Анжелика и король.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КОРОЛЕВСКИЙ ДВОР.

Глава 1.

В эту ночь Анжелика никак не могла уснуть. Трепетные видения волнующих событий грядущего дня виделись ей. У нее было состояние ребенка в канун Рождества.

Дважды она вскакивала и зажигала свечу, испытывая желание рассмотреть оба костюма, лежавшие на стульях возле кровати, — один для предстоящей завтра королевской охоты, другой — для торжества, последующего за ней.

Наряд для охоты явно нравился ей. Она дала точные указания портному, чтобы придать жемчужно-серому бархатному жакету мужской покрой, облегающий нежные округлости ее фигуры. Огромная шляпа из белого фетра с каскадами страусовых перьев была подобна снежной лавине.

Но что вызывало ее особое восхищение — это шарф. Этот шарф самой последней модели должен был привлекать внимание, и она рассчитывала возбудить любопытство и зависть дам высшего света. Накинутые кольцами вокруг шеи ярды накрахмаленной материи были скреплены в большой бант. Концы шарфа, замысловато отделанные жемчугом, смотрелись как крылья бабочки.

Мысль придать такую форму возникла у Анжелики прошлой ночью. В течение часа она позировала перед зеркалом, примеряя с десяток прекраснейших шарфов, которые продавец магазина тканей принес ей, прежде чем окончательно решила повязать один из них, наиболее эффектный. Она знала, что строгие очертания воротничка костюма амазонки не делают лицо женщины привлекательнее. А вздымающиеся волны кружев под подбородком придадут всей ее фигуре ощущение женственности.

Анжелика беспокойно металась в кровати, она думала только о чашке чая с вербеной, которая поможет ей уснуть. Ведь после нескольких часов сна ей предстоит напряженное утро.

Встреча охотников назначена на раннее утро в лесу Фосе-Репо. Как и всем гостям короля, которые прибудут из Парижа, Анжелике необходимо будет встать очень рано, чтобы в назначенное время встретить компанию из Версаля по дороге в Лек-Беф.

Здесь, в самом центре леса, были расположены конюшни, в которых охотники-аристократы оставляли своих высланных лошадей на долгое время в расчете на то, что скакуны хорошо отдохнут для продолжительной погони за оленями.

Днем раньше Анжелика наблюдала, как два конюха отводили туда ее любимую Цереру. В свое время она заплатила тысячу пистолей за эту чистокровную испанскую кобылу.

Еще раз она встала с постели и зажгла свечу. Не было сомнений в том, что ее бальное платье из огненно-красного атласа с накидкой ослепительнее, чем само платье было удачным.

Из драгоценностей она выбрала розовый жемчуг. Он будет гроздьями свисать с ее ушей, а три великолепные нитки обовьют шею и плечи. Тира в форме полумесяца украсит ее волосы.

Все эти драгоценности она приобрела у ювелира, увлекшего ее своими рассказами о жемчужинах, омытых водами теплых морей, о долгом пути, который они проделали от торговцев-арабов к греку, затем к венецианцу, и о запутанных сделках, в результате которых он и завладел ими. Ювелир сумел пятикратно завысить стоимость драгоценностей в ее глазах своим искусством представлять чуть ли не каждую жемчужину как сказочно редкую, выкраденную чуть ли не из райских садов.

Анжелика считала, что ей очень повезло с этим жемчугом. Она как безумная смотрела на драгоценности, лежавшие в бархатном футляре на ночном столике. Ненасытное желание обладать всевозможными изысканными и дорогими вещами преследовало ее всю жизнь. Это было вознаграждением за годы лишений, выпавших на ее долю. Хвала небесам: эти годы остались позади, и у нее было много времени впереди, чтобы окружить свою красоту небывалыми драгоценностями, роскошными одеждами, прекрасной мебелью и богатыми гобеленами.

Ее обстановка производила впечатление роскоши и подлинно художественного вкуса без тени вульгарности. Анжелика не потеряла интереса к жизни. Это обстоятельство удивляло ее. Она втайне благодарила бога за то, что перенесенные испытания не сломили ее дух.

У нее сохранился поистине юный задор. Она производила более жизнерадостное впечатление, чем большинство молодых женщин ее возраста, но вместе с тем иллюзий у нее осталось меньше, чем у кого бы то ни было. И, как дитя, она приходила в восторг при виде какой-нибудь безделушки.

Тот, кто никогда не был голодным, может ли знать цену кусочка свежего, еще теплого хлеба? А той, что недавно босиком ходила по мостовым Парижа, можно ли сомневаться в том, что она счастливейшая женщина в мире?

Она вновь задула свечу и, скользнув под одеяло, вытянулась во весь рост и подумала:

«Какое счастье быть богатой, красивой и молодой!».

Но не добавила:

«…и такой женщиной».

Эта мысль напомнила ей о Филиппе. Темная туча набежала на безоблачное небо ее счастья и вырвала тяжкий стон из глубины души:

— Филипп!..

Как она презирала его!

Она восстановила в памяти те два месяца, которые прошли со времени ее второго замужества с Филиппом, маркизом дю Плесси де Бельер. Этим замужеством Анжелика обрекла себя на унизительный для ее достоинства образ жизни.

На следующий день после того, как Анжелика была принята в Версале, королевский двор возвратился в Сен-Жермен. Ей пришлось вернуться в Париж. И совершенно естественно она считала, что имеет право жить в доме мужа на Фобур-Сен-Антуан. Но как только она приняла окончательное решение о переезде, перед ней просто захлопнули двери. На ее протесты мажордом заявил, что хозяин дома последовал за королевским двором и на ее счет не дал никаких указаний.

Анжелике пришлось отправиться обратно в отель дю Ботрэн, которым она владела еще до замужества. С тех пор она так и жила здесь, ожидая нового королевского приглашения, которое позволит ей занять подобающее место при дворе. Но приглашение не приходило, и она стала всерьез беспокоиться, думая, что ею уже пренебрегли.

И вот однажды мадам де Монтеспан, с которой Анжелика встречалась у Нинон де Ланкло, сказала:

— Что с вами, моя дорогая? Вы просто голову потеряли! Вы не ответили уже на три приглашения короля!

Может быть, у вас лихорадка или расстройство желудка? Должна вам сказать, что королю не нравятся такого рода отговорки. И он испытывает отвращение к людям, которые вечно болеют. Вы рискуете вызвать недовольство его величества.

Так Анжелика обнаружила, что ее муж, которому король поручал пригласить ее на прием, не только не удосужился передать ей эти приглашения, но и выставил ее перед королем в самом неприглядном свете.

— Во всяком случае, предупреждаю вас, — подвела итог де Монтеспан, — я собственными ушами слышала, как его величество говорил маркизу дю Плесси, что хотел бы видеть вас в среду на охоте. «Смею надеяться, — сказал он, гримасничая, — что здоровье мадам дю Плесси де Бельер не заставит ее отказать нам. В противном случае мне придется письменно уведомить ее, что ей необходимо будет вернуться обратно в провинцию». Иными словами, вы на краю гибели или его немилости.

Анжелика была взбешена. Ну что ж, ей потребуется совсем немного времени, чтобы разорвать эту паутину обмана. Она отправится на охоту и поставит Филиппа перед фактом. И если король будет ее расспрашивать, она расскажет всю правду. А почему бы и нет? Ведь в присутствии короля Филиппу придется признаться во всем.

В обстановке величайшей секретности она приобрела новый наряд, заранее отправила на отдых свою лошадь и приготовилась к отъезду в собственном экипаже на рассвете.

Вот уже скоро и рассвет, а она так и не сомкнула глаз. Она принудила себя закрыть глаза, выбросить из головы все мысли и медленно погрузилась в дремоту.

Внезапно ее небольшой грифон (легавая) по кличке Арей, который свернувшись лежал под покрывалом, вскочил на лапы и хрипло зарычал. Анжелика схватила его и втащила под одеяло.

— Спокойно, Арей, спокойно!

Крошечное животное дрожало и продолжало рычать. На секунду он затих. Затем снова вскочил и пронзительно затявкал.

— В чем дело, Арей? — Анжелика была обеспокоена. — Что произошло? Наверное, мышь?

Она закрыла ему пасть рукой, пытаясь услышать то, что так обеспокоило ее любимца. Да, вот и она уловила какой-то шум, настолько слабый, что невозможно было понять, откуда он исходит. Было похоже, что какой-то тяжелый предмет двигают по гладкой полированной поверхности.

Арей продолжал глухо ворчать.

— Спокойно, Арей, спокойно!

Ох, лучше бы она совсем не засыпала! И тут перед ее глазами промелькнуло видение, как будто из старых воспоминаний, — грязные, огрубевшие руки обитателей парижского «дна», которые в темноте ночей прижимаются к оконным стеклам и бесшумно проскальзывают наружу с наворованными драгоценностями.

Она подскочила в кровати. Да, так и есть. Звук шел от окна, расположенного в нише. Грабители?!

Сердце забилось так сильно, что она уже не слышала ничего, кроме этих глухих ударов.

Арей выскочил из ее рук и затявкал. Анжелика схватила собаку и закрыла, стараясь заглушить лай. Когда она снова прислушалась, у нее возникло ощущение, что в комнате кто-то есть.

Хлопнуло окно.

— Кто здесь?! — воскликнула она, полумертвая от страха.

Никто не отозвался.

Из алькова послышался звук приближающихся шагов.

«Мой жемчуг!» — мелькнуло у нее в голове. Она протянула руку и схватила с ночного столика горсть драгоценностей, и тут же удушливая тяжесть толстого одеяла окутала ее. Сильные руки обхватили ее, лишив возможности двигаться. Она завопила под одеялом, извиваясь как угорь, пока не ухитрилась высвободиться. Набрав полные легкие воздуха, она закричала:

— Помогите! По… мо…

Большие пальцы сдавили горло. Ярко-алый свет блеснул у нее перед глазами. Неистовый лай собаки сделался глуше, отдалился и наконец совсем стих.

«Я умираю, задушенная взломщиком! Это безумие! Филипп!» И все погрузилось во тьму.

Когда сознание вернулось к ней, Анжелика почувствовала, как что-то выскользнуло из пальцев и с легким стуком упало на плитку пола.

«Мой жемчуг!».

Все еще онемевшая, она наклонилась с края тюфяка, на котором лежала, и увидела нитку розового жемчуга. Видимо, она была крепко зажата в руке все то время, пока ее тащили в это странное место, где она теперь находилась.

Анжелика взглядом окинула комнату. Она была похожа на камеру, в которую слабый свет рассвета проникал сквозь небольшое зарешеченное окно, выдержанное в готическом стиле. В нише под окном желтым светом мерцал светильник.

Меблировка комнаты состояла из грубо отесанного стола, колченогого стула и скверного деревянного настила, на котором лежал волосяной тюфяк.

«Где я? В чьи руки попала? Что они хотят от меня?».

Они не украли ее жемчуг. И хотя здесь не было ее нарядов, грубое одеяло лежало поверх ее розовой сорочки.

Анжелика протянула руку и подняла ожерелье. Механически приложила его к шее. Затем, мгновенно переменив решение, сунула его под жесткий валик в изголовье.

Снаружи зазвенел колокольчик. Ему ответил другой.

Глаза Анжелики остановились на маленьком деревянном распятии, висевшем на стене. За ним была заложена веточка самшита.

«Монастырь! Я в монастыре!».

Она услышала отдаленную мелодию органа и голоса, распевавшего псалмы.

«Что все это значит? Боже, как болит горло!».

Минуту она пролежала в изнеможении, мысли путались. Она втайне надеялась, что все это только дурной сон и что все ночные кошмары развеются, как только она проснется.

Зловещие звуки шагов по коридору заставили ее подняться и сесть на тюфяке. Шаги мужчины. Быть может, это ее похититель. Ага! Она не выпустит его отсюда, пока не получит объяснений. Она достаточно насмотрелась на бандитов и разбойников и не боится их. Если понадобится, она напомнит, что Деревянный зад — король преступного мира — был одним из ее друзей.

Шаги замерли перед дверями. Ключ повернулся в замочной скважине, и дверь распахнулась. При виде человека, стоявшего перед ней, Анжелика на мгновение остолбенела.

— Филипп!

Меньше всего она ожидала увидеть здесь мужа. Ибо в течение двух месяцев, которые она провела в Париже, Филипп не только ни разу не посетил ее, но и не предпринял никаких шагов, чтобы показать, что у него есть жена.

— Филипп, — повторила она. — О Филипп, какая радость! Вы пришли, чтобы спасти меня?

Его безразличный, отсутствующий взгляд мигом охладил ее. Он как вкопанный стоял у двери, потрясающе красивый, в высоких сапогах и сером костюме.

— Как ваше здоровье, сударыня? Вы довольны?

— Я не могу понять, как все случилось, Филипп… — она заикалась. — Кто-то напал на меня в спальне. Меня вытащили из постели и приволокли сюда. Кто мог это проделать?

— Рад сообщить вам, что это сделал Ла-Виолетт, мой слуга.

Анжелика от удивления не могла вымолвить ни слова.

— И по моему приказанию, — добавил он любезно.

Теперь Анжелике все стало ясно. Она спрыгнула на пол. Прямо в ночной сорочке она побежала босиком по холодному полу к окну и ухватилась за железную решетку.

Восход солнца предвещал наступление чудесного летнего дня. Король и его двор будут охотиться в лесу Фосе-Репо, но мадам дю Плесси де Бельер не будет среди присутствующих.

Дрожа от ярости, она обернулась к Филиппу.

— Вы сделали это, чтобы не пустить меня на королевскую охоту!

— Как быстро вы догадались!

— А вы разве не знаете, что его величество никогда не простит мне этого?

— Я только на это и рассчитываю.

— Вы дьявол!

— Вы так считаете? Это уже не первый раз, когда женщина награждает меня этим прозвищем.

Филипп рассмеялся. Казалось, ярость жены доставляет ему удовольствие.

— Не такой уж я дьявол. Я собираюсь заключить вас в этот монастырь для того, чтобы с помощью уединения и молитв вы смогли начать новую жизнь, полную смирения и раскаяния. Сам господь бог не сможет найти ничего дурного в моем поступке.

— И как долго я буду в положении кающейся грешницы?

— Посмотрим. По крайнем мере, еще несколько дней.

— Филипп, я… я в самом деле ненавижу вас всем сердцем!

Он рассмеялся еще громче обычного, губы его растянулись в жестокой улыбке, обнажив прекрасные белые зубы.

— Ваш ответ просто превосходен. Мне пришлось потратить кучу времени, чтобы изменить ваши планы.

— Изменить планы? Вот как вы это называете? Ворваться в мой дом, похитить меня! И подумать только, в то время, как это чудовище душит меня, я призываю вас на помощь!

Смех Филиппа оборвался, он сердито нахмурился. Подойдя поближе, он стал внимательно рассматривать кровоподтеки на ее шее.

— Проклятье! Негодяй зашел слишком далеко. Похоже, он решил отличиться. Он из тех парней, которые должны выполнять только то, что я приказываю. А я наказывал ему быть осторожнее, насколько это возможно, чтобы не привлечь внимания ваших слуг. Не беспокойтесь, я прикажу ему, чтобы он не был слишком груб с вами в следующий раз.

— Вы считаете, что будет еще и следующий раз?

— Так будет продолжаться до тех пор, пока я не приручу вас. Так будет продолжаться до тех пор, пока вы будете гордо вскидывать головку, дерзко отвечать мне и выражать мне своим видом неповиновение. Недаром я — главный ловчий, распорядитель королевской охоты. Мне доверено приручать самых свирепых сук. И в конце концов они всегда лижут мне руки.

— Я скорее умру! — взорвалась Анжелика. — Или вы убьете меня!

— Нет, я предпочту превратить вас в рабыню.

Он вперил в нее взгляд жестоких голубых глаз столь свирепо, что она была вынуждена отвернуться. Дуэль складывалась не в ее пользу. Но ей не раз уже приходилось бывать в таких переделках, и она снова вызывающе повернулась к нему.

— Не слишком ли многого вы ожидаете? И какими же приемами вы собираетесь воспользоваться?

— О, их у меня достаточно, — раздраженно сказал он. — Запру вас здесь, к примеру. Как вам понравится, если ваше присутствие продлится здесь неопределенное время? А вот еще я могу разлучить вас с сыновьями.

— Вы не посмеете!

— Почему? А еще я могу ограничить вас в пище до такой степени, что вы будете умолять меня о куске хлеба, лишь бы остаться в живых.

— Как вы глупы! Я сама распоряжаюсь своей судьбой.

— Ха! Вы моя жена. Мужу дана абсолютная власть. Я не так глуп, чтобы не найти способа заполучить ваши деньги.

— Я буду защищать свои права.

— Кто прислушается к вам? С такими просьбами лучше всего обращаться прямо к королю, но после того, как и сегодня вы не появитесь на охоте, боюсь, вам уже не придется рассчитывать на его помощь. А теперь я удаляюсь и оставляю вас предаваться размышлениям. Я больше не могу задерживаться, ибо мне надо вовремя спустить с цепи свору гончих. Вы больше ничего не хотите сказать мне?

— Я ненавижу вас всем сердцем!

— Все это пустяки перед тем, что вам еще предстоит. Настанет день, когда вы будете призывать к себе смерть, чтобы избавиться от моей власти.

— Что побуждает вас к этим поступкам?

— Удовольствие отмщения. Вы столь грубо унизили меня, принудив жениться на вас, что мне доставит огромное удовольствие увидеть вас рыдающей, молящей о снисхождении и превратившейся в полубезумное, несчастное существо.

— Прелестная картинка! А почему тогда не камера пыток? Подошвы ног прижигают каленым железом, дыба, тиски для дробления пальцев.

— Нет, так далеко я не зайду. Возможно, я получу еще некоторое удовольствие от вашего тела.

— В самом деле? Кто бы мог подумать! Во всяком случае, вы не подаете даже виду, что вам этого хочется!

Филипп дошел почти до самой двери. Он круто обернулся, глаза его были полузакрыты.

— И вы сожалеете об этом, да? Какой приятный сюрприз! Я разочаровал вас? Разве недостаточно жертв я принес на алтарь вашей красоты? Разве вам мало тех любовников, что боготворили вас, вам еще и поклонение мужа подавай?! У меня осталось отчетливое впечатление, что вы испытывали большое отвращение при исполнении обязанностей брачной ночи. Но, может быть, я ошибаюсь?

— Подите прочь, Филипп, оставьте меня одну.

Анжелика с ужасом увидела, что Филипп направляется к ней. Она ощущала себя голой, совершенно беззащитной.

— Чем больше я смотрю на вас. тем меньше мне хочется вас покидать.

Он обхватил ее и крепко прижал к себе. Анжелика задрожала, у нее перехватило дыхание так, что она не могла разразиться рыданиями, которые душили ее.

— Пустите меня, пустите… прошу вас…

— Мне нравится слышать ваши просьбы. Он легко приподнял ее, как куклу, и кинул на тюфяк, служивший постелью какой-то монахине.

— Филипп, вы забываете, ведь мы в монастыре!

— Да? Вы хотите сказать, что двух часов, проведенных вами в этом святом месте, хватило вам на то, чтобы дать обет целомудрия. Но вам не придется долго хранить верность этому обету. Мне всегда доставляло большое удовольствие лишать чести монахинь.

— Вы самое презренное существо из всех, кого я когда-либо знала!

— Ваши любовные разговоры не из самых приятных, которые мне приходилось слышать, — проговорил он, срывая перевязь.

— Вам следовало бы проводить больше времени в салоне у прелестной Нинон.

— Хватит жеманничать, мадам. Вы, к счастью, напомнили мне о моем долге, и я намереваюсь выполнить его.

Анжелика закрыла глаза. Она перестала сопротивляться, по опыту зная, чего ей это будет стоить.

Безразлично вынесла она унизительное совокупление, к которому он принудил ее, причиняя ей страдания и боль.

Она подумала о несчастных в браке женщинах, которые исполняют свои супружеские обязанности, думая о любовниках или перебирая четки в объятиях какого-нибудь пузатого старикашки, с которым их связала горькая судьба.

Иное было с Филиппом. Он не был ни пузатым, ни пожилым, и Анжелика сама хотела выйти за него замуж. Да, теперь она раскаивалась в этом, но было уже поздно. Наверное, ей нужно было бы научиться обходиться благосклонно со своим повелителем, которого она сама себе выбрала.

Но что он за чудовище! Женщина для него всего лишь вещь для удовлетворения его низменных страстей. Но, несмотря на все это, он был мужественным и стойким чудовищем, и в его объятиях ей трудно было направить мысли на душеспасительный лад и шептать молитвы.

Филипп по приказу своей прихоти ринулся в атаку, как закаленный воин. Трепетная дрожь сражения и жажда обладания этим телом не оставили ему места даже для малейшего проявления нежности. Тем не менее, оставив ее, он прикоснулся руками к ее шее в том самом месте, где грубые пальцы его слуги оставили след, и слегка провел своими пальцами, как будто хотел выразить этим свою пренебрежительную ласку. Затем, выпрямившись, он оглядел ее с гадкой усмешкой.

— Ну, моя радость, похоже, что вы поумнели. Я предупреждал вас, что так и будет. Скоро вы будете моей рабыней, покорной рабыней. А пока что желаю вам приятного времяпрепровождения за этими толстыми стенами. Вы можете плакать, стонать и ругать меня сколько вам заблагорассудится. Никто не услышит вас. Монахиням приказано кормить вас, но запрещено выпускать хоть на шаг из этой кельи, а у них превосходная репутация тюремщиков. Для них вы не представляете никакого интереса, а просто кажетесь нежелательной нахлебницей в их монастыре. Развлекайтесь сами с собой, сударыня. Быть может, сегодня вечером вы услышите звуки охотничьего рога, когда королевская охота будет проезжать мимо вас. Я прикажу дуть в рога в вашу честь.

Он разразился громким смехом и вышел. Как ненавистен был ей этот смех! В нем не было ничего, кроме злобной радости мести.

Анжелика осталась неподвижной под грубым, толстым, тяжелым одеялом, сохранившим запах мужского пота. Она была уставшей и безразличной ко всему. Напряжение прошедшей ночи, раздражение от ссоры и удовлетворения желания мужа истощили всю ее энергию. Силы оставили ее. Тело словно погрузилось в глубины блаженного расслабления.

Неожиданно она почувствовала боль в животе. Появился неприятный привкус желчи во рту, на лбу выступили капельки пота. Она старалась справиться с приступом неожиданной болезни, но затем вновь распростерлась на постели, еще более опустошенная, чем раньше.

Это были те же симптомы, которые месяц тому назад она старалась не замечать. Теперь же надо было взглянуть правде в глаза. Мрачная свадебная ночь принесла свои плоды. Анжелика не могла вспомнить эту ночь без чувства стыда.

Анжелика была беременна. Она понесла ребенка от Филиппа, от того человека, который ненавидел ее и клялся мучить до тех пор, пока не доведет до безумия.

На мгновение Анжелика почувствовала себя беззащитной. Если бы только она могла заснуть! Сон восстановил бы силы и придал ей мужества. Но время сна прошло, наступило утро. Недовольство короля возрастет, и ей придется покинуть Версаль, а может быть, и Париж.

Она вскочила, подбежала к двери и барабанила по ней до тех пор, пока на суставах пальцев не выступила кровь.

— Откройте дверь! Выпустите меня отсюда!

Вот уже и солнце проникло в келью. В это время все приглашенные на королевскую охоту должны были собраться в Кур-де-Опера. Только Анжелика не будет присутствовать на этом празднике.

— Я должна быть там! Если король отвернется от меня, я погибла. Только король может удержать Филиппа. Я должна попасть на королевскую охоту во что бы то ни стало! Ведь Филипп упомянул, что я смогу услышать звуки охотничьего рога из окна. Значит, монастырь расположен поблизости от Версаля.

О, ей надо выбраться отсюда! Она должна это сделать! Но сколько она ни ходила по келье, не смогла найти выхода.

Внезапно она услышала глухое эхо от стука деревянных башмаков по коридору. Она в напряжении застыла, исполненная внезапной надеждой. Затем бросилась к тюфяку и прикинулась самым беззаботным существом в мире.

Ключ снова повернулся в замке, и вошла женщина. Очевидно, это была прислужница, а не монахиня. На ней был плотный чепец и плисовое платье, в руках был поднос. Вошедшая угрюмо пробурчала:

— С добрым утром.

И стала выставлять содержимое подноса на стол.

Еда была скудной: кувшин с водой, чашка, от которой слегка пахло бобами и свиным, жиром, маленькая булочка.

Анжелика внимательно наблюдала за служанкой. Быть может, эта женщина будет единственным существом, с помощью которого она сможет общаться с внешним миром. Надо попытаться извлечь какую-нибудь пользу из этой встречи.

Женщина не походила на тех полных, неуклюжих крестьянок, которые обычно обслуживают монастыри. Она была еще молода и довольно привлекательна. В больших черных глазах затаилась свирепая злоба, а крутые бедра, подчеркнутые юбкой, достаточно красноречиво говорили о ее прошлых занятиях.

Наметанным глазом Анжелика определила, кем была эта служанка, особенно после того, как услышала ругательство, слетевшее с ее губ, когда ложка соскользнула с Подноса на пол. У Анжелики не осталось и тени сомнения, что перед ней одна из подчиненных «Великого Керза» — короля отверженных.

— Эй, сестра, — шепнула Анжелика.

Женщина обернулась. Глаза ее округлились, когда она увидела, как Анжелика сделала жест взаимопомощи, принятый у нищих Парижа.

— Господи боже! — воскликнула она, как только пришла в себя от изумления.

— Могла ли я подумать… А они говорили мне, что вы настоящая маркиза. Бедняжка, и тебя схватили подонки из банды Святого причастия? Не повезло тебе, да? А кто же может ужиться с этими стервятниками?

Она присела на край тюфяка.

— Шесть месяцев я торчу в этой дыре. И не сердись, что я так глупо хихикаю. Мне приятно видеть тебя, как будто я только что сытно поужинала. У меня все заботы сразу из башки вылетели. В каком районе ты работала?

Анжелика неопределенно махнула рукой:

— И там, и тут… везде. У Деревянного зада…

— О, у Великого Керза! О тебе, наверное, хорошо заботились. Для новенькой ты довольно быстро забралась на самую верхушку. Ты ведь новенькая? Никогда не видела тебя раньше. А как тебя зовут?

— «Милый ангел».

— А меня «Воскресенье». Мне дали это имя за мою специальность. Я работаю по выходным. Я не хочу быть такой, как все. Я прогуливалась перед церквами. Боже, какие все эти мужики чопорные и набожные, когда входят в церковь, у них там много времени, чтобы подумать кое о чем во время молитвы. Хорошенькая девочка после мессы, почему бы и нет? Так что к окончанию мессы у меня уже куча клиентов. Но что за шум поднимают их старые женушки! Они чуть там друг друга не поубивали, стараясь арестовать меня. Собирались судить меня и отправить в тюрьму. Немало, наверное, пришлось кое-кому выложить денег. Но так или иначе процесс они выиграли. Вот почему я здесь, в этом проклятом монастыре. И теперь я должна служить вечно. А что с тобой? Что у тебя произошло?

— Один сводник хотел, чтобы я сошлась с ним. Я было согласилась, да он стал заставлять перевести на него все мои сбережения. Черта ему! Он не смог меня заставить. Тогда он, чтобы отомстить мне, запрятал меня в монастырь, пока я не переменю решения.

— Ад земной! — вздохнула Воскресенье, подняв глаза к небу. — Он, должно быть, настоящий старый скопидом. Я слышала, как он спорил с настоятельницей о цене. Он не дал больше двадцати экю. Это как раз та цена, что платят за мое заключение эти сволочи из банды Святого причастия. А жрать-то дают только горох и бобы…

— Негодяй! — воскликнула Анжелика, задетая за живое этим последним сообщением.

Едва ли найдется еще хоть один такой мерзкий тип, как Филипп! Еще и скупердяй в придачу! Платит за нее, как за простую проститутку! Не больше!

Анжелика схватила девушку за руку.

— Помоги мне выбраться отсюда. У меня есть идея. Одолжи мне одежду и покажи калитку, которая выведет меня отсюда.

Девушка вспыхнула.

— Как я помогу, если сама не могу выбраться отсюда!

— Ты — совсем другое дело. Монахини тебя знают. Они тебя тут же схватят. А меня, кроме настоятельницы, никто не видел. Даже если и схватят в коридоре, я наплету им с три короба!

— Пожалуй, ты права, — согласилась Воскресенье. — Тебя доставили сюда скрученную, как сосиску. Да еще среди ночи. Они принесли тебя прямо сюда.

— Вот видишь. Значит, шанс у меня есть. Давай юбку.

— Не торопись, маркиза, — проворчала девушка. — «Все для себя, и ничего другим» — таков твой девиз. А что останется бедняжке «Воскресенье», забытой всеми в этих стенах? Может быть, темница, еще похуже этой, а?

— А что ты скажешь об этом? — Анжелика сунула руку под тюфяк и вытащила нитку розового жемчуга.

Она поднесла его к свету. Мерцающий блеск окрашенных светом восходящего солнца жемчужин поразил «Воскресенье».

Она присвистнула.

— Наверное, подделка, сестра, — прошептала она.

— Нет, взвесь на ладони. На, бери. Она твоя, если поможешь мне.

— Ты шутишь?

— Даю слово. С помощью этой штуки ты оденешься, как принцесса, когда выберешься отсюда.

Воскресенье играла ниткой жемчуга, перекатывая ее с руки на руку.

— Ну, решайся!

— Хорошо. Но у меня есть идея получше твоей.

Погоди, сейчас вернусь.

Она сунула ожерелье за пазуху и исчезла.

Анжелике показалось, что та канула в вечность.

Наконец девушка вернулась, держа в руке кучу одежды. В другой была небольшая бадейка.

— Эта старая дева, матушка Ивона, задержала меня. Уф! Я бы убила ее. А теперь поторапливайся, время молочниц уже заканчивается, они приходят за молоком на монастырский двор. Надевай эти наряды, бери бадейку и спускайся вниз с этой голубятни. Я покажу куда. Во дворе смешайся с толпой других и направляйся с ними к выходу. Только постарайся хорошенько держать бадейку на голове.

План «Воскресенье» оказался удачным. И меньше чем через пятнадцать минут маркиза дю Плесси де Бельер уже шагала по пыльной дороге, намереваясь достичь Парижа, который был виден сквозь легкую дымку в долине.

На Анжелике была надета короткая юбка в красную и белую полоску. Низ отделан черным. В одной руке она несла башмаки, которые были ей велики, другой поддерживала бадью с молоком, которое опасно плескалась над головой.

Теперь ей нужно было спешить. Она находилась на полпути между Версалем и Парижем. Подумав, она решила, что направляться прямо в Версаль было бы глупо. Как могла она появиться перед его величеством и королевским двором в крестьянской юбке? Лучше направиться в Париж, надеть свои наряды, вызвать экипаж и поспешить на охоту.

Анжелика торопилась, но расстояние как будто не убывало. Острые камешки причиняли боль босым ногам, но когда она надела ботинки, то они только мешали ей. Молоко расплескивалось, а бадейка все время съезжала.

Тут с ней поравнялась повозка, направляющаяся в Париж. Анжелика попросила возницу остановиться.

— Возьми меня с собой, дружок!

— Пожалуйста, радость моя. Подари мне поцелуй, и я отвезу тебя прямо в Нотр-Дам.

— Не рассчитывай на это. Я уже обещала мальчику и храню свои поцелуи для него. Но я дам кувшин молока для твоих детишек.

— Ладно… Хоть это и надувательство, ну ладно, забирайся, малышка. Ты так же чувствительна, как и очаровательна.

Лошадка зацокала по камням.

В десять часов утра они были уже в Париже. Возница высадил ее на набережной.

Анжелика примчалась в отель, где привратник чуть не упал без чувств, увидев хозяйку в костюме крестьянки. С самого утра, как она выяснила, слуги были поражены таинственными событиями в доме. К их испугу, вызванному неожиданным исчезновением хозяйки, добавилось еще и удивление, когда слуга маркиза дю Плесси, настоящий гигант, появившись рано утром, потребовал все экипажи и всех лошадей из конюшен дю Ботрен.

— Все мои лошади! Все экипажи! — эхом повторила Анжелика.

— Да, мадам.

Анжелика понемногу приходила в себя.

— Ничего, друзья помогут мне. Жавотта! Тереза! Быстрее! Готовьте ванну. Приготовьте платье для верховой езды. Достаньте дорожную корзинку для пикника и положите туда бутылку хорошего вина.

Часы отсчитали полдень. Анжелика подскочила на месте.

— Бог знает, как объяснил Филипп королю мое отсутствие. Расскажет, что я лежу в постели с приступом рвоты. Это на него похоже! А теперь без лошадей и экипажа я не доберусь туда и до захода солнца. Проклятый Филипп!

Глава 2.

— Проклятый Филипп! — повторила Анжелика, выглядывая из кареты и разглядывая изрезанную глубокими колеями дорогу, по которой тащилась ее убогая повозка.

Они все больше углублялись в лес.

— Мы никогда не доберемся туда, — простонала она, повернувшись к Фелониде де Паражон. сидевшей рядом с ней.

Старая дева небрежно подняла веер и поправила парик, съехавший набок от постоянных толчков.

— Не спорьте с судьбой, дорогая, — сказала она весело. — Даже самому длинному путешествию приходит конец.

— Это зависит от того, как вы путешествуете, куда направляетесь и когда хотите туда попасть, — несколько вызывающе сказала Анжелика.

— Если вы хотите попасть на королевскую охоту, на которой вам следовало быть шесть часов назад, то у вас есть причины для недовольства.

— Я бы отправилась туда пешком, если бы надеялась попасть вовремя, — ответила Анжелика. — Если король заметит мое отсутствие, он не простит мне этого оскорбления.

Новый толчок экипажа бросил их друг на друга.

— Чума на эту повозку! — воскликнула Анжелика. — Она похожа на старую бочку из-под селедки. Только и годна что на костер.

Де Паражон ответила:

— Я допускаю, что моей маленькой карете недостает великолепия ваших экипажей, но мне кажется, что вы счастливы, что она находится в вашем распоряжении, особенно с тех пор, как ваш милый муж придумал забаву, поместив всех ваших лошадей в некое таинственное место, известное ему одному.

Анжелика только вздохнула.

Где теперь ее хлысты с золотыми рукоятками и кисточками алого цвета?

А она радовалась при мысли, что наконец-то получила приглашение на королевскую охоту в лесах вокруг Версаля. Она рисовала себе, как появится среди почетных гостей в упряжке, запряженной черными конями, с тремя лакеями в ливреях голубого и бледно-желтого цвета и кучером. Она могла бы услышать завистливые вопросы:

— Чей это экипаж?

— О, это экипаж маркизы дю Плесси де Бельер!

— Эта женщина, которая?..

— Ее редко видно, потому что муж прячет ее от нас. Он ревнив, как тигр. Похоже, сам король пригласил ее!

Анжелика так готовилась к этому дню, полагая, что ничто уже не сможет ей помешать. Только бы просунуть один пальчик в двери королевского дворца, а там она станет на обе ноги так крепко, что Филипп, как ни старайся, ничего не сможет сделать.

Мадемуазель де Паражон зло хихикнула:

— Не нужно много ума, чтобы догадаться, о чем вы думаете. Я вижу в ваших глазах блеск предстоящего сражения. На кого вы хотите совершить нападение: на короля или на мужа?

Анжелика содрогнулась.

— Король? Но он хорошо занят и хорошо защищен. У него есть законная жена.

— королева, есть любовница мадемуазель де Лавальер и еще куча других. А что касается моего мужа, то зачем мне пытаться пленить его, он уже и так принадлежит мне. Логично ли, пользуясь вашими же словами, чтобы двое женатых людей интересовались друг другом, когда узел уже затянулся? Оставим это.

— Не могу себе даже представить, как этот ваш очаровательный маркиз интересуется вами! — Она со смехом провела язычком по тонким губам. — Расскажите еще раз обо всем, милочка. Это одна из самых восхитительных историй, которые мне довелось слышать. В самом деле, из ваших конюшен исчезли все лошади и как раз в тот самый момент, когда вы собирались отправиться в Версаль. И половина ваших слуг исчезла, да? Должно быть, месье дю Плесси хорошо заплатил им за это. И подумать только, у вас и подозрений на этот счет никаких не было! Он оказался хитрее вас, моя радость.

Их еще раз тряхнуло. Жавотту, маленькую горничную, сидевшую напротив на узеньком откидном сиденье, подбросило так, что она свалилась на Анжелику и вконец попортила и помяла ее наряды.

Ничуть не расстроившись, Анжелика подхватила девушку и помогла ей усесться на место.

Анжелика едва удержалась от искушения крепко приложить свою ладонь к огрубевшим, отвисшим щекам Фелониды де Паражон, которая, насколько она могла заметить, с нескрываемым удовольствием смотрела на помятое платье Анжелики.

И все же этот «синий чулок» была единственной особой, к кому Анжелика могла обратиться за помощью. К тому же Фелонида была хорошей соседкой и близкой подругой.

Мадам де Совиньи была в провинции. Нинон де Ланкло могла бы ей помочь, но репутация куртизанки сделала ее «персоной нон грата» при дворе, а ее экипаж легко бы узнали. Другие подруги Анжелики были или на охоте, или ненадежны. Де Паражон была единственной, на кого можно было положиться в данном случае.

И даже тогда, когда Анжелика сгорала от нетерпения, ей пришлось долго ждать, пока старая дева с необычным волнением примеряла старомодные наряды. Потом горничная с раздражающей медлительностью расчесывала лучший парик Фелониды. Потом возница очищал грязь со своей ливреи и наводил глянец на эту разбитую колымагу.

И вот они скачут по дороге!

Но что это за дорога!

— Это… это тропинка какая-то, а не дорога! — простонала Анжелика.

Она вновь стала вглядываться в глубину тоннеля, образованного стволами деревьев, надеясь увидеть просвет впереди.

— Вы простудитесь, — произнесла мадемуазель де Паражон. — А это испортит ваш внешний вид. А какую же дорогу вы ожидали? Вам следовало бы осуждать только короля за то, что он выдумал эту утомительную прогулку по грязи. Когда-то по этой дороге гоняли только скот на рынки. Эта дорога сейчас так и называется — Бычий Путь. Наш прежний король — Луи XIII — порой охотился здесь, но никогда не помышлял о том, чтобы таскать за собой придворный цветник по этим камням. Людовик Целомудренный был тактичным королем, простым, но благоразумным…

Ее прервал еще более страшный толчок и оглушительный треск экипажа. Повозка сильно накренилась, заскребла по булыжнику, и колесо слетело, бросив пассажиров друг на друга.

Анжелика оказалась в самом низу, так как сидела со стороны отломившегося колеса. Первая ее мысль была о состоянии костюма, придавленного теперь тяжестью двух тел — мадемуазель де Паражон и Жавотты. Анжелика боялась даже пошевелиться, а не то что выбраться, потому что окно кареты лопнуло и ей нужно было освободиться от осколков стекла и не порезаться.

Открылась дверца, и Флико, молодой слуга, сунул внутрь свою лисью физиономию.

— Ничего страшного, маркиза, — выпалил он.

Анжелика была не в состоянии даже отчитать его за неуважительный тон.

— Эта старая темница развалилась на куски? — спросила она.

— Нет! — радостно отозвалась Фелонида.

Ей, видимо, пришлось по душе это милое развлечение.

— Дерзкий мальчуган, дай-ка мне руку и помоги выбраться отсюда.

С помощью Флико и кучера, который прежде всего освободил лошадей, обе женщины и служанка уже стояли в грязи на самой середине дороги…

Обошлось без увечий, но положение их было более безрадостным, чем прежде.

Анжелика едва удержалась, чтобы не разразиться проклятиями. Но гневом делу не поможешь. Это был конец! Теперь-то ей точно не попасть на королевскую охоту и никогда она не будет принята при дворе. Едва ли можно надеяться, что король простит ей этот отказ от его приглашения. Разве попробовать написать ему, или броситься к его ногам, или просить замолвить за нее словечко мадам де Монтеспан или герцогиню де Лозен? Но что она может сказать в свое оправдание? Сказать правду, что поломалась карета? Но это покажется явной отговоркой. Так всегда говорят, когда опаздывают.

Совершенно подавленная мрачными мыслями, она уселась на пень и не заметила небольшого отряда всадников, приближающихся к ним.

— Ого! Вон кто-то едет, — шепнул Флико.

В тишине леса раздавался цокот копыт.

— Милостивый боже! — пробормотала де Паражон. — Разбойники! Мы пропали!

Анжелика подняла глаза. Густая тень леса скрывала наружность всадников. Можно было только различить, что это были высокие, худые и смуглые люди. По их темным глазам, черным усам и бородам можно было предположить, что им не приходилось проводить время в Иль-де-Франс. Галуны на голубой форме потускнели и свободно болтались. Перья на шляпах уныло свисали вниз. Одежда была рваной. Но каждый был при шпаге.

Во главе кавалькады ехали два молодых человека приятной наружности, везущие богато разукрашенные знамена, в которых было большое количество дыр. Все это свидетельствовало о недавних сражениях.

Часть отряда шла пешком, они были вооружены мушкетами и пиками. Первый из всадников, который казался предводителем, остановился около женщин, окруженных слугами, весь остальной отряд прошел мимо опрокинутой повозки, не удостаивая их взглядом.

— Клянусь, друзья мои, что Меркурий — бог путников — покинул вас самым бесстыдным образом.

Непохожий на своих товарищей, он казался упитанным, но свисающие края одежды красноречиво говорили о том, что он тоже немало потерял в весе. Когда он приподнял шляпу, лицо его оказалось веселым. А певучий акцент выдавал в нем гасконца.

Анжелика улыбнулась ему в ответ и, собрав все свое очарование, произнесла:

— Вы, должно быть, гасконец, сударь?

— От вашего взгляда ничто не ускользает, милейшая из лесных нимф. Чем могу служить?

— Сударь! — живо сказала она. — Вы можете оказать нам большую услугу. Мы должны были попасть на королевскую охоту, но произошел этот неприятный инцидент. Не может быть и речи, чтобы починить повозку, но если вы поможете мне и моей подруге добраться до дороги на Ле-Беф, мы будем чрезвычайно вам благодарны.

— Дорога на Ле-Беф? Мы и сами туда направляемся. Клянусь Юпитером, вам повезло.

И четверть часа спустя всадники, которые посадили женщин на лошадей позади себя, прибыли в назначенное место.

На вершине холма Фосе-Репо им открылась поляна, окруженная повозками и лошадьми. Кучера и лакеи играли в бабки, поджидая своих хозяев, или пили пиво в ближайшем трактире.

Анжелика увидела своего лакея и спрыгнула на землю.

— Женеку, приведи мне Цереру!

Юноша помчался к стойлу. И через несколько минут Анжелика была уже в седле. Она вонзила шпоры в бока лошади и помчалась к лесу.

Лошадь сначала сбивалась на толстом ковре из опавших листьев, затем приноровилась и помчалась наверх.

Верхушки деревьев закрывали все, и Анжелика ничего не видела впереди. Она приложила ладонь к уху. Где-то вдалеке послышался лай собак, затем звук одного рога, к которому присоединился другой. Она различила сигнал «вода» и улыбнулась.

— Охота еще не закончилась. Вперед, Церера! Быть может, мы еще спасем свою репутацию.

Она гнала лошадь по краю леса под низко склоненными деревьями, по покрытым мхом корням. Эта глухая, отдаленная часть леса годами никем не посещалась, кроме одиноких охотников и бродяг.

Лай собак все приближался. Олень, которого они травили, по-видимому, собирался пересечь ручей. Гон приближался к Анжелике. Рога трубили во всю мощь.

Анжелика замедлила скачку, потом остановилась совсем. Цоканье подков слышалось совсем рядом. Она выехала из лесной чащи. Отлогий склон вел вниз, в поросшую травой долину, на дне которой под лучами солнца блестела топь. Вокруг нее на другой стороне поднималась темная стена леса, но теперь ей было видно небо с серыми дождевыми тучами, сквозь которые пробивалось заходящее солнце. Приближающиеся сумерки сгущали мглу летнего леса.

Неожиданно многоголосый лай пронесся рядом. Коричневая тень мелькнула на краю леса. Это был молодой олень-самец с едва пробившимися выступами рогов. Камыш на берегу ручья закачался, когда сквозь него промчался олень.

Свора собак понеслась за ним подобно бурному разноцветному потоку.

Затем из подлеска вынырнул всадник, одетый в алый костюм. И почти одновременно на это пространство со всех сторон выехали всадники и помчались вниз по склону. На темном фоне леса сверкающие одежды кавалеров и дам блистали, как облака при заходе солнца, а догорающий закат расцвечивал их украшения, пряжки и плюмажи.

Последним усилием олень метнулся в брешь, которую образовали преследователи, и скрылся в спасительной чаще леса.

Раздались крики разочарования и недовольства. Покрытые грязью собаки сбились в кучу и снова бросились в погоню.

Анжелика пришпорила Цереру и стала спускаться с холма. Ей показалось, что наступил момент, когда ей следует смешаться с толпой.

— Не стоит его преследовать, — раздался голос у нее за спиной. — Животное долго не протянет. А пересечь болото — значит по уши вымазаться в грязи. Поверьте мне, милая незнакомка, вам лучше остаться на этой стороне. Держу пари, что они вернутся на эту прогалину, чтобы собрать собак, а мы, отдохнувшие и посвежевшие, появимся перед королем.

Анжелика обернулась. Она не могла понять, кто скакал с ней рядом. Приятное лицо под напудренным париком улыбалось ей, костюм мужчины был элегантным. Поклонившись ей, он приподнял шляпу со снежно-белыми страусовыми перьями.

— Черт меня возьми, если я не имел удовольствия видеть вас раньше, сударыня. Ибо я никогда не забываю таких лиц, как ваше.

— А при дворе?

— При дворе? — он задумался. — Нет, вряд ли. Я там живу, сударыня. Вы не смогли бы пройти мимо меня незамеченной. Нет, сударыня, не пытайтесь дурачить меня. Вы никогда не были при дворе.

— Нет, я была там, сударь, — упрямо сказала Анжелика и после короткой паузы добавила:

— Однажды.

Мужчина рассмеялся.

— Однажды! Как прелестно!

Нахмурив светлые брови, он задумался.

— Когда это было? На прошлом балу? Я вас не помню. И все же… Невероятно, но я готов держать пари, что вас не было сегодня утром в Фосе-Репо.

— Вы, похоже, помните каждого человека.

— Каждого? Это верно. Надо помнить людей, если хотите, чтобы они помнили вас. Этого принципа я придерживаюсь с юных лет. А память у меня превосходная.

— Тогда не согласились ли бы вы быть моим наставником в этом обществе, которое я плохо знаю? Назовите мне их имена. Например, кто эта всадница в красном, что была рядом с гончими? Она превосходно скачет. Наверное, мужчина не мог бы мчаться быстрее.

— Вы правы. Это мадемуазель де Лавальер.

— Фаворитка короля?

— Да, фаворитка, — ответил он уверенно.

— Я не знала, что она превосходная охотница.

— Она рождена для лошади. В детстве она скакала без седла на необъезженных лошадях.

— Похоже, вы хорошо знаете мадемуазель де Лавальер.

— Неудивительно, ведь она моя сестра.

— Ах! — выдохнула Анжелика. — Вы…

— Маркиз де Лавальер к вашим услугам, прелестная незнакомка.

Он снял шляпу и комично раскланялся.

Чувствуя себя несколько смущенной, Анжелика двинулась вперед, пришпорив лошадь и направив ее вниз, в долину. Туман здесь был погуще и скрывал лужицы с водой.

Маркиз следовал за ней.

— Погодите! Чем я оскорбил вас? Вы слышите?! Они созывают собак. Маркиз дю Плесси де Бельер сейчас должен вытащить кинжал и всадить его в горло оленю. Вы когда-нибудь видели, как превосходно справляется со своими обязанностями главный ловчий? На это стоит посмотреть. Он так красив, так элегантен, так надушен, что просто невозможно себе представить, что он когда-либо может воспользоваться кинжалом. Но он пользуется им с ловкостью мясника на бойне.

— Еще мальчиком Филипп славился тем, что охотился на волков с ножом в лесах Нейля, — с гордостью сказала Анжелика. — Местные жители прозвали его «Гроза волков».

— Наступает моя очередь удивляться. Кажется, вы хорошо знаете маркиза дю Плесси?

— Неудивительно, ведь он мой муж.

— Боже мой, как это забавно!

Он разразился каким-то необыкновенным смехом, явно деланным и вместе с тем неподдельным. Так, должно быть, смеются хорошие актеры. Затем так же быстро умолк и озабоченно повторил:

— Ваш муж? Так вы — маркиза дю Плесси де Бельер? Я слышал о вас. Но разве вы… Святые угодники, разве вы не оскорбили короля?

Анжелика с ужасом смотрела на него.

— Ах, вот и его величество! — воскликнул он и, бросив ее на произвол судьбы, поскакал к группе людей, появившихся на краю прогалины.

Анжелика тут же узнала короля в сопровождении свиты. Скромный костюм короля контрастировал с роскошью остальных дворян. Луи XIV одевался небрежно, я поговаривали, что он надевал парадные одежды лишь на официальные встречи, снимая их сразу, как только они заканчивались. Когда он выезжал на охоту, то отказывался цеплять на себя кружева и меховые накидки.

Сейчас он был одет в коричневый костюм для верховой езды, скромно отделанный золотыми нитями у петелек пуговиц и клапанов карманов. Ноги короля были заключены в огромные сапоги, доходившие почти до самого паха, он был похож на зажиточного крестьянина. Но если вы заглянете в его лицо, то тут уж ни с кем не спутаете. Надменность его жестов, которые, тем не менее, были изящны, и спокойное выражение лица придавали ему королевскую манеру держаться, не обращая внимания на окружающих.

В руке у него была тонкая тросточка с наконечником из копыта кабана, которая была ему торжественно вручена главным ловчим перед началом охоты и предназначена была главным образом, чтобы отводить веточки, которые препятствовали его величеству при быстрой езде по лесу.

Рядом с королем скакала его фаворитка в алом наряде. Возбужденная охота разрумянила ее тонкое лицо и скрыла его желтоватую бледность, в которой не было и следа красоты. Тем не менее Анжелика ощутила в ней некое скрытое очарование, которое возбудило тайное сожаление. Она не смогла бы объяснить это чувство, однако ей казалось, что мадемуазель де Лавальер, несмотря на свое прочное положение, была не той фигурой, чтобы возвыситься при дворе.

Рядом с ней Анжелика увидела принца Конде, мадам Монтеспан, де Лозена, Бриена… Чуть поодаль она увидела ослепительную красавицу — принцессу Генриетту, а также — брата короля, а рядом с ним его неразлучного фаворита — шевалье де Лоррена.

Она увидела много других малознакомых лиц.

Король с нетерпением вглядывался в направлении маленькой лесной тропинки. Наконец оттуда показались два всадника. Один из них был Филипп дю Плесси, который, подобно королю, носил тросточку с копытом оленя.

Его одежда и парик были почти не испорчены быстрой погоней. При виде его стройной фигуры сердце Анжелики наполнилось гневом и мрачными предчувствиями. Какова будет реакция Филиппа, когда он увидит здесь ту, которую несколько часов назад оставил дрожащей в монастыре?

Она достаточно хорошо знала Филиппа и понимала, что он не посмеет ничего предпринять в присутствии короля, но потом…

Филипп сдерживал белую лошадь, чтобы не обгонять своего неторопливого товарища, пожилого мужчину с загорелым лицом и остроконечной бородкой в стиле предыдущего века. Казалось, он подчеркивал медлительность его движений, которую сохранял, несмотря на нетерпение короля, что делало его появление почти зловещим.

Это был Сально, бывший главный ловчий. В свое время он преподавал нынешнему монарху основы этого искусства. И ему не нравилось смотреть на то, как нарушаются основы его принципов. Для него было невыносимо видеть, что на охоту смотрят как на королевскую забаву. Луи XIII не потерпел бы на охоте эту кучу юбок. И Сально никогда не упускал случая обратить внимание своего ученика на нарушение этого принципа. Даже теперь он не мог до конца понять, осознать тот факт, что Людовик XIV уже не тот розовощекий малыш, которого он на первых порах усаживал в седло.

Без особой любви, но в знак уважения к прошлым заслугам король оставил его в прежнем звании. Но подлинным распорядителем королевской охоты, хотя и не по титулу, был Филипп. Он отчетливо продемонстрировал это, когда подъехал к королю и передал свой знак отличия — жезл с копытом оленя маркизу де Сально. Сально принял его из рук Филиппа и, согласно церемонии, получил из рук короля жезл с копытом кабана, который был вручен королю в начале охоты.

Охота подошла к концу.

Однако король спросил:

— Сально, а что, собаки устали?

Старый маркиз пыхтел от непосильной усталости. И все, кто принимал участие в охоте — придворные, слуги, доезжачие, — все чувствовали себя утомленными.

— Собаки? — передернул плечами Сально. — Конечно. А как же им еще себя чувствовать?

— А как насчет лошадей?

— То же самое.

— И все из-за двух молодых оленей, таких молодых, что у них и рогов-то нет, — сухо сказал король.

Он окинул взглядом свиту.

Анжелика почувствовала, что, несмотря на непроницаемое выражение его лица, он заметил ее присутствие и узнал ее. Она несколько подалась назад.

— Очень хорошо. Мы продолжим охоту в пятницу. Заявление короля вызвало удивление и беспокойное молчание. Большинство женщин задавало себе один и тот же вопрос: как они смогут усесться в седло послезавтра?

Король повторил немного громче:

— Мы будем охотиться послезавтра, Сально. Ясно? И на сей раз загоним оленя с десятью отростками на рогах.

— Сир, я все понял, — ответил главный ловчий. Он низко поклонился, но, прежде чем удалиться, сказал громко, чтобы было слышно всем:

— Я все понял, надо побеспокоиться о том, не устали ли собаки и лошади, но совершенно не нужно думать о людях.

— Месье де Сально! — крикнул ему в спину Луи.

И когда распорядитель охоты вновь подошел к нему, сказал:

— Поймите, что для меня настоящий охотник никогда не устает. Вот как я понимаю это!

Сально снова низко поклонился.

Король двинулся, возглавив разноцветную процессию придворных, выпрямивших спины и поднявших головы, ибо они уже возвращались домой.

Поравнявшись с Анжеликой, король дал знак остановиться. Его взгляд, выражавший страстное желание, был устремлен на нее. И вместе с тем, казалось, он не видел ее.

Анжелика сидела в седле с высоко поднятой головой, не подавая признаков страха и слабости. Она выдержала пристальный взгляд короля и улыбнулась ему в ответ.

Король поморщился, как от комариного укуса. Его щеки порозовели.

— Так… Вы — мадам дю Плесси де Бельер, насколько я помню, — сказал он надменно.

— Ваше величество, вы очень любезны, что вспомнили меня.

— А по-моему, это вы проявили большую любезность, вспомнив о нас, — ответил Людовик. — Надеюсь, вы снова в добром здравии, сударыня?

— Благодарю вас, ваше величество. Мое здоровье всегда было превосходным.

— В таком случае, как же случилось, что вы пренебрегли моим приглашением три раза подряд?

— Прошу прощения, сир, но я не получала ваших приглашений.

— Вы удивляете меня, сударыня. Я самолично передал месье дю Плесси свое желание видеть вас при дворе. На него непохоже, чтобы он оказался таким забывчивым, что не предупредил вас.

— Сир, быть может, мой муж считает, что молодой женщине следует оставаться дома за вышиванием и не отвлекаться от своих скромных дел ради великолепия вашего двора.

Как по команде все шляпы, увенчанные плюмажем, вслед за королевской, повернулись в сторону Филиппа, который, окаменев от ярости, сидел, как статуя, на белой лошади.

Мгновенно оценив ситуацию, король, не найдя лучшего способа разрядить обстановку, разразился хохотом.

— Ох, маркиз, неужели вы настолько ревнивы, что посмели скрыть от наших глаз это милое сокровище, которым вы владеете? Сдается мне, что вы подвержены греху жадности. На этот раз я прощаю вам, но приказываю больше беспокоиться о счастье мадам дю Плесси. Что касается вас, сударыня, я не хочу поощрять ваше женское неповиновение, поздравляя вас за то, что вы отказались повиноваться приказам вашего властелина, которым является ваш муж, но ваше стремление к свободе мне нравится. Прошу вас, не отстраняйте себя от участия в том, что вы так милостиво назвали великолепием двора. Я гарантирую, что маркиз не упрекнет вас за этот поступок.

Филипп снял шляпу и, держа ее на всю длину руки, подал знак повиновения словам короля.

Анжелика заметила затаенные улыбки на лицах придворных, которые лишь несколько мгновений назад были готовы разорвать ее на тысячу кусочков.

— Примите мои поздравления, — сказала мадам де Монтеспан. — Вы подлинный гений, вы ухитряетесь создавать запутанные ситуации, но можете и выкручиваться из них. Вы, как канатоходец с его головокружительными трюками. Вначале мне почудилось, что по одному взгляду короля вся свита кинется на вас. А в следующее мгновение вы уже походите на мужественную пленницу, которая сметает на своем пути все преграды, даже рушит тюремные стены, лишь бы ответить на приглашение короля…

— Если бы вы только знали, как вы правы!..

— О, расскажите мне все!

— Расскажу, только в другой раз.

Анжелика прекратила разговор, пришпорив лошадь и пустив ее в галоп.

Извилистой дорогой охотники и собаки спустились по склону Фосе-Репо, где стояли их экипажи. Наступала ночь, и нужно было торопиться осушить бокал освежающего напитка, ибо король спешил в Версаль. Уже зажигались факелы и фонари.

Какая-то карета чуть не зацепила Анжелику. Та обернулась.

— Что вы собираетесь делать? — окликнула ее де Монтеспан из окошка кареты. — Где ваш экипаж?

— У меня его нет. Лежит в канаве по дороге сюда…

— Садитесь ко мне.

Немного погодя они подобрали мадемуазель де Паражон и Жавотту, и мысли знатных дам, как впрочем и всех остальных, устремились в Версаль.

Глава 3.

В те времена леса вплотную подходили к замкам. И, выехав из леса, вся охотничья компания оказалась на территории замка, в окнах которого мерцали факелы, переносимые из комнаты в комнату.

Все засуетились, ибо король объявил, что не собирается этим вечером в Сен-Жермен, как было объявлено ранее, а останется в Версале еще дня на три. И теперь, вместо сборов, надо было устраивать помещение для короля, его домочадцев и приближенных. Нужно было накрыть стол, разместить лошадей.

Внутренний двор был переполнен экипажами, солдатами и лакеями.

Филипп выскочил через левую дверцу кареты. В то же время Анжелика вышла через правую дверь кареты мадам де Монтеспан.

Маркиз широким шагом направился прямо в замок, не удостаивая вниманием женщин.

— Месье дю Плесси, несомненно, поспешен в делах ссоры, — сказала де Паражон, как если бы она знала о нем все. — Смотрите, будьте осторожны.

— А вы что собираетесь делать? — спросила Анжелика.

— Сидеть и ждать, пока не увижу кого-нибудь, кто собирается отправиться в Париж. Ведь я не в числе гостей. А вы поспешите. И прошу вас лишь об одном — когда приедете ко мне, расскажите все о жизни двора короля-солнце.

Анжелика пообещала. Она поцеловала старую деву и покинула ее, закутанную в старомодный плащ, в розовом капоре с лентами на голове.

Анжелика пересекла невидимую черту и начала восхождение в общество избранных.

«При дворе короля-солнце», — повторила она про себя, прокладывая путь среди этой кутерьмы к центру собравшихся.

Основные события должны были разворачиваться рядом с центральным зданием замка, во дворе, который назывался театральным.

Несмотря на полнейший беспорядок, избранные лица были строго разграничены.

Анжелику остановил гвардеец с алебардой, и распорядитель церемонии вежливо спросил ее титул. Когда она назвала себя, он разрешил пройти и даже проводил ее. Он провел ее вверх по лестнице прямо к балкону на втором этаже, который выходил на театральный дворик.

Двор был освещен факелами. Красные кирпичные стены замка, по которым метались мохнатые тени, напоминали жаровню. Резные балконы и карнизы с позолоченными листьями, позолота канделябров — все блестело, как многоцветная отделка на костюме пурпурного бархата.

Рога протрубили большой сбор.

Король вместе с королевой вышел на балкон. Его окружали принцы, принцессы и наиболее знатные из дворян.

Из глубины ночи послышался лай собак, приближавшихся к холму. Двое охотников отделились от тени железных ворот двора и вошли в ярко освещенный круг. Они несли какую-то бесформенную массу, с которой капала кровь. Это была добыча, составленная из внутренностей убитых оленей, завернутых в свежесодранную шкуру одного из них.

За этими двумя людьми появились другие в красных ливреях, охранявшие этот тюк от алчных собак, которых они разгоняли длинными хлыстами.

Филипп дю Плесси спустился по лестнице, чтобы встретить их. В его руке был жезл с копытом оленя. У него было время, чтобы переодеться в свежий охотничий костюм тоже красного цвета, но отделанный золотыми пуговицами. На ногах у него были желтые сапоги со шпорами из позолоченного серебра.

— Ноги у него как у короля, — заметил кто-то, стоящий рядом с Анжеликой.

— Но ходит он с меньшей грацией. Филипп дю Плесси всегда ходит широкими шагами, как будто рвется в бой.

— Не забывайте, он ведь еще и маршал.

Король жезлом подал сигнал.

Филипп передал свой знак отличия пажу, стоявшему за ним. Затем подошел к лакеям и взял их ношу в свои руки. Отделка его костюма тут же испачкалась кровью. С полным пренебрежением к случившемуся он понес добычу к центру двора и положил ее прямо перед сворой собак, лай которых стал похож на вой нечистой силы. Доезжачие отгоняли их плетьми, непривычно крича на них.

Наконец по сигналу короля собак отпустили. Они кинулись на тюк, раскрыв пасти. Их острые зубы блестели при свете факелов.

Филипп стоял совсем рядом с этой хищной сворой, вооруженный лишь хлыстом. Время от времени он вмешивался в их ссоры, когда, казалось, собаки были готовы разорвать друг друга.

Вскоре собак развели, все еще воющих, но уже покорных.

Безрассудная смелость главного ловчего, стоявшего рядом в прекрасном, но испачканном кровью костюме, с гордо поднятой светлой головой резко контрастировала с этой картиной дикого варварства.

Охваченная одновременно отвращением и страстным возбуждением, Анжелика не могла отвести глаз от этого зрелища. И все, подобно ей, были загипнотизированы разыгравшимся спектаклем.

— Черт побери, — пробормотал мужской гортанный голос возле Анжелики. — Глядя на него, не подумаешь, что у него хватит сил расколоть миндаль и оборвать лепестки у маргаритки. Могу только сказать, что ни разу в жизни не видел охотника, который посмел бы стоять так близко к трофею, не боясь быть разорванным…

На мостовой театрального дворика были разбросаны кучки обглоданных костей. Последний доезжачий подцепил на вилы остатки требухи и позвал собак за собой.

Рога протрубили конец охоты. Люди стали уходить с балкона.

У входа в ярко освещенные комнаты неудержимый де Лозен выступал в роли зазывалы на карнавале:

— Развлекайтесь, мадам и месье! Вы присутствуете на потрясающем спектакле, который когда-либо кто-нибудь видел: месье дю Плесси в роли укротителя хищников! Вы дрожите, сударыня? Уж не чувствуете ли вы себя волчицей, которую укрощает такая властная рука? И вот уже хищник покорен! Боги довольны Ничего не осталось от оленя, который еще сегодня утром так радостно мчался в глубине леса. Проходите, мадам и месье! Будем танцевать!

На самом деле еще никто не танцевал, ибо королевский оркестр, состоящий из двадцати четырех скрипок, еще не прибыл из Сен-Жермена, а ярко одетые музыканты с напыщенным видом кружились по большой зале первого этажа и дули в трубы. Эти военные фанфары должны были возбуждать аппетит.

Лакеи стали подносить из кухни серебряные подносы с цветами, лакомствами и фруктами. Четыре огромных стола были уставлены золотыми и серебряными тарелками, наполненными такими деликатесами, как заливные куропатки, фазаны, овощи и фрукты, голубиные паштеты.

Анжелика лакомилась отварным перепелом и салатом, который принес ей маркиз де Лавальер.

Когда все насытились и первые восторги улеглись, мысли ее обратились к мадам де Паражон, одиноко сидевшей в ночной мгле. Она могла бы что-нибудь сделать для подруги.

Спрятав под складками одеяния пирог с миндалем и две груши, она выскользнула из залы. Едва она вышла наружу, как ее окликнул Флико, державший ее шляпу и плащ, забытые в карете Фелониды.

— Ты уже здесь? Ну что, починили экипаж?

— Если бы! Когда стемнело, мы с кучером вышли на дорогу и забрались в винную повозку, направляющуюся в Версаль.

— Ты видел мадам де Паражон?

— Она там, — он махнул в направлении нижнего двора, где мелькали фонари.

— Она разговаривает с какой-то знакомой девушкой из Парижа. Я слышал, что она собирается вернуться в наемном экипаже.

— Вот и хорошо! Бедная Фелонида! Наверное, я должна купить ей новый экипаж.

Убедив себя в этом, она позволила Флико провести себя мимо бесчисленных повозок и экипажей к тому месту, где он видел мадам де Паражон.

Когда Анжелика увидела ее, то сразу узнала «знакомую девушку из Парижа», это была мадам Скаррон, обнищавшая, но державшая себя с большим достоинством, вдова, которая часто появлялась при дворе как просительница, в надежде получить какую-нибудь небольшую, но выгодную должность, чтобы избавиться от нищеты.

Они обе уже садились в наемную карету, которая была переполнена второразрядной публикой, в большинстве своем такими же просителями. Они уезжали так же, как и прибыли сюда. Король объявил, что сегодня не будет выслушивать жалобы, что это он будет делать только завтра после мессы.

Некоторые просители все же остались, устроившись на ночлег по углам двора или на конюшне в соседней деревушке. Остальные возвращались в Париж, где должны были встать спозаранку, чтобы успеть на почтовую карету, идущую в Буа де Булонь, а затем проехать весь лес, чтобы появиться в прихожей короля, стараясь вручить просьбу прямо ему в руки.

Экипаж тронулся раньше, чем Анжелика успела добраться до него или хотя бы привлечь внимание подруг. Те были слишком возбуждены тем, что провели день при дворе, где они знали всех, а их не знал никто.

Анжелика накинула плащ на плечи и отдала принесенный пирог и груши молодому слуге. Когда она возвращалась в зал, то не могла выбросить из головы мысль о Филиппе. Ведь в любую минуту они могли встретиться лицом к лицу. Она не могла решить, как вести себя. Рассердиться? Казаться безразличной или…

У самого входа она остановилась, отыскивая его глазами, но его нигде не было видно. Увидев стол, за которым сидела мадам де Монтеспан, Анжелика направилась к ней. Мадам де Монтеспан собралась уезжать, Анжелика извинилась. Она уже не посмела приблизиться к какому-нибудь другому столу, боясь быть прогнанной вновь, и решила уйти, чтобы отыскать свою комнату.

Одетые в голубое, квартирмейстеры, в обязанности которых входило распределение жилья, заканчивали подписывать таблички с именами владельцев комнат. Гости следовали за ними по пятам, сопровождая эту процедуру возгласами восхищения или разочарования.

Флико окликнул Анжелику:

— Мадам, сюда, — и с возмущением добавил:

— Это совсем не похоже на вашу собственную спальню. И как только люди могут жить в этом королевском дворце?

Появилась Жавотта с пылающими щеками. Она казалась расстроенной.

— Я положила все, что вам нужно, мадам. Кажется, ничего не забыла.

Пройдя чуть дальше, Анжелика обнаружила, кто был причиной беспокойства Жавотты. Им оказался Ла-Виолетт, слуга ее мужа.

Открыв рот, он уставился на Анжелику так, как будто увидел привидение. Неужели это та женщина, которую он два десятка часов назад доставил в монастырь, завернутую в одеяло?

— Да, это я, негодяй! — крикнула она ему в лицо.

Гнев ее возрастал.

— Прочь отсюда, подлец! Убийца! Ты понимаешь, что чуть было не задушил жену своего хозяина?!

— Ма… ма… мадам… маркиза, — заикался Ла-Виолетт, переходя на крестьянский выговор. — Это не моя вина. Месье маркиз… он…

— Вон отсюда!

И, размахивая кулаками, она обрушила на него поток оскорблений, почерпнутых из простонародного запаса ее детства. Это было чересчур для слуги, и он поспешил убраться раньше, чем она набросится на него. Вобрав голову в плечи, он ринулся мимо нее к двери. И тут же столкнулся с маркизом.

— Что здесь происходит?

Анжелика посмотрела ему прямо в глаза.

— А, Филипп, добрый вечер! — ядовито сказала она.

Он посмотрел на нее взглядом слепого. Внезапно черты его лица исказились, глаза широко раскрылись в изумлении, которое сменилось выражением страха и, наконец, полного отчаяния.

Анжелика не удержалась от искушения обернуться, как будто некий демон подглядывал за ней. Но она увидела лишь качнувшуюся половинку двери, на которой один из квартирмейстеров мелом написал имя маркиза.

— Так это я вам обязан! — взорвался он, стукнув кулаком по двери. — Это публичное оскорбление! Немилость короля! Позор!

— Как это? — удивилась Анжелика. «Он, должно быть, помешался», — подумала она.

— Разве вы не видите, что написано на дверях?!

— Вижу… ваше имя.

— Да, мое имя, — он ухмыльнулся.

— И в этом все дело? А вы хотите, чтобы здесь появилось другое имя?

— Дело в том, что в течение ряда лет во всех замках, куда я следовал за королем, я видел эту надпись, которую из-за вашей глупости и вашего идиотизма нанесли сюда и которую я хотел бы видеть немедленно стертой. Вот она: «Оставлена для…».

— Ну и что в этом такого?

— Оставлено для… маркиза дю Плесси де Бельер, — процедил он сквозь зубы, побелев от гнева. — Эта фраза означает особое расположение короля. Этим самым его величество оказывает вам свое расположение. Это все равно, как если бы он сам стоял на пороге и приветствовал вас.

Жест, с которым он обвел глазами маленькую, узенькую комнатенку, вернул Анжелике чувство юмора.

— Мне кажется, что вас чересчур взбудоражила эта надпись? — сказала она, едва сдерживаясь от смеха. — А вы не думаете, что кто-то из квартирмейстеров ошибся, просто ошибся? Его величество всегда был высокого мнения о вас. Разве не вам оказали честь принести королю светильник сегодня ночью?

— Нет, не мне. И это тоже доказательство того, что король выражает неудовольствие.

Его повышенный тон привлек внимание соседей по коридору.

— Ваша жена права, маркиз, — вмешался герцог де Грамон. — Зря вы настроены так пессимистично. Его величество просто не взял на себя труд объяснить вам, что если он и просил передать честь принести ему ночник, то это лишь потому, что он хотел сделать кое-что и для герцога Будильона.

— Но это… «Оставлено для…»? — завопил Филипп, снова пнув дверь. — Эта сука виновата в том, что я впал в немилость.

— А при чем тут я? — крикнула Анжелика тоже во власти гнева.

— Вы вызвали неудовольствие короля, отказавшись явиться по его приглашению. И ваш сегодняшний приезд…

У Анжелики слова застряли в горле.

— Как вы смеете осуждать меня за это, когда вы сами… вы… Все мои экипажи… Все мои лошади…

— Довольно! — резко произнес Филипп, подняв руку.

У Анжелики дико болела голова. Пламя свечей бешено металось по темным стенам. Она приложила руку к щеке.

— Хватит, маркиз, хватит, — снова вмешался герцог де Грамон. — Не будьте жестоким.

Никогда еще Анжелике не приходилось терпеть такое унижение. Оказаться вовлеченной в домашнюю склоку прямо на глазах слуг и придворных! Она просто сгорала от стыда. Она окликнула Жавотту и Флико, которые вылетели из комнаты пораженные. Она с ее нижним бельем, а он с ее плащом.

— Так, — сказал Филипп, — можете отправляться в постель, с кем хотите и когда хотите.

— Маркиз! Не будьте так грубы! — еще раз вмешался герцог де Грамон.

— Боже мой, даже дровосек может распоряжаться в собственном доме, — ответил взбешенный Филипп, захлопнув дверь перед зрителями.

Анжелика прошла сквозь их строй и удалилась, преследуемая их ироническими усмешками.

Чья-то рука высунулась из-за двери и потащила ее за собой.

— Мадам, — сказал маркиз де Лавальер, — во всем Версале не найдется женщины, которая не позавидовала бы вам, имея такое разрешение мужа, какое получили вы. Поймайте его на слове и воспользуйтесь моим гостеприимством.

Анжелика рванулась прочь, бросив в раздражении:

— Пустите, месье!..

Ей хотелось убраться отсюда поскорее.

Спускаясь по мраморной лестнице, она почувствовала слезы на глазах.

«Глупец… Ничтожество в образе дворянина…».

И тем не менее, она понимала, что он был опасный глупец и, надо признать, что она сама выковала цепи, связывающие их. Она сама предоставила ему права, которыми располагает муж по отношению к жене. Решившись на месть, он не сменит ее на милость. Она могла представить себе то невыразимое удовлетворение, которое он доставит себе, придумав способ, которым сможет унизить ее и превратить в покорную рабыню.

Она видела только одно слабое место в его броне — его преданность королю, которого он не то чтобы любил или боялся, а был непоколебимо и прямодушно предан своему господину. И она смогла бы сыграть на этих чувствах. Если бы только ей удалось сделать короля своим союзником, получить у него постоянную должность при дворе… Тогда, мало-помалу, Филипп встал бы перед дилеммой: или впасть в немилость короля, или прекратить провоцировать. Но какую бы радость она извлекла из этого?

Единственная радость, о которой она когда-то мечтала, — это радость первой брачной ночи в тишине Нельского леса, под белыми башенками замка. Какое горькое разочарование! Какая жалкая память! Эта несбыточная мечта обратилась в прах.

Она почувствовала неуверенность в своей красоте и чарах. Не быть любимой.

— для женщины это чувство крайней неудовлетворенности. Она сознавала свою слабость — любить его и в то же время страстно желать причинить ему боль. В своей настойчивости она уже ставила его перед дилеммой: жениться на ней или навлечь гнев короля на семью дю Плесси. Он выбрал женитьбу, но не мог простить ей этого. По ее вине тот источник, из которого они оба могли бы утолять жажду, оказался замутненным. И руки, которые могли бы ласкать его, теперь повергали его в страх.

Анжелика рассматривала свои руки с чувством печали и сожаления.

— Что за темный уголок вы выбрали, моя прелесть, — раздался рядом с ней голос маркиза де Лозена.

Он склонился над ней.

— Где король ваших жертв? О, как холодны ваши лапки! Что вы делаете тут, на этой гладкой лестнице?

— Не знаю.

— Вы покинуты? С такими прелестными глазами? Какое преступление! Пойдемте со мной!

К ним присоединились еще несколько женщин, среди которых была мадам де Монтеспан.

— Месье де Лозен, мы всюду вас ищем. Пожалейте нас!

— Ах! Вам так легко разжалобить меня. Чем могу быть полезен?

— Возьмите нас с собой в отель. Король ведь разрешил вам построить собственный дом в этом замке. Здесь нам не разрешают даже ступать по плиткам, которыми вымощена передняя королевы.

— А разве вы не принадлежите к свите королевы, как мадам де Рур или мадам де Ариньи?

— Да, но наши помещения испорчены художниками. Там везде Юпитеры и Меркурии. Боги преследуют нас.

— Поздравляю вас, я беру вас к себе в отель.

Они вошли в густой туман, пропитанный запахом леса. Лозен позвал лакея и повел женщин вниз по холму.

— Вот мы и пришли, — сказал он, остановившись перед кучей белых камней.

— Что это такое?

— Мой отель. Вы совершенно правы в том, что король разрешил мне построить отель, но еще не заложены даже первые кирпичи.

— Вы не слишком остроумны, — прошептала Атенаис де Монтеспан, клокоча от ярости.

Анжелика подумала, что де Монтеспан осталась на ночь во дворце.

— Осторожно, не оступитесь, — предупредил ее де Лозен. — Здесь накопано много ям.

Мадам де Монтеспан пошла прочь, но, несколько раз споткнувшись, оступилась и вывихнула лодыжку. Она тут же разразилась бранью и всю дорогу обратно через плечо честила маркиза, который сопровождал их.

Лозен рассмеялся еще раз, когда маркиз де Лавальер, проходивший мимо, крикнул ему, что он опоздает к «ночной рубашке». Король направился в спальню, и дворяне должны были присутствовать при том, как слуга передает ночную рубашку главному камердинеру, а тот понесет ее его величеству.

Маркиз де Лозен все же невежливо покинул дам, но прежде снова предложил им свое гостеприимство, но уже в своей спальной комнате, которая, по его словам, была «совсем недалеко отсюда».

Четыре молодые женщины в сопровождении Жавотты вернулись в переполненную танцевальную залу, где, по словам де Монтеспан, «пол трещал под их весом». После долгих поисков они нашли маленькую низенькую дверь с надписью «Оставлено для маркиза де Лозена».

— Счастливый Пегилен, — вздохнула де Монтеспан. — Не беда, что он величайший шут, зато у короля ходит в любимчиках. Но если отбросить это, то он самая посредственная личность.

— Но зато другие его качества компенсируют это, — сказала мадам де Рур. — Он очень остроумен, и в нем есть нечто такое, что заставляет женщин, которые хоть раз с ним были, предпочитать его другим мужчинам.

Таково же было мнение юной мадам де Рокелер, которую они нашли в спальне почти раздетую. Ее служанка только что помогла ей надеть ночную рубашку. После минутного замешательства она нашла в себе силы сказать, что если месье де Лозен пригласил сюда своих друзей, то она должна хорошо их встретить.

Мадам де Рур была в восхищении. Она уже давно подозревала, что де Рокелер была любовницей Пегилена, а теперь представился случай самой удостовериться в этом.

Комната была лишь немного шире окна, которое выходило в лес. Кровать с занавесями, только что приготовленная слугами, занимала комнату почти целиком. Когда они вошли в помещение, свободного места почти не осталось.

В камине весело потрескивал огонь, и в комнате было тепло.

— Ax, — сказала де Монтеспан, снимая грязные туфли, — давайте избавляться от последствий этой проклятой шутки Пегилена.

Она стащила испачканные грязью чулки, и ее подруги последовали ее примеру. Все четверо сели прямо на пол и вытянули ноги к камину.

Вернулся де Лозен в сопровождении друга. Де Лозев и мадам де Рокелер отправились в кровать. Занавески задернулись, и никто больше не обращал на них внимания.

Мысли Анжелики вновь вернулись к Филиппу. Как ей избежать его мести и спасти свое будущее, которого она так добивается?

Уже день прошел со времени гнусной выходки Филиппа, которую он начал с того, что забрал у нее все экипажи, а затем заключил ее в монастырь! А если его бесчеловечность дойдет до издевательства над Флоримоном и Кантором, то сможет ли она защитить их? По счастью, сейчас мальчики были в безопасности в Монтелу, где росли крепкими и здоровыми…

Огонь разгорался.

Анжелика попросила Жавотту передать ей пару каминных задвижек из искусно разукрашенного перламутра. Одну из них она сразу предложила мадам де Монтеспан, которая с восхищением рассматривала ее дорожную сумку из красной кожи, отделанную белой каймой и оправленную в золото. Внутри, в разных отделениях, лежали ночник из слоновой кости, сумочка из черного бархата с десятью восковыми свечами, два маленьких зеркальца и одно большое, овальное, украшенное жемчугом, золотой ящичек с тремя гребнями и еще один для щеточек. Эти последние были подлинными произведениями искусства, они были сделаны из черепахового панциря.

— Они сделаны из панциря черепах, обитающих в тропических морях, — сказала Анжелика. — Терпеть не могу роговых.

— Да, — завистливо вздохнула мадам де Монтеспан, — чего только я не дала бы за эти прелестные вещички. И у меня могли бы быть такие, если бы я не заложила свои драгоценности в уплату карточных долгов. Но не сделай я этого, я не посмела бы сегодня появиться в Версале.

— А разве вы не были назначены фрейлиной королевы? Это должно было давать вам дополнительные доходы.

— Фу, какие мелочи! Одна моя одежда стоит в два раза дороже. Я потратила две тысячи ливров на костюм для балета «Орфей», который был поставлен в Сен-Жермене. Я была нимфой весны. Король, конечно, был Орфеем. Он открывал танцы в паре со мной.

— Все говорили о том внимании, которое вам оказывал король, — заметила Анжелика.

Неприязнь де Монтеспан начала понемногу исчезать. Она завидовала обаянию Анжелики, хотя и ее красота выглядела впечатляюще. Обе они происходили из хороших семей Пуату. И вместе с тем Атенаис де Монтеспан считала, что Анжелика стоит ниже ее.

Анжелика, в свою очередь, чувствовала, как очарователен был разговор маркизы, о чем бы она ни говорила. Ее красноречие, в котором природа и искусство были удачно скомбинированы так, что даже циничные темы вызывали восхищение присутствующих, а это был талант, присущий всей ее родне, то, что называли «стилем Мортемаров».

Семья Мортемар де Рошешуа была выдающейся. Анжелика де Сансе, знавшая все родословные Пуату, была под впечатлением традиций, которыми славился этот дом.

Давным-давно Эдуард Английский был женат на одной из дочерей Мортемар. А у нынешнего герцога де Вивонна король и королева-мать были крестными.

В глубоких голубых глазах мадам де Монтеспан отражался гордый и напыщенный девиз ее семьи:

«Прежде чем из моря вышла земля, появился род Рошешуа!».

Но никакие заслуги не избавили мадам де Монтеспан от появления в Париже бедной как церковная мышь, в одном лишь старом экипаже. И до самого замужества ей приходилось пребывать в жестоких тисках бедности. Более гордая и чувствительная, чем это можно было себе представить, Атенаис часто искала утешения в слезах.

Лучше, чем кому бы то ни было, Анжелике были известны все проблемы, с которыми сталкивалась Атенаис. Не один раз с тех пор, как она познакомилась с этой семьей, ей приходилось улаживать за них дела с кредиторами и даже ссужать небольшие суммы, которые, как она знала, ей никогда не получить обратно. И никто из этого семейства даже не поблагодарил ее за это. Анжелика испытывала некоторое удовольствие от своих поступков в отношении семьи Монтеспан.

Она часто спрашивала себя, зачем она поддерживает эту невознагражденную дружбу. С одной стороны Атенаис была, несомненно, приятной личностью, а с другой — Анжелике следовало бы иметь здравый смысл и ничего больше не делать для нее. И все же кипучая энергия де Монтеспан очаровывала ее. Анжелике всегда нравились люди, которые стремились к самой вершине успеха, а Атенаис была одной из них. Ее амбиции были безграничны как море, о котором говорилось в их девизе. И лучше было быть с ней на гребне ее волны, чем становиться поперек дороги.

Со своей стороны, Анжелика считала удобным иметь такую великодушную и обеспеченную подругу, тем более что, несмотря на свою красоту, Анжелика все же не могла затмить Атенаис.

***

В ответ на упоминание своей подруги о королевской благосклонности лицо мадам де Монтеспан, которое весь вечер было хмурым, разгладилось.

— Королева беременна. И мадемуазель де Лавальер тоже понесла. Сейчас самый подходящий момент, чтобы привлечь внимание короля, — сказала Атенаис с усмешкой, в которой таился юмор и озорство. — Ах, Анжелика, о чем вы заставляете меня думать и говорить! Я бы сгорела от стыда, если бы король предложил мне стать его любовницей! Я никогда не посмела бы появиться перед королевой, а она такая хорошая женщина!

Анжелику не обманул этот протест добродетели. Некоторые черты характера Атенаис удивляли ее, причем как способность лицемерить, так и быть искренней. Или ее благочестие: будучи достаточно фривольной во всем остальном, де Монтеспан никогда не пропускала мессы или других торжественных богослужений, и королева не раз повторяла, что ей очень приятно иметь в свите такую набожную придворную даму.

— Разве вы не помните, — смеясь сказала Анжелика, — тот визит, который мы нанесли вместе с мадам Скаррон той колдунье ля Вуазин? Вы еще хотели спросить ее, полюбит ли вас король.

— Ерунда! К тому же, если бы меня определили не в свиту ее величества, я бы нашла какой-нибудь другой способ быть представленной ко двору. Мне кажется, что старуха лгала нам.

— Она сказала, что мы все трое станем любовницами короля.

— Даже Франсуаза?

— О, я забыла, судьба Франсуазы самая блистательная — она должна стать женой короля.

Они рассмеялись: Франсуаза Скаррон — королева Франции!

— Ох, какая же я несчастная, — внезапно вздохнула Атенаис. — Можете поверить, я должна каретнику тысячу восемьсот ливров за седло и уздечку, которые он сделал к сегодняшней охоте. Надеюсь, вы заметили, из какой превосходной кожи они сделаны…

— Тысяча восемьсот ливров…

— Не такой уж большой долг. Плевала я на все жалобы мужа! Я сказала ему, чтобы он подождал со своими кредиторами. Но мой невыносимый муженек заказал пару таких алмазов, что сердце у меня оборвалось, и если он не оплатит их к завтрашнему дню, ювелир не отдаст их ему. Вы когда-нибудь видели такого мужа, который вечно суется не в свои дела? Он сам не знает, как раздобыть деньги. Боже, как он играет! И совсем не слушает меня!

Анжелика, щеки которой еще горели от оскорбления Филиппа, не находила этот разговор забавным. А мадам де Монтеспан, очевидно, нравилось дразнить Анжелику.

— Выбросьте из головы мрачные мысли. Вы держите Филиппа куда более крепкими узами, чем просто супружескими.

Напоминание о Филиппе заставило Анжелику вспомнить о том, что она хотела бы занять при дворе место, подобающее маркизе дю Плесси де Бельер.

— Ах, давайте не будем говорить об этом, а то я совсем замолчу и вы сами об этом пожалеете. Если вы такая ловкая, то помогите мне найти место при дворе. Вы не знаете, есть ли свободная должность?

Атенаис возвела руки к потолку.

— Бедное дитя, вот о чем вы думаете! Свободное место ври дворе? С таким же успехом вы можете искать иголку в стоге сена. Тут все настороже: даже те, кто располагает огромными суммами для подкупа, не могут получить места.

— Но вы же смогли стать фрейлиной королевы?

— Король сам назначил меня. Я рассмешила его, когда он пришел к мадемуазель де Лавальер. Его величество посчитал, что я смогу развлекать королеву. А король очень заботится о своей жене. Вам следует найти покровителя, и нет никого лучше для этой цели, чем сам король. Подумайте сами, кто может заступиться за вас? А еще лучше подумайте, что вы можете сделать сами для себя, чтобы это дошло до его величества. Если понадобится, ваше дело рассмотрит Совет. А если вы еще сможете доставить веские доказательства в парламент, считайте, что дело сделано.

— Все это очень сложно и тяжело. А что вы подразумеваете под словами «можете сделать сами для себя»?

— Я и сама не знаю. Спросите свое воображение. Постойте, вот недавний пример: месье де Лак, мажордом маркиза де Лавальер, вошел в союз с Колленом, дворецким маркиза. Они попросили позволения собирать по два су с акра на всех свободных землях между Медоном и замком Шаньи. И это была счастливая мысль, ибо теперь, когда король выбрал это место для своего дворца, все захотят приобрести здесь земельный участок. Прошение подала мадемуазель де Лавальер, и король немедленно подписал его. А самый большой попрошайка — это маркиз, ее брат, у него просто дар клянчить. Вам надо бы с ним проконсультироваться. Он даст вам хороший совет. Я, в свою очередь, могу представить вас королеве. Вы сможете поговорить с ней и, может быть, привлечете ее внимание.

— Это очень мило с вашей стороны! — с воодушевлением сказала Анжелика. — А я обещаю вам найти что-нибудь в своих «шкатулках с драгоценностями», чтобы ублажить вашего каретника.

Маркиза де Монтеспан не скрывала радости.

— Согласна! Вы — ангел! Но вы будете сверхангелом, если добудете мне попугая! Я так мечтаю об этой птице!

Глава 4.

Мадам де Монтеспан зевнула и потянулась. Время от времени она возобновляла разговор, сплетничая с Анжеликой, ибо ограниченные размеры помещения не позволяли им вытянуться во весь рост и отдохнуть.

Они услышали, как за пологом кровати заворочались два тела, послышалось позевывание.

— Мне кажется, что пора уже спуститься вниз, — сказала Атенаис, — Королева собралась позвать придворных дам. Я хочу оказаться одной из первых и выразить желание пойти с ней к мессе. Может быть, вы пойдете со мной?

— Может, это не самый удобный случай быть представленной королеве?

— Да, пожалуй, вам лучше дождаться, пока мы вернемся из часовни. Вы будете стоять на проходе. Я покажу вам место, где будет лучше всего видно короля, и где вы можете быть им замечены. Пойдемте, я покажу вам небольшую комнату близ королевских апартаментов, которую придворные дамы используют для личных нужд и как место для встреч. Есть у вас что-нибудь, кроме этой амазонки?

— В сундуке. Но не так-то просто мне сейчас что-либо забрать из комнаты мужа. Пошлю слугу.

— Наденьте что-нибудь попроще. После мессы король принимает гостей и посетителей, а затем отправляется на совещание с министрами. Вечером, кажется, будут игры и балет. Тогда-то вы и сможете щегольнуть своими драгоценностями. А теперь пора идти.

Воздух был холоден и влажен.

Мадам де Монтеспан спускалась по лестнице, поеживаясь от порывов свежего ветерка, обдувающего ее прелестные обнаженные плечи.

— Вы замерзли? — спросила Анжелика.

Маркиза молча пожала плечами. Она уже давно обрела выносливость истинных придворных, которым часто приходится бывать в самых неблагоприятных условиях: в комнатах, открытых всем ветрам, и в комнатах, где жарко от огромного количества светильников. Она привыкла к многочасовому стоянию на ногах, к бессонным ночам, к грузу парчовых одеяний, отягощенных драгоценностями, в общем, ко всем превратностям дворцовой жизни. Крепкое здоровье, беспрестанные волнения и отчасти бесконечные развлечения — вот что сделало ее такой, какой мы ее знаем.

Но Анжелика даже во время своей жизни на парижском «дне» была очень чувствительна к холоду. Она не могла ходить без плаща. И теперь у нее скопилась целая коллекция богатых и красивых одеяний. Тот, что был сейчас на ней, был сделан из перемежающихся полос атласа и бархата.

Мадам де Монтеспан оставила Анжелику одну перед входом в пиршественный зал.

Казалось, что жизнь во дворце еще не пробудилась, хотя яркий утренний свет уже проник в глубину салонов. Балконы и галереи зияли как пропасти.

— Я оставлю вас здесь, — шепнула Атенаис, как бы благоговея перед тишиной. — Вон там гардеробная, где вы сможете посидеть и подождать. Скоро появятся придворные, которые должны присутствовать при пробуждении короля. Его величество обычно поднимается спозаранку. А я скоро вернусь.

Когда де Монтеспан удалилась, Анжелика открыла дверь, на которую ей указала подруга. Дверь была почти скрыта гобеленом и потому казалась потайной.

— Ох, простите! — воскликнула Анжелика и сразу плотно прикрыла дверь. Она и представить не могла, что это укрытие, где не поместилась бы даже софа, можно использовать для такого рода романтических дел.

«Странно, — подумала Анжелика, — я и не подозревала, что у мадам Субиз такая красивая грудь. Зачем она постоянно прячет такую соблазнительную приманку?».

Тем не менее Анжелика была уверена, что партнером мадам Субиз был вовсе не месье Субиз. В Версале не очень-то беспокоятся о сохранении верности, напротив, любое влечение мужа к жене и жены к мужу будет здесь воспринято как выражение плебейства и признак дурного вкуса.

Анжелике ничего не оставалось, кроме как бродить по огромным пустым комнатам.

Первая комната, где она задержалась, была примечательна тем, что ее карнизы поддерживали двенадцать колонн. Освещения хватало для того, чтобы Анжелика могла восхититься белыми колоннами, выступающими из сумерек и отделанными завитками, похожими на рябь на спокойной глади моря. Позолота потолка, разделенная полосами тяжелых эбеновых балок, была еще плохо видна в неясном утреннем свете. Три огромных зеркала на стенах отражали рисунок окон, через которые проникали лучи восходящего солнца.

Прислонившись к мраморному подоконнику, Анжелика вглядывалась в парк, пробуждающийся от ночной дремоты. Терраса, которая тянулась от дворца к непримятой траве обширной лужайки, была гладка, как омытая прибоем отмель. Вдали сквозь туман проступали верхушки аккуратно подрезанных вязов. Их стволы казались башнями прозрачного города.

— О чем вы задумались, маркиза? — прошептал вдруг чей-то неведомый голос.

— Поведайте мне о своих мыслях.

Испуганной Анжелике показалось, что заговорила мраморная статуя.

— Кто это?

— Это я; Аполлон, бог красоты, с которым вы милостиво согласились провести эти утренние часы.

Анжелика онемела.

— Прохладно, да? Но ведь на вас плащ, а я совсем раздет. Да и откуда взяться теплу у мраморного тела?

Анжелика уставилась на статую. Она ничего не могла разглядеть, кроме кучи разноцветного тряпья, лежащего у пьедестала. Она наклонилась и дотронулась до нее, и тут же из этой кучи выпрыгнуло, подобно резвому оленю, существо с крошечным личиком, похожее на гнома.

— Баркароль!

— К вашим услугам, «маркиза ангелов».

Королевский карлик низко поклонился ей. Баркароль был не выше семилетнего ребенка, с неуклюже скроенным телом на кривых ножках. Двухцветный, плотно облегающий камзол был сшит из алого и черного атласа. На обшлагах были красные тесемки, а у пояса висел крошечный меч.

Давно уже Анжелика не видела его. Он приобрел манеры аристократа, и она сказала ему об этом.

— Да, это верно, — самодовольно подтвердил Баркароль. — Если бы у меня была еще подходящая фигура, я ничем не уступал бы тем господам, которые расхаживают здесь с важным видом. Ах, если бы только наша милая королева позволила мне обрезать погремушки с моего колпака, как она бы меня этим осчастливила! Но она утверждает, что в Испании все шуты носят колокольчики, и что если она не слышит звона, то испытывает тоску по дому. К счастью, два моих товарища и я нашли неожиданную поддержку у короля. Он нас просто не выносит. Когда он приходит к королеве, то никогда не упустит случая хорошенько отходить нас палкой. Тогда мы показываем такие прыжки, что наши бубенчики звенят, как сумасшедшие. А когда он бывает занят интимным разговором, мы сами начинаем так трясти этими погремушками, что он сам себя не слышит, и это приводит его в дурное настроение. В конце концов это понимает королева, вздыхает и говорит, что у кого-то не пришит бубенчик и нам нужно пойти и привести себя в порядок. Но ничего, скоро мы приобретем новые привилегии.

— Какие же?

— Парик, — важно сказал Баркароль, закатив глаза так, что были видны только белки.

Анжелика рассмеялась.

— И вы тут же заважничаете, месье Баркароль.

— Я хочу обрести вес в обществе, преуспевать, — серьезно заметил карлик. Но под маской серьезности Анжелика ясно различала скрытую иронию.

— Я рада видеть вас, Баркароль. Давайте поболтаем.

— А вы не боитесь… за свою репутацию? Про вас будут распускать слухи, а ваш муж вызовет меня на дуэль.

— Но ведь ты вооружен. Такой славный меч!

— Конечно. Нет ничего неожиданного и невозможного для человека с храбрым сердцем. Я пофлиртую с вами, мадам. Но давайте подойдем к окну. Любому, кто будет проходить мимо, покажется, что мы любуемся садом, и ему и в голову не придет, что я изливаю вам свою любовь.

Он подковылял к окну и прижался носом к стеклу, как ребенок.

— Что вы думаете об этом местечке? Оно прелестно, не правда ли? Ах, «маркиза ангелов», вы стали теперь настоящей придворной дамой, но все же не забыли своей дружбы со стариной Баркаролем.

Анжелика смотрела в сад, положив руку на плечо карлика.

— Воспоминания, которые нас связывают, не из тех, что легко забываются, Баркароль.

Солнце уже совсем разогнало туман. День обещал быть по-весеннему ясным. Зеленые листья вязов сверкали, как изумруды, в воде фонтанов отражалось голубое небо. Дюжина садовников с граблями и тачками терялась на огромном пространстве сада.

Низким голосом Баркароль продолжал:

— Иногда королева волнуется, когда не видит меня целый день. А в это время ее любимый карлик уходит в Париж, чтобы засвидетельствовать свое почтение другому величеству, чьи подданные не смеют его забывать, — Великому Керзу. У него не так много подданных, подобных нам, маркиза, с кошельками, распухшими до размеров дыни. Я думаю, что Жанин — Деревянный зад все еще любит меня.

— Он любит и меня, — сказала Анжелика. Она представила выразительное лицо Деревянного зада.

— Ничего не бойтесь, маркиза, — пробормотал Баркароль. — Мы умеем хранить тайны. Помните, что вас не оставят в беде даже здесь.

Он обернулся и сделал широкий жест рукой, обведя комнату.

— Здесь, во дворце короля, где люди более одиноки и больше подвержены опасностям, чем где бы то ни было.

Стали появляться первые придворные, пряча зевки в обшлаги кафтанов. Их деревянные каблуки стучали по мраморному полу. Слуги разносили дрова для каминов.

— Скоро появится «старуха». Смотрите, вот и она.

Анжелика увидела женщину неопределенного возраста, одетую в плащ с капюшоном. На голове у нее был чепчик. Встречные дворяне, увидев ее, слегка сгибали колено, но она, казалось, не замечала их и продолжала путь с величественной безмятежностью.

— Куда она направляется?

— К королю. Это мадам Гамелин, его старая нянька. Она до сих пор имеет привилегии входить к королю утром раньше всех. Она раздвигает занавеси, целует его и интересуется, как он спал и как его самочувствие. Обычно они еще немного болтают. А в это время все беспокойно толпятся за закрытыми дверями. Она удаляется, и после этого ее целый день нигде не видно. Никто не знает, куда она исчезает. Это ночная птица. И каждое утро министры, принцы, кардинал — все скрежещут зубами при виде этой скромной личности откуда-то с задворок Парижа, которой достается первая утренняя улыбка короля.

По пятам за нянькой следовали три доктора в черных одеяниях, белых париках и высоких шапках, которые подчеркивали их избранность. Один за другим они щупали королевский пульс, расспрашивали о здоровье.

Затем следовал выход принцев крови. Когда они склонялись перед королем, он вставал. Главный камергер подавал ему одежду, которую держал наготове первый спальник.

Затем наступал третий выход. Герцоги и пэры, толкая один другого, с низким поклоном разворачивали парчовый жилет.

Четвертыми шли государственные секретари.

Пятыми — дипломаты.

Шестыми — духовенство в алых одеждах.

Мало-помалу королевская опочивальня заполнялась людьми.

Король оглядывал входивших, здоровался с каждым и брал на заметку отсутствующих. Он задавал несколько вопросов, касающихся последних сплетен, и бывал очень доволен, когда получал остроумный ответ.

«Избранники рая», как называли их в Версале, гордились своей привилегией.

— находиться в спальне короля в то время, как остальные смертные были осуждены находиться за закрытыми дверями.

Анжелика с интересом наблюдала за этими посвященными, входившими в святая святых.

— Мы — души в чистилище, — засмеялась одна из женщин, стоявшая рядом с ней.

Все были одеты в лучшие наряды и все стремились оказаться в первых рядах, когда король с королевой пойдут из часовни вдоль живого коридора.

Маркиз дю Плесси де Бельер был при втором выходе. Дождавшись, пока он скрылся за дверями в спальню короля, Анжелика со всех ног бросилась к его комнате, боясь затеряться в лабиринте коридоров, которые окуривались фиалковым корнем и в которых была вечная толчея.

Ла-Виолетт мурлыкал, начищая оружие хозяина. Он предложил мадам маркизе зашнуровать ее корсет, но Анжелика резко оборвала его. Не дождавшись Жавотту или какую-нибудь другую служанку, она оделась сама, как смогла. Затем заторопилась обратно, чтобы поспеть вовремя и увидеть королевскую процессию вблизи.

У королевы был красный нос, несмотря на пудру, которую искусно нанесли ей на лицо. Она проплакала всю ночь, ибо король, как она сообщила своим подругам, не заходил к ней даже на минутку. Это было необычно, потому что король был очень пунктуален в этом вопросе.

Свита королевы слилась с окружением де Лавальер, и обе группы пришли почти одновременно. Мария-Тереза высоко держала голову, хотя ее габсбургский подбородок дрожал от рыданий, которые она подавляла.

Фаворитка низко поклонилась. Когда она выпрямилась, Анжелика увидела затаенный страх в ее глазах. Здесь, в залах Версаля, она была сама загнанной оленихой, а не охотницей. Анжелика понимала, что так оно и есть на самом деле: королевская прихоть — дело непостоянное. Марии-Терезе нечего было бояться ее. Впереди ей грозили новые, более серьезные соперницы.

Король вернулся из часовни и прошел в сад. Ему доложили, что больные золотухой услышали о его пребывании здесь и собрались за воротами в надежде на исцеление от королевского прикосновения. Король никогда не отказывал в этой милости. Просителей было немного, и церемония быстро закончилась.

Его величество направился в зал Дианы, чтобы принять там прошения от всех желающих.

Молодой вельможа из свиты короля вышел из толпы и поклонился Анжелике.

— Его величество желает напомнить мадам дю Плесси де Бельер, что он хочет видеть ее на завтрашней охоте с самого начала.

— Передайте мою благодарность его величеству. И скажите, что только смерть может помешать мне.

— Его величество не требует так много. Но если все же вы не явитесь на охоту, то он хотел бы знать причину вашего отсутствия.

— Можете уверить его, что он об атом будет знать, месье де Лувуа. Вас ведь так зовут?

— Да, мадам.

— Я бы хотела поговорить с вами. Это возможно?

Лувуа сказал, что если мадам дю Плесси де Бельер задержится в коридоре, то он вскоре присоединится к ней, как только король закончит прием прошений.

— Я подожду. А вы заверьте его величество, что завтра я обязательно буду на охоте.

— Нет! Не будете! — произнес у нее прямо над ухом голос Филиппа. — Мадам, жена должна повиноваться мужу. А я никогда не давал вам позволения появляться при дворе. Вы идете против моей воли, и я приказываю вам немедленно вернуться в Париж!

— Филипп, это же абсурд! — низким голосом сказала Анжелика. — Ведь я нахожусь при дворе для вашей же пользы. Какое вы имеете право так мучить меня?

— Вы больше измучили меня!

— Оставьте меня, Филипп, вы ведете себя, как ребенок.

— Только в том случае, если вы немедленно уедете из Версаля.

— Нет!

— Вы не должны быть завтра на охоте.

— А я буду!

Лувуа уже удалился к королю и не слышал их спора, но стоящие рядом смотрели на них с усмешкой. Домашняя ссора семейства дю Плесси была привлекательной. Рядом с ними, как бы смотря в сторону, стоял маркиз де Лавальер, профиль которого напоминал птичий.

Чтобы оградить себя от насмешек, Анжелика воскликнула:

— Ладно, Филипп, я уезжаю! Давайте не будем больше спорить!

Она прошла по коридору и уединилась в одном из больших залов, где было совсем мало людей.

«Если получу место при дворе, то буду зависеть от милости короля, а не этого дикаря!».

Но как завоевать благосклонность короля — это оставалось для нее загадкой. Об этом-то она и хотела поговорить с Лувуа. Ее прямо-таки мужская деловитость заставляла искать выход.

Она вспомнила, что еще в Париже ей говорили о Лувуа, как о ловком придворном и большом политике, к тому же он владел привилегией распоряжаться почтовыми перевозками между Лионом и Греноблем. Конечно, это был тот самый Лувуа. Она не сочла его чересчур молодым. Она помнила, что он сын Летелье, государственного секретаря и королевского канцлера в Совете. Она искала поддержки как Лувуа, так и его отца.

Маркиз де Лавальер переходил от одной группы к другой, отыскивая Анжелику. Вначале та хотела скрыться, потом вдруг переменила тактику. Она слышала о маркизе немало лестного, он знал двор лучше, чем кто-либо другой. В этом плане она могла бы многому поучиться.

— Я думаю, что король не сильно рассердился на вас за вчерашнее опоздание, — сказал он, найдя ее.

«Поэтому-то вы и отваживаетесь завязать со мной небольшую интрижку», — подумала Анжелика. Она разговаривала с ним, но когда коснулась вопроса о месте при дворе, он искренне рассмеялся.

— Бедная моя малышка, да вы с ума сошли. Чтобы попасть на самую незначительную должность, вам придется устранить со своей дороги не менее десяти человек. Разве вы не знаете, что должности в королевской спальне продаются помесячно?

— Что вы имеете в виду?

— Каждый исполняет свою должность в течение трех месяцев. После этого должность пускают с аукциона. Короля это очень раздражает, ибо ему все время приходится видеть новые лица и принимать услуги тех, кто еще крайне неопытен. Поэтому-то король и не расстается с Ботманом — своим главным слугой, и вынужден не только покупать ему это место, но и оплачивать право выкупать его вновь. Это, конечно, раздражает остальных!

— Боже, как все это сложно! Да неужели король не может вмешаться и положить конец этой неразберихе?

— Он должен стараться одарить счастьем всех, — ответил маркиз с уверенностью в незыблемости этого обычая, который сродни смене времен года.

— А как же поступаете вы сами? Мне много говорили о вашей предусмотрительности.

— Люди сильно преувеличивают. У меня должность лейтенанта короля, которая, как и плата за нее, одна из самых мизерных… А теперь, дорогая маркиза, я должен покинуть вас, так как мне кажется, что король скоро вернется в сад.

Показался Лувуа. Проходя мимо нее, он слегка поклонился и шепнул, что, к большому сожалению, он должен сопровождать короля во время второй аудиенции, и что только после этого он сможет уделить ей немного времени.

И уже собравшись уйти, Лувуа представил ее молодому человеку, настолько бедно одетому, что казалось, что ему не место в столь пышном собрании. Напудренный парик и кружевное жабо только неприятно контрастировали с одеждой и оттеняли его и без того темное лицо.

— Да, — заявил он, подтверждая представление Лувуа, — я посланник с острова Мадагаскар.

Тяжелая рука опустилась на плечи Анжелики так, что она чуть не подскочила. Обернувшись, она увидела человека во всем черном, чье имя, как она не напрягала память, не могла вспомнить. Низкий хриплый голос, убедительный и непререкаемый, звенел у нее в ушах.

— Сударыня! Уделите мне немного времени, мы должны поговорить с вами о деле.

— О каком деле, сударь?

И тут Анжелика вспомнила его.

Это был месье Кольбер, министр финансов, член Совета.

Кольбер под руку повел Анжелику к углу балкона. По дороге он сделал знак одному из своих служащих, чтобы тот подал ему содержимое большого черного бархатного мешка, в котором лежало несколько гросбухов. Он взял один из них с желтыми завязками.

— Сударыня, я думаю, вам известно, что я не придворный дворянин, а торгаш. Вы же хотя и благородного происхождения, но чрезвычайно деловая женщина. Сказать по правде, как член гильдии купцов, я обращаюсь к вам за советом.

Он пытался придать речи оттенок доверительности, но не преуспел в этом, и Анжелика рассердилась. Когда только люди перестанут напоминать ей это шоколадное дело! Она поджала губы, но, взглянув на Кольбера, увидела, что его лоб покрылся потом, несмотря на прохладное утро. Парик сидел косо, было похоже, что утром он торопил своего парикмахера. Ее неприязнь стала таять.

— Конечно, я занимаюсь делами, но не такими серьезными, как вы. Чем могу быть полезна?

— Этого я еще пока не знаю, сударыня. Может быть, вы сами подскажете мне. Я нашел ваше имя в списках акционеров Ост-Индской компании и обратил внимание. Следовательно, вы находитесь в привилегированном положении, и, так как ваши дела процветают, я подумал, что вы можете осветить некоторые детали, которых мне не хватает, чтобы разобраться в делах компании.

— Господин министр, вы не хуже меня знаете, что эта компания торгует с Америкой. И сегодня эти акции не стоят ни гроша.

— Я говорю не о стоимости акций, а о тех выгодах, которые вы приобрели, когда все потеряли на этом деньги.

— Моя подлинная выгода заключается в том, чему меня научила эта авантюра, что нельзя из ничего что-то сделать. И я дорого заплатила за этот урок. Эти грабители из Ост-Индской компании рассчитывали на огромные доходы, а сами ничего не хотели делать, тогда как любой результат в этих отдаленных землях можно получить лишь после тяжелой работы.

Усталое лицо Кольбера как бы разгладилось, и подобие улыбки появилось скорее в глазах, чем на губах.

— То, что вы сказали, согласуется с моим девизом: ничего не достигнешь без труда.

— «Чем больше затрачено усилий, тем интереснее задача», — процитировала Анжелика, подняв палец. — И трудолюбие играет главную роль.

Улыбка осветила холодное лицо министра.

— Вижу, что вам известны мои слова, сказанные по поводу вышеупомянутой компании. Не думаю, что кто-нибудь из других держателей акций был знаком с ними. А как вы думаете, что нужно для того, чтобы это предприятие процветало? — быстро спросил Кольбер.

Затем в своей обычной суховатой манере он принялся перечислять тайные и явные владения мадам дю Плесси де Бельер, она же мадам Марен.

— …полное владение кораблем «Сент-Джон Батист» для торговли и доставки какао, перца, специй и ценной древесины с Мартиники и Сан-Доминго.

— Правильно, — подтвердила Анжелика, — должна же я продолжать шоколадное дело.

— И вы отдаете командование кораблем пирату Гвинау?

— Конечно, отдаю.

— А вы знали, когда брали его на службу, что он раньше служил у Фуке и угодил в тюрьму? Вы думали о серьезных последствиях этой акции, или же сам Фуке посоветовал вам это?

— Я никогда не разговаривала с Фуке. Фуке был опасным человеком, огромное богатство давало ему власть. Он злоупотреблял ею. Но, надо отдать ему должное, он умел выбирать себе компаньона. Чистая случайность привела ко мне Гвинау. Он превосходный моряк и отличный торговец. Потом он был в бегах, потерял своего покровителя. И я подумала, что он единственный человек, который способен спасти мои инвестиции после разорения Ост-Индской компании, в которую я вложила кучу денег. Тогда-то я и взяла его к себе на службу. Кроме того, я была вдохновлена примером свыше.

— Что вы имеете в виду?

— Король… Он наказывает тех, кого считает виновными, но никогда не оттолкнет человека, наделенного каким-нибудь талантом. И я взяла на службу пирата, но готова отдать его королю, если он потребует его себе.

Анжелика говорила с воодушевлением и закончила с обезоруживающей улыбкой. Но, тем не менее, она была удовлетворена разговором.

Кольбер был заклятым врагом Фуке, и у него был целый набор ловушек, в которые он в свое время и ловил Фуке. Все, что делал прежний министр финансов, теперь выставлялось напоказ.

— А этот корабль, который вы послали с товарами в Америку, почему бы вам не послать его в Индию? — без обиняков спросил Кольбер.

— Я думала об этом. Но в одиночку французский корабль не смог бы совершить такое плавание, а запасных кораблей у меня нет.

— Да, ваш «Сент-Джон Батист» сходил в Америку без происшествий. А что вы скажете об английских и датских кораблях, ведь они ходят в Индию регулярно и удачно?

— Они идут целыми флотилиями — от двадцати до тридцати кораблей.

— А почему французы так не поступают?

— Сударь, если этого не знаете вы, то что же вы хотите от меня? Быть может, дело в деньгах. Могу ли я, например, одна собрать флотилию?

— Франции необходимо иметь промежуточную базу на полпути для пополнения запасов продовольствия и воды.

— Мадагаскар, к примеру?

— При условии, что ни военные, ни гражданские власти не будут вмешиваться в торговлю.

— А кто же будет управлять островом?

— Люди, которые научены хозяйничать на новых островах. Я имею в виду купцов.

До этой минуты Анжелика была совершенно серьезна, но тут расхохоталась.

— Сударыня, мы говорим о серьезных вещах! — рассердился Кольбер.

— Простите, не могу отделаться от мысли, что какой ни будь сверхблагородный дворянин, вроде маркиза де Лавальер, будет управлять дикарями.

— Вы сомневаетесь в его храбрости, сударыня? Мне достоверно известно, что он достойно проявил себя на королевской службе.

— Дело не в храбрости, а в том, что бы он стал делать, высадившись на берег и увидев толпу полуголых дикарей. Скорее всего, половину перебил бы, половину сделал рабами.

— Рабы — основной объект торговли. Они хорошо компенсируют вложения.

— Я не отрицаю этого, но это не тот путь, чтобы развивать промышленность в стране. Это как раз те самые методы, которыми пользуется Франция, стремясь задержать развитие прогресса.

Кольбер внимательно взглянул на нее.

— Черт побери…

Он потер щетинистый подбородок.

— М-да… за эти десять минут я узнал больше, чем за те бессонные ночи, которые провел над этими проклятыми отчетами.

— Сударь, мой совет — это предостережение. Просто я прислушиваюсь к взаимным обвинениям моряков и купцов, но…

— Вы не могли не обратить внимания на их слова. Благодарю вас, сударыня. Вы оказали бы мне большую честь, если бы подождали меня с полчаса в вестибюле.

Она вернулась в вестибюль, где маркиз де Лавальер со злорадством сообщил, что ее искал Лувуа и, не найдя, отправился завтракать. Анжелика сдержала возглас разочарования. Это была судьба. Она так стремилась поговорить с молодым военным министром, расспросить его о положении дел при дворе, попросить походатайствовать о ней, а теперь, благодаря неожиданной встрече с Кольбером, который лишь поговорил с ней о морской торговле, она упустила удобный случай. Ей нельзя было терять время. Кто знает, какая злодейская мысль может зародиться в голове Филиппа? Если она так открыто сопротивляется ему, он не остановится перед тем, чтобы снова запереть ее. Ей надо постараться поскорее закрепиться при дворе, иначе будет поздно.

Анжелика была рассержена и разочарована. Ее смятение усилилось, когда она услышала, как придворные сказали, что его величество отложил прием на следующий день.

Когда Анжелика была почти у выхода, к ней обратился один из служащих Кольбера:

— Сударыня, не будете ли вы так любезны пройти со мной. Они вас ждут.

Помещение, куда он ее проводил, было достаточно изящным, но не особенно просторным, как большинство других. На двух окнах висели темно-голубые портьеры, отделанные золотыми и серебряными лилиями, которые гармонировали с обивкой высоких кресел.

Анжелика окинула взглядом комнату. Несомненно, комната принадлежала мужчине. В дальнем конце помещения, перед столом, состоящим из мраморной плиты, поддерживаемой позолоченными ножками, спиной к ней стоял Кольбер. За противоположным концом стола сидел король.

Анжелика приоткрыла от удивления рот.

— А вот и моя собеседница, — сказал министр, оборачиваясь. — Подойдите сюда, сударыня, и расскажите его величеству о ваших познаниях в качестве представителя Ост-Индской компании. Они достаточно хорошо могут светить некоторые аспекты сложившейся ситуации.

С обычной любезностью, которую он проявлял по отношению к женщинам, Людовик поднялся и поклонился ей.

Анжелика, смутившись, поняла, что она даже не оказала ему должного почтения. Она тут же сделала глубокий реверанс, мысленно проклиная Кольбера.

— Я не замечал за вами склонности к шуткам, месье Кольбер, — сказал король, — и не ожидал, что ваш знаток морского и торгового дела явится в образе прелестнейшей дамы моего двора.

— Тем не менее, мадам дю Плесси де Бельер является одним из основных держателей акций этой компании. Она оснастила корабль орудиями и собралась торговать с Индией, но, изучив состояние дел, обратилась все-таки к Америке. И она может изложить вам причины своих планов.

— Говоря откровенно, сир, — сказала Анжелика, — мне очень жаль, что вы придаете такое большое значение моему рассказу. Да, действительно, у меня есть некоторые вложения в морскую торговлю. Мой управляющий часто жалуется на трудности работы, но я понимаю во всем этом не больше, чем в сельском хозяйстве, хотя мои арендаторы плетут мне длинные жалостливые рассказы о скудных урожаях.

— Вы закончили свою маленькую комедию? — спросил Кольбер, покрывшись пятнами. — Только что вы разговаривали со мной с полным знанием дела и вдруг стали рядиться в шутовские одежды. Или вы боитесь короля?

Король снова сел. Он доверял министру и решил, что сможет получить кое-какую полезную информацию от этого необычайного интервью. Он смотрел на Анжелику ясным проницательным взглядом. Она читала в его глазах понимание, и это качество казалось ей необычным для двадцатисемилетнего монарха.

— Я знаю, что ваше величество не жалует различного рода чудачества. И если какая-нибудь женщина при вашем дворе будет вовлечена в коммерцию или кораблевладение… то я боюсь.

— Вам нечего опасаться моего неудовольствия. И не старайтесь доставить мне удовольствие, отклоняясь от истины, — сказал король довольно строгим голосом. — Если месье Кольбер полагает, что ваша информация может помочь нам, то не вам решать, как я к этому отнесусь, хорошо или плохо. Прошу вас учесть, сударыня, что ваш долг — служить нашим интересам.

Он не пригласил ее сесть, давая этим понять, что она ничем не лучше остальных придворных, которые не имели права сидеть в его присутствии, если только не получали на это особого разрешения.

— Итак, ваш капитан отказался от торговли с Индией, несмотря на ваше желание послать его туда и на те выгоды, которые вы надеялись извлечь из этого путешествия. Большинство капитанов, надо признать, сделали то же самое. Но каковы причины этого — до сих пор остается для меня загадкой.

Анжелика рассказала, какому риску подвергаются корабли, плавающие близ Португалии и берегов Африки. Уже не одно столетие пираты промышляли грабежом судов, путешествующих без конвоя.

— А не преувеличиваете ли вы опасность, сударыня? Мне приходилось слышать много рассказов о путешествиях к берегам Индии одиночных французских кораблей, да еще и вооруженных куда более слабо, чем ваш. И они со славой возвращались из этих одиссей, жалуясь лишь на штормы. У меня есть точные данные о времени их отплытия и возвращения. Так почему же, если это доступно другим, ваш корабль не может достичь Индии?

— Потому, что это купеческий корабль, сир. Сравните тоннаж кораблей, о которых вам докладывали, это военные суда, хотя они могут считаться и торговыми. Они превосходят по скорости пиратские суда. Они выходят из портов практически пустыми, да и возвращаются налегке. Все это не подходит для коммерческих целей. Корабль большого тоннажа, да еще и нагруженный товарами, станет хорошей добычей для быстроходных галер. Лишь благодаря мужеству матросов мой корабль дважды избегал гибели. И в обоих случаях была кровавая схватка. Чуть ли не половина матросов была убита и ранена. И я отказалась от этой опасной затеи…

На лице Кольбера светились удовлетворение и восхищение. Редко когда суть дела была выражена так ясно.

Король задумался.

— Так значит, все дело в конвое?

— Совершенно верно. Так поступают датчане и англичане.

— Мне не нравятся эти нации, но было бы глупо не позаимствовать все хорошее из стратегии наших врагов. Слушайте, Кольбер. Отныне, когда наши большие купеческие корабли будут уходить в плавание, их должны сопровождать военные корабли.

Недоверчивый взгляд Анжелики прервал его.

— Вы в чем-то сомневаетесь, сударыня?

В его голосе сквозила ирония.

Людовик XIV не мог без усмешки выслушивать советы хорошенькой женщины.

Но Анжелика не собиралась сдаваться.

— Я думаю, что месье Кольбер не рассказал вам о всех трудностях этого предприятия. Французы привыкли плавать в одиночку, каждый идет своим путем. Одни уже готовы выйти в море, а другие еще ищут деньги на покупку оружия. Только крупные владельцы имеют достаточно средств, и если бы они могли договориться друг с другом, то плавание караванов стало бы безопасным.

Луи оперся на стол рукой.

— Теперь они будут делать это по приказу короля.

Кольбер после минутного колебания сказал:

— Мадам, может быть, это и вполне достоверная информация, но два года тому назад, когда экспедиция Монтегю была послана на остров Мадагаскар, ваш корабль мог бы отправиться под ее защитой в Индию.

— Ваша информация верна, но мы не смогли достичь соглашения, да я и не сожалею об этом.

— Почему?

— Я не хотела оказаться втянутой в предприятие, которое было обречено на провал.

Король слегка покраснел, несмотря на самообладание.

— Разве вы не понимаете, что это по моему приказу была отправлена эта экспедиция в помощь Ост-Индской компании с целью создать порт на острове Мадагаскар?

— Это была превосходная мысль, сир, и этот порт необходим. Но корабли экспедиции были старыми. Капитаны кораблей мечтали о легких победах, они полагали, что порт на острове будет райским садом. Эти люди были храбрыми, но совершенно непрактичными. Они пребывают теперь в ужасном положении.

Глаза короля сузились. Он хранил долгое молчание, пока говорила Анжелика.

Она почувствовала страх, но все же довела речь до конца.

— Как же это получилось, сударыня, что вы единственная знали о тех трудностях, которые подстерегали Монтегю на острове Мадагаскар? Его второй помощник высадился в Бордо четыре дня тому назад. В Версале он был сегодня утром. Ему было дано строгое указание ни с кем не разговаривать по дороге, пока он не даст отчет мне. Я тоже отложил все дела, чтобы выслушать его. И он только что вышел отсюда.

— Сир, у мореплавателей нет секретов. На протяжении этих двух лет иностранные корабли не раз заходили на Мадагаскар и частенько из чувства сострадания брали на борт больных и раненых моряков и отвозили на родину.

Людовик уставился на Кольбера.

— Так значит, месье Монтегю понадобилось два года, прежде чем он смог отправить мне доклад о состоянии дел на острове, хотя он знал, с каким нетерпением я жду сообщения!

— Стала бы я ждать два года в неведения о судьбе своего корабля! — воскликнула Анжелика.

— Ха! — вырвалось у короля. — Вы хотите сказать, сударыня, что ваша система связи более совершенна чем у короля Франции?

— В некотором смысле — да, сир. Ваше величество признает лишь прямую связь. Два года — не такой уж долгий срок, чтобы корабль добрался до места назначения и вернулся, не считая того времени, которое нужно для ознакомления с островом. Я же заключила договор с датской компанией, и когда любой из их кораблей встречается с моими, они обмениваются информацией.

— Снова датчане! — отшутился король. — И французские предприниматели заключают с ними сделки, не считаясь с тем, что это может закончиться изменой государственным интересам!

— Измена — это слишком сурово, сир. Разве мы находимся в состоянии войны?

— Нет! Но в этом есть что-то, что очень раздражает меня, месье Кольбер. Неужели Франция должна уступить первенство на морях каким-то рыболовам! Во времена моего деда у французского флота была громадная слава. Его значимость была так велика, что датчане, англичане и даже венецианцы предпочитали плавать по Средиземному морю под французским флагом. Считалось, что это обеспечивает им защиту из-за соглашения между Францией и Высокой Портой.

— Но тогда лишь в Средиземном море насчитывалось свыше тысячи кораблей, — сказал Кольбер.

— А теперь?

— Пятьдесят кораблей с числом орудий от двадцати четырех до ста двадцати на борту. И все пять классов судов вооружены на один и тот же манер. Это позор, сир!

Король откинулся в кресле и стал размышлять, устремив взгляд в одну точку. Его густые каштановые волосы красиво выделялись на голубой обивке, на которой была вышита золотая корона.

— Я не собираюсь выяснять у вас причины, которые привели вас сюда, — сказал он после минутного молчания. — Они мне и так хорошо известны. Мы еще не закончили процесс исправления всех тех безобразий, которые в течение многих лет творились в нашем государстве. Я был еще совсем юным, когда впервые стал обращать внимание на то, что творится в разных частях страны, и оказалось, что мне во все надо вмешиваться. Повсюду царит беспорядок. Надо начинать с главного. Сейчас настало время заняться настоящим делом, Кольбер.

— Я полностью к вашим услугам, сир.

Король поднялся.

Министр поклонился и попятился задом, через каждые три шага останавливаясь и вновь кланяясь.

Анжелика, которая внезапно почувствовала себя страшно уставшей и проголодавшейся, пошла вслед за ним.

— Останьтесь, сударыня, — окликнул ее король. — Вы собираетесь быть завтра на охоте?

— Конечно, сир.

— Я скажу маркизу, чтобы он помог вам быть в хорошем расположении духа.

У Анжелики вырвался вздох облегчения.

— О сир, при таких условиях я буду непременно. В это время появился придворный из свиты короля, герцог Шаро.

— Ваше величество будет присутствовать на банкете или вам накрыть отдельно?

— Давайте не будем разочаровывать тех, кто собрался на банкет, чтобы лицезреть короля. Пойдемте к столу.

Анжелика глубоко поклонилась и вновь направилась к выходу.

Король снова остановил ее.

— Мне известно, что у вас есть сыновья. Они уже достаточно зрелые, чтобы взять их на службу?

— Сир, они еще очень молоды — шесть и восемь лет.

— Это возраст дофина, а ему уже пора выходить из-под женской опеки. Я бы хотел, чтобы у них появились товарищи для игр и разного рода соревнований.

Анжелика поклонилась в третий раз под завистливыми взглядами собравшихся придворных.

Глава 5.

Целая армия слуг под командованием начальников накрывала на стол и готовила приборы, строго следуя дворцовому этикету. Еще раз все проверив, главный дворецкий пригласил тех представителей королевского двора, которым было дозволено присутствовать при трапезе его величества.

Все расселись по заранее определенным местам, а в это время в коридорах и проходах толпились те, кто мог только лицезреть короля, направляющегося к трапезе.

Король появился в дверном проеме, на секунду остановился, наклонив голову в ответ на глубокие реверансы придворных, затем проследовал в зал и занял место за столом.

Тут же монсеньор, его брат, вскочил и, низко кланяясь, подал королю салфетку.

Стража в прихожей разгоняла толпу, чтобы расчистить проход для парадной процессии, которая по торжественности скорее походила на церковную. Мимо королевского стола медленно потянулась толпа, состоявшая из торговцев и их жен, приказчиков, мастеровых, — и все старались запечатлеть в памяти мельчайшие подробности происходящего.

Король говорил мало, но сам не пропускал ничего. Анжелика увидела, как он сделал легкий поклон в сторону одной из придворных дам, и тут же дворецкий подал ей скамеечку для ног. Но подавляющее большинство женщин, сидевших и стоявших в зале, не получили ни одного взгляда короля, а следовательно, и скамеечки. Среди них была и Анжелика. Ее ноги затекли от усталости.

Мадам де Шуази, стоявшая рядом, прошептала:

— Я слышала, что король расспрашивал вас о сыновьях. Какая вы счастливая, моя дорогая! Не упускайте удобный случай. Вашим сыновьям будет открыт широкий путь, если они попадут в круг избранных. Воспитание, которое они получат при дворе, пригодится им на всю жизнь. Взгляните на моего сына. Я стала наставлять его на этот путь, когда он был еще только крошкой. Сейчас ему нет и двадцати лет, а он уже научился сам пробивать себе дорогу и теперь скоро получит сан епископа.

Анжелику в настоящий момент меньше всего занимало будущее Флоримона и Кантора. Она думала, как бы утолить голод или хотя бы присесть. Она потихоньку вышла из банкетного зала и подошла к группе женщин, стоявших у карточного стола Лакеи проходили мимо них с блюдами, полными еды, и женщины, не отрываясь от карт, пальцами хватали оттуда лакомые кусочки.

Высокая полная женщина поднялась и расцеловала Анжелику в обе щеки. Это была Великая Мадемуазель де Монпансье.

— Я всегда восхищалась вами, дорогая. Двор обошелся с вами несправедливо. Сколько раз за последнее время я пыталась узнать, где вы находитесь, но не осмеливалась спросить самого короля. Каждая наша встреча с ним плохо начинается, а кончается еще хуже. И хотя он мой кузен, мы плохо понимаем друг друга. Но наконец-то вы здесь. Похоже, вы пытаетесь кого-то отыскать?

— Простите, ваше высочество, но я просто хотела найти место, чтобы присесть и отдохнуть.

Благородная принцесса в страхе оглянулась.

— Да, вам действительно нельзя здесь сидеть. С нами находится Мадам — Генриетта Английская.

— Мое положение не позволяет мне сидеть даже в вашем присутствии, ваше высочество.

— Вот тут-то вы ошибаетесь. Вы женщина благородного происхождения, а я всего лишь одна из правнучек короля Франции Генриха V. Так что в моем присутствии вы смогли бы сидеть, и я была бы рада разрешить вам это. Но поскольку здесь присутствует Мадам, которая замужем за Монсеньером, то это абсолютно невозможно.

— Понимаю, — вздохнула Анжелика.

— Но, — предложила Великая Мадемуазель, — включайтесь в нашу игру. Нам как раз требуется одна партнерша. Мадам де Ариньи только что проиграла последнее су.

— Но как я смогу играть, не присев?

— А тогда вы сможете присесть, — сказала принцесса.

Она подвела ее к мадам, которая, рассеянно улыбнувшись, посмотрела на раскрасневшуюся Анжелику. Она была слишком поглощена картами, раскрытыми в ее руках.

Не успела Анжелика присесть, как появилась мадам де Монтеспан и схватила ее за руку.

— Поторопитесь, я могу сейчас представить вас королеве.

Анжелика пробормотала какое-то извинение и помчалась за подругой.

— Атенаис, — говорила она на ходу, — вы должны просветить меня относительно очень важного церемониала. Мне объяснили, но я не поняла. Когда, почему и при каких обстоятельствах и какого звания дамы при дворе могут сидеть?

— Почти что никогда. Ни в присутствии короля, ни в присутствии королевы. А кроме того, имеется целая куча правил, а еще больше — исключений из этих правил. Вот почему право сидеть — мечта каждой дамы. Так повелось с незапамятных времен. Вначале это касалось только мужчин, а теперь распространилось и на женщин. Банкетка или скамеечка для ног — это символ высокого ранга и высшей милости. Правда, есть еще и другие условия.

— Какие?

— Игра в карты, к примеру. Если вы играете, то можете сидеть даже в присутствии короля. То же самое при шитье — лишь бы пальцы ваших рук были заняты подобием работы. Некоторым разрешено сидеть даже тогда, когда они просто держат в руках ленты. Так что путей для этого много.

Королеву одевали и причесывали, готовя к вечернему приему. На столике перед ней лежали драгоценности, которые она поочередно примеряла.

Анжелика сделала реверанс и поцеловала королеве руку, затем отступила в сторону.

Королева была одета по последней моде, что не шло к ее полной фигуре. Заметив, что Анжелика ее рассматривает, королева попросила:

— Посмотрите сюда.

Алмазное ожерелье поблескивало у нее на шее.

Баркароль, игравший в уголке с собачкой королевы, заговорщицки подмигнул Анжелике.

Погода была превосходной, и все вышли погулять по саду. Затем, когда стемнело и зажглись фонари, все вернулись переодеться в вечерние туалеты.

Анжелика одевалась в комнате, отведенной для гувернантки королевы. Мадам де Монтеспан обратила ее внимание на то, что ее украшения слишком скромны для двора. Но у Анжелики не было времени вернуться в отель дю Ботрэн, и пришлось обратиться к помощи двух ювелиров, которые всегда сопровождали двор. За умеренную плату они согласились ссудить ей прекрасные драгоценности. Анжелика со вздохом вручила им умеренную плату. На эти деньги она могла бы приобрести пару браслетов.

Затем она спустилась в большой зал, где давали представление.

Король уже занял свое место. Согласно точно расписанному этикету, в зале не было свободных мест, и Анжелике пришлось стоять в глубине зала. Шум аплодисментов из первых рядов не давал возможности услышать то, что происходило на сцене.

— Как вы находите пьесу Мольера? — раздался голос над самым ее ухом. — Она очень поучительна, как вам кажется?

Голос был таким приятным, что Анжелике показалось, будто она слышит его во сне, но, обернувшись, она увидела Филиппа, стоявшего рядом с ней. Он был в розовом атласном костюме, отороченном серебряными галунами. Филипп улыбался.

Анжелика заставила себя ответить спокойно:

— Да, это одна из лучших вещей Мольера, но отсюда очень плохо видно сцену.

— Как жаль… Позвольте мне подобрать вам место получше.

Он обнял ее за талию и повел за собой. Они легко продвигались сквозь толпу. Люди уступали дорогу главному распорядителю, но это мало радовало Анжелику. Они нашли место справа от сцены. И хотя им пришлось стоять, но видно и слышно было превосходно.

— Это хорошее место, — сказал Филипп. — Мы можем видеть сцену, а король может видеть нас. Что может быть лучше!

Он не снимал руки с талии Анжелики. Вдобавок он наклонился к ней так близко, что его локоны касались ее щеки. Чуть поразмыслив, Анжелика пришла к выводу, что поведение мужа подозрительно.

— Вам что, так необходимо прижиматься ко мне?

— Да, необходимо. Ваше вызывающее поведение насторожило короля. А я не хочу, чтобы король сомневался в моей верности ему. Любое его желание — приказ для меня!

— Так вот в чем дело!

— Да, именно в этом. Смотрите мне прямо в глаза. Ни у кого не должно быть сомнения в том, что месье и мадам дю Плесси помирились.

— Это так важно?

— Так пожелал король.

— Ох, что вы…

— Спокойно…

Его рука сжала ее как стальным обручем, но голос был тихим.

— Мне больно. Не будьте таким жестоким.

— Как бы я хотел им быть! Подождите, может, я стану таким. Но сейчас не время и не место. Посмотрите, Арпулвер заставляет читать Агню одиннадцать правил поведения для женатых. Слушайте внимательно, мадам.

Но Анжелике было не до пьесы. Ее беспокоило присутствие Филиппа рядом с ней.

«Если бы я только могла поверить, — подумала она, — что он обнимает меня безо всякой ненависти, без всяких воспоминаний о нашей ссоре…».

Она украдкой взглянула на него. Перед ней стоял сам бог войны — Марс, мужественный, неумолимый и холодный, как будто изваянный из мрамора.

— Вы ведете себя так, будто я обжег вас, — сказал Филипп. — Я больше не буду обнимать вас при людях. Давайте поговорим о наших делах. Вы выиграли первый круг, женив меня на себе. Второй выиграл я, наказав вас, кажется, меньше, чем вы заслуживали. Потом снова выиграли вы, прибыв в Версаль, несмотря на мой запрет. Чья же очередь теперь?

— Это решит судьба.

— И то оружие, которым владеет каждый из нас. Готов поспорить, что, благодаря мне, вы в конце концов окажетесь в монастыре без всякой надежды выбраться оттуда.

— А я готова поспорить, что вскоре вы потеряете голову от любви ко мне.

Филипп помрачнел. Анжелика гордо вскинула голову, и под драгоценным ожерельем на ее шее он увидел следы синяков, в которых был виноват сам.

— И если выиграю я, Филипп, вы отдадите мне золотую цепь — вашу семейную реликвию, которую по наследству старший сын вашего рода одевает на шею невесте.

— Вам она совершенно ни к чему, — быстро отпарировал Филипп и широким шагом пошел прочь.

Так много мыслей теснилось в голове Анжелики, что обратный путь в Париж показался ей коротким. Относительная тишина в отеле дю Ботрэн успокоила ее. Она легко поужинала и легла спать.

Проснувшись утром, она тут же уселась за письмо к отцу в Пуату, приглашая его приехать в Париж со своими слугами и обоими сыновьями Флоримоном и Кантором, которые находились на его попечении уже в течение нескольких месяцев. Но когда она позвонила, чтобы вызвать почтальона, слуга напомнил ей, что еще несколько дней назад он скрылся вместе с лошадьми, так что в ее конюшнях не осталось ни экипажей, ни лошадей, ни слуг.

— Ничего, письмо может подождать.

На следующий день Анжелика решила, что не может обойтись без королевского двора, и тут же отправилась в Сен-Жермен, который Людовик уже в течение трех лет считал своей излюбленной резиденцией.

Глава 6.

Как только выпал первый снег, а в этом году это случилось рано, весь двор направился в Фонтенбло.

Серые тучи низко нависли над вереницей повозок, экипажей, пеших и конных, двигающихся по полям, укрытым белым покрывалом снега. Казалось, весь двор был на марше. Когда спустились сумерки, зажгли факелы, и вскоре вся процессия подошла к воротам.

Анжелика повсюду искала Филиппа — то ли хотела увидеть его, то ли боялась встретиться с ним — она и сама не могла решить. Она отчетливо понимала, что добра от их встречи ждать не приходится. Он не дарил ей ничего, кроме грубых слов и мрачных взглядов.

Сам он, казалось, забыл о ее существовании, и может быть, это была только дарованная ей передышка. Она знала, что надо быть начеку, ибо, повстречавшись с Филиппом, она была не в состоянии сдерживать чувства: в глубине души она мечтала, что ее детские мечты сбудутся. Перед ним она была той же маленькой девочкой, которая смущалась перед своим кузеном.

В первый день пребывания в Фонтенбло она не встретила Филиппа. Он был целиком занят приготовлениями к охоте.

Придворные передавали друг другу историю о волках, которые терроризировали местных крестьян. Овец волки таскали десятками. По ночам люди слышали рычание и вой прямо под дверями своих домов.

Охота неожиданно приобрела черты освободительной кампании, ибо все горели желанием избавиться от волков. Десятки крестьян вышли на охоту, вооруженные пиками, палками и вилами.

Звук охотничьего рога разбудил эхо в поросших лесом ущельях. Бодрые звуки всколыхнули память Анжелики, ей припомнились старые, давно забытые образы. Она опустила поводья и прислушалась.

Ах, лес! Сколько же времени прошло с тех пор, как она была во власти его очарования! Сырой, пронзительный ветер напомнил ей дни детства.

Спрыгнув с лошади, она привязала Цереру к кусту орешника. Из кучи безделушек, подвешенных к поясу, она выбрала небольшой ножик с искусно отделанной жемчугом ручкой, которым она пользовалась для разрезания фруктов. Она не обратила внимания, что звуки рога и крики охотников удаляются. Она не заметила, как насторожилась Церера, пока кобыла не рванула поводья, которыми была привязана к кусту, и не помчалась прочь.

— Церера! — закричала Анжелика. — Церера!

И только тут она сообразила, что заставило лошадь умчаться: сквозь густые заросли кустарника показались неясные очертания животного.

Волк!

Инстинктивно отступая под защиту кустов, она осознала, что это и была гроза всей округи. Спина волка была высоко выгнута дугой, он ощетинился. Не двигаясь и не мигая, он смотрел прямо в лицо Анжелике, глаза горели дьявольским огнем.

Анжелика пронзительно завизжала.

Зверь подпрыгнул и немного отступил назад, потом стал медленно приближаться к Анжелике. Пасть его открылась, обнажив огромные клыки. В любое мгновение он мог прыгнуть прямо на Анжелику.

Через плечо Анжелика увидела высокий каменный выступ, который нависал над ней. Собрав все свое мужество и ловкость, она ухитрилась вспрыгнуть на нижний край выступа. Но дальше ноги соскользнули по отвесному краю. Ей не за что было уцепиться.

Волк тоже прыгнул, но ухватил только подол ее платья. Затем, припав к земле, он улегся и принялся терпеливо ждать, когда она сорвется со скалы. Его желтые глаза неотрывно следили за ней.

Она вновь закричала изо всех сил. Сердце стучало так сильно, что она ничего не слышала, кроме его барабанного стука. Она торопливо пыталась вспомнить слова молитвы.

Неожиданно рядом с ней раздался топот лошади и так же неожиданно затих, подняв кучу снежной пыли. Всадник спрыгнул на землю.

Как во сне Анжелика узнала в высоком человеке своего мужа. Он в секунду оценил ситуацию.

Волк обернулся навстречу своему новому противнику. Медленно и бесстрашно Филипп пошел ему навстречу. В его руке блестел длинный нож. Когда между ними осталось не более двух ярдов, зверь прыгнул, обнажив острые как ножи клыки. Быстрым как молния движением Филипп выбросил вперед левую руку, зажав как тисками горло зверя. Правой он полоснул ножом по брюху волка. Кровь фонтаном брызнула на снег, зверь скорчился в последних муках. Филипп рывком бросил труп на землю, и на снег вывалились внутренности животного.

Отовсюду стали появляться всадники. Лакеи хлыстами отгоняли беснующуюся свору собак от трупа волка.

— Отличная работа! — похвалил Филиппа король.

В общей суматохе на Анжелику почти не обратили внимания. Она спрыгнула с уступа, отряхнула платье и поправила шляпу. Один из доезжачих подвел к ней лошадь.

— Мы знали, что волк где-то поблизости, и когда увидели вашу лошадь без наездницы и услышали ваши крики… Клянусь честью, мадам, впервые в жизни я увидел, как побледнел наш главный ловчий…

Анжелика увидела Филиппа лишь на празднике, который был устроен в честь удачной охоты. Она боялась подойти к нему, так как помнила его окровавленный камзол и тот свирепый взгляд, которым он наградил ее, когда она садилась на лошадь. Несомненно, он испытывал огромное желание вздуть ее как следует. И тем не менее она почувствовала, что благодарная жена за спасение своей жизни собственным мужем должна, по крайней мере, словесно поблагодарить его.

— Филипп, — обратилась она к нему, привлекая его внимание к себе между переменами блюд. — Я очень признательна вам. Страшно подумать, что было бы со мной, если бы не вы.

На какое-то мгновение он замешкался, ставя пустой бокал на поднос лакея, проходившего мимо, затем резко повернулся к ней и схватил ее за талию с такой силой, будто хотел переломить ее пополам.

— Если вы не знаете, как вести себя на охоте, — прошипел он сердито, — вам следовало бы сидеть дома за шитьем. Вечно вы ухитряетесь поставить меня в затруднительное положение. Вы просто неграмотная лавочница. Я все равно найду способ удалить вас от королевского двора и избавиться от вас.

— Тогда почему же вы не позволили волку сделать свое дело, ведь он к этому так стремился!

— Я должен был убить волка. А что произошло бы с вами, вовсе не заботило меня. Перестаньте смеяться, у вас настоящая истерика. Вы, как и все женщины, считаете себя неотразимой и воображаете, что любой мужчина с радостью отдаст за вас жизнь. Я же человек иного склада. Вы когда-нибудь поймете, если это не дошло до вас, что и сам я — волк!

— Я этому не верю, Филипп!

— Я могу доказать вам это, — произнес он с жесткой усмешкой, которая говорила о том, что скоро наступят худшие времена.

Затем он нежно взял ее руку и поднес к губам.

— Тот барьер, сударыня, который вы воздвигли между нами в день нашей свадьбы, никогда не будет разрушен. И запомните это на всю жизнь.

С этими словами он яростно укусил ее за руку, которая в этот момент находилась прямо у его рта.

Анжелика призвала на помощь все свое самообладание, чтобы не вскрикнуть от боли. Отпрянув от Филиппа, она толкнула принцессу, поднимавшуюся из-за стола. Та вскрикнула. Анжелика побледнела и в смущении пробормотала:

— Простите меня, ваше высочество…

— Вы так неуклюжи, моя дорогая!

А стоявший рядом Филипп добавил:

— Вам следует следить за собой, сударыня.

Его глаза злорадно блестели. Он сделал глубокий поклон принцессе, затем покинул женщин и присоединился к королю, который шествовал мимо.

Анжелика перевязала платком отметину, оставшуюся от зубов Филиппа. От боли она чувствовала себя ослабевшей. Вся дрожа, она вышла в вестибюль, где воздух был прохладнее, и присела на софу. Осторожно сняла повязку. Рука посинела, а на месте укуса запеклись темные капельки крови.

Нет, какой все-таки негодяй! Теперь сплетня о том, что мадам дю Плесси напилась до того, что толкнула принцессу, разойдется по всему дворцу. Да, у нее еще очень мало опыта пребывания при дворе.

Проходивший мимо маркиз де Лозен заметил Анжелику.

— Я в самом деле очень хочу вас отругать. Опять одна! Всегда одна! Да это еще при дворе и в такой прекрасный день!

Он подсел к ней и принялся распекать ее, как отец непослушное дитя.

— Что вас беспокоит, дорогая? Что за демон меланхолии вселился в вас, что вы решились отвергнуть все наши комплименты и ухаживания, которые мы вам так галантно предлагаем? Или вы забыли о том, что небеса одарили вас чрезвычайной привлекательностью? Ладно, Анжелика, не принимайте мои слова всерьез.

Он притронулся пальцем к ее подбородку в повернул к себе ее лицо.

— Вы плачете? Из-за мужчины?

Рыдания сдавили Анжелике горло, и она смогла лишь кивнуть головой.

— Ну-ну, — сказал де Лозен, — это настоящее преступление. Вы должны заставлять плакать других, а не наоборот. Моя крошка, на земле нет такого мужчины, который был бы достоин слезинки в ваших глазах. Даже я.

Анжелика попыталась улыбнуться. Она вновь обрела голос.

— Ах, все не так уж и плохо. Просто я разнервничалась, чувствую себя нездоровой.

— Что у вас болит?

Анжелика показала руку.

— Какое чудовище посмело это сделать?! — с возмущением воскликнул де Лозен. — Назовите его имя, и я тут же потребую у него удовлетворения!

— Не принимайте это близко к сердцу, Пегилен. К сожалению, он имеет на меня все права.

— Вы имеете в виду вашего мужа, красавца маркиза?

Анжелика в ответ залилась слезами.

— Что еще можно ожидать от мужа, — с негодованием сказал Пегилен. — Что вас заставило выбрать именно его? И почему вы так настойчиво ищете с ним встреч?

Анжелика зарыдала еще сильнее.

— Ну хватит, — ласково продолжал Пегилен, — не надо. Из-за мужчины, да еще из-за мужа. Золото мое, это же совсем не в вашем стиле. Уже давно я хотел поговорить с вами о вашей доле. Но сначала осушите глазки.

Он вынул платочек и осторожно промокнул им ее щеки и глаза. Анжелика вздохнула и с благодарностью посмотрела на него. Он улыбнулся ей в ответ.

— Вам лучше?

— Немножко.

— Мы все уладим.

В течение нескольких секунд он молча смотрел на нее. Павильон, в котором они находились, был несколько в стороне от дороги, по которой ходили придворные и сновали вездесущие лакеи. Почти всю ее площадь занимала софа. К тому же павильон закрывали занавеси, скрывающие их от любопытных взглядов. Лучи заходящего солнца осветили окно, но ранние сумерки зимнего вечера быстро надвигались.

— Так это и есть приют Венеры? — спросила Анжелика. Ее голос еще не окреп от пережитых волнений.

— Да, здесь мы укрыты настолько, насколько вообще при дворе можно укрыться от любопытных глаз. Всем известно, что слишком нетерпеливые любовники часто приходят сюда принести свои жертвы на алтарь любимого божества. Анжелика, неужели вы думаете, что вы правы, игнорируя эту богиню?

— Игнорировать богиню любви? Я скорее намерена ее осуждать за то, что она отреклась от меня!

— Я совсем не уверен в этом, — мечтательно произнес маркиз.

— Что вы имеете в виду?

Он тряхнул головой, а потом положил подбородок на пальцы так, как будто глубоко задумался.

— Проклятый Филипп, — вздохнул он. — Кто может знать, что скрывается под шкурой негодяя? Уж не воспользовались ли вы каким-то порошком, чтобы специально отвратить его от себя? Говорят, что колдуньи с улицы Фобур Сен-Оноре могут готовить снадобья, чтобы умерить пыл горячих любовников, а также для тех, кто слишком холоден.

— Я не сомневаюсь в их существовании, но не прибегаю к их помощи. К тому же у меня нет никакой возможности заполучить стакан с вином для Филиппа.

Глаза Пегилена округлились.

— Вы хотите сказать, что ваш муж настолько безразличен к вашим чарам, что никогда не навещает вас?

— Да, — вздохнула Анжелика, — так оно и есть.

— Но… о чем же думает так называемый ваш муж?

— Этого я не знаю.

— Вот как! Но тогда… ваши… любовники?

Анжелика не ответила.

— Вы хотите сказать, что у вас никого нет?

— Да, это правда.

— Непостижимо!

Лозен был поражен так, как будто ему сообщили новость о какой-нибудь катастрофе.

— Анжелика, вас следовало бы высечь за это.

— Почему? — запротестовала она. — Это не моя вина.

— Это целиком и полностью ваша вина. С вашей фигурой, с вашими глазами только вас и можно винить в этом упущении. Вы совершенно ненормальное создание, злое и страшное.

Он приложил палец к ее лбу.

— Что творится в этой прелестной головке? Ничего, кроме расчетов, политики, деловых контактов, которые могут поколебать даже самого Кольбера. А ведь вы похожи на богиню, которую можно видеть лишь в мечтах. И для кого все это?!

Анжелика была смущена его неистовой речью.

— С меня уже достаточно.

— Это происки дьявола. Что еще может делать женщина лучше, чем заниматься любовью? А вы, эгоистка, запятнали сами себя.

Его настойчивость удивляла Анжелику.

— Это верно лишь отчасти, Пегилен. Кто знает, кем я являюсь на самом деле. Вы ведь никогда не были в аду.

Внезапно она почувствовала страшную усталость. Она откинула голову назад и закрыла глаза. Еще несколько минут назад она пылала, а теперь чувствовала, что кровь стынет в ее жилах. Такое бывает лишь в старости. Ей хотелось выплакаться Пегилену и просить помощи, но подсознательно она чувствовала, что это может вовлечь ее в еще большую опасность. И тут же она решила перейти на более спокойную тему. Выпрямившись, она игриво спросила:

— Кстати, Пегилен, вы не сказали мне, получили ли вы новое назначение?

— Нет, — ответил он без всякого выражения.

— А почему?

— Вы пытаетесь отвлечь меня, но на сей раз я не поддамся. Ваша уловка вам не удастся. А вот как вы можете строить свою жизнь, руководствуясь головой, а не этим?

И он положил руку на ее грудь.

— Пегилен! — Анжелика вскочила.

Он подхватил ее правой рукой, левой подбил под колено так, что она потеряла равновесие и упала прямо на софу, и наклонился над ней.

— Нет, нет, нет! Такой риск не по мне. Уколы сердечной боли страшат меня. Не ждите, что я приму участие в ваших любовных играх. Что вы делаете сейчас?

— Успокаиваю вас. А это не одно и то же.

Он водил пальцами по ее шее на уровне жемчужного ожерелья. Она задрожала, и внезапный прилив животной страсти пронзил ее. Изощренное любопытство подстрекало ее воспользоваться случаем и испытать таланты этого Дон Жуана двора.

Вспышки факелов, которые слуги закрепляли на стенах, на мгновение разделили их. Анжелика даже не обратила внимание, что они сидели в полной темноте.

— Вы ужасны, — хихикнула она, все еще оставаясь в его объятиях.

— Анжелика, ангел мой, боюсь, что я забыл все свои добрые пожелания. Я сгораю от желания узнать вас еще больше. Вы придете ко мне сегодня ночью? Я прошу вас…

— А как же быть с мадам де Рокелер?

— К черту ее!

Анжелика приподнялась с его плеча и перебросила шнурок корсажа через грудь. Пегилен не понял, принимает ли она предложение или нет.

Буквально в нескольких шагах, выделяясь на фоне освещенного коридора, неподвижно застыла мужская фигура. Им не пришлось долго гадать, кто это мог быть. Это был Филипп.

Пегилену уже неоднократно приходилось бывать в такого рода положениях. Он быстро привел себя в порядок, поднялся и низко поклонился Филиппу.

— Месье, ваши условия? Я к вашим услугам.

— А моя жена к услугам любого, — медленно произнес Филипп. — Пожалуйста, не беспокойтесь, маркиз.

Он медленно поклонился Лозену и молча удалился.

Маркиз де Лозен застыл как соляной столб.

— Дьявол! — выругался он. — Никогда не встречал таких мужей.

И, схватившись за шпагу, он кинулся догонять главного ловчего. На полном ходу он ворвался в зал Дианы, куда как раз входил король.

— Сударь! — воскликнул Лозен звенящим голосом. — Ваше поведение оскорбительно! Я требую удовлетворения. Пусть ваша шпага ответит мне.

Филипп ледяным взглядом смерил горячего соперника.

— Моя шпага принадлежит королю, сударь. Я никогда не обнажал ее за честь шлюхи!

В возбуждении Лозен перешел на свое родное наречие:

— Я наставил вам рога, сударь! — закричал он. — И я требую от вас удовлетворения!

Глава 7.

При свете туманно-пепельного утра Анжелика уселась на край кровати. В голове шумело, во рту ощущался привкус чего-то кислого. Она провела пальцами по спутанным волосам. Болела голова.

Анжелика попыталась взять со столика зеркало, но почувствовала боль. Рука вспухла. Взглянув на рану, она тут же вспомнила Филиппа.

Она спрыгнула с кровати. Ей нужно было немедленно узнать последние новости о Филиппе и Лозене. Удержал ли их король от дуэли? А если они все же дрались, то что ожидает оставшегося в живых? Арест, тюрьма или немилость? Дело не в том, как она относится к случившемуся, но она оказалась в ужасном положении. Грандиозный скандал! Она сгорала от стыда при одной мысли о том, что произошло в Фонтенбло.

В ее мозгу пронеслась мысль о случившемся вчера, когда Филипп и Лозен с криками: «Защищайтесь, сударь!» — бросились друг на друга прямо на глазах у короля. Де Жествре и де Креке растащили их. В это время глаза всего двора были устремлены на нее, стоящую в стороне, алую от смущения. Она и сама не могла вспомнить, каким чудом приблизилась к королю, будто хотела поговорить с ним, сделала глубокий реверанс и удалилась сквозь две шеренги придворных, хихикающих и замолкающих, когда она проходила мимо. Она сохраняла достоинство и шла степенно, не торопясь. И лишь дойдя до скупо освещенной, пустынной лестницы, без сил опустилась на скамейку. Здесь к ней немного погодя присоединилась мадам де Шуази. Торопливо глотая слова, эта благородная дама сообщила Анжелике, что король лично отчитал маркиза де Лозена, что принц взял под опеку обманутого мужа и что все надеются, что ссора скоро кончится. Конечно, мадам дю Плесси понимает, что ее дальнейшее пребывание при дворе нежелательно. И что мадам де Шуази прислана самим королем, который настоятельно рекомендует маркизе дю Плесси покинуть Фонтенбло. Анжелика выслушала все это с каким-то облегчением. Она немедленно поспешила в свою карету и приказала гнать прочь, несмотря на ворчание кучера и лакеев.

Вернувшись в отель, она уже заканчивала туалет, когда шум въехавшего во двор экипажа заставил ее похолодеть. Сердце громко застучало. Кому понадобилось пожаловать к ней в шесть часов утра? Кто это?

Она выбежала в зал, перегнулась через перила.

Это был Филипп, шествующий в сопровождении Ла-Виолетта, который держал в руках две шпаги. Филипп поднял голову.

— Я только что убил месье де Лозена.

Анжелика вцепилась в перила, чтобы не упасть. Сердце застучало еще сильнее. Филипп жив! Она сбежала вниз. Когда она подошла ближе к мужу, то увидела, что его костюм забрызган кровью. Левой рукой Филипп поддерживал правую. Лицо его было бледным как полотно.

— Вы ранены? — спросила Анжелика слабым голосом. — Это серьезно? Ох, Филипп, пойдемте, я перевяжу вас.

И она повела мужа в свою комнату. Трясущимися руками Анжелика взяла ножницы и принялась разрезать края окровавленной одежды. Она крикнула, чтобы слуги принесли горячей воды, мази и целебного бальзама.

— Выпейте, — сказала она, когда Филипп пришел в себя.

Казалось, рана была неглубокой. Шпага скользнула по левому плечу и правой стороне груди, но вошла неглубоко. лишь разрезала кожу. Анжелика промыла рану и наложила пластырь.

Филипп терпеливо перенес эту операцию.

— Интересно, как же будет соблюден этикет?

— Какой этикет?

— Моего ареста. Согласно правилам, лишь капитан королевской охраны имеет право арестовывать дуэлянтов. Но маркиз де Лозен и есть тот самый капитан. Не может же он арестовать сам себя.

— Конечно, он же мертв, — сказала Анжелика с нервным смешком.

— У него нет даже царапины.

— Но разве вы не сказали только что мне…

— Я хотел увидеть, как вы упадете в обморок.

— Я не собиралась падать в обморок из-за Лозена. Если мне и стало дурно, то это только из-за вас. Ведь ранены-то именно вы, Филипп.

— Мне пришлось сделать все, что было в моих силах, чтобы прекратить эту глупость. Я не собирался терять двадцатилетнюю дружбу с Пегиленом из-за такого пустяка.

Анжелика побледнела, глаза ее стало заволакивать туманом, ей становилось по-настоящему дурно.

— Как бы это назвал король? А, куколка?

— Филипп, — прошептала Анжелика, — какая несуразица. И, подумать только, вы спасли мне жизнь. Почему все так получается? Ведь я могла бы так вас любить…

Маркиз повелительно поднял руку, как бы призывая ее к молчанию.

— Кажется, они уже здесь.

Со стороны мраморной лестницы донесся звон шпор и бряцанье оружия. Затем дверь медленно открылась, и первым вошел граф де Вулуа.

— Вулуа, вы пришли арестовать меня?

Граф слегка кивнул.

— Ну что ж, это достойный выбор. Вы являетесь полковником мушкетеров и по чину следуете за капитаном королевской охраны. А что с Пегиленом?

— Он уже в Бастилии.

Филипп страдал от боли.

— Я к вашим услугам, — сказал он, морщась. — Сударыня, прошу вас, накиньте мне плащ на плечи.

Одно упоминание о Бастилии повергло Анжелику в ужас. Еще одного мужа оторвут от нее и отправят в Бастилию. Губы ее побелели, она шептала молитву.

— Месье Вулуа, только не в Бастилию, умоляю вас!

— Простите, сударыня, но таков приказ короля.

— Заприте его куда угодно, но только не в Бастилию!

Оба дворянина были уже у дверей. Филипп обернулся.

— А куда бы вы хотели запереть меня? Может быть, в Шатле вместе со всяким сбродом?

…Да, все началось сызнова. Бесконечное ожидание, отсутствие вестей. Вновь и вновь приходили и проходили перед ней видения недавнего прошлого, все казалось ночным кошмаром.

Ее служанки, подавленные видом хозяйки, которую они привыкли видеть более решительной, пытались помочь ей найти выход.

— Вам надо повидаться с мадемуазель де Ланкло, мадам.

Они почти насильно усадили ее в карету. Это был отличный совет. Нинон де Ланкло, наделенная богатым житейским опытом, была единственной женщиной, которая могла выслушать жалобы бедной Анжелики, не боясь быть замешанной в этой скандальной истории. Она обняла Анжелику, ласково назвала ее «сердце мое» и, пока мадам дю Плесси потихоньку приходила в себя, рассказала ей о множестве случаев, когда мужья дрались на дуэлях, спасая свою честь.

— Но Бастилия!

Это название огненными буквами горело перед глазами Анжелики.

— Люди выходят и оттуда, моя дорогая.

— Только для того, чтобы попасть на виселицу!

Нинон легонько постучала ее по лбу.

— Что это пришло вам на ум? К примеру, для Лозена это уже в третий раз. Его пример показывает, что даже выйдя из Бастилии, можно занять при дворе такое же видное положение, как и раньше. Пусть себе король наказывает непослушных школяров. Через некоторое время он сам первый будет рад увидеть своего гадкого Лозена и непослушного ловчего.

Эти слова успокоили Анжелику. Она подумала, что ее опасения были беспочвенны и глупы. Нинон также посоветовала ей ничего не предпринимать, пока этот скандал не забудется и его не заменят новые сплетни и интриги. По ее совету Анжелика решила на время скрыться в монастыре кармелиток, где настоятельницей была ее младшая сестра Мари-Агнесса. Это было наилучшим решением вопроса.

Зеленоглазая, молодая, с таинственной улыбкой на устах, Мари-Агнесса походила на ангелочка с портрета. Ей только что исполнился 21 год. Жизнь, проводимая в молитвах, в уединении, казалось, мало подходила к ее темпераменту.

Уже в двенадцать лет у нее была репутация чертовки, а ее короткий жизненный опыт в качестве фрейлины королевы научил ее многому. Анжелика подозревала, что в книге любви Мари-Агнесса прочла больше страниц, чем она сама. И после исповеди Анжелики, к ее удивлению, молодая монахиня со вздохом всепрощения произнесла:

— Как ты еще молода! Стоило из-за таких обыденных вещей поднимать столько шума?

— Обыденных?! Ведь я только что рассказала тебе, как я обманула мужа!

— Нет ничего более обыденного, чем этот грех.

Мари-Агнесса немного помолчала, потом сказала тем резким голосом, который был их семейной чертой:

— Послушай меня. Или ты сама этого хочешь, или нет. И если нет, то зачем стремишься жить при дворе?

Может, это и объясняло уход самой Мари-Агнессы от светской жизни.

Анжелика готовилась к покаянию в уединенной тишине этой святой обители вдали от суеты мирской жизни, но визит к мадам де Монтеспан разрушил все ее благие намерения и помыслы и вернул с небес на землю.

— Не знаю, будет ли благоразумным мой совет, — сказала прекрасная Атенаис, — но считаю своим долгом предупредить вас. Солиньяк вмешался в это дело с дуэлью, и дела вашего мужа обстоят очень плохо.

— И что же делает маркиз де Солиньяк?

— Старая история, он встал на защиту бога и права. Он вбил себе в голову, что дуэли ведут к ереси и атеизму. И он настаивает, чтобы король жестоко наказал де Лозена и вашего мужа для острастки других. А это может довести до аутодафе.

Увидев, как побледнела Анжелика, маркиза принялась обмахивать ее веером.

— Я пошутила, но будьте осторожны. Этот фанатик может обеспечить им долгое заключение и немилость короля. Наш монарх может и послушать Солиньяка, так как он припомнит, что де Лозен часто доставлял ему неприятности. И будь я на вашем месте, я попыталась бы вмешаться, пока не поздно, и пока король не принял окончательного решения.

Анжелика отбросила молитвенник и немедленно покинула монастырь. Но когда она встретилась с Нинон де Ланкло, та посоветовала не принимать дело так близко к сердцу, ведь речь шла всего лишь об обманутом муже.

— Когда страной овладевает эпидемия, докторам не следует заниматься частными случаями.

Когда Людовик XIV узнал про эти слова, он улыбнулся. А это было хорошее предзнаменование.

Нинон же поморщилась, когда Анжелика рассказала ей о замыслах Солиньяка. Она припомнила то время, когда Ришелье сносил головы дворянам тоже для примера, принуждая все благородное сословие отказаться от привычки решать вопросы чести на дуэлях.

— Если месье де Солиньяк считает, что шпага вашего мужа — это исполнение воли божьей, то можете быть уверены, что он прожужжит королю все уши.

— Вы считаете, что король позволит кому-либо вмешиваться в свои распоряжения?

— Речь идет не о слабости и нерешительности короля. Даже если король решит, что Солиньяк просто надоедливый и докучливый человек, все же его рассуждения будут иметь кое-какой вес. Ведь церковь и закон на его стороне. А если найдется человек, который будет настойчиво защищать того или другого дуэлянта, то и он сможет повлиять на ход дела. Сейчас, как никогда, вам нужны благоразумие и настойчивость.

— А что, если я повидаюсь с Солиньяком?

— Попытайтесь.

Несмотря на проливной дождь, Анжелика на некоторое время задержалась у ворот Сен-Жермена. Ей только что сообщили, что двор отправился в Версаль. В отчаянии она готова была бросить задуманное, но, стиснув зубы, вернула себе решимость.

Забравшись в карету, она крикнула:

— В Версаль!

***

Наступившая зима не принесла ничего, кроме дождей, холода и грязи. Все ожидали Рождества, которое, как полагали, принесет чистый снег.

Анжелика не замечала, как стыли от холода ноги. Время от времени она кривила в усмешке рот, а в глазах ее загорался огонек, который мадемуазель де Паражон называла «сигналом к бою». Анжелика обдумала предстоящий разговор с маркизом де Солиньяком, который состоится по ее просьбе, но не у него и не у нее дома, а в монастыре Святой Целесты. Маркиз хотел сохранить эту встречу в тайне.

— Вы мните, сударыня, что вы все еще одна из тех свечей при дворе, вокруг которых, порхая, носятся мотыльки, и что я один из них? Не могу пока что догадаться, почему вы настояли на этой встрече, но, понимая то безвыходное положение, в которое вас ввергла ваша беззаботность, я прошу вас сбросить маску меланхолии, которой вы пытаетесь завлечь меня.

Анжелика все больше и больше удивлялась, глядя на него. Полуприкрыв глаза, он устремил на нее взгляд, который, казалось, пронзал ее насквозь. Казалось, эти глаза спрашивали ее:

— Постится ли она по пятницам?

— Раздает ли она милостыню неимущим?

— Смотрела ли она «Тартюф», и если да, то сколько раз?

«Тартюф» Мольера затрагивал многих высокопоставленных особ. Но Анжелики не было при дворе, когда там ставили эту комедию, и поэтому она ее не видела.

Анжелика, пожалуй, переоценила силу Братства Святого Причастия. Она сердилась и на маркиза, и на себя.

Спор разгорался.

— Проклятье тому… или той, кто послужил причиной скандала! — такими словами завершил их встречу раздраженный маркиз.

Анжелика чувствовала себя разбитой. На смену храбрости пришел гнев. И все же после недолгих раздумий Анжелика решила обратиться к королю.

Она выехала в час ночи и остановилась в гостинице близ Версаля. Как только открылась зала для посетителей, она смешалась с толпой, состоящей из отставных солдат, домогающихся пенсии, обедневших вдов, разорившихся дворян. Не добившись успеха у бога, они решили обратиться к монарху. Рядом с ней оказалась мадам Скаррон, вечная просительница, одетая в старый плащ. Анжелика не захотела быть узнанной и поторопилась опустить на лицо капюшон плаща.

Когда король проходил мимо нее, она упала на колени и, склонив голову, протянула свое прошение, в котором умоляла его величество разрешить мадам дю Плесси де Бельер поговорить с ним. Надежда ее возросла, когда она увидела, что король, пробежав глазами ее прошение, не отдал его месье де Жествре, как поступал с другими, а оставил у себя.

Когда толпа рассеялась, сам месье де Жествре подошел к Анжелике и спокойным тоном предложил ей следовать за ним. Она удивилась еще больше, обнаружив, что дверь комнаты, в которой король давал аудиенции, открылась прямо перед ней. Анжелика не ожидала, что ответ на ее прошение будет таким быстрым. Ее сердце стучало все сильнее, она прошла несколько шагов и упала на колени. В это время дверь комнаты захлопнулась.

— Встаньте, сударыня, — раздался умиротворяющий голос короля, — и подойдите поближе.

Лишь подойдя к самому столу, она откинула капюшон. В комнате было сумрачно. Дождь стучал по плитам террасы за окном. Ей показалось, что на губах короля застыла легкая улыбка…

— Мне очень жаль, — высокомерно сказал он, — что одна из дам моего двора вынуждена просить меня о тайной встрече со мной. А вы бы могли действовать открыто. В конце концов, вы жена маркиза…

— Сир, я смущена…

— Мне известна причина вашего смущения, но вы прощены. И все же вам было бы лучше не уезжать так поспешно из Фонтенбло в тот вечер. Ваше бегство не согласуется с тем самообладанием, которое вы проявили во время прискорбного инцидента.

Анжелика была готова напомнить королю, что именно по его приказанию, переданному через мадам де Шуази, она была вынуждена столь поспешно уехать. Но король опередил ее.

— Забудем обо всем. Какова цель вашего визита?

— Сир, Бастилия…

Само звучание этого слова вынудило ее мгновенно замолчать. Плохое начало! В беспокойстве она всплеснула руками.

— Так… — осторожно сказал король. — И за кого же вы ходатайствуете? За месье Лозена или за дю Плесси?

— Сир, — оживилась Анжелика, — меня беспокоит только судьба мужа.

— Если бы так было всегда. Но из того, что мне известно, вовсе не следует, что судьба и честь вашего мужа занимают главное место в ваших мыслях. Вы раскаиваетесь?

— До глубины души, сир!

Его проницательный взгляд показал, насколько сильно интересовался монарх личной жизнью подданных.

Анжелика перевела взгляд с бледного лица короля на его руки, лежавшие на столе в спокойной неподвижности, что особенно подчеркивало всю полноту его власти.

— Что за погода! — сказал он, отодвигая кресло от стола и вставая. — Еще только полдень, а уже нужны свечи. Мне плохо видно ваше лицо. Подойдемте к окну, чтобы я мог лучше разглядеть вас.

Она послушно подошла к окну, по которому струились потоки дождя.

— Никак не могу поверить в то, что месье дю Плесси может оставаться равнодушным к чарам своей жены. Должно быть, в этом ваша вина, сударыня. Почему вы не живете в доме своего мужа?

— Месье дю Плесси никогда не приглашал меня туда.

— Забавно. Знаете что, куколка, расскажите-ка, что случилось в Фонтенбло.

— Я понимаю, что мое поведение непростительно, но мой муж причинил мне сильную боль, да еще публично.

Анжелика невольно посмотрела на руку, где еще виднелись следы укуса. Король тоже посмотрел на ее руку, но ничего не сказал.

— Мне было очень больно и хотелось побыть одной. Но рядом оказался месье де Лозен…

И она рассказала, как месье де Лозен стал утешать ее.

— Я считаю, что учтивость по отношению к женщине должна быть неотъемлемой чертой мужчин, это принесет добрую славу нашей стране.

— Так значит, ваш муж ударил вас публично?

Анжелика молчала.

— Ладно, я все равно считаю, что Филиппу следует немного поразмыслить, сидя в стенах Бастилии!

— Сир, я пришла просить вас освободить его. Умоляю вас, выпустите его из Бастилии!

Король удивленно смотрел на нее. Он уже давно знал, что она красивая, но только сейчас рассмотрел ее хорошенько. Его глаза пожирали ее фарфорово-белую кожу, щеки, похожие на спелые персики, чувственные губы. Небрежным движением она поправила выбившийся на виске локон, и король почувствовал зов плоти. Казалось, каждой порой тела она излучала теплоту жизни.

Он инстинктивно протянул руки и привлек ее к себе. Как она была податлива! Он наклонился к ее устам, чуть приоткрытым в улыбке, таким сладостным и таким теплым. Раздвинув в поцелуе ее губы, он ощутил, как его зубы коснулись ее зубов.

Анжелика почти не ощущала, что ее голова запрокинута назад в завораживающем поцелуе. И вдруг, словно выйдя из состояния транса, она вздрогнула. Ее руки обвили плечи короля.

Он отступил, улыбаясь.

— Не бойтесь, я хотел лишь выяснить, на кого возложить ответственность за случившееся, и определить для себя, не вы ли причина тому, что убивает естественные желания вашего мужа.

Анжелика не была настолько наивна, чтобы поверить этому объяснению. Слишком хорошо она знала всепоглощающее влияние страсти.

— Ваше величество, вы уделили этому вопросу больше внимания, чем оно заслуживает.

— В самом деле?

Король вернулся к столу и уселся в кресло. Кажется, он не был расстроен.

— Как бы то ни было, я не сожалею в своих усилиях. И вот вам мое заключение: месье дю Плесси дурак, законченный и набитый. Он в полной мере заслуживает наказания, и я ему сообщу об этом. Надеюсь, теперь он послушается моего распоряжения. Я собираюсь отослать его в армию с тем, чтобы преподать ему урок. Не плачьте, моя милая, вы получите назад вашего старшего кузена.

А во внутреннем дворике месье де Солиньяк только что вышел из кареты, запряженной четверкой лошадей.

Глава 8.

Когда мадам дю Плесси вернулась домой, она увидела во дворе отеля почтовую карету, из которой как раз выгружали багаж. На ступеньках дома стояли два розовощеких мальчугана, которые протягивали к ней руки.

Анжелика мигом соскочила на землю с криком:

— Флоримон! Кантор!

Она совсем забыла о письме в Пуату, которое написала в такой спешке. И теперь сама не знала, был ли приезд мальчиков ко времени или нет. Но радость от встречи была огромной и искренней, и Анжелика сердечно обняла их. Про себя она отметила, что Кантор подрос. В свои семь лет он был ростом со своего старшего брата, который тоже был не из низеньких.

Барба, служанка, которая приехала с ними, вмешалась в эту радостную встречу. Она сказала, что в деревенском замке у них совсем не было друзей, кругом сорванца, которые бегали, где им вздумается.

— Они теперь будут при дворе, — шепнула ей Анжелика, — и будут играть с самим дофином.

Глаза Барбы широко раскрылись от изумления. Она схватила Анжелику за руку и с нескрываемым удивлением посмотрела на двух мальчуганов.

— Их надо обучать хорошим манерам, — сказала Анжелика.

Необходимое образование двух будущих придворных становилось проблемой. Нужно было спешить.

***

Мадам де Шуази взяла дело в свои руки. На следующий день вместе с ней в отель дю Ботрэн прибыл молоденький монах с острыми глазами, блестящими под напудренным париком. Мадам де Шуази представила его как младшего отпрыска семейства Ледигеров — хорошей, но бедной семьи.

Родители Мориса, так звали аббата, доверили его мадам де Шуази, чтобы она помогла ему найти подходящее место в обществе. Юноша полностью закончил образование и был на службе у архиепископа. Лучшего наставника для своих сыновей мадам дю Плесси нечего было и желать.

Мадам де Шуази считала, что, кроме него, для воспитания детей понадобятся домашний учитель танцев, учитель фехтования и верховой езды И у нее на примете уже были трое юношей, которых она хотела порекомендовать мадам дю Плесси. И еще мадам дю Плесси должна обзавестись свитой, подобающей ее положению, и мадам де Шуази обещала помочь ей в этом. Она советовала маркизе дю Плесси быть достойной и набожной. Слуги должны видеть ее за утренней и вечерней молитвой, ей следует регулярно посещать мессу.

Мадам де Шуази было за сорок, но в ее глазах блестел огонек, а улыбка сохранила очарование молодости. О ней ходили такие слухи, что дружить с ней было страшновато. Досужие сплетницы утверждали, что ее дом похож на тюрьму. Девушки, которые поступали к ней на службу, никогда не возвращались обратно. Они или умирали от тяжелой работы, или их наказывали так сурово, что они умирали насильственной смертью. Привратник никогда и никому не открывал ворота, пока не получал личного приказа мадам де Шуази.

Рассказывали, что она поднимала на своего мужа хлыст, но впоследствии раскаялась и наложила на себя епитимью — просидела целый день в болоте, погрузившись по шею в зловонную жижу.

Анжелика была уверена, что все эти рассказы — выдумки или преувеличения. Тем не менее на этот раз Анжелика не стала искать других слуг и наняла всех, кого рекомендовала мадам де Шуази.

***

Анжелика была настолько занята домашними делами, что только из разговоров узнала об освобождении Филиппа. Он не приходил к ней. И она подумала, что это, может быть, и к лучшему.

Мадам де Монтеспан настаивала, чтобы Анжелика вернулась ко двору, как будто ничего не случилось.

— Король простил вас. Всем известно, что вы долго пробыли с ним с глазу на глаз. Он побранил месье дю Плесси, но в ту же ночь маркиз подавал королю ночную рубашку. Всем известно, что король любит вас обоих.

Свое мнение не замедлила выразить и мадам де Шуази. Поскольку король выразил желание, чтобы сыновья мадам дю Плесси были представлены ему, то Анжелике не следует мешкать. Королевские капризы скоротечны, он может с таким же успехом отказаться от этого намерения. Она виделась с мадам де Монпансье, женой наставника дофина и гувернанткой королевских детей. Анжелике был назначен день для представления своих сыновей.

Мальчики появились в Версале, одетые в голубые платья, белые чулки с золотыми колокольчиками, ботинки на высоких каблуках и с маленькими шпагами в серебряных ножнах. На завитых в локоны волосах сидели круглые фетровые шляпы с красными перьями. Из-за холодной погоды на них были накинуты плащи из бархата, отороченные по краям золотой тесемкой.

Аббат де Ледигер заметил, что Флоримон умеет при встрече так грациозно поклониться, как это свойственно людям благородного происхождения. Кантор же был неуклюж. Никому и в голову не приходило беспокоиться за Флоримона, но Кантору стоило постоянно следить за своими манерами.

Дофин был маленьким и толстым мальчиком с полуоткрытым ртом из-за вечно заложенного носа. Особой интеллигентностью он не отличался, и трудная задача быть королевским сыном, сыном Людовика XIV, наложила отпечаток на всю его дальнейшую жизнь. Он был единственным ребенком, ибо две его сестры умерли еще в раннем детстве.

Будто бы случайно, но тем не менее, согласно составленному заранее протоколу, появилась королева в сопровождении десяти фрейлин и нескольких молодых дворян из своей свиты.

Кантору предложили спеть для королевы. Мальчик встал на одно колено, пробежал пальцами по струнам и запел:

— Барабаны, гремите, — сказал король, — Пусть девушек всех пригласят сюда. — И сердце пронзила сладчайшая боль, Так прекрасна была она.

— Кто это? — король у маркиза спросил, Внезапное чувство в душе затая. — И быстро ответил маркиз — Сир, Робкая эта — невеста моя.

— Ты более счастлив, маркиз, чем я.

Нет равных твоей невесте.

И если, вассал мой, ты любишь меня, Оставь меня с нею вместе.

— Мой долг служить вам, не щадя головы И не жалея сил.

Но если бы это были не вы, Жестоко бы я отомстил -

Королеве собрали букет цветов Прекрасные юные девы Маркиз же, вдохнув аромат лепестков, Пал мертвым у ног королевы…

Аббат немедленно склонился над мальчиком, выхватил у него лютню и громко заявил, что она совсем расстроена. Делая вид, что настраивает ее, он шепнул мальчику, чтобы тот запел другую песню.

Едва ли кто-нибудь разобрался в происходящем, и уж во всяком случае, не королева, испанка по происхождению, которая была совершенно незнакома с французскими народными песнями.

Анжелика тоже не сразу вспомнила, что прерванная песня относилась к делам чуть ли не столетней давности: в ней рассказывалось о любви и любовных играх Анри IV, но тем не менее Анжелика была благодарна аббату за своевременное вмешательство. Да, мадам де Шуази порекомендовала ей достойных учителей для ее сыновей.

Необыкновенный энтузиазм проявлял месье де Вивонн, рассыпаясь в особо изысканных комплиментах по адресу мадам дю Плесси. Как и почти все придворные, он немного сочинял стихи, немного музицировал и пел. Он даже сочинил несколько балетных постановок для двора, которые имели успех. Он попросил Кантора спеть еще несколько песен.

Королева приказала, чтобы немедленно разыскали Люлли и привели сюда.

Придворный музыкант занимался с хором мальчиков, он находился в дурном настроении, но, услышав песни в исполнении Кантора, немедленно расцвел.

— Такой голос — редкость, — заявил он.

И никак не мог поверить, что перед ним семилетний мальчик. Затем придворный музыкант снова помрачнел и надулся.

— Как же, это чудо продлится еще два-три года, не больше. Голос мальчика пропадет, когда ему исполнится 10-11 лет, если его не кастрировать. А такие голоса в большой цене.

Анжелика запротестовала:

— Кастрировать дитя?! Какой ужас! Нет, мой ребенок будет верой и правдой служить королю и оставит после себя многочисленное потомство.

Все сошлись на том, что, когда дофин подрастет, Флоримона и Кантора надо взять в его свиту, чтобы они вместе учились играть в мяч, скакать на лошадях и вообще принимать участие во всех развлечениях дофина.

Глава 9.

Наступило такое время года, когда в Париже повсюду пели скрипки и звенел веселый смех. Несмотря на то, что уже был заключен мир, в воздухе еще чувствовалось дыхание войны и многих дворян в городе не было.

Анжелика временами чувствовала себя все хуже и хуже — сказывалась беременность. Она уже настолько пополнела, что не могла носить любимые платья. Она не показывалась на празднествах, но продолжала посещать Сен-Жермен, куда можно было появиться в любом виде, не возбуждая особого любопытства, ибо коридоры дворца были вечно заполнены самой разношерстной толпой. Переписчики с гусиными перьями, заткнутыми за ухо, толклись возле дипломатов. Члены городского совета совершали сделки с высокопоставленными дамами, которые томно обмахивались веерами.

Здесь Анжелика неожиданно встретила старого алхимика Саварри, который бывал у нее в доме в качестве просителя. И тут же какая-то молодая, невысокого роста женщина подбежала к старику и, схватив его за отворот камзола, удивленно уставилась на него. Анжелика узнала в ней мадемуазель де Бриен.

— Я знаю вас, — зашептала она старику. — Вы можете предсказать судьбу. Вы.

— чародей. Я полагаю, что мы сможем договориться.

— Вы ошибаетесь, сударыня. Обо мне ходит дурная слава. На самом же деле я скромный ученый.

— Я знаю, — глаза ее блестели, как два алмаза, — что вы можете многое сделать. У вас есть всякие снадобья с Востока. Вы должны устроить так, чтобы я получила привилегию сидеть за королевским обедом. Назовите вашу цену.

— Такие дела за деньги не делают.

— Я согласна отдать вам душу и тело.

— Бедное дитя, вы совсем потеряли голову.

— Подумайте, месье Саварри. Это не составит вам труда. А у меня нет выхода, другим путем мне не получить эту привилегию. А я должна ее получить! И я готова на все!

— Ладно, я подумаю.

Он с трудом отказался от кошелька, который она настойчиво совала ему в руку.

Чуть позже Анжелика встретила мадемуазель де Бриен за карточным столиком. Мадемуазель была очаровательной брюнеткой, но очень высокомерной и плохо воспитанной. Она была при дворе чуть ли не со дня своего рождения. Карты, выпивка и любовные шашни — вот единственное, чем она занималась. Это было смыслом ее жизни.

Вскоре она проиграла Анжелике десять тысяч ливров и тут же сообщила, что не может немедленно выплатить эту сумму наличными.

— Кажется, этот алхимик принес счастье вам, а не мне, — говорила она, глотая слезы, как ребенок. — Чего бы только я не отдала за такое счастье. Ведь только на этой неделе я проиграла тридцать тысяч ливров. А мой братец вечно шумит и говорит, что я разорю его.

И, очевидно, поняв, что Анжелика не намерена долго ждать выплаты долга, добавила:

— А вы не хотите купить мое консульство в Кандни?

Я как раз собиралась продать его. Оно стоит сорок тысяч ливров.

— Консульство? — насторожилась Анжелика.

— Да.

— Кандия?

— Это где-то на Крите, — уточнила де Бриен.

— Но женщина не может быть консулом.

— Нет, может. Я уже три года считаюсь консулом. Это вовсе не означает, что вам надо быть там, но зато это дает привилегии, которыми пользуются консулы при дворе. Если вы купите консульство, то это обеспечит вам определенный заработок. Сама я очень непрактичная женщина. Двое управляющих, которых я туда посылала, оказались сущими пиратами, они набивали себе карманы, а я еще должна была платить им жалованье.

— Я подумаю, — сказала Анжелика нерешительно.

В ее голове теснились опьяняющие мысли. Консул Франции! Даже в самых смелых мечтах она не поднималась так высоко.

Интерьер дома Кольбера, так же как и его рабочего кабинета, был образцом буржуазного стиля. Холодный по натуре — мадам де Совиньи дала ему прозвище «месье Северный Полюс», — Кольбер не признавал излишеств и роскоши. Умеренность и бережливость были его девизом.

Мадам дю Плесси извинилась за то, что решилась побеспокоить его. Она рассказала ему, что собирается приобрести консульство, и поскольку ей известно, что он заведует распределением этих постов, то она пришла посоветоваться с ним.

Кольбер вначале встретил ее довольно хмуро, но потом смягчился. Не так уж часто такая прелестная простушка задумывается о последствиях прежде, чем получить такой пост. В большинстве случаев ему приходилось играть неприятную роль цензора разного рода прошений, в основном отказывая посетителям, ибо их просьбы были глупы или касались государственных интересов, на страже которых он стоял.

Кандия, столица Крита, была центром работорговли на все Средиземное море. Она была единственным местом, где можно было купить сильного раба.

— И это немаловажно для нас. Крит — это колония Венеции. И турки не единожды пытались завоевать его.

— А не опасно ли вкладывать в это дело деньги?

— Как сказать… Порой и в военное время коммерция идет превосходно. У Франции сейчас хорошие отношения с Венецией и Турцией.

— Мадемуазель де Бриен говорила, что у нее нет особенных доходов в этой должности. Правда, она винила в этом своих управляющих, которые наживались за ее счет.

— Этого можно было ожидать.

— А вы поддержите моего кандидата на этот пост?

Кольбер ответил не сразу. Нахмурясь, он сказал:

— Да. Во всяком случае, я думаю, что лучше пусть это дело попадет в ваши руки, чем в руки мадемуазель де Бриен или еще кого-нибудь из этих благородных, но глупых дворян. Кроме того, это дело согласуется с предложениями, которые я приготовил для вас…

— Для меня?!

— Да. Неужели вы полагаете, что мы не сможем использовать ваши деловые качества на пользу нации? Его величество, правда, выразил сомнение, может ли женщина такой красоты и очарования обладать деловыми качествами. Я постараюсь разубедить его в этом. Вам следует заняться чем-то более серьезным, чем занимать пост в свите короля или какое-нибудь другое бесполезное место. Ваше будущее должно иметь более блестящие перспективы.

— Да, деньги у меня есть, — сказала Анжелика сухо, — но не столько, чтобы спасти все королевство.

— А кто вам говорит о деньгах? Все дело в труде. Только труд спасет страну. Посмотрите на меня, раньше я был простым торговцем мануфактурой, а теперь — министр финансов. Поймите, мы не только в состоянии, мы просто обязаны делать больше вложений во Франции, чем за границей. Но в наших верноподданных нет единства. Я, например, могу заняться делом и увеличить свое состояние, но предпочитаю изучать искусство управления государством, которым обладал кардинал Мазарини, и отдать свою деловую сметку и организаторские способности на пользу государству. Чем оно становится крепче, тем лучше мое положение. Король, несмотря на его молодость, тоже начинает следовать этому принципу. Он тоже один из учеников кардинала, но он умнее своего учителя.

Чем дольше говорил Кольбер, тем больше рос его гнев. И, наконец, когда он кончил, лицо его приняло такое свирепое выражение, что Анжелика не могла удержаться и спросила о причине столь странного поведения.

— Почему я так зол? Да потому, что я и сам не знаю, что заставило меня вести с вами разговор на такие темы.

Анжелика поспешила заверить его, что не намерена обсуждать с кем-либо затронутые вопросы.

— Поверьте, я не предам вашего доверия Все, о чем вы здесь говорили, глубоко интересует меня. Настолько глубоко, что именно это и придало вам силы вести со мной столь интересную беседу, которой вы меня удостоили.

У Кольбера был вид птицы, заглотнувшей слишком большого червяка. Он ненавидел лесть, ибо подозревал, что за ней всегда скрываются корыстные цели. Но, внимательно взглянув на Анжелику, он понял, что она говорит вполне искренне.

— В конце концов, — проворчал он, — мне редко попадались люди, способные вести деловые разговоры.

Улыбка показалась у него на лице.

— Ваше очарование способно одурачивать даже таких стариков, как я. Вы обладаете огромным запасом наступательных средств.

— И как же мне правильно развернуть свои боевые порядки?

Министр на минуту задумался.

— Во-первых, вам никогда не следует покидать двор. Постарайтесь познакомиться со всеми нужными людьми, и настолько близко, насколько это возможно!

— Ну это… это не представляет для меня особых затруднений.

— Мы будем использовать вас для выполнения разного рода поручений, особенно тех, которые связаны с торговлей, и даже теми ее отделениями, которые занимает мода.

— Мода?!

— Я постараюсь вам объяснить. Например, я хочу обзавестись секретом изготовления венецианских кружев. Из-за наших модников и модниц три миллиона ливров ежегодно уходит в Италию. А я хочу построить мануфактуры по производству этих кружев во Франции.

— И для этого мне придется отправиться в Италию?

— Думаю, что нет. В Италии вы сразу попадете под наблюдение. У меня есть причины подозревать, что их люди действуют у нас во Франции, возможно, в Марселе, и это приносит им огромные прибыли.

Анжелика глубоко задумалась.

— Все это очень похоже на шпионаж.

Кольбер согласился. Это слово вовсе не коробило его.

— Шпионаж? Ну и что ж?! Дело есть дело. Вот вам еще пример. Сейчас собираются выпустить новые акции Ост-Индской компании. И они будут распространяться при дворе. А деньги при дворе есть. Неужели вы не сможете воспользоваться удобным случаем и не найдете применения своим талантам? Единственное, что меня беспокоит, — это какой официальный пост вам предложить. Постойте, ваше критское консульство обеспечит вам достойный фасад и при случае будет вам вашим алиби.

— Но прибыль от него маленькая!

— Не будьте наивной! Поймите, что служебные посты обеспечат вам приличный доход. Они устанавливаются в соответствии с выполняемой работой и занимаемой должностью. Вы сможете извлекать из этого немалую пользу.

Анжелика стала подсчитывать в уме. Все-таки сорок тысяч ливров — это куча денег. Пост прокурора, к примеру, стоит сто семьдесят пять тысяч ливров.

***

«Так вот каков двор, — думала Анжелика. — Лишь простодушный и несведущий человек представляет жизнь при дворе сплошным праздником с бесконечными танцами по ночам».

Закрыв лицо маской из черного бархата, она следила за танцующими парами.

Ставился балет «Праздник на Олимпе». Король в костюме Юпитера открывал бал с Генриеттой Английской. Глаза всех были устремлены на него. На нем был шлем, украшенный рубинами и алмазами и увенчанный хохолком из перьев цвета пламени. Да и весь его костюм был отделан драгоценностями и золотым шитьем.

Недавний разговор с Кольбером открыл перед Анжеликой новые перспективы. Вспомнив о той роли, которую он отводил ей, она вдруг подумала, не скрывается ли под одной из этих масок чей-нибудь тайный посланник?

Некогда, в том же Пале-Рояле, который раньше назывался Пале-Кардинале, Ришелье, прогуливаясь в своей пурпурной мантии, вынашивал план захвата власти. Никто не имел сюда доступа, кроме его верных слуг. Он сплел гигантскую шпионскую сеть. На его службе состояло много женщин. «Эти существа, — любил говорить он, — обладают интуитивным даром обмана и надувательства». Может быть, и молодой король усвоил эти принципы?

Когда Анжелика покидала бал, паж вручил ей записку. Она была от Кольбера.

«Можете считать, что тот пост, о котором вы ходатайствовали, пожалован вам на определенных условиях. Верительные грамоты консула Франции будут вручены вам завтра».

Она сложила записку и сунула ее в кошелек. Улыбка заиграла у нее на устах. Она победила!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ФИЛИПП.

Глава 10.

Анжелика отпустила служанок и стала медленно раздеваться. Ее мысли были заняты победой, которую она одержала, и той суматохой, которая поднялась вокруг нее.

Несколько раньше, в тот же день, ее управляющий отослал тридцать тысяч ливров, с вычетом долга, наличными мадемуазель де Бриен. Анжелика же через агентство Кольбера получила от короля звание консула Франции. Ей пришлось поставить кучу подписей на различных документах и заплатить десять тысяч ливров различных сборов.

Она была бы еще более счастлива, если бы не мысли о Филиппе. Что он скажет, узнав о случившемся? Ведь он грозил, что сделает все, что в его силах, чтобы убрать ее подальше от двора. Но его заключение в Бастилию и отправка в армию дали Анжелике время с блеском завершить дела.

Итак, она победительница, но не без тревоги за будущее. Филипп вернулся из армии неделю назад. Король сам сообщил об этом Анжелике. Она поблагодарила его величество и спросила совета, как вести себя. Каким должно быть отношение женщины к своему мужу, который брошен в тюрьму из-за того, что жена изменила ему? Осмеянный, да еще и навлекший на себя королевский гнев, Филипп едва ли будет рад встрече с ней. И так-то он не жаловал ее, но тут Анжелика ожидала еще худшего.

Филипп не показывался. Она узнала, что он засвидетельствовал свое почтение королю, и что его величество благосклонно принял маркиза дю Плесси.

Погруженная в думы, Анжелика открепила от платья бант, положила булавки на блюдо из оникса. Затем неторопливо отстегнула три нижние юбки. Сняв браслеты, она направилась к ночному столику, чтобы положить их в ларец. Кружевная ночная рубашка подчеркивала полноту.

«Эти венецианские кружева превосходны. Кольбер прав, что хочет начать их производство во Франции».

Анжелика подняла обнаженные руки, чтобы расстегнуть нитки жемчуга, которые она носила в волосах. Они упали на столик с тихим стуком. Анжелика присела на кровать.

Вдруг она услышала на лестнице тяжелые мужские шаги и звон шпор. Скорее всего это был Мальбран, учитель. Но шаги все ближе и ближе к ее двери. Внезапно Анжелика осознала, кто это может быть. Она вскочила, чтобы закрыть дверь на засов, но уже было поздно.

Маркиз дю Плесси де Бельер стоял в дверном проеме. На нем был серый охотничий плащ, а на ногах тяжелые сапоги, забрызганные грязью. В руке, обтянутой черной перчаткой, он держал хлыст.

— Добрый вечер, Филипп!

Сердце Анжелики колотилось от противоречивых чувств страха и радости. Как он был красив!

— Вы ожидали меня, сударыня?

— Да, конечно… я надеялась…

— Клянусь, вы храбрая женщина. Разве вы не считаете, что вам следует опасаться моего гнева?

— Да. И именно поэтому я считаю, что чем раньше мы встретимся, тем лучше. Ничто не лечит лучше горького лекарства.

Лицо Филиппа исказилось, гримаса безудержного гнева появилась у него на лице.

— Лицемерка! Предательница! Едва ли вы сможете убедить меня в том, что вы все время ждали меня. Ведь вы только тем и занимались, что старались обмануть меня. Вы получили две постоянные должности при дворе!

— Вы очень хорошо осведомлены.

— Конечно, — буркнул Филипп.

— И вам… вам, кажется, это не нравится?

Он резко щелкнул об пол кнутом. Звук показался Анжелике похожим на удар грома. Она в ужасе вскрикнула, забилась в кровать и заплакала.

— Не бейте меня, Филипп! — взмолилась она. — Подумайте о нашем ребенке!

Филипп замер. Глаза его округлились.

— О каком ребенке?

— Которого я понесла. О вашем ребенке.

Повисло тяжелое молчание, прерываемое всхлипываниями Анжелики. Маркиз снял перчатки и положил их вместе с хлыстом на ее ночной столик. Он подошел к жене, пораженно глядя на нее.

— Ну-ка, покажитесь, — он задрал ей ночную рубашку, затем откинул назад голову и громко расхохотался. — Боже мой, это правда! Вы брюхаты, как корова.

Он присел на кровать и притянул ее к себе.

— Почему вы не сказали мне раньше, я бы не стал вас так пугать.

Он встал с кровати, подошел к буфету и вытащил два стакана и бутылку вина, которая стояла там на случай прихода гостей.

— Давайте выпьем за него, даже если вы не хотите чокнуться со мной. Нам надо отпраздновать это событие.

Он осушил стакан и разбил его об пол, воскликнув:

— Да здравствует наследник Мирамон дю Плесси де Бельер! Вы не похожи на других женщин. Вы МОЯ жена!

И он широкими шагами вышел, оставив Анжелику с ее мыслями и какой-то надеждой.

***

Ранним январским утром, когда бледные лучи солнца, отраженные от снега, пробежали по занавескам ее комнаты, Анжелика почувствовала, что время ее пришло.

Ей порекомендовали мадам Корде — женщину, обладавшую сильным характером и чувством юмора, достаточным, чтобы удовлетворить самую требовательную клиентку.

В камине посильней зажгли огонь, чтобы поднять температуру в комнате. Слуги притащили медные котелки с водой. Мадам Корде заварила травы, и в комнате запахло, как на лугу в летний день.

Томясь от безделья, Анжелика стала расспрашивать свою домоправительницу. Раздали ли бедным праздничные подарки? Да, четыре корзинки были отправлены для калек, по две корзинки были отправлены в приюты.

— Вам нужно думать о более важных делах, — сказала мадам Корде.

Но об этом Анжелика думать не хотела. Она уселась в кресло, положив под спину маленькую подушечку и поставив ноги на скамейку. Одна из девушек, Жиландон, предложила ей прочесть какую-нибудь молитву, но Анжелика оборвала ее. Она приказала ей покинуть комнату. Что здесь делать глупой девчонке?

Анжелика приказала, чтобы отыскали аббата де Ледигер, а если и с ним они не найдут о чем поговорить, она отошлет его молиться за себя или поставить свечку в Сен-Поле.

Внезапно схватки стали появляться все чаще, и мадам Корде уложила ее на стол, поближе к камину.

Анжелика уже не сдерживала криков. Вдруг сквозь звук собственного голоса ей послышался какой-то звон и хлопанье двери.

— О, месье маркиз! — воскликнула Тереза.

Анжелика не поняла смысла слов до тех пор, пока не увидела Филиппа, стоявшего у ее изголовья. Он был в дворцовом камзоле, со шпагой, в парике и со шляпой, украшенной белым плюмажем.

— Филипп, что вы здесь делаете? Что вам надо?

У него был насмешливый вид.

— Сегодня у меня рождается сын. Неужели вы думаете, что это совсем не интересует меня?

И, хотя она не понимала смысла этих слов, они успокаивали ее своим звучанием.

— Спокойно, спокойно, моя дорогая… Все идет хорошо. Смелее, радость моя…

«Впервые он ласкает меня, — думала Анжелика. — Те же слова он, наверное, произносит, когда рожают его любимые суки и кобылы». Меньше всего в эту минуту Анжелика желала помощи именно от него, но все же Филипп не переставал удивлять ее.

Когда наступил критический момент, Анжелика, почти теряя сознание, вновь устремила взгляд на Филиппа.

— Не бойся, — повторил он. — Вот теперь уже совсем ничего не бойся.

— Мальчик! — сказала повитуха.

Анжелика увидела Филиппа, который, вытянув руки, держал красный комочек, завернутый в простыни, и кричал:

— Это мой сын!

Ее перенесли на раздушенные простыни кровати, специально перед этим разогретые. В полудреме она увидела Филиппа, склонившегося над детской колыбелью.

Только тогда, когда Анжелика впервые взяла малыша на руки, она поняла, что означает для нее это живое существо. Она смотрела на ребенка как на плод предательства, смысл которого она не понимала.

— Я больше не твоя жена, Жоффрей, — прошептала она.

А может быть, она сама хотела этого? Она расплакалась.

«Ваша любовь, Жоффрей, уплывает от меня по течению реки. Навсегда! Как тяжело думать об этом… навсегда… Вы стали призраком даже для меня».

Филипп больше не проявлял к ней интереса. Теперь, когда она выполнила свой долг, она ему больше была не нужна. К чему надежды? Она никогда не поймет его. Как это сказала о нем Нино: «Он дворянин до мозга костей. Для него важнее всего вопросы этикета. Он не боится смерти, он боится грязного пятна на шелковом чулке. Он будет умирать одиноко, как волк, но ни у кого не попросит помощи. Он принадлежит королю и самому себе».

Глава 11.

Мадам де Совиньи сообщала в письме к мадам дю Плесси последние дворцовые новости:

«Сегодня в Версале король открыл бал с мадам де Монтеспан. Мадемуазель Лавальер была там, но не танцевала. Королева, оставшаяся в Сен-Жермене, была забыта…».

Традиционные визиты к молодой матери проходили в отеле дю Ботрэн с необыкновенной торжественностью. Те знаки внимания, которые король и королева проявили к этому отпрыску рода дю Плесси, вынудили чуть ли не весь Париж появиться в отеле дю Ботрэн.

Гордая Анжелика выставила напоказ сундук, обшитый голубым шелком с королевскими лилиями, — подарок королевы. В нем были отрезы на платья, плащ с капюшоном из тафты, детские вышитые нагруднички с отделкой и другое приданое. Король прислал два блюда из позолоченного серебра.

Месье де Жествре, главный дворецкий их величества, сам привез их подарки молодой матери вместе с наилучшими пожеланиями. Все эти знаки внимания со стороны царствующих особ отнюдь не противоречили этикету — жена маршала Франции заслуживала их.

Пришла и мадам Скаррон. Она улучила момент, когда Анжелика была одна, и принялась болтать с ней. Молодая вдова была отличной собеседницей. У нее был спокойный нрав, она обычно ни на кого не сердилась и не дулась. Анжелика не удивилась, когда узнала, что мадам Скаррон состоит в тесной дружбе с Нинон де Ланкло. Несмотря на свою бедность и привлекательность, мадам Скаррон не имела долгов и любовников. Тем не менее она подавала королю прошение за прошением с просьбой о помощи. Но ни одна из ее просьб не была удовлетворена. И, наверное, именно по причине ее бедности.

— Не люблю приводить себя в качестве примера, — говорила она Анжелике. — Но я или сама, или через друзей подала королю больше тысячи прошений.

— И каков же результат?

— За исключением небольших подарков, да и то уж очень давно, я не получала ничего для облегчения моих страданий. Но я не сдаюсь. Я уверена, что в конце концов добьюсь своего.

— Чего же именно?

— Успеха.

Анжелика решила извлечь и для себя пользу из разговора с мадам Скаррон.

— Вы приподняли передо мной завесу над многими тайнами, но думаю, что при дворе их еще больше. У меня, например, есть предчувствие, что мой муж плетет целую сеть интриг против меня.

— Ваш муж сущий ребенок в глухом лесу. Он знает все, что происходит, ибо очень долго находится при дворе, но он ни во что не вмешивается. Плохо лишь то, что вы очень красивы.

— Но как это может повредить мне? Кому это противопоказано? При дворе есть женщины более красивые, чем я. Не надо мне так льстить.

— Кроме того, вы слишком… безразличны.

— В самом деле, — сказала Анжелика как бы сама себе. — То же самое говорил и король.

— Вот видите! Вы не только одна из самых красивых женщин при дворе, но еще поставили себя вне его.

Анжелика подумала, что мадам Скаррон никогда не окажется в числе ее врагов, и пожалела, что повторила слова короля, причинив ей тем самым нежную боль.

— Франсуаза, утрите слезы. Вспомните предсказание подмастерья. Считайте, что у вас выигрышная карта, которая поможет вам выиграть партию.

— Вот еще что, — сказала мадам Скаррон, — тот, кто находится при дворе, не может быть нейтрален. Вы должны примкнуть к той или другой партии. Вы еще не решили, с кем быть, — с нужными людьми или с пустышками, с беззаботными бабочками или правильно мыслящими?

— О чем вы говорите?

— Я говорю об истинно верующих. Настоящего бога надо искать не в наших молитвенниках, а в глазах справедливости, которая выносит свои приговоры.

— И все-таки я не понимаю вас.

— Разве Зло не носит маску, и не Князь ли тьмы бывает на балах при дворе?

— Так вы советуете мне выбрать между богом и дьяволом?

— Именно так, — спокойно сказала мадам Скаррон.

Она поднялась и взяла плащ и веер, который она никогда не раскрывала, так как он был дырявый. Затем поцеловала Анжелику в лоб и тихонько удалилась.

Произошло нечто ужасное! Красное лицо Барбы высунулось из-за полога кровати. Она уже некоторое время была здесь и, проводив мадам Скаррон до двери, вернулась. Глаза у нее были испуганные. Анжелика лежала, погруженная в мысли, и Барба решила говорить напрямик.

— Мадам, случилась страшная беда!

— Что там еще?

— Пропал наш маленький Шарль-Анри.

— Какой Шарль-Анри?

Анжелика еще не привыкла к полному имени своего новорожденного: Шарль-Анри де Мирамон дю Плесси де Бельер.

— Ты говоришь о моем мальчике? Разве нянька не знает, куда его положили?

— Нянька исчезла. И все, кто должен был прислуживать мальчику, тоже пропали.

Анжелика отбросила одеяло, вскочила и принялась лихорадочно одеваться.

— Мадам, — стонала Барба, — вы не в своем уме. Благородной даме нельзя вставать с постели через шесть дней после родов.

— Тогда зачем ты пришла ко мне? Наверное, для того, чтобы я предприняла что-нибудь?

Анжелика устремилась в детскую. Комната была пуста. Не было ни кровати, ни сундука с одеждой и пеленками, ни погремушек. Не было даже флаконов с мазями и притираниями.

Барба подняла на ноги всех слуг. Перепуганные, они столпились в комнате. Анжелика начала дознание.

— Кто и когда видел последним няньку и ее помощницу?

— Их видели с ребенком, когда они обедали, а потом их и след простыл.

Когда у всех слуг был послеобеденный отдых, привратник пошел играть в кегли с конюхами за дом. И в течение часа или около того на воротах никого не было. А этого было достаточно, чтобы нянька и две ее помощницы, исчезнувшие вместе с ней, вытащили и малыша, и колыбельку, и все предметы ухода за ребенком.

Тем временем примчался Флико и с ходу выпалил, что ему известно, куда исчез ребенок.

— Его и весь багаж отвезли в дом отца на улицу Фобур Сен-Антуан.

— Проклятый Филипп!

Анжелика приказала всем слугам, включая и молодого аббата, вооружиться палками, пиками, шпагами и идти к дому. Филиппа. Сама она отправилась в повозке впереди всей этой толпы.

Подойдя к дубовым воротам отеля дю Плесси, толпа палками забарабанила в них. На шум из окошка высунулся привратник и попытался было вступить в переговоры. Маркиз, мол, строго-настрого запретил ему открывать ворота кому бы то ни было.

— Откройте вашей хозяйке, — кричал Мальбран, размахивая двумя бомбами, которые он вытащил из карманов пальто, — или, клянусь честью, я взорву эти штуки перед вашим носом и вы вместе с воротами отправитесь прямо в ад!

Он уже готов был зажечь запальник. Перепуганный привратник уже был не прочь впустить маркизу, но сказал, чтобы все остальные остались снаружи…

Анжелика пообещала, что ее люди утихомирятся, И тогда он открыл ворота. Вместе с ней проскользнули и девицы Жиландон. В комнатах Анжелика без труда обнаружила пропажу. Она бросилась к няньке, выхватила у нее ребенка и поспешила назад. Но тут у нее на пути вырос Ла-Виолетт.

— Сын маркиза, — торжественно произнес он, — покинет этот дом только через мой труп.

Перейдя на диалект Пуату, уроженцем которого был Ла-Виолетт, Анжелика так на него набросилась, что слуга упал перед ней на колени и стал умолять хозяйку сжалиться над ним. Маркиз угрожал ему самым суровым наказанием, если он не уследит за ребенком.

А тем временем один из слуг маркиза уже скакал по дороге в Сен-Жермен, стремясь сообщить о случившемся хозяину раньше, чем слуга и жена маркиза перегрызут друг другу глотки.

Пришел исповедник Филиппа, но и он ничего не мог поделать. Послали за управляющим маркиза Молином. Когда Анжелика увидела фигуру этого человека, сохранившего стройность, несмотря на седины и преклонный возраст, ее решительность несколько ослабла. Молин предложил присесть у камина и обсудить создавшееся положение. Сначала он поздравил ее с рождением сына, которого он рад видеть как продолжателя рода дю Плесси.

— Но маркиз хочет отобрать его у меня!

— Это его сын, мадам, и поверьте мне, я никогда не встречал человека, который бы так радовался появлению наследника.

— Вы всегда будете на его стороне, — серьезно заметила Анжелика. — Я отчетливо могу представить, как он счастлив, еще и потому, что этим он доставляет страдание мне.

Все же она согласилась отослать слуг домой и подождать возвращения мужа. Но при условии, что Молин будет выступать как бесстрастный судья.

К ночи вернулся Филипп. Он застал жену и управляющего мирно беседующими у камина. Филипп вошел с таким видом, что Молин тут же поднялся. Он сказал, что мадам дю Плесси ужасно расстроилась, когда обнаружила исчезновение сына. Разве месье дю Плесси неизвестно, ребенок нуждается в матери? И что отсутствие материнского молока может серьезно повредить его здоровью? А мадам дю Плесси может заболеть, и от этого молоко у нее исчезнет. Да, Филипп этого не знал, это находилось за пределами его познаний.

— В таком случае, месье маркиз, мадам дю Плесси должна жить здесь.

И Анжелика, и Филипп содрогнулись при мысли об этом. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Филипп, закусив губу, смотрел на тело Анжелики.

— Возможно вы и правы, Анжелика, что ребенок не может жить без матери. Я еще подумаю над этим. Но не считайте, что вы выиграли. В данный момент вы находитесь в моей власти.

***

Анжелика потратила много времени на устройство в доме мужа, куда привезла своих детей и часть прислуги по своему выбору.

Дом Филиппа был мрачноват и отличался старомодностью не в пример ее отелю. Но комнаты, отведенные ей, она отделала по своему вкусу.

Прошло немного времени, и приглашение от короля на бал в Версале заставило ее покинуть новый дом. Вечером на балу она едва могла найти место, где можно было переодеться, укрывшись в небольшой комнате из числа апартаментов королевы. Здесь еще была мадам де Рур, и, помогая друг другу, они начали переодеваться, так как служанки куда-то запропастились.

Многочисленные придворные, которые появлялись в комнате, очень им мешали.

— одни отпускали комплименты, другие предлагали свои услуги.

— Оставьте нас в покое! — кудахтала мадам де Рур. — Или мы опоздаем из-за вас. А король ужасно не любит этого!

И она тут же бросилась куда-то искать булавки.

Анжелика решила воспользоваться ее отсутствием и надеть в это время шелковые чулки. Но в это время чья-то мускулистая рука схватила ее поперек талии и опрокинула на софу так, чтобы у нее задралась юбка. Отчаянно сопротивляясь, она ухитрилась нанести нападавшему две пощечины.

Когда же она в третий раз занесла руку для удара, то увидела, что это был… сам король! Ее рука застыла в воздухе.

— Я… я… я никак не могла подумать, что это были вы, — пробормотала она.

— Я тоже не думал, что это, — ответил он добродушно, потирая покрасневшую щеку. — Я и не предполагал, что у вас такие красивые ножки. Зачем вы выставляете их напоказ и смущаете людей?

— Потому что не могла найти другого места.

— По-вашему, Версаль так мал, что тут не найти места для вашей драгоценной персоны?

— Может быть, и так.

Анжелика привела в порядок юбку. Она все еще сердилась, но, бросив взгляд на смущенное лицо короля, обрела чувство юмора и заулыбалась. Король тоже полностью пришел в себя.

— Вы простите меня?

Она вытянула вперед руки, не столько кокетничая, сколько стараясь показать, что их ссора забыта. Король поцеловал их.

А немного погодя, когда она уже шла по дворцу, к ней подошел слуга и сказал:

— Главный дворецкий получил указание передать вам, что вам отведена комната в крыле, где помещаются члены королевской семьи. Позвольте мне проводить вас туда, мадам.

Очень удивленная, она последовала за ним через королевские апартаменты и комнаты принцев крови. В конце первого крыла на маленькой двери квартирмейстер заканчивал писать мелом: «Отведено для мадам дю Плесси де Бельер».

От радости и удивления Анжелика чуть не повисла на шее квартирмейстера. Она даже дала ему и слуге несколько золотых со словами:

— Выпейте за мое здоровье.

Анжелика позвала служанок, которые принесли ей гардероб. Затем с детской радостью она принялась наводить порядок в отведенных апартаментах, которые состояли из двух комнат и прихожей. Новость, что ей отвели апартаменты в королевской части дворца, распространилась повсюду. Не успела она появиться в бальном зале, как глаза всех присутствующих были устремлены на нее с завистью и восхищением. Анжелика светилась от счастья.

И так продолжалось до тех пор, пока не появилась королева со свитой. Проходя по залу, королева милостиво кланялась тем, кого знала, но, проходя мимо Анжелики, сделала вид, что не узнает ее. Стоящие рядом с Анжеликой не преминули отметить это.

— Ее величество не удостоила вас поклоном, — усмехнулась маркиза де Рокелер. — Королева воспрянула было духом, когда узнала, что мадемуазель де Лавальер впала в немилость, но теперь поняла, что у нее появилась новая соперница.

Анжелика вошла в большой зал. Стены зала были задрапированы яркими гардинами, помещение освещалось люстрами. Танцоры стояли в два ряда, справа мужчины, слева женщины.

Король и королева сидели на возвышении.

— Теперь королева плачет уже из-за мадам дю Плесси, — раздался голос у нее за спиной. — Поговаривают, что король уже приготовил комнату для новой любовницы. Берегись, маркиза!

Анжелике не было необходимости оборачиваться, чтобы узнать, кому принадлежит этот голос, казалось, звучащий прямо с пола.

— Не верьте сплетням, Баркароль. Король жаждет меня не больше, чем любую женщину при дворе.

— И все же берегись, маркиза. Тебе грозят неприятности.

— Что тебе известно об этом?

— Ничего определенного. Только то, что мадам де Монтеспан и мадам де Рур ходили к ля Вуазин за средством, чтобы отравить Лавальер. И она сказала им, что хочет использовать колдовские чары, чтобы вновь привлечь расположение короля, и она уже…

— Замолчи! — со страхом произнесла Анжелика.

— Берегись этих женщин! Если они доберутся до вершины лестницы, ты упадешь на самое дно!

Запели скрипки. Король поднялся, поклонился королеве и открыл бал с мадам де Монтеспан.

Анжелика заняла место среди танцующих. А за занавесками раздавался смех маленького Баркароля.

Глава 12.

После семи лет мира Франция снова вступила в войну. Под проливным дождем повозки, коляски, телеги и верховые лошади и кареты продвигались по дороге, которую пехота, кавалерия и артиллерия, прошедшие здесь ранее, превратили в сплошное болото.

Анжелика ехала в карете вместе с мадемуазель де Монпансье, с которой подружилась после освобождения де Лозена из Бастилии.

На перекрестке они остановились у перевернутой кареты. Им сказали, что она принадлежит одной из дам из свиты королевы. Принцесса высунулась из окна и, увидев мадам де Монтеспан, помахала ей.

— Идите сюда, у нас есть место.

Атенаис, подобрав юбки и перепрыгивая с камня на камень, добралась до кареты. Тут она разразилась смехом.

— Никогда не видела ничего более смешного, чем волосы де Лозена после того, как король заставил его два часа скакать на лошади. Парик его промок насквозь, и пришлось его снять.

— Но это ужасно! — воскликнула принцесса. — Он же простудится!

Анжелика огляделась вокруг. Они находились на небольшом возвышении, с которого открывался вид на долину. Под низко висящими тучами были видны стены небольшого городка, который под проливным дождем, казалось, располагался на дне ручья. Французские земляные укрепления окружали его. Заканчивалось рытье второй линии траншей. Прямо на глазах у Анжелики батареи с шумом изрыгнули из стволов дым и пламя. Звук залпа был оглушителен.

Стоящий на холме король наконец отложил подзорную трубу в сторону и возобновил прерванный разговор с мадемуазель де Монпансье.

— Кузина, — сказал он, взвешивая каждое слово, — вы очень красноречивы, но всегда выбираете самый неблагоприятный момент. Полагаю, что гарнизон крепости готов сдаться.

Он отдал приказ де Лозену прекратить огонь. Лозен мигом ускакал.

— Я вижу белый флаг! — закричала принцесса, захлопав в ладоши. — Всего за три дня! Вы заставили крепость сдаться через три дня, сир. О, как великолепна эта война!

***

Тем же вечером в побежденном городе, в доме, где расположились придворные королевы, Лозен отыскал мадемуазель де Монпансье и стал расспрашивать, зачем она вступилась за него по дороге. В ответ принцесса заулыбалась и покраснела. Затем, извинившись перед королевой, она уступила место за карточным столом Анжелике и отошла с Лозеном к окну. Она вся светилась, разговаривая с ним, и при неясном свете единственной свечи, стоящей на столе близ них, казалась молодой и прекрасной.

«Да она просто помешана на своей любви!» — подумала Анжелика.

У Лозена было выражение Дон-Жуана, и он старался подальше быть от принцессы. Чертов Пегилен, чертов гасконец! В какую романтическую ловушку завлек он доверчивое сердце внучки Генриха IV!

В комнате, где стояло четыре карточных стола, столпилось много народу, но было довольно спокойно. И лишь немногочисленные карточные термины да позвякивание денег нарушали тишину комнаты.

На этот раз королева выглядела по-настоящему счастливой. Она была довольна тем, что еще один бриллиант добавился в ее ожерелье городов, но еще большую радость доставляло ей отсутствие мадемуазель де Лавальер. Ведь буквально перед самой кампанией король преподнес в подарок де Лавальер герцогство Божу в Турине и Сан-Кристоф, оба поместья примерно равные как по числу жителей, так и по сумме годового дохода. Он также признал своим ребенком маленькую Мари-Энн, которая отныне стала называться де Блуа. Отсутствие де Лавальер королева расценивала как признание королем своих ошибок. Теперь король стал уделять ей больше внимания и времени. Они бок о бок въезжали в покоренный город. Но как только ей на глаза попалась мадам дю Плесси, сердце ее начало щемить от беспокойства, ибо ей уже рассказали о том внимании, которое король уделяет маркизе.

Несомненно, маркиза была красива как женщина, и королева порой порицала себя за подозрения, ибо ей нравилась Анжелика, и она была не прочь взять ее к себе в наперсницы. Но Солиньяк утверждал, что маркиза аморальная и неблагочестивая женщина. Мадам де Монтеспан говорила, что она больна дурной болезнью, подхваченной в трущобах, которые она часто посещает. Как же можно доверять внешности? Она выглядела такой свежей, пышущей здоровьем, у нее такие красивые дети. Что же будет, если король сделает ее своей любовницей? Где найти успокоение бедному сердцу королевы?

Анжелика сознавала, что ее присутствие доставляет королеве кучу неприятностей, и старалась не попадаться ей на глаза.

***

Дом, предоставленный в распоряжение короля и его свиты, был маленьким, и поэтому большая часть придворных располагалась в домах горожан.

Но Анжелике вместе с мадам де Монтеспан была предоставлена комната направо от королевских апартаментов.

Проходя к своей комнате по коридору среди тюков и чемоданов, в тусклом свете мигающих ночников Анжелика разглядела на своем пути нечто похожее на черную маску, которая смотрела на нее живыми блестящими глазами.

— Сюда нельзя, мадам.

Анжелика узнала маленького негритенка, которого она подарила мадам де Монтеспан.

— Это ты, Нааман. Дай-ка мне пройти.

— Нельзя, мадам.

— Как это так?

— Там кто-то есть.

— Ну и что? Мне как раз сюда и надо.

Белые зубы негритенка блеснули в усмешке.

— Король, мадам, король… Ш-ш-ш!

Анжелика повернулась назад и спустилась по лестнице, раздумывая над случившимся. Король и мадам де Монтеспан!

***

На следующий день все отправились в Амен. Одевшись пораньше, Анжелика направилась в комнату королевы, поскольку это входило в ее обязанности.

У входа в комнату мадемуазель де Монпансье кудахтала, как наседка:

— Ах, какая жалость! В каком теперь положении ее величество! Какая жалость!

Королева была в слезах. Мадемуазель де Монпансье утешала ее, а мадам де Монтеспан, повышая голос раз за разом, повторяла, как ей понятна печаль королевы. А все дело было в том, что мадемуазель де Лавальер только что прибыла в распоряжение армии, проскакав всю ночь. И с рассветом она появилась засвидетельствовать свое почтение королеве.

— Какое бесстыдство! — повторяла мадам де Монтеспан. — Сохрани меня господь от такого стыда. Если бы, не дай бог, я стала любовницей короля, я не осмелилась бы появиться перед королевой!

Что же в самом деле означало появление фаворитки? Было ли это желание короля?

Весь двор отправился на мессу. Мария-Тереза подошла к местам, отведенным для королевской семьи. Герцогиня де Лавальер была уже там. Королева не смотрела на нее.

Еще раз фаворитка появилась перед глазами королевы, когда та садилась в экипаж. Королева не сказала ей ни слова, хотя все ее иллюзии полностью развеялись. Теперь она уже не могла игнорировать создавшуюся ситуацию, как поступала раньше. И, разъярившись, она отдала слугам приказание, чтобы никто из них не смел кормить фаворитку, а офицеры охраны должны были задержать экипаж де Лавальер на обратном пути, чтобы она не смогла присоединиться к королю раньше, чем сама королева.

Узнав об этом, де Лавальер в отчаяньи приказала своему кучеру на полной скорости пересечь открытое пространство поля и первому достичь короля.

Увидев этот маневр, королева, в свою очередь, послала свою охрану догнать экипаж фаворитки и задержать, но окружавшие ее дамы упросили ее величество успокоиться и отменить этот приказ.

Только появление самого короля разрядило создавшееся положение, которое могло вылиться в грандиозный скандал. Король появился верхом, забрызганный грязью с головы до ног. Спешившись, он подошел к экипажу королевы и извинился перед ней за то, что он очень грязен и поэтому не может сесть к ней в карету.

Разговаривая с супругой, король был весел и добродушен. Молва тут же разнесла повсюду, что фаворитка прибыла самостоятельно, не следуя желанию короля. Это было тем более загадочным, потому что мадемуазель де Лавальер слыла застенчивой и робкой женщиной.

Что же заставило ее решиться на такой шаг? Оставшись одна в Версале, неожиданно одаренная поместьями и званиями, она вдруг поняла, что это означает ее отставку. И тогда, приняв внезапное решение, хотя это означало полное неповиновение с ее стороны, она приказала кучеру гнать экипаж что есть мочи на север, к месту военных действий. Ее убивала мысль о том, что ее любимый, быть может, находится в объятиях другой женщины. Она не появилась на обеде, устроенном на привале в одном маленьком городишке, насчитывающем всего четыре каменных дома и несколько десятков грязных бревенчатых строений.

Сопровождаемая служанками, Анжелика искала какой-нибудь более или менее приличный приют и тут столкнулась с мадемуазель де Монпансье, которая тоже была занята поисками жилья.

— Ах, в каком ужасном положении мы оказались! — посетовала она. — Мадам де Монтеспан не смогла найти ничего лучшего, чем ворох соломы, а фрейлины королевы улеглись на снопы пшеницы где-то на голубятне. Я была бы рада найти хоть кучу золы.

Наконец-то Анжелика разыскала амбар с сеном. Она поднялась по лестнице, приказав своим сопровождающим расположиться в закромах амбара. Фонарь, подвешенный под крышей, тусклым светом освещал помещение, и в этом неверном свете Анжелика увидела белки глаз и алый тюрбан негритенка Наамана.

— Что ты здесь делаешь, исчадие сатаны?

— Жду мадам де Монтеспан. Сторожу ее ложе. Она тоже здесь спит.

В это время на лестнице показалась фигура Атенаис.

— О, как мило, Анжелика, что вы пришли разделить со мной эту «зеленую комнату» — так называют солдаты привал на свежем воздухе. Мы даже сможем поиграть в пике, пока не уснем.

Она бросилась в сено, потянулась и зевнула, как большая довольная кошка.

— Ах, как здесь мягко! Что за чудесная постель! Она напоминает мне детство в деревне.

— И я тоже об этом подумала, — сказала Анжелика.

— Близ нашей голубятни, — продолжала Атенаис, — стоял амбар с сеном. И там я встречалась со своим дружком — пастушком лет десяти. Мы так любили слушать воркование голубей.

Она распустила тугой корсет, и Анжелика последовала ее примеру. Потом они скинули верхние юбки, сняли чулки и зарылись в сено.

— От пастушка до короля, — прошептала Атенаис. — А что вы думаете о моем будущем, дорогая? — она приподнялась на локте и захихикала, как подвыпившая.

— Быть любимой королем — какое наслаждение!

Анжелике стало как-то не по себе.

— Просто замечательно, — сказала она иронически. Весь двор сгорает от желания узнать, кто же станет теперь любовницей короля. А мне даже не надо выслушивать все сплетни и намеки, я и так все знаю.

Мадам де Монтеспан резко поднялась.

— О нет, дорогая, только не это! Вы должны молчать.

Темно-синие глаза Атенаис блестели из-под длинных ресниц.

— Понимаете, вы очень поможете нам. Я в большом затруднении. С одной стороны, я придворная дама королевы, а с другой — близкая подруга мадемуазель де Лавальер. Внимание короля подорвет мою репутацию. В этой ситуации нужно чем-то отвлечь двор. Король сам определенно помог этим сплетням, так щедро одарив вас. Королева холодна с вами. Обо мне никто не догадывается, все сбиты со следа.

***

Начинался рассвет, упало несколько капель дождя. С алеющего востока доносились звуки просыпающегося военного лагеря.

Анжелика с трудом пробиралась по грязи к дому, где расположилась королева и где, как она предполагала, должна была остановиться и мадемуазель де Монпансье.

Перед входными воротами на скамейке она вдруг увидела мадемуазель де Лавальер, скорченную и дрожащую от холода. Рядом с ней сидела ее младшая племянница и две служанки, все с красными глазами, воспаленными от бессонницы. Вся эта группа имела такой плачевный вид, что сердце Анжелики сжалось от сочувствия и она остановилась.

— Что вы здесь делаете, сударыня? Вы же простудитесь!

Луиза де Лавальер подняла большие голубые глаза и вздрогнула, как бы выходя из транса.

— Где король? Мне нужно видеть его. Я не могу уехать отсюда, не повидав его. Где он? Ответьте мне!

— Я не знаю, сударыня.

— Нет, вы знаете! Я в этом уверена. Вы-то знаете…

Не испытывая ни малейшего сочувствия, Анжелика взяла тонкие, холодные ладони герцогини, которая с мольбой протянула их к ней.

— Клянусь вам, я не знаю. Я не видела короля с тех пор, как… Даже сама не помню, когда это было в последний раз.

Добравшись до дома, где остановилась фаворитка, Анжелика приказала развести огонь в камине и нагреть грелками постель. Затем приготовила настой из ромашки и уложила Луизу в постель.

Под одеялом герцогиня казалась еще более хрупкой.

— Как вы добры, — пробормотала Луиза. — А про вас говорят…

— Зачем обращать внимание на то, что говорят? Смотрите на дела, а не на слова. От злых языков у меня, как и у вас, нет защиты. Тут мы обе в одинаковом положении.

А про себя добавила:

«И я не такая дура, как ты. Меня тоже использовали для прикрытия, как ширму. Но ничего, я найду способ отомстить за себя».

— А теперь — спать, — шепнула она Луизе. — Король любит вас.

Анжелика полагала, что эти слова прольются целительным бальзамом на страдающее сердце фаворитки.

— Он уже не думает обо мне, — печально улыбнулась в ответ Луиза.

— Зачем вы так говорите? А подарки, а титулы, которые он вам преподнес? Не говорят ли они лучше всяких слов о его чувствах? Теперь вы герцогиня Божу, да и вашу дочь никто не упрекнет в безотцовщине.

Фаворитка покачала головой. Слезы брызнули из ее глаз. Она всегда и ото всех пыталась скрыть свои беременности, отдавая детей нянькам, как только они рождались.

Все утешения Анжелики были напрасны. Они были слишком запоздалыми. Анжелика понимала это и молча сидела у кровати, держа руку Луизы в своей, пока та не заснула.

***

Шарлеруа, Арментье, Сен-Вину, Дуэ, Куртре — все эти укрепления падали, как карточные домики.

У стен Дуэ под королем убило лошадь. Людовик часто бывал на передовой.

При осаде Лилля он сидел в окопе как простой солдат, доставляя много беспокойства придворным Когда маршал Журень увидел его, забрызганного грязью от разорвавшегося близко снаряда, он поклялся, что снимет осаду, если король будет и дальше таким же безрассудным.

Маркиз дю Плесси сказал монарху:

— Давайте поменяемся шляпами, сир. Пусть лучше испанцы убьют меня вместо вас.

С тех пор король стал более осмотрительным, а Филиппу была пожалована лента ордена Святого Людовика.

Становилось теплее, наступало лето. Мадемуазель де Лавальер осталась в Компьене, а королева следовала за королем вместе с армией. В своем экипаже она возила мадемуазель де Монпансье, принцессу де Бад, мадам де Монтеспан. Следом за ними в большом экипаже ехали другие придворные дамы: де Арманьяк, де Буйлон, де Креке, де Бетюн и дю Плесси. Все они очень устали и страшно хотели пить.

Выйдя из экипажа, дамы сильно удивились, обнаружив повозку, полную льда. От одного только вида искрящегося под солнцем холодного чуда они сразу же почувствовали себя лучше.

Двор и в походных условиях продолжал жить своей жизнью. Поле было усеяно симметрично расположенными палатками. Самая большая, королевская, была установлена в центре, возле нее находились две поменьше — для совещаний.

Однажды за ужином король заметил Анжелику, находившуюся неподалеку от него. Припомнив, что за все время военных действий он ни разу не разговаривал с ней, он обратился к ней в любезном тоне:

— Итак, вы уехали из столицы. А что поговаривают по поводу вашего отъезда?

— Я думаю, что сейчас больше разговаривают с богом на вечерней молитве, сир.

— Я хочу спросить, какие там сейчас новости?

— Поспел зеленый горошек, сир.

Ее ответ мог бы показаться остроумным, если бы не был произнесен ледяным тоном. Пораженный король умолк и, не обладая столь быстрым умом, стал обдумывать ответ, постепенно заливаясь краской.

Вскоре за столом увлеклись новой темой, и ужин в целом прошел очень приятно.

На следующее утро, когда Анжелика совершала утренний туалет, появился маршал дю Плесси де Бельер.

— Я слышал о вас дурные разговоры, сударыня, и считаю своим долгом преподать вам урок хорошего тона и даже наказать вас.

— И что это за разговоры?

— Вы посмеялись над королем, когда он обратился к вам с любезным вопросом.

— И это все? — поинтересовалась Анжелика, вытаскивая ленточку из позолоченного ларца. — Обо мне ходят гораздо более неприятные слухи, которые могли бы вас задеть и сильнее.

Он в возбуждении стал расхаживать взад и вперед, потом, облокотившись на деревянные ясли, уставился на Анжелику.

— Ага, теперь я понимаю, откуда дует ветер. Я ослабил вожжи и предоставил вам некоторую свободу. Мне кажется, что пришло время снова взяться за хлыст. Так какое же наказание придумать вам, чтобы научить вас как вести себя за столом у короля?

Анжелика вызывающе уставилась на Филиппа. Потом повернулась, с треском захлопнула ларец с ленточками и трясущимися от злости руками стала закалывать гребни.

Филипп наблюдал за ней со злорадной улыбкой. Анжелика дала выход гневу в потоке слов:

— Я и забыла, что для вас женщина значит не больше, чем вещь. Она нужна вам лишь для того, чтобы рожать детей.

— Забавная картина, — подхватил Филипп. — Все правильно, я этого и не отрицаю. Должен признаться, что ваши розовые щечки и пышная фигурка возбуждают во мне аппетит.

Он схватил ее за голову, приблизил ее лицо к своему и сжал так, что у нее зашумело в ушах. Она до крови ободрала пальцы о металлические пластины на его груди и стонала от боли. Филипп зло смеялся.

— А теперь, пастушье отродье, мы скрутим вас без лишнего шума.

Он поднял ее на руки и швырнул на кучу соломы в дальнем углу амбара.

— Пустите меня, пустите! — визжала Анжелика. — Я ненавижу вас!

Она боролась из последних сил и даже ухитрилась до крови укусить его за руку.

— Сука! — выругался Филипп.

Анжелика вдруг расслабилась и решила выполнить долг женщины, которая с удовольствием выполняет требования мужчины. Она была его женой, его вещью, и он имел все права использовать ее для удовлетворения своих желаний.

Несмотря на приступ ярости, которая овладела им, Филипп тут же почувствовал перемену в ее поведении. Испугавшись, что причинил ей боль, он несколько умерил пыл и попытался разобраться, что означает ее реакция. Вдруг он ощутил нежное прикосновение ее руки на своей щеке. Внезапная дрожь охватила его, и, ослабевший, он улегся рядом с ней. Он решил сдержаться и уйти, не сознавая, что довел ее почти до экстаза. Искоса посмотрев на нее, он увидел, что она собирается одеваться.

От каждого ее движения веяло теплом, дыханием плоти. У него создалось впечатление, что она вовсе не прочь отдаться ему.

Филиппу показалось, что он испытывает желание улечься в сено с Анжеликой, дружески поболтать, но он поспешно отогнал такое необычное для него желание.

Он вышел из сарая с неприятным чувством того, что и на этот раз последнее слово осталось не за ним.

Глава 13.

Версаль плавился под полуденными лучами солнца. В поисках прохлады Анжелика вместе с мадам де Лудр и мадам де Шуази пришла в ту часть парка, где тень от деревьев и влага фонтанов помогали укрыться от жары. Здесь они увидели де Вивонна.

— У меня есть к вам предложение, сударыня, — обратился он к Анжелике. — Я хочу поговорить с вами не как с самой очаровательной нимфой этих рощ, а как с разумной женщиной и любящей матерью. Короче, я прошу вашего согласия, чтобы ваш сын Кантор был в моей свите.

— Кантор? Но он же еще совсем ребенок! Какая вам от него будет польза?

— А какая польза от певчей птички? Ваш сын очаровал меня. Он так восхитительно поет и так замечательно играет на музыкальных инструментах, что я хотел бы, чтобы он был рядом со мной, когда я отправлюсь в поход.

— Вы отправляетесь в поход?

— Неужели вы не слышали, что я назначен адмиралом флота? И король посылает меня на Крит в Средиземное море, сражаться с турками.

— Так далеко?! — воскликнула Анжелика.

— И кроме того, сударыня, разве вы не интересуетесь Критом? У вас, я слышал, там тоже есть поместья. Не мешало бы вашему сыну взглянуть на них.

Анжелика отказалась дать немедленный ответ, но обещала подумать над этим предложением.

— Вам следовало бы согласиться на предложение Вивонна, — заметила мадам де Шуази, когда адмирал удалился. — Он занимает сейчас важное положение при дворе. Новое назначение поставило его в один ряд с наиболее влиятельными лицами Франции.

А мадам де Лудр ехидно добавила:

— И не забывайте, что его величество с каждым днем все больше благоволит ему, и не в последнюю очередь из-за того, чтобы добиться милостивого расположения его сестры.

— Вы говорите так, будто мадам де Монтеспан уже стала любовницей короля,

— сказала де Шуази.

— Но она такая скрытная на этот счет! То, что она говорит, и то, что делает, это не всегда одно и то же. И мадам де Монтеспан постарается не хвастать своими похождениями, а то ее ревнивый муженек закатит такой скандал, как если бы его соперником был обыкновенный парижский щеголь.

Мадам де Лудр расхохоталась. Анжелика последовала ее примеру.

— Смейтесь, смейтесь, — произнесла мадам де Шуази тоном оскорбленной добродетели. — Такие шуточки хороши во время карнавала, а не при дворе. Муж де Монтеспан рискует угодить в Бастилию.

— Вот уж где его научат быть по-настоящему паинькой! — давясь от смеха, сказала Анжелика.

— Как можно быть такой циничной, мадам?! — воскликнула мадам де Шуази. — Так далеко король не пойдет, но потребует от виновного публичного раскаяния.

— Поскольку я имею к этому непосредственное отношение, — сказала Анжелика, — хочу, чтобы вы узнали правду о поведении мадам де Монтеспан. Сейчас ходят смешные слухи о короле и обо мне. Так вот, они совершенно необоснованы.

— Честно говоря, я уже давно считала, что вы наследуете мадемуазель де Лавальер, — высказалась мадам де Шуази с плохо скрываемой завистью, — но допускаю, что вы храните свою репутацию.

Она сказала это так, будто ей было жаль, что ее подозрения оказались ложными.

— Не стоит вам связываться с мадам де Монтеспан, — сказала де Лудр, — и ее мужем, вечно он льет вокруг себя яд. И потом, он сейчас не при дворе, как вы.

— Он должен быть на фронте, сначала во Фландрии, а потом в провинции Франш-Конте.

Так, болтая, они подошли к дороге, ведущей во дворец. Здесь было много рабочих и слуг, которые, стоя на лестницах, развешивали фонари на деревьях.

— Похоже, что король собирается устроить нам сюрприз, хотя мы только то и делаем, что бьем баклуши, а он пропадает на вечных совещаниях.

Король собирался отпраздновать победы армии грандиозными торжествами. Победное шествие по Фландрии и блестящая зимняя кампания во Франш-Конте принесла свои плоды. Европа с удивлением взирала на молодого короля.

Анжелика появилась на празднестве в турецком одеянии, усыпанном алмазами, которые переливались всеми цветами радуги.

Король вошел в большую залу. Одет он был не более великолепно, чем обычно, но выглядел как никогда очаровательно. Его появление означало, что время торжества наступило.

Глаза всех были устремлены на королевскую процессию. Король держал королеву за руку. Королева светилась от восхищения. Казалось, что ее сердце избавилось от вечной боли, хотя злые языки при дворе уже пытались определить новую фаворитку.

Конечно же, здесь были и мадемуазель де Лавальер, и мадам де Монтеспан. Первая казалась расстроенной, а вторая была весела, как обычно. Мадам дю Плесси выглядела более красивой, чем обычно, и это бросалось всем в глаза. Здесь же были и мадам де Рур, и мадам де Лудр, но они терялись в общей массе и на них никто не обращал внимания.

Король и королева, за которыми в отдалении шествовал весь двор, шли по лужайкам прямо к фонтану Дракона. Наступало то время, когда весь Версальский парк превращался в сказочный лес, вспыхивающий всеми цветами радуги.

Придворные не уставали удивляться скульптурным группам, представляющим животных из басен Эзопа. Звери были как живые и располагались или на небольших возвышениях, или в бассейнах, изображавших большие раковины.

Затем вся компания подошла к летнему домику в форме пятиугольника, скрытому в тени величественных вязов. Здесь были накрыты пять мраморных столов. На одном высилась гора, в высеченных пещерах которой громоздились блюда с холодными закусками. Весь двор замер, восхищенный этим зрелищем. Со всех сторон к столикам потянулись жадные руки. Вмиг был разрушен марципановый дворец. Придворные веселились, как на пикнике…

И вот уже вспыхнул один огонек, затем — другой, и заросли деревьев осветились тысячами огней. Пастухи и пастушки закружились в танце, а сатиры и вакханки ударили в цимбалы и повели за собой всю компанию в театр.

Представление длилось долго, и, не дождавшись его конца, Анжелика вышла в сад. Свет скрытых в листве фонарей и плеск воды в фонтанах создавали впечатление сказочности. Запах цветов одурманивал.

Как сквозь сон Анжелика увидела поклонившегося ей мужчину, и как только он выпрямился, она сразу же узнала Филиппа. Она не видела его со времени той любовной схватки в амбаре. Когда весь двор вернулся в столицу, Филипп остался на севере и возглавил одну из военных кампаний. До Анжелики доходили слухи о нем, но он ничего не писал ей. Она изредка посылала ему короткие записки — о сыне и о дворе, не надеясь получить от него ответ.

И вот, улыбаясь, он стоит перед ней.

— Приветствую «Баронессу Унылого Платья»!

— Филипп! На этом платье одних алмазов на десять тысяч ливров!

— И среди них тот голубой бантик, что скреплял корсаж с белым воротничком?!

Филипп прислонился к мраморной колонне. Анжелика протянула руку, и он поцеловал ее.

— Я думала, что вы еще в армии.

— Я получил приказ короля явиться во дворец и присутствовать на сегодняшнем празднике. Очевидно, в качестве одного из украшений.

В этом действительно не было ничего необычного. Король хотел, чтобы его свита состояла из самых красивых мужчин и женщин, и особенно в такой праздничный день.

— Король отозвал вас совсем?

— Нет, я просил его не делать этого.

— Вы получали мои письма?

— Ваши письма? Да… по-моему.

Анжелика с треском захлопнула веер.

— Может быть, вы попросту их не читали?

— В армии мне приходится заниматься более важными делами, чем читать письма.

— Вы любезны, как всегда.

Филипп взял ее за запястье и начал целовать шелковистую кожу ее рук.

— Ах, Филипп, вы по-настоящему галантный кавалер.

Филипп рассмеялся.

— Нинон де Ланкло всегда советовала мне не раскрывать рта.

Он снова взял ее за руку и помог сойти со ступенек.

— Слышите, скрипки заиграли громче. Представление заканчивается, сейчас откроют двери. Нам пора присоединиться к свите короля.

Выходящая из театра толпа разделила их. Темный покров ночного неба и силуэты деревьев образовали прекрасное обрамление ярко освещенному зданию, к которому все направились.

Король в восхищении остановился на минуту перед входом, затем все вошли в здание. Гирлянды цветов свисали с потолка на серебряных нитях. Сотни ламп освещали дворец.

Наступило время ужина. Король занял свое место. Придворные дамы, соперничающие друг с другом роскошью туалетов, расселись согласно этикету.

С каким-то облегчением Анжелика обнаружила, что место за королевским столом ей не определено. С усмешкой смотрела она на придворных дам, окружавших короля. Ей было достаточно хорошо известно их прошлое, почти за каждой из них водились грешки. Среди приглашенных не было и мадам де Монтеспан. Анжелике было отведено место рядом с мадемуазель де Монпансье за столом, рассчитанным на сорок персон. Анжелика не поверила глазам, увидев одну из сидящих здесь дам.

— Франсуаза, это вы?!

Мадам Скаррон поклонилась ей.

— Да, моя дорогая. Должна признаться, что до сих пор не могу поверить в свою удачу. Вы же знаете, в каком плачевном положении я нахожусь. Я даже собиралась уехать в Португалию.

— Я слышала, что вы собираетесь замуж за месье Кормея.

— Ах, не напоминайте мне об этом. Я отказала ему и тут же растеряла своих друзей и покровителей.

— Разве он не богат? Он обеспечил бы вам безбедное существование.

— Но он стар и ужасен. И его еще посмели сравнить с самим Скарроном! Боже мой! Это же совсем разные люди!

Она рассказала Анжелике о мадам де Монтеспан, единственной женщине, которая сумела оказать ей настоящую помощь не на словах, а на деле.

— Знаете, когда-то мы были близкими подругами. В Париже я ей иногда оказывала услуги. И вот она пообещала замолвить словечко перед королем. По ее совету я написала еще одно письмо, закончив его словами: «Две тысячи ливров в год обеспечат бедной женщине приличную жизнь». Король принял мое прошение благосклонно, и вот, — о чудо из чудес! — мне была назначена пенсия. Когда я приехала в Сен-Жермен поблагодарить Атенаис, то удостоилась чести видеть его величество, который сказал мне: «Сударыня, я заставил вас долго ждать, ибо завидовал вашим приятелям. Но теперь я решил быть среди тех, кто помогает вам». Эти слова начисто стерли из моей памяти все мои невзгоды.

Анжелика со всей искренностью заверила ее, что рада видеть ее здесь. Проходившая мимо мадам де Монтеспан положила руку на плечо мадам Скаррон.

— Вы довольны?

— О дорогая Атенаис, я буду благодарна вам всю жизнь!

***

Столы опустели. Король в сопровождении придворных направился по тропинке в угол сада, где был расположен мраморный дворец, специально предназначенный для танцев. Король открыл бал с Генриеттой Английской.

Анжелика танцевала легко, разглядывая окружающих. Чьи-то руки касались ее, но она, казалось, не замечала партнера по танцу. Тем не менее она сразу же почувствовала прикосновение короля. Их взгляды встретились, и она поспешно опустила глаза.

— Вы еще сердитесь? — прошептал король.

Анжелика притворилась, что вопрос застал ее врасплох.

— Сержусь? На таком празднике? Сир, вы смущаете меня. Как вы можете так говорить? Если вы тоже испытывали такие чувства по отношению ко мне, то почему не проявили их?

— Я боялся, что вы осмеете меня.

Танец разделил их. Когда они снова встретились, она увидела, что он ждет ответа.

— Слово «боюсь» не подходит вашему величеству.

— Даже война страшит меня меньше, чем жестокая усмешка ваших милых уст.

Когда танец закончился, Анжелика постаралась найти себе место где-нибудь, где было поспокойнее. Но вскоре ее разыскал один из пажей и передал повеление короля следовать за ним. Паж вывел ее из дворца, и они направились в глубь сада, где в полутьме под деревьями стоял король.

— Вы правы, — сказал он шутливо. — Ваша красота вновь разожгла мою храбрость. Настало время помириться.

— Вы считаете, что это подходящее время? Сейчас вас хватятся и уже через минуту начнут искать.

Анжелика отчетливо понимала намерение короля. Мадам де Монтеспан и король снова решили вовлечь ее в свою игру.

— Как вы упрямы, — сказал король, осторожно беря ее за руку. — Неужели я не могу поблагодарить вас?

— За что?

— Кольбер несколько раз рассказывал мне о вашей деловой деятельности, и мы отчетливо сознаем, что многими нашими денежными успехами обязаны вам.

— О, не стоит благодарности, — Анжелика отстранилась, — вашему величеству не следует думать о таких вещах. Это и мое дело, и в нем заключена благодарность и для меня.

Король изумился. Полумрак, окутывавший их, не мог скрыть выражение его лица. Молчание становилось тягостным.

— Вы недовольны мною. Почему?

— Ваше величество, вы сами должны знать причину, вы так проницательны.

— Моя наблюдательность изменяет мне, когда я вижу озабоченную женщину. Никто и никогда не может быть наверняка уверенным в том, о чем думает и что ощущает женщина, будь это король или простой смертный.

Несмотря на шутливый тон, король казался недовольным. Он явно нервничал.

— Давайте вернемся к гостям, ваше величество.

— Не спешите. Я хочу добраться до сути дела.

— Поймите же наконец, я больше не хочу служить прикрытием вам и мадам де Монтеспан! — взорвалась Анжелика. — Кольбер не покупал меня для этой цели. Я дорожу своей репутацией и не хочу приносить ее в жертву никому, даже королю.

— А-а-а, так вот в чем дело. Мадам де Монтеспан хотела с вашей помощью отвести подозрения своего чересчур ревнивого мужа. Неплохая мысль.

— Как будто вы, ваше величество, не знали об этом…

— Вы считаете, что я лицемерю?

— Что мне делать — лгать королю или вызывать его недовольство?

— Вы такого плохого мнения о своем суверене?

— Мой суверен не должен поступать так со мной. За кого вы меня принимаете? Неужели вы думаете, что я игрушка, которую можно выкинуть, если надоест? И, кроме того, я не принадлежу вам.

Он энергично схватил ее за запястье.

— Вы ошибаетесь! Все мои дамы принадлежат мне по праву.

Они дрожали от гнева и возбуждения, глядя в глаза друг другу. Король первым пришел в себя.

— Ладно, не будем ссориться. Поверите ли вы мне, если я скажу, что пытался убедить мадам де Монтеспан не выбирать вас в качестве жертвы? «Почему именно она?» — спрашивал я. «Потому что только мадам дю Плесси более красива, чем я. Но смотрите, после моих слов не отвернитесь от меня и не обратите свой взор на более красивую женщину». Она считала, что вы достаточно наивны, чтобы играть отведенную вам роль. Но она ошиблась. И почему эта невинная в общем-то затея причинила вам такую боль, моя куколка? Неужели же это такое бесчестие — быть любовницей короля? Разве это не является в некотором роде славой? Не льстит? Не приносит выгод?

Он ласково, но настойчиво привлекал ее к себе, шепча ей слова на ухо и склоняясь ниже, чтобы увидеть выражение ее лица.

— Вы говорите, что ваша репутация запятнана? Но только не при дворе. Здесь, напротив, она заблестит еще ярче, уверяю вас.

Анжелика молчала. Она прижалась головой к бархату его камзола, вдыхая запах фиалкового корня, и испытывала приятное чувство, находясь в его объятиях и прижимаясь к нему все теснее.

Время шло.

— И как же это такая практичная особа, как вы, могла впасть в такое заблуждение?

Анжелика молча потрясла головой.

— Нет, я так не думаю, — сказал король.

Анжелика засмеялась.

— Вам смешно, да? А если бы я сказал, что каждый раз, когда я вижу вас, у меня появляется желание овладеть вами? Меня частенько посещает эта мысль. Но мы не дошли еще до этого, — вздохнул король.

Взглянув ей прямо в глаза, король выпустил ее руку.

— Давайте помиримся. Вы уже оттаяли?

Неожиданно в небе над верхушками деревьев вспыхнули разноцветные огоньки.

— Начался фейерверк, — произнесла Анжелика рассеянно.

— Я до сих пор не поздравил вас с новым платьем. Оно восхитительно!

— Благодарю вас, ваше величество!

Анжелика присела в реверансе. Король наклонился и поцеловал ей руку.

— Мы ведь снова друзья?

— Возможно…

— Я надеюсь на это.

Глава 14.

Этот праздник Анжелика запомнила надолго. На ее долю выпали две романтические прогулки по парковым дорожкам, и огни фейерверка до сих пор блестели в ее глазах. К горькому вкусу беспокойства примешивался привкус этих приятных воспоминаний.

В таком состоянии пребывала Анжелика на следующее утро после ночи, проведенной в Версале. И вот среди этой череды беспорядочных мыслей на первый план выдвинулось милое личико Кантора, которого де Вивонн захотел взять себе в пажи.

«Это дело нужно решить немедленно». Анжелика сразу откинула прочь все пустые мечтания. Она встала с софы, на которой лежала после бессонной ночи.

Проходя по главной зале отеля дю Плесси, она услышала голос Кантора. Анжелика на минуту задержалась перед черными дубовыми дверями. Она никогда еще сюда не заходила, потому что они вели в покои Филиппа. Голосок восьмилетнего мальчугана, воспевавшего любовные подвиги Генриха IV, заставил ее рассмеяться.

Ла-Виолетт открыл на ее стук. Филипп стоял перед зеркалом, примеряя голубую тунику, в которой собирался отправиться в Сен-Жермен, куда позже должна была приехать и Анжелика. Она была приглашена к ужину и на прием к королеве.

Филипп не высказал удивления, увидев жену в своей комнате. Он любезно пригласил ее присесть, пока не закончит туалет, после чего будет целиком к ее услугам.

Она наблюдала, как тщательно он выбирает драгоценности к туалету, и раздумывала, а чего, собственно, она хочет от него? Совета? Но ведь это же смешно! И, нарушив неловкое молчание, она сказала:

— Месье де Вивонн просил меня отдать ему в пажи Кантора.

Филипп слегка вздохнул и снял все кольца с правой руки. Затем снова принялся рыться в открытом ларце, где хранились украшения. И вдруг, будто внезапно вспомнив, что здесь находится Анжелика, произнес скучающим голосом:

— Ах да! Примите мои поздравления! Месье де Вивонн пользуется расположением при дворе, а его сестра… пользуется успехом у короля и поможет ему продлить это расположение на долгий срок.

— Но Вивонн должен возглавить экспедицию в Средиземное море.

— Это еще одно доказательство расположения к нему короля.

— Но мальчик совсем еще мал…

— Какой мальчик? А, Кантор… он, кажется, и сам не прочь поехать с Вивонном. Что тут удивительного — Вивонн будет баловать его.

— Я боюсь, что он насмотрится вещей, которые испортят его.

Филипп хмыкнул. Он протянул к ней руки, растопырив пальцы.

— Что вы скажете о моих кольцах? Они превосходны, а?

— Да, пожалуй. А вот этот камешек на мизинце особенно нежен.

— Вы правы.

Вдруг он снял все кольца и разложил обратно по ларцам. Затем вызвал лакея и приказал ему позвать сюда Кантора. Когда вошел Кантор, Анжелика и Филипп сидели молча, глядя друг на друга. Кантор только что вернулся с урока верховой езды, и только поэтому с ним не было его неизменной гитары.

— Ну, сударь, — шутливо сказал Филипп, — у вас такой вид, будто вы собрались на войну.

Лицо мальчика засветилось.

— Так месье де Вивонн рассказал вам о наших планах? — воскликнул он.

— Я вижу, эти планы вам нравятся? — заметил Филипп.

— О сударь, сражаться с турками! Это же замечательно!

— Полегче, мой мальчик. Турки — это не свечки, о которых вы распеваете в своих прелестных песенках.

— Я хочу поехать с Вивонном вовсе не для того, чтобы петь. Мне хочется путешествовать. Я долго думал об этом и очень хочу отправиться в море.

Анжелика вздрогнула. Она как бы вновь увидела своего брата Жосслена, его горящие глаза и услышала шепот:

«Я еду за море — решено!» Сколько же прошло времени с тех пор, как они расстались?

В глазах Кантора светилась решимость. Он знал, чего хочет. Филипп положил руку на голову Кантора:

— Нам с твоей матерью предстоит решить твою судьбу. Не многим мальчикам в твоем возрасте выпадает доля услышать гром пушек. Ты должен быть храбрым.

— Я храбрый! Я ничего не боюсь!

— Это мы проверим, а потом сообщим тебе о решении. Мальчик поклонился отчиму и вышел, полный чувства собственного достоинства.

Маркиз взял из рук Ла-Виолетта бархатную шляпу и сдунул с нее пылинку.

— Я повидаюсь с месье де Вивонном и выясню его намерения относительно мальчика.

Он поцеловал ей руку.

— Я должен покинуть вас, сударыня. Король зовет меня.

***

После этого разговора Анжелика придирчиво осматривала дом, ибо в отеле дю Плесси должно было собраться высшее парижское общество. Ожидалось прибытие короля.

Она как раз осматривала большую залу, когда вошел Филипп, намеревавшийся взять украшения, которые хранились в одном из многочисленных ящиков бюро.

— Филипп, я очень встревожена. Меня просто угнетает мысль о том, что придется принимать здесь гостей. Я ничего не имею против ваших предков, но, пожалуй, трудно отыскать более старомодный дом, чем ваш.

— Вы недовольны комнатами?

— Нет, они превосходны.

— Их перестройка стоила мне кучу денег. Мне пришлось продать лошадей.

— И это вы сделали для меня?

— Не дразните меня, — сказал Филипп. — Ваше неотразимое очарование уже влечет меня к вам, и я чувствую себя, как кролик перед удавом.

Она рассмеялась и положила голову на плечо Филиппа. Он испытывал неодолимое желание поцеловать ее, но не сделал этого. Он обнял ее за талию, дыхание его стало прерывистым.

— Для вас труднее всего переносить мое безразличное отношение к вам? Не так ли? У меня создалось такое впечатление, что наши встречи вызывали у вас отвращение ко мне, если не ненависть.

Анжелика опять засмеялась. Вдруг она почувствовала, как жадные руки Филиппа потянулись к ее груди. Он выругался, но она снова рассмеялась в ответ. Наклонившись, он впился поцелуем в ее шею.

— Вы прекрасны… самая совершенная женщина, — шептал он. — А я просто грубый солдафон.

— Филипп! — она в изумлении посмотрела на него. — Вы не правы. Злой, жестокий, бесчеловечный — да, но вовсе не грубый. Тут я никогда не соглашусь с вами. К несчастью, вы не дали мне возможности узнать вас хоть немного как любовника, которым вы можете быть.

— Другие женщины осуждали меня за это же. Быть может, я просто дурачил их. Женщинам кажется, что мужчина с внешностью Аполлона способен на сверхъестественное…

Анжелика смеялась все громче. Только что они ссорились, и вот уже пальцы Филиппа ищут застежку ее корсажа.

— Осторожнее, Филипп, ради всего святого. Вы порвете ее, а ее алмазная отделка обошлась мне в двести тысяч экю. Можно подумать, что вам не приходилось раздевать женщин.

— Глупая предосторожность! Ведь все, что нужно, — это просто задрать юбку.

Она прижала палец к его губам.

— Не будьте грубым, Филипп. Вы ничего не понимаете в любви и не знаете, каким бывает наслаждение.

— Так научите меня. Покажите, что делает женщина, когда в любовники ей достается мужчина, прекрасный, как бог!

В его голосе звучала горечь.

Она повисла у него на шее. Ноги ее подкашивались. Он осторожно положил ее прямо на пушистый ворс теплого ковра.

— Филипп… Филипп, — бормотала она, — неужели вы полагаете, что это подходящее место для такого урока?

— А почему бы и нет?

— Прямо на ковре?

— Да, на ковре. Солдатом я был, солдатом и останусь. Если я не могу обладать собственной женой в собственном доме, то на что же я тогда вообще способен?

— А если кто-нибудь войдет?

— Ну и что?! Я хочу вас! Я чувствую, что вы готовы принять меня. Ваши глаза блестят, как звезды, ваши губы влажны…

Он видел, как ее лицо осветилось внезапной радостью.

— Теперь, моя маленькая кузина, мы будем играть в более интересную игру, чем в ранней юности.

Анжелика издала стон, отдаваясь на милость победителя. Она была не в состоянии сопротивляться зову плоти. Напротив, она только приветствовала его.

— Не спешите, любовь моя… — шептала она. — Дайте время прийти в себя!

Он страстно обнял ее и как будто впервые осознал, что перед ним находится женщина. Она медленно закрыла глаза, отдаваясь своей любовной мечте. Неповиновение, которое он так часто видел на ее искривленном рте, куда-то спряталось. Губы ее полуоткрылись, дыхание участилось. Они уже не были врагами. Он нежно изучал ее, и его охватила дрожь открытия, ибо он понял, что оно ведет к еще непознанным тайнам.

Восхищение и надежда ширились в нем по мере того, как чувственность ее возрастала. Приближался миг их перехода в мир наслаждений.

Его мужское достоинство возрастало и укреплялось в нем по мере того, как он шел к цели, которая и не думала уходить от него. Он думал о том, как она унижала его прежде, и что он никогда и никого не ненавидел больше, чем ее. Но теперь он смотрел на нее, и сердце его билось с новой силой. Где же теперь та молодая женщина, что бросила ему когда-то вызов?

Но тут он вдруг почувствовал, что она уходит от него подобно раненому зверю, взывая к его милосердию.

Долгая дрожь пронзила Анжелику, и она поняла, что приближается момент, когда он станет ее властелином.

Каждая секунда этой любовной игры радовала его все больше и больше, подогревая в нем чувство победы, которое он прежде не ощущал. Он победил в сражении с достойным противником и на сей раз получил приз, который ускользал от него раньше. Больше он не будет уступать ей.

Ее тело выгнулось в его объятиях, как тугой лук. Она отдалась ему, и он чувствовал тайный ответ ее плоти, которую сам разбудил и упивался теперь ее великолепием. Он понял, что это то, чего он ждал всю жизнь, — сознание того, что влечение его плоти будет удовлетворено ею.

Она вернула его к жизни страстным стоном:

— Филипп!

Он склонился к ней, спрятав лицо у нее на груди. Реальность возвращалась в суровую меблировку комнаты по мере того, как Анжелика переходила из потустороннего мира любви в действительность. Миг ее отсутствия в реальном мире был краток. Она не смела верить, что пережила восторг и страсть, которые довели ее почти до слез.

— Филипп!

Он поднял голову, на лице у него блуждала загадочная улыбка. Нет, Анжелика не ошиблась — нежность была на его устах. Она провела пальцем по его усам, на которых блестели маленькие капельки пота.

— Мой старший кузен.

И, конечно, произошло то, что и должно было произойти, — вошли неожиданные посетители — Лувуа и его отец, сварливый старец Мишель де Телье. Старик скривился в насмешливой улыбке, Лувуа покраснел. И оба в смущении удалились.

***

А на следующий день Лувуа разнес новость по всему двору:

— Среди бела дня! Со своим собственным мужем!

Как могли поклонники и обожатели прекрасной маркизы вынести такое оскорбление? Муж! Любовь в своем хозяйстве!

А возмущенная до крайности мадам де Шуази повторяла:

— Среди бела дня… среди бела дня…

Эта тема обсуждалась и в присутствии короля.

— Но король совсем не так уж весело смеялся, — говорил Пегилен.

И это было не единственным, что вызывало тайную досаду короля.

— Его задевает все, что связано с вами, — сказала мадам де Совиньи Анжелике. — Ему доставило удовольствие помирить вас с вашим невыносимым мужем, но совсем не обязательно так рьяно доказывать свою верность муженьку.

— Берегитесь Братства Святого Причастия, моя дорогая, — сказала с лукавой усмешкой Атенаис, — они не жалуют такие поступки.

Анжелика защищалась как могла, щеки ее пылали.

— Не понимаю, с чего бы это меня осудило Братство Святого Причастия? Если уж нельзя пользоваться вниманием собственного мужа в собственном доме…

Атенаис хихикнула, закрывшись веером.

— Среди бела дня… на коврике… Это верх распущенности! Такое можно простить только любовникам.

Филипп не обращал ни малейшего внимания на шутки и розыгрыши, надменно расхаживая по залам. Казалось, он не замечал даже холодности короля.

Но странно было другое. Филипп снова стал холоден к Анжелике, а когда во время танцев она заговорила с ним, он ответил ей довольно грубо. И ей показалось, что сладкий миг упоения от любви лишь привиделся ей во сне.

Однажды вечером, когда весь двор смотрел в открытом театре комедию Мольера, она почувствовала приступ ужасной меланхолии. Ей показалось, что она вновь бедная маленькая дикарка, сбежавшая от молодых пажей в дю Плесси-Бельер.

«Я ненавижу их всех!» Она тихонько вышла из дворца и села в экипаж. Потом она не раз будет вспоминать этот случай и никак не сможет понять, что заставило ее покинуть Версаль и отправиться на улицу Фобур Сен-Антуан, в их отель, где возбужденный Ла-Виолетт сообщит ей, что Филипп получил приказ отправиться на фронт. На рассвете он уже отбудет.

Филипп ужинал в одиночестве. Темную столовую освещали лишь два канделябра, стоявшие прямо перед ним на столе. Увидев входящую Анжелику, он грозно нахмурил брови:

— Что вы здесь делаете?

— Разве я не имею права прийти домой, когда захочу?

— Сейчас вы должны находиться в Версале.

— Я чуть с ума не сошла там от скуки и решила ускользнуть от этих невыносимых людей.

— Надеюсь, что вы смогли придумать достаточно вескую причину, чтобы оправдать отъезд? Иначе вы рискуете попасть в немилость короля. Кто сообщил вам о моем отъезде?

— Никто, уверяю вас. Я была очень удивлена, увидев приготовления ваших слуг. И вы хотели уехать, не попрощавшись со мной?

— Король просил меня не объявлять об отъезде и особенно ничего не говорить вам. Он знает, что женщины не умеют хранить секреты.

«Король ревнует!» Анжелика чуть не выкрикнула эти слова. Она села с противоположного конца стола и стянула с рук усыпанные драгоценностями перчатки.

— Как странно, летняя кампания еще не началась, войска на зимних квартирах. Не припомню случая, чтобы король раньше избавлялся от кого-то тем, что посылал на войну. Этот приказ больше похож на наказание.

Филипп посмотрел на нее отсутствующим взглядом, будто перед ним никого не было.

— Король — наш повелитель, — сказал он наконец и решительно поднялся. — Уже поздно, мне пора отдыхать. Позаботьтесь о себе сами в мое отсутствие. Я запрещаю вам прощаться.

Анжелика изумленно посмотрела на него.

— И это все, что вы мне скажете?

Казалось, он не понял смысла вопроса. Подойдя к ней, он наклонился, поцеловал ей руку и вышел.

Оставшись одна в комнате, Анжелика горько расплакалась.

«Я никогда не понимала его».

Он уходит на войну. Увидит ли она его снова? Да, он вернется, но время любви ушло.

В окно светила луна, из сада слышались соловьиные трели. Анжелика вытерла заплаканное лицо. Перед ее мысленным взором снова прошли те недолгие минуты, которые она провела с Филиппом, — он сидел с ней рядом, когда она нянчила маленького Шарля-Анри… они весело болтали и смеялись, глядя на него… тот день, когда они, охваченные страстью, предавались любви…

Она не могла больше сердиться и сдерживаться, быстро накинула сорочку. Босая, она быстро побежала в комнату Филиппа. Она вошла без стука.

Филипп, абсолютно голый, лежал в постели, и сквозь створки тяжелых занавесей ей была видна его мощная грудь, гладкая и бледная, словно высеченная из мрамора. Лицо его было спокойным.

Стоя на цыпочках у его кровати, Анжелика затаила дыхание. Его красота волновала ее до глубины души. Она замечала те мелочи, на которые не обращала внимания раньше, — детская цепочка с распятием на мощной груди гладиатора, родинка, шрамы, полученные на войне и на дуэлях. Она приложила руку к груди, словно стараясь удержать рвущееся сердце.

Он слегка пошевелился. Сбросив сорочку, она скользнула в его кровать и улеглась рядом. Каким теплым было его тело! Прикосновения возбуждали ее. Она легонько поцеловала его в губы, затем осторожно приподняла его голову и положила себе на грудь.

Он опять зашевелился, пробормотав в полудреме:

— Так прекрасна… — Потянулся губами к ее груди, как малый ребенок. Но вдруг широко раскрыл глаза, и в них вспыхнул гнев.

— Вы?! Вы здесь? Что за наглость! Что за…

— Я пришла с вами попрощаться, Филипп, на свой манер.

— Женщина должна ждать, когда муж сочтет нужным приласкать ее, а не возбуждать его своей похотью! Бросьте это!

Он попытался столкнуть ее с кровати, но она уцепилась за его руку, взывая к нему:

— Филипп! Обними меня… Позволь мне остаться сегодня ночью…

— Нет!

Он высвободил руку, но она цеплялась снова. Она видела, что, несмотря на всю силу, он не может сладить с ней.

— Филипп, я люблю вас! Обнимите меня!

— Чего вы хотите?!

— Вы знаете…

— Что за бесстыдство?! Неужели у вас не хватает любовников, которые удовлетворили бы вас?!

— Нет, Филипп, у меня нет любовников, кроме вас. И вы останетесь для меня единственным любовником на долгие-долгие годы.

— Так вот вы какая, маленькая шлюшка?! Сейчас у вас не больше достоинства, чем у суки в период течки!

Он принялся ругать ее отборной бранью, но она ползала вокруг него и принимала оскорбления как проявления нежнейших чувств. Наконец он глубоко вздохнул, схватил ее за волосы и запрокинул ей голову назад. Она улыбнулась, глядя на него, и, казалось, вовсе не испытывала страха. Он поразился этому. Выругавшись еще раз, он притянул ее к себе. Наступило тягостное молчание, ибо Филипп вдруг испытал тайное чувство страха перед импотенцией. Но страстность Анжелики, ее безумная радость, ее искусность в делах любви, когда она становилась рабой страсти, — все это пересилило сомнения Филиппа.

— Уходи, — он грубо оттолкнул ее в то время, как она пыталась накрутить на палец его вьющиеся волосы.

На этот раз она послушалась с такой покорностью, что он не знал, что и делать: то ли ударить ее посильнее, то ли заключить в нежные объятия. Стиснув зубы, он боролся сам с собой. Какая опасная слабость! Чистое сумасшествие! Как он рад, что скоро шум битвы и свист пуль положат конец этому безумству.

***

Вскоре после отъезда маршала дю Плесси де Бельер пришло время отправиться в армию и маленькому Кантору.

Анжелика чувствовала себя предательницей. Она принялась писать бесконечные письма Филиппу, но он не отвечал. Это страшно угнетало ее. Наступит ли время, когда Филипп снова полюбит ее?

Анжелика попыталась заняться сборами Кантора. Но вот уже и Кантору уезжать. Он уселся в экипаж де Вивонна вместе со своим наставником Гаспаром де Роканоном. На Канторе был костюм из зеленого шелка, который очень подходил к цвету его глаз, он был отделан галунами и бантами. Черная бархатная шляпа с белым плюмажем венчала кудрявую голову. Неизменная гитара была с ним, как любимая игрушка у капризного ребенка. Это был прощальный подарок Анжелики.

Инструмент был сделан из лучших сортов дерева, был отделан перламутром и изготовлен лучшими мастерами Парижа.

Барба плакала горькими слезами, а Анжелика старалась не выдавать своих эмоций. Такова жизнь. Дети всегда вырастают и уходят от родителей, и каждый уход ранит материнское сердце.

С возросшим интересом следила теперь Анжелика за событиями на Средиземном море. Турки безуспешно пытались одолеть последние бастионы христианского Средиземноморья. Французский флот был послан туда с секретной миссией.

Анжелика улыбнулась про себя, подумав, что Кантор ее тоже крохотный винтик в этом большом механизме, в этом святом деле. Она представляла его стоящим на палубе корабля, державшим неизменную гитару в руках, ленты которой развевались по ветру под безоблачным небом.

Она старалась быть поласковее с Флоримоном, испугавшись, что ему будет не хватать Кантора или он начнет ревновать к судьбе брата, которому светила удача и слава. Но вскоре она заметила, что хотя Флоримон и был нежным братом, но отъезд Кантора не слишком его расстроил.

Флоримон был очень деятелен. Он и десяти минут не мог просидеть спокойно. На уме у него всегда были тысячи дел: выезд на лошади, натаскивание собак, чистка оружия. Зато он очень не любил уроков латыни аббата де Ледигера. Сколько раз он хвастался своими успехами в фехтовании. Он любил показывать матери только что выученные приемы.

— Смотри, мама, смотри на меня. Я парирую, делаю выпады и колю. Прямо в сердце. Мой противник падает замертво!

Как он был красив! Радость жизни горела в нем, точно пламя. Как быстро возмужало и окрепло детское сердце! А пожалеет ли он ее, если ей случится попасть в беду?

***

Новость о битве при мысе Писсаро пришла в Париж в середине июля, во время последнего праздника, который король давал накануне отъезда в Лоррейн. Флот де Вивонна был атакован у берегов Сицилии турецкими галерами, во главе которых стоял изменник — алжирец по имени Рескатор. Сражение скорее всего напоминало перестрелку. Но два корабля из двадцати все же потонули.

На одном из кораблей находилась вся прислуга месье де Вивонна. Стало известно, что вместе с судном на дно морское пошли три его секретаря, десяток поварят, четверо лакеев, все двадцать мальчиков-хористов, исповедник, оруженосец и вместе с ними маленький паж-гитарист.

Глава 15.

Лето на некоторое время прервало придворные развлечения, и это позволило Анжелике побыть в Париже наедине со своим горем. Она просто не могла поверить в это печальное известие. Она отказывалась понимать случившееся.

Барба плакала днем и ночью, пока Анжелика, беспокоясь за ее здоровье, не отругала ее.

— Конечно, мадам, конечно, — рыдала служанка, — но вам этого не понять. Мадам, вы не любили его так, как я!

Расстроенная Анжелика оставила ее и вернулась в свою комнату. Там она села у окна.

Наступила осень, и целыми днями моросил дождь. Вечернее небо отражалось в мокрых мостовых.

Анжелика спрятала лицо в ладонях. На сердце было тяжело, и ничто не могло облегчить горестную ношу.

Цоканье копыт по мостовой привлекло ее внимание. Она взглянула в окно, и на мгновение ей показалось, что она узнала во всаднике Филиппа. Но ведь маркиз в армии, там же, куда уехал и король. Но вот показался еще один всадник. На этот раз она не сомневалась — это был Ла-Виолетт. Она узнала его по гигантской фигуре, хотя он ехал, согнувшись под моросящим дождем.

Итак, первым все-таки приехал Филипп. Она услышала его шаги в зале, и вот появился он, забрызганный грязью до самого ворота. Вода ручьем стекала с широкополой шляпы и длинного плаща. Навстречу Филиппу поднялась Анжелика.

— Вы промокли до нитки, — сказала она грустно.

— Дождь идет с самого утра, а я скакал без остановки.

Она позвонила и вызвала слуг.

— Я прикажу подать горячий ужин. Надо разжечь камин. Почему вы мне не сообщили о своем возвращении, Филипп? Ваши комнаты еще не закончены. Я не ожидала, что вы так быстро приедете. Я думала, что будет достаточно времени для перестановки.

Он стоял, широко расставив ноги, как будто не слыша ее слов.

— Я слышал, что ваш сын погиб.

За этими словами последовало напряженное молчание.

— Он так мечтал о море, — продолжал Филипп, — и вот его мечта исполнилась. Я знаю — Средиземное море бескрайнее, голубое, золотое по краям, словно королевский штандарт. Это достойный саван для маленького певца.

Анжелика расплакалась. Ее слезы смутили Филиппа. Он положил ей руку на голову.

— Вы боялись, что его развратят. Смерть спасла его от позора. У каждого своя судьба. Он радовался жизни, у него была любящая мать…

— Я никогда не уделяла ему достаточного внимания, — терла Анжелика заплаканные глаза.

— Но вы же любили его. Вы подарили ему то, в чем он нуждался, — уверенность в вашей любви.

Анжелика слушала его с каким-то смутным беспокойством.

— Филипп! — вдруг воскликнула она. — Вы хотите уверить меня, что вы уехали из армии и проскакали целый день только ради того, чтобы утешить меня?!

— Это не единственная глупость, которую я совершаю ради вас. Я привез вам подарок.

Он вытащил из кармана потертую кожаную сумочку, открыл ее и вынул ожерелье, состоящее из золотой цепи с прикованными к ней тремя дисками червонного золота, на которых сияли два неограненных рубина и огромный изумруд. Весь этот великолепный ансамбль был так грубо обработан, что скорее подходил для кого-нибудь попроще.

— Это фамильное украшение женщин из рода дю Плесси де Бельер, носится оно на груди. В течение столетия оно придавало мужество женщинам нашего рода. И оно достойно женщины, которая не пожалела жизни своего сына на благо страны.

Он подошел к Анжелике и повесил ей украшение на шею.

— Филипп, — изумилась Анжелика, — Что это значит?

Разве вы не помните условий нашего спора в тот день на ступеньках Версаля?

— Я все хорошо помню, сударыня, вы выиграли.

Филипп раздвинул локоны на голове Анжелики и запечатлел на ее затылке долгий поцелуй. Она не шевелилась. Он приподнял ее голову и заглянул ей в лицо. Она плакала.

— Не надо плакать, — сказал он, привлекая ее к себе. — Я приехал, чтобы осушить ваши слезы, а не заставлять проливать их. Я и раньше не мог спокойно переносить их. Черт побери, вы великая женщина!

Совсем обезумевшая от любви, Анжелика повторила:

— И это ваше ожерелье…

Итак, он любит ее!

Она взяла в руки его лицо и нежно посмотрела ему в глаза.

— Откуда же мне было знать, что за вашим ужасным поведением скрывается такая любовь! Вы поэт, Филипп!

— Но есть еще одна вещь, которая беспокоит меня, когда я смотрю на ожерелье рода дю Плесси де Бельер на вашей груди. Семейное предание гласит, что когда женщина надевает это украшение — это предвещает начало войны или какого-нибудь другого бедствия. С этим ожерельем моя мать привела войска Пуату на сторону принца Конде. И вы помните это не хуже меня. А что сулит оно вам? Храбрости и мужества вам не занимать. Ваши зеленые глаза преследуют меня повсюду, — словно промурлыкал он. — Я могу отругать вас, побить, но вы все равно поднимаете свою головку, словно цветок после бури. Это выше моего понимания. Не могу скрыть своего удивления, видя такую твердость в женщине. В тот день, когда я увидел вас улыбающейся в ответ на гнев короля, я понял, что никогда не смогу победить вас. И в глубине души я горжусь тем, что вы моя жена.

Он поцеловал ее так робко, словно был застенчивым юношей. Такое проявление нежности было странным ему самому, и он нерешительно потянулся к ее губам, но она опередила его.

От губ этого мужественного человека веяло свежестью. Для обоих, проживших столь бурную жизнь, было странно обмениваться столь чистыми и нежными поцелуями. Они будто впервые встретились в саду в дни своей юности.

— Мне пора возвращаться, — неожиданно сказал он грубоватым тоном. — Я и так уделил слишком много времени сердечным делам. Можно мне взглянуть на сына?

Анжелика послала за нянькой. Та пришла, держа на руках маленького Шарля-Анри. Филипп взял ребенка, подбросил пару раз в воздухе, покачал, но так и не смог заставить его улыбнуться.

— В жизни не видела более серьезного ребенка, — сказала Анжелика, — он точно боится людей. Но думаю, что когда он будет ходить, то будет проказничать не меньше других детей.

Филипп передал ей мальчика.

— Я вверяю его вам. Заботьтесь о нем хорошенько.

— Это ребенок, которого дали мне вы, Филипп! И он мне очень дорог!

Анжелика смотрела в окно, как Филипп сел на лошадь и умчался в темноту ночи.

Шарль-Анри спокойно дремал у нее на руках.

***

А несколько дней спустя Анжелика, вернувшись в свой отель, нашла там месье Сент-Энана, только что прибывшего из Франш-Комте с письмом.

— От короля?

— Да, мадам.

Король писал:

«Сударыня, примите наши глубочайшие соболезнования по поводу смерти вашего юного сына, погибшего на королевской службе. Это печальное событие заставляет нас принять более деятельное участие в судьбе вашего старшего сына. Мы решили повысить Флоримона и зачислить его в ранг придворных. Мы даруем ему должность виночерпия, и он будет служить под руководством месье Дюшеса — главного управителя при королевских погребах.

Мы надеемся, что он без промедления приступит к выполнению своих обязанностей и присоединится к нам в армии.

Мы также желаем, чтобы вы сопровождали его на пути сюда.

Людовик».

Анжелика закусила губу, глядя на подпись короля и раздумывая, что ей делать.

Флоримон — виночерпий короля! Представители славных фамилий Франции стараются добыть своим наследникам этот пост и не скупятся при этом на расходы. Это великая честь для маленького Флоримона. Нет, было бы глупо с ее стороны отказываться от такого выгодного предложения. И, кроме того, у нее будет возможность видеть Флоримона и избавиться от тоски, которая преследовала ее со времени смерти Кантора.

Она отправилась в Сен-Жермен за Флоримоном.

Мадам де Монтеспан приняла ее в постели, больная, с расшалившимися нервами после стычки с ревнивым маркизом де Монтеспан. Весь двор смеялся над случившимся. А причиной этому послужил попугай маркизы, который передразнивал хозяина, крича пронзительным голосом:

— Рогоносец! Рогоносец!

Эти слова было трудно разобрать, их можно было принять за обычную птичью болтовню, но в трескотне птицы довольно часто отчетливо слышалось:

— Сифилис, ах ты б…!

Даже слуги не могли удержаться и смеялись в открытую. Мадам де Монтеспан притворилась, что это ее не касается, и сама смеялась над попугаем, стараясь скрыть этим свое смущение.

Но теперь, увидев Анжелику, она разрыдалась и стала расспрашивать о своем муже. Анжелика рассказала, что Великая Мадемуазель поговорила с ее мужем, успокоила его, и он дал обещание больше не устраивать сцен ревности.

Атенаис вытерла глаза.

— Если бы вы только знали, как я страдаю, когда вижу его! А тут еще этот попугай. Я все написала королю. Думаю, что на этот раз он будет более строгим.

Анжелика в душе усомнилась в этом и подумала, что лучше не рассказывать Атенаис, что она приглашена королем в расположение армии.

Ее карета прибыла в Табо в полночь, и она с сыном расположилась в гостинице, которая была переполнена, так как армию всегда сопровождала толпа людей, останавливающихся в ближайших поселках, но для знатной дамы, прибывшей в карете с пятеркой лошадей, сам хозяин подыскал подходящее место. Им отвели две небольшие комнаты с прихожей, предоставив ее учителю фехтования, которого захватил с собой Флоримон. Сам он поселился в одной комнате, а в другой расположились Анжелика и девицы Жиландон.

Вновь прибывшие поужинали и стали располагаться на отдых. Девушки уже устроились в кровати, Анжелика же в ночной сорочке, стоя перед зеркалом, приводила в порядок волосы.

Вдруг в дверь постучали.

— Войдите, — разрешила она и тут же замерла от удивления, увидев в дверях Пегилена де Лозена.

— Вот и я, моя прелестница.

Он вошел на цыпочках, приложив палец к губам.

— Черт меня побери, если я ожидала встретить вас здесь, — не сдержалась Анжелика. — Откуда вы взялись?

— Из армии, конечно. И как только я услышал от вашего мужа, маркиза, о вашем прибытии, то сразу же вскочил на лошадь.

— Пегилен, неужели вы хотите доставить мне неприятности?

— Неприятности? Не будьте так неблагодарны. Кстати, вы здесь одна в комнате?

— Нет, — ответила Анжелика, кивнув в сторону девиц Жиландон, мирно спящих в кровати. — А какая вам разница, одна я или нет?

— Не будьте такой вспыльчивой. На сей раз у меня достаточно приятные намерения.

Он поднял глаза к потолку, изображая мученика.

— К сожалению, должен сказать, здесь я не ради себя. Не теряйте времени и выставьте отсюда этих юных девственниц. — И он шепнул ей прямо в ухо:

— Здесь король и хочет вас видеть.

— Король?

— Да, в зале.

— Пегилен, перестаньте шутить и дурачить меня.

— У меня нет сейчас намерения шутить. Клянусь вам!..

— И вы действительно думаете, что заставите меня поверить, будто король…

— Ш-ш-ш, потише! Его величество желает видеть вас лично. Неужели вы не понимаете, что он не хочет быть узнанным?

— Я этому не верю!

— Ну, это уж слишком! Поспешите, сударыня, отправьте отсюда этих девиц и убедитесь сами.

— Но куда же я их дену? В постель к Мальбрану, учителю фехтования?

Анжелика встала и затянула шнурок сорочки вызывающим жестом.

— Если король в зале, то я там с ним и увижусь!

Она вышла из комнаты и замерла, увидев мужчину, стоящего у двери.

— Вы правы, сударыня, — раздался из-под бархатной черной маски голос короля. — В конце концов, чем плох этот зал? Он затемнен, а главное — пуст. Пегилен, посторожите на лестнице я гоните всех прочь!

Он положил руку на плечо Анжелике, затем, вспомнив о маске, снял ее. Да, это был король, и он улыбался.

— О, не надо реверансов, сударыня. Я не мог больше ждать, я должен был увидеть вас.

— Сир, — решительно сказала Анжелика, — я уже говорила вам, что не хочу быть ширмой для вас и мадам де Монтеспан. И надеюсь, что ваше величество это понимает.

— Вечно вы повторяете одно и то же, моя куколка. Сегодня нам незачем рядиться в маскарадные костюмы. Почему вы не допускаете мысль, что я пришел сюда ради вас?

Анжелике польстили его слова, но они поставили ее в еще более затруднительное положение.

— Ну и что? — спросила она.

— Все очень просто, сударыня. Мы не связаны с вами близкими отношениями, но неужели вы не понимаете, что произвели на меня неотразимое впечатление? Я не могу забыть ни ваших губ, ни эти очаровательные ножки, которые я лицезрел в Версале.

— Мадам де Монтеспан прекрасна, как и я. И она любит вас. Она просто обожает ваше величество!

— В то время, как вы…

Его алчные глаза, казалось, гипнотизировали ее. Он приблизил рот к ее губам, и у нее не было сил отодвинуться. Он прильнул к ее губам, раздвинул их и коснулся языком ее зубов. Они принялись целоваться со все возрастающей страстью, сжигавшей их обоих.

И вот она первая, будто ослабев, прислонилась к перегородке. Ее губы дрожали. Король судорожно сглатывал слюну.

— Я всю жизнь мечтал о таких поцелуях, — шептал он. — Я снова хочу видеть вашу запрокинутую головку, полузакрытые глаза, ваш чудесный рот. Мне надо идти, но у меня нет мужества покинуть вас. Эта гостиница расположена далеко от…

— Ваше величество, я вас прошу не ввергать меня в поступки, которые страшат меня.

— Страшат вас? А я думал, что они радуют вас. Неужели я ошибся?

— Что же мне остается делать? Ведь вы — король!

— А если бы я не был им?

Глядя ему прямо в глаза, Анжелика мужественно сказала:

— Я надавала бы вам пощечин!

Король явно рассердился.

— Неужели я так плох как любовник?

— Сир, неужели вы забыли, что маркиз дю Плесси — ваш друг?

Этот вопрос застал монарха врасплох. Казалось, он был смущен.

— Конечно, он мой лучший друг, но я считаю, что вовсе не приношу ему этим неприятностей. Всем известно, что у маркиза одна любовница — война. Коль скоро я отдаю под его начало армию, то чего же ему еще желать? Его совсем не занимает любовь, и он доказывал это много раз.

— Но он также доказал, что любит меня.

Король вспомнил сплетни, ходившие при дворе.

— Так значит, Марс сдался в плен Венере? Я просто не могу поверить в это! Но должен признаться, что вы способны на этот подвиг.

— Поверьте, что я люблю его, а он любит меня. Неужели же вы способны разрушить нашу вновь обретенную любовь?

Король испытывал муки любви и угрызения совести.

— Нет, не разрушу, — сказал он с глубоким вздохом. — Прощайте, сударыня. Спите спокойно. Надеюсь, что увижу вас утром в нашем лагере вместе с вашим сыном.

***

В своем обычном голубом бархатном костюме, отороченном золотыми галунами, Филипп ждал Анжелику у входа в королевскую палатку. Поклонившись, он взял ее за руку и повел к королю, который готовился занять свое место.

— Здравствуйте, мой муж, — шепнула Анжелика.

— Здравствуйте, сударыня.

— Увижу ли я вас сегодня вечером?

— Если буду свободен от своих обязанностей.

Лицо его было непроницаемо, но пальцы сплелись с пальцами Анжелики и ласково сжимали их.

Король наблюдал за ними.

— Есть ли у нас более прелестная пара, чем маркиз и маркиза дю Плесси? — спросил он у главного дворецкого.

— Вы совершенно правы, сир, прелестная пара.

— Они очаровательны и, кроме того, так преданы своему королю, — добавил Луи со вздохом.

Анжелика присела в глубоком реверансе. Король, протянув руки, поднял ее. Глаза их встретились.

Она была единственной дамой, приглашенной к столу, и многие дворяне, сидевшие за столом, давно не видели такой красавицы.

— Вы несомненно счастливы, маркиз, что обладаете таким сокровищем. Уверен, что за столом нет ни одного мужчины, включая и вашего суверена, который не завидовал бы вам. Мы надеемся, что вы понимаете нас.

Король положил руку на плечо Филиппа.

— Марс, дружище, — шепнул он, — вы странно удачливы, но я не ревную. Ваша верность — это большое счастье для меня. Вы помните наше первое сражение, когда нам было по пятнадцать лет? Помните пулю, сбившую мою шляпу? Вы тогда выбежали прямо под выстрелы, чтобы принести ее мне.

— Да, сир, помню.

— Конечно, маршал, вы были будто не в своем уме. Да я после этого вы совершили не один безумный поступок для меня.

— Вы правы, сир.

— Но не много ли философии для нас, солдат? Прошу, сударыня, садитесь.

Будучи единственной женщиной, Анжелика заняла место по правую руку короля.

— вместо королевы. Филипп остался стоять рядом с главным дворецким.

Король украдкой восхищался профилем Анжелики, глядя, как она грациозно склоняется над тарелкой.

Флоримон исполнял обязанности виночерпия так торжественно, будто был приставлен к алтарю.

— Ваш сын не похож на вас. У него темные волосы и глаза. У него южная, смуглая красота.

Анжелика вспыхнула, потом побледнела, сердце ее бешено застучало. Король ласково положил ей руку на плечо.

— Как вы чувствительны. Когда только вы перестанете пугаться меня? Неужели вы не понимаете, что я не хотел причинить вам боль?

После обеда Анжелика вернулась с Филиппом в его палатку из желтого шелка, отделанного золотом. Внутри стояли два кресла и маленький турецкий столик, вокруг которого лежали диванные подушки из золотой парчи. Прямо на голый пол был поставлен стол тонкой работы. В палатке царила атмосфера Востока.

Филипп снял перевязь. Вошел Ла-Виолетт в сопровождении юноши, и они стали сервировать ужин. Ла-Виолетт предложил Филиппу снять его парадный костюм, но маркиз отослал его прочь.

— Послать за вашими девушками? — спросил он Анжелику.

— Я думаю, что в этом нет необходимости. Вы, наверное, и сами сможете помочь мне, — улыбнулась Анжелика. — Я думаю, что у вас есть кое-какой опыт в этом деле.

Она ласково прижалась к нему.

— Вы рады видеть меня?

— Да, к сожалению.

— Почему… к сожалению?

— Я не могу вырвать вас из своего сердца. Никогда ранее мне не были знакомы муки ревности.

— Но я люблю только вас.

Он прижался лбом к ее плечу, ничего не ответив. Ей показалось, что в тусклом освещении палатки она снова видит похотливые глаза короля. Где-то снаружи солдат наигрывал мотив народной песенки.

Анжелика задрожала. Ей нужно было покинуть это общество, покинуть Версаль со всеми его празднествами и никогда не видеть короля!

— Филипп, — вымолвила она наконец, — когда вы вернетесь домой? Когда мы сможем наконец жить вместе?

Он отшатнулся и с подозрением посмотрел на нее.

— Жить вместе? Да разве это возможно для маршала и знатной придворной дамы?

— Я хочу оставить двор и вернуться в Плесси.

— Как это похоже на женщин! Было время, когда я хотел оставить вас в Плесси, а вы готовы были скорее умереть, чем повиноваться мне. Теперь уже слишком поздно.

— О чем вы говорите?

— Вы слишком многим обязаны королю, и ваш отъезд может вызвать его недовольство.

— Именно из-за короля я и хочу уехать. Король… — она посмотрела на Филиппа безжизненными глазами. — Король… — в отчаянии повторила она.

И, не закончив фразу, стала раздеваться, действуя почти механически.

Филипп стоял, погруженный в свои думы.

«После сегодняшнего ночного разговора, — думала Анжелика, — король должен понять меня наконец. Если он уже до этого не понял…».

Филипп подошел к кушетке, где она, стоя на коленях, вынимала булавки из волос. Она обвила его шею руками. Его руки стали жадно шарить по ее голому под тонкой, как паутина, ночной сорочкой телу. Ощупав спину, руки, вновь вернулись к ее груди, немного полноватой со времени рождения ребенка, но все еще твердой и высокой.

«Вот именно то, что нравится королю», — подумала Анжелика.

— Филипп, — она теснее прижалась к нему, — Филипп…

Они ненадолго замолчали, будто охваченные каким-то неописуемым страхом.

Вдруг снаружи раздались чьи-то громкие голоса:

— Маршал! Маршал!

Филипп в одно мгновение подошел к выходу из палатки.

— Поймали шпиона. Его величество вызывает вас.

— Не уходите, Филипп, — молила Анжелика.

— Это просто замечательно: не уходить, когда вызывает король, — он хихикнул. — Война есть война, моя дорогая. Моя первейшая обязанность — служить его величеству!

Он расправил усы и прицепил шпагу.

— Какую песню пел Кантор? Ах да:

Мой долг служить вам, Не щадя головы И не жалея сил.

Но если бы это были не вы, Жестоко бы я отомстил…

Анжелика пыталась дождаться мужа, но сон сморил ее, и она уснула на кушетке. Когда она проснулась, то увидела слабый свет, проникающий сквозь тонкие шелковые стенки палатки. Ей показалось, что сегодня будет хорошая погода. Но, выйдя из палатки, она увидела серое туманное небо.

Моросил дождь. Лагерь был пустынным, а в отдалении слышался гром барабанов и рев пушек. По ее требованию Мальбран подал ей лошадь, а один солдат показал дорогу к холму.

— Оттуда, сударыня, вам будет все хорошо видно.

На холме она увидела месье де Сально, чьи солдаты располагались по склонам на возвышенности. Солнце безуспешно пыталось прорваться сквозь густые тучи. Анжелика сразу же увидела знакомую картину осады города.

Французы располагались за рекой, три ряда пушек поддерживали пехоту, на шлемах пехотинцев играли маленькие лучи, пробившиеся сквозь просветы между тучами.

Сально указал хлыстом Анжелике на группу людей в парадной форме, разъезжавшую перед войсками.

— Король с утра делает смотр войска. Он убежден, что крепость скоро падет. Ни сам король, ни его приближенные не сомкнули глаз в эту ночь. Пойманный шпион сообщил, что они собираются атаковать сегодня ночью. Но мы уже были начеку, поэтому их план провалился.

— Но мне кажется, что бомбардировка их очень сильна.

— Это уже конец. Губернатор не может вывесить белый флаг до тех пор, пока у него не будет израсходован весь запас пороха и пуль.

— Об этом же говорил вчера вечером я Филипп, — заметила Анжелика.

— Я рад, что он придерживается того же мнения. Маршал — великий стратег. Я думаю, что еще сегодня вечером у нас будет банкет в завоеванном городе.

В это время они заметили курьера, вихрем мчавшегося по дороге по направлению к ним. Приблизившись, он крикнул:

— Маршал дю Плесси… — Но, увидев Анжелику, осекся и повернул лошадь, натянув поводья.

— В чем дело? Что случилось? — испугалась Анжелика. — Что с мужем?

Курьер остановился.

— Что такое? — вмешался Сально. — Отвечайте, что с маршалом? Он ранен?

— Да, — выдохнул курьер, — но не серьезно. Король рядом с ним. Маршал сильно рисковал…

Анжелика, больше не слушая, пришпорила лошадь и помчалась по дороге. Филипп ранен! Внутренний голос твердил ей: «Я знала это! Я знала, что должно было что-то случиться!».

Первый, кого она увидела, был Пегилея. Подскакав ближе, она крикнула:

— Филипп ранен?

— Да…

Когда она приблизилась, он объяснил:

— Ваш муж очень рисковал. Король хотел выяснить, не может ли ложный штурм помочь быстрейшей капитуляции, и Филипп вызвался сам провести разведку.

— Рана серьезная?

— Да.

Анжелика обратила внимание на то, что Пегилен своей лошадью загородил ей дорогу. Словно под внезапно обрушившейся тяжестью, она сгорбилась и горько разрыдалась.

— Он мертв? Отвечайте!!!

Пегилен молча опустил голову.

— Пропустите меня, — безжизненным голосом сказала она. — Я хочу его видеть.

Пегилен не двинулся.

— Пропустить меня! — закричала Анжелика. — Он мой муж, я имею право видеть его!

Пегилен прижал ее голову к своей груди и нежно провел рукой по ее волосам.

— Лучше не надо, дорогая… Увы, наш красавец маркиз… ему оторвало ядром голову…

Она плакала горько и безудержно, уткнувшись лицом в ту самую кушетку, на которой провела ночь. Она никого не пускала в палатку, и вся ее свита стояла снаружи, слушая ее безудержные рыдания. Она пыталась уверить себя, что все это не правда, но сама знала, что больше никогда не увидит его. Она шептала сквозь слезы:

— Я любила вас… Вы были первым, кого я полюбила в дни юности… Филипп!

Филипп в розовом!

Филипп в голубом!

Филипп держит на руках Шарля-Анри!

А вот он с охотничьим ножом в одной руке, а другой сжимает горло волка…

Филипп был так красив и мужественен, что даже король звал его «Марс».

Она вспомнила слова Пегилена и подумала: «Филипп, зачем вы это сделали?».

Отодвинув полог, в палатку с поклоном вошел Жерве, главный дворецкий короля.

— Сударыня, король пришел выразить вам сожаление.

— Я никого не хочу видеть!

— Сударыня, но это король!

— Я не хочу видеть ни короля, — почти выкрикнула она, — ни кого-либо другого из этой своры трусливо сплетничающих щеголей, которые составляют его свиту и только и думают о том, кто займет место маршала!

— Сударыня… — Жерве был шокирован.

— Прочь отсюда! — кричала Анжелика. — Убирайтесь!

Она опять зарылась лицом в подушки, дрожа от гнева и горя. Вдруг две сильные руки приподняли ее с кушетки. Единственное, что утешало и успокаивало ее в минуты отчаяния, — это была надежная мужская поддержка. Она подумала, что это Лозен, и зарыдала еще громче, приникнув к лацкану бархатного камзола. Она подняла голову и встретила взгляд карих глаз. Глаз короля. Никогда прежде она не видела их такими нежными.

— Я оставил всех… свою свиту снаружи… Прошу вас, сударыня, не поддавайтесь горю. Ваша боль угнетает меня…

Анжелика поднялась и прислонилась спиной к золотой стенке палатки. Ее глаза неотрывно глядели на короля. Когда она заговорила, голос ее дрожал:

— Сир, прошу разрешить мне вернуться в свое поместье… в Плесси.

Король заколебался.

— Я уважу вашу просьбу, сударыня. Я понимаю, что вам надо побыть одной. Поезжайте в Плесси. Я разрешаю вам оставаться там до осени.

— Сир, я хочу отказаться от своих обязанностей при дворе.

Он отрицательно покачал головой.

— Это ваше горе говорит за вас. Время лечит раны. Я не освобождаю вас от обязанностей при дворе.

Анжелика обессиленно прикрыла глаза. Слезы вновь покатились по ее щекам.

— Обещайте мне, что вы вернетесь, — настаивал король.

Она стояла молча и неподвижно. Король испугался, что может потерять ее навсегда, и не стал больше настаивать.

— Версаль будет ждать вас, — вот все, что он сказал.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. КОРОЛЬ.

Глава 16.

Всадник галопом промчался по аллее, образованной двумя рядами старых дубов, обогнул лужу, в которой отражалось золотое великолепие осени, и остановился перед небольшим подъемным мостом.

В маленькое оконце спальни Анжелика разглядела на всаднике ливрею цвета мадам де Совиньи. Должно быть, это она послала его сюда. Набросив бархатный халат, Анжелика сбежала по лестнице, не дожидаясь, пока служанка поднимется с письмом на серебряном подносе.

Анжелика отправила гонца на кухню и распорядилась, чтобы его угостили. Затем проворно поднялась в свою комнату, удобно устроилась у камина и только потом взялась за чтение письма. Это обычное послание представляло сейчас для Анжелики большую ценность.

Заканчивалась осень, вот-вот должна была наступить зима. А какими скудными были эти зимы в Плесси! Замок в стиле ренессанса, возведенный как летняя резиденция, был угрюм и холоден теперь, когда листья в лесах Ньелля уже опали. По ночам волки близко подходили к окраинам парка. Лишь весна вносила некоторое облегчение в душу. Анжелика целыми днями скакала на лошади по окрестностям. Ее ближайшим соседом был Молин, далее располагался Монтелу, где мирно доживал последние дни ее отец, и где прошло ее детство. Анжелику никто не посещал, кроме де Круасски — местного помещика, который походил повадками на медведя, стараясь ухаживать за Анжеликой, и от которого она порой не знала, как избавиться.

Итак, Анжелика сорвала печать с письма и начала читать.

Маркиза де Совиньи подробно описывала последние новости и особо отмечала то привилегированное положение, которое стала занимать мадам де Монтеспан.

Закончив чтение, Анжелика задумалась: была ли какая-нибудь тайная мысль у мадам де Совиньи, когда она так подробно описывала положение мадам де Монтеспан в зените ее славы? Добрая и расположенная к людям мадам де Совиньи была очень недоверчива к Атенаис. Она восхищалась ею, но не любила ее.

«Берегитесь — говорила она Анжелике, — Атенаис из рода Монтемар, прекрасная, как море, и такая же безжалостная. Она походя может проглотить вас, если не принять мер предосторожности».

В этом была немалая доля правды, и Анжелика уже убедилась в этом на собственном опыте. Так почему же все-таки де Совиньи так подробно описывает триумф мадам де Монтеспан? Или она надеется, что Анжелика вихрем примчится в Версаль, чтобы отвоевать позиции, которые, в сущности, ей никогда не принадлежали.

Итак, мадам де Монтеспан — фаворитка. Король не сводит с нее глаз. Что же, все устроилось как нельзя лучше…

В дверь тихонько постучали, и вошла Барба, держа за руку Шарля-Анри.

— Наш ангелочек хочет видеть свою мамочку…

— Да-да… — рассеянно ответила Анжелика.

Поднявшись, она выглянула в окно. Перед глазами простирался унылый пейзаж.

— Можно ему поиграть здесь немного? — спросила служанка. — Он бы так обрадовался! О, да у вас прохладно. Огонь в камине совсем потух.

— Подложите еще дров, — машинально сказала Анжелика.

— Так можно оставить здесь мальчика?

— Нет, у меня сейчас нет времени. Я должна ответить мадам де Совиньи, пока ее посыльный еще здесь.

Вздохнув, Барба взяла мальчика за руку, и он послушно пошел за ней.

Оставшись одна, Анжелика быстро заточила перо, но не сразу села писать. Ей надо было подумать. Голос, к которому она не хотела прислушиваться, постоянно повторял: «Версаль будет ждать вас».

Было ли это правдой? Версаль, наверное, забыл ее, и это к лучшему. Она этого хотела, к чему же теперь сожалеть?

Вошел лакей и спросил, где маркиза желает обедать: в своей комнате или в столовой? Конечно, в своей комнате! Холодно на лестницах, а потом — у нее не хватает смелости в одиночестве усесться за длинный обеденный стол, уставленный серебром. Ведь она уже дважды вдова!

Анжелика села перед камином за маленький столик. Одна! Нет с ней рядом мужчины, который мог бы посмеяться, глядя, как жадно она набросилась на еду… или высказать свое восхищение ее руками, которые она два часа подряд растирала и мазала кремом… или оценить ее прическу.

Она вскочила, подбежала к зеркалу и долго изучала свое лицо. Она все еще прекрасна. Анжелика несколько раз глубоко вздохнула.

***

На следующий день в Плесси заехали месье и мадам де Рокелер. Они сделали небольшой крюк по пути в свое поместье в Арманьяке, чтобы навестить Анжелику и передать ей послание от Кольбера.

Герцогиня хлюпала носом и жаловалась на простуду, которую подхватила в поездке, но скорее всего это была отговорка, чтобы скрыть слезы, которые она не могла сдержать. Она улучила момент и, оставшись наедине с Анжеликой, пожаловалась ей на своего мужа, который предпринял этот шаг, чтобы убрать ее подальше от искушений двора, сослав в этот отдаленный замок.

— Самое время для его ревности, — жаловалась она, — именно теперь, когда мой роман с Лозеном давно в прошлом. Между нами ничего не было уже в течение нескольких месяцев. И чего хорошего он нашел в мадемуазель де Монпансье?

— Она внучка Генриха IV, — ответила Анжелика, — а уже это одно кое-что да значит. Но я не могу поверить, что Лозен пойдет на риск, заигрывая с принцессой королевской крови. У него же никогда не бывает серьезных намерений.

Мадам де Рокелер, напротив, утверждала, что его намерения самые серьезные. Великая Мадемуазель просила у короля за ее свадьбу с герцогом де Лозеном, в которого она была безумно влюблена.

— И что ответил его величество?

— Как обычно — «посмотрим». Он, кажется, был смущен той страстью, которую испытывает принцесса к Лозену, хотя сам очень привязан к Пегилену. А вот королева, герцог Орлеанский и Генриетта Английская были просто оскорблены, узнав об этом. Да и мадам де Монтеспан тоже. Она вслух выразила при дворе свое возмущение.

— Ей-то какое дело? Она ведь не королевской крови.

— Но зато она из рода Монтемар. Она знает, кому что причитается. А Пегилен из простых гасконских дворян.

— Бедный Пегилен! Но, надеюсь, что вы-то не стали презирать его за это?

— Увы, — и мадам де Рокелер снова залилась слезами.

Письмо Кольбера было иного содержания. Он просил мадам дю Плесси вернуться в столицу и заняться делами, которые под силу лишь ей одной. В скором времени в Париж должен был прибыть посол иранского шаха — Бактериари Бей. И Кольбер выражал надежду, что посредничество Анжелики поможет заключить более выгодные соглашения.

Прочитав письмо, Анжелика решила, что ей не следует откладывать свое возвращение в Париж.

***

Прибыв в столицу, Анжелика сразу же отправилась к королю в Версаль. Она встретилась с ним в парке. Вокруг лежал снег, было холодно. Король со свитой медленно следовал вокруг фонтана. Анжелика приблизилась к монарху и присела в глубоком реверансе.

— Какой приятный сюрприз, — слегка кивнул ей король. — Полагаю, что королева тоже будет рада вас видеть.

— Я уже засвидетельствовала свое почтение ее величеству, и она милостиво выразила мне свое удовольствие.

— Я полностью разделяю ее чувства.

Отвесив Анжелике еще один поклон, король повернулся к принцу Конде и продолжил прерванный разговор. Анжелика присоединилась к королевской свите. Она внимательно осмотрелась и с удивлением обнаружила, что ее одежда кажется здесь старомодной, хотя она отсутствовала всего полгода.

Анжелике не очень-то улыбалось встретиться сейчас с мадам де Монтеспан, но та, увидев ее, улыбнулась и помахала рукой, будто радуясь этой встрече. Анжелика отметила, что Атенаис похорошела. Ее раскрасневшееся на морозе лицо выглядывало из мягких мехов.

Муфта короля была из того же меха, что и капюшон мадам де Монтеспан, и висела на золотой цепочке. Эту моду переняли многие придворные дамы.

Анжелика услышала голос герцога Орлеанского, обсуждавшего эту проблему с мадам де Тианж.

— Божественно! Я готов преклоняться перед русскими. Вы слышали, их посланник привез сюда три полных фургона с мехами лисы, медведя, соболя. Просто поразительно! Это значит, что придет конец этим муфточкам размером не больше тыквы, — добавил он, глядя на муфту Анжелики. — Они выглядят такими убогими! Как только раньше мы могли их носить?! У меня сейчас из каракуля. Посмотрите, какие причудливые завитушки.

Вся группа двинулась королевской аллеей по направлению к дворцу, окна которого блестели под лучами зимнего солнца. Все камины во дворце были затоплены, и клубы белого дыма поднимались к небу. Температура в комнатах была терпимой, а в зале Венеры, где был сервирован королевский стол и столпились придворные, было душно.

Смущенная Анжелика постаралась спрятать в углу муфту «размером не больше тыквы». Стоя в толпе придворных, Анжелика смотрела на мадам де Монтеспан, сидящую за королевским столом, весело болтающую и смеющуюся.

Атенаис и в самом деле была дамой высшего света, в самом лучшем смысле этого слова. Ее новые привилегии, казалось, придавали ей необычную элегантность и оживленность. Следует добавить, что к новому году ожидали появления еще одного незаконнорожденного королевского отпрыска.

Двор становился все оживленнее и непринужденнее, хотя дворцовый этикет строго соблюдался. Это был тот день, когда простолюдинов допускали смотреть, как обедает король. Те, кто получил это право, медленно проходили по залу, во все глаза разглядывая своего повелителя.

Не в меньшей степени они восхищались герцогом Анжуйским, прибывшим в Париж в сентябре с младшей Мадемуазель — принцессой Марией-Терезой, десяти месяцев от роду, которая также являлась членом королевской семьи.

Они восхищались и мадам де Монтеспан, такой красивой, такой обаятельной и такой шлюхой!

Ремесленники, купцы, лавочники с покрасневшими от холода носами, закутанные в теплые пальто, возвращались в Париж, гордые тем, что им довелось лицезреть своего монарха и его прелестную любовницу.

***

Уже под самый конец трапезы Анжелика перехватила взгляд Флоримона, который с чувством собственного достоинства исполнял свои обязанности. По окончании обеда все направились в залу Мира. И здесь Флоримон подошел к матери.

— Вы видели, мама? Правда, я хорошо справляюсь со своими обязанностями? До этого мне разрешали только держать поднос, а теперь я ношу кувшины и пробую вино.

Но разве это не чудесно?! Если кто-нибудь захочет отравить короля, то я отдам за него жизнь!

Анжелика поздравила сына со столь быстрым продвижением. Дюшес сказал, что очень доволен Флоримоном. Хотя Флоримон был самым юным из пажей, но был самым умным, обладал хорошей памятью, врожденным тактом и чувством собственного достоинства. Словом, он был настоящим придворным. К сожалению, столь быстрое продвижение по королевской службе лишило его возможности быть товарищем по играм юного дофина. Монпансье сама сказала об этом королю, и теперь он и главный виночерпий как раз обсуждали эту тему — сможет ли Флоримон справляться с обеими обязанностями.

— Это слишком много для него, — запротестовала Анжелика, — ему еще надо учиться!

— К черту латынь! Разреши, мамочка!

Улыбнувшись, Анжелика покачала головой и сказала, что подумает. Впервые за прошедшие полгода она видела сына так близко. Правда, он дважды заезжал в Пуату.

Он явно похорошел. Может, чересчур худощав, но ведь он, как и все другие, ел на скорую руку, когда придется, и вечно недосыпал. Он все еще был в трауре по брату и отчиму. Обратив внимание на одинаковый черный цвет их одежд, отражавшихся в роскошном зеркале, Анжелика погрустнела, вспомнив, что она — вдова, а он — сирота.

«Версаль будет ждать вас», — вспомнила она слова короля.

Нет, никто не ждет ее здесь. Уже через пару недель после ее отъезда о ней забыли — умы придворных были заняты положением мадам де Монтеспан.

Анжелика огляделась с чувством досады и разочарования. Ей показалось, что сейчас она должна увидеть самого стройного и красивого из всех придворных — маршала Франции Филиппа дю Плесси де Бельер. Но нет, он навеки в земле, и она не увидит его никогда.

Флоримон куда-то убежал, разыскивая гадкую собачонку принцессы Генриетты.

Вышла королева и села рядом с королем. А подле них, образуя полукруг, расселись принцы и принцессы крови, а также придворные дамы и кавалеры, имеющие привилегию сидеть. Мадемуазель де Лавальер сидела на одном краю, мадам де Монтеспан — на другом.

Лакеи начали разносить бокалы с ликерами и настойками. И вдруг раздался голос короля:

— Месье де Жествре, — обратился он к главному дворецкому — принесите стул для мадам дю Плесси де Бельер.

Все разговоры в зале смолкли, и головы присутствующих повернулись к Анжелике. Та сделала шаг вперед, низко поклонилась и заняла место рядом с Лавальер. Когда она брала бокал с вишневой настойкой, ее рука заметно дрожала.

— Ну вот, наконец-то вы удостоились этой «божественной» чести — сидеть за королевским столом, — такими словами встретила Анжелику мадам де Совиньи. — Ах, это чудесно! Все только и говорят об этом.

Она крепко расцеловала Анжелику. Мадам де Совиньи прибыла в Версаль на представление новой пьесы Мольера.

— Завтра еще одна пьеса, а потом бал. Я не знаю всей программы, но мы останемся в Версале на неделю. Вы знаете, что говорят при дворе? Что на этом настаивает де Монтеспан. Она ненавидит Сен-Жермен. Кстати, что она сказала по поводу вашего стула за королевским столом?

— Честное слово, я не знаю.

— Думаю, что она была готова испепелить вас.

— В эту минуту я не смотрела на нее.

— Могу себе представить ваше состояние. Но если бы вы тогда взглянули на нее, то уверена, что испытали бы двойное удовольствие.

— Никогда бы не подумала, что вы такое чудовище, — рассмеялась Анжелика.

— И я тоже, — в тон ей ответила мадам де Совиньи.

Они протиснулись в узкие двери театра и пошли искать себе места.

— Давайте сядем рядом, — попросила Анжелика. — После спектакля я хотела бы поехать в Париж с вами. Мы поболтаем, я так устала от вынужденного шестимесячного молчания.

— Вы с ума сошли! Вам нельзя уезжать из Версаля. Вы должны присутствовать за королевским столом все время, пока его величество здесь.

В дверях возникла какая-то суматоха, и вот появилась мадам де Монтеспан.

— Посмотрите-ка, кто пришел, — шепнула мадам де Совиньи. — Она просто великолепна. Наконец-то Версаль имеет подлинно королевскую любовницу, которую можно поставить в один ряд с Габриэлой д'Эстре — любовницей Генриха IV. Она занималась политикой, покровительствовала искусству, а главное, могла покорять мужчин, даже королей. Во время их правления Франция знала веселые деньки.

— Так почему же вы хотите, чтобы я заняла место мадам де Монтеспан?

— Потому что мне жаль короля, — де Совиньи закрыла веер и вздохнула. — У вас есть все то же, что и у нее, и сверх того то, чего у нее нет. Быть может, это и придает вам силы.

В это время подняли занавес. Но Анжелику мало интересовало происходящее на сцене. Она обдумывала слова мадам де Совиньи. Жаль короля? А было ли это чувство знакомо самому королю. Пожалел ли он в свое время, например, мадемуазель де Лавальер, которая сейчас выглядит еще более худой и печальной, чем обычно.

Король заставлял ее, как всегда, появляться на всех приемах, то есть присутствовать при триумфе соперницы, а это граничило с проявлением жестокости. Атенаис в открытую третировала Лавальер. Анжелика сама слышала, как она обратилась к Луизе:

— Луиза, милочка, помогите мне приколоть бант. Король ждет меня, а я не хочу опаздывать.

Это было жестоко и цинично. Бедная девочка повиновалась ей. Чего ждала она от такого самоунижения? Неужели надеялась каким-то способом вернуть человека, которого обожала? Нет, на это было непохоже. Досужие сплетницы утверждали, что она уже не раз просила у короля разрешения удалиться в монастырь, но король был глух к ее просьбам.

Анжелика наклонилась к мадам де Совиньи и шепнула:

— А почему бы королю не разрешить Лавальер покинуть двор?

— Из-за маркизы де Монтеспан, — шепнула та в ответ. — Луиза нужна для отвода глаз ее мужу. Пока она здесь, можно утверждать, что все сплетни о мадам де Монтеспан не более чем пустая болтовня.

Анжелика кивнула головой в знак согласия и принялась наблюдать за происходящим на сцене. Мольер, как всегда, остроумен. По окончании спектакля в зале долго гремели аплодисменты.

***

В своих апартаментах Анжелика увидела служанок — Терезу и Жавотту, которые разжигали в камине огонь. Надпись «Оставлено для…» все еще была на двери.

«Следует ли мне пойти поблагодарить короля? — размышляла Анжелика. — Или дождаться, когда он первый заговорит со мной?».

Она воспользовалась услугами девушек, чтобы снять черное платье и надеть светло-серое, расшитое серебром. В дверь постучали, и вошла мадемуазель де Приен в состоянии крайнего возбуждения.

— Я так и знала, что старик-алхимик поможет вам обзавестись местом за королевским столом. О, прошу вас, научите меня, что пообещать ему, чтобы он помог и мне? Как он все это проделывает? Он дал вам порошок? И каков он на вкус?

Казалось, что она совершенно потеряла голову. Анжелика как могла стала ее успокаивать.

— Успокойтесь, — Анжелика дотронулась до ее плеча. — Ничего он мне не давал.

— Тогда это была старуха ля Вуазин? Про нее тоже говорят, что она могущественная колдунья. Но я не осмеливаюсь пойти к ней. Я очень боюсь ее проклятия. Однако если нет никакого другого способа… Скажите, что она сделала для вас? Неужели правда, что нужно зарезать новорожденного ребенка и напиться его крови?

— Не говорите глупостей, моя милая, вы утомили меня. Повторяю, что я не имела дел с колдуньями, во всяком случае — для получения этого места. Король раздает милости по своей доброй воле тем, кого считает достойным награды без всякой связи с черной магией.

Мадемуазель де Бриен закусила губу, но все же стала дальше развивать теорию.

— Все не так просто. У короля сильная натура, и никто не в состоянии заставить его сделать по-своему. Только вмешательство потусторонних сил может подействовать на него. Взгляните только на мадам де Монтеспан, как она этого добилась…

— Мадам де Монтеспан может вскружить голову любому мужчине. И в этом нет ничего волшебного.

— Но она не справилась с персидским послом, — возразила молодая женщина.

— Похоже, что он так и вернется в Персию, не будучи принятым королем. А это будет ужасно.

Анжелика тут же вспомнила о письме Кольбера. Выпроводив мадемуазель де Бриен и узнав, где остановился Бактериари Бей, она решила навестить его. Она подумала, что успеет вернуться к полудню, если поедет пораньше с утра. Король не заметит ее отсутствия, если она вернется ко времени прогулки по саду.

На следующее утро она позвала Мальбрана, двух лакеев, кучера, затем добавила Флико, чтобы увеличить свиту и произвести благоприятное впечатление на персидского посланника. Ее эскорт в бледно-желтых и голубых ливреях скакал на черных лошадях. Сама же она отправилась на своей любимой Церере.

— Я слышал, что он подарил королеве ожерелье из ста шести жемчужин, — сказал Флико.

Анжелика подозрительно посмотрела на него.

— Уйми свой зуд и постарайся сидеть на лошади как следует.

Флико никогда не изучал науку верховой езды, поэтому ерзал на лошади, стараясь сохранить равновесие.

— Посмотрите-ка, что это впереди? — неожиданно воскликнул Флико.

Они ехали по дороге из Парижа на запад. И вот на перекрестке они увидели толпу и возвышающуюся над ней стражу с пиками.

— Мне кажется, там идет казнь, — продолжал зоркий Флико. — Они собираются распять беднягу на колесе.

Анжелика тоже увидела священника в черном, палача и его помощника в красных плащах, стоявших рядом с деревом, голые ветки которого выделялись на фоне угрюмого свинцового неба.

Казни такого рода частенько производили в окрестностях Парижа, чтобы избежать скопления черни. Но это не спасало от многочисленной толпы крестьян. Колесо, как орудие казни, было завезено из Германии еще в прошлом столетии. Осужденного привязывали к спицам колеса так, что его руки и ноги были растянуты наподобие андреевского креста. Палач крошил их ломом.

— Мы не опоздали, — обрадовался Флико. — Они только начали бить его по ногам.

Но хозяйка разочаровала его. Она приказала галопом мчаться мимо ужасного места, чтобы не видеть страданий несчастного. Но тут они услышали голос:

— Стойте, никто не проедет, пока не рассеется толпа!

Юный офицер подъехал к ним и поклонился. Это был Миримон, которого Анжелика знала по Версалю.

— Разрешите мне проехать, сударь. Я должна увидеть его превосходительство персидского посла.

— В таком случае позвольте мне лично проводить вас, — с поклоном ответил офицер, направляясь к месту казни.

Анжелике пришлось следовать за ним. Офицер повел ее прямо к колесу, откуда раздавались громкие крики и стоны человека, которому дробили кости. Анжелика опустила глаза, чтобы не видеть происходящего. И тут она услышала:

— Ваше превосходительство, позвольте представить вам маркизу дю Плесси де Бельер, которая желает видеть вас.

Маркиза подняла глаза и увидела рядом персидского посла, сидящего верхом на черной лошади. У Мохаммеда Бактериари Бея были огромные черные глаза в красивом обрамлении бархатных ресниц и бровей и желтоватое лицо с курчавой черной бородой. Его одеяние было подбито горностаем с серебряным поясом и длинными рукавами. Распахнутое сверху, оно обнажало кольчугу, украшенную серебряной филигранью. С плеча свисал длинный светло-зеленый парчовый плащ, расшитый цветами из жемчуга. На голове его возвышался тюрбан из белого шелка с плюмажем, скрепленным алмазом. Рядом с ним на лошади сидел черный маленький слуга. В свиту посла входили еще три рослых перса верхом на лошадях.

Посол даже не повернул голову на голос офицера, его глаза были устремлены на колесо. Он старался не пропустить ни одного стона осужденного.

Миримон повторил свое представление еще раз, потом объяснил Анжелике, что посол, видимо, не понимает по-французски. Тут им на помощь пришел человек, на которого Анжелика раньше не обращала внимания. Это был священник в черной сутане и с большим распятием в руках. Он направил лошадь к Бактериари Бею и обратился к нему по-персидски.

Посол обратил к Анжелине пустые, невидящие глаза, но тут же взгляд его потеплел. Он заговорил властным, надменным голосом.

— Сударыня, — переводил священник, — его превосходительство просят вашего позволения осмотреть зубы вашей лошади. Так он узнает о чистоте породы.

Скрывая досаду, Анжелика сказала, что Церера очень нервная и наверняка не захочет, чтобы какой-то незнакомец заглядывал ей в рот.

Священник перевел. Перс улыбнулся, встал перед кобылой и что-то тихо и ласково сказал ей. Животное вздрогнуло, но тем не менее открыло рот и позволило осмотреть свои зубы без всяких возражений. Она даже лизнула его украшенную драгоценностями руку, а он в ответ ласково погладил ее по шее.

У Анжелики появилось такое ощущение, будто ее предали. Она даже забыла о несчастном, воющем на эшафоте. Она явно нервничала и чувствовала себя пристыженной. Перс же скрестил руки на груди и несколько раз поклонился, что означало знак глубокого почтения.

— Его превосходительство сказали, что это первая лошадь, достойная своего имени, которую он увидел с тех пор, как сошел на берег в Марселе. Он хотел бы знать, имеются ли у короля Франция еще хоть одна или две лошади, подобные этой.

— Даже целая конюшня, — бесстыдно соврала Анжелика.

Бей нахмурил брови и сердито заговорил.

— Тогда его превосходительство удивляются, почему король не счел возможным предоставить ему хотя бы одну приличную лошадь, достойную его ранга посла. Маркиз де Терси, которого ему дали для сопровождения, показался ему каким-то неряхой и оборванцем, и его превосходительство предпочли бы путешествовать без него.

Поток персидских слов лился рекой, переводчик с трудом успевал переводить.

— Он говорит, что не видел еще ни одной женщины, достойной его. Что ему не дарят подарков, что за весь месяц пребывания во Франции его никто не посещал. Что те женщины, которых он привез с собой, вовсе не подходят для походов на базар… И он хочет знать, не означает ли ваш приход, что король Франции опомнился и хочет оказать ему достойное уважение?

Анжелика даже приоткрыла рот от изумления.

— Отец, что за странный вопрос слышу я?

Легкая усмешка пробежала по каменному лицу священника.

— Мадам, я понимаю, что мои слова шокируют вас. Но в течение пятнадцати лет я был переводчиком при дворе персидского шаха, и можете мне поверить, что я совершенно правильно перевожу слова посла.

И не без юмора священник добавил:

— И в течение этих долгих лет мне приходилось слышать и переводить вещи похуже этих. Но что вы ответите послу?

— Скажите ему… я в затруднении. Я прибыла сюда не как официальное лицо и вовсе не по приказу короля, который, похоже, не очень заботится о персидском посланнике.

Лицо иезуита снова приняло каменное выражение.

— Это позор! — пробормотал он.

Он явно колебался. Ему не хотелось дословно переводить слова Анжелики. Но тут несчастная жертва издала дикий вопль, и внимание Бея обратилось к осужденному.

За время разговора палач успел раздробить жертве локти, колени, тазовые кости и теперь, связав вместе руки и ноги, пронзил несчастного вертелом, чтобы пригвоздить его к повозке, которая была специально предназначена для этого. В таком положении осужденный должен был закончить свое существование на диком холоде, да еще и атакованный бесчисленными стаями ворон, уже сидевших на деревьях.

— Его превосходительство жалуется, что ему не удалось посмотреть заключительную часть казни, — обратился иезуит к Миримону.

— Мне очень жаль, что его превосходительство разговаривал с мадам.

— Вам следовало бы подождать, пока его превосходительство не закончит разговора и не переключит внимание на казнь.

— Принесите ему мои извинения и объясните, что во Франции так не поступают.

— Плохое оправдание! — вздохнул священник.

Посланник остыл, и его лицо осветилось радостью. Он что-то сказал, и священник с явной неохотой перевел:

— Его превосходительство просит вас начать все сначала.

— Что начать сначала?

— Пытки.

— Но это невозможно, отец. У нас больше нет осужденного.

Священник перевел. Бактериари Бей показал на перса, сидевшего на лошади прямо за ним.

— Он сказал, чтобы взяли одного из его стражников. Он настаивает на этом и обещает пожаловаться королю, который прикажет обезглавить вас.

Несмотря на холод, на лбу у Миримона проступили капельки пота.

— Но я же не могу этого сделать, отец. Я не могу отправить невинного на смерть.

— Тогда мы скажем ему, что законы вашей страны запрещают вам касаться даже единого волоска на голове чужестранца, пока он считается гостем вашей страны, даже с его согласия.

— Правильно! Ради бога, объясните ему.

Бактериари Бей слегка улыбнулся, но явно с пониманием отнесся к такому закону.

— А какова цель вашего визита, сударыня?

— Любопытство.

Иезуит скептически усмехнулся.

— Отец, — сказал Миримон, — я надеюсь, вы понимаете, что мы мучаем и убиваем человека не ради того, чтобы доставить удовольствие какому-то варвару?

— Конечно. Но я против того недоброжелательства и бестактности, с которыми принимают во Франции персидского посла. Он приехал сюда как друг, а уедет, похоже, как недруг и к тому же враждебно настроит персидского шаха к Франции и к церкви. Если это произойдет, то вы, имеющие сейчас на Востоке двадцать миссий, не только не сможете увеличить их число, но и потеряете даже эти. От этого проигрывает дело веры. Теперь вы понимаете, почему я так терпелив с этим персом?

— Согласен с вами, святой отец, дело это важное, — согласился Миримон каким-то скучным голосом. — Но зачем тогда ему эти новые пытки?

— Посол никогда прежде не видел такого рода пытки. И когда сегодня утром он по своему обыкновению прогуливался, то попал на место казни, и теперь он хочет представить шаху точное описание этого способа. Вот почему он так раздосадован, что пропустил большую часть казни.

— Его превосходительство довольно легкомысленный человек, — улыбнулась Анжелика, — но я восхищена его смелостью.

Священник перевел, и воцарилось тягостное молчание. Потом Бей заговорил, и священник стал опять переводить:

— Его превосходительство удивлен, но считает, что иногда женщина более остроумна, чем мужчина, и он хотел бы знать, что она имеет в виду? Пусть она выскажется.

— Не кажется ли его превосходительству, — заговорила Анжелика, — что шах шахов вдруг решит, что этот изысканный вид пыток будет пригоден только для высокой знати? И ему может прийти в голову мысль, что самым достойным объектом для этого нового способа будет его превосходительство, особенно если его миссия окажется не столь успешной.

Как только иезуит перевел, лицо посла озарилось радостью. К великому облегчению присутствующих, он рассмеялся.

— Маленькая колдунья! — воскликнул он и, скрестив руки на груди, несколько раз поклонился Анжелике.

— Он говорит, что отказывается от мысли передать своему повелителю этот вид пытки… в его стране достаточно и старых, испытанных методов. И он просит вас посетить его резиденцию.

Мохаммед Бактериари Бей возглавил кавалькаду. Он мигом изменился, стал до неузнаваемости галантным и все внимание уделял Анжелике, расточая комплименты.

Вскоре они прибыли во временную резиденцию персидского посла, который все еще ожидал официального представления в Париже и Версале. Посол извинился за скромные апартаменты, где уже распорядился построить турецкую баню, чтобы совершать ритуальные омовения. Отсутствие таких бань в Париже страшно удивило его.

На поднятый их приездом шум явились несколько персов-слуг с кривыми саблями и кинжалами. За ними появились два француза, один из которых в высоком парике, видимо, компенсирующем его малый рост, ехидно сказал:

— Еще одна потаскуха! Надеюсь, отец Ришар, вы не будете долго задерживать эту шлюху. Месье Дионис не хочет, чтобы порочилось доброе имя этого дома.

— Я вовсе не говорил этого, — запротестовал другой француз. — Я понимаю, что его превосходительству нужно развлекаться. Но уж если ему нужно развлекаться и нужны развлечения такого рода, то ему надо отправиться в Версаль.

Тут иезуиту удалось вставить слово, и он представил Анжелику. На лице маленького человека в высоком парике отразились все цвета радуги.

— Простите, сударыня. Моя фамилия Сент-Амен. Я из протокольного отдела и приставлен королем к послу. Пожалуйста, простите мою бестактность!

— Вы прощены, Сент-Амен. Я понимаю, что мое появление здесь должно было смутить вас.

Подошедший Бактериари Бей обнял Анжелику за талию. Сопровождаемые слугами, они прошли через вестибюль, украшенный мозаикой, потом еще через одну комнату.

У Флико округлились глаза, когда он увидел богатейшие ковры, красивейшие занавески, роскошные портьеры… Мебель из ценных пород дерева, восточные вазы, кубки из голубого фаянса дополняли декор комнаты.

Посол уселся на ковер, скрестив ноги, и пригласил Анжелику сделать то же самое.

— Неужели в обычаях Франции, — неожиданно спросил он, — ссориться в присутствии слуг?

По-французски он говорил медленно, но правильно.

К ним присоединились Сент-Амен и священник. Посол вновь перешел на персидский язык и потребовал подавать угощение. Появились слуги с серебряными подносами и разлили по маленьким хрустальным чашечкам какой-то темный напиток с дурманящим запахом.

— Что это? — спросила Анжелика, с беспокойством глядя на поднос.

Сент-Амен одним глотком выпил содержимое чашки и, сделав страшное лицо, ответил:

— Кофе. Я глотаю эту гадость десять дней подряд, и все для того, чтобы проявить нашу хваленую любезность. И сейчас мне становится нехорошо от одного его вида.

Сознание того, что посол понимает по-французски, смутило Анжелику. Но Бактериари Бей не выразил никакого раздражения. Он жестом обратил внимание Анжелики на хрустальные чашечки и фарфоровые кувшины, расписанные ляпис-лазурью, потрескавшиеся от времени.

— Эти предметы дошли до нас со времен царя Дария.

— Если его превосходительство так интересуется предметами искусства, то он получил бы большое удовольствие от Версаля. У нашего короля хороший вкус, и он окружил себя чудесными изделиями.

Посла очень заинтересовали слова Анжелики, и он засыпал ее вопросами. Анжелика как могла описала ему все красоты Версаля. Посол был изумлен и через отца Ришара выразил упрек Сент-Амену за то, что тот еще не ознакомил его с этим великолепием.

— Да разве в этом дело? Величие короля Франции исчисляется не роскошью его дворцов, а его славой. Красивые безделушки могут занимать лишь детский ум.

— Для дипломата вы, кажется, забыли, что имеете дело с представителем Древнего Востока, — сухо сказал иезуит. — Во всяком случае, маркиза несколькими словами оказала Франции большую услугу, чем вы за десять дней.

— Так-так! Уж если вы, человек духовного сана, так носитесь с этим владельцем гарема, то мне, представителю дворянства, не о чем с вами разговаривать. Я удаляюсь.

С этими ядовитыми словами Сент-Амен вышел. Вслед за ним удалился и священник.

Мохаммед широко улыбнулся Анжелике, и на его лице сверкнули белоснежные зубы.

— Отец Ришар знает, что мне не нужен переводчик, когда я разговариваю с дамой.

Он поднес ко рту трубку и пустил кольца, не спуская глаз с Анжелики.

— Мой астролог говорил, что среда — мой день. И вот вы пришли… Скажу вам… мне нелегко в этой стране. Ваши обычаи кошмарны и запутаны для меня.

Он приказал слуге принести шербет, фрукты и халву.

Анжелика осторожно заметила, что не понимает, отчего его превосходительству так тяжело во Франции. И что такого необычного во французских обычаях?

— Эти феллахи… или как вы их называете… обрабатывающие землю…

— Крестьяне?

— Да, они. Какая наглость! Ни один не коснулся лбом земли. Наверное, ваш король хочет, чтобы я приехал к нему как преступник… в повозке со стражей по бокам. И этот маленький человек сказал мне: «Торопитесь, мы едем в Версаль!» — будто я ишак, которого нужно подгонять. А я бы в знак уважения к вашему монарху вовсе не стал торопиться. Но почему вы смеетесь… вы, чьи глаза блестят ярче драгоценных камней?

Она попыталась объяснить ему, что во Франции не принято падать ниц ни перед кем, что мужчины кланяются, а женщины делают реверанс. И она тут же продемонстрировала свое искусство к удовольствию перса.

— Понимаю… похоже на танец… неторопливый и ритуальный. Мне очень нравится. Я обязательно научу своих жен таким же поклонам. Все-таки король подумал обо мне, раз послал вас. Вы первый человек во Франции, который развлек меня. Французы очень скучные люди.

— Скучные?! — искренне изумилась Анжелика. — Ваше превосходительство ошибается. Французы слывут веселыми и жизнерадостными людьми.

Анжелика собралась прощаться, и разочарование посла было очевидным. Она прибегла ко всякого рода объяснениям и метафорам, дабы он понял, что женщина во Франции занимает определенное положение в обществе, что она не рабыня и не проститутка, и что любовь женщины во Франции нужно заслужить.

— Я буду называть вас «фирюза» — ханум… мадам Бирюза… приятнейший из всех драгоценных камней, эмблема древней Мидии в Персии. А в нашей стране самый любимый цвет голубой.

И, прежде чем она смогла вымолвить слово, он снял с мизинца массивное кольцо и надел его ей на палец.

— Мадам Бирюза… это выражение моего восхищения, которое охватывает меня, когда я смотрю в ваши глаза. Этот камень обладает способностью менять свой цвет, если человек, который его носит, начинает лгать.

Он повернулся к ней с ласковой и немного насмешливой улыбкой, которая очаровала ее. Она не могла отказаться от подарка и только бессвязно бормотала слова благодарности, глядя на сверкающий на своей руке камень.

Шурша шелковыми тканями, Бактериари Бей поднялся. Его движения напоминали кошачьи — ловкие, полные скрытой силы, выдававшие в нем искусного атлета и наездника.

— Вы научитесь персидскому языку очень быстро. Скажите, а много ли при дворе короля Франции таких красавиц, как вы?

— Столько, сколько волн в океане.

Анжелика порывалась уйти.

— Я должен отпустить вас, раз уж в вашей стране существует такой странный обычай — посылать подарки, а потом забирать их обратно. И почему только король Франции так обращается со мной? Шах Персии очень могуществен! Он может изгнать из страны всех французских подданных и закрыть все двадцать миссий. Он может отказаться продавать вам шелк. А где же еще ваш король сможет найти шелк такого качества, как наш? Такие тутовые деревья с белыми ягодами растут лишь в Персии, и только ими выкармливают шелковичных червей, способных вырабатывать тончайший шелк. Расскажите обо всем, что услышали, королю Франции. А сейчас я иду советоваться со своим астрологом. Идемте!

Глава 17.

Иезуит и два француза ожидали в вестибюле. Бактериари Бей прошел мимо них, но вскоре вернулся с безбородым стариком, на голове которого был тюрбан со звездами Зодиака, и с чернобровым юношей, отличительной чертой которого был большой нос. Юноша бегло говорил по-французски.

— Меня зовут Агобян. Я армянский католик и купец, друг и поверенный его превосходительства. А это его духовный наставник и астролог Хаджи Сефид.

Анжелика шагнула вперед, намереваясь сделать реверанс, но остановилась, увидев, что астролог отпрянул и забормотал что-то по-персидски.

— Сударыня, вам не следует приближаться к нашему почтенному исповеднику. Он очень праведен во всем, что касается женщин. И он пришел к нам лишь для того, чтобы осмотреть вашу лошадь и узнать, нет ли тут какой-нибудь связи с неблагоприятным расположением светил.

Астролог был очень худ — кожа да кости, обтянутые полотняным кафтаном, подпоясанным металлическим поясом. Его длинные ногти были окрашены в ярко-красный цвет, такого же цвета были и ногти на ногах, обутых в деревянные сандалии. Казалось, он не ощущал ни холода, ни снега, когда они шли по саду, направляясь в конюшню.

— Каким секретом вы владеете, что не ощущаете холода? — спросила Анжелика.

Старик закрыл глаза и ничего не ответил. Затем вдруг неожиданно молодым и мелодичным голосом произнес несколько фраз. Армянин перевел:

— Наш астролог говорит, что секрет очень прост. Необходимо полное воздержание от всех земных удовольствий. Он отвечает вам, хоть вы и женщина, только потому, что вы не приносите зла. Тем не менее ваша лошадь находится под подозрением. Хотя это и странно, ибо нынешний месяц — время для этого необычное.

Покачивая головой, старик обошел вокруг лошади, затем снова заговорил. Агобян переводил:

— Самый несчастливый месяц может оказаться благоприятным для того, кто искренне молится и кому благоволят звезды. Всевышний принимает молитвы страждущих. Старик говорит, что печали ложатся не морщинами на лицо, а шрамами на сердце. Вы на пути спасения…

Едва астролог пробормотал эти слова, как лицо его внезапно изменилось. Густые брови нахмурились, бледные глаза засверкали. На лицах всех персов мгновенно отразилось то же выражение — гнев.

— Он говорит, — воскликнул армянин, — что среди нас змея, которая воспользовалась гостеприимством, чтобы укусить.

Кривой палец старика с ярко-красным ногтем вытянулся прямо перед ним.

— Флико! — в ужасе закричала Анжелика.

Но двое охранников уже схватили юношу и швырнули на колени. Из его кармана выкатились три драгоценных камня — изумруд и два рубина.

— Флико! — в отчаянии повторила Анжелика.

Хриплым голосом посол выкрикнул какие-то слова и схватился за кривую саблю, висевшую у его пояса.

Анжелика бросилась к нему.

— Что вы собираетесь сделать? Отец, вмешайтесь, прошу вас! Не может же его превосходительство отрубить мальчику голову…

— В Исфагане это было бы уже давно сделано, — холодно заметил иезуит. — И памятуя о вашей безопасности, я советую вам не вмешиваться. Это расценено как оскорбление. Его превосходительство все равно никогда не поймет, почему он не может наказать воришку так, как он того заслуживает.

Тем не менее он попытался смягчить гнев посла, в то время, как Анжелика боролась с охранниками, которые пытались увести ее, а трое других держали Мальбрана, успевшего обнажить шпагу.

— Его превосходительство смягчился и согласен, чтобы вору отрубили только язык и руку, — перевел иезуит слова посла.

— Его превосходительство не имеет права наказывать моего слугу. Мальчик принадлежит мне. Только я могу решать, как его наказывать.

Бактериари Бей обратил на нее взгляд, который несколько смягчился.

— Его превосходительство желает знать, какого наказания, по-вашему, заслуживает воришка?

— Я… я дам ему двадцать семь ударов плетью.

Посол, казалось, задумался, потом издал какое-то утробное рычание, круто повернулся и поспешил в дом.

Слуги молча вывели всех французов вместе с дрожащим от страха Флико из сада и захлопнули за ними ворота.

— Где же наши лошади?

— Их захватили проклятые турки, — сказал Мальбран. — И мне кажется, что они не собираются возвращать их нам.

— Тогда нам придется идти домой пешком, — сказал один из лакеев.

***

…Анжелика как убитая проспала до десяти часов утра. В десять дверь постучали.

— Мадам, вас хотят видеть.

— Я никого не принимаю.

Открыв глаза, она увидела Жавотту.

— Мадам, — сказала бледная служанка, — там два офицера. Они требуют, чтобы я подняла вас. «Неважно, как вы это сделаете», — сказал один из них.

— Пусть подождут, я встаю.

— Мадам, — дрожащим голосом сказала Жавотта, — я боюсь. Похоже на то, что вас хотят арестовать.

— Арестовать?! Меня?!

— Они приказали подать вам экипаж и выставили стражу у всех дверей.

Анжелика поднялась, пытаясь собраться с мыслями. Чего они хотят? Прошло то время, когда это могла быть одна из штучек Филиппа. Одна лишь ночь минула с тех пор, как король облагодетельствовал ее местом за столом. Что же могло произойти?

Она торопливо оделась и вышла к офицерам, пытаясь скрыть зевоту. Ей вручили письмо. Почему же так дрожали ее руки, когда она ломала печать?

Жавотта не ошиблась. Казенным слогом ей предписывалось следовать за подателем сего приказа. В конце письма была приложена королевская печать.

— Кто дал вам это письмо?

— Наш старший начальник.

— И что мне надо делать?

— Следовать за нами, мадам.

Анжелика повернулась к слугам, которые стояли возле нее полукругом. Она приказала Мальбрану, Роджеру и еще трем слугам оседлать лошадей и ехать за ней. Но тут вмешался офицер:

— Простите, сударыня, но король приказал привезти вас одну.

Сердце Анжелики забилось.

— Я арестована?

— Не знаю, сударыня. У меня приказ — привезти вас в Сен-Манде.

Анжелика уселась в экипаж, мучительно раздумывая, что это за место — Сен-Манде? Монастырь, что ли, куда ее поместят, чтобы прервать все связи со светом? Выберется ли она когда-нибудь оттуда? Что будет с Флоримоном? И тут ее осенило, что это то самое Сен-Манде, которое построил бывший министр финансов Фуке. Она с облегчением вздохнула. Ведь после ареста Фуке король отдал все его поместья Кольберу.

Но тут она снова забеспокоилась. Она успела повидать немало странных и необъяснимых арестов. Иногда жертвы репрессий появлялись вновь, улыбающиеся после перенесенных ими потрясений, но уже лишенные состояний и поместий.

Анжелика вспомнила, что ничего не сделала, чтобы обезопасить свое состояние.

«Это послужит мне уроком. Если выберусь из этой передряги, то буду более осторожна в будущем».

Карета, помесив грязь парижских улиц, выбралась на широкую дорогу предместья и покатила быстрее. Голые, обледеневшие дубы по обочинам дороги означали, что они въезжают в Венесен.

Наконец справа показалась бывшая резиденция Фуке.

Несмотря на холод, внутренний двор замка гудел, как улей. Все вокруг было перекопано. Анжелике пришлось поднять юбки, когда она перебиралась через кучу труб, загораживающих вход в дом. Форейтор подал ей руку, помогая перелезть через это нагромождение.

— Какого черта Кольбер все раскопал?

— Месье Кольбер собирается сделать из этих свинцовых труб несколько тысяч ливров, — ответил тот.

— Мадам запрещено разговаривать, — вмешался офицер.

— В разговорах о строительстве нет ничего запретного, — запротестовала Анжелика. Теперь, зная, что ей предстоят переговоры с Кольбером, она перестала бояться.

Внутри дома тоже были следы разрушений. Рабочие сдирали с потолка превосходную лепку.

Анжелике не понравился этот вандализм, но она решила не высказывать вслух своего неудовольствия. Ей нужно было сохранить спокойствие и собранность.

Ее вели по левому крылу замка. Новый хозяин распорядился убрать следы «бесстыдной экстравагантности» Фуке. Остались лишь голые стены, они так не походили на мраморные залы, которыми гордился прежний министр.

Пройдя длинный коридор, Анжелика увидела, что находится в комнате, которая раньше предназначалась для приема бедных. Теперь же здесь собирался весь цвет Франции. Новый министр сделал Сен-Манде своей резиденцией, и все, кто имел к нему просьбы, должны были стоически ожидать в этих ободранных залах.

Анжелика заметила мадам де Шуази, мадам де Грамш — красавицу баронессу, шотландку Гордон-Хантли, которая состояла в свите герцогини Генриетты, и Луизу де Лавальер, которая сделала вид, что не замечает ее.

Принц Конде сидел рядом с месье де Солиньяком. Заметив Анжелику, он поднялся, чтобы приветствовать ее, но Солиньяк дернул его назад, прошептав что-то на ухо. Принц отмахнулся, встал и, прихрамывая, направился к Анжелике.

— Мадам маркизе не разрешено разговаривать, — повторил страж.

Чтобы избежать конфликта с принцем, Анжелику отвели в маленькую прихожую, несмотря на возражения придворных, которые полагали, что она попадет к министру раньше них.

В этом помещении не было никого, кроме одного посетителя, которого Анжелика раньше никогда при дворе не видела. Судя по всему, он был иностранец. Одет он был по-европейски, сверху на нем был накинут поношенный плащ, но на ногах были кожаные красные сапоги с золотыми пряжками. Он поднялся и поклонился вошедшей даме, не выказывая ни малейшего удивления, что она в сопровождении стражи. Затем он обратился к ней и сказал, что пропустит ее впереди себя, ибо такой прекрасной, очаровательной женщине не подобает ждать больше, чем это необходимо в таком мрачном месте. Говорил он по-французски правильно, только букву «р» немного картавил.

Старший офицер вмешался в разговор и, обратившись к иностранцу, сказал:

— Мадам, конечно, тронута вашим предложением, но, сударь, не забывайте, что король ждет вас в Версале. На вашем месте я бы, напротив, попросил мадам быть настолько любезной, чтобы пропустить вперед вас.

Анжелика напрягла слух, пытаясь по голосу определить, кто находится в кабинете министра. Дело в том, что после реконструкции двери в кабинет закрывались неплотно. По тону разговора она поняла, что аудиенция заканчивалась.

— И не забывайте, месье Гурвиль, что вы будете тайным представителем Франции в Португалии, — закончил Кольбер.

«Гурвиль, — подумала Анжелика, — но не он ли был приверженцем смещенного и осужденного министра?».

Мужчина, чье лицо было скрыто маской, показался в дверях, сопровождаемый самим министром. Проходя мимо Анжелики, он слегка поклонился. Кольбер нахмурился.

Некоторое время он раздумывал, кого пригласить первым, — иностранца или Анжелику, но когда незнакомец сделал шаг в сторону, Кольбер заулыбался, пригласил Анжелику войти и закрыл дверь.

Придвинув ей кресло, министр сел сам с непроницаемым выражением лица. Анжелика вспомнила его прозвище «месье Северный Полюс» и улыбнулась. Кольбер подскочил так, будто беспечность Анжелики вывела его из себя.

— Сударыня, потрудитесь объяснить, зачем вы нанесли визит Бактериари Бею?

— Кто вам сказал об этом?

— Король.

Министр взял с конторки письмо и с раздражением принялся вертеть его в руках.

— Сегодня утром я получил приказ короля немедленно доставить вас сюда и выслушать ваши пояснения.

— У его величества способные шпионы, — заметила Анжелика.

— Им за это платят! — вспыхнул Кольбер. — Что заставило вас посетить персидского посла?

— Простое любопытство.

Кольбер откашлялся.

— Давайте попытаемся понять друг друга, сударыня. Это очень серьезное дело. Отношения между нашими государствами в данный момент таковы, что любой, кто посещает этих невыносимых людей, может рассматриваться как предатель.

— Какая глупость! Бактериари Бей, по моему мнению, очень хочет увидеться с нашим министром или монархом и осмотреть красоты Версаля.

— А по-моему, он хочет уехать из Франции, даже не предъявив своих верительных грамот.

— Он хотел это сделать уже давно, но страдает от отсутствия такта со стороны тех, кто его окружает, — Терси, Сент-Амена и других…

— Вы слишком легковесно говорите об опытных дипломатах. По-вашему, они не знают своих обязанностей?

— Они совершенно ничего не знают о Персии, это наверняка. И Бей показался мне человеком, который искренне хочет выполнить свою миссию.

— Тогда почему он отказался предъявить свои верительные грамоты?

— Он считает, что ему не оказывают должного уважения. И что поездка в карете со стражей по бокам кажется ему унижением.

— Но такова церемония представления послов в нашем государстве.

— Только не для него.

— А что ему нужно?

— Проскакать верхом через весь Париж под ливнем лепестков роз и чтобы все жители падали ниц при его появлении.

Министр промолчал.

— Таким образом, вы сами должны решить, как его принимать, — заключила Анжелика.

— Я?! — испугался Кольбер. — Я не имею ни малейшего понятия об этикете при дворах восточных владык.

— И я тоже. Но тем не менее считаю, что мы можем кое-чем поступиться, дабы не потерять союза с Персией и постараться заключить соглашения.

Кольбер нервно вытер вспотевший лоб.

— Расскажите подробности вашего посещения.

Анжелика описала встречу с Беем, не упустив все комические стороны этого визита. Однако министр не улыбнулся даже тогда, когда Анжелика рассказала о желании перса повторить пытку специально для него.

— Он ничего не говорил о тайной стороне переговоров?

— Ни слова. Просто упомянул как-то мимоходом, что Франция нигде больше не получит такого тонкого шелка, как персидский… И еще говорил о каких-то католических миссиях…

— А не было ли речи о контрдоговорах с арабами или Россией?

Анжелика покачала головой. Министр сидел в глубокой задумчивости.

— В общем, — подытожила Анжелика, — я поработала за вас и за короля.

— Не торопитесь! Вы поспешили и выполнили миссию крайне неэффективно.

— Как так? Я не принадлежу к тем людям, которые обязаны спрашивать у своих повелителей разрешения на посещение других лиц.

— Вы заблуждаетесь, если считаете, что можете поступать, как вам заблагорассудится. Чем выше вы стоите, тем больше вам следует быть осмотрительной, чтобы не ошибиться и не сделать опрометчивый шаг. Вы едва избежали ареста…

— А мне показалось, что я уже нахожусь под арестом.

— Нет, я возьму на себя ответственность за ваше освобождение до тех пор, пока не улажу дело с королем. И прошу вас, будьте сегодня в Версале. Мне кажется, что король захочет выслушать вас. А я скажу ему о том, что вы можете быть полезны при переговорах с Беем.

Он проводил ее и сказал офицерам:

— Она свободна!

Анжелика была так потрясена и обрадована благополучным окончанием вынужденного визита к всесильному министру, что прямо в приемной в изнеможении опустилась в кресло, не обратив внимания, что место иностранца занял другой посетитель. Она пришла в себя только когда услышала его раскатистое «р». Он пригласил ее к себе в карету, ибо как раз собирался возвращаться в Париж.

— Могу ли я узнать ваше имя, сударь? Мне кажется, Что я не видела вас раньше при дворе.

— Нет, видели… Это было в тот день, когда его величество предложил вам стул. Вы двигались с такой грацией и чувством собственного достоинства, что ваши черные одежды казались упреком этим расфуфыренным попугаям.

— Упреком?

— Может быть, это не совсем подходящее слово, но вы так не походили на остальных дам, так выделялись, что мне хотелось крикнуть: «Нет! Нет! Уберите ее отсюда!».

— Слава богу, что вы не сделали этого!

— Да, — вздохнул незнакомец, — с тех пор, как я нахожусь во Франции, я сам не свой!

— Откуда же вы родом?

— Я принц Ракоци, моя родина Венгрия.

Он рассказал Анжелике, что в результате дворцового переворота был вынужден бежать из своей страны.

— Я рада за вас. Но где вы живете во Франции?

— Нигде, сударыня. Я странствую и с нетерпением жду того времени, когда смогу вернуться в Венгрию.

— Вы не боитесь, что вам, может быть, суждено умереть на чужбине?

— Нет. Я вернусь на родину, как только получу помощь от короля. Мне нужна его помощь, чтобы совершить в своей стране революцию. В душе я революционер.

Анжелика в изумлении смотрела на него. Это был первый революционер, которого она видела воочию.

— А почему вы думаете, что наш король окажет помощь деньгами или еще чем-либо для того, чтобы свергнуть другого короля? Монархи страшно боятся таких вещей.

— В своей стране — конечно! Но в других странах…

Анжелика задумалась.

«Известно, что Ришелье помогал Кромвелю французскими деньгами и в немалой степени ответственен за то, что Карл I был обезглавлен, хотя он и приходился кузеном королю Франции».

Анжелика высказала это соображение вслух. Иностранец улыбнулся.

— Я не силен в Английской истории, но знаю, что в Англии вновь восстановлена власть короля. И у них нет людей, способных совершить революцию. То же и во Франции. Но мы, венгры, самый свободолюбивый народ и готовы к революции.

— Но мы, французы, и так свободны, — запротестовала Анжелика.

Тут венгр разразился таким громовым хохотом, что возница замедлил ход и обернулся, потом тряхнул головой и быстрее погнал лошадей. Перестав смеяться, Ракоци воскликнул:

— И вы считаете себя свободной, когда вас только что под стражей привезли к министру?!

— Это была ошибка, — рассердилась Анжелика, — и вы видели, что из-под стражи я освобождена.

— Все равно. Так или иначе они стоят за вашей спиной. Они не отвяжутся от вас до тех пор, пока вы работаете с ними или на них. А это значит, что вы запродали свою свободу и душу. И если вам захочется освободиться от них, то вы можете только бежать.

— Бежать? Что за нелепая мысль! Я достигла высокого положения и чувствую себя превосходно.

— Это ненадолго, поверьте мне. Это не для вашей прелестной головки.

— А чем она вам не нравится?

— У вас голова ангела-мстителя, которым нельзя повелевать или подчинить своей воле и который держит в руках меч Немезиды. Ваш проницательный взгляд словно пронзает человека насквозь. Самая глубокая темница не способна погасить блеск ваших глаз.

— В ваших словах есть доля истины, — качнула головой Анжелика, на губах ее появилась горестная усмешка. — Я очень капризна, но вам нечего меня бояться. Ошибки молодости обошлись мне очень дорого, но зато я поумнела. Эти ошибки многому научили меня.

— Научили, как быть рабыней? Вы это имеете ввиду?

— Вы бросаетесь в крайность, сударь. Если хотите знать мою точку зрения, то на земле вообще нет ни одной совершенной страны. А государство бедных — эта идея повсюду закончилась плачевно. Вы же исповедуете как некий евангелист. Такие заканчивают свою жизнь на кресте. Это не для меня.

— Евангелист должен быть холостым или, по крайней мере, покинуть свою семью. Я же хочу посеять семена свободы. Знаете, о чем я подумал, когда увидел вас? Выходите за меня замуж, и мы уедем отсюда вместе.

Анжелика применила извечную женскую уловку, которая всегда помогала ей выходить из щекотливого положения, — она рассмеялась и тут же переменила тему разговора.

— Ах, поглядите-ка на этих людей. Что они собираются делать?

Они уже въехали в город, и на одной из узких улочек в квартале Сен-Поль толпа веселящихся людей преградила им путь. Больше всего здесь было одетых в лохмотья людей. Толпа соорудила некое подобие виселицы, на которой уже болталось чучело с большим белым плакатом на груди.

Сержант — глава местной полиции — представлял официальную сторону церемонии. Как только чучело закачалось на виселице, два барабана раскатились громкой дробью, и толпа взревела на разные голоса:

— На виселицу мошенников! Смерть ворам!

— Прямо-таки революционная картина, — пробормотал Ракоци.

— Тут вы совсем не правы, сударь, — сказала Анжелика, испытывая гордость от сознания собственного превосходства. — Эти люди радуются акту справедливого короля в кавычках. Это насмешка над правосудием.

Она высунула голову, чтобы узнать, кого символизирует чучело. Ремесленник объяснил, что это Гурвиль, сборщик налогов в провинции Гайана, осужденный за спекуляцию и сообщник Фуке, чьи беззакония стали достоянием гласности.

Карета пробилась сквозь толпу и покатилась дальше. Анжелика погрузилась в раздумья. Молчал и ее спутник.

— Несчастный, — вздохнул он наконец, — бедная жертва тирании, осужденный жить вечно вдали от родины, куда не может вернуться, не подвергая себя опасности быть умерщвленным. Увы, эти отверженные скитаются по всей земле, за исключением своей родной страны, дорогу в которую им преграждает палка деспота.

— И которую они, без сомнения, заслужили. Не проливайте слез над судьбой Гурвиля и не критикуйте столь сурово короля. Что вы ответите, если я скажу, что Гурвиль чувствует себя прекрасно, что он находится во Франции, состоит на тайной службе у короля — короче, что этот человек в маске, который вышел сегодня утром из кабинета Кольбера, когда мы с вами сидели в приемной, и есть Гурвиль.

Ракоци схватил ее за руку, глаза его сверкнули.

— Да верите ли вы сами в то, что говорите?

— Теперь я в этом совершенно уверена.

— Теперь я понимаю, почему ваш король оплачивает борьбу революционеров с другим королем, — торжественно заявил Ракоци. — Он двуличен. Он подсовывает толпе маску преступника, а сам содержит его на тайной службе. Он подписывает мирный договор с Голландией, а затем втравливает Англию в борьбу с датчанами. Никто по-настоящему не знает, чего он хочет. Он и вас превратит в одну из своих бездушных марионеток, послушных его власти.

Анжелика потуже затянула плащ на плечах. Слова венгерского неистового революционера бросали ее то в жар, то в холод.

— Слушая вас, я не могу понять, ненавидите ли вы его или восхищаетесь им?

— Я благодарю бога, что он не мой король, так как ненавижу его власть, но я восхищаюсь им как человеком. Еще не родился тот человек, который сбросит его с трона.

— У вас очень странный образ мышления. Вы напоминаете мне дурачка на ярмарке, который собирался играть в кегли головами королей.

Венгерский принц рассмеялся.

Карета остановилась у ворот отеля дю Ботрэн, и Анжелика торопливо раздумывала, как расстаться с венгром и не обидеть его. Принц спрыгнул на землю и подал ей руку.

— Вот ваш дом. Сударыня, прошу вас, не забудьте того, что я вам говорил.

— Что вы имеете в виду?

— Выходите за меня замуж.

— Вы шутите?

— Нет. Вы считаете меня дурачком, ибо я вовсе не похож на ваших соотечественников. Французы хранят свои чувства и своих жен в стальных каретах. Пойдемте со мной, и я освобожу вас.

— Нет, спасибо, — рассмеялась Анжелика. — Я предпочитаю оставаться в своей карете. А теперь прощайте, сударь!

Глава 18.

Прибыв в Версаль в полдень, Анжелика направилась в апартаменты королевы, чтобы приступить к своим обязанностям фрейлины. Ей сказали, что королева со свитой отправилась в одну из деревушек под Версалем навестить местного священника. Королеву несли, а свита шла пешком. Далеко они не могли уйти, и Анжелика решила присоединиться к ним.

Когда она достигла северной трассы, на нее обрушился град снежков. Она обернулась, чтобы увидеть шутника, но тут снежок ударил ей прямо в лицо. Она оступилась, поскользнулась и упала, подняв тучу снежной пыли. Из засады показался развеселившийся Пегилен.

Анжелика рассвирепела:

— Когда вы прекратите эти детские шалости?! И не могли бы вы помочь мне подняться?!

— Нет, конечно! — воскликнул Пегилен, набросился на нее и стал катать по снегу, потом расцеловал и начал тереть ей нос муфтой. Так он тормошил ее до тех пор, пока она не рассмеялась.

— Вот так-то лучше, — сказал он, помогая ей подняться. — Я увидел вас задумчивой и печальной, а это вовсе не подходит вашему личику. Смейтесь!

— Пегилен, неужели вы забыли, какие несчастья выпали на мою долю совсем недавно?

— Да, забыл! — ответил он весело. — Мы должны забывать все наши горести. И нечего появляться при дворе, если не собираешься их забыть. Перестаньте думать о горестях жизни, малышка, и помогите мне!

Он взял ее за руку и повел по запутанному лабиринту из подстриженных кустарников, припорошенных снегом.

— Король дал разрешение на наш брак, — шепнул он ей, как будто это был невесть какой секрет.

— Какой брак?

— Брак мадемуазель де Монпансье с ничем не примечательным гасконским дворянином. Только не говорите, что ничего не слышали. Она без ума от меня. И она не однажды просила короля согласиться на наш брак. Королева и принцы крови каждый раз поднимали страшный шум, считая это оскорблением всему королевскому роду. Но король справедлив и добр. Он любит меня. Он считает, что никто не имеет права принуждать родственницу оставаться в девах, когда ей сорок три года.

— Вы серьезно, Пегилен?

— Как нельзя более серьезно.

— Мне жаль.

— Не нужно. Я так доволен, как был бы доволен этот покрытый язвами король Португалии, который интриговал, чтобы получить ее руку.

— Я жалею не ее, а вас.

— Я буду герцогом де Монпансье и получу привилегии, полагающиеся этому титулу. По свадебному контракту я получу два миллиона ливров. Его величество оповестил все дворы о свадьбе его кузины. Анжелика, дорогая, временами мне кажется, что все это я вижу во сне. Даже в самых смелых мечтах я не возносился так высоко. Король будет моим кузеном! Даже не верится. Вот почему я испуган и нуждаюсь в совете и вашей помощи.

— Не понимаю вас. Ведь все идет так хорошо.

— Увы, фортуна переменчива. Пока я не стал мужем принцессы, я не могу спать спокойно. У меня куча врагов, начиная с королевской семьи и принцев крови. Конде и его сын злы на меня. Вы могли бы своим очарованием успокоить принца, который очень высокого мнения о вас, а также утвердить в этом решении короля, чтобы он не поддался на их протесты. Мадам де Монтеспан уже обещала мне свою поддержку, но я не слишком доверяю ей. Да и в таких делах две любовницы лучше, чем одна.

— Я не любовница короля, Пегилен.

Он покачал головой и монотонно запел:

— Быть может, это хорошо, быть может, это плохо.

Так разговаривая, они вышли из парка. Чей-то мужской голос приветствовал их из кареты.

— Насколько я могу судить, на вас большой спрос, — сказал Пегилен. — И я не хочу становиться у вас на пути. Так могу ли я рассчитывать на вашу помощь?

— Нет.

— Не отказывайте мне. Вы и сами не представляете, какой силой обладаете. Считайте, что вам не удалось одурачить такого опытного придворного, как я. Я полагаю, что вы можете повлиять на короля.

— Не будьте глупцом.

— Вы кое-чего не понимаете, я постараюсь втолковать это вам. Вы, как шип, вонзились в сердце короля, и он не знает, как избавиться от этой боли. Сам он осознал это лишь после того, как вы уехали, и теперь ужасно страдает.

— И имя этим страданиям — мадам де Монтеспан.

— Мадам де Монтеспан просто лакомый кусочек, и король удовлетворяет и свои чувства, и свое тщеславие. Она нужна ему, и она принадлежит ему.

— Вы говорите так же красноречиво, как персидский посол. Теперь я понимаю, как вам удалось увлечь бедняжку де Монпансье.

— Неужели вы не пообещаете замолвить за меня словечко перед королем?

— Если представится такая возможность, я помогу вам. А теперь отпустите меня, Пегилен. Я должна присоединиться к королеве.

— Она нуждается в вас меньше, чем я. И, кроме того, есть некто, кто хотел бы использовать вас для служения его величеству.

Из подъехавшего экипажа их окликнул мужской голос. Человек торопливо вышел из экипажа и направился к ним.

— Это Кольбер…

— Я так рад, что быстро нашел вас, — сказал министр. — Я как раз собираюсь к его величеству с докладом. А потом мы пригласим вас на совещание.

— А если его величество не захочет прислушиваться к моим советам?

— Тогда это будет просто каприз. Но будьте уверены, меня он выслушает. Пойдемте, сударыня.

Оптимизм Кольбера, похоже, был преждевременным. Его разговор с королем затянулся. Анжелика ждала на лавочке в зале Мира. И тут она увидела своего брата Раймонда де Сансе, идущего прямо к ней. Черная сутана резко контрастировала с яркими костюмами придворных.

Анжелика не видела его с тех пор, как справила свою Свадьбу с Филиппом. Неужели он приближается к ней с единственной целью — выразить ей свое сочувствие? Он так и поступил, но она почувствовала, что это не все.

— Дорогая сестра, вы, должно быть, удивлены, что я ищу вас при дворе, куда мой министр берет меня так редко.

— Мне казалось, что вы состоите на службе у королевы и ведаете раздачей милостыни.

— Вместо меня назначен отец Джозеф. Мое непосредственное начальство предпочло поставить меня во главе нашего прихода а Мелюне.

— И это значит…

— Отец игумен… или что-то в этом роде, — улыбнулся Раймонд — Из нашего ордена берут служителей для восточных миссий.

— А-а-а, отец Ришар…

— Совершенно верно!

— Бактериари Бей… его отказ ехать в экипаже… промахи Сент-Амена… королевские неудачи… и все это результат…

— Анжелика, я всегда восхищался вашим умом.

— Благодарю вас, Раймонд, но в создавшейся ситуации я скорее буду помехой.

— Давайте поговорим без недомолвок. Отец Ришар, с которым я недавно разговаривал, считает, что вы единственный человек, который может нам помочь.

— Мне очень жаль, Раймонд. Но сейчас не время. Меня ждет немилость.

— Но король оказал вам столько знаков внимания. Я слышал, король пожаловал вам стул за своим столом.

— Это правда, но прихоти монархов переменчивы.

— Меня больше беспокоят капризы посла. С тех пор, как они прибыли во Францию, отец Ришар места себе не находит. Первая ошибка состояла в том, что к послу приставили Сент-Амена. Он хоть и дипломат, но не имеет ни малейшего представления о Востоке.

Появление Кольбера прервало их разговор.

— Ничего нельзя поделать, — мрачно сказал он, обращаясь к Анжелике. — Король так сердит на вас, что я удивляюсь, почему вы еще при дворе. Он даже слышать не хотел о вас.

— А разве я вас не предупреждала?

Она представила Кольберу своего брата — преподобного отца Раймонда де Сансе. Хотя Кольбер и отрицал деятельность иезуитов при дворе, но втайне доверял им. Когда Кольбер обрисовал сложившуюся ситуацию, Раймонд не воспринял ее как трагическую.

— Мне кажется, что я знаю истинную причину того, почему король недоволен вами. Вы просто отказываетесь сообщить истинную причину вашего визита.

— Я не скажу ее никому.

— Осмелюсь возразить. Я хорошо знаком с вашим упрямством, моя дорогая. Но если вы отказываете королю, как же можно ожидать от него, чтобы он был снисходителен к вам? Почему бы не объяснить ему так: вы отправились по моей просьбе, чтобы установить контакт с отцом Ришаром, ибо его деликатное положение исключает возможность моего личного присутствия среди этих магометан. Что вы скажете об этом, Кольбер?

— Думаю, что пройдет, если хорошо преподнести.

— А вы что скажете, Анжелика?

— Как говорил мой друг — полицейский Дегре, вы, иезуиты, — экстраординарные личности.

Мужчины пошли к выходу по длинному коридору. Анжелика задумчиво смотрела на две отраженные на полированном полу фигуры, одна толстая и низкая — государственного деятеля, другая высокая, статная — священнослужителя.

Анжелика поняла совершенно отчетливо, что осталась совсем одна. Ей вдруг страшно захотелось есть. По-видимому, было уже очень поздно, и все придворные наверняка уже на ужине у короля. Но она продолжала сидеть, задумчиво теребя свой восточный веер.

— А я ищу вас, — шепнул у нее над ухом нерешительный женский голосок.

Анжелика не сразу сообразила, что голос принадлежит Великой Мадемуазель, которая склонилась над ней. Что же так изменило властный голос внучки Генриха IV?

«Наверняка, это ее замужество», — подумала Анжелика и поторопилась сделать реверанс.

Мадемуазель де Монпансье усадила ее рядом с собой и в волнении схватила за руку.

— Дорогая, вы слышали новость?

— Да кто же ее не слышал? Позвольте, ваше высочество, искренне пожелать вам огромного счастья!

— Ну разве я сделала плохой выбор? Скажите, есть ли на свете еще хоть один дворянин такой храбрый и такой великолепный? Вы не находите его восхитительным? Вы же его друг, не так ли?

— Конечно, — сказала Анжелика, вспомнив инцидент в Фонтенбло.

Но память мадемуазель де Монпансье была достаточно короткой, и, казалось, она не уловила скрытого смысла ответа.

— Если бы вы знали, в каком волнения я нахожусь с тех пор, как король дал согласие на нашу свадьбу! И как я беспокоюсь!

— Ну что вы! Вы получили разрешение и можете быть счастливой. Король не возьмет назад своего слова.

— Если бы я была уверена так, как вы, — вздохнула мадемуазель де Монпансье.

Она выглядела так же очаровательно, как в те времена, когда Ван Оссель писал ее портрет. Анжелика улыбалась, глядя на нее.

— Как вы прелестно выглядите, ваше высочество!

— Правда? Как это мило с вашей стороны. Я так счастлива, что моя радость написана на моем лице. Но я дрожу от страха при мысли о том, что король может внезапно переменить решение, прежде чем будет подписан брачный контракт. Эта дура Мария-Тереза и мой кузен вместе со своей женушкой — все они готовы разрушить мои планы. Если вы меня любите, попытайтесь раскрыть их заговор в глазах короля.

— Увы, я…

— Ведь вы можете повлиять на короля.

— С чего это вы все выдумали, что я могу влиять на короля?! — раздраженно воскликнула Анжелика. — Ведь вы же знаете его. И должны помнить, что он не слушает ничьих советов, кроме собственных. Не король идет на поводу, а наоборот — он ведет всех за собой.

— Значит, вы отказываетесь мне помочь? Я ведь сделала для вас все, что смогла, когда ваш первый муж был обвинен в колдовстве.

Не такая уж короткая память была у Великой Мадемуазель!

Анжелика с треском захлопнула веер и пообещала, что постарается выяснить у короля, что он думает о предстоящей свадьбе. Затем попросила извинения и разрешения удалиться, объяснив, что не ела и даже глотка не выпила после мессы.

— Но это невозможно! — ответила Великая Мадемуазель, беря ее под руку и увлекая за собой. — Король принимает в тронном зале дожа Генуи, а после приема будет лотерея и большой фейерверк. Король выразил желание, чтобы присутствовали все дамы двора. А особенно вы! Ваше отсутствие может вызвать его гнев.

***

И вновь Анжелике приснился сон, который повторялся уже несколько ночей подряд.

Она лежала на лугу в траве и страшно мерзла. Срывая траву и набрасывая ее на себя, она вдруг обнаружила, что лежит совершенно голая. Из-за белоснежных облаков выглядывает солнце и медленно катится по ярко-голубому небу. Солнечные лучи согревают и нежат ее. Она охвачена каким-то радостным возбуждением. Но вот чья-то рука касается ее плеча, и она вновь ощущает холод.

Конечно, сейчас зима, поэтому так холодно. Но тогда почему же она голая? И почему вокруг такая зеленая трава?

Так и не разгадав этой загадки, она просыпается и потирает плечо, на котором осталось ощущение прикосновения ладони.

И в эту ночь она проснулась с тем же чувством. Зубы стучали. Она действительно замерзла и теперь лежала, раздумывая, не позвать ли кого-нибудь из девиц Жиландон, чтобы растопить камин.

Вдруг залаял Аргус.

— Ш-ш-ш…

Анжелика встала с кровати на колени и принялась шарить по полу рукой, ища тапочки. Внезапно она услышала легкий щелчок засова на двери и в появившейся полосе света увидела тень мужчины.

— Кто там?

— Бонтан, слуга короля. Не бойтесь, мадам.

— О, теперь я узнала вас. Но что вам нужно?

— Его величество хочет видеть вас.

— В такой час?

— Да, мадам.

Не задавая больше вопросов, Анжелика попросила подождать, пока она оденется.

— Конечно, мадам. Только, пожалуйста, не будите служанок. Его величество просил вас быть крайне осторожной. Я проведу вас потайным ходом, который известен лишь немногим.

— Я буду осторожна.

Она зажгла свечу от свечи Бонтана и вышла в другую комнату.

— Месье Бонтан, помогите мне застегнуть крючки…

Слуга Луи XIV поклонился, доставил на стол канделябр.

Анжелика благосклонно разглядывала невысокого роста мужчину, который, сохраняя чувство собственного достоинства, спокойно справлялся с несколько необычным для него занятием.

На королевской службе Бонтан занимался вопросами провианта и расквартировывания двора. Король ничего не предпринимал без Бонтана, да еще загружал его кучей разнообразных мелких поручений. Чтобы не обращаться по пустякам к своему господину, Бонтану часто приходилось расплачиваться из собственного кармана. Король задолжал слуге около семи тысяч пистолей, которые он занимал у него во время карточной игры и лотереи.

Анжелика слегка подрумянила щеки.

— Я готова, месье Бонтан.

Плотно прижав к себе тяжелые пышные юбки, она проскользнула за слугой в узкий потайной ход, дверь которого бесшумно закрылась за ними, и она очутилась в маленьком коридоре, по которому, пригибаясь, с трудом мог идти один человек.

Бонтан повел ее вверх по небольшой винтовой лестнице, затем они спустились на три ступеньки вниз и вновь оказались в каком-то тесном тоннеле.

Проходя по нему, Анжелика заметила множество дверей, которые, по-видимому, вели в потайные комнаты. Версаль раскрывался ей своей обратной стороной, которую она раньше плохо себе представляла, — тайные встречи, визиты инкогнито, секретные совещания…

Они пересекли какую-то небольшую комнату, убранство которой, состоявшее из скамеечки и небольшого ложа с подушечками, казалось, было специально предназначено для приема таинственных посетителей из подземелий.

Затем, толкнув еще одну дверь, они оказались в значительно большей комнате, роскошная обстановка которой говорила, что они вышли из подземелья.

Оглянувшись, Анжелика поняла, что они находятся в приемной короля. Два канделябра стояли на мраморном столе, за которым, низко склонившись над бумагами, сидел человек.

Бонтан пошевелил в камине кочергой и подбросил пару поленьев. Сделав это, он тут же растаял в стене, подобно тени. Луи, не выпуская из рук пера, поднял голову. Он улыбался.

— Садитесь, сударыня, прошу вас.

Она примостилась на краешке кресла. В комнате повисло тяжелое молчание.

Наконец король встал, подошел к ней и остановился, скрестив руки на груди.

— Итак, вы даже не подняли шума? Не запротестовали? И это тогда, когда вас вытащили из постели?!

— Сир, я всегда к вашим услугам.

— С чего бы это такая покорность? Где ваши вечно ядовитые ответы? Что это за новый каприз?

— Ваше величество представляет меня в виде фурии и начинает стыдить за это. Так какого же мнения вы обо мне?

Король не дал прямого ответа.

— Преподобный отец Джозеф в течение целого часа расхваливал мне ваши способности. Я знаю его как человека справедливого и довольно умного и часто прислушиваюсь к его советам. С моей стороны было бы неблагоразумно не простить вас именно тогда, когда лучшие умы церкви защищают вас. Ну что же я сказал такого, что вы так саркастически улыбаетесь? — неожиданно спросил он, закончив свою тираду.

— Я не ожидала, что меня поднимут среди ночи для того, чтобы я выслушала комплименты из ваших уст.

— Маленькая колдунья!

— Бей назвал меня «фузул-ханум».

— Что это значит?

— То же самое. И разве это не доказывает, что король Франции и посол Персии могут думать одинаково?

— Мы и обязаны думать одинаково в этом случае.

Он протянул к ней руки ладонями вверх.

— Куколка моя, принесите клятву своему суверену!

Улыбнувшись, Анжелика вложила свои руки в ладони короля.

— Торжественно клянусь выполнять свои обязанности и служить королю Франции, чьим вассалом являюсь!

— Так-то лучше. Теперь подойдите сюда.

Он помог ей подняться и повел к краю стола, где стояло его кресло. На столе была разложена громадная карта почти сплошь голубого цвета, расчерченная линиями долготы и широты. На каждой из четырех сторон были изображены розовощекие ангелочки. По голубому фону бежала золотая вязь: «Маре Нострум — матер Ностра» — имя, данное древними географами Средиземному морю. «Наше море — наша мать».

Король водил пальцем по карте.

— Вот Франция, вот Мальта, а вот Кандия, последний оплот христианства. Здесь у нас вечные столкновения с турками. А вот и Персия…

— Неужели вы, ваше величество, подняли меня в такой поздний час, чтобы поговорить о Персии?

— Вы хотите, чтобы мы поговорили о чем-нибудь ином?

Анжелика, не поднимая глаз от карты, молча покачала головой. Потом сказала:

— Давайте поговорим о Персии. Так какой же интерес для нашей страны в этом государстве?

— Этот интерес неотделим от вашего личного, сударыня. Шелк. Надеюсь, вам известно, что три четверти нашего импорта шелка идет оттуда?

— Этого я не знала. Это много. А зачем Франции столько шелка?

Король разразился хохотом.

— И это спрашиваете вы, женщина! Дорогая моя, подумайте, разве вы можете обойтись без парчи, без атласа, без чулок по двадцать пять ливров за пару?! Да скорее мы сможем обойтись без хлеба! Для нас, французов, главным является не зерно, не пряности или какой-нибудь другой вульгарный товар, а МОДА! Вот почему для нас так важен договор с шахом. Франции нужен шелк, и надо постараться добыть его как можно дешевле.

— А разве месье Кольбер не смог наладить производство шелка во Франции? Он говорил, что собирается разместить фабрики в Лионе.

— На это уйдет много времени. Нам придется еще овладеть многими восточными тонкостями, прежде чем мы научимся изготовлять парчу и атлас. А тутовые деревья, которые я распорядился высадить на юге, начнут плодоносить только через несколько лет. Но и это будут деревья с красными ягодами…

— А деревья, дающие белые ягоды, растут только на высокогорных плато Персии.

— Откуда вам известны такие подробности?

— Мне говорил об этом Бактериари Бей.

— Так вы разговаривали с ним о делах, о шелке? Значит, ему известны наши трудности и то значение, которое мы придаем нынешним переговорам?

— Он показался мне очень образованным человеком. Он — глаза и уши персидского шаха.

Король вздохнул.

— Похоже, что мне придется прислушаться к мнению Кольбера и отца Джозефа. Вы, кажется, действительно, единственный человек, кто может распутать этот клубок из шелка.

Они посмотрели друг на друга и расхохотались, будто два заговорщика, связанные единым делом.

Глаза короля заблестели.

— Анжелика… — произнес он глухим голосом. Но тут же его голос приобрел естественное звучание. — Кого только я не посылал к этому послу-персу, и каждый раз мне потом рассказывали одну чушь. И Терси, и Сент-Амен представили мне его как варвара, не способного ни освоить наши обычаи, ни перенять хорошие манеры. В вашем же изображении он представляется мне хитрым, но умным человеком, жестоким и благородным.

— Уверяю вас, ваше величество, если бы вы встретились с ним сами, вместо того, чтобы посылать кого-то другого, то многие трудности сразу же отпали бы. Вы обладаете талантом распознавать людей с первого взгляда.

— Увы, короли не все могут делать сами, но они должны подбирать себе в помощники подходящих людей. Это первое и самое главное условие, которое делает монарха великим. Я же допустил ошибку, послав некомпетентных людей.

Он нахмурился и махнул рукой. Потом выражение его лица смягчилось.

— Но вы, сударыня, оказались там вовремя и спасли положение.

— Совсем иначе вы говорили об этом сегодня утром.

— Согласен. Было бы непорядочно с моей стороны говорить, что я был совершенно прав. Вы показали самый верный путь к достижению цели, которую я наметил. Если мы не заключим соглашения с послом персидского шаха, то это будет означать, что иезуиты потеряют свои миссии, а мы лишимся шелка. Судьба этих обоих предприятий в ваших руках.

— И что же мне делать? Какая роль отведена мне?

— Выяснить, о чем думает посланник, и дать мне знать, как вести себя, чтобы не наделать грубых промахов. И, по возможности, разгадать ловушки, которые может подстроить нам перс.

— Короче, соблазнить его в отрезать ему волосы, как Далила?

Король улыбнулся.

— Решайте сами, как вам поступить.

Анжелика закусила губу.

— Это нелегкое задание. Мне потребуется уйма времени.

— Это не так уж важно.

— Мне кажется, что надо постараться заполучить его верительные грамоты.

— Не следует торопиться. Когда мне доложили, что Бактериари Бей не хочет вручать грамоты, я разозлился. Потом пустил дело на самотек. А теперь мне хочется оттянуть время и нашу встречу на как можно большее время. Мне нужно встретиться с русским послом. Если Россия согласится, то у нас будет более безопасный путь для доставки шелка. Нам не придется опасаться турок, генуэзцев и прочих.

— Значит, тогда товары не будут поставляться морем?

— Да, они пойдут сушей. Взгляните сюда.

Они склонились над картой, головы их сблизились. Анжелика почувствовала, что локоны короля касаются ее щек. Она быстро выпрямилась, слегка задрожав. Затем решительно обошла вокруг стола и уселась напротив, отметив про себя, что огонь в камине потух и в комнате стало холодно. Ее пробирала дрожь, и она пожалела, что не захватила плащ.

Не замечая ее состояния, король продолжал говорить о планах Кольбера, который собирался открыть фабрики в Лионе и Марселе. Вдруг он замолчал.

— Вы не слушаете меня. В чем дело?

Анжелика молчала.

— В чем дело? — повторил король. — Я полагаю, что вы не хотите нанести мне оскорбление, отказавшись от возложенного на вас поручения?

— Никоим образом, сир. Если бы я намеревалась отказаться, я бы вовсе не слушала вас. Неужели ваше величество считает, что я способна на такое?

— Я думаю, — спокойно сказал король, — что вы способны на все. Что же вас беспокоит? Почему вы вдруг стали такой безразличной к моим словам?

— Я замерзла.

— Замерзли? — удивился король. — Неужели у вас такая слабая натура? Никто прежде не смел жаловаться на холод в моем присутствии.

— Да, все боялись, что вы будете недовольны.

— А вы?

— Я тоже боюсь. Но еще больше я боюсь заболеть. Как же я тогда смогу выполнить поручение вашего величества?

Король ласково улыбнулся, и Анжелика впервые почувствовала, что в его гордом сердце затеплилась нежность.

— Ладно, — решительно сказал он, — я бы с удовольствием поговорил с вами еще, но не хочу заморозить вас.

Он снял теплый бархатный халат и накинул его на плечи Анжелики. Ее окутало теплым мужским запахом, смешанным с запахом фиалкового корня — любимым запахом короля. Король положил ей руку на плечо, и, почувствовав тепло, она вспомнила сон и закрыла глаза. Но тут же открыла их вновь.

Король на коленях стоял перед камином, энергично орудуя кочергой, а затем принялся раздувать тлеющие угли.

— Бонтан, видимо, разоспался, — оправдывался он, — а мне не хочется больше никого звать, чтобы не разглашать тайну нашей встречи.

Король поднялся с колен. Сейчас он выглядел как разбогатевший ремесленник, которому пришлось пережить трудную жизнь.

Людовик заметил недоумение Анжелики и улыбнулся.

— В такое позднее время можно и забыть о дворцовом этикете. На долю королей выпал тяжкий жребий. Им приходится отчитываться за каждый жест и шаг перед всем миром и даже перед будущим поколением. Это правило распространяется не только на них, но и на всех, кто их окружает. И только ночью я становлюсь самим собой.

Он провел рукой по лицу, как бы снимая маску.

— Ночью я становлюсь обыкновенным человеком. Мне нравится этот кабинет, где я работаю в тишине и покое. Ночью я могу пригласить сюда тех, кого искренне хочу видеть. Да, ночь — лучшая подруга короля!

Анжелика с восхищением смотрела на человека, которому приходилось так много и тяжело работать.

— Мне приятно наблюдать, как вы смотрите на меня, — внезапно сказал король. — Когда женщина смотрит такими глазами на мужчину, то это наполняет его смелостью и гордостью. А если этот мужчина король, то он готов покорить весь мир.

Анжелика рассмеялась.

— Но ваши подданные вовсе не требуют от вас этого. Они лишь хотят, чтобы в их стране был мир. Никто не требует от вас подвигов Александра Македонского.

— О, тут вы не правы. Никогда не думайте, что те королевские обязанности, о которых я вам говорил, так обременительны для меня. Быть королем — это прекрасно! Но я замолкаю, мадам.

— Ну почему же, я слушаю вас очень внимательно.

— Да, я знаю это. Вот почему мне приятно, когда вы рядом, — вы умеете слушать. Вы слушаете всем сердцем, всей душой и с желанием понять говорящего. И мне это очень приятно. Но я не буду больше испытывать ваше терпение.

Бонтан не спал. Он вновь проводил Анжелику тайным ходом.

В тусклом свете свечи Анжелика увидела перепуганное лицо старшей из девиц Жиландон, которая, видимо, уже давно дожидалась свою хозяйку.

— Что вы здесь делаете? Я вас не звала.

— Собака залаяла, и я подумала, что вам что-нибудь нужно. А когда я окликнула вас и не получила ответа, то подумала, что вы заболели.

— Но я могла просто крепко спать.

— Простите, мадам. Вам что-нибудь нужно?

— Ладно, раз уж вы встали, то разожгите камин и согрейте мне простыни. Я страшно замерзла.

Улегшись в теплую кровать, Анжелика долго не могла заснуть. Голос короля все еще звучал у нее в ушах. Звуками своего голоса он расположил ее к себе больше, чем поцелуями.

Глава 19.

Бактериари Бей прыгнул в седло. Церера стояла спокойно в новой разукрашенной сбруе, с широкими позолоченными стременами и даже не посмотрела на Анжелику, только что прибывшую в резиденцию посла.

Группа персов с кинжалами на груди и кривыми саблями у правого бока образовали широкий полукруг возле посла. В руках они держали длинные пики, раскрашенные в разные цвета.

Посол взял из рук слуги такую же пику, вскинул ее вверх на всю длину вытянутой руки, и кавалькада сразу же перешла на рысь. Через мгновение всадники скрылись в густой листве сада.

Анжелика, покинутая на ступеньках дома, почувствовала себя оскорбленной, ибо именно на сегодняшнее утро она получила приглашение.

Агобян, стоявший возле нее, сказал:

— Они сейчас вернутся. Они разделятся на два отряда, и на ваших глазах разыграется сражение, устроенное его превосходительством в вашу честь.

И действительно, навстречу друг другу вылетели два отряда бешено потрясающих пиками всадников. Некоторые на всем скаку проползали под брюхом лошади.

— Его превосходительство является одним из самых искусных джигитов. Но сейчас он не может показать вам свое искусство, так как опасается, что его новая лошадь испугается. Он очень сожалеет об этом, — объяснил армянин.

Подскакав к ступенькам крыльца, всадники замерли как вкопанные. Затем вновь разъехались и по сигналу Бактериари Бея с завываниями бросились друг на друга. Пиками они старались выбить «противника» из седла. Всадник, который был сброшен с лошади или терял оружие, покидал «поле сражения». Несмотря на неопытность лошади в подобного рода стычках, посланник оказался в числе последних, кто оставался в седле. И все это не благодаря высокому рангу, а силе и ловкости.

Когда битва закончилась, Бактериари Бей, широко улыбаясь, подскакал к Анжелике.

— Его превосходительство показывал вам развлечения, с которыми наш народ знаком еще со времен Дария…

В присутствии посторонних Бей предпочитал говорить с переводчиком.

Анжелика тоже не захотела отставать в эрудиции.

— Французские рыцари в средние века тоже устраивали турниры. Этот обычай появился у них после возвращения крестоносцев.

«Пожалуй, — подумала Анжелика, — он еще заставит меня думать, что вся наша цивилизация обязана всем только им». Затем, немного поразмыслив, она решила, что утверждение во многом правильно. Она решила уклониться от столь спорных вопросов и заговорила о лошадях.

Его превосходительство вновь стал расхваливать Цереру.

— Он говорит, что даже в своей стране он не встречал столь покорной и вместе с тем столь горячей лошади. Король Франции, несомненно, сделал ему хороший подарок. У себя дома он предложил бы принцессу царских кровей за такую лошадь.

Анжелика объяснила, что это испанская кобыла.

— Вот страна, которую я хотел бы посетить.

Разговаривая, они поднялись в дом и вошли в зал, убранный в восточном стиле. Едва за ними опустились занавеси, драпировавшие двери, посол заговорил по-французски.

— Я появлюсь перед королем лишь на церемонии, достойной его и того правителя, который меня послал.

— Но разве вы не договорились об этом с маркизом де Терси?

— Нет! — взорвался перс. — Он хочет везти меня, как пленника, в клетке, окруженной неверными. Он говорит, что я должен стоять перед королем с непокрытой головой. А это не только недостойно меня, но и оскорбительно. В такой торжественный момент человек должен быть в головном уборе, как в мечети перед самим аллахом.

— Но наши обычаи не похожи на ваши. Мы снимаем головные уборы, входя в церковь на встречу с богом. И я думаю, что если француз появится перед вашим шахом в башмаках, вы же не заставите его снимать их?

— Верно… И если бы у него был недостаточный эскорт, мы помогли бы ему… оказали бы ему почести… и соблюли бы достоинство нашего шаха. Ваш король — великий правитель. И он должен позволить мне устроить триумфальный въезд, достойный его собственного престижа, или же мне придется вернуться домой, не выполнив миссии.

Анжелика набралась смелости спросить:

— А вы не боитесь попасть в немилость шаха?

— Да, я рискую головой. Но я предпочитаю лишиться жизни, чем оказаться в смешном положении перед всем Парижем.

Анжелика поняла, что все обстоит гораздо серьезнее, чем кто-либо мог предположить.

— Я все устрою, — пообещала она.

— Не уверен.

— Все будет улажено. И хотя я для вас всего лишь женщина и чужеземка…

— Вы не правы! — громко воскликнул Бактериари Бей. — Ваш ум превосходит вашу красоту. И если моя миссия закончится успешно, я знаю, какой подарок просить мне у вашего короля.

Внезапно где-то за занавесями раздался неприятный звук, и тут же громко запела флейта.

— Слуги приготовили мне ванну. После скачек так приятно смыть с себя грязь и усталость.

Двое слуг внесли огромный медный таз, наполненный кипящей водой. За ними двигались другие слуги с полотенцами и душистыми притираниями.

Бактериари Бей последовал за ними в смежную комнату.

Анжелика хотела уйти и решила объяснить послу, что по французским обычаям женщине неприлично оставаться у мужчины более двух часов. Но потом подумала, что перс воспримет ее уход как оскорбление, и это сведет на нет все те усилия, которые она приложила.

Когда она сделала движение, будто собираясь подняться, маленький слуга, которому было поручено развлекать ее, принес блюдечко с разными деликатесами. Затем он быстро засновал взад и вперед и натащил подушечек, подкладывая их ей под спину и под руки. Он кинул кувшинчик с раскаленными углями и пододвинул его так, чтобы она могла вдыхать едкий голубоватый дым.

Ей уже давно следовало бы уйти. Эта комната с тяжелым воздухом, наполненным благовонными курениями, черные глаза посла, который вот-вот должен был вернуться, его чувство собственного достоинства, плохо скрываемая ярость — все это подавляло ее волю.

Маленький слуга снял крышки с позолоченных кубков и влил в них что-то из маленького флакона. Щебеча, как птичка, он обратился к Анжелике. Она ничего не поняла, и тогда он поднес один из кубков к ее губам. В кубке была жидкость золотистого цвета. Анжелика попробовала ее и решила, что вкусом она напоминает дягиль из ее родного Пуату.

Маркиза заинтересовалась сладостями, лежащими на подносе. Все они были разных цветов, включая прозрачное желе и фисташковую нугу. Анжелика попробовала всего понемногу и отложила в сторону все, что ей понравилось. Она попросила еще фруктового шербета. Потом ей захотелось покурить наргиле, но когда слуга понял, что она хочет, он испугался и в ужасе стал показывать, что с ней будет, закатывая глаза. Потом расхохотался, и Анжелика рассмеялась вслед за ним. Смеясь, она продолжала слизывать с кончиков пальцев какую-то розовую пасту, когда вошел Бактериари Бей. Он, словно зачарованный, не мог оторвать от нее взгляда.

— Вы восхитительны! Вы напомнили мне одну из моих наложниц. Она была алчной в любви, как кошка.

Он взял с подноса какой-то фрукт и кинул его слуге, выкрикнув приказание.

Мальчишка поймал его на лету и в два прыжка скрылся из комнаты.

«Этот маленький мудрец с Востока, — подумала Анжелика, — опоил меня каким-то зельем». Вместе с тем она чувствовала, что на опьянение это не похоже. Какое-то тепло разливалось по ее телу, она чувствовала себя счастливой. Все ее чувства обострились. Она с восхищением разглядывала новое одеяние Бактериари Бея.

На нем были только атласные брюки, перетянутые под икрами ног и скрепленные у пояса широкой лентой с драгоценными камнями. Гладкая грудь блестела, смазанная сладко пахнущими мазями, мускулистые руки и плечи вызывали мысль о недюжинной силе. Черные волосы были напомажены и зачесаны назад.

Быстрым движением Бей сбросил разукрашенные сандалии и вытянулся на подушках. Небрежно сунув в рот наргиле, он в упор смотрел на Анжелику.

Глупо было думать, что они станут продолжать разговор о протоколе официального приема. О чем же теперь пойдет разговор? Анжелике вдруг захотелось так же беззаботно вытянуться рядом с ним на подушках, но она поборола это желание, продолжая сидеть. Самые различные мысли теснились в ее голове. Вдруг она рассмеялась.

Перс был явно обрадован ее хорошим настроением.

— Я подумала о ваших наложницах. Расскажите, как они одеваются?

— В своих комнатах или в комнате своего властелина они носят тонкие пушистые брюки и безрукавки. Когда они выходят на улицу, то надевают густую чадру с узкой щелью для глаз, чтобы видеть дорогу. Дома же, вместо чадры, они носят тонкие, как паутина, покрывала, изготовленные из шерсти коз.

Анжелика вновь обмакнула пальчики в розовое желе.

— Удивительная жизнь! А о чем же думают эти затворницы? Что сказала ваша наложница… та, что была алчная, как кошка, когда вы ее покинули?

— Наши женщины ничего не говорят в таких случаях. А эта наложница ничего не может сказать по очень простой причине — она мертва.

— Простите меня, — смутилась Анжелика.

— Она умерла под плетью, потому что осмелилась полюбить дворцового стражника.

— Ox! — вздохнула Анжелика, положила кусочек лакомства на поднос и широко раскрытыми от ужаса глазами посмотрела на перса. — Вот оно что?! Расскажите, как у вас поступают с неверными женами?

— Мы связываем их спинами с любовниками и относим на самую высокую сторожевую башню дворца. Стервятники первым делом выклевывают им глаза, и они долге мучаются перед смертью. Но я оказался более милосердным. Я перерезал ее любовнику глотку кинжалом.

— Ну разве сейчас они не счастливы, — назидательно сказала Анжелика, — ведь вы отправили их в рай…

Посол расхохотался.

— Маленькая фузул… Каждое слово, срывающееся с ваших уст, как подснежник, цветущий в горах Кавказа. Дайте мне выучить новый урок: научите меня любить европейскую женщину. Мужчина должен уметь разговаривать с ней о делах, как совсем недавно мы с вами, петь ей хвалебные песни. Но когда же наступает время молчания и томительных вздохов?

— Когда этого захочет женщина.

Бактериари Бей вскочил на ноги, лицо его запылало от гнева.

— Не правда! Этого не может быть! Как может мужчина допустить такое унижение… французы слывут храбрецами…

— Но они побеждены на поле любви.

— Этого не может быть! — повторил перс. — Когда к женщине входит повелитель, она должна немедленно раздеться, намазать тело благовониями и предложить его своему хозяину.

Быстрым кошачьим движением он кинулся к ней, и в одно мгновение она оказалась прижатой спиной к подушкам. Хищная улыбка перса все ближе и ближе придвигалась к ее лицу. Анжелика изо всех сил оттолкнула его от себя, хотя близость его обнаженного тела заставила ее задрожать от страсти.

— Еще не время…

— Поберегитесь! И за меньшее оскорбление я приговаривал женщин к смерти.

— Вы не имеете права распоряжаться мной. Я принадлежу королю Франции.

— Король послал вас ко мне для развлечения.

— Нет, всего лишь для того, чтобы оказать вам честь и получше узнать вас. А если вы убьете меня, он с позором выгонит вас из страны.

— Я расскажу всем, что вы вели себя как шлюха.

— Король не поверит вам.

— Он отправил вас в мое распоряжение.

— Повторяю вам, нет! Он не мог сделать этого.

— А кто же может?

Не отрываясь, она смотрела ему прямо в лицо изумрудными глазами.

— Только я сама!

Посол ослабил хватку и явно смутился.

Анжелика расхохоталась, потому что почувствовала, что одержала победу.

— Знаете ли вы, — заворковала она, — как огромно различие между женщиной, которая говорит «да» и которая говорит «нет»? Когда она говорит «да» — это есть величайшая победа для мужчины-француза.

— Понимаю…

— Помогите мне встать, — вдруг произнесла она, протягивая руку.

Он покорно помог ей подняться. У нее мелькнула мысль, что он похож на дикого прирученного кота.

— А каким должен быть мужчина, чтобы женщина сказала «да»?

Ей очень захотелось ответить: «Он должен быть таким же диким и прекрасным, как вы!».

Его близость опьяняла ее. Как долго она сможет играть в такую опасную игру? Она смотрела на его блуждающие глаза, на раздвинутые в страстной улыбке губы, и ей казалось, что она сама жаждет оказаться в его объятиях.

Тем временем Бей наполнил серебряный кубок каким-то напитком и подал его ей. Анжелика поднесла к губам холодный металл и почувствовала вкус ликера.

— У каждой женщины свой секрет, и только ей известно, почему ей нравится брюнет или блондин.

Вытянув руку, держащую кубок, она перевернула его и тоненькой зеленоватой струйкой вылила его содержимое на пышный восточный ковер.

— Дьяволица… — пробормотал сквозь зубы Бей.

Анжелика уже полностью пришла в себя. Она заверила его превосходительство, что довольна приемом, что передаст королю его пожелания и думает, что король сочтет их вполне обоснованными.

Все еще грозно сверкая очами, Бей сказал, что в его стране есть обычай предоставлять друг другу кров до тех пор, пока длится дружба.

Анжелика привела себя в порядок, поправила волосы и взяла веер.

— Я буду защищать ваши интересы в Версале и попытаюсь уладить все трудности протокола встречи. А можете ли вы пообещать мне сохранить все двадцать католических миссий в Персии?

— Это входит в наш договор. Но не будет ли оскорблена ваша религия и священнослужители тем, что женщина вмешивается в их дела?

— Несмотря на всю мужскую гордость, ваше превосходительство, вы должны признать, что именно женщина произвела вас на свет!

Посол промолчал, но в его глазах светилось уважение к собеседнице. Он улыбнулся, потом сказал:

— Вы достойны титула султан-баши!

— Это еще что такое?

— Это титул женщины-царицы. Ею может быть только одна женщина, которая владеет телом и душой мужчины. Он ничего не делает без ее совета. Она главенствует над другими женщинами. И лишь ее сын наследует трон отца.

Он подошел с ней к шелковой занавеси дверей.

— И первое достоинство султан-баши в том, что она не знает страха. А второе — знает цену тем услугам, которые оказывает.

В одно мгновение он снял все кольца со своих пальцев и сунул ей в руку.

— Это вам. Вы — самая большая драгоценность. Вы достойны быть увешанной драгоценностями, как древний идол.

Анжелика с восхищением смотрела на алмазы, рубины, изумруды, но так же неуловимо быстро, как и он, она вернула их обратно.

— Вы наносите мне еще одно оскорбление! В нашей стране если женщина говорит «нет», то она говорит «нет» и всем подаркам.

Бактериари Бей тяжело вздохнул.

Анжелика, улыбаясь, смотрела, как он медленно надевал кольца обратно на пальцы.

— Взгляните, — сказала она, протягивая руку, на которой красовался перстень с бирюзой, — вот то, что вы подарили мне в знак нашего союза. Цвет его не изменился.

— Мадам Бирюза, когда я увижу вас снова?

— В Версале, ваше превосходительство.

Погода на улице была скверная. Было холодно. Анжелика совсем забыла, что сейчас зима. И что ей предстоит вернуться в Версаль, чтобы доложить о результатах миссии. Она нервно теребила платок, ее душили слезы, ей хотелось расплакаться.

«Как бы я хотела вновь очутиться на мягких подушках и безрассудно предаться любви». Она была зла на короля, так как была уверена, что его величество видит в ней лишь авантюристку, чье тело можно выгодно продать для дипломатии. Еще Ришелье неоднократно обращался к помощи легкомысленных красавиц, пользуясь ими, как пешками, в своих дьявольских интригах.

Анжелика была готова расплакаться от жалости к самой себе. Так вот в кого хотел бы превратить ее король?! Да еще эта Монтеспан, которая, очевидно, тоже считает, что Анжелике отведена роль защитницы королевских интересов!

Глава 20.

— Король сказал «нет», — услышала Анжелика чей-то голос, когда только коснулась первой ступеньки лестницы, ведущей в королевские покои.

— Сказал «нет» — чему?

— Свадьбе Пегилена с Великой Мадемуазель. Дело решено. Вчера принц Конде и герцог Ангулемский, его сын, валялись в ногах его величества и умоляли не соглашаться на этот брак, который позорит весь королевский род. Они говорили, что станут посмешищем всех королевских дворов, а король прослывет монархом, который не заботится о чистоте своей родословной. Короля не пришлось долго уговаривать, и он сказал «нет»! Сегодня утром он сам сообщил об этом Великой Мадемуазель. Она расплакалась и в отчаянии укатила в Люксембургский дворец.

— Бедная Мадемуазель!

В прихожей королевы Анжелика увидела мадам де Монтеспан, которая завершала туалет в присутствии служанок. На ней было алое бархатное платье, шитое серебром и золотом и отделанное драгоценными камнями.

Луиза де Лавальер, стоя на коленях, закалывала булавками ленты.

— Ах нет-нет, не так! Помогите мне ради бога, Луиза! Вы единственная, кто может так ловко закреплять шелк. Он такой капризный. Но зато как мил, не правда ли?

Анжелика страшно удивилась, увидев, как покорно Луиза отошла на второй план и с каким старанием помогает сопернице примерять наряды перед зеркалом.

— Да, мне тоже кажется, что так лучше, — продолжала Атенаис. — Спасибо, Луиза, вы как всегда правы. Я просто не могу как следует одеться без вас. Король так придирчив! А вы — настоящая волшебница, вы многому научились в обществе мадам де Лоррен.

— А вы как считаете, мадам дю Плесси?

— Превосходно, — пробормотала Анжелика, пытаясь отогнать собачку, которая рычала на нее.

— Ей, очевидно, не нравится ваш черный костюм, — сказала Атенаис, поворачиваясь перед зеркалом. — Как жаль, что вам до сих пор приходится носить траур. Он так не идет вам. А вы как думаете, Луиза?

Мадемуазель де Лавальер, которая все еще стояла на коленях, помогая сопернице, подняла вверх светло-голубые глаза.

— Я считаю, что мадам дю Плесси идет даже траур.

— Больше, чем мне красное?

Луиза промолчала.

— Отвечай! — взвизгнула Атенаис. Глаза ее потемнели, как море перед штормом. — Ты, может быть, скажешь, что красное мне не идет?

— Ваш цвет — голубой!

— Почему же ты не сказала мне об этом раньше, идиотка! Дезиле, Паппи, живо помогите мне раздеться! Катрин, неси голубое платье с алмазами!

И в это самое время вошел король в нарядном костюме. На нем не было лишь королевской мантии, расшитой лилиями. Он вышел из апартаментов королевы. Бонтан следовал за ним.

— Вы еще не готовы, мадам? — нахмурился он. — Поторопитесь, польский король должен появиться с минуты на минуту, а я хотел бы, чтобы вы присутствовали на приеме.

Король был явно не в настроении, ибо обида, которую он нанес своей кузине.

— Великой Мадемуазель, лежала на его совести. А тут еще замешкалась фаворитка.

— Вам следовало бы пораньше подумать о своем туалете.

— Откуда мне было знать, что вашему величеству не нравится мое голубое платье? Это не честно.

Король повысил голос, стараясь перекричать шум, поднявшийся в комнате.

— Не становитесь в позу! Сейчас не время. Лучше прислушайтесь к моему совету: мы уезжаем в Фонтенбло завтра утром, и, пожалуйста, не опаздывайте!

— Мне тоже готовиться к отъезду в Фонтенбло, сир? — робко спросила Лавальер.

Луи неодобрительно глянул на хрупкую фигуру бывшей возлюбленной.

— Нет! — отрезал он грубо. — Вам незачем ехать туда.

— Но что же мне делать? — застонала она.

— Оставаться в Версале. А еще лучше — поехать в Сен-Жермен.

Лавальер опустилась на скамеечку и залилась слезами.

— Одна? И со мной никого не будет?

Король подхватил собачонку и кинул прямо на колени плачущей женщине.

— Вот кто составит вам компанию!

Быстрыми шагами он направился к выходу из комнаты, сделав вид, что не узнал Анжелику, но вдруг, обернувшись, резко спросил:

— Вы отправляетесь завтра к персидскому послу?

— Нет, сир, — в тон ему ответила Анжелика.

— А куда?

— На сен-жерменскую ярмарку.

— Зачем?

— За вафлями.

Король до ушей залился краской и прошествовал в соседнюю комнату, в то время как Бонтан придерживал другую дверь, через которую служанки вносили голубое одеяние для мадам де Монтеспан.

Анжелика подошла к Лавальер. Та продолжала рыдать.

— Почему вы позволяете мучить себя? Почему сносите такие унижения? Мадам де Монтеспан играет с вами, как кошка с мышкой, и чем больше вы покорны, тем она становится злее.

Лавальер подняла заплаканные глаза.

— Вы тоже предали меня.

— Я никогда не клялась вам в верности, — печально сказала Анжелика, — и никогда не навязывала вам свою дружбу. Я никогда не предавала вас, и мой искренний совет вам: покиньте двор! Верните себе чувство собственного достоинства. Зачем добровольно обрекать себя на существование предмета насмешек этих бессердечных людей?

Заплаканное лицо Луизы осветилось ореолом мученичества.

— Мой грех был на виду у всех людей. Богу .угодно, чтобы и муки мои были на виду.

— Вы действительно кающаяся грешница. Но неужели вы думаете, что богу угодны такие страдания? Вы лишитесь здоровья и разума.

— Король не разрешает мне уйти в монастырь. Я много раз просила у него разрешения.

Она посмотрела на дверь, в которую только что в гневе вышел монарх.

— Может быть, он еще вернется ко мне…

Анжелика не сдержалась, чтобы не передернуть плечами. В эту минуту вошел паж и склонился перед ней.

— Будьте добры следовать за мной, мадам. Король зовет вас.

Между королевской спальней и залом Совета находилась комната, в которой хранились парики короля. Не часто женщине приходилось видеть, как Луи подбирал себе парик с помощью парикмахера Бине и его помощника.

Тут было множество париков: для мессы, для охоты, для приемов… Бине предлагал королю парик под названием «королевский», который был так высок и пышен, что скорее был пригоден для статуи, чем для живого человека.

— Нет, давайте оставим его для чрезвычайных случаев, например, для приема персидского посла.

Король посмотрел на Анжелику. Та присела в реверансе.

— Подойдите сюда, сударыня. Вы были вчера у посла, это правда?

К нему вернулись его обычная снисходительность и театральность жестов, но даже всего этого было недостаточно, чтобы охладить пыл Анжелики.

— Как вы объясните свое дерзкое поведение? — глухо спросил король. — Я не узнаю одну из самых обходительных женщин Лувра.

— А я не узнаю самого любезного монарха во всем мире.

— Мне нравится смотреть на вас, когда вы в гневе. Ваши глазки сверкают, а носик морщится. Пожалуй, я и в самом деле был грубоват.

— Вы были… невыносимы! Как петух на навозной куче!

— Мадам, вы разговариваете с королем!

— Нет, я разговариваю с мужчиной, который шутя играет женскими сердцами.

— Каких женщин вы имеете в виду?

— Мадемуазель де Лавальер… мадам де Монтеспан… я сама… и вообще все женщины!

— Это слишком тонкая игра для мужчины? У мадемуазель де Лавальер сердце чересчур большое, у мадам де Монтеспан его вовсе нет. А что касается вас… я совсем не уверен, что играю вашим сердцем. Мне кажется, что я еще не овладел этим искусством настолько, чтобы играть вашим сердцем.

Анжелика опустила голову. Он попал в цель. Она ждала последнего завершающего удара, который навсегда должен был отвратить ее от короля. Но какие-то грустные нотки в голосе короля доставили ей беспокойство.

— Что-то сегодня все идет не так, как надо, — произнес король. — Меня очень растрогало отчаяние мадемуазель де Монпансье, в которое она впала, услышав мое решение. И вот я вновь хочу пересмотреть вопрос о ее замужестве. Она любит вас, так пойдите и успокойте ее.

— А что месье де Лозен?

— Я даже не знаю, какова была реакция бедного Пегилена. Но я знаю, как поднять его дух. Вы видели Бактериари Бея?

— Да, сир.

— И как продвигаются наши дела?

— По-моему, очень хорошо.

Дверь с шумом распахнулась, и на пороге появился Лозен в сдвинутом набок парике. Глаза его сверкали гневом.

— Сир! — выкрикнул он, даже не извинившись за вторжение. — Я пришел спросить ваше величество, чем я заслужил бесчестье, которое творится вашими руками?

— Ну, старина, успокойтесь, — ласково сказал король.

Он чувствовал, что гнев его любимца неподделен.

— Нет, сир, я не вынесу такого унижения! — широким жестом Лозен вытащил шпагу и протянул ее королю. — Вы лишили меня чести, так возьмите же и мою жизнь! Я ненавижу эту жизнь!

— Возьмите себя в руки, сударь!

— Нет, нет! Это конец! Убейте меня, сир!

— Пегилен, я знаю, какую боль причинил вам, но я компенсирую это. Я подниму вас так высоко, что вы перестанете сожалеть об этом несостоявшемся браке.

— Мне не нужны ваши дары, сир. Я ничего не приму от монарха, который не держит своего слова.

— Месье де Лозен! — вскричал король звенящим голосом.

Анжелика вскрикнула от испуга.

Лозен тут же обратил свое внимание на нее.

— А, и вы здесь, дурочка! И вы заодно! Куда же вы запропастились вчера? Наверное, опять отправились торговать своим телом, и именно тогда, когда я вас кое о чем просил?

— Довольно, сударь! — ледяным тоном произнес король. — Уймитесь. Я могу понять ваше состояние, но больше не желаю видеть вас при дворе, если вы не способны покориться судьбе!

— Покориться?! Ха! Как вам нравится это слово, сир? Вы хотите видеть вокруг себя лишь рабов. Время от времени вы позволяете кому-нибудь поднять голову, но при условии, что он тут же сунет ее в пыль у ваших ног, как только у вас переменится настроение… Я прошу вашего разрешения удалиться. Я рад был служить вам, но пресмыкаться никогда не буду. — И Лозен гордо удалился, не попрощавшись.

— Мне тоже можно уйти, сир? — спросила Анжелика, которая в сложившейся ситуации чувствовала себя неловко.

Король кивнул.

— Не забудьте пойти утешить мадемуазель де Монпансье, как только появитесь в Париже.

— Хорошо, сир.

Король подошел к зеркалу.

— Вы уже выбрали, Бине?

— Да, сир. Очень приятный парик. Два ряда локонов прямо от центра, и он не выглядит ни высоким, ни низким. Я называю его «посольским».

— Превосходно. Вы всегда выбираете то, что нужно.

— Мадам дю Плесси часто говорила мне то же самое. Будьте добры, наклоните чуть-чуть голову, сир, чтобы я мог закрепить парик.

— Да, да. Я помню, ведь именно благодаря мадам дю Плесси вы попали ко мне. Это она рекомендовала мне вас. Мне кажется, что вы давно были знакомы с ней.

— Да, очень давно, сир.

Король, глядя в оправленное золотом зеркало, сказал:

— И как она вам нравится?

— Сир, я думаю, что только она достойна вашего величества.

— Вы не поняли, Бине. Я говорю о прическе.

— И я тоже, сир, — скромно ответил Бине, опустив голову.

Войдя в большой зал, Анжелика принялась расспрашивать, что за церемонию ожидают. Все придворные были одеты в парадные костюмы, но никто толком не знал, в чью же честь.

— Готова поспорить, что это русские, — сказала мадам де Шуази.

— А вам не кажется, что это польский король? Его величество упоминал о нем в разговоре с мадам де Монтеспан, — сказала Анжелика, довольная тем, что может блеснуть сведениями, полученными из надежного источника.

— В любом случае — это посольство. Король всегда поднимает знамена в честь приезда иностранцев. Посмотрите на этих парней с варварскими усами. Один из них уставился прямо на вас. От одного его вида у меня кровь леденеет в жилах!

Анжелика повернула голову в направлении, указанном мадам де Шуази, и встретилась взглядом с венгерским принцем Ракоци, с которым познакомилась в Сен-Манде. Он пересек зал, подошел к ним и поклонился. На нем был подходящий к этому случаю Парик, а меч он сменил на кинжал в дорогих ножнах, отделанных голубыми камнями, оправленными в золото.

— Сударыня, уделите мне несколько минут.

Анжелика испугалась, не заведет ли он снова речь о женитьбе, но, сообразив, что в такой толпе придворных ей вряд ли стоит бояться его, она спокойно отошла с ним к нише ближайшего окна. Блеск голубых камней на ножнах принца напомнил ей о других событиях.

Перехватив ее взгляд, принц сказал:

— Это персидская бирюза.

— По-персидски ее называют «фирюза».

— Вы говорите по-персидски?

Анжелика сделала неопределенный жест рукой.

— Очень красивый кинжал, — сказала она.

— Это все, что осталось у меня от прежнего богатства. — Смущение в его голосе смешивалось с гордостью. — Кинжал и мой конь Господар. Только благодаря ему я удачно пересек границы, а во Франции вынужден держать его в конюшне Версаля. Парижане каждый раз потешаются, когда видят его.

— Почему?

— Вы поймете это, когда сами увидите Господара.

— Так что же вы хотели мне сказать, принц?

— Абсолютно ничего. Просто хотел вытащить вас из толпы, чтобы хоть немного побыть с вами, чтобы хоть на миг иметь возможность посмотреть в ваши глаза.

— Мне кажется, что вы выбрали неподходящее время, принц. Версаль редко бывает так переполнен людьми.

— У вас такие прелестные ямочки на щеках, когда вы улыбаетесь. А ваша улыбка всегда мила, даже тогда, когда у вас вряд ли есть причины для улыбки. Что вы здесь делаете?

Анжелика с интересом смотрела на него. Его речь всегда принимала какой-то неожиданный оборот. Может быть, потому, что, зная французский язык, он все же не разбирался в отдельных его тонкостях.

— Ну как же! Я — придворная фрейлина. Я обязана быть здесь.

— Очень глупое занятие.

— Но у него есть и хорошие стороны, месье евангелист. А что же вы хотите? Женщинам вовсе не присущи черты бунтарей. Им больше нравится наблюдать за другими и самим быть на виду, они созданы, чтобы украшать двор великого короля своим присутствием. И жизнь в Версале вовсе не скучна. Здесь каждый день что-нибудь новенькое. Вот, например, вы знаете, кого ожидают сегодня?

— Нет, не знаю. Один из швейцаров принес мне приглашение от короля прямо в конюшню, где я был с лошадью. И я рассчитывал на аудиенцию у короля.

— Вы уже имели ее раньше?

— Да, и не раз. Ваш король вовсе не деспот, он уже оказал мне помощь в деле освобождения моей родины.

Анжелика обратила внимание на вновь прибывших и с интересом стала их разглядывать. Но тут же сообразила, что Ракоци продолжает говорить. Она резко оборвала его:

— Все это, конечно, хорошо. Но вы так и не сказали, в честь какого приема вас позвали сюда. Говорят, что прибыл русский посол.

Лицо венгра исказил гнев, его глаза метнули молнии.

— Русские? Тогда и духу моего не будет в этом зале. Это они захватили мою страну.

— А я думала, что виноваты турки или римский император.

— Неужели вам неизвестно, что украинцы захватили Будапешт, столицу моей страны?

Анжелика призналась, что не знала этого. И более того, она не имеет ни малейшего понятия, кто такие украинцы.

— Наверно, я кажусь вам просто глупой. Но готова поспорить на сто пистолей, что большинство французов знает об этом еще меньше, чем я.

Ракоци печально опустил голову.

— Увы, как далек Запад от наших забот, и все же мы идем сюда за помощью. Одного знания языка недостаточно, чтобы преодолеть преграды, стоящие перед народом. Как вы считаете, хорошо я говорю по-французски?

— О, просто замечательно.

— И все же недостаточно хорошо, чтобы меня понимали.

— Но я уверена, что король понимает вас. Он хорошо знаком с положением дел в Европе.

— Но он взвешивает их на весах своих стремлений. Будем надеяться, что они не окажутся очень легковесными.

В это время возросшее в зале оживление показало, что важный гость уже прибыл. Они покинули нишу у окна и присоединились к толпе придворных.

Анжелика подняла голову и увидела лицо Ракоци. Оно словно окаменело.

— Русские! — произнес он в гневе.

Затем он стиснул ее запястье с такой силой, что у нее побелела рука. Наклонившись к ней, он прошептал:

— Этот вот, в центре, Дорошенко, гетман Украины. Он первым вошел в Будапешт.

Она почувствовала, что он задрожал крупной дрожью, как перепуганная лошадь.

— Это оскорбление… непростительно!

Он стал пепельно-серым.

— Прошу вас, принц, не задерживайте меня и не устраивайте сцен… Не забывайте, что вы при дворе короля Франции.

Ракоци, казалось, не слышал ее. Он неосторожно следил за гетманом. И вдруг, не говоря ни слова, он сделал шаг назад и смешался с толпой придворных.

Анжелика вздохнула с облегчением. Она испугалась, что против своей воли может оказаться втянутой в скандал и этим навлечет на себя гнев короля.

Через каждые три шага, согласно восточным традициям, члены русской делегации кланялись в пояс. Раболепство их поклонов резко контрастировало с их высокомерными взглядами. Смотря на них, Анжелика чувствовала силу, скрытую в гибких спинах этих людей, ныне прирученных, но всегда готовых к прыжку. У нее мурашки пробежали по коже.

Ракоци довел ее до грани истерики. Она испытывала страх перед неизвестностью, перед чем-то жутким. Если это что-то случится, то она не оставит от Версаля и камня на камне. Но, взглянув на короля, Анжелика пришла в себя. Его неподвижная величественная поза действовала на нее успокаивающе. Его великолепный парик был таким же впечатляющим, как и тяжелые головные уборы русских послов.

Месье де Помпон выступил вперед. Он был послом в Польше, знал русский язык и мог служить переводчиком. После обычного обмена приветствиями послы преподнесли дары: три медвежьи шкуры — черную, белую и бурую; белые и голубые шкурки соболей; бобровые хвосты; громадного размера черную каракулевую полость из пяти шкурок; причудливые брикеты черного и зеленого чая…

Королева сказала, что наслышана о целебных свойствах чая и что он может заменить кучу других лекарств.

Перед королевской четой раскатали ковры из Бухары и Хивы, разноцветные узоры заискрились на глазах у изумленных людей… Тут же расстелили еще один ковер из Туркестана, такой легкий, будто он был соткан из паутины.

Один из членов делегации склонил перед королем колено и вручил монарху самородок чистого золота с озера Байкал.

Через переводчика русские сказали королю, что они наслышаны о его любви к редким животным, и тут же передали ему в дар пару пенджабских козлов, из шерсти которых выделывают тончайшие кашемировые шали в Индии. Король очень тепло поблагодарил их.

Русские сообщили, что чрезвычайно редкий сибирский тигр во внутреннем дворике дожидается своего нового хозяина. Это заявление вызвало новый прилив радости. Слугам пришлось посторониться, чтобы поскорее расчистить дорогу королю. Послы и весь двор поспешили за ним по лестнице.

Вот тут-то все и случилось. Маленькая, лохматая, черная лошадка мчалась вверх по лестнице. Всадник, поднявшись на стременах, выкрикивал по-французски:

— Да здравствует свобода!

Он вскинул руку. В воздухе просвистел кинжал и вонзился в пол прямо у ног украинского гетмана. Затем, круто повернувшись, всадник поскакал вниз.

— Это не лошадь, это пони! — крикнул кто-то. — Лошадь не может скакать по лестницам!

Французы видели во всем этом лишь непревзойденное искусство наездника. Но русские пристально смотрели на кинжал. Король переговаривался с ними через Помпона. Его дворец, сказал он, открыт для всех его подданных, ибо люди имеют право видеть своего короля. Он приветствует при дворе иностранцев. Несмотря на предупредительность стражи, изредка случаются непредвиденные случаи, подобные этому. Но все обошлось благополучно. Этого человека поймают и заключат в тюрьму. Русским не следует принимать все так близко к сердцу.

Русские в ответ заявили, что этот человек кричал по-венгерски и они хотят знать его имя.

«Слава богу, они не узнали его», — подумала Анжелика. Ее била дрожь, зубы стучали. И хотя большинство присутствующих расценило это как шутку, кинжал все еще торчал в полу. Но вот какое-то существо, разодетое, как тропическая птичка, в розовые и зеленые цвета, скользнуло по полу, схватило кинжал и скрылось. Это был Алиман, слуга Анжелики, который по ее тайному приказу унес оружие.

И вот вся процессия вновь двинулась по широкой лестнице, спустилась во дворик, где в клетке сидел огромный тигр. Клетка стояла на телеге, запряженной четверкой лошадей. Тигра торжественно провезли по королевской аллее к восьмиугольному павильону, каждый загон которого предназначался для какого-нибудь редкого животного.

Возвратившись во дворец, король посетил оранжерею.

Анжелику не пригласили в Фонтенбло. Но она не забыла, что король посоветовал ей поехать утешить Великую Мадемуазель, и поэтому вернулась в Париж. В карете она вытащила из складок платья кинжал и стала рассматривать его со смешанным чувством беспокойства и удовлетворения. Он не заслужил того, чтобы попасть в чужие руки, ибо она, пожалуй, была единственным другом венгра во всем королевстве.

Девицы Жиландон, сидящие напротив нее, сообщили, что человек, бросивший кинжал, не был арестован. Его видели скачущим по направлению к лесу после того, как он ловко проскакал по ступенькам лестницы. Стража, которую послали за ним, вернулась ни с чем.

«Значит, он успел скрыться. Это хорошо». Но тут Анжелика упрекнула себя за такие мысли. Нет, за такое поведение необходимо наказывать. Это был впечатляющий поступок, и она втайне гордилась им. Луи XIV любил поиграть в кошки-мышки, чтобы испытать покорность своих вассалов. И вот он настроил против себя Ракоци и Лозена.

Арестуют ли Лозена? Куда теперь отправится Ракоци? Ведь его повсюду узнают по мохнатой лошади.

Карета катилась по лесам Медона и Сен-Клу. Холодная, темная зимняя ночь так плотно окутывала фонари, что сквозь их мерцание не было видно ничего, кроме окутанных туманом веток.

Где сейчас Ракоци?

Анжелика откинула голову на обитую бархатом спинку. Она предалась размышлениям. Ей вспомнился зеленый ликер, которым ее потчевал Бактериари Бей. Эта мысль заставила Анжелику подумать о любовнике. Ей действительно нужен мужчина. Как глупо с ее стороны было так отчаянно сопротивляться красавцу-мужчине. Что ее вынуждало? Для кого она хранила себя? Кому она сейчас нужна? Она не сознавала, что сейчас свободна.

Эти думы все чаще приходили ей в голову в Париже, где одиночество днем и пустая кровать ночью просто угнетали ее. Она предпочла бы остаться в Версале и торопиться с позднего бала к ранней заутрене. Ее ночи были заполнены муками страсти и романтическими видениями.

«Что за несчастная судьба», — думала Анжелика, расхаживая по комнате, как тигрица по клетке. Почему ее не пригласили в Фонтенбло? Неужели король боялся проявления недовольства со стороны мадам де Монтеспан? Чего хотел король от нее самой? Какой удел готовил он ей? Вдруг она замерла прямо посредине комнаты.

— Король! — неожиданно громко произнесла она.

Вошел Роджер и осведомился, будет ли она обедать. Она смотрела на него, как бы не понимая. Нет, она не голодна.

Мари-Анн Жиландон пришла спросить, не хочет ли она чаю. Анжелика вдруг почувствовала странное желание ударить ее, как будто она в чем-то виновата.

Осушив два бокала вина подряд, Анжелика почувствовала, что ее тоска проходит. Кинжал Ракоци лежал на столе. Анжелика подошла к бюро с бесчисленным количеством ящичков, открыла один из них и положила туда оружие. Голубой камень на ее пальце мягко засветился рядом с драгоценностями, украшающими рукоять кинжала.

«Мой камень — бирюза», — подумала она.

Два смуглых лица возникли перед ней, богатство перса и бедность Ракоци. Ей вдруг страстно захотелось увидеть Ракоци. Его необычный поступок открыл ей глаза на его сущность. Он действовал по вдохновению. Как же случилось, что она раньше не разгадала его? Неужели то празднословие, которое окружало ее со всех сторон, помешало ей разглядеть настоящего мужчину? Бедный Ракоци! Где он теперь?

Она чуть не расплакалась. Надо еще выпить. Может, теперь она сможет наконец выспаться. Как страшно быть одной!

А если она вернется к персу с «да» на устах, прекратятся ли ее страдания? Она мечтала о забытье, которое приносит любовь.

«Ведь в конце концов я только женщина. Зачем бороться с судьбой?» И она крикнула прямо в зеркало:

— Я прекрасна!

И тут же погрустнела. Она позвала слуг и приказала заложить карету.

Вскоре она уже катила по темным улицам в Люксембургский дворец. Она оказалась права: Великая Мадемуазель не спала. После жестокого решения короля ей в утешение оставалась только подушка, орошенная слезами. Немногочисленные, оставшиеся верными ей, друзья да ее компаньонки пытались утешить ее.

— Его место здесь! — рыдала она, указывая на вторую половину кровати. — Этого я не переживу! Я умру!

Увидев Анжелику, мадемуазель де Монпансье бросилась ей на грудь и разразилась более громкими рыданиями. Так они и просидели, обнявшись, до самого утра, говоря о Лозене, жестокости короля и проливая горькие слезы.

Глава 21.

Едва Анжелика закончила объяснения по поводу того, что Бактериари Бей не хочет нанести визит королю только потому, что ему кажется, будто его принимают с недостаточной пышностью, Кольбер возвел руки к небесам.

— Подумать только, а ведь король бранит меня за его экстравагантность и неумеренные потребности.

Услышав это, король расхохотался от души:

— Знаете, месье Кольбер, ваши нотации порой несправедливы. Безудержная трата денег на Версаль — это не такие уж плохие вложения, как вам кажется. Таким образом, мой дворец становится настолько выдающимся, что это возбуждает всеобщее любопытство и является предметом зависти даже у отдаленных народов. Я вижу как наяву в залах Версаля представителей всех народностей, одетых в национальные костюмы.

В тот день, когда персидское посольство прибыло к золотым воротам Версаля, тысячи посаженных в горшочки растений были выставлены из теплиц и оранжерей вдоль террас. Пол в главном зале был весь покрыт лепестками роз.

Бактериари Бей проходил по залам, украшения которых могли соперничать с роскошью дворцов из арабских сказок.

Шествие закончилось в ванной, где вид бассейна гигантских размеров, отделанного розовым мрамором, убедил посла в том, что и французам не чужды омовения.

Это был день триумфа для Анжелики. У нее было явное преимущество перед остальными, ибо Бактериари Бей не обращался ни к королеве, ни к другим придворным дамам, а только к Анжелике.

Договор о шелке был подписан очень быстро и в вполне благожелательной атмосфере.

Страшно измученная после приема, Анжелика вернулась в Париж, но не успела добраться до своего дома, как перед ней появился забрызганный грязью королевский курьер, который уже ждал ее.

— Слава богу, я дождался вас, мадам. Король послал меня за вами, — и он вручил Анжелике бумагу с приказанием вернуться в Версаль.

— Неужели нельзя подождать до утра?

— Король приказал и на словах: немедленно!

— Но ворота Сен-Оноре уже закрыты.

— У меня есть распоряжение открыть их для вас.

— На нас могут напасть грабители.

— Я вооружен. У меня шпага и два пистолета.

Ей не оставалось ничего другого, как повиноваться королевскому приказу. Она поплотнее закуталась в плащ, и они покатили обратно.

***

Когда они прибыли в Версаль, дворец голубым чудовищем проступал на фоне розовеющего зарей неба. В окне королевской комнаты для приемов металось пламя факелов, будто блеск жемчужины из глубины моря.

Анжелика слегка съежилась, проходя по пустым залам мимо стражи, неподвижно застывшей у дверей.

У короля было много народу: Кольбер, де Лион с осунувшимся от бессонницы лицом, королевский исповедник Боссюэ, чьими советами король охотно пользовался, Лувуа с мрачным лицом, шевалье де Лоррен и еще несколько человек, по лицам которых было видно, что они о чем то горячо спорили. Все они стояли перед его величеством. По обгоревшим свечам было видно, что разговор велся всю ночь.

Как только вошла Анжелика, все разговоры смолкли. Король попросил ее присесть. Воцарилось тягостное молчание, во время которого король изучал какое-то письмо. Потом он заговорил:

— Персидский посол закончил свою миссию довольно странным образом, сударыня. Бактериари Бей отправился на юг, но оставил мне довольно необычное послание, касающееся вас. Впрочем, читайте сами.

Послание, наверняка переведенное и переписанное армянином Агобяном, еще раз выражало благодарность за оказанный прием и за доброту короля. Затем следовало перечисление даров его величества Людовика XIV, которые он посылал шаху Персии через посла. Здесь были дорогие сервизы, золотые часы, гобелены, двадцать отрезов полотна, три ящика серебряных ядер для подогрева бани великого шаха. Но его величество не включил в число подарков драгоценную бирюзу — то, чего ожидал его превосходительство для себя лично, как награду за успешное выполнение миссии. И затем следовало такое подробное описание этой «бирюзы», что было ясно, что речь идет о совершенно конкретной женщине.

— Анжелике. Бактериари Бей выражал надежду, что обычаи Запада не позволят ему уехать с пустыми руками, и что ему вручат это сокровище. Но он не видит очаровательной маркизы, «лилии Версаля», среди тех подарков, которые ему вручили. Он думал, что лишь благоразумие удерживало ее, чтобы не присоединиться к нему немедленно со всем ее багажом и экипажем. Он ждал до ночи и отправился в путь, но на первой же остановке понял, что с ним сыграли злую шутку. Они обращались с ним, как с ослом, перед которым на палке повесили морковку. Неужели повелитель Запада — двуличный человек? Или он такой жадный? Или смотрит на договор как на игрушку?!

Длинный список вопросов не оставлял сомнений в том, в каком состоянии пребывал Бактериари Бей, когда писал это письмо, а также говорил о возможных неприятных последствиях, ибо все достигнутое могло быть немедленно разрушено.

— Ну и что? — спросила Анжелика.

— Вот именно: ну и что?! — передразнил король. — Потрудитесь объяснить ваше постыдное поведение в резиденции посла, которое позволило этому персу сделать вам такое гнусное предложение.

— Мое поведение, сир, — это поведение женщины, которую послали к восточному владыке с целью обольстить и соблазнить его, чтобы склонить к переговорам и тем послужить своему королю.

— Вы представляете дело так, будто я вынуждаю вас заниматься проституцией!

— Намерения вашего величества мне совершенно ясны.

— Что за глупости! Для женщины вашего ума и характера найдутся десятки других способов умилостивить посла, а не становиться обычной шлюхой. Так вы стали любовницей этого варвара, закоренелого врага нашей церкви?! Да? Отвечайте же!

Анжелика покусывала губы, чтобы скрыть усмешку. Она оглядела присутствующих.

— Сир, ваши вопросы смущают меня, я стесняюсь этих господ. Позвольте мне лишь сказать, что на эти вопросы я отвечу только моему исповеднику.

Король приподнялся в кресле, его глаза засверкали. Но тут вмешался Боссюэ, поднявшись во весь могучий рост, он вытянул епископскую ладонь и произнес:

— Сир, позвольте напомнить вам, что только священнослужители имеют право знать сокровенные тайны человеческой души.

— И король тоже, когда действует на благо страны. Бактериари Бей вызвал мое неудовольствие тем, что показал свою наглость. Когда мужчина, перс он или нет, заявляет…

— Нет, сир, я не согласилась, — решительно заявила Анжелика.

— Я рад слышать это, — сказал король и с явным облегчением уселся в кресло.

Боссюэ выразительно заключил, что каким бы ни было прошлое, настоящее важнее и поэтому необходимо подумать, как миром уладить это дело с персом, не удовлетворив его требования.

Все заговорили разом, наперебой. Де Терси предложил арестовать посла и бросить его в тюрьму, а персидскому шаху сообщить, что посол умер от лихорадки.

Кольбер чуть не схватил его за грудки. Таким солдафонам, как де Терси, никогда не понять значения торговли в экономике страны!

Но Боссюэ принялся доказывать, что будущее христианской церкви на Востоке зависит от успеха посольства.

Лишь Анжелика предложила единственно правильный выход. Она предложила написать посланнику, что король никак не может выполнить просьбу преданного друга, ибо Анжелика является его, короля, «султан-баши», и, следовательно, посол сам понимает, что его просьбу никак нельзя выполнить.

— А что такое «султан-баши»?

— Любимая жена султана, сир, которой он доверяет руководить гаремом и к советам которой прибегает при управлении страной.

— Ну, если это так, то Бактериари Бей вправе спросить, а как же королева?

— На это ответ простой. Зачастую и на Востоке наследники женятся на царевнах, которых они не выбирают, а которых выбирают им для продолжения династии. А в наложницы они берут женщину, может быть, менее родовитую, но именно она и обладает полнотой власти.

— Странный обычай. Но, по-моему, у нас нет выбора.

Стали сочинять письмо. Писать взялся Кольбер. Потом он зачитал его вслух.

— …просите у меня другую женщину королевства, и она будет ваша, — закончил он. — Самая молодая, самая прелестная — вам стоит только выбрать.

— Ну-ну, полегче, месье Кольбер, — усмехнулся король, — а то вы втравите меня в довольно малопочтенное дельце.

— Сир, но вы должны понять, что, отказывая ему, вы должны тут же предложить достаточную компенсацию, чтобы не разочаровать его.

— Да, вы правы. Я не подумал об этом.

Весь двор вздохнул с облегчением, когда король вышел в хорошем расположении духа и с радостной улыбкой на лице. Ибо все ждали только неприятностей, вплоть до объявления войны.

Удовлетворяя любопытство собравшихся, король с юмором рассказал о требованиях персидского посла. Он не упомянул об Анжелике, лишь сказал, что на роль восточной принцессы посол хотел взять французскую красавицу, чтобы ее тело напоминало ему о Франции.

— И у нас были трудности с выбором такого «сувенира», — продолжал король.

— Полагаю, что решение этой задачи под силу только месье де Лозену, он у нас знаток в таких делах.

Пегилен сделал жест рукой, словно благодаря монарха.

— Это дело не сложное, сир. У нас при дворе много прелестных шлюх…

Он взял за подбородок мадам де Монтеспан.

— Почему бы не эту? Она уже доказала, что может удовлетворить запросы особы королевских кровей.

— Что за дерзости! — вспыхнула маркиза, ударив его по руке.

— А что вы скажете об этой? — продолжал Пегилен, указывая на принцессу Монако, которая была одной из его любовниц. — Она мне нравится. Быть может, это и является препятствием, иначе почему ее не возьмут для такого дела?

Король грубо прервал его:

— Следите за своими выражениями, сударь.

— Но зачем же, сир, когда никто не следит за своим поведением?

— Кажется, Пегилену опять захотелось в Бастилию, — шепнула мадам де Шуази Анжелике. — Но все же он мастерски ответил королю. А что это за скандал с персидским посланником? Уж не замешаны ли вы в этом деле?

— Я все расскажу вам в Сен-Жермене, — ответила Анжелика.

Щелканье хлыстов, потрескивание колесных осей и ржание лошадей заполнили все пространство, пока экипажи выстраивались в ряд. Но какое-то время золоченые ворота Версаля будут закрыты, так же как и высокие окна, в которых отражался блеск заходящего солнца.

Де Лиен высунул голову из окошка кареты и крикнул Анжелике:

— Можете хвастаться, что это вы втравили меня в это дело. Король именно мне поручил найти достойную замену для персидского посла. Что скажет моя жена? Я видел недавно у Мольера молоденькую актрису, очень умную и хорошенькую. Не попробовать ли уговорить ее?

— Все хорошо, что хорошо кончается, — ответила Анжелика с вымученной улыбкой.

Она не смыкала глаз целые сутки, ей пришлось очень много пережить за это время, и одна только мысль о том, что сейчас ей придется трястись в карете от Версаля до Парижа, приводила ее в уныние.

Кучер со шляпой в руках уже ждал ее у кареты. С чувством собственного достоинства он заявил маркизе, что имеет честь везти ее в последний раз. Он всегда добросовестно выполнял свою работу, но он уже очень стар. К своему великому сожалению, он вынужден оставить службу у мадам маркизы.

Глава 22.

Нищие ожидали на кухне.

Пытаясь повязать передник, Анжелика напомнила сама себе, что давно уже не выполняла долг богатой женщины. Она давно уже не раздавала собственноручно милостыню. Бесконечные праздники при дворе, многочисленные разъезды — все это захватило ее целиком. Теперь ей следовало привести в порядок все счета.

Роджер был хорошим управляющим. Барба следила за Шарлем-Анри. Аббат де Ледигер и Мальбран занимались с Флоримоном при дворе. Зато ее собственные дела и все то, что было связано с имуществом дю Плесси, пришло в полный беспорядок.

Первым делом она отправилась проведать Давида Шайо, который управлял шоколадными лавками города и справлялся с этим делом довольно хорошо.

Затем она навестила тех, кто занимался ее торговыми операциями с «островами».

Вернувшись после всех этих дел, она увидела, что девицы Жиландон уже приготовили подарки для бедных, так как это был день милостыни в отеле дю Ботрэн.

Наступил вечер. Анжелика вынесла корзину с булочками, а Мари-Анн следовала за ней с корзинкой бинтов и медикаментов. Тусклый отблеск заходящего солнца лежал на лицах бедноты, столпившейся у отеля. Одни из них сидели на стульях и скамейках, другие стояли вдоль стены.

Анжелика приступила к раздаче хлеба. Матерям она добавляла ветчины или колбасы, чтобы их семьи могли прокормиться еще некоторое время.

Были и новые лица. Анжелика присела на корточки, чтобы промыть изъеденные язвами ноги женщины, которая держала на руках маленького ребенка. Женщина с мрачной усмешкой смотрела на нее.

— Вы хотите попросить меня о чем-то? — спросила Анжелика.

Страх порой может заставить человека выглядеть дерзким и заносчивым. Женщина заколебалась, потом молча протянула ребенка. Анжелика осмотрела его и увидела следы собачьих укусов прямо на шее, причем в некоторых местах ранки загноились.

— Его нужно лечить.

Женщина энергично замотала головой. На помощь ей пришел старый знакомый Анжелики — старик-калека но кличке «Черный Хлеб».

— Она хочет, чтобы к нему прикоснулся король. Вы ведь знаете короля. Посоветуйте, что ей делать, чтобы ее желание исполнилось.

Анжелика смотрела на маленький забавный носик ребенка и его перепуганные глаза. Захочет ли король прикоснуться к ребенку? А почему бы и нет?

Ведь с тех пор, как Хлодвиг — первый христианский король — излечил от золотухи своего слугу, этот дар божий передается всем наследникам престола. Все короли Франции почитаются врачевателями, и никто из суверенов не гнушается исполнять этот долг. Так же поступал и Людовик. Почти каждое воскресенье в Версале, а то и в Париже, к нему допускали больных. Как-то раз ему пришлось прикоснуться к полутора сотням людей, и говорили, что многие из них исцелились.

Анжелика сказала, что сначала ей необходимо поговорить с королевским врачом или с его помощником, прежде чем показывать ребенка королю. Она посоветовала женщине прийти к ней на следующей неделе. А она тем временем поговорит с нужными людьми.

Нищие, которые слышали слова Анжелики, бросились к ней. Они принялись умолять ее:

— Мадам, я тоже хочу, чтобы король прикоснулся ко мне!.. Мадам, помогите нам!..

Она пообещала, что сделает все, чтобы помочь им.

Тем временем Анжелика промыла ранки ребенка, перевязала их и подошла к старику. Черный Хлеб был здесь постоянным посетителем. В течение ряда лет приходил он в отель дю Ботрэн, где Анжелика собственноручно перевязывала его язвы и мыла ноги. Старик не видел в этом никакой нужды или пользы, но не хотел обижать Анжелику, а она настаивала на этом. Невнятно бормоча в седую бороду, он рассказывал Анжелике о посещении святых мест, ибо он не хотел казаться простым попрошайкой. Он постоянно перебирал четки, а на его одежде пилигрима были нашиты колокольчики. Анжелике нравилось слушать его.

— Что вы расскажете мне сегодня, Черный Хлеб?

— Сегодня утром, — начал калека, — я вернулся пешком из Версаля. Когда я шел по лесу, моя собака неожиданно залаяла и на дорогу вышел человек. «Разбойник!» — подумал я. Но, к моему удивлению, мужчина подошел ко мне и сказал: «Есть ли у вас хоть кусочек хлеба? Я расплачусь золотом». Человек протянул мне два золотых, и я тут же отдал ему весь хлеб, который у меня был. Потом он спросил дорогу на Париж. «Я тоже иду туда», — сказал я. В это время по дороге проезжал виноторговец с пустыми бочками, и он посадил нас в телегу. В дороге мы разговорились, и я сказал ему, что знаю всех дворян в Париже. Тогда он сказал, что хотел бы повидать мадам дю Плесси, она его хорошая знакомая. «Так я как раз направляюсь к ней», — ответил я.

Анжелика перестала перевязывать его.

— Вы что-то выдумываете, Черный Хлеб. У меня нет знакомых среди лесных разбойников.

— Я говорю вам то, что слышал. И если вы не верите мне, то спросите у него самого. Он здесь…

— Где?

— Вон в том углу. Он, по-моему, чего-то боится. Похоже, он не хочет, чтобы кто-то видел его лицо.

Человек, на которого показывал старик, действительно старался закрыть лицо.

Анжелика не разглядывала его, когда раздавала хлеб. Его худощавая фигура была закутана в оборванный плащ, краем которого он закрывал лицо. Она встала и направилась к нему. Это был Ракоци.

— Вы! — только и смогла произнести она. Она обхватила его за плечи и через плащ почувствовала его худобу.

— Откуда вы появились?

— Этот старик уже сказал вам — из лесу.

Анжелика вспомнила, что прошел уже месяц с тех пор, как в Версале побывала русская делегация. Боже, как же это! Ведь самая середина зимы!

— Не беспокойтесь, я позабочусь о вас.

Когда нищие разошлись, она отвела венгра в комнату, соседнюю с флорентийской купальней. Ракоци пытался обратить все в шутку. Накинув оборванные лохмотья, словно плащ вельможи, он с поклоном осведомился о ее здоровье. Но, приняв ванну и побрившись, он почувствовал слабость и тут же погрузился в глубокий сон. Анжелика позвала управляющего.

— Роджер, этот человек — мой гость. Я не могу назвать вам его имени, но мы должны обеспечить ему безопасное убежище.

— Вы можете положиться на мое молчание.

— На ваше — да, но у нас многочисленная прислуга. Я хочу, чтобы каждый из наших людей понял, что для них этого человека просто не существует. Они никогда не видели его.

— Понимаю, мадам.

— И еще скажите им, что если он выйдет отсюда живым и невредимым, я щедро одарю всех. Но если что-то случится с ним под моей крышей, то я… — Анжелика сжала кулаки, и глаза ее засверкали. — Тогда я рассчитаю всех! Вам ясно?

Роджер поклонился. Он знал, что слово мадам дю Плесси не расходится с делом. Да и к тому же, по его убеждению, хороший слуга должен быть глухим, слепым и немым. Поэтому он заверил Анжелику, что все его люди будут хранить молчание, и что он не позволит запятнать доброе имя хозяйки.

Анжелика почувствовала уверенность. Но укрыть Ракоци — это было еще не все. Надо помочь ему бежать из Франции, пересечь границу. Она не знала, что Людовик XIV издал новые законы, направленные против революционеров.

Так она и просидела в кресле, строя планы спасения Ракоци, пока маленькие каминные часы не пробили одиннадцать вечера. Она поднялась, намереваясь пойти приготовить постель, но тут же испуганно вскрикнула. Перед ней стоял Ракоци.

— Как вы себя чувствуете?

— Превосходно!

Худощавый венгр забавно выглядел в одежде толстого Роджера.

— Вы прекрасны, — сказал он, не переставая жевать. — Все то время, что я скитался по лесу, ваш милый образ был передо мной. Образ самой красивей женщины.

— Почему вы бежали в лес?

— А куда же мне было еще идти? Лес был моим единственным убежищем, когда я убежал из Версаля. На мое счастье, я сразу же попал на болото, где были незамерзающие лужи. И это сбило собак со следа. Я отчетливо слышал их лай и крики стражников…

— Но где же вы там жили?

— Мне посчастливилось найти заброшенный домик дровосеков.

— Я была поражена вашим поступком. Ваш кинжал у ног короля, да еще на глазах у всего двора. А как вы поступили со своей лошадью?

— Я не мог выйти с ней из леса. Она бы выдала меня. И я не мог оставить ее в лесу на съедение волкам. Я собственноручно перерезал ей горло.

— Ох, нет! — воскликнула Анжелика, и на ее глаза навернулись слезы.

— Что значит смерть любимой лошади по сравнению с теми ужасами, которые творятся в моей стране? Не растрачивайте свою жалость по пустякам.

Анжелика встала, вышла из комнаты и прошла в спальню.

Три ночи она спала, прижавшись к длинному и худощавому телу венгра. Три ночи он шептал ей, как она прелестна.

— Я не могу жить без вас! Вы не должны расставаться со мной!

На третью ночь он насторожился, прислушиваясь. Его лицо потемнело.

— Кто здесь? — Ракоци распахнул занавеси.

В дальнем углу комнаты открылась дверь, и на пороге показался Пегилен де Лозен. За его спиной покачивались белые плюмажи королевских мушкетеров. Лозен прошел вперед и отсалютовал Ракоци шпагой.

— Принц, именем короля вы арестованы.

После минутного колебания венгр спрыгнул с кровати и без тени смущения поклонился маркизу.

— Мой плащ на спинке стула, — сказал он холодно. — Не будете ли вы так любезны передать его мне? Как только оденусь, я тут же последую за вами.

Все происходящее казалось Анжелике кошмарным сном. Подобные сцены не раз представлялись ей за прошедшие три ночи. Но сейчас она была так поражена, что не смущалась своей наготы.

Лозен влюбленными глазами смотрел на нее и даже послал ей воздушный поцелуй.

— Сударыня, именем короля вы арестованы!

***

…Кто-то постучал в дверь кельи и тихонько вошел.

Анжелика даже не посмотрела на вошедшего, наверное, еще одна монахиня из тех, кто приносит похлебку и ходит, опустив глаза.

Анжелика потерла руки, разгоняя кровь, ибо келья была сырой и холодной, и, взяв иглу, погрузилась в работу.

Взрыв смеха заставил ее вздрогнуть от неожиданности. Молоденькая монахиня, которая только что вошла в Келью, покатывалась со смеху.

— Мари-Агнесса!

— Бедная моя Анжелика! Если бы ты знала, как смешно выглядишь в роли затворницы, осужденной сидеть за вышиванием!

— Мне нравится вышивать… но не в таких условиях. А как ты здесь оказалась? Кто разрешил тебе сюда прийти?

— А я не нуждаюсь ни в чьем разрешении. Я здесь живу. Ты находишься в моем монастыре.

— Так это монастырь кармелиток Святой Женевьевы?

— Конечно. Благодари судьбу за то, что она привела тебя сюда. До сегодняшнего дня я не знала имени дамы из высшего света, которую заточили в моем монастыре. Мать-настоятельница дала мне разрешение посетить эту даму. И, конечно, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе.

— Мне очень жаль, но я не знаю, чем ты сможешь мне помочь, — горестно сказала Анжелика. — За три дня прерывания здесь я поняла, что меня собираются держать строго. Я просила, чтобы прислали мать-настоятельницу, но никак не дождусь ее прихода.

— Нам приходится нелегко, исполняя точные приказания его величества, когда он посылает к нам заблудшую овечку, которую надо держать подальше от стыда.

— Благодарю за комплимент.

— Так мы называем друг друга. Мы такие же, но на нас нет греха, нет позорных пятен.

Погруженная в мрачные мысли, Анжелика сделала несколько маленьких стежков.

— На тебя, Анжелика, был донос из Братства Святого Причастия, а я здесь ни при чем.

— Так вот откуда король узнал, что я прячу Ракоци! Мари-Агнесса, а не сможешь ли ты узнать, кто предал меня королю?

— Может быть, и смогу. Среди наших сестер есть в благородные дамы, которым известны любые секреты.

***

На следующий день Мари-Агнесса пришла с хитрющей улыбкой, и Анжелика сразу поняла, что ей удалось кое-что узнать.

— Тебе следует поблагодарить мадам де Шуази за то, что она старается вырвать тебя из лап дьявола.

— Мадам де Шуази?

— Да, именно ее. И она уже давно заботится о твоей душе. Покопайся в памяти и припомни, кого она настойчиво предлагала тебе в прислуги?

— Великий боже! — простонала Анжелика. — Вся прислуга моих детей принята по ее рекомендации.

Мари-Агнесса расхохоталась так, что чуть не закашлялась.

— До чего же ты наивная, моя бедная Анжелика!

Монахиня вдруг как-то двусмысленно улыбнулась, скромно опустила глаза и серьезно сказала:

— Один бог рассудит нас.

Затем она снова заверила Анжелику, что сделает все возможное, чтобы помочь ей и разузнать ее дальнейшую судьбу.

Шли дни.

И вдруг неожиданный визит Солиньяка. Он долго болтал, а она терпеливо слушала его.

— Вы пришли ко мне от имени короля? — спросила Анжелика, когда он закончил.

— Конечно, сударыня. Только приказ его величества заставил меня предпринять этот шаг. По вашему мнению, вы еще недостаточно времени провели в раздумьях?

— А как король думает поступить со мной?

— Вы свободны, — ответил Солиньяк, покусывая губы. — И давайте поймем друг друга правильно. Конечно, вы можете покинуть монастырь и поселиться в отеле дю Ботрэн. Но в силу определенных обстоятельств вы не будете появляться при дворе, пока не получите специального разрешения.

— Значит, я потеряла все свои привилегии?

— Это уже другой вопрос. Едва ли мне нужно добавлять к сказанному, что ваша жизнь в отеле, пока вы будете ожидать приглашения, должна быть образцом добродетели. Вы должны вести себя так, чтобы вас ни в чем не упрекнули.

— Но кто же будет упрекать меня?

Солиньяк не удостоил ее ответом. Он поднялся.

Анжелика вдела нитку в иголку и принялась за шитье.

— Но, сударыня, — удивился Солиньяк, — разве вы не поняли, что я сказал?

— Что, сударь?

— Вы свободны.

— Благодарю.

— Я могу подвезти вас до двери вашего дома.

— Премного благодарна. Но куда мне спешить? Я не так уж несчастлива здесь. Я выйду на свободу тогда, когда сама пожелаю. Передайте мою благодарность королю. Благодарю и вас!

Сбитый с толку ее учтивостью, Солиньяк поклонился и вышел.

***

Она шла домой без вещей. Ей хотелось вернуться пешком, чтобы полностью осознать, что она свободна.

— Почему Братство Святого Причастия так безжалостно ко мне? — спросила Анжелика у Мари-Агнессы, когда пришла попрощаться с ней. — Неужели они меньше грешат, чем я? Теперь, когда ты открыла мне глаза, мне легче будет избегать расставленных ими ловушек. Ведь именно мадам де Шуази передала мне приказ короля об изгнании меня из Фонтенбло. И лишь потом я узнала, что он ей этого не приказывал. Я чуть было не сделала страшную ошибку. Но чего я не могу понять, так это того, почему они так рьяно преследуют тех, кто не доставляет им никакого беспокойства.

— А что посоветовал тебе Солиньяк?

— Отправляться домой и вести примерный образ жизни, подальше от соблазнов двора.

— Так сделай все наоборот, по крайней мере, по первой части наставления. Сейчас же возвращайся в Версаль и постарайся увидеться с королем.

— Но если приказ исходил от него, то я рискую навлечь на себя его гнев.

— Ты можешь позволить себе этот риск, — запальчиво сказала Мари-Агнесса.

— Пожалуй, нет ни одного человека, который бы не знал, что король без ума от тебя, а его гнев — это проявление ревности. А мадам де Шуази и месье де Солиньяк стараются при каждом удобном случае распалить его гнев. Займи снова подобающее место. Говорю, что для короля ты — яблоко на верхушке яблони. Твоя добродетельность отвергла все его попытки овладеть тобой. Так неужели ты должна покинуть двор и жить так, как живут отверженные, без гроша в кармане? Тебя одурачили фанатики и король, ты лишилась всего!

— Твои рассуждения, Мари-Агнесса, удивляют меня. Ты считаешь меня дурой, и ты права. Если бы ты только была со мной рядом и помогала мне своими советами! Не могу понять, что привело тебя к кармелиткам?!

— Вспомни, Анжелика, у меня был ребенок. Я была матерью, и ты сама спасла меня от смерти. А что стало с моим ребенком? Ведь я оставила его колдунье ля Вуазин. Порой я думаю о его невинном маленьком тельце, моей плоти и крови, принесенном в жертву на алтарь дьявола тайными художниками Парижа. Я знаю, что они делают на своих тайных черных мессах. К ним приходят за помощью в делах любви. Одни хотят умертвить других или возвысить кого-нибудь. Я часто думаю о своем ребенке. Они пронзили его сердце длинными иглами, выпустили из него кровь и смешали ее с требухой, издеваясь над святым духом. И когда я вспоминаю об этом, думаю о том, что если бы мне нужно было сделать больше, чем просто уйти в монастырь, я сделала бы это.

Анжелика содрогнулась, припомнив этот разговор. Она шла по дороге, ведущей из монастыря. В Париже уже появились уличные фонари. Она раздумывала о том мире, в котором прожила долгие годы. Что же в конце концов победит: сила тьмы или света? Не падет ли небесный огонь на этот проклятый город, в котором не найдется ни единой чистой души?

Слова сестры, сказанные ею на прощанье, подняли в ее душе волну страха. Она ощущала угрозу со всех сторон.

В отеле дю Ботрэн ее встретила малочисленная прислуга. Большинство слуг разбежалось. По тому беспорядку и разрушению, которые встретили ее в доме, она смогла оценить силу королевского приказа и немилости…

Она спросила о Флоримоне. Барба сказала, что у них нет никаких известий о мальчике. Лишь известно, что в службе в Версале ему отказали и что он уже не паж.

— Ты уверена? — в ужасе спросила Анжелика. «Неужели они осмелились выместить зло и на Флоримоне?».

В отеле не было ни учителя фехтования Мальбрана, ни аббата де Ледигера. Исчезли и девицы Жиландон.

«Как же их много! Теперь я знаю, что именно эти распутницы предали меня!».

…Шарль-Анри смотрел на мать большими голубыми глазами. Ей захотелось усадить его на колени и приласкать, ибо теперь он являлся для нее самым ценным, что осталось у нее в этом мире. Но внезапно она почувствовала слабость. Ее собственное дитя стало вдруг причиной ее угнетенного состояния.

Вместо того, чтобы приласкать дитя, она предпочла закрыться у себя в комнате и приложиться к бутылке со сливовой настойкой, которая помогла ей пережить одиночество души и набраться сил для предстоящей борьбы.

Немного спустя, уже полупьяная, она опустилась на колени у кровати:

— О боже, если твой небесный огонь падет на этот город, пожалей меня… Помоги мне. Отнеси меня снова на те зеленые луга, где меня ждет моя любовь…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. БОРЬБА.

Глава 23.

Версаль купался в ярком свете. Теплое дыхание апрельского дня окутывало дворец золотисто-розовой дымкой.

— Как хорош Версаль! — восхищалась Анжелика.

Настроение у нее поднялось, душевные муки остались позади. В Версале поневоле думалось о благодарности богу и королю, который выстроил это чудо.

И все же Анжелике пришлось удостовериться в том, что Солиньяк не обманул ее и здесь ее вовсе не ждали. Ей удалось отправить послание Бонтану, и когда он пришел на условленное место встречи у сквера, то подтвердил запрет короля.

— Несколько дней подряд король даже слышать не мог вашего имени, и мы даже боялись упоминать его при нем. Он очень обижен на вас, сударыня. И вы сами понимаете, за что.

— Не имею ни малейшего представления, Бонтан. А могу ли я повидать короля?

— Да вы в своем уме, сударыня?! Я же только что сказал, что король не хочет и слышать о вас!

— Но если бы он увидел меня, и если бы вы помогли мне в этом… Вы ведь знаете, что я добилась бы прощения.

Бонтан потер кончик носа и глубоко задумался. Он знал натуру своего хозяина лучше, чем исповедник, и знал, насколько далеко он может зайти, чтобы не вызвать недовольства короля.

— Хорошо, сударыня. Я попытаюсь убедить короля повидаться с вами. Тайно, разумеется. И если вы получите прощение, то он простит и меня.

Он посоветовал ей быть в гроте Тетис, ибо весь двор был в этот день на большом канале, где спускался на воду малый флот.

Грот Тетис был достопримечательностью Версаля, ибо был вырублен прямо в гранитном утесе, расположенном к северу от дворца.

Анжелика прошла через один из трех его входов. Солнечный луч золотил барельеф Аполлона, вдали журчали фонтаны. Анжелика вовсе не скучала, слушая эту музыку. Она опустила палец в кристально чистую воду. Она решила действовать по вдохновению. Но время шло, она начала беспокоиться.

«Если я сейчас поддамся панике, то я погибла», — сказала себе Анжелика.

Она вздохнула. Когда же она наконец обернулась, то тут же поднялась, увидев короля, и застыла как вкопанная, забыв о реверансе.

Король зашел в грот через потайную дверь, которая выходила на северную террасу и которой пользовались во время приемов. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— Неужели вы не боитесь моего гнева, сударыня? Или вы не поняли того, что передал вам Солиньяк от моего имени? Или вы хотите скандала? Или мне нужно сообщить вам при свидетелях, что ваше присутствие при дворе нежелательно? Отвечайте! Я уже потерял всякое терпение! Отвечайте!

— Я хотела видеть вас, сир! — просто ответила Анжелика.

— Тогда почему вы так поступили? — спросил он почти печально. — Такая недостойная вас измена…

— Сир, отверженный искал у меня пристанища. А женщины всегда поступают по велению сердца. Каковы бы ни были его преступления, в тот день он был несчастным человеком, умирающим с голоду. Как вы поступили с Ракоци, сир?

— Так его судьба все еще беспокоит вас? — усмехнулся король. — И только ради этого вы проявили такое мужество, появившись передо мной? Тогда успокойтесь, ваш Ракоци даже не в тюрьме. Я осыпал его милостями. Я дал ему все, чего он так добивался от меня. Он вернулся в Венгрию с карманами, полными золота и всем тем, что нужно для того, чтобы посеять раздор между германским императором, венгерским королем и украинцами. Это совпадает с моими планами, ибо мне совсем не нужна такая сильная коалиция в центре Европы.

Анжелику как громом поразило. Она не смогла бы ответить, насколько сильны ее чувства к Ракоци, но она ни на минуту не допускала мысли, что больше никогда не увидит его. Но ведь он вернулся в свою страну. Король словно вычеркнул его из жизни Анжелики, и она никогда больше не сможет встретиться с ним.

Король подвел Анжелику к краю бассейна, в котором, словно жемчужная, переливалась вода.

Анжелика тяжело дышала, в горле стоял комок. Король старался успокоить ее. Он пальцами вытер ей лоб, так как знал, что ей это нравилось.

— Прошу вас, успокойтесь. Я знаю, что мадам дю Плесси де Бельер никогда не простит мне этого.

И, разревевшись, она покорилась ему. Он победил ее. Заходящее солнце окрасило ее волосы в красноватые и золотистые тона. Они молча и всепрощающе глядели друг на друга.

Звуки водяного органа смешивались в стройном хоре невидимой симфонии и окутывали их призрачным обещанием грядущего счастья.

— Возвращайтесь в свой отель в Париже до следующего воскресенья. Затем, я надеюсь, Версаль увидит вас вновь. Вы будете еще прекраснее, чем прежде, и еще прочнее займете место в моем сердце, несмотря на всю тяжесть вашей вины. Увы, вы преподали мне урок, вы доказали, что как бы ни был могуществен король, он не в состоянии править любовью. Но я буду терпелив. Я не собираюсь отчаиваться. Мы с вами еще побываем на острове бога любви. Да, дорогая, настанет день, когда я введу вас в Трианон. Я построил там небольшую пагоду из фарфора, и это будет приют нашей любви: вдали от шума, от интриг придворных, которых вы так не любите, в окружении лишь цветов и деревьев. До вас там никого не было. Каждая вещь, каждая плитка там предназначена вам. И не возражайте. Оставьте мне надежду. Я умею ждать.

Он взял ее под руку и повел к выходу.

— Сир, могу я узнать о своем сыне? — спросила Анжелика.

Лицо короля потемнело.

— Ваша семья вечно доставляет мне излишнее беспокойство. Мне пришлось лишить его должности.

— Из-за того, что я впала в немилость?

— У меня вовсе не было намерения причинить ему неприятность из-за этого. Ваш сын поехал с герцогом Орлеанским. И теперь он в Сен-Клу, в летней резиденции моего брата.

Анжелика вся пошла радужными пятнами.

— Вы отпустили моего сына к этому подонку?!

— Сударыня! — загремел король. — Выбирайте выражения. Мне очень жаль, что я доставил вам неприятность. И, конечно, вы сейчас попроситесь в Сен-Клу…

— Сир, позвольте мне поехать в Сен-Клу!

— И даже больше того. Я дам вам поручение к Мадам, жене Филиппа, так что она примет вас и задержит на пару дней у себя, а тем временем вы увидите сына.

— Сир, вы так великодушны.

— Просто сильно влюблен. Не забывайте этого, сударыня, и не играйте моими чувствами.

***

Флоримон смотрел на мать, не отводя глаз.

— Клянусь, я не лгу, мама. Месье Дюшес пытался отравить короля. Я видел это несколько раз. Он засовывал белый порошок под ноготь и сыпал его в королевский кубок сразу после того, как пробовал вино сам и передавал его королю.

— Но это невозможно, мой мальчик. И потом, ведь король после этих случаев даже не заболел.

— Об этом я ничего не знаю. Может быть, это медленно действующий яд?

— Флоримон, ты сам не понимаешь, что говоришь о таких серьезных вещах. И не забывай, что король окружен преданными слугами.

— Кто же этого не знает? — мальчик снисходительно посмотрел на мать.

В течение часа она пыталась внушить ему, что все это он выдумал. Она уже выбилась из сил.

— И кто это вбил тебе в голову, что короля собираются отравить?

— Да ведь все только и говорят об отравлениях, — признавался он чистосердечно. — Однажды герцогиня де Витри попросила меня приготовить для нее экипаж. Она отправилась в Париж к ля Вуазин. А я подслушивал у замочной скважины, о чем она говорила со старой колдуньей. Она просила у нее отравы для своего старого мужа и приворотного зелья, чтобы обратить на себя внимание месье де Вивонна. А паж маркиза де Коссака рассказал мне, что его хозяин просил у колдуньи секрет выигрыша в карты и, кроме того, отравы для своего брата, чьим наследником он является. И, — закончил он торжественно, — граф де Клерман умер буквально через неделю.

— Дитя мое, ты же сам не понимаешь, какой опасности подвергаешься, рассказывая эти сплетни. И кто же захочет иметь пажа, который выбалтывает тайны хозяина.

— Но я не сплетничаю! — закричал Флоримон, топнув ногой. — Я просто пытаюсь рассказать вам, но, похоже, говорю с глухой. — Он отвернулся с видом обиженного.

Анжелика не знала, что еще предпринять. Чего-то она не понимала в своем сыне. Он лжет чересчур явно и с раздражающей самоуверенностью. Но с какой целью?

В отчаянии она повернулась к аббату де Ледигеру и набросилась на него.

— Мальчику следовало бы хорошо всыпать. Я не слишком высокого мнения о вас как о воспитателе.

Молодой священник покраснел как рак.

— Сударыня, я сделал все, что мог. Но по роду своей службы Флоримону пришлось узнать много секретов, и он решил…

— По крайней мере, вы должны были научить его держать их в тайне, — сухо сказала Анжелика. Она тут же вспомнила, что и он был протеже мадам де Шуази. А значит, и он шпионил за ней и предавал ее.

Флоримон, наконец, справился со слезами. Он сказал, что ему надо прогуляться с маленькой принцессой, и попросил разрешения уйти. Вышел он степенно, с чувством собственного достоинства, но стоило ему только пересечь террасу у входных ступенек, как он бросился бегом. Они услышали, как он затянул веселую песенку.

— Что вы обо всем этом думаете, месье де Ледигер?

— Сударыня, я никогда раньше не замечал, чтобы Флоримон лгал.

— Понятно, вы защищаете вашего ученика, но теряете при этом чувство меры.

— Кто же этого не знает? — повторил аббат любимую фразу Флоримона. Он крепко сжал руки, выражая всем видом беспокойство. — При дворе даже самые порядочные люди находятся под подозрением. Мы все окружены шпионами.

— Вы должны хорошо в этом разбираться, месье аббат, наверное, мадам де Шуази не скупится, оплачивая предательство.

Аббат широко раскрыл глаза и побелел, как полотно. Он задрожал и упал на колени.

— Простите меня, сударыня. Это правда. Мадам де Шуази направила меня в ваш дом, чтобы я шпионил за вами. Но я не предавал вас, клянусь! Я не причинил вам ни малейшего вреда, сударыня. О, поверьте мне…

— Ладно, верю, — устало сказала Анжелика. — Но скажите, кто выдал меня Братству Святого Причастия? Верный Мальбран? На него не похоже.

— Нет, сударыня, он порядочный человек. Мадам де Шуази послала его к вам, чтобы помочь его семье, которая слывет одной из самых уважаемых в провинции.

— Тогда девицы Жиландон?

Аббат заколебался. Он все еще стоял на коленях.

— Я знаю лишь, что Мари-Анн ходила к своей благодетельнице накануне вашего ареста.

— Значит, это она. Вошь неблагодарная! Вы хорошо исполнили свой долг. Я не сомневаюсь в том, что вы скоро станете епископом.

— До этого не так-то просто дожить, сударыня, — пробормотал аббат. — И тут мне понадобится помощь мадам де Шуази. Я был самым младшим из двенадцати детей в семье и четвертым мальчиком. У нас не всегда хватало еды. Я хорошо вел себя, любил учиться, и меня решили посвятить церкви. Когда я вышел в свет, мадам де Шуази сказала, что я должен докладывать ей обо всех аморальных поступках, которые только увижу, и это будет моя борьба с силами зла. И я действительно предполагал, что это справедливое и благородное дело. Но когда я попал к вам…

Стоя на коленях, он посмотрел на нее таким преданным взглядом, что ей стало жаль его романтической, пылкой страсти, которую она разбудила в его искреннем и чистом сердце.

— Встаньте! — приказала она резко. — Я прощаю вас, потому что считаю порядочным человеком.

— Я предан вам всей душой, сударыня. Я люблю Флоримона, как брата. Вы не станете разлучать нас?

— Нет. Несмотря ни на что, я чувствую себя спокойнее, когда знаю, что вы находитесь рядом с ним. Но окружение монсеньера — это самое последнее место, которое я желала бы для него. Я знаю, как испорчены вкусы принца и всех, кто его окружает. И милый, живой мальчик, вроде Флоримона, не будет здесь в безопасности.

— Это верно, сударыня, — сказал аббат, поднимаясь на ноги и стряхивая пыль с колен. Я уже дрался на дуэли с Антуаном де Морелем, бароном де Велон, который, быть может, самый большой негодяй из всех. Вор, богохульник, атеист и садист. Он обучает, а потом торгует мальчишками, как лошадьми. Он пытался соблазнить и Флоримона, и за это я вызвал его на дуэль. Я ранил его в руку. У меня были дуэли с графом де Беврон и маркизом де Эффиа. Я дал им всем понять, что мальчик — протеже короля и что я пожалуюсь королю, если кто-нибудь причинит ему неприятность. И, кроме того, мне кажется, что здесь он в большей безопасности, чем в Версале.

— Что вы имеете в виду?

Аббат наклонился к ней, оглядевшись вокруг, и сказал:

— Там на него было два покушения.

— Да вы действительно потеряли голову, мальчик мой, — пожала плечами Анжелика. — Вы просто помешались на той же почве. Кому нужна жизнь молодого пажа?

— Пажа, чей голосок порой говорит правду, да еще чересчур громко.

— Я не хочу больше слышать об этом. Я уверена, что вы просто помешались на этом, наслушавшись сказок на ночь. У Дюшеса репутация честнейшего человека.

— Все придворные имеют хорошую репутацию. Разве можно кого-нибудь назвать негодяем или преступником? А каковы они на самом деле?

— Может быть, это и хорошо, что вы представляете все в черном цвете. Я вижу, что вы и в самом деле добрый ангел-хранитель Флоримона.

Аббат хотел что-то сказать, но в это мгновение кто-то вошел в комнату, и их разговор прервался. Он поклонился Анжелике и пошел искать ученика.

Анжелика вернулась в гостиную. Через открытые двери в комнату проник свежий ветер весны. Вдали виднелся Париж.

***

По совету короля Мадам послала управляющего с приглашением мадам дю Плесси де Бельер задержаться у нее до следующего дня. Анжелика приняла приглашение довольно равнодушно.

Несмотря на все обаяние и роскошь, двор монсеньора состоял из людей довольно сомнительной репутации, а свита его — сплошь из испорченных мальчиков. Не лучшей славой пользовались и придворные дамы.

Анжелика пыталась увидеть «проклятого князя» содомитов — шевалье де Лоррена, который уже давно был фаворитом монсеньора. Она была удивлена, не найдя его, и спросила об этом леди Гордон.

— Как, вы не знаете?! Лоррен в немилости. Сначала его посадили в тюрьму, а сейчас отправили в изгнание в Рим. Это настоящая победа Мадам. Она уже давно боролась с ним как со злейшим врагом, и наконец король помог ей.

Она предложила Анжелике переночевать с ней вместе в комнате, где она спала с другими фрейлинами. Тут она я рассказала историю падения Лоррена. Анжелика так и заснула под детали рассказа.

Рано утром ее разбудил робкий стук в дверь, напротив которой она лежала. Открыв дверь, она увидела улыбающуюся Мадам, на плечи которой был накинет газовый шарф.

— Именно вас я и хотела видеть, мадам дю Плесси. Не составите ли вы мне компанию для прогулки?

— Я полностью к услугам вашего высочества.

Они тихонько спустились по лестнице, на которой стояли дремлющие стражники, опирающиеся на алебарды. Было прохладно, и Анжелика закуталась в плащ.

— Мне нравится гулять рано утром, — сказала принцесса, двигаясь быстрым шагом.

Они присели на мраморную скамейку, расположенную в круге, куда сходились несколько тропинок. Принцесса почти не изменилась с тех пор, как Анжелика видела ее, когда играла с ней в карты.

— Сударыня, — заговорила принцесса после минутного молчания, — я пришла к вам потому, что знаю, что вы женщина очень богатая и умеете хранить чужие тайны. Можете ли вы одолжить мне четыре тысячи пистолей?

Анжелике понадобилось все мужество, чтобы не свалиться со скамейки.

— Мне нужна такая большая сумма для поездки в Англию. Я вся в долгах и уже заложила часть драгоценностей. Но я не могу ссылаться на свою бедность перед королем. А ведь именно ради него я отправляюсь в Англию. Он дал мне поручение огромной важности — предостеречь моего брата Карла II от союза с датским, испанским и германским монархами. Мне нужно быть красивой и обольстительной, чтобы представить Францию в лучшем свете. Поэтому нужно тратить деньги налево и направо. Если же я буду скупиться, то не смогу успешно выполнить поручение.

Она покраснела, но за бойкой речью пыталась скрыть смущение. Анжелика решила быть великодушной.

— Надеюсь, ваше высочество, вы простите меня за то, что я не смогу дать вам все, что вы просите. Столько мне так быстро не раздобыть, а вот три тысячи я могу вам обещать.

— Дорогая моя, как мне приятно это слышать! — очевидно, она не рассчитывала и на эту сумму. — Уверяю вас, я рассчитаюсь с вами, как только вернусь. Мой брат любит меня и одарит подарками. Если бы вы только знали, как это важно для меня! Я пообещала королю, что добьюсь успеха. Ибо я его должница, он платит мне авансом.

Принцесса немного помолчала, потом спросила обеспокоено:

— Вы обещаете, что я получу деньги до своего отъезда?

— Даю вам слово, ваше высочество. Мне нужно будет поговорить со своим управляющим, но в любом случае не позднее, чем через неделю три тысячи пистолей будут у вас.

— Как вы добры. Вы восстанавливаете мою веру в людей. Я уже не знала, куда обратиться за помощью.

Принцесса рассказала Анжелике о той борьбе, которую она выдерживала в течение ряда лет, чтобы выбраться из того болота грязи и разврата, куда ее затягивали. Она бы никогда не вышла за монсеньера, если бы все было так плохо с самого начала.

— Он ревнует меня к моему уму, и страх, что никто не любит меня или просто не думает обо мне хорошо, будет преследовать меня всю жизнь.

Она рассчитывала стать королевой Франции, но об этом сейчас не говорила. Это была ее главная претензия к монсеньору — он был лишь братом короля. А слова ее о самом короле вызывали горечь.

— Если бы он не боялся так моего брата Карла, он бы никогда не дал согласия на этот брак. Мои слезы, стыд, печаль — все это ничего не значило для него. Его совсем не беспокоит деградация собственного братца.

— Вы уверены, ваше высочество, что вы не преувеличиваете? Королю, конечно, неприятно смотреть…

— О да. Я хорошо его знаю. Коронованной особе неприятно смотреть, как один из членов его семьи все глубже и глубже погружается в пучину порока. Но любимцы моего супруга не угрожают королевской власти. Все, что им нужно, — это золото и беззаботная жизнь.

Она глубоко вздохнула и прижала руку к сильно бьющемуся сердцу.

— Я не сомневаюсь в своей победе, и все же порой мне становится страшно. Меня со всех сторон окружают ненавистью. Монсеньор несколько раз пытался отравить меня.

Анжелика чуть не подпрыгнула.

— Мадам, вам не следует говорить о таких ужасных вещах.

— Я не знаю, ужасные ли это вещи или обыденные. Ведь люди в наши дни умирают так легко.

Анжелика вспомнила о разговоре с Флоримоном и аббатом де Ледигером, и сердце ее заледенело от страха.

— Если вы, ваше высочество, так убеждены в своей небезопасности, то следует предпринять шаги с целью самозащиты. Обратитесь хотя бы в полицию.

Мадам посмотрела на Анжелику так, словно та сморозила явную нелепость. А потом разразилась хохотом.

— Ну и удивили же вы меня! В полицию? Уж не этих ли обормотов де Рейни вы имеете в виду? Вроде Дегре, который приказал арестовать моего советника Валенси? Не будьте такой глупой, дорогая. Я знаю их всех очень хорошо.

Она поднялась и разгладила складки голубого платья. И, несмотря на то, что она была ниже Анжелики, выпрямившись, она казалась выше ее.

— И помните, при дворе неоткуда ждать помощи, надо уметь самой защищать себя или… или умереть.

Обратно они шли молча. На губах принцессы застыла улыбка. Ничто не могло отвлечь ее от чувства страха за свою жизнь, и это чувство постоянно преследовало ее.

— Если бы вы только знали, — неожиданно сказала она, — как бы я хотела остаться в Англии и никогда, слышите, никогда не возвращаться сюда!

Глава 24.

— Мадам, — клянчили нищие, — когда же мы попадем к королю и он коснется нас?

Они опять заполнили отель дю Ботрэн, надеясь, что с помощью Анжелики вскоре увидят короля. Она пообещала, что в следующее воскресенье они попадут к монарху. Сама Анжелика была слишком занята своими заботами и поэтому отправилась к мадам Скаррон, чтобы попросить ее помочь небольшой группе нищих попасть к королевскому доктору.

***

Анжелика вспомнила, что не видела молодую вдову уже довольно давно. Это было… да, это было во время праздника в Версале в 1668 году. Два года! Что же стало с Франсуазой за это время?

Этими мыслями была занята Анжелика, когда экипаж ее остановился у дверей домика, где мадам Скаррон жила а бедности уже многие годы. Она постучала в дверь, но ответа не было. Но ведь если даже хозяйка отсутствовала, то в доме должна была оставаться прислуга.

Не получив ответа, Анжелика отправилась обратно. Но на ближайшем перекрестке затор из карет заставил ее экипаж остановиться. Анжелика случайно повернула голову и посмотрела вдоль улицы. К своему удивлению, она увидела, как дверь дома Скаррон открылась и оттуда выпорхнула сама Франсуаза, правда, в маске и плаще, но Анжелика легко ее узнала.

— Вот это да! — воскликнула Анжелика, выскочив из экипажа. Она приказала слугам отправляться в отель без нее. Накинув на голову капюшон, она устремилась вслед за Скаррон.

Вдова шла быстро, хотя у нее в руках были две большие корзины. Тут была какая-то тайна, и Анжелика хотела узнать ее, оставаясь незамеченной.

Когда они добрались до Сите, мадам Скаррон решила нанять один из экипажей. Анжелика решила, что не отстанет от нее и пешком, так как обычно экипажи движутся не слишком быстро. Но вскоре она пожалела о таком решении. Ей уже казалось, что путешествию не будет конца. Они пересекли Сену и двигались по бесчисленным улочкам. Ей показалось, что они находятся где-то недалеко от дороги на Вожирар.

Анжелика замедлила шаги и тут же потеряла экипаж из виду. Через некоторое время она снова увидела экипаж, вынырнувший из какого-то переулка, но он был пуст. Анжелика пришла в отчаяние.

Она окликнула хозяина экипажа и сунула ему экю. Без всяких колебаний он указал ей на подъезд, где высадил мадам Скаррон. Это был один из тех новых домов, которые во множестве строились в предместьях.

Анжелика постучалась бронзовым молоточком, висевшим на двери. Ей пришлось ждать довольно долго. Приоткрылся глазок, и девичий голос спросил, что ей нужно.

— Я хотела бы видеть мадам Скаррон.

— Но здесь нет такой. И я вообще не знаю никого с таким именем.

Глазок закрылся.

Анжелику распирало любопытство, ей страшно хотелось разгадать эту тайну. «Ну, моя дорогая, — подумала она, — вы плохо меня знаете, если думаете, что я отступлюсь».

Она знала, как заставить Франсуазу обнаружить свое присутствие, и решила воспользоваться этим способом. Она изо всей силы забарабанила в дверь. Глазок открылся.

— Я же сказала, что мадам Скаррон здесь нет! — крикнула служанка.

— В таком случае скажите ей, что я здесь по поручению короля.

За дверью произошло какое-то замешательство, затем загремели запоры, и дверь отворилась. На верхней ступеньке лестницы, прислонясь к перилам, стояла Франсуаза Скаррон. Выражение ее лица было обеспокоенным.

— Анжелика! Что случилось?!

— А разве вы не рады нашей встрече? Я ведь чертовски устала, гоняясь за вами. А вы как себя чувствуете?

Анжелика поднялась по лестнице и поцеловала подругу.

Франсуаза казалась настороженной.

— Так вас послал король? А почему вас? Неужели изменились его последние указания?

— Нет, не думаю. Но вы странно ведете себя Может быть, вы сердитесь на меня за то, что я давно не проведывала вас? Позвольте объяснить… Но давайте присядем.

— Нет, нет! — мадам Скаррон расставила руки, загораживая Анжелике дорогу.

— Сначала расскажите все.

— Но не можем же мы вечно торчать на лестнице. Что с вами? Вы совсем не та женщина, которую я знала. Если вас что-то тревожит — расскажите мне, и я постараюсь вам помочь.

Но мадам Скаррон, казалось, вовсе не слушала ее.

— Сначала скажите, что передал вам король?

— Король ничего не передавал… Просто я хотела увидеть вас и воспользовалась его именем. Я знала, что это подействует, как: «Сезам, откройся…».

Мадам Скаррон закрыла лицо руками.

— О боже! Вы пришли сюда! Я погибла!

Заметив, что собравшиеся в прихожей слуги смотрят на них с любопытством, она подтолкнула Анжелику к маленькой комнате.

— Теперь уж входите…

Первое, что заметила Анжелика, была колыбелька у окна, в которой она увидела улыбающегося младенца в возрасте нескольких месяцев.

— Так вот что у вас за секрет, бедная Франсуаза! А он у вас премиленький! Можете на меня положиться, я сохраню вашу тайну.

Франсуаза покачала головой и снисходительно улыбнулась.

— Нет, Анжелика, вы не о том думаете. Посмотрите внимательно на дитя.

У ребенка были голубые, как сапфир, глаза, и они показались Анжелике очень знакомыми. И тут ее осенило:

— Так это же ребенок мадам де Монтеспан и короля!

— Верно, — подтвердила мадам Скаррон. — Видите, в каком положении я оказалась. Если бы не просил сам король, я бы ни за что не решилась. Все делалось в такой строжайшей тайне, что никто ни о чем не подозревает. Вы представляете, какой может быть скандал! Тогда мне не жить…

Она усадила Анжелику на софу рядом с собой. Теперь, когда первое волнение прошло, она хотела поговорить спокойно. Она объяснила, что Лувуа порекомендовал ее королю, когда встал вопрос, кому заботиться о ребенке.

— По закону он должен принадлежать мужу мадам де Монтеспан. Но, зная характер маркиза де Монтеспан, нужно было сохранить осторожность. Дело требовало преданности, ума и находчивости. Выбор пал на меня. Мне приходится прятать ребенка ото всех. К тому же ребенок родился с вывернутой ножкой, и я боялась, что он вырастет хромым. Я говорила с королевским доктором, и он сказал, что ребенка нужно отвезти на воды. Так что летом мне придется ехать с ним туда. А вскоре и второй свалится на мои руки.

— Так слухи о том, что Атенаис снова беременна, верны?

— Увы…

— Но почему «увы»?

— Атенаис в отчаянии, она сама говорила мне об этом. Мадам Скаррон хотела что-то добавить, но в это время во дворе послышался стук колес. Кто-то нетерпеливо постучал в двери, и вот уже внизу зазвенел голос мадам де Монтеспан.

Мадам Скаррон побледнела. Она предложила Анжелике спрятаться в гардеробе, но та отказалась. Больше в маленькой комнатке спрятаться было негде.

— Не дурите! Чего вы боитесь? Я сама ей все объясню. Мы никогда не были врагами.

Атенаис ворвалась в комнату, как вихрь, на ходу бросив на стол веер, кошелек и перчатки.

— Ну, это уж слишком! Я только что узнала, что он встретился с ней в гроте Тетис!

И тут, обернувшись, она увидела Анжелику. Это было для нее настолько неожиданно, что Атенаис подумала, что это галлюцинация.

Анжелика, воспользовавшись паузой, заговорила первой.

— Прошу у вас прощения, Атенаис. Когда я вошла сюда, то не знала, что врываюсь в ваш дом.

Мадам де Монтеспан медленно заливалась краской. Ее глаза сверкали гневом.

— Могу вас заверить, — продолжала Анжелика, — что мадам Скаррон сделала все возможное, чтобы сохранить секрет, доверенный ей. И он в надежных руках. Во всем виновата я одна!

— О, я верю вам! — воскликнула Атенаис, разражаясь смехом. Она уселась в кресло и вытянула ноги, обутые в розовые туфельки. — Сними их, — сказала она Франсуазе. — Они просто уморили меня.

Мадам Скаррон опустилась на колени и сняла с нее туфли. Затем Атенаис вновь повернулась к Анжелике.

— Я хорошо знаю вас и ваше ханжество. Любопытная, как привратница, вы всегда за всеми шпионите, но вы хуже лакеев, подглядывающих за своими хозяевами. Сводней из шоколадной лавки вы были, ею и остались.

Анжелика круто развернулась и направилась к двери. С Атенаис лучше не связываться. Анжелика не боялась ее, но испытывала непреодолимый ужас перед ссорой с женщинами, которые бросали ей в лицо обвинения, верные или неверные, но которые оставляли незаживающие душевные раны.

— Стойте!

Повелительный голос Атенаис остановил ее. Трудно не подчиниться потомку Мортемаров, когда та в дурном настроении, Анжелика вернулась. Ну что ж, если Атенаис хочет скрестить с ней шпаги, то она готова. Холодно и неприязненно смотрела она зелеными глазами на мадам де Монтеспан.

Пылающие щеки Мадам де Монтеспан начали увядать. Она поняла, что, унижая соперницу, не достигнет ничего хорошего. И она убавила тон.

— Что за несравненное чувство собственного достоинства у нашей мадам дю Плесси де Бельер, — сказала она насмешливо. — Прямо королева. Не говоря уже о тех таинственных качествах, которые выделяют ее из простых смертных. И именно так сказал о вас король. «А вы заметили, — сказал он мне, — как редко она улыбается? И вместе с тем она бывает весела, как ребенок. Ах, наш двор — такое печальное место!» Двор — печальное место! Вот как вы заставили говорить короля! «Ее таинственность, — сказала я ему однажды, — кроется в тех невзгодах, которые она хлебнула, когда торговала своими прелестями в притонах Парижа до своего замужества с дю Плесси». И вы знаете, как он мне ответил? Он ударил меня! — Она разразилась истерическим смехом. — О, он выбрал для этого подходящее время! На следующий день вас застали в постели с этим азиатом с длинными усами. Вот тут уж я посмеялась!

Внезапно заплакал проснувшийся ребенок. Мадам Скаррон взяла его из кроватки и понесла к няньке. Когда она вернулась, мадам де Монтеспан плакала навзрыд. Истерический хохот перешел в плач.

— Слишком поздно! — стонала она. — Я думала, что его любовь не выдержит такого удара. Но она пережила и это. Наказывая вас, он наказывал себя. И он всю злобу вымещал на мне. Мне приходилось верить, что государственные дела без вас не решаются. «Надо бы посоветоваться с мадам дю Плесси…» — говорил он. Этого я не могла вынести. Он же никогда не советовался с женщинами. Но вы… вы… Он спрашивал у вас совета даже по вопросам международной политики! — мадам де Монтеспан выкрикивала последние слова, как будто у нее в горле что-то взорвалось. — Он относился к вам как к мужчине!

— Вот это должно было быть для вас отрадно, — вставила Анжелика.

— Нет, вы единственная женщина, с которой он так обращается.

— Не правда! Разве Мадам не доверена дипломатическая миссия в Англии?

— Но Мадам — дочь короля и сестра Карла II. Кроме того, если король и поручил ей это дело, все равно он ненавидит ее. Мадам напрасно надеется, что, выполнив успешно эту миссию, она завоюет его доверие и любовь. Король пользуется ее умом, но и ненавидит ее за этот ум. Он не терпит умных женщин.

Вмешалась мадам Скаррон, пытаясь разрядить обстановку.

— А какому мужчине нравятся умные женщины? — вздохнула она. — Мои дорогие, зря вы спорите по пустякам. Как и все другие мужчины, король ищет разнообразия. С кем-то ему нравится болтать, с кем-то посидеть в молчании. У вас завидное положение, Атенаис, и будь я на вашем месте, я воспользовалась бы им. Пытаясь удержать все, вы можете всего лишиться и, проснувшись однажды утром, обнаружить, что король забыл вас… ради какой-нибудь другой обольстительницы.

— Это верно, — сказала Анжелика. — Не забывайте, Франсуаза, что вы единственная, как предрекала колдунья, выйдете замуж за короля. А мы — я и Атенаис — останемся с носом.

Анжелика накинула плащ, собираясь выйти.

— Когда это случится, не забывайте, что когда-то мы были подругами.

Атенаис де Монтеспан вдруг резко, словно подброшенная пружиной, подскочила. Она подбежала к Анжелике и схватила ее за запястье.

— Не подумайте, что то, о чем я сказала, это признание моего поражения. Я не уступлю его вам. Король мой! Он принадлежит мне. И никогда он не будет вашим! Я вырву у него из сердца любовь к вам! А если я не добьюсь этого, то уничтожу вас, а он не тот человек, который любит бесплотных духов.

Она впилась ногтями в руку Анжелики. Внезапная боль разожгла тлеющую ненависть. Анжелика знала, как разрушительны бывают эмоции, они разъедают, как кислота. Но в эту минуту она ненавидела Атенаис так сильно, как никогда в жизни. Вся ругань, которую она когда-либо слышала, обрушилась сплошным потоком на голову мадам де Монтеспан.

Ногти взбешенной фурии оставили на коже Анжелики следы, из которых стала сочиться кровь. Она задержалась в прихожей, чтобы вытереть ее. Тут ее догнала мадам Скаррон.

Та была большой дипломаткой и понимала, что не следует терять расположение женщины, которая в один прекрасный день может стать фавориткой.

— Она ненавидит вас, Анжелика, — шепнула Франсуаза. — Вам нужно опасаться ее. Но знайте, я всегда на вашей стороне.

Анжелика чувствовала, как ненависть, зависть окружают ее со всех сторон. А в ветре, который дул с песчаных холмов, ей слышался мелодичный голос маленького пажа:

Королеве собрали букет цветов Прекрасные юные девы. Маркиз же, вдохнув аромат лепестков, Пал мертвым у ног королевы…

Глава 25.

После мессы король отправился совершать благодеяние — прикасаться к больным. Свита последовала за ним по большой галерее через залу Мира в сады. Больные, сопровождаемые лекарями в длинных мантиях, ожидали у ступеней лестницы, ведущей в оранжереи.

Анжелика была среди придворных дам. По счастью, здесь не было ни мадам де Монтеспан, ни королевы. Мадемуазель де Лавальер, присоединившаяся к Анжелике, выразила свою радость по поводу того, что снова видит здесь подругу.

Глядя на улыбки, которые король посылал мадам дю Плесси, никто при дворе не сомневался, что вслед за короткой порой изгнания маркиза снова пользуется королевским расположением.

После церемонии все отправились подкрепиться угощениями, которые поджидали их в роще Марса. Тут Анжелика увидела мадам де Монтеспан, идущую под зонтом из розового и голубого атласа, который нес за ней негритенок. Она расточала улыбки тем, кого приглашала следовать за собой в свою излюбленную рощицу.

С веселым лаем сбежала вниз по ступенькам фонтана маленькая собачка королевы. За ней — безобразные угрюмые карлики. А далее следовала королева, такая же угрюмая и такая же некрасивая. Королевские карлики под руководством Баркароля выплясывали сарабанду, крутясь среди придворных. Хриплые голоса и грубый смех танцующих тонули в звуках оркестра.

Король, словно загипнотизированный, смотрел на Анжелику, которая стояла рядом с ним.

— Смотреть на вас — это и радость, и мучение! Когда я вижу, как синяя жилка пульсирует на вашей нежной шее, я ходу припасть к ней губами и прислониться горячим лбом. Во мне все поет, когда я ощущаю рядом ваше тепло. Когда же вас нет, меня сковывает ледяной холод, словно суровая зима. Мне нужен ваш взгляд, ваш голос и ваше присутствие. Как бы мне хотелось видеть вас лежащей рядом со мной!

Громкий звон прервал короля. Маленькое блюдце с шербетом вылетело из рук Анжелики, будто вырванное невидимой силой, и разлетелось на мелкие кусочки. Десятка два придворных тут же бросились помогать Анжелике, поднося воду и вытирая платочками ее платье. Слава Анжелики росла.

Близился заход солнца, и было решено выбраться из тени на еще освещенные солнцем лужайки.

Маленькая собачонка еще дергалась в агонии, когда Баркароль вновь показался на покинутом всеми месте. Он подозвал Анжелику и, склонившись, стал внимательно осматривать собачку, бьющуюся в последних конвульсиях.

— Видите? Надеюсь, теперь вам все понятно, «маркиза ангелов»? Ведь несчастное животное отведало то угощение, которое предназначалось вам. Конечно, у вас было бы все не так быстро. Сначала вы почувствовали бы легкое недомогание, впереди вас ждала бы ужасная ночь, а утром вас нашли бы мертвой.

— Баркароль, что вы говорите?! Это гнев короля лишил вас разума!

— Так, значит, вы ничего не поняли? Боже мой, неужели вы не видели, что собака съела ваш шербет?

— Я ничего не видела. Я была занята своим платьем. А собака могла съесть что угодно.

— Вы не верите потому, что вы не хотите этому верить.

— Но кому нужна моя смерть?

— Что за странный вопрос? Той, чье место вы заняли в сердце короля! Или вы считаете, что она преисполнена к вам любви?

— Мадам де Монтеспан? Но это невозможно, Баркароль! Она бессердечна, зла и любит скандалы, но она не зайдет так далеко.

— А почему бы и нет? — он поднял собачку, которая только что испустила дух, и забросил ее в кусты. — Дюшес был одним из тех, кто приложил руку к этому делу. Нааман, маленький негритенок, все мне рассказал. Мадам де Монтеспан считает, что он плохо понимает по-французски. Он спит на диванчике в углу ее комнаты, и она обращает на него внимания не больше, чем на собачонку. Вчера он находился в ее комнате, когда к ней пришел Дюшес. Это ее злой дух. И именно она порекомендовала его королю. Нааман слышал, как она упомянула ваше имя, и стал прислушиваться к разговору. Ибо вы были его первой хозяйкой и он очень любил Флоримона, который играл с ним и таскал ему сладости. Она сказала Дюшесу: «Завтра все должно закончиться. Вы должны выбрать удобное время и поднести ей напиток, в который подмешаете вот это»,

— и она передала ему яд. А Дюшес спросил: «Это приготовила ля Вуазин?» И Монтеспан ответила: «Да, она. А все, что она готовит, действует безотказно». Нааман не знал, кто такая ля Вуазин, но я-то знаю. В свое время ля Вуазин была моей хозяйкой…

Все мысли смешались в голове Анжелики.

— Но если ты прав, то значит, Флоримон не лгал. Он сказал, что Монтеспан хотела отравить короля, но с какой стати?

Карлик задумался.

— Отравить короля? Думаю, что нет. Скорее всего ля Вуазин дала ей какое-то приворотное зелье. А теперь давайте уберемся отсюда, пока Дюшес не пришел полюбоваться на свою работу.

В роще стало темнеть. Баркароль тенью следовал за Анжеликой.

— Что вы собираетесь делать дальше, маркиза?

— Не знаю.

— Надеюсь, теперь вы будете во всеоружии.

— Что вы имеете в виду?

— Что вы будете защищаться и отомстите. Око за око, зуб за зуб! Раз она поступила так, почему бы то же самое не сделать вам? А Дюшеса угостят кинжалом темной ночью на Новом мосту. Вам стоит только приказать.

Анжелика молчала. Вечерний туман пронизывал до дрожи.

— Вам больше ничего не остается, маркиза, — шептал Баркароль. — Неужели вы уступите ей? Ведь она, к чести рода Мортемаров, будет вертеть королем, как захочет. Сам дьявол будет помогать ей в этом.

***

Несколько дней спустя вся королевская семья собралась на пышном празднестве в Версале. Вместе с Мадам и монсеньером приехал их двор. Флоримон, сопровождаемый своим наставником, приветствовал мать, беседующую с королем у фонтана. Она кивнула ему.

— А вот и перебежчик, — ласково сказал король. — Тебе нравится твоя новая должность?

— Сир, двор монсеньора очень хорош, но я предпочитаю Версаль.

— Я восхищен твоей откровенностью. И чего же тебе недостает больше всего вдали от Версаля?

— Вашего величества и фонтанов.

Ничего не могло быть милее сердцу Луи, чем похвала его фонтанам. И даже лесть из уст тринадцатилетнего мальчика показалась ему приятной.

— Ты увидишь их снова. Я позабочусь об этом, когда узнаю, что ты перестал мне лгать.

— Научусь молчать, хотите вы сказать, — ответил Флоримон, — но не перестать лгать. Ибо я никогда не лгал.

Анжелика и аббат, которые стояли неподалеку, забеспокоились, так как король нахмурился, глядя на гордо стоявшего перед ним Флоримона.

— Мальчик не слишком похож на вас внешне, — сказал король Анжелике, — но по поступкам несомненно вашей породы. Если бы не подбородок, можно было бы усомниться в вашем родстве. Да и из всего двора только вы и он осмеливаетесь так смотреть на короля.

— Простите, ваше величество, — сказала Анжелика, кланяясь.

— Что?! Вы просите прощения за него или за себя? Черт побери! Не знаю, что и подумать. Говорят ведь, что истина глаголет устами младенца. Надо допросить Дюшеса. Он был рекомендован мне мадам де Монтеспан, и никто его больше толком не знает.

Позже Анжелика вспомнила, что в это самое время, когда король говорил, подошедший лакей преклонил колен» и предложил королю корзину с фруктами, но не для еды, а для показа. Король похвалил краснобокие яблоки, медовые груши и розовые персики. Фрукты понесли на столы, покрытые скатертями такой белизны, что казалось, будто они засыпаны снегом.

Анжелика смотрела на поле, разукрашенное лучами солнца, как вдруг почувствовала, что чья-то маленькая рука теребит ее за юбку.

— Ма-ам! Ма-ам Плесси!

Обернувшись, она с удивлением увидела Наамана, маленького негритенка в тюрбане и широких шароварах. Даже в опускающихся сумерках было видно, как блестят белки его глаз.

— Ма-ам! Мальчик умер!

Из-за его акцента она никак не могла понять, о чем он говорит.

— Месье Флоримон! Заболел! Умер!

Услышав имя Флоримона, Анжелика схватила негритенка и затрясла его.

— Что с Флоримоном? Отвечай!

— Мой не знает, ма-ам!

Анжелика вихрем помчалась на северную террасу, где совсем недавно видела аббата де Ледигера. Он все еще был там, стоя около вазы с геранью и отражая поддразнивания мадам де Граммон и мадам де Монблан.

— Аббат! — закричала она на бегу. — Где Флоримон?

— Только что был здесь, мадам. Он сказал мне, что у него есть поручение на кухне, и что он скоро вернется. Вы же знаете, что он любит выполнять разные поручения и всегда чувствует себя полезным.

— Нет, нет! — закричал Нааман, тряся тюрбаном. — Он сказал: «Я избавился от этот мальчик. Будьте спокойна. Никто не будет сплетничать…».

— Слышите, что он говорит? Этот мальчуган никогда не врет, — кричала Анжелика, теребя аббата. — Ради бога, скажите, куда он пошел?

— Я… я… он сказал мне… — заикался аббат, — на кухню… он хотел пойти по лестнице Дианы, так быстрее.

Нааман взвыл, как обезьянка, пойманная в ловушку, и высунул язык в сторону дворца. Затем драматически воздел руки кверху и растопырил пальцы.

— Диана… лестница? Очень плохо!

И что было сил ринулся ко дворцу. У него словно выросли крылья за спиной. Анжелика и аббат неслись за ним. Все они мигом добежали до южного крыла.

— Маленький паж в красном? — переспросил стражник. — Да, я видел его минуту назад. И я еще удивился, ведь лестница разобрана для перестройки.

— Но… но… — заикался аббат, — ведь раньше… когда мы жили здесь, то часто пользовались лестницей Дианы. И можно было по южной стороне спуститься на кухню.

— А теперь нет. Лестницу разобрали, и ею нельзя пользоваться.

— Флоримон этого не знает… Флоримон этого не знает… — машинально повторял аббат.

— Неужели мальчишка пошел туда? — ругнувшись, спросил стражник. — Я крикнул ему, чтобы он остановился, уж очень он быстро бежал…

Но Нааман, Анжелика и аббат уже не слушали его, они понеслись дальше. В темноте лестницы нельзя было различить ни ступенек, ни лесов наверху. Работа уже заканчивалась, вокруг не было ни души. И именно сюда побежал Флоримон. У Анжелики подкашивались ноги.

— Стойте! — закричал стражник. — Сейчас я посвечу, а то вы свалитесь вниз. Тут, правда, есть приставная лестница, но ее еще нужно отыскать.

Анжелика все время рвалась вперед. Обессиленная и измученная, она спустилась вниз по проклятой лестнице.

«Флоримон ничего не знал. Они убили моего мальчика… мою гордость и радость…».

Стражник и Ледигер поддерживали ее, усадив на лавочку в тесном вестибюле. Появилась девушка со свечой.

— Вам плохо, мадам? У меня с собой есть нюхательная соль.

— Ее сын упал с лесов, — объяснил девушке стражник. — Побудь здесь со свечой. Я пойду за подмогой.

Вдруг Анжелика замерла.

— Слушайте!

Откуда-то издалека послышался топот бегущих ног, и вот уже прямо на них выскочил Флоримон из того самого коридора, что и девушка. Он бежал, не оглядываясь, и промчался бы мимо, если бы стражник не преградил ему дорогу алебардой.

— Пропустит! — закричал Флоримон. — Я опаздываю к месье де Карапорту. Он послал меня на кухню.

— Остановись, Флоримон! — Аббат пытался остановить мальчика трясущимися руками. — По этой лестнице опасно ходить. Ты разобьешься.

Аббат, бледный, как смерть, опустился на скамейку рядом с Анжеликой.

Запыхавшийся Флоримон стал сбивчиво объяснять, что с ним произошло. Оказалось, что когда он проходил через это самое место, где они сейчас находятся, то увидел герцога Анжуйского, сына короля полутора лет от роду. Малыш ускользнул от нянек и прогуливался по лабиринтам дворца с яблоком в руке и во всем великолепии своих парадных одежд, украшенных большой лентой Святого Людовика. Вечно услужливый, Флоримон подхватил мальчика и отнес к нянькам. И в то самое время, когда Анжелика нагнулась над краем разобранной лестницы, Флоримон выслушивал сердечные благодарственные похвалы от нянек и гувернеров маленького принца.

Анжелика, обессилев от пережитого, привлекла его к себе.

— Если бы ты ушел вслед за Кантором, я бы этого не перенесла.

— Флоримон, кто послал тебя на кухню с поручением? — строго спросил аббат.

— Месье де Карапорт, офицер службы при королевском столе.

Анжелика приложила руки к влажному лбу. «Узнает ли он когда-нибудь правду?».

Она услышала, как в соседней комнате аббат де Ледигер рассказывает Мальбрану о случившемся.

— Разве месье де Карапорт не сказал тебе, что по лестнице нельзя ходить, что там опасно? — спросила она.

— Нет.

— Возможно, он предупреждал тебя, но ты не слушал?

— Нет, не правда, — сердито запротестовал Флоримон. — Он даже сказал: «Иди по лестнице Дианы. Ты ведь знаешь этот путь, он короче».

Не выдумал ли он это? Вряд ли. Анжелика не могла отделаться от мысли, что кто-то упорно старается убить ее сына. Что ей делать? Что придумать?

— Как мне поступить? — спросила она Мальбрана. Седые волосы придавали ему облик мудреца, и он действительно задумался. Слушая рассказ аббата, он несколько раз хмурил брови.

— Нам нужно вернуться в Сен-Клу. Там он будет в большей безопасности.

Анжелика слегка улыбнулась.

— Кто бы мог подумать, что наступит день, когда… Ну да ладно, вы правы.

— Главное, ему нужно подальше держаться от Дюшеса.

— Вы думаете, что опасность грозит ему с этой стороны?

— Даю руку на отсечение. Давайте подождем. Я надеюсь, что все-таки поймаю его с поличным и сдеру с него шкуру заживо.

Флоримон наконец-то понял, что на его жизнь кто-то покушается, и от гордости напыжился, как павлин.

— Все это потому, что я сказал королю, что не врал, когда говорил о Дюшесе. Это лакей Пикар, наверное, слышал мой ответ и донес Дюшесу.

— Но ведь на кухню тебя послал Карапорт.

— Карапорт подчиняется Дюшесу. Значит, старик Дюшес побаивается меня.

— И когда ты только научишься держать язык за зубами!

Анжелика уже пришла в себя, она стала ласкать и целовать сына. Она вдруг вспомнила намеки Баркароля. Избавиться от Дюшеса было бы несложно, если бы Мальбран или еще кто-нибудь нанял убийц.

Анжелика добралась до своей комнаты и, усевшись в кресло, задумалась. Вдруг ей показалось, что она не одна в комнате. Она повернула голову и чуть не вскрикнула от ужаса. Два черных глаза в упор смотрели на нее из-за комода, чья-то черная фигура отделилась от стены и двинулась к ней.

— Баркароль!

Карлик неотрывно и, казалось, сердито смотрел на нее.

— Пойдем, сестра, тебе нужно кое-что узнать, если тебе дорога жизнь.

Она вышла за ним в ту потайную дверь, в которую ее провожал Бонтан. У Баркароля не было свечи, но казалось, что он видит в темноте, как кошка.

— Вот мы и пришли! — сказал он через некоторое время.

Анжелика услышала, как он пальцем скребет по стене, как будто что-то отыскивая.

— Сестра, так как ты одна из нас, то я покажу тебе кое-что. Но будь осторожна. Что бы ты ни услышала и ни увидела, молчи.

— Положись на меня.

— Даже если увидишь преступление. И преступление более ужасное, чем можно себе представить.

— Я не дрогну.

— Если ты произнесешь хоть звук, это будет смертный приговор тебе и мне.

Раздался легкий, едва слышный щелчок, и в открывшейся двери заблестела полоска света. Анжелика приникла к ней.

Вначале она ничего не могла разобрать. Мало-помалу она освоилась и увидела богато обставленную комнату, потом услышала пение, как в церкви. Скользили какие-то тени. Недалеко от двери сидел на корточках мужчина. Он бормотал и пел что-то непонятное, словно подвыпивший. В руке у него был требник, которым он размахивал из стороны в сторону. Сквозь поднимавшийся от котелка пар она различила высокого мужчину, который двигался в ее направлении.

Анжелика почувствовала, как по шее у нее потекли капли холодного пота. «Никогда не видела более чудовищного существа».

Очевидно, это был священнослужитель, ибо на нем было подобие ризы снежно-белого цвета, отороченной черными еловыми шишками. Нездоровый цвет лица, вздувшиеся, посиневшие прожилки — все это указывало на порочность его натуры. Он казался трупом, восставшим из могилы, но оживленным лишь наполовину. Глухое звучание его голоса переходило в старческое дребезжание, но в нем чувствовался непреклонный авторитет. Один его глаз был полностью закрыт, другой — косил. Но этот косой взгляд не упускал ни малейшей детали и проникал в душу.

Среди женщин, стоящих перед ним на коленях, Анжелика узнала колдунью ля Вуазин. Ей показалось, что все поплыло перед ее глазами. Едва не лишившись чувств, она прислонилась к стене. Баркароль схватил ее руку и сильно сжал.

— Не бойся, она не знает, что мы здесь.

— Это дьявол, — произнесла она в ответ, стуча зубами.

— Дьявол уже ушел. Смотри, сейчас все закончится.

Еще одна женщина подошла к священнику и встала перед ним на колени. Когда она откинула вуаль, Анжелика узнала мадам де Монтеспан. Анжелика так удивилась, что позабыла о страхе. Как могла образованная, высокомерная Атенаис оказаться в этом ужасном обществе?! Священнослужитель протянул ей книгу. Маркиза положила на нее свою белую руку, и все кольца ярко заблестели. Словно примерная школьница, она повторяла слова молитвы.

— Во имя Астарота и Асмодея, князей тьмы, я прошу расположения короля и дофина. И пусть это длится вечно. Пусть королева будет бесплодна, пусть король оставит ее постель и будет со мной. Пусть все мои соперницы сгинут!

Анжелика не узнавала ее: она выглядела настолько жалкой и поглощенной своей страстью, что от прежней Атенаис не осталось и следа.

Густой, едкий пар заполнил всю комнату, и лица присутствующих виднелись как в тумане.

Псалмопевец внезапно умолк. Затем закрыл требник и почесался, будто ожидая чьего-то разрешения удалиться. Мадам де Монтеспан спросила:

— А подарок?

— Правильно, подарок, — ответила ля Вуазин, поднимаясь. — Мы не забыли о нем, и вы нам хорошо заплатите. Вы будете довольны таким подарком. Марго, давай сюда корзину.

Девочка лет двенадцати выскочила из тумана и поставила перед Атенаис корзинку, из которой вынула розовую ночную сорочку, расшитую серебром. Анжелика закрыла рот руками, сдерживая крик. В руках у девочки была ее любимая сорочка.

— Осторожно, не держи так долго, — сказала ля Вуазин дочери, — пользуйся листьями платана, которые я принесла.

— Тереза! — позвал кто-то.

Появилась одна из девушек Анжелики.

— Возьми-ка это, моя девочка, — сказала ля Вуазин, — но обращайся с ней осторожно. Вот тебе листья платана для защиты рук. Не закрывай корзину, Марго.

Она пошла в другой конец комнаты и вернулась с пучком белых полосок материи, на которых, виднелись пятна крови.

Анжелика в ужасе закрыла глаза и прижала руки к груди, готовая крикнуть во весь голод: «Убийцы!» У нее не было сил смотреть, но она слышала, как в комнате все засуетились и стали задувать свечи, готовясь расходиться.

Скрипучий старческий голос произнес:

— Смотрите, чтобы сторожа не заглянули в корзину.

— Это не страшно, — хихикнула ля Вуазин. — После того, что я предприняла, стражники будут побаиваться меня и лебезить передо мной.

Наступило полное молчание. Анжелика открыла глаза и очутилась во тьме, так как Баркароль закрыл глазок в двери.

— Я думаю, вы узнали достаточно, большего вам не вынести. Давайте поспешим обратно, чтобы не натолкнуться на Бонтана. Он, как сова, шныряет по ночам.

Когда они вернулись в комнату Анжелики, карлик привстал на цыпочки, достал из буфета бутылку со сливовой настойкой и наполнил два бокала.

— Выпейте, на вас лица нет. Вам это непривычно, не то, что мне. Боже, я целых два года служил в доме ля Вуазин и хорошо узнал ее. Познакомился и с другими. Но она хуже всех. Раз Тереза присутствовала на этом шабаше ведьм, то это неспроста. Голову даю на отсечение, что мадам де Монтеспан хочет извести вас. Я узнал, что не так давно ля Вуазин ездила в Оверен и Нормандию, чтобы раздобыть там кое-какие части для снадобья, которое отправляет на тот свет, не оставляя следов.

— Но теперь-то я предупреждена и не попаду в западню. И, кроме того, я знаю, у кого мне спросить совета и к кому обратиться за помощью. — Она выпила наливку. — А кто был этот священнослужитель?

— Аббат Гибур из прихода Сен-Марсель. Он один из тех, кто готовит питье из крови младенцев.

— Прекратите! — в ужасе закричала Анжелика.

— В доме ля Вуазин есть специальная печь, в которой она сожгла не менее двух тысяч недоношенных и принесенных в жертву младенцев…

— Замолчите!

— Превосходные люди, правда, маркиза? А какие преданные друзья, а? Тот, что гнусавил псалмы рядом с вами, — Лесарж, отец колдовства. Мадам де Лароше-Гийон — крестная мать его дочери. Хе-хе-хе!

— Заткнись! — не выдержала Анжелика. — Она схватила с камина фарфоровую статуэтку и изо всей силы швырнула в него. Статуэтка ударилась о стену и разлетелась на куски.

Баркароль сделал сальто и прыгнул к двери, не переставая хихикать. Еще долго слышала она его непристойный смешок, звучащий в коридоре.

Когда на следующую ночь Тереза вошла в ее комнату с розовой сорочкой в руках, Анжелика сидела у туалетного столика. Она в зеркало наблюдала, как девушка аккуратно расстелила сорочку на кровати, подбила подушки и откинула покрывало.

— Тереза!

— Да, мадам.

— Тереза, ты знаешь, что я очень довольна тобой…

Девушка застыла с глупой улыбкой на лице.

— Мадам, вы очень добры… — И я хотела бы сделать тебе маленький подарок. Ты заслужила его. Я хочу подарить тебе ту самую ночную сорочку, которую ты принесла мне. Она подойдет тебе. Бери ее…

Анжелика отвернулась от зеркала. В комнате наступила тишина. Она увидела, как изменилось выражение лица девушки, и это говорило яснее всяких слов.

— Бери ее! — повторила Анжелика страшным голосом, сжав зубы. — Бери ее. — Она надвигалась на девушку, и ее изумрудные глаза горели адским огнем. — Почему ты не хочешь взять ее? А-а, я знаю почему! Покажи свои руки, негодяйка!

Тереза выронила листья, зажатые в руках;

— Листья платана! — кричала Анжелика, топча их ногами. Она набросилась на девушку с кулаками. — Вон отсюда! Иди к дьяволу, своему хозяину!

Спрятав руками лицо, Тереза с громким плачем выбежала из комнаты.

Анжелика дрожала всем телом.

Когда вошла Жавотта с подносом для ужина, она увидела, что хозяйка стоит посреди комнаты и смотрит перед собой невидящими глазами. Девушка тихо составила блюда с подноса на стол.

— Жавотта, — вдруг окликнула ее Анжелика, — ведь ты всегда любила Давида Шайо?

Девушка вспыхнула, глаза ее широко раскрылись.

— Прошло уже много времени с тех пор, как я видела его в последний раз, мадам.

— Но ведь все это время ты любила его, да?

— Да. Но он, наверное, теперь и не посмотрит на меня. Сейчас он стал таким важным, ведь он владелец ресторана и шоколадной лавки. Говорят, что он собирается жениться на дочери нотариуса.

— А зачем она ему? Ему нужна женщина вроде тебя. Вы должны пожениться.

— Но я недостаточно богата для него, мадам.

— Значит, ты станешь богатой, Жавотта. Я назначу тебе ренту в четыреста ливров в год и дам полное приданое. Ты получишь две дюжины простыней, нижнее белье. Ты будешь такой завидной партией, что он совсем по-иному посмотрит на твои розовые щечки и хорошенький носик. Ты честная девушка, Жавотта?

— Да, мадам. Я молилась пречистой деве. Но сами знаете, как мне трудно с этими нахалами лакеями, да и благородные дворяне тоже пристают. Временами бывает очень трудно…

Анжелика обняла ее и крепко прижала к себе, восхищаясь бедной сироткой, ухитрившейся сохранить чистоту в развратном Версале.

— А теперь иди, дитя мое. Завтра я буду в Париже и увижу Давида. Скоро вы поженитесь.

— Давайте я помогу вам приготовиться на ночь. — Жавотта направилась к розовой сорочке.

— Нет, не надо. Беги к себе, я хочу побыть одна.

Жавотта повиновалась, но на пути кинула взгляд на графинчик с наливкой, который в последнее время часто стоял пустой.

Глава 26.

На следующий день Анжелика возвращалась из Парижа в Сен-Жермен. Вдруг впереди она заметила другую карету, съехавшую в канаву, а приблизившись, увидела, что у куста шиповника сидит девушка в одежде придворных дам де Монтеспан. Это была мадемуазель Дезиль.

Анжелика дружески помахала ей рукой.

— Ох мадам, ну и попала же я в переделку! — воскликнула девушка. — Мадам де Монтеспан послала меня со срочным поручением, и она здорово рассердится на меня за это опоздание. Я ведь торчу здесь уже с полчаса. Этот дурень кучер не заметил огромного камня посреди дороги.

— Вы едете в Париж?

— Да, но это половина дела. Я должна встретить одного человека на перекрестке дороги в Буа-Си. Он должен кое-что передать для мадам де Монтеспан. Но я опоздаю, и этот человек может уйти, не дождавшись меня. Мадам де Монтеспан будет страшно разгневана.

— Садитесь ко мне. Сейчас я прикажу повернуть лошадей назад.

— Мадам, вы так добры…

— Я не оставлю вас в беде. К тому же мне будет приятно оказать услугу Атенаис.

Мадемуазель Дезиль подобрала юбки и села рядом с Анжеликой на краешек сиденья. Анжелика краем глаза наблюдала за девушкой. Она уже давно хотела войти в контакт с кем-нибудь из свиты де Монтеспан. Слабый характер Дезиль был ей известен. Она плутовала за картами, и только Анжелика, знакомая с этими приемами еще по «Двору чудес», могла уследить за ее проделками.

— Вот мы и приехали! — воскликнула девушка, высунув голову из кареты.

Анжелика приказала кучеру остановиться. Из густых зарослей возле дороги вышла девочка лет двенадцати и подошла к карете. Одета она была просто, на голове был белый чепец. Девочка передала Дезиль маленький пакетик. Та, в свою очередь, шепнула ей что-то и вынула кошелек. Увидев, какую сумму она отсчитала, Анжелика в изумлении подняла брови.

«Что же в этом пакетике, если он так дорого стоит?» — думала она, глядя на Дезиль, которая укладывала пакет в большую сумку. Анжелике показалось, что она различила в пакете флакон.

— Теперь мы можем вернуться, мадам, — сказала Дезиль, явно успокоившись, что так успешно справилась с поручением.

Когда карета разворачивалась, Анжелика еще раз успела взглянуть на девочку в белом чепце, которая тут же скрылась в зарослях.

«Где же я ее видела?» — с тревогой думала Анжелика.

Карета катила в Сен-Жермен, и чем дальше, тем больше Анжелике казалось, что она просто обязана воспользоваться предоставившимся случаем. Неожиданно она вскрикнула.

— Что с вами, мадам?

— Ничего особенного. Просто расстегнулась булавка.

— Разрешите вам помочь?

— О, спасибо, не нужно.

Анжелика вдруг побледнела, потом так же внезапно покраснела, так как вспомнила, где видела девочку. Это была дочка ля Вуазин, та самая, что принесла корзину.

— Давайте я помогу вам, мадам, — настаивала девушка.

— Хорошо, помогите отстегнуть застежку на юбке.

Дезиль выполнила просьбу, и Анжелика поблагодарила ее за помощь.

— Вы так добры. Знаете, я просто восхищаюсь вашим искусством, ведь вы следите за нарядами Атенаис.

Девушка в ответ улыбнулась.

Анжелика подумала: «А знает ли эта девушка об адских замыслах своей хозяйки? Кто знает, может быть, она сейчас везет яд, которым мадам де Монтеспан собирается отравить мадам дю Плесси. Судьба порой шутит очень зло. Да, но что же я попусту трачу время?».

— Но больше всего я восхищаюсь вашим умением играть в карты, — продолжала Анжелика доверительным тоном. — В прошлый понедельник я видела, как вы обчистили герцога де Шолне. Бедняга теперь не скоро оправится. И где вы научились так искусно мошенничать?

Притворно-сладкая улыбка мигом исчезла с лица девушки. Она побледнела, а потом покраснела.

— Что вы говорите, мадам?! Мошенничать?! Что вы, я никогда не позволила бы себе такого!

— И я тоже, дорогая моя, — резко сказала Анжелика. Она взяла руку девушки, перевернула ее ладонью вверх и стала рассматривать пальцы. — У вас такая нежная кожа на пальчиках, и вы, несомненно, пользуетесь этим. Я видела, как вы шлифовали пальцы кусочком шкурки, чтобы сделать их более чувствительными и лучше различать наколки на картах во время игры. Эти наколки такие крошечные, что только такие нежные пальчики, как у вас, могут их различить. У герцога де Шолне слишком грубые руки, чтобы он мог что-нибудь заподозрить. Но мне кажется, что подозрение у него возникло…

Сразу же весь внешний лоск слетел с девушки. Ей было хорошо известно, что. при дворе самым большим позором считается шулерство при игре в карты. Герцог и так проиграл не менее тысячи ливров девушке незнатного происхождения, а если станет известно, что она плутовала, то и он не перенесет такого позора, и ей несдобровать.

Анжелика еле удержала девушку, которая хотела броситься на колени прямо в карете.

— Мадам, вы можете погубить меня!

— Встаньте. Какая мне от этого польза? Вы очень ловкая и умная мошенница. Только я одна раскусила вас. Я думаю, что вы и дальше будете выигрывать… если не вмешаюсь я…

Лицо Дезиль отражало все цвета радуги.

— Мадам, что я могу сделать для вас?

Девушка расплакалась и сквозь слезы стала рассказывать историю своей жизни. Она была незаконной дочерью какого-то дворянина, имени которого не знала. Ее мать была горничной в игорном доме. Отсюда и такие познания у девушки. Атенаис, которая разбиралась в людях, взяла ее в свою свиту. И теперь девушка была при дворе, но это не могло спасти ее от привычек, усвоенных с детства. Такой привычкой была игра в карты.

— Но я ведь мошенничаю не всегда, когда я не жульничаю, то проигрываю. Я сейчас в долгах, и все, что я выиграла, придется отдать другим. А у мадам де Монтеспан я боюсь просить.

Анжелика вытащила увесистый кошелек и бросила его ей в подол. Девушка взяла его дрожащими руками, румянец снова залил ей щеки.

— Мадам, что я могу сделать для вас? — снова спросила она.

Анжелика кивнула на сумочку.

— Покажи мне, что там.

После минутного раздумья девушка вытащила бутылочку с темной жидкостью.

— Знаете ли вы, для кого предназначена эта отрава?

— Что вы имеете в виду, мадам?

— Может быть, вы этого не знаете, но я думаю, что ваша хозяйка уже два раза пыталась отравить меня. Что сможет удержать ее от третьей попытки? Ведь я узнала эту маленькую девочку, которая дала вам флакон. Это дочь ля Вуазин, колдуньи, которую я тоже хорошо знаю.

— Мадам де Монтеспан приказала съездить за снадобьем, приготовленным колдуньей, но мне вовсе не было известно, для кого оно предназначено.

— Я думаю, что скоро мы это узнаем, — резко сказала Анжелика, — ибо я рассчитываю на вас. Думаю, что вы предупредите меня об опасностях, которые будут мне грозить. Держите уши и глаза открытыми и сообщайте мне все, что станет вам известно.

Анжелика крутила флакон в руке. Девушка робко протянула руку, чтобы взять его.

— Нет, — сказала Анжелика, — пусть он лучше будет у меня.

— Мадам! Сначала я почти ничего не могла понять. Но мало-помалу моя хозяйка распалилась и повысила голос: и вот тут-то я услышала: «Или эта женщина колдунья, или ля Вуазин дурачит нас. Все наши попытки потерпели неудачу. Кто-то ее, наверное, предупреждает. Но кто? Этому нужно положить конец. Вы пойдете к ля Вуазин и поговорите с ней. Я и так много ей плачу. Или она сделает то, что надо, или сама поплатится за все. Сейчас я напишу ей». Она села за бюро, написала записку и отдала ее Дюшесу. «Дадите ей прочесть, пусть она поймет, как я зла. Потом тут же сожгите записку. И не уходите оттуда, пока она не даст вам требуемого. Подождите, у меня есть платок, принадлежащий той, о ком мы говорили. Мне отдал его паж, он думал, что это мой. Но у меня нет связи ни с одной девушкой из ее прислуги после того, как она выгнала Терезу. И вообще, она какая-то странная женщина. И что только нашел в ней король?» Несомненно, она говорила о вас, мадам.

— Я тоже так думаю. И когда же Дюшес встретится с ля Вуазин?

— Сегодня ночью.

— Где и во сколько?

— В полночь в таверне «Золотой рог».

— Хорошо, вы во многом помогли мне. Теперь я на время позабуду о ваших пальчиках. Ну вот мы и в Сен-Жермене. Я бы не хотела, чтобы кто-нибудь видел нас вместе. Приведите себя в порядок. Потрудитесь хорошенько, вы выглядите ужасно.

Мадемуазель поспешно привела себя в порядок. Бормоча слова благодарности, она выскочила из кареты и скрылась.

— В Париж! — крикнула Анжелика кучеру, высунувшись из окна кареты.

***

Переодевшись в грубую одежду и, спрятав под черный платок волосы, Анжелика стала похожа на женщину из лавки. Она позвала Мальбрана. Еще раньше она вызвала его из Сен-Клу, хотя понимала, что подвергает Флоримона риску, оставляя его только на попечении аббата.

Мальбран, войдя в комнату, удивился, увидев там женщину из простонародья, но еще больше он удивился, узнав в ней мадам дю Плесси.

— Мальбран, я хочу, чтобы вы сопровождали меня.

— Вы и так неузнаваемы, сударыня.

— Там, куда я направляюсь, этого будет недостаточно. Я вижу, вы при шпаге. Возьмите еще и пистолет. Разыщите Флико и ждите меня в аллее за домом. Я выйду через садовую калитку.

— Все будет исполнено, сударыня.

Немного погодя Анжелика, сидя на лошади позади Мальбрана, прибыла на окраину Сен-Дени. Флико сопровождал их бегом. Они остановились у затемненной гостиницы «Три товарища».

— Оставьте лошадь здесь и дайте хозяину мелочь, чтобы он присмотрел за ней. Иначе нам не выбраться отсюда. В этой темноте лошадь может легко потеряться.

Мальбран сделал все, что приказала Анжелика, и пошел за ней. Он не задавал вопросов, лишь покусывал кончики усов да ворчал на грязь, которая не высохла даже под летним солнцем.

Было похоже, что этот район был знаком старому вояке. Наверное, в былые годы ему приходилось не раз здесь бывать. Неподалеку от того места, где они находились, стояла выкрашенная в красный цвет статуя Вечного Отца. Флико был в восторге, чувствуя себя здесь как дома.

В необычном дворце из грязи и битого щебня восседал Великий Керэ — Жанин.

— Деревянный зад — в своей деревянной чашке, как на троне. Подданных у него было великое множество, и его могли бы доставить в любое место, стоило только пожелать. Но Жанин не любил суетиться. Темнота в его жилище была такой, что даже днем здесь горели масляные светильники. Деревянный зад любил вести именно такой образ жизни.

Добраться до него было нелегко. Раз двадцать посетителей останавливали люди не слишком благообразной наружности и спрашивали, какого черта им здесь надо. Флико говорил пароль, и их пропускали.

Наконец Анжелика добралась до Великого Керза. С собой у нее был увесистый кошелек, который она попыталась тут же всучить ему. Но Деревянный зад только презрительно посмотрел на нее:

— Не спеши!

— Кажется, ты не очень-то рад видеть меня, Жанин? Разве я не посылаю тебе то, что должна? Разве твои слуги не приносят тебе под Новый год сочного зажаренного поросенка, индюшку и три бочонка вина на великий пост?

— Слуги, слуги! Нужны мне эти ослы! Ты думаешь, у меня нет другого дела, как хлебать твой суп и пережевывать твое мясо? Да у меня столько денег, что я могу устроить пир тогда, когда захочу. Что я частенько и делаю. А у тебя, красавица, что — мало времени, что ты так редко заходишь сюда?

Повелитель нищих и бродяг был страшно раздражен. Он считал, что Анжелика просто пренебрегает знакомством с ним. Ему вовсе не казалось странным, что придворная дама ползет по полуметровому слою грязи, да еще рискуя жизнью среди бандитов, и все только для того, чтобы повидать его. Что ж, среди монархов такое возможно. Он был королем отверженных и знал своих подданных.

— Мы могли бы договориться с ля Рейни, если бы вы помогли нам. На кой черт он окружил нас полицейскими? Кому понравится быть в окружении полиции? Полиция нужна лишь для богатых дураков. Нам ведь приходится туго. Как нам жить дальше, что нам уготовано? Тюрьма… веревка… галеры? Он хочет нас извести, проклятый ля Рейни!

Жанин искренне горевал. «Двор чудес» доживает свои последние дни с тех пор, как ля Рейни стал лейтенантом полиции и распорядился поставить фонари на всех улицах Парижа.

— А это кто? — вдруг спросил Жанин, указывая черенком курительной трубки на Мальбрана.

— Друг. Ты можешь доверять ему. Его зовут «Точный удар». Ему отведена главная роль в том небольшом спектакле, который я собираюсь разыграть. Но его одного не хватит, нужны еще три-четыре человека.

— Те, которые знают, как играть… со шпагой или с дубинкой? Таких можно отыскать.

Анжелика поделилась с ним планом. Человек, который принес письмо колдунье ля Вуазин, встретит ее в кабачке. Они подождут, пока встреча закончится. А затем, когда этот человек выйдет, наши люди схватят его и…

— И р-раз! — Деревянный зад схватил себя рукой за горло.

— Нет, нет! Не надо крови. Мне нужно просто допросить его. Мальбран возьмет это на себя.

Проникнуть в дом ля Вуазин для бродяг не составляло труда. Они имели сообщников в ее собственном доме. Пикар был ее лакеем, а ее дочь была любовницей Коссака. С их помощью Жан-фонарщик легко может проникнуть к ля Вуазин. Несмотря на то, что колдунья имела доступ в широкое общество, одной ногой она стояла на «дне Парижа». Она понимала, как полезна дружба с Великим Керзом.

— Но ее-то не нужно выдавать? — обратил к Анжелике понимающий взгляд Великий Керз. — Мы не доносчики. Предателям — смерть! Власть отверженных вечна! — прорычал он. — И ля Рейни не уничтожит нас! В отбросах всегда остается росток жизни!

Анжелика плотнее запахнула плащ, она ощущала какую-то слабость. В тусклом свете масленых светильников лицо Великого Керза под шляпой со страусовыми перьями, казалось, было отмечено печатью Каина. Бородатые красные рожи окружали его со всех сторон, и лишь бледное изнуренное лицо Жана-фонарщика выделялось на этом фоне.

Анжелика знала многих бродяг, столпившихся возле Деревянного зада. Пьяница, Крысиная отрава, Испанец и еще несколько, чьи клички она уже позабывала. А вот и новичок по прозвищу «Череп». Свою кличку он получил за обезображенное лицо — монахи из Братства Святого Причастия вырезали ему губы за богохульство, и его зубы торчали наружу.

Но Анжелика дрожала не от страха, так как знала правила игры, да и не впервые уже прибегала к помощи этого отвратительного мира.

Отверженные никогда не прощали измены и никогда не выдавали сообщников. На самом верху или на самом «дне» «братья» всегда могли рассчитывать на бродяг. Если они бедны, то могли получить миску супа, а если богаты, то им помогали шпагой, кинжалом или дубинкой. И эта связь была прочной, примером чему являлся Баркароль, Деревянный зад не распрощался с ним. Анжелика не боялась их. Их волчья жестокость страшила ее гораздо меньше, чем дружба некоторых лиц из высшего общества.

Услышав громоподобный голос Великого Керза, она припоминала ласковые слова, полные тайного смысла и высказанные при различных обстоятельствах. Анжелика чувствовала головокружение, как будто стояла на краю пропасти, куда толкал ее злой рок.

***

Придя домой, Анжелика сразу же уселась за бюро. Ей ничего больше не оставалось, как только ждать и стараться поменьше думать о том, что произойдет в трактире «Три товарища».

Около десяти часов пришел Мальбран. На его лице была серая маска, закутан он был в такой же серый плащ. Анжелика говорила с ним тихо и спокойно, будто кто-то мог подслушать в этой милой ей комнате, где она не так давно занималась любовью с Ракоци.

— Так же, как и я, вы хорошо знаете, какие сведения я хочу получить от Дюшеса. Поэтому-то я и выбрала вас. Пусть он подробно расскажет о планах той женщины, которая его послала. Пусть назовет имена людей, которые хотят отравить мне жизнь и меня саму, но самое главное — добудьте письмо. Наблюдайте за окном гостиницы. Если Жану не удастся стащить записку, врывайтесь в дом с вашими людьми. Попытайтесь добыть и ту жидкость, которую ля Вуазин приготовила для передачи Дюшесу.

Итак, Анжелике осталось только ждать, и она ждала.

***

Через два часа после полуночи она услышала легкий щелчок и тяжелые шаги в вестибюле. Вошел Мальбран и разложил на столе несколько предметов. Она увидела носовой платок, бутылочку, сумку и записку. Мадам де Монтеспан писала ужасные вещи. Ее слова просто потрясли Анжелику.

«Вы обманули меня. Эта особа жива, а привязанность короля к ней растет с каждым днем. Ваши обещания не стоят тех денег, что я плачу вам, — больше тысячи экю. И это за те снадобья, которые не приносят мне ни любви одного, ни смерти другой. Подумайте, ведь я могу сильно, подорвать вашу репутацию, и весь двор отвернется от вас. И горе вам, если счастье не улыбнется мне и на этот раз!».

— Ха! Чудесно! — воскликнула Анжелика. — На этот раз счастье улыбнется нам… мне!

На краешке записки она заметила красное пятно, которое постепенно бурело. Анжелика коснулась его пальцем и почувствовала, что оно влажное. Она тут же позабыла обо всем и посмотрела на Мальбрана.

— Что с Дюшесом? Что вы сделали с ним? Где он?

Мальбран отвернулся.

— Если течение достаточно сильное, то он уже в море.

— Что вы сделали, Мальбран! Я же говорила, что не хочу крови!

— От трупа лучше избавиться, прежде чем он завоняет… Сударыня, выслушайте меня. То, что я собираюсь сказать, может показаться странным в устах такого непригодного ни к чему старика, как я. Но я очень люблю вашего сына. Всю свою жизнь я только и знал, что делал глупости. Я разбираюсь только в оружии и совсем не умею заботиться о своем кошельке. Я постарел, тело мое одряхлело, и мадам де Шуази однажды сказала мне: «Мальбран, что бы вы сказали, если бы вам поручили двух мальчиков из благородной семьи, чтобы вы научили их владеть оружием?» И я сказал себе: «А почему бы и нет?» Вот так я попал к вам, мадам, и стал воспитывать ваших детей. Может быть, и у меня есть дети, но я об этом никогда не думал. Вот Флоримон — это другое дело. Сомневаюсь, чтобы вы знали его лучше, чем я, хотя вы и родная его мать. Этот мальчик рожден быть со шпагой в руках. И когда такой старик, как я, видит силу и талант, то ему становится приятно. И только теперь я начинаю думать о том, что впустую прожил жизнь, и что я очень одинок. В этом малыше я вижу и своего сына, которого, быть может, у меня никогда не было и которого я так и не смог научить искусству фехтования. Вам этого не понять, мадам. А Дюшес… он ведь хотел убить Флоримона.

Анжелика закрыла глаза, так ей было дурно.

— До сих пор, — продолжал Мальбран, — не было достаточной определенности. Теперь все стало на свои места. Он сознался, когда ему стали поджаривать пятки: «Да, я хотел избавиться от этой маленькой вши, — говорил он, — он скомпрометировал меня в глазах короля! Он разрушил все мои надежды!».

— Так это правда, что он подсыпал порошок в кубок короля?

— Ему приказала это делать любовница короля. Все это чистая правда. И он угрожал убить Флоримона. Это он подсыпал отраву в шербет, который предназначался вам. И Монтеспан ездила к ля Вуазин, чтобы найти способ разделаться с вами. Карапорт, один из слуг короля, был их сообщником. Именно он послал малыша на кухню с поручением и посоветовал бежать по лестнице Дианы, прямо по лесам.

Мальбран замолчал и вытер лицо.

— Я должен был избавиться от этой падали, — продолжал он глухим голосом.

— Мои помощники превосходно справились со своими обязанностями. Жан-фонарщик договорился со слугой ля Вуазин, что он будет вместо него нести факел. Он притворился глухонемым, и поэтому она взяла его на встречу с Дюшесом. Все шло по плачу. Мы ждали снаружи. Вскоре я увидел, что у ля Вуазин и Дюшеса что-то не ладится. Они не могли найти письма. Затем началась потеха. Ля Вуазин ушла, она даже не потребовала положенной платы. Жан-фонарщик ради шутки пошел провожать ее домой. Мы же занялись Дюшесом. И, надо сказать, нам пришлось повозиться. В конце концов мы схватили его, отобрали шпагу, платок, бутылочку, коробочку с порошком и вырвали у него те самые тайны, о которых я уже вам рассказал.

— Превосходно! — Анжелика выдвинула ящичек бюро и вынула кошелек с золотом. — Это вам, Мальбран. Вы славно потрудились.

Мальбран отвел ее руку.

— Я никогда не отказываюсь от денег. Благодарю вас, сударыня. Но поверьте мне, я поклялся, что совершу это бесплатно. Я поклялся отомстить за вас.

— Благодарю вас, Мальбран. Завтра вы отправитесь в Сен-Дени, а потом обратно в Сен-Клу. Я хочу, чтобы вы и дальше были с Флоримоном. А теперь прощайте! Спокойной ночи!

Глава 27.

Король еще не вернулся с мессы, и Анжелика, приехавшая поздно вечером, ожидала появления его величества, смешавшись с толпой в зале Меркурия в Версале.

Она надеялась, что ее отсутствие не будет замечено, и появилась пораньше, приведя себя в порядок. Она живо интересовалась подробностями поездки Мадам к своему брату Карлу II в Англию. Оказывается, при дворе ходили слухи, что Анжелика тоже поехала с Мадам. Говорили, что Мадам скоро вернется, и что ее переговоры были почти безрезультатными.

Анжелика слышала, как один из придворных упомянул об отсутствии Дюшеса. Она вышла из толпы придворных и подошла к окну в большом зале. Стоял превосходный день. Анжелика вспомнила свой первый приезд в Версаль, и тут же ее мысли перескочили на ту единственную в мире женщину, которая угрожает ей.

Вскинув голову, Анжелика твердой походкой направилась прямо через большую залу в левое крыло. Пройдя несколько дверей, она оказалась в комнате, которая выходила на веранду.

Мадам де Монтеспан сидела за туалетным столиком. Вокруг нее суетились девушки, весело щебеча. Заметив Анжелику, все мгновенно смолкли.

— Доброе утро, Атенаис, — весело сказала Анжелика.

Фаворитка повернулась к ней.

— О, как мило! Чем могу быть вам полезной?

Соперницы хорошо знали друг друга и сейчас старались перещеголять одна другую в любезности. Голубые глаза Атенаис внимательно смотрели на Анжелику. Она ни на секунду не сомневалась, что этот визит не предвещает ничего хорошего.

Анжелика расправила юбки и села на маленькую софу, обитую той же материей, что и стулья у туалетного столика.

— У меня есть для вас интересная новость.

— В самом деле?

Анжелика заметила, как побледнела мадемуазель Дезиль. Большой гребень, с помощью которого она украшала волосы хозяйки, задрожал в ее руках.

Мадам де Монтеспан повернулась к зеркалу.

— Ну что же, мы ждем, — холодно сказала она.

— Здесь слишком много народу. А я думаю, что это не для чужих ушей.

— Вы хотите, чтобы я выставила прислугу? Но это невозможно.

— Может быть. Но так будет лучше.

Мадам де Монтеспан снова повернула лицо к Анжелике. Увидев выражение лица соперницы, она заколебалась.

— Я ведь еще не готова, волосы не уложены. А король скоро будет ждать меня для прогулки по саду.

— Не беспокойтесь, я помогу вам справиться с волосами.

Девушки вышли из комнаты. Анжелика встала позади маркизы и принялась умело укладывать тяжелые пряди волос.

— Я хочу уложить их по последней моде, как рекомендует Бине. Эта прическа вам пойдет.

Мадам де Монтеспан внимательно наблюдала за Анжеликой в зеркало. Та была еще прекрасней, а значит, и более опасной, ибо красота ее была необычной. Прекрасный цвет лица, чистая и гладкая кожа, маленький, аккуратный носик. Глаза — словно драгоценные камни.

Анжелика не смотрела в зеркало, избегая взгляда Атенаис. Вдруг она наклонилась и прошептала «подруге» в самое ухо:

— Дюшес умер прошлой ночью от руки убийцы.

Ни один мускул не дрогнул в лице Атенаис, напротив, она как-то холодно встретила это сообщение.

— Гм… а мне никто ничего не говорил об этом.

— Об этом еще никто не знает, кроме меня. Хотите знать, как это произошло?

Она отделяла локоны один от другого, расчесывая их гребнем из слоновой кости…

— Дюшес выходил из дома ля Вуазин. Он принес ей письмо, а оттуда вынес маленькую сумку и флакон. И никто бы этого не знал, кроме вас. Осторожнее, моя дорогая, вы совсем смяли баночку с румянами.

— Свинья! — сквозь зубы процедила маркиза. — Шлюха! Паскуда! Как же вы посмели сделать это?!

— О чем это вы? — Анжелика швырнула гребень на туалетный столик. — А вы сами? Ведь вы хотели убить моего сына!

Тяжело дыша, они смотрели друг на друга в зеркало.

— Вы хотели лишить меня жизни, приговорив к ужасной и постыдной смерти. Вы призвали на мою голову все проклятия дьявола. Но теперь дьявол занялся вами. Слушайте внимательно. Дюшес мертв потому, что не умел держать язык за зубами. Никто не должен был знать, куда он ходил прошлой ночью, и что делал потом, и кто написал письмо, которое он принес ля Вуазин.

Мадам де Монтеспан почувствовала внезапную слабость.

— Письмо… — сказала она дрогнувшим голосом. — Неужели он не сжег письмо?

— Нет, — сказала Анжелика и стала говорить наизусть: «Эта особа жива, а привязанность короля к ней растет с каждым днем. Ваши обещания не стоят тех денег, что я плачу вам, — больше тысячи экю. И это за те снадобья, которые не приносят мне ни любви одного, ни смерти другой».

Атенаис побледнела, как полотно, но самообладание не покинуло ее. Она рванулась из цепких рук Анжелики.

— Пустите меня, Горгона! Вы убиваете меня! Что мне нужно сделать, чтобы получить письмо обратно?

— Я никогда не отдам его вам! — сказала Анжелика. — Или вы считаете меня дурой? Письмо и другие безделушки, О которых я вам говорила, находятся в надежных руках. Они у адвоката, и я надеюсь, что вы простите меня, если я не назову вам его имени. Но знайте, что у него есть много возможностей видеть короля. И я думаю, что его величество без труда узнает ваш почерк и ваш стиль.

В полном отчаянии Атенаис передала Анжелике гребень так, будто та была простой служанкой. Накручивая волосы, Анжелика глянула в зеркало и встретила в нем свирепый взгляд соперницы.

— Оставьте мне короля! — неожиданно спокойно сказала Атенаис. — Оставьте мне короля. Ведь вы не любите его.

— А вы?

— Но он мой. Мне больше подходит роль королевы.

— Да, я забыла вам сказать еще одну вещь, Атенаис. Учтите, что моему адвокату известно и о ночной сорочке, которую вы подсылали ко мне. И он расскажет королю, что вы хотели сделать со мной. И еще один совет на прощанье, моя дорогая. Ваши волосы смотрятся прекрасно, но грим окончательно испорчен. На вашем месте я бы начала сначала.

Как только Анжелика вышла, стайкой вбежали девушки мадам де Монтеспан и окружили хозяйку, сидящую у столика.

— Мадам, вы плачете?

— Дуры, неужели вы не видите, что стало с моим гримом?

Содрогаясь от рыданий, она смотрела на свое лицо в зеркале, по щекам у нее текли разноцветные слезы. Потом маркиза тяжело вздохнула:

— Она права. Это конец. Мне надо начинать все сначала.

***

Всем бросился в глаза тот гордый вид Анжелики, с которым она появилась перед королем, совершавшим прогулку по саду. Она вся светилась и так высоко держала голову, будто хотела напугать присутствующих.

Казалось, придворным дамам в самом деле передалось то чувство страха, которое только что испытала мадам де Монтеспан. Те дамы, которые еще недавно уверяли, что Атенаис скоро разделается с этой «выскочкой», мигом потеряли свою уверенность, видя, как она награждает их негодующими взглядами и как улыбается королю. Король тоже не скрывал своих чувств и смотрел только на Анжелику. Мадам де Монтеспан не появлялась. Это уже никого не удивило, и все нашли это вполне естественным. Они нашли также естественным то, что Анжелика прошла с королем по тропинке и далее во дворец по аллее фонтанов. Король ввел Анжелику в комнату для совещаний, куда неоднократно приглашал ее, когда нуждался в ее советах. Он внимательно посмотрел на Анжелику и сказал:

— Я доверяю вам во всем и прошу назначить день и час, когда вы ПОЛЮБИТЕ меня. Я буду ждать, сколько понадобится. Только скажите, наступит ли время, когда мы поймем друг друга?

Он держал ее руки в своих и говорил умоляющим голосом.

— Думаю, что да, сир.

— Красавица моя, это будет день, когда мы поплывем на остров любви. Этот день наступит, обещайте мне.

Между поцелуями она прошептала.

— Обещаю…

И действительно, придет день, когда она встанет перед ним на колени и скажет:

«Вот и я…».

Но сначала ей нужно избежать те опасности, которые подстерегают ее, и заслужить любовь, которая несет с собой и славу, и беду.

Но будет ли это завтра? Или гораздо позже? Ответ зависел от нее самой, а она решила положиться на волю судьбы.

Глава 28.

Анжелика провела в Париже три дня, улаживая кое-какие дела с Кольбером. После встречи с ним она возвращалась поздно вечером домой. Прямо перед дверями отеля дю Ботрэн она увидела прихрамывающего нищего. Это был Черный Хлеб.

— Поезжай в Сен-Клу! — хрипло прокричал он.

Она попыталась открыть дверь, но он опередил ее.

— Поезжай в Сен-Клу! Там кое-что происходит. Я только что оттуда. Сегодня ночью там будут развлекаться. Поезжай…

— Но меня никто не приглашал в Сен-Клу, Черный Хлеб!

— Там будет еще одна неприглашенная особа… смерть… И именно в ее честь там устраивают вечеринку. Посмотришь сама…

Анжелика немедленно вспомнила о Флоримоне. Кровь застыла у нее в жилах.

— Что тебе известно?

Но старый бродяга уже исчез.

Анжелика приказала кучеру немедленно гнать лошадей в Сен-Клу. Кучер у нее был новый, раньше он служил у герцогини де Шеврез и отличался более философским складом ума, чем его предшественник. Поэтому-то он и осмелился заметить хозяйке, что путешествие по лесу в такой час небезопасно.

Не выходя из кареты, Анжелика приказала разбудить трех лакеев и управляющего Роджера. Те вооружились, и, сопровождаемая верховыми, карета двинулась к воротам Сен-Оноре к выезду из Парижа. Цоканье копыт разносилось по безлюдным дорожкам парка. Нервы Анжелики были напряжены, и каждый звук раздражал ее. Она заткнула уши пальцами.

Вскоре они подкатили к загородному дому герцога Орлеанского. Тут уже стояло множество карет, а ворота были широко открыты. Здесь что-то происходило, но это не было похоже на празднество.

Дрожа от волнения, Анжелика выскочила из кареты и почти бегом направилась ко входу. Но ее никто не встретил, не было даже слуг, которые взяли бы у нее плащ.

В фойе было множество людей, прохаживающихся и почему-то беседующих шепотом. Здесь Анжелика увидела леди Гордон.

— Что здесь происходит?

Шотландка сделала неопределенный жест рукой:

— Мадам умирает, — и скрылась за занавесью.

Анжелика схватила за руку проходившего мимо лакея.

— Мадам умирает? Но это непостижимо. Еще вчера она чувствовала себя превосходно. Я сама видела, как она танцевала в Версале.

— И сегодня еще в четыре часа ее высочество весело шутила и смеялась. Потом налила себе чашечку кофе и тут же почувствовала себя плохо.

Мадам Деборн, одна из фрейлин принцессы, лежала на софе, сжимая в руках флакончик с нюхательной солью.

— Это уже шестой раз сегодня, бедная женщина, — сказала мадам де Гамаш.

— А в чем дело? — спросила Анжелика. — Она тоже выпила кофе из той чашечки?

— Нет, ее обвиняют в том, что она допустила это.

Постепенно приходя в себя, мадам Деборн вновь принялась кричать.

— Возьмите, себя в руки, — обратилась к ней мадам де Гамаш. — Вы вовсе не виновны в этом. Вспомните, кипятили ли вы воду? Я принесла ее сюда, а мадам Гордон подала ей кофе в ее любимой чашечке…

Но потерявшая над собой контроль фрейлина, ничего не слушая, плакала и кричала:

— Мадам умирает!

— Это мы уже знаем, — сказала Анжелика. — А пригласили ли вы к Мадам доктора?

— Все они там, — вздохнула мадам Деборн. — Даже король своего прислал. Уже все здесь собрались. Мадемуазель де Монпансье…

— Ради бога! — прервала ее мадам де Гамаш.

Похоже, что и она поддалась истерике.

В это время из апартаментов Мадам вышел Филипп Орлеанский вместе с мадемуазель де Монпансье.

— Кузен, — говорила она сурово, — вы же понимаете, что Мадам умирает. Помолитесь богу.

— Ее исповедник еще здесь, — запротестовал Филипп. Он постоянно поправлял складки своего жабо.

— Бедняжка Мадам… — вздохнула Великая Мадемуазель. Тут она заметила Анжелику и кивком подозвала ее к себе. — Если бы вы только знали, что здесь происходит! Все эти люди толпятся вокруг Мадам, болтают и кривляются, будто играют в плохой пьесе.

— Успокойтесь, кузина, — выразительно сказал герцог Орлеанский. — Лучше давайте подумаем, кто бы мог исповедовать ее.

— Я знаю — отец Боссюэ. Мадам любила беседовать с ним, и кроме того, он духовный наставник дофина.

— Но у него чертовски скверный характер, — хмыкнул брат короля. — Зовите его, если хотите, но я удаляюсь отсюда. Я уже попрощался с Мадам.

Он резко повернулся на высоких каблуках и направился к выходу. Его свита последовала за ним.

Флоримон, который тоже был там, увидел Анжелику и подбежал к ней, чтобы поцеловать руку.

— Какое несчастье, правда, мама? Ведь Мадам отравили…

— Ради всего святого, Флоримон, не говори больше об отравлениях.

— Но ее действительно отравили. Я это знаю. Все так говорят, и я сам там был. Монсеньор собирался отправиться в Париж, и мы были с ним во внутреннем дворике. Тут приехала мадам де Мекленбург. Монсеньор приветствовал ее и направился с ней к Мадам. И в это самое время леди Гордон подала ей чашечку кофе, которое она всегда пьет в это время. Как только она его выпила, она тут же схватилась за бок и простонала: «Как больно! Какой ужас, я не могу терпеть!» На ее розовых щеках появилась смертельная бледность. Она закричала: «Помогите! Я больше не могу!» — и вся изогнулась. Я сам это видел.

— Паж говорит правду, — подтвердила одна из молодых фрейлин. — Как только Мадам добралась до постели, она сказала нам, что ее отравили, и попросила достать какое-нибудь противоядие. Ей принесли немного змеиного яда, но боль, вместо того, чтобы утихнуть, разгоралась с новой силой. Должно быть, ей подсыпали какую-то редкую отраву.

Великая Мадемуазель возмутилась.

— Не говорите глупостей! Кому нужно было отравить такую милую женщину, как Мадам? У нее нет врагов.

Все замолчали, но тем не менее мысль об отравлении не покидала всех собравшихся, включая и мадемуазель де Монпансье.

В комнате принцессы возникла какая-то суматоха, и внимание всех собравшихся обратилось туда. Из комнаты вышел король, сопровождаемый докторами. За ним шла королева, поминутно прижимая платочек к глазам. За ними шла графиня де Суассон, затем мадемуазель де Лавальер, мадам де Монтеспан и мадемуазель де Монпансье.

Король, заметив Анжелику, приостановился. Затем под взглядами придворных взял ее под руку и повел к алькову.

— Моя родственница умирает, — сказал он. Его лицо выражало неподдельную скорбь.

— Неужели нет никакой надежды, сир? А что говорят доктора?

— Сначала они говорили, что это временное недомогание. А теперь, кажется, и сами растерялись.

— Но как это могло случиться? У Мадам было прекрасное здоровье. Недавно она вернулась из Англии и была так счастлива…

И тут король так внимательно посмотрел на Анжелику, словно его осенила какая-то догадка. Он наклонил голову, не зная, что сказать. Ей захотелось взять его за руку, но она не посмела.

— Я прошу вашей любви, Анжелика, — прошептал он. — Оставайтесь здесь, пока все не кончится, а потом приезжайте в Версаль. Мне нужен ваш совет. Вы ведь приедете ко мне? Вы мне нужны… моя дорогая.

— Я приеду, сир.

Король тяжело вздохнул.

— А теперь я должен уйти. Королям нельзя долго смотреть на смерть. Таковы законы. Когда я сам буду умирать, вся моя семья уйдет из дворца, и я останусь совсем один… Я очень рад, что с Мадам сейчас отец Фейе. А вот и месье Боссюэ. Мадам будет очень рада ему.

Он подошел к епископу и на минуту задержал его разговором. Затем королевская семья удалилась, и Боссюэ прошел к умирающей. Снаружи доносились звуки хлопающих дверей карет и цоканье копыт по мостовой.

Анжелика уселась на лавочку. Флоримон как угорелый носился взад и вперед. Он подошел к матери и рассказал, что монсеньор пошел спать и тут же заснул. Перед самой полночью к Анжелике подошла мадам де Фейе и сказала, что Мадам известно о ее присутствии здесь и она просит ее пройти к ней.

В комнате было полно народу, но присутствие Боссюэ и отца Фейе накладывало на все какой-то отпечаток. Все говорили шепотом. Оба священнослужителя отошли от изголовья кровати и уступили место Анжелике.

Вначале ей показалось, что в постели лежит кто-то другой, так изменилась Мадам. Ее щеки ввалились, нос заострился. Под глазами были темные круги, а все лицо искажено агонией.

— Мадам, — прошептала Анжелика. — Боже, как вы страдаете! Я не могу без боли видеть ваши мучения.

— Как вы добры. Все говорят, что я преувеличиваю свои страдания. А у меня такие боли, что не будь я доброй христианкой, я бы скорее покончила с собой, чем стала бы терпеть такие муки.

Она задыхалась, но продолжала говорить:

— Мадам дю Плесси, я очень рада, что вы пришли. Я не забываю о своем долге. Я привезла из Англии…

Она слегка кивнула головой Монтегю, королевскому посланнику из Англии, чтобы тот подошел поближе. Принцесса заговорила с ним по-английски, но Анжелика разобрала, что она дает распоряжение выплатить три тысячи пистолей, которые задолжала. Посол был подавлен, ибо знал, каким горем явится известие о смерти любимой сестры для его повелителя — Карла II. Он решил спросить умирающую женщину, не подозревает ли она кого-нибудь, ибо он совершенно четко слышал слово «яд», которое звучит одинаково и по-французски, и по-английски. Но тут поспешил вмешаться отец Фейе:

— Мадам, не надо никого обвинять! Все в руках божьих.

Принцесса кивнула головой. Она закрыла глаза и долго молчала. Анжелика уже было двинулась к выходу, но холодная, как лед, рука Генриетты Английской цепко взяла ее за запястье. Мадам открыла глаза, и Анжелика с удивлением заметила, что в них светились спокойствие и мудрость.

— Здесь был король, — сказала Мадам, — с ним были мадам де Суассон, мадемуазель де Лавальер, мадам де Монтеспан…

— Я знаю об этом, — сказала Анжелика.

Мадам замолчала и внимательно посмотрела на нее. Анжелика неожиданно вспомнила, что и Мадам любила короля. Их флирт зашел так далеко, что возбудил подозрение королевы-матери, которая была тогда еще жива. И тогда они решили отвести от себя подозрения, воспользовавшись, как ширмой, одной из фрейлин. Ею оказалась Луиза де Лавальер. Так надменная принцесса была свергнута своей скромной фрейлиной.

Гордость Мадам не позволяла ей жаловаться никому, кроме мадам де Монтеспан. И вот та, в свою очередь, заняла это место. Теперь же возле смертного одра собрались все три любовницы — две бывшие и одна настоящая.

— Да… — мягко сказала Анжелика и улыбнулась.

Отставка не сделала Мадам мстительной и злой, напротив, она всегда была доброй, отзывчивой и мудрой. Пожалуй, даже чересчур мудрой. И вот она умирает, окруженная враждебностью или, в лучшем случае, равнодушием.

Глаза Мадам потускнели. Чуть слышным голосом она прошептала:

— Как бы мне хотелось, чтобы он полюбил вас… потому что… — она не смогла закончить фразу. Руки ее безжизненно вытянулись вдоль туловища.

Анжелика вышла и направилась к скамейке. Усевшись, она принялась усердно молиться. Часа в два ночи из комнаты принцессы вышел Боссюэ и сел рядом с Анжеликой. Он был голоден, и лакей принес им по чашке шоколада.

Флоримон, снующий везде, как ласточка, подбежал к матери и прошептал, что Мадам испускает последние вздохи. Боссюэ молча поставил чашку и пошел в комнату принцессы, И тут же оттуда вышла заплаканная леди Гордон.

— Мадам скончалась!

***

Помня о данном королю обещании, Анжелика решила отправиться в Версаль. Она подумывала взять с собой Флоримона, чтобы избавить его от тягостных хлопот, связанных с похоронами. Она нашла его в фойе, сидящим на каком-то сундуке и держащим за руку девочку лет девяти.

— Это маленькая Мадемуазель, — объяснил он матери. — Никому нет дела до нее, и я решил составить ей компанию. Она еще не поняла, что ее мать умерла. А когда поймет, то это будет большим ударом для нее, и она будет горько плакать. Я должен побыть с ней и успокоить ее.

Анжелика ласково потрепала его вьющиеся волосы. Со слезами на глазах поцеловала она маленькую принцессу, которая не была расстроена потерей матери. Ведь она очень мало знала ее, а та, в свою очередь, мало уделяла внимания дочери.

***

Экипаж катил в Версаль. Анжелика приказала кучеру гнать, не жалея лошадей. Когда они прибыли во дворец, была еще ночь. Ее провели в комнату, где ее ждал король.

— Ну как?

— Все кончено. Мадам умерла…

Он склонил голову, пытаясь скрыть свои чувства.

— Так вы полагаете, что ее отравили?

Анжелика сделала неопределенный жест рукой.

— Все так говорят.

— У вас светлая голова, — произнес король. — Скажите, что вы об этом думаете?

— Мадам уже давно боялась, что ее отравят. Она говорила мне об этом.

— Значит, она боялась, что ее отравят. Она называла имена?

— Она знала, что шевалье де Лоррен ненавидит ее и никогда не простит ей своей ссылки.

— Кто еще? Говорите! Если не скажете вы, то кто еще посмеет сказать?

— Мадам говорила, что монсеньор не однажды грозил ей, когда приходил в ярость.

Король тяжело вздохнул.

— Если мой брат… — он поднял голову. — Я приказал привести Морелли — главного дворецкого в Сен-Клу. И я хочу, чтобы вы послушали этот разговор, но так, чтобы вас не видели. Спрячьтесь за эту занавесь.

Анжелика скрылась.

Дверь открылась, и вошел Морелли в сопровождении Бонтана и лейтенанта дворцовой охраны. Морелли был тучный мужчина, достаточно надменный, хотя его профессии больше бы шла угодливость. Несмотря на арест, он сохранял спокойствие.

Король дал знак лейтенанту удалиться.

— Слушайте меня внимательно, — мрачно сказал он дворецкому. — Вам будет дарована жизнь, если вы будете говорить правду.

— Сир, я буду говорить только правду.

— Не забудьте этого обещания. Если вы солжете, вас будут пытать.

— Сир, — спокойно сказал Морелли, — после ваших слов нужно быть круглым идиотом, чтобы лгать. — Хорошо. Тогда отвечайте: Мадам отравили?

— Да, сир.

— Кто?

— Маркиз де Эфиат и я.

— Кто поручил вам это страшное дело? Кто дал яд?

— Шевалье де Лоррен — главный вдохновитель и организатор заговора. Он прислал нам из Рима составные части ядовитого снадобья, которое я приготовил, а маркиз де Эфиат положил в напиток ее высочества.

Голос короля внезапно ослаб.

— А что мой брат? — спросил он, пытаясь совладать с собой. — Знал ли он о готовящемся преступлении?

— Нет, сир.

— И вы можете поклясться в этом?

— Сир, клянусь всевышним, что виновны только я и маркиз де Эфиат. Монсеньор ничего не знал… мы не могли сказать ему об этом… он бы разоблачил нас…

Людовик облегченно вздохнул.

— Вот и все, что я хотел узнать. А теперь уходите, негодяй! Я обещал вам жизнь, но вы должны покинуть королевство. А если вы когда-нибудь решитесь пересечь границу Франции, вас казнят.

Морелли и Бонтан удалились. Король встал из-за стола.

— Анжелика! — позвал он. Это был голос раненого, взывающего о помощи.

Анжелика чуть ли не бегом устремилась к нему. Он крепко прижал ее к груди, будто хотел задушить в объятиях. Она почувствовала, как он прижался лбом к ее плечу.

— Анжелика, ангел мой!

— Я с вами, сир…

— Что за страшное дело… — бормотал он. — Что за низкое вероломство. Подлые души!

Он еще не знал всей истины. Но такой день настанет, и он скажет, что жил среди целого моря бесстыдства и преступлений.

— Не оставляйте меня одного…

— Я с вами.

Наконец до него дошел смысл ее слов. Он поднял голову и долго, не отрываясь, смотрел на нее. Затем робко спросил:

— Вы говорите правду, Анжелика? Теперь вы никогда не покинете меня?

— Нет.

— И станете моим верным другом? Вы будете моей?

Она кивнула в ответ. Он осторожно коснулся руками ее лица.

— Вы говорите правду… — повторил он. — О, это… — он тщетно пытался найти нужное слово.

Король крепко стиснул ее в порыве страсти. Анжелика почувствовала, как его сила вливается в нее, и ей показалось, что их связь возвысит их над всем миром.

Бонтан постучал в дверь.

— Сир, уже пора.

Анжелика попыталась освободиться из его объятий, но король крепко держал ее.

— Сир, уже пора, — как эхо, повторила она.

— Да, мне снова пора стать королем. Но я так боюсь, что если выпущу вас, то потеряю снова.

Она покачала головой, на лице ее появилась печальная улыбка. Она очень устала, глаза закрывались сами собой после бессонной ночи.

— Я вас люблю! — воскликнул король. — О, как я вас люблю, ангел мой! Никогда не покидайте меня!

Глава 29.

Стоя на якоре рядом с двумя небольшими военными кораблями, неаполитанской фелуккой и бискайской галерой, корабль покачивался на волнах, как бабочка на травинке. Вокруг него сновали лодки. Это был фрегат в миниатюре, оснащенный небольшими бронзовыми пушками, на каждой из которых сверкал золотой петух, украшенный королевскими лилиями, гирляндами цветов и орнаментом из ракушек. Канаты были из желтого и алого шелка. Повсюду отливали золотом королевские эмблемы.

Луи XIV превратил эту жемчужину корабельного искусства в еще одно развлечение для своего двора. Ступив на первую ступеньку позолоченных сходней, он обернулся к придворным дамам.

Кого же он выберет, кто возглавит вместе с ним торжественную процессию?

Король улыбнулся и протянул руку Анжелике. На глазах у всего двора она поднялась по сходням и села на покрытое парчой сиденье. Король сел рядом с ней. Вслед за ними поднялись на борт и все приглашенные.

Мадам де Монтеспан среди них не было. Она находилась среди придворных, которым было отведено место на бискайской галере. Королева со свитой находилась на фелукке. Остальные придворные разместились на лодках. Королевские музыканты расположились на барже, задрапированной красными и белыми полотнами.

Под звуки скрипок и гобоев маленькая эскадра заскользила по глади большого канала. Но поездка оказалась очень непродолжительной. Темные тучи заволокли голубое небо.

— Надвигается шторм, — заметила Анжелика, пытаясь за беспечным тоном скрыть мрачное предчувствие.

— Так вы думаете, что нас ожидает кораблекрушение? — весело спросил король.

— Все может быть.

Вскоре все сошли на берег, где стояли навесы, под которыми были приготовлены столы с угощениями. Началось веселье, танцы, беседы… Настало время играть в прятки. Анжелике выпало водить. Ей завязали глаза, и месье де Сен-Энай крутил ее так, что она потеряла ориентацию. Потом отпустил ее и тихонько удалился. Она немного постояла и двинулась вперед. Анжелика слышала шорох и шепот вокруг себя.

— О, не убегайте так быстро! — засмеялась она.

Вдруг все стихло. Затем кто-то подкрался к ней и сдернул повязку.

— Ax! — воскликнула Анжелика, зажмурив глаза.

Оказалось, что она уже не на лугу, откуда слышались звуки веселящегося двора, а перед густыми зарослями. Прямо перед ней открылся вид на покрытые цветами террасы, а наверху еще не законченный небольшой дворец, ранее ей незнакомый. Дворец был окружен колоннами из розового мрамора. Вокруг него были посажены акации, и воздух был напоен их дурманящим запахом.

Рядом с Анжеликой стоял король.

— Это Трианон, — сказал он, привлекая ее к себе. Обняв ее за талию, он пошел с ней к пагоде. — Мы осмотрим его вместе, Анжелика, — негромко проговорил король.

Она почувствовала, как дрожит его рука.

— Милая моя! Любимая!

Анжелика уже не пыталась сопротивляться. Чудесный дворец манил ее, обещая покой и негу. Она больше не могла противиться той силе, что влекла ее. Ничего нельзя было поделать с этим магическим треугольником любви, уединения и полумрака.

Застекленная дверь открылась перед ними. Помещение было богато декорировано парчовыми занавесями. Анжелика была слишком взволнована и поэтому не сразу обратила внимание на самую главную деталь интерьера — превосходной работы огромную кровать в алькове.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Здесь вам нечего бояться, любовь моя.

Склонив голову ему на плечо, она чувствовала, как он расстегнул ей корсаж и касается рукой нежных полушарий груди, проводит дрожащими пальцами по потаенным местам. Он тихо, но настойчиво влек ее к кровати.

— Пойдем! — нежно просил он.

Им сейчас руководило животное чувство. Поток страсти подхватил его и повлек к той женщине, которой он так упорно добивался. Его самообладание монарха уступило место всепобеждающему чувству любви.

Анжелика понимала, что король в ее власти, что сейчас она сильнее его и ей надлежит успокоить его разбушевавшуюся плоть своими ласками. Она почувствовала, что опирается на кровать.

Внезапно вспыхнувшая молния осветила всю комнату. Анжелика затрепетала, с ужасом всматриваясь во мрак, окружавший их.

— Это гроза! — пробормотала она.

Король посмотрел на нее с удивлением.

— Пустяки! Чего нам тут бояться?

Он тут же почувствовал, что Анжелика начала сопротивляться. Вырвавшись из его объятий, она подбежала к окну и прижалась горячим лбом к холодному стеклу.

— Что с вами? — резко спросил король. — Сейчас не время и не место скромничать. Ваше поведение доказывает, что существует еще одно препятствие, о котором я уже догадываюсь. Между нами стоит другой мужчина?

— Да!

— Его имя?

— Жоффрей де Пейрак, мой муж, человек, которого вы сожгли заживо!

Анжелика медленно поднесла руки к лицу. Рот ее был приоткрыт, будто ей не хватало воздуха.

— Жоффрей де Пейрак! — повторила она. У нее подкосились ноги, и она присела в кресло у окна, невнятно бормоча:

— Что вы сделали с певцом Тулузы, Великим Хромым, который очаровывал всех?! Как я могу забыть Тулузу, где пели и разбрасывали лепестки цветов, где выставляли на посмешище и предавали проклятию? Тулуза — самый благородный и самый жестокий из всех городов, город Жоффрея де Пейрака, которого вы сожгли на Гревской площади… — Рыдания душили ее. — Его пепел бросили в Сену. У его детей не стало имени. Замки его разорены. Друзья отвернулись от него. Даже враги забыли его. Не осталось и следа от Отеля Веселой Науки, где так радостно и светло текла его жизнь. Вы все забрали себе, но больше не получите ничего. Я не достанусь вам. Я его жена!

Снаружи разразился ливень. Гроза бушевала вовсю.

— Быть может, вы об этом забыли, — продолжала Анжелика, — но человек всегда остается человеком, даже такой великий монарх, как вы. А он превращен в прах, и даже прах развеяли по ветру. Но я помню все и буду помнить всю жизнь. Я приходила в Лувр, чтобы вымолить для него прощение, но вы прогнали меня. Вы знали, что он невиновен, но вам нужно было избавиться от него. Вы боялись его возрастающего влияния, он был богаче вас и не хотел унижаться перед вами. Вы подкупили судей, осудивших его. Вы убрали единственного свидетеля, который мог бы спасти его. Вы обрекли его на мучения. Затем вы осудили на безвестность и нищенское прозябание меня и моих сыновей. Как можно все это забыть?

Анжелика содрогалась от рыданий, но слез не было. Король стоял, как громом пораженный.

Время шло. Что было ему делать — молчать или говорить? Что спасет их от прошлого — молчание или слова? Прошлое отделило их друг от друга каменной стеной.

Выглянуло солнце. Король посмотрел в окно. Затем широкими шагами подошел к стулу, на котором лежала его шляпа, и обернулся к Анжелике.

— Пойдемте, сударыня. Двор ждет нас.

Она не шелохнулась.

— Пойдемте, — твердил он. — Нам нельзя опаздывать. Мы и так слишком о многом поговорили.

Анжелика покачала головой.

— Не так уж и о многом. Только о том, о чем было необходимо.

Она собралась с силами и попыталась привести себя в порядок. Поправила перед зеркалом волосы, одернула платье. Какой измученной выглядела она!

Их шаги эхом раздавались на каменных ступенях. Они шли рядом, но как далеки они были друг от друга!

***

Этой ночью предстоял бал, поздний ужин и карты. Анжелика не могла решить, что ей делать, — уехать самой или ждать приказания короля. Было ясно, что дальше так продолжаться не может. Но как и когда он решит ее судьбу?

Приближалось утро, празднество было в разгаре. Но король не появлялся, он был занят делами.

Анжелика была в центре внимания. Ее отсутствие одновременно с королем накануне вечером не прошло мимо внимания придворных.

Мадам де Монтеспан покинула Версаль, не скрывая своей ярости. Но Анжелика уже забыла о своей опасной сопернице, ибо теперь у нее был более могущественный недруг. Если король открыто выкажет свою немилость к ней, что станет с Флоримоном и Шарлем-Анри?

Анжелика села за карточный столик и за один час проиграла чуть ли не тысячу пистолей! Она не любила игру в карты, но едва ли хоть один день при дворе обходился без этой игры. Эта неудача показалась ей символичной. Но теперь с этим будет покончено. Она была уверена, что истекают ее последние часы пребывания в Версале.

Стоя у одного из окон главной галереи, она вспомнила то утро, когда на этом же самом месте она разговаривала с Баркаролем. Перед ней был дворец, в котором она могла занять место королевы, а в конце аллеи полоскались паруса и блестели мачты маленькой флотилии.

Такую, погруженную в мысли, И застал ее Бонтан. Он шепнул, что король хочет видеть ее.

Итак, час пробил!

Король был спокоен и ничем не выдавал своих чувств. Он понимал, что сейчас должна разыграться драма, последний акт которой очень важен для него. Никогда он так пылко не желал победы. Никогда не сталкивался с такой прочной обороной.

— Сударыня, — сказал король, когда Анжелика села, — вчера вы выдвинули много тяжких и несправедливых обвинений против меня. Я провел всю ночь и часть сегодняшнего утра, просматривая судебные отчеты и пытаясь все восстановить и соединить воедино. Многие детали этого процесса стерлись из моей памяти, но суть дела я не забыл. В начале моего правления я был втянут в игру, где призом победителю служила моя корона и моя королевская власть…

— Мой муж никогда не угрожал ни вашей короне, ни вашей власти. Только зависть…

— Давайте не будем говорить об этом снова, — прервал ее король. — И давайте не будем ссориться. Я утверждаю, что граф де Пейрак угрожал моей короне, ибо он был одним из богатейших и могущественнейших моих подданных. Величие других было и остается моим злейшим врагом. Анжелика, вы ведь умная женщина, и гнев не должен лишить вас здравого мышления. Когда я достиг совершеннолетия и вступил на престол, в стране повсюду вспыхивали бунты и волнения, шла гражданская война, наседали иностранцы, а Франция теряла свои владения одно за другим. Во главе моих врагов стоял очень могущественный человек — мой дядя… Гастон Орлеанский… Принц Конде поддерживал с ним дружеские связи, и против меня плелись многочисленные заговоры. Члены парламента выступали против своего короля. При дворе оставалось очень мало верных мне людей. Единственными, в чьей верности я не сомневался, были мать и кардинал Мазарини, которого все ненавидели. Но и они были иностранцы. Кардинал, как вы знаете, был итальянец, а мать, по своим чувствам и обычаям всегда оставалась испанкой. Можете себе представить, как их «любили» подданные. А в середине между этими противоположными полюсами стоял я, в сущности, еще ребенок, хотя и располагающий огромной властью, но слишком слабый, чтобы ею воспользоваться.

— Но вы проявили себя совсем не ребенком, когда отдали приказ арестовать моего мужа.

— Ради всего святого, не будьте такой упрямой. Неужели вы стараетесь походить на обыкновенную женщину. которая не может постичь суть дела? Та боль, которую вам причинил арест и казнь графа де Пейрака, — это лишь крошечная деталь панорамы той сложной и трудной борьбы, которую я хочу показать вам.

— Но граф де Пейрак был моим мужем, и, согласитесь, эта крошечная деталь для меня важнее всей вашей панорамы.

— Очевидно, история должна была идти в согласии с личными интересами мадам де Пейрак, — иронически заметил король, — даже если моя панорама — это весь остальной мир.

— Мадам де Пейрак не интересует история всего остального мира, — отпарировала она его колкость.

Король даже привстал, глядя на лихорадочный румянец на ее щеках. Он слегка улыбнулся.

— Однажды вечером, это было не так давно, в этой самой комнате вы вложили свои руки в мои и принесли клятву верности королю Франции. Впрочем, такие клятвы я слышал не однажды, и зачастую из уст предателей и перебежчиков. Не одно поколение дворян было готово сложить гордые головы в борьбе со своим королем. Я не собираюсь разжалобить вас и просить о снисхождении к молодому королю, которым я тогда являлся. Между моей прежней беспомощностью и нынешним могуществом пролегла большая и трудная жизнь. Я помню, как парламент поднял против меня армию, как герцог де Бофор и принц Конде организовали Фронду, как интриги герцогини де Шеврез привели армию герцога Австрийского и герцога де Лоррена в Париж. Мазарини был арестован. Герцогиня де Лонгвиль, сестра принца Конде, подняла Нормандию, принцесса Конде — Гайану. Я помню бегство своего первого министра, помню, как французы сражались друг с другом под стенами Парижа.

Анжелика сидела, крепко сомкнув пальцы рук. Она не смотрела на короля. Он чувствовал, что она слушает его рассеянно и невнимательно, и это причиняло ему больше расстройства, чем все те невзгоды, которые он пережил.

— Зачем вы рассказываете мне это? Чем я могу вам помочь?

— Зачем? Чтобы спасти свое доброе имя в ваших глазах. Та сбивчивая информация, которой вы располагаете, явилась причиной тому, что вы составили неверное представление о своем монархе.

— Король, злоупотребляющий властью только для того, чтобы удовлетворить свои низменные желания, не достоин своего священного звания, врученного ему самим богом! Лишить человека жизни только из зависти или ревности — это достойно осуждения, и подлинный король не должен так поступать со своими вассалами.

— Но то же самое действие, исполненное для блага народа, для торжества мира в королевстве, — это знак мудрости и благоразумия.

— Каким образом мой муж мог угрожать спокойствию королевства?

— Одним своим существованием.

— Одним своим существованием?!

— Вот именно. Я только что достиг совершеннолетия, мне исполнилось пятнадцать лет. Я знал лишь тяжесть королевской ноши, но не свою силу. Я собирал все свое мужество, убеждая себя, что для спасения трона мне предстоит найти ряд способов укрепить власть. В самом начале своего правления мне пришлось арестовать кардинала Реца. Этим актом я открыл начало опалы своих родственников. Вскоре мне пришлось решать судьбы других людей, и, в первую очередь, своих врагов. Мой дядя, Гастон Орлеанский, был сослан. Другие были прощены и среди них — Бофор и Ларошфуко. Принц Конде удрал в Испанию, и я приговорил его к смерти. Но когда дело дошло до моей женитьбы, то испанцы стали просить за него так, что я даровал ему прощение. Время шло. Другие заботы стали одолевать меня, и, в частности, роль придворных дам в деле бывшего министра финансов Фуке. Очень много я слышал тогда о вас, моя дорогая. Говоря о чудесах Тулузы, люди рассказывали, что красотой вы затмили Элеонору Аквитанскую. Тогда я еще не знал, что обычаи в этой провинции так же странны для парижан, как если бы это была чужая страна. Граф был высокомерен, богат, влиятелен и высокообразован. И в первый раз, когда я его увидел, мною овладело беспокойство. Да, он был богаче, чем я, и рано или поздно он стал бы могущественнее меня. С тех пор я стал думать: как разрушить эту силу, могущую создать королевство в королевстве. Верьте мне, я ничего не имел против него как человека, но мне нужно было уничтожить угрозу моей власти. И чем ближе я знакомился с ним, тем больше я убеждался, что графа де Пейрака нельзя оставлять в живых. У вашего мужа был еще один злейший враг. Сам не знаю почему, но Фуке хотел его уничтожить.

Анжелика будто вновь пережила прошлое, поглотившее ее счастье. Ее лоб стал влажным.

— Я причиняю вам боль? Бедняжка!

И он продолжал:

— Тогда я поручил это дело Фуке. Он знал, как использовать для своей мстительной выгоды архиепископа Тулузского. Он умел убирать врагов, а я лишь следил за ним и за его методами, чем впоследствии и воспользовался, когда нужно было убрать его самого. Я прочитал все материалы по делу вашего мужа и понимаю, чем вы так возмущены. Вы говорили об убийстве одного из свидетелей защиты — отца Киршо. Увы, это верно. Все было в руках Фуке и его шпионов. Фуке очень хотел уничтожить графа де Пейрака. Дело зашло слишком далеко…

Король немного помолчал.

— Вы прибыли в Лувр просить о помиловании. Я помню это так же хорошо, как и тот день, когда я впервые увидел вас в платье из золотой парчи. Вы были ослепительно прекрасны. У меня хорошая память на лица, а ваши глаза забыть невозможно. И когда, годы спустя, вы появились в Версале, я сразу же узнал вас. Я знал, кто вы, хоть вы и были представлены мне как жена маркиза дю Плесси де Бельер. И, похоже, вам не хотелось вспоминать прошлое. Тогда я подумал, что вы уже простили меня. Неужели я ошибался?

— Да, сир. Но я благодарю вас за это, — печально сказала Анжелика.

— Неужели вы уже тогда вынашивали планы жестокой мести? Заставить мое бедное сердце разорваться на части, как это вы сделали сейчас, за те страдания, что я вам причинил?

— О нет, сир, нет. Не думайте, что я способна на такую низость, да еще и безо всякой пользы.

Король слабо улыбнулся.

— Как хорошо я вижу вас в этом ответе. Месть — это дело бесполезное, а вы не та женщина, которая будет попусту тратить время и силы. Но тем не менее вы достигли своего. Вы наказали меня и причинили мне боль в тысячу раз большую, чем сами того хотели.

Анжелика смотрела мимо него.

— Что дала мне судьба? Я бы хотела… забыть прошлое. Я была молодой, я так любила жизнь. Я думала, что останусь верной Жоффрею. А будущее улыбалось мне, оно манило и соблазняло меня. Но и теперь, когда прошли годы, я все еще не могу забыть прошлое. Он был моим мужем, я любила его всей душой. А вы сожгли его!

— Нет!

— Его сожгли заживо, — упрямо повторила Анжелика, — хотели вы этого или нет. Всю жизнь я буду видеть костер, разожженный по вашему приказу, и слышать треск дров.

— Нет! — повторил Луи, с силой ударив тростью об пол.

На сей раз она услыхала его. И в изумлении уставилась на него.

— Нет! — в третий раз сказал король. — Его не сожгли… В тот январский день 1661 года на костре сгорел труп какого-то преступника, которым подменили вашего мужа по моему приказу. По моему приказу! В последнюю минуту Жоффрей де Пейрак был спасен. Я сам дал указания палачу, как проделать все это и сохранить в полной тайне. Я хотел спасти Жоффрея де Пейрака, но я не хотел спасать графа Тулузского. Все это было сопряжено со многими трудностями. В одной из лавок на Гревской площади был подвал, который был связан с Сеной подземным ходом. Утром в день казни мои замаскированные слуги притащили туда труп в белом саване. Когда на площадь прибыл кортеж с осужденным, палач завел предполагаемую жертву в лавку, якобы для последней выпивки. Здесь и была совершена подмена. И когда пламя лизало безымянный труп, граф Жоффрей де Пейрак шел по туннелю к Сене, где его уже ждала лодка.

Король нахмурил брови, глядя на бледное лицо Анжелики.

— Но я не сказал, что он жив. Увы, сударыня, нет никакой надежды. Граф мертв. Но умер он вовсе не той страшной смертью, в которой вы обвиняете меня. Он сам виноват в своей смерти. Я даровал ему жизнь, но не свободу. Мои мушкетеры отвезли его в крепость, где он и находился в заключении. Но однажды он совершил побег. Это и было его ошибкой. Он еще не настолько окреп, чтобы переплыть реку… и он утонул. Его труп через несколько дней нашли на берегу Сены и опознали. Смотрите, вот документы, подтверждающие все, что я вам рассказал. Вот рапорт лейтенанта мушкетеров о побеге узника и об опознании трупа. О боже! Не смотрите на меня так! Мог ли я поверить, что вы все еще любите его? Невозможно любить человека, которого не видишь много лет, да к тому же еще и умершего. Ах, эти женщины, как упорно они цепляются за свои мечты… Неужели вы никогда не задумывались над тем, что делает с нами время? Даже если вы и увидите его снова, вы не узнаете его, так же, как и он вас. Вы стали другой женщиной, а он другим мужчиной. Не могу даже представить, чтобы у вас достало здравого смысла…

— Любви всегда недоставало здравого смысла, сир. Могу я попросить вас об одном одолжении? Дайте мне документы, удостоверяющие его заключение и побег.

— Зачем они вам?

— Я буду читать их в ночной тишине и горевать в одиночестве.

— Вам не удастся одурачить меня. Вы наверняка что-то задумали. Слушайте меня внимательно: я запрещаю вам покидать Париж без специального на то моего разрешения.

Анжелика, склонив голову, схватила бумаги и, прижав к груди, будто сокровище, сказала:

— Дайте мне посмотреть их, сир. Я обещаю вернуть их через несколько дней.

— Хорошо, вы имеете на это право, раз я сам посвятил вас в эту тайну. Вы будете плакать, переживать и страдать, но, может быть, потом станете благоразумной.

Но Анжелика, казалось, была в невменяемом состоянии. Ее длинные ресницы бросали тени на щеки.

— Что за женщина… — бормотал король. — Мила и непосредственна, как дитя, и так же упорна в своей любви, как море. Так отправляйтесь к вашим мечтам, дорогая. Прощайте!

Анжелика поднялась, забыв сделать реверанс, не замечая, что он тоже поднялся и протянул к ней руки. И ее имя было у него на устах:

— Анжелика!

***

Уже в сумерках она пересекла парк. Она шла, прижимая к груди бумаги и разговаривая сама с собой.

Встречные придворные принимали ее за помешанную или за пьяную, но, узнав мадам дю Плесси де Бельер, новую фаворитку, низко кланялись. Она же, казалось, не замечала ни людей, ни статуй. Ее сердце учащенно билось, она задыхалась от быстрой ходьбы и волнения.

Усевшись на мраморную скамейку, Анжелика принялась читать документы, но здесь царил полумрак. Она подняла глаза к небесам. Вверху тесно переплетались кроны деревьев. Интуиция, которая дремлет в сердце каждой женщины, пробудила в ней надежду. Ведь если он не сожжен на костре, он может быть жив до сих пор. Он где-то живет сейчас в этом бескрайнем мире. Он ждет ее, и она пойдет к нему. Если понадобится, пойдет босая и нищая. Они оторвали его от нее, но не отобрали у него жизнь.

***

Придет день, когда она отыщет его и с плачем припадет к его груди. Она не могла уже вспомнить ни его лица, ни голоса, но протягивала к нему руки сквозь пропасть долгих и мрачных лет. Ее глаза устремились в глубину небес, где верхушки деревьев под легким ветром раскачивались, словно водоросли в морской пучине.

И вне себя от радости и вспыхнувшей надежды она крикнула в эту темноту:

— ОН НЕ УМЕР! ОН НЕ УМЕР!