник, безотказно действующий с точностью до минуты, на то время, когда ему следовало проснуться, – а время это зависело от той работы, которую сам же он на предстоящий день себе планировал. Сегодня, по его расчетам, следовало подготовить свой скафандр и всю нужную аппаратуру, чтобы выйти в пространство и закончить разбираться со створками батарейного отсека; хотя шарниры их и были заменены, створки оставались все еще распахнутыми и по-прежнему не подчинялись командам изнутри. По расчетам инженера, эта работа должна была стать последним этапом подготовки к главному делу: восстановлению ходовых батарей.

На этот раз будильник почему-то задержался с сигналом и разбудил инженера на сорок минут позже задуманного.

Причиной тому, возможно, было сновидение, настолько интересное, что инженеру никак не хотелось пробуждаться.

В этом сне Рудик с изрядным удивлением ощутил себя сидящим в глубоком, уютном кресле в просторной, несколько старомодно (по его представлениям) обставленной комнате, а напротив него, точно в таком же кресле, расположился очень старый человек, о котором инженер почему-то точно знал, что зовут его – профессор доктор Функ и что он самый известный в своем кругу физик, чьей специальностью является физика пространства. Профессор говорил ему высоким, по-старчески надтреснутым голосом:

– За минувшие годы мы многого достигли. И, полагаю, смогли бы с очень большой вероятностью успеха вернуть вас вместе с кораблем к людям, цивилизации – если бы вы находились где-нибудь на разумном расстоянии. Но вас нигде нет. Скажу больше: нам оказалось под силу обнаружить вас даже на очень большом удалении – иначе я не мог бы сейчас разговаривать с вами. К сожалению, тот способ связи, каким я сейчас пользуюсь, не позволяет сколько-нибудь точно установить даже направление на вас, не говоря уже о расстоянии. То есть где вы находитесь – нам по-прежнему неизвестно. Сейчас я знаю только, что ваш корабль продолжает существовать, и что некоторые люди на его борту – вы, в частности, живы и, по всей вероятности, здоровы. И это пробуждает в нас надежду, что еще не потеряна возможность вновь встретиться со всеми вами. А уж если это произойдет – теперь-то мы сможем привести вас к нормальному виду. Если угодно, могу объяснить...

Но тут он перешел на столь специальный язык, что инженер понять ничего уже не мог; ему осталось только аккуратно укладывать все в памяти – так надежно, чтобы, пробудившись, ни слова не забыть. Он ведь сознавал, что видит всего лишь сон. И весь сосредоточился на запоминании; во сне инженер безоговорочно верил старику и переживал ощущение, какое бывает, когда собираешься начать какое-то дело – рискованное и сложное, но сулящее небывалую удачу.

Вернее всего, именно увлекательность приснившегося и не позволила разбудить его среди ночи той самой вибрации, которая, как мы помним, столь смутила Истомина.

Естественным и безусловным желанием его в первое мгновение было – вскочить, чтобы немедленно записать то, что еще жило в его памяти, а записав – серьезно и обстоятельно над всем этим поразмыслить.

Прошло несколько секунд, прежде чем он сообразил, что лежит в постели и вовсе не торопится к пульту инженерного бортжурнала, куда он и собирался занести все увиденное и услышанное. А вместо естественных в таком положении мыслей о возможных небывало благоприятных, хотя и совершенно неожиданных последствиях приснившегося разговора его занимает сейчас нечто совершенно другое.

Инженер вдруг ощутил усталость. Глубокую, какая, если не принять мер, способна вызвать устойчивое равнодушие ко всему, что происходит в жизни, а в заключение – и к самой жизни.

В этом не было ничего удивительного. Потому что из всех одиннадцати старших и двенадцати молодых обитателей «Кита» инженер был, как мы уже знаем, единственным, продолжавшим работать по полной программе изо дня в день и из года в год, без отпусков и выходных.

В таких условиях человек изнашивается, пожалуй, даже быстрее, чем техника, за которой он ухаживает.

Усталость накапливается скрытно – подобно тому, как медленно, но неуклонно поднимается уровень воды у плотины, – незаметно для тех, кто находится внизу, по другую ее сторону. Но наступает мгновение – и вода начинает переливаться, размывает и сносит препятствие, если только напор ее не продавил преграду еще раньше.

Похоже, что именно в эту ночь усталость возобладала над характером и привычками инженера; его внутренняя плотина если и не рухнула совершенно, то, во всяком случае, дала очень основательную течь. А может, тем, что сыграло такую неблаговидную роль, была возникшая вследствие услышанных во сне обещаний надежда; именно надежда порой заставляет расслабиться человека, еще за минуту до этого готового к решительным и трудным действиям.

Так или иначе – вместо того, чтобы выполнять свои обязанности, инженер, не вставая, медленно, с некоторой натугой стал вдруг думать о вещах, которые никогда раньше не приходили ему в голову, и переживать чувства, каких до сей поры не ощущал.

Он вдруг почувствовал, что обижен – до самой глубины души.

Обижен тем, что вот уже почти два десятка лет он был, по сути дела, единственным на корабле (или на планете, называть это можно, как угодно), кто работал, занимался серьезным делом – в то время как остальные – если называть вещи своими именами – просто-напросто бездельничали, валяли дурака. Плодили детей и копались в собственных переживаниях, или же играли в государство, или в науку. Теперь вот уже – наконец-то дошло до него – целых два государства существовали в пределах «Кита»: каждое с мушиный следок величиной. Он узнал об этом случайно – в очередной раз проходя коридором туристического модуля, когда работал с оборудованием тамошнего запасного выхода. Еще тогда ему пришло в голову и то, что заодно следовало бы проверить все корабельные сети – компьютерную и внутренней связи. По корабельному расписанию это входило в обязанности штурмана; однако инженер давно понял, что на Лугового рассчитывать всерьез не приходится: жена его занималась какими-то божественными проблемами, а штурман находился у нее на подхвате. Так что все, имевшее отношение к связи, инженер собирался тоже принять на себя, – но не сейчас, конечно, а после того, как приведет в порядок всю собственно инженерную систему.

Ему, откровенно говоря, наплевать было на то – сколько там государств, чем их жители занимаются и каким образом молятся. Бог все равно был один для всех, а здесь, на корабле, все зависело не от кого иного, как от инженера Рудика: повыключает он один, другой, третий аппарат, вырубит синтезатор – и кончатся все их игры вместе с ними самими. Нет, Рудик, понятное дело, ничего подобного делать не собирался; однако знал, что на деле этот мирок целиком и полностью находится в его руках.

Однако никто другой (в этом-то и была обида!) о таких материях и не задумывался. Все вели себя так, словно никакого инженера Рудика на свете не существовало. Якобы все происходило само собой. А инженер являлся просто деталью механизма – за номером триста шесть тысяч девятьсот двадцать два по корабельной номенклатуре.

А ведь он мог – захоти только – выдвинуть свою кандидатуру в Судьи. И, как миленькие, избрали бы – стоило только растолковать, что это он здесь на самом деле главный. Но он не хотел. Потому что быть Судьей тут, где судить некого и не за что, мог всякий. А вот содержать корабль в порядке, все триста с лишним тысяч деталей, под силу только ему.

Не то чтобы ему нужны были какие-то почести и все такое прочее. Чихать он на такое хотел. Но все же. Все же!

Вот, например: семнадцать дней рождения прошло у Рудика за время бултыхания в пространстве. Из них первый отметили более или менее традиционно: втроем, всем экипажем. Потом еще два раза поздравлял Устюг – первый раз посидели вдвоем, во второй он просто позвонил. А дальше – все окончательно забыли.

Навряд ли ему так уж не хватало общества. Рудик и по характеру был одиночкой. Но уважение ему полагалось. А раз так – вынь да положь. Никто, однако же, не спешил.

Всем, выходит, было до него – как до лампочки.

А коли так – то и ему до них то же самое.

Вот он и не спешил сейчас – выпрыгнуть из постели, вспоминать, записывать, напрягать мозг – выяснять, что же он может на самом деле сделать, чтобы выручить всех тех, кого – как вдруг понял он с удивлением – он давно уже не уважал, пусть и бессознательно.

И потому еще, может, он не спешил откинуть одеяло, что именно сегодня был – уже начался – очередной день его рождения. И не какой-нибудь, а круглый. Пятидесятый.

И, наверное, если подумать – сегодня ему следовало вовсе не готовиться к выходу на поверхность корабля, а спокойно посидеть в собственном обществе. Выпить чайку. А может, и не только. Послушать музыку. Вспомнить то-се из прошедшего. И кое-кого тоже вспомнить. За полсотни лет, хочешь – не хочешь, накапливается всякого.

Но такая перспектива его почему-то не обрадовала. Наоборот, Рудик даже нахмурился.

А ведь придется все-таки встать. Вряд ли, конечно, он сможет придумать уже что-то серьезное сегодня, но оставлять приснившееся совершенно без внимания никак нельзя. Хотя, конечно, если подумать, интересный сон можно принять за подарок к юбилею.

Впрочем, во сны веришь по-настоящему только пока спишь. А проснувшись – сразу же начинаешь сомневаться.

Нет, вставать надо. Не проводить же весь день в постели!

Рудик хотел было встать. И не смог.

С удивлением – прежде всего именно с удивлением – он почувствовал, что тело отказалось ему повиноваться. И то была не просто слабость.

Как-то непривычно оповестило о себе сердце. Ноющая боль возникла, ушла в левую руку и растаяла, хотя и не сразу, где-то вроде бы в безымянном пальце.

Ничего себе, подарочек! Это уже была не обида, а дело серьезное.

Рудик напрягся. И все-таки встал. Придерживаясь за спинку койки, постоял, стараясь дышать медленно-медленно и неглубоко, чтобы боль не ударила во второй раз.

«Это не подарок, – подумал он. – Это повестка».

Позвонить врачу? Зое?

Делать это ему не хотелось. Он всю жизнь не любил врачей – потому, наверное, что из них состояли медицинские комиссии, дававшие медвизу на работу в пространстве; комиссий побаивались и люди совершенно здоровые, такие, к примеру, каким был и он сам – до этих минут.

Пока он размышлял, сердце стало успокаиваться. Он вдохнул поглубже; ничего страшного. Вроде бы пронесло. Врач не нужен.

Инженер принялся одеваться – без особой торопливости.

Скорее всего так оно и есть: случайный сбой. Уже пронесло.

Врач не нужен, нет. А вот сменщик нужен.

Впервые за все годы – за все пятьдесят – Рудик не то чтобы понял, но как-то проникновенно почувствовал, что и он ведь умрет. Нет, не сейчас, не сегодня, конечно, еще много лет, даст Бог, проживет. Но тем не менее от такой судьбы ему не уйти – как и никому другому.

А вот корабль его переживет. Странно, конечно: неживые создания человека более долговечны и чем он сам, и чем его живые порождения – дети. Которых на борту уже много. Сколько именно – он сейчас точно не помнил.

Корабль останется, и они останутся. А кто же будет, когда Рудика не станет, ухаживать за кораблем, жить кораблем, чтобы обеспечивать благополучную жизнь всех остальных?

Надо такого человека найти. И научить. Это дело долгое. Так что начинать нужно немедля. Раз уж повестка получена. Врачу можно врать, но самому-то себе – какой смысл?

Нужен ученик. И, естественно, – из молодых. Чтобы его хватило надолго. На все их поколение. А когда и они войдут в такой возраст...

Ну, то будут уже их проблемы. И сами они решат, как с ними справиться.

Значит – надо идти к молодым и, объяснив ситуацию, подобрать себе ученика покрепче. Такого парнишку, чтобы и голова была на месте, и руки тем концом приделаны, каким следует.

Рудик оделся не как обычно, а по всей форме; дело предстояло серьезное, и готовиться к нему нужно было именно таким образом.

Лишь наведя на себя полный марафет, спохватился: господи, а время-то! Раннее утро! Ничего себе – нашел время ходить по гостям. Хотя бы и по серьезному делу. Но ведь не на секунды пока что шел счет, верно ведь?

Он покачал головой, усмехнулся медленности своего соображения. Да, до конфуза недолго оставалось. Для развлечения поставил чайник. Вынул из шкафчика свою вечную кружку и вазочку с печеньем – так, для баловства и успокоения нервов.

Но тут постучали, и он механически, не успев даже удивиться, крикнул:

– Да!

И дверь отворилась.

Глава 2. ГДЕ-ТО ДАЛЕКО, ВНЕ НАШЕЙ СИСТЕМЫ КООРДИНАТ.

– Получена информация из системы два-пять-восемь?

Вопрос этот был задан на языке, которого не понял бы ни один подданный известной нам Федерации – даже обитай он на самой отдаленной и совершенно не похожей на Землю планете. По человеческим понятиям, это вовсе и не язык был. Информация передавалась не через сотрясения воздуха. Его тут, кстати сказать, и не было. И без него весьма успешно обходились.

– Нет, Всеобъемлющий. Информация не проходит в обе стороны. Ни от нас – туда, ни от них к нам.

Но и этот язык обладал прекрасными возможностями выражать всяческие чувства – в том числе и крайнее недовольство:

– Все еще нет?

А также и стремление оправдаться:

– Как я уже почтительно докладывал, нам удалось установить, в чем причина непрохождения сигналов. Прибыв на место, наш Проницатель смог составить достаточно полное представление о возникшем препятствии.

На этот раз язык выразил иронию и неверие в те доказательства, которые в следующее мгновение будут представлены:

– Ах, удалось?

– Разрешите сообщить?

– Что же вы установили?

– Прежде всего мы определили принципиальную сущность этого устройства. Это не чисто энергетическая система, но и не пассивная вещественная. Мы имеем дело с комбинацией: основа из плотного вещества, то есть твердое тело, достаточно хорошо оснащенное энергетическими устройствами – в том числе и относящимися к высокой энергетике.

– То есть энергетически независимое?

– Всеобъемлющий исчерпывающе определил суть дела.

– Не сомневаюсь. Но все же: каким образом оно влияет на наши каналы, если известно, что это невозможно?

– Дело в том, Всеобъемлющий, что это не обычное вещество. Его знак противоположен нормальному. А антивещество, как вы знаете...

– Да знаю, знаю. Антивещество... Откуда же оно взялось? Теоретически это очень интересно, но прежде всего нас волнует безопасность коммуникаций. Что еще вы успели выяснить?

– Нам удалось сделать ретроспективный анализ. Тело было выведено в нужную точку через первый слой сопространства. Причем не по прямой; мы смогли вычислить несколько отрезков этого пути; там довольно сложные зигзаги. Начальные элементы маршрута установить, к сожалению, не удалось: слишком много времени ушло.

– Кто-то тщательно подготовил этот выпад. Но принципиальное направление, надеюсь, вам удалось определить?

– Разумеется, Всеобъемлющий.

– Итак?

– Сверхсистема-три.

– Это слишком приблизительно. Сверхсистема-три громадна и многонаселенна. Кстати, там мы никогда не сталкивались с антивеществом. Хотя эта сверхсистема давно уже находится на пути нашего информационного канала. Антивещество... Его появление вряд ли можно считать простой случайностью.

– Совершенно верно. Но по характеру тела удалось установить, какой именно цивилизации оно может принадлежать. С вероятностью не менее девяноста восьми. Это кислородно-углеродная формация. Ее самоназвание – Федерация.

– Не понимаю. Их и наши интересы не пересекаются ни в одной из возможных плоскостей. Система два-пять-восемь их никогда не интересовала; я полагаю даже, что им вообще неизвестно о ее существовании. Слишком далеко для них.

– Мы не пересекались, Всеобъемлющий, совершенно верно. Если, разумеется, не считать эпизода, имевшего место полторы больших паузы тому назад. В одном из маленьких и слабонаселенных мирков на их окраине. Наша замкнутая подсистема поиска тогда находилась там, чтобы...

– Разумеется, я помню об этом, не вы один. Однако тогда произошло лишь соприкосновение, а не столкновение.

– И тем не менее именно их устройство блокирует наш канал, перехватывая, видимо, информацию с обеих сторон. Не уверен, что им удалось сразу прочитать ее, но, как известно, придуманное одним разумом путем некоторых усилий всегда может быть раскрыто другим.

– Вы хотите сказать, что они находятся там уже давно?

– Всеобъемлющий, конечно же, помнит: этот канал с давних времен находился в резерве. Обмен шел по Восьмой дуге – через усилитель в системе три-один. И лишь после того, как Голубой цветок расцвел...

– Система три-один погибла – разумеется, помню. Да, да. Вы перешли на этот резервный канал...

– И он оказался заблокированным, совершенно справедливо.

– У меня пока не образуется логической цепи, – после паузы признал Всеобъемлющий. – Но невольно возникают соображения: если антивещество по характеру мироздания вообще не присуще той системе, следовательно, оно создано там искусственным путем. Создано – и применено для внесения помех в обмены между нашими системами. Нельзя рассматривать это иначе, как враждебный акт. Конечно, объяснение причин их враждебности появится, но мы не можем ждать, пока оно возникнет. Информация нужна, в особенности оттуда. Именно через них идет... да вы сами знаете. Канал необходимо расчистить. Почему вы не приказали Проницателю сразу же уничтожить это тело там, на месте?

– Моя компетенция...

– Оставьте. Вам известно, что я пребывал в распылении; значит, вы были не только вправе, но и обязаны принимать решения и отдавать приказы. Не говорите, что вы этого не знали.

– Разумеется, знал. И у меня было такое намерение. Но одна мысль меня остановила от принятия резких мер.

– Какая именно?

– Если это тело всерьез вросло в нашу коммуникацию, то уничтожение его может катастрофически отразиться на состоянии всего канала. Иными словами, немалая часть его будет просто вырвана, то есть все настройки исчезнут. И пройдет довольно много времени, прежде чем мы сможем восстановить эту трассу – не говоря уже о нужных для этого усилиях. К тому же и само это устройство может быть снабжено средствами для уничтожения канала в случае, если оно подвергнется нападению или иной опасности; ведь не из добрых чувств присылают такие подарки. Вот эти соображения и подсказали мне образ действия: прежде всего осмотреться, разобраться, и уже потом... Не исключено ведь, что наши взаимные передвижения в пространстве уже в самом скором времени выведут тело из места прохождения канала... Хотя, с другой стороны, этого может и не быть: ведь место, в котором находится тело – не что иное, как точка одного из непроизвольных выходов в это пространство, и как раз поэтому к этой точке привязан и наш канал: именно там он уходит в туннель. Так или иначе, я полагал, что это нужно выяснить.

– Ну что же. Определенная логика в ваших рассуждениях есть. А нашему Проницателю там не грозит никакой опасности?

– Он очень, очень опытен. Внимателен, осторожен в действиях, и его мышление совершенно прямолинейно и лишено оттенков – ну, вы понимаете, что я имею в виду.

– Я не думаю, что он будет неосторожно обращаться с тамошними устройствами. Я имею в виду опасность со стороны кого-то, кто может находиться внутри этого тела – или где-нибудь вблизи.

– Но Всеобъемлющий ведь не думает всерьез, что в этом устройстве может существовать какая-то вещественная жизнь? По нашим расчетам, оно находится в режиме автономного существования уже достаточно долгий срок, чтобы все процессы такого рода прекратились.

– Да, вы, вероятно, правы. Когда можно ожидать новых сообщений от Проницателя?

– Думаю, что еще какие-то доли паузы понадобятся ему, чтобы увидеть все, что нужно, и сделать выводы.

– Надеюсь, он не станет медлить.

– Он не из таких.

– Хорошо. В таком случае, более вас не задерживаю.

– Почтительно благодарю за благосклонность. Преданно исчезаю.

– Но не забудьте сообщить мне немедленно, едва только узнаете что-либо новое!

– В тот же миг, когда узнаю сам.

Глава 3. ПЕТРОНИЯ.

Она была все еще очень маленькой и к тому же рыхлой. Просто ком тончайшей пыли, которая вроде бы и не собиралась еще слипаться, чтобы образовать сколько-нибудь твердое тело.

Гравиген в центре тела продолжал работать исправно: система была отлажена на совесть, практически не изнашивалась, потому что никаких движущихся частей в ней не было. Но уж слишком мало вещества добавлялось к первоначальной массе: как ни велика была мощность корабельной энергетики, она все же на несколько порядков не дотягивала до параметров, нужных для создания небесного тела. Так что окажись на поверхности планеты кто-либо из обитателей «Кита», он немедленно начал бы погружаться в пыль и вскоре достиг бы центра, где до сих пор нетленное в этих условиях тело инспектора Петрова обнимало кожух гравигена – и должно было оставаться в таком положении до конца света.

Но люди, как известно, рукотворную планетку не посещали.

Зато кто-то другой...

Или, может быть, – что-то другое?

Впрочем, грань между «кто» и «что» всегда оставалась достаточно неопределенной.

Так или иначе, нечто (или некто) оказалось в пространстве по соседству с планеткой. Хотя человеческий глаз – опять-таки, окажись человек тут рядом – ничего не воспринял бы. Но глаз ведь воспринимает лишь малую часть сущего.

Оказалось. Соприкоснулось. Погрузилось. И через краткий срок задержалось именно там, где покоился вот уже восемнадцать лет инспектор Петров, первый герой предполагавшегося нового мира.

Какое-то время Проницатель пребывал в неподвижности. Он размышлял. Потом, придя, вероятно, к каким-то выводам, приступил к делу.

И уже очень скоро оказался доступным для человеческого взгляда. Очень похожим на человека. Совершенно подобным.

При встрече с ним любой представитель старшего поколения обитателей «Кита», возможно, воскликнул бы:

– Инспектор? Вы? Какими судьбами?..

Хотя, если подумать, то вряд ли встреча прошла бы именно так. Скорее всего она не обрадовала бы человека. А еще вероятнее – испугала. Заставила бы подумать, что с рассудком у него не все в порядке.

Потому что всем было давно известно, что Петров мертв. Умер. Или, точнее, погиб при совершении подвига, и предполагаемая планета стала его гробницей.

А тот, кого мог бы встретить обитатель «Кита», был как две капли похож именно на покойного инспектора Петрова.

Если бы Проницатель предполагал, какие чувства его новый – после воплощения – облик способен произвести на здешнего человека, он, пожалуй, еще подумал бы, стоит ли избирать для ведения переговоров именно такой способ.

Хотя что-то он, возможно, и предполагал – или хотя бы чувствовал. Потому что вряд ли можно считать чистой случайностью, что он избрал для проникновения и контакта именно ту часть корабля, где обитали молодые. Те, кто о Петрове что-то слышал, но в глаза его никогда не видал. А портретов инспектора на корабле не было.

Похож Проницатель на Петрова был потому, что для воплощения он даже не стал копировать тело; он просто-напросто его использовал. Это давало возможность не опасаться каких-то неточностей.

Таким образом, в глубь новой планетки погрузилось нечто, а вынырнул оттуда инспектор Петров собственной персоной.

Вынырнул и – нимало не смущаясь тем, что передвигаться пришлось в пустоте, – полетел к кораблю. Именно туда, где Проницатель бывал уже в своем нормальном существе и успел обеспечить свою безопасность от каких-либо угроз. Поскольку неуязвимых существ не бывает, то и у Проницателя, естественно, были свои уязвимые места.

За несколько минут он достиг поверхности «Кита», а еще через секунду-другую исчез под нею.

Теперь ему оставалось лишь ознакомиться как следует с внутренним устройством корабля и найти в нем кое-какие инструменты. Они не были бы нужны для переговоров. Но Проницатель помнил, что в случае неудачи он должен уничтожить объект. Для этого предстояло работать с веществом – следовательно, обладать и вещественными инструментами. Масса корабля была слишком велика, чтобы с ним можно было покончить, используя тот ограниченный запас энергии, каким располагал Проницатель.

Для людей его вторжение осталось совершенно незамеченным.

Глава 4. ЗЕМЛЯ.

Физика доктора Авигара Бромли лихорадило. Возможно, даже температура поднялась намного выше нормальной, и лоб был в поту. Но винить в этом простуду или какого-нибудь зловредного микроба было бы совершенно неправильно. И сквозняки, и инфекция были тут никоим образом ни при чем.

Нервы, нервы...

Собственно, а что удивительного?

Впрочем, нервы – это уже во вторую очередь. А первоисточником зла сделалось научное наследие доктора Хинда, в котором Бромли, оказавшись в составе комиссии, начал разбираться сперва с немалой досадой (повод весьма печальный, чувствуешь себя кем-то вроде могильщика, а к тому же еще и безвозвратная потеря времени), затем – с нарастающим интересом, а вот теперь еще и с вовсе странным чувством: смесью досады, зависти, обиды и даже возмущения.

На то были свои причины.

Заключались они прежде всего в том, что доктор Бромли вот уже почти двадцать пять лет вел определенные исследования по контракту с Главным штабом Защиты Федерации...

* * *

Юрия Еремеева волновало совсем другое. Ничего удивительного. Он не знал не только о гибели доктора Хинда, но и о самом существовании ученого. У молодого спасателя были свои заботы и проблемы.

Последнее время его заботили прежде всего сны. Они были тревожными и печальными. После них он просыпался совершенно не отдохнувшим, наоборот – болела голова, дрожали руки, и даже сердце давало сбои.

Начавшись не так давно, сны стали сниться ему каждую ночь – регулярно, словно были кем-то запрограммированы. Хотя прежде, за все двадцать два года его жизни, ничего похожего с ним не происходило.

Ему снилась мать.

Он помнил ее очень смутно. Мальчику было четыре года, когда корабль, на котором она с отцом возвращалась, как ему потом объяснили, из поездки на далекую Антору, попал в какую-то аварию и не смог вернуться ни на Землю, ни на какую-либо другую планету Федерации. Хотя никто не говорил, что корабль погиб вместе с находившимися на нем людьми, но какая разница – как называть? Все равно, родителей Юрий лишился и постепенно привык к этой мысли, тем более что материально он не очень пострадал: компания «Трансгалакт», которой принадлежал исчезнувший корабль, назначила ребенку пенсию, достаточную, чтобы он мог жить и учиться в неплохом интернате, куда его определили, и потом закончить образование и получить специальность. Когда пришла пора выбирать, он предпочел работу, связанную с природой, и вот уже четыре года жизнь его проходила по большей части в высоких нагорьях Азии, а в городах ему приходилось бывать редко. От этого Юрий, кстати, не страдал; похоже, он не очень нуждался в обществе себе подобных.

И все было хорошо и спокойно – пока мать не стала навещать его во сне каждую ночь.

Она была не такой, какой рисовали ее полустертые воспоминания, но старше и без той постоянной улыбки, запомнившейся сыну, пожалуй, больше всего. Наоборот: она выглядела грустной, порой даже на ее глазах блестели слезы. И ничего не рассказывала, не объясняла; каждую ночь просила только об одном: чтобы он откликнулся, поговорил с нею, рассказал, как ему живется, помнит ли ее и отца.

У нее же, по ее словам, все было хорошо.

И он во сне, разумеется, разговаривал с нею, о чем-то рассказывал, что-то спрашивал. Жаль только, что, проснувшись, помнил лишь то, что говорила она, и напрочь забывал то, что отвечал и о чем спрашивал сам.

Первые несколько ночей эти неотвязные сны казались ему интересными. Потом начали раздражать. А ощущение, что мать просит его о помощи, а он и представления не имеет, как ей помочь, со временем стало совершенно выводить его из себя. Юрий чувствовал, что становится нервным и все хуже контролирует себя. Он понимал, что для человека, одиноко живущего вдалеке от больших поселений, в условиях, где каждый неверный шаг может оказаться последним, такое состояние достаточно опасно.

Поэтому, когда никакие его усилия не помогли избавиться от привязчивых снов, он решился, запер свой дом и улетел в город, чтобы посоветоваться с невропатологом.

Врач, внимательно выслушав, сказал:

– Конечно, я могу дать вам лекарство. Но нет таких, что избирательно действуют только на сновидения. Наши средства просто притупят вашу восприимчивость – а это, насколько я понимаю, вашей работе противопоказано.

С этим нельзя было не согласиться.

– Что же мне делать? – спросил обескураженный Юрий.

– Если хотите, я дам вам адрес другого врача. Он работает во второй традиции. Думаю, он сможет помочь вам больше, чем я или мои коллеги.

– Вторая традиция? Что это такое? – Юрий раньше к врачам не обращался, потому что не болел.

– Они работают без лекарств. Пользуются старинными способами... Но они сами вам расскажут лучше. Врач, о котором я говорю, – мой давний приятель, и за него я могу поручиться. Хотите?

– Хорошо. Попробую...

И Юрий незамедлительно отправился по названному адресу.

Там его приняли почти сразу. Снова пришлось рассказать – и не только о своих снах, но, одно за другим, по сути, всю свою недолгую жизнь.

Когда он закончил, врач заговорил не сразу. И сказал вовсе не то, чего ожидал молодой человек.

– Освободить вас от этого, конечно, можно. Нет никаких сложностей. Но вот – нужно ли?

– Не понимаю вас...

– Вы можете остаться в городе на ночь? Работа стерпит?

– Н-ну, до завтра – пожалуй, – ответил Юрий, подумав.

– В таком случае... У вас есть, где переночевать?

– Да найду что-нибудь.

– Нет надобности. Оставайтесь здесь, у меня. А завтра вместе поедем в одно место, к очень интересному человеку. Он и объяснит, почему вам никак не следует бороться с этими сновидениями – скорее наоборот.

– Согласен, – сказал Юрий, которого слова врача успели уже заинтересовать. В возрасте Юрия люди еще склонны увлекаться всем, на чем лежит какой-то отпечаток таинственности. Это позже они начинают ее бояться.

* * *

Юрий надеялся, что на новом месте – в гостевой спаленке в доме доктора второй традиции – привязчивый сон не найдет его. И заснул с удовольствием в этой приятной надежде. Он не обратил ровно никакого внимания на то, что обстановка спальни была в какой-то степени странной: помимо всего, что нужно было, чтобы с комфортом отдохнуть, тут находились еще какие-то штуки, которым в спальне было не место: стены были украшены металлическими дисками, большими и поменьше, плоскими и вогнутыми, самый большой из них помещался на потолке прямо над очень удобной кроватью; горшки с непривычными, странными на вид растениями стояли на тумбочках и этажерках, некоторые из них источали тонкий и непривычный запах – может, благодаря ему тут дышалось очень легко. Помимо туалетного столика, здесь стоял и другой – длинный и узкий, занимавший целую стену, и он был уставлен аппаратами, которые Юрий принял за принадлежности аудио– и видеосистем. Наверное, здесь можно было приятно провести время перед сном. Но молодому человеку очень хотелось спать, так что он, не обращая особого внимания на весь этот антураж, быстро разделся, вымылся под душем (вода, почудилось ему, была голубоватой и уж точно обладала тем же запахом, что и цветы), лег и сразу уснул, почти уверенный, что на этот раз обойдется без тревожного сна.

Спал он крепко, и едва уловимое гудение аппаратов, включившихся сразу после того, как он закрыл глаза, его не беспокоило, вообще осталось незамеченным.

Однако не обошлось без сновидения. Все повторилось. Поэтому он встал, испытывая легкое чувство досады. Хотя никто ведь и не обещал ему, что эта ночь пройдет иначе, чем другие.

Он успел уже умыться и одеться, когда в дверь постучали. Вошел доктор и пригласил Юрия позавтракать.

За завтраком оказался еще один человек. Он был стар, но бодр, и глядел на Юрия с каким-то веселым интересом.

– Знакомьтесь, – сказал доктор. – Это профессор доктор Функ.

Юрий усмехнулся не очень весело:

– Кто же из вас будет лечить меня? Или это консилиум?

Врач улыбнулся в ответ:

– Доктор Функ – физик. А что касается лечения – он хотел бы прежде всего объяснить вам некоторые вещи.

– Ну, если это нужно... – проговорил Юрий без особого воодушевления.

– Вы видите во сне вашу матушку, – сказал Функ, воспользовавшись именно этим, давно уже устаревшим словом. – Вы разговариваете с нею, я не ошибаюсь?

Юрий лишь кивнул.

– И вы хотите избавиться от этих... скажем так, сеансов.

Юрий снова кивнул:

– Это очень тяжело. А главное – бессмысленно. Вот если бы...

Он не договорил. Но доктор Функ тут же подхватил его мысль:

– Если бы это имело какой-то практический смысл, не так ли? Если бы можно было разговаривать с нею не так, а лицом к лицу – то вы были бы согласны и потерпеть, я вас правильно понял?

– Да, – тихо сказал Юрий. И повторил, уже громко: – Да. Вы поняли правильно.

– Прекрасно, – сказал Функ обрадованно. – Вот именно такой вариант действий я и хочу вам предложить. Согласитесь ли вы сотрудничать со мною для того, чтобы сделать это реальностью?

– Разве это возможно? – спросил Юрий Еремеев недоверчиво.

– Есть основания думать, что да. В особенности – при вашем содействии.

– И я смогу увидеть ее?

– Мы сможем разговаривать с нею, а возможно – и с другими людьми, еще живущими на корабле. А затем – как знать, может, точно выяснив, в каком положении и где именно они находятся, мы сумеем оказать им и практическую помощь – чтобы они вернулись сюда, к нам. Тогда можно будет с ними не только общаться на расстоянии, но и... Как вам такая перспектива? На вашем месте я бы согласился, не раздумывая, честное слово!

– А я... действительно смогу чем-то помочь?

– Пока, – сказал доктор Функ внушительно, – вы являетесь единственным человеком, у которого существует достаточно устойчивый канал связи с кораблем. Пусть хотя бы с одним человеком на нем. Так что если не вы – то никто другой.

Юрий глубоко вздохнул – но не от печали.

– Я согласен, – сказал он. – Да, конечно.

– Вот и чудесно, – подытожил доктор Функ тоном, ясно показывавшим, что в согласии молодого человека он ни секунды не сомневался.

К чести молодого Еремеева, он не колебался ни минуты; хотя родителей своих он практически не помнил, тем не менее готов был сделать все возможное, чтобы обрести их снова. Возможно, это было нужно ему, чтобы ощутить себя полноценным существом, имеющим полный набор полагающихся человеку корней. Видимо, жизнь среди немногочисленных групп и вообще в местах, до сих пор остававшихся достаточно безлюдными, научила его ценить людей, само их существование. Этого никогда не понять тем, кто всю жизнь проводит в людской массе. Удовлетворяло Функа и еще одно: живя и работая в таких условиях, человек сознательно и бессознательно развивает в себе те способности, которые по инерции все еще продолжали называть паранормальными и которые, как полагал физик вместе со своими единомышленниками, как раз и являются самыми нормальными, естественными, хотя и основательно забытыми и атрофировавшимися из-за неупотребления. То есть – полагал он – обучать Юрия придется, начиная не с азов, а уже с достаточно высокого уровня.

В заключение разговора Функ поинтересовался, не сможет ли Юрий в ближайшее время приехать, чтобы, не откладывая, приступить к работе. Он не стал скрывать, что пока еще не пользуется ничьей официальной поддержкой, включая финансовую; физик уповал на то, что для романтиков эта сторона жизни никогда не являлась главной. Так оно и получилось: Юрий сказал, что в ближайшие дни так или иначе должен приехать на очередную экзаменационную сессию, так что никаких дополнительных расходов не потребуется. Сразу же они назначили время и место встречи. Теперь Функ мог смотреть в будущее с куда большей уверенностью, чем еще вчера: то, что ему было нужно, полагал он, найдено; оставалось лишь работать и работать.

Глава 5. БЫТИЕ.

Итак, Истомин оказался наконец в тесной каюте, где собрались по какой-то своей причине все молодые. Моргая, он огляделся вокруг.

Множество глаз смотрело на него – не то чтобы с интересом, и, уж во всяком случае, без всякого удивления; скорее всего эти взгляды выражали просто равнодушие. Хотя, может, ему это просто показалось спросонок? Да к тому же и освещена каюта была очень слабо: ни плафон не горел, ни прикроватные лампочки, лишь в углу едва мерцал дисплей отдыхающего компьютера, и был еще один огонек, да и то не нормальный, не электрический, а какой-то вовсе уж первобытный: свечка, что ли? Что-то совсем уж пещерное было в крохотном язычке пламени. Молодые сидели кто на чем: на койках, на стульях, иные и просто на полу. И молчали. И смотрели на него – или, может, сквозь него, кто их знает...

Но тут же среди них произошло движение: встала и подошла к Истомину высокая девушка с коротко подстриженными волосами, большими черными глазами, чей пристальный взгляд даже и раньше, когда она была совсем еще пигалицей, простреливал, как в свое время определил это действие Истомин; этакая юная ведьмочка. Одета она была, впрочем, не в мантию, а точно так, как давно уже одевалось все молодое поколение на корабле: в широчайшие пифагоры и просторную майку. Гренада. Вторая барышня Карская. Родная сестра Ее Величества Королевы. Принцесса, что ли, по их игре? Сколько ей сейчас: кажется, пятнадцать. Уже совершенно взрослая девица...

Истомину сразу же стало совсем неудобно за свой спальный вид. А кроме того, ребятишки эти мало ли что могли ведь подумать: ворвался без стука, в халате...

Он невольно запахнул полы поплотнее. Хорошо хоть, что шлафрок был длинным, так что голые икры не сверкали.

Истомин ожидал получить выговор за вторжение Оказалось же не так. Гренада, не говоря ни слова, присела на корточки рядом с ним, положила ладони на встрепанную голову писателя. И он сразу же почувствовал, что сонливость улетучивается, как утренняя роса.

– Что-то случилось, друг сосед? – спросила она. Не то чтобы с большой тревогой, но и не совсем равнодушно. Видимо, понимала уже, что никто не вечен в их маленьком мире.

Писатель хотел было весело ответить: зашел, мол, посмотреть, как вы тут себя ведете, не начали ли уже разбирать корабль по кирпичику, по досочке. Но получилось почему-то неожиданно хрипло, как с перепоя, и так же невразумительно-

– Вибрация – думал, это у вас.

Теперь спросила уже Королева, явно недоумевая:

– Вибрация?

– Вы что – не почувствовали? Но вы же не спали.

– А-а, – протянула Орлана, – вы о сотрясении? Оно вас волнует? Нас тоже. И не только оно. А причину его мы знаем.

Это было неожиданно.

– И в чем же она заключается?

– Это вы. Ваше поколение. Вы уже впадаете в маразм... Но мы собираемся помешать вам убить нас всех – по глупости или по незнанию.

Писатель едва не развел руками: такая наивность – а ведь не ребенок уже!

– Да откуда вам знать? – то было нечто среднее между вопросом и упреком. – Обычный ваш, извините, юношеский максимализм. Право же, ваши упреки необоснованны...

Девица-монархиня только пожала плечами:

– Откуда нам знать? Дорогой сосед, вы-то уж должны бы понять и сами. Вы же не совсем лишены фантазии.

– Наверное, ума на сей раз не хватило. Объясните, будьте настолько снисходительны к моим замшелым мозгам!

Он уже почувствовал, что начинает злиться; но в эти мгновения никак с собою не мог справиться.

– В чем же таком мы провинились?

– Да нет, – проговорила Королева как бы снисходительно, – не о вашей вине речь... Хотя, если подумать, она есть. Ваша вина в том, что вы по-прежнему считаете себя более умными, более знающими, опытными – и так далее. И очень хотите сохранить за собой право определять, как же всем нам следует жить в этом мире.

– Разве мы не правы? До сих пор ведь ничего плохого ни с кораблем, ни с кем из нас не случилось, верно?

– Наверное, нам просто везло.

– А сейчас – что же нам грозит?

– Писатель! Вы же сами только что пришли к нам в тревоге. Хотя могли бы спохватиться и пораньше.

– Вы хотите сказать – эта тряска приключается не впервые?

Орлана кивнула.

– Но не в тряске дело, – сказала она.

– Может, знаете, в чем ее причина?

– Долго объяснять, – ответила она, глядя куда-то мимо писателя. И это совершенно уверило его в том, что не кто иной, как именно детишки тут что-то нашкодили – и теперь сидят тут в полутьме и страхе, ожидая последствий.

– Разве происходит еще что-то?

Она ответила не сразу:

– В том-то и дело: что-то происходит постоянно. Но никто из вас так и не потрудился даже подумать об этом.

– Так помогите же понять!

(«Если вы такие умные», – хотел было он добавить, но благоразумно сдержался.).

– Да мы давно стараемся сделать это! Но нас не хотели слышать.

– Ну вот я сейчас готов. Я весь – внимание.

– Беда в том, – проговорила Орлана (без наставительных ноток в голосе, но как бы с некоторым сожалением), – что все вы до сих пор – а ведь сколько лет прошло! – все еще продолжаете думать, что живете на корабле. А жизнь на корабле – всегда временная, потому что он улетает из устойчивого, определенного мира и прилетает в такой же. Корабль не является самостоятельным миром, он только урывками общается с системой пространства, его взаимоотношения с Большим миром очень поверхностны, и люди просто не успевают заметить их и оценить. И до сих пор все вы продолжаете думать и чувствовать именно так. А на самом деле все давно уже обстоит совершенно иначе. Постарайтесь понять это – вот сейчас, сию минуту, потому что если не сможете – не будет никакого смысла разговаривать дальше. Постарайтесь: это очень серьезно.

– Хорошо, – согласился Истомин.

– Я ему помогу, – пообещала Гренада.

* * *

Он и в самом деле задумался в наступившей тишине. Как и обычно, когда нужно уразуметь что-то сложное, непривычное, попытался увидеть картинку, составленную из тех образов, что были для него предста-вимы и понятны.

Корабль. Нет, не «Кит», вообще не звездолет; корабль в обычном земном океане, на обширной, практически бескрайней водной поверхности Как живут, как ведут себя на нем люди? Да, в общем, так же, как и на суше И влияют на него силы, свойственные земной поверхности: ветер, движение волн, возможные рифы и мели, другие корабли...

Но вот произошла катастрофа, и корабль затонул. На большой глубине, где никто не может оказать ему никакой помощи. По счастью, он устроен так, что людям не грозит гибель: и воздух, и пища, и все нужное запасено на нем в избытке. Так что можно доживать век, пусть и в полной изоляции от того, что пассажиры считают своим настоящим миром. И ничего – в принципе – менять не нужно.

А жизнь идет своим чередом. И вот рождаются дети. Подрастают. Вырастают.

Родители смотрят на них, как на себе подобных. Ничуть не понимая, что на самом деле сходство у них только внешнее. Ну – физиологическое, хотя уже не полностью. На самом же деле два поколения друг для друга – инопланетяне. Потому что родились они в разных мирах. Для детей окружающий мир – это океанская глубина. Они никогда не видели, допустим, собак – разве что в записях. Но, может, им приходилось уже заметить обитателей глубин? Есть ведь способы выглянуть за борт – хотя бы через иллюминаторы... А может, не только видеть, но и слышать? Глубоководные общаются на иных частотах, но разве можно исключить, что люди, родившиеся в этой среде – а обшивка корабля никак не дает полной изоляции от самых разных акустических, электромагнитных и мало ли еще каких влияний, – что дети еще в утробе матери не получили способности воспринимать все это? Свойства ведь формируются в зависимости от окружающей среды... Корабль, легший на дно, подвержен влиянию совсем иных сил, чем на поверхности; тут нет ветра и волн, нет звездного неба для ориентации и восхищения – но их заменяют подводные течения, температурные горизонты, еще что-то; именно этот мир, видный изнутри, дети считают своим, единственно возможным в реальности – и, наверное, со временем приучаются чувствовать происходящие на глубинах процессы куда острее и вернее, чем их родители. Родители полагают, что живут в неизменном мире, – а дети уверены, даже больше – они знают, что мир этот на самом деле подвижен, переменчив, что в нем – свои законы, свои обитатели, свои угрозы и защиты... Мало того: считая этот мир своим, дети непременно станут стремиться к освоению его, к более тесному с ним общению; пусть они и не имеют жабр, но могут – во всяком случае, достаточно часто – выходить в него, исследовать, понимать, использовать... Если бы у них не возникало такого стремления – они просто перестали бы быть людьми, превратились бы в неких человекообразных – не более того.

А эти наши ребятки – нет, они не просто человекообразные; они – люди. Правда, уже не совсем такие, как мы – и ничего с этим не поделать...

* * *

– Он понял, – сказала Гренада, посверкивая ведьмиными глазами. – Ему удалось даже увидеть. Хотя и примитивно.

Истомин провел ладонью по лбу, как бы выйдя из транса.

– Да. Наверное.

Глубоко вздохнул.

– Ну – и что же вы собираетесь делать?

Королева Орлана сказала очень серьезно:

– Повернуть жизнь в верном направлении. Чтобы общаться с этим миром и все более чувствовать себя его частью. Взрослые не понимают: заняв в большой Вселенной какое-то место, мы создали изменения, которые не могли не разойтись во все стороны и, где-то от чего-то отразившись, не вернуться обратно – чтобы в свою очередь подействовать на нас. Понимаете – самим своим возникновением мы чему-то помогли, но кому-то – или чему-то, это условно – помешали. И те, и другие не только будут как-то влиять на нас – они уже делают это. И наверняка вибрации – лишь более четко ощутимое проявление этих влияний. Мы, правда, еще не знаем, к чему такие воздействия могут привести. Но хотим, должны узнать! А для этого нам нужно использовать все возможности корабля, точнее – нашего малого мира. И чтобы их использовать – мы должны взять все в свои руки. Так мы решили. Так мы и сделаем. А точнее – уже делаем.

– Да?

– Я знаю, что вы, сосед, поняв нашу правоту, не предадите нас. И могу сказать: одна из нас – Майя – уже сейчас направится в инженерный пост корабля, где будет перенимать все знания и умения, необходимые, чтобы использовать корабль так, как понадобится. Но это станет лишь самым началом.

Названная по имени девушка только улыбнулась и кивнула.

Теперь – самое время настало спросить:

– Скажите: вы в салоне ничего не делали с... ну, со всей той техникой, что там установлена? Соленоиды и прочее...

Она чуть заметно пожала плечами:

– Пока у нас не возникало такой необходимости.

Тут, наверное, следовало продолжить: «А как же вы собираетесь взять в свои руки власть на корабле? Думаете, что старшее поколение вам так, добровольно, и отдаст ее? Или готовы бороться любой ценой – вплоть до кровопролития?» Но на такой вопрос он почему-то не решился. Вместо этого поинтересовался:

– Скажите... только откровенно, прошу вас: дело-то ведь серьезное. Вы покидаете корабль? Выходите за его пределы? Навещаете Петронию?

Королева Орлана смотрела на него ясным, спокойным взглядом.

– Мы собираемся начать выходы в недалеком будущем. Недаром же нас научили пользоваться всей нужной техникой.

– Думаете, это удастся без помощи экипажа?

– Ну вот еще. Мы рассчитываем на его помощь.

– В самом деле? Они просто так – вот возьмут и согласятся? Инженер Рудик, к примеру, так вот сразу и обеспечит вам выход?

– А почему бы и нет?

– Вы плохо его знаете.

Истомин в ответ услышал:

– Это вы, сосед-писатель, плохо знаете всех нас. Разве мы – такие уж непривлекательные женщины? Или вы перестали быть мужчинами?.. Возьмем и пошлем к нему кого-нибудь из нас...

Вот так просто ответила ему Орлана: мы – юные и красивые женщины, а вы – всего лишь мужчины, как же вам устоять? Словно бы они обитали в добрые старые времена на Земле или другой нормальной планете. Истомин даже едва не рассмеялся. И промолвил:

– Просто соблазните мужчин? Даже своих отцов в том числе?

– Именно, – ответила Орлана. – На всякого отца найдем, если понадобится, чужую дочь.

Впрочем, сказано это было тоном отнюдь не серьезным; при желании можно было принять это и за обычный юношеский треп. Именно к шутке (подумал Истомин) это и следовало свести.

– В таком случае, Ваше Величество, смогу я рассчитывать на вашу благосклонность?

Вместо монархини (та лишь подняла брови) ответила ее сестра, принцесса Гренада:

– На это не рассчитывайте, друг-сосед. Вы достанетесь другой даме. И не надо плотоядно оглядываться: она будет не из нашего числа.

– Вы поразили меня в самое сердце, – сказал Истомин.

– Вы наш друг, а друзей не подкупают, – заявила Королева. А ее сестра без всякой паузы добавила:

– А вам уже спать пора. Баиньки.

– Я, к сожалению, давно уже страдаю бессонницей, – ответил на это Истомин и сразу же продолжил: – Скажите: а вход в салон – это вы заблокировали?

– Вход в салон? – удивилась королева. Очень хорошо удивилась, почти натурально; не будь Истомин писателем, то есть профессиональным выдумщиком, а значит – лгуном, он скорее всего поверил бы. – А разве он закрыт? Знаете, мы как-то не замечали – мы туда и не ходим вообще... Может, это вам от бессонницы кажется? Но в этом мы как раз можем вам помочь.

«Не лгите мне!» – хотел было возмутиться Истомин. А также поинтересоваться – не пробовали ли они сотворить что-то с небольшим компьютером – тем, что зачем-то пристроен в глухом закоулке позади синтезаторной; было у писателя интуитивное ощущение, что машинку эту трогать не следует: слишком она там неестественна...

Однако не успел. Он вдруг почувствовал, что какая-то неодолимая тяжесть заставляет его веки опускаться все ниже... ниже... ни... И ласковый голос звучит:

– Ты устал, писатель, отдохни немного...

И в следующее мгновение Истомин ощутил, что сон наконец-то настиг его. И что он засыпает вот прямо так: просто упадет сейчас на пол.

Если, конечно, для него отыщется местечко.

Как это приятно – уснуть наконец после стольких попыток. Так что даже и непонятно становится, что было прежде: сон – или сновидение – что-то там про детей. Молодое поколение. Наша радость и гордость...

* * *

Он открыл глаза и узнал свою каюту. Уже много лет – его. А он, выходит, спал у себя дома. Вот только...

Вот только – откуда взялась Мила, вдова Еремеева, жена Нарева, мать Валентина и Валентины?

А это ведь она сидела на краю его постели и глядела, непонятно покачивая головой.

Истомин хотел было спросить у нее – как и зачем она сюда попала: здесь у него никто из обитателей первого класса никогда не бывал. Но не спросил, потому что сил не нашлось – настолько он вдруг ощутил себя слабым, и все, что он смог, это – уснуть дальше.

Баю-бай.

* * *

Мила оказалась у Истомина, в общем-то, случайно.

Как с ней часто бывало все последние годы, она с вечера крепко уснула – и среди ночи проснулась в страхе – потому что ей снова приснился Юрик, но на этот раз вовсе не так, как это бывало до сих пор; в этом сне она видела его совсем не там, где он представлялся ей прежде: не у себя дома, а в какой-то странной обстановке, в большом зале, где стояло множество каких-то нудных устройств или приборов. Кроме того, Юрик был не один, рядом с ним виднелись два каких-то совершенно незнакомых Миле старика; и говорил он ей совершенно непривычные вещи: по словам сына, она должна была немедленно рассказать о своих снах другим людям на корабле, а потом – запомнить какие-то слова и даже математические формулы, в которых она ничего не понимала, и на следующую ночь попросить их присутствовать там, где она будет спать, чтобы сразу же, проснувшись, она смогла передать им все, что услышит. Во всем этом было много странного; к тому же этой ночью рядом с Юриком не было младших детей, здешних – Валентинов и Али, а ведь до сих пор они всегда снились ей вместе, хотя Юрик находился так немыслимо далеко от младших.

Скорее всего это должно было означать, что не с ним, а с младшими происходило что-то неладное. Они были здесь, совсем рядом, в туристическом корпусе, но Мила заходила к ним не часто, как и все остальные родители: детям – они выросли очень своенравными и держались своей компании, не оказывая старшим никакого уважения, – визиты старших нравились чем дальше, тем меньше. Однако сейчас было просто необходимо зайти к ним. И для того, чтобы помочь, если они нуждались в помощи, и чтобы (если у них все в порядке) посоветоваться с ними насчет странного сна. А может, и не с ними, а с подругой Валентины – Гренадой: эта девочка хорошо разбиралась в снах и во всем таком прочем.

Поэтому, проснувшись и почувствовав, что больше просто так не уснет, Мила сделала то, к чему привыкла уже давно: надела халат и бесшумно выскользнула из каюты. Хорошо знакомой дорогой она добралась до туристического модуля. Она уже много лет тому назад убедилась: достаточно ей подойти к двери каюты, в которой жила теперь Валентина с подругой, а затем и к другой, где обитал Валентин и еще двое его приятелей, внимательно прислушаться, убедиться в том, что все тихо и спокойно, никто не ссорится и не мечется в бреду, – и на душе сразу же станет почти спокойно, так что, во всяком случае, можно будет вернуться к себе и, угревшись, уснуть, чтобы спать до самого утра. Так и на этот раз: если они спокойно отдыхают, она будить их не станет и насчет сна посоветуется завтра. А сейчас – ну, просто послушает, успокоится и, вернувшись к себе, безмятежно уснет.

На сей раз, однако, получилось не совсем так, как Мила предполагала.

Вся или почти вся ребятня (так она называла про себя молодое поколение) вместо того, чтобы мирно спать, толпилась в коридоре. Валентин и Семен – самые крепкие – поддерживали под руки человека, в котором Мила не сразу узнала Истомина. Ей так давно не приходилось с ним встречаться, что она почти совсем забыла, как он выглядит. Истомин беспомощно обвисал на руках ребят. Он громко дышал. Мила испугалась. Она вспомнила Еремеева – такого, каким он становился, когда синтезатор выдавал ему очередную дозу спирта. Было похоже. Но, приблизившись, она не ощутила тогдашнего отвратительного запаха. Следующей мыслью было, что у писателя приступ – сердечный или еще какой-нибудь. Но сын тут же успокоил ее, объяснив:

– Да он уснул. Давно не спал, наверное.

В это Мила не совсем поверила: ей уже приходилось и на себе самой испытывать способность ребят усыплять человека, когда он надоедал им или мешал; случалось это не часто, потому что молодых людей предпочитали не беспокоить без настоятельной надобности. Тем не менее все знали, что они это умеют.

– Что же он у вас делал?

– Да просто от скуки, наверное, зашел, – объяснила уже Орлана. – Хорошо, что вы тут оказались. Ребята дотащат его до жилья, а вы, если не возражаете, побудьте с ним, пока он не проснется: он принял много снотворного, да и мы, – девушка чуть усмехнулась, – немного добавили, так что пробуждение может оказаться не совсем легким – вот вы его и успокоите.

Ей этого не очень хотелось – не вполне прилично это было, кажется, – но возражать Мила не стала. Спросила лишь, переводя взгляд с дочери на сына:

– У вас все в порядке?

– Здесь всегда порядок, – успокоила Орлана, остальные согласно кивнули.

– Ладно, ведите его. Только как вы его доставите на самый низ?

– Запустим лифт, – сказал Валентин.

– Разбудите инженера?

– Уж будто мы сами не справимся, – усмехнулся Семен.

И действительно, лифт как бы сам заработал, стоило им лишь приблизиться к входу: дверца его гостеприимно распахнулась.

– Он что, вам уснуть вовремя не дал? – спросила Мила перед тем, как войти в кабину.

– Мы и не собирались, – ответил сын.

– Ночь же стоит!

– Это по-вашему. А по нашему счету – самый полдень.

Не найдя, что сказать, мать лишь покачала головой. Непонятную жизнь вели дети. Хотя, кажется, свободой не злоупотребляли. И на том спасибо.

Ей было жалко детей. Бедные существа, которые никогда не увидят настоящей жизни, потому что настоящая жизнь возможна лишь в общении со всей природой, которой здесь не будет ни при жизни Вали и Валюши, ни даже при их правнуках.

Если, конечно, молодое поколение еще решит продолжаться.

Пока же на это не было похоже. Выглядело так, словно проблемы любви и секса не очень-то тревожили юношей и девушек. Хотя поколение, к которому принадлежала Мила, в этом возрасте (насколько она помнила) именно данными проблемами интересовалось больше, чем всем прочим на свете.

Быть может, вдали от большой жизни эти инстинкты, начиная с продолжения рода, угасали, не получая какой-то стимуляции извне?

Подобные мысли на какое-то время совершенно вытеснили из ее головы впечатления от сна, которыми она хотела поделиться с детьми. А когда Мила спохватилась, лифт уже скользил вверх.

* * *

Об этом Мила и заговорила с писателем, едва убедившись, что он пришел в себя после тяжелого сна. Об этом, а вовсе не о своем сне: Истомина ведь не было в числе людей, с которыми, по просьбе Юрика, надо было поговорить. А кроме этого и потому еще, что у женщины возникли – просто не могли не возникнуть – некоторые подозрения по поводу его визита туда, где жили вполне уже взрослые девушки. Истомин – в ее представлении, во всяком случае, – по-прежнему оставался вполне нормальным мужчиной, много лет уже лишенным (насколько Мила могла судить) женской близости. И у него, конечно же, существовали свои желания, которые и направили его туда, где его так негостеприимно встретили. Тяга к женщине, пусть даже неосознанная; что же еще?

Она не могла даже как следует понять, какие чувства вызвала у нее эта мысль. Разгневалась ли она? Испугалась? Или, может, совсем напротив – обрадовалась?

Ведь, если подумать всерьез и объективно – мужчина, пусть и в годах уже, но все еще в полном здоровье, может сделать то, чего не сумеют мальчики: пробудить хоть в одной юной женщине инстинкт продолжения рода – а за одной неизбежно потянутся и остальные, и человечество продолжится, а что может быть важнее?

Поэтому она молвила очень доброжелательно:

– Я отлично понимаю, что побудило вас... Но вы так давно, кажется, не общались с женщинами, что успели забыть, какой подход мы любим. С женщиной нужно остаться наедине и лишь тогда дать ей понять...

Истомин, однако, вовсе не был расположен размышлять на столь отвлеченные темы. И совершенно не понял, что имела в виду Мила.

– Да господи, – сказал он сердито. – Вы что – не чувствовали, как все содрогалось?

Мила опять-таки поняла его по-своему.

– У вас сердцебиения? Наверное, вам нужно обратиться к Зое – она ведь еще и врач все-таки...

– Не понимаю, при чем тут сердце. Я говорю о корабле, а не о моем здоровье. Вы понимаете: что-то странное происходит и на корабле, и в пространстве вокруг нас...

Все же сильный туман стоял в его голове, и никак не удавалось коротко и ясно сказать то, что он хотел – чтобы она поняла и передала другим. Чтобы принять меры, не опоздать...

– Понимаете, они во всем винят нас. И готовят что-то... Конечно, нехорошо с моей стороны выдавать, я как бы даже обещал... Но они хотят власть... взять власть в свои руки – такое ведь не раз бывало в истории, верно? Я очень боюсь... Вы ведь не захотите уступить им так просто, верно? Мужчины не захотят. А они ныне уже не такие маленькие – дети... Они сильны и решительны. Мне не хочется, чтобы с ними что-то произошло – но ведь нужно предотвратить! Понимаете, я их люблю. Может, потому, что своих у меня никогда не было, – я всех их очень люблю...

Он говорил и говорил, а Мила ощущала все большее раздражение. Какая власть? Какая революция? Дети есть дети, у них свои игры – разве нужно игры принимать всерьез? То ли он спросонья болтает, то ли... пытается отвлечь ее от истинной цели своего похода к молодым? Но ей некогда его слушать: у нее серьезное, хотя и не очень понятное поручение, данное Юриком, и надо поскорее передать все тем людям, которых назвал сын...

Но как только прозвучало ключевое слово – «люблю» – она сразу же встрепенулась:

– Я догадываюсь о силе ваших чувств... Думаю – это Орлана? Или... – Она не решилась спросить: «Или – моя дочь?» – ей как-то не хотелось все-таки, чтобы его избранницей оказалась Валентина. Она и моложе, и вообще...

– Ах, вот вы о чем? Да, конечно... То есть я хотел сказать – нет, разумеется. Никто из них ничего не понимает, – сказал он с чувством, весьма похожим на разочарование. – Они точат зубы на всех ваших мужей. А знаете, что они мне пообещали? Кого-то из наших женщин – хотя все вы ведь замужем!

– Я понимаю, понимаю, – поспешно заверила она, – что без женщины не может быть настоящей, полной жизни...

Она повернулась к Истомину, чтобы лучше видеть его лицо; пола халата соскользнула с колена, открывая бедро. Мила поспешно водворила ткань на место – но это-то движение как раз и привлекло внимание Истомина, и внезапно направило его мысли в сторону дел практических.

– Без женщин, да... – пробормотал он скорее самому себе. – А может, это вас они и имели в виду? Быстро, быстро...

И как-то непроизвольно протянул руку и положил ладонь на ее колено, невзирая на то, что Мила из осторожности придерживала полу халата пальцами. Движение было чисто рефлекторным, Истомин, быть может, еще не имел в виду ничего плохого. Просто само слово «женщина» оказалось ключевым и привело в действие стандартную, давно ушедшую в подсознание схему поведения.

Она же восприняла это, как недвусмысленное намерение.

Ей стало не по себе. В первое мгновение она обиделась: ну можно ли было истолковывать ее сочувствие так примитивно, так по-скотски (иначе это и не назвать было). А в следующее – испугалась: они были вдвоем, очень далеко от обитаемых корпусов, и он, конечно же, был сильнее...

Она медленно, ласково сняла его руку с колена и даже погладила ее – чтобы не обидеть его и не вызвать стремления напасть.

– Да, да, я совершенно понимаю вас... Я попытаюсь вам помочь... Поговорю с нею, уверена, что она отнесется к вам наилучшим образом... Вы ведь заслуживаете всяческого уважения и любви, да, и любви. Только потерпите еще немного...

Произнося слова утешения и надежды, Мила осторожно встала и – спиной, спиной – продвигалась к двери.

– А сейчас мне пора... мне давно уже пора, муж, я думаю, уже ищет меня, а он очень неприятен, когда сердится – когда меня нет рядом... Не провожайте, я прекрасно доберусь сама...

Она была уже около двери, когда закончила свою утешительную речь – умолкла просто потому, что воздуха в легких больше не оставалось. Она как-то забыла, что нужно дышать – до такой степени испугалась вдруг. Хотя Истомин продолжал лежать, не шевелясь, и только недоуменно глядел на нее. Он не успел еще понять, чего это женщина вдруг испугалась. Да, не очень-то качественно молодые выполняют свои обещания. Придется так и сказать им.

Но это было вовсе не самым главным. Еще о чем-то другом там шла речь...

Он сосредоточенно глядел на затворившуюся за Милой дверь; пытался сконцентрироваться на какой-то мысли, она же все ускользала, но продолжала беспокоить, как некая неопознанная, блуждающая боль. И понял наконец, в чем было дело: конечно же, они хотят устроить на корабле революцию, захватить власть – вот что его беспокоило.

Да, угроза существует несомненно. Вибрация, вспомнил он; те сотрясения корабля, с которых все для него и началось. А главное – некто в пространстве, летевший к кораблю и, вероятнее всего, на него попавший. Почему, кстати, он не заговорил о нем там, в турмодуле? Да просто не успел: они там только тем и занимались, что усыпляли его. Вот он и не спросил. А ведь он видел это совершенно точно!

Пока необъяснимые, но тем не менее совершенно реальные явления...

Истомин понял, что не может, да и не хочет оставаться наедине с этими своими мыслями. Тут нужно было мнение специалистов. Несколько минут писатель раздумывал: капитан или инженер? Или, может, Судья?

Наиболее предпочтительным ему показался инженер Рудик. Надо, кстати, предупредить: его хотят просто-напросто соблазнить – и с его помощью получить управление кораблем, его механизмами, в свои руки. Это, несомненно, приведет к немалым бедам...

К инженеру писатель и направился, выпив кофе и более или менее приведя себя в порядок.

* * *

Визит Истомина внес в жизнь Королевства некоторое смятение; но вовсе не по той причине, какая представлялась взволнованной Миле.

Выпроводив писателя, подданные Орланы дождались возвращения Валентина и Семена, а затем принялись обсуждать те события, о которых говорили, когда неожиданное появление Истомина заставило их прервать разговор.

– И все-таки: кто это был? – спросила Орлана.

– Да человек же, – ответил Валентин. – Но совершенно незнакомый. Его никогда не было в нашем мире.

– Может, вы просто плохо разглядели? – Орлана перевела взгляд на второго свидетеля странного явления: на Семена. Тот кивнул:

– Мы с полминуты таращились друг на друга. Он, похоже, тоже удивился. Нет, его мы никогда раньше не встречали. Ну не было такого среди нас. А так – человек как человек.

– Жаль, что он не попался мне, – проговорила Гренада. – Я бы заглянула в него поглубже – и поняла бы: действительно он человек – или только таким кажется.

– С виду все нормально. И ступал – громко, хорошо слышно было.

– Откуда, ты говорил, он шел? И куда?

– Вышел, мы думаем, из салона. Больше неоткуда ему взяться. А куда шел?.. Двигался к переходу. И в нем скрылся.

– Что ж вы не пошли за ним? – упрекнула Гренада. – Испугались?

– Ничуть, – обиделся Семен. – Мы хотели. Но минуты две, а может, и больше просто не могли сдвинуться с места. Он нас словно вырубил...

– Значит – кто-то из Большого мира, – подвела итоги Орлана. – Ну что же – мы этого давно ждали. Раз он здесь – возможно, придет к нам сам. Но тогда Истомин, наверное, не просто так к нам притащился? Что, если он обо всем этом что-то знает?

Ответила Гренада:

– Он же писатель; бывает, им удается что-то увидеть и понять – такое...

– Мне это не нравится, – проговорила Орлана не королевским, повелительным, а самым обычным голосом, в котором звучало даже некоторое сомнение. – Если его интересует салон – выходит, это не они заблокировали дверь? Кто же тогда? И как этот человек смог выйти из салона, да и попасть туда, если мы, например, открыть дверь больше не можем?

– Вернее всего, капитан приказал своим, – усмехнулся Валентин, унаследовавший, похоже, от своего отца глубокое неуважение к любому начальству, хотя бы оно являлось таковым только по имени. – Капитан приказал, инженер выполнил. Отрезать нас от выхода в пространство. А ведь все мы чувствовали, что за последнее время оно изменилось. Что-то происходит вокруг нас. И вот – этот человек появился. Если мы ничего не станем делать – это может плохо кончиться.

– Ощущения отрицательные, – сказала Гренада, чувствовавшая пространство лучше, чем остальные.

– Мы их заставим помогать нам – и самим себе, в конце концов. Силой. Я уверен – это все капитанские штуки.

– Вряд ли, – не согласился Атос. – Он не стал бы этого делать, не предупредив нас.

– Блюдешь отцовскую честь? – поинтересовался Валентин.

– Ну, настолько-то я его знаю. Верно, Флор?

Брат не стал ни подтверждать, ни оспаривать мнение старшего.

– Давайте-ка лучше сотворим программку, – предложил он. – И пусть железка с нею поработает.

Флор давно уже был признан высшим авторитетом по линии компьютерной техники. О нем говорили, что даже когда его спрашивают, проголодался ли он, парень бросается к клавиатуре, чтобы немедленно переадресовать вопрос своему электронному дружку.

– А мы что – сами не можем выбрать одну возможность из одной? – не без ехидства поинтересовался Али. – Мы-то знаем, что блокировка – не наших рук дело. Кто же остается, если не наши пеньки?

– И в самом деле, Флор, – сказала Орлана. – Не слишком ли ты усложняешь?

– Был бы рад, – ответил Флор. – Но я сразу же, как только мы нашли дверь закрытой, попробовал проиграть ситуацию. И получил вовсе не однозначный ответ, как вам представляется. Вывод такой: нужно для начала овладеть компьютерным хозяйством. И сетями, и, самое главное – «Сигмой» и ее памятью. Иначе будем тыкаться вслепую из одного тупика в другой. А хозяйство здесь сложное.

– Интересно: как мы до всего этого доберемся?

– Важно включиться в сеть. А уж тогда «Сигму» я взломаю. Плохо, что у нас тут ни одна железка в сеть не включена. И схемы сетей нет. Придется искать.

Последовала пауза, после которой Орлана проговорила:

– Ты прав, Флор. Но этого слишком мало. Нам нужна не только память, и не одни лишь сети. Нужно умение управлять кораблем, и не только в покое, но в любой обстановке: не зря ведь мы чувствуем, что какие-то перемены приближаются. У нас должен быть свой капитан, свои штурман и инженер.

– Только и всего? – ухмыльнулся Валентин, всегда готовый мимоходом уколоть кого угодно. – Назначь всех троих – и дело с концом. Капитаном назначь себя...

Королева, однако, не обратила на эти слова никакого внимания.

– Нам нужно, чтобы самое малое трое из нас начали учиться всем нужным наукам и умениям. И не теоретически.

– Кто же научит их практике?

– Те, кто ею владеет. Капитан – капитана, штурман – штурмана...

– Ну конечно. Только об этом они и мечтают.

– Нет, конечно, – подтвердила Королева. – Но это уже наше дело: подойти к ним так, чтобы они не смогли отказаться.

И тут же принялась объяснять, как это ей представлялось:

– Все они все-таки переживают наш уход. То, что мы им не подчиняемся и живем так, как считаем правильным. И вот если с нашей стороны будет показано желание пойти в какой-то степени на мировую – не так прямо, конечно, но если мы просто покажем, что готовы к сближению, – они ради этого согласятся на многое. И вот, если к капитану придет его старший сын и скажет ему: папа...

– У меня язык не повернется, – сразу же возразил Атос. – Это сопли какие-то: папа, папочка...

– Ну, найдешь, как сказать. И дальше: я, твой сын, хочу быть твоим наследником не только по крови, но и по делу. Кому-то ведь рано или поздно придется сменить тебя в капитанском кресле. Хочу знать и уметь все, что знаешь и умеешь ты. И давай начнем сразу же, я к этому готов! Если ты, Атос, скажешь так – думаешь, отец устоит? Могу поспорить: он до смерти обрадуется – хотя бы потому, что сейчас он наверняка страдает от безделья, а тут у него вдруг возникнет дело – такое, какое ему по сердцу! Согласен?

– А что? Пожалуй, так может получиться, – проговорил Атос, хотя и несколько растерянно. Но в глазах его уже загорелся азарт.

– Вот и прекрасно. А ты, Семен, точно так же пойдешь к своему родителю, чтобы освоить штурманские науки...

– Ну, попробую, – согласился сын Лугового. – Только что ты станешь делать с инженером? У него-то детей нет!

– Это я сама знаю. Детей нет, потому что и жены нет. А что из этого следует?

– Женить его! – заявил Валентин и сам же первым засмеялся.

Прочие мальчики присоединились к нему. Девушки же промолчали.

– Это значит, – сказала Орлана, – что к нему пойдет девушка.

Тут и мальчики умолкли: поняли, что дело не шуточное.

– Ты что же: хочешь сказать, что... – начал было Валентин, но недоговорил.

– Вы все поняли, что я хочу сказать.

– Ой, как интересно! – проговорила тринадцатилетняя Зоря. – А что? Может быть, мне пойти?

– Помолчи, пока старшие не скажут, – осадил ее Атос, уже с год тому назад то ли в шутку, то ли всерьез объявивший Зорю своей невестой.

– А ты мне не указывай!

– Обождите, ребята, – сказала Королева. – Я думаю, к инженеру пойдет или Валентина, или Майя.

– А почему бы тебе самой не прилечь с ним? – спросил напрямик Валентин. – Вальку я ни за что не пущу. Пусть хоть конец света.

– Нет, Валю нельзя, – присоединился к нему Семен. – Если ты пошлешь ее, я к отцу не пойду – бесповоротно.

Причина столь резкого заявления была всем понятна.

– Я бы пошла и сама, – сказала Королева. – Но ведь это не на день, не на два. А вы тут без меня чего только не устроите! Старики же не зря зашевелились, и друг-писатель не зря явился. Хорошо, раз Валя не пойдет – остаешься ты, капитанская дочка.

Майя молча пожала плечами.

Против ее кандидатуры никто почему-то возражать не стал. Среди сверстников у нее не оказалось поклонников: всякого пытавшегося она сразу же отшивала, и в конце концов мальчики стали смотреть на нее, как на пустое место. Хотя девушкой она выросла весьма привлекательной внешности.

– А ты не боишься, Королева, что она инженера просто заморозит? Ледышка – так, кажется, это называлось на Земле? – такое суждение высказал Атос, родной брат.

– Скажи сама хоть что-нибудь, – обратилась Орлана к Майе. Девушка подняла на нее глаза. – Что ты об этом думаешь?

– Боюсь немного, – созналась Майя.

– Сама же не захотела с нами, – упрекнул ее Валентин.

– Детский сад, – по лицу Майи промелькнула гримаса. – Я его, кстати, совсем не помню, сто лет не встречала. Он хоть красивый?

– Нормальный мужчина. Хотя и не первой молодости.

– Хорошо, – сказала Майя. – Я пойду к нему. А уж там – как получится. Не знаю. Может, он совершенно не захочет, чтобы девушка становилась инженером. У них ведь предрассудки тысячелетней давности.

– А уж это твое дело – чтобы он захотел, – сказала Валентина.

– Ну что же: будем надеяться, что Майя справится, – заключила Ее Величество Орлана Первая.

Остальные промолчали. Видимо, это означало согласие.

Глава 6. ЗЕМЛЯ.

Доктор Функ сказал как бы в пространство; во всяком случае, произнося слова, он не смотрел на Юрия, а никого третьего в лаборатории не было.

– С сожалением констатирую, что пока у нас мало что получается. Канал между вами и вашей матушкой устойчив, в этом нет никаких сомнений. Но вот я им воспользоваться не могу: вся мощность, видимо, теряется при передаче мною вам нужного текста. А еще хуже – то, что все другие люди, кроме вашей матушки, хотя – я уверен – и принимают сказанное мною через вас, но если и отвечают, то ответ их до нас не добирается. Это несколько осложняет нашу задачу. Гм... да. Или они не принимают своих сновидений всерьез даже пока спят – или же... да: не исключено, что моя техника недостаточно мощна, чтобы обеспечить прохождение их ответов, мощность которых, конечно, тоже мала. Очень, очень...

Функ погрузился в размышления, из которых его вывел вопрос Юрия:

– Я могу помочь еще чем-нибудь, профессор?

– Что-что? А, вы... Да, конечно. Вам придется сделать большие усилия, и мне тоже. Вам – чтобы усвоить все те знания, какие я должен вам передать, чтобы вы могли разговаривать с ними так же, как это делал бы я сам. А мне – чтобы учить вас так, чтобы вы все поняли как можно быстрее. Потому что... Понимаете ли, приборы ясно указывают, что сейчас существуют особо благоприятные условия прохождения информации, пространство в некоторой своей части – назовем ее туннелем или каналом – получило определенные дополнительные свойства, благоприятствующие... Но это ни в коем случае не вызвано нашими действиями, это работает сама природа – или кто-то другой; но авторство тут не имеет значения. Эти благоприятные условия могут исчезнуть через год, или месяц, или через полчаса. И наша задача – использовать их, пока они есть, чтобы установить хотя бы самые главные факты, с которыми мы могли бы затем работать здесь, даже если связь и прервется. Установить факты, да, и передать на «Кит» кое-какие инструкции. Конечно, сам я сделал бы это значительно быстрее, но...

Функ внезапно умолк. Снова задумался.

– Интересно. А что, если...

И после новой долгой паузы:

– Именно так я и сделаю.

Что именно он собирался сделать, выяснилось в следующую же минуту: подойти к унифону и произвести вызов.

– Может быть, это и есть выход... – пробормотал он скорее всего самому себе. Привычка разговаривать вслух с самим собой возникла у него давно, и похоже, что он не собирался от нее отказываться.

Глава 7. БЫТИЕ.

Итак, Рудик крикнул «Да!», и дверь отворилась.

В дверях стояла девушка.

Красивая, надо сказать, девушка. Кого-то она Рудику напомнила. Он только не сообразил, кого именно. Коротко подстриженная, почти под мальчика. В первое мгновение инженеру даже почудилось, что это и есть мальчик. Одевались ведь они все, как и на планетах, одинаково: по такой, как тут, погоде – пифагоры выше колен и маечка с какой-то живописью. Но то, что и маечка, и пифагоры обтягивали, сразу же дало понять: нет, не мальчик. Никак не мальчик...

С некоторым усилием он перевел взгляд на ее лицо. И, изображая полнейшее отсутствие удивления, проговорил очень серьезно:

– В самый раз пришли. Чайник поспевает. Присаживайтесь.

Тут она сказала то, что следовало произнести еще до того, как заговорил он:

– Простите, я, наверное, слишком рано?..

Похоже, она несколько волновалась, фразу заготовила заранее и уже не смогла удержаться, чтобы не произнести ее. А чтобы своего волнения не показать – уверенно прошагала по каюте и уселась на указанное место; а больше и некуда было, не на койку же.

Инженер снова полез в шкафчик. К сожалению, дамской чайной посуды у него не было, пришлось вытаскивать еще одну такую же кружку – без малого пол-ведерную. Из такой лошадей поить, а не хрупких девиц. Инженер даже едва не покраснел. Правда, она вряд ли заметила бы: Рудик был темноволос и кожей смугловат. Да, кстати, и девица (инженер снова позволил себе пошалить взглядом, кинуть его туда-сюда) была не такой уж субтильной. Выглядела вполне крепкой.

Он разлил чай. Пододвинул к ней вазочку.

– Меня зовут Майя, – это прозвучало, как ответ на его движение.

– Очень приятно, – откликнулся он. – А я...

Он на мгновение заколебался: кто он в этот миг – инженер Рудик или просто Игорь? На этот раз девушка успела первой:

– Вы – инженер Рудик, я знаю.

Жаль, жаль. Игорь, по его мнению, сейчас прозвучало бы лучше. Теплее как-то.

– А у меня сегодня день рождения.

Вот уж не думал, не гадал он, что просто-таки само собой сорвется с языка подобное.

Да, собственно, Игорь никогда и не умел разговаривать с женщинами. Не то что уж вовсе никак не умел с ними обращаться, но чтобы так, за чашкой чая, а тем более с девушками – не приходилось. Такими вот. Лет... скольких же?

– А сколько же вам лет?

Воистину: язык мой – враг мой. Да уж лучше бы помолчал – глядишь, и сошел бы за умного...

Майя, однако, не обиделась. И ответила даже весело:

– Уже семнадцать. Так что я четыре года как совершеннолетняя.

И тут же – наверное, чтобы он не понял ее как-нибудь не так – добавила:

– Так что могу быть допущена ко всяким этим... механизмам и приборам, и... да, и к устройствам. – И, с крохотной задержкой: – Ой, я же вас даже не поздравила! От всей души. А...

Проглотила вопрос. Вовремя решила, видно, не повторять бестактности инженера. Он же поспешил перейти на предложенную гостьей тему:

– Значит, можете быть допущены? А что – возникло у вас такое желание?

Майя ответила – очень серьезно:

– Мы не хотим быть только пассажирами. Должен ведь кто-то знать, как все это делается! Мы подумали: вы ведь все время работаете один. А вдруг вы заболеете? Может же это случиться... теоретически. Верно?

Совпадение? Или... они как-то узнали – уловили, почувствовали? Кто знает, чего можно ожидать от нынешних детей. Однако в любом случае – девочка эта появилась очень кстати. Если только – если у нее найдутся хоть крохотные способности к такому ремеслу. И, главное – большое желание. При таком желании и с малыми способностями можно многого достичь. Хотя, конечно, не женское это дело. Это тебе не сидеть в штурманской перед экранами и ловить звезды в визир. Тут не только знания нужны; тут и мускулатура порой требуется. Нет, не потянуть девушке такую нагрузку.

Вслух же он ответил:

– Заболеть – конечно, каждый... Все под Богом ходим – и летаем тоже. Так что мысль у вас возникла правильная. Если, конечно, брать в теоретическом, так сказать, аспекте.

– Я хочу и в практическом, – заявила Майя запальчиво.

Инженер покачал головой:

– Практически – не знаю, как вам и сказать. Одним словом – вряд ли.

– Вы мне не верите?

Слезы уже капали из глаз и стекали по щекам. Нежным, матово-белым. Никем, наверное, еще не целованным...

Вот куда повернули вдруг мысли. Рудик тяжело проглотил комок.

– Ну, плакать-то вроде бы незачем...

– За что вы меня обидели? – сквозь слезы выговорила она.

(Она и сама удивлялась, наверное, тому, что слезы были настоящими. Сами собой как-то пролились.).

– Да ну что вы. И в мыслях не было!

– Прямо – от порога... Даже не попробовали хоть как-то проверить, что я могу, чего – нет. Несправедливо! Обидно!..

А и в самом деле ведь: на это можно обидеться. Вот парня он так – с ходу – не отшил бы.

– Ну ладно, ладно... – Он посуетился в поисках носового платка, нашел, но предложить не решился, наоборот – засунул подальше под подушку. – Будь по-вашему – проверим, как что у вас будет получаться. Как гаечный ключ освоите. У меня ведь не только кнопки нажимать...

– Хоть сейчас, – откликнулась Майя тут же.

– Но работа, скажу еще раз, не самая легкая. Мне, откровенно говоря, больше бы парень подошел.

– Мы над этим думали, – сказала она, утирая слезы. – Но решили, что я подхожу лучше всех. И у меня большой интерес к технике.

– Так, так, – сказал он. – Покажите-ка руки...

Он чуть было не сказал «ручки», что в такой обстановке было бы вовсе не уместно.

Она, чуть стесняясь, протянула руки над столом. Тонкие пальцы с достаточно короткими ногтями. Длинные. Он представил себе микросхемы, с которыми ей придется работать чаще всего.

– Ну что же, руки есть, – признал инженер. – Вот поработаем – увидим, на что они способны. Больше пока ничего обещать не могу.

Зоя, докторша – вот кого она напоминает!

– А мама ваша не будет возражать? Может, она хочет для вас другого будущего – полегче? А у нас тут ведь работа какая? Закопаешься – и на всю жизнь. А мать ведь у вас серьезная, кто она там – президент? Нет, Судья это называется, как же, Судья.

– Я не ее подданная, – ответила Майя суховато.

– Ах да, у вас там... черт, я и не знаю толком. Отстал от жизни.

– Королева Орлана.

– Орлана Первая, – сказал Игорь, с трудом удержавшись от усмешки. Дети остаются детьми, как тут ни крути. – Ладно. Значит, начнем?

Он и думать забыл о своем сердце – как будто оно никогда и не беспокоило. Все в порядке.

– Я готова, – вскочила она. – Что надо делать?

– Для начала – переодеться.

Он пошарил в одежном шкафчике, где висели комбинезоны.

– Этот подойдет, пожалуй. Снимайте...

Он обернулся к ней – и не закончил: она уже была в одних трусиках и шла к нему, глядя прямо в глаза. Только порозовела слегка – от смущения? Или...

«Наверное, уровень стыдливости у них другой, – подумал инженер. – Или?.. А может, для таких юных я – и не мужик уже?».

Но, как бы угадав его мысли, Майя подошла вплотную. Обняла за шею. Приблизила лицо к его лицу.

(Странно: ей нравилось это. Ощутить рядом большого, сильного, вдруг тяжело задышавшего мужчину. Не Валентина, не Семена, с которыми она и представить ничего такого не могла, с ними это казалось ей просто смешным. Ощутить – и захотеть... Захотеть... ну да, того самого, никогда еще не испытанного – и до сих пор вовсе не хотевшегося даже...).

– Майя, что вы, Майя...

– Спасибо за то, что в меня поверили...

– Что вы... Что мы...

И – поток слов – помимо его желания звучащих, неосознанных, неконтролируемых...

Сколько-то времени кануло, прежде чем вернулось сознание. Оно возвратилось, потому что в дверь стукнули, тут же распахнули – и на пороге появился Истомин.

– А, – произнес он почти совсем спокойно. – Вот значит, Майя, какие дела... Да не смущайтесь, не залезайте под одеяло – все равно я вас как бы и не вижу. Продолжайте спокойно, дело житейское, разрешите вас поздравить и пожелать всяческого счастья. Но я, собственно, к вам по делу, инженер. Хотя, пожалуй, лучше зайду попозже. Извините.

– Да постойте! – крикнул инженер вдогонку. Но Истомин только рукой махнул и быстро затворил за собой дверь, напоследок упрекнув:

– А вообще-то запираться нужно. Даже семейным.

И, широко шагая, пустился в обратный, не близкий путь – к себе.

* * *

То, что он только что увидел – молодая девушка в совершенно понятной ситуации у инженера, – почему-то очень сильно расстроило его. Потому скорее всего, что Истомин не считал себя хоть в чем-то уступающим Рудику; но вот к нему никто не приходил – так, чтобы запросто предложить самое себя. А ведь он считал молодых своими друзьями. И такое пренебрежение им очень сильно уязвило писателя. Что же: они считают, что он больше не играет в этом мире никакой роли? Думают, что с ним только и можно, что усыплять раз за разом и отправлять домой в сопровождении, скажем прямо, не очень молодой дамы – да к тому же еще и замужней?

С этим примириться было нельзя. Требовалось найти убедительные возражения.

Истомин понимал, однако, что в таком вот состоянии души он ничего не найдет. Чтобы отыскивать и принимать решения, нужно спокойное, уравновешенное состояние. Прежде всего следует обрести его, а потом уже думать дальше.

Способ вернуться в нормальное состояние души был давно известен и хорошо испытан: работа, и только работа.

Нужно было сейчас же, незамедлительно, сесть и начать писать. Все равно, что. Просто войти в этот процесс. А там – необходимая тема отыщется сама собой.

Возможно, что-нибудь любовное. Серьезное.

Непременно – с участием в сюжете кого-то из молодых.

А действие закрутить – ну, хотя бы вокруг того компьютера неизвестного назначения, о котором он так и не успел рассказать ребятам. С этим прибором связано было нечто таинственное. Истомин прямо-таки недвусмысленно ощущал эту тайну. В чем она заключается – он, разумеется, не знал. Но не беда: придумается в ходе работы.

Так что – за стол, скорее за стол. Не исключено, что именно в новой работе он и найдет какой-то серьезный способ примирить старших и младших, корабль – и пространство; а может даже, ему удастся найти нечто такое, что не вышло ни у физика, ни у Нарева – ни у кого. Стать человеком, который спасет всех...

Да, неуемными бывают порой писательские фантазии.

Он уже не шел, а бежал – все быстрее и быстрее. Мысли вдруг покатились лавиной, и необходимо было срочно выплеснуть их в новый текст.

Стучало в виски, и пульс колотился в невиданном темпе.

Вот как опасно бывает и к каким последствиям приводит неожиданный визит к старому знакомому.

* * *

После внезапного вторжения и столь же мгновенного исчезновения писателя инженеру с новоиспеченной ученицей только и осталось, что поглядеть друг на друга. И трудно сказать, что было в этих взглядах – или, вернее, чего там только не было.

– Что же мы с тобой?.. – начал было он.

– Молчи, – сказала она. – Все правильно.

– А дальше?

– Дальше будет, как ты захочешь. Может, это просто подарок тебе в день рождения. Тогда больше ничего не будет.

– Нет! – вырвалось у него.

– Хочешь, чтобы мы были вместе?

Он кивнул. И снова обнял ее.

– А как же с моим испытанием? – спросила Майя чуть насмешливо.

– Ты не жалеешь?

– Нет.

– Честно?

– Очень. Я рада.

– Я тебя больше не отпущу.

– Я сама не уйду – даже если погонишь. – Это тоже вырвалось как-то само собой, Майе на удивление.

– Я?!

Похоже, что профессиональные испытания откладывались. Надолго, а может, и навсегда.

Глава 8. ЗЕМЛЯ.

Профессор доктор Функ и молодой человек по имени Юрий вовсе не были единственными людьми на планете, помнившими о печальном происшествии с «Китом»; не их одних интересовала судьба корабля. Напротив, у людей, причастных к деятельности «Трансгалакта», все случившееся почти четверть века тому назад не только оставалось в памяти, но и продолжало быть предметом размышлений и действий.

Начать с того, что до сих пор не было закрыто дело о выплате страховых сумм. Корабль, как и полагалось, был застрахован в одной из самых могучих страховых компаний Федерации, носившей громкое и внушительное имя «Этернус», что на умершем, но не исчезнувшем языке означало «Вечность». Денег на страховку было затрачено немало, но получить с компании «Трансгалакту» полагалось куда больше – сумму, которую простому человеку представить себе немыслимо; однако оприходовать эти деньги становилось возможным только в случае, если будет неопровержимо доказано, что транспортная компания лишилась своего имущества в результате обстоятельств, предусмотренных страховым договором. Помимо этого, застрахованы были и жизни как членов экипажа корабля, так и пассажиров; наследникам тех и других тоже полагались немалые деньги – но опять-таки только в случае, если будет недвусмысленно установлено, что застрахованные действительно погибли – или хотя бы их здоровью нанесен определенный ущерб в результате предусмотренного договорами стечения обстоятельств.

И до сих пор деньги не были выплачены ни компании, ни наследникам (в числе которых была, кстати сказать, и сама Федерация, поскольку капитан Устюг, например, наследников не имел, и, следовательно, страховая премия в данном случае переходила в доход государства).

Споры об уместности выплаты – или, наоборот, невыплаты – оговоренных условиями страховки денежных сумм начались едва ли не в день, когда «Кит» в последний раз покинул Приземелье. И с той, и с другой стороны (и тех, кто хотел получить, и других, не желавших отдавать) в споре участвовало множество юристов высокой квалификации и экспертов с наилучшей репутацией; было вынесено не одно судебное решение (в пользу то одной, то другой стороны), однако всякий раз возникали обстоятельства, приводившие к очередному пересмотру исков. И, скажем прямо, – вряд ли вообще было возможно вынести такой вердикт, какой не вызвал бы сомнений ни у кого – а в число заинтересованных входили теперь не только тяжущиеся стороны, но и великое множество людей, успевших сделать ставки в неофициальном, но тем не менее весьма распространенном тотализаторе кто на одну, кто на другую сторону и принимавших любое судебное решение по делу «Трансгалакт против Вечности» очень близко к сердцу.

Причиной затянувшегося, как мы уже знаем, на два с лишним десятилетия спора служила, в конечном итоге, некоторая двусмысленность ситуации.

С одной стороны, транспортная компания лишилась корабля, а люди – родных и близких, вследствие действия причин, которые были отнесены адвокатами «Трансгалакта» и наследников к стихийным силам. А в страховом договоре гибель корабля вследствие стихийного бедствия была совершенно ясно оговорена, как обстоятельство, вызывающее необходимость полной уплаты страховой суммы – в случае, если не будет доказано, что экипаж корабля не принял всех мер и не произвел всех возможных действий для того, чтобы избежать стихийного бедствия и тем самым сохранить корабль и собственные жизни.

Казалось бы, перемена знака, превращение вещества, из которого состоял и сам «Кит», и все то, что находилось на его борту, являлась именно стихийной силой, чье воздействие привело к печальному событию.

Однако юристы компании «Этернус» предприняли атаку именно на это положение, являвшееся, безусловно, краеугольным камнем в иске «Трансгалакта».

При этом они опирались на то соображение, что указанное событие – переход вещества в антивещество – в природных, а не лабораторных условиях наблюдалось впервые в истории, до той же поры возникало только как результат человеческой деятельности. Это соображение ставило под вопрос саму характеристику всего, случившегося с «Китом», как стихийного бедствия – и напротив, делало возможным хотя бы предположительно считать его результатом некомпетентной деятельности экипажа, в какой-то момент путешествия сделавшего «что-то не так, как следовало» – по определению одного из адвокатов страховой компании.

Для того, чтобы опровергнуть этот тезис, «Трансгалакт» обратился к экспертам из числа крупнейших специалистов того времени, среди которых находился, естественно, и профессор доктор Функ. После консультации с ними «Этернусу» был задан вопрос: могут ли они указать, что же именно следовало сделать, чтобы избежать катастрофы?

Пока страховщики консультировались с другими, своими, экспертами в поисках ответа, вторая группа их адвокатов повела наступление под совершенно иным углом.

На этот раз сомнению был подвергнут сам факт гибели корабля и населявших его людей.

И в самом деле: корабль не развалился и не взорвался, он просто отдалился от Земли и не возник ни в одной другой обитаемой системе; но это ни в коей мере не говорило о его гибели, как и о смерти находившихся на борту людей. Ни обломков, ни тел никем, нигде и никогда не было обнаружено. Следовательно – корабль не погиб, а потому (по мнению «Этернуса») не существовало и самой основы для иска.

Оценив аргументы, транспортники подали новый иск с другой формулировкой. Теперь о корабле говорилось, как о пропавшем без вести. Такая статья в страховом договоре тоже существовала. Хотя выплаты по ней и были меньше, чем при гибели, но не намного.

Ответчик возразил: корабль мог бы считаться пропавшим без вести в том случае, если бы, покинув исходную планету, своевременно не прибыл в пункт назначения. Однако именно такого пункта у «Кита» не было, ему не задали никакого определенного маршрута, не установили также и времени возвращения, а точнее – возвращение вообще не предполагалось. Иными словами, «пропасть без вести» было полетным заданием корабля, и оно исправно выполнялось, надо надеяться, и по сей день. То есть выплачивать страховку совершенно не за что.

Опровергая эту мысль, представитель истца заявил: хотя определенного маршрута кораблю и не назначили, задание ему все же было дано: добиться возвращения в нормальное вещественное состояние, после чего вернуться на Землю. А до того – поддерживать с Федерацией постоянную связь. А поскольку «Кит» на связь не выходил – следовательно, он, самое малое, должен считаться безвестно исчезнувшим. А еще вероятнее – он все же погиб. Со времени ухода корабля от Земли прошло уже намного больше времени, чем требует закон для признания пропавшим без вести; а следовательно – страховые суммы должны быть незамедлительно выплачены.

Ответ был следующим: поскольку время прибытия корабля куда бы то ни было не назначалось, нельзя и применять в данном случае установленные законом сроки признания его безвестно отсутствующим. Что же касается страховых премий наследникам членов экипажа и пассажиров – то их, по мнению «Этернуса», должен был выплатить сам «Трансгалакт»: это ведь выполняя поставленную компанией задачу корабль исчез вместе со всеми своими обитателями.

Истец: по сути, тут ведется беспредметный разговор. «Трансгалакт» вправе требовать уплаты денег, поскольку то, что «Кит» погиб или пропал без вести, является свершившимся фактом, который нельзя опровергнуть. Если же ответчик полагает, что корабль не погиб и не пропал без вести, то следует дать ему определенный срок для доказательства этого предположения. Иными словами – если «Этернус» не согласен платить, пусть найдет корабль и таким образом докажет справедливость своих возражений. «Трансгалакт», со своей стороны, согласен оказать всю возможную помощь в розысках – техникой и специалистами.

Ответчик обратился к суду с ходатайством о перерыве в рассмотрении дела, поскольку требуется время, чтобы обсудить с руководством компании и консультантами только что высказанное истцом предложение.

Судом ходатайство было, после краткого совещания, удовлетворено и дальнейшее судопроизводство отложено.

Совещание в «Этернусе» проходило в достаточно узком кругу. Журналисты, естественно, не были подпущены даже к порогу.

Руководители компании и консультанты были, в большинстве своем, людьми разумными и умеющими считать.

В случае, если платить придется, речь пойдет не только о номинальной сумме: выплачивать (и фирме, и наследникам) придется еще и проценты, набежавшие за два десятка лет и составлявшие на день совещания уже более ста процентов к первоначальным деньгам: проценты исчисляются с самого начала тяжбы. Компания «Этернус», при всем своем богатстве, не могла безболезненно пожертвовать такой суммой.

Что же касается поисков, то все были совершенно уверены, что отыскать корабль не удастся никому и никогда; тем не менее предпринять попытку следовало, надо было лишь оговорить, что за время, какое займут поиски, проценты на страховую сумму начисляться более не будут – и добиться того, чтобы срок, во время которого будут производиться поиски, оказался весьма и весьма продолжительным. А для того, чтобы все выглядело достаточно убедительным, включить в разработку плана поисков самых заметных специалистов, в том числе и тех, кто в суде выступал в качестве экспертов «Трансгалакта». А следовательно, и профессора Функа, хотя и весьма пожилого уже, но все еще не утратившего остроты мышления и продолжавшего очень активно работать – правда, не совсем в той области, в которой он подвизался большую часть своей жизни.

Таким образом, на новое судебное заседание «Этернус» принес свое согласие организовать и проводить поиски в течение десяти лет. Если за это время корабль не будет найден, суд вернется к рассмотрению вопроса и решит – следует ли продолжать поиски и дальше, или же прекратить их и возвратиться к судопроизводству по иску.

Все понимали, что тогда-то уж наверняка «Кит» будет признан если не погибшим, то пропавшим без вести – безусловно. И поэтому председатель совета директоров «Этернуса» Хасегава после судебного решения сказал:

– Самое дешевое и остроумное – найти его. Я буду очень весело смеяться, если мы это сделаем.

Эта мысль сама по себе показалась всем смешной. Кроме, может, двух-трех человек. В числе которых находился и профессор доктор Функ.

Он, как мы уже знаем, единственный не только не оставлял мысли о поисках столь трагически исчезнувшего корабля во все успевшие пройти с тех пор годы, но и, не афишируя своих поисков, сумел выразить их результаты как на языке математики – единственном, почти не допускающем двусмысленностей, так и на языке эзотерического знания, какое и в те времена всеми адептами точных наук многократно предавалось анафеме. Выводы его привели, кстати, к возникновению (пока, правда, лишь в работах Функа, публиковать которые он не спешил) новой отрасли физики пространства, а именно – эзотерической физики. И некоторые результаты, вначале удивлявшие его самого, и позволили ему с немалыми трудами нащупать наиболее вероятное направление поиска, затем – установить связь с кораблем (хотя, как нам уже известно, слишком неустойчивую), и, наконец, – заняться поисками нужного реципиента, найти его в лице Юрия и даже убедиться в том, что связь эта осуществилась еще до того, как сам Функ пришел к данной идее, – но только ни одной из сторон не была осознана именно как связь, а расценивалась лишь как спонтанное проявление подсознания, или, в просторечии, – как сны.

Что же касается его приглашения в состав комиссии, то большинством оно рассматривалось всего лишь как формальность: имя было достаточно громким, а любая комиссия должна выглядеть как можно более авторитетно (хотя на самом деле вовсе не громкие имена определяют ее решения, а прежде всего уровень лоббирования со стороны заинтересованных лиц и уровень атаки не на тех, кто накладывает резолюции, а на тех, кто готовит документы, на которые эти резолюции накладываются). На деле же Функ попал в комиссию потому, что такая мысль пришла ему в голову, а для ее реализации он обратился к экс-командору Федерального Трансгалакта, то есть государственного звездного флота. Сам Командор – теперь он занимал, впрочем, другой пост и именовался Комиссаром Службы Предупреждения Событий, или СПС – был, разумеется, одним из определяющих членов комиссии; он предложил кандидатуру Функа – и никто не стал возражать, хотя один-другой и удивился, услышав, что старая перечница еще обретается на этом свете.

Функу же такая деятельность казалась совершенно естественной хотя бы потому, что незадолго до этого он был уже, как мы знаем, включен в состав другой комиссии – по научному наследию безвременно почившего Хинда. Функ был издавна знаком с ныне погибшим, имел представление о темах его работ – поскольку являлся едва ли не единственным, с кем Хинд хоть изредка бывал более или менее откровенным. Тем не менее кое-что из обнаруженного Функом в наследии Хинда не только произвело на старика впечатление своей масштабностью, но и оказалось как нельзя более кстати, чтобы от достаточно абстрактных размышлений о возможности поисков и спасения давно исчезнувшего «Кита» перейти уже в плоскость практическую и искать способы завершения и применения того, что Хинд уже решил теоретически, но еще не воплотил в реальные приборы и действия. А для этого – понимал Функ – просто-таки необходимо наложить свою лапу не только на записи, но и на всю лабораторию Хинда. Потому что больше половины пути Хинд уже прошел. А может, и весь этот путь; намеки на это в его файлах были, правда, вещественных доказательств обнаружить не удалось. Пока еще не удалось. Их нужно найти. И для этого участие Функа в новой комиссии как нельзя более выгодно.

Оказавшись членом этой второй комиссии, Функ сразу же взялся за дело всерьез. Так это было воспринято со стороны. На самом же деле он начал еще более активно продолжать то, что было уже начато, а свое новое официальное положение использовал, чтобы получить как у казны, так и у «Этернуса» средства на новое оборудование, которое незамедлительно и установил в своей обсерватории, являвшейся в последние годы и его домом, а теперь – и домом молодого Еремеева. Дело же о допуске в лабораторию Хинда продвигалось куда медленнее, и необходимо было найти помощь со стороны. Тут нужно было действовать осторожно, потому что охотников продолжить и завершить начатые покойным физиком исследования могло найтись достаточно много.

Что же касается официальной деятельности Функа в комиссии по «Киту», то такое его бодрое шевеление устраивало всех – потому что создавало видимость серьезной работы всей комиссии, и на это не жалко было потратить не такие уж и большие деньги. Что касается практических результатов – излишне говорить, что в них никто – во всяком случае, если говорить о лицах официальных – не верил.

А это, в свою очередь, совершенно устраивало Функа. Поскольку – не чуждый мирских интересов – он понимал, что вера в его успех заставила бы тех, кому обнаружение и тем более возвращение корабля совершенно ни к чему, принять серьезные меры для того, чтобы у него ничего не получилось. А пока на его возню смотрели, как на своеобразное проявление старческого маразма, он мог работать более или менее спокойно.

Впрочем, не надеясь только на самотек, он сам приложил усилия к тому, чтобы вся его нынешняя деятельность воспринималась как наработка материала по сенильной психопатологии.

Для начала он устроил пресс-конференцию, пригласив на нее представителей всех информационных предприятий, хоть в малой мере касавшихся на своих страницах или каналах перипетий «Тяжбы века» и вообще проблемы «Кита». А поскольку эти темы затрагивались поголовно всеми, то для разговора с журналистами требовалось обширное помещение. «Трансгалакт» предложил конференц-зал в своем центральном офисе, «Этернус» выразил готовность снять зал любого театра или ресторана; однако Функ предпочел договориться с федеральной организацией. В результате журналисты собрались в актовом зале Космоцентра – в том самом, где Функу пришлось уже выступать двадцать два года тому назад.

Старый физик обошелся без предисловий. И начал с заявления, которое сразу же вызвало в зале бурю – без всяких преувеличений...

Глава 9. БЫТИЕ.

Переживания и опасения, возникшие у Милы после неожиданной встречи с Истоминым, так и не позволили ей больше заснуть. Едва дотерпев до часа, который во взрослом обществе «Кита» считался приемлемым для ранних визитов, она, ничего не объясняя мужу, наскоро привела себя в порядок и уже через несколько минут деликатно постучала в дверь каюты, где обитали Инна и штурман Луговой.

Мила уже заготовила извинения за то, что подняла Инну с постели в столь ранний час. Бывшая актриса, однако, встала, как оказалось, давно и теперь сидела перед обширным экраном. Недопитый кофе остывал на столике. Штурман, к счастью, успел куда-то уйти, так что Мила могла выговориться без всяких, как ей показалось, препятствий.

На самом деле получилось не совсем так.

* * *

– Дорогая, ты не поверишь, но я буквально трясусь от страха. Понимаешь, ночью я случайно встретилась с Истоминым... Была в его каюте – там, где-то у черта на рогах...

Инна в ответ проговорила, лишь на миг оторвавшись от экрана, чтобы окинуть гостью все замечающим взглядом:

– Не бойся. Он, во всяком случае, не болтун. И не станет исповедоваться твоему мужу. Ну, как он тебе понравился?

– Инна! Что ты имеешь в виду?

– Ах, все это чушь, – сказала Инна рассеянно. – Не имеет никакого значения. Есть вещи куда серьезнее.

– Но послушай...

– Потом, потом. А сейчас лучше посмотри. Сюда, на экран. Видела что-нибудь подобное? И это продолжается вот уже две недели, самое малое. Да, две недели с тех пор, как я на это наткнулась Можешь что-нибудь понять? Да смотри же сюда, тебе говорят!

После такого приглашения просто нельзя было не посмотреть на экран.

А на нем и в самом деле происходило что-то, на первый взгляд совершенно несуразное. Волны, зигзаги, сверху вниз, потом – справа налево, линии, образовывавшие на мгновение какие-то сложные фигуры, затем разрывавшиеся на множество отрезков, чтобы тут же исчезнуть, уступая место другим; и все они были цветными – множество оттенков чередовалось на экране, ни разу, кажется, не повторяясь. И все это – в полном безмолвии.

– Он у тебя просто испортился, – предположила Мила через несколько секунд.

– В полном порядке. Саша проверял. Прекрасно воспроизводит любую запись.

– А это разве не?..

– Да нет, конечно.

– Что же ты смотришь?

– Ты что, забыла? Смотрю, как всегда. С большой корабельной параболы. Но такого еще никогда не приходилось видеть.

Тут только Мила вспомнила о присущих Инне странностях.

– Ах, ты все еще...

Тут она прикусила язык и даже покраснела: не принято показывать человеку, что его поведение кто-то считает если не ненормальным, то, во всяком случае, бессмысленным.

– Прости, я не хотела...

Инна, улыбнувшись, жестом прервала ее:

– Я не обижаюсь: мне нечего стыдиться. Скорее уж вам, не признающим очевидного.

– Что ты имеешь в виду?

– Хотя бы это, – Инна кивнула в сторону экрана. – Кто-то же передает такие сигналы!

– Природа... – проговорила Мила не совсем решительно.

– Ха. Природа – лишь продукт...

– Почему бы тебе не показать это все нашим мужчинам? Может, они помогут разобраться.

– Саша уже понес запись капитану – я тут больше двух часов писала на кристалл все это. Хотя я не очень-то надеюсь.

– Смотри: закончилось!

Экран и в самом деле очистился.

– Да, теперь часа три будет перерыв. А потом начнется снова.

– Все то же самое?

– Трудно понять. Надо сравнивать записи. – Инна отвернулась от экрана, устроилась поудобнее, готовая внимательно слушать. – Так что там у тебя за интрижка с Истоминым? Сгораю от любопытства.

– Нет, ты совершенно не так поняла...

– Ну, ну. Без этого здесь жить стало бы вовсе невозможно.

– Ты шутишь, а дело на самом деле серьезное. Наши девочки, по-моему, оказались в большой опасности...

Но ей и на этот раз не удалось объяснить, в чем же заключалась грозящая дочерям беда.

Потому что экран снова заполнился. Но теперь уже картинка носила совершенно другой характер.

Вместо хаоса красок и линий на нем вырисовалась четкая, упорядоченная череда колебаний, словно аппарат стал работать, как обычный осциллограф. Поэтому Инна тут же замахала руками: – Потом, потом!.. Смотри: такого еще не случалось. Сейчас я включу запись...

* * *

Это же увидел на своем экране и Флор в туристическом корпусе корабля. Запись он включать не стал: она и без того работала у него беспрерывно. Он лишь пробормотал:

– А вот это уже можно будет как-то интерпретировать. Похоже, удастся слепить программу. Тогда...

И, не мешкая, принялся за дело.

* * *

Мила же вернулась в свою каюту, где Нарев благополучно досыпал, даже не ощутив отсутствия супруги.

Она быстро разделась и улеглась рядом. И постаралась побыстрее уснуть. Потому что день предстоял деятельный.

Однако – как всегда, когда хочешь уснуть побыстрее – сон, казалось, только что еще дышавший рядом, вдруг умчался куда-то. И вместо обычных предсонных картинок, быстро сменяющих одна другую, в памяти словно вдруг включили кристалл, на котором стал прокручиваться недавно состоявшийся разговор с Истоминым – с самого начала и до конца.

Но потому, может, что состояние ее было все-таки не полностью явью, – сейчас в разговоре этом как-то выделилось и показалось самым важным не то, что касалось девушек и любви, а совсем другое: то, что писатель говорил о приближающемся столкновении молодых со старшими.

И с каждой минутой Мила все яснее понимала: это не бред, это – серьезно.

Ее, надо сказать, не очень заботила судьба власти. Но у нее было здесь трое детей. И смириться с мыслью, что им грозит что-то куда более серьезное, чем то, что она воображала, сейчас оказалось совершенно невозможным.

Она повернулась к мужу и не без труда растормошила его.

– Проснись! Да проснись же!..

Он открыл глаза с большим нежеланием. И очень сердито спросил:

– Ну что – опять что-то приснилось? А отложить нельзя?

– Замолчи. Слушай. Я только что была у Истомина...

– Вот как? Очень интересно.

Вот тут он, кажется, действительно проснулся.

– А получше никого не нашла? Да я ему шею сверну!

– Свернешь, свернешь. А теперь несколько минут только слушай.

– Ну, что там?

Он слушал, с каждой минутой становясь все серьезнее. Когда она умолкла – лишь проговорил:

– Спасибо, куколка. Это очень важно. Придется принять меры.

– Только без крови, ради бога...

– Ну конечно. Свари кофе, пожалуйста. Надо думать быстро и фундаментально. Вот, значит, как поворачиваются дела...

* * *

Похоже, немало времени прошло, прежде чем Майя успела натянуть спецодежду, а Рудик – привести дыхание в норму.

– С чего же начнем? – подумал инженер вслух.

– Может, – отозвалась девушка сразу же, – ты покажешь, как включается и выключается вход в туристический салон?

– Очень просто включается. А зачем это тебе?

– Затем, что вы его выключили. Или заблокировали, как это у вас называется. А нам иногда бывает нужно туда зайти.

И, отвечая на его недоуменный взгляд, пояснила:

– Мы ведь живем в туристическом модуле, забыл?

– По-моему, и не знал даже, – сказал Рудик. – Ладно, приму к сведению. Только сразу опровергну: я ничего там не выключал. Не было надобности. Иди-ка сюда. Смотри.

Повинуясь его жесту, Майя приблизилась к пульту контроля и управления жилыми помещениями. Он, конечно, не удержался и обнял ее. Но продолжал говорить по делу:

– Вот, видишь? Горит зеленый. Дверь открыта.

– Вижу, но... Скажи, а отсюда можно проверить – как там обстоит дело в действительности?

– То есть как?

– Может, твой прибор привирает? Показывает, что дверь открыта, а на самом деле там блок?

Инженер Рудик усмехнулся:

– Такого не бывает. Но раз уж ты просишь...

Ему очень хотелось сделать для нее что-нибудь приятное. Много-много приятного. Кроме всего того, что между ними уже случилось и что не обязательно было для нее таким уж приятным.

– ...Проверим. Никаких сложностей. Смотри сюда. Это – контрольный монитор. Сейчас я переключу его на ваш коридор, врублю – и мы увидим эту самую дверь.

Инженер включил – и они на самом деле увидели ту самую дверь.

– Закрыта, видишь? – сказала Майя.

– Там никого нет – вот и закрыта. А сейчас – смотри и учись – врубаю дистанционное управление, и дверь отворяется, створки расходятся...

Он и в самом деле перекинул один из многих тумблеров на пульте. Но створки не разошлись, и дверь не отворилась.

– Вот видишь?

В ее голосе не было торжества; скорее легкая тревога.

– Ничего, бывает, – сказал он. – Какой-нибудь сбой в цепи. Сейчас пустим контролера...

Он выполнил сказанное, еще не успев закончить фразу.

– Что он показывает?

Рудик ответил не сразу – и уже другим, озабоченным голосом:

– Показывает, что цепь в порядке. Непонятно. Что же там...

Он задумался. Но ненадолго.

– Ладно. Коли так – прозвоним всю схему салона.

На этот раз он воспользовался компьютером. Загрузил схему. Красная точка контроля забегала по хитроумному сплетению линий.

– Тут порядок. И тут. И тут...

Он умолк. Прошла минута, другая.

– Ага! Вот оно что...

– А что там?

– Все в порядке – только там, в салоне, механизм двери отключен от сети. Отсоединен, понимаешь? Не выключен, а цепь разорвана и пущена в обход – так что у меня тут все выглядит благополучно, а на самом деле...

Он повернулся к Майе. Нахмурился:

– Кто-нибудь из вас там не мудрил?

Но тут же сам и ответил:

– Да нет... Если бы кто-то это сделал, он бы там и остался: другого выхода из салона нет, разве что – за борт. Никто из ваших не исчез случайно?

Сказать ему о странном незнакомце, встреченном ребятами? Но никто не говорил, что можно рассказать. Орлана не говорила. Нет.

– Час назад все были на месте. Вот только я ушла. Скажи, а мы можем посмотреть, что там, в салоне? Вот так же, как осматривали коридор.

– Да можем, конечно, – сказал Рудик. – Но мне не верится, что мы там что-нибудь увидим. – Он переключил монитор. – Видишь? И внутренняя камера отключена.

– Как по-твоему, что все это может значить?

– Пока что, – хмуро ответил он, – это означает, что я ничего не понимаю. Наверное, время ударить в колокола громкого боя. А то люди там ни о чем не беспокоятся – а может, пришла пора.

– Обожди, – сказала она. – Может, с этим повременить?

– Не имею права. На борту есть капитан, и я обязан...

– Конечно, конечно. Но давай сперва пойдем туда, ты посмотришь своими глазами – может, и поймешь что-нибудь. Да и там все нам помогут – если понадобится.

Инженер несколько секунд молча смотрел ей в глаза. Решиться на нарушение Корабельного устава было не так-то легко.

– Хорошо. Идем.

Все-таки он не забыл пропустить ее в дверь первой. Какие-то остатки воспитания в нем сохранились – и сейчас вдруг стали всплывать на поверхность. Как вернувшаяся с боевого дежурства подводная лодка.

Глава 10. ЗЕМЛЯ.

Доктору Авигару Бромли было от чего прийти в тихое неистовство, вникнув в оставленное погибшим Хиндом научное наследие.

Как уже упоминалось, Бромли много лет работал по контрактам с Федеральной Службой Защиты. Как обычно, его работы и достигнутые успехи не афишировались, и научный мир о них практически ничего не знал. Неудивительно поэтому, что разработкой тех же самых идей и принципов, которыми пользовался Бромли, могли заниматься и другие, не нарушая при этом никаких законов и не ущемляя ничьих прав.

Таким образом, то, что доктор Хинд вел исследования почти точно в том же самом направлении, что и Бромли, само по себе не могло ни возмутить, ни сильно огорчить последнего. И действительно, столь сильные эмоции были вызваны другим обстоятельством.

Темы, над которыми Бромли работал по заданию Защитников, заключались, во-первых, в значительном – самое малое, на порядок – ускорении подготовки и перехода военными кораблями в сопространственный прыжок. То есть это было применимо ко всем кораблям, но, по замыслу генералов и адмиралов, какое-то время новый способ должен был принадлежать только военным. Армия всегда стремится намного опережать гражданское производство, и в этом никто из военных никогда не видел ничего странного. А во-вторых – в осуществлении поиска и сближения кораблей в сопространстве – там, где это до сих пор считалось невозможным. Естественно, и это направление было за семью замками и печатями.

Гражданские же власти, в отличие от генералов и адмиралов, придерживаются противоположной точки зрения. А законодательство, как известно, находится именно в руках людей гражданских – если, конечно, не идет война.

Поэтому первое испытание разработанной Бромли системы было еще двадцать с лишним лет тому назад проведено не на военном, а на гражданском корабле. Причиною тому было одно обстоятельство, казалось бы, второстепенное, но на деле весьма важное. А именно: оборонному ведомству давно уже было запрещено расходовать средства на усовершенствование оружия и средств его доставки – если такое усовершенствование не вызывалось какими-то угрозами безопасности Федерации. Естественное стремление администрации, до мозга костей гражданской, ограничить военные расходы до разумного минимума. Тем более что Федерации никто не угрожал: после ее возникновения нападать стало просто некому. Тем не менее военным разрешалось расходовать деньги на доработку и установку в интересах обороны тех устройств, что были уже спроектированы и испытаны гражданскими ведомствами.

Лаборатория доктора Бромли была учреждением научным и гражданским. И по контракту ей следовало передать разработанные конструкции военным лишь после испытаний, проведенных на гражданских кораблях.

Пока военные добивались в Федеральном парламенте отмены унизительного для них ограничения, Бромли организовал первое испытание своей системы на корабле, целиком и полностью относившемся к невоенному ведомству.

Испытание, однако, сорвалось, и это едва не привело к расторжению контракта с военными, что было бы большой потерей для Бромли. С большим трудом ему удалось убедить заказчиков в том, что испытание сорвалось по причинам, совершенно не касавшимся его установки.

Следующее испытание состоялось только через шесть лет. Именно столько времени понадобилось военным, чтобы добиться отмены парламентом уже упомянутой нами статьи закона. Второе, как и все последующие испытания, проводилось уже на военных кораблях и – ко всеобщему удовольствию – прошли успешно, после чего сначала ускорительная, а затем, через восемь лет, и поисковая системы Бромли были приняты к производству на оборонных заводах.

Казалось бы – все это уже осталось далеко в прошлом. Бромли так и считал. Но вот теперь, разобравшись в никогда не публиковавшихся работах Хинда, он понял, что это далеко не так.

Оказалось, что и он, и Хинд шли одним и тем же путем, хотя поставленные каждым из них цели были весьма различными.

Хинд, как сейчас понимал Бромли, пытался решить задачу создания надежной и безопасной промышленной установки для производства относительно дешевого антивещества. Следующим этапом, как можно было судить по его записям, должна была стать разработка систем для управляемой аннигиляции, то есть полного превращения вещества в энергию. В случае успеха проблема обеспечения человечества любым количеством энергии оказалась бы решенной раз и навсегда, потому что ничего более совершенного в существующих условиях нельзя представить даже теоретически.

И установка для безопасного производства и хранения АВ (антивещества) была, как понял Бромли, рассчитана и сконструирована Хиндом успешно. Правда, чтобы решить эту задачу, покойному физику пришлось углубиться в одну из областей нетрадиционной физики; только рискнув отступить от канонов, он смог найти не просто способ, но именно дешевый способ, к чему он и стремился.

Бромли сейчас не мог сказать – и никто другой не смог бы, – понимал ли доктор Хинд, что этот новый, найденный им способ являлся на деле фундаментальным научным открытием, автор которого с полным правом должен занять место среди величайших ученых всех времен. Потому что благодаря ему становится возможно получать непонятное, хотя и реально существующее, сопространство, так сказать, в микродозах – буквально на лабораторном столе. Это, в свою очередь, обещало... Господи, да чего это только не обещало людям!

Бромли, впрочем, сейчас не стал углубляться в перспективы. Его лихорадило от масштабности открытия, и было не до мелочей.

Хинд официально так и не зарегистрировал свое открытие; видимо, с присущей ему щепетильностью откладывал это до практических испытаний созданной им установки.

Таким образом, с одной стороны, сделанное открытие как бы еще и не было сделано. Во всяком случае – юридически.

Но с другой – ...

Все расчеты, все схемы, все эксперименты были, как и полагается, приведены, вычерчены, описаны – с указанием места, времени, короче говоря – всего, что полагается. И из них следовал единственный возможный вывод: открытие было совершено и уже практически реализовано именно Хиндом и именно в указанное в этих документах время.

И все эти документы – на дисках, кристаллах и даже просто на бумаге – были не только доступны всем членам комиссии по наследию Хинда, но были уже и просмотрены, и составлена им опись, официально заверенная. Так что Хинд – пусть и ушедший из этой жизни – все равно оставался создателем и открывателем.

Никто из членов комиссии пока еще не заговорил об открытии Хинда. Может, они еще просто не разглядели его.

Но они, надо полагать, не были единственными, кто знал – или мог знать. Хинд, хотя и очень сдержанный и молчаливый, жил не в вакууме. И кое с кем из коллег общался. Больше всего, как сейчас припомнилось Бромли, – со стариной Функом.

А уж Функ-то во всем наверняка разбирался. И к тому же точно так же, как и сам Бромли, состоял в комиссии по наследию. Правда, он мог еще просто не успеть ознакомиться с проектами и расчетами Хинда. Хотя копии всей документации были, конечно, доставлены ему точно так же, как и самому доктору Бромли.

Казалось, единственное, что можно было сейчас сделать – это примириться с тем, что это нашел он. А не ты.

Если бы не...

Бромли смотрел, читал – и только вытирал пот.

Самым потрясающим во всей этой истории было для него то, что, по сути дела, и Хинд, и он сам разработали – если не говорить о третьестепенных мелочах – одну и ту же систему, одно и то же устройство!

И в материале его первым осуществил именно Бромли. А никак не Хинд.

Хинд, правда, закончил разработку за целых три года до того, как Бромли провел свое первое – не завершившееся, как мы уже знаем, успехом – испытание. И, таким образом, приоритет оставался за ним.

Но в металле-то Бромли сделал установку первым! Ведь от Хинда остались лишь документы. Нигде не было и следов реальной аппаратуры. И это позволяло утверждать, что она так и не была создана. Почему – понять трудно, однако понимать мотивы Хинда и не казалось доктору Бромли обязательным. Что же – признавать его приоритет?

Несправедливо!

А ведь если бы Бромли тогда удалось повыше поднять голову, чтобы увидеть, помимо узкой, решавшейся им задачи, некие более широкие горизонты; если бы, увидев их, он догадался всего лишь (теперь это казалось само собою разумеющимся) переменить местами несколько элементов в своей профамме – и его установка сработала бы именно так, как должна была бы действовать установка Хинда – доживи он до ее овеществления. Сработала бы...

Постой, постой. А где сказано, что она не сработала? Ведь следствие-то налицо! Просто до сих пор неясно, какой причиной оно было вызвано. А вот теперь – прояснилось. Значит – все-таки он. Бромли!

Однако – нужны доказательства. Они, несомненно, есть. Но – далеко. Невыразимо далеко. Не достать.

Или все же?

Кстати: Функ сегодня собирается провести пресс-конференцию.

Бромли глянул на часы.

Да, она уже идет, вероятно. Надо успеть!..

Часть III.

Глава 1. БЫТИЕ.

– Сын? – удивился капитан Устюг. – Вспомнил все-таки, что мы с матерью существуем на свете? Приятно. Садись. Есть хочешь? Нет? Ну, как знаешь. Как у вас там? Все в порядке?

– Отец, я и правда соскучился.

– Да пора бы уж.

– И вообще – надо поговорить. У нас все нормально. Но чего-то не хватает.

– Что – синтезатор не срабатывает? – Едва уловимая ирония прозвучала в голосе капитана. Но сын предпочел ее не заметить.

– Не угадал. Понимаешь – нет настоящего дела. А оно нужно. Иначе мы скоро на стены полезем...

– Вот как... – неопределенно протянул капитан. – Ну и что же вы придумали? Ты ведь вряд ли пришел за советом, скорее – принес какой-то проект. Что же, излагай.

– Вот слушай...

Капитан слушал внимательно, лицо его оставалось невозмутимым, только в глазах иногда проскакивали веселые искорки. Когда Атос закончил, Устюг сказал:

– Ну, передать тебе капитанство по наследству – против этого я не возражал бы. Но ведь так только твоя проблема решается, а ты там не один. Что же с остальными будет?

– Семен сейчас разговаривает со своим отцом – о том же самом.

– Ясно. Наследственный штурман, значит. Но и это – только двое. Дальше что? Ну вот хотя бы твой брат?

– Флор? С ним все ясно. Он в компьютерах по уши. И вообще, об остальных: нам бы только начать, а там уж постепенно для всех найдется дело.

Капитан немного подумал.

– А не получится так, что вы сегодня захотели, завтра – расхотели и бросили? Ведь дело вы затеваете и на самом деле серьезное: вам в корабле жить, полагаю, подольше нашего. А он, как всякий дом, требует постоянного внимания. Кстати: а кого вы назначаете дублером инженера?

– Майю.

– Вот как? – удивился капитан и чуть улыбнулся. – Была в древности такая традиция: мужчины решают мировые проблемы, а женщинам остается только пахать...

– Она сама захотела.

– Почему бы и нет? Он – мужик хороший. Сколько ей лет сейчас?

– Ну, семнадцать.

– Что же, вполне... Ладно. – Устюг сразу вдруг стал серьезным. – Когда же вы собираетесь приступить?

– Да, собственно, мы хотели прямо сейчас...

– Прекрасно. Мы со штурманом все равно собрались пройти по нашим рабочим местам. Вот и давайте – с нами.

Атос с готовностью вскочил со стула.

* * *

Люди давно сюда не заходили, потому что незачем было. И в первое мгновение капитану показалось, что все в центральном посту умерло: такая здесь стояла тишина, полумрак, и даже – почудилось Устюгу – холод; хотя температура во всем командном корпусе поддерживалась точно такая же, как и в любом другом помещении корабля. «Человек, – подумал капитан, – только он представляет здесь жизнь, и когда его нет – все мертво, пусть и находится в полной исправности. Наверное, нужно было почаще заходить сюда. Хотя все эти годы навещать центральный пост – все равно что бередить раны».

Мысли эти, впрочем, исчезли сразу же после того, как штурман Луговой включил полное освещение, и сумрак немедленно отступил в самые дальние углы.

– Входите, ребята, – пригласил капитан. – Чувствуйте себя как дома. А ты включи все экраны тоже, – повернулся он к штурману. – Хоть проверим, как они там поживают после такого перерыва.

Луговой повиновался. Обзорные экраны засветились. Впрочем, свечение их почти не оживило: за бортом было черно, как и следовало ожидать. Лишь на левом верхнем мониторе мутным пятнышком виднелась родная, навсегда покинутая Галактика, а на правом нижнем такое же пятно – словно птичка оставила след – обозначало ту, другую галактику, до которой так и не долетели. Да туда, собственно, никто и не собирался; просто – так получилось. Если внимательно вглядеться, можно было заметить, что пятна едва заметно перемещались: «Кит», как ему и полагалось, медленно обращался вокруг центра тяжести системы «корабль – планета»; центр этот, кстати, находился в пределах корабля, и это означало, что масса его все еще намного превышала массу нового небесного тела. Хотя теперь – не такого уж нового в масштабе человеческой жизни.

– А как там наша Петрония? – поинтересовался Устюг. – Дай-ка на нее подсветку.

Луговой выполнил и эту команду. Ничего, однако, не изменилось, свет за бортом так и не вспыхнул.

– Прожектор скис, мастер, – доложил штурман.

Капитан кивнул:

– Следовало ожидать. Удивляюсь, что все прочее, похоже, находится все еще в порядке.

– Рудик свое дело знает, – заметил Луговой. – Может, пригласим его сюда? Все же еще одна голова...

– Зови, – согласился капитан. Штурман включил связь с каютой Рудика. Но инженер не откликнулся.

– Гуляет где-то.

– Работает, – поправил капитан. – А вы смотрите, ребята, или как вас называть теперь: не гардемаринами же, гардекосами скорее, – привыкайте, только большая просьба: сами ничего пока что не трогайте... Ладно, штурман, раз уж такое дело, давай основательно проверим все хозяйство. Загружай, что там у тебя.

– Начнем с проверки сети, – предложил Луговой. – А потом – все по программе, как полагается.

– Очень хорошо, – согласился капитан Устюг. – Поехали.

Несколько минут они молча считывали с дисплея возникавшие на нем записи. Сетевые компьютеры – а большинство машин (но не все) было в эту сеть включено – откликались на проверку, показывая свою полную исправность.

Но не все.

– Постой, постой. Тут что-то не так.

– Да, – согласился Луговой озабоченно. – Почему-то он основную программу не загружает. Хотя у нас вроде бы все в порядке?

Сбой, судя по проверке, возник в компьютере, дистанционно управлявшем тем гравигеном, что давным-давно был выброшен за борт, чтобы стать вместе с телом инспектора Петрова зародышем новой планеты. Компьютер должен был следить за сохранением рабочего режима, чтобы притяжение возникающей планеты оставалось более сильным, чем позволяла ее незначительная пока что масса. А сейчас машина не откликалась на сигналы центрального поста – хотя, похоже, задачу свою выполняла нормально.

– Вирус? – предположил капитан.

– Откуда ему взяться?

– Посмотри-ка: никакой паразит не подключился?

– Семен, – сказал штурман сурово. – Вы там не пробовали из своего модуля подключиться к сети? Не вы тут начудили?

– Да нет... – ответил сын. – Не подключались.

– Смотрите мне! А то вы тут такого можете наломать...

– Это не мы. Не знаю...

– Попробуй еще раз, – посоветовал капитан.

– Смотри ты... – озадаченно проговорил штурман через несколько секунд. – Вошли!

И в самом деле: захворавший, казалось, периферийный компьютер сам собою выздоровел. Это было странно, но приятно.

– Значит, все нормально, – сказал Луговой облегченно.

Капитан, однако, посчитал, что успокаиваться рано.

– Давай-ка второй раз всю программу по всей сети.

Луговой полагал, что это – излишняя перестраховка. Но спорить не стал. И правильно сделал. Потому что на этот раз...

– Небывальщина какая-то, – и штурман поднял плечи до самых ушей. – Только что ведь все было в порядке!

Теперь засбоила одна из двух машин, ведавших главными гравигенами корабля.

– Кто-то гуляет по сети, – хмуро проговорил капитан. – Уж не знаю, кто. Может, физик подключился? Мало ли что ему понадобилось для науки? Или Рудик нечаянно зацепил сетевой кабель в своих ремонтах? Давай-ка поищем его.

– Вот опять! Смотри.

Посмотреть было на что: порядок восстановился сам собой.

– Интересно, – пробормотал Устюг, – кто откажет следующим. Ну-ка, посмотри...

Странно: на этот раз все прошло без сучка без задоринки. Но ни капитана, ни штурмана это не успокоило.

– Надо искать, – сказал капитан. – И куда только инженер запропастился?

* * *

Будь даже инженер сейчас под рукой, он тоже ничем не смог бы помочь в решении непонятным образом возникшей проблемы. Потому что сетевых кабелей он, как и следовало думать, нигде и никоим образом не задевал, даже не потревожил: он слишком хорошо знал корабль, чтобы допускать подобные ошибки.

Кстати, неповинен в происходившем не был вообще никто из населявших корабль людей.

Если бы кто-то во время проверки находился поблизости от засбоивших компьютеров, он мог бы заметить, как от переборки к ближайшему из аппаратов протянулась – на долю секунды – цепочка не очень ярких искр – и исчезла в приемнике кристаллов, с которых считывались дополнительные программы. Произошло это за несколько минут до того, как капитан и штурман начали проверку сети. А еще до того, как проверка закончилась, цепочка вновь возникла – но уже не в том компьютере, в какой вошла вначале, – и, скользнув через помещение, снова ушла в переборку.

А будь у наблюдателя возможность проследить за нею и дальше – он увидел бы, как этот поток энергетических импульсов, промчавшись сквозь помещения, переборки и вертикальные шахты, в конце концов скрылся в салоне туристического модуля.

Но такого наблюдателя, как мы знаем, там не оказалось.

* * *

Сказав, что никто из молодых не подключался к компьютерной сети, Семен ничуть не слукавил. Хотя честнее было бы сказать: «Не подключились еще, но хотим и уже пытаемся».

Корабельной компьютерной сетью интересовались сейчас не только капитан и штурман.

Молодым было ясно: войти в сеть необходимо, чтобы получить возможность контролировать жизненно важные узлы и отдельные устройства корабля – в случае, если со старшими не удастся договориться миром.

Понятно было и то, что просто так их в сеть не впустят.

Поэтому Флор занимался сейчас именно поисками способа войти в сеть без ведома и разрешения старших и желательно так, чтобы они не могли установить, что количество подключенных компьютеров выросло еще на два десятка; именно столько машин находилось в туристическом модуле, и ни одна из них не была включена в сеть – как, впрочем, и машины первого класса. Сеть предназначалась только для служебного пользования, и пассажирам, естественно, искать в ней нечего.

В принципе задача решалась легко: нужно было только выяснить, где именно протянут ближайший к турмодулю сетевой кабель, и в самой удобной точке подключиться к нему.

Выяснить было бы проще простого, будь в распоряжении Флора схема компьютерной сети. Беда в том, что она-то как раз и отсутствовала.

Схема имелась в центральном посту, а кроме того – у инженера. Значит, помочь в ее получении могли или Атос с Семеном, или же Майя. Проникнуть самому в командный корпус представлялось Флору невозможным: вход туда был, как известно, открыт лишь для членов экипажа – по их данным, внесенным в память контрольного устройства, да еще, кроме них, – для администратора Карского, обладавшего универсальным пропуском, до сих пор сохранившим свое значение.

Войти в командный корпус можно было и в случае, если бы кто-то из уже находящихся там дал изнутри команду: пропустить.

Флор предпринял такую попытку: по уникому вызвал центральный пост. Сеть связи, в отличие от компьютерной, охватывала все помещения корабля до единого.

В центральном посту откликнулся капитан. С ним говорить было не о чем. И Флор дал отбой.

Инженерный пост не отвечал вообще. Значит, Майи там сейчас не было – как и самого инженера.

Сидеть и ждать было не в характере Флора. И он решил просто пойти по кораблю: не исключено, что где-то этот кабель, вообще-то скрытый, как и все остальные, под переборками, все-таки выходит наружу. Хорошо бы найти такое место поближе к обиталищу молодых, чтобы не тянуть свой кабель слишком далеко. И потому, что этот кабель нужно еще где-то достать (тут надежда только на Майю), и по той причине, что он должен как можно меньше бросаться в глаза.

Выключив свой компьютер, Флор поднялся и вышел. И повернул налево – по направлению к ходу, ведшему наверх, в жилой, а затем и в командный корпуса.

* * *

А если бы он направился в противоположную сторону, то сразу же наткнулся бы на Рудика. Поскольку сам инженер находился сейчас совсем рядом – тут, в туристическом корпусе.

Он пришел вместе с Майей, чтобы разобраться в причинах отказа двери, закрывающей вход в салон, и контрольной камеры, более не дававшей оттуда никакого изображения.

С собою он прихватил кое-какие инструменты – то, что могло, по мнению инженера, понадобиться. Корабельный инженер является, по необходимости, человеком многих умений и обязан разбираться в слесарном ремесле ничуть не хуже, чем в устройстве машин и механизмов корабля. Рудик, естественно, и был таким.

По пути из инженерного поста в туристический корпус инженер успел уже протестировать все ведущие к салону электрические цепи. Ничего нового это не принесло: цепи – и сильных, и слабых токов – на всем протяжении оказались в порядке. Причина неисправностей находилась, следовательно, внутри салона. Оставалось лишь вскрыть вход туда, войти и все наладить.

Задача, казалось ему, не из сложных. Придавало уверенности и то, что рядом с ним находилась Майя, и его профессиональное честолюбие требовало, чтобы он показал себя теперь уже не просто милой девушке с самой выигрышной стороны. С этой точки зрения можно было даже считать, что ему повезло: неисправность небольшая, а на сторонний взгляд все может показаться очень внушительным.

Поэтому, готовясь к вскрытию двери, Рудик немножко подыгрывал, словно приступающий к показу нового фокуса иллюзионист; каждое его движение было плавным и выразительным.

Расположившись перед дверью, он попросил собравшихся вокруг юношей и девушек – всех, кроме Майи, – отойти подальше, как если бы он был сапером и готовился обезвредить опасный заряд. На самом же деле это было ему нужно, чтобы никто не мешал, не вертелся под ногами.

Молодежь Рудику понравилась: все смотрели на него с доброжелательным интересом и, как ему показалось, с надеждой. За исключением разве что одного парня, из тех, что были постарше. Он отличался от прочих мощным телосложением и хмурым выражением лица и поглядел на инженера, как тому почудилось, с явным недоверием.

Рудик только усмехнулся про себя.

Первым делом он вынул из инструментальной сумки электромагнитную отмычку. Подключил к ближайшему контакту. Маленький экран на тыльной стороне инструмента послушно засветился. Рудик приложил отмычку к двери и медленно повел сверху вниз. Уже через несколько секунд он остановил движение: на экранчике возникли очертания запирающего механизма. Все три ригеля, как и следовало ожидать, были выдвинуты и до предела входили в предназначенные для них гнезда; попросту говоря, дверь была заперта.

Нажав кнопку, Рудик включил магнитный экстрактор и медленно, миллиметр за миллиметром, стал отводить отмычку вправо.

На экране видно было, как ригели, повинуясь, тронулись с места и согласно поползли внутри корпуса двери, возвращаясь на свои исходные позиции.

– Ну вот и... – начал было инженер.

Но закончить удовлетворенное восклицание ему не удалось.

Пройдя миллиметров шесть и, естественно, не успев еще миновать рубеж, на котором пружины запирались на защелку, все три ригеля остановились. Непонятно, почему: на экране не было видно никакого препятствия, которое могло бы прервать движение массивных металлических цилиндров.

Инженер сделал единственное, что тут оставалось: добавил мощность на электромагнит.

Это не помогло: ригели, подрагивая, все же не возобновили движения.

Рудик увеличил мощность до предельной.

Прошло несколько секунд – и отмычка с легким щелчком выключилась: сработал предохранительный блок. Иначе обмотки магнитов сгорели бы.

В следующее мгновение ригели, тихо лязгнув, вернулись на свои места в гнездах металлической же притолоки.

В царившей вокруг тишине послышался негромкий смешок.

Рудик невольно огляделся. Усмехался тот самый парень.

Инженер перевел глаза на Майю. И заметил, что она слегка покраснела. От смущения или от гнева – Рудик не знал.

Ему осталось лишь в свою очередь усмехнуться прежде, чем произнести:

– Упрямится. Ладно, попробуем иначе.

Следующим инструментом в его руках оказался лазерный резак. Прежде чем включить его, Рудик надел темные очки, другие протянул Майе и посоветовал ребятам:

– Отойдите-ка еще. И не смотрите на пламя: вредно для глаз.

После этого он включил резак, и вскоре на светлом металле двери появилась ослепительно яркая полоса и запахло горелой краской.

Зрители молча наблюдали за тем, как светящийся разрез двигался все дальше, охватывая часть двери, вмещавшую замок, плавной дугой.

Наконец разрез закончился, и вырезанная часть пластины упала на пол со стуком, от которого некоторые даже вздрогнули – таким угрожающим показался этот звук в полной тишине, что царила в коридоре.

Теперь доступ к замку был открыт.

Рудик вынул из сумки толстые изоляционные перчатки. Натянул на руки. И, ухватившись правой за корпус замка, попытался вытащить его, одновременно нажимая к себе и от себя – чтобы ригелям было легче высвободиться из гнезд.

Замок послушно двинулся. Но, пройдя все те же несколько миллиметров, снова остановился. Какая-то непонятная сила не позволила ему и дальше повиноваться руке, крепко сжимавшей его.

Попытка не удалась.

На этот раз инженер не стал улыбаться. Он рассердился. Здесь, в пределах его корабля, где он был хозяином всей техники, кто-то (или что-то) осмелился бросить ему вызов. Проявить неповиновение. Да еще на глазах у всех.

– Ну, если ты так... – пробормотал он, обращаясь к неизвестному противнику, – то и мы можем покруче!

И снова включил резак – на этот раз, чтобы просто-напросто перерезать ригели в том месте, какое обнажилось, когда ему удалось немного отвести замок вправо.

Но перед этим он вынул еще пару перчаток, велел Майе надеть их и сказал:

– Теперь, коллега, удерживайте замок, как делал я, а я все это отрежу к чертовой бабушке.

Майя снова оттянула замок, и режущий луч коснулся первого – верхнего – ригеля.

В следующее мгновение произошло неожиданное.

Лазерный луч внезапно стал изгибаться – словно раскаленный добела прут, который кто-то незримый схватил и принялся гнуть.

Это было невозможно – тем не менее происходило.

Изгибаясь, луч приближался к пальцам Майи. Никакие перчатки, конечно, не спасли бы ее руку. Но она продолжала держать замок – то ли в оцепенении, то ли ожидая команды.

Однако и Рудик на какое-то мгновение растерялся. И лишь в последний миг крикнул:

– Руку! Майя! Бросай...

И одновременно снял палец с контактной кнопки, чтобы выключить инструмент.

Майя отдернула наконец руку. От сильного испуга она побледнела. А резак не выключился. Похоже было, что он отказался повиноваться – или же кто-то невидимо овладел им.

Луч продолжал изгибаться – и через какие-то доли секунды неизбежно, вырвавшись из замочного углубления в двери, проник бы в коридор – тогда без жертв не обойтись.

– Провод! – крикнул Рудик.

Контакт, к которому он подключил провод резака, находился шагах в трех от инженера, и доступ к нему преграждали стоявшие там Валентин, Павел и Зоря, все еще, казалось, не понимавшие, что происходит. Рудик не успел бы добежать, тем более с резаком в руках: слишком много людей было вокруг.

– Валя! – крикнула Майя, приходя в себя. Тот рванул шнур и выдернул его из контакта, даже не понимая как следует, что делает.

Луч погас. Инженер бросил инструмент на пол и вытер проступивший на лбу пот. Поднял голову, чтобы встретить взгляды, которые – он понимал – вряд ли будут уважительными.

Но он ошибся: никто не смотрел на него. Все глаза были устремлены на взрезанную часть двери.

Там происходило и вовсе непонятное.

Отверстие во внешней пластине двери затягивалось металлической пленкой. Она надвигалась от краев дыры к центру – словно работала диафрагма фотоаппарата.

Металл при этом оставался холодным – во всяком случае, никакого тепла от него не исходило.

Инженер Рудик плотно сжал губы.

– Ладно, – сказал он. – Раз так – попробуем иначе. Все это очень интересно, а? Майя, не раздумали работать со мною?

– Нет, – сказала она, уже почти придя в себя. – Я готова. А что мы теперь будем делать?

– Проявим настойчивость, – сказал инженер. – Не пускают в дверь – полезем в окно. – Он повернулся к зрителям: – А к вам просьба: никакой самодеятельности. Тут дела непонятные – и потому вдвойне серьезные. Идемте, Майя. Готовиться тоже придется основательно.

* * *

Нарев сел в кровати, свесил ноги на теплый пол. Повернув голову, посмотрел на лежавшую рядом Милу. Она уснула наконец после своего ночного приключения, но не раньше, чем поделилась с мужем новыми впечатлениями и тревогами. Как и обычно, Мила послушалась многоопытного мужа, сказала, что приляжет на несколько минут – и вскоре, как он и ожидал, крепкий сон сморил ее. Сам же он почувствовал, что, наоборот, больше не сможет спокойно задремать. Мысли, уже давно не оставлявшие его, сейчас вдруг двинулись в массированное наступление и заставили покой отступить куда-то далеко, на запасные рубежи.

Нет, вопросы морали, как и всегда, не очень волновали его. Нарев, жизнь которого далеко не всегда соответствовала нормам закона и этики, понимал, что всегда и везде многое в обществе происходило и впредь будет происходить вопреки этим нормам, и его не волновало, если кто-то из тех, кого они по привычке называли детьми, физически созрев и подчиняясь требованиям возраста, вступит друг с другом (или не только друг с другом) в отношения, которых старшее поколение, по старой традиции, боялось, хотя для себя никаких ограничений не устанавливало.

Плохо было то, что родительское поколение, привычно недооценивая степень зрелости детей, вовсе не торопилось поделиться с ними своим опытом. Поэтому процесс взросления стал, по сути дела, неуправляемым. А это было уже серьезно, потому что чревато очередным взрывообразным ростом населения. В нем, по представлениям Нарева, крылось множество опасностей: не в самих отношениях, а в их результате. Корабль был рассчитан на строго определенное количество людей, и если оно будет превышено – в жизни сразу же возникнет множество серьезных проблем, которые смогут очень быстро привести к катастрофическим последствиям.

Но втолковать это детям, полагал он, сейчас было бы просто невозможно: уже само желание показать, что они стали совершенно взрослыми, могло побудить их пренебречь разумными предостережениями и действовать очертя голову. Они, конечно, спохватятся – но скорее всего слишком поздно. Всякий процесс хорош до тех пор, пока развивается под контролем – в этом Нарев был совершенно уверен. Как и в том, что наступил последний срок, когда еще можно установить такой контроль.

«Столько лет упущено», – думал он, досадуя прежде всего на самого себя: он ведь был тут самым опытным практическим политиком, Карский же, хорошо владея теорией управления, просто не успел научиться применению ее на практике и, следовательно, не умел вовремя замечать все колдобины и ухабы, которыми усеян столь гладкий (теоретически) путь власти. Восемнадцать лет! Конечно, объяснить это можно без труда: сначала душевная приподнятость, вызванная идеей создания Новой планеты, потом – неразумные (как он понимал теперь) гонки деторождения, дальше – на много лет Вселенная, казалось, сузилась до размера детской, а когда это торжество инстинктов привело наконец к отпочкованию детского поколения – некая оцепенелость, продолжавшаяся все последние три года и вызванная прежде всего тем, что очередная цель, новый смысл существования – дети – снова оказалась фикцией: взрослые сделались для них лишними. Таким образом, жить снова стало не для чего, и все, или почти все, поколение взрослых как бы впало в забытье.

Вывести его из подобного состояния мог лишь какой-то новый смысл жизни, в противном случае людям грозило преждевременное старение и неотвратимое угасание. Но инстинкт самосохранения, хорошо развитый у Нарева, всеми силами протестовал против такой судьбы. И вот теперь услышанная им от жены новость о замыслах потомков пришлась очень кстати: она требовала немедленного и серьезного возражения.

Нужно было что-то предпринимать. Уже некоторое время тому назад ему стало казаться, что он нашел выход. Оставалось лишь перейти со стадии замысла к осуществлению. Теперь час настал.

Над этим он сейчас и задумался, поглаживая пальцами подбородок, на котором уже ощущалась утренняя щетина.

Прежде он так долго не размышлял бы: то, что новый замысел возник именно у него, было бы для него как бы указанием свыше на то, что он и должен возглавить его реализацию – любым доступным способом. Так он не раз поступал в жизни; впрочем, нередко это приводило лишь к необходимости бросать все начатое и срочно бежать, куда глаза глядят, спасая свою свободу, а порой и жизнь: на окраинах Федерации нравы бывали достаточно жестокими. Руководствуйся он прежними соображениями – он и тут, сейчас, прибегнул бы к силе – совладать с полусонным обществом не составляло труда – и заставил бы всех действовать по начертанной им программе. Однако время и для него не прошло бесследно: ему больше не хотелось революций.

Люди делают что-то хорошо, когда действуют не по принуждению, а по своей вере. И, значит, раньше, чем выполнять задуманное, надо было убедить хотя бы часть людей – наиболее авторитетную часть – в целесообразности и надежности замысла.

Чем привлечь их на свою сторону, он знал: наверняка каждый из них, тайно или явно, хотел одного: возвращения детей под родительское крыло, под доброжелательную опеку старших, что гарантировало бы спокойное развитие, застрахованное от каких-либо неприятных, а то и опасных случайностей. Ради воссоединения с детьми старшие пойдут на очень и очень многое – если поверят в разумность предложенного. Это – вполне достойная цель на ближайшее будущее, а о дальнейшем можно подумать, когда этот рубеж будет достигнут.

Конечно, если бы он выступил с такой программой на последних выборах Судьи, то скорее всего ничего не получилось бы. Потому, что дети тогда еще не ушли в отрыв. Само по себе выдвижение Орланы кандидатом на высший в мире «Кита» пост явилось сигналом, которого никто – и сам Нарев в том числе – не сумел своевременно оценить. Но с тех пор прошло время. Пора, пожалуй, думать о кандидатах на предстоящих выборах. О кандидате, способном объединить оба существующих здесь государства; иными словами – о нем, Нареве.

Итак, нужно согласие для начала хотя бы нескольких. И в том числе, разумеется, ныне действующего Судьи – Зои. Но она-то наверняка поддержит: трое детей – надежный залог того. А раз Зоя – то, значит, и капитан Устюг: он, по мнению Нарева, до сих пор боялся снова потерять любимую женщину. И, разумеется, нужно привлечь к обсуждению проекта и администратора Карского, все еще пользовавшегося среди взрослого населения «Кита» наибольшим авторитетом; заслуженно или нет – на этот счет у Нарева, как мы уже знаем, было свое мнение. Но именно то, что оба они – вечные оппоненты – выступят с единым мнением, скорее всего и окажется гарантией успеха. Главное – упредить молодых: то, о чем, по сбивчивому рассказу жены, говорил Истомин, было весьма похоже на правду. Так что медлить не приходилось.

Разговор о детях так или иначе неизбежно возникнет уже сегодня: зная свою жену, Нарев в этом не сомневался. Значит, нужно переговорить с намеченными людьми еще до того. Чтобы, начавшись, обсуждение проблемы сразу же повернуло бы в нужное русло. И такой поворот быстро приведет к восстановлению в мире «Кита» безмятежного спокойствия и осмысленной жизни.

Так полагал Нарев, потому что ночные вибрации он благополучно проспал: бессонница не находилась в числе его недугов.

Приведя таким образом мысли в порядок, он осторожно – чтобы раньше времени не разбудить Милу – встал и направился в ванную: бриться, мыться, наряжаться. Визит его будет официальным – следовательно, и выглядеть нужно было соответственно.

Глава 2. ЗЕМЛЯ.

Итак, первыми словами Функа, обращенными к журналистам, были:

– Могу сообщить вам совершенно достоверно: исчезнувший более двадцати лет тому назад «Кит» не погиб. Он существует до сих пор, и на борту его все еще обитают живые люди. Но это далеко не все. Главное – то, что еще и сегодня остается возможность спасти их и вернуть на Землю!

Усиленный электроникой голос его разнесся по обширному залу. В следующий миг Функ невольно зажал уши ладонями. Но не от громогласности своего голоса, а от того неимоверного шума, которым заполнилось помещение, как если бы в центре его произошел мощный взрыв.

Из этого гвалта в первые мгновения невозможно было вычленить ни единого связного слова – пока кто-то не догадался, в свою очередь, воспользоваться усилителем и на предельной его мощности не перекрьш все прочее:

– Откуда вы знаете?

Функ заранее не сомневался в том, что такой вопрос неизбежно последует. И подготовил ответ.

Он понимал, что не имелось ни малейшего смысла объяснять, какого рода эта связь была на самом деле: цивилизация, вот уже тысячу лет исповедующая экспериментальную науку и не считающаяся всерьез со знанием интуитивным, не приняла бы его слов всерьез. Все, от кого зависело хоть что-то, нужное для реализации его замысла, несомненно решили бы, что патриарх физики пространства просто спятил и мелет совершенную ерунду. Старческий бред, не более того. Нет, рассказывать, как обстоит дело в действительности, сейчас было не только бессмысленно, но и просто опасно – если не для него самого, то для замысла, во всяком случае. А следовательно – для науки. Нужен был ответ убедительный, но в то же время и предельно обтекаемый. Так что сейчас Функ не промедлил ни секунды:

– Сложно объяснить вкратце. Пока вам придется поверить мне на слово.

– Каким же образом вы собираетесь их спасти? И почему до сих пор никто не сделал этого, если это возможно?

Вот на этом как раз можно и нужно было задержаться хоть немного. Ради этого, собственно, Функ и появился перед микрофонами.

– Строго говоря, это не моя находка. Способ, о котором я говорю, разработан почти до конца безвременно погибшим доктором Хиндом. Я хочу лишь завершить его труд. Однако это станет возможным, лишь если будут соблюдены два условия. Во-первых, я надеюсь, что мне будет предоставлено право использовать не только разработанные доктором Хиндом теоретические предпосылки, но и созданные им и частично уже реализованные конструкции. И во-вторых – если на осуществление проекта найдется достаточно средств. Вы понимаете, что ни в каких бюджетах такие расходы не предусмотрены; значит, рассчитывать можно только на все человеческое общество. Может, нужно создать соответствующий фонд. Возможно, найдутся и другие решения. Так или иначе – общество должно быть информировано об этом, и выполнить такую задачу можете вы, и только вы.

Разговор, казалось, повернул в конкретное русло, и шум понемногу улегся; вопросы теперь проходили без помех.

– Не скажете ли вы, где находится корабль сейчас и можно ли увидеть его? Когда будет очередной сеанс связи и намерены ли вы пригласить для участия в нем официальных лиц, а также представителей информации? Кто, кроме вас, занят в эксперименте? Удалось ли установить точное расстояние до «Кита»? Как далеко находится он от Земли? От границ Федерации?

Функ отвечал спокойно, по порядку:

– Мне известно направление, в котором находится корабль. Что касается расстояния, то его еще предстоит установить; сейчас ясно лишь, что оно крайне велико – но преодолимо.

– Но хотя бы направление установлено достоверно? Каким образом?

– Иначе связь была бы невозможной. Установлено оно при помощи аппаратуры, находящейся в моем распоряжении. Это комплекс уникальных инструментов, существующих пока лишь в единственных экземплярах. Принадлежат они мне. Устройства весьма сложные и требующие тончайшей настройки...

(Это, если разобраться, никак не было ложью. Напротив, полностью соответствовало действительности. Функ не сказал только одного: говоря о комплексе экспериментальной аппаратуры, он имел в виду лишь самого себя – свои физическое и эзотерическое Я, а кроме того – молодого Юрия с его подсознательной связью с матерью. Все равно никто – или почти никто – в этом зале его толком не понял бы.).

– ...Поэтому пока я не привлекаю к этой работе никого – во всяком случае, ни специалистов, ни лиц официальных. Инструменты пока настроены только на мои параметры, всякое постороннее вмешательство приведет скорее всего к их расфокусировке и к нарушению канала связи, установленного с большим трудом...

(Это тоже было правдой – учитывая, что пока еще он мог устанавливать связь, лишь когда Юрий пребывал во сне. Конечно же, даже намек на это привел бы к полному провалу.).

– Что касается точного местонахождения корабля, то его, как я уже сказал, еще предстоит установить. На сегодня положение можно охарактеризовать вот как: я его слышу, но еще не вижу. Однако...

Он обождал, пока не стихнет шум, усилившийся после этого заявления. И продолжил:

– Предугадываю очередной вопрос: почему же я не обождал с этим заявлением до времени, когда можно будет с достаточной точностью говорить и о местонахождении корабля? Отвечаю: я совершенно уверен в том, что местонахождение удастся установить в ближайшем будущем. Возможно, счет пойдет на дни, максимум – на недели. Однако из обмена информацией во время связи уже сейчас стало известно, что корабль не обладает более возможностью самостоятельного передвижения: в результате испытывавшихся перегрузок его двигательные устройства вышли из строя, и восстановить их при помощи имеющихся на борту средств, по мнению экипажа, не представляется возможным. Следовательно, вернуть корабль можно лишь одним способом: отправить к нему специальную экспедицию, снабженную всем необходимым для серьезного ремонта. Как вы понимаете, подобную экспедицию нельзя снарядить за неделю или за месяц, да и средства на ее отправку понадобятся весьма немалые – следовательно, их нужно изыскать. Вот я и выступил с этим заявлением – чтобы все, кого это касается, смогли уже немедленно приняться за дело, четко представляя себе всю сложность задачи.

Нетрудно понять, кому адресовалось сказанное: фирме «Этернус», разумеется.

– Скажите, профессор: так ли уж нужно вытаскивать неизвестно откуда старый корабль? Не следует ли ограничиться снятием с него находящихся там людей? Думается, это значительно упростило бы экспедицию и обошлось намного дешевле, вам не кажется?

Функ покачал головой:

– Проще и дешевле – ну, в какой-то степени, конечно, да. Но против такого облегченного варианта есть серьезные возражения. Во-первых: не забудьте, что люди там до сих пор, насколько нам известно, продолжают оставаться, так сказать, антилюдьми, то есть по-прежнему состоят из антивещества. Это значит, что их невозможно пересадить ни на один другой корабль. Они могут быть доставлены в нужное место лишь вместе с «Китом», на его борту. Нам ведь мало приблизить их; главная задача – вернуть им нормальное состояние, чтобы они вновь могли существовать среди нас. За истекшие годы нам удалось – не так давно, кстати – найти путь к их инверсии. Но это опять-таки возможно, только если мы будем оперировать кораблем вместе со всем тем, что находится на его борту. В другом случае весь замысел вообще теряет какой-либо смысл.

Зал помолчал немного, видимо, усваивая сказанное. Однако вопросы еще не иссякли:

– Доктор Функ, намерены ли вы сами возглавить экспедицию? Или хотя бы принять личное участие в ней?

Этот вопрос тоже предусматривался:

– Если позволит здоровье. Как вы, надо полагать, догадываетесь, в моем возрасте трудно уже строить долговременные прогнозы. Однако надеяться никому не возбраняется, не так ли?

С этим, кажется, никто не собирался спорить. Но из ответа, данного Функом, с неизбежностью вытекал еще один вопрос; Функ надеялся, что его не зададут, однако рассчитывать на тактичность журналистов – дело безнадежное.

– Скажите, пожалуйста, профессор: а если возраст сыграет с вами некую преждевременную шутку – связь с кораблем прервется? Ведь вы один знаете, как поддерживать ее. Не становятся ли люди «Кита» заложниками вашего здоровья и долголетия? И не значит ли это, что вам все-таки следует заблаговременно привлечь к участию в вашем, как вы это называете, эксперименте и других людей – чтобы результаты его не зависели только и исключительно от вас?

Снова был легкий шум: видимо, вопрос этот пришел в голову не только тому, кто осмелился высказать его вслух.

Доктор Функ лишь пожал плечами:

– Утверждать, конечно, не могу ни я, ни кто-либо другой. Я чувствую себя достаточно хорошо, но гарантии, разумеется, никто не даст. О привлечении ассистентов я думаю, даже больше: ищу приемлемые кандидатуры. В случае же непредвиденных событий люди найдут точное описание экспериментов, инструкции по обращению с приборами, а также запись всех обменов с кораблем в моих документах. Могу заверить вас, что объяснения будут исчерпывающими.

Ответ этот вроде бы удовлетворил всех.

* * *

Или почти всех.

Двое из сидевших в зале внимательно выслушали все вопросы и ответы, хотя сами ничего не спрашивали. Молча покинули зал вместе со всеми, присутствовавшими на пресс-конференции. Выйдя – сели в ожидавшую их машину и поднялись в воздух. Заняв нужный эшелон, машина взяла курс, набранный одним из седоков на клавиатуре.

Пока машина летела, двое переговаривались очень негромко:

– Возвращение корабля – это полный крах.

– Тс-с...

– Необходимо принять меры.

– И срочно. Пока еще, как он сказал, все существует лишь в одном экземпляре.

– Да. И все эти его записи – тоже.

– Не только. Но и все данные Хинда, вероятно, тоже – или, во всяком случае, размножены в ограниченном количестве...

– Осторожно!

– Думаете, нас могут услышать?

– А вы уверены, что нет?

– Вы правы.

– Кому можно поручить это?

– Сложный вопрос. Я немедленно сяду на картотеку. Не может быть, чтобы не нашлось нужного.

– Надежнее всего было бы – самим...

– Нет. Мы скорее всего с этим не справимся. Тут нужен человек молодой, крепкий и умелый. А мы с вами – увы...

– Ничего. Свет не без добрых людей. Я уже догадываюсь – в каком направлении искать.

Машина зависла перед воротами отдельно парящего делового блока.

– Но пока – ни единой душе.

– Естественно.

– И – официально мы всячески приветствуем идею экспедиции. Завтра ведь об этом будет говорить весь мир...

– Не завтра. Уже сейчас наверняка говорят.

– Да, конечно.

Створка поднялась, и машина скользнула внутрь.

* * *

И еще одного из присутствовавших там заявление Функа и его ответы совершенно не обрадовали.

То был доктор Бромли. Хотя он и опоздал к началу, но все важное успел услышать.

И это сильно его расстроило.

Он понял, что тут же, на месте, необходимо решить – какой образ действий выбрать на ближайшее будущее.

Сейчас он видел две возможности.

Первая: предложить Функу сотрудничество, удовлетворяясь на время второй ролью, и в ходе работы, приложив все свои способности и энергию (а и того, и другого у него имелось немало), встать во главе проекта. Пусть и не сразу. Это окажется необходимым лишь тогда, когда для реализации проекта возвращения «Кита» останется только нажать кнопку.

К сожалению, отношения между Функом и Бромли всегда были достаточно прохладными. И не потому, что они придерживались различных взглядов на какие-то физические проблемы; они просто не нравились друг другу – хотя и тот, и другой затруднился бы выразить причину своей неприязни в словах.

Тем не менее это означало, что рассчитывать на согласие Функа, сделай Бромли подобное предложение, было бы слишком рискованно. С другой стороны, если бы Бромли открыто проявил такое желание, это сразу насторожило бы старика, дав ему понять, что у Бромли в этом деле имеется какой-то свой интерес. После этого Функ наверняка стал бы внимательно следить за всеми действиями отвергнутого союзника.

Следовательно, оставался второй вариант.

Он заключался в том, что Бромли, как полноправный член комиссии по наследию, мог высказать свою уверенность, что работы Хинда имеют серьезное оборонное значение и потому должны быть немедленно засекречены, чтобы в дальнейшем уже военные решали – кому можно доверить их изучение и применение.

Восторжествовало бы такое мнение или нет, но оно, во всяком случае, заставило бы власти отложить решение вопроса до полного его изучения. То есть Функ не мог бы получить немедленного доступа если не к теории – эти данные у него, как и у самого Бромли, уже были, – то к уникальной лаборатории покойного.

А задержка порой – половина провала.

Нет, Бромли был вовсе не против возвращения корабля. Наоборот, целиком за.

Однако только при условии, что проводить операцию будет он. И станет первым, кто вступит на корабль сразу же после или непосредственно перед его возвращением в мир людей.

Именно это имело для Бромли очень большое значение.

* * *

Все-таки, как ни готовился Функ ко всем вопросам, конференция несколько утомила его. Так что здание Космоцентра он покинул не сразу, а решил немного передохнуть в уютном помещении для переговоров и встреч, что находилось неподалеку от зала, ярусом ниже.

Он медленно пил яблочный сок из высокого стакана, мысленно еще и еще раз просматривая запечатлевшиеся в памяти вопросы и свои ответы, когда к столу, за которым он сидел, подошел человек, отодвинул стоявший напротив стул и тоже уселся.

– Добрый день, доктор Функ.

Старик поднял глаза. Человека напротив тоже никто не назвал бы молодым, хотя, пожалуй, лет ему было все же меньше, чем физику.

– День добрый... э? Постойте, постойте. Мы с вами определенно встречались. Только где и по какому поводу?

Легкая улыбка на миг изменила выражение лица собеседника:

– Мы встречались здесь, профессор. И по тому же самому поводу, по которому вы сегодня выступили. Только тогда мы провожали «Кит». А сегодня вы заговорили о его встрече.

Функ нахмурился. Но через секунду-другую в свою очередь улыбнулся:

– Конечно же. Командор Трансгалактического флота Федерации... Государственного флота, в отличие от частных компаний. Я правильно вспомнил?

– Нет, профессор. Теперь уже – экс-Командор. В отставке. Государственная служба – не наука, с нее увольняют. И я ушел в отставку в тот же день, когда «Трансгалакт» из федеральной компании был преобразован в акционерное общество.

– В очередной раз.

– В очередной раз, совершенно верно. Так что я вам в какой-то степени завидую.

– Но вы не выгладите слишком уж огорченным.

– Привык – за столько лет. К тому же отставка – не значит «безделье». Работа всегда найдется – если всерьез искать. А чего у нас с вами не отнять, так это опыта. Мне тогда сразу же предложили возглавить новую службу: Службу Предупреждения Событий. Правда, там я называюсь уже не Командором; теперь я – Комиссар.

– Да, опыт – наш капитал, на проценты с него мы и существуем. А вы какими судьбами здесь? Были на конференции?

– С начала и до конца. Чтобы понять – то ли это событие, которое нужно было предотвратить, – или наоборот.

– Ну и как, вам понравилось?

– Мне – да. Но готов поручиться, что в зале были такие люди, кому тема вашего выступления пришлась очень не по душе.

Функ высоко поднял выцветшие от времени брови:

– Вы полагаете? Именно тема, а не, допустим, моя манера разговаривать?

– Поверьте мне.

Функ пожал плечами:

– Что значит – тема? Возвращение корабля с людьми на Землю? Но разве это может вызвать чье-то несогласие? Не представляю. Что может помешать кому-то радоваться спасению давно похороненных людей? Какое психическое извращение? Если даже у кого-то из них были недоброжелатели – за столько лет и лютая ненависть должна остыть... Нет, не могу себе представить, Командор.

– Комиссар, с вашего позволения.

– Простите.

– Охотно. Я и сам привык не сразу. Но вернемся к нашей теме. Относительно врагов у меня нет данных – если говорить о врагах людей «Кита». А вот враги вашей идеи должны быть. Нет, они не страдают психическими извращениями и не испытывают ненависти.

– Каковы же их мотивы?

– Деньги.

Функ сделал пренебрежительную гримасу:

– Это не ответ, Комиссар. Потому что это – ответ на любой вопрос. Если не все, то почти все в мире делается, чтобы получить конечное выражение в деньгах. Дело не в деньгах, а в способе их получения. Может, вы объясните, что имели в виду в данном случае?

Комиссар кивнул:

– Разумеется. В нашем случае дело не столько в деньгах, сколько в их отсутствии.

– Ну, этой материи всегда и всем не хватает. А точнее? У кого в сложившихся обстоятельствах нет денег, и какое отношение их дефицит имеет к моему проекту?

– Самое прямое. Потому что денег нет у «Трансгалакта».

Функ помахал рукой, словно отгоняя досаждающую ему муху.

– Знаете ли, Комиссар, в это трудно поверить. В Федерации мало столь могучих компаний, чей капитал достигает, если не ошибаюсь...

– Хочу предостеречь вас от ошибки и потому советую не называть цифр.

– Да ведь они и так всем известны!

– Вы пользуетесь данными статистики; но они, как и обычно, всего лишь иллюзия. Следствие традиционного мышления и поверхностной оценки фактов.

– А вы, значит, копнули глубже?

– Вот уже несколько лет, как это стало моей профессией. Тем более что все хитрости космического транспорта – а их немало – остаются незаметными для непрофессионалов. Но я-то варился в этом котле всю жизнь – и все еще продолжаю, хотя и в другом качестве.

– Посвятите же и меня в эти секреты, чтобы я понял, каким образом положение в «Трансгалакте» может отразиться на моих делах.

– Для этого я и навестил вас. Попытаюсь обрисовать обстановку в самых общих чертах.

– Ну-с, попробуйте.

– Итак. «Трансгалакт» был без малого монополистом в дальних перевозках еще в мои времена и удерживал эти позиции много лет. Первой струйкой воды, начавшей размывать их, казалось бы, вечную плотину, стало происшествие с «Китом», о котором вы знаете больше, чем кто-либо другой. Это, собственно, и дало последний толчок к очередному акционированию...

– Весьма прискорбно. Я-то знаю, что компания в этом никак не виновата. Ни в действиях, ни в бездействии. До той поры человечество никогда не сталкивалось с подобным явлением, и предвидеть его было совершенно невозможно. Тогда мы вообще не знали о возможных причинах и механизме такой инверсии – ну просто совершенно ничего.

– Вы уверены?

– Как в том, что сейчас – день.

– Только в нашем полушарии, профессор.

– Комиссар, мы сидим здесь, чтобы состязаться в остроумии?

– Нет, конечно. Хорошо, примем вашу точку зрения. Компания действительно ни в чем не виновата. И репутация ее от этого как будто не пострадала. Во всяком случае, так казалось.

– Вы хотите сказать, что на самом деле...

– И на самом деле внешне все оставалось по-прежнему и после акционирования. Корабли улетали и прилетали, пассажиры путешествовали, грузы исправно доставлялись получателям. Никто публично не выступал с обвинением «Трансгалакта» в чем бы то ни было. Реклама компании все еще сверкала и гремела повсеместно. Но, как говорится, капля камень точит.

– Откуда же капало?

– От конкурентов, естественно. Никаких официальных заявлений: их же можно публично оспорить в суде. Но только из уст в уста, со ссылкой на неведомые авторитеты, ничего вроде бы определенного, но неясность всегда пугает больше, чем четкая формулировка; иными словами – был профессионально запущен целый пакет слухов. Их практически нельзя опровергнуть, потому что невозможно добраться до первоисточника: слухи закольцованы, они – как вода, которая всегда находит и малейшую щелку, и будет сочиться, пока вы не перекроете кран; а как перекрыть, если его не найти?

– Признаться, не думал, что в наше время возможно такое.

– В каждом времени есть куда больше общего с минувшими нравами и обычаями, чем кажется на первый взгляд.

– Знаете, мне просто хочется хоть как-то помочь «Трансгалакту»; кажется, я до сих пор состою там членом Консультативного совета...

– Поспешность вредна, профессор, особенно в нашем возрасте. Эта компания тоже никогда не принадлежала к сонму ангелов, и удары ниже пояса были ее излюбленным приемом. Всего за шесть последних лет «Трансгалакт» проглотил четырех конкурентов послабее: «Гэлэкси шипинг», «Юнион Старз флит», «Вернер Раумшифф»; четвертым, если не ошибаюсь, был «Королев традишн». Так что предпринятая против «Транса» операция может рассматриваться и как чисто оборонительное мероприятие.

– Пфуй, – только и сказал Функ. – Знаете, я как-то не задумывался об этих сторонах нашей жизни. Что же касается «Трансгалакта», то он всегда охотно финансировал научные исследования. Правда, в последнее время – вот уже года три, пожалуй, их дотации начали ощутимо сокращаться...

– Они были уже по горло в воде, или, точнее, еще кое в чем... сильно пахнущем. Понимаете, рейс за рейсом, месяц за месяцем, год за годом – пассажиров и грузовладельцев становилось все меньше и меньше. Не было обвала; зато был незначительный на первый взгляд, но постоянный отток клиентуры. Пришлось идти на льготы, удешевление услуг. Но это лишь ненамного замедлило процесс, зато сразу же отозвалось на прибылях. А здесь вступает в действие причинно-следственная связь: меньше доходов – уменьшаются вложения в обновление, совершенствование флота, на технический сервис, на все вообще. Вам не показалось странным, профессор, что сегодня шестьдесят пять процентов кораблей «Трансгалакта» – ровесники «Кита» или еще постарше, в то время как у, допустим, «Универсум лайнерз» – семьдесят процентов судов введено в эксплуатацию за последние пять лет?

– Я этого просто не знал.

– А ведь вы – член их Совета. Не странно ли?

– Н-ну – возможно. Продолжайте, пожалуйста.

– Чтобы удержаться на орбите, компании пришлось прибегнуть к крупному кредиту. На условиях, скажем прямо, весьма крутых. Но другие и вообще ничего не давали.

– Я понимаю. Не такой уж я отшельник, чтобы...

– Разумеется. Я и не думал. Тем не менее не стану обращаться к подробностям. Так или иначе, пришло время возвращать кредит – или объявлять себя банкротом. Но денег нет.

– М-да, положеньице...

– Думаю, вы уже догадались – страховая сумма «Кита», сильно округлившаяся за минувшие годы, явилась бы для них сейчас спасательным кругом. Вот почему процесс этот, неприметно тлевший все минувшие годы, так ярко вспыхнул в последние месяцы.

– Кажется, я понимаю.

– В таком случае, вам должно быть ясно: все как будто бы идет на лад – и тут, как чертик из табакерки, появляетесь вы и предлагаете ни более ни менее, как вернуть корабль на Землю.

– Но ведь я...

– Вот именно, вы. Вернуть корабль на Землю значит автоматически закрыть вопрос о выплате страховки: корабль не погиб, следовательно, никакой задолженности перед «Трансом» у страховщиков нет, а значит – компания не получает ни гроша. Только старый корабль – а на кой черт он им сдался? Отправить в лом? Но это – стоимость хорошего обеда для членов правления, не больше. А что в результате? Обвальное падение акций, которые пока удается неимоверными усилиями поддерживать на пристойном уровне, и полный крах. Понимаете?

– К сожалению, вполне.

– Мало того. Если даже корабль погибнет сейчас, допустим, при переходе от места, где он находится, на Землю – страховку «Транс» получит, но без каких-либо процентов. А это их теперь уже не спасет. Им нужно все – или ничего. А значит, само подтверждение факта, что «Кит» не погиб двадцать два года тому назад, для компании «Трансгалакт» равнозначно смертному приговору.

– Просто не знаю, что и сказать. Но там ведь люди, живые люди!

– В коммерции это не аргумент, как и в военном искусстве. Жертвы подразумеваются.

Поджав губы, Функ помолчал, переживая услышанное. Потом спросил – но уже другим голосом, деловым:

– Что же мне сейчас, по-вашему, делать? Заявить, что все сказанное было лишь шуткой? Проявлением старческого маразма? Но, Комиссар, для меня люди – не пустой звук. К тому же тут решается фундаментальная научная проблема. Ведь нет гарантии, что нам и впредь не придется столкнуться с подобным же стечением обстоятельств. Природа хитроумна...

– Могу заверить вас: столкнуться придется. И не обвиняйте природу в том, в чем нет ее прямой вины. Она хитроумна, бесспорно, но человек в этом смысле даст ей громадную фору.

– Что вы хотите сказать?

– Об этом пока – больше ничего. Но хочу серьезно предупредить вас: люди на борту «Кита» сейчас в относительной безопасности. А вот о вас я этого не сказал бы.

– Выразитесь яснее, прошу вас.

– Разве что-то осталось неясным? Вы сделали известное заявление. Одновременно вы довели до сведения всех и каждого, что являетесь единственным человеком, знающим, что и как. Тем самым вы создали для определенных персон серьезную проблему. Но решение ее целиком укладывается в формулу, оглашенную одним из великих политиков прошлого тысячелетия: есть человек – есть проблема. Нет человека – нет проблемы.

– Но после меня останутся документы, инструкции...

– Ну, профессор. Если уж доберутся до вас...

– Да, понимаю. Что же мне предпринять?

– Остерегаться.

– Это поможет?

– В какой-то степени. Остальное – наша задача.

– То есть вы намерены меня охранять?

– Мы уже начали делать это с начала конференции. Так что не удивляйтесь, если почувствуете чье-то внимание. Впрочем, на этот счет я вас проинструктирую самым подробным образом.

– М-да, интересно... Видимо, мне действительно нужно привлечь к работе ассистентов. Кого-нибудь из смыслящей молодежи. Пожалуй, я переговорю с Бромли – быть может, он рекомендует мне кого-нибудь из его докторантов. Жаль, что сам я давно уже не преподаю...

– Повремените с Бромли. А людей я постараюсь для вас найти. Таких, какие вас устроят со всех точек зрения.

– Не уверен, что вы отыщете таких – в ваших сферах...

– Наша сфера, профессор, куда обширнее, чем вы полагаете.

– В самом деле?

– Думаю, что по объему она не уступает обитаемой Вселенной. Это вас устраивает?

– Этого мне, пожалуй, достаточно, – очень серьезно ответил Функ.

Глава 3. ВНЕ СИСТЕМЫ КООРДИНАТ.

– Всеобъемлющий, могу почтительно доложить: связь с Проницателем установлена.

– Он, мне кажется, не торопился.

– Отнюдь. Он делал все вовремя. Однако, как он сообщил, первые попытки оказались безуспешными.

– Почему?

– Там слишком много инертного вещества, Всеобъемлющий, избыток массы покоя. Для этого у Проницателя слишком мало энергии. Но он нашел выход.

– Да?

– Он с легкостью сможет воздействовать на вещество, воплотившись в такое же тело. Такая возможность им уже найдена. Но это, к сожалению, не единственное препятствие.

– Что еще?

– Это тело населено, Всеобъемлющий.

– Кем же? Индивидулами?

– Безусловно – но воплощенными. Таким образом, если использовать для устранения помехи метод распыления – индивидулы погибнут и сами, а не только их плоть. Такие решения – не в компетенции Проницателя.

– Кто они?

– По сообщению Проницателя, подтверждается наше предположение о происхождении устройства: это Большая галактика, существа же нам знакомы: те, кого наблюдали наши Проницатели на обитаемых мирах так называемой Федерации. Разница только в том, что они, как и весь объект, состоят из вещества с обратным знаком. И тем не менее, это жизнь! Таким образом, полное уничтожение объекта приведет к гибели этих существ: они ведь не могут существовать в неизолированном пространстве. А это, в свою очередь, приведет к осложнениям с Федерацией: они ведь не угрожают ничьей жизни, так что принцип соответствия здесь неприменим.

– Да, действительно. В таком случае, нам остается только вступить в переговоры? Но с кем? С теми, кто населяет объект? Или с Федерацией?

– Конечно же, согласно правилам, следовало бы официально обратиться к властям Федерации. Но это займет очень много времени, а информация нужна нам как можно скорее.

– Пусть Проницатель попробует начать переговоры там, на месте. В конце концов, может, удастся прийти к какому-то соглашению, пусть временному. Если им так уж нужна информация, которой мы обмениваемся с Системой, хорошо, пусть получают ее – хотя не могу представить, зачем она может им понадобиться: это совершенно не их проблематика, их Галактика тут остается в стороне. Но пусть дадут и нам возможность получать ее: ведь задержки приведут к тому, что могут пострадать наши представители в Системе.

– Я анализировал мысль о переговорах. Но и тут есть своя сложность: мы ведь не знаем, могут ли эти существа вообще воспринимать нас – не говоря уже о поисках общего языка. Слишком уж мы различны.

– Может ли это быть препятствием для нас? Вы просто озадачиваете меня поверхностностью своих рассуждений. Неужели для Проницателя составит трудность принять необходимый облик, перенять у тех существ качества, потребные для общения?

– Он способен на это, разумеется. Но, воплощаясь, он утратит некоторые из своих качеств, столь необходимых в тех условиях. Не считает ли Всеобъемлющий, что риск слишком велик?

– Каким бы риск ни был, он намного меньше угрозы остаться без обмена информацией. Итак, во время следующего обмена с Проницателем передайте ему это мое повеление. И чтобы постоянно держал нас в курсе переговоров. Думаю, технически для него не составит труда объясниться с ними. Хотя, насколько помню, их система общения весьма архаична, – тем лучше: если бы она опережала нашу, вступить в контакт с ними оказалось бы куда труднее.

– Спешу выполнять!

– Нет. Я еще не закончил.

– Почтительно внимаю.

– Существует ведь и другое объяснение причины, по которой эти существа пребывают в объекте, создающем помехи нашему обмену и перемещению. А именно: эта группа существ получила обратный знак, а затем была помещена в замкнутый объем и перемещена на столь значительное удаление от зоны их обитания по причине их несовместимости с большинством населения. А корни подобной несовместимости, вероятнее всего – нарушения принятого там образа жизни. Вы, конечно, помните, как это у них называется?

– Разумеется, Всеобъемлющий. Это преступники. И их общество отторгло их.

– Вот именно. А если это так, то оно – их общество – вовсе не интересуется их дальнейшей судьбой. И нет надобности согласовывать наши действия с кем-либо.

– Но как же нам понять, какой из возможных вариантов является истинным?

– Очень просто. Если эти существа выполняют какую-то задачу своего мира, то с ними каким-то способом поддерживается связь. Если же связи нет – значит, справедливо второе предположение. Так и сообщите Проницателю. Пусть проследит: существует ли связь между Большой галактикой и объектом или ее нет. Если нет – пусть уничтожит объект как можно скорее. Мы уже остро чувствуем недостаток информации из системы два-пять-восемь. Еще немного – и мы начнем погибать без нее. Так что спешите. Можем ли мы получать излучения оттуда тем же путем, какой использует сейчас Проницатель?

– К прискорбию, Всеобъемлющий, это невозможно. Для этого ему понадобилось бы установить связь с системой и сообщить им, в каком направлении перенацелить канал, чтобы сигнал пошел через три-семь. Но в системе – единственный приемный комплекс, а такой точностью настройки Проницатель не обладает. Мы принимаем его сообщения лишь благодаря разветвленной приемной сети – и то сигнал гуляет, часть послания мы приняли в одном месте, продолжение – в другом, окончание – в третьем, какие-то элементы вообще выпали, так что их пришлось восстанавливать при помощи логического анализа.

– Печально. Хорошо – передайте ему мое повеление.

– Почтительно выполняю, Всеобъемлющий.

* * *

Отвечая на срочный вопрос, Проницатель сообщил, что никаких признаков связи объекта с кем бы то ни было обнаружить не удалось. Таким образом, никаких препятствий к уничтожению объекта не оставалось. Тем не менее он, согласно приказу Всеобъемлющего, сделает попытку вступить в переговоры с населением объекта. А в случае, если попытка не увенчается успехом, Проницатель немедленно приступит к подготовке дематериализации.

Что же касается подготовки к переговорам, то, как сообщил Проницатель, она связана с определенными трудностями. Ему удалось проникнуть внутрь тела и даже создать там нечто вроде опорного пункта для себя. Однако насколько он мог судить, действия его вызвали у обитателей объекта не любопытство (на что он рассчитывал), а скорее страх. Видимо, они способны общаться только с себе подобными. Но для того, чтобы осуществить воплощение, необходимы контакты с этими существами, иначе можно воплотиться в нечто такое, что вызовет у них стремление не к контакту, а к полному отторжению. Тем не менее Проницатель обещал решить эту задачу в самое ближайшее время.

Глава 4. БЫТИЕ.

– Знаете, Игорь, – сказала Майя, – честно говоря, я просто боюсь. Что же происходит там, в нашем салоне? Вам случалось когда-нибудь сталкиваться с такими чудесами?

Она назвала его Игорем, и от этого инженер почувствовал себя очень хорошо. На самом деле он был растерян, пожалуй, не меньше, чем девушка, да и все эти ребята; однако ему никак не хотелось показывать ей, до какой степени он озадачен.

Отвечая, он позволил себе лишь пожать плечами:

– Мало ли с какими неожиданностями приходится сталкиваться в пространстве. Но до сих пор, Майя, мы справлялись с ними. Вот и на этот раз будет так же...

Говоря это, он отворил дверцу шкафа, где находился его скафандр для внешних работ, выдвинул раму с вешалкой и теперь внимательно осматривал его.

– ...А что до самого происшествия, то я думаю, это какие-то сбои в корабельной компьютерной сети. Понимаете, не в центральной; но у нас ведь в каждом помещении есть свое хозяйство, поддерживающее режим в нем.

Рудик осторожно снял скафандр с вешалки; похоже, он собирался облачиться в этот неудобный, хотя и надежный костюм.

– Что вы хотите делать? – нерешительно спросила девушка. Он коротко ответил:

– Разобраться.

– Но, может... это и не обязательно? В конце концов, мы прекрасно обходимся и без салона – там только какие-то старые машины, они нам совершенно не нужны...

Инженер взглянул на нее так строго, как только был способен.

– Раз уж вы нанялись ко мне в подручные, Майя, то первым делом запомните раз и навсегда: инженер должен в любой момент ясно представлять и понимать, что происходит на корабле и с кораблем. Иначе в один прекрасный день и час может начаться такое, с чем нельзя уже будет справиться. Надо чувствовать корабль, а он ведь устроен не проще, чем живое существо, даже человек. Скажу откровенно: сейчас я не до конца понимаю, что там стряслось... – (Инженер очень деликатно определил обстановку; на самом деле он вообще ни черта не понимал; весь его опыт никак не мог ему помочь.) – ...И намерен в ближайшее время окончательно в этом разобраться и привести все в порядок.

Только тут девушка начала понимать:

– Вы... собираетесь выйти из корабля?

– Я уж и не помню, сколько раз мне приходилось делать это, – инженер усмехнулся. – Ну-ка, помогите мне влезть в эту штуку. Держите крепко, не бойтесь – не порвете.

– Мне страшно... за вас.

– Бросьте, это чепуха. Ничего со мною не случится. – Рудик погрузился наконец в пустотный костюм, оставалось только надеть и загерметизировать шлем. – Теперь пойдемте. Объясню вам, что придется делать, чтобы выпустить меня, а потом, если понадобится, – и впустить. Не волнуйтесь – там все очень просто, хорошая автоматика, вы ничего не сможете перепутать, если даже очень захотите.

Рудик намеренно не сказал ей, что управлять люком в инженерном посту можно было и извне: в скафандре находился специальный пульт для этого. Ему хотелось, чтобы девушка чувствовала ответственность и отнеслась ко всему серьезно.

– Я сделаю все правильно, – негромко, но очень убежденно пообещала она.

– Я в этом уверен. Ну, все. Марш вперед, труба зовет!

Он надел шлем, включил герметизацию. Вошел в тесный, рассчитанный на одного человека, тамбур. Повернулся к Майе и плавно повел рукой. Она в ответ кивнула и осторожно, словно опасаясь повредить, нажала на пульте зеленую клавишу. Дверь в тамбур медленно, мягко затворилась. Нажала черную. Едва уловимая вибрация показала, что насос начал откачивать из тамбура воздух. Остальное было делом автоматики. Майе оставалось только ждать, волнуясь и надеясь. Никто не должен был помешать ей.

Однако получилось иначе. Не прошло и нескольких минут, как резко, неприятно зазвонил телефон.

Майя вздрогнула. Этого она не ожидала. Видимо, и Игорь тоже, иначе он предупредил бы ее, как поступать, откликаться ли на звонки, и если да, то что отвечать: искать-то будут наверняка его, а не ее.

Несколько секунд она выжидала, надеясь, что звонки прекратятся. Но звонивший, похоже, обладал немалым терпением: звонок следовал за звонком. Каждый раз она вздрагивала. И в конце концов не выдержала и сняла трубку.

– Инженер? – услышала она. – Черт бы взял, где ты там пропадаешь? Алло! Рудик!

Отец; она даже не узнала его по голосу – так давно уже не слышала. Хотя и аппарат, наверное, искажал.

– Здравствуй... Инженер вышел, сейчас позвать его не могу. Он велел мне не отлучаться. Что-нибудь передать?

– И все-таки: что ты там делаешь?

– Я поступила к нему в ученицы.

Устюг пробормотал что-то неразборчивое. Потом сказал уже нормально:

– Как только возникнет, пусть позвонит мне в центральный пост. Сразу же! Кстати, и в том разберемся, как это он нанимает учеников без капитанского разрешения.

Майя не испугалась: отцовский голос не был сердитым.

– Передам, папа.

– Зашла бы как-нибудь в гости, что ли, – сказал он еще. – Живем рядом, и чуть ли не годами не видимся. Непорядок. Мы же тебя не съедим, если придешь.

Но тут же капитан, похоже, испугался, что она прямо сейчас возьмет и зайдет.

– Сейчас, правда, у нас небольшие сложности... В общем, созвонимся позже. Передам твой привет матери, согласна?

– Да... Передай, конечно.

И под конец он снова спросил:

– Не пришел Рудик?

– Нет еще.

– Где он там шастает...

Видимо, инженер был сейчас очень нужен. «Наверное, – подумала она, – отсюда можно как-то связаться с Рудиком». Но он не показал ей, как это сделать, а пытаться наугад она не решилась: мало ли что здесь можно испортить, она ведь еще ровно ничего не понимает.

Ну а если действительно придется срочно поговорить с ним?

Майя внимательно сканировала взглядом пульт, стараясь разобраться – что тут к чему.

Пожалуй, если сосредоточиться, можно сообразить. Вот эта группа клавиш, например...

Глава 5. ЗЕМЛЯ.

– Юрий Валентинович!

Так неожиданно старомодно окликнули молодого человека в подъезде дома, в котором он жил – на восьмом ярусе, во втором поясе северо-западного сектора; он едва успел отправить машину и сейчас собирался подняться в свое жилье. Услышав свое имя, произнесенное у него за спиной очень негромко, Юрий удивленно обернулся.

– Чем могу помочь? – спросил он вежливо, одновременно внимательно оглядывая заговорившего с ним человека.

Это был не очень молодой уже мужчина. Хорошо одетый, несколько полноватый, что говорило о некотором пренебрежении своим организмом, темноволосый, с пристальным взглядом темных глаз.

Человек этот не ответил на заданный вопрос прямо; вместо этого проговорил, как бы уточняя:

– Если не ошибаюсь, вы собираетесь в ближайшее время встретиться с профессором Функом?

Юрий не видел причин, по которым это следовало бы скрывать; Функ ничего не сказал ему о возможных осложнениях – потому что (как было уже сказано) и сам более о них не думал. Однако жизнь и работа в нелегких условиях приучила его говорить всегда ровно столько, сколько считал нужным он сам, а не его собеседник: такое поведение входило в набор условий, необходимых для выживания. Поэтому ответил Юрий более чем сдержанно:

– Я собираюсь увидеться со многими людьми.

– Юрий Валентинович! Поверьте, я спрашиваю не из простого любопытства. Нам и без того известно...

– Кому – вам, если вас не затруднит?

– Нет, что вы. Нам – то есть людям, не менее вашего заинтересованным в скорейшем возвращении на Землю корабля, на котором находятся, кроме прочих, и ваши родители. Итак, нам известно, что профессор Функ предложил вам участвовать в проекте, о котором он оповестил весь мир на своей пресс-конференции. Так что, как видите, мы не ждем от вас какой-то дополнительной информации: она у нас есть. Однако перед тем, как вы начнете переговоры с ним, мы хотели бы полностью ввести вас в курс событий – чтобы вы были, так сказать, во всеоружии.

– Вы сказали – «Люди, заинтересованные...». Вероятно, у вас есть и какое-то официальное наименование?

Собеседник улыбнулся – как показалось Юрию, с некоторой натугой.

– Разумеется. Мы – это транспортная компания «Трансгалакт», могу смело сказать – крупнейшая в Федерации. «Кит» – наш корабль. За людей на его борту мы несем ответственность. Уже по одному этому вы можете понять, до какой степени мы заинтересованы в успехе выдвинутого доктором Функом проекта.

– Звучит убедительно. Однако если вы хотите сообщить мне что-то, чего не в состоянии сказать профессор, – то почему бы вам не передать это непосредственно ему?

Человек развел руками:

– Мы пытались. Увы, профессор настолько занят, что – учитывая его почтенный возраст, неизбежно ограничивающий силы и возможности, – никак не может найти время, чтобы принять нас. Хотя мы уверены, что могли бы в немалой степени помочь ему. Поэтому мы и решили пригласить вас для разговора на эту тему: ведь, кроме профессора, а теперь и вас, над этим проектом никто не работает.

– Разве?

Этот вопрос вырвался сам собой, потому что Юрий ощутил вдруг разочарование: что же это за проект, если над ним до последнего времени работал только один старик, да и теперь их будет, как оказывается, только двое? Работа в группе спасателей научила Юрия ценить возможности хорошо подобранной, слаженной команды.

– А вы не знали? Беда в том, что у профессора сейчас просто нет средств, чтобы набрать необходимый штат. Мы хотим, в числе прочего, помочь ему и в этом отношении. Команда ведь не помешала бы, как вы думаете?

На сей раз Юрий ответил, не колеблясь:

– Без сомнения.

– Тем более что вы, обладая опытом работы в группе, смогли бы взять формирование такой команды на себя: профессор Функ всегда был одиночкой, его жизнь прошла в кабинете, а для того, чтобы вести и направлять коллектив, нужны, как вам известно, особые качества и навыки.

– В этом вы, пожалуй, правы.

– Вот об этом – и о многом другом – мы хотим поговорить с вами еще до того, как профессор введет вас в курс своих дел.

– Согласен. Где и когда?

– Лучше всего – сейчас. Немедленно. В нашем офисе. Скажу откровенно: директоры и члены правления, непосредственно занимающиеся этой проблемой, уже собрались и ждут вас.

– В таком случае – не будем терять времени.

– Машина ждет.

Глава 6. БЫТИЕ.

Администратор Карский сказал Вере:

– Давай вместе подумаем: что бы сегодня такое учинить на обед – небывалое, чего мы никогда еще не ели?

Она покачала головой:

– Разве что-то такое еще осталось?

– Если хорошо поискать – наверняка найдем, – уверенно проговорил государственный деятель.

– Ну, поищи, – согласилась Вера, не выказывая никакого желания помочь супругу в предстоящей работе.

Его, кажется, это не очень удивило, и на ее прохладное замечание он никак не откликнулся.

Вера же, мимолетно взглянув на свое отражение в зеркале, мгновенным движением поправила волосы и направилась к выходу.

– Пойду, поболтаю с кем-нибудь, – бросила она, уже стоя в дверях.

Карский, даже не подняв головы, только пожал плечами.

* * *

В последние месяцы администратор Карский пристрастился к еде. Это его и самого удивляло: никогда в предыдущей жизни он не знал за собой такого уклона в гастрономию и гурманство. А вот теперь это стало едва ли не основным его интересом в жизни.

Но, собственно, что в этом удивительного? Надо же было найти в нынешнем существовании хоть какой-то смысл! Иначе недолго было и умом тронуться.

Месяц за месяцем, год за годом – без дела. Без цели. Без чего бы то ни было, что могло хоть как-то наполнить жизнь.

То, что сначала и на какое-то время стало целью – создание Новой планеты, – теперь четко воспринималось как утопия. Автор идеи, физик Карачаров, намеренно или нечаянно допустил ошибку в расчетах. И немалую: на несколько порядков. Много-много жизней должно было пройти, пока планета стала бы действительно хотя бы маленьким, но пригодным для обитания небесным телом. Не только они, старшее поколение, но и дети, и внуки с правнуками ничего похожего не дождутся. Старшие не проверяли выкладок физика: верили ему на слово потому, что нужно было верить – иначе все в ту пору погибли бы. А вот дети решили проверить. Ошибка лежала на поверхности, и особых усилий, чтобы найти ее, прилагать не пришлось. Дети нашли – и перестали верить не только физику, но и всему поколению родителей. И откололись. Если до того взрослые были все же чем-то заняты – растили и воспитывали (как им казалось) детей, то после раскола и это содержание исчезло. С главным, что составляет основу действий любого человеческого сообщества – с борьбой за существование, за повышение его уровня, – на корабле по-прежнему все обстояло благополучно, техника не подводила. Иными словами – бороться было не с чем и не за что. Можно было, конечно, затеять какие-то политические игры с детским Королевством; но ведь то были их собственные дети, в конце концов; и никто не хотел ни принимать их уход всерьез, ни как-то осложнять существование молодежи. Ничего, повзрослеют – возьмутся за ум.

Так что в результате каждому пришлось наполнять свое бытие самому. Придумывать, кто во что горазд.

Странно, кстати, что при этом ностальгия по нормальному, большому человеческому обществу, по Федерации, как-то незаметно сошла на нет. Туда более не тянуло, и жажда возвращения, даже как неосуществимая мечта, больше у людей не возникала. Почему-то если что и вспоминалось из той, прежней жизни, то главным образом заботы, суета, постоянная нехватка времени, напряженные отношения с другими людьми – а такие существовали у каждого, и все такое прочее. Здесь же были покой, безмятежность, обеспеченность и, кстати, подлинное равенство, о котором в большом обществе любили говорить, но которого там на деле так никогда и не существовало. Нет, здесь, если хоть немного подумать, бытие было куда более предпочтительным.

Карский не сразу пришел к чревоугодию. Целыми годами он много читал – благо библиотека на корабле была воистину неисчерпаемой, – старался узнать как можно больше обо всем на свете. Но постепенно это желание стерлось, исчезло, когда он понял, что применить новые знания, как и старые, ему никогда и нигде не придется; знание же ради знания его, как оказалось, не привлекало: у него склад ума был не научным, а практическим, недаром же он успел выбиться в администраторы Федерации, а не стал, скажем, каким-нибудь профессором.

Книги – а вернее, кристаллы с текстами – пришлось отложить; видимо, навсегда.

Но когда он уже почти перестал читать и от нечего делать выхватывал какие-то записи наугад, ему попалась кулинарная книга и, как ни странно, заинтересовала.

До сих пор он питался тем, что было принято в его кругу; наверное, эта еда была полезной, однако воспринималась как необходимое условие существования – не более. Администратор не задумывался о том, что она может быть предметом особого интереса, причиной удовольствия и даже, как ни удивительно, – точкой приложения творческого инстинкта. Точно так же он воспринимал, скажем, одежду или жилье: как необходимые составляющие мира, в котором он обитал, такие же само собою подразумевающиеся, как, скажем, воздух или трава. Ему и не приходило в голову, что кто-то посвящает свою жизнь поиску новых идей в области покроя платья или планировки жилья; и то и другое время от времени изменялось, но Карскому казалось, что это – процесс естественный, такой же, как смена времен года. И только в последнее время он начал понимать, что это не так.

Кухонное творчество оказалось ему больше всего по нраву, наверное, потому, что в этой области можно было экспериментировать каждый день: перестраивать интерьер каждый день или даже неделю не станешь, новый наряд тоже носишь какое-то время, а вот есть приходится ежедневно – и даже не по одному разу.

А значит, и фантазировать можно беспрерывно, да и оценка результатов следует незамедлительно.

Так что последние год с лишним Карский занимался тем, что он называл инженерией вкуса, и находил в этом все большее удовольствие. Правда, чтобы справляться со все более сложными задачами, которые он перед собой ставил, изобретая все новые и новые вкусовые сочетания и комбинации, ему пришлось основательно погрузиться в искусство программирования: того, что ему было нужно, в программах синтезатора не содержалось. Администратор справился с этим и в этом новом для себя деле чувствовал себя теперь весьма уверенно.

Вот и сегодня он проснулся, заранее предвкушая прежде всего приятную работу, а сразу же после нее – еще более интересное вкушение результатов труда. «Интересное», а не «приятное» – потому, что порой – хотя и не часто – его предположения не оправдывались, и полученный продукт просто невозможно было взять в рот. Карский в таких случаях внушал себе самому, что во всякой науке и отрицательный результат является не менее важным, чем положительный, гастрономия же – он был уверен – являлась гибридом науки и искусства, и все, что можно сказать о науке, на нее распространялось целиком и полностью.

Проделав все утренние процедуры, Карский сразу же сел за стол и начал составлять новую программу, которую этой ночью увидел во сне. Но, против обычного, ему не позволили заняться делом без помех.

Администратор едва успел начать, как раздался неожиданный звонок.

Карский снял трубку, испытывая одновременно и неудовольствие и какую-то странную радость: давно уже его не беспокоили по утрам, иными словами – он, с его знаниями и опытом, давно уже никому в их маленьком мире не был нужен.

Звонил Нарев.

– Администратор, выражаю надежду, что не очень помешал вам. Дело в том, что я считаю – необходимо посоветоваться по непростому вопросу. У меня много всякой новой информации, и возникли некоторые соображения. Ваше мнение будет очень ценным. Поэтому решаюсь пригласить вас на совещание в узком кругу. У вас нет возражений?

Администратор колебался секунду. Нарев... В глубине души Карский всегда испытывал некоторое беспокойство, думая об этом человеке. Слишком уж он выходил за рамки общепринятых стандартов, в какие должен умещаться человек надежный и порядочный. Поэтому Карский и старался везде, где можно, Нареву противостоять. Но с другой стороны – кто еще мог бы позвонить сейчас? Пусть это будет бесполезным, однако внесет в жизнь дополнительное разнообразие.

– Отчего же, с удовольствием, – сказал он и тут же позволил себе пошутить: – Надеюсь, речь идет не о государственном перевороте? Если да, то я – пас.

Нарев шутку принял и ответил:

– Нет, я просто собираюсь выдвинуть законопроект о создании высшей школы кулинарии. Без вас, как вы понимаете, никак.

И сам же рассмеялся – возможно, опасаясь, что Карский не поймет, что то была лишь доброжелательная шутка.

– Какой же узкий круг вы наметили? Нас и так не очень много.

– Вы, я, Судья и капитан.

– Что же, можно только одобрить.

– Если вы не против – в полдень, у капитана и Судьи.

Но Карский не привык принимать чужие решения без изменений. На то он и был профессиональным руководителем.

– С ними вы уже договорились?

– Ну что вы. Прежде всего хотел условиться с вами.

– Позвольте внести изменения. Время меня немного не устраивает, да и место тоже. Прошу вас ко мне в два часа. Будет званый обед. Тем более что и повод есть.

– Какой же, если не секрет?

Повод Карский изобрел мгновенно:

– Мой, так сказать, юбилей: четверть века моего пребывания в, если можно так выразиться, политической элите Федерации. Звучит, не правда ли?

Нарев не стал выражать сомнений в том, что последние восемнадцать лет Карский находится в элите. Напротив, воспринял приглашение чуть ли не с энтузиазмом:

– Вот и прекрасно, администратор. Тем более что соберется тоже, с вашего позволения, элита нашего нынешнего мира. Но тогда вам придется взять часть работы на себя: приглашение. Меня приглашать не нужно, я приду и так, но вот остальные двое...

– Разумеется. Я немедленно свяжусь с ними.

– Глубоко вам благодарен. В таком случае, до двух часов пополудни.

На этом разговор закончился. Можно возвращаться к работе. Но, поскольку к обеду будут гости, придется приготовить что-то из уже испытанных яств: кулинария сродни трагической медицине – и тут, и там эксперименты ставят только на себе, прочим же рекомендуют лишь проверенные продукты.

Карский задумался. Совещание совещанием, но уж коли приглашаешь на обед, то надо действительно угостить так, чтобы запомнилось. Они ведь все пользуются лишь стандартным меню синтезатора, даже не предполагая, какие шедевры можно на нем получать, если постараться...

«Значит, так, – соображал он. – С закусками просто: взять за основу голландский пестрый салат, но реформированный: вместо простокваши заправить взбитыми сливками, сладкий перец заменить зеленым острым и положить его на треть больше, чем в классическом варианте, вместо мандаринов пустить сочный персик, горчицу удвоить, и – главное – положить еще и хрен, один к одному. Лимонный сок оставить в прежней дозе. Хорошо. Дальше – шведскую селедку? Не получится: нет времени, чтобы настоялась как следует. Тогда придется сделать зате? Хороший контраст: запад и дальний восток. Мясо взять, конечно, собственного изобретения – не свинину и не баранину, но нечто, сочетающее сочность хорошей свиной шейки со вкусом и ароматом молодого барашка. Чеснока – побольше. Правда, рис не всегда удается синтезатору таким, каким он должен быть; поэтому вместо кетчупа заказать креольский соус, только вместо белого вина делать его на красном...».

Мысли возникали охотно, и программа обеда быстро приобретала реальные очертания...

То, что Вера где-то задерживалась, его, похоже, не очень беспокоило.

Наверное, что-то в их семье было не так.

* * *

Было не так. И уже достаточно давно. Пожалуй, состояние отношений Карского с Верой можно охарактеризовать вот как: они потеряли друг друга, а может, вовсе и не находили. И если первые годы их семейной жизни это как-то не замечалось – когда рождаются дети, чувства к ним поначалу подавляют все остальное, – то по мере того, как дети росли, становилось все яснее, что, кроме них, у супругов очень мало общего. В желаниях, в интересах, в кругозоре... Если бы им пришлось все эти годы бороться за свое существование, может, времени, да и сил тоже на анализ семейных отношений недоставало бы; но жизнь была обеспеченной для каждого – и постепенно отчуждение росло; словно третий лишний, оно с некоторых пор всегда существовало рядом с ними – днем и ночью.

Не было между ними не только скандалов, но даже сколько-нибудь серьезных объяснений на семейные темы. Однако когда дети ушли, в жилище Карских неожиданно воцарилась глухая тишина; оказалось вдруг, что все последние годы он и она общались только с детьми – или через них. А когда остались наедине, общение прекратилось. Обходились лишь редкими, самыми необходимыми в быту словами.

Потому, вероятно, что Карский – еще даже до начала его гурманских увлечений – в мыслях всегда находился где-то очень далеко отсюда: то в прошлом, то – куда чаще – в несостоявшемся будущем; достаточно мощный интеллект его был издавна ориентирован в строго определенном направлении и в этом направлении и продолжал работать, хотя смысла уже никакого не было. Он старался даже не угадать, а вычислить, что за минувшие годы произошло в Федерации, а что могло случиться, но не случилось, какие могли возникнуть непредвиденные обстоятельства и события из тех, что вдруг круто меняют ход истории; ничто иное его, по сути, не интересовало, потому что здесь, на «Ките», событий не было, политики не было, да и самой истории не было – такой, какою он ее понимал. Не считать же политикой отношения с собственными детьми, валявшими дурака, как это всем свойственно в переходном возрасте, с их королевством и смешными ритуалами. Все дети играют в сказки, а повзрослев, начинают жить нормально. Что же касается Веры, то Карский скорее всего по-прежнему любил ее – настолько, насколько был способен; но профессиональный политик, да еще высокого ранга, никогда не будет нацелен на семью: она для него – не более, чем обстоятельство жизни, но никак не смысл ее и не цель. Кроме того, он – по разнице возрастов, наверное – и к Вере относился почти так же, как к детям. Чувственная же сторона жизни для него никогда не играла серьезной роли. Нельзя сказать, что он никак не пытался вовлечь молодую женщину в круг своих интересов; а когда попытки не увенчались успехом, перестал об этом думать и предоставил ей самой отыскивать смысл ее существования.

Что же касается Веры, то политика во всех ее видах и поворотах ее никогда не интересовала, потому что соприкасаться с нею девушке никогда не приходилось. Она была молода, и жизнь, какую она для себя хотела и ожидала, в ее воображении походила на праздник, где можно горячо и самозабвенно любить, много ездить, общаться с новыми людьми, веселиться, танцевать; много чего виделось ей, хотя и как-то размыто: паруса, самолеты, девственные леса, острова в океане, звенящие оркестры... А может, и театральная сцена, или экран, или... Размыто все это было потому, что ничего такого она в жизни не видала, родная планета ее была весьма скромной – и по уровню тамошнего бытия, и по своей биологии и географии; оттого она и пошла на корабли, как правильно угадал Карачаров еще восемнадцать лет тому назад.

Привело же это, в конечном итоге, к тому, что не было ни островов, ни оркестров – вообще ничего, ничего. Реализовался лишь высокопоставленный муж – но что от этого здесь толку? Человеком же он оказался скучным, замкнутым, и женщины – она, в частности, – значили для него очень немногое. Что еще оставалось? Общение? Общаться бывало интересно с детьми – но теперь они этого не хотели. Да и со временем понимать друг друга почти перестали. Составлять с мужем новые рецепты кушаний? Но как раз к еде она всегда относилась сдержанно, спокойно: таким было анторианское воспитание.

И с недавних пор она пришла к выводу, что единственным, что могло бы хоть как-то скрасить унылое существование на краю света, было увлечься кем-нибудь, закрутить лихой роман, грубо говоря – завести любовника. Только эта возможность и сохранилась у нее из того карнавального многообразия, о котором мечталось в юности.

Это, конечно, могло привести к осложнениям в жизни. Однако Вера и на это соглашалась. Пусть скандалы, пусть что угодно – но то будут настоящие, горячие, человеческие чувства. Может, хоть тогда расшевелится сонное царство, где пришлось обитать.

Сонное царство, в котором ей уготована роль спящей принцессы. Но она проснулась прежде, чем ее поцеловали; значит – следовало самой взять этот поцелуй.

Но все же жило в ней, видимо, некоторое опасение уж очень большого скандала. Так что увлекаться кем-то из женатых для начала вряд ли стоило. То есть выбирать приходилось между Истоминым и Карачаровым. Все прочие были заняты. Хотя в будущем – как знать...

Сперва Вера склонилась было к кандидатуре физика. Потому, наверное, что он выказывал ей внимание еще в самом начале знакомства – накануне прибытия на Землю.

Но, поразмыслив, решила, что это не лучший выход. И потому, что Карачаров – по ее представлениям – был так же погружен в свою физику, как Карский – в политику. И потому, что из всех обитателей «Кита» он, безусловно, самый некрасивый. Конечно, любить можно и такого, но все же... И, наконец, еще и по той причине, что жил он тут же, рядом, так что весь процесс его покорения пришлось бы осуществлять у всех на глазах – а это могло привести к осложнениям еще задолго до достижения цели. Нет, физик – это крайний случай, если ничего другого уже не окажется.

Значит – Истомин. Он, безусловно, хотя и постарше, но романтичнее и приятнее на вид, да и живет в отдалении от прочих, так что прежде времени никто ничего и не поймет. Только когда она окончательно переберется к нему...

Так размышляла Вера, оставив мужа корпеть над кулинарными проектами и направляясь туда, где должен был находиться ее избранник: в грузовой корпус. Она не очень хорошо знала, где это, но не раз видела, в какую сторону уходил писатель из салона, и разумно полагала, что корабль – не планета, и найти обитель Истомина будет делом – ну никак не более получаса.

Он увидит ее – и обрадуется. Нет, что там – обрадуется. Будет просто счастлив!

А что может быть лучше, чем одаривать кого-то счастьем?

Она была к этому готова.

Глава 7. ЗЕМЛЯ.

– Мне хотелось бы, чтобы вы поняли: мы заинтересованы в возвращении корабля и всех, находящихся на нем, пожалуй, больше, чем кто-либо иной в Федерации. И не только из соображений гуманности. Мы – деловые люди. Мы контролируем работу крупнейшей в Федерации трансгалактической компании. Для серьезной фирмы репутация имеет значение не меньшее, чем ее капитал. А наша репутация всегда была на высоте – потому что за все время существования «Трансгалакта» ни один из наших кораблей не только не потерпел аварии, но ни разу даже не выбился из графика. Происшествие с «Китом» – единственная наша неудача, случившаяся по причинам, как всем известно, от нас ни в коей мере не зависящим. Вообще ни от кого из людей. Зная это, вы можете понять, до какой степени обрадовало нас заявление профессора Функа о том, что корабль цел и люди на нем – тоже. Мы готовы, как вам уже сказали, поддержать его замысел во всем. Думаю, что вы, человек, глубоко заинтересованный в успехе замысла... Вы ведь хотите, чтобы ваши родители возвратились на Землю, к нормальной, полноценной жизни?

Проглотив комок, Юрий только кивнул.

– В таком случае, у нас с вами – одна и та же цель. И поэтому мы считаем себя обязанными поделиться с вами некоторыми сомнениями, возникшими у нас; именно с вами – потому что вам предстоит работа по реальному осуществлению проекта.

– Вы так думаете? Откуда вы знаете?

– Это совершенно естественно. Вы – единственный человек, которого профессор пригласил к себе для переговоров. Мы не знаем, что повлияло на его выбор; вероятнее всего то, что вы, спасая родителей, отдадите этой работе всего себя, а может быть – и еще что-то другое... Так или иначе, вам предстоит с ним работать. Нам же – вложить в проект средства, которые неизбежно будут достаточно большими. Поэтому мы не хотим никакого риска. Прежде, чем дать деньги, мы хотим убедиться, что сказанное профессором – не пустые обещания и не что-то, что могло померещиться ему, допустим, во сне. Вы понимаете – возраст его делает возможными различные варианты. Итак, вот что нам нужно: ознакомиться с его разработками. Всего лишь ознакомиться. Вы же понимаете: никто не собирается наносить доктору Функу какой-либо ущерб; но мы хотим полной ясности. И вот наше предложение: начав работать у профессора, вы дадите нам возможность самим убедиться в справедливости его предположений и выполнимости намерений.

Юрий чуть поднял брови; это не укрылось от взгляда говорившего.

– Вы сомневаетесь: настолько ли мы владеем проблемой, чтобы сделать собственные выводы? Нет, разумеется. Но мы и не собираемся заниматься анализом сами. Это не наша стихия. Зато мы пригласим крупнейших специалистов нашего времени в области физики пространства: выполнить для нас эту работу выразили согласие даже столь авторитетные люди, как профессор Бромли и доктор Ассенди; не исключено, что к ним присоединится и доктор Симонян, сейчас с ним ведутся переговоры.

– Нет, откровенно говоря, я думал не об этом.

– О чем же?

– Не знаю, может, здесь, у вас, так принято, но мы там – в горах – всегда выбираем самый короткий путь. Почему бы вам не поговорить на эту тему с самим профессором Функом?

– Неужели вы думаете, что мы не делали подобных попыток? Однако профессор не выразил никакой готовности пойти нам навстречу. Видимо, тут сыграл роль привычный для него образ мыслей: как ученый, он не считает возможным демонстрировать результаты, пока не доведена до конца вся предварительная работа. Ему, вероятно, это кажется естественным; но нам-то важно знать сейчас – деньги не берутся вдруг и ниоткуда, мы должны все рассчитать заранее, предпринять необходимые действия, изменить финансирование многих наших подразделений, начать специальные переговоры с банками... Ученые, как вы понимаете, часто обитают в безвоздушном пространстве, но мы-то вынуждены принимать мир таким, каков он есть. Вот почему мы обращаемся к вам с такой просьбой. Уверяю вас – она не содержит ничего незаконного или хотя бы аморального. Ваша совесть может оставаться совершенно спокойной.

– А почему вы не хотите обождать, пока профессор сам не обнародует все результаты?

– Да потому, что это оттянет возможность нашего участия на долгое время. Весьма долгое. У нас остается очень мало времени, чтобы закончить планирование инвестиций на предстоящий год. Если мы не включим этот проект в наш финансовый план – мы целый год не сможем сделать этого. Год... это очень много. Подумайте: там, в каком-то страшно далеком пространстве, где существуют неизвестные опасности и никто не может помочь людям, год может оказаться роковым сроком. Подумайте о вашей матери, о вашем отце – неужели они не могут рассчитывать на такую помощь с вашей стороны?

Юрий помолчал.

– Как вы представляете себе это практически? Что я должен, по-вашему, сделать?

– Можем мы считать, что вы дали согласие?

– Да.

– В таком случае, мы сейчас же объясним вам все до мельчайших подробностей. Прежде всего нам нужны оригиналы всех его записей и расчетов, описания опытов и так далее. А кроме того – и это главное – направление связи и частоты, на которых связь ведется. Чтобы получить их, вы... Нет, не записывайте – постарайтесь запомнить все, что я буду вам говорить...

Юрий кивнул; на свою память ему жаловаться не приходилось.

Глава 8. БЫТИЕ.

И вновь закричал телефон – резко, требовательно, как проголодавшийся младенец. Майя непроизвольно вздрогнула. Не хотелось снова объяснять, что Рудик где-то задерживается. Она и в самом деле начала уже беспокоиться: по ее представлениям, ему пора было уже и вернуться. Помедлив, девушка все же сняла трубку. Неожиданность оказалась приятной: звонил брат.

– Флор? Что-нибудь случилось?

– Почему обязательно?.. Нет, все как будто в порядке – насколько мы тут можем судить. А у тебя? Чем занята? Постигаешь премудрости корабельной механики?

– Вроде того. Слушай, хорошо, что ты позвонил. Там, в салоне, все тихо?

– А что там должно шуметь?

– Остряк. Спрашиваю серьезно: там ничего не слышно – ну, какой-нибудь суеты, драки...

– Кто там может затеять драку, если Валентин по эту сторону двери? Нет, тут все в соответствии – пока. Но ты, судя по голосу, чем-то напугана. Чем? Надеюсь, не любовными переживаниями? Валентин тебе не простил бы...

– Его мои дела совершенно не касаются. Да и вообще... Дело в том, что инженер вышел из корабля. Хотел, кажется, заглянуть в салон снаружи – если уж изнутри нас не пускают. И что-то задерживается...

Но брата эта новость, похоже, нимало не встревожила.

– Ты же не знаешь, сколько времени это должно занять. Он сказал тебе, во сколько вернется?

– Нет.

– Ну и успокойся. Кстати, это тебе полезно, поймешь, что такое семейная жизнь: ждать и волноваться.

– Дурак.

– Ну вот и учи тебя после этого уму-разуму... Ладно, сестричка, отложим эту тему. Я к тебе по делу.

– Я не могу отлучиться, пока инженер не...

– Этого и не потребуется. Слушай внимательно: мне нужна схема коммуникаций корабля. Чтобы разобраться в том, как нам включиться в корабельную компьютерную сеть.

– Зачем?

– Проникнуть в главную память. Иначе мне никак не взломать эту сигнальную систему – то, что мы снимаем с большой параболы.

– Это так срочно?

– Поверь мне: да. Доказать не могу, но ощущаю всеми потрохами. Только не заставляй меня сейчас доказывать; времени нет. Ты поняла? Нужна схема коммуникаций. И там, в инженерном хозяйстве, она наверняка есть. Поищи в его компьютере.

– Лучше бы ты сам пришел и поискал.

– Всей душой бы. Только мне туда, к тебе, никак не попасть.

– Я объясню тебе, как сюда добраться.

– Бесполезно. Туда же доступ блокирован – могут пройти только члены команды. Ты теперь вроде как в команде. И можешь изнутри впустить меня. Остальное я сам сделаю.

Майя немного подумала.

– Прости. Этого я не могу.

– Ты же сама предложила!

– Я забыла, что вход сюда запрещен.

Похоже, брат заранее был уверен в отказе.

– Не спорь со мной. Если я прошу – значит, нужно. Ладно, тогда тебе придется найти схему самой. Она где-то в файлах.

Майя в сомнении подняла брови, хотя Флор этого и не мог увидеть.

– Допустим, я найду – что дальше? По телефону ведь я тебе ее не передам? Или ты знаешь такой способ?

– Не знаю Найдешь – скопируй на кристалл, там наверняка полно пустых.

– И что?

– Потом, когда он придет, навестишь нас. Это ведь тебе не запрещено?

– Я – свободный человек.

– Вот и воспользуешься своей свободой.

– Только после того, как он вернется.

– Ну не сутки же он будет там пропадать!

– Ладно, – сказала Майя. – Попробую.

– Лучше – сейчас, пока его нет.

– Попробую сейчас же.

* * *

Между тем инженеру Рудику до возвращения было еще не близко.

Благополучно выйдя из корабля, он, после того, как закрепил внешний люк в отворенном положении, позволил себе немного помедлить, чтобы привыкнуть к обстановке, прежде всего – к темноте. Лишь когда убедился в том, что начал достаточно четко различать и поверхность корабля, и все то, что на ней имелось – датчики многих приборов, выведенные в пространство, внешние камеры обзора, одну из локационных антенн неподалеку, а главное – проложенные в нескольких направлениях от выхода по обшивке корабля ленты рифленого, шершавого металла, около метра шириной, обставленные релингами – чтобы не заблудиться: корабль был велик, – лишь убедившись в том, что вполне сориентировался (столько времени не приходилось выходить на поверхность), – инженер безошибочно выбрал нужную дорожку, нащупал страховочный трос, зацепил за него карабин фала и осторожно двинулся в путь, не забывая попутно осматривать все, относившееся к его хозяйству и находившееся – к его удовольствию – в порядке, судя, во всяком случае, по внешнему виду. Эти кратковременные задержки замедляли его движение, однако инженер не беспокоился: запас дыхательной смеси был достаточным и для куда более продолжительной прогулки, чем задуманная им.

Да, все находилось в порядке. Или, во всяком случае, инженер считал так до тех пор, пока взгляд его не наткнулся на что-то, чего он, к собственному удивлению, не смог опознать. Во всяком случае, сразу. Невзирая на то, что, по его глубокой уверенности, ни внутри любого из корабельных корпусов, ни снаружи не было – не могло быть! – ничего такого, что не было бы ему давно и коротко знакомо.

Увиденное заставило Рудика сначала остановиться, а потом и отклониться от намеченного пути. Чтобы поближе познакомиться с непонятным, инженеру пришлось сойти с пешеходной дорожки и, соблюдая все меры предосторожности, даже опустившись на четвереньки, пробраться, лавируя между короткими антеннами защитного поля, к тому предмету, что так неожиданно привлек его внимание.

Это оказалось телом кубической формы с ребром примерно в пятьдесят сантиметров. Изготовлено оно было из металла и по цвету и отделке поверхности не отличалось от поверхности корабля. Правильность кубической формы нарушало несколько выступов разной высоты и формы, торчавших над поверхностью тела в кажущемся беспорядке. Впрочем, такое впечатление возникает почти всегда, когда смотришь на устройство, чье назначение и конструкция тебе не известны.

Приблизившись к странному предмету вплотную, Рудик внимательно оглядел его, потом осторожно прикоснулся к поверхности (без всяких последствий и для устройства, и для себя самого), потом нажал, пытаясь сдвинуть куб с места. Как и следовало ожидать, это не удалось: куб был надежно прикреплен к поверхности корабля, хотя каким способом – можно было только догадываться. Наверху не было заметно никаких следов сварки и не выступало ни единого болта, заклепки или иного крепежного средства. Возможно, рогатый ящик (как его до выяснения окрестил Рудик) крепился изнутри корабля; для того, чтобы установить его таким способом, нужно было высверлить отверстия в обшивке. Рудик мог поклясться, что ни он сам, ни кто-либо при нем ничего подобного никогда не делал. Чем это могло быть? Блоком каких-то датчиков? Научным прибором? Но «Кит» не выполнял никаких научных задач. Конечно, у Карачарова могли быть... Однако физик никак не смог бы сделать что-либо подобное, не призвав на помощь экипаж: у него не было ни инструментов, ни нужного умения, ни, наконец, возможности оперировать на поверхности корабля, то есть – в пространстве. И уж подавно никто не мог даже приблизиться к кораблю в краткое время пребывания на финишной орбите – перед тем, как им велели убираться, надежно закрыть дверь с той стороны.

Это было загадочно; иного слова инженер не нашел.

Он попытался на скорую руку прикинуть: а что находится внутри корпуса в этом месте? С чем может быть связан ящик – если он и в самом деле с чем-то сблокирован?

Рудик хотел было пожать плечами – только в скафандре это не очень-то удобно. Ему без труда удалось рассчитать, что находится он сейчас примерно над той частью своего родного энергодвигательного корпуса, где располагались преобразователи энергии – те самые устройства, что превращали бескрайнюю энергию вакуума в те ее формы, какие потреблялись кораблем для жизни и движения. Укрепить незнакомое устройство именно здесь можно было, наверное, лишь с одним расчетом: получать от корабельной системы столько энергии, сколько ее понадобится для...

Но для чего?

Похоже, нежданно возникшая задача не имела быстрого решения. И, во всяком случае, нельзя было сказать ничего определенного, не осмотрев это место изнутри. Хотя подобраться к нему в корпусе – наскоро прикинул инженер – будет очень не просто: нарушать порядок в энергетических блоках вряд ли разумно – особенно в тех условиях, в которых пребывал «Кит».

Но так или иначе – по возвращении в корабль это станет его первой задачей. Или одной из первых. А сейчас надо продолжить то, зачем он и вышел на поверхность: добраться до внешнего входа в туристический салон.

Осторожно, тем же путем, каким дошел до квадрата, Рудик возвратился на дорожку и продолжил свой путь по заранее рассчитанному маршруту. Рогатый квадрат и все, что могло быть с ним связано, инженер заставил себя выбросить из головы – до поры, разумеется, до времени.

Прошло еще минут двадцать, прежде чем он добрался наконец до резервного люка туристического корпуса. Для этого ему пришлось, закончив путь по поверхности энергодвигательного корпуса, встретившего его столь неожиданным сюрпризом, воспользоваться скобтрапом, к которому вывела его дорожка, и, одолев таким образом длинную главную шахту корабля – ту, внутри которой помещались лифты и которая соединяла энергодвигательный корпус с жилым, а за пределами жилого продолжалась и заканчивалась в командном блоке, – выбраться на другую дорожку, подсоединившись к новому тросу, пройти по поверхности жилого корпуса, снова вскарабкаться по внешней стороне еще одной шахты, покороче и поуже главной, и только после этого оказаться на поверхности туристического корпуса.

Ступив на него, он снова задержался. На этот раз для того, чтобы полюбоваться на Новую планету, которая стала теперь видна и которой он ни разу еще не видел простым глазом, без помощи техники.

Увидев рукотворное небесное тело, он прежде всего постарался подавить в себе сразу же возникшее чувство разочарования: планета оказалась такой маленькой, что становилось совершенно ясно: рассчитывать на нее, как на место нормальной жизни людей, не придется еще очень и очень долго.

Но, в конце концов, за планету он не отвечал, а за корабль – да. И потому сейчас куда важнее было выяснить, что за чертовщина происходит в салоне туристического корпуса, и как можно наиболее быстрым и надежным способом привести все там к натуральному виду.

Убедившись, что сумка с инструментами находится при нем – надежно укреплена на правом бедре скафандра, – Рудик приблизился к люку. Он поймал себя на том, что не просто подходит к нужному месту, но скорее подкрадывается – как если бы там затаился враг.

Подойдя вплотную, он только теперь позволил себе включить нашлемный прожектор – и то очень ненадолго. Ровно настолько, сколько нужно, чтобы осмотреть крышку люка и прилегающую к ней часть обшивки.

Крышка, показалось ему, была в порядке – прилегала плотно, заподлицо с обшивкой, и не носила на себе следов каких-либо попыток открыть ее снаружи.

Впрочем, так оно и должно быть: кто мог предпринять такую попытку? За пределами корабля находился лишь Петров; но он уже восемнадцать лет как был мертв.

Поэтому Рудик сразу же выключил прожектор.

Но через секунду-другую включил снова. Потому что уже в темноте осознал: люк-то был в порядке, но что-то и тут было не так.

Он медленно, плавно повел головой, всматриваясь в обшивку. Да, вот оно – то, что он краем глаза увидел, но не сразу оценил, как отступление от нормы.

Часть обшивки – правильный, насколько можно было судить, круг более полуметра в диаметре – отличалась по цвету от остальной поверхности корпуса. Она была матово-черной – в то время как прочая обшивка оставалась полированной, слегка отсвечивала и потому казалась серой.

Инженер наклонился над матовым кругом, придерживаясь за релинг, и провел облаченной в перчатку рукой по черной поверхности. Даже сквозь плотную, многослойную перчатку чувствовалось, что поверхность действительно оказалась шершавой. Чтобы сравнить, Рудик попробовал на ощупь нетронутую обшивку; да, по ней перчатка скользила, как по льду: страховочное поле надежно предохраняло обшивку от воздействия космической пыли и микрометеоритов – не будь такой защиты, состоявший из антивещества корабль давно растаял бы в пространстве – за такой-то срок.

Матовый же круг сейчас тоже, конечно, находился под защитой поля, в котором нельзя было вырезать дыру, как в листе бумаги или металла. Но, похоже, на какое-то время эта защита была нарушена.

Кто-то и на самом деле хозяйничал, без всякого права и разрешения – если не внутри корабля, то, во всяком случае, на его поверхности.

«Вибрация, – вспомнил инженер. – Вибрация...».

Он попытался сообразить – что же находится под корабельной обшивкой в том месте, что было обозначено кругом. И не сразу, но представил себе схему туристического корпуса. Нет, ничего особенного там не было – под всеми слоями обшивки был лишь потолок... нет, не потолок, а наружная стена салона.

Было бы очень смешно, если кто-то пытался проникнуть вовнутрь таким образом, даже не попробовав открыть расположенный тут же рядом люк.

Зато уж сам-то инженер постарается войти нормальным путем...

Люк можно было открыть снаружи; для этого предназначался внешний размыкатель запирающего устройства. Если воспользоваться им, то в тамбуре включится система откачки воздуха, заблокируется внутренняя створка, а внешняя отворится.

Инженер, даже не глядя, нашарил едва выступавшую над обшивкой пробку рядом с люком и попытался вручную вывинтить ее. Не удалось, но в этом ничего страшного не было. Он вынул из сумки широкозахватный ключ, выдвинул телескопическую рукоятку, наложил ключ на пробку и нажал. Пробка словно посомневалась секунду, затем сдвинулась с места. Остальное было просто. Под пробкой Рудик нащупал выпуклую кнопку размыкателя, нажал (она послушно поддалась, слегка пружиня), выждал две секунды – и нажал еще два раза, быстро. Потом осторожно опустился на колени и прижался шлемом к обшивке, ожидая ощутить легкую дрожь, которая означала бы, что система включилась и исправно работает.

Но не ощутил ничего.

Странно, однако инженер не почувствовал и никакого разочарования; видимо, подсознательно он заранее ожидал, что механизм не сработает. После того, что произошло с внутренней дверью салона, в этом не было ничего удивительного. Просто салон со всеми его системами и устройствами теперь повиновался кому-то другому.

Инженер затем и находился здесь, чтобы выяснить – кому. И план дальнейших действий был заготовлен им заранее.

К счастью, его неизвестный противник позаботился о том, чтобы сохранить герметическую изоляцию салона от остальных помещений туристического корпуса и вообще всего корабля. Иными словами, можно было вломиться в салон извне, нарушая его герметизацию – и это не привело бы ни к каким осложнениям для всего корабля и находившихся в нем людей.

Оставалось лишь вломиться. То есть – открыть люк принудительно.

Однажды – много лет тому назад – инженеру уже пришлось проделать такую операцию. Правда, на другом корабле, но система принудительного открывания там была такой же – если и отличалась, то лишь в каких-то незначительных деталях. Там пришлось действовать так, чтобы спасти экипаж и ученых (корабль был исследовательским) от гибели, грозившей им потому, что слишком тесное сближение с небольшим небесным телом при неоправданно большой мощности, поданной на сканер, чтобы снять и запечатлеть в записи причудливые очертания небесного странника, привели к почти немедленному и неожиданно мощному взрыву этого тела. Потом оказалось, что происхождение странника было техногенным, проще говоря – он был творением рук человеческих, какой-то корабль, потерянный, похоже, сотни лет тому назад и давно уже не упоминавшийся ни в одной из лоций; людей на корабле давным-давно не было, а вот немалый боезапас остался (в те туманные времена все корабли дальних сообщений были вооружены – опасались то ли мифических, а может, и не совсем мифических пиратов, то ли воинственно настроенных пришельцев из каких-то иных цивилизаций; постепенно страхи эти выветрились – правда, на то понадобились столетия, – и теперь на «Ките», к примеру, нельзя было найти никакого оружия – кроме личного у членов экипажа). Боезапас этот и среагировал на лучевой удар, нанесенный сканером по корпусу скитальца. Обломки взорвавшегося корабля не замедлили вывести из строя и невольного агрессора. Главное ходовое зеркало было искорежено, корпус пробит в нескольких местах, спасательный катер заклинило в блоках, корабль стремительно терял воздух. Рудик тогда ходил вторым инженером на однотипном с пострадавшим корабле, оба они составляли исследовательскую пару. Ему и было приказано закрепить на корпусе аварийного корабля мягкий переходник со спасательного катера, на котором инженер и подошел к потерпевшему, – для чего пришлось прежде всего жестко закрепить катер на поверхности искалеченной машины, хаотически вращавшейся. Тогда он закрепил и загерметизировал переходник, после чего и настала очередь люка.

Инженер вскрыл его без особых усилий. Как-то получится на этот раз?

Он еще раз прокрутил в уме предстоящие действия в их строгой последовательности.

Вроде бы ничего не было забыто.

Непроизвольно вздохнув, он принялся за дело. Там же, в углублении под вывинченной пробкой, кроме кнопки размыкателя, находился еще и сетевой контакт. К нему инженер подключил уже побывавший в работе лазерный резак. Он нужен был, чтобы вскрыть обшивку и добраться до запирающего механизма. Сделать, по сути, то же самое, что инженер пытался выполнить внутри корабля; что он предпримет, если и здесь ему будет оказано такое же сопротивление, Рудик представлял себе достаточно смутно. Он надеялся на то, что, едва разрез нарушит герметичность тамбура, внутренняя пластина люка наглухо заблокируется и перекроет всякий доступ к внешнему люку изнутри. И твердо знал, что ему предстоит сделать, если его план удастся: оказавшись в тамбуре, немедленно заварить проделанное в люке отверстие и лишь после этого открывать внутреннюю пластину. Тогда можно будет без лишнего риска действовать внутри салона, не расходуя дыхательную смесь из заспинного резервуара, но сняв шлем и дыша нормальным воздухом. Если воздух из салона уйдет, инженеру придется обойтись своим запасом; это означало, что время, остающееся в его распоряжении для возвращения на корабль прежним путем, окажется весьма ограниченным – а только такой путь и будет возможен: вскрывать выход из салона в коридор в случае разгерметизации было бы преступлением против всех, кто обитал в разных помещениях «Кита».

Но инженер старался не думать о худшем варианте. Это было не так уж сложно: работа не позволяла отвлекаться.

Внимательно следя за направлением режущего луча, Рудик медленно вел им, вырезая нужное отверстие. Это удалось без помех. Он облегченно вздохнул. Посмотрел на часы; он находился в пространстве уже сорок минут. Дыхательной смеси оставалось еще на час двадцать. То есть со временем пока все в порядке. Мельком подумал: «Девушка, наверное, беспокоится, хотя я ведь предупредил ее, что буду отсутствовать около двух часов; или не предупредил, забыл? Ладно, это сейчас – не самое главное...».

Все. Разрез доведен до конца. Подождав немного, пока металл не охладился до нужной степени, инженер подцепил вырезанный кусок и спрятал в сумку: проникнув внутрь, придется возвращать его на место и заваривать. А сейчас – механизм. Он был перед глазами, в луче прожектора детали его блестели, как новые. Земля надежно строила корабли. Инженер отключил от сети резак, подсоединил отвертку. Нужно было ослабить два винта. Это удалось без осложнений. Теперь оттянуть один за другим оба клыка и снова закрутить винты до предела. Есть. Дальше просунули руки в вырез, ухватили пластину и – раз-два – потянули на себя. Не идет. Почему? Думай, инженер... Ну да, конечно: тяга от воздушного манометра заблокирована, когда работает автоматика – она освобождается без участия человека, а сейчас придется делать это самому. Ну-ка, где она там? Пришлось засунуть в вырез руку по самое плечо, с великой осторожностью, чтобы не прорезать рукав острым ребром разреза, конечно, костюмчик в таком случае восстановит непроницаемость сам, но какая-то часть воздуха уйдет без пользы, а его и так в обрез... Ага, вот она, тяга. А ее тормоз? Тут, голубчик, тут. Ну-ка, разожмем ему пасть...

Получилось. Можешь считать, что это еще один подарок тебе к юбилею. Теперь все должно идти, как по маслу.

Крышка люка и на самом деле более не капризничала. Отворилась, красавица. Теперь обойдем открывшееся отверстие, чтобы, войдя, ступить сразу на пол, а не на потолок; в тамбуре гравитация действует уже в полную силу, обшивка корабля ее более не экранирует. Вошли. Насколько все-таки уютнее даже тут, в тесном тамбуре, чем в пространстве, где ты открыт всем звездным ветрам... Вошли. Твердо встали на ноги. Стоим. Осторожно возвращаем пластину на место. Где наш отрезанный ломоть? Вот он, в сумке. Вынули. Приложили. Сетевой контакт должен быть где-то справа. Должен – и есть, никуда не девался. Поблагодарим его за это. Включили резак. Одной рукой придерживаем, другой варим – в одной точке, во второй. Сделали. Отпускаем руку, вырезанный кусок теперь держится и сам. Начинаем варить по всему шву...

Закончив, инженер снова поинтересовался временем. Потрачено на семь минут больше, чем рассчитывалось. Но это уже и не важно вовсе, главное сделано: он внутри. Внутренняя пластина – не такое серьезное препятствие, ее, надо полагать, и резать не придется, с ее механизмом можно справиться изнутри. Сначала найдем воздушный клапан и заставим его приоткрыться – пусть воздух из салона течет сюда, как только его давление с обеих сторон уравновесится – пластина откроется даже от нажима пальцем...

Вот он, клапан. Просто радует, когда все оказывается на месте. Порядок есть порядок. Так. Теперь нажмем вот здесь...

Инженер нажал, ожидая, что услышит сейчас свист врывающегося в тамбур из салона воздуха.

Но свиста не было, и воздуха тоже.

Инженер нажал еще раз, другой, третий, изо всех сил надеясь на то, что это в клапане что-то заело, а воздух есть, должен быть! Но где-то – в солнечном сплетении, может – уже возникла и окрепла уверенность: воздуха в салоне нет. Тот, что был, куда-то улетучился, а нового не поступило. Почему? Сразу не скажешь: может, помещение все же разгерметизировано где-то, пусть хоть самую малость, потому и подача воздуха автоматически перекрыта.

Это можно было бы установить, и не пробиваясь в салон, а просто поглядев на приборы – если бы всякая связь с салоном не была прервана.

Инженер перевел дыхание, стараясь дышать медленно и поверхностно. Теперь воздух – смесь в его резервуаре – становилась самой важной частью его снаряжения. И чего было нельзя позволить себе сейчас – это промедления.

Хорошо. Если и там нет воздуха, то внутренняя пластина должна отвориться без всяких усилий. Замок у нее не бог весть какой свирепый и располагается, к счастью, здесь, внутри. Ну-ка...

Отворилась. И вот он – салон.

Здесь было темно. Луч инженерского прожектора скользнул по стене, по старым катушкам на фундаментах, по остававшейся тут кое-какой мебели...

И уперся во что-то темное, вытянуто-округлое, примерно человеческих габаритов. Оно находилось в дальнем от инженера углу.

То был человек в скафандре.

Кто-то успел проникнуть сюда до инженера? Но он твердо знал, что этого быть не могло. И тем не менее...

Человек медленно повернулся к нему.

В руках он держал – Рудик успел заметить – такой же лазерный резак, каким сам инженер пользовался при попытке вскрыть салон изнутри. Показалось даже, что то был тот самый инструмент.

Лицо человека за поляризованным стеклом шлема Рудик различить не мог. Номер скафандра он увидел, но вспоминать, чей же это был костюм, не оставалось времени. Человек явно был тем, кто оккупировал салон и мешал людям проникнуть в него; следовательно – врагом.

Увидеть еще что-либо интересное Рудик не успел. Он бросился на неизвестного, чтобы помешать ему сделать что бы то ни было.

Его как будто ударили по голове – сильно, очень сильно. Таким ударом вырубают противника. Хотя шлем был целым и невредимым – иначе в костюме мгновенно не осталось бы ни кубика воздуха.

Он упал, теряя сознание. И уже не видел, как неизвестный – или кто это был – проскользнул мимо него, не касаясь пола, и углубился во внешнюю стену салона – в том самом месте, которое снаружи было обозначено матово-черным кругом.

Инженер Рудик без сознания лежал на полу салона, где все оставалось неподвижным – кроме времени.

Часть IV.

Глава 1. БЫТИЕ.

– Распустил я вас – дальше некуда, – сказал капитан Устюг, постукивая ребром ладони по столу, что служило у него выражением крайнего недовольства. – Теперь вот инженера не докличешься. У него моя родная дочь сидит, а он блукает где-то по закоулкам... Хлев и бардак, вот во что превратили хороший корабль. Вот смотрите, ребята: будете командовать – никогда до такого не доводите. Это вам первый урок.

Штурман только вздохнул, не оборачиваясь. Он все еще глядел на монитор, где одна комбинация сменяла другую, отражая титаническую борьбу, которую компьютер вел, пытаясь отыскать какую-то скрытую систему в том беспорядке, какой только что был продемонстрирован во время проверки сети. Все способы обнаружения неизвестно откуда попавших в сеть вирусов (а что другое могло вызвать такие последствия?), все системы одна за другой примерялись к наблюдавшимся фактам – и незамедлительно отбрасывались, а результата по-прежнему не было, даже намека на него.

Капитан тем временем снова вернулся к унифону:

– Алло! Дочка, это ты все еще? Что инженер – не появился?

Он послушал несколько секунд:

– Да не реви, утри слезы. Мало ли – задерживается. Что может произойти с человеком в корабле? Случись что-нибудь серьезное – у нас бы уже все колокола звонили, а тут – полная тишина...

И после новой паузы – совсем другим голосом:

– Не в корабле – как прикажешь тебя понимать?

Еще через несколько мгновений:

– Да как он посмел – не докладывая... Голову оторву! Тихо, тихо! Я понял. Все понял, говорю. Сук-кин сын... Ладно, сиди там. Сейчас будем принимать меры. Во сколько он вышел, говоришь? Так, ясно. С тобой пока все.

Он не нажал даже, а впечатал палец в кнопку аппарата.

– Закрывай свою кухню, штурман. Пойдем – надо инженера спасать. А вы, ребята, может, вернетесь пока к себе?

– Ну вот еще. Мы с вами, – ответил за обоих Атос. Семен кивнул.

– Что с ним? – спросил штурман.

– Объясню по дороге. Выключай и пошли срочный вызов по линии скафандров. Будем надеяться, что откликнется. Постой!

Последнее слово он бросил почти одновременно с прозвучавшим звонком.

– Вернулся наконец?

Он схватил трубку.

– Капитан слушает!

По гримасе разочарования, какая тут же возникла на его лице, штурман понял, что это был не инженер.

– А, администратор. Приветствую вас. На обед? У вас? Благодарю, весьма польщен. Нет, лучше будет, если вы пригласите ее сами. Да, проблем у нас сейчас хватает. Нет, ничего страшного, но все же... Конечно, постараюсь быть вовремя. Еще раз – благодарю. До встречи.

На этот раз он положил трубку спокойнее, чем в последний раз.

– Приглашение на обед с разговором, – ответил он на вопросительный взгляд штурмана. – У нас полтора часа, времени навалом. А вот у Рудика, если он действительно в пространстве, дыхательного ресурса почти не осталось. Давай, пробуй докричаться до него.

Луговой выполнил нужные действия за секунду: не разучился. Нажал клавишу общего внешнего вызова. Сигнал этот должен был включить блок связи во всех скафандрах, даже если они не были задействованы теми. На борту находились три подогнанных костюма и три запасных; все снаряжены, как и полагалось, перезарядку требовалось производить ежемесячно – и инженер делал все как следует, в этом капитан был уверен. И не зря: через мгновение на пульте засветились все шесть индикаторов, сообщая, что связь со скафандрами установлена. В том числе и с тем, в котором находился, надо полагать, инженер. Сейчас в его шлеме звучал зуммер вызова, и Рудик должен был незамедлительно ответить. Если только...

Но ответа не было.

– Штурман! Давай телеметрию!

Но Луговой и сам уже догадался. Данные уже возникали на экране. Оба напряженно всматривались.

– Так. Он жив. Дышит. Давление никуда не годное – шестьдесят на тридцать, и пульс соответствующий. А уровень сознания? Где у нас тут церебральные?..

– Скверно, – сказал Луговой.

– Ясно, – почти одновременно проговорил и капитан. – На палубу вышел, сознанья уж нет. Где он – можем определить? Запрашивай каждое помещение. Быстро!

– Время уйдет...

– Еще больше уйдет, если станем искать, не зная, где.

Перебежали к другому пульту. Скомандовали. Автоматика каждого помещения корабля докладывала: пусто, один человек, два человека, один, пусто, пусто... В общем, люди находились там, где им и полагалось быть. Только в четвертой боковой шахте, близ входа в энергодвигательный, оказалась какая-то фигурка, которой там быть вовсе не следовало.

– Кто это? – подумал Луговой вслух. – Майя, что ли?

– Нет. Она – вот где, в инженерном посту. А это – неизвестно кто. Из молодых, наверное. Ладно, там увидим. Все запросы прошли?

– Кроме одного. Салон туристического не отвечает.

– Заглянуть в него можно?

Штурман попытался.

– Вообще отключен от сети.

– Значит, потому он туда и кинулся, – подвел итоги капитан. – Все. Идем, одеваемся и выходим.

– Может, ему не удалось даже войти?

– Удалось. Ты вот это забыл.

Он ткнул пальцем в сторону пульта связи. Там и в самом деле все шесть индикаторов горели на правой панельке, а не на левой, где засветились бы, если бы скафандры находились за пределами корабля.

– Так что имеем полную ясность. Последние слова капитан проговорил уже, когда они вошли в лифт.

– Давай экспресс-подъем. Сразу же берем запасной дыхательный ранец и первую помощь.

– Может, сразу врача?..

Устюг отрицательно мотнул головой:

– Пока провозимся с подгонкой скафандра – выходить станет незачем. Придется самим. Не пойму только: отчего он дышит смесью? Не успел, не смог снять шлем? Или – в салоне разгерметизация? Не верится: никаких толчков ведь не было, никаких сигналов тревоги...

– Не забудьте: там все отключено...

– Одни загадки, словом. Боюсь, что на обед к администратору придется опоздать.

– Пусть это будет самой большой потерей.

Лифт остановился. Пришла пора действовать.

* * *

Неопознанного человека они и в самом деле обнаружили, приблизившись ко входу в энергодвигательный.

– Везет мне сегодня на деток, – проворчал Устюг. – Флор, ты чего тут околачиваешься? Ты пока еще не член экипажа.

– Там Майя, – сообщил сын.

– Это мне известно. Вы что – решили все сюда переселиться?

– Нет... мне только на минуту ее увидеть. Очень важно. И я сразу уйду.

– Так уж срочно?

– Разреши войти с вами.

Капитан колебался не более секунды. Хорошая возможность повоспитывать потомка; но уж очень сейчас было не до того.

– Ладно. Но чтобы одна нога здесь, другая – там.

– Спасибо, отец.

Процедура открывания заблокированной двери – проверка данных капитана – заняла лишь секунды, после чего вход раскрылся.

Майя встретила их тут же, в коридоре.

– Рева ты, – не удержался отец при виде ее покрасневших глаз. – Все будет в порядке, главное – спокойствие. Тут тебя брат навещает – пообщайся с ним, пока я его не выставил. Штурман, давай костюмы. Атос, Семен – поможете одеться. И пока нас не будет – станете ждать около выхода. Флор, побеседовали уже? Как говорится, в одно касание.

Разговор брата с сестрой и в самом деле занял очень немного времени: ровно столько, сколько нужно было, чтобы принять из рук в руки и спрятать в карман маленькую коробочку с кристаллом.

– Поговорили, отец.

Это «отец» всегда раздражало капитана. У людей принято говорить «папа». Но сейчас он не стал высказывать свою точку зрения на обращение сына.

– Хорошо. Иди. Больше тебе здесь делать нечего.

Но Флор и сам уже шел к выходу. Тем не менее капитан проводил его, чтобы убедиться, что дверь за вторым сыном закрылась надежно. С этими молодыми, даже с собственными детьми, все еще надо держать ухо востро. Хотя они, кажется, и начали уже приходить в сознание.

– Одеваемся, – скомандовал капитан.

Оба облачились в костюмы так быстро, как только можно было сделать, не нарушая правил безопасности. Помощь ребят оказалась кстати.

– Майя, тебе придется нас выпустить. Ребята пусть посмотрят, как это делается. Сможешь?

– Я умею. Игорь мне показал. Я и его выпускала.

Игорь? Гм... Он вроде бы давно не мальчик?

Но шлем был уже надет, и капитан Устюг ничего дочери не сказал.

Через три минуты оба корабельщика оказались уже в пространстве.

– Пойдем по тротуарам? – спросил Луговой по связи.

– Слишком долго. Летим прямо к энергодвигательному.

И они включили движки.

* * *

Нарев потянул носом воздух и высоко поднял брови.

– Обычно я легко узнаю кушанье по запаху, – сообщил он. – Но сейчас сдаюсь. Что-то необычное.

Карский удовлетворенно улыбнулся. Но тут же лицо его выразило озабоченность:

– Боюсь, как бы не перестоялось... – Он взглянул на часы: – Удивляюсь: обычно капитан не отстает от стрелки хронометра. Судья, не знаете ли, куда исчез ваш супруг?

Зоя постаралась найти ответ, не компрометирующий капитана:

– Он ушел рано, вместе со штурманом. По-моему, они направились к инженеру. Он сказал только, что необходимо провести очередную табельную проверку – кажется, речь шла о компьютерной системе – я не поняла как следует, не успела еще по-настоящему проснуться. Думаю, ничего серьезного не происходит – иначе он объяснил бы подробно.

Это сообщение никого не обеспокоило: за многие годы люди успели привыкнуть к постоянной исправности, даже больше – к неуязвимости корабля. И в самом деле: здесь ведь даже плохой погоды не бывало, в отличие от открытых планет.

– Интересно, – сказал Нарев, слегка улыбаясь, – как капитану удается сочетать отношение к вам как к супруге и к правительнице нашего мира? Ничего не изменилось после вашего избрания?

– Нет, ничего, – ответила Зоя, не обидевшись. – У него устойчивый характер. Да и что могло измениться?

– Полагаю, – молвил администратор, – что мы не станем дожидаться его. Тем более что Судья, безусловно, поставит его в известность обо всем, что будет здесь обсуждаться. С вашего позволения, приглашаю всех к столу.

– Пора, пора, – подхватил Нарев. – Меня терзает любопытство: чем вы надумали нас попотчевать?..

Следующие полчаса прошли почти целиком в молчании – оно прерывалось только возгласами одобрения, какие раздавались после того, как отведывалось каждое новое блюдо. И лишь за чашкой кофе хозяин дома разрешил разговаривать на другие, не гастрономические темы:

– Теперь мы с удовольствием выслушаем вас, если даже ваше сообщение окажется продолжительным.

Нарев немного расслабился после насыщения; но обращение Карского заставило его встрепенуться.

– Я готов, – отозвался он. – Надеюсь не занимать ваше внимание более необходимого времени.

Он обвел всех, сидевших за столом, взглядом слегка прищуренных глаз.

– Все последние годы мы прожили в состоянии блаженного спокойствия, и даже выход детей из-под нашего влияния не очень обеспокоил нас, не правда ли? В конце концов, они не могли уйти никуда за пределы нашего мира, контроль за которым по-прежнему находится в наших руках.

Он сделал паузу, давая время слушателям утвердительно закивать головами.

– Но мне представляется, – продолжал он, – что время, отпущенное нам на безмятежное житье, миновало. Мы не заметили, как дети выросли – и, следовательно, то, что представлялось нам игрой, приняло очертания серьезного и чреватого нежелательными последствиями явления.

– Вы так полагаете? – не удержался от реплики Карский. Зоя лишь склонила голову к плечу, что должно было выражать сомнение.

– Судите сами. Прежде всего расскажу вам об эпизоде, имевшем место не далее как нынешней ночью; я узнал о нем от жены, она случайно стала его свидетельницей. Наш глубокоуважаемый писатель...

Нарев рассказал о странном визите Истомина в соседнее государство – изобразив это так, как представлялось ему самому после рассказа Милы. Его выслушали хмуро.

– Это говорит прежде всего об одном: о том, что наши дети – во всяком случае, большинство из них – на самом деле превратились во взрослых. Иными словами – нам уже недолго осталось до появления на корабле нового поколения: поколения внуков. Потому что интерес, скажем, того же Истомина к кому-то из девушек не остался, безусловно, незамеченным со стороны наших потомков; то есть они почувствуют – если уже не почувствовали – себя мужчинами и женщинами. Последствия вам ясны.

– Но это естественная неизбежность... – не очень решительно проговорила Зоя. – Мы заранее знали, что рано или поздно это произойдет. Есть ли повод для беспокойства?

– Считаю, что есть, и очень серьезный. Все было бы на самом деле естественно и не грозило бы никакой опасностью, если бы этот... гм... процесс развивался под нашим контролем. Потому что все мы знаем, что его необходимо удерживать в определенных рамках. Рост народонаселения в таком ограниченном пространстве, в каком обитаем мы, не может быть нерегулируемым. Необходимо влияние старших и опытных, необходимо соответствующее образование, какого мы просто не успели им дать. Все было бы не страшно, потому что время еще не упущено, если бы мы и они составляли одно общество, хотя и разные его поколения. Но в том-то и сложность, что мы – в разных обществах, даже в разных государствах, и если для нас это – условность, то для них – дело очень серьезное. Иными словами – любую нашу попытку хоть как-то регламентировать их действия они воспримут как своего рода агрессию и не примут ее, даже не станут обсуждать. И это – лишь первая опасность. Вторая же, более отдаленная, но не менее серьезная, заключается в том, что случившееся с нами повторится: третье поколение, достигнув примерно того же возраста, в свою очередь, отколется от родительского – и в перспективе у нас, потому что это ведь произойдет скорее всего на наших глазах еще, – возникновение недоброжелательно настроенных по отношению друг к другу государств, то есть ситуация, существовавшая на нашей материнской планете в прошлые тысячелетия – только значительно более напряженная, потому что все будет происходить в ограниченном и достаточно тесном пространстве. Все это очень серьезно беспокоит меня. Думаю, откладывать меры по нормализации более некуда. Необходимо немедленно предпринять шаги по восстановлению единого общества, в котором можно будет держать все происходящее под контролем знания и опыта. Вот какие соображения вынудили меня выступить перед вами и предложить немедленно начать разработку и реализацию плана действий по ликвидации раскола. Теперь я готов ответить на ваши вопросы.

Вопрос был настолько ясен, что задали его не сразу; прежде Карачаров, невесело усмехнувшись, проговорил:

– Жаль, что вы не пригласили Истомина – он сейчас же нарисовал бы нам убедительную картинку нашего бытия еще лет через двадцать: как мы, уже далеко не молодые, но еще достаточно жизнеспособные – сколько будет вам через двадцать лет, Нарев? Семьдесят?

– Семьдесят пять...

– Ну и нам всем примерно по столько же – а в таких условиях, если не допускать сильных стрессов, вполне можно рассчитывать не менее, чем на сто двадцать – а то и побольше... Так вот, мы, уже сильно урезанные территориально – у нас даже не станут отнимать наши люксы силой, мы сами уступим, потому что все это ведь будет наше собственное потомство, – мы даже из оставленных нам кают – по одной на две, а то и на три семьи – будем выглядывать с большой опаской, поскольку очередному молодому поколению захочется все больше пространства, и как можно более комфортабельного; нормы гуманизма и уважения к старшим действовать перестанут – потому что на всех последующих повлияет пример предыдущих, и вполне можно будет ждать удара по затылку чем-нибудь тяжелым...

– Не забудьте, что в корабле существует свой предел обитаемости – иначе устройства просто не справятся с регенерацией воздуха, и люди быстро начнут задыхаться, – присовокупил Нарев. – По моим прикидкам, «Кит» может одновременно содержать не более трех поколений, и это при условии, что каждое новое не будет по численности намного превосходить предыдущее; а этого никто обещать не может. Следовательно, при возникновении, скажем, четвертого поколения нас должны будут просто-напросто устранить физически, отправить в синтезатор – учитывая, что и вещество, совершающее круговорот в нашем мире, тоже ограничено и рассчитано на то же самое количество потребителей. Нет, уважаемый администратор, о ваших ста двадцати тут не может быть и речи – нас убьют намного раньше...

– Но ведь это будут наши дети и внуки... – пробормотала Зоя.

– Что ж такого? Те, кто убивает – всегда чьи-нибудь дети, и убивают они чьих-то отцов и матерей, разве я не прав? Борьба за выживание, жестокая борьба – вот наша перспектива, дорогие сограждане, – если только мы вовремя не сделаем всего, что нужно, чтобы предотвратить будущий хаос.

– Хорошо, – отозвалась Зоя, Судья и врач. – В таком случае, скажите: вы лишь поставили диагноз или можете рекомендовать и средства лечения?

Нарев улыбнулся самой обаятельной из своих улыбок:

– Если бы я ограничился только анализом положения, то не стал бы беспокоить вас – по вашей, Судья, медицинской традиции: не говорить больному, что он неизлечим. Нет, мне кажется, я способен предложить вам и рецепт. Мне он представляется весьма радикальным.

– Мы внимательно слушаем вас, – отозвался на это обещание Карский, успевший уже подавить (на время, надо полагать) свою привычную неприязнь к путешественнику.

– Итак. Почему, вы думаете, сопредельное Королевство – наши милые дети – чувствуют себя так уверенно? Почему они убеждены в своей независимости от нас? Причина одна: потому что они получают все, что нужно, без каких-либо затрат с их стороны. Живут на всем готовом. Во все времена такой образ жизни развращал – и наше потомство не стало исключением.

– Но ведь мы и сами живем точно так же... – попробовала возразить Зоя.

– Мы – другое дело. Правила общежития мы усвоили задолго до того, как попали в эти условия. Они заложены глубоко в нас, даже если мы не сознаем, что они диктуют нам нормы поведения.

– Но, может, все дело в том, что нам просто не пришлось ни с кем соперничать ради самоутверждения?

– Ну, при желании мы всегда нашли бы повод для соперничества, – молвил Карский. – Думаю, тут уважаемый путешественник прав. Сейчас не это самое важное, а другое: каким именно способом вы собираетесь изменить положение? То есть заставить наших детей чем-то платить за пользование всем, что у них есть? Я понимаю, что это очень важно: сейчас у них нет никакой ответственности за свои действия и за состояние мира, в котором все мы живем, а оно необходимо для нормального существования общества: каждый должен вкладывать в него, чтобы иметь право что-то от него получать. Но как?..

Нарев даже не позволил ему закончить вопрос:

– Вы нашли нужное слово, Администратор. Платить. Именно – платить!

– Чем же? Денег в нашем мире не существует...

– Да, и в этом – наша ошибка. Но они появятся.

– Каким образом?

– Очень простым: мы введем их. И за все блага придется платить.

– Как вы заставите кого-либо сделать это? Ведь достаточно подойти к выходу синтезатора, сделать заказ – и...

– А вот этого больше не будет. К счастью, люди, ведающие техникой корабля – инженер в том числе, – относятся к нашему поколению. Мы попросим его – или прикажем, если угодно, у нас все-таки есть власть, – и он перестроит все таким образом, чтобы синтезатор принимал и выполнял заказ лишь после внесения нужной суммы. Прейскурант мы разработаем...

– Где вы возьмете сами деньги? – поинтересовалась Зоя.

– Закажем тому же синтезатору. А программу изымем сразу же, как только он выполнит заказ.

– Лучше сразу же ее уничтожить.

– Не думаю: мало ли что – вдруг понадобится дополнительная эмиссия... Всего предусмотреть нельзя. Итак, в общих чертах – это главное, что я предлагаю сделать незамедлительно. Потребность в средствах к существованию – вот что заставит молодежь обратиться к нам. Они снова усвоят простую истину: положение дел в мире контролируют прежде всего взрослые, и нужно перенимать их опыт и правила поведения, чтобы в конце концов встать в один ряд с ними. Вы согласны, Судья? Вы, Администратор?

Зоя, вздохнув, кивнула. Карский задумчиво промолвил:

– Мне это представляется разумным. Видимо, других способов нормализовать положение для нас просто не существует.

– Жаль все же, – сказал Нарев, – что капитан так и не счел нужным зайти. Теперь остановка будет за ним и за инженером. Надеюсь, мы сможем переговорить с ними в самом скором времени.

Зоя сдвинула брови. Капитан все еще отсутствовал; это не могло быть случайностью или небрежностью. Наверное, что-то произошло...

– Сейчас попробую отыскать его, – сказала она, стараясь выглядеть спокойной. И даже попыталась пошутить: – Вряд ли он мог сбежать с корабля, оставив нас всех расхлебывать ситуацию... Благодарю вас, Администратор, все было исключительно вкусно.

Карский, однако же, ощутил, что сказано это из вежливости: никому из них сейчас не до его кулинарных шедевров. В глубине души он немного обиделся, хотя понимал, что иначе и быть не могло. И он, в свою очередь, постарался улыбнуться как можно ослепительнее. Пройденная им школа поведения во власти помогала выглядеть безмятежно даже при падении в пропасть. А сейчас ситуация не была столь трагической.

Или все-таки была? Он пытался понять это, любезно прощаясь с гостями так, словно им предстояло ехать на край мироздания, а не разойтись по соседним каютам.

Глава 2. ВНЕ СИСТЕМЫ КООРДИНАТ.

– Всеобъемлющий, новое сообщение от Проницателя.

– Что он докладывает?

– Проведение переговоров задерживается. Обитатели маленького мира настроены весьма агрессивно. Совсем недавно Проницателя атаковали как раз в то время, когда он проник в объект, чтобы подготовить почву для общения.

– Каким образом? Он пострадал?

– Атаковали лучом убийственной частоты.

– Значит, им известны наши уязвимые стороны. Это плохо. Ну?

– Он вовремя принял меры и не пострадал. Но пришлось прервать процесс подготовки.

– Его предложения?

– Он считает, что следует прибегнуть к иной методике уничтожения.

– Какой именно?

– Воздействие извне. По соседству с объектом имеется тело незначительных параметров – вещественное, ненаселенное, также техногенного происхождения. Вероятно, оно находится в какой-то связи с основным объектом. Проницатель полагает, что дематериализовать его значительно проще и безопаснее. И оно непременно заденет и основной объект.

– Что значит «заденет»? Нам нужно, чтобы объект исчез вообще! Для полной уверенности пусть постарается сблизить оба этих тела как можно теснее. На всю эту операцию передайте ему наше согласие. И пусть заканчивает поскорее.

Глава 3. ЗЕМЛЯ.

Этого гостя в «Трансгалакте» не очень хотели видеть; слишком много неприятных переживаний было с ним связано. Но не принять его, раз уж он вознамерился приехать, было совершенно невозможно: не та это величина, которой можно пренебречь. Не говоря уже о том, что информация, какой обладал этот человек, была такой взрывной мощности, что сделайся она известной – смела бы не только весь «Трансгалакт», но и еще много чего.

Поэтому доктора и члена многих Академий, физика Авигара Бромли в офисе компании приняли не хуже, чем встречали бы главу администрации любой планеты из состава Федерации.

Как всегда с иголочки одетый и благоухающий крепкими духами, доктор Бромли, в отличие от обычного, выглядел хмурым и раздраженным. Хотя, по мнению директоров «Трансгалакта», у него не было для этого никаких оснований: все, что можно сделать, или уже было осуществлено, или находилось в процессе реализации. Правда, нужные результаты пока заставляли себя ждать; однако все требует времени – но физик, похоже, не желал считаться со столь очевидной истиной. Хотя, возможно, у него просто возникли какие-то нелады со здоровьем; было известно, что Бромли всегда относился к своему самочувствию с великим вниманием, так что даже легкое недомогание могло основательно испортить ему настроение.

Оказавшись в обширном зале заседаний правления, где было решено принять гостя, Бромли пробормотал обычную формулу приветствия и, не дожидаясь приглашения, уселся на услужливо пододвинутый стул. Он начал говорить, даже не дожидаясь, пока все, не являвшиеся членами директората, покинут помещение.

– У меня сложилось впечатление, – сказал он достаточно резким тоном, глядя поверх директорских, аккуратно причесанных или вовсе лысых голов, – что вы достигли прекрасных успехов в искусстве ничегонеделания. Дни идут, ситуация накаляется, а все ваши так называемые усилия не приносят никаких результатов. Может, они и не должны, а? Может, вас вполне устроит, если именно старый маразматик Функ выудит корабль из той неизвестности, в которой «Кит» находится, и первым получит доступ к тому, что находится на его борту? Функ, конечно, выжил из ума, но не настолько, чтобы не сообразить, что он там увидит. Да ему скорее всего и не придется ни о чем докапываться: мой уважаемый коллега доктор Карачаров, находясь в самом центре событий, наверняка давно уже разобрался, что к чему, и теперь ему не хгатает только связи с Федерацией, чтобы на всю Вселенную заявить о его эпохальном открытии. О его! И кто тогда сможет доказать, что это не он, слышите – не он, а я, Я! Почти двадцать пять лет назад и нашел, и рассчитал, и изготовил – и, в конечном итоге, это именно я получил результат, подобного которому не было в науке тысячу лет! Он, или Функ, или оба вместе обворуют меня – и никто не сможет уличить их в плагиате, в самой обыкновенной краже!

После этих слов физик опустил наконец глаза настолько, чтобы взглянуть в упор на каждого из десяти сидевших по ту сторону стола.

– Никто! Потому что вы, и только вы, могли бы объявить и доказать миру, что великий эксперимент был задуман и осуществлен именно мною – при вашем, разумеется, содействии, хотя оно, откровенно говоря, ничего вам не стоило. Но ведь вы не осмелитесь, вы никогда не осмелитесь сделать это – в тревоге за ваше ничтожное благополучие. Я тоже хорош, разумеется: оказался настолько глупым, чтобы поверить, что вы действительно примете меры, чтобы взять связь с кораблем в свои руки. Дурак, дурак, дурак...

Пока Бромли вновь набирал воздух в легкие, президент компании ухитрился начать свои возражения:

– Простите, но вы совершенно не правы. Связь каждую минуту может оказаться в наших руках. И у вас нет оснований сомневаться в том, что мы немедленно передадим ее в ваше распоряжение. В конце концов все, что вам нужно – это получить с «Кита» сообщения об имевших место фактах, подтверждающих вашу правоту. У нас нет возражений против этого. Однако наши задачи куда шире, они не ограничиваются только оглашением ваших заслуг перед наукой; мы должны еще и сохранить компанию, которая при, так сказать, одностороннем освещении фактов может представиться обществу не в самом выигрышном свете. Сделать это не так-то просто. И именно действия, направленные на это, мы сейчас обдумываем. Это на самом деле требует времени, и мы твердо намерены затратить его столько, сколько понадобится. Однако это ни в коем случае не значит, что мы не собираемся охранять ваши интересы; мы делаем это и будем делать впредь. Так что уж позвольте нам действовать по собственному разумению: все мы занимаемся делами не первый год и прекрасно разбираемся, что к чему.

Бромли взмахнул рукой, как бы напрочь отметая сказанное оппонентом:

– Чепуха! Я прекрасно понимаю, что вы собираетесь сделать. Для того, чтобы уразуметь, что к чему, достаточно логического мышления и вовсе не нужно быть гениальным предпринимателем. Вы вовсе не собираетесь устанавливать связь с кораблем: ведь если сообщение Функа подтвердится, вы не получите ни гроша страховки, и после окончательного отказа вашими акциями можно будет разве что оклеивать стены в общественных туалетах! Вы намерены заполучить средства связи с кораблем для того, чтобы никто другой не смог вступить в разговоры с ними, и прежде всего – я! Вы используете ее очень просто, согласно вашему примитивному мышлению: начав разговоры, сразу же прервете их и заявите обществу, что переговоры на самом деле велись не с кораблем, который погиб двадцать с лишним лет тому назад, а всего лишь с каким-то образом уцелевшим «черным ящиком», сохранившаяся запись которого и была вам передана автоматом. Вы даже обнародуете эту самую запись, и все услышат роковой взрыв; осуществить это в состоянии и пятилетний мальчик. А потом уже делом ваших адвокатов будет доказать в судебном заседании, что гибель корабля произошла именно двадцать два года тому назад, а вы стали свидетелями лишь ее последнего акта. Вы организуете кампанию горячих сочувствий вашей фирме – конечно, ведь вас же снова постигнет такой удар! – и трудно будет после этого начинать процесс о вашем банкротстве: прекраснодушное и сентиментальное общественное мнение будет, разумеется, за вас! Тем более что вы, естественно, не забудете заявить, что какую-то часть страховой премии пожертвуете на общественное призрение, а также, помимо того, что будет выплачено наследникам погибших страховым обществом, со своей стороны презентуете им некоторые суммы. В результате все станут лить слезы умиления... Но только не я! Слышите, господа? Не я! А чтобы вы не сомневались, я сейчас изложу вам, что же именно я собираюсь сделать!

Бромли снова запасся воздухом; на этот раз никто не перебил его. Все слушали в напряжении.

– Заверяю вас: я не хуже Функа и тоже смогу созвать пресс-конференцию, и даже куда более представительную. И вы прекрасно представляете, что я им скажу. А я не стану скрывать ничего. Заявлю, что двадцать три года тому назад я предложил вам использовать один из ваших кораблей для проведения подготовленного мною эксперимента, целью которого являлось – доказать возможность взаимного обнаружения и сближения в условиях сопространства любых двух или нескольких кораблей практически без затрат энергии – вернее, с использованием той энергии, которой насыщено сопространство, и, следовательно, с колоссальной экономией времени при выполнении сопространственных маневров. То есть этот опыт позволил бы решить все транспортные проблемы всех обитаемых миров на все времена – потому что ничего более совершенного быть просто не может! Для этого я и попросил вас установить на «Ките» необходимые устройства. Вы согласились – ведь в случае удачи новый шаг в науке и – главное – в производстве обещал вашей компании не только шумную славу, но и – что для вас еще важнее – исключительное право на реализацию моего открытия в создании новых транспортных средств; в мире не осталось бы никого, кто после этого смог бы составить вам хотя бы минимальную конкуренцию. Но я настаивал на том, что экипаж выбранного вами корабля должен быть поставлен в известность о проводящемся исследовании – вы же этого делать не стали, хотя и заверили меня, что все идет, как надо. Я прекрасно помню, как вы не дали мне возможности поговорить хотя бы с капитаном: неправильно сообщили время очередного прибытия «Кита» на Землю, воспользовавшись тем, что я отдыхал тогда на Илоне; а когда я вернулся, корабль уже ушел на Антору вместе со всем оборудованием; техники, устанавливавшие его, были предупреждены вами о полном молчании и потом исчезли с Земли!

Пружинисто встав со стула, засунув руки в карманы брюк, ученый неторопливо сделал по комнате несколько шагов, плавно перекатывая стопы с каблука на носок, словно готовый в любой миг, легко оттолкнувшись, подняться в воздух. Остальные невольно следили за этими его шагами, словно в том, как он ставил и отрывал ногу от пола, и заключалось сейчас самое главное. Никто не попытался вставить хоть слово.

– Мне стоило трудов выяснить, что они оказались на окраинных планетах Федерации, – но, к вашему сведению, я нашел их, и они могут в любой день и час подтвердить мое заявление. Таким образом, установка работала, а на корабле никто не имел об этом ни малейшего понятия; было известно, разумеется, что техники что-то там делали; но ведь предполетное обслуживание корабля проводится перед каждым стартом, и экипаж не принимает в нем участия, так что никто не увидел в этом ничего необычного. Итак, никто ничего не знал и не предполагал – и не исключено, что именно это и стало причиной происшествия: будь члены экипажа в курсе дела, возможно, они если бы и не сумели предотвратить несчастья, то, во всяком случае, знали бы, где искать его причины, и, может, с помощью Карачарова справились бы с ситуацией и сразу же или почти сразу вернулись к нормальному знаку.

Бромли остановился внезапно, словно налетев на стену; круто повернулся, расстреливая присутствующих напряженным взглядом.

– Но они не знали! И вот вам...

Он не стал даже договаривать; просто махнул рукой.

– Вы обманули их, вы обманули меня. Двадцать лет вы обманывали весь мир. Довольно, господа! Больше я не дам вам такой возможности!

Бромли снова засунул руки глубоко в карманы.

– Предъявляю вам ультиматум. Вот мои условия: не позже, чем завтра – ну хорошо, пусть послезавтра, дышите еще один день – вы предоставляете мне, и только мне, средства связи с «Китом». Меня не касается, каким образом вы их получите. Если через сорок восемь часов я не буду обладать этой связью, все информационные агентства Федерации, а также ее администрация, получат полный отчет обо всей этой истории, подкрепленный показаниями свидетелей. Таким путем я отстою мой приоритет – а что будет после этого с вами, об этом предоставляю подумать вам самим. Причем, – он едва заметно усмехнулся, – это произойдет независимо от того, буду ли я через эти двое суток в живых, или нет. Я согласен и на посмертную славу; примиритесь ли вы с посмертным позором?

Не дожидаясь ответа, он повернулся и зашагал к выходу. Президент «Трансгалакта», казалось, чуть привстал с председательского кресла, но тут же опустился на мягкое сиденье. Кое-кто из директоров собирался, похоже, что-то сказать вдогонку, продолжить разговор, но, глянув на президента, от этой мысли отказался. Получилось так, что все оставшиеся в зале в безмолвии выслушали четкий звук удалявшихся шагов физика.

Только когда они утихли совершенно, президент промолвил, и голос его при этом прозвучал совершенно спокойно:

– Итак, мы поставлены в весьма определенное положение. Чтобы благополучно выйти из него, необходимо добиться двух целей. Первая такова: не далее как сегодня вечером получить связь с кораблем в наше распоряжение. Способы, какими это будет сделано, более не имеют никакого значения; результат должен быть достигнут любой ценой. И вторая цель: поскольку я верю, что профессор действительно составил и подготовил к рассылке сообщение, о котором говорил тут, необходимо проникнуть в его компьютерную систему, отыскать и нейтрализовать текст, о котором он столь любезно нас предупредил. Только после этого мы сможем предпринять дальнейшие действия по обеспечению безопасности компании. Посему прошу всех, кто занимается обеими проблемами, приступить к делу незамедлительно и через полчаса представить мне планы как первой, так и второй операции. Я буду у себя.

Он встал и вышел из-за стола, не забыв, однако, произнести полагающуюся формулу:

– Заседание закрыто, господа.

Начальник департамента безопасности фирмы уже бормотал что-то, поднеся телефон вплотную к губам.

* * *

Казалось, у Юрия не могло быть никаких поводов для недовольства. Профессор доктор Функ принял его прекрасно, для жилья отвел ему просторную и комфортабельную комнату, еда была вкусной, хотя часто несколько непривычной; вот только информации не хватало: во всем доме физика не было ни одного экрана, кроме компьютерных, но, похоже, профессор доктор Функ не пользовался услугами ни одной из телесетей, столь многочисленных в мире; все, что было ему нужно, он получал, видимо, по каким-то своим, закрытым каналам. Пользоваться компьютерным парком профессора Юрию было разрешено, что он с первого же дня и сделал. Он верил, что предостережения и советы, выслушанные им в «Трансгалакте», были обоснованными, и честно пытался выполнить то, о чем его просили. Ему так хотелось узнать хоть что-то о своих родителях! Но до сего дня ничего не получалось: файлы компьютеров Функа на всех дисках были набиты множеством сведений, какие, наверное, привели бы в восторг физика и гравиастронома, равно и психолога и эзотерика; ими заинтересовался бы маг и умный полицейский. Но ничего, относящегося к связи, молодому человеку так и не удалось отыскать. Ни единого байта. Но ведь они должны быть где-то!

В то же время скучать Юрию, откровенно говоря, было совершенно некогда: те несколько дней, что он провел в доме Функа, проходили не в безделье, а во многих и продолжительных разговорах с самим профессором и несколькими другими людьми, порою задававшими странные вопросы и дававшими не менее странные ответы; в медицинских осмотрах, анализах, тестах... Иными словами, времени свободного совсем не было – но и ничего нового тоже.

Ничего нового – несмотря на то, что Юрий успел уже тщательно обследовать все помещения блока, в котором жил и работал Функ и где все последнее время обитал и сам молодой Еремеев.

Нет, разумеется, все эти комнаты и комнатки, залы и коридоры никак нельзя было назвать пустыми. Они были обставлены хорошо, хотя, на взгляд Юрия, весьма старомодно; но все то, что стояло, лежало или висело в этих стенах, относилось к мебели, к произведениям искусства, наконец, к бытовой аппаратуре – но никоим образом не к средствам связи – за исключением разве что телекома; но, к сожалению, связаться с затерянным в далеких пространствах кораблем при помощи такого устройства было невозможно.

Еще, разумеется, существовал кабинет с полагающимися компьютерами, обширной кристаллотекой, диктофонами для записи спонтанно возникающих мыслей и всей прочей кухней, обязательной для любого исследователя. Каждый день, когда Функ отправлялся на свою непременную двухчасовую прогулку по ближайшему парку, Юрий, хотя и стыдясь внутренне, просматривал очередные полтора-два десятка кристаллов. Но там была в основном математика таких уровней, какие всегда оставались для Юрия недоступными; может, конечно, все это имело какое-то отношение к проблеме сверхдальней связи; но определить это самостоятельно Юрий никак не мог.

Итак, несмотря на то, что все помещения здесь были для Юрия доступны, ему так и не удавалось выполнить просьбу – или следовало назвать это заданием? – руководителей «Трансгалакта».

Не все, впрочем. Одна дверь всегда оставалась запертой – узкая стальная дверь в конце длинного коридора, по обе стороны которого располагались служебные помещения. Заглянуть туда Юрий до сих пор не смог; однако когда он более или менее разобрался в планировке блока, то пришел к выводу, что за этой дверью помещалось, вернее всего, трансформаторное хозяйство: астрономия, которой всю жизнь занимался Функ, ее приборы требовали великого множества напряжений и частот, чего общая энергосеть, естественно, предоставить ученому не могла. Ничего удивительного, следовательно, не было в том, что нужные аппараты находились здесь и были надежно защищены от даже случайного повреждения.

Итак, в конечном итоге Юрию пока не удалось выяснить совершенно ничего; не пришлось увидеть хоть какое-то устройство, имевшее отношение к проблеме связи.

А между тем каждый день перед сном ему звонили; маленький аппарат, который дали Юрию в «Трансгалакте», оживал и очень деликатно журчал с просьбой обратить на него внимание. Юрий поспешно откликался; но сказать ему было нечего.

Вот и прошлой ночью он смог только передать свои предположения насчет запертой двери. Его выслушали внимательно. Ответ был:

– Вы обязательно должны побывать там.

Он невольно усмехнулся:

– К сожалению, у меня нет ключей.

– Это не проблема. Мы доставим вам нужные инструменты.

– Гм... Сумею ли я ими воспользоваться?

– Их принесет специалист. Он все и сделает. Вы только покажете ему эту дверь. Сколько, вы говорите, продолжается прогулка профессора? Около двух часов? Более чем достаточно. Человек будет у вас завтра же.

Это очень не понравилось Юрию. Но данное обещание следовало сдержать; кроме того – разве все это не вело к успеху замысла?

– Хорошо. Я встречу его и покажу.

– Кроме того, он передаст вам чистые кристаллы. Сто. Вы перепишете на них все, в чем не можете разобраться сами. На это вам вполне хватит его завтрашней прогулки. Сколько у него, вы говорили, компьютеров? Три, плюс еще ваш – итого четыре. Вы вполне справитесь. А если не успеете – остальные передадите нашему человеку. Мы скопируем их здесь, и на следующий же день вы их вернете на место.

– Я не уверен...

– Это вам кажется. На самом деле вы уверены. И у вас все получится, как нужно. Спокойной ночи.

Увы, ночь спокойной не получилась. Сон долго не приходил. Юрию стало вдруг казаться, что данное ему поручение возникло вовсе не в результате заботы «Трансгалакта» о судьбе исчезнувших людей, а по каким-то другим причинам, далеко не столь благородным. Хотя ему так и не удалось догадаться о подлинном характере этих причин: молодой человек был очень далек от финансовых проблем великой транспортной компании.

В конце концов он все же уснул, утешая себя мыслью, что завтра – а вернее, уже сегодня – порученное ему дело так или иначе будет закончено. Что касается кристаллов, то он, посомневавшись, все же решил, что никому передавать их не будет: это слишком уж походило бы на простую кражу.

«Трансгалакт» отстанет от него, и впредь можно будет заниматься только тем, что поручал ему доктор Функ.

Хотя он, если подумать серьезно, до сих пор ничего ему и не поручал. Только каждый день проводил сеанс гипноза, после которого у Юрия в памяти не оставалось совершенно ничего. Когда он вчера, не выдержав, спросил у Функа, зачем все это нужно, профессор ответил:

– Вам только кажется, что это ни к чему не приводит. На самом деле я обучаю вас тому, что понадобится вам при установлении связи. Если бы я пользовался обычной методикой, обучение заняло бы намного больше времени. А со временем у нас плохо: кто знает, сколько еще продлится благоприятная погода?

– Прогнозы обещают сухой и солнечный месяц, – проговорил Юрий.

Функ посмотрел на него так, будто не понял, о чем это сказано. Однако быстро сообразил и улыбнулся:

– О, погода за окном меня совершенно не интересует. На наши дела она не влияет.

– Какую же погоду вы имели в виду?

– Другую, – кратко ответил Функ и разъяснять ничего не стал.

Расспрашивать же его – в этом Юрий успел уже убедиться – можно было точно с таким же успехом, как и ту железную дверь в коридоре.

Но когда-нибудь ему все же придется объяснить! Может, уже сегодня?..

На этой мысли Юрий и погрузился наконец в сон.

* * *

Новый день с самого утра и в самом деле покатился совсем не по обычным рельсам. Уже за завтраком спустившийся из своей обсерватории после обычной утренней работы (в чем она заключалась, Юрий не знал, понимал только, что она имела отношение к астрономии), Функ сказал своему ассистенту – так он обычно именовал молодого человека:

– Сегодня обычных занятий не будет.

Он имел в виду те самые сеансы гипноза, проводившиеся ежедневно через час после завтрака; час этот обычно посвящался гимнастике и дыхательным упражнениям.

Юрий лишь поднял брови, ожидая продолжения. И оно последовало:

– Я сейчас отправлюсь на прогулку. Мне нужно сосредоточиться. А когда вернусь – не исключено, мы с вами попытаемся провести первый сеанс связи. Возникла благоприятная обстановка.

– Профессор, а чем же заняться мне?

– После гимнастики – просто отдохните как следует. Почитайте что-нибудь легкое или посмотрите комедию... Только не думайте ни о чем серьезном.

Легко ему говорить!..

Вместо того, чтобы идти в гимнастический зал, Юрий, едва дождавшись ухода профессора, схватился за телефон. Нужно было срочно сообщить в «Трансгалакт», что визит специалиста никак не может состояться в уговоренное время; встретиться с ним можно или в ближайшие полчаса – или вообще неизвестно когда.

Его звонка словно ждали: выслушали и ответили сразу:

– Вы получите ключи через... двенадцать минут. Вам нужно только выйти на крыльцо. Человек подойдет к вам. И сразу же используйте инструмент. Не откладывайте: что, если это последняя ваша возможность.

– Хорошо... – только и ответил он.

Получить универсальный ключ ему удалось без помех. Человек приблизился к нему в тот же миг, когда Юрий показался в дверях; сунул в руку небольшой пакетик и пробормотал только:

– Там все написано. Сразу после работы бросьте в утилизатор и прибор, и инструкцию. Как передать результат – вам сообщат.

Вот и все.

Ему понадобилась еще пара минут, чтобы подойти к таинственной железной дверце.

Она была, как и обычно, заперта; но на сей раз это не явилось препятствием.

Инструкция оказалась предельно краткой: полученную коробочку приложить к двери там, где находится замок; включить, нажав кнопку; ждать; после выполнения задания – выполнить такие же действия, чтобы запереть дверь – в случае, если замок не срабатывает автоматически. Затем прибор немедленно уничтожить.

Юрий взглянул на часы. В его распоряжении оставался еще целый час с небольшим.

Его охватил непривычный азарт. Ничего подобного ему никогда еще не приходилось делать.

Он выполнил все, как предписывалось. Коробочка послушно прилипла к двери и, повинуясь нажатой кнопке, заработала с едва уловимым гудением. Чтобы отпереть замок, понадобилось около минуты.

Еще столько же времени потребовалось самому Юрию, чтобы решиться и отворить дверь. Он понимал в глубине души, что делает что-то не то. Но уже не было сил удержаться. К тому же, это ведь должно было пойти на пользу кораблю, а значит – и его родителям? Матери, которую он каждую ночь видел во сне?

Он глубоко вздохнул и вошел, ожидая увидеть нечто таинственное, может даже – сверхъестественное.

Однако, вопреки его ожиданиям, в комнате ничего такого не помещалось. Ничего, что Юрий мог бы связать со своими представлениями о суперсвязи. Только несколько экранов, сейчас – выключенных, темных, посреди комнаты – странное кресло, напомнившее Юрию о кабинете стоматолога, а всю стену напротив него занимало громадное круглое зеркало, вогнутое, вероятно – параболическое, и над его центром на длинной ножке поднимался небольшой черный цилиндрик. Единственным аппаратом, имевшимся здесь, кроме непременного компьютера, был подключенный к нему маленький металлический ящичек, тоже с двумя обычными гнездами для кристаллов с записями. Вот и все, что тут находилось.

Гнезда оказались не пустыми: кристаллы были заложены. Юрий проследил, куда вел второй выходивший из ящичка кабель. К большому зеркалу, вот куда.

Значит, один кристалл и содержит запись нужных частот? А второй скорее всего тоже что-то, связанное со связью?

Так или иначе, единственное, что он может сделать – это скопировать оба кристалла на чистые, лежавшие у него в кармане.

Включив компьютер, он так и сделал. Это заняло считанные секунды.

Спрятав копии в карман, Юрий внимательно огляделся, проверяя – не оставил ли за собой каких-то следов. Ничего такого он не заметил.

Не искушенный в такого рода делах, он просто не обратил внимания на укрепленную над дверью маленькую передающую камеру, а потому и не понял, что и его визит, и все, что он тут делал, было записано на видеокристалл.

Он вышел, запер дверь в соответствии с инструкцией и торопливо покинул место, в котором ему, с точки зрения Функа, вряд ли следовало находиться.

Время еще оставалось. Значит, гимнастику делать придется. Вот насчет веселой комедии Юрий был не уверен. Он честно попытался посмотреть ее, одну из богатого собрания Функа, но вряд ли смог бы потом рассказать, что в ней смешного и вообще – что происходило на экране.

Следует, однако, заметить, что никто его об этом и не спрашивал.

* * *

– Выньте все из карманов, Юрий, – сказал доктор Функ. – И прежде всего – все металлическое, снимите все эти побрякушки, цепочки, а тут у вас что – медальон? Его тоже долой. Не бойтесь, с ним ничего не сделается. Что в нем, кстати: портреты родителей? Прядь волос любимой женщины? Ну-ну, не бойтесь, я не стану открывать, пусть ваши тайны останутся сокровенными. А там у вас что? Телефон? Давайте его сюда. Еще электроника? Кладите на стол, если хотите сохранить их в порядке: сейчас тут, возможно, завихрятся такие поля, что все эти штучки если и не сгорят, то уж наверняка собьются с настройки...

Он был суетливо-многословен, профессор, потому что волновался. Вот уже сколько времени он готовил Юрия к работе, настраивал его, приводил в нужное состояние – и вот сегодня, как ему показалось, можно наконец предпринять серьезную попытку связи. Функ умолял все высшие силы, чтобы сеанс удался: он чувствовал, что силы уходят вместе со временем, и знал, что если установить сколько-нибудь прочную связь с кораблем не удастся ему, то никто другой этого и подавно не сделает, потому что ни один из всех прочих не шел этим путем – единственно перспективным, в чем доктор Функ был более чем уверен. Сеанс просто не имел права завершиться неудачей; именно поэтому физик очень тщательно следил за каждой мелочью – в том числе и за содержанием карманов своего ассистента.

Юрий послушно опустошил все карманы и для верности даже вывернул их. Функ удовлетворенно кивнул:

– Очень хорошо. Теперь скажите: как вы себя чувствуете? Вы совершенно спокойны? Уверены в себе?

Он мог бы и не спрашивать об этом: все необходимые (и даже многие сверх того) психофизические тесты были им проведены – вместе с тем врачом, что и привел Юрия к Функу. Тесты заняли несколько часов, все время после прогулки, и результаты профессора вполне устраивали. Но все же задать эти вопросы перед самым началом работы было нужно: психический мир человека подвергается множеству влияний, случайных, а то и намеренных, и поддерживать его в должном состоянии сколько-нибудь продолжительное время очень нелегко.

– Профессор, откровенно говоря, я не совсем...

Функ, разумеется, знал, какие слова прозвучат за этим вступлением.

– Вы не совсем понимаете, что должны делать, не так ли? Вы у меня уже достаточно долго, и до сих пор я так и не объяснил вам, в чем же заключается моя система связи, как она работает – и тому подобное. Это вы хотели сказать? Не так ли?

Юрий только кивнул.

– Все так и должно быть, Юрий. Я с самого начала сказал вам: вы будете узнавать все по мере надобности. Так оно и происходило, только информацию вы получали рассредоточенной, так что усваивали ее, сами того не замечая. Не так, как усваивают хлеб, а скорее так, как дышат воздухом. Вас готовили к работе, но так, что вы сами этого не замечали. А вот сейчас пришла пора.

Функ улыбнулся, и глаза его провалились куда-то во множество морщин, возникших на лице, словно там внезапно началось горообразование.

– Обещаю вам, уважаемый Юрий: пройдет, быть может, час, быть может, несколько больше или меньше, – и все станет для вас ясным.

Чуть помедлив, он честно признался:

– Если нам повезет. – И тут же, без перерыва, задал вопрос: – Итак, вы готовы?

Юрий снова кивнул. Но ему показалось, что этого мало, и он произнес вслух:

– Я готов.

– Очень хорошо, – сказал Функ, все еще улыбаясь. Потер руки, словно от удовольствия. И повторил, став вдруг совершенно серьезным: – Очень хорошо. В таком случае – идемте.

* * *

В этом помещении за железной дверцей Юрий уже был всего лишь несколько часов тому назад. Но постарался как можно естественнее удивиться:

– Это вы мне еще не показывали. Что у вас тут?

Функ, широко поведя рукой, сказал:

– Вот здесь и помещается мой центр связи. Сверхдальней связи. Остальное поймете по ходу действия.

Повернулся к врачу:

– Доктор, это кресло – ваше. Отсюда вы сможете с удобствами наблюдать за ним:. А пока – подключайте его к компьютеру.

И снова – Юрию:

– Садитесь. И постарайтесь устроиться поудобнее. Это не сложно. Кресло умное.

И в самом деле, не успел Юрий как следует усесться, как устройство для сидения – иначе это было не назвать, – едва слышно загудев, зашевелилось под ним, и уже через секунду-другую Юрию стало казаться, что он очутился в невесомости и совершенно не давит больше на сиденье, а просто висит в воздухе. На самом же деле это кресло просто идеально подстроилось под очертания его фигуры и перестало причинять даже малейшие неудобства – те, что не ощущаются сознанием, но тем не менее воздействуют на его работу. Даже датчики, к которым кресло его подключило, не вызвали никаких отрицательных эмоций. Юрий успел лишь подумать мельком, что в таком кресле можно прекрасно выспаться; однако Функ не оставил ему шанса испробовать эту идею на практике.

– Нет, – сказал он, – спать вам пока еще не следует. Вы должны целиком сосредоточиться на том, что станет говорить доктор; вы будете воспринимать его слова даже тогда, когда вам покажется, что вы их более не слышите. Вскоре вы утратите ощущение своего тела; перестанете чувствовать и сознавать, что вы находитесь здесь, в этом доме, в этом кресле. Вам покажется, что вы оказались в какой-то совершенно иной среде, в ином пространстве; в определенном смысле это совпадет с действительностью. Возможно, у вас создастся впечатление, что вы мечетесь там из стороны в сторону – вероятно, так оно и будет, поскольку я стану производить некоторые манипуляции с зеркалом. – Легким кивком Функ указал на тот самый круглый предмет, в котором Юрий, переведя на него взгляд, увидел некие странные очертания, не сразу поняв, что наблюдает собственное, но очень основательно искаженное изображение. – И наконец, молодой человек, вы услышите – я твердо уверен, что услышите, если только не будете отвлекаться от задачи, – голос кого-то из ваших родителей. Я полагаю, что увидеть вы их, к сожалению, не сможете, во всяком случае, сегодня, на первом сеансе; слишком велико расстояние и чересчур много энергии уйдет на создание самого канала; в дальнейшем, я полагаю, мы сможем, однажды установив, поддерживать его со значительно меньшими затратами. Скажите, вы помните голоса ваших отца и матушки? Вы сумеете опознать их?

Юрий ответил, не задумывдясь:

– Вы ведь знаете – с мамой я разговариваю во сне каждую ночь.

– Знаю, разумеется, – потому вы и здесь, а не в каком-нибудь ущелье. Кстати, это нужно считать везением, что вы работали в Тибете: видимо, тамошняя среда повлияла на развитие у вас определенных способностей. Но что касается голосов – понимаете, во сне они могут быть искаженными, а сейчас вам предстоит услышать их такими, каковы они сегодня на самом деле.

– Я, конечно, плохо помню их по жизни, но у меня сохранилось немало их записей, они, когда отец выезжал на игры, часто переговаривались и вели запись всех разговоров, вернее, все писалось автоматически, вы же знаете...

Кивком подтвердив, что знает, Функ сказал:

– Голоса меняются, конечно, но очень медленно и достаточно незначительно. Так что вы узнаете. А когда услышите их – самым важным для вас будет не переволноваться – иначе вы потеряете канал. Я буду, конечно, по мере возможности помогать вам, но все же главное зависит от вас. Оставаться спокойным, сказать то, что, как я надеюсь, вы успели выучить наизусть – и слушать и запоминать все, что вам ответят. Вы хорошо помните ваши тексты?

– По-моему, да...

– Что же, вскоре мы сможем убедиться в этом. Итак, повторяю: не сопротивляйтесь тому, что будет происходить с вами – или вам покажется, что будет происходить, но главное – звать, искать – и услышать. Вот и все, что от вас требуется.

Юрий нерешительно улыбнулся.

– Но, собственно... чем же я буду пользоваться при этом? Где вся аппаратура, необходимая для такой связи? Что же я: буду просто сидеть вот так, и... и все получится само собой?

– Вовсе не само собой. Вы и я – нам придется очень много работать для того, чтобы все, как вы выразились, получилось. Но что касается кнопок, которые нужно нажимать, – вы правы, тут их нет и не будет, и они нам совершенно не нужны. Все то, что может – могла бы предложить нам современная техника, неспособно обеспечить связь даже на десятую часть того расстояния, какое разделяет корабль и нас. А чтобы выполнить задачу полностью, нам пришлось бы оперировать такой энергией, какую планета не в состоянии нам предоставить, не нарушая всего хода жизни на Земле; да и создавать такую аппаратуру пришлось бы годами, а времени и так прошло слишком много. Вас интересует, где необходимая аппаратура? Вот она: в вашей голове, а также и здесь (Функ указал пальцем, где именно в теле Юрия помещались якобы нужные для связи устройства), и еще вот здесь. Короче говоря, приемник и передатчик – это вы. И поверьте мне: более совершенных приборов в распоряжении человечества пока еще не существует – и вряд ли когда-нибудь они возникнут. Просто мы очень плохо умеем ими пользоваться... Есть ли у вас еще какие-то вопросы?

Возможно, они и были; но Юрию не хотелось больше разговаривать, потому что возникло ощущение: все равно, со слов он ничего не поймет, нужно просто испробовать, как все это выглядит на деле.

– Нет, – сказал он. – Наверное, будут потом. А сейчас...

Он запнулся на полуслове, потому что услышал: в нескольких метрах от него мягко, вкрадчиво зажурчал телефон – тот самый, что он недавно вынул из кармана.

Вызов услышал и Функ. И на непроизвольное движение молодого человека лишь отрицательно покачал головой:

– Нет, ни в коем случае. Сейчас вы не должны отвлекаться. После окончания сеанса – звоните, куда угодно. А теперь...

Какие-то кнопки здесь все же были, и Функ нажал на одну из них, затворяя дверь, и на другую – убавляя свет до густого полумрака. Врач тем временем встал, подошел и остановился перед Юрием.

– Смотрите сюда.

В руке ею возникло что-то неопределенное – похоже было на небесный глобус с голубиное яичко размером, переливающийся неяркими огнями.

– Смотрите внимательно и слушайте. Вы остаетесь в одиночестве... Я исчезаю... Комната исчезает... Здесь нет ничего и никого, кроме вас. . Ничего и никого...

И действительно, все вокруг Юрия начало таять, размываться...

Глава 4. БЫТИЕ.

Нарев никогда прежде не наносил визитов Королеве молодых. Так что его появление в каюте Орланы ее удивило; приятно или неприятно – она сама пока не понимала.

– У меня к вам, Ваше Величество, серьезный разговор.

Ох, как официально! Ну что же – ответим так же...

– Считаю своим долгом предупредить вас о некоторых переменах, какие предстоят в нашей жизни.

Орлана подняла брови:

– Перемены в вашем государстве – какое отношение они могут иметь к нам?

– Если вы согласны выслушать меня – у вас не останется более таких вопросов.

– Ну что же, – произнесла Королева голосом, ясно показывающим, что ничего разумного от собеседника она не ожидает. – Говорите, я вас слушаю.

По мере того, как Нарев объяснял ей суть предстоящего, лицо Орланы все более краснело от гнева.

– И вы решаетесь позволить себе подобное? Мы никогда не согласимся...

– Тем не менее, Королева, придется. Мы ведь можем просто отключить ваш выход синтезатора от системы снабжения – и вам придется согласиться. Не лучше ли договориться по-хорошему?

– Никогда! Ни за что!

Вместо ответа Нарев встал, почтительно поклонился и вышел.

* * *

– Скажи, Мила, – задала очередной вопрос Инна, – а ты не думаешь, что Истомин...

Но не закончила: сидевшая напротив нее за столиком подруга начала меняться прямо на глазах. Откинувшись на спинку кресла, она запрокинула голову, глаза ее закрылись, а на губах появилась странная улыбка – похоже, она выражала восторг и глубокое удовлетворение, скорее, даже блаженство. Дыхание сделалось глубоким, замедленным. «Так дышат во сне, – подумала Инна, – или же...».

– Мила! Что с тобой? Тебе плохо?

Но голос Инны, казалось, не дошел до сознания Милы – судя, во всяком случае, по тому, что прозвучавшие затем слова никак не могли послужить ответом на заданный вопрос. Мила проговорила тоном, какого Инна никогда у нее не замечала:

– Я слышу, слышу... Кто это?

После паузы:

– Не может быть... Это не твой голос.

Инна вскочила: первым движением ее было – броситься за Зоей: Мила явно нуждалась во врачебной помощи. Но на полпути к двери замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась: то, что говорила Мила, показалось бывшей актрисе очень интересным. «В этом безумии есть своя система» – невольно всплыли в памяти слова классика. И к тому же интонации Милы, да и весь ее облик, были настолько непривычными, ранее не виданными, что профессиональная привычка заставила Инну смотреть и слушать – чтобы потом попытаться воспроизвести, пусть этого уже никогда и нигде не придется сыграть.

А Мила между тем продолжала:

– Да, конечно, я сейчас вижу тебя гораздо лучше, чем в тех снах. И слышу тоже прекрасно. Где же ты сейчас?

Пауза. Это очень напоминало разговор по телефону; только вот самого телефона не было.

– Интересно, как сейчас на Земле...

На этот раз молчание было продолжительным. Мила сидела все в той же позе, слушая, только голова чуть заметно двигалась, то опускаясь в едва уловимом кивке, то покачиваясь из стороны в сторону, словно выражала крайнее удивление. Инна смотрела с открытым ртом, ничего не понимая, но чувствуя тем не менее, что сейчас тут на ее глазах происходит что-то чрезвычайно значительное. О намерении позвать Зою она забыла: судя по всему, Миле ничто не угрожало, ничто не напоминало о каком-то припадке. Нечто таинственное творилось, и на какие-то секунды Инне даже сделалось обидно: почему не с нею такое приключается – а ведь она все годы ждала чего-то такого, не отходила от экрана, ожидая какого-то сигнала, который можно будет понять, зова, призыва, а не бессмысленных зигзагов... И вот что-то подобное происходит – ну почему же не с нею, не с нею...

Переживание было непродолжительным, но очень сильным, и, борясь с ним, Инна пропустила мимо ушей все остальные реплики Милы, а когда приготовилась снова слушать, Мила уже сидела, выпрямившись, и смотрела вполне осмысленно, и только на губах оставалась все та же улыбка, какая была во время разговора неизвестно с кем.

– Что это было? – не преминула спросить Инна.

– Да все он же: это Юрик.

– Юрик... Какой еще Юрик?

– Мой сын... Ты забыла? Они нашли нас! Ты понимаешь? Земля нашла нас в этой дикой пустоте... Они спасут нас, спасут! Земля!

Инна неопределенно покачала головой:

– Ты переволновалась. Мила. Да-да. Тебе надо теперь спокойно полежать, прийти в себя. Ты ведь устала, правда?

– Пожалуй, да... Хотя – нет, я себя чувствую прекрасно.

– Не спорь. Ложись прямо тут и постарайся вспомнить все до последней мелочи. Да ложись же! Я сейчас вернусь.

Не дожидаясь возражений, Инна выскользнула за дверь. Пусть не она разговаривала с Землей, но, во всяком случае, она окажется первой, кто сообщит всему кораблю о свершившемся событии.

В то, что событие действительно свершилось, Инна поверила сразу и непоколебимо. Именно потому, что внутренне всегда была к нему готова.

Первым, кого она встретила, выйдя из каюты, оказался Нарев. Он быстрыми шагами пересекал салон, держа в руках несколько продолговатых, разноцветных листочков бумаги – какие-то рисунки, похоже. В другой раз Инна не преминула бы поинтересоваться картинками, она вообще любила изобразительное искусство. Но сейчас ей было не до того, и она заговорила, еще даже не успев догнать путешественника:

– Нарев, послушайте: потрясающая новость!..

Нарев, не останавливаясь, повернул голову и улыбнулся:

– Только не для меня, прелестная. Эта новость от меня и исходит. Если хотите подробностей – потерпите до вечера. До народного собрания.

– Да нет, этого вы знать не... Остановитесь же хоть на секунду!

Нарев был уже у двери – той, что вела к синтезатору. На долю секунды задержался в проеме:

– Простите великодушно: совершенно не располагаю временем. Потом, все узнаете потом!

И скрылся.

Не так-то легко было отделаться от Инны; она почти бегом одолела коридор и толкнула дверь, что вела в синтезаторную. Против ожидания, дверь оказалась запертой изнутри.

Такого никогда еще не случалось: доступ к необходимой каждому аппаратуре всегда был открыт.

Инна уже занесла кулаки, чтобы как следует постучать и потребовать, чтобы Нарев впустил ее. Но в последнее мгновение передумала.

Нарев с его фантазиями мог и подождать: она еще успеет рассказать людям о его возмутительном поведении. А то, чему она только что оказалась свидетельницей, было куда значительнее для всего человечества «Кита».

Инна круто повернулась и двинулась обратно, в салон.

* * *

Флор внимательно разглядывал полученную схему, то и дело кивая при этом головой, словно подтверждая какие-то предположения, существовавшие у него и ранее. На самом деле это было просто привычкой; соглашаться или опровергать здесь нечего. Нужно всего лишь найти на схеме то место, где можно проще и надежнее всего подключиться к служебной компьютерной сети корабля; настоящая работа, понимал он, начнется только после этого, и ему уже не терпелось скорее заняться именно настоящим делом.

Минут через пятнадцать Флор закончил работу, отметив на схеме не одну лишь, но целых четыре точки, где можно подключиться к сети легко и просто – и к тому же почти без риска быть застигнутым за этим все же не совсем благовидным занятием. До сих пор подданные Орланы соблюдали неписаное, но реально существовавшее соглашение, по которому они не вмешивались в технические системы корабля. Как и взрослые, впрочем – за исключением, конечно, членов экипажа.

Поэтому из всех мест, где можно было с наименьшей потерей времени подключить локальную сеть туристического корпуса к корабельной сети контроля и управления, Флор выбрал те, что располагались в наиболее укромных местах – там, куда даже свои заглядывали редко, взрослые и вовсе не забредали.

Первое такое место находилось совсем рядом – в синтезаторной. Судя по схеме, оба кабеля проходили здесь вплотную один к другому, на расстоянии каких-нибудь трех сантиметров. Здесь проще всего было бы поставить перемычку. Материалом для нее должен послужить сетевой шнур компьютера из одной из пустовавших, пока еще никем не заселенных кают.

Придя на место, Флор сразу же убедился в том, что схема – схемой, а реальность может оказаться совершенно другой.

Так и получилось на сей раз: оба кабеля действительно располагались, один параллельно другому, если не в трех, то, во всяком случае, не более чем в пяти сантиметрах друг от друга; это было очень хорошо; вернее – было бы, если бы эти сантиметры не включали в себя толщину глухой переборки, что отделяла синтезаторную от салона. Попасть в салон было по-прежнему невозможно, а если бы и можно было, то все равно пришлось бы пробивать в переборке отверстие, а это без инструментов представлялось совершенно невозможным – и не только представлялось, но и на самом деле так было.

Конечно, если набраться нахальства и попросить у инженера нужные для такой работы приспособления...

Флор невольно усмехнулся, представив, как посмотрел бы на него Рудик, услышав такое, и как сформулировал бы свое отношение к подобной просьбе. Ему не часто приходилось встречаться с инженером, но за немалые годы, чаще или реже, все обитатели корабля волей-неволей соприкасались между собой: в замкнутом объеме это неизбежно. И Флор прекрасно знал, что и как ответил бы ему Рудик.

Обратиться с такой просьбой к отцу? Эту мысль юноша отбросил сразу же: знал, что отец и матери бы не позволил прикоснуться даже к самой пустяковой детали корабля за пределами жилого корпуса; корабль, даже лишенный хода, для капитана Устюга по-прежнему оставался храмом, в котором жрецов было лишь трое – никак не больше. Да и те не обладали равноправием.

Ну ладно. А... Майя?

К ней-то Рудик, видно, относится неплохо – если взял ее в помощники. Значит, доступ к инструментам у нее есть. Она вряд ли откажет: в конце концов, то, что он собирается сделать, необходимо всем молодым – да и не только им. Всем людям.

Сможет ли она еще раз передать ему хоть что-то, минуя предохранительную механику входа в инженерный блок?

Это оставалось неясным; но попробовать-то можно!

Однако прежде надо осмотреть и другие намеченные места; возможно, в каком-то из них можно обойтись и без взлома?

В ближайшие полчаса Флора постигало одно разочарование за другим.

Из трех остававшихся мест до одного вообще, как оказалось, добраться было невозможно: корабельный кабель проходил здесь в узкой пустоте межкорпусного пространства. Такая двухкорпусная система была во всех частях корабля, где постоянно находились люди – и в туристическом корпусе в том числе. Попасть в это пространство было не только весьма и весьма затруднительно, но и грозило серьезными опасностями.

Во втором месте – в радиальной шахте – кабели располагались слишком далеко друг от друга. Шнура, какой имелся у Флора, не хватило бы, пришлось бы доставать и второй; но если бы и это удалось, болтающийся на переборке шнур бросится в глаза всякому, кто окажется в шахте. А ею не так уж редко пользовались взрослые – в основном матери, которые никак не могли обойтись без того, чтобы хоть немного побыть если не вместе, то хотя бы рядом со своими чадами. Родители упорно не желали понять, что их потомки уже выросли и постоянный пригляд их вовсе не радует.

Что же касается последней из намеченных точек, то там, как с неудовольствием констатировал Флор, кто-то поработал до него. То, что обозначалось на схеме, здесь не соответствовало действительности, и вместо того чтобы мирно тянуться по переборке, кабель корабельной сети еще задолго до сближения с фидером турмодуля почему-то уходил в переборку – и больше не показывался. Это не было предусмотрено конструкцией: место, где кабель скрывался, носило следы более позднего вмешательства – переборки не очень аккуратно вскрыли, а когда кабель вывели в нее – заварили и кое-как закрасили. При этом даже не было сделано попытки как следует замести следы вторжения.

Оставалось только пожать плечами и отправиться на поиски необходимых инструментов. К Майе, в инженерный пост.

Так Флор и сделал.

И, едва успев выбраться из корпуса в соединительную шахту, сразу же налетел на кого-то из взрослых. Именно налетел. Уткнулся прямо ему в спину. Можно было подумать, что человек этот здесь, в самом начале шахты, специально поджидал Флора, и едва тот показался – подставил ему спину. Глупо, конечно. Но откуда еще человек, упорно прятавший лицо, мог здесь взяться?

В первое мгновение Флор просто испугался.

Но и встреченный, кажется, не меньше. Порывисто и как-то неуклюже шагая, не оглядываясь, он быстро шел – скорее, даже бежал – по переходу в ту сторону, откуда шел Флор: в туристический модуль.

– Извините... – только и успел пробормотать Флор, глядя вслед человеку.

Тот не ответил; даже жестом не дал понять, что услышал сказанное. Похоже, он очень торопился. Возможно, что-то на корабле оказалось не в порядке? Возникла какая-то угроза?

– Что случилось? – уже не сказал, а крикнул Флор вдогонку.

Но человек и на этот раз не оглянулся. Только отмахнулся – каким-то очень неловким движением руки. Странно: Флору показалось, что он никогда не встречал его раньше. На корабле все знали друг друга так хорошо, что каждый мог и со спины узнать каждого; этот же оставался неопознанным.

«Ладно, – подумал Флор. – Чужих здесь быть не может. Я просто одурел немного».

И только сейчас Флор сообразил: наверняка это был тот самый незнакомец, которого ребята успели уже однажды встретить в своем коридоре. Тот – вернее всего, представитель другого мира...

Может, сейчас броситься за ним? Остановить, попробовать заговорить? Если он так похож на человека, то, наверное, с ним можно и объясниться? Это, пожалуй, даже важнее, чем искать место подключения. Место никуда не убежит...

Решившись, Флор повернул назад и пошел вслед за успевшим уже скрыться за дверью человеком.

Он вошел в коридор модуля. Там было пусто.

Что же: придется отворять все двери подряд...

Первой была дверь в синтезаторную. Но и там оказалось пусто.

Флор хотел уже выйти, когда взгляд его упал на узкую, низкую дверцу в самом дальнем углу помещения. Конечно, каждый из них видел эту дверцу множество раз. Но никто никогда в нее не заглядывал: за ней мог помещаться разве что какой-нибудь чулан для всякого хлама. К тому же дверца всегда была заперта.

На этот же раз ему показалось, что она чуть приотворена.

Конечно же, Флор не упустил возможности заглянуть в нее. А потом и войти.

Нет, здесь не было незнакомца. Но и хлама тоже. В тесной каморке стоял единственный столик, и на нем располагался компьютер не совсем обычного вида и, судя по размеру, более мощный, чем те, что находились тут в каютах.

Пройти мимо этого было уж никак нельзя. Следовало осмотреть его, включить, загрузить меню...

Самым интересным было то, что компьютер этот, явно служебный, на схеме, имевшейся теперь у Флора, обозначен не был.

Флор включил. И заинтересовался настолько, что о подключении к сети забыл и думать.

Тут была очень любопытная программа. И не оставалось ничего другого, как, вытащив из кармана чистый кристалл – они у Флора всегда были с собой, – на всякий случай скопировать ее.

А закончив – направиться в свою каюту, не забыв тщательно закрыть компьютерный чулан.

Да, программа была очень интересной – если только он разобрался в ней правильно. Но не лишним было бы с кем-то посоветоваться.

Флор позвонил отцу. В центральный пост корабля.

Однако там никто не откликнулся, хотя Флор не клал трубку более минуты.

Тогда он, преодолевая некое внутреннее сопротивление, набрал номер родительской каюты.

Там отозвалась мать. Судья.

– Флор? Как я рада...

– Да, мама. Позови, пожалуйста, отца.

Ответ прозвучал чуть суше:

– Его здесь нет. Он у себя в посту.

– Спасибо, мама. Я позвоню попозже, ладно?

И, не дожидаясь ответа, положил трубку.

Совершенно точно, что-то с «Китом» не так.

Он только собрался проанализировать ситуацию, как дверь его каюты распахнулась, и он привычно вскочил и склонил голову: Королева Орлана. Взволнованная. Чтобы не сказать – злая. Хотя о королевах более принято говорить – разгневанная.

– Ты не представляешь, Флор, что происходит! Что творится в нашем мире!

Ага. Значит, Орлана успела что-то узнать.

– Мне тоже кажется...

– Кажется! Если бы только казалось! Ты знаешь, что выкинул этот старый, из ума выживший жулик?

– Постой – ты о ком?

– Отец Валентинов, кто же еще? А мой родитель тоже хорош – взялся поддерживать его!

– Ты о Нареве?

– Ты знаешь, что он придумал? Ввести у нас деньги!

– Да зачем они нам? – пожал плечами Флор.

– Зачем? А ты вот попробуй сейчас получить хоть что-нибудь у синтезатора! Что угодно! Хоть чашку кофе!

– Ты хочешь сказать...

– Я только что попробовала! Ничего! Никакой реакции! Наш выход просто отключен.

– Что же получается – теперь за каждой мелочью придется путешествовать туда, к ним?

– Если бы только это! Но и там теперь что-нибудь получить можно будет только за эти – за деньги.

– Что это такое и где мы возьмем это?

– У них – так мне заявили. А чтобы их получить, мы должны – ни более ни менее – присоединиться к ним. Отказаться от независимости, от Королевства, перейти в состояние послушных деток, покорно выполняющих каждое идиотское пожелание наших милых родителей! Каково, а?

– Идиотизм. Тем более что с кораблем что-то происходит...

Но Королеву это сейчас, похоже, интересовало меньше всего.

– Я скажу тебе, что происходит. Они – Нарев, Карский, все остальные – хотят столкнуться с нами лицом к лицу! Что ж, столкнемся! И я могу заранее сказать, кто проиграет. Флор! Идем немедленно ко мне, там соберутся наши старшие. Сразу же решим, что и как делать.

– Послушай, тут есть обстоятельства...

– Обо всем другом – после. Понимаешь, раз они позволили себе поступить так – мы должны ответить сразу же, пока они еще не ждут этого.

– Что ты предполагаешь сделать?

– Нагрянуть к ним, занять их синтезатор, оттуда включить наш выход и вдребезги расколотить все то, при помощи чего они могут нас отключать. А тогда уже будем с ними разговаривать всерьез. Ты ведь можешь разобраться в настройке синтезатора – и главного, и нашего?

– Постой, Орлана. Главный – не у них, там тоже всего только выход. А основной, откуда все регулируется, – в инженерном модуле. В первую очередь нам нужно туда!

– Тогда... может, сперва переговорить с твоим отцом? И с инженером?

– Капитана сейчас нет на месте. Дома тоже нет. Инженера я встретил – он какой-то... не в себе. Разговаривать даже не захотел. Но вот Майя... Может, она сможет скорректировать синтезатор и без их помощи? Она девчонка умная, и не зря же там сидит столько времени.

– Попробуем. Пошли!

* * *

Путь по прямой до туристического модуля занял куда меньше времени, чем если бы капитан со штурманом пробирались по следам инженера. Однако путь этот пролегал в стороне от непонятного устройства, обнаруженного Рудиком – хотя, возможно, было бы лучше, если бы капитан тоже наткнулся на непонятное: в таком случае он скорее всего поделился бы новостью и с другими людьми – а это, в свою очередь, изрядно помогло бы физику Карачарову в его рассуждениях, наверное, навело бы его на правильный путь в поисках причины случившегося восемнадцать лет тому назад несчастья. Хотя, с другой стороны, наткнись капитан со штурманом на странный предмет неизвестного назначения – они неизбежно задержались бы на поверхности корабля и, чего доброго, запоздали с оказанием помощи инженеру. А ведь именно для этого они и совершили достаточно рискованный выход в негостеприимную пустоту.

Но, так или иначе, они ничего не заметили и достаточно быстро, а главное – без приключений оказались на том же месте – возле аварийного входа в туристический модуль, – где не так давно инженер Рудик готовился к проникновению в самоизолировавшийся от корабля салон.

Следы произведенного Рудиком взлома корабельщики увидели сразу же.

– Он просто вскрыл замок, – пробормотал капитан. В голосе его прозвучало недовольство: ему очень не нравилось, когда кто-то применял силу, общаясь с кораблем.

– Как бы он иначе попал внутрь? – вполне резонно возразил штурман.

– Да понимаю я... Ладно, потом разберемся. Главное – чтобы с ним все было в порядке. Ну что – входим?

Сказать это оказалось, однако, куда легче, чем сделать. Заваренный Рудиком изнутри люк, естественно, не желал отворяться.

– Ну вот, – очень недовольно сказал капитан. – Теперь и нам придется... Давай, режь.

Луговой успел уже настроить инструмент. И люк подвергся грубому насилию уже во второй раз за последний час-полтора.

Работа отняла немного времени. И минут через пятнадцать сперва капитан, а за ним и штурман проникли в темный тамбур, а затем и в темное, гулкое помещение салона.

– Воздуха нет, – констатировал Устюг. И позвал: – Эй, Рудик! Ты жив?

Он уже понимал, что жив или нет – но ответить инженер будет не в состоянии: будь с ним все в порядке, он и сам вернулся бы уже внутрь корабля. И действительно – ответом капитану было молчание.

Штурман, не дожидаясь команды, уже включил прожектор и медленно вел лучом, направив рефлектор вниз – туда, где переборки граничили с палубой.

– Нет ничего пока, – отметил он очевидный факт.

– Посмотрим там – за катушками...

Они двигались медленно, понимая, что тут что-то обязательно должно быть не так, но не зная – что.

– Ну-ка брось свет – левее, в угол...

– Он там, – чуть сдавленным голосом сообщил Луговой.

И в самом деле – в углу, за катушками, лежала скорченная фигура в скафандре. Неподвижность ее свидетельствовала о том, что если человек и был еще жив, то находился он, во всяком случае, в бессознательном состоянии.

– Запасной баллон! – скомандовал капитан. Но штурман и сам уже извлек баллон из сумки и теперь, опустившись на колени, прилаживал его к скафандру. Присоединил. Вентиль должен был открыться автоматически – в случае, если человек в скафандре еще дышал. Не открылся. Пришлось открыть ход дыхательной смеси снаружи, принудительно.

– Подними давление еще немного...

Луговой повиновался. Обождали с минуту.

– Не дышит...

С минуту прошло в грустном молчании.

– И чего его вдруг сюда понесло... Это был полувопрос-полуупрек – странная эпитафия.

– Такие трассы проходил – и вот, на ровном месте...

– Хорошо хоть, что один был, – дополнил Луговой.

– М-да... Ну что – понесем?

– Что остается?

Оба живых нагнулись. Капитан ухватил лежавшего за подмышки. Штурман попытался распрямить подтянутые чуть ли не к подбородку ноги лежавшего. Но безуспешно.

– Смотри ты, как закоченел. Когда успел?.

– Видно, ты мало каши ел. Дай-ка, я.

Но и капитану не удалось выпрямить скорченную фигуру Мало того: он заметил и еще одну несообразность.

– До чего же холодный! Даже сквозь перчатки...

– Вот и мне показалось.

– Тут что-то не так. Давай перевернем на спину. Это удалось.

– Снимай шлем!

– Воздуха же нет...

– И что?

– Ах, да ..

Шлем откинули. Взглянули в восковое, с закрытыми глазами, лицо.

– Кто... кто это? – пробормотал Луговой. Капитан ответил не сразу; голос его оказался неожиданно хриплым, почти незнакомым:

– Не узнаешь?

– Постой, постой...

– Петров. Забыл?

– Петров? Не может... Хотя я, честно говоря, уже и не помню...

– Что же это – Рудик, по-твоему?

– Петров... Тот, что в центре планеты?

– Другого у нас не было, верно?

– Черт знает что. Как же он сюда попал? Не своим же ходом.

– Да уж вряд ли. Рудик его притащил, что ли?

– Зачем? И как? До него ведь там, надо думать, не добраться.

– Кто же знает, как он себя там вел... тогда? Может, в последний миг захотелось обратно – решил еще пожить. Выбрался на поверхность...

– Опомнись: какая тогда могла быть поверхность?

– Ах, да .. Но Рудику-то он зачем?

– Важнее другое: где сам Рудик?

– Может, вышел в коридор через внутреннюю дверь?

– Ничего другого не придумаешь. Проверим.

– Минуту. А воздух? Если бы он вышел из безвоздушного салона, то там сразу возникло бы такое течение...

– А если воздух тут был?

– А потом его мухи съели?

– Мог улетучиться, пока мы входили.

– А мы бы не почувствовали? Мы – маленькие детки, а?

– Ну, не знаю. Не знаю.

– На всякий случай – попробуем внутреннюю дверь.

Попробовали.

– Нет, глухо. Постой... Посвети-ка сюда. Ближе. Дай полный накал.

Луговой так и сделал. Капитан пригнулся, насколько позволял скафандр, приблизил забрало шлема к почти невидимой линии – где косяк двери соприкасался с рамой. Постоял так с минуту, медленно поводя шлемом сверху вниз. Распрямился.

– Боги бессмертные...

– Что ты там нашел?

– Вот где инженер. Посмотри сам.

Луговой занял место капитана.

– Похоже, еще дышит...

– Хотел бы я знать – чем. У него все на пределе.

– Что с ним стряслось? И почему тело Петрова – здесь?

– Спроси чего полегче.

– Это серьезно, мастер.

– Еще как!

– Что будем делать?

– Заходи со стороны головы. Сейчас главное, сам понимаешь: вытащить его отсюда. И – возвращаться. Как можно скорее. Спасти инженера. Если это еще возможно.

– А... тело?

– Здесь ему ничто не повредит. Или же... мы все равно помешать не сможем. Ну – побежали.

– Вход заваривать будем?

– Боюсь, уже ни к чему, – ответил капитан.

– Что все это может означать, мастер?

– Прежде всего – что спокойная жизнь кончилась, – ответил капитан Устюг, уже выбираясь на поверхность. – Полетим – будь осторожен. И наблюдай за пространством.

– Думаешь?..

– Не столько думаю, сколько чувствую.

Едва успев выбраться из люка, капитан объявил своему подчиненному – или бывшему подчиненному? – грозным командным голосом:

– Обо всем этом – ни одной живой душе на корабле, ни полслова, ни намека. Все в абсолютном порядке! Ясно?

Опустив руки по швам, штурман, не рассуждая, отрапортовал:

– Совершенно ясно!

И тут же задал вопрос – чего раньше себе не позволил бы:

– А почему, мастер?

Устюг невесело ответил:

– Все и так уже наполовину спятили. Добавь к этому еще хорошую панику – мертвецы ходят, живые люди исчезают, кто-то неизвестный хозяйничает на корабле – и мы получим полный пожар в борделе во время наводнения. Или ты, может, думаешь, что все отнесутся к этому спокойно?

Поудобнее подхватывая Рудика под мышки, Луговой проговорил:

– Мне думается – надолго ничего не скроешь. Лучше бы уж узнали от нас. Покажем, что мы контролируем ситуацию.

– Ладно. Полетели. Счет на секунды.

Уже в полете капитан проговорил:

– Они и узнают от нас... когда мы сами поймем, что к чему.

– Долго будем думать?

– По возможности быстро и по порядку. Что, по-твоему, сейчас для нас задача номер один?

Штурман думал недолго:

– Детей надо бы отселить куда-нибудь из турмодуля. Похоже, там сейчас – самое опасное место. Только... кому удастся уговорить их, не докладывая сути дела?

– Пожалуй, – согласился Устюг. – Как уговорить их – пока не вижу. Но вот сейчас попробуем на моей дочке. Она – из разумных, и вроде бы пользуется авторитетом. А сейчас давай-ка увеличим тягу.

Глава 5. ЗЕМЛЯ.

Совет директоров после краткого перерыва вновь собрался в полном составе. Посторонних не было. Протокол не велся, но, как и, обычно, была сделана техническая запись, впоследствии уничтоженная; однако большую ее часть удалось восстановить.

Заседание открыл Генеральный директор. Часы показывали восемь тридцать вечера.

Генеральный: – Я хотел бы услышать доклады о состоянии дел на этот час. Слово директору департамента информации. Поступило ли что-нибудь от нашего юного друга из лаборатории Функа?

Директор по информации: – Да, новости есть. Наш друг выполнил поручение и прислал материалы. Мы уже попытались связаться с кораблем, используя полученные частоты. Однако, к сожалению, ни одна из попыток не оказалась успешной. Вызовы просто не проходят – впечатление такое, что одного знания частот недостаточно; у Функа какая-то другая система связи, это единственный вывод. А мы ею не владеем. И он вряд ли захочет поделиться своими знаниями с нами.

Генеральный: – Но ведь есть и другие средства, кроме официальных! Не пытались ли вы...

Д. И.: – Пытались, разумеется. И снимать с окон, и со стен, и сканировать внутренние помещения... Оказалось, что дом оборудован намного лучше, чем мы ожидали.

Генеральный: – Просто не понимаю, за что мы платим такие деньги!

Д. И.: – Но ведь до установленного срока осталось еще полчаса. Я надеюсь, что наши связисты и дешифровщики найдут возможность...

Генеральный: – Какую?

Д. И.: – Установить время, когда Функ проводит сеансы связи, и сканерами снять содержание. А потом сравнить его с полученными данными – тогда можно будет установить зависимость между ними, и таким путем...

Генеральный: – Блажен, кто верует. Что же касается меня... Но оставшиеся двадцать пять минут мы, конечно, потерпим. Тем более что у нас есть и другие проблемы, не менее важные. Директор по безопасности, прошу вас.

Директор по безопасности: – Интересующее нас лицо, или Визитер...

Генеральный: – Это вы его так окрестили? Очень смешно.

Д. Б.: – Благодарю вас. Итак, Визитер за истекшее после его ухода время не предпринимал никаких активных действий. Он до сих пор находится в том самом временном жилье, какое занял после приезда сюда. Его никто не посещал.

Генеральный: – А контакты с другими обитателями? Временное жилье – это ведь гостиница, не так ли?

Д. Б.: – Да. Она называется «Академия».

Генеральный: – Чья? У нас там есть кто-нибудь?

Д. Б.: – К прискорбию, нет. Это отель Федеративного Братства Ученых, и он не контролируется ни...

Генеральный: – Нам всем понятно. Внутри гостиницы он мог встретиться с кем угодно. Вы хоть можете получить список постояльцев на данный момент?

Д. Б.: – Меры уже приняты. Удалось также наладить контроль за связью Визитера.

Генеральный: – Это разумно. Есть ли в этом направлении какие-то успехи?

Д. Б.: – Я как раз хотел доложить. Визитером по связи заказан билет на линейный «Альдекор», стартующий завтра на рассвете с Большого Космостарта на Мирель...

Генеральный: – «Альдекор» – чей же это? Да, помню: «Интерсистем». Вот как, наш гений уже пренебрегает кораблями «Трансгалакта»! Мирель, Мирель... Что-то с нею у нас было связано. Что же? Напомните, пожалуйста.

Д. Б.: – Мирель – место постоянного жительства инженера-механика Брукнера. Того самого, что руководил установкой внештатной аппаратуры на «Ките» при подготовке его к рейсу с Анторы на Землю.

Генеральный: – Совершенно верно. Видимо, он всерьез старается выполнить обещанное. Ну и что же – я полагаю, кто-то из наших сотрудников тоже взял билет на этот рейс?

Д. Б.: – Каюта заказана.

Генеральный: – Это позволяет думать, что Визитеру что-то помешает благополучно завершить полет, не так ли?

Д. Б.: – Напротив, я полагаю, он достигнет Мирели благополучно.

Генеральный: – Вы что – хотите позволить ему встретиться с Брукнером?

Д. Б.: – Если бы я даже очень захотел, это оказалось бы не в наших силах. Дело в том, что инженер Брукнер вот уже полгода находится на Симоне – то есть без малого на другом конце Галактики. Так что на Мирели Бром... то есть Визитер никак обнаружить инженера не сможет. Пусть себе летит спокойно. А вот когда он обнаружит, что искомого собеседника там нет, – многое будет зависеть от того, какие действия он предпримет, столкнувшись с таким разочарованием. Если захочет вернуться на Землю к своим формулам – вряд ли кто-либо помешает ему. Если же с его стороны последуют какие-то неприятные телодвижения – то... Всем известно, что Мирель – планета, освоенная и цивилизованная в очень небольшой пока что степени, и с человеком, да еще непривычным к суровым условиям и нравам, там мало ли что может произойти...

Генеральный: – Ну что же – считаю, что вы действовали совершенно правильно. Кто-нибудь думает иначе? Однако логика требует, чтобы всякое дело доводилось до разумного конца. Предположим, что Визитеру удастся каким-то неведомым способом с Мирели перемахнуть на Симону. Сможет ли там, по-вашему, состояться его встреча с Бруннером?

Д . Б.: – Очень боюсь, что нет. Дело в том, что через пятьдесят два часа на Симону стартует наша «Косатка». Нашим людям не придется даже тратиться на билеты.

Генеральный: – «Косатка»? Какой груз, и на какой стадии находится погрузка? Директор по грузовым перевозкам, прошу кратко проинформировать.

Директор груза: – Генераторы и турбины «Федерал Электрик», это в первом, главном трюме, а также землеройная техника для работы на карьерах – это грузится во второй. Погрузка первого по графику заканчивается через двадцать часов, землекопы будут грузиться еще двое суток. Техника громоздкая, и потому поступает на лихтеры для переправки на Космостарт строго по расчету времени.

Генеральный: – Спасибо. Но в сложившейся обстановке мы не можем так разбрасываться временем. А также и допускать чрезмерные риски. Поэтому предлагаю принять следующие решения. По Визитеру: с крайними мерами подождать до полного прояснения дел, однако на Мирели принять меры к ненавязчивому, но действенному ограничению свободы его передвижения, а также лишить его возможности прямой связи оттуда с кем бы то ни было. Время его отсутствия на Земле использовать для серьезной ревизии всех мест, связанных с его пребыванием, хотя бы кратковременным, с целью изъятия всех материалов, какие могли бы хоть в ничтожной степени скомпрометировать Компанию в случае их раскрытия. По Брукнеру: мы не можем ждать девяноста шести часов до старта «Косатки». Поэтому надлежит прекратить погрузку горной техники; дирекция по связям найдет способ объяснить это грузовладельцу. Стартовать через двадцать четыре часа самое позднее. В этой связи директору по полетам добиться немедленного пересмотра стартовых графиков Большого Космостарта. И, наконец, третье. Срок, установленный для связи с нашим юным другом из дома Функа, если часы меня не обманывают, истек. Никаких сообщений от наших сотрудников извне не поступало?

Директор по информации: – К сожалению... Они сообщают обстановку регулярно – но она, обстановка, остается все той же: молчание и безлюдье.

Генеральный: – Чего я и ожидал. Поэтому третье: немедленно принять самые действенные меры, чтобы овладеть информацией, касающейся связи с «Китом». Максимумом информации! Директор по безопасности, проблема Функа с этой секунды переходит в ваше ведение. Ну а если эти попытки не приведут к успеху – останется последний способ, и он-то нам будет по силам: глушить их! Забить этот канал так, чтобы ни бита информации не проходило! Так мы выиграем время. На этом, я полагаю, мы можем прервать наше заседание – мы тоже люди, в конце концов, и мне, например, давно уже хочется съесть хоть что-нибудь...

* * *

Юрий открыл глаза – медленно, осторожно, словно боясь, что глаза его, лишившись защиты, сразу же подвергнутся какой-то неотразимой атаке – будет ли то острое лезвие или слепящий луч света. Сразу же опустил, словно захлопнул, веки, и лишь через несколько секунд, набравшись храбрости, понемногу приподнял их. Поморгал еще. Опираясь на локти, приподнял торс. Повернул голову, оглядываясь.

Странно: он лежал в своей постели в комнате, к которой успел уже привыкнуть за несколько дней, проведенных у Функа. Юрий совершенно не понял, как добрался сюда после странного – как было назвать это? – сна? Видения? Транса? Он помнил, что сознание покинуло его в том помещении, которое профессор назвал своим центром связи. А что было потом? Где кончалась реальность и начиналась фантазия?

В комнате сейчас было полутемно, свет не горел, плотные занавеси на окне пропускали мало света, и Юрий не сразу разглядел темную фигуру, устроившуюся на стуле у стола. Поэтому раздавшийся голос заставил его вздрогнуть.

– Проснулись?

– Кто... А, это вы, профессор?

– По-моему, да. Как самочувствие?

– Это вы перенесли меня сюда?

– Вряд ли я способен на такие усилия. Атлетом я, увы, перестал быть уже давно. Не беспокойтесь: вы пришли сюда своими ногами, я просто не позволил вам заблудиться, как это бывает со спящими. Но прошу все же ответить: как вы себя чувствуете?

– Да вроде бы нормально... Профессор, это и вправду было? Или мне только чудилось?

– Смотря что вы имеете в виду.

– Во сне я как будто разговаривал с матерью...

– Вы узнали ее?

– Не помню, что я видел. Но все слова остались в памяти.

– Уверены, что это была именно ваша мать?

– Тогда был уверен. Знаете, как бывает во сне: вроде бы доказательств никаких, но вы уверены, вы точно знаете, что именно видите, с кем общаетесь. А вот сейчас – не знаю...

– Вы спросили о том, о чем я просил? И сказали то, что я велел вам выучить?

– По-моему, да.

– Как она это восприняла?

– Не знаю. Мне кажется, она была очень взволнованна. Да и я сам, откровенно говоря, тоже. Особенно когда она сказала, что отец погиб. Я плохо помню его, но все равно, это меня как бы ударило: ведь для меня, так получилось, он погиб только сейчас.

– Разве? А до этого вы что же – не были уверены в том, что и он, и матушка ваша погибли вместе со всеми остальными, вместе с кораблем?

– Ну, я ведь уже раньше говорил вам: по логике, конечно, так получалось, но внутренне – в это не верилось.

– Что она рассказала вам о своей жизни? О том, в каком положении они находятся?

– Мне трудно сейчас вспомнить все дословно. Извините.

– Ничего страшного: у меня все записано, и вы сможете пережить это еще раз – после того, как окончательно придете в себя. Сеанс отнял у вас очень много сил – хотя я и пытался подпитывать вас по ходу дела. Мы ведь с вами все делаем буквально на пустом месте, такой связи никто и никогда не осуществлял – хотя, конечно же, на меньших расстояниях она реализовывалась не раз – но, так сказать, частным порядком. Однако на такое расстояние... Если говорить откровенно, у меня не было уверенности до самого последнего дня, до последней минуты... пока все не случилось. Вы, Юрий, в каком-то смысле уже обессмертили свое имя – для специалистов, во всяком случае. Так что можете отдыхать со спокойной совестью – чтобы второй сеанс получился более продуктивным. Хотя сразу же предупреждаю: на долгое безделье не рассчитывайте. Отдых будет кратким.

– Понимаю...

– Вы уверены? – Этот вопрос Функ задал почему-то сердито-ироническим тоном. – Значит, так сразу все и поняли? Ну да, это мой склеротический мозг далеко не сразу во всем разобрался, а юный гений пришел, увидел, сообразил...

Юрий невольно смутился – хотя и не понял, в чем его вина.

– Простите, профессор... – сказал он на всякий случай.

Но Функ, видимо, уже справился с раздражением.

– Да нет, это вы простите меня. Просто мы, как правило, выражаем мысли достаточно неточно. Поэтому и воспринимаем порой неправильно. На самом деле вы, конечно, не могли понять – почему именно я не могу дать вам отдохнуть как следует. Хотя и следовало бы.

– Что же в этом такого сложного? Вам хочется поскорее получить результат. Каждому бы хотелось...

– Но ведь связь с вашей помощью уже установлена. Какого еще результата, по-вашему, я могу желать?

– Но вы ведь обещали... что сможете вернуть корабль на Землю?

– Те, кто понял мое заявление именно так, ошиблись. Вернуть корабль я не в силах – да и никто другой в Федерации тоже. Сделать это под силу лишь им самим – тем, кто на корабле. Во всяком случае, я надеюсь, что они с этим справятся. А я могу только – в лучшем случае – подсказать, каким путем им надо идти, чтобы возвратиться. Для этого и нужна наша связь. А чтобы дать рекомендации, я должен сначала проверить некоторые мои предположения. Но это можно сделать только с их помощью: проверять-то надо там, а не на Земле. Однако спешить я вынужден не поэтому. Есть другая причина, и вот ее вы вряд ли поймете – пока я вам не объясню.

– Объясните, пожалуйста, профессор.

– Это я и собираюсь сделать. Не потому, что без этой информации вы не сможете поддерживать связь: сможете. Но мне нужно, чтобы вы ощутили всю величину ответственности, какая лежит на вас. Если вы будете относиться к своему состоянию кое-как – так, как привыкли за всю вашу жизнь до нашего знакомства, – то мы можем не успеть Все дело в том, мой молодой споспешник, что время нашего общения с людьми «Кита», как я предполагаю, достаточно ограниченно.

– Вы боитесь, что вам... нам помешают?

– Помешают? Кто?

– Ну, мало ли... Кто-то может и не хотеть...

– Мысль интересная, но я не ее имею в виду. Хотя, откровенно говоря, не очень представляю, кому возвращение «Кита» может в чем-то помещать. Нет, главное не в этом.

Функ с расстановкой откашлялся; похоже, ему самому очень хотелось поделиться своими соображениями. Да иначе он наверняка и не стал бы об этом разговаривать.

– Дело в том, что, помимо моих разработок и ваших – ну, скажем, сенсорных способностей, и помимо того обстоятельства, что на корабле находится человек, с которым вы связаны незримой, но нерасторжимой связью, – кроме всего этого, в успехе нашего предприятия большую роль играют – я считаю этот мой вывод неоспоримым – и обстоятельства, от нас не зависящие. Скажем так: природные условия. Да, определенные и весьма своеобразные природные условия.

– Ну, это понять нетрудно: ведь и в земных условиях прохождение обычных радиочастот зависит от времени суток, от погодных условий, от интенсивности солнечного излучения...

– Аналогия весьма приблизительная, но не будем искать лучшей. Видите ли, когда мне пришла в голову возможность такой сверхсвязи, я, как вы понимаете, постарался проверить ее экспериментально, на практике. Люди, специалисты, обладающие способностями – не обижайтесь – и посильнее ваших, устанавливая по моей просьбе связь с объектами, расположенными на много порядков ближе, все же не могли обеспечить нужной стабильности. Пространство, представляющееся профанам спокойным, на самом деле необычайно капризно – в этом нет ничего удивительного, если учесть, сколько всего оно в себе заключает. И если исходить из результатов этих предварительных экспериментов, мы так никогда и не докричались бы до корабля. Тем не менее это произошло – сначала это сделал я, теперь – с куда более четким результатом – вы. И это только укрепляет меня в предположении, что нам просто повезло, страшно повезло: я нечаянно нащупал некий – назовем это каналом прохождения, по которому наш сигнал достигает корабля – и наоборот, ответы корабля получаем мы. Мне неизвестна природа этого канала, является ли он природным или же артефактом, стабилен ли – или гуляет в каких-то пределах, но нельзя исключать того, что он может исчезнуть или переместиться в любой день, в любой миг – и нам больше ничего уже не удастся ни передать, ни получить. А между тем количество информации – и нужной нам, и необходимой им – достаточно велико. Вот почему надо стараться передать и получить ее в самый краткий срок. При этом, используя вашу матушку так же, как вас – в качестве приемно-передающего устройства, нам нужно общаться не только с нею. Там есть капитан – нужно говорить с ним. Есть инженер – с ним тоже необходимо пообщаться. И наконец, на корабле оказался, к счастью, один из крупнейших теоретиков нашего времени – и если мы не передадим ему максимум специальной, научной информации, у них ничего не получится. В свою очередь, мне очень нужно получить от них ответы на некоторые вопросы.

Функ перевел дыхание; похоже, он устал после столь продолжительного высказывания.

– И вот вы, еще отдыхая, немедленно – уже сегодня – начнете с моей помощью знакомиться с моими новыми, более сложными вопросами, вникать в них – чтобы передать их без малейшей ошибки или оговорки, а затем точно так же сообщить мне ответы. Нам придется работать каждый день, Юрий, и даже, может, и не по одному разу. Вот теперь, я надеюсь, вы действительно имеете право сказать, что поняли, в чем суть. – если только действительно поняли.

– Я понял, – ответил Юрий. – Давайте ваши вопросы. По-моему, я уже отдохнул. Долго я спал?

– Если это важно – пожалуйста: шесть часов с небольшим.

– Ого! Сколько же сейчас времени?

– Половина девятого.

Юрий – как был, в одном белье – вскочил с постели. И тут же замер. Потому что в комнате приглушенно зазвучал зуммер.

– Что это?

Глубоко задумавшийся Функ не сразу понял, о чем его спрашивают.

– Ах, этот звук? Просто кто-то пришел в гости. Вы любите гостей, Юрий?

Молодой человек растерянно улыбнулся. Ему как-то не приходилось принимать у себя гостей – как и самому ходить в гости. Если хотелось с кем-то встретиться – на то существовали кафе и все такое прочее... Но все же он нашел ответ:

– Если гость приятный...

– Будем надеяться: он ведь не стал вламываться, а чинно позвонил. Впрочем, это мы сейчас выясним.

Из кармана своего лабораторного халата, который профессор, похоже, не снимал, даже ложась в постель, Функ извлек коробочку домашнего интеркома. Нажал кнопку.

– Кого привела судьба к моему порогу? Ответ не заставил себя ждать:

– Старый знакомый, доктор.

Функу не нужно было спрашивать, чей это голос.

– Рад вашему визиту, Комиссар. Вы один?

– Я давно уже хожу без охраны. Хотя порой хочется пожалеть об этом. Вы впустите меня?

– О, простите! Отворяю.

Нажим другой кнопки – и где-то внизу открылась дверь.

– Пойду встречу его, – предупредил Функ, выходя. – Одевайтесь, Юрий, нельзя же расхаживать по дому в одном белье, если даже в нем нет никого из посторонних! И тем более – если пришел гость...

Юрий едва успел одеться, когда Функ вернулся в сопровождении Комиссара СПС.

– Вы уже знакомы, Комиссар, с моим ассистентом. Поздравьте нас: не далее как сегодня нам удалось провести сеанс связи с «Китом».

– От души поздравляю. И еще более радуюсь тому, что успел к вам вовремя.

– Вы рассчитываете на банкет по этому поводу? Признаться, я как-то не подумал. Вот если бы вы предупредили, что пожалуете к нам...

– Еще час тому назад я не замышлял ничего подобного. Но возникли обстоятельства. К сожалению – не праздничного характера.

Функ нахмурил лоб:

– Что вы, собственно, имеете в виду?

– Скажите, профессор: вы позволили моим людям установить ту аппаратуру, которую я передал вам после нашей недавней встречи?

– Я предоставил им сделать все, что они сочли нужным.

– Прекрасно. Потому что...

Комиссар не договорил: по дому разнесся новый звук – далеко не столь приятно-мелодичный, как тот, что возвестил о приходе бывшего командующего Космическим флотом Федерации.

– Что это? – на этот раз насторожился Функ.

– Ничего особенного, – ответил Комиссар, – просто система безопасности предупреждает о том, что в ваш дом пытается проникнуть кто-то посторонний. Незваный гость, что называется. Причем вряд ли настроенный столь же доброжелательно, как, например, я. Или даже скорее не гость, а гости – во множественном числе.

Юрий почувствовал, как застучало вдруг его сердце – наверное, в предчувствии беды:

– Это они, профессор. Наверняка. Их люди.

– Кто? Чьи люди? – экс-Командор мгновенно повернулся к нему.

– «Трансгалакт».

– Очень возможно. Подробности объясните потом. Сейчас не время.

– Нужно предпринять какие-то меры! – встревоженно проговорил Функ. – Я, откровенно говоря, не думал, что эта техника когда-нибудь понадобится: мы все-таки живем в цивилизованном мире.

– Всякая цивилизация весьма многогранна. Но меры принимаются автоматически, – успокоил его экс-Командор. – Не бойтесь, ваше достояние не пострадает.

– Да, – сказал Функ, не очень, впрочем, удовлетворенный. – Но работать в таких условиях представляется мне малоперспективным. Как вы думаете, Комиссар?

– Полагаю, вы совершенно правы. И потому приглашаю вас ко мне. В Центр Службы.

– Вы все-таки не очень уверены в нашей безопасности?

– Совершенно уверен. Но из нашего Центра вы сможете произвести сеанс связи даже с большим успехом, чем отсюда.

– Если так – я согласен. Но как мы сейчас выберемся отсюда?

– Моя машина сядет на крышу. Идемте.

Глава 6. БЫТИЕ.

Странное положение возникло. Искать союзников – так выходило – оставалось только среди нынешних, по сути дела, противников, какими вдруг оказались все старшие.

Однако при необходимости можно и врагов брать в союзники, разве не так? Флор не очень интересовался историей – она здесь, по его убеждению, никому не была нужна, она касалась только каких-то других миров, на которых Флор и его сверстники никогда не были и не будут; но все же кое-какие обрывки знаний о прошлом попадались ему на кристаллах, когда он просматривал их в поисках нужной информации – и именно оттуда он вынес такое убеждение.

Искать союзника в поколении старших.

После неудачной попытки связаться с отцом Флор в уме перебирал возможных кандидатов в соратники.

К сожалению, человека, который устраивал бы его во всех отношениях, на корабле, насколько Флор мог судить, не было.

Истомин был не от мира сего, жил, по убеждению Флора, в каком-то другом измерении – среди им же придуманных существ. Нарев – слишком себе на уме, ему довериться слишком рискованно. Все три члена экипажа даже не стали бы с ним разговаривать: не потерпели бы вмешательства в мир корабельной техники. Карский всегда казался Флору слишком надменным, и к тому же, похоже было – за все прожитые на корабле годы так и не почувствовал, что находится в своем мире. Словно бы не переставал ждать, что кто-нибудь найдет его и вернет куда-то туда. Хотя, как знать – может, того мира, из которого взрослые якобы пришли, на самом деле вовсе и не существовало, и на самом деле все это было всего лишь легендой, выдумкой, сочиненной, не исключено, тем же Истоминым, который – Флор помнил по своим детским годам – обожал рассказывать всякие неправдоподобные истории.

Оставался только физик, и, хочешь – не хочешь, приходилось всерьез думать о нем. Не потому, чтобы он выглядел более понятным или надежным, чем любой из остальных; но он хотя бы не был – насколько Флор мог судить – слишком озабочен мелкими делами китян. Казалось, он постоянно был погружен в какие-то свои мысли, достаточно серьезные, чтобы не обращать внимания на все, происходившее вокруг. Однако в то же время этот мир он принимал как реальность и никаких чудес ни от кого не ждал.

К тому же – во всяком случае, таким было общее мнение – физик обладал многими знаниями, которых у остальных не было и которые – как знать? – могли пригодиться для того, чтобы разобраться в происходящем.

Придя к этому выводу, Флор изменил свой путь и направился к главному жилому модулю, уверенный, что там он найдет ученого и с его помощью сможет и получить доступ к нерасшифрованным записям, и, возможно, вместе с ним займется собственно прочтением сигналов. Кроме того, физик мог бы поговорить и с инженером, и с отцом Флора – капитаном, чтобы получить объяснения по поводу тех отклонений от схемы корабельных сетей, с которыми Флору пришлось только что столкнуться.

* * *

Размышления увели физика так далеко от всего, что происходило сейчас или могло произойти в недалеком будущем на корабле, что он порой совершенно забывал о том, где находится, вспоминал только, когда его одолевал голод, но это случалось не так уж часто. А все остальное время он проводил в ином пространстве – пространстве мыслей, посвященных все той же неумирающей теме: почему же «Кит» попал в такую переделку, что послужило причиной, а также – является ли этот процесс необратимым? Иными словами, Карачаров искал ответы на два вечных вопроса: кто виноват и что делать?

Чем глубже уходил он в мир формул, которые воспринимал вовсе не как комбинацию цифр и символов, а внутренним взором видел как систему взаимодействия сил, имевших очертания, цвет и едва ли не запах, но не имевших в человеческом языке каких-то названий, – тем больше убеждался в том, что происшедшее с ними никак не может быть следствием какого-то естественного процесса, результатом действия природных закономерностей. Будь все следствием нарушения ими каких-то природных запретов, и корабль, и все в нем просто уничтожилось бы. Когда в ходе естественных процессов возникает, скажем, цунами (он искал зрительно воспринимающиеся аналогии происшедшему), страдает не одно только судно и не одна лишь прибрежная хижина; гибнет все, что находится в зоне катаклизма. Если же разрушение является локальным, то куда логичнее предположить, что произошел, скажем, взрыв мины, а может, столкновение с рифом либо айсбергом, или с другим судном; конечно, и айсберг, и риф тоже относятся к природным явлениям – но с кораблем такого рода истории могли приключиться в нормальном пространстве, но никак не во время сопространственного прыжка: в сопространстве не существовало, да и не могло существовать никакого вещества, да и сам «Кит» во время прыжка не существовал для любого постороннего наблюдателя (если бы такой мог быть) в виде материального тела, хотя люди этого и не ощущали; в сопространстве перемещалась, по сути дела, лишь информация о корабле и всем его содержимом, а информация не имеет знака. Таким образом, ничего подобного там произойти не могло – корабль просто обязан был выйти из прыжка точно таким же, каким в него вошел.

И тем не менее – получилось иначе. Из этого физик делал неоспоримый вывод: несчастье произошло с «Китом» не во время прыжка, а в нормальном пространстве – до ухода в прыжок либо после выхода.

Однако и в пространстве, прилегающем к Анторе, где корабль разгонялся, и тем более в Приземелье, где он из прыжка вышел, одновременно с «Китом» находилось еще некоторое количество кораблей, спутников, обстановочных знаков, научных и коммуникационных орбитальников и мало ли чего еще. И в результате природного явления если не все они, то, во всяком случае, какая-то часть их неизбежно пострадала бы точно так же, как и корабль, на котором выпало лететь Карачарову.

Тем не менее за все то время, когда «Кит» находился в близости Земли, а затем и удалялся от нее, не возникло никакой информации о чем-либо подобном. «Кит» оставался единственной жертвой непонятных обстоятельств.

По мнению физика, это свидетельствовало лишь об одном: происшествие было вызвано вовсе не природными причинами, но некоей человеческой деятельностью. Эта деятельность могла иметь своей целью именно такой результат (тогда это следовало бы назвать диверсией), но могла рассчитывать и на какой-то другой исход; в таком случае происшедшее явилось следствием некорректного эксперимента.

Натолкнувшись в своих мыслях на это слово, Карачаров сначала по инерции проскочил мимо него: слово было привычным и никаких эмоций не вызывало. Но что-то заставило физика вернуться к этому повседневному термину, с которым ему приходилось сталкиваться в жизни сотни и тысячи раз.

Он сначала не понял, почему мысль вдруг повернула назад и принялась кружить вокруг слова «эксперимент». Но вскоре сообразил: причина была в несовместимости двух понятий: эксперимента и пассажирского рейсового корабля.

Во-первых – потому, что это было давно и строжайшим образом запрещено по совершенно ясным мотивам.

И во-вторых – единственным, кто мог бы иметь отношение к физическому эксперименту на борту корабля, был он сам – Карачаров. Но о том, что он никаких экспериментов на корабле не ставил и не собирался, физик знал прекрасно.

Следовательно – автор эксперимента находился не на корабле, а где-то в другом месте. На борту «Кита» мог быть лишь некто, чьей задачей было наблюдать за ходом эксперимента или даже, возможно, каким-то образом наблюдать за ним – условно говоря, нажимать в нужный миг нужную кнопку в соответствии с полученными инструкциями.

Если бы удалось найти этого наблюдателя-исполнителя – а вернее, даже не найти (все люди «Кита» были давно известны, и искать никого из них не понадобилось бы), но установить, кто именно был этим человеком и в чем заключались данные ему инструкции, – если бы это удалось, можно было бы выяснить, кем подобная авантюра задумывалась и к чему она должна привести. А уж зная, в чьей голове созрел подобный замысел, можно было бы и понять, в чем, собственно, эксперимент заключался. Это же, в свою очередь, дало бы ключ к пониманию того, где искать выход, каким способом восстановить на корабле прежнюю, нормальную ситуацию.

Для физика все это было не более чем решением чисто научной задачи: он хорошо понимал, что если даже ему и удастся докопаться до корня зла, если даже возможно станет сделать практические выводы и вернуть корабль в нормальное состояние – никаких реальных результатов это не даст: корабль был лишен хода, ему суждено находиться в этом пустынном углу мироздания до тех пор, пока он не растает от старости, – а здесь совершенно все равно, существовать ли в вещественном или в антивещественном качестве. Мало того: теперь если бы даже удалось вернуть нормальный знак кораблю, то проделать это с рукотворной планеткой – карачаровским детищем – никак не получилось бы.

А иметь по соседству столь массивное все же тело обратного знака... – брр.

Нет, интерес физика к этой задаче был чисто теоретическим. И именно по этой причине ему очень хотелось решить ее. Это стало бы подтверждением его класса, его научного уровня, его умения мыслить и доискиваться до основ. Это вновь придавало жизни немалый интерес.

Да, почти несомненно – на «Ките» находился человек, связанный с автором и организатором эксперимента.

А помимо человека – должна была находиться и какая-то специальная аппаратура. Времена мотка проволоки и палочки сургуча давно канули в прошлое.

И человека, и аппаратуру можно найти, поскольку они здесь, в чреве «Кита».

Для этого неплохо было бы заручиться чьей-нибудь помощью.

Самым лучшим было бы, конечно, привлечь к работе капитана и инженера. Поскольку главным сейчас физику казалось – найти аппараты. А кто лучше членов экипажа сможет не только подсказать, где искать их, но и, найдя, опознать: кто, как не они, знает, чему следует находиться на корабле, а что является лишним. Как у них говорят – нештатным.

Недолго думая, физик снял трубку и вызвал каюту капитана.

Никто не ответил.

Карачаров досадливо поморщился: конечно же, капитана там и не могло быть. Он давным-давно переселился сюда, в пассажирский модуль, к Зое. У них уже дети... Сколько же? Двое? Да нет, чуть ли не трое. Именно трое. О господи!..

Физик, разумеется, давным-давно знал все это, жизнь проходила на его глазах, даже больше – когда-то она его не только задела, но сильно поранила. В те давно, правда, минувшие дни, когда Зоя – для него совершенно неожиданно – собрала то немногое, что у нее здесь было, и ушла. Соединилась с капитаном. Сейчас, вспоминая об этом, следовало, наверное, только пожать плечами: действительно, какой нормальный человек может разобраться в женской, до смешного нелогичной, логике? И тем не менее даже сегодня мысли об этом вызывали ощущение, близкое к боли. Да, искать капитана, следовательно, нужно было в каюте Зои; с ним следовало договориться. Но сейчас Карачарову расхотелось общаться с былым соперником. Не случайно же физик вывел себя за скобки здешних интересов, всей здешней жизни: чтобы раз за разом не бередить рану, затянувшуюся лишь снаружи, в глубине же души продолжавшую ныть. Нет, к черту капитана. Во всяком случае, сегодня, – так решил физик, окончательно рассердившись на все на свете – и, наверное, на самого себя в первую очередь.

Было ведь, и кроме этого, чем заняться. Например – попробовать вычислить, кто же из обитавших здесь людей участвовал – хотя бы косвенно – в проведении незаконного и ставшего роковым для корабля эксперимента.

И Карачаров вновь погрузился глубоко-глубоко в размышления.

Кто же?

Членов экипажа он еще раньше исключил из числа подозреваемых: как бы ни относиться к тому же капитану, как к человеку, но предположить, что он способен пойти на какие-то рискованные для корабля и пассажиров действия, было бы абсурдным.

Почти так же трудно всерьез подумать об участии в тайно проводившейся операции кого-либо из женщин. И потому, что ни одна из них не имела ни малейшего отношения не только к физике, но и вообще к технике, и (полагал Карачаров) вряд ли была способна в нужное время нажать именно нужную кнопку; и еще потому, что за столь долгий срок – восемнадцать лет как-никак – любая женщина не только из находившихся здесь, но и вообще любая в мире представительница прекрасного пола не смогла бы сохранить свое участие в эксперименте в секрете; рассказала бы – хотя бы потому, что замучила бы совесть. Поведала бы по секрету хотя бы одной подруге – ну а после этого информация пошла бы расходиться кругами. В глубине души физик, как видим, придерживался весьма давних и традиционных представлений о прекрасных дамах.

Ну а кто же после такого отбора оставался?

Из шести мужчин-пассажиров, находившихся на борту во время полета и катастрофы, сейчас пребывало в живых четверо, включая самого Карачарова.

Себя он, естественно, не подозревал. В остатке было трое.

Карский. Истомин. Нарев.

Администратор? Физик покачал головой и даже усмехнулся. Карский летел на Землю для того, чтобы на целый год взять на себя тяжкое бремя управления Федерацией. Глупо было полагать, что он мог бы впутаться в какое-то не совсем благовидное предприятие. Да никому бы и в голову не пришло обратиться с подобным предложением к человеку такого уровня.

Три минус один – два.

Истомин?

Здесь уже возникали поводы для размышлений.

Конечно, писатель вряд ли мог сознательно пойти на причинение вреда кораблю и людям – в том числе и себе самому. Но это еще ни о чем не говорило: ведь и автор эксперимента, и те, кто ему помогал и, наверное же, финансировал, – они тоже не предполагали такого исхода. Скорее всего надеялись, что все пройдет незамеченным, корабль благополучно финиширует, и они тихо-мирно получат свои результаты так же скрытно, как и осуществили все предшествовавшие действия. Так что о злом умысле речь не шла. А писатели, вообще – все люди искусства, по твердому убеждению Карачарова, неизбежно были людьми романтического склада, а кроме того, их профессиональной болезнью должно было быть чувство своей неполноценности. В нормальной обстановке они боролись с этим чувством, наделяя своих героев качествами, какими сами не обладали, хотя и очень хотели бы. И вряд ли кто-нибудь из них отказался бы от возможности хоть немного побыть в шкуре собственного персонажа, сыграть на жизненной сцене роль, пусть и эпизодическую, человека деятельного, решительного, такого, от которого что-то немаловажное зависит в подлинной, а не измышленной жизни. К тому же – таким путем можно было набрать прекрасный материал для какой-то будущей книги...

Да, пожалуй, писателя можно было вовлечь в такого рода авантюру.

Поставим знак вопроса.

Авантюра, да. Был человек, с которым это слово связано куда теснее, чем с Истоминым. Почти приросло к нему, как определение основной черты характера и жизни.

Карачаров думал, конечно, о Нареве.

Вот кто действительно мог бы ввязаться (и не раз ввязывался в жизни) и не только в такую историю – даже не ради какой-то выгоды, но просто из любви к искусству, повинуясь лишь внутреннему побуждению. Если можно так сказать – по зову его своеобразного таланта.

Здесь одним лишь вопросительным знаком вряд ли можно обойтись.

Итак – один из двух.

Придя к такому выводу, Карачаров ощутил чувство удовлетворения. Неудивительно: ведь какой-то результат он уже получил. Выбирать из двух вероятностей – вовсе не то, что оперировать полдюжиной.

Теперь можно позвонить – нет, все же не капитану, но инженеру. По сути дела, именно Рудик являлся тем человеком, который мог оказать физику практическую помощь в обследовании самых укромных закоулков корабля.

Карачаров нашел в справочнике и незамедлительно набрал нужный номер. Подождал несколько секунд и раздраженно положил – чуть ли не бросил – трубку на место.

Причиной было то, что вместо инженера ему ответил капитан. И отозвался он таким разъяренным голосом, словно его оторвали от бог весть какого важного дела. Но будь он даже медово-ласковым, Карачаров сейчас не стал бы с ним разговаривать: не созрел еще.

Промелькнула даже у него постыдная мыслишка: вот ведь Петров и Еремеев были неплохими людьми, а ушли; а вот такие лейб-гусары, как Устюг, живут себе, в ус не дуют...

И тут же размышления бросились в новом направлении.

Конечно, два человека погибли, каждый по-своему, уже весьма давно. Но ведь беда с кораблем приключилась еще раньше! И то, что люди эти умерли, вовсе не исключало участия одного из них – а может быть, и обоих – в эксперименте.

В самом деле: если подумать...

Ни Еремеев, ни Петров не погибли в результате несчастного случая, тяжелой болезни или, допустим, покушения или простого скандала. И тот, и другой ушли из жизни совершенно сознательно, по своей воле. И если Петров хоть пытался как-то объяснить свое намерение, то Еремеев покончил с собой, так сказать, на ровном месте. Жил-жил и вдруг решил умереть.

Уж не совесть ли заела? Не сознание своей ответственности за судьбу более чем десятка ни в чем не повинных людей, за разрушенные судьбы, за нереализовавшиеся замыслы?

Все это выглядело достаточно правдоподобно.

Карачаров только покачал головой, не ощущая той иронической, скорее, даже саркастической улыбки, что появилась на его губах.

Выбирать приходилось не из двух, а самое малое теперь – из четырех. И двое из них теперь уже ничего больше не могли рассказать.

Но это вряд ли является непреодолимым препятствием, не так ли?

Физик не сознавал, как стихия сыска затягивает его все глубже и глубже. Рассуждая о комплексе неполноценности у Истомина, он и не подумал о том, что сам страдал теми же ощущениями – и, может, еще в большей степени.

Правда, источники были другими. Карачаров вовсе не считал физику не мужским занятием; напротив, по его убеждению, это была работа для настоящих, сильных духом и телом мужчин, смелых и выносливых. У него комплекс основывался совсем на иной почве.

Женщина, которая была с ним, пренебрегла его любовью и ушла к другому человеку, видимо, посчитав его более мужчиной, чем Карачарова. Хотя по специфически мужской линии у него все было более чем в порядке, и за время их близости у Зои не возникало ни намека на какие-то претензии. Это он знал точно. Как раз в этой области у них не возникало разногласий.

Следовательно, дело было в общечеловеческой оценке: капитан – представитель сугубо мужского ремесла, так считалось испокон. А физик, к тому же теоретик, – книжный червь, кабинетный сиделец!

А вот червь этот вам и покажет. Никто другой не разберется в том, что же на самом деле с ними произошло, не схватит за руку – или, в крайнем случае, хотя бы не назовет имени человека или людей, во всем случившемся виноватых. А вот он, кабинетный сиделец, – сможет. Найдет и докажет...

Тут самое время было перейти к разработке конкретного плана действий. Но, к сожалению, почти всегда случается так: в самый интересный миг тебе кто-нибудь да помешает.

Вот и сейчас в дверь не ко времени постучали.

Физик хотел было выругаться. Но сдержался.

– Открррыто! – рыкнул он по-львиному. Дверь отворилась, и вошел – ну, в общем, совсем еще мальчик.

Карачаров удивился.

– Здравствуйте, доктор Карачаров, – сказал мальчик. – Меня зовут Флор. И мне нужна ваша помощь.

Такому заявлению физик настолько удивился, что непроизвольно проговорил:

– В чем дело? Рассказывайте.

И тут же пожалел о сказанном. Но уже было поздно.

Часть V.

Глава 1. ЗЕМЛЯ.

Профессор, доктор и многократный лауреат Авигар Бромли и в самом деле в тот час, когда в главном офисе «Трансгалакта» шло столь важное совещание, находился в номере гостиницы ученых «Академия», и чемодан его был уже уложен: в скором времени ему предстояло отправиться на нижний терминал, оттуда, вместе с другими пассажирами, взлететь на Большой Космостарт и занять свою каюту на «Альдекоре», уже заканчивавшем подготовку к старту.

Уже одетый для выхода, ученый то и дело с нетерпением поглядывал на часы – каждый раз прежде на свои наручные, потом, как бы не вполне доверяя им, на гостиничные на стене номера; могло показаться, что он выбирает между временем на одних и на других – хотя оба механизма показывали совершенно одно и то же. Время, однако, утекало, и с каждой минутой Бромли проявлял все большее нетерпение. Во всяком случае, находись здесь сторонний наблюдатель, он с легкостью сделал бы такой вывод: о Бромли было известно, что он принципиально никогда не скрывал своих чувств и настроений.

Когда раздался сигнал уникома, Бромли бросился к аппарату с такой поспешностью, что легко можно было бы понять: именно звонка он и дожидался со столь явным нетерпением. Однако, когда он заговорил, голос его звучал совершенно спокойно и даже лениво – как если бы он мирно отдыхал и звонок был случайным, не обещающим ничего серьезного.

– Да-а?

Ему ответили – в приглушенном голосе звучало почтение:

– Вас беспокоит профессор Гулль; возможно, вы помните, мы с вами встречались на прошлогодней конференции пространственников в Кембридже...

– Помню, помню. Только разве в Кембридже?

– Без сомнения.

– Ах да, вы правы. Я спутал ее с массачусетским симпозиумом. К сожалению, я сейчас не располагаю временем, так что если вы хотели встретиться...

– Всего на мгновение, профессор, – я имею представление о вашей занятости. Я звонил в ваш институт, мне сказали, что вы отправляетесь на Мирель. Но именно там находится мой коллега, доктор Корвин, а у меня возникла необходимость срочно передать ему несколько последних записей, сделанных на моей обсерватории. Не будете ли вы столь любезны... Один маленький пакетик, всего лишь.

– Эм-м-м, – не очень обнадеживающе прозвучало это мычание. – Ну, если действительно это маленький пакетик... И если мне не придется долго разыскивать, как его – Корвина на Мирели...

– Посылка уместится в нагрудном кармашке. А Корвин, разумеется, встретит вас прямо на космодроме.

– Будь по-вашему. Но я уже выхожу из номера – вы поймали меня буквально на пороге. Вы далеко отсюда?

– Я здесь же, на восемнадцатом ярусе, в баре. Я подойду к лифту, и если вы сможете выйти на минуту...

– Понимаю. Это западные лифты, не так ли?

– Совершенно верно. Восемнадцатый ярус.

– Считайте, что мы пришли к соглашению. До встречи.

– Очень вам благодарен.

Бромли положил трубку. Нетерпение его испарилось, и на часы он взглянул в течение разговора только однажды. Застегнул щегольское пальто, подхватил чемодан – скорее, даже чемоданчик, – и вышел, не оглядываясь.

Однако, пройдя коридором и оказавшись в центральном холле яруса, Бромли – возможно, погрузившись в какие-то размышления, – свернул не к западному блоку лифтов, где его должны были ожидать, а направился в противоположную сторону – на восток. Два крайних лифта он пропустил, сосредоточенно следя за секундной стрелкой своих часов, третий, средний – остановил. Дверца разъехалась. Бромли вошел. В просторной кабине уже находился человек. Тоже Бромли. Во всяком случае, любой решил бы именно так, настолько разительным было сходство. Не глядя на двойника, Бромли нажал кнопку, створки сошлись, и лифт скользнул вниз. Когда он находился между седьмым и шестым ярусами, руку к пульту протянул уже другой Бромли; лифт остановился между ярусами.

Дальнейшие действия обоих показались бы по меньшей мере странными – если бы кто-нибудь мог наблюдать их. Бромли-первый снял пальто и передал его двойнику, тот немедленно надел; Бромли повернулся к зеркалу на задней стенке кабины, двойник же извлек из пиджачного кармана пакетик, раскрыл, быстрым, привычным движением натянул на лицо физика гримировочную маску, после чего Бромли перестал походить на самого себя. При этом не было произнесено ни слова. Затем, повинуясь новому нажиму кнопки, лифт опять пришел в движение. Бромли-двойник вышел на третьем ярусе, пересек его и вошел в лифт западного блока, на котором благополучно добрался до цокольного яруса, где вышел в холл. Там к нему подошел ожидавший его человек.

– Профессор, вот эта посылка...

Бромли лишь улыбнулся. Положил пакетик в карман, все так же безмолвно попрощался кивком и быстрыми шагами направился к выходу. Человек же вошел в лифт и уехал куда-то наверх.

Один из многочисленных клиентов отеля, сидевших в разбросанных по холлу креслах, поднес ко рту уголок воротничка своей рубашки и негромко проговорил:

– Визитер убыл.

– Видим. Держим.

После чего говоривший встал и направился в бар. Видимо, его задача здесь была выполнена.

Подлинный же Бромли тем временем спустился по служебной лестнице в полуподвал и вышел из малоприметной дверцы, от которой на уровень улицы выводил узкий пандус. Тут было безлюдно. У тротуара стояла машина. Бромли сел в нее, включил антиграв, поднялся до второго транспортного эшелона и включил автошофер, предварительно набрав на его клавиатуре место назначения.

Следует сказать, что это не был нижний терминал, откуда только и можно было попасть на Большой Космостарт, где в это время «Альдекор» завершал последние приготовления к приему пассажиров.

«Альдекор» был готов стартовать на Мирель. Последние пассажиры занимали места в каютах и, наскоро уложив сумки и чемоданы в багажные амортизаторы, устраивались в противоперегрузочных коконах. Проводница, встречавшая их, делала пометки в списке. Отметила и Бромли. Чуть повернув голову, едва заметно кивнула стоявшему в сторонке, видимо, дожидавшемуся своей очереди пассажиру. Тот поднял свой длинный узкий чемодан и встал в конец небольшой очереди, провожая взглядом удалявшегося по коридору физика.

Видимо, почувствовав на себе внимательный взгляд, Бромли – а вернее, двойник его – на миг обернулся.

Пассажир поспешно отвел глаза. Физик спокойно зашагал дальше и вскоре скрылся за дверью салона, откуда вошел в отведенную ему каюту и стал устраиваться точно так же, как делали это все другие.

Когда очередной пассажир двинулся по коридору по направлению к салону, тот, что стоял в конце очереди, извлек из внутреннего кармана пальто коробочку унифона, набрал номер и негромко произнес лишь одно слово:

– Порядок.

После чего в свою очередь отметился в списке и двинулся, чтобы успеть заблаговременно разместиться в своей каюте, вход в которую оказался рядом с дверью, что вела в каюту Бромли.

Погрузка и посадка закончилась, и «Альдекор» без каких-либо происшествий стартовал точно в назначенное время.

Что же касается Бромли подлинного, то профессор-лауреат еще до старта «Альдекора» изменил маршрут, заданный им машине, в которую он сел возле отеля «Академия». Повинуясь новой команде, гравикар покинул второй транспортный эшелон и начал круто набирать высоту, увеличив скорость с таким расчетом, чтобы не зависать перед парящими на пересечениях эшелонов регулировочными маяками, но проскакивать их без замедления в мгновение, когда запрещающие импульсы сменялись разрешительными. Так продолжалось, пока впереди – на развязке седьмого эшелона – не возникли маяки другой конфигурации, а на дисплее гравикара не зажглась надпись: «Остановка обязательна». Машина зависла. Бромли, протянув руку, нажал расположенную в отдалении от других зеленую кнопку на пульте. Дисплей мигнул, и надпись сменилась новой: «Движение разрешено».

Седьмой эшелон не относился к коммуникациям общего пользования, а предназначался исключительно для транспортных средств Службы Защиты Федерации. И пользоваться им можно было только при установке на машине спецсигнала «Свой». Видимо, гравикар, в котором находился сейчас физик, таким сигналом был снабжен – хотя ничто в нем не говорило о принадлежности машины к могущественному по традиции ведомству.

Миновав контрольные маяки, гравикар, повинуясь программе и ведущему лучу, описал плавный поворот налево и, пролетев еще несколько километров (при этом пришлось зависать еще перед двумя проверяющими устройствами), начал терять высоту и в результате через несколько минут опустился на транспортную площадку на крыше самого верхнего из парящих блоков Службы Защиты.

Там его уже ждали и без малейшей задержки провели к выходившему на крышу экспресс-лифту, который тут же провалился куда-то в недра огромного здания.

* * *

По длинным коридорам и переходам Службы Бромли хотя и шел в сопровождении офицера, но уверенно выбирал дорогу сам; конечно, не впервые физик оказался в этих краях. И в нужную дверь он вошел, не пользуясь ничьей подсказкой. Не задерживаясь, пересек приемную и на пороге кабинета был встречен командующим войсками ДКЗ – Дальней космической защиты.

Разговор между генералом и физиком оказался непродолжительным.

– Есть ли необходимость лететь вам самому?

– Безусловно, – сказал Бромли. – Во-первых, не исключено, что с другим человеком – не со мной – он просто разговаривать не станет. А во-вторых – и это главное – никто, кроме меня, не поймет того, что услышит, даже если разговор и состоится. Он может, конечно, привезти запись того, что скажет Бруннер; но, чтобы услышать то, что мне нужно, придется задавать вопросы в зависимости от того, что станет говорить инженер; заранее вопросы сформулировать нельзя, они будут возникать по ходу собеседования. А ведь это лишь первый разговор – необходимо встретиться и с другими участниками монтажа. Кстати, как идут их поиски?

– Думаю, к вашему возвращению мы будем знать все адреса.

– И следить, чтобы адреса эти в последний миг не изменились!

Генерал улыбнулся:

– Пусть это вас не волнует. Хорошо, вы меня убедили. Но не обижайтесь, если вам иной раз придется проталкиваться сквозь толпу людей, которым поручено заботиться о вашей безопасности.

– Разве я вообще обидчив? Не замечал за собой... Итак, когда я могу вылететь?

– В любой миг. Машина готова.

– Хорошо. Перейдем ко второму вопросу. Я имею в виду доктора Функа.

– Да. Мне не совсем ясно: что вам нужно в этом направлении? Чтобы мы изолировали Функа? Лишили его возможности искать связь с кораблем? Или наоборот – предложили ему помощь? Чего вы хотите?

Бромли ответил не сразу:

– Не так легко сформулировать ответ. Все не просто. С одной стороны, связь с кораблем, несомненно, нужна. Мне, вам – нам всем. И Функ, видимо, ближе всего к ее реализации – хотя, признаюсь, его методика мне не вполне понятна. С другой же стороны, установив связь – если ему это удастся, разумеется, – Функ не должен, понимаете – не должен разговаривать с кем-либо на корабле на тему, которая нас интересует. Хотя бы потому, что уровень секретности этой темы настолько высок, что даже для Функа она должна оставаться закрытой – и тем более для тех, кто до сих пор еще жив на корабле. Все, что они должны получить отсюда, – это какие-то советы, рекомендации, связанные с возможностью возвращения корабля в сферу нашей досягаемости. Иными словами, необходимо не только контролировать разговоры, но и определенным образом направлять их. То есть пока я буду отсутствовать – следует этим заниматься.

– Не лучше ли нам обождать вашего возвращения?

– Ни в коем случае. За это время связь может наладиться, и произойдет непоправимая утечка. А кроме того... Кроме того, может, вам удастся разобраться в его способах установления сверхдальней связи? Это ведь имеет значение не только для данной ситуации.

– Это мы уже поняли. И будем работать в этом направлении. Вплоть до того, что, не исключено, предложим старику сотрудничество – не сейчас, разумеется, но потом, когда узел с «Китом» будет наконец развязан. Да, кстати. Как вы думаете, доктор: еще кто-то может вплотную интересоваться данной темой?

– Разумеется. Хотя бы тот же «Трансгалакт». Как вы знаете, у них есть веские причины желать, чтобы все, связанное с «Китом», не стало достоянием гласности.

– Это-то понятно. Такого рода причины есть и у нас. – Генерал невесело усмехнулся, и Бромли ответил ему такой же усмешкой. И сразу же вновь стал серьезным, говоря:

– Поэтому я надеюсь, что ваши люди будут следить не только за моей сохранностью – там, но и заботиться о полной безопасности Функа и его лаборатории – здесь. Включая устранение каких бы то ни было внешних контактов – как его лично, так и всего персонала.

– Будьте спокойны.

Краткая пауза после этих слов означала, что оба собеседника исчерпали свои темы. И Бромли встал.

– Благодарю вас, генерал. Теперь я готов лететь.

– Нужна только ваша команда. Итак, желаю успеха, доктор. Хотя, разумеется, мне все же было бы куда спокойнее, если бы мы просто погрузили этого инженера на корабль, доставили сюда и вы побеседовали бы с ним тут.

– Мы ведь уже говорили на эту тему. Не думаю, что после применения силы он захотел бы говорить с нужной степенью откровенности: не забудьте, ему ведь хорошо заплачено, и, безусловно, его пугает ответственность, которую он несет как участник незаконного эксперимента – пусть и в качестве простого исполнителя. А он был даже не простым, а старшим исполнителем.

– Если бы не эти соображения, мы бы доставили его сюда еще раньше – как только установили местонахождение. Хорошо, доктор. Счастливого пути. И сердечный привет Симоне и ее обитателям.

– Непременно передам.

* * *

Сопространственный перехватчик Службы Защиты «Бахадур» стартовал с военной низкоорбитальной платформы номер шесть уже через шестьдесят три минуты после приведенного выше разговора двух Весьма Важных Персон.

На борту, кроме экипажа, корабль имел физика доктора Авигара Бромли и группу его охраны в составе двадцати трех человек. Все они были специалистами высшего класса.

И в то время, как на Большом Космостарте провожающие еще махали руками, глядя сквозь громадное обзорное окно на медленно, величественно отдаляющийся «Альдекор», «Бахадур» уже произвел разгон, необходимый для сопространственного прыжка в направлении Симоны.

Генерал в своем кабинете получил сообщение о том, что старт прошел без помех. И облегченно вздохнул.

Но уже следующий доклад заставил его нахмуриться.

Ему сообщили, что технически оснащенная группа людей пытается штурмовать обсерваторию профессора доктора Функа.

Едва дослушав, генерал потянулся к интеркому, чтобы отдать необходимые команды.

Глава 2. БЫТИЕ.

Похоже, штурма было не избежать и в совершенно другом уголке мироздания. В том, где все еще протирал пространство злополучный «Кит», обитатели которого и не подозревали о том, как много людей и сил занималось в эту пору их судьбой.

Королева Орлана собрала в своей каюте подданных – всех, способных носить оружие. Способными оказались все, даже младший – одиннадцатилетний Али: возраст его был как раз едва ли не самым воинственным. Не присутствовали только Флор, снова исчезнувший неизвестно где (к чему все уже привыкли), а также Атос и Семен, находившиеся, как это тут называлось, на стажировке у экипажа, и по той же причине все еще остававшаяся в инженерном посту Майя. Решили их не вызывать: хватало им и своих дел. Вот если понадобится предпринимать решительные действия, придется прервать их обучение, чтобы закончить его, когда вновь установится мир.

Причину сбора Орлана объяснила кратко и понятно. Просто изложила содержание ее разговора с Наревым и его ультиматум. Возмущение было всеобщим. И Валентин тут же заявил:

– Пошли. Чего ждать? В два счета размажем их по стенкам! Пусть и не мечтают присоединить нас. Это мы их присоединим!

Сборище одобрительно загудело. Но не очень громко: еще не сказала своего слова Королева, а все зависело от ее решения.

Орлана же, подумав, медленно покачала головой:

– Это самое простое – но не лучшее. Если бы мы уже разобрались во всем происходящем... Если бы наши ребята уже овладели всей техникой корабля – но мы ведь только начали. И еще – это главное – если бы установили связь с неизвестным – а ведь его до сих пор так и не нашли... Мы ведь понимаем: раз возникло что-то такое – значит, наш мир серьезно заинтересовал кого-то. Нас хотят как-то использовать. Для этого им придется вести переговоры. Так пусть они ведут их с нами, а не с Наревым или с кем-то другим из них. Нет, силовые действия лучше оставим на случай, если никак иначе нельзя будет договориться с Республикой.

– С кем же из Республики ты станешь договариваться? С Наревым? Он свое уже сказал. С капитаном? К нему лучше не подступаться. А мой предок у него в «шестерках».

– Нет, – сказала королева. – Я пойду к отцу.

– Не ты ли только что сказала, что он согласен с Наревым?

– Да. А это значит, что отцовское мнение для них важно. И если он откажется поддерживать путешественника – ничего у Нарева не получится. К отцу прислушиваются все они.

– И ты надеешься, что сможешь уговорить его?

– У меня есть для него интересное предложение.

Но объяснить, в чем заключалось это предложение, Королева отказалась. Проговорила только:

– Если удастся – сами узнаете. Если нет – то и незачем об этом разговаривать.

– Что же нам сейчас делать?

– Искать чужого. По всему кораблю. Сейчас же. Группами. Пока не найдем – ничего предпринимать не станем.

Подданным пришлось примириться. И, поскольку желание что-то делать уже сейчас было очень сильным, они тут же разделились на группы и, распределив направления, отправились на поиски. Но перед уходом Валентин честно предупредил:

– Только имей в виду: если мы наткнемся на моего отца – я не стану вилять перед ним хвостом.

Он употребил это выражение, не очень представляя, что же оно означает: никто из них никогда не видал живой собаки.

Королева же, оставшись в одиночестве, присела у стола и задумалась.

Решение, к которому они пришли, ей, откровенно говоря, не нравилось. Слишком уж оно было детским. Другого определения она не нашла. Всего лишь игра. А ведь дело, если вдуматься, не шуточное. Как знать, во что все эти события могут вылиться уже через несколько лет?..

Нет, уже сегодня наверняка можно было найти другое решение – более серьезное и надежное.

И ей показалось, что она нашла выход намного лучший, чем тот, которым они решили сейчас воспользоваться. Выход, обещавший хорошую перспективу на многие годы вперед.

Придя к такому выводу, Орлана решительно тряхнула головой. Встала. Подошла к шкафу. Выбрала одежду, которая казалась ей сейчас самой подходящей. Не юношеские пифагоры, но и не пышное выходное королевское платье, исправно созданное синтезатором по ее собственному – после консультаций с Семеном – эскизу. На этот раз девушка выбрала то, что на Земле назвали бы деловым костюмом. В нем она выглядела более взрослой женщиной, чего она сейчас и добивалась.

Переодевшись, придирчиво оглядев себя в зеркало, Орлана вышла из каюты. Прошла по пустому коридору. И двинулась знакомым путем – чтобы уже через несколько минут решительно постучать в дверь, за которой должен был находиться ее отец.

– Прошу! – послышалось изнутри, и Орлана вошла, тщательно закрыв за собой дверь.

* * *

– Интересные события наблюдаются, – молвил Карский, улыбаясь, с удовольствием оглядывая свою старшую. Девица, ничего не скажешь, выросла пригожей. И, похоже, неглупой. Замуж бы ее. Вот только не за кого. – Молодые начинают возвращаться к истокам – так следует это понимать? Надоело одним? Или наревские реформы испугали?

– Серьезный разговор, Мамонт.

«Мамонт» – такое прозвище дала она отцу еще в детскую пору; чем-то он у нее ассоциировался со знакомым по картинкам на экранах тяжеловесным и авторитетным зверем – не хищником.

– Что – я у тебя все еще хожу в ископаемых?

Но шутливого тона Орлана не приняла.

– Мама далеко?

Карский ответил не сразу:

– Гостит у кого-нибудь, я думаю. А что, ты – с женскими проблемами? В этом я, конечно, плохой советник.

– Нет, – сказала дочь. – С мужскими. Очень кстати, что ее нет.

– Интересно. – Он все еще улыбался, как будто ожидал от разговора одних только приятностей. – Ну что же – излагай. А может, тебя накормить сначала? Чем-нибудь этаким – необычным? Вы ведь там питаетесь наверняка кое-как? Молодые всегда жалеют тратить время на то, чтобы приготовить вкусное.

– Поем с удовольствием. Но только после разговора.

– Если так – я весь внимание.

И администратор устроился в кресле поудобнее.

Орлана перешла к делу сразу же:

– Будет война.

Она понимала, что этих слов достаточно: отец, безусловно, следил за жизнью маленького человечества и понимал – кто будет воевать и с кем.

Карский ответил не сразу, но она помолчала, давая ему время подумать.

– Из-за Нарева? Его декларации о деньгах и прочем?

– Дело не в словах. Он отключил наш выход синтезатора. Это уже враждебное действие.

Карский нахмурился:

– Он не делал этого.

– Ты уверен?

– Я его не люблю, ты знаешь. Но он умный человек и не стал бы начинать с таких глупостей. Мы с ним говорили о том, что можно и чего нельзя. На самом деле он ведь хочет только объединить нас всех, а начать с отключения значило бы – вырыть между нами и вами очень глубокий ров. Даже пропасть.

– Если не он – то кто?

Карский только развел руками:

– Может, инженер? Какая-нибудь техническая надобность – профилактика, что-нибудь такое. Вы не пробовали выяснить?

– Пробовали. Никого из них нет на местах. В постах – только наши ребята. Они, понятно, ничего не знают.

Легкий кивок показал дочери, что отец знает и о вхождении молодых в состав экипажа.

– Но пусть даже выключил не он. Пусть капитан или инженер, для нас это, откровенно говоря, безразлично. Дело ведь не только в Нареве.

– В чем же еще?

– В том, что вы живете в прошлом. Не понимаете, какой мир окружает нас и каково наше место в нем...

Это, кажется, оказалось для него новым. И пришлось потратить чуть ли не четверть часа, чтобы объяснить, как обстояло дело, на молодой взгляд.

Когда она закончила, администратор уже не улыбался. И сказал озабоченно:

– Это для меня ново. События в пространстве? Привидения какие-то? О записях я слышал, но не придал значения: мало ли что придет в голову Инне...

– Это серьезно. Но главное в другом. Нельзя больше так жить. Одно из двух: или ты соглашаешься со мной. Или... я не уверена, что смогу удержать ребят от крутых действий.

– Да, – вздохнул отец. – Молодежь бывает неоправданно резкой. Хорошо; что же ты предлагаешь?

– Объединиться в единое государство.

– Этот путь был открыт для вас и раньше.

– Не так, как предлагали вы. Мы не хотим быть на последних местах – и не будем.

– Хотите, чтобы мы присоединились к твоему Королевству? На каких же правах? Колонии? Доминиона? Свободно присоединившегося государства?

– Не угадал. Мы объединимся в монархию. На равных правах. Ты будешь королем. У тебя для этого больше оснований и прав, чем у любого другого. Я – твоя дочь, наследница, так сказать, принцесса крови. И у всех – равные возможности.

– Меня в короли? Знаешь ли, я – убежденный республиканец.

– Опять ты уходишь в прошлое. Это все осталось там, очень далеко. И в пространстве, и во времени. Ты должен уметь думать так, как требует время.

– Не так-то это просто...

– Для другого – может быть. Не для тебя.

– Ты столь высокого мнения о своем отце?

– Всегда была – и остаюсь.

– Спасибо... Знаешь, твою идею стоит как следует повертеть в мозгу. Сколько ты даешь мне на размышления? День? Два?

– Ни минуты. Ребята кипят. Стоит мне вернуться без определенного результата – и они взорвутся.

– Ни минуты – я так не могу. Десять минут. А ты тем временем поешь.

– Обожду просто так. Не могу есть, когда все мои не смогли даже позавтракать из-за отключения.

– Достойно похвалы. Ну, сиди...

Карский честно продумал все десять минут. Даже глаза закрыл, чтобы лучше сосредоточиться. Наконец встрепенулся.

– Согласен?

– Погоди. Есть другой вариант. В какой-то мере компромиссный.

Орлана недоверчиво глянула на него: какие тут могут быть компромиссы? Тем не менее кивнула:

– Я внимательно слушаю.

– Объединение состоится. На равных правах, как вы и хотите. И ты будешь – вернее, останешься – Королевой.

– Все твои никогда не пойдут на это.

– Обожди. Дай досказать. Король тоже будет. Из старшего поколения. Но – не я.

– Ну почему, почему – не ты? Нет никакой разумной причины...

– Есть. Может, она и неразумна. Но для меня она важна.

– В чем же причина?

– Видишь ли, перед тем, как с нами все случилось, я должен был на целый год стать одним из руководителей Федерации...

– О твоей жизни я знаю все, что вы мне рассказывали.

– А перед тем меня специально готовили к этой работе. Но еще перед тем, как меня начали готовить, я – как и всякий, претендовавший на такую работу, – принес присягу на верность Федерации. И в этой клятве, кроме прочего, были и такие слова: никогда не совершу никаких действий, какие могли бы привести к замене республиканской формы правления какой-либо другой. Я поклялся в этом, понимаешь?

– Да что ты... Когда это было? И где? Опомнись, папа!

Даже папой назвала его сгоряча, хотя слово это было не из молодежного лексикона.

– Давно, да. И далеко, не спорю. Но я-то ведь остался тем же самым. Прости. Ничего не могу с этим поделать.

И, не дав ей перебить себя:

– А идея твоя неплоха. Может, в этой ситуации – единственно возможный путь. Поэтому я нашел другой вариант.

– Кто же будет королем? И каким образом я окажусь королевой при нем?

– Понимаешь сама. Уже взрослая.

– Я... выйду за него?

– Совершенно законный путь.

– И кто же это будет?

– Выбор за тобой. Хотя, откровенно говоря, выбирать почти не из кого. У нас и остались всего-то двое одиноких. Писатель и физик. Но физика наши вряд ли поддержат.

– И наши тоже.

– Наверное. Ну а как ты относишься к Истомину?

Орлана усмехнулась. Махнула рукой.

– Получается так, что я приношу себя в жертву ради всеобщего благополучия?

– Не самая плохая судьба. Да и жертва – несмертельная.

– Тогда какое значение имеет, как я к нему отношусь?

– Хорошо. Но надо еще выяснить, как отнесется к такой перспективе он сам.

– Конечно. Пошли.

– Сейчас?

– Чего ждать? Времени нет Вставай – и к нему. Надеюсь, он успел уже выспаться...

* * *

Проницатель понемногу привыкал к себе – новому. К сожалению, делать это приходилось на ходу: не хватало времени. Время было единственным, что он продолжал воспринимать по-старому, естественным для него образом; все остальное было внове. Сейчас он не был клубком энергии, но – веществом; до сей поры оно было известно ему лишь как объект воздействия, а еще чаще – как препятствие, помеха, которую приходилось преодолевать, – без особого, правда, труда. А теперь сам он стал для себя препятствием, он был заключен в нечто тяжелое, вязкое, многообразно-сложно устроенное, подчинявшееся, кроме хорошо известных ему незыблемых правил действия, еще и множеству других, иногда противоречивых, часто непонятных. Вещество оказалось очень неудобной формой существования и крайне невыгодной: много энергии уходило только на то, чтобы справиться с самим собой – ограниченным, массивным, и к тому же донельзя слабым во взаимодействиях с другими вещественными объектами – теми, в которых не заключалось поле духа. Короче – ничего хорошего в собственном овеществлении он не ощущал.

Однако только находясь в форме вещества, он и мог как-то влиять на остальную материю. Дух невоплощенный мог лишь формировать и направлять энергетические потоки – но чтобы потоки эти были достаточно мощными, требовались объединенные действия многих индивидул; единичная же (какой был и он сам), даже сконцентрировав всю доступную ему энергию, могла добиться лишь незначительного влияния на вещество – да и то ненадолго. Пройти, допустим, сквозь вещественную преграду, каких здесь было множество – да, с легкостью; но вот уничтожить ее – на это его не хватало. Зато инертное вещественное тело, в котором Проницатель сейчас находился, несло в себе громадный запас такой энергии; и хотя пользоваться можно было лишь малой частью ее, этого вполне хватало, чтобы успешно действовать здесь, внутри объекта, который следовало уничтожить; чтобы получить нужный результат, пользуясь множеством вещественных устройств, какими обладал сам этот объект. Так что приходилось терпеть неудобства, понимая, что это ненадолго, что уже вскоре он сможет сделать все, что от него требовалось, и опять оказаться в своем природном состоянии энергетического сгустка очень сложной структуры.

Таким образом, выполняя нужные действия, по его обычным меркам, очень и очень медленно (хотя, по человеческим оценкам, он и передвигался, и совершал все другие необходимые движения достаточно быстро, может, чуть медленнее, чем делал бы это хорошо тренированный специалист-человек), Проницатель, находясь в теле давно ушедшего из этой жизни инспектора Петрова, за несколько часов, прошедших с мига его воплощения и появления внутри корабля, успел не только понять и усвоить общие принципы устройства корабля и его основных узлов и главных механизмов, но и построить схему, по которой ему надо было действовать, чтобы выполнить задание как можно быстрее. Правда, работа замедлялась тем, что ему приходилось, передвигаясь по кораблю и задерживаясь в тех его точках, где что-то постигалось не сразу и требовало времени на соображение, еще и избегать встреч с другими воплощениями духа – а именно такими представлялись ему все люди, хотя их дух – это Проницатель-Петров почувствовал сразу же – был организован куда хуже, чем он сам, и находился в гораздо большей зависимости от вещества, в котором обитал, – потому, быть может, что воплощение каждой из этих индивидул произошло достаточно давно, и ощущения свободы духа, его независимости от инертных форм материи были давно забыты. Но тем не менее – или, скорее, именно поэтому – все другие воплощения представляли для него большую опасность, и следовало всячески уклоняться от каких бы то ни было встреч с ними.

Это ему пока удавалось. Хотя раз или два его заметили, но задержать или помешать каким-то иным образом свободно передвигаться внутри объекта обитателям не удалось – если даже они этого хотели. Таким образом он успел, быстро и скрытно перемещаясь по модулям и переходам корабля, понять принцип работы гравигенных блоков; именно этими устройствами предстояло оперировать, чтобы корабль и второе небесное тело, находившееся рядом, начали быстро сближаться, выполняя тем самым первое действие его программы. А когда они сомкнутся – останется лишь высвободить разом всю энергию, какой обладал корабль; этого будет достаточно, чтобы оба тела превратились в пыль, освобождая наконец дорогу для беспрепятственного прохода информации. Где в корабле запасается эта энергия, ПП – Проницатель-Петров – уже понял: разуму достаточно ведь разобраться в одном звене технологической цепи, чтобы с большой вероятностью представить, какими должны быть и предшествующие, и последующие. Так что сейчас, закончив осмысливать принцип действия гравигенов и механику его использования, ПП решил направиться туда, где должны были находиться основные энергонакопители; ему еще не было ясно, каким образом решали задачу накопления создатели этого искусственного небесного тела, но он знал, что поймет это, когда увидит нужные устройства и, как и обычно, без труда заглянет в них.

Как ему и было предписано, он тут же включил свой канал связи и принялся вызывать Место Всеобъемлющего, чтобы почтительно доложить, что немалая часть задачи уже выполнена.

До сих пор связь во всех случаях устанавливалась мгновенно и беспрепятственно. Однако на сей раз получилось иначе.

Канал оказался перекрытым; вместо привычной частоты, на которой шел обмен информацией между Проницателем и Местом, канал был забит плотным и мощным хаотическим шумом, сквозь который ПП так и не смог пробиться. Наверное, такие попытки делались сейчас и с другой стороны – и с тем же результатом.

Шум не был естественным; Проницатель знал все природные частоты, возможные в этой части мироздания, и лежали они далеко от той части диапазона, через которую ПП общался со своими.

А источником неестественных шумов здесь могло быть лишь одно: тот самый объект, внутри которого Проницатель сейчас и находился.

Конечно, этим возможности не исчерпывались; но прежде, чем начать поиски других, более отдаленных, следовало проверить этот, самый близкий и простой вариант.

Он и принялся за дело, поочередно отключая все работавшие внутренние системы корабля, и в первую очередь – систему создания новых тел, которая сейчас являлась самым мощным потребителем энергии и, следовательно, могла вызывать наибольшие помехи. Затем то же самое ПП проделал и с источником гравитации. Но и в том, и в другом случае сразу же убедился, что не они создавали помехи, а что-то другое. Пришлось даже допустить, что источник этот находился вне объекта и, возможно, даже на большом расстоянии. А из этого вывод мог быть лишь один: усилия, направленные на то, чтобы помешать ему выполнить задачу, предпринимались материнской планетой этого тела. Значит, справедливо предположение, что канал информации перекрыт не случайно, а намеренно. Налицо враждебное действие со стороны Федерации.

Тем не менее он продолжал искать. Предполагать – одно, убедиться – совсем другое. Были ведь и еще источники помех. Проницателю понадобилось не более двух секунд, чтобы определить, в какой части корабля следовало искать еще и другие устройства, генерирующие колебания такой частоты.

Поняв это, он повернулся, чтобы идти в нужном направлении. И сделал несколько шагов.

Но был вынужден остановиться.

Возле того выхода, которым он хотел воспользоваться, стояли два воплощения – из тех, встреч с которыми Проницатель до сих пор успешно избегал.

Первой, мгновенной мыслью было: освободить проход. Уничтожить.

Будь он вне вещественного тела, выполнение последовало бы за решением без малейшей задержки. Правда, тогда и не нужно было бы никого уничтожать: люди просто не увидели бы его. Он беспрепятственно проскользнул бы между ними; лишь теплым ветерком пахнуло бы на обоих.

Но он был в человеческом теле. И понял вдруг, что не знает, как в таких случаях это тело должно действовать.

Еще через миг он сообразил: пусть сам он не знает, но тело-то должно располагать такой памятью! Наверняка ему приходилось...

Извлечь информацию из только недавно размороженной памяти – на это ушли доли секунды.

Теперь он знал – как. И шагнул вперед.

И тут же остановился снова.

Потому что тело – отказалось.

Отказалось!

Вместе с памятью в теле покойного Петрова проснулось и еще что-то, свойственное, видимо, инспектору, когда он был еще жив. И тело отказалось напасть на себе подобных и ничем ему не угрожавших.

Проницатель растерялся. Раньше такое не было ему свойственно. Видимо, способность растеряться – иными словами, не найти мгновенного и правильного выхода из возникшей ситуации – было свойством самого вещественного тела – как и многие другие, с которыми Проницателю еще не пришлось познакомиться.

Чтобы преодолеть растерянность, ему понадобилось несколько бесконечно долгих секунд.

А когда он пришел в себя, то людей перед ним не оказалось: они успели повернуться и скрыться за дверью.

Видимо, они тоже растерялись, но у них быстрее сработал рефлекс: если не можешь оценить неожиданно возникшего явления – попробуй отдалиться от него, чтобы потом уже постараться понять, что это было, и предпринять нужные действия.

Таким образом, ничто более не мешало Проницателю продолжить путь. И он, еще чуть помедлив, двинулся вперед.

Павел же и Зоря – это их группа наткнулась на незнакомца, – переводя дыхание в том закоулке, куда юркнули, столкнувшись лицом к лицу с тем, кого искали, – уже в следующую минуту ощутили чувство глубокого и горького стыда.

Они не сумели справиться с рефлексом – и сбежали, подчинившись мгновенному и мощному всплеску инстинкта самосохранения – вместо того, чтобы попытаться вступить со встреченным в переговоры. А ведь ради этого они и бродили по кораблю! Сейчас им было стыдно посмотреть друг другу в глаза. Очень стыдно. Конечно, окажись на их месте Валентин с сестрой, они поступили бы совершенно иначе.

– По-моему, он был готов напасть, – проговорила, глядя в сторону, Зоря.

– Похоже, он сам испугался больше нашего, – неохотно буркнул Павел. – Но, в конце концов, мы знаем, где он бродит: в этом корпусе. Сделаем вот что: вызовем еще кого-нибудь и попытаемся окружить его.

– Где же мы их сейчас разыщем? Все бродят вот так же...

– Ну, давай подумаем еще. Сообразим что-нибудь...

И они принялись думать. Зоря сообразила первой:

– Надо позвать Атоса с Семеном: они у капитана, и туда, наверное, можно позвонить.

Так они и сделали – только для этого пришлось вернуться в свой модуль, где в каютах были, как и полагалось, унифоны.

Откликнулся Атос:

– Ждите нас дома. Сейчас придем.

Семен в центральном посту возразил было:

– Нам же сказали, чтобы мы оставались здесь.

– Кто же мог знать, что наши наткнутся на этого... Бежим.

И они поспешно покинули командный корпус.

* * *

Рассказ, так неожиданно возникший в сознании, Истомин закончил поздним утром, проработав всю ночь. Теперь ему так хотелось спать, что он даже не стал перечитывать возникший текст. Он быстро разделся и лег, с удовольствием предвкушая, как глубоко сейчас провалится в привычный и вечно новый мир сновидений.

Но, видимо, сегодня это не было ему суждено. Он только протянул руку, чтобы выключить свет, как в дверь постучали. Сильно, решительно.

– О черт. Это еще кто?

Это было вполголоса. А громко:

– Прошу!

Но дверь распахнулась, когда он еще не успел договорить. И вошла женщина. В первый миг он не узнал ее.

– Простите?.. – пробормотал он. И тут только сообразил:

– Мадам Карская?..

Не Верой же было называть ее: такой дружбы между ними никогда не существовало.

Она подошла к кровати и тихо, тяжело выдохнула:

– Вот я пришла. Здравствуй.

И – пока он поспешно соображал, что ответить:

– Ты не ждал меня? Знаю. Но я решила, что буду с тобой. Вот и пришла. Не прогонишь? Я не могла иначе. Постой. Не вставай. Скажи сразу: да или нет?

Идиотская мысль пришла в голову: он все-таки уснул, и это все во сне. Он поверил. И повел себя соответственно, как и полагалось в сновидении. Протянул к ней руки:

– Иди ко мне. Ну, иди же...

Она была одета так, что тратить время на раздевание почти не пришлось. И вот он уже ощутил ее всем телом. Не задумываясь – кто же задумывается во сне? – действовал уверенно и решительно, словно им не впервые приходилось встречаться. И она отвечала так же, будто у нее в мыслях все это было давно проиграно не раз и не два. Хотя на самом деле обоими все читалось с листа.

Как же давно он не переживал такого – и телом, и душой!

– ...Так ты примешь меня?

– Да. Да!..

– Навсегда.

– Как же иначе?..

Эти и многие другие, не всегда имеющие смысл слова произносились урывками, когда на какие-то секунды они приходили в себя, когда ураган на миг затихал, чтобы почти сразу же налететь и вновь унести их.

Наверное, прошло немало времени, прежде чем Истомин сообразил, что для сна все слишком уж затянулось. А когда понял, ему на миг стало страшно.

Словно ощутив его испуг, Вера открыла глаза и улыбнулась.

– Хорошо... – проговорила она тихо. – Давно уже не было так.

Он собирался что-то сказать – она положила палец ему на губы:

– Я так и думала, что ты – такой...

Ему все же удалось вступить в разговор:

– Вера, ты хорошо обдумала? Ведь...

Она снова улыбнулась.

– Я давно хотела этого... Но только сейчас поняла...

Стук в дверь прервал ее. Деликатно-негромкий, но настойчиво-продолжительный.

– Маэстро, вы дома?

Он не успел сделать ничего: ни ответить, ни набросить одеяло на Веру, как дверь бесшумно откатилась. И сразу же вошли двое. Карский и его старшая дочь.

Вошли – и, увидев, застыли монументами.

И на губах Веры, жены и матери, тоже запеклась улыбка, сейчас совершенно неуместная.

Истомин почувствовал, что дыхание пресеклось: хотел набрать побольше воздуха в грудь, чтобы сказать что-то, – и не смог. Понял, что сейчас задохнется. И ощутил, как высоченной волной приливает кровь к голове, к лицу – вот-вот начнет проступать на щеках красным потом. Может, он и в самом деле через секунду-другую задохнулся бы без воздуха; но, к счастью, вошедшие, едва успев осмыслить увиденное, резко повернулись и вышли, почти выбежали, так и не сказав ни слова.

Истомин вздохнул – порывисто, хрипло. Вера закрыла лицо ладонями. Но всего лишь на мгновение. А потом сказала почти совершенно спокойно:

– Ну и хорошо, что так. Ничего не придется объяснять.

– Думаешь? – с трудом выговорил писатель, только чтобы что-то сказать, чтобы слова женщины не повисли в воздухе.

Она же ответила неожиданно:

– Вставай. Есть хочу!

И он послушно поднялся и начал одеваться.

* * *

Добравшись вместе до выхода из главной шахты, Карский и Орлана на миг остановились. Они не смотрели друг на друга. Каждому было почему-то очень стыдно. Словно это они совершили такое, а не их мать и жена. Теперь уже бывшая, надо думать.

Так и не сказав друг другу ни слова, повернулись и двинулись – каждый в свою сторону. Как будто все, ради чего они собирались говорить с Истоминым, потеряло для них всякое значение.

Орлана чувствовала себя глубоко оскорбленной. Кем? Всеми на свете. Самой жизнью. Была обижена на весь мир, хотя прежде всего, наверное, – на самое себя: оказалось, что дела в родительской семье не были для нее чем-то совершенно чуждым, как она успела уже увериться. Выходит, по-прежнему осталась она маминой и папиной дочкой, а вовсе не Королевой молодости, какой себя воображала и какой казалась другим.

Мамина дочка? Или все-таки Королева?

Королева!

И она это докажет немедленно – всем на свете, но в первую очередь себе самой.

Собственно, что такого произошло? Да ничего; просто она лишний раз убедилась в подлости, беспринципности, аморальности поколения отцов. Но ведь это и раньше все знали – что они такие!

Такие, да. И совершенно глупые к тому же.

Разве признак ума – предпочесть ей, юной Королеве, старую, уже отяжелевшую и, главное, ни на что не способную, да еще, как оказалось, и похотливую женщину?

(Даже мысленно Орлана все же не смогла назвать свою мать бабой. Не получалось.).

Как-то не пришло в голову, что Истомин не знал и не мог ничего знать о той роли, которую успели отвести ему администратор с августейшей дочерью.

Так или иначе – все они там были виновны. И не заслуживали снисхождения.

В таком настроении она вернулась в туристический модуль.

Там ее уже ждали Атос и Семен. Смущенно пряча глаза, они, запинаясь и перебивая друг друга, рассказали о постигшей их неудаче.

Против ожидания, Королева не стала смеяться над ними. Только хмуро глянула и повелела:

– Идите и делайте хоть что-нибудь! Делайте! Что хотите! И оставьте меня наконец в покое!..

Такой они Королеву никогда не видели. И, переглянувшись, поспешили убраться подобру-поздорову.

– Куда пойдем? – спросил Атос, когда они оказались за дверью.

– Вернемся в центральный пост – куда же еще?

– А как мы туда попадем? Нам же не дали пропусков!

– Да, верно. Черт, не надо было нам уходить. Нам же надо было впустить наших внутрь – помнишь, они говорили... Как же они без нас попадут в корабль?

– Надо что-то сделать. Вот что: главный выход! Наденем скафандры, те, что в шкафу рядом с ним, – и как бы приготовимся к выходу сами. Тогда люк сработает.

– Светлая голова. Побежали!

* * *

Не время сейчас было для сна, но Мила все-таки легла и попыталась уснуть, чтобы хоть во сне, пусть и на краткое время найти покой, который почему-то исчез, вытек куда-то из повседневной, привычной жизни в неизменной обстановке «Кита».

Беспокойство обуяло ее после того, как она попробовала еще раз встретиться с детьми, потому что именно при виде их у нее возникало спокойствие и уверенность во всем на свете, на этом маленьком свете. Дети были настоящим и будущим, в то время как сама она и все ее поколение было прошлым, а настоящим лишь постольку-поскольку. До сих пор все именно так и получалось. Но сегодня новый визит пробудил в ней беспокойство. Дети были какими-то не такими, как обычно. И хотя старались казаться по-обычному спокойными, в их движениях, словах и взглядах ощущалось сильное волнение, тщательно сдерживаемое возбуждение. Может, она и заставила бы их объяснить, что послужило причиной такой перемены, но встреча получилась очень скоропостижной: все они куда-то поспешно собирались и не смогли – или не захотели – даже немного поговорить с нею, обменяться хоть несколькими словами. Старшие повторяли только: «Потом, мама, потом», а младший, Али, не выдержав, под конец просто обидел ее, крикнув: «Да отстань, мама, не до тебя сейчас!» И тут же все они поспешно ушли куда-то по кораблю, не в направлении жилого корпуса, а по шахте вниз – в служебные модули. Следовать за ними Мила не осмелилась, оставалось лишь вернуться домой и лечь спать – в надежде, что хоть общение с Юриком, пусть и далеким, но очень любимым, заставит ее поверить в то, что все по-прежнему в порядке.

Но невезения преследовали женщину и здесь. Вместо ставших уже привычными снов, в которых она встречалась со взрослым Юриком, и разговаривала с ним, и слушала его, во сне ей привиделось что-то совершенно непонятное. Что-то, какие-то струи непонятно чего вихрились, вздымались, низвергались водопадами, волнами налетал оглушительный рев, вскоре переходивший в столь же громкий и пронзительный визг, и сама Мила там, во сне, стала игрушкой этой непонятной стихии, ее швыряло из стороны в сторону, кружило, она взлетала высоко-высоко и стремительно летела вниз, так что сердце останавливалось. Она проспала совсем недолго и проснулась в поту и с головокружением.

Может, окажись муж сейчас рядом, она бы рассказала ему о своем состоянии, и он бы нашел способ успокоить ее, как это случалось уже не раз. Но он отсутствовал, и это было совсем плохо. Мила не умела быть одной, ей всегда нужно было на кого-то опереться.

Она попыталась вспомнить, что говорил ей Нарев после завтрака, когда уходил. Что-то о том, что ему нужно добраться до множительной техники и отпечатать там что-то. Что? Да, деньги. Ему зачем-то понадобились деньги. Зачем? Мила даже не пыталась догадаться: у ее мужа нередко возникали такие вот, вроде бы совершенно нелепые, желания. Да, вчера вечером он усердно рисовал что-то на небольших кусочках бумаги, вернее – срисовывал и переделывал. Перерисовывал он – сейчас Мила вспомнила точно – деньги, существовавшие в мире Ливии. Перед ним лежали две бумажки: три лива и десять.

Множительная техника. Наверное, это там же, где синтезатор? Или нет? Ничего – она спросит у кого-нибудь. А сейчас можно сходить и к синтезатору; все было лучше, чем оставаться здесь, наедине с изматывавшим ее волнением.

Мила встала, не забыла оглядеть себя в зеркале и вышла из каюты. В салоне было пусто. Не задерживаясь, она пересекла просторное помещение, вышла в коридор и направилась к синтезатору.

Там тоже никого не было, но панель аппарата оказалась теплой на ощупь; значит, недавно кто-то тут работал. Нарев? Но куда же он пошел после этого?

Не в жилые помещения – иначе они бы встретились. Конечно, он мог зайти в чью-нибудь каюту – к физику, допустим, или к Зое. Но перед тем он непременно заглянул бы домой, чтобы сказать ей: «Я вернулся, куколка, и через полчаса приду совсем». Если она в это время спала, он оставил бы записку. Так у них было принято. Записки не было – значит, он не возвращался.

Так она размышляла, уходя по коридору все дальше от жилья, толком даже не зная, куда идет. Ей нужно было найти Нарева, все равно, где. И она верила, что чутье подскажет ей, где он.

Коридор кончился тупиком: переборкой, в которой, была, правда, овальная дверь. Мила попробовала отворить ее; дверца поддалась без сопротивления. За ней открылась небольшая площадка и две лестницы – одинаково узких и крутых; одна вела вверх, другая – вниз.

Мила задумалась: к сожалению, идти одновременно и вверх, и вниз было невозможно. Следовало выбрать. Выбор – это было тем, что всегда давалось Миле с большим трудом.

Она решила идти вверх. Это направление будило в ней некий оптимизм, в то время как спускаться вниз означало что-то опасное, даже страшное – может, потому, что когда на Земле хоронили умерших, их опускали в землю, вниз, но никак не поднимали вверх.

Подобрав юбку (сегодня, как и все последние годы, она надела длинное: считала, что в ее возрасте так и надо одеваться, как-никак за сорок; да и Нарев говорил, что в длинном женщина всегда выглядит куда более привлекательной, чем в коротком или того хуже – в брюках, а его мнение было для нее решающим), Мила храбро двинулась вверх.

Лестница оказалась очень длинной, и подниматься было нелегко. Дыхание быстро сбилось, и Мила с грустью подумала, что при первом муже, вместе с которым она ежедневно не меньше часа занималась физическими упражнениями – разминалась, как он говорил, – она одолела бы такой пролет, даже не заметив. Нехорошо, конечно, надо, наверное, больше следить за собой..

На первой же площадке она остановилась, чтобы передохнуть. Здесь не было никаких дверей – просто начинался следующий марш. И, отдышавшись, она двинулась еще выше.

На следующей площадке дверь была. Вознамерившись осматривать подряд все помещения, какие ей попадутся, Мила повернула ручку и вошла.

Ей представлялось, что все помещения корабля нанизаны именно на тот туннель, ту трубу, по которой она поднималась, и таким образом, осматривая все по порядку, она рано или поздно найдет и Нарева, и детей. Не имея даже приблизительного представления об архитектуре корабля, Мила и не подумала, что на самом деле туннель, которым она воспользовалась просто потому, что он первым попался на ее пути, был всего лишь одним из внешних, второстепенных, и выходы из него вели в те помещения, в которых искать Нарева было бесполезно: эти помещения, размещенная в них техника и аппаратура, были предназначены для питания и контроля всей техники, находившейся в населенной части корабля – в обоих жилых модулях и командных помещениях, а также устройства вентиляции и регенерации воздуха. Так что Нареву здесь делать было совершенно нечего. Но Мила, как мы уже поняли, этого не знала. И вошла в открывшийся перед нею узкий коридор, в котором увидела лишь три двери: одну в противоположном конце хода и две – по обе стороны его.

Она уже подошла к этим двум друг напротив друга расположенным дверям и протянула руку, чтобы отворить одну из них и заглянуть внутрь, когда дверь распахнулась как бы сама собой, и навстречу Миле вышел человек. И остановился, как бы испугавшись.

Странно, но Мила узнала его с первого взгляда, несмотря на тусклое освещение и на то, что вот уже почти двадцать лет как не встречалась с ним.

– Инспектор Петров? – невольно спросила она.

В следующее мгновение ноги ее подкосились, и она во весь рост грохнулась бы на пол, если бы Петров не вытянул руки и не поддержал ее, уже потерявшую сознание. Не удивительно: и так сегодня было много переживаний, а ведь и одного последнего, пожалуй, хватило бы.

Глава 3. ЗЕМЛЯ.

– Нет слов, – проговорил доктор Функ, – обосновались вы здесь весьма фундаментально. Чувствуется, заведение весьма достойное.

– Предупреждать события иногда труднее, чем справляться с их последствиями, – ответил Комиссар. – Поэтому у нас все сделано всерьез. В том числе и центр связи, как видите...

Вслед за экс-Командором и доктором Функом Юрий вошел в помещение, располагавшееся на самом верхнем ярусе громадного, вызывавшего невольное уважение здания, куда Комиссар доставил их на мощном и, как показалось Юрию, вооруженном гравикаре. Юрий испытывал сейчас странное чувство, похожее скорее всего на страх. Видимо, за прошедшие дни у него успело сложиться представление о Службе Предупреждения как о явлении таинственном и даже опасном. Так что он невольно старался держаться поближе даже не к ученому, но к Комиссару, производившему впечатление человека, владеющего обстоятельствами.

Однако комната, хотя против ожидания и весьма просторная, не содержала в себе ничего такого, что могло бы вызвать подобное чувство.

Вдоль стен стояло несколько трансформаторов под прозрачными кожухами. Почти в середине располагался немалых размеров пульт, с которого можно было, видимо, управлять – неизвестно только, чем. На той стене, что была напротив входной двери, виднелись экраны; Юрий сосчитал: ровно восемь.

Остановившись, ученый вопросительно взглянул на экс-Командора. Тот сказал лишь:

– Ну что же, доктор, вы не забыли моих наставлений? Нет? Тогда действуйте.

Функ кивнул; неторопливо подошел к пульту, уселся в единственное кресло и один за другим включил экраны, пробормотав при этом:

– Ну-с, посмотрим, насколько ваша супертехника облегчит решение нашей задачи... Где тут у вас поиск канала?

– Под вашей левой рукой, профессор.

– Да? Ну конечно: вот оно. Начинаю искать...

Цифры и символы замелькали на экране.

– Ага, вот... вот...

Функ быстро заиграл на клавишах.

– Что такое? Не понимаю. Командор, простите, Комиссар, вы можете определить, что это такое? Не могу войти в канал, даже со всей этой вашей мощностью. А ведь до сих пор...

– Минутку.

Комиссар уселся за второй пульт.

– Сейчас проанализируем – что это за шумы.

Прошло несколько минут, когда слышался лишь легкий стрекот клавиатур и напряженное дыхание всех троих.

– Ну вот, – проговорил наконец Комиссар. – Все проясняется.

– Странный шум, очень мощный.

– Мощный – потому, что источник рядом.

– Вы установили?

– Без труда. Источник такой мощности есть, кроме нас и военных, только у «Трансгалакта». Не сомневаюсь больше: это именно они начали целенаправленно подавлять все возможные передачи по вашему каналу. Хотят помешать вашей связи с кораблем.

– Почему?

– Ну, об этом мы с вами уже говорили. Сейчас меня интересует другое: как им сделались доступны координаты вашего канала?

– Ума не приложу...

– Ответ может быть, по сути дела, один: утечка информации.

– Невозможно. Никто, кроме нас троих...

– Значит, – перебил физика Комиссар, – это кто-то из нас троих.

– Нет. Немыслимо.

Юрий проглотил плотный комок, в последние минуты мешавший ему дышать.

– Это я... – едва слышно сказал он. Откашлялся. И повторил громче: – Это я передал им...

Глава 4. ВНЕ СИСТЕМЫ КООРДИНАТ.

– Есть ли новые сообщения от Проницателя?

– Никаких, Всеобъемлющий. Но это вовсе не означает, что у него что-то идет не так, как предполагалось.

– Объясните.

– Это означает, я уверен, только одно: ему удалось воплотиться. Так что сейчас он наверняка детально знакомится с обстановкой внутри объекта. Возможно даже – вступил в переговоры с его населением.

– Почему же он не сообщает нам обо всем этом?

– Собственно, Всеобъемлющий... Скорее всего он пытается нам сообщить. Так мы предполагаем, даже более: мы уверены. Однако в канале связи с ним произошли непредвиденные нарушения. Возник шум, подавляющий все наши попытки.

– Какое объяснение даете этому вы?

– Вероятнее всего, это означает, что те, кто нарушил нашу дальнюю связь при помощи известного тела, теперь пытаются помешать нам эту связь восстановить. Правда, такой способ требует очень больших энергетических затрат, так что подобный шум не может генерироваться сколько-нибудь долго...

– Да, конечно И все-таки постарайтесь каким-то образом ускорить очистку канала. Необходимо знать, каковы успехи Проницателя. Слишком велики наши потери, слишком огромен риск и страшны последствия.

– Почтительно удаляюсь, чтобы выполнить.

Глава 5. МИРЕЛЬ.

«Альдекор» закончил торможение и теперь на минимальной скорости сближался с орбитальным терминалом Мирели, изредка корректируя движение слабыми импульсами двигателей малого кольца. И хотя пассажирам еще не разрешили покинуть страховочные коконы, самые нетерпеливые из прилетевших, как и всегда, были уже на ногах и готовились к выходу.

Один из них не только покинул кокон, привычным движением отключив блокировку, но и вышел из каюты в коридор и остановился напротив соседней двери: той, за которой находился – или должен был находиться – доктор Бромли.

Понадобилось очень немного времени, чтобы убедиться, что пассажир соседней каюты и в самом деле пребывает на своем месте: он довольно громко напевал популярную в последний месяц песенку, и человеку, что стоял в коридоре, было очень приятно слышать это, хотя исполнитель временами изрядно фальшивил. Видимо, музыкальный слух не относился к талантам, необходимым для достижения больших успехов в физике пространства.

Слабое сотрясение корабля дало понять, что «Альдекор» причалил к терминалу и через несколько минут будет установлен выходной рукав. Те из прибывших, кто не отличался терпением, уже выходили в коридор со своими сумками и чемоданчиками и проходили по направлению к тамбуру, иногда человека в коридоре задевали багажом, но он терпел и лишь доброжелательно улыбался в ответ на торопливые извинения.

Открыли выход, и собравшаяся в тамбуре группа быстро рассосалась. Пассажиры продолжали сходить. И лишь обитатель интересовавшей человека каюты, похоже, не спешил, только песенка его слышалась теперь чуть лучше.

Наконец коридор опустел, а в дальнем его конце возникла проводница Заглядывая в каюты, она неторопливо приближалась ко все еще ожидавшему – теперь уже с явным нетерпением – человеку. Подойдя, остановилась. Вопросительно взглянула:

– У вас сложности?

Это была не та женщина, к сожалению, что проводила посадку; та была из персонала Большого Космостарга, там и осталась; эта же – незнакомая, и рассчитывать на ее помощь посланец «Трансгалакта» не мог.

Человек ответил:

– Да вот – попутчик мешкает что-то. Не могли бы вы поторопить его?

– Да, конечно.

Проводница решительно постучала.

Человек в коридоре внутренне уже приготовился к тому, что никто не ответит и по-прежнему будет звучать песенка – скорее всего запись. И невольно напрягся. Но в следующее мгновение из каюты послышался голос:

– Иду, иду.

И дверь уехала в переборку. Музыкальный пассажир, готовый к высадке, появился в проеме. В руке он держал увесистый чемодан на колесиках.

– Простите. Я всегда собираюсь медленно. До свидания.

– Успехов в делах, – пожелала проводница. Мельком оглядев ожидавшего пассажира, обитатель каюты двинулся к тамбуру.

– Ну а вы?..

Ожидавший спохватился.

– О, разумеется...

И, подхватив свой длинный чемоданчик, быстро зашагал вдогонку.

Ничего иного не оставалось: не говорить же проводнице, насколько он вдруг растерялся. Потому что пассажир, вышедший из соседней каюты, вовсе не был тем, кто вошел в нее во время посадки на Большом Космостарте Земли. Этого человека ожидавший никогда прежде не встречал. В своей зрительной памяти он был уверен: она не давала сбоев.

Сделав несколько шагов, человек неожиданно повернулся и вновь приблизился к проводнице.

Теперь она уже не улыбалась.

– Что вам угодно? Вы должны поспешить: высадка закончена, мы сейчас освободим место у причала.

– Одну секунду. Мне кажется, он забыл кое-что в каюте. Он, знаете ли, до ужаса рассеянный человек...

И, не дожидаясь разрешения, оттеснил проводницу в сторону и заглянул в каюту.

Там было пусто.

Человек распахнул дверцы шкафчика. Там тоже ничего не было.

– Пассажир!..

В голосе звучал металл.

– Простите, и еще раз простите...

Человек сошел с корабля. В зале прилетов народу было немного, небольшими кучками прибывшие группировались перед таможенными стойками. Но того, кто недавно заставил человека так удивиться, здесь, естественно, не было. Он, надо полагать, успел воспользоваться одним из нескольких выходов, чтобы попасть на лихтер, доставлявший прилетевших на поверхность Мирели. Хотя и вышел, по сути, последним. Или же его ожидал здесь кто-то, кто помог ему сразу же, без проволочек совершить все нужные формальности – или же вовсе миновать их.

Быстро пройдя, почти пробежав до середины зала, человек стал читать надписи на табло над выходами.

Ближайший лихтер должен был отправиться через пятнадцать минут. На него человек успевал.

Но вот на тот, что, судя по все еще светившимся цифрам, стартовал три с лишним минуты тому назад, успеть было уже невозможно.

Не сдержавшись, человек негромко, но выразительно произнес несколько слов – из тех, что не входят в словари общего пользования.

И, пренебрегая возможностью попасть на очередной лихтер, направился к информационной конторке – чтобы отправить срочное сообщение на Землю. В главный офис фирмы «Трансгалакт».

Глава 6. СИМОНА.

Подлинный же доктор Авигар Бромли в это же, условно говоря, время находился уже на Симоне. Военный корабль доставил его на поверхность, воспользовавшись своим катером, в обход терминала, таможни и всех тех формальностей, что неизбежно сопутствуют прибытию человека на территорию другого государства. Даже в самом миролюбивом обществе военные традиционно остаются привилегированной кастой. И сейчас катер приземлился на военном космодроме, снабженном множеством средств наблюдения, опознания и защиты, но совершенно лишенном таможни, пограничного контроля и магазинов с лучшими образцами местной продукции. Там физика встретил офицер, без лишних слов усадил в машину и, ни разу никем не остановленный, довез до того места, куда Бромли и требовалось прибыть. Откозыряв, сказал только:

– Полковник ждет вас.

– Спасибо, – вежливо проговорил Бромли и вошел в указанную дверь.

Полковник, похоже, не был расположен к долгим разговорам. Он сказал, как бы выстреливая слова поодиночке:

– Ваш человек здесь. Будете разговаривать с ним сразу или желаете отдохнуть после полета?

– Отдохну, когда полечу обратно, – Бромли ответил так же коротко и отрывисто, невольно подделываясь под манеру воинского начальника.

Тот кивнул, словно иного ответа и не предполагал.

– Когда рассчитываете отправиться назад?

– Полагаю, часа через три. Хочу предупредить: этого человека, вероятно, заберу с собой. Он будет нужен на Земле.

Полковник чуть нахмурился:

– У вас есть согласие фирмы, в которой он работает? У нас здесь со специалистами очень строго, они все наперечет.

– Разве вашего распоряжения будет недостаточно?

– Формально – конечно. – Военный позволил себе едва заметно приподнять плечи и позволил им спокойно упасть. – Но мы предпочитаем не осложнять отношений с гражданскими властями. Будь война – тогда, конечно... Но ее нет и не предвидится. К счастью. Тем не менее, если будут осложнения – мое мнение на вашей стороне. Хотя суть дела, как вы понимаете, мне и неизвестна.

Может, полковник ожидал, что приезжий хотя бы намекнет на те обстоятельства, что побудили Генеральный штаб предоставить штатскому человеку военный корабль и распорядиться о полном содействии ему. Бромли решил, однако, этого не делать – во всяком случае, пока.

– Очень благодарен вам. Где я могу побеседовать с инженером Бруннером?

– Он ожидает вас в комнате для гостей. Вас проводят.

И он нажал кнопку, вызывая адъютанта.

* * *

Брукнер был громаден, голоден и сердит.

– О да. Это по вашей милости меня сорвали с работы и морят голодом? – такими словами инженер-механик встретил вошедшего и вежливо поздоровавшегося физика. – Очень сожалею.

Бромли не сразу понял, что непременные «О да» в начале и «очень сожалею» в конце каждой фразы ровно ничего не означали; просто у монтера была такая привычка.

– Вас не накормили? Не может быть...

– О да. Ну, что-то мне тут давали – но это было уже больше трех часов тому назад. А я привык питаться шесть раз в день. Очень сожалею.

– Думаю, что вскорости мы с вами сможем поужинать.

– Когда же?

– Как только закончим разговор.

– О да. Что вы хотите услышать?

Бромли подошел к столу, отодвинул стул, уселся, вынул из кейса диктофон, включил и поставил на стол. Брукнер нахмурился:

– Вы собрались допрашивать меня? В таком случае, я не буду отвечать. Не знаю за собою никакой вины. Вы сыщик? Очень сожалею.

– Я физик. Моя фамилия – Бромли. Доктор Авигар Бромли.

Но имя это, произнесенное, как титул, похоже, не произвело на собеседника особого впечатления.

– О да. Прекрасно. А я – инженер-механик Карл-Хейнц Бруннер. Ну и что?

Бромли, однако, был закален не в таких полемиках.

– Да, вы – инженер-механик Бруннер. И вы были шеф-монтером при установке научной аппаратуры на корабле «Кит» перед тем, как он ушел в свой предпоследний рейс – с Земли на Антору.

– О да. Ни черта такого не помню. Какая аппаратура? Когда это было? Очень жаль.

– Вы что, не слышали о происшествии с «Китом»? Двадцать два года тому назад.

– Я еще не так стар, чтобы вспоминать дни моей молодости.

– Но вы помните, что руководили этими работами?

– О да. Сейчас я ни черта не помню. И предупреждаю – даже не стану стараться вспоминать. У меня работы – выше головы, и ее надо делать сейчас, а не двадцать лет назад, и отвечать за нее тоже придется сейчас. Если вы хотите, чтобы я действительно стал об этом думать, объясните: какие претензии имеются к моей тогдашней работе, какие ошибки я там совершил... Очень сожалею. – И Бруннер глубоко вздохнул.

– Почему вы думаете, что речь пойдет обязательно об ошибках?

– Дела такой давности не поднимают, чтобы наградить орденом или дать премию. Однако если бы я тогда сделал что-то не так, то это тогда же и проявилось бы – а не через такую уйму времени.

– А оно и проявилось.

– О да. Вот как? Каким же образом?

– Вы что – и в самом деле ничего не помните о судьбе «Кита»?

– Да скажите наконец, когда это произошло и что именно, если вообще что-то произошло? Судьба «Кита»? Название это мне когда-то встречалось, безусловно. А что касается судьбы... Вряд ли смогу вам чем-то помочь.

– «Кит». После того, как ваша бригада установила на нем аппаратуру...

– О да. Не частите. Давайте по порядку. Какую аппаратуру?

– Небольшой квазинейтринный реактор... с некоторыми дополнительными устройствами. В общем, скажем так: два черных ящика. Вы должны были установить его на внешней обшивке корабля, в определенных, указанных вам местах, а управляющий ими компьютер и некоторые другие приборы смонтировать тоже в точно предусмотренном месте – а именно в межкорпусном пространстве, обеспечив возможность доступа к ним изнутри, выгородив и оборудовав всем необходимым небольшое помещение в стороне от основных узлов и механизмов корабля. Затем загрузить в компьютер программу, которой вас также снабдили...

– Стоп, стоп. О да. Вы же не Ухорский водопад. Передохните немного и дайте мне спросить. Допустим, я получал такое задание. Я что – не выполнил его? Или мы сработали плохо? В чем суть претензий? И какие у вас имеются доказательства? Очень сожалею.

– О господи боже! Разве я сказал хоть полслова относительно качества вашей работы?

– О да. Какого же дьявола мы тут теряем время? Давайте продолжим разговор за ужином. А то у меня уже голова начинает болеть. Очень сожалею.

– Потерпите еще несколько минут. Теперь, пожалуйста, слушайте внимательно. Замысел и конструкция оборудования, установленного вами, как и программа действий, принадлежат мне. И я обязан был своими руками и головой настроить всю эту механику для проведения эксперимента, который должен был привести к обнародованию и регистрации фундаментального и чрезвычайно важного для человечества открытия. Речь шла о возможности на порядок, а то и на два уменьшить время и скорости предпрыжкового разгона кораблей. Вы сами транспортник, так что представляете – что это значило бы для цивилизации!

– О да. И как – получилось что-нибудь?

«Получилось впоследствии» – мог бы ответить Бромли. Но это и по сей день оставалось военным секретом. Да и какое это имело значение сейчас, когда речь шла о мировом открытии? О приоритете? О вечной славе?..

– Если бы мы знали! Но мы более двадцати лет не имели никакой возможности добраться до моей установки.

– Вы что – не смогли найти эту штуку? И хотите, чтобы я вам помог? Я готов – если только вы надлежащим образом оформите заказ на работу, вызовете меня...

– Если бы «Кит» был где-то в пределах досягаемости!..

Видимо, не раз уже повторенное название корабля, подобно падающей капле, долбящей камень, пробилось наконец в глубины памяти инженера; во всяком случае, он неожиданно встрепенулся:

– О да. Стоп, стоп. «Кит»... Это что – тот корабль, который вывернулся наизнанку? Очень сожалею.

– В этом роде... Вспомнили наконец?

– О да. Очень смутно. Кажется, мы действительно делали такую работу; но как только закончили и сдали... Погодите, кто же?.. Ага, заказчиком был «Трансгалакт», совершенно верно; они неплохо заплатили, кстати... Да, как только они приняли работу, фирма сразу же загнала нас к черту на рога – предложили взять задание на Антигоне-третьей, вы представляете, где это? Глушь дикая! Там надо было смонтировать такую заковыристую сейсмическую систему: на этой Антигоне трясет немилосердно, так и ждешь, что вся планета подскочит и упадет вам на голову. Так что поверьте: там было не до Земли со всеми ее делами и кораблями, мы находились как бы в другом пространстве. Мы надрывались там день и ночь, ни много ни мало – полтора года. Только-только закончили – надеялись месяц-другой отдохнуть в человеческих условиях, но не тут-то было – фирма швырнула нас через всю Галактику на Сидур, подвернулась сверхсрочная работа – двойная оплата, трудно устоять, хотя можно было, конечно, отказаться, имели право, но двойная оплата за все время работы – такое на дороге не валяется. Еще два года без сна, без отдыха, а работа там была то-онкая, мы только на месте поняли, что за такие дела надо было просить самое малое втрое... Так что все эти земные новости, происшествия, сенсации, трагедии и комедии – все это нам было по фигу. Потом, уже на отдыхе, мы услышали, конечно, насчет «Кита» – какие-то отголоски. Но тогда ни о чем грустном думать не хотелось. Вот так все обстояло. Поэтому если хотите мне что-то рассказать – на мою память не очень рассчитывайте. Задавайте вопросы по делу – буду стараться хоть что-нибудь вспомнить. Так что же вас волнует? Да и что мы могли знать? Смонтировали все, как просили, в полном соответствии с заданием... Очень сожалею.

– Документов у вас не осталось? Чертежей, например, схем подключения, спецификаций...

– О да. Были, конечно. Но когда работа сдана – зачем они? Сразу же набирается новых полный чемодан. Нет, ничего не осталось. Очень сожалею.

– Жаль. Хорошо, а вы лично – чем вы занимались на монтаже?

– О да. Всем. Вы, я полагаю, имеете представление о том, что делает шеф-монтер? Приходится вникать в каждую мелочь, проверять, перепроверять и еще раз проверять. Чтобы все делалось в точном соответствии с документацией.

– И вы уверены, что все так и было выполнено в полном соответствии?

Это был главный вопрос, и голос Бромли невольно прозвучал на более высокой, чем обычно, ноте.

– О да. Разумеется. – Брукнер кашлянул. – За исключением, естественно, случаев, когда в документации допущены ошибки. Бывает и такое, о да. Очень сожалею.

– Ошибки?

– О да. Вы не поверите – иногда бывают очень смешные, совершенно элементарные ошибки. Чаще всего они возникают при случайных сбоях в компьютерах, изготовляющих документацию. Вообще, люди слишком уж доверяют компьютерам. Считают их безгрешными. Но всякая машина, поверьте мне...

– Да-да, я всецело с вами согласен. Итак, вы сказали, что в документации вами была обнаружена ошибка?

– О да. Ничего подобного я не говорил.

– Нет? Значит, в данном случае – том, о котором мы говорим, – указания, данные в документации, были строго соблюдены? И вам не пришлось ничего исправлять?

– О да. Этого я тоже не говорил.

– Ничего не понимаю. Что вы говорили, чего не говорили...

– Что ж тут такого, что можно не понять? Я не говорил, что именно в этой документации была допущена ошибка. Но это не значит, что ее не было. Я просто не успел сказать этого, вы меня перебили. Я не привык, чтобы меня перебивали. О да. Это крайне затрудняет разговор.

– Прошу извинить меня, но...

– О да. Ошибка там была. Правда, только одна; вообще эта документация была выполнена очень тщательно, следует отдать должное. Одна ошибка там все же была, да. Очень сожалею.

– И она заключалась... В чем она заключалась?

– Очень грубая ошибка. Смешная, о да. В схеме подключения. Вы представляете вообще это устройство – хотя бы в общих чертах?

– Да, да, представляю. Но припомните поточнее. Пожалуйста, очень прошу.

– О да. Ну что же – если это вас так интересует... Раз вы представляете схему, то должны понять, что блок преобразователей в ста случаях из ста вводится в схему перед системой высвобождения – перед нею, но никак не после. О да, именно так. То есть система работает с уже преобразованными частотами. А если кому-то придет в голову нарушить эту последовательность – вы понимаете, что тогда произойдет? Частота на выходе окажется такой, что ближайший объем пространства непредсказуемо деформируется, и трудно сказать, чем это все закончится. Я бы не смог предсказать, как поведет себя корабль в таком случае... Но в имевшейся у меня документации именно так и было указано: монтировать преобразователи не на входе системы, а на ее выходе.

– Да, конечно же – вы не могли бы. Ладно, вы заметили это несоответствие; как же вы поступили? Произвели подключение нормальным образом – так, как полагается? Исправили допущенную в схеме ошибку?

– Я с удовольствием так и сделал бы; но ведь я не имел на это права! Чтобы изменить хоть что-то, необходимо предварительно получить на то согласие фирмы-конструктора, а еще лучше – потребовать, чтобы их представители сами и исправили все собственноручно. Мы ведь не конструкторы, мы – монтажники.

– Следовательно, вы все так и оставили, как было в документах?

– О да. В общем, не совсем. Я связался с фирмой, но мне ответили, что с конструктором в настоящее время они связаться не могут, а дожидаться, пока такая возможность возникнет, никак нельзя. Корабль должен уйти в рейс согласно расписанию. Вывод – делать все, как указано. Но я был совершенно уверен: если сделать по предписанию, будет беда. Интересно: что бы сделали вы на моем месте?

– Право, не знаю.

– О да. Это естественно: вы, я уверен, никогда не работали шеф-монтером.

– Никогда, совершенно верно. Ну а вы?

– О да. Я исхитрился.

– Не понимаю, как там можно было...

– О да. Можно. У всякого специалиста есть свои секреты. А я, как вы уже поняли, специалист. И поэтому я выполнил монтаж так, как и было предписано. Подключил преобразователи на выходе системы. Если им так угодно – пусть получают, что хотят! Но...

Здесь шеф-монтер умолк, таинственно улыбнулся и даже подмигнул собеседнику – с такой натугой, что Бромли почудилось даже, что он услышал, как проскрипело веко, опускаясь.

– Но – что же? Что вы сделали?

– А вот угадайте.

– Да не могу я, уже сказал.

– О да. Ладно. Я поставил ограничитель. Стандартный ограничитель на выход энергии. Остроумно, не так ли? Ведь на это я имел полное право: при монтаже разрешается ставить устройства, гарантирующие безопасность работ бригады – с тем, что по окончании вся эта дополнительная техника снимается, и объект сдается строго по предписаниям заказчика.

– Но вы его не сняли?

– О да. Не снял. Но я, можно сказать, просто не смог. Времени было в обрез, фирма отказывалась задержать старт корабля хотя бы на сутки, заявила, что проверку проведут они сами уже на месте, так что мы едва успели закончить основную работу. Но ведь такая штука, как ограничитель, никому не мешает, верно? А если помешает – его можно в любой миг снять – и дуть на полную мощность. Что, скажете, плохо было придумано?

И Бруннер исторг из глубины своего могучего тела звуки, которые должны были, вероятно, обозначать смех – похоже было, что гранитные валуны катятся по каменистому склону.

Бромли только механически кивнул; выговорить хоть слово он был просто не в силах.

Соавтор чертов! Не иначе, как хитроумный злой дух двигал руками Брукнера, когда он – нимало не подозревая о том, что именно делает – совершил то, на что у Бромли самого не хватило фантазии: дополнил схему Бромли тем, что, собственно, и отличало ее от конструкции Хинда: ограничителем. И разгонное устройство превратилось в преобразователь знака материи.

Идиотизм какой-то!

Впрочем, Брукнеру знать этого вовсе не следовало...

– Да, – молвил Бромли, придя наконец в себя, – вы придумали это действительно в высшей степени остроумно.

– О да. Не правда ли? Что же – у вас остаются претензии ко мне? Или все улажено?

– Все в порядке. Никаких претензий. Теперь вы можете окончательно забыть обо всей этой истории – раз и навсегда. М-да. Так что вы скажете относительно сытного ужина?

– О да. Я скажу, что время давно назрело!

– В таком случае, приглашаю вас – только не знаю, где здесь можно прилично поесть.

– О да, можно! Я с удовольствием покажу вам.

Больше здесь делать было нечего.

* * *

Через полтора часа после того, как военный «Бахадур» стартовал с Симоны, унося физика назад, на Землю, в агентстве «Трансгалакта» на этой планете было принято секретное сообщение, зашифрованное личным кодом директора. Расшифровав, директор немедленно отрядил пятерых человек из обслуживающего персонала «Трансгалакта» на военный космодром и еще троих – туда, где, по полученным сведениям, жил и работал инженер-механик Брукнер.

Пятеро вернулись с пустыми руками, принеся лишь весть о том, что человек, которого им следовало разыскать и изолировать, успел уже покинуть планету.

Трое, посланные за Брукнером, не вернулись вообще.

Предусмотрительный Бромли (недаром же он столько времени общался с военными!) попросил коменданта космодрома отправить шеф-монтера домой с хорошей охраной. Речь шла, пояснил он, о сохранности военных секретов, к которым Бруннер оказался, как выяснилось, причастным.

Соответственно проинструктированная охрана без колебаний пустила в ход оружие, когда неизвестные открыли по охраняемому лицу огонь. К счастью, военные успели одеть его в пулезащитную и отражающую импульсы одежду. Из троих нападавших спастись не удалось ни одному.

Впрочем, история эта не получила огласки: когда рассвело, уже никто не смог бы сказать, что на окраинной улочке произошло что-то необычное. Не было ни тел, ни следов крови – ничего такого.

Инженер же Брукнер после этого исчез, растворился в пространстве, так что и охранявшие его военные не могли найти никаких следов.

Видимо, у монтажников и в самом деле имеются свои маленькие секреты.

Таким образом Симона могла продолжать – и продолжала – жить в полном спокойствии, как и подобает маленькому окраинному мирку.

Глава 7. БЫТИЕ.

Пока большая часть подданных Орланы пыталась разыскать незнакомца – представителя какой-то внешней силы, Флор был занят совершенно другим делом – и, возможно, гораздо более важным, чем борьба за власть.

Он, как мы помним, пришел к физику Карачарову, чтобы просить помощи, так как убедился, что своими силами не может разобраться в том, какую роль в компьютерной системе корабля играл сверхштатный, как Флор назвал его, компьютер с программой, которую следовало назвать по меньшей мере странной. Быть может, обратиться за разъяснениями следовало бы к инженеру или штурману, или к ним обоим. Он и попытался сделать это; однако не смог найти никого из экипажа по причине, известной нам, но неведомой ему. Таким образом он и оказался в каюте Карачарова.

Встретили его не очень любезно. Физик был занят своими мыслями, достаточно серьезными; находясь в таком состоянии, он не то что не обрадовался гостю, но повел себя прямо-таки агрессивно И, уж во всяком случае, не так, как подобает воспитанному человеку, и к тому же известному (правда, вдалеке отсюда, да и давно это было) ученому.

– Ну, какого черта? – поинтересовался он, глядя даже не на вошедшего, а сквозь него – как бы разглядывая нечто, бесконечно отдаленное.

Он спросил именно так, а не как-нибудь повежливее, потому что и сердцем, и умом – одним словом, всем, кроме бренного тела, – он находился сейчас не в каюте, а в некоем виртуальном пространстве, в самом центре действия каких-то не вполне ему понятных сил и закономерностей, существовавших в их отношениях; постичь эти закономерности ему все еще не удавалось, потому что на такой глубине математика уже не срабатывала, дать результат могла скорее интуиция, а она, интуиция, не совсем уверенно протягивавшая свои гибкие щупальца сразу в нескольких направлениях, была пока еще настолько робка, что всякая, даже самая ничтожная помеха мгновенно отбрасывала физика еще дальше от вроде бы уже совсем близко маячившего решения. Вообще-то людям, одержимым идеей, прощалось и прощается и не такое.

Но, независимо от причин подобной грубости, любой нормальный человек, вернее всего, получив такое приветствие, поспешил бы ретироваться, бормоча под нос жалкие слова извинений.

Нормальный, да.

Однако Флор – во всяком случае, сейчас – был нормален ничуть не больше, чем сам Карачаров. Потому что и его обуяла идея, и ему требовалось как можно скорее разобраться в найденном, а главное – он обладал той же способностью, что и физик: пробиваться вперед вопреки обстоятельствам и назло им.

Конечно, он не мог позволить себе ответить на грубость чем-то подобным: у этого поколения грубить было не принято. И на «какого черта» он ответил хотя и сразу, но по-другому. Подойдя к столу, протянул физику капсулу с кристаллом, на который была переписана непонятная программа:

– А вот такого. Посмотрите.

Карачаров лишь проскользнул взглядом по капсуле; но на сей раз остановил его все-таки на Флоре, а не на бесконечно удаленном объекте.

– Ну, и что я увижу? Картину сотворения мира?

Ответ ему понравился, и он сам засмеялся.

– Я не знаю, что вы увидите. Если бы знал – не пришел бы.

– Что же – великая пустота в натуральную величину?

Флор все еще оставался серьезным.

– Напоминает программу для расчета локальных деформаций пространства. Но в чем-то не совпадает. Как-то не так не совпадает.

Теперь Карачаров посмотрел на парня уже осмысленно. В его глазах мелькнула искорка интереса.

– Ты что же – разбираешься? А где ты, собственно, взял формулу деформаций?

– В «Сигме», понятно. Да вы лучше посмотрите. Сами увидите.

Покачав головой, словно удивляясь напору свалившегося ему на голову юнца, Карачаров заложил кристалл в компьютер.

Начал смотреть. И, казалось, тут же совершенно забыл о Флоре, терпеливо ждавшем результата.

В каюте минут пять стояла тишина, только едва слышно журчала крыльчатка охлаждения. А Карачаров один раз пробормотал:

– Авигар, гений хренов – его манера... Или нет?

И в другой раз:

– Но если так, тогда...

Наконец оторвался от дисплея. Всем телом повернулся на стуле к Флору и прокурорским голосом спросил:

– Где ты это взял?

– Скопировал.

– В «Сигме» такого быть не могло. Я там все прошерстил, когда тебя еще и на свете не было.

– Я не говорил, что в «Сигме». Там только стандартные программы. В другой машинке. Которой на схеме вообще нет. – И в ответ на удивленный взгляд: – На генеральной схеме компьютерной сети корабля.

– И где же он располагается?

– У нас в туристическом – в закутке...

Карачаров встал – резко, как и вообще двигался:

– Идем.

– Да я все переписал...

– Хвалю. Но ведь программа эта – не сама по себе, а? Команды от нее должны куда-то идти, верно? Не догадался проследить?

– Пробовал. Но кабель уходит, по-моему, за борт.

– Посмотрим. Или лучше сперва спросить у инженера?

– Да они все за бортом – вышли зачем-то в пространство.

– Сплошное благоухание, – сказал физик. – Ну, рысью – марш-марш!..

Карачаров любил старинные военные команды. Оттого, наверное, что сам никогда никакого отношения к военным делам не имел.

* * *

Инна пребывала в непривычном для нее состоянии нерешительности. Решала для себя старую Гамлетову проблему: быть или не быть. Или, в переложении на конкретную обстановку: показать кому-нибудь записанные ею сигналы или воздержаться, не думать о них больше, забыть раз и навсегда?

Сами записи были, собственно, не столь и важны для нее. Но за последние дни она просматривала их не один и не два раза. И – сначала едва-едва, а чем дальше – тем сильнее стала ощущать, что записи эти оказывают на нее какое-то необычное влияние. С каждым просмотром она все быстрее впадала в состояние, которое сама же оценила как галлюцинирование.

Потому что как только она начинала внимательно всматриваться в то быстро, то медленно проползающие по экрану кривые, образованные не сплошной линией, а тесными зигзагами, то пошире, то поуже, – едва лишь она целиком погружалась в эти движения, ей сразу начинали как бы слышаться какие-то звуки (хотя никакого звука, естественно, не было записано, потому что его и не было), и вовсе не бессмысленные; по крайней мере, ей так казалось. Они порой складывались вроде бы в слова, а изредка даже – в отрывки фраз, которые, к сожалению, не удавалось выстроить в какой-то логической, смысловой последовательности. Мало того: Инна даже не могла определить, к какому языку эти слова и обрывки фраз принадлежат – хотя была уверена, что понимает их смысл. И смысл этот наводил на мысли о каком-то приключенческом романе.

И в самом деле: «проникнуть», «выяснить», «уничтожить» ..

Чего угодно, но уж детективного чтива в космическом пространстве быть никак не могло.

Следовательно – что? Следовательно, все это возникало в ее мозгу. Потому что она-то в свое время прочитала таких романов не так уж мало.

Играла психика? Она сходила с ума?

Эта мысль оказалась страшнее всяческих – и иллюзорных, и реальных – угроз. Человек с очень подвижной психикой, Инна всю жизнь боялась сойти с ума – поскольку это была едва ли не единственная на Земле болезнь, которая не излечивалась без ущерба для больного. И если уж возникали подозрения, то нужно было пресечь заболевание в самом начале, пока она еще не разгулялась.

Тем не менее, даже придя к этому правильному выводу, Инна далеко не сразу решилась обратиться со своими сомнениями и подозрениями к другому человеку.

Кем будет этот человек – тут вариантов не было. Зоя, разумеется. Потому что она как-никак врач. И потому, что умела убедить или, наоборот, разубедить, одним словом – успокоить.

И в конце концов Инна решилась. Направляясь к Зое, она не забыла захватить с собою и кристаллы с записями: без них объяснить что-либо было бы невозможно.

Зоя встретила актрису, как всегда, доброжелательно. Не обошлось без чашки кофе. Инне, правда, показалось, что Судья чем-то озабочена. Однако Зоя хорошо умела скрывать свои тревоги и волнения и, уж во всяком случае, не делиться ими с подругами, которым знать пока ничего не следовало. Поэтому Инна так ничего и не услышала о волнениях среди молодых, о том, что маленькое человечество «Кита» стоит скорее всего на пороге серьезных раздоров, которые неизвестно к чему могли привести.

Зоя выслушала все жалобы и догадки Инны спокойно, невозмутимо, как и подобало врачу, и лишь сочувственно кивала. А когда Инна попросила Зою просмотреть при ней записи – не возражая, заложила кристалл в медицинский компьютер и внимательно просмотрела все, с начала до конца.

Но, закончив, она – против ожидания Инны – не стала ничего говорить. Вместо этого загрузила на дисплей каталог материалов, что имелись в ее распоряжении, немного поискав, нашла то, что ей, видимо, и понадобилось просмотреть, разделила экран и дала команду: сравнивать и искать в этом материале записи, подобные находящимся на левой панели, а найдя, вывести на вторую панель.

Пока машина работала, Зоя сказала Инне всего лишь несколько слов. Но слова эти прозвучали успокоительно:

– Думаю, что с вами все в порядке. Хотя рефлексы, конечно, проверим, это вообще полезно делать периодически, а я в последнее время как-то выпустила из виду... Но вы здоровы, могу поручиться.

– Но что же со мною происходит в таком случае?

– А вот это мы сейчас постараемся понять.

Ждать пришлось недолго. Потому что снятых Зоей за годы заключения в корабле энцефалограмм было не так-то уж много, и перебрать все и отобрать нужные компьютер смог достаточно быстро. Выделив три наиболее подходящих, машина прекратила работу.

– Похоже, правда? – спросила Зоя. – Очень интересно...

Инна на всякий случай кивнула и пробормотала нечто утвердительное.

– Что же тут? Посмотрим...

– Вы что же – сможете расшифровать?

– Вряд ли можно так назвать: это все разложить на слова и предложения, конечно, не удастся. Но вот эмоциональный уровень информации я, пожалуй, смогу определить. Сейчас вытащим мои матрицы...

Она снова заработала на клавиатуре.

– Опасения, сильные, скорее, даже чувство страха...

После паузы:

– Агрессивность.

И затем:

– Нетерпение. Но и – колебания или сомнения... Больше, пожалуй, ничего не отождествить. Однако уже ясно: все это – чувства человеческие, или, во всяком случае, почти человеческие.

– Но кто? Откуда? И кому?

– Этого нам знать не дано. По крайней мере, сейчас. Если бы можно было уточнить...

Зоя откинулась на спинку стула. Задумалась. Инна не решалась нарушить молчание, она чувствовала себя тут совсем маленькой, ничего не понимающей. И сидела, вертя в пальцах пустую кофейную чашку, пока Зоя не встрепенулась:

– Может быть, может быть, – сказала она непонятно. – Но сначала, пожалуй, посоветуемся с экипажем? С нашими мужьями.

– Да? А где ваш?

– Откровенно говоря, даже не знаю. С утра сорвался куда-то. А ваш?

– То же самое. Я пыталась дозвониться – их нигде нет.

– Ну что же: объявим себя экспедицией и двинемся на поиски пропавших.

Сказано это было весело, однако нотка тревоги нечаянно проскользнула в голосе Зои.

* * *

Капитан и штурман спешили вернуться внутрь корабля. Мысленно они не один уже раз благодарили инженера за то, что он нашел время и силы, чтобы привести в порядок все корабельные входы и выходы.

К сожалению, сейчас инженер только мешал им: он так и не пришел в сознание, и хотя нести его было не очень тяжело, но лететь с ним напрямик его товарищи не решились. Пришлось пробираться, неся его, по тем же дорожкам, по которым Рудик не так уж давно проходил, чтобы войти извне в изолированный салон турмодуля. Все внимание надо было уделять передвижению – осторожно и правильно ставить ногу, делая каждый очередной шаг, чтобы не поскользнуться, не сорваться с поверхности корабля, потому что гравитация здесь ощущалась куда меньше, чем в его помещениях, и еще по той причине, что, потеряв на миг равновесие, они могли невольно выпустить из рук неспособного самостоятельно двигаться инженера – и потом пришлось бы вылавливать его в пространстве, используя последние остатки топлива в ранец-ракетах.

Поэтому они не заметили того внештатного кожуха с прибором, который недавно так заинтересовал инженера, прошли мимо; капитан, правда, краем глаза вроде бы увидел нечто, но сейчас не время было отвлекаться от главного: от заботы о жизни и здоровье члена экипажа и от необходимости понять, что же, собственно, происходит с кораблем и вокруг него.

Ближайшим для них был тот самый люк, через который они и выходили в пространство. Добравшись наконец до него, не опуская инженера на узкую площадку перед пластиной люка, капитан вызвал Центральный пост, где в ожидании его команды должны были находиться новые члены экипажа – гардекосы, как назвал их Устюг. Открыть этот вход можно было только изнутри.

Однако Центральный пост не откликнулся.

Тогда капитан начал одно за другим вызывать все помещения корабля, где могли сейчас находиться ребята.

Прошло не менее десяти минут, но никакого ответа так и не последовало.

– Там что-то происходит, – с беспокойством проговорил штурман Луговой.

Капитан на это ничего не ответил: и так было очевидно, что в корабле возникли какие-то проблемы, и возможно – серьезные. Но этого и следовало ожидать после того, с чем они столкнулись в туристическом салоне.

– Какой люк у нас управляется снаружи? – стал вспоминать вслух штурман. – Катерный – нет, туристический – отпадает...

– Только один, – хмуро ответил капитан. – Главный, посадочно-разгрузочный. Если только Рудик восстановил вызывную систему.

Штурман вздохнул:

– Надо идти туда. Не ждать же тут у моря погоды.

– Говори поменьше, – сказал капитан. И тут же пояснил: – Воздуха у нас осталось – почти только резерв. На полчаса. Дыши реже.

Так оно и было: каждый из них пожертвовал по одному баллону из штатных трех в пользу инженера, так что время, какое все трое могли находиться в скафандрах, сократилось ровно на треть – и три четверти этого времени были уже израсходованы.

– Моя очередь нести, – сказал Луговой, взваливая на плечи недвижного инженера.

Капитан двинулся первым – совсем не в том направлении, в каком они шли до сих пор. Он подумал, что если бы они от турмодуля сразу пошли к аварийному выходу, то сэкономили бы и воздух, и время. А сейчас – если что-то непредвиденное помешает им немедленно воспользоваться и посадочно-разгрузочным выходом, то перед ними, всеми тремя, встанут проблемы, которые еще неизвестно, удастся ли решить.

– Не успели мы обучить молодых... – пробормотал он еле слышно, медленной струйкой выдыхая очередную скупую порцию воздуха.

Луговой ничего не ответил – не потому, что не хотел, а просто разговаривать, имея на плечах инженера, было трудно.

До нужного им люка они добрались, когда индикаторы запаса воздуха в скафандрах, миновав голубой, зеленый, желтый и оранжевый цвета, налились угрожающей краснотой.

Капитан, чуть втянув руку в рукав скафандра, нашарил нужную кнопку и нажал. Один раз, потом еще три подряд; то была команда на срочное открытие.

Теперь придется обождать не менее двух минут, хотя насосы, отсасывающие сейчас воздух из тамбура, должны были работать на самых высоких оборотах. Если, конечно, система в порядке.

Секунды растягивались, будто каждая из них была каплей меда, медленно стекающей с ложечки.

И почти одновременно в одном скафандре и тут же – в другом неприятно зажужжали зуммеры. Они требовали немедленно разгерметизировать скафандры: воздух кончился.

И все же какая-то малость его, видимо, еще оставалась; приборы редко дают показатели, совершенно точно соответствующие подлинному положению вещей.

Минута истекла. Но еще целых шестьдесят бесконечных секунд предстояло ждать, судорожными вдохами пытаясь извлечь из дыхательной смеси последние миллиграммы кислорода.

И в эти последние секунды капитан ощутил вдруг страшную усталость. Такую, что ноги отказались удерживать тело в вертикальном положении. Подогнулись и заставили Устюга сесть на холодную пластину перед входом.

Садясь, он столкнулся спиной со штурманом, видимо, ощутившим то же самое. К счастью, Луговой перед тем, как сесть, успел опустить на площадку инженера, ставшего вдруг неподъемно тяжелым.

– Что это со мной? – прохрипел штурман.

– С нами.

–Что?

– Вроде бы скачок гравитации.

– Кто-то перенастроил гравигены?

– Похоже.

– Ребята?

– Увидим.

«Если увидим», следовало сказать. Потому что люк все еще не открывался. Хотя и вторая, последняя минута уже подошла к концу.

Луговой вздохнул и закрыл глаза.

Глава 8. ЗЕМЛЯ.

– Пока они забивают канал, никакая связь невозможна, – проговорил Функ устало. Эта новая неожиданность оказалась, похоже, для него роковой: старый физик уже готов был опустить руки. – Я не знаю, каким путем можно помешать им. Но как они посмели... И как вы, Юрий, смогли?..

– Не унывайте, доктор, – приободрил его Комиссар. – Это помеха временная и вовсе не такая уж серьезная. А что касается вашего ассистента, то с ним мы успеем поговорить, когда восстановим возможность связи. Я уверен, он не хотел ничего плохого; наверное, вы просто не рассказали ему подробно – у кого какие в этом деле интересы. Не предупредили ведь?

– Но ведь я и сам подумать не мог, что они пойдут на... на такое преступление! Однако это сейчас не главное. Помехи – вот беда. Не представляю, как вы сможете их устранить. Их мощность не уступает нашей.

– Как устранить? Да самым примитивным образом. Вот сейчас позвоню...

И Комиссар принялся вызывать кого-то по связи.

– Полковник? – сказал он, когда ему ответили. – Спасательный отряд в мое распоряжение. Немедленно. Нет, не сюда. К центру связи фирмы «Трансгалакт». Задача – штурм. Возможно, будут, но не думаю, что очень уж упорно – когда поймут, с кем имеют дело. Нет, я сам поставлю задачу. Буду ждать их там, на семьдесят первом уровне. Выполняйте.

Закончив разговаривать, повернулся к Функу.

– Хотите – полетим вместе? Посмотрим, какие нам предлагаются развлечения... Не волнуйтесь: это будет совершенно безопасно.

– Совершенно? – усомнился физик.

– Ну... процентов на семьдесят. И молодого человека возьмем с собой. Ему полезно посмотреть – к каким последствиям приводят необдуманные поступки.

– Да, конечно. В воспитательных целях... Но на чем мы туда доберемся?

– Об этом не волнуйтесь. Выходите – я тут все выключу.

Полет на агракаре военного типа занял лишь несколько минут. Машина уравновесилась на том уровне, который и был обещан Комиссаром. Водитель включил обзорные экраны.

И здесь, на высоте, и внизу было спокойно. Юрий без труда узнал то, что возникло на трех экранах – тех, что находились в нижнем ряду. Пространство перед офисом «Трансгалакта» и прилегающие территории. Четвертый нижний экран давал изображение площадки непосредственно перед главным подъездом здания.

Из четырех верхних два экрана, а вернее, их камеры просматривали ближайшие участки верхнего обитаемого яруса. А средние смотрели прямо вверх – в небо. Хотя, судя по качеству изображения, они не были соединены ни с какими астрономическими приборами.

– Балет, – сказал экс-Командор так, словно был завзятым театралом. – И – вы сейчас увидите – хорошо отрепетированный.

– Что? – не понял Юрий.

– Как вы сказали? – удивился и Функ.

– Вы не туда смотрите. Наверху пока все спокойно. Нет, вы обратите внимание на четвертый внизу.

Юрий и доктор послушно перевели взгляд. Никто из них, пожалуй, не назвал бы это танцами, хотя какое-то сходство, возможно, было. Темные фигуры, возникая из окружающего мрака, перебегали слабо освещенное свободное пространство перед «Трансгалактом» и скапливались у подъезда. Юрию показалось, что у нескольких из них он заметил оружие.

– Профессор, среди них есть вооруженные...

– Не совсем так, – вместо Функа спокойно ответил Комиссар. – Я бы сказал так: среди них нет безоружных.

– Но, собственно, что вы собираетесь делать? – поинтересовался Функ. Внешне он выглядел спокойным, но в голосе слышалось напряжение. – В конце концов, может, обсудим это с директорами? У них здесь – аппаратура связи со многими кораблями в пространстве, и я не хотел бы рисковать...

– Думаю, что такой аппаратуры наши трогать не станут. Разве что по нечаянности. Да и то вряд ли: вы ведь понимаете, что сейчас на связь с кораблями у них не остается ни ватта: все направлено на глушение.

– Но в чем же дело – может, объясните? Такие солидные люди, чего же они хотят? – не выдержал Юрий.

– Чего хотят? – откликнулся Комиссар. – Да, в общем, не столь и многого: взять связь с «Китом» в свои руки.

– Почему? Разве у них могут быть основания не доверять нам?

– Оснований у них много. Всяких. Все последние дни я только тем и занимался, что старался выявить как можно больше таких обстоятельств. Но сейчас не та обстановка, в какой я мог бы спокойно рассказать вам... Давайте лучше посмотрим.

Они успели увидеть, как три человека поднесли к входной двери дома какой-то тяжелый – судя по тому, как его тащили, – предмет цилиндрической формы.

– Что это, неужели заряд? – невольно вырвалось у Юрия, успевшего в жизни посмотреть немало военных и полицейских записей.

– Нет, что вы, – ответил Комиссар. – От такого заряда весь дом вместе с аппаратурой взлетел бы на воздух – кусками. Все куда проще и тише. Это просто газ. Похоже, что они уже успели просверлить дверь – сейчас постараются подключить баллон к отверстию и открыть вентиль. После этого их охрана через минуту-другую уснет, а когда проснутся – им останется только принять те условия, которые мы выдвинем.

Доктор Функ беспокойно проговорил:

– Комиссар, я начинаю всерьез бояться за свою лабораторию. Наверное, мы напрасно покинули ее, когда ей грозит – как это можно назвать? – налет? Вы ведь можете защитить ее?

– Нет, но я сообщил военным. Хотите увидеть своими глазами? Ладно, вернемся в мой центр.

На экранах центра был виден дом Функа с разных сторон.

Комиссар смотрел, однако, не на нижний экран, а на тот из верхних, что показывал чистое небо над разрешенным эшелоном.

Впрочем, сейчас назвать этот клочок неба чистым было уже нельзя. Потому что на фоне далеких звезд теперь ясно просматривались очертания двух гравикаров.

Всякий, имевший когда-либо дело с военной гравитехникой, не задумываясь, определил бы, что эти летательные аппараты принадлежат Силам Защиты.

В отличие от Комиссара, доктор Функ не отрывал глаз от нижнего ряда экранов. Потому что обстановка стремительно менялась и внизу. Там теперь весело перемигивались крохотные огоньки. Словно другое небо открылось – маленькое, нижнее, но тоже звездное. Хотя рисунок нижних созвездий менялся ежесекундно.

– Комиссар! Смотрите, как интересно! Что это за явление, по-вашему?

Тот бросил лишь беглый взгляд: обстановка наверху занимала его куда больше.

– Обычная перестрелка, – проговорил он, словно речь шла о заурядном, повседневном событии.

– Не может быть!

– Вряд ли можно так говорить о том, что происходит на ваших глазах.

– Чем же все это кончится?

– Этого я не знаю. А вот чем продолжится – рискну угадать. Военные отгонят трансгалактов, и после этого нам придется разговаривать с армией. И, вероятнее всего, работать по ее программе.

– Вряд ли я соглашусь на это.

– Поживем – увидим. Однако нет никакого смысла вступать в конфликт с Федерацией, это вам не транспортная компания, пусть даже мощная... Но вы не очень беспокойтесь: вряд ли они потребуют чего-то, скажем, ужасного... Возможно, для начала захотят, чтобы вы дали им переговорить с администратором Карским – если он жив, разумеется...

– Жив и здоров. Это мы уже установили.

– Тем лучше. Ну а потом... Если испортим отношения – пользы будет мало, а если договоримся – не исключено, что работа пойдет быстрее.

– Не представляю себе, чем они могут нам помочь, – усомнился Функ.

– Поживем – увидим.

Функ пожал плечами, но спорить не стал.

* * *

Авигар Бромли вернулся на Землю без происшествий. Во всяком случае, внешне все было тихо и спокойно. В отличие от его душевного состояния, в котором царил почти совершенный хаос.

Теперь вся картина происшедшего была для него абсолютно ясна, но еще не пришло решение: что же делать дальше, в каком направлении двигаться.

С позиций сухого рассудка самым выгодным сейчас было бы – заключить мир с «Трансгалактом» в надежде, что им удастся (а может, и удалось уже) овладеть связью с кораблем. Если раньше Авигару неясно было – как же он сможет этой связью воспользоваться, то теперь это представлялось ему вполне четко. Он сообщит экипажу о своей установке и проинструктирует, что и как в ней перемонтировать, чтобы побочный эффект, возникший при включении прибора, – перемена знака вещества – исчез, а тогда можно будет уже и думать об операции по спасению если не корабля, то, во всяком случае, людей и, разумеется, самого устройства, которое теперь вполне можно было назвать «Инвертором Бромли» – именно Бромли, а не Хинда, потому что первым прибор построил все-таки он, а не покойный физик. Разумеется, о том, что такой эффект автором устройства вовсе и не предполагался, Бромли умолчит, а самый деликатный вопрос – каким образом вся эта техника оказалась смонтированной и включенной на корабле без ведома даже его капитана, – это все придется свалить на «Трансгалакт»; да ведь они и на самом деле были кругом виноваты: выпустили корабль в рейс, не дождавшись самого автора. А если бы он смог тогда участвовать в этом – то, весьма возможно, предупредил бы экипаж о своей установке, и все обошлось бы наилучшим образом. Нет, не «весьма возможно», а наверняка предупредил бы. Обязательно. Разве могло быть иначе? Да, да, предупредил бы. (Доказывая самому себе, что именно так он и поступил бы, Бромли очень скоро и сам поверил в то, что как раз такие намерения у него тогда и были. Он умел быстро и полностью убеждать себя в том, в чем ему хотелось быть убежденным, и нынешний случай вовсе не являлся исключением.) А тот факт, что в случае, если бы он проверил монтаж и устранил бы все последствия самоуправства, допущенного Брукнером и его головорезами, – и тогда никакого «побочного эффекта» и не произошло бы, и у самого Бромли просто не оказалось бы никаких оснований претендовать на приоритет, – об этом Бромли думать не захотел и не стал. Все-таки его программа была очень похожа на произведение Хинда. Не совсем как две капли воды – но отличалась от нее очень незначительно. Так что неспециалист этой разницы, вернее всего, даже и не заметил бы. Тем более что Хинд в свою защиту уже ничего не скажет. А значит – гений умер, да здравствует гений!..

Так представлялась ему возможность номер один. Очень логичная и многообещающая. Однако было в этой программе действий нечто такое, что Бромли не нравилось. Он даже затруднялся сформулировать, в чем же заключалось это «нечто». Но какая-то заноза была.

Возможно, дело было в том, что после разговора с Брукнером в сознании физика произошел некий сдвиг. А именно: корабль и населяющие его люди, все это время представлявшиеся физику просто словами, чем-то отвлеченным, безразличным, условным, чего он никогда не видел, стали вдруг реальностью – вернее всего, через общение с человеком, для которого корабль был весьма конкретным, потому что он на нем работал, находился и даже жил в нем. А то печальное событие, произошедшее с этим кораблем, из категории событий, никакого отношения к нему, физику доктору Авигару Бромли, не имеющих и никогда не имевших, стало вдруг событием, виновником которого – пусть и без намерения, без желания – оказался он сам. И это сознание, которое проще всего назвать чувством вины и чувством ответственности, внутренне сопротивлялось, стараясь не позволить ему по-прежнему относиться ко всему этому лишь с точки зрения своей научной карьеры, своего академического будущего. Нет, он, конечно, станет и дальше бороться за свой приоритет; но только с учетом интересов людей, все еще живущих на корабле и, наверное, больше всего на свете желающих вернуться в мир, из которого они были насильно вырваны.

Оказавшись у себя дома и все еще колеблясь – с какого же варианта начать, он, вместо того, чтобы как следует отдохнуть после утомительных бросков на Симону и обратно, сразу же нашел в справочнике код Функа и позвонил.

Однако в жилище старого физика никто не ответил.

Бромли пожал плечами. Можно было, конечно, выждать час-другой и позвонить старику снова. Но почему-то Бромли хотелось что-то делать немедленно, быть активным, он чувствовал, что пока не остановится окончательно на каком-то из вариантов, он не сможет даже отдохнуть как следует. Справиться с внутренним беспокойством никак не удавалось.

Тогда он стал вызывать «Трансгалакт».

Там кто-то откликнулся. Хотя и не сразу. Но и когда ответили, никакой ясности не возникло. Был слышен лишь сильный шум, громкие голоса и даже – если не почудилось – раз или два прозвучали выстрелы. В трубку же кто-то пробормотал лишь: «Извините, все заняты, позвоните через час» – и зазвучал сигнал отбоя.

Что-то там происходило. И не сказать, чтобы нормальное.

Третий звонок Бромли сделал к военным. Сообщил о своем возвращении, поблагодарил за корабль и попросил дать в его распоряжение машину на час или два.

Там несколько удивились, но отказывать не стали.

Еще через двадцать минут Бромли сел в машину и приказал везти его к главному офису «Трансгалакта».

Однако уже на подлете к нужному зданию машину остановили; все пространство снизу доверху было перекрыто запрещающими дальнейшее движение голографическими надписями, указывавшими направление объезда.

Это никак не устраивало физика, и он приказал водителю снизиться, чтобы выяснить причину запрета.

Снижаясь, его гравикар едва не столкнулся с другой подобной же машиной, стремительно спикировавшей из верхних ярусов и опередившей Бромли при посадке на поверхность.

Взбешенный, он выскочил из кабины, чтобы откровенно высказать водителю другой машины все то, что так и рвалось наружу. Дверца другой машины поднялась, и один за другим из нее вышли двое. Первый из них смутно показался физику знакомым, где-то когда-то виденным; зато второй был наверняка хорошо ему известен.

Это был старый физик доктор Функ. Но скорей всего так лихо вел машину не он. И вообще, при виде Функа желание дать волю языку (а может, и не только) как-то сразу угасло.

Умеряя свой гнев, Бромли вежливо (так, во всяком случае, ему казалось) поздоровался с физиком и прохладно – с его спутником. И спросил:

– Вы не знаете, что здесь, собственно, происходит?

– Знаем, – ответил второй, не Функ.

– Что же именно?

– В двух словах не объяснить, – ответил все тот же, смутно знакомый. – Хотя мы целиком в курсе дела. Если хотите узнать – поезжайте с нами. Обещаю, разговор будет содержательным и интересным. Машину можете отпустить: потом мы доставим вас, куда захотите.

Бромли колебался лишь несколько секунд.

– Хорошо. Едем.

Он отпустил военную машину, сел вместе с Функом, все еще не проронившим ни слова, и его спутником, и машина, на борту которой он успел разглядеть эмблему корпуса спасателей, взвилась в воздух так же стремительно и круто, как и приземлялась незадолго до того.

Глава 9. БЫТИЕ.

Проницатель-Петров растерянно смотрел на лежавшую перед ним потерявшую сознание женщину.

Собственно, ему не было – и не должно было быть – никакого дела до нее, до ее судьбы, как и до судьбы любого из населявших корабль людей. Все они, вместе с самим кораблем, являлись всего лишь помехой в передаче необходимой для строительства миров информации, совершенно лишним в этой части пространства телом и были уже обречены на гибель, на уничтожение. Чтобы осуществить это уничтожение, Проницатель и находился здесь, воплотившись в очень неудобное и инертное вещественное тело. Так что единственное разумное действие, какое он мог и должен был предпринять сейчас, – это перешагнуть через нее и продолжить путь туда, куда он, собственно, и направлялся: в ту часть корабля, где следовало находиться устройствам, накапливавшим в больших объемах извлеченную из пространства энергию и при надобности стремительно высвобождавшим ее. Эта энергия и требовалась Проницателю, чтобы осуществить уничтожение помех – обоих тел. Однако его ощущения подсказывали, что сейчас корабль таким запасом энергии не обладал; вот и нужно было как можно скорее выяснить, в чем причина такой ненормальности, и привести все в порядок.

И все же что-то сейчас мешало ему просто так переступить и уйти.

Все-таки тело, в которое он, за неимением другого, воплотился, обладало не только массой покоя. Оказалось, что сама конструкция его таила в себе какие-то свойства, позволявшие ему в определенной степени влиять на заключенный в нем дух. И одним из результатов такого воздействия, такой обратной связи было то, что в теле этом существовала какая-то органическая тяга к себе подобным, и это чувство внушалось даже столь независимому духу, каким был Проницатель. Поэтому очень трудно было перешагнуть и уйти, не попытавшись сделать что-то, чтобы лежавший человек снова пришел в движение и продолжал нормально действовать. Проницатель знал, что помешать ему человек никак не сможет – да и, похоже, таких намерений у него не было.

Однако, как помочь женщине, Проницатель не знал: таких сведений тело, которым он воспользовался, в себе не сохранило.

Он присел рядом с лежавшей и, осторожно взяв за плечи, потряс. Это не помогло. Сознание не возвращалось. Тогда он решил воздействовать непосредственно духом на дух, сознанием на сознание. Это потребовало лишь долей секунды на сосредоточение.

Такой способ оправдал себя: почти сразу женщина открыла глаза и, похоже, начала приходить в себя: зрачки ее расширились, и она, видимо, снова оказалась во власти того же страха.

Проницатель послал ей успокоительный импульс; он выбрал его наугад, но, вероятно, правильно: страх исчез из глаз женщины, и она даже проговорила что-то, хотя и не очень решительно.

Однако, чтобы разобраться в частотах ее мышления, нужно было пусть и небольшое, но время; Проницатель же не собирался бессмысленно расходовать его и дальше.

Никак более не реагируя на ее поведение, он встал, вышел из помещения на лестницу и, страдая от медлительности передвижения, направился по заранее намеченному маршруту: далеко вниз – туда, где и должны были помещаться нужные ему батареи.

Он добрался туда через десять минут. И уже во второй раз за последнее время пережил ранее незнакомое ему чувство растерянности.

Он был, несомненно, в помещении, где должны были помещаться интересовавшие его устройства. Но самих этих устройств не было. Как будто кто-то специально уничтожил их, чтобы как можно более затруднить Проницателю выполнение его задачи.

Проницатель-Петров застыл в неподвижности и начал думать, не обращая внимания на несомненный звук приближающихся с противоположной стороны шагов.

Часть VI.

Глава 1. БЫТИЕ.

После того как дверь за мужем и дочерью шумно захлопнулась, Вера так и осталась лежать, только уткнулась лицом в подушку и временами судорожно и глубоко вздыхала. Истомин тоже чувствовал себя отвратительно: давно уже не попадал он в такое положение, отвык, ему даже померещиться не могло, что его, словно зеленого юнца, застанут вот так – с чужой женой...

Однако долго переживать неудачи было ему не свойственно. Да и, в конце концов, что такого произошло? Разве у Веры нет права изменить свою жизнь, если женщина ощутила такую необходимость? И разве они собирались кого-то обманывать, тянуть с новым положением, разыгрывать стандартный адюльтер? Просто все произошло так мгновенно, что они еще не успели ничего предпринять; только и всего. Они заявят всем о случившемся, скажут честно и откровенно – и все встанет на свои места. Так что не было у них причины для тяжелых переживаний.

Он осторожно дотронулся до плеча Веры и сказал ей все это мягким, утешительным голосом, каким давно уже не говорил, думал даже, что способность успокаивать других за последние годы утратилась навсегда. Сначала он не мог понять – слушает ли его Вера или настолько погрузилась в переживания, что ничего, кроме своих ощущений, не воспринимает. Она и в самом деле в ответ на первое его прикосновение лишь дернула плечом, словно отгоняя муху; но он снова положил пальцы на теплое, шелковистое на ощупь плечо и вновь заговорил – тем более что новая мысль пришла ему в голову:

– Не горюй, все правильно, все, как надо. Давай лучше я тебе прочитаю новый рассказ; вот только что, этой ночью написал. Хочешь?

Истомин надеялся, что другие события и другие люди, пусть и выдуманные или почти выдуманные, но описанные – а следовательно, существующие, – постепенно отвлекут женщину, отдалят случившееся только что от ее восприятия, воздвигнут между нею и тем, что уже произошло и что еще предстояло, какую-то преграду, заставят думать о другом. В конце концов, разве не в этом и заключался смысл его работы?

– Почитай, – откликнулась Вера не сразу и не очень охотно; наверное, просто не хотела еще и его обидеть – единственного, кто мог и хотел по-настоящему поддержать ее сейчас.

Он прошлепал босиком по полу, подхватил со стола стопку распечатанных листков (всегда предпочитал иметь текст на бумаге, а не только в записи на кристалле), вернулся, уселся в кровати, опираясь спиной о подушку.

– Может, повернешься? Будет лучше слышно.

– Я и так услышу, – не совсем внятно проговорила Вера как бы изнутри подушки.

– Хорошо. Тут только надо знать, что действие происходит в мире, похожем на наш, то есть тоже в корабле, оказавшемся неизвестно где. Люди не совсем такие, как мы... И хотя годы прошли, они еще надеются вернуться в большой мир. Это, так сказать, вместо предисловия. Итак: «На двадцатом году отторжения народу «Ориона» пришлось впервые пережить событие, которое смело можно было назвать непредсказуемым. Началось с того, что капитан Ломов, находившийся в этот час, как и обычно, в центральном посту, заметил на центральном обзорном экране...».

– А обо мне у тебя тоже есть? – спросила она.

– Ну конечно!

Откровенно говоря, тут он немножко приврал; но, читая, намеревался присочинить на ходу то о ней, чего там не было. А потом, если получится хорошо, и на самом деле вставить в текст.

– «Заметил на центральном обзорном экране...» Он читал, понемногу все более увлекаясь, местами даже жестикулируя, изменяя голос, когда шли реплики разных персонажей. И Вера – он чувствовал – слушала все более внимательно. Значит, приходила в себя.

Когда Истомин – через час с лишним – закончил, она проговорила совсем уже нормальным голосом:

– Знаешь, мне понравилось. Конечно, какой я ценитель... Но по-моему – хорошо получилось. Вот только в одном месте...

– В каком? Что? – спросил он настороженно, готовый отстаивать каждое свое слово.

– Ну, с этим компьютером, вокруг которого ты все закрутил. Но ведь на нашем корабле нет такого. И на других, на каких мне приходилось летать, тоже не было.

– Да? А ты уверена?

– Ну, знаешь ли... Все-таки четыре года я только этим и занималась, а перед тем – училась, а с конструкцией каждого корабля, на который назначают, нас знакомят сразу же: мы ведь все-таки члены экипажа. Так что прости уж – уверена.

– А знаешь – ты ошибаешься. Забыла, наверное.

– Да? Вот разбуди меня хоть среди ночи и спроси...

– Разбужу непременно. И спрошу. Но только не об этом. А что касается компьютера – я его ничуть не выдумал, он и на самом деле есть. Показать?

Тут уж и Вера не выдержала сомнений в ее знаниях.

– Если так – прекрасно. Покажи. Немедленно!

– С радостью. Одевайся.

Она не заставила себя упрашивать. И уже через пару минут оба пустились в неблизкий путь к туристическому модулю. Вера шла первой; она и в самом деле не разучилась ориентироваться в непростой системе шахт и переходов корабля.

* * *

– Ты не обратил внимания, – сказал физик Карачаров Флору, которого он как-то сразу начал называть на «ты», – не показалось тебе, что странно как-то здесь все устроено?

– Ну... не знаю, – не очень уверенно ответил юноша. – Тесновато, правда. И вообще: что тут за место для такой машины?

– Не только это, – проговорил Карачаров, продолжая оглядываться. – На нем было бы очень затруднительно работать: стул – и тот поставить толком негде. Согласен?

– А, вы об этом? Да, я же говорю: тесно. Неудобно даже подойти к нему.

– Правильно. А какой вывод? Выводы ты умеешь делать?

– Подумать надо, – осторожно сказал Флор.

– Тут и думать нечего. Машина эта не рассчитана на то, что с ней кто-то будет работать тут. Что это значит? Что она либо включена в сеть и ею можно как-то пользоваться из другого места – ну, скажем, от «Сигмы», или, может, из Центрального поста. Но на схеме сети она и в самом деле не значится, тут ты прав. Либо же – программа действий в нее уже загружена, и она станет выполнять большую программу в момент, когда возникнет определенное условие или несколько условий. Но в таком случае машина должна получать информацию от каких-то внешних датчиков, верно?

– Логично, – подтвердил Флор, уже привыкавший к манере физика разговаривать. – Наверное, поэтому к ней и подведены кабели.

– Ты нашел уже? Показывай.

– Вот тут они входят – видите?

– И слепой бы увидел. Но тут не один. Сколько? Два... Три. А откуда они идут – наверное, ты пробовал проследить?

– Смотрел в коридоре. Вот этот – потолще – уходит, по-моему, через обшивку куда-то наружу, на поверхность корабля.

– Интересно...

– Другой – куда-то по внешней шахте; куда – не знаю. Просто не успел посмотреть. Давайте посмотрим сейчас.

– Погоди, не сразу. А этот – третий?

– Ну, это просто питание.

– Ага. Действительно, просто. Ну что же: ясно.

– Вы поняли?

– Понял, что придется вскрыть и посмотреть – что к чему. Думаю, кроме обычной, в нем есть и какая-то нетривиальная начинка. Во всяком случае, та программа, что ты скопировал, требует специфического обеспечения. Жаль, что у меня даже простой отвертки нет под руками. А у тебя?

– Я сбегаю. Быстро.

– Давай, бегун.

Но так сразу убежать Флору не удалось: в дверях он столкнулся с чуть запыхавшимися писателем и Верой.

– О! – молвил Истомин. – Юный ибн-капитан тоже тут!

На голос обернулся Карачаров.

– Сам классик пожаловал? Неслыханная честь. Совершаете экскурсию по окраинам нашего мира?

– Дайте же пройти, Флор, – попросил Истомин и, пропустив вперед Веру, вошел вслед за ней.

– Ну вот, – сказал он ей, величественным жестом указав на компьютер. – Как видишь, на месте. Ну, что же, кто прав?

– Но его не должно быть! И не было раньше, я уверена.

– Раньше – когда? – немедленно спросил сразу же ухвативший суть дела физик.

– Еще тогда, в предыдущем рейсе – с Земли на Антору.

– Вы уверены?

– Ни малейшего сомнения. Постойте... Куда же это все уходит?

Вера уже смотрела на те же провода, которыми только что интересовались и физик с Флором.

– Наверх? Но там, по-моему, ничего такого не должно быть – на обшивке...

– Может, я ошибаюсь, – сказал Карачаров не без иронии в голосе, – но не исключено, что имеет смысл спросить об этом еще и капитана? Инженера? Штурмана? Они ведь тоже входят в состав экипажа, если я не ошибаюсь?

– Вот и пойдемте к ним, – предложил Истомин.

– С удовольствием. Но не сразу. Флор, ты принес инструмент? Еще не сходил? Ну, знаешь ли!.. Бегом! Со скоростью света! А вы, узнаваемые по очам, тем временем и в самом деле свяжитесь с корабельным начальством и условьтесь с ними о свидании – где-нибудь в цветущем садике, на берегу ласкового ручейка...

Вера чуть покраснела: насчет «очей» она поняла верно, хотя, в отличие от Истомина, Пушкина помнила не очень уверенно.

– И условимся, – сказал Истомин. – Где тут ближайший уником? Здесь нет?

Здесь средств связи действительно не было; лишнее доказательство того, что работать за этим компьютером никто не собирался. И по сетевой связи вызвать кого-либо тоже было нельзя: в сеть эта машина не была ввязана.

* * *

Главный корабельный люк сработал, когда капитану и штурману уже казалось, что жизнь кончилась вместе с кислородом; впрочем, даже это они понимали как-то смутно: сознание гасло быстрее, чем все остальное. И когда вход открылся, оба они действовали уже «на автомате» – ими двигали давно выработанные рефлексы, а не понимание того, что и в каком порядке надо сейчас сделать. Они даже как следует не сообразили в те мгновения, кто это встречает их в скафандрах и почему. Именно так, без участия рассудка, они, не пользуясь помощью, сами втащили Рудика в тамбур, опустили на пол, и только затем, ощутив полное отсутствие сил, сами прислонились к переборке, потому что, чтобы сесть на пол, места уже не осталось, – а кто-то из ребят нажал большую, зелено светившуюся кнопку, запуская вторую фазу входа. И точно так же бессознательно они вскрыли шлемы, едва воздух начал заполнять тесную и тускло освещенную каморку тамбура. И не только свои, но сняли (правда, не совсем уверенными, как бы заплетающимися движениями) шлем и с Рудика. И вскоре убедились, что он дышит, хотя в сознание пока не приходит, и не только дышит – глубоко, с хрипом, всем объемом легких, – но и пытается что-то такое сказать, чего они, даже приходя в себя, разобрали далеко не сразу, настолько неразборчивой была речь. Но он повторял и повторял одни и те же несколько слов, словно старая, поцарапанная пластинка, и в конце концов несколько слов им удалось разобрать:

– Нештатный ящик на обшивке... Как идти к турсалону... Нештатный ящик на обшивке...

– Бредит? – подумал вслух Луговой.

– Наверное. Ладно, придет время – разберемся. Быстрее несем его в медотсек.

Нести уже можно было: внутренняя пластина отошла в сторону, открывая выход в Центральный пост. Но тут гардекосы просто силой оттеснили их и взялись за дело сами. Из тамбура пришлось вытаскивать инженера волоком: там слишком тесно было, чтобы удобно поднять его. Но и когда вытянули на простор, поднять его оказалось затруднительно даже для ребят с их свежими силами.

– Отяжелел он, что ли, надышавшись? – проворчал Луговой, пытась помочь молодым. – И как только мы его там несли?

– Обожди, – проговорил капитан. И не совсем уверенными шагами (ноги дрожали и подгибались) приблизился к режимному пульту.

– Это гравитация стала в полтора раза выше нормы, – сказал он после того, как не только вгляделся в шкалу гравиметра, но и постучал пальцем по стеклу, как бы проверяя – не случайно ли стрелка заняла такое неожиданное положение. – Кто-то изменил регулировку.

– Ребятня, – уверенно сказал штурман. – Мальчишки обожают жать на кнопки.

– Наверное, – согласился капитан. – Кто же еще?

– Мы и близко не подходили, – обиженно возразил Атос.

– Ага, это вы и есть? – узнал наконец капитан. – Не вы? Ладно, разберемся потом. Ну, все вместе – взяли?

С большой натугой подняли все-таки и понесли – медленно передвигая ноги, опасаясь упасть, потому что действительно стало очень тяжело.

Кое-как дотащили до шахты и вызвали лифт: чтобы спуститься с такой ношей по крутому трапу, пусть и вниз, а не в гору, им и думать не хотелось. К счастью, лифт был включен и действовал почти нормально – только спускался чуть быстрее прежнего.

Зоя была в медотсеке, сидела за компьютером. Оценив обстановку, захлопотала сразу:

– Кладите сюда. Да не так же: не в скафандре!

– Прости, – сказал Устюг. – Туго соображаем.

Втроем удалось выпростать инженера из пустотной оболочки.

– Разденьте до белья. Так, хорошо. А вы сами как?

– Да нормально, – сказал Устюг.

– Сядьте туда, на кушетку. Сейчас я его обустрою и посмотрю вас.

– Не надо...

– Сядь, я сказала! И ты, Саша, тоже. И вы, ребята.

– Да мы и не выходили совсем...

– Без разговоров!

Пришлось повиноваться.

Зоя быстро облепила инженера датчиками, подключила приборы. Такой же процедуре пришлось подвергнуться и остальным членам экипажа. С ними, правда, она разделалась быстро:

– И в самом деле все нормально. Есть, конечно, нервное перенапряжение и сильная усталость. Постельный режим на весь остаток дня. Это не совет, а указание. Станете артачиться – уложу здесь. Места хватит. Я бы, откровенно говоря, и сама полежала – устала что-то. Но тут одно срочное дело...

– Это гравитация усилилась почему-то. Мы в два счета ее отрегулируем – и сразу же заляжем.

– Гравитация? То-то мне показалось... Но я решила, что просто устала.

– Мы сейчас же все исправим.

– И – в постели.

– Еще зайдем сюда на минутку – посмотрим, как будет чувствовать себя Игорь. Надо уточнить у него кое-что.

И все четверо скрылись за дверью, не дожидаясь новых инструкций.

* * *

Зоя, оставшись наедине с пациентом, тоже позволила себе присесть; быть все время на ногах при новой гравитации оказалось затруднительно. Минуту-другую смотрела на Рудика, расслабляясь, стараясь ни о чем не думать. Но, как бывает, тут-то мысли и явились. Во всяком случае, одна, и, как показалось врачу, не такая уж плохая.

Рудик пока еще не пришел в сознание. Следовательно, не сможет сознательно сопротивляться посторонним влияниям на его психику. А это означало, что он сейчас являлся наилучшим объектом для осуществления замысла, который возник у нее, когда она вместе с Инной просматривала записи колебаний и сравнивала их с теми матрицами, что хранились в памяти ее компьютера.

Так что сейчас самое время попробовать, был ли ее замысел простой фантазией, или действительно чего-то стоил.

Решив так, Зоя заставила себя подняться. На голове Рудика пришлось укрепить еще несколько датчиков. Но на сей раз не для того, чтобы считывать данные, а наоборот – чтобы определенным образом возбуждать его отключенный от реальности мозг.

Она чувствовала себя не очень хорошо, потому что то, что собиралась делать, было экспериментом, а согласия подопытного человека у нее не было. Зоя оправдывала себя лишь тем, что вреда Рудику, по ее глубокому убеждению, не могло быть никакого: параметры колебаний не превышали нормальных для человека, и к тому же она решила на четверть ослабить их мощность. Включила преобразователь, при помощи которого запись колебаний вновь превращалась в электрические импульсы. И тут же – чтобы не начать вновь сомневаться – запустила запись.

Первые секунды ничего не изменили. Потом Рудик начал дышать глубже. Зрачки его под опущенными веками задвигались, что было сразу же уловлено приборами. Губы шевельнулись. Зоя напряглась. И услышала наконец первые слова.

Собственно, сначала это даже не было словами. Просто звуками, не выражавшими никакого смысла. Но потом, одно за другим, стали проскальзывать слоги, а за ними и целые понятия. Звукозапись Зоя включила заранее, и теперь каждое колебание воздуха исправно записывалось на кристалл.

Слова были, но почти не возникало смысловых словосочетаний, и вовсе не было хоть сколько-нибудь законченных фраз. Так было и с первой, и со второй, и с третьей записью. Это, однако, не означало, что опыт закончился неудачей.

Когда беспокойный, тревожный сон инженера перешел уже не в бессознательное состояние, а обрел нормальную глубину, Зоя, убедившись, что с Рудиком все нормально и минут через тридцать он проснется, продолжила работу. На этот раз она поручила анализ звукозаписи не своему компьютеру, а связалась по сети с «Сигмой» и передала все данные на нее. Видимо, анализ оказался не из легких – судя по тому, что лишь через двенадцать минут корабельный мозг начал выдавать на дисплей первые результаты.

Зоя читала, и чем больше текста возникало на экране, тем она больше хмурилась.

«Сделайте все, чтобы как можно быстрее уничтожить мешающее обмену информацией тело».

«Для выполнения задачи необходимо воплотиться. Иначе не могу воздействовать. Ищу способ воплощения».

«Торопитесь. Всеобъемлющий встревожен. Сообщайте регулярно».

«Воплотился. Принял меры к сближению обоих тел. Сложность: первое тело населено людьми. При уничтожении тела они погибнут».

«Всеобъемлющий считает: это оправданно. Спешите. В системе два-пять-восемь нарушения процесса».

«Сложность: отсутствует накопитель энергии. Принимаю меры к его восстановлению».

«Сообщите, когда сможете выполнить уничтожение».

«Докладываю: уничтожение намечено мною через...».

Здесь компьютер дал сбой – потому что и Рудик не смог хоть как-то перевести на человеческий язык чужое исчисление времени.

Таковы были записи. И даже Зое, неспециалисту в космических вопросах, стало ясно, какая участь грозила кораблю вместе со всем его человечеством – хотя оставалось непонятным, кто и за что вынес всем им столь суровый приговор.

Взволнованная, она даже не заметила, как гравитация в корабле вновь снизилась до нормальной; она хотела кинуться на поиски капитана, чтобы поскорее сообщить ему неожиданную и страшную новость. И побежала бы – если бы оба члена экипажа не появились вновь в ее медицинском хозяйстве.

– Ну, как он? – спросил капитан. Он выглядел очень довольным. – Легче дышать стало, правда?

– Труднее, – ответила Зоя.

– Что случилось?

– Мы гибнем, – сказала она коротко и в ответ на его недоуменный взгляд указала на экран, где все еще светились приятным зеленым цветом недобрые слова.

Глава 2. ЗЕМЛЯ.

Бромли, пока его везли куда-то, не пытался завязать разговор, вообще не произнес ни слова; возможно, потому, что растерялся всерьез, слишком уж необычными оказались последние события: и непонятная атака на офис «Трансгалакта», и то, что подле этого здания оказался Функ (о котором давно уже было принято думать, что он выходит из дома только по большим праздникам, потому и объединил свою лабораторию и жилье под одной крышей), а вместе с ним и другой человек, которого Бромли опознал не сразу, лишь в машине уже вспомнил, что незнакомец этот на самом деле был давно, хотя и не близко знакомым, отставным Командором Флота Федерации, сейчас тоже исполнявшим какую-то должность. Вот только не вспомнить было – какую именно. И приглашение ехать с ними тоже оказалось неожиданным; впрочем, приглашением это можно было назвать лишь из вежливости, на деле же – недвусмысленное приказание, а находившиеся рядом вооруженные люди в десантных комбинезонах, с закрытыми лицами, служили слишком убедительным аргументом, чтобы не ответить экс-Командору отказом. Так что физик решил лучше молчать до тех пор, пока его не начнут спрашивать; ну а там видно будет.

Видно стало, когда их непродолжительное путешествие закончилось и ему предложили вместе с остальными выйти из машины. Просторная кабина лифта стремительно подняла их на какой-то ярус – то ли тридцать пятый, то ли тридцать шестой – слишком быстро мелькали цифры и последняя погасла, когда кабина не успела еще по-настоящему остановиться.

Вышли. Оказались в неширокой прихожей с дежурным за столиком (страж был при оружии) и на миг задержались перед глухой металлической дверью, перед которой экс-Командор немного поколдовал, прежде чем она соизволила отвориться, всласть поиграв перед тем разноцветными огоньками. Бромли шел вместе с остальными, не глядя по сторонам, чтобы подчеркнуть, что его нимало не интересует – куда и зачем его привезли, и если он и подчинился приглашению, то потому, что этим вечером у него не нашлось никаких более важных дел.

Пройдя по коридору, вошли наконец в помещение, в котором, видимо, им и нужно было оказаться. Глазам Бромли открылся неожиданно обширный зал, уставленный аппаратурой, большую часть которой физик опознал сразу, потому что у военных навидался такого: то были устройства дальней и сверхдальней неперехватываемой связи; некоторые же установки были совершенно ему незнакомы. В зале царила почти полная тишина, так что не сразу физик заметил, что он вовсе не был безлюдным, как ему показалось в первые мгновения, но напротив, людей тут находилось немало, однако все они были – каждый на своем месте – у пультов и приборов и между собой не переговаривались, занятые, надо полагать, работой. Сделав небольшое усилие, Бромли пришел к выводу: зал этот мог являться лишь очень мощным центром связи, а поскольку он не принадлежал ни Обороне (там физик бывал не раз), ни «Трансгалакту», куда физику тоже случалось заходить, хотя с тех пор прошло уже много лет, – это могло быть лишь хозяйством Службы Предупреждения Событий. Как только он понял это, в голове словно сработала какая-то резервная память и он сразу же вспомнил, что бывший Командор после отставки был назначен на пост Главного Комиссара Службы Предупреждения; пост серьезный, что и говорить, как и сама Служба. Просто удивительно, что до нынешнего дня Бромли как-то не пришлось с ними столкнуться вплотную.

Пока он приходил к таким выводам, ноги сами собой несли его вслед за Комиссаром и Функом куда-то в глубь зала – и доставили наконец к стеклянной выгородке, где их встретил человек в форме Службы и приветствовал Комиссара по-военному.

– Ну что? – спросил его Комиссар, полагая, видимо, что лаконичный этот вопрос будет правильно понят. Так оно и оказалось.

– Все в порядке, глушение отключено, канал чист, – последовал ответ.

– Приготовьте третью операторскую к сеансу.

– Третья готова, Комиссар.

– Пригласите туда экстрамедика и оператора.

– Кого из них, Комиссар? Сейчас свободны Восьмой и Одиннадцатый.

– Нет. – Комиссар оглянулся, глазами нашел в своей немногочисленной свите нужного человека. – Вот его. Юрий, как самочувствие?

– Я готов, – ответил Юрий, хотя голос его чуть дрогнул.

– Боюсь, что не вполне, – вступил в разговор доктор Функ. – Он слишком взволнован. Вероятно, картиной штурма...

– Да нет, – сказал Комиссар так, словно самого Юрия здесь не было. – Переживает эту историю с передачей параметров канала. Юрий, перестаньте думать об этом. Последствий не будет – если все пойдет благополучно, если время, которое мы потеряли, не сыграет слишком плохой роли. Да и тогда наказывать вас будете разве что вы сами. Сейчас вас отведут в операторскую, экстрамедик успокоит вас и подготовит к сеансу. А мы подойдем через несколько минут. Вы, – на этот раз он обратился к встретившему их, – идите с ним и проследите, чтобы все было сделано как следует и аппаратура прогрета. Мы же пока воспользуемся вашим кабинетом.

Он проводил взглядом удалявшихся по залу в сторону, противоположную той, откуда они вошли, затем пригласил:

– Доктор Функ, доктор Бромли, – заходите, прошу вас. Остальные свободны, идите по местам, операция закончена.

Войдя в выгородку последним, он тщательно затворил за собой дверь. Указал обоим физикам на стулья, сам же уселся за стол, принадлежавший, видимо, начальнику зала. Нажал несколько кнопок.

– Теперь мы изолированы от всяких вмешательств и контроля. И можем поговорить спокойно и откровенно. Доктор Бромли, у вас нет возражений?

– Зависит от того, – сказал Бромли, стараясь говорить спокойно, не позволить нервам взыграть, – о чем пойдет разговор. Если дело будет касаться сведений, которые я разглашать не вправе...

Комиссар жестом остановил его:

– Если возникнет надобность в плотно закрытой информации, мы попросим разрешения у генерала... – он назвал фамилию того военного, с которым Бромли и был связан по работе на оборону. – Но я не думаю, что до этого дойдет, потому что о вашем долголетнем и плодотворном сотрудничестве с Защитой нам, в общем, известно достаточно много, а вообще, мы не взламываем чужих сейфов ни в кабинетах, ни в головах. Нас интересует другое.

– Я вас слушаю, – вежливо ответил Бромли.

– Вы только что вернулись с Симоны, куда летали на военном корабле. Там вы беседовали с инженером Брукнером. Из содержания этого разговора мы поняли достаточно много. Нет, только не думайте, что мы следили за вами. Нет. Но Симона, как и еще несколько окраинных планет, составляют зону нашего – я имею в виду Службу Предупреждения – особого интереса, поскольку миры эти далеко еще не устоялись ни в социальном, ни в экономическом отношении. Так что всякое появление там постороннего – скажем так – человека, особенно если это человек вашего масштаба, само собою оказывается в сфере нашего пристального внимания. Поездки, контакты, обмен информацией – ну и так далее. Вы просто никогда, насколько могу судить, не бывали на подобных мирах, не то заранее понимали бы, что ваш стремительный визит туда не пройдет незамеченным. Теперь, после такого предисловия, я познакомлю вас с некоторыми выводами, возникшими у меня и у вашего коллеги доктора Функа после ознакомления с информацией, касающейся вашего полета туда. Если наши выводы в чем-то неправильны, необоснованны, – вы скажете нам об этом. Устраивает вас такой порядок беседы?

Бромли изо всех сил старался выглядеть спокойным, хотя сердце вдруг заколотилось неистово. Ему удалось медленно кивнуть:

– Отчего же нет? Устраивает.

– Прекрасно. Иного я не ожидал. Доктор Функ?

Функ покряхтел, как бы прочищая горло перед сольной партией.

– Коллега Бромли, Комиссар упустил сказать вам, что, пока вы возвращались с Симоны, он получил не только запись вашего разговора; его Службе удалось найти и ту документацию, которой тогда не оказалось под рукой у инженера Бруннера. Таким образом, нам стало известно не только то, что на «Ките» установили устройства и приборы, о которых не были информированы члены экипажа, – да и вообще никто, кроме руководства «Трансгалакта», вас и командования Защиты. Мы получили таким образом возможность познакомиться с их конструкцией. И пришли вот к каким выводам. Первое: независимо от доктора Хинда и преследуя совершенно другие цели, вы разработали и создали устройство, в основном повторяющее работы покойного доктора...

– Нет, – решительно прервал Функа Бромли.

– Что – нет?

– Мое устройство не повторяет работы Хинда – мир праху его. И замысел, и его разработка возникли и реализовались у меня раньше, чем Хинд продумал свои идеи настолько, что стало возможно думать об их воплощении в металл; к тому же эта часть его работы так и осталась незавершенной, а мои устройства, как вам известно, были не только созданы, но и установлены, и сейчас исправно работают на кораблях Защиты. Пройдет немного времени, уровень секретности понизится – и их начнут с успехом использовать вообще на всех кораблях.

– Доктор, но никто ведь не посягает на ваш приоритет в этой области!

– Гм. Разве? А мне показалось...

– Вероятно, я просто неудачно выразился. Приношу извинения. Но ведь речь идет не о том, что корабельные ускорители разработаны именно вами: это – неоспоримый факт. Дело в другом: в том, что ваша система, получив по ошибке совершенно другую программу, а именно – программу Хинда, созданнную им не для вашей, разумеется, системы, а для его будущих устройств, – загрузившись этой программой, ваша система смогла успешно реализовать ее – хотя и в обстановке, и с результатами, на которые не рассчитывали ни вы, ни Хинд, ни мы здесь и никто на корабле. Вот что я имел в виду.

– Постойте, постойте. Программа Хинда? Да откуда, к черту...

– Сейчас объясню вам. Видите ли, доктор, – инженер Брукнер, мягко выражаясь, не был с вами совершенно откровенен. Вы не должны верить ему столь безоговорочно. Можно ведь было уже после поверхностного знакомства с ним понять, что он – не из тех людей, которые станут вносить свои коррективы в рабочее задание! Он ничего не менял в монтаже! Просто по ошибке загрузил вместо вашей программы другую: программу Хинда!

– Да как она могда оказаться у него?

– Элементарно просто. Брукнер со своей командой действительно первоклассные монтеры. И после окончания работы с вашей системой должны были – видимо, уже вернувшись на Землю, – начать работы по реализации замысла Хинда. Во всяком случае, это – наиболее вероятное предположение. У них на руках была уже вся документация – включая и злосчастную программу. И Брукнер просто перепутал кристаллы; может, от переутомления – да мало ли почему.

– Простите, простите. В эту вашу версию я никак не могу поверить, доктор Функ.

– Почему же, коллега?

– Да потому, что если Хинд уже тогда довел дело до реализации, почему же и через двадцать лет его устройства не появились на свет?

На это возражение ответил Комиссар:

– По одной-единственной причине, доктор.

– Не будете ли вы так добры изложить ее?

– Причина была в происшествии с «Китом». Когда стало известно, что корабль во время обычного рейса вдруг переменил знак, Хинд сразу же понял, что только его программа смогла сыграть в этом роль. Потому что он точно знал, что никто другой не работал в этом направлении. Мы полагаем, что ему, естественно, было известно, что его устройства еще не осуществлены, Бруннер только начинал работать с ними. О ваших работах он не знал ничего – по причине их военной секретности, Хинд же никогда на Защиту не работал и никакой информации от них, понятно, не получал. Как же он мог, по-вашему, объяснить себе происшедшее?

Бромли задумался.

– Право же, не могу представить...

– А между тем, все очень просто. Он решил – да и вы на его месте решили бы, – что кто-то каким-то образом воспользовался его материалами и реализовал замысел прежде, чем это успел сделать он сам. Кого он заподозрил? Естественно, Бруннера – хотя шеф-монтер был скорее всего виноват лишь в той единственной ошибке, о которой мы уже говорили. Вот тут Хинд и сам совершил просчет – один, но очень крупный. Вместо того чтобы немедленно, в тот же час, когда он услышал о происшедшем, сообщить всем, кого это могло интересовать, – нам, капитану корабля, службам «Трансгалакта», который был тогда, как вы помните, еще государственным, – вместо этого он занялся розыском похитителя. Заказ Брукнеру был им немедленно аннулирован, все документы изъяты. А когда он начал понимать, что не в краже дело, а в чем-то другом – сообщать на корабль, что нужно искать какое-то устройство с его программой, или даже – его программу в памяти корабельной «Сигмы», когда он сообразил это – ничего исправить стало уже нельзя: «Кит» исчез в пространстве и связь с ним была потеряна.

– Вот как... – протянул Бромли, более не пытавшийся скрыть своей растерянности.

– Именно. А что касается вашего вопроса – отвечу: все это произвело на Хинда столь тягостное впечатление – ведь, пусть и не намеренно, он оказался виновником гибели корабля и людей, тогда ведь все мы склонны были думать именно так: корабль и люди погибли, навсегда потеряны, – что он решил наглухо закрыть эту тему и никогда и никоим образом не доводить дело до реализации своей идеи. Вероятно, он взял с Брукнера слово никогда и никому не рассказывать о трагической цепи событий – вот почему шеф-монтер на Симоне так и не открыл вам истины.

– Но тем не менее... – начал было Бромли и умолк. Он, собственно, не знал, что должно было последовать за этими словами; сказал их просто для того, чтобы что-нибудь сказать.

– Хотите сказать, что тем не менее приоритет за вами? – попытался угадать Функ. Бромли только махнул рукой:

– Нет, что вы...

И тут же постарался взять себя в руки.

– Вы пригласили меня сюда только для того, чтобы рассказать все это?

– Рассказать мы могли бы и потом, – ответил Комиссар. – У нас более серьезные намерения. Ведь до сих пор, надо полагать, ваши устройства находятся там же, где были установлены перед последним рейсом «Кита», и продолжают действовать – или, во всяком случае, могут работать. И очень вероятно, что по-прежнему никто на корабле даже и не догадывается об их существовании...

– Очень возможно, – хмуро признал Бромли. – Они так и устанавливались, чтобы на них нельзя было наткнуться случайно. Даже если кому-то придет в голову начать их систематические поиски, это займет немало времени. Скажу конкретнее – очень много.

– К сожалению, – признал Комиссар, – в ваших материалах, что оказались доступны для нас, этих данных недостает: схемы размещения ваших приборов на корабле. Там ведь не один такой?

– Три, – после едва заметной паузы ответил Бромли. Пауза была не случайной; он понимал, что, откровенно ответив на этот вопрос, берет на себя определенные обязательства, отказаться от которых в дальнейшем вряд ли сможет – хотя ему самому признание ничего хорошего не сулило.

– И вы сможете объяснить, как найти их сразу, не тратя времени на поиски?

– Да. Если только будет связь.

– Хорошо. Это – первый вопрос. Второй куда важнее: как по-вашему, смогут ли люди на корабле, используя ваши приборы и заложенную в них программу, вернуться в нормальное состояние?

На этот раз пауза затянулась надолго. Прошло не менее минуты, прежде чем Бромли ответил:

– Этого я не знаю...

– Почему же вы не знаете? – Похоже было, что Комиссар ожидал другого ответа.

– Да потому, – проговорил Бромли, на этот раз вернувшись в свое обычное для последнего времени состояние раздражения, – что не я составлял эту программу. Я даже не знаком с нею сколько-нибудь серьезно; так, просмотрел, изучая наследие Хинда. Мне тогда и в голову не пришло, что она может иметь отношение к моим работам – и к кораблю тоже. Не знаю, имеет ли она обратный ход – или для изменения результата понадобится новая программа. Не знаю, но думаю, что именно так и будет: придется делать новую программу и передавать ее на корабль. Если это, конечно, возможно. Ваша связь позволит это?

На этот раз пауза оказалась еще дольше; Комиссар и Функ переглянулись, но никто из них не спешил с ответом. Наконец старый физик вздохнул:

– Не уверен, что такая возможность у нас будет. Связь осуществляется при помощи образного ряда и словесного; но чтобы передать сложную программу, где каждый знак имеет значение... Нет, не могу поручиться за успех.

– Тогда плохо дело, – откровенно сказал Бромли. Однако Комиссар тем временем, казалось, нашел какой-то другой выход.

– Постойте, – заявил он. – Начнем вот с чего: в конце концов, возможности ваших устройств вам известны, программа Хинда у нас есть, о результате ее действий мы осведомлены, о желаемом результате новой программы – тоже. Для вас ведь этого достаточно?

– Наверное, да. Но что толку?..

– И вы сможете изложить словами самое главное – принцип этой программы, не пытаясь передать ее самое? Объяснить так, чтобы другой человек – там, на корабле – смог реализовать ее, консультируясь, если понадобится, с вами?

– Для этого понадобился бы специалист высокого уровня, разбирающийся во всей этой проблематике. Если бы он там был...

– Но разве его нет?

– Простите?

– Там же Карачаров – вы забыли?

– Я? – на всякий случай схитрил Бромли. – Я этого и не знал. У меня нет и не было списка пассажиров.

– Но об этом в то время ведь писали и говорили буквально все!

– Может быть... А, значит, он тоже там? А я удивлялся – почему его уже столько времени не видно и не слышно; однако он ведь всегда был человеком со странностями, и я решил, что он до сих пор занят исследованиями пространства – близ Анторы или еще где-нибудь в этом роде... А он вот где, оказывается.

– Именно там. Итак: он, по-вашему, способен?

Ох как не хотелось Бромли хоть в какой-то степени допускать Карачарова в свою кухню. Но тут, видимо, выбирать не приходилось.

– Полагаю, что да, – произнес он с некоторым усилием.

– Вот и прекрасно. Дальше: сколько времени понадобится вам, чтобы составить такую программу?

– Не хочется отвечать наугад.

– Хотя бы порядок величины.

– Сейчас могу сказать лишь: программа не из простых, думаю, необходимо несколько недель.

– Нет, так не пойдет. Столько времени наш канал связи может и не продержаться. Если мы обеспечим любую нужную помощь и наш мощный машинный парк – за три дня управитесь?

– M-м... Возможно. Но у меня есть и другие работы...

– С командованием мы, я думаю, договоримся. А вы, доктор, я уверен, станете работать изо всех сил: вам ведь не захочется, чтобы честь спасения корабля и людей принадлежала кому-то другому?

Г-м. А ведь и в самом деле...

Бромли улыбнулся – впервые за все время разговора. Даже больше: за все последние дни.

– Разумеется: изо всех сил.

– Вот, собственно, об этом мы и хотели поговорить с вами. А теперь, пожалуй, самое время провести очередной сеанс связи с кораблем. Хотите присутствовать? Заодно сможете сразу же передать, где и как найти ваши приборы и установки.

Функ слегка кашлянул: похоже, ему не очень хотелось, чтобы на этот раз в его кухне оказался Бромли, человек достаточно неприятный. Но как-то так получилось, что командовал сейчас Комиссар. Да и неудивительно: это он умел давно и хорошо.

– С удовольствием, – сказал Бромли. И в самом деле: так или иначе, он тоже получает теперь доступ к связи; главное – увидеть и понять принцип, а уж дальше он, надо думать, разберется сам. А что касается той информации о приборах, которую придется передать на корабль, – так без этого все равно не обойтись.

– В таком случае – прошу вас, – любезно пригласил Комиссар.

Все трое встали и направились к выходу.

Глава 3. ДАЛЕКО, ВНЕ НАШЕЙ СИСТЕМЫ КООРДИНАТ.

«Почтительно докладываю.

За время, пока обмен информацией между нами был невозможен, удалось расширить объем сведений о теле, являющемся помехой, а также установить последовательность действий по подготовке к уничтожению тела-помехи. Стало возможным также начать выполнение некоторых действий. Считаю необходимым, однако, сообщить, что в своей деятельности я, индивидула второго класса Проницатель, встретился с определенными трудностями.

Видимо, первопричина их заключается в том, что, как известно Всеобъемлющему и Посвященным, я могу осуществлять здесь нужные действия, лишь находясь в состоянии воплощения. Однако, пребывая в этом состоянии, я теряю возможность подавлять собственную волю тех индивидул, что воплощены в населяющие тело-корабль материальные организмы. Более того: учитывая, что их здесь, видимо, более двух десятков, что им уже известно о моем присутствии, хотя это не значит, что они могут догадываться о наших намерениях, но что они тем не менее преследуют меня с целью, как я полагаю, помешать каким бы то ни было моим действиям (вероятно, таково их отношение к любой индивидуле, не принадлежащей к их сообществу), – учитывая все изложенное, становится понятным, что я тут не обладаю свободой действий и вынужден выполнять намеченное урывками, в не столь уж частые моменты безопасности. Поэтому рискую высказать опасение, что в первоначально намеченные сроки подготовить и выполнить операцию по уничтожению тела-препятствия не удастся.

Кроме того, возникли, как выяснилось, затруднения и чисто механического характера.

Первое и главное из них заключается в том, что тело-корабль, как оказалось, лишено тех устройств, которые должны были, по моему замыслу, послужить для накопления и мгновенного высвобождения того количества энергии, которое представляется необходимым для уничтожения всего, препятствующего здесь нашему обмену информацией с системой два-пять-восемь. Устроиства эти, несомненно, существовали, однако в настоящее время отсутствуют. Это обстоятельство ставит передо мной дополнительную задачу: прежде всего восстановить эти устройства, а уже затем приступить к собственно выполнению основного задания. Осмелюсь сразу же заверить, что выполнение технической предзадачи целиком в моих силах, однако требует определенного времени. Добавлю, что, возможно, мне удастся в какой-то степени воспользоваться помощью населяющих корабль организмов – разумеется, не раскрывая им моей подлинной цели.

Для этого я намерен в ближайшее время прекратить уклонение от контактов с ними, а напротив, вступить в нормальные отношения и убедить их в безопасном характере моих – наших – намерений. Для этого я собираюсь вымыслить правдоподобное объяснение как моего появления внутри тела-корабля в облике одного из бывших обитателей этого тела (не могу найти иного объяснения того факта, что это тело было обнаружено мною – одна лишь плоть, разумеется, давно покинутая индивидулой – внутри тела-спутника, кроме очевидного: существо это некогда принадлежало к населяющему корабль сообществу, а затем, вследствие каких-то событий, индивидула покинула плоть – навсегда или, возможно, на длительный срок, поскольку плоть обнаружена мною в полной сохранности). Используя помощь местного сообщества, я смогу получить нужные результаты значительно быстрее, чем действуя в одиночку.

Спешу заверить Всеобъемлющего и Посвященных, что контакты с здешними воплощенными индивидулами мне ничем не грозят, поскольку они, даже не получая объяснения моему пребыванию среди них, не настроены резко недоброжелательно и во время наших быстротечных контактов не предпринимали никаких попыток уничтожить меня (речь идет, разумеется, о теле, в котором я воплощен) и даже сколько-нибудь ограничить мою свободу. Хотя каждая встреча со мною, несомненно, приводит их в замешательство. Видимо, по их воззрениям, вторичная активизация покинутого индивидулой тела не принадлежит к числу естественных и легко объяснимых явлений, хотя каждому из нас известно, что вторичное использование плотской оболочки – явление весьма распространенное, легко осуществимое и объяснимое.

Могу дополнить еще следующее: как мы и предполагали, сообщество, населяющее тело-корабль, осуществляет более или менее регулярную связь с их системой-источником. Это было известно и ранее, но теперь мне удалось установить, что для осуществления этой связи они пользуются не чем иным, как нашим каналом. Это оказалось возможным потому, что их основная система, по стечению обстоятельств, также находится на пути нашего канала. Понятно, что она при этом не является препятствием, поскольку представляет собою планету классической формы и обтекается нашими сигналами, в то время как тело-помеха, в котором я сейчас нахожусь, мешает нашему обмену вследствие того, что состоит из металла, а кроме того, оснащено многими параболическими зеркалами, перехватывающими наши сигналы и отражающими их в тех направлениях, где, насколько известно, никто их не принимает. Мне пока еще не удалось проникнуть в содержание их обменов с источником, однако я полагаю, что в самом скором будущем смогу сделать это, и в результате наши представления об этой интересной системе и ее населении намного обогатятся.

Почтительно ожидаю мнений и возможных указаний.

Проницатель».

– Мне это не очень нравится.

– Что именно, Всеобъемлющий? Разве он не сделал уже очень многое?

– Не отрицаю. Мне не нравится его отношение к этому, как он его называет, сообществу. В нем – в его отношении, судя по его словам, не хватает холодной объективности. Проскальзывают какие-то эмоции. Разве вы не уловили их?

– Всеобъемлющий, как всегда, прав. Но, видимо, без этого не обойтись: сказывается давно знакомый нам эффект влияния плоти на дух.

– Потому-то мы и отказались некогда от пребывания во плоти, не так ли?

– Совершенно справедливо. Однако Проницателю там без тела не обойтись, во всяком случае, мне так кажется.

– А вот я в этом не уверен. Сделайте вот что: выясните у него, на каком уровне развития находится квазиразумная система их корабля. Какое влияние она способна оказать на тело. И если она достаточно сложна и развита – пусть он лучше воплотится в эту систему и воздействует на нее должным образом, – а она сама уже будет обеспечивать выполнение всех необходимых действий.

– Немедленно передам ему мысль Всеобъемлющего! Это и в самом деле наилучшее решение.

– Я тоже так полагаю.

Глава 4. БЫТИЕ.

Мила медленно открыла глаза. Прошло еще не менее двух минут, прежде чем она пришла окончательно в себя.

На этот раз сон оказался очень коротким. Она снова видела Юрика, но, в отличие от прошлых случаев, он ни о чем ее не спросил и не стал рассказывать о своем житье-бытье. Вместо этого сказал кратко и определенно:

– Когда проснешься, мама, найди и пригласи к себе вот кого: капитана, инженера, штурмана и физика. Потом уснешь опять. И во сне будешь передавать им все, что я тебе скажу.

– Спать при них? Юрик, это неприлично...

– Это нужно. Очень нужно. Вам самим. Ты ведь хочешь вернуться сюда? На Землю. Мне очень хочется увидеть тебя по-настоящему... и остальных ребят тоже.

– Юрик, но капитан... физик... Они же просто не пойдут! Что я смогу сказать им такого, чтобы они меня послушались?

Юрик после паузы ответил:

– Скажешь им вот что: на корабле – нештатное устройство...

(Он проговорил эти два слова с некоторой запинкой; видимо, они были не из его обычного лексикона.).

– ...и им объяснят, где его обнаружить и как сделать, чтобы с его помощью корабль и все вы вернулись в нормальное состояние – и возвратились бы к нам, ко всем людям... Скажи: их вызывают Функ и Бромли.

– Функ и Бромли... – на всякий случай повторила она, чтобы потом, наяву, не ошибиться.

– Правильно. А теперь – просыпайся. Мало времени. Целую тебя, мама.

– И я, и я тебя, Юрик, милый...

И на этом сон кончился, и пришлось проснуться.

Вернувшись в мир яви, Мила пришла в смятение.

И в самом деле, причины для этого были: она проснулась не в своей постели, и даже не в каюте, в которой жила, а на полу в каком-то совершенно незнакомом ей помещении.

Смутно представлялось, что она каким-то образом пришла сюда сама – непонятно зачем – и тут, кажется, встретила кого-то, и после этого что-то произошло – она уснула? Или потеряла сознание? Кто это был? И почему она так испугалась?

Очень, очень много непонятного было во всем этом. Но мало ли необъяснимых событий происходило в последнее время в их уютном и надежном, как казалось прежде, мирке?

Во всяком случае – в этом она убедилась в первую очередь – ее беспомощностью никто не воспользовался в дурных целях. Так что скорее всего не стоило придавать этому событию слишком большого значения.

И только придя к такому выводу, она вспомнила вдруг, кем был этот встреченный.

То был инспектор Петров, давно покойный.

Совершенно понятно, что на самом деле такой встречи никак не могло произойти.

Следовательно, что-то не так с ее психикой – коли уж ей стали мерещиться такие вещи?

Но если это так, тогда насколько можно полагаться на то, что виделось ей во снах? На то, о чем говорил ей сын и чего он от нее требовал?

И нужно ли действительно обращаться к тем людям, которых он якобы назвал, с теми просьбами, какие были им продиктованы?

Может, сперва следует показаться доктору Зое? И уже вместе с нею решить...

Нет. Зоя, конечно, специалист. Но она – вовсе не самый близкий Миле человек в этом мире. И, конечно, не тот, кто знает Милу лучше всех остальных.

Муж. Нарев. Вот с кем нужно посоветоваться прежде всего.

Пожалуй, это будет самым правильным действием.

Встав и наскоро приведя себя в порядок, Мила, неуверенно ступая, направилась в жилой корпус. Хотя дорогу туда нашла не сразу.

Нарев, супруг, должен был (вспомнила она) находиться около синтезатора. Чем-то таким он там занимался. Да, печатал деньги, по его словам. Хотя к чему они здесь – она так и не могла понять.

Нарев и в самом деле работал на синтезаторе. Разумеется, он не деньги на нем печатал: для этого достаточно было множительного устройства. Но синтезатору была заказана бумага, ближе всего походившая на ту, на которой были напечатаны сохранившиеся у путешественника ливийские купюры. Эту бумагу синтезатор сейчас и пытался реализовать. Однако Нарева не устраивал пока еще ни один образец, он вносил очередные поправки в рецептуру и снова ждал, пока аппарат усваивал и выполнял новое задание. Деньги – в этом Нарев был совершенно уверен – должны были, помимо радости обладания ими, вызывать еще и чисто эстетическое удовольствие, и ради этого стоило потрудиться.

Однако, когда жена оторвала его от работы, он не рассердился и встретил ее так же ласково, как и обычно.

– Как себя чувствуешь, крошка? Ты чем-то огорчена? Опять молодежь? Ничего, скоро мы приведем их к норме...

– Вид (так она привыкла называть мужа, чье полное имя было – Видан), мне нужно срочно с тобой посоветоваться.

В таких случаях Нарев всегда откладывал любое дело – хотя заранее знал, что ничего особо серьезного жена не скажет. Однако у женщин ведь своя, иная шкала ценностей, и с этим он всегда считался.

– Поговорим здесь?

– Можно и тут.

– Я слушаю тебя, куколка.

Как с ней часто случалось, она забыла, что Нарев ничего не знает.

– Понимаешь, Юрий говорит, что надо срочно найти их...

– Детей?

– При чем тут... Нужен капитан, и еще – Карачаров и инженер.

– Вот как. Зачем же, если смею спросить?

– Они – те, кто на Земле – передадут нам что-то такое, очень важное. Понимаешь, я была в этом уверена. Но вот встретила Петрова...

– Постой. Кого-кого?

– Ну, Петрова – того, который умер...

– Обожди минутку. Скажи: как ты себя чувствуешь?

– Теперь уже хорошо.

– Ты уверена, что встретила Петрова? Покойного?

– Сейчас он был почти как живой.

– Что значит – почти? Расскажи все по порядку и откровенно, прошу тебя.

Она не собиралась что-то утаивать. И хотя рассказ ее оказался достаточно сбивчивым, а по содержанию – и вовсе невероятным, Нарев все понял. Он давно привык понимать ее с полуслова.

– Скажи: я совсем сошла с ума?

Но Нарев, казалось, не услышал вопроса; вместо ответа пробормотал:

– Комора... Коморская аномалия восемьдесят пятого года...

– Что-что?

Но он уже снова был весь внимание.

– Почему же ты до сих пор мне ничего не говорила? – упрекнул он, хотя тон его оставался мягким, ласковым. – О том, что видишь такие сны? Не Юрика-мальчика, а взрослого. И об этих разговорах...

– Все как-то не получалось. И вообще, я не очень верила, что все это – не мое воображение, что...

– А теперь веришь?

– Иначе не стала бы рассказывать тебе. Но ты не ответил: я больна? Должна пойти к Зое?

Нарев на секунду нахмурил лоб, обдумывая положение.

– Нет. Иди в каюту. Отдохни. Ты переволновалась. К врачу идти незачем: она не знает того, что известно мне, и в самом деле может решить, что у тебя нервное расстройство. Доверь это дело мне: я не только найду всех, но и смогу объяснить так, чтобы они приняли это всерьез. Попробую для начала вызвать их по связи...

Мила покачала головой и невольно улыбнулась. И в самом деле: с этого надо было начинать, а ей почему-то не пришло в голову. Да, мужчины все-таки соображают лучше – все, что касается дел. Может, и не все, но уж ее Нарев, во всяком случае, – без сомнения.

– Тогда минутку...

Аппарат уникома был, естественно, и здесь. И Нарев повернулся к нему, чтобы начать поиски.

Но сделать этого не смог.

Внезапно, толчком, распахнулась дверь, и в синтезаторную ввалилось сразу несколько человек. Молодые. На их полудетских еще лицах была написана свирепая решимость.

– Осторожно, ребята... – только и успел проговорить Нарев, обращаясь прежде всего к Валентину, родному сыну.

Вместо ответа сын плечом оттеснил его от аппарата и крепко взял за руки.

«Ну и орясина вымахала», – только и подумал отец.

Молодые обступили его. Мила оказалась отодвинутой в самый угол, откуда, ничего еще не поняв, попыталась урезонить детей:

– Дети, что вы себе позволяете? Валя, что происходит?

– Ничего, мама. – бросил через плечо сын. – Мы просто заберем отца с собой. Придется ему некоторое время побыть у нас.

– Да что, в конце концов, происходит?

– Переворот. Или революция – называй, как хочешь. И это не мы, это он сам начал. Вот мы и решили поговорить с ним по душам.

– Валя, как ты смеешь...

Но ее больше не слушали. Нарева вывели в коридор.

Он не сопротивлялся, не сказал ни слова, и лишь на лице его появилась какая-то кривая, ненормальная усмешка. Уже из коридора он проговорил громко:

– Все остается, как я сказал. Не волнуйся. Я все сделаю...

Ничего больше он не успел. Дверь закрылась, и Мила снова осталась в одиночестве. Но вместо того, чтобы идти в каюту, опустилась на стул перед пультом синтезатора, оперлась о него локтями, спрятала лицо в ладони. Слишком много переживаний оказалось. Ей требовалось время, чтобы прийти в себя.

Синтезатор выдал очередную порцию бумаги, обождал и, не получая новых команд, выключился, почтя работу выполненной. В наступившей тишине слышались только редкие, судорожные всхлипы растерянной женщины.

Прошло, наверное, не менее четверти часа прежде, чем она подняла голову. Осторожно, кончиками пальцев, смахнула с глаз слезы. И тут же рассердилась на себя.

И в самом деле. Мужа ее схватили и увели. С недобрыми, похоже, намерениями. И кто: родные дети! А она сидит тут, хлюпает носом и не предпринимает ничего, чтобы поднять тревогу, найти и освободить его и хоть как-то урезонить детей. Иначе это может зайти слишком уж далеко...

Она повернулась к уникому.

Прежде всего надо было, наверное, переговорить с Зоей. Все-таки она была сейчас на корабле главной. И наверняка знала, где сейчас искать ее мужа.

К счастью, Судья оказалась там, где Мила и начала ее искать: в медицинском отсеке. И – повезло! – капитан, ее муж, был там же. Правда, разговаривала Зоя с Милой как-то невнимательно, словно бы звонок этот оказался сейчас совсем некстати. В другой раз Мила обиделась бы и бросила трубку. Но сейчас это даже не пришло ей в голову.

– У меня очень срочные новости.

– Еще новости? – невольно вырвалось у Зои. Но она тут же справилась с собой.

– Хорошо. Приходи.

Конечно, визит этот был некстати. Но Судья не могла отказать в приеме ни одному гражданину маленького государства. Даже если причина этой встречи окажется самой пустяковой.

– Иду.

* * *

Она пришла. И пока рассказывала о том, как ее собственные дети, во главе других, обошлись с ее мужем и их отцом, ее слушали не очень внимательно, нетерпеливо, всем своим видом показывая, что ждут, пока она не закончит. А когда она все это рассказала, Зоя ответила суховато:

– Ничего страшного они ему не сделают. Разберемся. Это и есть все твои новости?

Будь с нею Нарев, он, конечно, сразу нашел бы слова, чтобы привлечь внимание к тому, что хотел рассказать – пусть и с ее слов. Тогда она, разумеется, и не пыталась бы решать что-то вместо него. Но его не было. И Мила подумала, что если они так пренебрежительно отнеслись к ее сообщению, хотя оно касалось одного из граждан и было явным нарушением принятого на корабле образа жизни, то остальное – то, что касалось ее снов – тут и слушать не захотят и, во всяком случае, не примут всерьез. И сказала:

– Ну, если вы тут так заняты, то не стану отнимать у вас времени. Ладно, как-нибудь в другой раз. Функ может и обождать, наверное. И этот... как его? Да, Бронли – или Бромли, кажется. Извините за беспокойство.

И повернулась, чтобы идти к детям и освобождать мужа из плена. Раз уж никто другой не хочет этим заниматься. Ни один не сказал ни слова, чтобы удержать женщину, – потому что названные ею имена им ничего не говорили, капитан успел давно и основательно забыть об ученом, который много лет назад пытался вместе с ним самим найти выход из положения, из которого выхода, как оказалось, не существовало. Рудик еще только начинал приходить в сознание, и именно его состояние и было сейчас предметом забот всех, собравшихся у его койки. Так что и он на слышанное некогда имя никак не откликнулся. Луговой же и Зоя его, надо полагать, никогда не слыхали. Хотя, может, одно или оба эти имени называл Карачаров в те давние уже времена, когда Зоя была с ним; но его-то как раз тут сейчас и не было. Так что Мила ушла обиженной – а капитан и все остальные не услышали того, что могло бы оказаться для них очень полезным.

Хорошо хоть, что дорогу в туристический модуль она знала давно, так что и с закрытыми глазами не сбилась бы с пути. Коридор, шахта, лифт, снова коридор... И вот она уже у цели.

* * *

Проницатель-Петров стремился как можно быстрее выполнить новое, полученное от Посвященных задание. Отбросить плоть и войти в компьютер – в этом ничего сложного не было. Индивидула может проникать в любую систему, хоть сколько-нибудь приспособленную для существования и действия высокочастотных полей. В компьютерах для этого было куда больше возможностей, чем в инерционной, грубой плоти.

Без труда прослеживая кабели, соединявшие корабельные компьютеры в единую сеть, ПП быстро нашел место, самое удобное для проникновения в нее. Место это находилось там, где стояла самая мощная из всех имевшихся машин, то есть достаточно далеко от батарейного отсека, в котором он находился сейчас. И Проницатель направился туда по самому короткому пути.

Когда он вошел в штурманскую рубку, там находился лишь Атос, штурманский гардекос, как капитану заблагорассудилось поименовать обоих ребят.

На звук отворившейся двери он отреагировал не сразу, полагая, что единственным, кто мог войти сюда сейчас, был Семен, вернувшийся на вахту в ходовой рубке, царстве капитана, как сам Атос возвратился на штурманское место. И повернулся Атос лишь тогда, когда вошедший остановился почти рядом с ним.

Увидев Петрова, Атос растерялся лишь на миг. К такой встрече он был уже готов. И рядом с его креслом, на полу, лежал здоровенный ключ, который он выпросил у Майи, предупредив ее о необходимости быть крайне осторожной и не впускать никого, не убедившись в том, что это – свой.

Проницатель не обратил на юношу ровно никакого внимания. Остановившись перед пультом «Сигмы», он несколько секунд внимательно всматривался в него. «Сигма» была сейчас загружена лишь на малую долю своей мощности, сложных задач перед нею никто не ставил, и ее работой было лишь поддерживать в корабле оптимальный для жизни режим. Тем не менее машина работала, и ее не нужно было даже включать.

...Атос нагнулся, осторожно взял ключ, медленно, бесшумно поднялся с кресла, сделал шаг вправо и оказался прямо за спиной человека-привидения. Сжав ключ обеими руками, размахнулся...

Проницатель выскользнул из плоти на долю секунды раньше, чем Атос ударил. И вереницей слабых, едва заметных глазу искорок втянулся в одно из гнезд, свободных от кристаллов с записями программ. Так что удара Проницатель уже не почувствовал.

Атос же увидел, как массивная фигура после удара беззвучно осела на пол и застыла.

Не выпуская ключа, юноша опустился на колени.

Упавший не двигался. Он даже не дышал.

Атос попытался нащупать пульс; пульса не было.

Человек – кем бы он ни был – умер. А вернее, был убит Атосом. Только так и можно было подумать.

Сознание этого оказалось неожиданно ужасным.

Атос бросился в ходовую рубку, к Семену.

– Я убил его...

* * *

– Так... – приговаривал Карачаров, не отрываясь от дисплея, на котором вновь, строчка символов за строчкой, возникала программа, теперь уже для внимательного ее изучения. – Это ясно. А тут что? Непонятно. Хотя... Если принять, что поляризация здесь идет по этой вот оси, то... Странно. Бромли – и не Бромли. Скорее, Хинд? Никогда он не занимался этой тематикой. Функ? Нет, уж точно не Функ, кто угодно, только не патриарх... Но вообще – как и почему эта штука сюда попала? В отдельную систему к тому же...

Флор понимал, что не к нему обращены эти слова; в долгом одиночестве физик привык разговаривать с самим собой. Поэтому юнец помалкивал, старался лишь запомнить каждое слово, чтобы как-нибудь потом расспросить хотя бы о названных именах: наверняка ведь они что-то значили в науке, а может, и в истории. Хотя наука интересовала Флора больше, чем все, что происходило когда-то и где-то. А вот то, что возникало и исчезало сейчас на экране, могло, пожалуй, помочь заглянуть в будущее и...

Мысли его прервались, потому что Карачаров неожиданно рявкнул:

– Ну, кто тут еще? И какого черта...

Это ему просто почудилось, что он – у себя в кабинете, очень далеко отсюда. В свое время к нему никто не мог войти, не договорившись предварительно, чтобы не нарушить ненароком мыслительный процесс. А тут внезапно ввалился писатель, да к тому же еще и с женщиной. С Верой, да.

– Какого черта вы тут потеряли, господа хреновы?

Это с его стороны было еще вежливой формой обращения.

Писатель же, щелкопер занудный, не обратил на окрик никакого внимания. Словно бы Карачарова здесь и не было. И сказал своей спутнице:

– Видишь? Все так, как я описал. Убедилась теперь?

Вера же в ответ молвила:

– Вижу – но его здесь быть не должно. Привет, доктор. Нет, его точно не было...

– Постой, постой. – Это уже физик вмешался в разговор, теперь нормальным тоном заинтересованного человека. – Ты о чем, Вера?

Писатель подумал – не обидеться ли ему на столь фамильярное обращение к теперь уже его женщине; сейчас ему стало казаться, что он ее завоевал в долгой и трудной борьбе. Впрочем, с писательской фантазии – какой спрос? Но пока он думал, разговор пошел дальше.

– Этой железки не было. И не должно ее здесь быть. Она – лишняя! – Вера говорила резко, глядя даже не на физика, а на компьютер, словно ему и доказывала незаконность его пребывания тут. – А вы что, случайно на него наткнулись? Я уверена – о нем никто из наших даже не догадывается. Зачем его сюда воткнули – вы хоть понимаете? Чем он управляет?

– Над этим придется еще подумать, – проговорил физик неопределенно. – Скорее всего не в нем одном дело. Он тут нам выдал любопытную информацию. Управляет двумя какими-то схемами, и находятся они снаружи. Поняла? Соединены, судя по его данным, последовательно...

– И что же они там делают?

Физик вдруг рассердился:

– Недаром говорят, что одна женщина может задать столько вопросов, на которые не ответят и сто мудрецов – а я тут один как-никак. Так что уж потерпи. Надо выходить наружу, найти, вскрыть – тогда и станем разбираться. – Он повернулся к Флору. – А может, отец твой все-таки в курсе? Мало ли... Он ведь хорошим капитаном... то есть он хороший капитан, верно?

– Пойти и спросить – всего и делов, – сказал писатель, чтобы что-нибудь сказать. Не мог же он никак не проявить себя в присутствии Веры.

Но далеко уйти они не успели. Едва вышли в коридор, как чуть не столкнулись с запыхавшейся от быстрой ходьбы Милой.

– Доктор Карачаров! – Она говорила с явным затруднением, тяжело ворочая языком, веки были полузакрыты – казалось, женщина вот-вот лишится сознания. – Я вас ищу, доктор...

– Уже нашли, – откликнулся Карачаров недовольно: еще одна помеха его работе возникла, и, конечно, в образе женщины. Недаром же он никогда не любил их!

(Это ему сейчас так казалось. Воображение физиков ничуть не уступает писательскому.).

– Я сейчас усну, доктор, – пришло время...

– Ну и – приятных снов. Мне некогда...

– С вами будут говорить... как их... Фокс. Нет, Функ. И Бром...ли. Бромли, да.

Карачарову показалось, что он ослышался. Что это была лишь звуковая галлюцинация.

– Вы сказали – Функ? И Бромли? Откуда вы о них знаете? Будут говорить? Как понимать это?..

– Через меня... Во сне...

– Черт знает что! Бред?

Истомин сообразил быстрее всех – потому что привык воображать неожиданное.

– В каюту ее! В любую – иначе она уснет тут, на полу...

Мила и в самом деле уже пошатывалась, открыть глаза у нее не было больше сил.

– Давайте ко мне! – тут же предложил Флор. – Вторая налево.

Подхватив под руки, Милу завели в каюту, уложили на кровать.

– Идиотизм какой-то... – все еще недоверчиво пробормотал Карачаров. – Черная магия просто, а не...

Он осекся – потому что заговорила Мила – совсем другим голосом, воркующим, нежным:

– Юрик – здравствуй еще раз...

И дальше – с перерывами:

– Доктор Карачаров здесь... Их нет, заняты... Да, да. Хорошо.

Продолжение последовало в другом ключе; она стала произносить слова отрешенным голосом, однотонно, как плохое говорящее устройство:

– Доктор Карачаров, я профессор доктор Функ. Здравствуйте!

Карачаров молчал, с полуоткрытым ртом, только быстро поматывал головой из стороны в сторону, и в движениях этих ясно читалось: этого не может быть потому, что не может быть никогда.

– Доктор, вы меня слышите?

– Да отвечайте же! – прошипел Истомин и больно ткнул физика локтем в бок.

– Я вас сейчас так ткну! – прорычал физик.

– Я вас сейчас так ткну! – повторила Мила с карачаровской интонацией. И – без паузы:

– Не понял вас, доктор. Повторяю: я – Функ. Рядом со мною – доктор Бромли, вы ведь его помните? Здравствуйте.

– Здравствуйте, доктор Функ, – отозвался наконец Карачаров. – Привет, Бромли. Рад вас слышать – если это действительно вы.

– У нас мало времени, доктор. Слушайте, запоминайте, если нужно – записывайте.

– Да, я слушаю, – ответил Карачаров, протянув руку в сторону, словно хирург, требующий нужный инструмент. – Писать! – Это он выговорил едва слышно, но Флор услышал и правильно понял; легкий щелчок дал понять, что запись включена. – Говорите, профессор.

– На вашем корабле находится сверхштатное устройство. Управляющий им компьютер...

– Мы только что нашли его.

Мила послушно воспроизвела карачаровскую реплику.

– Оно содержит программу... – тут же продолжила она.

– Она у нас!

– Карч, ты слышишь? Ни в коем случае не включайте ее, пока мы не объясним вам всего! Это Бромли, Карч! Ты понял?

Физик непроизвольно кивнул. Карч – именно так в давние времена называл его только Бромли, которому произнести полную фамилию казалось очень затруднительным.

– Понял, Бром.

– Хорошо. Слушайте дальше...

* * *

Нареву не впервые приходилось идти под конвоем. И точно так же не впервые – уходить от него. У конвоя не было опыта, а у путешественника – был, и немалый.

В узкую дверцу лифта, к которому его подвели, можно было проходить лишь поодиночке. Этим Нарев и воспользовался. Шагнул в проем первым и тут же, не оборачиваясь, с силой ударил ногой назад, зная, что не промахнется. Жалко было, конечно, детишек, но ничего – потом извинится. Да и эту игру они начали первыми.

Пока стоявший позади него Валентин с трудом разгибался, Нарев успел нажать на кнопку срочного подъема. Дверца закрылась рывком, кто-то, кажется, пытался помешать – получил по пальцам. Лифт помчался вверх, словно им выстрелили.

Остановилась кабина лишь на уровне Центрального поста. Вход туда был доступен лишь членам экипажа, и Нареву это было прекрасно известно. Знал он, однако, и то, что электроника корабельных замков была не бог весть какой сложной – рассчитывалась на чрезмерно любопытных пассажиров, не более. К тому же он не боялся оставлять следы, а потому просто вскрыл коробочку и замкнул нужные контакты лезвием перочинного ножика. Дверь сразу же сдалась.

Нарев вошел в пост. Он, собственно, не успел еще продумать – что и как предпримет дальше. Знал просто, что здесь, контролируя все системы жизнеобеспечения корабля, будет находиться в наибольшей безопасности и даже выдвигать свои условия. Он, правда, не знал еще – какие. Да это и не от него зависело, а от того – какими окажутся претензии к нему.

Легко определяясь в несложной топографии командного модуля, путешественник безошибочно нашел дверь в штурманскую рубку. Было известно, что именно там находится управление всей компьютерной сетью, а контролировать ее – означало держать руку на пульсе корабля. И хотя ему никогда не приходилось работать именно с такой системой, он не сомневался, что без особых трудностей справится и с нею.

Он полагал, что найдет рубку пустой: знал, что сюда даже хозяева этого модуля заходили в последние годы достаточно редко. Но предположение его не оправдалось: в рубке оказалось сразу трое. И среди них – ни одного члена экипажа: двое ребят, Семен и Атос, и еще кто-то третий, лежащий ничком на полу. Двое остальных стояли на коленях, склонились над ним так, что можно было подумать – они молятся. На звук шагов Нарева оба повернули головы, и по глазам ребят он понял, что они основательно напуганы.

– Что с ним? – Нарев решил не дожидаться их вопросов, а, напротив, требовать ответов самому.

– Мы боимся, что...

– Кто это? Капитан? Штурман?

Но Нарев и сам уже видел: нет, ни тот и ни другой, не та фигура; да и волосы – седые, а на корабле вроде бы еще не было седовласых.

Он приблизился, тоже опустился возле тела на колени.

– Перевернем на спину. Раз, два... три!

Ему понадобилась секунда, чтобы узнать лежавшего. У Нарева была отличная память на лица людей, с которыми судьба сталкивала его вплотную.

Нет, Мила определенно не страдала галлюцинациями. И Нарев обрадовался тому, что у него хватило ума поверить ей.

– Ну, привет... – медленно проговорил он. – Значит, привелось встретиться еще раз, инспектор?

– Кто это? – не утерпел кто-то из молодых.

– Пришелец из прошлого, – ответил Нарев со странной усмешкой. И тут же спросил – похоже, сам себя: – Только – как же это он ухитрился?

– Да просто вошел. А еще раньше – мы его видели там, внизу, но он убежал от нас.

– Напал на тебя?

– Нет...

– Что же ты его так?

– Испугался... Здесь же не может быть незнакомых, да?

– А он – знакомый, – молвил Нарев. – Очень даже. Ну, ладно. Дело, конечно, странное... Чем ты его? Ага, ключом? И наповал?

– Да я и не сильно вроде бы...

– Куда? По затылку? Сюда вот?

Нарев ощупал указанное место.

– Ни крови, ни шишки. Странно. Все странно. Слушай, а что это машина так гудит? Так ей полагается?

– Нет... Было все тихо, а когда он падал... искрило немножко, а потом вот так загудело.

– Ага... Ага... Неужели?.. Ну а что еще? Говоришь, искрило?

Нарев задумался. Но ненадолго. Потом не встал даже, а вскочил с корточек. Подошел вплотную к «Сигме». Внимательно оглядел пульт.

– Как же это фортепьяно выключить? Похоже, вот это...

– Что вы делаете? Нельзя!

– Помолчи-ка, специалист. Если я верно сообразил, то это ненадолго.

И Нарев, сильно нажав, выключил питание корабельного мозга.

Однако машина вовсе не была беззащитной. И секунды не прошло, как погасшие индикаторы вспыхнули снова: включилась резервная цепь питания. И странное гудение продолжалось.

– Ах, ты так? – сказал Нарев. – Ну а если тебя ограничить?

На этот раз он, успев уже как-то освоиться, нажал другой выключатель – сетевой, не обесточивая компьютер, а только лишая его связи со всеми остальными компьютерами корабля.

– Если он еще тут... – пробормотал он неопределенно.

– Кто? – не понял Атос.

– Тсс... Ждем.

* * *

Разобраться в системе движения электромагнитных полей в этом устройстве оказалось для Проницателя делом простым. Процесс, называемый людьми мышлением, протекал у него почти без затрат времени, когда никакое вещество не замедляло его. И сейчас он практически сразу понял, что к чему. Несколько больше времени понадобилось, чтобы определить, по какому пути из многих имеющихся надо уходить, куда следует попасть, и там, куда он попадет, что и как изменить, чтобы стало возможным накопить энергию, а потом высвободить ее и таким образом уничтожить, наконец, тело-помеху. Сейчас, когда он не находился более во плоти, никакие чувства не отвлекали его, и он даже не помнил, что совсем еще недавно испытывал странное притяжение к воплощенным индивидулам – жителям корабля, он снова ясно понимал, что с ними – индивидулами – ничего страшного не произойдет; да, некоторые, самые слабые, возможно, и рассеются, чтобы влиться в общее поле, но остальные сохранятся в своей индивидуальности, только лишатся плотской оболочки – а она, как Проницатель знал всегда, вовсе не является непременным условием существования духа. Поэтому он действовал быстро и уверенно, стараясь только не внести в работу устройства, в котором сейчас находился, никаких помех – это ему вовсе не было нужно. Хотя устройство и ощущало его присутствие, но пока не возникало никаких сбоев – не старалось избавиться от непредусмотренного энергетического влияния.

Способ, найденный им, был очень прост. Если нет возможности накапливать энергию в специальных устройствах, то можно использовать другую энергию. Правда, ее накопление не привело бы к взрыву; но в конце концов задача состоит в том, чтобы освободить канал от препятствия, а каким путем – не важно. Это может быть взрыв, но возможно и нечто противоположное: не разброс вещества в пространстве, а его сжатие. Следовало просто уменьшить тело до таких размеров, при которых оно перестанет представлять собой помеху для прохождения волн информации; человек сказал бы – до размеров теннисного мячика, а возможно, и еще меньших. Сделать это можно путем накопления гравитационной энергии – а такие устройства на корабле есть и находятся в полном порядке. Гравигены. Если они станут работать на полную мощность – а она, как успел определить Проницатель, еще находясь в теле Петрова, была достаточной для осуществления его плана (потому что предназначались эти устройства не только для создания нормальных условий существования внутри корабля, но – в случае надобности – и для возможных инженерных работ в пространстве, если бы потребовалось собрать в одно место не очень крупные небесные тела – хотя бы для того, чтобы расчистить себе путь в пространстве, необходимый для разгона, а кроме того, и для очень мягкой посадки на поверхность планет, что вообще-то не рекомендовалось, но могло в определенных условиях оказаться неизбежным; тогда только требовалось бы работать не с тяготением, а с антигравитацией, однако такие реверсивные устройства в гравигенах имелись), требовалось только взять на себя управление этими аппаратами и не допускать к ним никого из жителей корабля. А это проще всего выполнить, войдя в ту группу компьютеров, которые, подчиняясь в общем «Сигме», осуществляют непосредственное руководство работой гравигенов. Еще находясь во плоти, Проницатель мимоходом попытался усилить гравитационный режим корабля – так, на всякий случай, – и это получилось очень легко; правда, вскоре люди вмешались и тяготение вернулось к нормальному – но тогда это не было Проницателю нужно, теперь же необходимо именно таким путем решать всю задачу.

Когда гравигены включатся на полную мощность, место, где они располагаются, превратится в мощный центр тяготения. И все, что окружает этот центр – весь корабль, – начнет спадаться к нему. Сила притяжения будет такой, что не выдержит корабельный набор, металл будет гнуться и ломаться, стремясь все ниже, ниже, ниже... А поскольку корабль состоит главным образом из заполненной воздухом пустоты – сложившись, спрессовавшись под действием неодолимой силы в металлический и отчасти керамический ком, он станет все уменьшаться в размерах, плотность же вещества будет увеличиваться. И это продолжится до тех пор, пока сконцентрированная масса не раздавит сами гравигены; но размеры тела к тому времени станут настолько незначительными, что оно никак не сможет помешать использованию канала. Тем более что зеркала будут первыми жертвами гравитационного нападения.

Так что Проницатель знал, по какой линии следует ему направиться. Но она неожиданно оказалась отключенной. Случайно или намеренно, кто-то все же вмешался в его действия.

Однако сеть была достаточно разветвленной, и попасть в нужное место можно было и не прямым путем, а одним из многих обходных.

Однако и они оказались закрытыми – все до единого. То есть сейчас оттуда, где находился Проницатель, проникнуть в любое место сети оказалось невозможным.

Оставался единственный выход: вернуться в плоть, только что оставленную им у машины, уже знакомым путем добраться до гравигенов и там войти в периферийные компьютеры – один и второй, – которые и были ему нужны.

И он вышел тем же путем, каким и вошел в «Сигму».

* * *

Нарев улыбался, сам того не сознавая. Он был доволен собой: и догадался вовремя, и правильно все рассчитал.

Он улыбался, глядя, как только мгновение назад еще бездыханный инспектор Петров быстро приходит в себя. И, похоже, чувствует себя вполне здоровым. Может при желании встать на ноги. Но будет не в состоянии сделать что-либо руками. Не потому, чтобы они пострадали от чего-либо; просто руки Проницателя-Петрова были связаны за спиной еще тогда, когда тело выглядело – да и было – совершенно мертвым. Отказать Нареву в предусмотрительности нельзя было. И в умении вязать узлы – тоже.

– Что же, инспектор, роли переменились? – спросил Нарев, все еще улыбаясь, когда ПП сперва сел на полу, а потом и поднялся на ноги без посторонней помощи.

Проницатель смотрел на него, не отвечая. Лицо Петрова оставалось невозмутимым.

– Я понимаю, что был знаком в свое время только с телом – не с тобой, кто сейчас находится в нем. Но я догадываюсь, кто ты.

Собеседник по-прежнему молчал. Стоявшие чуть поодаль ребята, похоже, перестали даже дышать: настолько все, здесь происходившее, было необъяснимым и захватывающим.

– Лично не встречался, но знавал людей, чьи пути пересекались с вашими на самой окраине – в системе мира Коморы...

Все это Проницателю ничего не говорило: откуда ему знать, как у людей называются различные области различных галактик? Ясно было другое: на какое-то время он попал в зависимость от людей. От этого вот разговаривающего с ним человека. Попытка высвободить руки была первым, что Проницатель предпринял, снова ощутив себя во плоти, но она оказалась безуспешной: он убедился, насколько все-таки ограниченны возможности такого тела, и в очередной раз удивился тому, что люди с таким упорством цеплялись за свою плоть. Но, так или иначе, если невозможно силой добиться своей цели – следует вступить в переговоры. И к тому же вновь стало вмешиваться целиком плотское, вкрадчивое и сладкое чувство родства, единства, еще чего-то... И он сказал, ощутив наконец, что тело вновь полностью подчиняется ему и слова приходят из оттаивающей памяти:

– Ты. Подожди.

Какие-то смутные картины возникали, события, в которых он вроде бы принимал участие, обстановка, совершенно незнакомая, но в то же время и о чем-то говорившая, люди, подобные этим, но не они, а совсем другие. Все это вызывало непривычное ощущение рассредоточенности. Трудно было сразу разобраться.

– Я – тебя – знаю?

Уже легче оказалось справиться с непростой механикой создания определенных звуков – низкочастотных колебаний среды.

Ответ был:

– Который – ты? Старый или новый?

Но Проницатель с каждой долей секунды все более осваивался в своем новом качестве не только действующего, но и говорящего существа. И в этом была своя радость – постижения чего-то нового. Пусть и не обязательного, даже ненужного; новое не обязательно должно быть нужным. И переданную ему звуками мысль понял сразу. А в то же время почувствовал, что по законам этих людей вовсе не обязательно (в отличие от настоящего мира) делиться своей информацией, если возникает ощущение, что делать это опасно или хотя бы просто не хочется. Конечно, мир этот был странен, но легок для существования – и для выполнения заданий.

И Проницатель ответил никак:

– Я всякий. Я тебя знаю. Но это не нужно.

Еще не вполне справляясь со словами, он сказал так вместо «не важно». Нарев, однако же, понял.

– Откуда ты?

Ответ возник как бы сам собой:

– С другой стороны.

– Чего?

– Всего.

– Зачем ты здесь?

– Надо.

– Кому?

– Всему.

Он просто не знал более точного слова для обозначения своего мира; да, наверное, и не было такого слова.

Нареву впору было взбеситься от такого словоблудия; он, однако же, каким-то образом понимал, что это не издевка над ним, что с непонятного существа в облике покойного Петрова и нельзя требовать сейчас большего. Но понять его нужно обязательно. Может, нужно больше простоты, конкретности?

– Зачем ты залез в «Сигму»?

Проницатель не сразу понял, что значит «Сигма».

– Нужно.

– Это я запер тебя внутри. Иначе бы ты сбежал, верно? А куда?

Проницатель понимал все лучше. И уже понял, что можно не говорить то, что есть на самом деле. Но еще не усвоил, что можно говорить и то, чего нет и никогда не было.

– Гравигены. Так, да?

– Так, так. Зачем?

– Нет другой энергии. Той, которая была.

Потребовалось с полминуты для того, чтобы понять, что могли означать эти слова.

– Зачем тебе энергия?

– Изменить. Чтобы тут было... свободно.

– Это значит, чтобы мы – что? Ушли отсюда?

– Можно так. Но вы не можете. Нет энергии.

– Для двигателей, да?

– Наверное, так.

– А гравигены зачем?

На это лучше было бы не ответить ничего; но процесс ступенчатой передачи мыслей при помощи слов оказался неожиданно увлекательным и даже приятным. Несмотря на его громоздкость и сложность. Это была своего рода игра. Создание смысловых фантомов.

– Уменьшить вас. И не будете мешать.

Нарев соображал быстро; понял – и даже присвистнул:

– Да ты хочешь просто-напросто убить нас!

– Убить? Освободить. Изменить. Сильный выдержит. Что значит – убить?

– Убить? Это то, что я сейчас могу сделать с тобой.

– Со мной? Ничего не можешь. Ты ограничен. Я могу быть, в чем захочу. Не обязательно вот в этом.

Нарев понял и это.

– Пусть так. Но мы не хотим такого изменения. Мы не любим приближать его. Наоборот.

Проницатель раздумывал. Как и всегда – очень быстро, с поправкой, конечно, на инертность плоти. Но все равно – быстро.

Можно, конечно, мгновенно выскользнуть из этой плоти. И в своем нормальном состояние добраться до нужных компьютеров. Войти в первый из них. И никто не сможет помешать ему ни в чем. Можно. Однако...

Проницатель не сразу сообразил, что время, когда он мог мгновенно ускользнуть, уже упущено.

И вовсе не потому, что Нарев быстрым шепотом переговаривался с Атосом:

– Выключить оба компьютера гравигенов. Отсюда можно?

– Я не знаю...

– Знаток! Тогда беги и сделай это на месте.

– Но...

– Лучше невесомость, чем гибель. Чем быть раздавленным... Беги. На месте ты справишься. Жизнь и смерть. Ну!

Нарев умел быть убедительным – иначе жизнь его, наверное, сложилась бы совсем иначе. Атос выбежал.

А Проницатель все это, естественно, уловил. Не слова, а частоты. Но ничего не сделал, чтобы помешать.

Он десять раз успел бы добраться до гравигенов, пока ушедший человек делал бы самые первые шаги по направлению к ним.

И упустил Проницатель не то время, которое было нужно для осуществления такого варианта. А то время, на протяжении которого он оставался еще независимым от тела.

А сейчас он уже не был независимым. И в этом заключалась своя странная благость. И уходить из тела ему не хотелось.

Но он ведь был должен, должен...

Плоть лишала мышление присущей ему ясности. Но неясность была приятной.

Должен, да. Но ведь раздавить все – не единственный выход?

Можно ведь и вернуться к первому: движение – и уход из зоны канала.

Нет энергии.

Но все поддается созданию и воссозданию. Энергетику можно восстановить. Конечно, дело затянется. Система два-пять-восемь... Но и там все можно будет восстановить. А люди уцелеют. И все остальное.

Интересно: люди заботят его.

Странно – но от этого почему-то возникают дополнительные и очень положительные возбуждения.

Итак?..

И он сказал Нареву, когда дверь за Атосом еще не успела затвориться:

– Хорошо. Не надо гравигенов.

– Ты подслушал?

– Не надо. Я не хочу плохого для вас. Но вам нужно уйти. Иначе придут большие силы. И быстро очистят канал. Нужно уйти.

– Ты же сам знаешь: нет энергии.

– Она есть, есть. Нет этих... Этих...

– Ты хочешь сказать – батарей?

– То, что было там, где сейчас пусто.

– Это батареи. Ну да, их нет. И негде взять.

– Взять? Сделать.

– На наших синтезаторах? Это возможно, ты думаешь?

– Можно. Если будут действовать все сразу. Надо пересообщить те ваши – вот эти, которые управляют синтезом. Я знаю, как. Будут батареи. Будет ход. Будет все, что нужно всем.

– Весьма любопытно... – проговорил несколько озадаченный Нарев. – Почти невероятно. Но, признаюсь – заманчиво...

– Может, начнем сразу?

– Постараемся, хотя не все так просто. Семен, догони Атоса. Скажи, что выключать не надо. Пусть возвращается. Тут придется поработать. Но, конечно, нужны специалисты. Кто-то есть у молодых. Ну и штурман, конечно. Может, еще и физик? Ладно, пусть будет еще и физик...

* * *

Физик Карачаров в эти минуты был очень далек от мыслей о батареях. Пожалуй, даже Земля была сейчас ближе. Потому что – как бы невероятным это ни казалось – он действительно разговаривал с планетой. А вернее, слушал то, что она – в лице коллег Функа и Бромли (кто бы мог поверить! Скупой рыцарь Авигар расщедрился!) – сообщала ему.

Но по мере того как Мила все тем же отрешенным голосом старательно выговаривала – слово за словом – незнакомые ей термины, Карачаров хмурился все больше. Потом, когда настала его очередь говорить, он промолвил:

– Думаю, что антипрограмму я сделаю, в этом особой сложности нет. Ну а дальше? Вы уверены, что кухня Авигара и программа Хинда – искренне жаль его – и во второй раз сработают так же дружно? Я боюсь, что то была лишь счастливая для нас случайность. Конечно, я еще проанализирую, но у меня такое ощущение, что они в каких-то деталях не должны совмещаться. Но если даже – хорошо, мы вернемся в плюс. А какая нам разница – болтаться здесь в плюсе или минусе? Я ведь сказал уже: у нас нет хода. Нет! Потому что нет батарей – они сгорели в черт знает скольких парсеках или килопарсеках отсюда. И выкинуты за борт. Вы же не можете вытащить нас? Не можете. Ни вы, ни мы не знаем, где мы, собственно, находимся по отношению друг к другу. Вы говорили – канал. А кто может сказать – какими зигзагами этот канал идет? Мы же с вами представляем себе, что такое на самом деле Пространство! Да и, кроме того, – никто сейчас не может сказать, что эти штуки снаружи сохранились и работоспособны: нам за эти годы досталось всякого, а их никто и в глаза не видал. Так что пока я не склонен ликовать. Слушаю вас.

Мила, вздохнув во сне, заговорила в очередной раз:

– Доктор, наш парень очень устал, ваша дама, наверное, тоже.

Карачаров кивнул, забыв, что движение это на Земле останется незамеченным – как и его собственный облик: трудно было сказать, что сейчас и в каком виде представлялось Юрию во сне. Мила и в самом деле за время этого сеанса заметно осунулась, лицо ее посерело, даже заострилось немного, а голос звучал уже совсем не так уверенно и чисто, как вначале. Но она продолжала произносить слова:

– Поэтому пока закончим. Будем искать способ вытащить вас. А ваше дело – проверить установки и разработать контрпрограмму. Все. Приятного пробуждения даме, и позаботьтесь о ней.

– Приятного пробуждения нам всем, – пробормотал физик. Все, только что происходившее, уже стало казаться ему сном. Он потряс головой, крепко потер ладонями виски.

– Ладно, – сказал он. – Попробуем поверить во все это. Значит, надо найти капитана и прочих. Черт, похоже, он опять станет капитаном. Ну и хрен с ним. Сейчас важно – насколько я еще остался физиком. Но программа может быть и правда интересной. Флор! Ты разбираешься в программировании?

– Кое-что я делал. Так, ради интереса.

– Придется поработать вместе.

– Я готов, – сказал Флор, внезапно ощутив, что становится весьма значительной персоной.

Глава 5. ЗЕМЛЯ.

– Долго он так не выдержит, – сказал Комиссар, озабоченно глядя на Юрия, по-прежнему погруженного в глубокий сон – только уже никак не связанный с «Китом» и его проблемами.

Врач, следивший за состоянием молодого человека по приборам, откликнулся не сразу:

– Очень большой расход энергии – а ведь он совершенно не подготовлен к такой деятельности. Если бы можно было предварительно поработать с ним хотя бы полгода по нашей программе...

– А еще лучше – если бы мы могли держать связь вообще без его участия, одними лишь техническими средствами, – отозвался Функ. – Все это, доктор, прекраснодушные мечтания. А если говорить всерьез – нам необходимо самое малое два, а скорее, даже три подобных сеанса. И нужно, чтобы он их выдержал. Сколько времени ему потребуется сейчас, чтобы восстановиться?

– Оптимально было бы – месяц...

– Месяц, год, геологическая эпоха – для нас равно фантастичны. Счет идет на часы, в самом крайнем случае – на дни.

– Ну, знаете ли...

– Моя беда в том, – сказал Функ, – что я знаю. И то, что я говорю вам, основано на этом самом знании.

– Неделя. Меньше просто невозможно.

– Два дня, доктор.

– Мы что – на ярмарке?

– Если угодно – да. И торгуемся за корабль с людьми на борту.

– Послушайте, – сказал доктор. – Это ведь я привел его к вам. Он пришел ко мне! И я вовсе не желаю, чтобы этот приход оказался для него смертельной ошибкой. Пять дней. Или я умываю руки.

– Да поймите же вы...

– Позвольте вмешаться, – сказал Бромли. – Мне кажется, есть способ вас помирить.

– Попробуйте, коллега, – буркнул Функ. – Хотя и сомневаюсь. Как я только что понял, медицинский образ мышления радикально отличается от нормального...

Врач готов был вспылить, но Бромли не дал ему такой возможности. Протянул руки, как бы разводя бойцов после команды «Брейк!».

– Скажите, доктор: вы ведь собираетесь восстанавливать его по принятому в современной практике процессу?

Врач откинул голову, прищурился:

– А вам известен другой? Медицина будет бесконечно вам благодарна, если...

– Нет. Я не знаю...

– Представляете – я почему-то так и думал, – иронически вставил врач.

– Но знаком с людьми, которые владеют более современной методикой.

– Очень странно. Вам, неспециалисту, известно о некоей более современной методике, а нам, профессионалам, – нет? Вы это серьезно?

– Вполне, доктор. Это – методика восстановления экипажей военных сопространственных кораблей после боевых действий, а в наши дни – учебно-боевых. Защитники не могут позволить себе тратить недели на восстановление людей, которые сегодня вышли из боя, а завтра им придется снова выполнять задания. Поверьте: нервные и физиологические потери у этих людей более значительны, чем в нашем случае. Потому что они ведь тоже входят – или вводятся – в транс перед началом атаки, а нагрузки на них оказываются куда выше. Почему вы о них не знаете? Да просто потому, что методики эти засекречены. У защитников очень много секретов...

– Дикий архаизм, – бросил врач. – В условиях, когда никто и ниоткуда нам не угрожает...

– Никто никому не угрожает до того самого мгновения, когда угроза возникает, и всегда неожиданно. Еще в масштабах одной планеты можно было в свое время делать предсказания – да и тогда ошибались. А когда в играх участвуют не только системы, но и галактики... Никто не может гарантировать, что вот сейчас, сегодня, сию минуту мы – пусть по неведению, совершенно случайно – не нарушаем жизненные интересы какой-то цивилизации, о которой мы вообще знать не знаем и никогда не знали. Федерация громадна, и чем дальше в пространство уходят ее границы, тем более возрастает вероятность, что где-то как-то мы вторгнемся в чужое пространство, и в ответ получим...

Бромли, похоже, еще долго развивал бы доказательства необходимости секретности, но его остановил Комиссар.

– Готов поддержать ваши аргументы, но скажите вот что: если эти методики строго секретны – думаете, нас посвятят в них, учитывая важность нашей задачи?

– Что? – Бромли секунду-другую помолчал, возвращаясь к исходной точке своих рассуждений. – Нет, в этом я совершенно не уверен. Но это нам и не нужно.

– Но как же, в таком случае...

– Да очень просто. Мы попросим их принять нашего сотрудника и провести его восстановительный процесс по их методикам. Только и всего. Пусть их методы остаются черным ящиком; мы вводим в него то, что у нас есть, – и на выходе получим искомый результат.

– Заманчиво, – сказал Функ. – И вы полагаете, что...

– Полагаю, что если мы не станем медлить, они примут парня уже сегодня – и мы получим его в полной боевой готовности, самое позднее, через сутки.

– Это было бы прекрасно. Но как мы можем с ними договориться? Комиссар, у вас, конечно, остались дружки в военном флоте...

– Да, только к медицине они не имеют отношения. Придется, видимо, обращаться к высокому начальству...

– Нет нужды, – сказал Бромли, почувствовавший себя теперь уже совершенно равноправным членом команды. – Я вхож к начальнику Главного штаба пространственных сил. Потому что постоянно работаю для них. И думаю, он не откажет и сразу же отдаст распоряжение.

– В таком случае, – заявил Комиссар, – раз уж вам придется вести переговоры с большими звездами, вы могли бы высказать им и еще одну просьбу.

– Если она приемлема. Что вы имеете в виду?

– То, что Карачаров прав. Мы можем помочь им изменить знак; но ведь главная задача – вытащить их оттуда. Я знаю возможности наших лайнеров. Знаю также и то, что военные корабли, с их запасом хода и скоростью, полученной благодаря вашим разработкам... Конечно, когда придет время, мы обратимся по всей форме; но перед тем, как обращаться, всегда следует неофициально выяснить, как отнесутся к такой просьбе те, кого мы собираемся просить. Согласны?

– Разумно, – согласился Бромли. – Непременно поговорю и об этом.

Он, естественно, промолчал о том, что такая мысль у него возникла еще до того, как о кораблях заговорил Комиссар; Бромли намеревался, если военные согласятся, участвовать в экспедиции в качестве научного представителя – и таким образом все-таки первым добраться до своей аппаратуры, установленной и так неожиданно сработавшей на «Ките». Потому что, как ему казалось, что-то не было до конца объяснено во всей этой истории с его проектом и программой Хинда, с ошибкой – или не ошибкой? – инженера Брукнера. И разобраться во всем этом лучше всего можно будет, конечно, на месте.

Глава 6. ДАЛЕКО, НЕ В НАШЕЙ СИСТЕМЕ КООРДИНАТ.

– Всеобъемлющий, получено новое сообщение от Проницателя.

– Он сделал то, что было указано?

– По его информации, он пытался, но этот ход был разгадан населением помехи, и ему пришлось воплотиться снова. Он вернулся к первому варианту и сообщает, что, используя помощь самих людей, через самое короткое время вернет телу способность самостоятельного передвижения и уведет его из зоны канала.

– Ваша оценка?

– Всеобъемлющий, это сообщение кажется мне странным. В нем ощущается стремление как-то защитить этих людей от уничтожения, вообще от каких-то нарушений их интересов. Мне это представляется ненормальным.

– Мы допустили много ошибок. И главная в том, что мы разрешили ему воплотиться. Мы полагали, что индивидула с таким энергетическим уровнем сможет устоять перед разлагающим влиянием плоти. Мы ошиблись.

– Вероятно, следует отозвать его. И послать другого. Более устойчивого.

– Непременно. Однако я вижу тут и иные сложности.

– Всеобъемлющий?

– Все дело в том, что и та планета их Федерации, что послала этот корабль, расположена в зоне нашего канала. Возможно, наш канал создает для них определенные неудобства. Помехи. Они, естественно, сами уйти не могут – да и не захотели бы, я полагаю. Мы тоже не можем переместить этот канал. То есть физически можем; но для этого нужны опорные пункты там, где в пространстве нет нужных условий для их создания. Чистить пространство и создавать опоры – это время, много времени. За это время их планета естественным путем выйдет из зоны канала; но этого времени у нас нет, и мы не можем создать его. Единственное, чего мы не можем создать – время. Если все обстоит так, как я полагаю, то, если мы даже быстро и успешно уничтожим их корабль, они просто пошлют другой, два, пять, двенадцать – чтобы не давать нам пользоваться каналом.

– Но ведь планете прохождение нашей информации никак не вредит?

– Мы так считаем. Но кто может знать это наверняка? Все развивается, и мы, и они тоже. Так что уничтожение этой помехи не дает решения всей проблемы.

– Что же даст, Всеобъемлющий?

– Возможно, следует подумать и об уничтожении планеты. Та же расчистка пространства; но там не понадобится создавать что-либо заново. Тогда некому станет высылать новые помехи, потому что наш канал никому больше не будет мешать.

– Величественное решение, Всеобъемлющий.

– Нелегкое решение, Первый. Там все-таки множество воплощенных индивидул. И они... Но мы не вправе отвлекаться на это. Мы, знающие, что дух не уничтожается. Может рассеяться – но в конце концов собирается заново.

– Дух вечен.

– Дух вечен. Так что передайте мои мысли тем, кто должен расчищать. Пусть срочно готовятся. Выбор способа – на их усмотрение.

– Почтительно удаляюсь, Всеобъемлющий.

Часть VII.

Глава 1. БЫТИЕ.

Казалось, у всех, населявших корабль к тому времени, о котором наш рассказ, все было одинаковым: и условия, в которых они жили, и состояние, в каком они находились, и настроение, и сама судьба тоже.

На самом же деле, как и всегда, у каждого человека и чувства свои, и судьба своя, не похожая на все другие.

У Истомина, например, настроение было приподнятым, жизнь – казалось ему – вдруг круто повернула к лучшему. Потому что неожиданно появился в ней новый смысл: женщина, которую он сразу полюбил, как полюбил бы любую, кому его любовь понадобилась бы; он даже не сознавал, насколько это ему необходимо: не любовь в постели (хотя и это, разумеется, тоже), но ощущение своей нужности кому-то. Раньше, в большом мире, этим «кем-то» являлись читатели, и к женщинам своим он относился легко, потому что не они были главными, они чаще всего его и не читали, у них были другие интересы. А здесь читатели отсутствовали, и одиночество было абсолютным. То, что он ушел жить в каюту суперкарго, было только внешним проявлением этого одиночества: если чувствуешь себя вне людей, то лучше даже физически быть одному, не видеть никого вокруг себя; потому что сознавать свое одиночество, когда вокруг есть люди, – намного тяжелее, чем когда вокруг и на самом деле никого нет. А теперь, с появлением в его жизни Веры, он ощутил вдруг острую потребность и в обществе других людей. Поэтому, не выпуская пальцев Веры из своих, двинулся вслед за озабоченными Карачаровым и Флором, даже не понимая – зачем идет. Наверное, просто очень хотелось, чтобы и все другие увидели, как он теперь счастлив. При этом Истомин даже и не думал о том, что и Карский – отвергнутый муж, и все дети Веры тоже ведь никуда не девались – и их его переживания вряд ли порадуют. Счастье, по сути своей, всегда эгоистично, хотя и кажется иногда очень щедрым ко всем другим; на самом же деле другим достается лишь то, что переливается через край, главное же бережется только для себя.

Карачаров даже не заметил, что писатель с женщиной увязались за ними; для него корабль как реальность сейчас вообще как бы перестал существовать – осталась одна лишь задача по прикладной физике с параллельным экскурсом в теорию. Он уже устал было от необходимости вариться в собственном соку, не ощущая соратников и – что еще важнее – оппонентов: конкуренция – мотор всякого движения. И, занимаясь почти исключительно все той же проблемой «Кита», случившейся с ним беды, пытаясь найти – хотя бы теоретически обосновать – возможность выхода из нее, он чувствовал, что все больше – нет, не то чтобы заходит в тупик, тупика не было – но, подобно зайцу в известной апории Зенона, никак не может обогнать черепаху: она по-прежнему остается хоть на чуточку, но впереди. Нужен был какой-то толчок извне; извне – потому что здесь, на корабле, в физика давно уже никто не верил, и в таких условиях он чувствовал себя, словно птица в безвоздушном пространстве: крылья есть – но им не на что опереться, и взлет невозможен. Теперь же он ощутил нужный толчок – надо сказать, не слабый; и мысль его, словно разбуженный хищник, стремглав бросилась вслед за убегающей добычей. Сейчас он еще покопается в этой программе (бедняга Хинд, надо же, вот не повезло, действительно, судьба – загадка: я здесь не только все еще жив, но и в полном порядке вроде бы, а он – там, на Земле, в мире безопасности – и вот...) и сразу же начнет думать над своей: Хинд, конечно, молодец, да и все они там – тоже, но и мы ведь не лыком шиты...

– Доктор Карачаров!

Физик нехотя, со скрипом вернулся в реальность. И обнаружил себя в лифте, в сопровождении Флора (ну, это еще туда-сюда), Веры и писателя, который только что физика и окликнул.

– Ну, чего вам?

– Разве мы не собирались найти капитана?

– Ах, да. Черт...

Действительно, прежде всего надо было поставить в известность о последних событиях именно капитана. Хочешь – не хочешь, но корабль все же остается кораблем – пусть даже инвалидом.

Писатель уже успел нажать нужную кнопку, и мимо жилого модуля проскочили без остановки.

* * *

Настроение Орланы было – хуже не придумаешь.

Она даже не ожидала, что поведение матери так глубоко уязвит ее. Теоретически она ведь знала, что у каждой женщины есть право искать свое счастье; и еще когда дети жили вместе с родителями, начала понимать, что отец с матерью – пусть и в одной каюте – живут отдельно, каждый – своею жизнью. Так что случившееся не стало для нее полной неожиданностью и не должно было до такой степени огорчить ее. Нет, не огорчить, это явно было не тем словом. У Орланы словно выбили из-под ног почву, на которой она до сих пор стояла весьма уверенно.

Но уже сейчас в глубине души она понимала, что не только в матери дело, но и в ней самой.

Ей уже не раз приходилось задумываться о своем будущем – как женщины. Здесь, в этом мире – потому что другого просто не было.

Муж. Или пусть не муж – ее мужчина. Отец ее детей, которые обязательно должны будут появиться. Его можно найти только среди окружающих. Ни на что иное рассчитывать не приходится.

Вокруг было достаточно много мальчиков. Но мальчики оставались всего лишь мальчиками; ни одного из них она не могла всерьез представить себе как товарища в жизни, ближайшего человека.

Между мальчиками и взрослыми никого не было. Никакого промежуточного поколения. Значит, взрослые?

По возрасту ей больше всего подходил штурман Луговой. Конечно, он был женат на Инне (старухе – только так мысленно именовала ее Королева), но как раз это Орлану не очень беспокоило. Она рано поняла, что за свое счастье предстоит бороться, и была к этому готова. Однако Луговой ей не нравился. Ему явно не хватало самостоятельности и как члену экипажа, и как мужу своей жены. У него, по мнению девушки, не было своего мнения, не было каких-либо выдающихся способностей. Короче – он не являлся личностью. Значит, и думать о нем не следовало.

Множество недостатков было и у всех других. Капитан, например, очень уж сильно любил свою жену. У Карачарова жены не было, но он был страшно груб, а кроме того, вряд ли способен думать о чем-то, кроме своей науки. Не от мира сего. Инженер? Одно время она думала о нем всерьез. И, как говорится, с кровью оторвала от себя и отдала Майе – подружке, единственной, с которой Королева позволяла себе разговаривать на такие вот личные темы. Потому что видела, что Майя, хотя и была младшей из них, для того, что Орлана для себя определяла как «телесное», созрела раньше, и ей сейчас это было нужнее. А Королева должна уметь приносить жертвы ради блага подданных. Хотя бы некоторых.

Поэтому, когда отец сделал ей неожиданное предложение, она, еще не успев выговорить слова согласия, внутренне сразу же и с радостью приняла этот вариант. Тем более что против Истомина ничего не имела; он ей, в общем-то, нравился.

И вот оказалось, что мать, родная мать...

Почему она сама не решилась на это раньше, без отцовской подсказки? Не пошла к писателю вот так же, как Майя – к инженеру? Орлана не сомневалась, что поступи она так – писатель на Веру даже и смотреть не стал бы.

Но к чему махать кулаками, когда заключительный гонг уже прозвучал...

Все правильно; вот только жить сейчас больше не хотелось. Не хотелось даже быть Королевой. Властвовать. Сейчас это казалось ей просто смешным.

Расставшись с отцом сразу же после того, как они затворили дверь, за которой остались Вера с Истоминым, Орлана добралась до своей каюты и какое-то неопределенное время сидела там, то ли думая обо всех этих делах, то ли скорее даже не думая, а просто переживая их.

Потом поднялась, вышла и пошла бродить по кораблю – без всякой цели, не зная, куда идет. Просто куда-нибудь подальше от уже давно знакомых и давно успевших надоесть ей мест.

Но, собственно, весь корабль успел надоесть ей до чертиков. А куда еще можно было пойти?

Она подумала – и придумала. И решительно направилась в сторону катерного отсека.

Орлана – как и любой другой на корабле – знала, что катер в полном порядке, и механизмы, выпускающие и принимающие его, находятся в готовности – на случай, если вдруг кому-нибудь понадобится совершить, предположим, облет корабля.

Она сейчас и решила совершить такой облет. Совсем как люди, живущие на нормальной тверди, в минуту плохого, смутного настроения садятся за руль машины, все равно – наземной, воздушной, водной – и гонят вперед, вперед, вперед – без цели: сама езда становится целью. И дорога успокаивает, приводит в порядок и нервы, и мысли.

Таких машин, понятно, на корабле не было; но катер – имелся. Поведение же человеческое, как и чувства, – все осталось таким же, как и у людей на планетах.

Водить катер она умела, хотя выходить на нем в пространство ей еще никогда не приходилось. Когда молодые достигали четырнадцатилетнего возраста, инженер и капитан обучали их, исподволь готовя к тому, что со временем ребятам и девочкам придется перенять у старших корабль со всеми его системами и устройствами. Начинали, как водится, с простейшего. Катер и был одним из простейших элементов корабля. Тем более потому, что за человека там почти все делала электроника.

Орлана добралась до катера, никого на пути не встретив. Уселась в пилотское кресло. Освоилась.

Она, вероятно, даже не знала, что почти точно повторяет действия своего отца, совершенные им много лет тому назад. Действия, в результате которых администратор оказался в медицинском отсеке, где его усердно выхаживала бортпроводница Вера. Не случись тогда этой попытки к бегству – неизвестно, появилась бы на свет Орлана.

Медленно, как во сне, девушка протянула руку и, как ее учили, включила компьютер. Обождав еще немного – нажала комбинацию клавиш, тем самым начав стартовую процедуру. И почти сразу же – еще одну, отдельно расположенную: «Срочный старт». Ей хотелось оказаться подальше отсюда, и – скорее, скорее...

Механизмы сработали исправно. Легкая вибрация показала, что откачивавшие воздух компрессоры включились сразу на самые высокие обороты. Прошло еще тридцать секунд – створки выпускного люка разошлись в стороны и стартовая катапульта легко подтолкнула катер. Оказавшись в пространстве, Орлана отвела от себя сектор тяги, и катер бросился вперед – быстрее, быстрее...

* * *

Оставлять инженерное хозяйство без присмотра вообще-то не рекомендуется. Но в каждом отдельном случае решает личный приоритет каждого. Кому что дороже. Для Майи на первом месте находился отнюдь не инженерный пост. Обосновавшись за пультом уникома, она методически обзванивала одно помещение за другим, и достаточно быстро нашла Рудика. После этого удержать ее на служебном посту можно было бы, разве что посадив на цепь; да и то вряд ли надолго.

Приближаясь к цели, она наткнулась на целую процессию, навстречу ей быстро шли капитан, штурман, физик, писатель, за ними поспешали Нарев, Вера и кто-то, как показалось Майе, вовсе ей не знакомый. Каким-то образом в эту команду затесались Флор, Атос, Семен. Похоже, что-то необычное происходило, но Майе сейчас это было неинтересно. Она лишь испугалась было, что ее спросят – почему она здесь, а не на инженерном посту; но ее скорей всего даже не заметили и, уж во всяком случае, не обратили внимания. Прижавшись к стене, она пропустила их; уже протянула было руку, чтобы коснуться Флора, но вовремя удержалась.

В палату медотсека она ворвалась, не теряя времени на дезинфицирующее облучение, так что Зое пришлось чуть ли не насильно вывести дочь и заставить постоять минуту в круглой кабине под потоком лучей. Только после этого Майю допустили к больному.

С некоторым испугом смотрела она на ставшее вдруг неожиданно худым и усталым лицо инженера с плотно закрытыми глазами, на его грудь, медленно поднимавшуюся и опадавшую. Руки, лежавшие поверх одеяла, странно бледные, казалось, никогда уже ничего не сделают, не обнимут, не прижмут...

– Он умирает, мама? – спросила она каким-то чужим голосом.

Зоя глянула на нее сочувственно.

– Он просто спит, дочка. Когда проснется – почувствует себя уже почти нормально. Конечно, ему следовало бы недельку полежать. Но в наших условиях...

Зоя вдруг умолкла – словно оборвала самое себя. И продолжила уже о другом:

– Он теперь твой начальник, я слышала? Или... не только?

– Разве здесь плохие условия? – Майя сказала это, даже не думая о смысле слов, просто для того, чтобы в палате не воцарилось молчание. Последнюю реплику матери она то ли не услышала, то ли не захотела отвечать. А Зоя и не стала настаивать; лишь сочувственно поглядела на взволнованную девушку. Ничего не попишешь – взрослая. Ну, дай ей бог, дай бог...

– Ты можешь побыть с ним, Майя?

– Я никуда не уйду, – решительно заявила девушка.

– Вот и хорошо. А то я...

Доктор Зоя явно была чем-то озабочена; обычно она не выглядела такой – нервно-суетливой. Но Майе до этого не было никакого дела. Ей казалось естественным, что мать волнуется – раз сама она была встревожена до крайности. Молодость всегда эгоцентрична.

– Ты просто следи за ним. Давать ничего не надо, разве что попросит попить. Не бойся, все будет нормально.

Зоя вышла торопливо, и слышно было, что по коридору, к лифту, она уже бежала.

Майя придвинула табуретку вплотную к койке, села и медленно, осторожно прикоснулась к руке лежавшего. Пальцами обняла его пальцы. И ей почудилось – нет, она совершенно точно ощутила пусть и очень слабое, но несомненно ответное пожатие.

* * *

Зоя замедлила бег только перед входом в командный модуль. Защитная автоматика работала исправно, и ей пришлось позвонить, чтобы изнутри последовала команда на пропуск. В Центральный пост она вошла, сдерживая дыхание, чтобы не рисковать авторитетом официального главы маленького человечества.

– Ну, что? – спросила она, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Решили что-нибудь?

Ответили ей не сразу. Наконец капитан сказал:

– Прикидывали разные возможности. Но, может, все не так страшно. Петров должен был нас уничтожить. Но он вот обещает, что делать этого не станет. Предлагает быстро восстановить батареи и уйти по-хорошему. Ну, не наш Петров, конечно, ты понимаешь...

– Не понимаю, но приходится принять, – сказала Зоя. – А где он? Разве вы не привели его сюда?

Капитан недоуменно огляделся. Остальные последовали его примеру. Проницателя никто не увидел.

– Сбежал! – воскликнул Нарев даже с некоторым восхищением в голосе. – Только куда?

– Если бы вниз – я бы его встретила, – сказала Зоя. – Нет, он здесь где-нибудь. Что там у вас рядом?

– Компьютеры, – сказал Луговой.

– Опять ускользнул в электронику? – предположил Нарев. – Один раз уже пришлось его оттуда выкуривать.

Луговой был уже у двери. Отворил.

– Здесь он, здесь. Только... Спит, что ли?

– Всем отойти! – скомандовала Зоя. Склонилась над лежавшим навзничь на полу Проницателем-Петровым. Глаза лежавшего были открыты, и он ровно дышал. Она провела ладонью перед его лицом. Ничего не изменилось. Ущипнула ногтями руку. Проницатель никак не отреагировал.

– Это не сон. Скорее состояние транса...

– Ты можешь его разбудить?

– Собственно, этим я никогда не занималась... Попробую, конечно...

Пробовать, однако, не пришлось. Петров неожиданно – одним движением – сел. Моргнул. Лицо его, как и прежде, оставалось неподвижным, но слова оказались неожиданно угрожающими.

– Я только что обменялся с нашими... Ну, откуда я. Еще раз подтвердил, что все сделаем и освободим канал. Но у них другие мысли. Требуют, чтобы я вернулся. И говорят, что уничтожат не только все тут. Тоже и вашу планету.

– Ну да! – недоверчиво проговорил Луговой.

– Они могут, – сказал Петров. – Вы не представляете нашей силы.

– Вот ведь даже и с нами у вас столько возни, – сказал Нарев.

– Вы слишком малы. Чем больше, массивнее тело, тем легче нам оперировать с ним. Не сомневайтесь. Я не знаю, как вы сможете им помешать. Они с вами даже и разговаривать не станут. Может, с главными в вашей Федерации еще говорили бы. А вы – что? Ничто в наших масштабах. Несколько индивидул...

Это известие на какое-то время ошеломило всех, кто находился в командном модуле. Корабль – это был все-таки их масштаб; но речь зашла о Земле – пусть очень далекой, но, как оказалось, вовсе не забытой теми, кто хоть однажды бывал на ней раньше. Чем они могли помочь родной планете?

– Надо, во всяком случае, сообщить им, – сказала Зоя.

– Конечно. Как только будет связь, – кивнул Устюг.

– Разве мы сами не можем их вызвать? Ведь Мила же разговаривает!..

– Вызывают-то они, и, наверное, канал связи поддерживают при помощи какой-то техники. А у нас что? Триди-связь? Дошел бы сигнал – через десяток ретрансляторов, а может, через сотню... Только где их взять?

– И все-таки пусть Мила попробует. Нельзя же просто так сидеть и ждать! За это время на них, может быть, уже нападут...

– Погодите, – остановила их Зоя. – Спросим у него. Он лучше нас в этом разбирается. Скажите: можете помочь нам связаться с Землей?

– Объясните, что это значит...

Объяснение заняло несколько минут. Проницатель в конце концов сказал:

– Если кто-то из вас будет посылать туда свой сигнал...

– Будет! Будет!

– ...тогда я смогу дать достаточно энергии. И по нашему каналу известие дойдет – если только там есть кто-то, настроенный на...

– Есть, конечно! Когда вы сможете?..

– Мне все равно. Сейчас.

– Вот и прекрасно. Откуда лучше всего?

– Да отсюда же, – сказал Луговой. – Тут вводы наших антенн, тут все.

– Идите за Милой кто-нибудь! Да быстрее, быстрее, ну что вы копаетесь!

– Слушаюсь, Судья, – очень серьезно сказал капитан Устюг. – Но, может, все-таки отложим – совсем ненамного? Вряд ли какой-нибудь час сыграет здесь роль.

– Что изменится за час?

– Нас ведь просили разыскать устройства Бромли на обшивке и хотя бы проверить – на месте ли они и в порядке ли: нам ведь с ними еще работать. Мы с Сашей попробуем снять их; если окажется, что надо долго возиться – хотя бы заглянем в них прямо там. Возможно, понадобится консультация с автором – а мы не сможем вызывать их через каждые полчаса, да и они нас – тоже.

– Справишься ли ты за час? – усомнилась Зоя.

– Возьмем катер. Доберемся быстро, тем более где искать первый – известно: где-то на пути к турмодулю, помнишь ведь – Рудик бормотал...

– Ну, не знаю... Ты говоришь – час?

– Думаю, управимся и быстрее.

– Ладно. Но через час – успеете или нет – мы начнем вызывать Землю. А быстрее все равно я вряд ли смогу подготовить Милу: придется ее простимулиро-вать перед этим, она сильно ослабла.

– Решено. А вы, ребята, тем временем... – он обратился к молодым гардемаринам, – собирайте всю вашу команду. Все Королевство. Аврал. По местам стоять, батареи восстанавливать...

Он так и знал, что корабль, пока он существует, пока обломки его не разлетелись в пространстве, остается кораблем – пусть даже вдвое, втрое больше лет пройдет. Придет день – и он снова начнет очередной разгон...

– Побежали, штурман. Одеваться, и – в катер. Самым полным.

* * *

Оделись и добрались до катерного эллинга в рекордно быстрый срок. Там все было в порядке, как показывала контрольная камера. Только попасть внутрь оказалось невозможно: автоматика подтвердила, что выпускной люк эллинга открыт, катер – в пространстве.

Это было неожиданно. Непонятно. И тревожно.

Непонятно – потому, что катерный эллинг был не тем местом, куда может войти каждый желающий. Только член экипажа.

Не они двое, естественно. И не Рудик; тот все еще не мог даже встать с койки.

Четвертым членом экипажа была Вера. Но с ней они только что расстались в Центральном посту, где писатель держал ее за руку так крепко, что и захоти она – вряд ли смогла бы высвободиться. Значит, и не она. Передать же кому угодно другому свое право доступа она не могла: это не ключ был или какая-то карточка, а папиллярные линии пальцев и радужная оболочка глаз, надежно хранившиеся в памяти контрольного компьютера.

Но, может, она довела кого-то до входа, открыла эллинг, впустила другого человека, а сама вернулась назад?

Следовало проверить. Немедленно.

– Постой, – сказал Луговой. – А Карский?

– Да, конечно, – сказал капитан. – Карский.

У него – земная универсальная карточка. Управлять катером он умел, это оба помнили с давних времен. И к тому же...

«Вера, – подумал капитан. – Только что она была с писателем. И не просто так. Что-то между ними есть». Но там, в Центральном посту, он совсем забыл, что Вера ведь – жена Карского. Разрыв? А значит – жизнь кажется конченой, бессмысленной, и возникает сильное, очень сильное желание – учинить что-то такое!.. Если не с кем-то другим, то с самим собой. Это капитан отлично знал по собственному опыту. Его тогда спасло чувство ответственности за корабль, за экипаж и пассажиров. Карского ничто такое не сдерживало. От него сейчас ничего не зависело, и он ни за что не отвечал.

– Пошли!

* * *

– Уже? – обрадован но воскликнула Зоя. Она вовсю хлопотала вокруг полусонной Милы, полулежавшей в штурманском кресле.

– Еще, – кратко ответил Устюг. Зоя отлично разбиралась в его интонациях. И поняла: что-то неладно.

– Что случилось?

Капитан ответил не сразу. Он оглядел штурманскую, потом выглянул в ходовую рубку.

– Где Вера?

– Ушли, по-моему. С писателем. Да что, собственно...

Ответить было некому: оба судоводителя уже исчезли за дверью.

– Куда сначала?

– К администратору. Ближе, и по дороге.

В лифте капитан включил срочный спуск.

* * *

– Администратор, извините за вторжение...

Карский был в фартуке и с ножом в руке. Мелко крошил что-то на доске. Словно бы ничего не произошло. Только глаза были как бы неживыми. Погасшими. Однако вошедших он встретил любезно. Сказывалась школа политика.

– Милости прошу. Садитесь. Может, не откажетесь пообедать со мной? Я тут решил немного поэкспериментировать – в очередной раз...

– Благодарим за приглашение. К сожалению, дела...

Карский понимающе кивнул и слегка развел руками – как бы давая понять, что в этом ничем помочь не может. Может быть, в чем-то другом?

– Могу я вам чем-то помочь?

– Скажите, администратор: в последнее время – дни, часы – вы заходили в катерный эллинг? Или провожали туда кого-нибудь? Открывали эллинг?

Карский удивленно посмотрел на капитана.

– С этим устройством, – сказал он неторопливо, – у меня связаны не самые приятные воспоминания, как вы, вероятно, помните. И с той поры я ни разу и близко не подходил... Да и что мне там делать? – Тут в глазах его мелькнула мгновенная искорка. – Ах, вы полагаете, что случившееся могло подтолкнуть меня... Хотя, возможно, вы не знаете...

– Догадываемся, – кратко ответил Устюг.

– Ну да. Нет, поверьте мне, мысль о подобном решении вопроса мне в голову не приходила. Вот если бы это было политическое крушение, позорное, оскорбительное – тогда, может быть. Но это – простое житейское дело. Так что поверьте...

– Мы верим. Скажите: а ваша карточка – у вас? В сохранности?

– Видимо, произошло что-то неприятное. С катером?

– Кто-то угнал его. Ничто не взломано, кто-то вошел в эллинг по праву.

– Понимаю. Интересно. Карточка? Да тут она – на письменном столе. Сейчас.

Поискав с минуту, он поднял брови:

– Странно – не могу найти...

– Ясно. Кто заходил к вам в последнее время?

– Кто же? Минутку... Нарев. Вера, конечно, – перед тем, как... Ну и Орлана, дочь – у нас с ней был деловой разговор.

– Нарев... Его мы только что видели – значит, не он. Хотя, конечно, если бы ему понадобилась ваша карточка – вряд ли он удержался бы от соблазна. Вера? У нее и так повсеместный допуск.

– Вы думаете, Орлана? Ну, не знаю... Хотя, конечно, в ее возрасте люди бывают способны на самые неожиданные поступки. Тем более, что... м-да.

– Вы хотели что-то добавить?

– Видите ли, сегодня с утра она была не в лучшем настроении, далеко не в лучшем – по причинам и личным и, я бы сказал, политическим. В столь нервозном состоянии – возможно, она и взяла мою карточку. Но, насколько я помню, вы ведь учили ее обращению с катером? Помню, в те времена она даже со мной консультировалась. Но ведь это можно легко установить: с катером же есть связь.

– Пытались. Пока – без ответа. Но попробуем еще, конечно. Нам просто катер срочно понадобился – а его нет.

– Может, вы хотя бы намекнете – что же происходит сейчас на корабле?

Объяснять ему – это, конечно, потеря времени. Но, может статься, не напрасная?

– В двух словах, администратор...

Карский слушал, казалось, внимательно. Однако как-то отрешенно. Словно бы все это его и не касалось вовсе, а происходило где-то далеко-далеко, с кем-то, кого он никогда не знал и не узнает. А когда капитан умолк – проговорил лишь:

– Да, сложная ситуация, весьма. Но я надеюсь, что вы с нею успешно справитесь. Ведь вы сами будете вести переговоры?

– У нас – другая задача, – ответил капитан только из вежливости.

– Извините. Чем же вы займетесь – более важным?

– Пойдем прогуляться по обшивке, – ответил капитан уже в дверях.

– Во всяком случае, от души желаю вам успеха.

И снова повернулся к столику, на котором стряпал.

Капитан и штурман только переглянулись. Луговой пожал плечами. Они раскланялись и вышли.

Администратор снова принялся крошить лук – свежий, с грядки, у него в саду было несколько таких, и там росла всякая зелень – результат его трудов. Но движения почему-то замедлились, сделались менее точными, он даже чуть не резанул себе по пальцу. Прошло еще несколько минут – и он сдался, отложил нож, вытер слезившиеся от лука глаза. Мысли о предстоящем обеде отступили куда-то вдаль, освобождая место другим – непрошеным, но неожиданно завладевшим сознанием.

Он, помимо воли, привычно анализировал услышанное. Насколько это реально? В новейшей истории Федерации прецедентов не было. Но это вовсе не означало, что такого рода события невероятны. И пусть достоверность составляет лишь сотые доли процента – это совсем не значит, что такой угрозой можно пренебречь. А угроза Земле – не просто вопрос судьбы одной планеты. Не будет ее – и неизбежно начнется распад Федерации – сначала обозначится локальными, как бы незначительными событиями, но реакция будет цепной. Центробежные силы два десятка лет тому назад ощущались достаточно сильно – и надо полагать, за это время они не ослабли: для этого не было предпосылок. Значит, речь идет о судьбе Федерации. И, конечно, капитан прав – Землю необходимо предупредить незамедлительно.

Предположим, они установят связь. Уже, наверное, установили. С кем они будут разговаривать? Их корреспонденты на Земле, судя по рассказу капитана, – двое ученых. Все ведется в частном порядке, государство даже не в курсе этих поисков. И для того, чтобы с такой вот малоубедительной на первый взгляд информацией пробиться на самый верх, к первым лицам сегодняшней администрации, потребуется время. Много времени. Карский прекрасно помнил существующие во власти порядки. И отлично представлял себе, как это будет происходить. Сначала просьба о связи с властью будет просто-напросто отвергнута. Мало ли людей обращаются наверх с фантастическими пожеланиями, проектами, предупреждениями, предсказаниями? Для того, чтобы дойти до верхов, информация должна миновать мощные фильтры референтно-секретарских служб, на каждом уровне власти – своих. И – никто, наверняка никто в этих службах не вспомнит о странном инциденте – о давней, чуть ли не сотню лет тому назад, встрече на планете Комора с кем-то непонятным; встрече, в архивах сохранившейся как «Дискуссия с привидениями». Нет, не вспомнит ни один референт или помощник. Да и потом, даже продравшись через них, обращение к власти будет заново рассматриваться на каждой ступени государственной пирамиды. Так оно было и так наверняка обстоит и сейчас. Да и в самом деле: что такое для государственного чиновника – ученый? Что – капитан какого-то там корабля? Их вызывают и выслушивают, когда в них возникает нужда. В них – а не у них. Время будет ползти. А те, другие, ждать не станут. У них – свои интересы, свои планы и свои графики действий. И не успеют разобраться с делом на каком-нибудь третьем снизу уровне, как...

Безнадежно.

Вот если разговора с властью потребует другая власть – то, что по представлениям чиновников является властью...

Если встречи – хотя бы лишь акустической – с нынешним администратором Федерации потребует равный ему по положению (только в иное время) администратор – тогда процедура упрощается до формулы «дважды два».

«Администратор Карский требует срочной беседы с администратором Имярек». Вот нужная формула! И еще – магическая добавка: «Приоритет – ноль!» Существующее лишь для узкого круга обозначение жизненной важности вопроса. Жизнь или гибель. В обход всех и всяческих планов и очередей.

Администратор Карский! Давно уже он даже в мыслях не именовал себя так. Это было уже древней историей. Так думалось. Ан нет. Жив курилка!

Карский думал – и как бы оживал. Молодел. Выпрямлялся. И глаза начинали блестеть, как встарь.

Да, разговаривать с планетой от имени корабля следует именно ему. И только ему. Иначе – никакого успеха.

Администратор торопливо развязывал ленты фартука.

* * *

Первый черный ящик нашли быстро – помогла наводка Рудика. И сразу поняли, что снять и забрать его в корабль не удастся: ящик не на болтах был, а основательно приварен к обшивке корабля. Потому, наверное, и удержался на месте во время всех пертурбаций. А вот открыть кожух смогли быстро. Капитан светил в два мощных фонаря, штурман срисовывал схему; к счастью, собрана она была в основном из стандартных элементов – только сама схема была непривычной. Закончили, закрыли. С полминуты постояли, всматриваясь в пространство в надежде увидеть где-нибудь поблизости катер; не увидели. Но нельзя было сейчас раздваиваться, надо было решать задачу номер один.

Второй ящик пришлось поискать. Капитан все тревожнее поглядывал на часы. Время летело со скоростью света. Искали более получаса: ящик оказался не там, где должен был находиться, по мнению Земли, не на трюмном модуле, а на энергодвигательном. И, как и первый, приварен намертво. Тут схема была посложнее. И пока ее сняли, ушло времени еще больше, чем предполагали даже со всякими перестраховками.

Закончив, снова поискали катер взглядами; капитан попробовал даже вызвать его по связи из скафандра, но никакого ответа не получил. Впрочем, он и не очень-то надеялся на успех.

Вернулись без приключений. Быстро вылезли из скафандров и торопливо вошли в Центральный пост, где и должен был происходить внеочередной сеанс связи с Землей.

* * *

Катер же между тем улетал все дальше от корабля.

Орлана же, кажется, вовсе и не замечала этого. Вернее – не сознавала. Это бьшо неважно. Главное – сейчас она была одна, совершенно одна. Как и хотела. Одна. И никто не мог глянуть на нее с сочувствием или со скрытой усмешкой, никто – увидеть ее такой, какой она была сейчас: растерянной, обиженной, со следами слез на щеках, а если бы ей сейчас пришлось с кем-то разговаривать, то и голос выдал бы ее состояние: дрожащий, срывающийся...

Она сама не ожидала, что будет так вот переживать. Дело, конечно, не в любви: ничего подобного она не ощущала. Но – в самолюбии. Самолюбие королей легкоранимо. Ранено самолюбие – ранен король. Но никто не должен видеть его таким. Монарх должен зализывать свои раны в одиночестве.

Этим она сейчас и занималась.

А корабль – что же, он никуда не денется. Когда душа успокоится – она вернется, конечно. Никаких глупостей делать не станет. Ее, конечно, будут расспрашивать: где была, куда летала, зачем? Она не ответит, лишь загадочно улыбнется. Тайна будет окружать ее. У королей всегда должны быть свои тайны, над которыми потом долгие годы станут ломать головы историки.

Катер улетал все дальше. Правда, шел уже в инерционном режиме, моторы Орлана выключила: шум и легкая вибрация мешали ей сосредоточиться. Сейчас было тихо. Тишина лечит.

* * *

Сеанс связи уже шел. Спящая Мила выговаривала слова, возникавшие в ее мозгу по приходившим с далекой Земли сигналам:

– Но мы не можем... Комиссар только что звонил туда... Сказали – не раньше, чем через две недели!

Зоя воскликнула возмущенно:

– Но это же все равно, что никогда! Вы сказали им, что Земле грозит опасность, самому существованию Земли!

Неизбежная пауза. И ответ:

– Нам сказали – ни одна специальная служба не видит никаких предпосылок... Спросили – от кого следует информация.

– От Судьи человечества «Кита»!

– Это мы уже пытались объяснить. Нам сказали, что ни такого мира, ни такой должности нигде не зарегистрировано, а значит, их нет. Убедительно просили прекратить розыгрыш.

Зоя, не выдержав, закрыла лицо руками. Но тут же отвела ладони. Вопросительно глянула на Нарева. Тот лишь развел руками.

– Наверное, надо прекратить сеанс – пока не придумаем чего-нибудь убедительного. Если бы хоть капитан подоспел. Что они там копаются – не понимаю...

Зоя услыхала торопливые шаги первой.

– Вот и они!

Капитан посмотрел на нее – и понял, что успеха нет.

– Не смогли соединиться?

– С этим все в порядке. Но они не хотят принимать всерьез. Может, хоть ты убедишь их?

– Там на приеме есть кто-нибудь из администрации?

– Да нет же, Функу сказали, что власть не занимается спиритизмом. Мы для них – никто, понимаешь – никто...

– Сейчас попробую доказать им, – сказал Устюг решительно.

Но убеждать чиновников ему не пришлось. Потому что в противоположную дверь неожиданно для всех вошел Карский.

Таким его на корабле не видели уже очень давно.

Впервые за долгие годы он надел официальный костюм – тот, в котором должен был показываться людям как Администратор Федерации. Костюм сделался узковат, однако выглядел все еще внушительно.

Но еще больше перемен произошло в лице администратора. Оно было серьезным, а главное – выражение его стало властным, чуть надменным даже. Глаза полузакрыты. Голова откинута.

– Он пришел все-таки, – прошептал штурман капитану. Устюг даже не кивнул: очевидный факт не нуждался в подтверждении.

– Извините, капитан, – сказал Карский – и голос его оказался неожиданно чистым, звучным, с выразительной интонацией. – Думаю, что говорить с руководством Федерации лучше мне, а не вам: меня и выслушают иначе, и воспримут по-другому. Не сочтите за обиду, но согласитесь: это мое дело.

– Конечно, администратор, – согласился капитан.

Карский заговорил – четко, словно диктуя:

– Передайте: говорит Администратор Федерации Карский. Мне нужна немедленная связь с действующим Администратором. Передайте в случае сомнений: приоритет – ноль! Отвечайте!

На этот раз пауза затянулась. Наконец Мила выговорила:

– Администратор Карский? Если это вы, назовите ваш личный код по высшему уровню.

– Мой код: шесть – один – дробь – два нуля – альфа – зет.

Снова пауза. Долгая, долгая, долгая...

– Шестьдесят первый Администратор Карский! Хотя ваш способ связи несколько необычен, Восемьдесят третий Администратор Горман готов вас выслушать. Прямая связь от нас с его кабинетом включена. Говорите. Говорите...

– Пошли, – негромко сказал Карачаров Флору. – Где начинается политика, там нам делать больше нечего. Лучше займемся-ка этими схемами. Я буду очень удивлен, если они полностью совпадут с теми, что передал нам Бромли. Если они соответствуют – придется признать, что я разучился понимать хоть что-либо.

Их ухода никто не заметил. Все внимательно вслушивались в то, что диктовал Карский и слово в слово повторяла спящая Мила:

– Изучите архивные материалы по эпизоду в мире Комора в семьдесят восьмом году прошлого века. Речь идет о тех же самых оппонентах. Каким-то образом Земля явилась препятствием в их галактическом строительстве. Ими принято решение уничтожить ее. Средствами они обладают. Речь не идет о вооруженном нападении. Вам необходимо немедленно связаться с ни-

470.

Ми... Выяснить, что нужно изменить в нашей деятельности... Пауза.

– Но как сможем мы связаться с ними?

Снова пауза – пока тут, в Центральном посту, оживленно перешептываются.

– Связаться с ними проще всего через нас. Поскольку здесь присутствует представитель наших оппонентов, поддерживающий с ними постоянную связь.

– Ждите. Вам будет продиктовано наше послание...

– И вот еще что, Администратор Горман. В принципе мы нашли способ вернуться на Землю без всякой опасности для планеты и для самих себя. Но нам нужна ваша помощь. Вернуть корабль не удастся. Следовательно, корабль Федерации должен добраться до нас, чтобы эвакуировать людей. С этим нельзя медлить, потому что первой жертвой готовящейся акции станем несомненно мы.

Долгое молчание в ответ. Показалось даже, что связь прервалась: Мила спала спокойно, не произнося более ни звука. И лишь когда все уже потеряли надежду услышать что-либо, губы ее вновь зашевелились.

– Администратор Карский, мы накоротке обсудили ваше последнее заявление. И пришли к выводу: вы должны оставаться там до тех пор, пока инцидент не будет полностью улажен. Лишь после этого можно будет рассмотреть вопрос о вашей эвакуации.

– Но ведь нас могут уничтожить раньше, поймите!

– Поверьте, роль каждого из вас в предотвращении угрозы Земле будет оценена подобающим образом. Земля не забудет вашей героической самоотверженности! А сейчас текст нашего заявления готов, пожалуйста, постарайтесь принять и передать его далее с наибольшей точностью.

– Да, разумеется, – проговорил Карский, с трудом сдерживаясь, чтобы не заорать, не выругаться самым недостойным образом.

– Включай запись, штурман, – распорядился капитан Устюг.

– Итак, нас приносят в жертву, – выразил общее мнение Нарев. – Скажите, администратор: а вы на его месте?..

Карский криво усмехнулся:

– Наверное, решил бы точно так же. Власть ведь не исходит из интересов отдельного человека, к сожалению. И никогда и нигде не исходила. А у нас нет никаких контраргументов. Сами по себе мы уйти отсюда не можем...

– Почему же? Очень можете.

Все обернулись: это неожиданно заговорил Проницатель Петров. До сих пор его старались как бы не замечать: Петров давно был мертв, и в его присутствии здесь ощущалось что-то противоестественное. Все понимали, конечно, что это не совсем он – или совсем не он; тем не менее видеть его было тяжело и страшновато, а уж разговаривать с ним – тем более.

– Вы можете помочь нам? – сделав усилие, спросил Карский.

– Для этого мне нужно лишь проникнуть в тот ваш компьютер, который ведает синтезаторами. Кое-что в нем изменить, чтобы можно было синтезировать элементы вашего главного накопителя энергии. Тогда вы сможете передвигаться сами. И это – единственное, что может убедить нас оставить вашу планету в покое – и вас, конечно, тоже.

– Тогда, пожалуйста, сделайте это поскорее!..

Все слушали этот разговор очень внимательно – и столь же бесшумный уход Нарева, как и перед тем – физика с Флором, тоже остался незамеченным.

* * *

Карачаров ожесточенно чесал в затылке.

– Нет, есть еще порох в пороховницах. Схема похожа – но это не она. Понимаешь, приятель? Не она. Так что дело не только в программе. Она-то как раз полностью соответствует... Конечно, рассчитать антипрограмму я смогу, а что толку? Тот, кто составлял эту вот, – он звучно хлопнул ладонью по пластинке с нарисованной схемой, – имел полную возможность выбрать в качестве второго тела – того, которое при второй инверсии неизбежно разлетится в пыть, – любое естественное или естественное небесное тело. А что в состоянии сделать мы? У нас единственное второе тело – наша планета. Однако она так близко, что ее взрыв неизбежно уничтожит и нас. Чтобы осуществить замысел, нужно сперва уйти от нее на достаточно большое расстояние. Для этого нужно обладать ходом – а у нас его нет и не похоже, что будет. Понимаешь, коллега? Похоже, это все лишь пустые разговоры. Вот так-то.

– Теперь Земля наверняка пришлет корабли... – заикнулся Флор.

– Легко сказать, – фыркнул физик. – Ты хоть понимаешь, где мы находимся?

– Н-ну, в пространстве, примерно на полдороге из одной галактики в другую...

– Совершенно точно. Только – между какими галактиками?

– Нашей, а вторая – М-31, та, что в Андромеде...

– Мальчик, – хмуро сказал Карачаров. – Если бы так, мальчик...

– Все так говорят. Разве нет?

– Говорят, да. Но ведь никто ни разу не попытался серьезно разобраться с ними, убедиться в том, что это действительно те самые галактики...

– Какие же еще?

– Хотел бы я знать. Неизвестные. Из миров Федерации мы их никогда не наблюдали.

– Откуда вы знаете?

– Потому что мне единственному пришло в голову поинтересоваться этим. Не хочу врать: я не ждал никаких сюрпризов. Просто – нужно же было чем-то заняться, верно? Вот я и стал интересоваться ими. Как ты сам понимаешь, обсерватории на корабле нет – такой, из которой можно было бы вести серьезные наблюдения: оптические, в радиочастотах и прочие. Единственное, что можно было, это установить их гравитационные характеристики. На это корабельной аппаратуры хватало. Я установил. И не один раз – потому что сперва мне показалось, что или я спятил, или приборы, или все мы вместе. Нет, все оказалось в порядке – кроме самих характеристик. Каждая из этих галактик – понимаешь, каждая! – в полтора раза массивнее тех, за которые мы их принимали. Это уж вне пределов ошибки, не так ли? А ведь эти характеристики не меняются, как, скажем, светимость или температура. Вот так я понял: это не они, и мы – вовсе не там, где предполагали.

– А где же?

– Да черт его знает, где! Предположения, конечно, есть...

– Какие?

Карачаров помолчал, как бы не решаясь.

– Это – другое пространство, парень. Мне долго в это не верилось. Но доказательства есть. Например: я ведь не с потолка брал цифры, когда рассчитывал, как будет расти наша планета. Количество вещества в межгалактическом пространстве в наших справочниках есть, оно давно установлено – и достаточно точно. И все, что касается сил гравитации – тоже. Этим я и оперировал. А на деле, как знаешь, получилось совсем не то. Почему? Да потому, что здесь эти параметры совершенно другие. Меньше здесь в пространстве пыли, всего – меньше.

– Как же мы сюда попали?

– Это надо спросить у корабля: он один знает. У него же все в памяти. Но только у него. А земные корабли, даже самые лучшие, не знают, как сюда попасть – и не узнают. Может, это произошло, когда мы пролетали сквозь звезду – есть у меня такая гипотеза. Но какое это имеет значение? Попытаюсь разобраться на досуге...

– Но если путь отмечен в памяти корабля – разве нельзя передать все эти записи на Землю?

– Если бы. Но ведь это во сне не передашь! А другой связи у нас нет. Да и это ведь, если разобраться, не наша связь, а – тех, других. Их канал. Мы им просто пользуемся – нам повезло, иначе ни Земля до нас, ни мы до нее никогда бы не докричались. Ну, поговорить можем. Что-то объяснить – на словах. А корабельная память – это ведь не слова. Всего лишь электромагнитная запись. Уяснил?

– Да что ж тут сложного, – сказал Флор уныло. – Значит, мы с ними так никогда и не свяжемся?

– Теоретически – можем. Но не здесь. Или там, в нашем пространстве, или, на худой конец, в сопространстве – Бромли говорит, что теперь такая возможность есть: встречаться в сопространстве. Но тут мы снова возвращаемся к тому же: нужен ход, а хода у нас, как ты знаешь, нет...

Да, не было причин для хорошего настроения. Так что несколько минут оба молчали. Потом Карачаров вздохнул:

– Ладно. Тем не менее нужно на Землю сообщить, что они нас ввели в заблуждение. Это не кухня Бромли. Что-то другое. Попробуем передать разницу – хотя бы на словах. Ничего, разберутся.

Он неожиданно усмехнулся:

– Для Бромли это – полный провал. Оказывается, он во всех этих делах вовсе ни при чем. Мне его даже жалко. Он ведь вообще-то мужик способный – только, как я помню, очень уж амбициозный. Конечно, без этого нельзя, но тут дозировка важна: поменьше – стимулятор, побольше – яд. Учти – на свое будущее.

Флор только кивнул.

– И тем не менее, – сказал Карачаров, – теперь придется сообщить эти печальные выводы на Землю. Чтобы они не делали лишних усилий. Все равно, что бы они ни делали – мы не увидим тут ни одного корабля, кроме своего собственного. Для них мы находимся – нигде. Просто не существуем. Мы – их иллюзия.

– И наша – тоже? – поинтересовался Флор. – По-моему, для иллюзии я слишком реален. И вы тоже. И все остальные.

Физик не стал открывать дискуссию: что толку?

– Ладно, – сказал он, – пошли. Надеюсь, они еще не успели закончить сеанс.

* * *

Но еще хуже было настроение в туристическом модуле.

Исчезла Королева. Только что с поисков вернулась последняя пара, Павел и Али. Орланы нигде не нашли. Однако по кораблю уже прошел слух, что она улетела на катере. Хотя лететь здесь было некуда. Но Королева любила принимать неожиданные решения.

Собрались в одной каюте – в ее каюте. Сидели молча, только Валентин мычал что-то под нос – громко напевать он никогда не решался по причине отсутствия музыкального слуха. Петь же, как бывает с такими людьми, любил. Многие любят заниматься тем, что им противопоказано.

– Ее хоть вызывают? – поинтересовалась Зоря.

– Непрерывно. По автомату.

– Ну и дураки.

– Почему это?

– Потому, что она может обидеться, что только и заслужила, чтобы с нею разговаривал автомат. А нужно, чтобы человек говорил с нею и уговаривал ее вернуться. И не как-нибудь уговаривал, а от всего сердца. Душевно. Знаете, кто должен с нею общаться? Гренада, вот кто. Она ведь и убедить может, даже когда сама не хочешь...

– Что же: можно и так попробовать, – согласился Валентин без особого воодушевления. – Хотя ее уговорить – это, я вам скажу...

Сказать он, однако, не успел. Потому что дверь распахнулась, и вошел человек, которого они меньше всего ожидали здесь увидеть. Вошел Нарев.

– Сам пришел! – обрадованно проговорил Валентин. – Что, совесть заела? Или, может, деньги принес?

Хотя тон его был грубым и вызывающим, Нарев не обратил на это никакого внимания.

– Денег не принес, – отпарировал он. – Хотя вам имело бы смысл с ними хоть немного попрактиковаться. А то ведь пропадете!

– Не пропадем. Потому что никаких денег не будет. Без них жили – и проживем. Нарев ухмыльнулся.

– Здесь – да. Проживете. А там?

Молодые насторожились.

– Где это – там?

– Да на Земле – где же еще.

– Ну-ка, объясни подробнее! – потребовал Валентин, сжав кулаки.

– Объясню. По дороге. А сейчас поднимайтесь, и – пошли. Только сперва распределимся по группам.

– По каким еще группам? – подозрительно спросила Валентина. А Гренада только улыбнулась: похоже, она успела уже угадать – или прочитать то, что было в мыслях Нарева.

– На каждый выход синтезатора – одна группа, три человека. Четыре выхода – четыре группы. Вас тут семеро, остальные присоединятся.

– На синтезаторы? Деньги делать?

– Делать пластины. Для тяговых батарей. Поняли?

– Зачем?

– Похоже, мы погостили здесь уже достаточно. Пора возвращаться на родные земли. Я, например, просто соскучился по Ливии. Конечно, вы нигде еще не бывали. Самое время – начать.

– Вы это... серьезно?

– Совершенно. Восстанавливаем батареи – и ходу.

– Интересно, – сказала недоверчивая Валентина, – почему это всем вам только теперь пришло в голову? А раньше не могли, что ли?

– Не могли, – подтвердил Нарев. – На это наши синтезаторы не рассчитаны.

– Что изменилось?

– Явился мастер из дружественной цивилизации. И растолковал, как их перенастроить. Все очень просто. Итак – выбирайте себе старших в группах, распределяйтесь – и за дело. Вы говорили – деньги? Как говорили там, далеко, время – деньги. Денег нет, да и времени осталось в обрез. Так что – не будем терять то, что еще сохранилось.

Нет, разумеется, будь здесь сейчас Орлана, молодые вели бы себя совершенно иначе. Потребовали бы подробных объяснений и, даже получив их, – устроили бы заседание королевского совета, на котором ее слово стало бы, конечно же, решающим. Но ее не было – и ощущение отсутствия власти оказалось настолько неожиданным, что никто не решился взять на себя ответственность решения. Потому что дело действительно было весьма серьезным.

Так что все подчинились беспрекословно. Впрочем, может, и потому еще, что речь шла о противодействии далекой земной власти – а она, без сомнения, была еще в большей степени властью взрослых, чем та, здешняя, которой они сопротивлялись. По сути, пойти за Наревым означало – продолжить свою политику независимости. Вот почему, возможно, никакого сопротивления среди молодых не возникло.

– Валя, веди всех к главному выходу синтезатора, – распорядился Нарев. – Пока остаешься за меня.

– А ты? – Валентин, казалось, забыл, что совсем недавно они с отцом были если не врагами, то уж противниками точно.

– Пойду поднимать инженера. Все-таки батареи – его хозяйство, и без специалиста мы мало ли чего наковыряем. Это тебе не политика, тут все надо делать очень точно.

* * *

Это напоминало какой-то из древних ритуалов: Проницатель в облике Петрова неподвижно стоял перед «Сигмой», словно жрец перед жертвенником, по обе стороны его – капитан и штурман, как младшие жрецы, готовые ассистировать; остальные – позади, полукругом, на приличном расстоянии.

– Я надеюсь, вы еще вернетесь к нам, – проговорил сзади администратор. – Без вас ведь мы не сможем установить связь с вашим миром.

– С ними я смогу связаться и оттуда, – кивнул Проницатель в сторону машины. – Это будет даже легче. Послание Земли я передам.

– Вы его помните?

– Оно у меня в памяти. А главное – сообщу, что вы начали действия по уходу из зоны канала, и уход этот произойдет в самом скором времени.

Люди переглянулись: в это не очень-то верилось – но ничего другого все равно нельзя было придумать.

– Но на всякий случай, – продолжал Проницатель, – сохраните эту оболочку. Я обычно держал ее в той части большого тела, которую изолировал от вас. Там есть нужные условия для сохранности.

– В туристическом салоне? – уточнил капитан. – Вот зачем он вам понадобился! А мы-то...

– Это было удобнее, чем каждый раз переноситься на планету и обратно.

– Но мы же не можем попасть туда изнутри!

– Теперь сможете. Я снял мою блокировку – так вы это называете?

– Но скажите...

Администратор не закончил вопроса. Потому что тело Петрова вдруг обмякло, и если бы капитан со штурманом вовремя не подхватили его под мышки, грохнулось бы на пол. Они же опустили его медленно, хотя жизнь уже в который раз ушла из смертной оболочки.

Одновременно «Сигма» вошла в рабочий режим, судя по пляске огоньков на пульте и множеству звуков – режим очень интенсивный.

– Жаль, что у нас нет такого холодильника, – сказал капитан. – А то нести далеко. Но придется. Ну-ка, гардемарины, помогайте. Раз, два – взяли! Нет, штурман, твое место здесь, это твое хозяйство.

Штурман остался; остальные же невольно последовали за капитаном и ребятами, так что возникло что-то вроде похоронной процессии, согласно традициям Земли.

* * *

Инженер Рудик лежал на койке медотсека, а его ученица сидела на краешке, наклонившись к лежащему. Они были заняты: они целовались. И даже не услышали шагов вошедшего Нарева.

Его это, однако, ничуть не смутило.

– Совет да любовь! – провозгласил он громко.

Влюбленные, впрочем, на его появление никак не отреагировали.

– Инженер, – сказал Нарев. – Мне жаль нарушать вашу идиллию. Но мы начинаем монтировать батареи. И мне подумалось, что вы захотите присутствовать. Работников у нас хватает, но специалисты мы аховые, как вы понимаете. Так ждать вас или начинать самим?

– Какие... батареи?

– Главные. Ходовые. Те, что сгорели давным-давно.

– Бред, – сказал Рудик. Майя же даже не обернулась, только выпрямилась, чтобы больному было легче разговаривать. – Бред сумасшедшего. Монтировать? Из чего? Это просто невозможно.

– Оказывается, возможно. А впрочем – почему бы вам не убедиться самому?

– Май, – сказал Рудик, осторожно отстраняя ее. – Есть тут у меня что надеть?

– Нет, – сказала Майя. – И тебе нельзя вставать. Мама запретила.

– Май, – сказал Рудик. – Ты пойми: на корабле всего два специалиста – ты и я. Без нас ничего не выйдет – даже если этот бред реален. Если я не смогу пойти туда – придется это сделать тебе. Ты уверена, что справишься?

Майя вскочила. Сердито топнула ногой. Хотела, похоже, что-то сказать, но сдержалась. Лишь в дверях полуобернулась:

– Сейчас принесу. Не вставай, пока не вернусь. Здесь прохладно. Еще простудишься!

Нарев поглядел ей вслед.

– Маленькие размолвки лишь укрепляют семейную жизнь. – сказал он. словно утешая. – Поверьте, у меня в таких делах большой опыт. А пока она будет советоваться с матерью, я постараюсь объяснить вам, что тут у нас происходило и происходит, пока вы позволили себе болеть...

Глава 2. ЗЕМЛЯ.

– Как вам нравится линия нашего правительства? – спросил Бромли у Комиссара. – Это следует понимать так, что они не дадут кораблей даже для того, чтобы эвакуировать людей! По-моему, это свинство!

За Комиссара ответил Функ:

– Собственно, какое это имеет значение в свете того, что только что сообщил нам коллега Карачаров? Ни у каких кораблей практически нет никаких шансов пробиться к ним: у нас нет ни практического опыта, ни даже теоретических предпосылок. Вот если бы им удалось выйти в сопространство, тогда можно было бы организовать там встречу; но я не представляю себе, как они смогут это сделать.

– Ну, – сказал Бромли уверенно, – не думаю, что можно верить утверждениям доктора Карачарова. По-моему, он не мыслит здраво, и меня это совершенно не удивляет: столько лет в полной изоляции от научного сообщества... Он даже не смог разобраться в схемах! Утверждает, что там стоят не мои устройства! Простите, а чьи же еще там могут быть аппараты? Господа Бога? Не верю.

– Тем не менее что-то в этом есть, – молвил Комиссар. – Как сказано – в этом безумии есть своя система. И, добавлю, – своя логика.

– Очень интересно, – сказал Бромли саркастически. – Какую же логику вы усмотрели в его сообщениях?

– Если инженер Брукнер мог ошибиться, загружая программу, – то не исключено и то, что он мог ошибиться не в этом, а раньше: монтируя аппаратуру. И вместо вашей установил другую – ту, которой и принадлежала программа. Потому что ваши приборы скорее всего просто не приняли бы чужой программы.

– Ну, ну. Чем дальше в лес, тем больше дров. Откуда же возникла эта другая аппаратура? Из ничего?

– Нет, из чего. Из лаборатории Хинда.

– Но ведь всем известно, что он не успел воплотить свои конструкции в металле!

– В том-то и дело, что это никому не известно. Это – расхожее мнение, только и всего. Основанное на том, что никто этих аппаратов не видел. Доктор Бромли, а многие ли видели ваши устройства, пока они не были установлены – или переданы для установки на корабле? Не вы один любите секретничать.

– Я просто не могу поверить... Нет-нет, это невозможно.

– Как знать. Я сделаю вот что: дам команду моим людям – пусть они доставят Брукнера сюда. Поговорим с ним серьезно. Мне кажется, в этой истории все концы – в его руках. А вы, доктор, все-таки поговорите с генералами по поводу кораблей. У них ведь нередко бывает и свое мнение, хотя они его не афишируют.

– Ну что же, – хмуро ответил Бромли. – Поговорю. А в аппараты Хинда я все равно не верю.

– Есть хороший способ: доставить их сюда – на «Ките», или сняв с него, осмотреть – и убедиться.

– Поэтому-то я и пойду к генералам, – откровенно признал доктор Бромли. – Они и я – мыслим одинаково здраво.

Глава 3. ДАЛЕКО, ВНЕ НАШЕЙ СИСТЕМЫ КООРДИНАТ.

– Всеобъемлющий, новое сообщение от Проница-теля.

– Хотите сказать, что он еще не возвратился?

– Вместо него прибыло вот это.

– Я готов выслушать.

– «С преклонением перед Всеобъемлющим и сознанием бесконечной вины...».

– Меня интересует суть. Рамку пропусти.

– Повинуюсь. «Далее следует содержание послания, с которым высшие силы известной Федерации по-чтительнейше обращаются к Всеобъемлющему, принося заверения в их наилучших пожеланиях. Суть такова: Федерация никогда, нигде и никоим образом не пыталась создать помехи величественной деятельности Всеобъемлющего и его сил. Если у кого-либо и создалось подобное впечатление, то лишь в результате несчастливого стечения обстоятельств. Федерация готова выполнить все разумные пожелания Всеобъемлющего, чтобы указанные впечатления бесследно изгладились. Что касается малого космического тела, явившегося непосредственной помехой свободному и полному прохождению информации, то оно оказалось в той точке, в которой сейчас находится, в результате непредусмотренной случайности, вследствие которой временно вышло из-под контроля Федерации, которая поэтому никакой ответственности за его действия в бесконтрольном состоянии не несет. Однако в настоящее время контроль над действиями этого тела восстанавливается и принимаются срочные меры, чтобы освободить используемый вами канал. Если в ближайшее время это не удастся, будем стараться эвакуировать находящихся внутри тела людей, оставляя его дальнейшую судьбу на Ваше усмотрение. Будем благодарны за любую помощь по возвращению людей на нашу планету. Надеемся, что Всеобъемлющий обозначит свою позицию по упомянутым вопросам. Еще раз заверяем в нашем искреннем почтении и миролюбии».

– Не думаю, что текст был именно таким. Уверен, что Проницатель привел его в соответствие с нашими традициями. Но это не главное. Они обозначили намерения, но не конкретные действия. Это все в сообщении Проницателя?

– Нет, Всеобъемлющий. Далее – его собственное.

–Да?

– «Тело-помеха предпринимает усилия для того, чтобы в самый краткий срок восстановить возможность самостоятельного движения и очистить зону канала от своего присутствия. Это представляется гораздо более быстрым способом решения задачи, чем ожидание помощи со стороны Федерации. Мною оказывается помощь населению тела для успешного достижения цели, которая в этом случае является общей. Выражаю надежду, что мои действия получат благосклонное одобрение Всеобъемлющего». На этот раз все.

– И он тоже не указывает реальной меры времени.. Это свидетельствует о неполной ясности мышления. Укажем им на это. Составьте послание – ответ Федерации, а также и Проницателю. Суть должна быть такой: благосклонно принимая оправдания и планы, безоговорочно требуем закончить все не позже, чем через три малых паузы времени. После истечения этого срока начнем действия по очистке канала на всех его этапах. Срок не будет пересмотрен ни при каких условиях.

– Совершенно справедливо, Всеобъемлющий. После этого срока изменения в системе два-восемь-пять станут необратимыми.

– Объяснять не надо: они все равно ничего не поймут. Не их уровень ведения. Теперь выполняйте.

– Преклоненно удаляюсь.

Глава 4. БЫТИЕ.

– Годится, – говорил Рудик, разглядывая очередную пластину, выползавшую из горячего нутра синтезатора. – Годится. Годится...

Он чувствовал, что устал, как собака: приходилось все время циркулировать между всеми шестью выходами синтезатора в разных модулях, контролируя продукцию. Проницатель так и не вылезал больше из сети, переносясь из одного компьютера в другой, чтобы вовремя предупредить всякий сбой. Все остальные – те, кто сейчас не стоял у синтезаторов, – занимались переносом готовых пластин в батарейный отсек. Работы хватало на всех и еще оставалось.

– Инженер, – сказал капитан, поймав Рудика во время очередного перехода из туристического в командный. – Не пора ли уже приступать к монтажу? Время-то идет, и дали нам его до обидного мало.

– Пожалуй, да, – согласился инженер. – Сейчас вызову Майю, пусть подменит меня на контроле.

– Давай. Как она, кстати?

– Обещает стать неплохим инженером. Пока только обещает, конечно...

– Я не об этом.

– Капитан! Я же не лезу в твои семейные дела?

Устюг улыбнулся.

– Ну, раз это «семейные дела», то, полагаю, все в порядке.

– А когда у меня бывал беспорядок?

– Смотри у меня! А то ведь начну вспоминать – глядишь, и вспомню что-нибудь. Далеко ходить не придется: это, по-твоему, порядок, если на борту имеются какие-то нештатные устройства, а инженер об этом ничего не знает? И подписывает акт приемки корабля после межрейсового обслуживания?

– Моя подпись, между прочим, вторая. А первую учинил капитан. Так что это еще как сказать, чей грех тяжелее.

Так они поговорили – беззлобно, впрочем, не всерьез. Просто для того, чтобы хоть немного передохнуть. До настоящего расслабления было еще очень далеко.

* * *

Нарев не ходил, а летал по кораблю. Всю жизнь запас его энергии словно удваивался, когда обстановка напрягалась до предела. Сейчас дело обстояло именно так.

Пробегая по жилому корпусу, он заглянул в свою каюту. Мила с трудом приоткрыла глаза, улыбнулась и снова впала в забытье. Нелегко давались ей сеансы связи с Землей, но все теперь понимали, что не будь ее здесь, а Юрия – там, корабль и планета никогда бы не услышали друг друга, и (теперь и об этом всем было известно) «Кит» вместе со всем населением был бы уничтожен здесь, даже не подозревая о причинах столь печального исхода. Нарев на цыпочках подошел, прикоснулся губами к ее лбу (температура была нормальной) и так же бесшумно вышел в салон.

Прежде чем вернуться к синтезатору, он заглянул и к физику. Карачаров был одним из очень немногих, освобожденных от батарейного аврала; ему поручили еще раз проверить, просчитать вероятность благополучного ухода корабля из этого пространства. Но самым главным было не это: к физику немедленно поступали данные испытаний пластин (испытывалась каждая десятая), он был сейчас вместе с Флором кем-то вроде технического контроля. Важно ведь было не только сойти с места, но и обеспечить разгон, скорость, необходимую для перехода в сопространство, а также выдержать пребывание там. Потом – после выхода в нормальное пространство – если бы восстановленные батареи даже и отказали, беда оказалась бы не такой уж большой: там организовать встречу с кораблями Земли было бы делом совершенно реальным, заурядным – и, значит, если не «Кит», то уж люди наверняка смогли бы спастись. Но хватит ли на все это прочности пластин? Все-таки то была не заводская продукция с надежной гарантией.

Однако главной для него оставалась задача номер один: программа, использование которой сможет вернуть кораблю и людям нормальный знак. Если этого не произойдет – все остальное теряло всякий смысл.

Так что занят он был – выше головы. И на вошедшего Нарева глянул неласково.

– Ну, что там еще?

– Ничего. Все идет, как надо. А у тебя? Как пластины?

Карачаров скривил губы:

– Не фонтан. До сопространства они нас довезут. А уж там...

Нарев встревожился.

– Это, доктор, не разговор. Какая нам разница, где мы помрем: здесь или в сопространстве? Может, надо что-то перенастроить в синтезаторах? Попросим Петрова, если сами не сможем...

Петровым все они называли Проницателя: привычней было.

Физик покачал головой:

– Теоретически – можно. Но тут не в настройке дело. Сплав не тот. Кое-чего не хватает – пусть и в микродозах, но в них все дело. А у нас этих элементов в программах синтеза нет. Никто ведь не рассчитывал, что они могут понадобиться в пространстве. Это мне Рудик объяснил, сам я не разобрался бы. Он говорит, что настроить синтезаторы на эти элементы можно – да времени не хватит. Ты ведь знаешь, сколько нам его отпущено.

– Да нисколько, – проговорил Нарев. – Ну а как насчет инверсии?

Физик не удивился такому любопытству: физика снова стала для людей «Кита» делом жизни и смерти.

– У меня особых затруднений нет. За исключением одной детали.

– Поделись – глядишь, и поможем...

Физик не стал смущать Нарева рассуждениями о том, что на самом деле они, вероятнее всего, находятся в каком-то совершенно не том пространстве, какое им требовалось; Нарев не верил в гипотезы и признавал только опыт.

– Второе тело, – сказал Карачаров кратко.

– Ты же говорил всем, что можно использовать Новую планету. Что-то изменилось?

– Катер, – проговорил физик.

– Что – катер?

– Не вернулся еще?

– Пока – ждем.

– Вот и дождемся...

– Объясни популярно.

– Если катер с девчонкой останется в пространстве, то либо мы не стартуем, даже если все будет в порядке, – либо испарим его вместе с нею. Потому что тогда именно катер окажется тем вторым телом, которое в момент нашей инверсии взорвется, превратится в излучение. Понятно объясняю?

– Да уж понятнее некуда, – пробормотал Нарев мрачно. – Знать бы заранее – обошлись бы и вовсе без детей.

Физик ничего не ответил. Сейчас ему было не до отвлеченных рассуждений.

* * *

Гренада много часов подряд сидела на связи, ни на минуту не умолкая, посылала в пространство призывные слова, умоляя Королеву вернуться. Орлана ни разу не откликнулась. За все время ее поисков лишь однажды прозвучал голос Королевы: когда звать ее принялась Вера, родная мать, – кликала дочь сквозь слезы. Тогда Орлана отозвалась – одним словом, очень грубым. Непонятно даже было, как такая лексика вообще завелась на корабле: вроде бы никто никогда ею не пользовался. Наверное, зародыши этих слов жили на людях, как микробы, и начинали оживать в подходящей для них обстановке. Вера ушла, рыдая, еле передвигая ноги, Истомин заботливо поддерживал ее. Но, отдохнув полчаса, грешная мать снова вышла на работу – к тому синтезатору, к которому была определена.

Гренада же устала до того, что уже голос пресекался, да и звучал плохо – хрипло, неубедительно. Но сделать перерыв она себе не позволяла. Все попытки повлиять на Орлану не словами, а своим энергетическим воздействием – подавить волю Королевы, подчинить себе – успеха не возымели: Королева поставила хорошую защиту, Гренада сама же в свое время ее научила – и теперь горько об этом жалела. Приходилось хрипеть и кашлять в микрофон, получая в ответ лишь высокомерное молчание.

Нарев вошел стремительно. Сказал:

– Кончай базар. Этот текст не годится. Да и голос у тебя... Тут петь нужно, а ты каркаешь. Пойди выпей чего-нибудь горячего, с маслом, что ли. Я тебя подменю.

Гренада благодарно кивнула. Встала, освобождая место.

Нарев обождал, пока дверь за нею не затворилась.

– Слушай-ка, Величество, – сказал он звучно и сердито. – Пока ты там баюкаешь свои нервочки, мы тут работаем в поте лица: готовимся к старту – домой, в Федерацию. Вот-вот закончим монтаж батарей. Как только начнем стартовать – ты вместе с катером взорвешься. Ты настолько образована, чтобы понять: сыграешь роль второго тела. Не хочешь жить – Господь тебе судья. Но ты пойми: никто ведь не даст команды на старт в такой обстановке: у нас-то совесть на своем месте. А если мы в срок не уйдем – нас уничтожат мгновенно и без колебаний. Ты-то, наверное, уцелеешь и будешь болтаться в катере, пока не помрешь с голоду или еще от чего-нибудь – только скорее всего не от угрызений совести. От нас же и пыли не останется – спасибо тебе, красавица. Больше звать тебя не будем. Решай сама. А мы уж перед смертью решим, кто ты на самом деле: Величество – или Ваше ничтожество. Все, отбой.

Больше он и на самом деле не сказал ни слова. Но связь, конечно, не выключал. Сидел и ждал, понимая, что если уж это не подействует на взбесившуюся девчонку, то никакой надежды не останется. Он не лукавил, говоря, что никто не даст команды на старт, пока она не вернется; но знал, что если никто другой не осмелится, то он сделает это сам.

Он вздрогнул, когда откуда-то из дальнего далека донесся слабый, едва различимый голос:

– Ладно... возвращаюсь. Только я теперь не знаю – где вы.

Нарев глянул на экран локатора. Когда и куда исчез с него катер – никто не заметил. Однако его действительно не было. Значит, с катера, с его слабой аппаратурой, корабль и подавно было не разглядеть.

– Слушай! – рявкнул он. – Ничего не делай! Не бойся и не суетись! Только выключи моторы – и жди. Найдем тебя! Слышишь? Обязательно найдем!

– ...Давно выключены... – донеслось до него.

– Тогда просто – жди! Какой курс держишь?

– Восемнадцать – шесть – тринадцать...

– Ладно. Держись. Включи там музыку, что ли, – веселее будет.

* * *

Орлана и в самом деле включила музыку. Не выбирая, наугад. Что-то торжественное было, мощное, старинное. Под стать Вселенной, в которой она сейчас была одна-одинешенька. До того одна, что даже знобить стало от этого сознания.

И ей вдруг очень захотелось назад, к людям. А остальное показалось такой мелочью – мельче не бывает.

Вдруг очень захотелось жить.

Глава 5. ЗЕМЛЯ.

Генерал выслушал доктора Бромли внимательно, не прерывая. А потом сказал:

– Все ясно. Однако вы понимаете: без команды Администрации мы никаких спасательных экспедиций или иных предпринимать не можем. Должна быть команда сверху. Без нее – забудьте и думать. – Генерал покачал головой. – Да и, кроме того, у нас ведь программа обучения, все корабли расписаны. Вот, например, – в самом скором будущем предстоят учения на тему «Рандеву в сопространстве» – с использованием, кстати сказать, ваших аппаратов. Как говорится – в условиях, приближенных к боевым. Корабли, стартующие раздельно, должны обнаружить друг друга в сопространстве, сблизиться и даже произвести обмен – с одного корабля несколько человек переправятся на другой, и наоборот. Смысл – эвакуация раненых. Координаты – по нашему усмотрению. Вот это мы и будем отрабатывать. Конечно, если в ходе учений наши корабли встретятся с гражданским судном, нуждающимся в какой-то помощи, она будет оказана, сами понимаете. Мы же не оставим людей гибнуть. Военные люди – самые гуманные, потому что смерть входит в нашу профессию неотъемлемой составной частью. А что касается экспедиции – не взыщите: если не будет команды – никакие изменения в наших планах не произойдут.

– Я вас понял, – сказал Бромли весьма серьезно. -– Свою просьбу поэтому снимаю и заменяю другой. Поскольку в учениях испытываются мои установки – не могу ли я принять участие в походе?

– Думаю, – сказал генерал, – ваша просьба будет рассмотрена благожелательно.

– А время и место – являются ли военной тайной?

– Разумеется. Но поскольку вы скорее всего примете участие в походе, то вам я могу эту тайну доверить.

И генерал подвинул физику заранее заготовленный листок бумаги.

– Но выносить это из здания нельзя, вы понимаете.

Бромли вернул листок генералу.

– Выносить не стану. Я уже запомнил. Однако времени остается очень мало.

– Сроки действительно крайне сжатые.

– В таком случае разрешите идти, чтобы подготовиться?

– Свободны, – сказал генерал.

* * *

Военные корабли стартовали, как и предусматривалось, с разных орбит и с двухчасовым промежутком во времени. Разгонялись они в разных направлениях. Уже в сопространстве они должны были обнаружить друг друга, сблизиться и произвести обмен людьми: с первого корабля на второй – при помощи катера, со второго на первый – установив переходной рукав.

Никто не предупреждал, что по ходу учений будут даны дополнительные вводные. Тем не менее все об этом знали. И аппараты Бромли в сопространстве были задействованы не только на поиски партнера, но и возможного постороннего тела.

На корабле-один – то был все тот же «Бахадур», соперехватчик – за пультом управления поисками сидел сам Бромли. Хотя программой это и не было предусмотрено.

* * *

В то же самое время – это было не более чем совпадением, разумеется, – судебный процесс между «Трансгалактом» и страховой компанией «Этернум» неожиданно закончился, причем результат был таким, какого никто не ожидал – за исключением очень немногих людей из Федеральной Администрации. Процесс не выиграла ни одна из сторон. Страховщикам пришлось заплатить – хотя и сумму меньшую, чем та, на которую был представлен иск. Транспортники, однако же, из этих денег не получили ни гроша – по той простой причине, что «Трансгалакт» в очередной раз – кажется, уже в четвертый за свою долгую историю – перешел, по сути, в собственность Федерации, вследствие чего весь состав директората был обновлен. Впрочем, это не называлось неприятным словом «национализация», а было обозначено как «федеральный контроль над деятельностью компании». Все сделали по закону – поскольку контрольный пакет акций «Трансгалакта» всегда оставался в руках Первого Федерального банка. Кстати, это вовсе не было реакцией администрации на давнее происшествие с «Китом»; просто маятник экономической политики в очередной раз качнулся в обратную сторону. Маятник этот не останавливался никогда, и амплитуда его качания составляла приблизительно двадцать лет. Так что все произошло совершенно спокойно и естественно, и сообщение с мирами Федерации не нарушилось ни на день, ни на час.

Жизнь, ничего не поделаешь. Акции «Трансгалакта», добавим, сразу же подросли в котировке. А за происшествие с «Китом» никто не понес никакого наказания: дело прошлое, и все сроки давности успели благополучно истечь.

* * *

Но одно черное дело директора названной фирмы все-таки успели совершить еще до того, как было принято и опубликовано решение, о котором мы только что сказали. И результат этого дела Комиссар, Функ и Бромли приняли к сердцу гораздо ближе, чем федерализацию компании.

Люди из Службы Предупреждения, которым Комиссар поручил доставить на Землю инженера Бруннера, выполнить это распоряжение не смогли. Они просто не обнаружили инженера там, где он должен был находиться – и действительно находился до самых последних дней. Он исчез, не оставив на Симоне никаких следов. Растворился в пространстве, не захватив с собой даже зубной щетки. Его усердно искали, но не нашли. Так что пролить дополнительный свет на историю с установкой на «Ките» нештатной аппаратуры оказалось некому.

Тут, однако, надо оговориться: что в исчезновении Бруннера замешан «Трансгалакт» – это всего лишь наше предположение, мы воспользовались старым римским принципом – искать того, кому это было выгодно. Кому же еще, кроме ТГ? Но доказать никто и никому ничего не доказал, поэтому обвинения не были предъявлены, а значит, никто и не понес никакого наказания. Бруннера искали; но очень непросто найти человека, если искать приходится во множестве миров Федерации, в том числе и таких, где цивилизация существует лишь в границах главного города, остальное же все живет по своим правилам, – и тем более если человек этот очень не хочет, чтобы его нашли и начали разговаривать на темы, на которые ему совершенно ни к чему беседовать.

Возможно, ему было просто очень стыдно за вопиющий прокол, пусть и давний; и в самом деле: монтеру такой квалификации непростительно перепутать два комплекта установок – пусть даже очень напоминавших друг друга. Могло быть и так, что Хинду очень не хотелось ждать, пока ему разрешат использовать какой-нибудь корабль для проведения эксперимента – и он сумел уговорить Бруннера дать зеленую улицу именно его аппаратам. Могло, конечно. Если так – то инженера Бруннера никто не похищал и уж тем более не убивал, и он до сих пор обитает где-нибудь на окраине Галактики, на лоне дикой природы.

Так что наше предположение – всего лишь отражение застарелой скверной привычки: из всех возможных причин верить всегда в самую мрачную. Привычка эта, впрочем, основывается на личном опыте, на знании и понимании людских характеров и приоритетов.

Что же касается людей, которым поговорить с Бруннером очень хотелось, то они восприняли неприятную новость стоически, потому что их куда больше волновала судьба «Кита» и его человечества, а судьба эта именно сейчас висела даже не на волоске, а на какой-то нити столь эфемерной, что пресловутый волосок по сравнению с нею показался бы надежным, как якорная цепь танкера водоизмещением в двести тысяч регистровых брутто-тонн. Так что по поводу Бруннера они не высказались сколько-нибудь определенно, оставив, видимо, сожаления до лучших времен.

Если таковые наступят; это всегда сомнительно, но ведь бывает, что они и действительно приходят?

Глава 6. ДАЛЕКО, ВНЕ НАШЕЙ СИСТЕМЫ КООРДИНАТ.

– Отсчет времени включен?

– Отсчет ведется, Всеобъемлющий, согласно вашему распоряжению.

– Сколько осталось у них?

– Одна треть последней паузы.

По земному отсчету времени это составляло три с небольшим часа.

– Силы уничтожения?

– В полной готовности, Всеобъемлющий. Можем начинать хоть мгновенно.

– Нет. Мы поставили срок – и мы его выдержим. Но ни мгновения больше.

– Все будет соблюдено строжайшим образом.

Глава 7. БЫТИЕ.

За временем следили не только в пространстве разума, именуемого Всеобъемлющим – хотя таким он, конечно, по большому счету не был. Но это как раз интересовало обитателей «Кита» меньше всего. Зато время – больше всего остального.

Срок был им известен, как бывает известно прошлое. Потому что он и находился в прошлом – уже почти весь. Счет пошел на минуты.

Однако к этому времени монтаж батарей был закончен, а кроме того, успели даже завершить подготовку корабля к старту, что обычно отнимает кучу времени. Успели. Оставалось лишь пассажирам (снова они сделались наконец пассажирами, хотя всего значения, каким обладало это событие, ни один еще по-настоящему не прочувствовал) занять места в своих каютах, в противоперегрузочных коконах, а членам экипажа – на своих постах, инженеру – переключить новые батареи с режима накопления на режим отдачи, капитану же, убедившись, что все и всё находится там, где и полагается, – врубить автоматы на старт.

Однако коконы все еще оставались пустыми, и посты экипажа – тоже. Зато на Центральном посту, у аппаратов внешней связи, толпилось столько народу, сколько никак не должно было быть. И никто никого не выгонял.

Все было в порядке – за исключением того, что катер с Орланой на борту до сих пор не вернулся. И по-прежнему не наблюдался даже локаторами. Это означало, что он очень, очень далеко.

Люди в Центральном посту молчали, стояли неподвижно, и только взгляды каждого находились в постоянном движении по одному и тому же маршруту: от экрана локатора – к табло главного хронометра и обратно. Туда – назад, туда – назад.

На экране ничего не менялось. На табло же доли секунды, и секунды, и минуты мчались так, словно хотели побить галактический рекорд в спринте.

Когда в запасе осталось ровно столько времени, сколько его требовалось, чтобы все срочно заняли свои места и корабль начал движение, устоявшуюся тишину нарушил капитан. Не садясь, он приступил к контрольному предстартовому опросу:

– Штурман, пространство по заданному курсу?

– Пространство чистое, – проглотив комок, доложил штурман Луговой.

– Инженер, состояние машин и механизмов? Готовность к старту?

– Готовность полная, – отрапортовал инженер, но вовсе не так браво, как бывало в прежние времена. И добавил уже сверх программы:

– В сопространство уйдем. А там – как повезет. Гарантии нет.

Этих слов капитан предпочел не услышать: о батареях все было прекрасно известно и ему самому.

Но он никак не мог пропустить мимо ушей другие слова, произнесенные высоким, громким – на грани крика – голосом:

– Нет! Вы не сделаете этого!

То была Вера. Мать. Пусть и грешная, но – мать.

– Капитан! Будем мужчинами!

То был Истомин. И Карский, отец:

– Остановитесь, капитан! Приказываю вам как представитель администрации!

Капитан ответил:

– Здесь хозяин – я. И ответственность – на мне. Все понимаю. Но нас здесь – два десятка. А она – одна. Мой долг – увести корабль от гибели. Хотя бы освободим им этот... канал. А тогда можно будет продолжить поиск...

Последние слова прозвучали не очень уверенно.

– Разве кто-нибудь знает, где границы зоны канала?

Это спросил физик.

Капитан лишь пожал плечами. Никто не знал, конечно, и корабельными приборами этот пресловутый канал было даже не нащупать: иное поле.

Говорили и слушали – а взгляды все качались: туда – сюда.

Нарев сказал лишь одно слово:

– Подождите. Может, он еще здесь?

Он стоял рядом с пультом «Сигмы». И тут же отстучал на клавиатуре несколько слов. Считал с дисплея ответ.

– Сейчас придет.

И – на недоуменные взгляды:

– Петров. Объясним ему. Нам ее не найти. А он – сможет, я думаю. Мы все забываем, что у него только тело – наше, а сам он...

– Не успеет, – сказал капитан. – Поздно.

– У них иное время...

Больше никто не сказал ни слова, пока не прозвучали шаги и не вошел Петров, от которого так и веяло кельвиновским холодом, по сравнению с чем могильный хлад покажется тропиками.

– Надо уходить!

Это проговорил он; челюсть двигалась с трудом.

– Проницатель, – обратился Нарев...

* * *

Орлана поняла, что совершила ошибку, исправить которую ей уже не удастся.

Когда катер летел в инерционном режиме и вдруг отказала система ориентации в пространстве – скисли гироскопы, – ей ни в коем случае не следовало включать тягу. Потому что все направления мгновенно перепутались, так что где теперь находился корабль и куда летела она – угадать было совершенно невозможно. На локаторе виднелось одно лишь пространство, чистое и бесконечное. На локаторе была смерть.

Даже связь умолкла. Видимо, катер ушел слишком уж далеко. Он ведь не был рассчитан на самостоятельные полеты. А если и была тут какая-то возможность перейти на сверхдальнюю связь, то о ней рассказать Орлане и всем другим не успели – или не сочли нужным.

Катер кувыркался. Наверное, так чувствуют себя люди на центрифуге, когда вращение происходит сразу в трех плоскостях. И точно так же кувыркались и мысли, не в состоянии сориентироваться в одном каком-нибудь направлении.

Думалось о том, что лучше всего – сразу открыть фонарь и покончить с душившим ее отчаянием.

Другая мысль: не откроется – она ведь не в скафандре, страховка помешает разгерметизации.

Третья: что случилось с системой ориентации?

Четвертая: катер ведь так и не был опробован после ремонта – инженер, помнится смутно, говорил...

Дальше: хоть бы он остановился – меня сейчас стошнит, не удержусь... А какая разница? Нет, неприятно умирать в грязи...

И еще: голова болит все сильнее – кажется, сейчас треснет...

И потом: зачем я вообще полетела? Никак не вспомнить. Куда?..

Затем какое-то время мыслей вообще не было.

Но что-то жило в глубине – даже не сознания, а в подсознании, наверное: «Живи, борись, захоти, пожелай – и все свершится так. как ты потребуешь! Только соберись с силами, сейчас ведь только тело твое страдает, а дух готов действовать»...

Перед глазами стоял красный туман. На мгновение возникла решимость: собрать все силы – и потребовать! На малое мгновение.

Этого хватило?

Но катер ведь перестало крутить! Он уравновесился. Хотя гироскопы по-прежнему сохраняли неподвижность.

Медленно повернулся в пространстве, как бы нащупывая верный курс.

И каким-то образом сама собою включилась тяга.

На маленьком дисплее катерного компьютера возникло:

«Ничего не делать! Быть спокойно!».

Орлана не обратила внимания на неправильности. Даже не поняла толком, что там написалось. Закрыла глаза, медленно приходя в себя.

Катер ускорялся. Потом тяга стала постоянной. А потом ее снова прижало к креслу: приборы показали, что началось торможение.

* * *

Тело Петрова лежало, распростершись на полу в Центральном посту. Все вокруг снова были так же неподвижны, как и оно. Разве что живые еще дышали, а Петров – нет.

Первый после долгого перерыва вдох он сделал за секунду до того, как загремел резкий, тревожный звон.

Звон означал, что отпущенный кораблю для жизни срок пришел к концу. И уже через секунду все могло закончиться.

Тем не менее Проницателю помогли подняться. Он сказал:

– Готовьтесь принять катер. Он приближается.

Капитан спросил:

– А есть смысл? Время прошло.

– Я знаю. Но я лечу им навстречу. Постараюсь остановить. А вы поторопитесь.

Внутри себя он сам себе удивлялся. Все-таки человеческое тело сильно влияло на ясность мышления. Искажало. Вносило излишнее: чувства, не свойственные чистому разуму.

– А теперь прощайте, – сказал он то, что вовсе не обязательно было говорить.

Ему не успели ответить: тело снова рухнуло на пол. Наверное, на этот раз уже окончательно. Навсегда.

– Отнесем его, – сказал Нарев.

– Сначала катер, – возразил капитан. И все зашевелились, словно проснувшись.

* * *

Проницатель мчался незримым облачком напротив той силе, неразумной мощи, которая, подчиняясь приказу, возникла из как бы пустого пространства и концентрировалась сейчас, чтобы обрушиться на тело-помеху и раздавить его, скомкать, превратить в комочек вещества – и выбросить далеко-далеко, – туда, где оно больше не будет мешать.

Так можно было сделать с самого начала – и, безусловно, для очистки канала избрали бы именно такой способ, если бы не одно обстоятельство: уничтожая помеху, сила исказила бы и параметры канала, и потом потребовалось бы время, чтобы он снова мог действовать без осечек. Всеобъемлющий старался избежать этого. Межпространственный канал – образование весьма хрупкое. Но сейчас терпение иссякло. К тому же Федерация не выполнила соглашения: тело не ушло.

И вот сила надвигалась – а Проницатель мчался ей навстречу, излучая лишь одну мысль:

– Они ушли! Ушли! Ушли! Отменить силу! Отменить!

Чтобы излучение было достаточно мощным, он уходил в него сам, становясь все меньше и слабее, но продолжая слать свой сигнал до последнего.

До того мига, как перестал существовать как отдельная индивидула высокого заряда.

Но сила замедлилась. Она не мыслила, она подчинялась лишь сигналам – и сигнал Проницателя оказался сильнее, потому что они были совсем рядом.

Замедлилась. Остановилась. И начала рассеиваться. Уходить к своим истокам.

А корабль стартовал, хотя и несколько позже установленного времени. Освободил наконец зону канала.

Разогнался, как встарь, до переходной скорости. Вспыхнул на мгновение голубым светом – и в чужом пространстве стало пусто, как было, пока кусочек земной цивилизации не занесла сюда нелегкая.

* * *

Физик Карачаров кое-как пристроился за нештатным компьютером в закоулке туристического модуля. В компьютер была загружена программа – на этот раз его программа, противоположная той, которая заставила корабль в давние годы изменить, находясь в сопространстве, свой знак.

Когда сопространство захлопнулось за ними, капитан дал команду. И Карачаров, повинуясь ей, включил выполнение.

Ничего не произошло, казалось. Но у Карачарова сомнений не было. Или, если и были, он их никак не показал.

– Все в порядке, – сказал он. – Везите на Землю.

– Выйдем в наше пространство – проверим, – сказал капитан. – Какой-то риск все же есть, правда?

– Риск есть, даже когда улицу переходишь, – ответил Карачаров, несколько обидевшись.

* * *

Перехватчики висели в сопространстве, дрейфуя вместе с ним. Бромли на «Бахадуре» сидел за собственным пультом.

Командир корабля подошел к нему. Офицер был недоволен.

– Боюсь, доктор, что вся затея – ни к чему.

– Вы полагаете? – пробормотал физик, не отрываясь от пульта.

– Просто я верю в ваши приборы. А они показали бы нам корабль еще до начала его разгона – если бы он вообще существовал в этом пространстве. Но его нет нигде. А коли нет – значит, и не будет. Ничто не возникает ниоткуда, согласны?

Ответ физика оказался совершенно неожиданным:

– Вижу цель, – крикнул он возбужденно.

И в самом деле: еще мгновение назад нигде не существовавшая цель сейчас отчетливо обозначилась на мониторе.

– Опознать цель! – приказал командир. После паузы он услышал:

– Странные какие-то сигналы. Цель идентификации не поддается.

– Такие сигналы употреблялись двадцать и тридцать лет тому назад, – сказал командир. – Не поддается опознанию – значит, это он и есть. Хотя так и не понимаю – каким образом он мог возникнуть ниоткуда. Где же он был?

– В нигде, – услышал он в ответ. И скомандовал:

– Курс на объект. Смотри, доктор: если что не так будет...

– Будет, будет так, – успокоил его Бромли.

Самого его уже била дрожь. Но не от страха. То была дрожь азарта.

Корабли медленно сближались. Раньше такое считалось невозможным. Но мало ли что раньше считалось невозможным – и произошло все-таки.

Сближались до тех пор, пока объект вдруг не засигналил – огнями, торопливо, отчаянно:

«Стоп! Прекратите сближение! Опасно! Опасно!».

– Моторы стоп! – крикнул капитан в микрофон.

* * *

– Капитан, – сказал Рудик. – Плохо дело. Горим.

– Что?..

– Да все они. Батареи. Я же говорил: гарантии нет. И вот пластины тают. Теряют энергию.

– Взорвемся?

– Нет. Но как только они скиснут окончательно, сопространство, сам знаешь, выкинет нас неизвестно куда. И так далее.

– Сколько они еще продержатся?

– Ну, не знаю. У них же характеристики не те. Фирменные простояли бы, может быть, сутки. А эти – ну, часа два...

– Все ясно, – сказал капитан. – Эвакуация.

– Жалко... – проговорил инженер.

– У пчелки, – рявкнул капитан. И уже нормальным голосом добавил: – Переходные рукава, скорее всего, не совпадут. Придется катерами. Два часа? Обязаны успеть. Луговой! Сигналь по связи: «Терплю бедствие. Прошу выслать катера для эвакуации людей. Мой катер лишен хода. Эвакуацию проведем в два или три приема. Время – полтора часа».

– Пишу, – сказал Луговой из своего поста.

* * *

Все случилось так внезапно, что попрощаться с кораблем никто не успел. С миром, в котором, худо ли, хорошо ли, прожили чуть не двадцать лет. С которым срослись. В котором собирались еще жить и жить – до самой смерти. Но вот – не получилось. Каждый и радовался, и грустил. О том, что будет там, в Федерации, придутся ли ко двору – никто пока еще не задумывался. На это и потом хватит времени. Наверное, будет, как и всегда, у разных людей по-разному.

Катера сновали, набитые под завязку. Очень маленькие суденышки.

Бромли страдал. Он прибыл на борт «Кита» с первым же катером.

– Неужели нельзя снять ящики? Вы не представляете, как это важно для науки...

– Не успеем. Никто не станет рисковать. – Капитан даже не хотел всерьез разговаривать на эту тему.

– Ну, хоть заглянуть в них! Да поймите!..

– Вы – не с моего корабля, – сказал Устюг. – Если ваш командир разрешит – пожалуйста, риск на вас и на нем. Лезьте, смотрите. А от меня «добро» не получите. Только потеряете время.

Капитан знал, что ни один командир такого разрешения не даст. И в самом деле, командир «Бахадура» сказал хмуро:

– Если я вас не привезу назад здоровеньким – с меня не то что ракеты с погон снимут; с меня голову снимут – и так далеко закинут, что ее потом и не сыскать будет. Отставить разговоры, доктор. Кру-гом! На выход шагом – марш!

Это был военный корабль все-таки. Теперь Бромли понял, что это значит.

* * *

Эвакуированных разместили кое-как. Перехватчик – не пассажирский корабль. Утешало то, что добираться до Земли придется не так уж долго.

Присутствовать в боевых рубках обоих кораблей разрешено было лишь немногим из спасенных. И только они смогли хотя бы взглядами послать «Киту» последнее прости, видя его на экранах внешнего обзора.

Прошло два часа, а корабль все еще держался.

– Я же говорил... – начал было доктор Бромли. Моргнул. А когда веки поднялись – корабля уже не было.

Вздохи прошумели – словно повеяло ветерком над могилой.

Корабль исчез мгновенно: был – и вот уже нет. Как в кино. Сопространство именно так выбрасывает лишившиеся энергии тела: мгновенным усилием. И неизвестно, куда.

Может, экипаж, отправив пассажиров, и рискнул бы остаться на борту: все-таки выкинет, скорее, в своем пространстве, а там рано или поздно найдут. Энергии на быт хватит еще на сотню лет. Экипаж рискнул бы. Но у двоих были уже и жены, и дети, а у третьего и то, и другое – в ближайшей перспективе.

Так что – не остались.

Да и устали все-таки, откровенно говоря. За столько-то лет.

Пора отдохнуть.

* * *

Командир «Бахадура» был старше в звании, чем его коллега с «Эмира», и команду на возвращение отдал именно он, когда его штурман по счислению определил момент выхода.

Миг дурноты – и знакомые звезды вспыхнули вокруг.

– Нет, пора отдохнуть. Пора! – сказал вполголоса кто-то из спасенных – писатель, кажется, а может, и кто-то другой.

Но все остальные недовольно загудели.

– А что же еще мы делали столько лет? – вопросил администратор. – Нет, прекрасно, что каникулы наконец закончились.

И правда, уже сейчас всем казалось, что они только и делали, что ничего не делали; то есть – отдыхали.

Может, так оно на самом деле и было?