Амеба.

Тот, кто сидел теперь напротив господина Голядкина, был – ужас господина Голядкина, был – стыд господина. Голядкина, был – вчерашний кошмар господина Голядкина, одним словом, был сам господин Голядкин. Ф.М.Достоевский, «Двойник»

ОДИН.

Сиреневая чернильная резинка аккуратным кирпичиком лежала на исцарапанной крышке письменного стола, и Вавочка с удовольствием эту резинку созерцал, потому что была она новенькая, со стеклянными искрами и четкими нестертыми углами.

Налюбовался. Отложил сигарету на стальную линейку и принялся не торопясь, с чувством освобождать от обертки лезвие безопасной бритвы.

Предстоящая ему работа при всей кажущейся несложности предполагала однако огромное терпение и великолепный глазомер. Хищно прищурясь, Вавочка установил лезвие и начал медленно перепиливать резинку вдоль. Малейший перекос все бы испортил, но перекосов он избежал. Резинка была развалена на две абсолютно равные доли.

Довольный собой, потянулся к сигарете и обнаружил, что та успела обратиться на треть в цилиндрик серого пепла. Из чего их эти американцы делают? Из пороха, что ли? Бикфордов шнур, а не сигареты…

Одарив Соединенные Штаты презрительной усмешкой, Вавочка затянулся и поразмышлял, сложить ли ему теперь обе части резинки воедино или же перепиливать каждую в отдельности. Поколебавшись, остановился на втором варианте.

Перепилив, прикончил сигарету нежной затяжкой и раздавил огонек на стальной линейке.

В бывшем детском садике стучали молотки и визжали пилы. За окном, выглядывать в которое не хотелось, урчал принадлежащий Фонду грузовичок, потому что больше урчать было нечему. Тяжкое наследие советской власти. На борту его даже сохранился фрагмент агитки: «НЕ РАБОТАЙ БЕЗ…» Без чего-то там не работай.

Вавочку не тревожили. И лишь когда резинка расчленилась на шестнадцать сиреневых микрокирпичиков, в коридоре громко, как копыта по асфальту, зацокали каблуки. Вавочка усмехнулся и исполненным достоинства мановением руки набросил на плоды своего труда писчий лист. На листе косым летящим почерком шефа было начертано: «Ареал маркетинговых исследований охватывает…» Что именно он (она?) охватывает, шеф, убегая, не дописал. Как всегда.

Тук-тук.

– Не заперто, – сухо известил Вавочка.

Дверь приоткрылась, и в чуланчик заглянуло маленькое миловидное личико, обрамленное крупными чугунного литья завитками. В глазах – предсмертная тоска. Все-таки звери эти директора – нашли, кого назначить куратором!

– А что?.. Нет Сан Саныча?..

Вавочка выдержал секундную паузу. Делал он это мастерски. Глядел с укоризной в упор и отсчитывал про себя: «Раз, и…» – а потом уже отвечал.

– Отсутствует, – выговорил он, как клеймо поставил.

– А когда будет?.. – совсем уже умирая, спросило личико.

«Раз, и…».

– Завтра.

Личико страдальчески закатило глаза – и кануло. Вешаться пошла, не иначе… Вконец бабу затрахали. Во всех смыслах. А не будь такой пластилиновой! Всяк что хочет из тебя – то и лепит…

Вавочка хмыкнул и вернулся к прерванному занятию.

Месяца полтора назад (очень вовремя, кстати сказать) он встретил старого, круто пошедшего вверх приятеля, и тот, даже не поздоровавшись, с ходу предложил Вавочке место маркетолога в новорожденном инвестиционном Фонде. Тут же выяснилось, что приятель (начальник управления рекламы и маркетинга) сгоряча раздул штат и вот теперь ему позарез нужно взять на работу девять человек хоть из-под земли. Вавочка, конечно, был не против, но насчет маркетинга все же рискнул уточнить. Слово-то он, конечно, слышал и не раз, но вот что оно означает…

Приятель, широкий, как ларек, встопорщил усы и сверкнул лихой цыганской улыбкой. В темных глазах его пела удаль.

– Главное, с супермаркетом не перепутай! – изрек он. – Посажу в чуланчике, чтобы никто его у нас не оттяпал: будешь сидеть и всем говорить, что я на телевидении… или еще где-нибудь. А там посмотрим.

Вавочка оторопел и согласился.

Новорожденный Фонд, только что въехавший в бывший детский садик, поразил Вавочку чисто армейским сочетанием железной дисциплины и полного бардака. С девяти утра до шести вечера Вавочка сидел в чуланчике у свежепрорубленного окна, слушал, как с треском отлипают от стен плохо приклеенные обои, и говорил всем, что шеф на телевидении. Ситуацию он для себя определил грубовато, но в целом правильно: А. Фонд намерен ободрать вкладчиков. Б. Шеф намерен ободрать Фонд. Но, во-первых: ободрать по-честному, в соответствии с существующим законодательством. То есть путем рекламной кампании. А во-вторых: поделиться с сотрудниками. С Вавочкой, например.

Все это было хорошо, но скучно, господа, скучно! Охрана выпускала из помещения только по увольнительной. Мысль о том, что шеф, надежно прикрытый Вавочкой, пьет сейчас водку с нужными людьми, увеличивая таким образом свои (а следовательно и Вавочкины) будущие прибыли, как-то не утешала. Слишком велик был моральный ущерб. Это что же: совет директоров в том крыле целыми днями шуршит в преферанс, а он, значит, будет смирно сидеть в чуланчике и изображать примерного сотрудника? Ну нет! Вавочка молод, но главное он уже уяснил. Главное в этой жизни – чтобы никто тебя не лепил, как пластилин. Оглянуться не успеешь – такое вылепят… И ведь лепят уже, лепят вовсю!..

И вот однажды затосковавший вконец маркетолог начал от скуки резать обломком бритвочки окаменевший ластик. Искромсал в мелкую крошку – и выбросил в корзину.

На следующий день пошел к коменданту и стребовал с него две чернильные резинки. Одну приберег на завтра, а другую принципиально попытался разрезать на равные кубики. Получилось несуразное число – 241. Вероятно, Вавочка где-то ошибся, и некоторые кубики, подлежащие разрезанию, остались неразрезанными.

Для третьей он специально захватил из дому свежее лезвие в пакетике с непроизносимой иностранной надписью, и уже часам к четырем перед ним на исцарапанной крышке стола лежало 512 (пятьсот двенадцать) абсолютно одинаковых кирпичиков мироздания. На всякий случай он вычислил с помощью калькулятора их должное количество. Получилось 512. Вот так вам!

А то – ишь придумали: целыми днями пули расписывают! А на стене у них плакат: «ХОДА НЕТ – ХОДИ С БУБЕЙ!» Между прочим, выведенный на лазерном принтере… Да ходите, с чего хотите, а дурака из Вавочки делать не надо! Он себе тоже развлечение найдет.

Пила и молоток в коридоре смолкли, и кто-то произнес почтительно, чуть ли не робко: «Сан Саныч?» Потом зашумели, заговорили, и Вавочке показалось, что он слышит голос шефа. Приехал, стало быть. С телевидения. Маркетолог озабоченно шмыгнул востреньким своим носиком – принюхался. Всем хорош Сан Саныч, только вот иногда курить бросает. Проветрить, проветрить надо чуланчик.

Вавочка приоткрыл дверь и, щелкнув ружейными затворами шпингалетов, растворил свежепрорубленное окно. Потом протер стальную линейку чистым листом, пристроился на краешке стола и стал ждать.

Теплый сквозняк и мягкий сумбур уличного шума заполнили помещение. Во дворе что-то с треском передвигали, а может, грузили. «Тарелками?» – с ужасом переспросил откуда-то из глубины коридора девичий голос. Снова зазвучала пила, но уже не в таком ударном темпе, как раньше.

Со стороны могло показаться, что Вавочка придремал на краешке стола. Но нет, он не дремал, он мыслил.

Дело в том, что старшая его сестра, резко свихнувшаяся на медитации и прочем астрале, уехала вчера на Дни радости. Уехала где-то так на недельку, и грех было этим не воспользоваться. Скажем, зазвать в гости Сан Саныча и Леню Антомина, а там уже втроем обговорить втихаря, кому через какую газету доить родимый Фонд. Рекламная-то кампания – на носу!..

Здесь Вавочка засомневался. Он вспомнил, что шеф – человек и впрямь широкий и, если уж идет к кому в гости, то скупает по дороге все спиртное, попадающее в поле зрения. Вспомнил заодно, что сталось с мебелью в квартире Лени Антомина после одного такого совещания, и решил, что нет, зазывать Сан Саныча в гости, пожалуй, не стоит. Убить сестра, конечно, не убьет (она вон и тараканов теперь бить запрещает!), а с квартиры выставит запросто. Вавочка-то не прописан.

Осень перетасовала сквозняки – ознобом и дрожью дунуло из растворенного окна. Вавочка передернул плечами, открыл глаза, и востроносое его личико стало вдруг озабоченным.

Несколько дней назад шеф предложил ему скупить на пару хилую фирму с красивым названием «Афедрон» и даже подсказал, у кого занять нужную сумму. Вавочка, конечно, тут же согласился, пошел куда сказано, а у самого подъезда взял вдруг и оробел. Чувствует: знобит вроде. Как сейчас. И предположения разные в голову лезут: а если… А вдруг… Минут сорок, наверное, стоял во дворе возле скамеечек, курил в тоске, смотрел на двери подъезда. Так и вернулся. Эх…

Вавочка расстроен. Он закрывает окно, защелкивает оба шпингалета и, видя, что Сан Саныч на этот раз что-то не торопится заглянуть в чуланчик, решает найти шефа сам. Вдруг еще не поздно переиграть насчет «Афедрона»!

Молоток и пила звучат особенно бодро, и это наводит на мысль, что начальство обретается где-то поблизости. Коридор выводит Вавочку в светлый зал, разгороженный деревянными каркасами будущих переборок. Так и есть. За работой двух старичков-строителей с напряженным вниманием наблюдает чуть ли не весь совет директоров. На лицах – тягостное сомнение: а нужно ли все это? Может, пока не поздно, поделить навар – да врассыпную?..

Отцы-основатели. Высоченные молодые парни в безукоризненных темных костюмах и при галстуках. Кровь с молоком – прямо хоть на племя. Малорослый Вавочка смотрит на них с некоторой завистью: и откуда такие здоровые берутся!.. Впрочем, Вавочка знает, откуда. Вон тот, пошире и постарше других, в прошлом замполит полка. Рядом его младший брат – бывший комсорг цеха. А вон те двое – вообще из обкома комсомола… И горькое чувство отмененной классовой ненависти овладевает на секунду Вавочкой. За что боролись? За что под танки падали?

Переступая через привинченные болтами к полу четырехгранные брусья, Вавочка минует приоткрытую дверь управляющего Фондом – тоже весьма представительного юноши, которому, по слухам, сидеть потом за тех, что толпятся сейчас возле трудолюбивых старичков.

Судя по безукоризненной вежливости, управляющий говорит по телефону с держательницей акций.

– Льготы наследникам? – переспрашивает он. – В случае вашей смерти? Ну, во-первых, вам надо будет представить… Вы записываете? Свидетельство о смерти…

Где-то на первом этаже взвизгивает электродрель. Фонд растет, изменяется, пускает корешки и выбрасывает побеги. Отделы дробятся, сливаются, переезжают, становятся независимыми и снова просятся под крышу. Черт ногу сломит! Налоговое управление – тоже.

Одни лишь реклама с маркетингом затаились, как пауки, в двух своих чуланчиках и, никуда не переезжая, вынашивают планы обвального этапа рекламной кампании.

Перед дверью с плакатиком «ТИШЕ! РАБОТАЮТ ЛЮДИ!» Вавочка малость помешкал. Щелкала машинка. Кто бы это там мог щелкать? Леня так быстро не умеет. Значит, либо шеф, либо этот… новенький. Новенького Вавочка сильно не любил. Было за что.

Наконец потянул дверную ручку, треск машинки оборвался – и надо бы прикрыть дверь, да поздно: они уже увидели его и узнали, зеленоватые насмешливые глаза, вечно лишающие Вавочку душевного равновесия.

Пришлось войти. Сквозняк сложил синеватый пласт дыма пополам и вышвырнул в форточку, а по стенам зашевелились, зашуршали образцы рекламной продукции. "Если хотите на первое место, мчитесь за акцией «Росхристинвеста»! Очередной поединок начался.

Поединки, поединки. Что ни разговор – поединок. Вы поймите: деньги для Вавочки не главное. Главное для Вавочки что? Личностью быть! Чтобы из тебя, как из пластилина, никто ничего не лепил. А деньги… Деньги – средство.

Вавочка прикрыл за собой дверь и небрежной походкой прошествовал к одинокому стулу под ало-золотым музейным вымпелом «Победителю социалистического соревнования». Поддернул, язвя изяществом, брюки. Сел. Задача была довольно сложна: выяснить насчет шефа и попутно показать этому выскочке, что в грош его Вавочка не ставит.

– А, маркЕтант… – приветливо сказал новичок. Опять склонился над машинкой, потом вдруг замер на секунду и в радостном ошеломлении уставился на Вавочку.

– Батюшка Кураж ты наш! – выговорил он, как всегда, какую-то лютую дурь. Затем потерял к маркетологу интерес и вновь принялся дробить по клавишам.

Вавочка оскорбился. Встал. Закурил. Испепеляюще посматривая на склоненную макушку, прошелся по комнате от плакатика «НЕ КУРИТЬ!» (возле вымпела) до плакатика «МЕСТО ДЛЯ КУРЕНИЯ» (над столом). Потом обратно.

– Р-романтика стяжательства! – торжественно возгласил новичок. С этими загадочными словами он выдернул лист, отодвинул машинку и уставился на Вавочку. Маркетолог ответил ему тем же. «Ну образованный ты, – нарочито лениво мыслил Вавочка, глядя в ехидные зеленые глаза. – Ну слов до фига выучил. А все же вот Сан Саныч меня в долю звал, а тебя, небось, не позовет…».

– Так, стало быть, осиротели мы, Вава?

Маркетолог обиделся. «Кому Вава, а кому Владимир Васильевич!» – хотел уже отрезать он и вдруг запнулся. Осиротели?

– Ба! – сказал новичок. – Да ты еще, оказывается, ничего не слышал?.. Насчет «Афедрона»!..

Тут его внезапно одолел приступ дурацкого и, на Вавочкин взгляд, совершенно неприличного смеха.

– Хотел бы я знать, какой козел им подкинул название! Влезть в «Афедрон»! Бли-ин… – Новичок отсмеялся и продолжил: – Ну ладно. Что Сан Саныч на пару с Леней перекупил фирму – это ты знаешь. Так вот, позавчера обмывают они, стало быть, приобретение, дым коромыслом – и на тебе! Являются.

– Кто? – еле слышно спросил Вавочка.

– Ну, натурально, теневики. На фирме-то, оказывается, долг висел! Но обрати внимание: на прежнего хозяина не наезжали ни разу – надо полагать, он им и на фиг был не нужен… Причем все культурно: никаких утюгов, никаких паяльников, с бухгалтером приехали. Сан Саныч за телефон – телефон отрезан. «Ладно, – говорит, – волки позорные, чего надо?» Короче, пришлось ему, по слухам, кое-что подписать. Ушли теневики. Гасит Сан Саныч с горя еще один стакан коньяка, выглядывает в окошко, а там гости дорогие в машину садятся. И тут ему, видать, обидно стало. Хватает он стопку тарелок из серванта – и с шестого этажа по теневикам! Одну за другой! Те залегли сначала, а потом смотрят – тарелки. Обиделись, вернулись, начистили Сан Санычу рыло и увезли. Так что, Вава, мы тут с тобой дурака валяем, а шеф с Леней вторые сутки в теневой экономике сидят…

В ушах недвижного Вавочки стоял ликующе-скорбный вопль. Он глушил все. Губы новичка шевелиись, но звука не было.

Ты мудрый, Вавочка! Как вовремя ты остановился перед тем подъездом! Это мало кому дано: остановиться вовремя!.. Теневиков – тарелками? С шестого этажа? И долг на фирме! Интересно, какой?..

Из вопля вышел шеф – головастый, взъерошенный, широкий, как ларек. Поигрывая дорогой фарфоровой тарелкой, встопорщил усы, сверкнул диковатым цыганским оскалом и сообщил доверительно:

– Ты, главное, за меня держись. Со мной не пропадешь.

Сообщив, исчез. Вавочка снова стоял в отделе рекламы, рассматриваемый зелеными сочувственно-насмешливыми глазами.

– И что теперь? – Кажется, это спросил он, Вавочка.

– Теперь мне тащить все это, как я понимаю, на своем горбу. – Новичок брезгливо шевельнул пальцем пару отбитых на машинке листов. – Кстати, и тебе тоже…

Уже на подходе к чуланчику Вавочка вспомнил, что забыл его запереть, и ускорил шаг. Открыл дверь – и замер в проеме. На краешке письменного стола сидел бочком огромный представительный юноша в темном венгерском костюме и с отчаянием разглядывал левую ладонь, словно пытался определить по линиям руки свою дальнейшую судьбу. И Вавочка с неслышимым миру стоном понял, что на большой розовой ладони управляющего Фондом лежат сиреневые микрокирпичики, на которые он расчленил сегодня резинку.

– Что это? – глухо спросил управляющий, поднимая на Вавочку совершенно ошалелый взор.

Вавочка был пришиблен последними новостями и соображал туго.

– Для маркетинговых исследований, – выдавил он наконец.

Управляющий снова уставился на ладонь. Казалось, еще минута – и он сойдет с ума.

Вавочка беспомощно пошевелил руками.

– Сан Саныч-то, – сказал он, жалко кривя рот. – А?

Управляющий побагровел.

– Дурак твой Сан Саныч, – рявкнул он и бросил упругие сиреневые крупинки на стол. – Тарелками по рэкетирам – это ж додуматься надо!..

Крупинки подпрыгнули, разлетелись, некоторые упали на пол. Вавочка с управляющим подобрали их и снова положили на место.

– В общем, так, – сказал управляющий, распрямляясь во весь свой внушительный рост. – Принимай отдел маркетинга, а этот ваш новенький… Как его, кстати, по отчеству?

Вавочка смущенно пожал плечами. Честно говоря, он и по имени-то его не знал.

– Ладно, завтра в отделе кадров выясним… Так вот его бросим на рекламу. Костюм есть?

– Есть, – сказал Вавочка.

– С завтрашнего дня на работу только в костюме и с галстуком.

Вынесенный оползнем событий из бывшего детского садика, ныне украшенного с торца готической надписью «Росхристинвестъ», новорожденный начальник отдела маркетинга стоял и остолбенело смотрел, как грузятся в подержанные иномарки члены совета директоров. Больше троих в машину не помещалось. Поверх костюмов с безукоризненной родословной все как один понапялили черные кожаные куртки. Комиссары, блин. Бела кость. И хоть бы портфельчик у кого в руках, хоть папочка…

Портфельчик теперь (пока, правда, воображаемый) в руках у самого Вавочки, и нужно еще обмозговать, хорошо это или плохо.

Сбоку от плоского бетонного крылечка, не обращая внимания ни на остолбеневшего рядом Вавочку, ни на грузящихся в машины директоров, сидел на корточках и равнодушно курил «мальборо» начальник охраны. Над ремешком правого шлепанца отчетливо синела татуировка: «ПОСТОЙ КОНВОЙ».

Затуманенным взором Вавочка проводил отъезжающую кавалькаду и побрел к распахнутым решетчатым воротцам. С мыслями ему удалось собраться лишь на проспекте.

Шли пыльные троллейбусы, по скверикам тянуло сухим дымом, невидимый огонь выгрызал черные дыры в лиственных пригорках, чиркали метлы.

Вот тебе и Сан Саныч… Вот тебе и Сан Саныч… Вот тебе и «Афедрон»…

Сознание прояснилось окончательно, и Вавочка даже остановился. Из него же куклу слепить хотели! А он не дался! Ай да Вавочка!.. Нет, но какое чутье, господа, какое чутье! Ведь на веревке его шеф тянул в этот самый «Афедрон»… А портфельчик не повредит. Портфельчик ему сейчас в самый раз. Рекламная кампания на мази, и, стало быть, пойдут комиссионные уже не Сан Санычу, а Вавочке. Теперь с новичком… С новичком вражду прекратить. Новичок теперь человек полезный: слов много знает и вообще… Главное – что? Главное – директорам мозги запудрить всякими там ареалами. Чтобы красиво и непонятно…

– А я люблю военных, – шалым девичьим голосом грянул вдруг незаметно подкравшийся киоск звукозаписи, – красивых, здоровенных!..

Вавочка не военный, не красивый, да и здоровенным его назвать язык не повернется, так что шансов у него вроде бы маловато. Но песенка не кончилась, господа, песенка не кончилась!

– Еще люблю крутых, – заходится лихая певичка, – и всяких деловых!

Поколебавшись, Вавочка относит себя к деловым, и на душе у него теплеет.

А что, не деловой, что ли? Раз-два – и начальник отдела!

«А я люблю военных…» Он начинает негромко подпевать, но грохочущий киоск удаляется, и напрочь лишенный слуха Вавочка вскоре незаметно переходит на мотив «В траве сидел кузнечик…».

«Представьте себе, представьте себе, красивых, здоровенных… Представьте себе, представьте себе…».

Впереди идут два казака. У одного нагайка на поясе, у другого – за голенищем. Тот, у которого она за голенищем, личность известная. Это старый казак Гербовников из Вавочкиного подъезда.

– Обнаглели! – отрывисто говорит старый казак. – Мало нам армяшек, так еще и эти завелись… нудисты. Голыми по городу, а?

– Ничо, – примирительно гудит второй. – По голой заднице звончей выходит…

Чтобы не портить себе настроения, Вавочка сворачивает в тихую асфальтовую улочку.

«Представьте себе, представьте себе, и всяких деловых…».

На обочине сидят пацаны с тряпками и ведрами – ждут клиента.

– Машину помыть? – летит в спину Вавочке насмешливое предложение, и тот оскорбленно выпрямляет позвоночник. Вымоешь, вымоешь еще Вавочкину машину. И куртку почистишь. Кожаную. Черную.

«Представьте себе, представьте себе…» Вавочка вновь останавливается. Так ведь у него еще и сестра уехала! На семь дней! Вы подумайте: семь теплых, осенних, слегка запыленных дней…

Вавочка мурлычет, жмурится, подходит к телефону-автомату, отводит полуоторванную дверцу, опускает жетон.

– Люсю можно?

– Не знаю, не пробовал.

– Бип-бип-бип-бип…

Кажется, ошибся номером. Постепенно до него доходит вся непристойность услышанного. Какое, однако, хамство! Это надо запомнить и при случае употребить.

Второго жетона нет. Ну ничего, приобретем на проспекте. А вот куда непременно нужно зайти – так это в «Посошок». Деловой он или не деловой?

«Посошок» – полуподвальчик. С полукруглыми витражными окнами, цветным готическим полумраком, колодезной прохладой, бормочущей музыкой. А также с брусничкой моченой, икоркой всяческой, воблой-чехонью-балычком. Извиняюсь, с раками. Но, главное, конечно, с пивом. Разливным. Только что с завода. Наценка, правда, страшная, но завсегдатаев это не пугает. Потому что завсегдатаи «Посошка» – люди солидные. В кожаных куртках.

Бывает, конечно, что забредет туда какой-нибудь лох, но ужаснется по-быстренькому ценам – и исчезнет. И правильно сделает.

Была однажды в «Посошке» и перестрелка, правда, без жертв. И все. Больше здесь перестрелок не предвидится. Не звенеть витражам, не визжать судомойкам. Потому что сидят за массивными столиками и со вкусом разбирают по деталькам сушеную рыбицу не только те, которые с бицепсами да со стволами, но и те, которые с головой. Крутые – есть, деловые – есть, а вот военных (красивых-здоровенных) нет и не надо.

Ну вот и уводящие вниз ступени. Вавочка с тревогой оглядывает свой наряд. Под скромного бизнесмена он, пожалуй, прокатит. Раньше ему приходилось бывать здесь лишь с Сан Санычем да с Леней, и теперь Вавочка очень надеется, что успел примелькаться в интимном цветном полумраке. В крайнем случае (если в «Посошке» тесновато) он выпьет кружку прямо у стойки, но с таким видом, будто просто не хочет садиться (насиделся за день!), да и время поджимает…

Ну что ж, назад дороги нет. Он – шеф и наследник шефа. Только вот морда радостной быть не должна. И Вавочка, спускаясь по ступенькам, предается вполне богоугодным мыслям о попавших в беду компаньонах. С лицом озабоченным и немного скорбным он подходит к стойке и оглядывает полуподвальчик.

Ну вот смотри теперь, высматривай: где он, Сан Саныч?.. Нет Сан Саныча… Сидит Сан Саныч в теневой экономике… А где Леня Антомин?..

Да вот же он, Леня-то, рядом стоит, у стойки. И ноги-то у него кривоватые, и морда небритая, и глаза смотрят, как будто проснулся только что Леня и снова заснуть собирается.

– Лень…

Леня немножко повернул голову и немножко глаза. Увидев Вавочку, развернулся полностью и даже чуть приподнял брови, причем вид у него вышел такой, точно встряхнет сейчас Леня буйной головой, проснется окончательно и побежит в туалет умываться – бросать воду громадными горстями в глаза и на волосатую грудь за ворот рубашки. Рявкая, разумеется.

Длилось это впечатление от Лени момент, не больше. Никуда он, конечно, не побежал, скорчил ту же физиономию, какую носил ежедневно и, выразив таким образом отрицательное отношение к действительности, отозвался со скрипом:

– Накололся, блин. Пришел в «Ободок», думаю – пиво. Ухо тебе, а не пиво.

История его была проста. Честно проводив Сан Саныча до машины и уяснив, что сам он рэкетиров не интересует нисколько, Леня повернулся и пошел пить пиво. Чем и занимался по сей день.

– А спросят, куда делся, что сказать?

– Скажи: от теневиков прячусь.

Что ж, это мудро. Директора поймут. Даже посочувствуют. Сами, что ли, ни разу не прятались?

– Сейчас, – говорит Леня, высмотрев кого-то в нише под витражным окном. – Ты упади где-нибудь, а я сейчас.

Упасть? Вавочка еще раз оглядывает полуподвальчик. Публики в «Посошке» немного. И он скромно выбирает пустующий столик за колонной.

Выходит, комиссионные теперь придется делить на троих… Ладно. Телевидение и «Городские ведомости» Вавочка попробует взять себе, а уж всякое там «Собачье дело» (общество защиты животных), «Набат» (патриоты) и прочее – это Лене с новичком. Кроме того, не вечно же сидеть шефу в теневой экономике! Стало быть, денежку надо ковать не мешкая…

– Во блин! – лениво произнесли у него за спиной. – А что это наш столик заняли?

Вавочка обмер и сделал вид, что ничего не слышит. Не дай Бог – ему… Нет, не может быть. Он же выбрал столик за колонной! Самый неудобный столик во всем «Посошке»!..

Ножку массивного табурета, на котором он сидел, легонько пнули, и Вавочка внутренне содрогнулся.

– Не понял, – скрипнул он очень похоже под Леню Антомина.

«Раз, и…» Медленно, со скукой обернулся. Сердчишко колотилось и прыгало. В интимном цветном сумраке глазам его предстали два бугристых от мышц молодых человека с одинаково торчащими, оббитыми в многочисленных драках ушами. Шестерки. И явно бесхозные. Где же Леня?!

– Уступи место дяденькам, – ласково посоветовал тот, что чуть пониже.

Вавочка сделал над собой усилие и отвернулся.

– Тупой? – холодно осведомились сзади.

С соседних столиков на них уже оглядывались с интересом. Смотрят, как двое шестерок будут лепить Вавочку, как пластилин. Сейчас ведь сгонят! Конец всему: конец репутации, конец карьере… Надо что-то сказать.

– Не понял, – скрипнул Вавочка под Леню Антомина и тут же сообразил с досадой, что он это уже скрипел.

– Сейчас поймешь, – пообещали сзади.

Собрав остатки мужества, он опять обернулся и изо всех сил скучающе поглядел в глаза сначала одному, потом другому. Но это уже была агония.

– Посторонись, – непонятно откуда раздалось хрипловато и равнодушно произнесенное слово.

Шестерок раздвинуло слегка, и между ними возник из прохладного полумрака Леня Антомин. И Вавочка с восторгом осознал, что оба его скрипа «не понял», оба его скучающих взгляда и вообще вся его монументальность в этой стычке выглядели со стороны очень даже впечатляюще. Под кого же это он сейчас невзначай прокатил в «Посошке»? Неужто под крутого?

– По паре пива для начала, – сказал, усаживаясь, Леня Антомин выплывшему из сумерек официанту. На остолбеневших у столика шестерок он внимания так вроде бы и не обратил.

– Не, ну… – нерешительно напомнил о своем существовании тот, что повыше. – Всегда, блин, за этим столиком сидели…

Говоря, он печально смотрел на лапы и грудную клетку Лени, наводящие на мысль о ломающихся силомерах, разрываемом листовом железе, и понимал уже, что никакими обложенными жирком мышцами такого не смутишь.

Леня одарил его невыразительным взглядом через плечо, и пластилиновые шестерки, для приличия ворча и пожимая плечами, направились к свободному столику. Леня вопросительно посмотрел на Вавочку. А тот, спокойный, исполненный достоинства, лишь пренебрежительно шевельнул в ответ бровью. Так, дескать, ерунда…

«Представьте себе, представьте себе…».

На стол с гулким звуком опустились четыре полные кружки, и мрачное лицо Лени Антомина смягчилось и просветлело.

Поразительный он все-таки человек! Ленив, небрит, глаза сонные. Но опасен с виду – сил нет. Все почему-то думают, что Леня бывший десантник: Афган прошел, пол-Тбилиси изрубил саперной лопаткой… А он и оружия-то в руках не держал – служил в стройбате. А накачанный такой, потому что железо в цехе ворочал, пока не уволили.

Случай был: закупил Фонд компьютеры, а везти поездом. Из Москвы. Вот и гадали, кого из охраны послать, – гробанут ведь по дороге за милую душу! А Леня только-только на работу устроился. Зашел управляющий в отдел рекламы, глянул – и аж содрогнулся.

– Вот он! – кричит. – Он с компьютерами поедет!..

И в Леню пальцем тычет.

Ничего, довез…

Директора ему на полном серьезе предлагали начальником охраны идти. Отказался. Такую рожу состроил: хлебнул, дескать, кровушки, хватит… Они его после этого еще больше зауважали.

Мурлычет, шепчет музыка, не мешая застольным беседам. По-английски, зараза, шепчет. Вплетаются в нее негромкие чисто русские слова:

– Проплата…

– Предоплата…

– Черный нал…

И вот уже зашумело, повело плавненько, словно к ушам по раковине приставили. Равный среди равных сидит Вавочка за столиком в «Посошке», прихлебывает свежее только что с завода пиво, держит ухо востро, вслушивается в обрывки разговоров:

– Один к шести? Это вчера было один к шести…

– А не подпишет – я ему задницу на британский флаг порежу…

– Тарелками?..

Не оборачиваясь, Вавочка чувствует, как неподалеку на них снова начинают посматривать с интересом. Потом за столик без спроса садится некто с выправкой и в ладной, словно пригнанной джинсе. Светлые глаза смотрят дерзко и весело.

– Ну что там Санек? – интересуется подсевший.

– Держат пока, – нехотя отвечает Леня.

Краем глаза Вавочка видит изумленные лица шестерок за соседним столиком. Кто же это такой к ним подсел? Неужели Порох? «Морду, морду поравнодушней!..» – напоминает себе Вавочка.

– Да, насмешил, – говорит светлоглазый. – И чего его понесло в этот «Афедрон»!

– Он и меня в долю звал, – небрежно, в тон ему роняет Вавочка.

Следует быстрый оценивающий взгляд. Однако морда у Вавочки – безупречна. Да, вот так. Хотел Сан Саныч вылепить из него, что понравится, но, как выяснилось, не на того нарвался…

– А насчет тарелок – правда, что ли?

Леня вздыхает, отхлебывает и, наверное, уже в сотый раз за последние два дня принимается рассказывать, как пытался оттащить пьяного шефа от серванта и как его самого, сунув ствол в ребра, довели до машины, но она уже оказалась переполненной.

– Насмешил, – без улыбки повторяет подсевший (предположительно, Порох). – Рекламная кампания тоже, значит, накрылась?

– Нет, – говорит Вавочка. – Не накрылась.

Теперь уже не только светлоглазый, но и Леня Антомин пристально всматриваются в его утомленное значительное лицо. Словно видят впервые.

Огромное, как перед концом света, солнце повисело в слоистой лиловой дымке – и кануло. На город с восточных окраин покатился первым валом наводнения прозрачный фиолетовый сумрак.

Вавочка был счастлив. Шел и вспоминал с удовольствием, как круто обошелся он с шестерками в «Посошке» и как беседовал на равных с самим Порохом… То ли еще будет, господа, то ли еще будет!

Вздрогнули, затлели сиреневым, налились ярко-белым несомкнутые стропила света над асфальтами все еще Советского района. Ах, город! Только вечером понимаешь, насколько он огромен, этот живой фосфоресцирующий планктон.

В голове Вавочки победно шумело. Завтра он зазовет в гости Леню с новичком и попробует взять власть в свои руки. А сейчас он придет домой, сверит номер и позвонит Люське. Незачем хате пустовать.

Ну вот и Александровская (бывшая улица Желябова), вот он, внутренний дворик – колодец, пробивший пятиэтажку до асфальтового дна, вот и подъезд с нашатырным запахом кошачьей мочи. Вавочка хлопнул дверью, поднялся на второй этаж; неторопливо, ощущая себя хозяином недели, квартиры, положения, провернул ключ в замке, вошел.

Молочная матовая лампочка обозначила перед ним коридорчик с вешалкой и с тремя дверьми: направо пойдешь – в санузел попадешь, прямо – в кухню, но туда в другой раз, а сейчас ему налево – в большую, почти квадратную комнату, которой суждено быть определенное время его владением.

Комната встретила его трепещущим полусветом неисправного дворового фонаря и слабым ароматом буддистских курительных палочек. Люстру Вавочка включил не сразу – стоял в полумраке и с наслаждением перебирал все сегодняшние поединки. Мелкие наскоки типа «Машину помыть?» в счет не идут – еще с пацанами он не связывался! А в остальном… Всем, кому мог, дал отпор. Так-то, господа! Вавочка – не пластилин, из Вавочки вы хрен что слепите!..

Он протянул руку и щелкнул выключателем. М-да… Салфеточки кругом кружевные, на низенькой тумбочке – толстая розовая свеча в фарфоровом подсвечнике, тут же душеспасительная книжица малого формата, молитвенный (или какой там у них?) коврик – и вечные назидания, вечные проповеди: мяса не ешь, не спекулируй, подумай о душе, переселишься потом в дождевого червя – лопатой разрежут… На иконке – изумленный Христос. Смотрит на противоположную стену. А там – веером цветные фотографии: старенький гуру Шри Чинмой во всех видах. На самой здоровенной – коричневато-розовые пятки Учителя… Тьфу, дура! Как партию разогнали – так и свихнулась.

Вавочка задернул шторы и, не разуваясь, с наслаждением грохнулся на аккуратно застеленную кровать. Свесив кроссовки, долго лежал на спине и мыслил, созерцая потолок. Так звонить Люське или не звонить? Зевнул и решил: а ну ее к черту! Завтра. Светлое янтарное пиво, приятно горча, так и ходило перед глазами. Из принципа разобрал постель на кровати, а не на диване, где каждую ночь провисал до полу за бумажной ширмочкой. Потом выключил свет – и лег. Сны намечались приятные и, возможно, эротические.

Сновидение пришло странное и недоброе. В черной пустоте перед Вавочкой висела новенькая чернильная резинка размером с небольшой чемодан (вероятно, вынырнула из сегодняшнего утра). Потом она принялась медленно разламываться на равные кирпичики; те, в свою очередь, тоже начали разламываться; и продлись это в таком темпе хоть минуту, перед удивленным Вавочкой неминуемо возникло бы розоватое облачко, слабо хранящее чемоданные очертания. Но казалось, кто-то все время отматывал пленку назад: распад застыл, не прекращая движения, он бесконечно повторял сам себя. Резинка разламывалась, разламывалась, и никак не могла разломиться окончательно. И висела она уже, кстати, не в пустоте – она висела в его комнате, а он, Вавочка, стоял перед этим безобразным явлением и ждал с тоской, когда оно кончится.

Потом появились Люська и управляющий Фондом. Вавочка испугался и, чтобы отвлечь управляющего, о чем-то его спросил. Управляющий что-то ответил, и Вавочка, не давая опомниться, задал ему еще какой-то вопрос, а сам тем временем старался оттереть плечом, заслонить, отодвинуть куда-нибудь…

Но Люська заметила.

– А это еще что за хренотень?

Вавочка принял недоуменный вид. Он, собственно говоря, совершенно здесь ни при чем. Черт его знает, что это такое. Висит тут, и кто его поймет, откуда взялось! Он сам в первый раз видит. Пришел, а оно – висит.

Сейчас он это уберет. Вавочка стягивает с кровати плед, набрасывает его на резинку, как сеть на воздушный шар, и тянет вниз, но резинка прорывает плед по центру. Дыры в пледе почему-то нет.

– Гляди не рассыпь! – недовольно говорит управляющий. – Это для маркетинговых исследований.

Вавочка бросается на резинку, обхватывает ее пледом, закутывает, увлекает вниз, но резинка вывертывается и вновь всплывает. На помощь ему приходят управляющий Фондом и откуда-то взявшийся Сан Саныч, а Люська куда-то исчезает. Втроем они придавливают упругую живую тварь матрасом, уминают и запихивают в какую-то дверцу. Дверца Вавочке не знакома. Не было у них в комнате такой дверцы. Он задвигает ружейный затвор шпингалета и оглядывается.

Так он и знал! В дальнем углу, удобно, как в кресле, сидит и смотрит на них бессмысленными младенческими глазами старенький Учитель Шри Чинмой. Вот это влипли! Надо как-то выкручиваться… Собственно говоря, ведь ничего такого, ведь правда? Вот это управляющий, а это Сан Саныч… Но Сан Саныч вдруг отсмаркивает напрочь усы, изменяется до неузнаваемости (это уже и не Сан Саныч вовсе, а шестерка из «Посошка») и, изобразив на лице что-то гаденькое, прячется в Вавочку. Управляющий растерянно улыбается и тоже прячется в Вавочку. Тот возмущен. Его подставили! Он не намерен отвечать за них за всех! Какой «Афедрон»? Он не имеет отношения к «Афедрону»! Вавочка корчится, пытается вытолкнуть из себя этих ловкачей, чтобы все поняли, что не он один, что еще были, только спрятались, сейчас он их выпихнет, вот увидите!..

Да нет же никакого Шри Чинмоя, и угла, в котором он сидел, как в кресле, тоже нет! Пустота, немая вата, серый кошмар бесконечно рвется вокруг на клочки, а Вавочка все корчится, выталкивает, выпихивает… Есть! Тело – как сплошная ссадина с присохшим бинтом, и вдруг сорвали бинт, обожгло мгновенной болью, врезаются в кожу рвущиеся с треском плавки…

Вавочка слетает с кровати, падает на пол, сидит, широко раскрыв глаза и дрожа всем телом. Кажется, это уже не сон. Под голыми ягодицами гладкие крашеные доски пола. Стоп! Почему он голый? Вавочка проводит рукой по бедру, и волосы его, наэлектризованные страхом, шевелятся – он нащупал обрывок материи. Это порванные плавки. Сон кончился, но не кончился ужас. Теперь Вавочке начинает мерещиться, что звук от его падения на пол был каким-то двойным, что некий призвук раздался и по другую сторону кровати. Возникает жуткое ощущение зеркальности: Вавочке кажется, что вот сейчас там, по ту сторону, кто-то со страшной, поразительной точностью повторяет его движения. Вот он точно так же поднимается с пола, отступает к противоположной стене… Вавочке кажется даже, что он слышит шаги – такое же шлепанье пары босых подошв. Больше это вынести невозможно, и Вавочку отшвыривает, и он мягко впечатывается лопатками в стену, и понимает, что удачно влепился между трюмо и торшером. И здесь напротив, у двери, раздается грохот чего-то падающего. Вавочка кричит… Нет, он еще не кричит. Брось, ну не надо, не надо, ну, подумаешь, перевернул кресло, а тот мягкий удар напротив, возле трюмо, тебе только почудился, сейчас, подожди, пошарь по стене, возле косяка выключатель, пойми: это сон, это отзвук сна, сейчас ты включишь свет и поймешь, что все в порядке, что все в порядке, что все…

Вавочка находит кисточку торшера и рвет ее вниз, он рвет ее вниз и надеется, надеется, готовит уже облегченный выдох, он уже начинает облегченный выдох, но выдох срывается, переходит в крик: это страшно, это невозможно, не надо этого! Напротив, опираясь на перевернутое кресло, голый человек с искаженным лицом шарит рукой по косяку. Это не зеркало! Никакой надежды, что это зеркало! Тот, напротив, не просто повторяет его движения, он повторяет его мысль – включить свет, и Вавочка кричит, с ужасом понимая, что тот, напротив, тоже кричит, и надо замолчать: стены толстые, но крик слишком громок, но не кричать нельзя, потому что это страшно…

ДВА. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ.

Дыхание кончилось. Противоестественный сдвоенный крик в унисон – оборвался. Вавочка оползал на коврик у двери, опираясь спиной на косяк, по которому все еще тянулась его рука – вверх, к так и не нашаренному им выключателю. Часы равнодушно отщелкивали секунды. Тот, напротив, с неподвижной, схватившейся, как гипс, гримасой тоже оседал помаленьку на пол. С лестничной площадки доносились голоса. «Блюм-блям», – сыграл дверной звонок. В дверь постучали.

– Маш! Это у вас, что ли, так кричат?

– Нет, – произнесли два шепота, – не у нас…

– Снизу, по-моему, – пробасили на площадке.

– Да как же снизу, когда я через стенку услышала! Мы уж спать легли, а тут такой крик! Такой крик! Будто режут кого… Маша!

– Блюм-блям!

– Так она же вчера уехала, – сказал бас.

– А у нее сейчас брат живет, из армии недавно пришел… Или дезертировал, не поймешь…

– А крик мужской был? Женский?

– Даже и не разобрала. Но такой крик! Такой крик! Будто режут кого…

– Блюм-блям!

Вавочка умирал: каждый стук в дверь, каждое это «блюм-блям» вызывали агонию, а тот, напротив, у двери, корчил рожи, словно передразнивая.

На площадке не унимались. Соседка снова и снова описывала крик. Бас желал все знать в точности. Потом послышался голос старого казака Гербовникова, ошибочно почуявшего нутром, что опять шалят лица кавказской национальности. Наконец угомонились. Крик, скорее всего, был на улице, а брат Маши зарвался на радостях, что сестра уехала, и вряд ли заявится к утру. Стали расходиться по квартирам.

Вавочка перевел было дух, но вновь полоснуло случившееся: напротив сидел и смотрел на него безумными глазами голый, почему-то внушающий страх человек.

Мыслей не было. Мозг болезненно разламывался на серые одинаковые кирпичики, и сколько это длилось – сказать невозможно, потому что, стоило Вавочке хоть на долю градуса повернуть голову к часам, как тот, напротив, тут же повторял его движение.

Нет, так нельзя! Надо проснуться! Все шло нормально: пришли к Вавочке Сан Саныч с Люськой, они еще поговорили о чем-то… Угораздило же его заснуть! А ну проснись! Ну! Вот это другое дело.

– Дурак ты, Вавочка, – говорит Люська. – Какого черта ты голый по бане расхаживаешь!

Вавочке стыдно. Вавочка пытается прикрыться. Прикрыться нечем. Откуда-то берутся огромные штаны, и Вавочка утопает в них по горло.

– А почему без галстука? – насмешливо спрашивает подтянутый светлоглазый Порох. – Какой был приказ? В костюме и с галстуком!

Вавочка с надеждой оглядывается на дальний угол. В углу возникает Леня Антомин в фартуке и с подносом.

– Стой! – кричит Вавочка. – Разобьешь!

Он бросается к Лене, но кружки уже рушатся на кафельный пол и разлетаются вдребезги. Леня подмигивает и достает из кармана целую. Вавочка недоумевает: пустая. Леня зачерпывает кружкой из ванны (ванна наполнена пивом), пьет до дна и протягивает кружку Вавочке. Тот тоже хочет зачерпнуть, но в ванне уже Люська. Вавочка возмущен. Или он пластилиновый, что из него все лепить можно?! И он осторожно начинает накренять ванну – так, чтобы выплеснуть только Люську, а пиво чтобы осталось.

– А это что? – спрашивают сзади.

Вавочка оборачивается. Он и не в ванной вовсе, а у Лени Антомина. Только вот между шкафом и сломанным в прошлый раз журнальным столиком была, помнится, дверь. Вообще-то она и сейчас была, но какая-то не такая – гораздо ниже и несколько пошире, чем наяву. И она отходила – медленно, с гнусным скрипом, обнаруживая пестренькую, в цветочках, занавеску. Вавочка хотел броситься, навалиться, захлопнуть, защелкнуть ружейный затвор шпингалета, но не смог двинуться, словно в вату упакованный. Тогда он крикнул, чтобы они закрыли. Люська, Порох, Сан Саныч и еще кто-то (кажется, управляющий) бросились к дверце, но не навалились, не захлопнули, не защелкнули, а повернули к Вавочке торжествующие физиономии.

– А э-это что? – пропели они игриво-уличающими голосами.

– Нет! Не надо! – закричал Вавочка.

Он понял, что там, за занавеской: в нижнем углу из-под нее торчали чьи-то голые коричневато-розовые пятки. Вавочка уже знал, чьи, и поэтому кричал:

– Не надо! Закройте!..

Он рвал руками тяжелую мокрую вату сновидения, он продирался из нее наверх, в явь, как продираются сквозь водоросли. Сколько там еще над головой? Метр? Два метра? Четыре? Если он не доберется до поверхности, если не хватит дыхания, если вдохнет не добравшись – сновидение хлынет в легкие, в глаза, в уши. Наверх! В явь!

Он вынырнул. Раскрытые глаза его жадно глотнули реального, не воображаемого, света, дневного света, приглушенного плотными шторами. Некоторое время он дышал этим светом, упивался им, упивался сознанием, что вот он лежит на крашеном гладком полу, что это утро, что затекла нога, что сон кончился, что все поправимо… Потом обратил внимание на тлеющий торшер. Не вставая с пола, дотянулся до шнурка с кисточкой, выключил.

Боже, как болит голова! Просто разламывается голова. Кого же он вчера пригласил? Сан Саныча? Нет, что это он! Сан Саныча же увезли! Значит, Леню… Тут Вавочку прострелило жуткой мыслью: а вдруг что повреждено из мебели! Мысль эта подбросила его с пола, и Вавочка приглушенно взвыл от усилившейся головной боли. Гримасничая и стараясь не двигать разламывающейся головой, добрался до окна и двумя по возможности плавными движениями, отдавшимися все же в затылке, отдернул шторы.

Тут он обнаружил, что стоит у окна нагишом, вздрогнул и обернулся.

На коврике возле поваленного кресла скорчившись, как зародыш, спал голый человек. Что Вавочку напугало больше: неизвестно как попавший в квартиру незнакомец или же перевернутое кресло – сказать трудно. Во всяком случае, бросился он сначала к креслу и, осмотрев, с облегчением выдохнул. Цело. И тут только дошло, что кресло-то – ерунда, а вот почему здесь этот? Откуда взялся? Почему голый? Что здесь происходило наконец?

В больной голове Вавочки взвыло сновидение. Но это было утро, нормальное утро, знакомая комната, где, кроме перевернутого кресла, ничто даже и не напоминало о вчерашнем дебоше, тем более что Вавочка уже вспомнил точно: никакого дебоша вчера не было! Был просто дурацкий сон…

Да, но спящий…

Спящий подергивался и поскуливал по-щенячьи. Крысиная, слепая (глаза закрыты) мордочка, хлипкая грудь, обильно заросшие ноги… Вавочка с опаской всмотрелся и вдруг, охнув, попятился, чувствуя, как нарастает, подпирая горло, давешнее паническое желание – запихнуть, убрать, спрятать куда-нибудь, избавиться любой ценой…

Да не может же этого быть!

Вавочка решительно шагнул вперед с твердым намерением растолкать грубейшим образом и спросить, какого черта, но тут подергивания спящего перешли в корчи, а поскуливания – в откровенный визг.

– Нет! – закричал спящий. – Не надо! Закройте!..

Он дернулся еще раз и открыл невидящие сумасшедшие глаза.

Он вынырнул. Он ошалел от обилия света – не сумеречного, зыбкого света снов, а настоящего – утреннего, желтого, почти осязаемого света. Некоторое время он дышал этим светом, упивался им, упивался сознанием, что вот он лежит на коврике, что это утро, что на бедре – рубчатый оттиск веревочного плетения, что сон кончился, что все поправимо…

Боже, как болит голова! Как разламывается голова! Кого же он вчера пригласил? Неужели Сан Саныча?.. И Вавочку прострелило жуткой мыслью: а вдруг что повреждено из мебели! Он сделал попытку встать, надавила головная боль, и вот тут-то Вавочка и увидел в двух шагах от себя чьи-то голые волосатые ноги. А в следующую секунду, он уяснил, что и сам абсолютно гол. Что здесь происходило?

Гримасничая и стараясь помедленнее двигать разламывающейся головой – сел. Всмотрелся. Перед ним бесстыдно стоял нагишом какой-то совершенно омерзительный тип. Причем дело было даже не в крысиной мордочке и даже не в том, что мордочка эта так и вихлялась, гримасничая – становясь то грозной, то испуганной, то вообще пес ее знает какой… Дело было в том, что…

Вавочка охнул и отшатнулся. Взвыло сновидение, заклубилась полупрозрачная муть. Его подбросило с пола, поставило на ноги и швырнуло на незнакомца. Тот отскочил в испуге. Вавочка оглянулся, ища поддержки, и малость пришел в себя. Это был не сон. Это было утро. За окном – гулкий двор, и в нем – отзвуки давно пробудившегося города. И тем не менее в двух шагах перед Вавочкой стоял и смотрел на него во все глаза голый незнакомец, как две капли воды похожий на самого Вавочку.

– Не понял… – изумленно и отчетливо произнесли во внезапно гулкой и вроде бы даже переставшей болеть голове. – Не по-нял!..

Вавочка уже разомкнул пересохшие губы, чтобы произнести это вслух, когда заметил, что тот, напротив, тоже раскрыл рот – причем явно с той же целью.

Кожа от ненависти плотно облегла лицо.

– З-заткнись! – выпалили оба одновременно.

Мгновенно сделалось до такой степени противно, что и словами не передашь. Захотелось плюнуть, повернуться и уйти, чтобы не видеть этой рожи. Тот, что напротив, метнулся вправо и, обойдя шарахнувшегося Вавочку, скрылся в проеме. В кухню, значит, ушел.

Некоторое время (секунд пять, не больше) Вавочка пребывал в замешательстве: победа или поражение? С одной стороны, ушел-то он, а не Вавочка, а если с другой: опять же догадался-то уйти не Вавочка, а он… Стоп! А вдруг он на кухне чего-нибудь… Присмотреть надо, немедля присмотреть…

С этим дурацким вертящимся «присмотреть» Вавочка подкрался к дверному проему – и словно в зеркало заглянул. Надо полагать, тому, что в кухне, тоже невзначай подумалось: дескать, а вдруг этот, в комнате, чего-нибудь… Оба плюнули и разлетелись по исходным позициям.

Вавочка сел на пребывающую в беспорядке кровать и начал мыслить. Соображать начал. Ничего что-то не соображалось – не мозг, а злокачественная опухоль какая-то.

Наконец пришла не то чтобы мысль – решение пришло: надо одеться. Пусть он, голый-то, с ним одетым поговорит! Хоть какое-то, а преимущество. Вавочка еще только утверждался в этом мудром решении, а тот уже возник на пороге, прошел, насупившись, к платяному шкафу и отворил дверцу.

Вавочку смело с кровати. Во мгновении ока очутился он подле шкафа и с возгласом: «Крутой, что ли?!» – рванул противника за голое плечо. Тот обернулся. Разрываемые противоречием между дать по морде и не получить по морде, ухватили друг друга за руки.

Уразумев, что верхние конечности пользы не принесут, Вавочка ткнул его коленом в пах, но пинок получился взаимным, и оба в корчах опустились на пол.

Ч-черт!.. Свернуться в калачик, стерпеть, подождать, пока боль рассосется… Нет! Надо подняться! Сейчас Вавочка встанет и… Но было очень больно, так что тот поднялся первым. Вавочка ухватил его за ноги, получил пинок и смирился. Глядел, обливаясь слезами справедливого гнева и обиды, как тот, сохраняя зверское выражение морды, облачается в плавки, затем в тенниску, и наконец в брюки, причем во все Вавочкино! Одевшись, произнес: «Вот так. Понял?» – и умчался на кухню.

Вавочка поднялся на колени, обождал немного, убедился, что боль терпима, и встал наконец на ноги.

«Ну ладно, козел! – исступленно думал он. – Ладно. Мы еще посмотрим! Посмотрим еще, кто кого вылепит! Кто тут из нас пластилиновый…».

Вавочка открыл шкаф. Слезы высохли. Мщение ожидалось страшное и изничтожающее… Стоит ли надевать галстук? Вавочка подумал и надел.

Тут он почувствовал, что на него смотрят, и обернулся. Так оно и было. Подобравшийся к дверному проему самозванец стоял смятенный и раздавленный; стоял и смотрел, не веря и как бы вопрошая безмолвно: да есть ли вообще предел человеческой наглости?

На Вавочке был темный тщательно отутюженный костюм. Из рукавов выглядывали белоснежные манжеты и посверкивали тридцатикаратовые запонки чистейшей воды стекла. Туфли отсвечивали рояльными бликами. В галстуке мерцала миниатюрная шпага. Лицо начальник отдела маркетинга имел корректное и неприступное.

– З-задолблю! – с некоторым отчаянием сказал самозванец.

Вавочка взглянул на него по возможности дерзко и с любопытством. (Кто? Ты? Кого? Меня? Да ты болен, дорогой…).

– Ну, козел! – выдохнул тот. – Гляди, ответишь!..

«Раз, и…».

– Иди на кухню, – ласково посоветовал Вавочка, замирая и дрожа всем нутром. И как бы невзначай взялся за стул.

Двойник не отрываясь смотрел на ухватившую спинку пятерню, потом перевел взгляд на самого Вавочку. То, что Вавочка прочел в его глазах, утешало. Самозванец откашлялся, вильнул подбородком, потом потребовал неуверенно:

– А ну сними!

Ответная улыбка очень хорошо получилась у Вавочки.

– Ладно! – изронил тот и исчез. Снова появился в проеме – на этот раз с табуреткой в руке.

– Костюма не пожалею! – предупредил он.

Это была угроза. Поэтому Вавочка несколько затянул паузу, прежде чем ответить: «Я тоже».

Они простояли так довольно долго, мужественно выдерживая глупость положения. Наконец оккупировавший кухню сел в дверном проеме на табурет, а владелец комнаты, чтобы не повторять его, оперся на спинку стула. Оба глядели друг на друга, и на лицах проступал вызывающий смятение вопрос: «Да что же это, господа, происходит?».

И вообще надо было как-то выкручиваться. Вавочка встал, небрежно процедил: «Ну, я пошел», – и, прихватив табурет, удалился в кухню с независимым видом.

За спиной в комнате стукнуло, скрипнуло, и Вавочка резко обернулся. Табурет, как четырехствольная зенитная установка, уставился ножками в пустой коридор.

Видимо, оставшийся в комнате просто поднял перевернутое кресло. В отместку Вавочка открыл холодильник, представил с удовлетворением встревоженную физиономию двойника, несомненно услышавшего щелчок, и громко захлопнул дверцу.

– Откуда ж ты, козел, взялся? – сдавленно и беспомощно спросил он у груды целлофановых пакетов на холодильнике.

И тут же озноб продрал Вавочку вдоль хребта: он задал наконец-то этот вопрос, и деться теперь было некуда.

Объяснение крутилось где-то рядом, но, честно говоря, Вавочка боялся объяснения. Он был бы даже рад остановить мысли на том, что вот какая-то сволочь надела костюм, торчит сейчас в комнате и корчит из себя его, Вавочку. Но мозг уже не признавал никаких опасений и притормаживаний, мозг работал.

Двойники… Двойники… Что-то Вавочка читал о двойниках. Был там у кого-то двойник, поздороваются с ним на улице, а он говорит: нет, мол, это не я… Да, но с самим-то Вавочкой все по-другому! Пришел домой, лег спать… Спалось, правда, плохо, кошмары мучали… Кошмары? И подлая память услужливо предъявила обрывок сна: что-то в себе Вавочка пытался уничтожить (во сне, конечно), что-то неприятное, мерзкое… И он это вытолкнул из себя, вытолкнул…

– ЕГО? – Вавочка вздрогнул от собственного шепота, и почувствовал, как стремительно взмокает жаркой знобящей испариной.

Так он что же, выходит, раздвоился, что ли, во сне?.. Или нет, не раздвоился, а – как это?.. Слово еще такое, специальное… Ну да, правильно: разде… То есть как?! То есть…

Вавочка зажмурился, застонал, будто от нестерпимой боли, и вдруг стремглав кинулся в комнату. А в дверном проеме уже стоял тот, другой, и, тыча в Вавочку пальцем, давился одним и тем же словом: «Ты!.. Ты!.. Ты!..».

Это Вавочка? Это, по-вашему, Вавочка? Да на морду одну взглянуть достаточно… Крысенок! Слюной брызжет! И еще орет чего-то! Что он орет?

– Ты на рожу на свою посмотри! Ты! Ты хоть знаешь, кто ты такой?.. Откуда ты взялся – знаешь?!

Вскоре словарный запас был исчерпан, оба внезапно обессилели и стояли теперь, тяжело дыша и утирая слезы. Обида, жгучая обида катилась к горлу, принимая вид вопроса.

– Почему? – выдавил наконец тот, что в тенниске.

Почему это случилось с ним? Именно с ним! Почему не с Леней и не с Сан Санычем?

А вокруг уже подпрыгивал и пританцовывал мохнатенький смешок на тонких ножках:

– А вот не надо ничего из себя выталкивать! Ишь! Чистеньким быть захотел! Не понравилось ему в себе что-то, ах-ах! Ну вот и получи, раз выпихнул!..

…Глумился, бегал вприпрыжку по комнате, выглядывал, ухмыляясь, из-за алтарной тумбочки со свечой:

– А Сан Саныч – тот у-умный! Все при себе держит…

– Так ведь… во сне же… – жалобно и растерянно произнес тот, что в костюме.

И тут мелодично булькнул дверной звонок: «Блюм-блям!».

Оба застыли. Уставились друг на друга с отчаянной сумасшедшей надеждой: исчезни! Уйди! Придумай хотя бы что-нибудь!

– Блюм-блям.

Теперь они смотрели на дверь. Нужно было пройти по коридорчику, наступить на коврик, повернуть черную пластмассовую шестеренку на плоской металлической коробке замка…

– Блюм… – А вот «блям» у звонка не получилось. Вавочка произвел это самое «блям» про себя и начал отпихивать рвущегося к замку двойника в сторону кухни. Вскоре одному удалось оттолкнуть другого, и, очутившись в два прыжка у входной двери, оттолкнувший щелкнул замком. Приоткрыл. Оглянулся. В коридоре уже никого не было. Почувствовал облегчение и распахнул дверь до конца.

На площадке стоял заспанный и небритый Леня Антомин. Просыпаясь на глазах, он заглядывал через Вавочкино плечо: не померещилось ли ему чего в конце коридорчика…

Ах, Леня, Леня! Умный ведь человек, но сколько ж можно? Ну день ты прячешься от теневиков, ну другой, а потом как отмазываться будешь?

Леня глядел через плечо Вавочки.

– Не уехала? – тихо спросил он и указал глазами на прикрытую дверь кухни.

– Уехала, уехала, – торопливо успокоил Вавочка, и голос у него был хрипловат – точь-в-точь как у самого Лени.

Ты, Леня, заходи. Он, видишь ли, один дома. Совсем один. Так ведь бывает, правда? Ну зачем ты туда смотришь? Нет там никого, Леня, честное слово, нет…

Да что ж это он сделал! Идиота он кусок, а не Вавочка! Сказал бы: не уехала. Рад бы, Леня, мол, так и так, но здесь она, сестра, хотела уехать в Тмутаракань свою, да раздумала. Дни радости отменили, понял? И ушел бы Леня к чертовой матери.

Вавочка с ненавистью взглянул на гостя и тут же, сморщив лицо, схватился за затылок. Гость не понял.

– Голова болит, – пояснил Вавочка. – Ты заходи.

Но Леня не сразу зашел. Еще раз заглянул за Вавочку, затем начал рассматривать его самого, изумляясь поочередно галстуку со шпагой, запонкам, туфлям. Некоторое время боролся с улыбкой, и улыбка победила, сделав на секунду небритого Леню бодрым и обаятельным.

– Ты что? – спросил он чужим естественным голосом. – На работу собрался или по дому так ходишь?

– Собрался… – Вавочка поперхнулся и мысленно обругал себя последними словами. Утащит из дому, а на кухне – двойник!

– То есть я… это… так хожу, – добавил он и уставился в испуге на Леню: не заподозрил ли тот чего.

Леня был сбит с толку окончательно.

– А чего ты стоишь? – Вавочка решил не дать ему опомниться. – Ты это… Давай, заходи… – И он сделал широкий приглашающий жест.

Леня зашел, покручивая головой.

– Ну ты даешь! Выпил, что ли?

– А, ну да! – ухватился Вавочка. – У меня оставалась там эта… граммулечка…

Понял, Леня? Все просто. Выпил Вавочка, вот и чудит. А ты что думал? Все просто, Леня…

«Граммулечка»? Леня смотрел с сомнением. Что-то здесь не так. Если бы Вавочка небрежно объявил, что минуту назад прикончил полбутылки «Распутина» одним глотком и не закусывая, это было бы в порядке вещей и означало, что Вавочка проглотил граммов пятьдесят. Если же он говорит о «граммулечке» – то что же это он? Пробку лизнул, что ли?

– Значит, говоришь, – проскрипел Леня, устраиваясь в кресле, нелепо стоящем спинкой к дверному проему, – тоже от рэкетиров скрываешься?

Вавочка, уже коснувшийся задом растерзанной постели замер было в этой нелепой позе, но, понятно, не удержал равновесия и плюхнулся – аж ноги от пола подпрыгнули.

– Как?!

– Как-как! – Леня явно был настроен мрачно-юмористически. – На работу не пошел?

– А-а… – с облегчением сказал Вавочка. – Ну да…

Далее он, продолжая удивлять Леню, осекся и закусил губу, чем-то, видать, осененный. Планы, планы летели и лопались мыльными пузырями – радужными, непрочными.

А что если сдать двойника рэкетирам?.. Или даже не так! Заплатить вьетнамцам – те его в два счета уберут!.. Ну да, а вдруг уберут, да не того! Ошибутся – и чик! – самого Вавочку… Морды-то одинаковые, да и адрес тоже… Нет, ну вот ведь тварь какая – ничего с ним не сделаешь!..

Леня с интересом ожидал, когда хрусталики Вавочкиных глаз снова наведутся на резкость.

– А эта твоя еще не знает? – полюбопытствовал он.

– Какая? – чисто механически переспросил Вавочка. Какая еще «эта»? Он в неприятностях по горло, у него ствол к ребрам приставлен – какая тут еще может быть «эта»?

Но Леня понял его вопрос по-своему и опять удивился. Потом подумал и вспомнил: ты смотри! Все правильно. Крутил Вавочка, крутил месяц назад с приземистой такой брюнеточкой…

– Ну не приплюснутая та, черная… Ты еще говорил: на йоге сдвинулась… – уточнил Леня. – А крашеная, затылок бреет…

– Это Люська, – сказал Вавочка и встрепенулся: – А чего не знает?

– Ну что сестра уехала. В эту… в Тмутаракань.

Вавочка вздрогнул.

– Током дернуло?

А Вавочку не током дернуло – просто он услышал, как тоненько, мелодично скрипнула дверь кухни. Вздрогнул – и уставился в проем.

Леня оглянулся. В проеме никого не было. Он вгляделся в Вавочку и расплылся в понимающей улыбке.

– На кухне, что ли, прячется? – тихо спросил он и радостно (ну как же, раскусил!) засмеялся. Потом оборвал смех и вгляделся в Вавочку повнимательней. Тот по-прежнему смотрел в проем, где уже стоял этот, в тенниске, с лицом весьма решительным.

Леня еще раз обернулся и долго теперь не поворачивался. На тяжелом его затылке взвихривался водоворотик коротко подстриженных волос. А тот, в тенниске, заискивающе улыбался Лене. Вавочка даже застонал при виде этой улыбки – такая она была жалкая, просящая извинения.

Леня смотрел. Потом вдруг крутнулся к Вавочке, и никакой сонливости не было уже ни в глазах Лени, широко (и красиво) раскрытых, ни в небритой физиономии. Он напоминал теперь исторического бродягу, глухой звериною тропой бежавшего с о. Сахалина.

И Вавочка заискивающе улыбнулся ему, глядящему сумасшедше, и сам почувствовал, что улыбка вышла жалкая, просящая извинения. Тогда он убил улыбку и встретил ужасный взгляд Лени с достойным и, пожалуй, несколько угрожающим видом.

Леня с проворотом слетел с кресла, и оно, громыхнув, вернулось в то самое положение, в каком пролежало всю ночь, а сам Леня, чуть пригнувшись, уже отступал в сторону окна. Держа обоих в поле зрения, отвел назад растопыренные пятерни, поискал подоконник. Нашел. Взялся широко раскинутыми руками. Приподнял по-звериному верхнюю губу.

«Убьет!» – панически подумали Вавочки.

– Ты что? – хрипло произнес Леня.

Взгляд обоих Вавочек был жалок.

– Ты что, блин?.. Совсем уже чокнулся?.. Совсем уже идиот, да?.. – Леня говорил что попало, что на язык подвернется, лишь бы выиграть время и прийти в себя, но каждое это случайное слово убивало Вавочку. Обоих убивало.

Он малость поуспокоился, видя их растерянные лица. Кошмар обязан быть страшным. Если же кошмар и сам испугался, то какой он к черту кошмар!

– Ну и дурак же ты, прости Господи! – подвел итог Леня, вновь обретая некоторую уверенность. – Видал дураков, но чтобы такое отколоть!..

Он передохнул и оперся задом на подоконник. Глаза размышляли, всматривались, сравнивали. Лицо хмурилось все больше. Ничего не мог понять Леня. Ну то есть ни моментика из того, что происходит. А, казалось бы, напрашивающаяся мысль о собственном сумасшествии к Лене, как всегда, и близко не подходила.

Потом на лице его появилось и исчезло выражение досады. Ах, вот оно что!.. Да, крепко провели Леню. Давно он так не попадался. И кто бы мог подумать: Вавочка – и вдруг… Но, странно, найдя объяснение, Леня встревожился еще сильнее: кто же с таким перепуганным насмерть видом, с такой растерянной физиономией разыгрывает? Тем более Вавочка. Да он бы уже десять раз на смешки раздробился. И все же однако…

– Близнецы, что ли?

Переглянулись вопрошающе. А что еще можно придумать? Ничего нельзя больше придумать. Покорно кивнули.

– Хорошо, – оценил прежний Леня. – Умеешь. Чья идея-то была? – и, не дожидаясь ответа: – Слышь, надо бы еще кого-нибудь наколоть. Я прямо ошалел сначала. Вот ведь похожи!

Он снова начал всматриваться в их тождественные физиономии. Понятно, что облегчения это занятие ему не принесло. Леня крякнул и отвел глаза.

– Ну ладно. – Не спрашивая разрешения, достал из серванта три рюмки. Вавочки проворно убрали с алтарной тумбочки книжицу и подсвечник. – Давай к делу.

Леня вынул из глубокого, как пропасть, внутреннего кармана пиджака коньячную бутылку. Вскрыл. Разлил по край. Сел. Вавочки тоже подсели.

– Закуску тащи.

Вавочка в костюме встал, отступил, пятясь, и улетел на кухню. Мгновенно возник с хлебом, ножом и капустой, так что двойник с Леней и словом не успели перекинуться.

Однако Вавочка в тенниске все же парой кивков и взглядов попытался сориентировать, что он – это он сам, а который в костюме – так, приезжий.

– Ну, за нее! – провозгласил Леня. – За рекламную кампанию.

Опрокинули. Коньяк был явно поддельный и отдавал самогоном. Морщась, закусили. Леня с приговоркой: «Природа пустоты не переносит», – наполнил рюмки по второму разу. Вавочка в тенниске достал пачку, раздал по сигарете, пощелкал зажигалкой. Затянулись. Вслушались: не шумит ли. Нет, ничего еще не шумело. Одна рюмка коньяку – это очень мало.

– Значит, что я предлагаю, – сказал Леня, разглядывая рисунок на тенниске. – Телевидение, хрен с тобой, бери себе, а мне давай «Аргументы и факты». Остальное меня не колышет…

Вавочка в тенниске окаменел лицом и тихонько указал глазами на двойника. Дескать, что же ты о делах-то при постороннем!

Леня только головой покрутил – забавные у близнецов отношения. Хотя ему-то какая разница?.. Время терпит. Кончится коньяк – пошлем гостя за добавкой, тогда и поговорим. А пока – светская беседа.

– Откуда приехал? – поинтересовался Леня, обращаясь к Вавочке в костюме.

Тому от неожиданности дым попал не в то горло. Леня дружески ахнул его по спине кулаком – не помогло. Вопросительно взглянул на другого.

– Да из этой… Ну ты же говорил еще… – по-подлому обратился владелец тенниски к кашляющему.

– Из этой… Ну, как ее?.. – сдавленным голосом сообщил тот. – Сестра еще туда поехала…

– Из Тмутаракани? – подсказал язвительный Леня.

– Ага!.. – Вавочка прикусил язык.

Леня изумился.

– Так она, выходит, что? В самом деле есть? Я думал, шутишь.

Вавочка облизнул губы и обреченно кивнул.

– И как? – допытывался Леня.

– Что?

– Как город?

– А-а… – Вавочка подумал. – Дыра.

– Так я и думал, – удовлетворенно отметил Леня. – Ну, давайте за Тмутаракань.

Выпили. Закусили. Затянулись. Лене не терпелось побольше узнать об историческом городе.

– Цены как?

Вавочка прикинул.

– Да как у нас.

– Где это – у вас?

– Ну… – Вавочка замялся. – Здесь.

– Так это не у вас, а у нас.

– Ну да… – сообразил Вавочка. – Правильно… У вас.

– А кем работаешь?

– Маркетологом, – сказал Вавочка, понимая с отчаянием, что ничего не может придумать и вдобавок окончательно теряет власть над собственным языком. – Т-то-есть начальником отдела…

Леня моргнул несколько раз подряд.

– Да-а… Бывает, – несколько озадаченно произнес он. – Бывает. Я вот тоже слышал: два близнеца. С рождения жили врозь. Вот… И не переписывались. Так в один и тот же день – да? – купили щенков одной породы и назвали одинаково, ну! А потом в один и тот же день застрелились. – Леня еще раз сочувственно поглядел на Вавочек и утешил: – Так что – бывает… О! – Он оживился. – Есть повод.

Рюмки снова наполнились. Бутылка опустела.

– Леонид, – представился Леня, протягивая руку Вавочке в костюме.

– Владимир, – сказал Вавочка.

Леня вытаращил глаза, потом оглянулся на Вавочку в тенниске, потом до него наконец дошло.

– Ну вы козлы! – Леня заржал. – Второй раз, а?.. Извиняюсь! – бросил он насмешливо и протянул руку Вавочке в тенниске. – Леонид.

Тот пожал руку и что-то пробормотал.

– Чего? – не понял Леня.

В один момент провалились куда-то все мужские имена, вертелось только какое-то дурацкое «Арнольд».

Ну улыбнись же, Леня! Засмейся! Скажи: «Ты что? Как звать себя забыл?» Чудак он, Леня! Склеротик! Это у него с детства, понимаешь? Ну улыбнись!

Леня улыбнулся. Нехорошая была улыбка, ненастоящая. Повернулся неспешно к галстуку со шпагой.

– Так когда ты узнал про Сан Саныча?

– Э-э… вчера, – ответил Вавочка. – Я-то думал, он по редакциям побежал…

Леня не дослушал. Леня развернулся всем корпусом к тому, что в тенниске.

– А кто сказал?

– Новичок, – несколько опешив, ответил тот. – Захожу в рекламу, а он…

Леня встал и как-то незаметно оказался в дверях. Именно с таким выражением лица он отступал недавно к подоконнику.

– Куда ты? – Оба вскочили.

Леня пропал. Грохнула со щелчком входная дверь. На алтаре стояли пустая бутылка и три рюмки коньяка.

Медленно повернулись друг к другу.

– Значит, думаешь: пластилиновый? – произнесли оба зловещим изумленным шепотом. – Думаешь, из меня все лепить можно?..

Владелец костюма сделал пугающее движение, и присвоивший тенниску отпрыгнул к стене. Понял, что отступать некуда, и сделал ответное пугающее движение, отбросившее противника на прежнее место. Началась изматывающая позиционная борьба. Вавочки тиграми кружили друг вокруг друга по сложным кривым, делали ложные замахи и выпады, шипели, натыкались на кресло, сверлили взглядами, отпрыгивали, произносили время от времени: «Ну, блин!», «Так, значит?» и «Задолблю!».

Потом ухватили каждый по стулу и окончательно пали духом. Выяснение отношений приняло словесную форму. Начал тот, что в костюме.

– В гробу я тебя видел! – сказал он с такой убежденностью, что видение чуть было не возникло, колыхнувшись, в центре комнаты. – В белых тапочках, понял?

– А ты… – с ненавистью и без промедления ответил второй. – Ты вот что: я таким головы откручивал и жаловаться запрещал!

Тут же выяснилось, что даже самый последний дурак догадался бы: нельзя своего сопливого носа высовывать из кухни, если в комнате посторонний! Выяснилось также, что только самая наисволочнейшая сволочь может пить коньяк в чужой квартире, а законного хозяина при этом выставлять на кухню. («Это кто хозяин? Это ты, что ли, хозяин? Да ты знаешь, кто ты такой?..») Не сходя с места, выяснили, кто есть кто и чью одежду присвоил.

И случилась некоторая пауза – аргументы кончились.

Потом владелец тенниски вдруг без видимой связи с чем бы то ни было нагло объявил, что двойник его (присвоивший костюм) – сынок, шнурок и вообще службы не видел. Тот сначала онемел от такой клеветы, но тут же взъярился и сообщил, что родители Вавочку только еще проектировали, в то время как он (владелец костюма) уже бодро и бдительно нес караульную службу в горячей точке.

Трудно сказать, почему их вдруг занесло в армейскую тематику, но полемика нашла наконец выход и с грохотом устремилась в глубокое, проторенное за два года русло. Немедля последовавший ответ сорвал пелену с того факта, что Вавочка один раз в жизни слез с дерева, тут его и в армию забрали. («Я с дерева? Да тебя самого по тундре две недели сетями ловили! Капканы ставили!»).

Самоутверждение продолжалось.

– Родину защищал! – орал Вавочка в тенниске, чуть не колотя себя в грудь.

– Ага! Защищал, блин! Под вольтанутого закосил и дома дослуживал, – запальчиво бросил Вавочка в костюме, но осекся.

Нельзя было, конечно, пускать в ход этот сокрушительный аргумент. Как термоядерный удар, он не разбирал, кто его наносит, он сжигал и победителей, и побежденных.

Тем не менее противник позеленел, начал заикаться и окончательно утратил членораздельность речи.

– Это… – сказал он. – Ты, блин… Это… Туда-сюда… Сам ты…

Здесь он кое-как овладел собой.

– Ты знаешь что? – плачуще выкрикнул он. – Ты мышей ни фига не ловил, в столовой рисовал!

В переводе на человеческий это означало, что Вавочка дремал, будучи дневальным, и разливал по тарелкам суп, причем несправедливо разливал.

Потом оба внезапно обессилели, почувствовали голод и замолчали. Еще раз с отвращением оглядели друг друга, и присвоивший ковбойку буркнул:

– Ладно. Пошли жрать.

Противоположного Вавочку передернуло от такой бесцеремонности, но он каким-то чудом сдержался и последовал на кухню за обнаглевшим самозванцем.

Горелка была зажжена, алюминиевая кастрюля значительной емкости – установлена. Владелец костюма достал пачку сигарет, предложил с надменным видом. Двойник бешено посмотрел на него, но сигарету взял. Прикурил, однако, от газа, как бы не заметив протянутой зажигалки. Оба глядели друг на друга, и казалось, затягивались не дымом, а ненавистью. Докурили одновременно. Присвоивший тенниску взял отмытую консервную банку для использованных спичек и стал гасить сигарету. Гасил унизительно долго, и владелец костюма, потеряв терпение, просто выбросил окурок в форточку.

– Ты что делаешь? – заорал на него Вавочка.

Но тут, к счастью, фыркнула кастрюля. Все еще вне себя владелец тенниски разбросал по тарелкам вегетарианскую солянку.

Вышла не еда, а нервотрепка: каждый думал не столько о насыщении, сколько о том, чтобы выглядеть прилично и не походить ни в чем на сидящего напротив. Владелец тенниски хотел обмакнуть хлеб в соль, но так вышло, что двойник его опередил. Вавочка вышел из себя и сказал, что он думает об опередившем. В ответ тот оскалился из костюма и продолжал чавкать. Тогда Вавочка бросил с грохотом ложку на стол. Тот вздрогнул, но довольно быстро овладел собой, и чавканье возобновилось.

– Посмотрел бы ты на себя в зеркало, козел! – тихо произнес Вавочка – и внутренности свело спазмой вчерашнего страха: огромное черное зеркало, и кто-то с поразительной, нечеловеческой точностью повторяет в подробностях все твои движения, эхом отдается шлепанье босых ног.

Тот, что в костюме, тоже прервал еду, в глазах его был такой же страх – вспомнил и он. Оба глядели друг на друга, и глаза их становились попеременно то жалкими, то презрительными. Это зеркало? Это Вавочка? Вот этот крысенок – Вавочка?..

Застыв лицами и не произнеся ни слова, они чужого и своего, солянку все же прикончили. Владелец костюма поднялся первым.

– Я разогрел, а ты вымой! – приказал владелец тенниски.

– Облезешь! – бросил не оборачиваясь тот. Он был уже в дверях.

Владелец тенниски подскочил к нему, ухватил за плечо, рванул.

– Я разогрел, а ты вымой!!

Здесь должна была наконец случиться драка, и она случилась бы непременно, если бы в коридоре медлительным большим пузырем не всплыло и не булькнуло мелодично все то же зловещее: «Блюм-блям».

Кто-то опять стоял на рогожном прямоугольнике тряпки перед дверью и, ожидая приближающихся из глубины квартиры шагов, без интереса рассматривал вырубленную в стене фразу десятилетней давности «Вавка – шмакодявка», дважды в процессе текущих ремонтов закрашенную серо-зеленой краской и все же еще вполне читаемую. Вот на лице стоящего проступает недовольство, он снова подносит палец к кнопке звонка и…

Серые, как газетный лист, лица Вавочек чуть порозовели, дыхание возобновилось. Тот, что стоял поближе, пошел и поставил кресло. За дверью мог быть Леня. И очень даже просто: купил еще бутылку и вернулся. Это было бы хорошо. Это сразу многое бы распутало. («Что, Леня, дверью ошибся? Выскочил не туда? Туалет, он у нас тут налево, а направо – выход…»).

Миновав проем, владелец костюма обернулся, и Вавочки чуть не столкнулись.

– Тебя, знаешь, как зовут…

– Меня Владимир Васильевич зовут! – отрезал владелец тенниски и попытался пройти в коридор. Последовало несколько обоюдных толчков, сдавленных возгласов: «Крутой, что ли?» – и наконец оба очутились перед дверью.

– Блюм-блям.

Который в костюме взялся было за пластмассовую шестеренку, но другой, в тенниске, ухватил его за рукав. Испуганно уставились друг на друга. А если не Леня?

Костюм молча кивнул на дверь кухни. Двойник так же молча помотал головой – моя, мол, очередь открывать. Сделал попытку прорваться, но был отброшен ударом ноги и тыльной части тела. Вавочка в костюме судорожно щелкнул замком, чуть приоткрыл дверь – и тот, что в тенниске, во мгновение ока прилип к стене.

Приоткрыл, говорю, дверь и просунул голову на площадку.

– Я сейчас! Моментик! – выпалил он наружу и, даже не успев уяснить, кто там, собственно, пришел, снова оказался лицом к лицу с двойником, придерживая прикрытую дверь заведенной за спину рукой. Взгляд его был красноречив.

Тот понял, что опять придется сидеть на кухне, но просто так повернуться и уйти – убеждения не позволили. Не спеша отлепился от стены, заложил руки в карманы и, склонив голову набок, принялся ехидно разглядывать подлую свою копию, которая, делая поочередно то страшные, то жалобные глаза, вот уже второй раз выкрикивала: «Сейчас-сейчас!.. Тапочки только надену…».

Усмехнулся презрительно. Ленивым прогулочным шагом, не вынимая рук из карманов, прошел по коридору, остановился, озабоченно соскоблил ноготком чешуйку краски с выключателя и, отвратительно подмигнув своему отутюженному костюмчику, скрылся в кухне.

– Ну вот, – произнес Вавочка слабым радостным голосом возвращенного к жизни утопающего. – Я уже…

Он открыл дверь – и даже отшатнулся слегка. Перед ним стояла Лека Трипанова в светлых брючках и белом хлопчатобумажном свитере с вытканным на груди контуром алой розы. В руке она держала только что, видать, скинутый с плеч худенький рюкзачок с десятком душеспасительных брошюрок.

Визит этот сам по себе был событием не очень приятным, а уж при таких обстоятельствах просто принимал форму катастрофы.

Сейчас она назовет его Володей.

– Володя, – сказала она и засмеялась. – Володь, ты что?

Чего доброго она могла подумать, что Вавочка, одной рукой придерживая дверь, ухитрился нацепить выходной костюм и встретить ее при параде.

– Тапочки! – передразнила она. Потом спохватилась и оборвала смех. Лицо ее стало отрешенным и строгим, а светло-кофейные глаза обрели ту удивительную безмятежную прозрачность, свойственную лишь старикам да младенцам, когда уже и не знаешь, что в них: мудрость или слабоумие. – Значит, решилась все-таки Маша?

Инте-ресно все получается! В многострадальной Вавочкиной голове вновь наметилась некая болезненная пульсация. Она знает, что сестры нет. Откуда она это знает? Раз она знает, что сестры нет, значит пришла к нему. Зачем она к нему пришла, если сама полтора месяца назад сказала, что Вавочка во власти враждебных сил? Может, ей просто трахнуться захотелось? Медитация – медитацией… Он почувствовал уже сладкую жутковатую дрожь, но тут же вспомнил, что на кухне сидит… М-м-м… Скривился, как от зубной боли.

– А в квартиру ты меня не впустишь?

– Почему? Впущу, – растерянно отозвался он и почувствовал, что глаза у него забегали.

Отдал событиям косяк, отступил, пропуская Леку. Оглянулся на дверь кухни. Там вроде все было в порядке, и Вавочка, защелкнув замок, проследовал за гостьей в комнату.

На белой хлопчатобумажной спине Леки было выткано: «Ты – Утренняя Роза В Саду Мечтаний Бога. Шри Чинмой».

Положив рюкзачок возле кресла, она повернулась к входящему Вавочке. Невысокая, плотная. В короткой черной стрижке – проволочки седины. Коричневатые глаза, если присмотреться, невелики, но так и сияют, так и сияют…

Тут Вавочка обратил внимание на растерзанную постель и, приглушенно чертыхаясь, бросился драпировать ее пледом. Лека наблюдала за ним с младенческой улыбкой. Потом заметила три рюмки коньяка – и улыбка резко повзрослела.

– А гостей на кухне прячешь?

Смысл фразы проступил спустя секунду, и Вавочка очутился в центре кухни. Шизофренически огляделся, куда спрятаться. Спрятаться было некуда. Поймался. Хоть в форточку выпрыгивай.

– По-чему? – еле расслышал он из комнаты.

Ответом был смешок, нестерпимо знакомый. Кто ж это у него там? Чье-то слегка забытое лицо и имя его плавали кругами в сером тумане мозга, но никак не могли проясниться окончательно и слиться воедино с этим смешком.

– А куда их еще можно спрятать?

И голос тоже. Удивительно знакомый. Явно женский, но похож на ломающийся мальчишеский. Кто же это, блин?

– Каких гостей? – подрагивающий от страха тенорок двойника.

Опять смешок, и Вавочка даже отшатнулся от неплотно прикрытой двери. Лека, блин! Это же Лека Трипанова! Он пришибленно поднял плечи и огляделся, как бы беря стены в свидетели, что понимать происходящее он отказывается. Взял табурет. Аккуратно, без стука приземлил рядом с дверью на четыре точки. Сел. Вслушался.

– Тебе лучше знать, каких. Три полные рюмки, сам чуть не в смокинге, бутылка… – Пауза. – Ого! С водки на коньяк перебиваешься? – Гулкий звук от соприкосновения донышка с полированной доской тумбочки. – Вот я и спросила: гостей-то на кухне прячешь?

Слава Богу, двойник, кажется, приходил в себя.

– А я это… – начал он игривым с поскрипыванием голоском. – Культурно, туда-сюда… Чтобы каждый раз не наливать. Похожу по комнате – приму, опять похожу…

– Ну, давай-давай! – беззвучно произнес второй возле кухонной двери. – Крути ей мозги, крути!

– Слушай, не протягивай ты мне рюмку! – Здесь голос Леки смягчился, даже стал несколько мечтателен. – О спиртном я уже и думать забыла… Я просто так заглянула, – внезапно сообщила она. – Услышала, что Маша поехала на Дни радости и зашла сказать, что очень за нее рада.

Вавочки не поверили. Да и кто бы поверил! Ждали с замиранием продолжения.

– Слушай, ты, может быть, думаешь, что меня Маша подослала? – всполошилась Лека. – Ну, в смысле – проверить, как ты тут без нее… Нет! Уверяю тебя!

Напряженная пауза.

– Мне уйти? – Дрогнувший Лекин голос.

– Да нет, отчего же… – промямлил наконец тот, что в комнате.

Вавочка скрипнул зубами и, подбирая двойнику наименование за наименованием, вскочил и по возможности бесшумно прошелся по кухне. Разгневанно сопя, вернулся к двери, установил колено на табурет, вслушался.

– А ты-то сам как живешь?

– Начальник отдела маркетинга, – не удержался двойник. – «Росхристинвестъ». Прошу любить и жаловать.

Ну что это за дурак такой на Вавочкину голову! Ее срочно как-нибудь выставить надо, а он там хвастаться вздумал!.. Главное, чем хвастается, козел! Он-то тут при чем?

– И тебе достаточно этого для счастья?

Ой, бли-ин… Ну все! Пошла душеспасительная беседа… В конце концов, сам напросился! Вот пусть теперь помается. А Вавочка себя и здесь неплохо чувствует…

Он снял колено с табуретки, засунул руки в карманы, вышел на середину кухни и, нервно, по-собачьи зевнув, оглядел двор за окном.

Оглядел, говорю, почти правильный куб сизоватого осеннего пространства, ограниченный тремя пятиэтажными, наждачно-шероховатыми стенами, прорезанными понизу…

– …флюиды! Ты уберешь коньяк, ты протрешь полировку, но флюиды! Флюиды останутся, Володя…

…прорезанными понизу сквозными туннельчиками; с асфальтированным дном, по которому опавшие листья выстраивались упорядоченно, как железные опилки в магнитном поле, потому что…

– …Да хоть директором! Пойми: сколько бы ты там денег ни заработал, душевного покоя это тебе…

…потому что из одного туннельчика в другой шли сквозняки; в центре двора – просторная проволочная клетка для волейболистов; рядом – т-образно сваренные…

– …Ты сам чувствуешь, что этот мир…

…т-образно сваренные металлические трубы с бельевыми веревками, на которых одиноко сохло что-то розовое, дважды проштампованное футбольным мячом.

– Ага, блин! А пока я буду медитировать… – доносилось из комнаты.

Почему у него такой гнусный голос?

– Ага, блин, – тихо произнес Вавочка и прислушался к себе. – В натуре.

Нормальный звук. А у этого что за дребезжалка такая?..

Во дворе под окном был еще дровяной стол для домино и две скамьи к нему, но, если смотреть с середины кухни, то стол не увидишь. Вавочка сделал еще пару шагов – и в следующий миг, не успев даже выхватить руки из карманов, стремительно пригнулся. Чуть в подоконник челюстью не врезался.

– Леня, с-сволочь! – выдохнул он.

На скамье, спиной к столу, лицом к дому, сидел мрачный Леня Антомин. Сидел, недобро посматривая на Вавочкино окно, пошевеливая незажженной сигаретой в углу рта, поигрывая спичечным коробком.

Вот, значит, какие у нас дела! Все, значит, сговорились! Та-ак…

Потрясение остро отдалось в мочевом пузыре. Прислонился к стене, чуть просев и сжав колени. Не помогло. Хуже стало. Пометался по кухне.

Наконец не выдержал, отставил мешающий табурет и взялся за ручку. Если открывать медленно, скрип получится долгим, как в прошлый раз. И Вавочка приоткрыл дверь одним коротким, но по возможности плавным толчком.

Та ответила слабеньким всхлипом. Кожа на затылке шевельнулись от напряжения. Кажется, не услышали. Микроскопическими приставными шажками, сдвигая голову на доли миллиметра и страшно боясь, что они увидят его первыми, заметят в проеме бледное напряженное ухо, Вавочка двинулся по коридорчику. Счастье сопутствовало ему – Лека сидела в кресле спиной к проему, двойника видно не было.

Дверь туалета – она скрипит или нет? Приостановился, припоминая.

В комнате оборвался Лекин голос и возникла опасная чуткая тишина. Замер, не зная, на что решиться.

– Володя! – Лека решила, что все поняла. – Ты болен!

Вавочка стиснул зубы и помотал головой, чувствуя, что щеки его опять сереют, а губы сами собой расползаются, открывая не очень-то, наверное, приятный оскал.

– Послушай, у тебя жар! Ты же в полуобморочном…

Голос пропадал, Вавочка почти не слышал Леку.

– Я… ничего, – удалось наконец выговорить ему.

Он ждал этого звука, надеялся, что его не будет, этого быстрого всхлипа кухонной двери, и вот дождался, действительно, чуть не грохнувшись при этом в обморок. Что Леня? Леня – ерунда! Вот если Лека узнает – тогда уже ничего не замнешь. Абзац тогда, ясно? Двойной полуабзац!

Вавочку била меленькая, незаметная глазу дрожь; он не слышал – он чувствовал аккуратные бесшумные шажки двойника, старался не глядеть в проем, но беседу уже поддержать не мог. Шаги прекратились.

Медленно, как не бывает в жизни, Лека поднялась из кресла, придвинулась, выросла, рука ее наплыла, ухватила Вавочку за щеки, встряхнула. «Сейчас начнет по морде хлопать», – выпрыгнуло в мозгу.

Опять всхлипнула дверь.

Он что же, вернулся? Или что?

Лекина рука разжалась.

– Погоди, – сказала Лека. – Погоди, я сейчас воды принесу. Руку отпусти.

Она сделала движение к двери, но Вавочка буквально повис у нее на руке.

– Нет! – выкрикнул он. – Не надо воды! Я не хочу воды! Ты мне дай это… – Взгляд его метнулся по комнате. – Коньяку дай!

У лица оказалась рюмка с коньяком. Вавочка нечувствительно проглотил содержимое и замер, тяжело дыша.

– Володька-Володька… – сказала Лека одними губами, с жалостью на него глядя. И затем вслух: – Врача вызвал?

Ответа не последовало.

– И не вызывай, не надо. Болезнь – это расплата за грех, понимаешь? Попробуй перебороть ее, Володя…

Вавочка сидел и моргал, пытаясь осмыслить, что же все-таки там, в коридоре, произошло. Кажется, во второй раз дверь всхлипнула по-другому – чуть выше и протяжнее.

Тут он уловил слабый сверлящий звук, все понял и засмеялся, истерически привизгивая. Он представил, как выглядел двойник, крадущийся по коридору, и что он почувствовал уже в туалете, когда Вавочка закричал: «Не надо!» – может быть, даже штаны расстегнуть не успел… Все это Вавочка очень выпукло, рельефно, так сказать, представил, и совсем зашелся.

Лека стояла над ним с лицом серьезным и испуганным. Она ничего не понимала, и это тоже было безумно смешно.

– Припадок… – вслух сообщила она самой себе.

Потом нагнулась и тронула губами его лоб. От удивления Вавочка замолчал, но тут же понял, что Лека просто проверила, не температурит ли он.

В возникшей паузе внятно, отчетливо (для него, разумеется, отчетливо) скрипнула сначала одна дверь, потом другая, и Вавочка вроде бы в момент осунулся. Это он осознал, что и у него мочевой пузырь не безразмерный. Поерзал на стуле. Не помогло. Хуже стало.

И тут пришло спасение.

– Пойди умойся хотя бы, – сказала Лека. – И воды выпей, слышишь? Может, чуть полегче станет.

Вавочка задохнулся от неожиданной радости, но тут же вновь встревожился.

– Только ты, слышь, – потребовал он, – ты за мной не ходи, ясно?

– Если в ванной не грохнешься… – начала Лека.

– Не грохнусь! – обрадованно заверил Вавочка.

Стараясь идти, а не бежать, прошел в туалет. Одной рукой яростно расстегивая молнию, прикрыл дверь другой.

Далее все произошло столь быстро и нагло, что он даже не сразу в это поверил.

Всхлип кухонной двери, два решительных шага – и подлая рука снаружи щелкнула задвижкой.

Перед Вавочкой вдруг оказалась дверь, а он стоял на окропленном красно-желтом плиточном полу совмещенного санузла и тупо на нее смотрел. Потом толкнул кончиками пальцев. Бесполезно. Заперто. Опустил крышку. Сел. На лице стыли отчаяние и обида.

– Володька! Да ты что? Ты когда успел? – сказала там, в комнате, Лека и расхохоталась.

Вавочка оглядел себя и сообразил, что одеяния у них с двойником несколько различны.

– Да это… – сказал он, избегая глядеть в глаза. – Костюмчик там, галстучек… Чего зря снашивать? Не на работе ведь…

Покашливая от неловкости, подошел к столу, взял рюмку, зачем-то протянул Леке.

– Я же сказала уже, – напомнила она.

Тогда он выпил сам, повертел рюмку в пальцах, изучил до грани и поставил на стол, так и не придумав, с чего начать.

– Это мы здесь с Леней уронили… – повел он издалека.

– Что уронили?

– Ну как же! – удивился Вавочка. – Эту… граммулечку…

Рискнул – и с опаской вгляделся в безмятежно-прозрачные глаза Леки. Та ждала продолжения.

– Леня здесь был, – как можно многозначительней проговорил он.

– Ну-ну! – подбодрила она.

– Антомин Леня.

– Так.

– Во дворе сидит Леня, – признался он тогда в отчаянии. – И сюда смотрит.

– Ты что? – поразилась Лека. – Сквозь стены видишь? – Подумала и сообразила: – Ах да, через окно в кухне… Сидит, говоришь?

Помолчала.

– Я думала, он тоже безнадежен… – сообщила она наконец.

Вавочка весь подобрался – ждал, что скажет дальше.

– Вообще-то он просил, чтобы я тебе не говорила… – Словно нарочно мучая его, Лека умолкла, развязала рюкзачок, порылась, но вместо душеспасительной книжицы извлекла пачку сигарет с зажигалкой. Прикурила. Жалко улыбнулась углом рта и виновато оглянулась на коричневато-розовые пятки Учителя. – До сих пор бросить не могу, – пожаловалась она. – С алкоголем – легче…

Вавочка уже готов был ее придушить.

– Да все просто, Володя. Встретились мы с ним возле арки, совершенно случайно… О тебе поговорили…

– А потом?

– Потом он попросил зайти к тебе.

– Зачем? – крикнул Вавочка.

– Сказал, что запутался ты, что трудно тебе сейчас…

Замысел Антомина предстал перед Вавочкой во всей его подлой наготе. Будет теперь подсылать знакомых, а потом выспрашивать осторожно… Вавочка ненавидяще глядел в бесконечно удаленную точку пространства.

Эх, не надо было тогда выходить из кухни… Но при этой мысли к горлу тошнотным комком подкатились злоба и протест. Ах, из кухни не выходить? Этот, видите ли, коньяк бы с Леней пил, а Вавочка что? Из конспирации воздерживался бы? Так, что ли?

Мутный взгляд его остановился на последней полной рюмке. Будь Вавочка скифом, отступающим перед персидскими полчищами, он бы не отравлял и не засыпал колодцев – он выпивал бы их до донышка, чтобы не оставлять врагу. Короче говоря, Вавочка очутился у полированного алтарика и решительно рюмочку эту прикончил.

А то – ишь чего придумал! Леня коньяк принес, а этот его пить будет? Так нет же, воздержишься! И в туалете сколько надо посидишь!

И, окончательно перестав стесняться, он притер к полированной поверхности рюмку, ухватил с тарелки капустную гирлянду и переправил в запрокинутый рот.

Лека смотрела на него, не донеся сигарету до полуоткрытых губ. Она опять решила, что все поняла.

– И весь день ты так? – спросила она. – Это не выход, Володя…

О, мелодии знакомых голосов, напомнившие вдруг о прошлом… Когда Вавочка, выключенный из жизни на два года, вернулся в мир, он не сразу понял, что произошло. Мир не просто изменился, мир стал другим. Несправедливый, насмешливый, дразнящий большими деньгами, он бил и запрещал жаловаться. Жаловаться позволяла лишь она – Лека, тогда еще не совсем свихнувшаяся на своем Шри Чинмое.

– Это не выход, Володя…

О, мелодии знакомых голосов!

– А я почему-то так и думала, что однажды это с тобой произойдет…

На секунду ему померещилось, что она все знает, и (странно!) он почувствовал вдруг облегчение, он готов был снова ткнуться лицом в ее твердые колени – и жаловаться, жаловаться взахлеб на свое поражение, последнее и окончательное.

– Я… – произнес он беспомощно. – Это не я… Это другой… А я – нет… Понимаешь, он вроде бы такой же…

– Ой, Володька, – сказала Лека, как-то удивительно хорошо на него глядя. – Ты думаешь, ты это первый почувствовал? Самой иногда кажется: сидит внутри этакий гаденыш… Я ведь, честно говоря, от этого и спасалась медитацией…

– Да-а!.. – Вавочка обиженно, по-детски скривил лицо. – Вам хорошо, он у вас внутри. Кто там разберет, что у вас внутри! А тут…

Он чуть было не проговорился и немедленно почувствовал к ней такую ненависть, что испугался сам. А она торопливо погасила сигарету о спичечный коробок и продолжала:

– Пойми, ты вовсе не так уж и плох, как тебе кажется. В медитации есть очень простой прием. Представь, что у тебя в голове дырочка…

– Дырочка? – не веря, переспросил он.

– Да, дырочка! И ты потихоньку начинаешь выталкивать через нее все дурные мысли…

А если… Дыхание Вавочки на секунду пресеклось. А если вот сейчас подскочить к двери туалета, сорвать задвижку и вдвоем, а? Вдвоем разложить эту стерву прямо поперек кровати?.. Нет, блин! Отобьется, она ж бешеная!.. Нет, не сможет – обалдеет, когда увидит их вместе… А закричит? В кухне открыта форточка – плохо. А дверь в кухню закрыта, он сам ее закрыл, не дойдет крик до форточки.

Но как часто случалось в моменты, когда он решал действовать рискованно и быстро, решение немедленно отозвалось слабостью и испугом. Вдобавок Вавочке почудилось, что Лека прочла его мысли: во всяком случае, она удивленно приотворила сияющие свои глаза, в которых страха не было ну вот ни на столечко. На Боженьку, сука, надеешься?

Вавочка стиснул зубы и качнулся в сторону проема, но обрушилась и погребла окончательно другая мысль: Леня! Он вспомнил: во дворе, на скамеечке сидит мрачный Леня Антомин; сидит, нехорошо посматривая на Вавочкино окно, пошевеливая незажженной сигаретой в углу рта; а коробком уже, наверное, не поигрывает; поглядывает на часы Леня, решает: «Еше пять минут не появится – пойду посмотрю, что там». И ведь пойдет, обязательно пойдет! Такой уж он, Леня, человек: если даже из петли выскользнет – опять туда голову сунет, а то подумают еще, что боится.

И еще вспомнил Вавочка: сидя однажды в своем чуланчике, рассказывал он Лене, что вот, мол, припаяли одному общему знакомому с «новостройки» срок за попытку изнасилования. И словно судорогой свело лицо Лени. Не глядя на Вавочку, по-страшному жестко и брезгливо сложив рот, скрипучим жутким голосом сообщил тогда Леня, что, дай ты ему волю, он бы таких людей не сажал и даже не расстреливал – головы бы таким людям отрывал собственноручно.

Вавочка с ужасающей отчетливостью представил, как Леня тяжелыми своими ручищами откручивает ему голову, и содрогнулся.

– Уходи, – сказал он срывающимся голосом. – Уходи отсюда.

От усилившегося тиканья настенных часов хотелось закричать, и Вавочка, решившись, повторил:

– Уходи.

И, взвинтив себя окончательно, он даже нашел повод, он крикнул:

– Иди к своему Лене! Он тебя внизу ждет!

А подняв глаза, понял, что Лека опять смотрит на него с сочувствием, схватил стул и взвизгнул:

– Уйди, овца!

Тогда она заговорила, делая громадные передышки между словами:

– Только не подумай. Что я тебя испугалась. Или что мне на тебя наплевать. Просто ты сейчас ничего не услышишь. Ты агрессивен… Это витал. Это просто витал… Давай увидимся завтра, в обед. Только без глупостей, пожалуйста. Ладно?.. Счастливо тебе!

Она подхватила рюкзачок и вышла, оставив его тяжело дышать и смотреть неотрывно в проем. Быстро справилась с замком и, крикнув еще раз: «Счастливо тебе!» – захлопнула за собой дверь. Вавочка поставил стул на пол.

А секундой позже тяжелый удар сотряс воздух в помещении. Стул отлетел в сторону, а Вавочка почему-то метнулся к окну.

– Открой, козел! – орал двойник. – Морду набью! Дверь сломаю!

И сломает ведь. Вавочка выскочил в коридор, где все же взял себя в руки и остановился перед сотрясаемой пинками дверью туалета.

«Дырочка… – вспомнил он. – Гаденыш внутри сидит…».

Гаденыш сидел внутри. Вавочка сорвал задвижку и, рванув дверь, ринулся вовнутрь.

О, это был бросок! Хищный. Обоюдный. Так, видимо, сшибаются в воздухе леопарды, чтобы упасть на землю пушистым, бурлящим, свирепо мяукающим клубком. Жаль, конечно, что не развить, не развернуть богатого этого сравнения… Ну да Бог с ним. Вернемся в наше серенькое русло.

Вавочки не сшиблись в воздухе, и свирепо мяукающего клубка из них тоже не получилось. Какое-то мгновение всего миллиметр разделял их свирепые востренькие носы, но в следующую долю секунды зрачки у Вавочек расширились, оба отпрянули, и тот, что бросился из коридора, крикнул с пугающей дрожью в голосе:

– Ты пойди посмотри, что во дворе делается!

Не дожидаясь ответа, вылетел в кухню, и что-то внутри радостно трепыхнулось: выкрутился! Ах, как удачно выкрутился! Как сбил с толку, а?

Двойник растерялся. Что во дворе? Что еще случилось? Как прикажете реагировать на наглый приглашающий жест? Последовать на кухню – значит подчиниться. Не последовать – а вдруг там в самом деле что-нибудь!

И он последовал, но с достоинством. С достоинством, говорю, которое в момент улетучилось, стоило Вавочке выглянуть во двор.

Лека что-то доказывала Антомину, а тот мотал головой и с сомнением поглядывал в сторону окна. Вавочки всмотрелись и поняли, что головой Леня мотает не отрицательно – скорее от наплыва чувств Леня головой мотает.

– Да нет у него никакого близнеца… – донеслось через открытую форточку.

Леня в задумчивости оторвал зубами изжеванный фильтр. Прикуривая, бросил исподлобья еще один взгляд. В следующий миг тремя судорожными взмахами погасил спичку и схватил Леку за руку.

Изумленное лицо Леки было теперь тоже обращено к Вавочкам.

Отшатнулись от окна в стороны и обменялись многообещающими взглядами. Выждали. Осторожно вдвинули головы в зону обзора.

Лека смотрела на часы. Леня никуда не смотрел – снова прикуривал.

Потом она ему что-то сказала, и оба двинулись к невидимому из окна туннельчику, соединяющему двор с улицей Александровской (бывшая – Желябова). Почти уже выйдя из поля зрения, Леня обернулся и еще раз посмотрел. Все. Ушли уже.

И Вавочка в тенниске, отчетливо сознавая свою неправоту, развернулся к противнику и, не дав ему рта раскрыть, нанес упреждающий удар:

– Добился, да? Вода в заднице не держится, да? Соображать надо, что говоришь!

И, круто повернувшись, ушел в комнату, где остановился и прислушался к радостному трепыханию там, внутри. Вот он его лепит! Как пластилин! Подряд два раза! Ну, молодец…

На кухне двойник моргал и силился хоть что-нибудь понять. А что он такого сказал? Кому? Леке, что ли? А что он Леке сказал?.. Да что ж это делается! Мало того что в туалет запирают – еще и обвиняют в чем-то! Обзывают по-всякому!..

– Ты! – выпалил он, ворвавшись в комнату. Именно выпалил. Так дети, играя в войну, имитируют звук выстрела. – Ты знаешь, кто ты вообще?!

…И возвратилось все на круги своя.

Когда опомнились и взглянули на часы, выяснилось, что нащелкало уже десять минут шестого. Как это? Оба опешили. Куда день девался? Стали припоминать – все сошлось: вскочили часов в одиннадцать (с ума сойти!), часов до двух разбирались, что к чему, потом Леня пришел, да потом еще грызлись сколько… потом Лека… Это все было сегодня? Интересно получается! Значит, только сегодня появился этот… (Покосились друг на друга.) Завтракали с ним… И посуду, наглец, не вымыл… Вспомнив про посуду, Вавочки воспламенились.

Мысли у них давно уже перестали совпадать по времени: в тенниске – тот еще воспламенялся, свирепо оглядывая двор и барабаня пальцами обеих рук по подоконнику, а который в костюме уже летел к нему с агрессивными намерениями.

Стоящий у окна, заслышав смену в ритме шагов двойника, до этого хищным зверем кружившего от проема к торшеру и обратно, обернулся. Оказались лицом к лицу.

– А посуду кто мыть будет?! – заорал тот, что в костюме.

– Ты будешь!

– Я буду?

– Ты будешь!

– Ах ты!..

Но сил на ссору не оказалось. Голоса сели. Минут через пять оба стояли, повернув лица в сторону двора, и безо всякого интереса препирались.

– Иди посуду вымой, – сипло и невыразительно требовал один.

– Облезешь, – следовал апатичный ответ.

Двор вечерел. Сквозь стекла, как сквозь бумагу, проникал пронзительный голос теть-Таи из соседней квартиры, владелицы розового пододеяльника, оскверненного малолетними футболистами.

– Иди посуду вымой.

– Сам иди умойся.

Наконец владелец костюма не выдержал: да черт с ним, пойду поем хотя бы, все равно этому наглецу ничего не докажешь. Почти уже дошел до двери, когда в спину последовало:

– Вымоешь – доложишь.

Пришлось вернуться.

– Тебе чего надо?

– Иди-иди мой.

– Я тебя сейчас вымою!

– Мой иди.

Попрепирались еще минут десять. Потом владелец тенниски потянулся и, вроде бы ни к кому не обращаясь, мудро дал знать, зачем именно он идет на кухню:

– Пожрать пойти, что ли?..

В дверях обернулся.

– А ты куда лезешь?

– Ушибу! – с пеной у рта пообещал тот, что в костюме, и Вавочка дорогу ему не заступил – не решился.

Безобразные эти диалоги длились, почитай, весь ужин вплоть до того момента, когда последний из них, доев и поставив из принципа в стопку четвертую грязную тарелку, вынул из банки забычкованную сигарету, закурил и направился в комнату, окончательно плюнув на то, что в точности повторяет действия ненавистного противника. Вот что может сделать с человеком усталость.

Двойника он застал на полпути от окна к кровати и уже без сигареты. Форточка была открыта. Вот свинья!

Вавочка лишь брезгливо покосился, когда тот шумно грохнулся на постель, соизволив снять только обувь. И на том спасибо.

Вавочка затянулся еще пару раз и в свою очередь направился к форточке. Прицелился и выщелкнул окурок на улицу. Мгновенная розовая царапина легла на прозрачно-фиолетовый сумрак, заливший двор доверху, до самых чердаков.

– Олеж-ка, – взывал откуда-то сверху скрипучий старушечий голос. – Олеж-ка! Вот родители приедут – все расскажу, как ты над бабушкой издевался!..

Внезапно Вавочка сделал еще один шаг и гулко ткнулся лбом в оконное стекло. Справа, со стороны туннельчика, к подъезду приближалась прохожая. И была это Люська.

– Олеж-ка…

Вавочка присел, припал к подоконнику, и грудь его вытолкнула полухрип-полурыдание.

Нет, это уже было слишком!

Лежащий на кровати поднял голову, посмотрел на сгорбленные сотрясающиеся плечи двойника, сообразил: неспроста это – и, как был в носках, очутился у окна.

Не сговариваясь, кинулись в кухню, чтобы рассмотреть лицо (она или не она?), когда подойдет поближе к желтенькой лампочке над подъездом. Люська приближалась. Сейчас она свернет. Сейчас она откроет дверь парадного. Сейчас она поднимется на второй этаж. Сейчас (блюм-блям!) сыграет звонок – и что делать?..

Не свернула. Миновала подъезд. Алые туфли на мощных угольно-черных каблуках. Не было у Люськи таких каблуков. Иначе об этом уже бы все знали. Уронила монету, кажется. Присела поднимая. Всмотрелись до рези в глазах. Сумерки обманули. Не Люська.

И тут словно что-то хрустнуло в Вавочках. Тот, что в костюме, бросился в комнату, где упал ничком на кровать и заплакал, захлебываясь, ударяя кулаком в подушку и слыша из кухни рыдания двойника.

В сумеречную колодезно-зябкую комнату забредали через форточку перекликающиеся голоса. Родители выуживали со двора зарвавшихся отпрысков. Было слышно, как в проволочной клетке для волейболистов все мечется, оглашая двор дребезжаще-тяжелыми ударами, растворенный сумерками футбольный мяч. Видимо, играли уже вслепую.

Вместе со слезами вышли последние силы. Из кухни, хлюпая носом, пришел двойник и слабо попытался спихнуть Вавочку на пол. Это ему не удалось, но на диван он все же не пошел и, потеснив-таки Вавочку, пристроился вторым на кровати. Бог знает, кто из них догадался встать и закрыть форточку, но в комнате стало теплее – и сон пришел.

ДВА. ДЕНЬ ВТОРОЙ.

– А я люблю военных, красивых, здоровенных!.. – грянул во все динамики маленький, не больше спичечного коробка, киоск звукозаписи.

Отсюда, с карниза, несанкционированный базарчик у киоска («Куплю ваучер, часы в желтом корпусе») выглядел цветной шевелящейся кляксой. Наяву там такой толпы никогда не бывало, да и быть не могло. Клякса расплывалась, меняла очертания, выпускала короткие отростки, распадалась внезапно на несколько самостоятельных клякс, и они лениво шевелились, словно неуклюже пританцовывая под отчаянную однодневку.

Так толпа торгующих выглядела сверху.

Карниз тем временем незаметно снизился, и показалось вдруг, что спрыгнуть туда, в толпу – пара пустяков!.. Вавочка язвительно усмехнулся. Делов-то! Оттолкнулся легонько, пушинкой этакой слетел – и он уже там…

Но тут что-то изменилось, и Вавочка вскоре понял: музыка останавливалась. Лихой голосок певицы сменился басовитой позевотой; мелодичный грохот замедлялся рывками, распадался на звуки; распадались уже и сами звуки. Вавочку словно окунули в гулкие океанские глубины. Из неимоверной бездны звучно всплывали неспешные огромные пузыри. Потрескивало, поскрипывало…

Толпа внизу тоже остановилась, недоумевая. А потом торгующие, как по команде, раздраженно запрокинули головы. Вавочка обмер. Все обращенные к нему лица были его многократно повторенным лицом.

Он поспешно отступил от края карниза и почувствовал, что отступает по вертикали. Вскоре лопатки его уперлись в потолок (Откуда потолок? Это ведь улица!), а снизу на него смотрели глаза, крошечные и многочисленные, как лягушачья икра.

Он окаменел. Он просматривался насквозь. Единственная надежда, что на таком расстоянии его не очень-то и разглядишь. Но глаз было слишком много, и они любопытствовали. Им очень хотелось понять, что это за существо такое неправдоподобное вцепилось там раскинутыми лапками в потолок.

– Ох, ну ни фига себе! – произнес кто-то гулко.

Потолок слегка надавил на спину и начал снижаться, безжалостно выдавая его на потеху толпе. Вблизи не укроешься. Они все поймут! Все разглядят! Вавочка корчился, старался освободиться – бесполезно.

– А сами-то! – отчаянно закричал он тогда. – Сами-то кто? Не такие, что ли?

Он рванулся и сел раньше, чем успел открыть глаза. Полыхнул торшер. Комната. И совсем рядом – оскаленное с вытаращенными глазами его собственное лицо. Некоторое время оба сидели неподвижно, вздрагивая от уколов испарины.

– Надо что-то делать, – обессиленно проговорил один.

Второй промолчал.

И возникла некая определенность. Надо что-то делать. Надо, во-первых, выспаться, а завтра… Завтра надо что-то делать. Так дальше нельзя.

Оба почему-то уже знали, что кошмаров сегодня больше не будет.

И кошмаров, действительно, не было. Не было вообще ничего зрительного. Сон состоял из звуков. Нечленораздельные и гулкие, они чуть тревожили, но не более того. Намекали малость, подражая то хмыканью Лени Антомина, то мелодичному бульканью дверного звонка. Сон мелькнул.

Поворочались, потолкались, приоткрыли глаза и увидели, что это утро. Хорошее осеннее утро, и воздух за окном, видимо, сух, прохладен и пахнет, наверное, листвой.

Сели на кровати, пожевали смякшими за ночь губами.

– Ты знаешь что, – сипло начал Вавочка в мятом костюме. – Ты давай уедь куда-нибудь. Я тебе денег дам.

– Каких денег? – нехорошим голосом осведомился Вавочка в мятой тенниске.

– Деревянных, – снагличал Вавочка.

– Деревя-анных!.. – хрипловато передразнил Вавочка. – Я тебя сейчас, деревянного, ушибу. Они твои?

– А чьи? Твои, что ли?

– Мои!

Они сидели спинами друг к другу, опустив ноги каждый по свою сторону кровати.

– Придумал! – презрительно хмыкнул тот, что в тенниске. – Со своими же деньгами и без паспорта!

– Паспорт я тебе отдам, – хмуро сказал второй.

Вавочка развернулся, уперся ладонями в скомканную постель, уставился в затылок двойника.

– А ты сам что же? – сказал он. – С проездным жить будешь?

– Скажу, потерял. Новый выдадут.

Тот, что в тенниске, задумался. Один лишался крыши, другой – документов. Это уже отдаленно походило на справедливость. С одной только поправкой.

– Хорошо, – решил владелец тенниски. – Только, слышь, паспорт потеряю я, а ты уедешь.

Услышанное им сопение было явно отрицательным.

– Деловой, блин, – скривив рот, проговорил он тогда. – Значит, я уеду, а редакции шелушить ты будешь?..

– Да поделюсь я с тобой… – буркнул двойник.

– Ты – со мной? А может, это я с тобой поделюсь?

– Ну, поделись!

– Хм… – сказал Вавочка и снова задумался. Может, вправду поделиться? Жалко, ох жалко… Комиссионные, можно сказать, с неба свалились…

– «Аргументы и факты», – выговорил он наконец. – Хватит?

– «Аргумен-ты?..» – не веря, переспросил двойник. – А телевидение, значит, себе?

Как ни странно, очередного взрыва страстей не последовало. Оба вдруг примолкли, затаились, что-то, видать, прикидывая и обмозговывая. Морды одинаковые, почерк – тоже… Какая разница, кто составит договор? Главное – кто потом деньги получит…

В задумчивом молчании проследовали на кухню, где, даже ни разу не поругавшись, поставили кастрюлю на огонь.

Хотелось курить, но сигареты кончились еще вчера. Так и сидели, поглядывая друг на друга и строя, надо полагать, весьма похожие планы. Вдвоем по разным редакциям бегать не стоит – наверняка засекут, да тут еще Леня в курсе. Стало быть…

Солянку по тарелкам на этот раз разливал тот, что в костюме.

– Так кто пойдет-то? – спросил его тот, что в тенниске.

– Я пойду. – Ответ был весел, нагл, категоричен и обмозгован заранее.

Но вот следующий ход, как хотите, был гениален.

– Ну иди, – хмыкнул владелец тенниски и принял двумя руками полную тарелку.

Владелец костюма застыл на пару секунд. Юноша с половником. Статуя. Он-то готовился к яростному спору до хрипоты – и вдруг такое дело…

– А ты что? Не пойдешь? – переспросил он на всякий случай.

– Не-а, – сказал двойник и с удовольствием погрузил ложку в дымящуюся солянку.

Вавочка всполошился. Что у него на уме? Выставит из квартиры, а сам… Что сам? Что он вообще может тут натворить в Вавочкино отсутствие?.. Или ему просто неохота по редакциям бегать?.. Да блефует он нагло, вот что! Хотя…

– Ладно, – буркнул наконец Вавочка, вываливая в тарелку остаток солянки. – Пожрем – увидим.

Уже в раковине под щелкающим каплями краном громоздились четыре грязные тарелки с кастрюлей в придачу, а сами Вавочки, не прерывая раздумий, встали из-за стола, когда владелец костюма нанес наконец рассчитанный удар:

– Ну, раз ты не хочешь, я пойду.

– Чо?!

– Через плечо! – гордо ответил тот и прошествовал в комнату, так что второму пришлось унизительно бежать за ним, выкрикивая:

– Это я сказал: не пойду? Это ты сказал: не пойдешь!

«Раз, и…».

– Ты-то? – интриган обернулся и окинул его презрительным взглядом. – Да ты там такого налепишь – не расхлебаешь потом. Что я тебя, не знаю?

Вавочка задохнулся.

А тот нагло сказал: «Ну я пошел», – и в самом деле направился к двери.

Вавочка догнал его, преградил дорогу и сунул руку в карман с таким отрешенным видом, что противник, хотя и знал отлично содержимое правого кармана, испуганно моргнул.

Из кармана была извлечена новенькая монета пятирублевого достоинства и установлена на сгибе готового к щелчку большого пальца.

– Решка! – выпалили они одновременно.

Фальстарт. Взвившийся в воздух пятак был пойман на лету и водворен в исходную позицию.

– Решка! – упрямо повторили оба.

– Да пошел ты к черту!

– Решка! – Снова хором.

– Задолбал, блин! Орел!

– С тобой говно хорошо делить! Все тебе достанется!.. На, бери свою решку!

Через некоторое время договорились, и кувыркающийся пятак упал на Вавочкину ладонь. Решка, блин! И Вавочка с силой шлепнул монету на обнаженный (рукава он по-шулерски вздернул) сгиб левой руки – аж оборотная пятерка отпечаталась.

– Это ты как бросаешь? Это кто так бросает? – завопил двойник. – А ну перебрось!

И тут Вавочка вспомнил, что решку-то он загадывал! Решку – понимаете? – а никак не орла.

– Ладно, – сказал он. – Не разоряйся.

И вновь метнул монету. Тот было дернулся – тоже, видать, сообразил, что к чему, да поздно.

Орел! И Вавочка спешно обронил пятак на пол.

– Да ты что? – окончательно озверел двойник. – Снова давай!

И осекся. Монета легла на пол орлом вверх, но Вавочка ее уже подобрал.

– Дай сюда! – потребовал двойник. – Я брошу.

Пятак моментально исчез в кармане. Помолчали успокаиваясь.

– Знаешь что, – сказал наконец один из них. – Где карты?

Карты нашлись, да вот не сообразили они оба, что покер – игра затяжная. Им бы по-умному – в дурачка один расклад и без реванша, но как-то это обоим показалось… несолидно, что ли… Начальник отдела маркетинга – и вдруг в дурачка! Играли на спички, с переменным успехом и довольно долго (точное время указать не берусь – часы остановились в половине шестого утра).

Когда владелец костюма королевским флешем против тройки в очередной раз выравнял положение, противник вскочил и выразился непристойно.

Затем вскочившего осенило.

– Слу-шай! – сказал он, пораженный, как ему это раньше в голову не пришло. – Ты что ж, прямо так и пойдешь? По редакциям!

– А чего? – с туповатой подозрительностью спросил владелец мятого костюма, тревожно себя оглядывая. Ах, вот он о чем!.. Да, действительно… Мятая тенниска – это нормально: замотался человек по делам, забегался, погладиться некогда… А вот мятый костюм – нет. Мятый костюм – это весь имидж насмарку. Подумают, под забором ночевал, у кабака…

– Нельзя тебе так идти, – проникновенно сказал владелец тенниски, глядя ему прямо в глаза.

– Поглажусь, – буркнул Вавочка.

– А время? – напомнил тот.

Блин! Ну надо же! Вавочка насупился, подошел к зеркалу и недружелюбно себя оглядел. Как будто три дня жевали, на четвертый выплюнули… Опустил голову и уставился в раздумье на алтарную тумбочку, где располагались свеча, книжица, три пустые клейкие изнутри рюмки, ключ от входной двери…

– Ладно, – решил он вдруг. – Топай, пока я не передумал.

Обрадованный владелец тенниски сбросил шлепанцы и побежал в коридор обуваться.

– Все будет в ажуре, – сдавленно пообещал он оттуда, вправляя пятку в туфлю. – Ты на меня надейся.

– С телевидением давай завтра, – не терпящим возражений голосом продолжал Вавочка. – Сегодня не надо. Ты сегодня, главное, «Городские ведомости» давай раскрути. Будут предлагать десять процентов – не соглашайся. Шеф о пятнадцати договаривался. А в Фонде скажи: простудился, ангина, мол, врача вызывал…

Ему теперь даже нравилось, что тот вроде бы не сам идет, а вроде бы Вавочка его посылает.

– Денег возьми. Пожрать купишь. И сигарет.

Из коридорчика рысью вернулся двойник.

– Все будет в ажуре, – приподнято повторил он. – Только так!

И протянул руку к тумбочке – за ключом.

Ключа на тумбочке не было.

Тогда он посмотрел на Вавочку, наблюдавшего за ним с непроницаемым лицом, и все понял.

– Так будет лучше, – сдержанно сообщил тот. – Позвонишь – открою.

Спорить двойник не стал – слишком был доволен, что настоял на своем. Кроме того, разговор мог вернуться в исходную точку и там увязнуть.

Владелец же костюма вошел во вкус: пока провожал до двери, дал еще с пяток наставлений, растолковывая все, как малому ребенку, короче, настроение подпортил – капитально. Тот аж плюнул, прежде чем сбежать по лестнице.

На промежуточной площадке его ожидал неприятный сюрприз в виде невысокой двухобхватной женщины с прутиком в руке, на котором болтался тетрадный листок. Это была Раечка из домоуправления, и она шла проверять вентиляцию.

Увидев Вавочку, остановилась, и ее чуть запрокинутое лицо (Вавочка стоял площадкой выше) засветилось неподдельной радостью.

– Ну вот, – сказала она совершенно счастливым голосом. – И ведь Бог знает чего наговорят! И крик, говорят, какой-то был, и человек пропал… А он – вот он… Так что за крик-то?

Раечка из домоуправления неистребимо любила людей и не могла пройти спокойно, чтобы не помочь им разобраться в их запутанных отношениях. Несмотря на подкрадывающееся пятидесятилетие и девяносто с лишним килограммов живого веса, она вздымалась со своим прутиком до самых верхних этажей, под предлогом проверки вентиляции проникала в квартиры, лезла в душу без мыла и разводила руками чужие беды, за что впоследствии много страдала.

– Не знаю, – тоскливо ответил Вавочка и попытался найти просвет, чтобы проскользнуть мимо нее на улицу. Но просвета, можно сказать, не было – Раечка перла вверх по лестнице, как асфальтовый каток.

– А где сейчас работаешь? – поинтересовалась она, одолевая последние ступеньки.

– Росхристинвестъ, – обреченно отозвался Вавочка. – Начальник отдела.

– О-о, – удивилась она. – Ты смотри! Молодец! А Маша давно уехала?

Вавочка ответил, что позавчера.

– Уф, – сказала Раечка, ступая на площадку. – Дай отдышаться. Так вот ходишь весь день по лестницам да по лестницам… Ну, пошли вентиляцию проверим.

Пока одолевали пролет до Вавочкиной двери, она успела расспросить о порядках в Фонде, о номинальной цене акции, о том, как это Машу угораздило заняться всякой медитацией, и не собирается ли Вавочка жениться.

Вавочка же соображал панически, что с ней теперь делать. Хотя дверь так и так нечем открыть…

Он порылся в кармане, в другом, изобразил на лице тревогу, поднял на Раечку трагические глаза и сообщил:

– Кажется, ключ дома оставил.

Раечка охнула, а он как бы с досады ткнул в дверь кулаком.

– Вот, блин! – сказал он. – Как же я теперь в квартиру попаду? Я ж без ключа теперь в нее никак не попаду.

Тут он спохватился, не слишком ли радостно он все это ей сообщает, с ненавистью сказал: «У, блин!» – и снова наказал дверь ударом.

Дверь приоткрылась, и на площадку высунулся двойник.

– Чего орешь? – вполголоса накинулся он на Вавочку. – Договорились же, без ключа идешь!

Секунду спустя он заметил Раечку и остолбенел. Раечка же приоткрыла рот и стремительно стала бледнеть, причем не постепенно, как обычно бледнеют, а, так сказать, поэтапно, в три приема: бледная – еще бледнее – совсем белая.

«Сейчас завизжит», – мелькнуло у обоих.

Но из перехваченного ужасом горла Раечки вырвался лишь слабенький звук, передать который на бумаге решительно невозможно. Она взглянула на одного, на другого, присела и вдруг с проворством, какого в ней и не заподозришь даже, обвалом загремела по лестнице. На промежуточной площадке ухватилась обеими руками за перила; ее развернуло лицом к Вавочкам, и они еще секунду видели вытаращенные Раечкины глаза и беззвучно орущий рот.

Потом сообразили, что стоят на лестничной клетке, что в воздухе замирает дрожь от грохота двери подъезда, а над ступенями порхает тетрадный листок для проверки вентиляции.

– Ты что, блин! – шепотом заорал Вавочка на двойника, когда они влетели в коридорчик и защелкнули замок. – Соображаешь, что делаешь? Ты зачем открыл?

– А какого черта стучать было? Она ж теперь весь двор поднимет!

Прислушались к тишине за дверью. Потом один из них начал хихикать.

– Ты чего? – не понял другой.

– Так ей же, блин… – запинаясь на смешках, выговорил тот. – Ей же не поверит никто. Скажут: чокнутая. В дурдом отправят.

Теперь смеялись оба, первый и последний раз чувствуя себя союзниками.

– Смотри, еще не нарвись, – посоветовал, выпроваживая двойника, тот, что в костюме. – А то совсем с ума стряхнется.

Как далеко убежала Раечка – сказать трудно. Во всяком случае, во дворе ее видно не было.

Только пройдя полквартала, Вавочка остановился и, честное слово, чуть не заплакал. Господи, улица…

Долго стоял на перекрестке, пока не вспомнил наконец, что еще надо куда-то идти… Ах да, в «Городские ведомости» – договор на рекламу. А потом в Фонд – сказать: ангина, мол… Он тряхнул головой и двинулся сквозь сетчатые тени полуоблетевших акаций, сорящих, если заденет сквозняк, желтым хрустким конфетти. Куда глаза глядят – к повороту, где бывшая улица Желябова переходила в бывший проспект Ленина.

И тут – словно заморозка кончилась. Вавочка вспомнил начальственный тон двойника, ожгло стыдом. Крысенок! Он что же, думает, с пластилиновым дело имеет?.. Вавочка ему кто? Шестерка?.. В «Городские ведомости», говоришь… А вот не пойдет Вавочка в «Городские ведомости». Из принципа не пойдет.

Телевидение… Какое, блин, телевидение? Какая, блин, рекламная кампания? Да провались она пропадом со всеми процентами! Надо что-то делать. Сестра приедет через несколько дней. Надо что-то делать…

Короче так: никаких сегодня редакций. Сейчас он завернет в «Посошок», сядет там за столик, выпьет пива и все хорошенько обдумает. Надо что-то делать.

Ну вот и уводящие вниз ступени. Омытый цветным полумраком, Вавочка входит, оглядывает полуподвальчик, кивает кому-то полузнакомому (тот озадаченно кивает в ответ) и скромно присаживается за столик у колонны. Уставший бизнесмен заскочил выпить пивка между двумя удачными сделками.

– Пару кружек и пачку «Магны», – расслабленно говорит он возникшему из цветных сумерек официанту.

Сейчас он отмякнет, почувствует себя уверенным, поразмыслит… И Вавочка, как в теплую мыльную пену, погружается в ласковое бормотание приглушенной музыки, сквозь которую проступает временами:

– …Пороха Порохом пугали…

– Это как?

– А так. Приходит он…

– …не понимаю я Белого. Ну как это: пятнадцать лимонов для него заняли, подставились, можно сказать! Пять отнес, а с десятью сбежал…

На стол с приятным гулким звуком опускаются две полные кружки. Вавочка отпускает официанта благосклонным кивком, отхлебывает, задумчиво вскрывает пачку «Магны». А руки, между прочим, дрожат. Надо что-то делать. Надо что-то делать… Запугать бы его, гада, чтобы сбежал к лешему…

Кем? Кем запугать? Не собой же!..

– …послал их, короче. А они говорят: «Ты Пороха такого знаешь?» Порох растерялся, говорит: «Да как… Немного знаю». А что тут еще скажешь? «Ну вот увидишь, – говорят. – Намекнем завтра Пороху – он тебе башку оторвет…».

Крутые ребята сидят за соседними столиками. Появись у кого двойник – дня бы не прожил. Сунули бы в контейнер – да в реку…

– …Ну я понимаю: сбежал со ста лимонами. Тут еще подумать можно. Но с десятью…

Даже если вьетнамцы… Во-первых, на вьетнамцев надо еще выйти. Во-вторых, деньги они, наверное, просят вперед. Значит, занимать. И занимать много… А это мысль! Взять и подставить! Занять лимонов десять – а получают пускай с двойника!.. Тот: «Какие лимоны?» – а они его… Нет, не прокатит. Времени мало. Не на день же, в самом деле, занимать…

– У вас тут свободно?

Кажется, это ему.

– Конечно-конечно, – отзывается Вавочка.

Приглушенно громыхают отодвигаемые тяжелые табуреты, и за Вавочкин стол садятся двое.

…Может, просто на пушку его взять? Сказать: так, мол, и так, абзац тебе, вьетнамцев нанял…

– А что же вы сегодня без охраны?

Вавочка вскидывает глаза и видит, что за столиком сидят давешние шестерки, пару дней назад чуть было не согнавшие его с табурета. На секунду Вавочку охватывает неприятное предчувствие, но шестерки на этот раз миролюбивы и смотрят искательно. Видно, тогдашняя Вавочкина беседа с самим Порохом сильно их впечатлила.

– Охрана сегодня отдыхает, – мигом сориентировавшись, изрекает Вавочка.

Шестерки кивают. Лица – понимающие, серьезные.

– Спецназ? – с почтением осведомляется один, видимо, имея в виду Леню Антомина, прокатившего, выходит, под Вавочкиного телохранителя.

– Афган, – говорит Вавочка.

– Ну и что ж он? – как-то ревниво, чуть ли не обиженно спрашивает второй. – Дерется, что ли, лучше других?

И Вавочка внезапно ощущает долгожданный прилив уверенности. Двойник? Разберется он с двойником. Не может не разобраться. Зря, что ли, так вежливы с ним эти два качка с оббитыми ушами!

– Главное, меньше, – весьма удачно отпечатывает Вавочка.

– А-а… – уважительно тянет спросивший. – Ну, конечно, опыт…

Гулко опускаются на стол полные кружки. Бормочет музыка. Вьется разноцветный дымок.

– Вы ведь из «Росхристинвеста»? – почтительно спрашивают Вавочку.

«Раз, и…».

– Начальник отдела маркетинга.

Шестерки вопросительно переглядываются. Маркетинг? Слово-то они, конечно, слышали и не раз…

– Мы вот чего, – говорит один. – Может, вам там в охрану люди требуются…

Вавочка несколько ошарашен. Но и польщен.

– Поговорить, конечно, можно, – уклончиво обнадеживает он. – Но вы учтите: начальник охраны сам с «новостройки», так что он больше своих ребят подбирает…

Шестерки обиженно по-собачьи морщат лбы.

– «Новостройка»… Вольтанулись уже с этой «новостройкой»! – жалобно говорит один. – Как будто в других районах не люди живут! Ну что я, придушить, что ли, никого не смогу, если потребуется?

В доказательство говорящий растопыривает обе пятерни. Вавочка завороженно смотрит на короткие мощные пальцы с оббитыми суставами, и глаза его вдруг стекленеют. А ведь придушит!.. Запросто придушит. И Вавочка даже знает, кого… А что? Взять и сказать: хотите в охрану? Так вот вам, ребята, испытание. Пойдете по такому-то адресу (Желябова, 21) – и…

– Охрана… – медленно говорит Вавочка и при звуках собственного голоса волосы его встают дыбом. – Бывает, что и охрана никакая не поможет…

Шестеркам становится слегка не по себе. У Вавочки мертвое лицо, и они чувствуют, что фраза насчет охраны не случайна. Кто знает, может, завтра под окнами этого самого «Росхристинвеста» начнут рваться легковушки с динамитом…

– Есть проблемы? – понизив голос, спрашивает один. Повеяло идиотизмом американского видика. Голова персонажа катится по склону, а напарник, видя такое дело, интересуется с тревогой: «Есть проблемы?».

Вавочка залпом приканчивает кружку, смотрит на собеседников и понимает, что больше с надрывом говорить не следует. Крутые так себя не ведут.

– Предшественник мой, Сан Саныч, – ворчливо поясняет он. – Три дня как увезли. Жив ли, нет ли… Вот вам и охрана.

– А… а Порох?

Вавочка безнадежно усмехается.

– А что Порох? У Пороха своих забот хватает… Будет Порох в эти дела ввязываться!..

Где вы видите здесь маркетолога Вавочку? Нет его здесь. Нету. За столиком сидит один из авторитетов, на которых ссылаются, которыми пугают. Вот он закуривает не торопясь, прищуривается на собеседников. Его слушают. Ему внимают. Его не оборвут.

– А в общем-то, конечно, сам виноват. Купил фирму. «Афедрон» называется. Меня в долю звал… – И негромкий, чуть усталый голос Вавочки вплетается в ласково бормочущую музыку. Ничуть не хуже других.

– Виталик, будь любезен, еще кружечку…

…Есть, говорят, у глухарей одно нехорошее свойство: начинают токовать и ничего уже вокруг не слышат и не видят.

А было на что поглядеть.

В дверях полуподвальчика, возле той колонны, что у входа, никем еще, к счастью, не замеченный, стоял другой Вавочка (в мятом костюме) и с ужасом, не веря, смотрел на свою подлую копию.

Но давайте все по порядку.

Убедившись (через окно в кухне), что самозванец ушел в сторону арки, Вавочка вернулся к картам и порассматривал сочетания. Оказалось, что в ближайшее время противник его был бы, скорее всего, разнесен в пух и прах. Расстроился и начал ходить по комнате.

Потом заявилась Лека. Четырежды дверной звонок играл свое «блюм-блям», пока это ей не надоело. Громко постучала.

– Володь, ну в чем дело? Я же знаю, что ты за дверью.

Вавочка и в самом деле стоял за дверью и притворялся, что там его нет. Нет и нет. По редакциям побежал.

– Ну, мы долго будем в молчанку играть?

Вавочка услышал, как на их площадке приоткрылась чья-то дверь, и голос теть-Таи, от которого заныли барабанные перепонки, прошел сквозь древесную плиту, как сквозь бумагу:

– Уехала хозяйка. И нечего барабанить.

Лека обернулась.

В проеме стояла не женщина, а прямо какой-то базальтовый массив. Казалось, этот ядовито-желтый в синих роршаховых кляксах халат был набит булыжниками.

– Я знаю, – ответила Лека. – Я не к ней.

– А-а… – Теть-Тая удовлетворенно покивала, язвительно сложив губы, и сделала вид, что хочет закрыть дверь.

– Вот же бесстыжие, – произнесла она достаточно внятно. – Чуть Маша уехала, давай на квартиру девок водить!

Лека остолбенела, но вовремя спохватилась и, сохраняя предписанную Учителем ясность души, устремила на агрессивную особу младенчески-наивный взгляд, способный, по идее, обезоружить любого. Негромкими спокойными словами она хотела объяснить, что пришла сюда для чисто духовного общения, но теть-Тая заговорила первой.

– Ну что уставилась, писюха? – чуть ли не с нежностью спросила она. – Так я тебя и испугалась! Ноги сначала выпрями, задрипа!

Весь ужас был в том, что говорила она приблизительно с теми интонациями, какие собиралась придать своему голосу сама Лека. Ясности душевной – как не бывало. Из какой-то отдаленной извилинки вопреки заветам Учителя полезли вдруг такие хлесткие речения, что Лека ударилась в панику. Астрал боролся с виталом, а она была полем битвы. Тогда Лека представила поспешно, что у нее в голове дырочка, через которую улетучиваются скверные мысли. Но тут ее вновь угораздило взглянуть в глаза теть-Таи.

«Ну скажи, – просили глаза, – скажи мне что-нибудь. Я те такое в ответ скажу, что ты у меня ночами спать не будешь…».

И дырочка в голове закрылась.

– Ах ты, гадина! – сдавленно произнесла Лека. – Ноги выпрямить? Я тебе сейчас выпрямлю…

Не помня себя она шагнула к теть-Тае. Та сказала: «Ой!» – и, отпрыгнув, захлопнула дверь. Лишь тогда Лека опомнилась.

Какой ужас! Все насмарку! Медитировала-медитировала, почти уже достигла покоя, света – и вот…

– Да повались ты пропадом, паршивец! – вне себя крикнула Лека, пнув напоследок Вавочкину дверь.

Всхлипнула, повернулась и сбежала по лестнице.

Вавочка слышал, как спустя минуту отворилась (не сразу, в два приема) дверь напротив.

– Бандитка… – ошалело бормотала теть-Тая. – Управы на них нет… Ну вот погоди, приедет Маша…

Далее пошли выпады уже в Вавочкин адрес. Сначала он хмурился, слушая, потом развеселился. Уж больно лестно звучали некоторые обвинения. Теневик. Или взорвут скоро, или посадят. Девок водит со всего города. Ни стыда ни совести. И так далее.

Наконец дверь закрылась, и Вавочка, довольный, что соседи его чуть ли не крутым почитают, вернулся в комнату. Взглянул на часы. Часы стояли. Судя по теням во дворе, дело давно уже шло за полдень.

И тревога холодными быстрыми пальчиками пробежала вдоль позвоночника. Нельзя было выпускать двойника из квартиры! Бог его знает, чем он там сейчас занимается…

Рванулся к двери. Остановился. Выйти на улицу означало подставиться, но и дома он тоже оставаться не мог. Ему уже вовсю мерещились тихие внимательные вьетнамцы. Тревога гоняла его по квартире, как гоняют шваброй мышонка, и Вавочка не выдержал. Вышел на площадку. Нежно надавив дверь, защелкнул язычок замка, испуганно проверил, в кармане ли ключ, и беззвучно сбежал по ступеням. Побыстрее миновал двор, нырнул в арку, ведущую на бывшую улицу Желябова – и пошел, пошел сквозь паутинчатую тень редких акаций, повторяя все петли и скидки двойника.

Остальное известно.

Он стоял, омытый цветным сумраком, возле четырехгранной колонны у входа и с ужасом смотрел на столик, за которым царил он сам.

Это вместо того чтобы раскрутить «Ведомости»! Вместо того чтобы составить договор!..

Да и не в этом даже дело! Вы поймите: двойник не знал, что за ним наблюдают, и Вавочка, можно сказать, впервые видел себя со стороны. Это он, он сам сидел там за столиком и неумело морочил голову двум бесхозным шестеркам.

Небольшая компания, входя, бесцеремонно отодвинула его в сторонку. Он выждал и снова выглянул из-за колонны.

Это – лучшие минуты в его жизни? Его вершина? Нет! Да нет же! Нет! Нет! Он крупнее, он способен, знаете, на что? Вот, например…

Примера не было. Не было уже и полуподвальчика, и проклятого столика – он шел по улице, страшно перекривив лицо. Он не заметил кивка попавшегося навстречу самого Пороха, он ничего уже не замечал.

Придя домой, первым делом вымыл посуду.

Войдя в «Посошок», Порох, как всегда, приостановился, давая глазам привыкнуть к сумраку. Не то чтобы он чего-либо боялся – так, привычка.

Далее левая бровь его начала изумленно вздыматься, и Порох медленно направился к одному любопытному столику.

Шестерки обомлели, и Вавочка понял, что сзади кто-то стоит и смотрит. Обернулся.

– И давно ты здесь? – забыв поздороваться, спросил Порох.

– Да как… – Вавочка растерялся. – Часа два уже.

– Часа два? – с недоумением повторил Порох.

– А что? – Вавочка оглянулся на собеседников, как бы предлагая подтвердить: ну, сидит человек в «Посошке» два часа подряд – и что тут такого невероятного?

Более тупого удивления Порох на своем лице в жизни не чувствовал. Шестерки истово закивали. И Порох понял, что стоять он здесь может еще долго, но умнее от этого не станет. Пожал плечом, повернулся и ушел в сумрак.

– Чего это он? – озадаченно спросили Вавочку, и тревога холодными быстрыми пальчиками пробежала вдоль позвоночника. Неспроста, ох неспроста подходил сейчас Порох к их столику. Неужели все-таки двойник имел наглость выйти на улицу? Домой, немедленно домой… Как Вавочка вообще мог оставить его одного в квартире!

Он вскакивает, направляется к официанту, на ходу доставая бумажник. Рассчитывается торопливо и покидает «Посошок», провожаемый удивленными взглядами шестерок. Он даже не успевает сказать им, что на днях ему, возможно, потребуются их услуги…

Едва не переходя на бег, добрался Вавочка до бывшей улицы Желябова и, задохнувшись, остановился у ведущего во двор туннельчика. Все. Отсрочка кончилась. Квартира придвинулась вплотную.

Отвращение, страх и злоба, подпирая горло, поднимались, как ил со дна – безвыходная, удушающая муть.

«Зеркало, – вспомнил Вавочка. – Зеркало…» И почувствовал, как отвращение обратилось на него самого. Гаденыш сидел внутри. И в тот же момент Вавочку сотрясло что-то вроде кашля. При условии, что можно кашлять всем телом. Сухая, выворачивающая наизнанку рвота – вот что это было такое.

Взвыв от страха, ослепнув от боли, понимая уже, что происходит, он выталкивал… нет, он уже отталкивал от себя все то, что в редкие минуты самобичевания ему хотелось в себе уничтожить. Брюки, тенниска – все трещало, расползалось по швам, туфли схватили ступни, как клещами, почти кроша сцепления мелких косточек…

ТРИ.

Через минуту все было кончено. Два голых, в обрывках одежды, человека, причиняя друг другу нестерпимую боль, остервенело рвали увязшую в не до конца лопнувшей туфле ногу. Вырвали. Отлетели каждый к своей стене тунельчика. Всхлипывая, снова кинулись навстречу и начали то звонко, то глухо осыпать друг друга слабыми от избытка чувств ударами.

Потом был женский визг. Опомнились. Схватили по обрывку одежды. Прикрываясь, метнулись к подъезду, а визг, приводя в отчаяние, колол, буравил перепонки – хоть падай и катайся, зажав уши, по асфальту. Добежали. Увязли в проеме. Рванулись. Грохнула дверь подъезда. Проаплодировали босыми подошвами по гладким холодным ступеням.

«Блюм…» – и даже не сообразили, что нужно перестать давить на кнопку, отнять палец, чтобы звонок сыграл «блям».

Дверь открылась. Их встретило знакомое востроносое лицо, маячившее над черным отутюженным костюмом – строгое, решительное и какое-то даже отрешенное. Однако уже в следующий миг оно утратило аскетическое это выражение: щеки посерели и как бы чуть оползли.

– Сво-ло-чи! – изумленно выговорил открывший – и заплакал.

Втолкнули, вбили в глубь коридорчика, захлопнули входную. Привалились на секунду к двери голыми лопатками – и вдруг, не сговариваясь, кинулись за двойником.

Они настигли его уже в комнате и, свалив, начали было избиение, но тут один случайно задел другого, после чего голые Вавочки вновь передрались между собой, а тот, что в костюме, тихо отполз к кровати и, повторяя плачуще: «Сволочи! Сволочи!..» – сумасшедшими глазами смотрел на происходящее безобразие.

И вдруг, замерев, словно изображая живую картину, все трое прислушались. В подъезде хлопали и открывались двери.

– Кто кричал? Где?

– Кого задавили? Раечку?

– Какую Раечку?

– Какой ужас! Прямо во дворе?

– Да что вы мне говорите? Вот же она!

– И не задавили вовсе, а ограбили!

– Что вы говорите!

– Раечка, дорогая, ну что ты! Что случилось?

– Блюм-блям!

В дверь звонили, стучали с угрозами и, кажется, плачем. Голые Вавочки, как суслики в норе, исчезли под кроватью, а одетый вскочил, тремя пинками забил туда же обрывки одежды, брошенные голыми во время драки, и бросился в переднюю.

Открыл. Людским напором его отбросило от двери, и в коридорчик вломились рыдающая Раечка, старый казак Гербовников, соседи и среди них теть-Тая, возмущенно повторяющая, раздувая чудовищную грудную клетку: «Какие подлецы! Ка-кие под-лецы!».

– Кто? – живо повернулся к ней сухонький стремительный казак.

Теть-Тая оторопела и задумалась.

Тогда он так же стремительно повернулся к Вавочке.

– Глумишься? – зловеще спросил он. – Думаешь, раз демократия, так все тебе можно? А?! Еще кто-нибудь видел? – бросил он через плечо. – Ну-дист! Я те покажу нудиста!

Гербовников был в майке, в штанах с лампасами, но из смятого в гармошку голенища исправно торчала рукоять нагайки.

– Да в чем дело-то? – осведомился басом теть-Таин муж.

– Объясни, Раечка!

Раечка рыдала.

– Они… Они… Вот он… Вдвоем…

Жильцы, заранее обмирая, ждали продолжения. Вавочка испуганно крутил головой.

– Голым по двору бегал, – сухо сообщил старый казак Гербовников.

– Кошмар! – ахнули у него за спиной.

– А! Говорила я вам? Говорила? Ходят! Ходят голые по городу! Общество у них такое, зарегистрированное!

– Зарегистрированное? – взвился старый казак, и нагайка волшебным образом перепрыгнула из сапога в руку. – Доберемся и до тех, кто регистрировал! Набилось в гордуму шушеры русскоязычной!.. Ты думаешь, казачий круг будет стоять и смотреть, как ты под их дудку нагишом выплясываешь? Кто с тобой второй был? Раечка, кто с ним был второй?

– Он… Он… – Раечка, всхлипывая, тыкала в Вавочку пальцем. – Он…

– С ним ясно! Второй кто? Что хотят, то творят! – опять сообщил через плечо Гербовников. – Тут по телевизору, блин, одни хрены на взводе, не знаешь, куда глаза девать!..

– Да я из дому весь день не выходил! – вдруг отчаянно закричал Вавочка. – Я дома сидел весь день! Вот тут! Вот! Чего вам надо? Я во двор не выходил даже!

Вышла заминка. Теперь жильцы не знали, на кого негодовать.

– А когда он бегал-то? – пробасил теть-Таин муж.

– Да только что!

– А кто видел?

– Раечка видела!

– Голый? – с сомнением повторил теть-Таин муж. – Только что?

– Голый? – яростно подхватил Вавочка. – Это я голый? Это голый? Это голый? Это?..

Говоря, он совал в лица рукава пиджака; поддергивал брюки, чтобы предъявить носки; хватался за галстук, выпячивая шпагу; тыкал пальцами в запонки.

Все смешались окончательно. Гербовников моргал.

– Вот дура-то, прости Господи, – негромко подвел итог теть-Таин муж и вышел.

– Раечка, – позвал Гербовников. – А ты не обозналась?

– Ниэт! – успокоившаяся было Раечка снова заревела.

– Ну, может быть, один был одетый, а другой голый? – с надеждой спросил старый казак.

– Ниэ-эт! О-оба-а…

– Что, быстро пришлось одеваться? – зловеще спросил он тогда Вавочку. – Как по подъему? Ты кого провести хочешь? Кто был второй? Из нашего дома?

– Да он же! Он же и был второй!.. Он и был… – вмешалась сквозь всхлипы Раечка.

– Ладно. Допустим. А первый тогда кто? – Старого казака, видимо, начала уже раздражать Раечкина тупость.

Вместо ответа последовало хлюпанье, из которого выплыло:

– …и утром тогда…

– Что утром? – ухватился Гербовников, пытаясь вытрясти из пострадавшей хоть что-нибудь внятное.

– Он… постучал… А он ему открыл…

– Ничего не понимаю. Кто открыл?

– О-он…

– А постучал кто?

– То-оже он… – Раечку вновь сотрясли рыдания.

Теть-Тая с восторженным лицом подбиралась к центру событий.

– Раечка! – позвала она сладенько и фальшиво. – Раечка! Сейчас мы все уладим. Все будет в порядке, Раечка. Пойдем со мной, пойдем, золотая моя, пойдем. Кого надо накажут, а ты, главное, не волнуйся…

Приговаривая таким образом, она бережно взяла нетвердо стоящую на ногах Раечку и вывела на площадку. В дверях обернулась и сделала страшные глаза.

И тут Вавочка раскричался. Он кричал о том, что это издевательство, что он подаст в суд на Гербовникова, который ворвался в частную квартиру, да еще и вооруженный (Вот она, нагайка-то! Вот! Все видели!), что если верить каждому психу – то это вообще повеситься и не жить!..

Вернувшийся на крики теть-Таин муж мрачно басил, что он бы на Вавочкином месте этого так не оставил, что он еще пять лет назад заметил, что Раечка не в себе, просто случая не было поделиться.

Остальные убежали суетиться вокруг Раечки.

Тогда старый казак Гербовников сунул нагайку за голенище и в свою очередь закричал, что на него нельзя в суд, что казачий круг этого не допустит, во всяком деле бывают промашки, и вообще, кто ж знал, что Раечка вдруг возьмет и рехнется!

Потом крякнул, примирительно потрепал Вавочку по плечу, сказал зачем-то: «Спаси Христос», – и ушел вслед за теть-Таиным мужем.

Вавочка захлопнул за ними дверь, доплелся до кровати, сел. Глупость он сегодня утром совершил невероятную, вот что! Надо было не раздумывая хватать паспорт и рвать из этой квартиры, из этого города… Из этой страны, прах ее побери! Но кто ж тогда знал, что все так обернется, что ничего еще не кончилось…

Рядом с его ногой из-под кровати чутко, осторожно, как щупик улитки, высунулась голова, с другой стороны – другая. Пытливо взглянули, вывернув шеи, на сидящего. Вылезли, сели рядом, уставив пустые глаза в сторону вечереющего окна.

А может, и сейчас не поздно, а? Так, мол, и так, хорошие мои, взял я паспорт, а вы давайте…

Диковато переглянулись и поняли, что нечего и надеяться.

Голым стало холодно, они встали, направились к шкафу, открыли и принялись сперва вяло, а потом шумно делить оставшееся барахло. Не поделив, обернулись к третьему.

…После некоторого сопротивления раздеваемого, троица приняла следующий вид:

Первый – брюки от выходного костюма, носки, белая рубашка с запонками.

Второй – выходные туфли, линялые короткие джинсы из нижнего ящика и защитного цвета рубашка от парадного мундира, что висел в гардеробе при всех неправедно добытых перед дембелем регалиях.

Третий – сандалии на босу ногу, армейские брюки, майка и поверх нее пиджак от выходного костюма, из кармана которого торчал, мерцая миниатюрной шпагой, скомканный галстук.

И все трое молчали. Молчали с того самого момента, когда захлопнулась дверь за старым казаком Гербовниковым.

Нехорошее это было молчание. Стало, к примеру, заметно, что комната перестала быть гулкой: гасила, укорачивала звуки, будь то всхлип, кашель или писк деревянной кровати, когда кто-либо из них вскакивал, словно собираясь бежать, и, уразумев, что бежать, собственно, некуда, брел, скажем, к креслу – присесть на подлокотник.

Все трое были на грани истерики – и молчали. Давление росло при закрытых клапанах; каждый этот укороченный звук – скрип, всхлипывание, кашель – бросал сердце в новый сумасшедший перепад, дрожали руки.

Вечерело быстро. Откуда-то взявшиеся тучи, словно комком пакли, заткнули прямоугольный колодец двора; три его видимые стены стремительно становились клетчатыми от вспыхивающих желтых окон.

Тот, что сидел на кровати, встал, но так и не решился, куда переместиться. Тогда он повернул к тем двум бледное в слезах лицо и срывающимся голосом бросил:

– К черту! Я ложусь спать! – И перешел на крик, будто кто-то мог ему запретить это: – Слышите? К черту! Все к черту! Я ложусь спать, пропади оно все пропадом!

Он упал на кровать и уткнулся лицом в подушку. Это был тот, что оставался днем в квартире.

Стоящий поближе подошел и поставил колено на край кровати.

– А ну двинься, – произнес он сквозь зубы. – Двинься, говорю! Разорался тут!..

Лицо его задрожало, рот растянулся.

– Двинься! – закричал он, плача. – Сволочи! Все сволочи! Все до одного!

А третий вдруг язвительно сложил губы – ему выпал миниатюрный выигрыш: лучше спать одному на диване, чем вдвоем на кровати. Ему до того понравилось, как четко у него оформилась в голове эта мысль, что он даже засмеялся.

Лежащие (оба ничком) подняли головы.

– В морду дам… – сквозь всхлипы пригрозил кто-то из них.

Третий мечтательно возвышался над темнеющим в полумраке диваном и думал о том, что хорошо бы повторить этот случай с кроватью, только в более крупном масштабе: пусть они погрызутся из-за комиссионных, из-за первенства, из-за чего угодно, а ему – взять бы паспорт и уехать, уйти бы даже хоть пешком, без денег, куда угодно, но уйти.

Он прерывисто вздохнул, принес из стенного шкафчика постель, разложил, расправил и, раздевшись, полез под одеяло. Диван скрипло провалился под ним.

Не спалось. Усталость была страшная, но не спалось. На кровати возились, хлюпали носами, сипло чертыхались – видимо, делили одеяло.

И тут Вавочку обдало со спины такой волной озноба, что он сел, как подброшенный. Диван под ним запел, заскулил, перекликаясь всеми пружинами. Вавочке показалось, что кожа на лице у него исчезла, что малейшее дуновение, случись оно, обожжет его либо огнем, либо стужей.

Те, на кровати, были вдвоем, и они могли договориться. О чем? Да о чем угодно! Правда, он не слышал ни слова, тишина была ровной, но они могли! Они могли, вот в чем дело!

«Да нет, – попытался успокоить он сам себя. – Ничего они не сделают. И что они вообще могут сделать?».

И со спины пришла вторая волна озноба.

«УБИТЬ», – возникло простое и короткое, как бы крупным шрифтом оттиснутое в мозгу слово.

Вавочка сбросил ноги на пол и принялся одеваться. Выигрыш с кроватью обернулся крупной ошибкой, непростительной глупостью. Чему он радовался, дурак? Надо было самому туда третьим, а не на диван…

Вавочку трясло. На кровати заворочались, заворчали. Он вслушался.

«Нет, – решил он с облегчением. – Не успели еще… Ничего они не успели».

А если они не успели, то… Вавочка замер. Самому… Никого не нанимая…

Да, видимо, из всех троих решение пришло первым к нему.

«Убрать, устранить физически, – с замиранием повторил он про себя читанные в каком-то детективе слова. – Устранить физически».

Слово «убить» он не мог теперь выговорить даже мысленно. Память его бессознательно перебирала все имеющиеся в доме колющие и режущие предметы. Потом он представил кровь на кровати, и ему чуть не сделалось дурно… Утюг. Он им гладил сегодня костюм. Если обмотать полотенцем…

Вавочка не мог больше оставаться наедине с такими мыслями. Нужна была какая-нибудь зацепка, неувязка, чтобы все эти планы оказались невыполнимыми. Он искал ее, искал довод против того, что творилось в его голове и толкало на страшное.

Второй проснется! Да-да! Второй проснется обязательно. Первого он ударит, а второй проснется, второго он не успеет…

«Ну и что? – возражал ему кто-то пугающе-жестокий в нем самом. – Проснется, а я объясню, что вдвоем лучше, чем втроем».

И жуткий кто-то усмехнулся своей четкой формулировке его, Вавочкиным, смешком.

– А труп? – быстро спросил Вавочка – и выдохнул с облегчением. Вот она, неувязка! Ничего нельзя, ясно?..

И даже не понял, что спросил вслух – тихо, правда, шепотом, но вслух.

Теперь он сидел почти спокойный, и неувязочку эту смаковал, играл в возражения: придумает вздорное какое-нибудь – и радостно опровергнет.

Ну, положим, вдвоем можно вынести, завернуть во что-нибудь – и вынести. А дальше что? Бросить где-нибудь поблизости? А вот и не получится никак – утром найдут и опознают обязательно. Ну, ладно, ну, положим, сейчас ночь, положим, оттащим переулками куда-нибудь на окраину – так все равно ведь найдут… А в реку?

Вновь волна озноба. Ну да, а если в реку? Если привязать что-нибудь, чтоб не выплыл?..

«Нет, – возразил он поспешно. – Ночь-то ночь, а менты-то все равно на набережной дежурят… И на проспекте тоже…».

Возражение было неубедительным.

Кровать между тем давно уже попискивала, потом кто-то встал, шагнул нетвердо… Полыхнул малиновый торшер. В глазах ухватившегося за кисточку был ужас. Как и в глазах сидящего на кровати.

– Вы почему не спите? – дрогнувшим голосом спросил тот, что включил свет. И еще раз – уже истерически: – Вы почему не спите?!

Торшер выключить побоялись. Тот, что вскочил с кровати, на кровать не вернулся – устроился в кресле, подобрав под себя ноги. Остальные двое посидели немного и прилегли. Истерический крик: «Вы почему не спите?!» – неожиданным образом многое прояснил.

Можно было уже, к примеру, не надеяться ни на вьетнамцев, ни на шестерок из «Посошка» – вообще ни на кого не надеяться, кроме себя; а сестра должна приехать через несколько дней, которые с каждой минутой убывают; а их теперь двое, а он против них один.

Все это возникло единым клубком мыслей, причем совершенно неподвижным: мысли не изменялись, просто с каждой минутой становились все яснее и беспощадней.

Трое задремывали и просыпались. Стоило кому вздрогнуть и открыть глаза, как то же самое происходило и с остальными двумя, так что проснувшийся первым не то что предпринять – решиться ни на что не успевал.

Но мысли только притворялись, что застыли; в них как бы смещалось ударение: теперь главным было не то, что сестра приедет, а то, что нельзя больше выносить даже не присутствие – существование этих двух.

Как только это было осознано, мысли сорвались, полетели, тесня, выталкивая одна другую.

Даже если уехать – с паспортом, без паспорта ли – разве забудешь, что они есть, что они живут, копируя, издеваясь каждым прожитым ими мгновением! Уехать, да? А эти три дня – их как, простить?!

Страх нарастал, но вместе с ним росла нестерпимая потребность уничтожить, развязать, разрубить, одним рывком вернуться к прежней жизни. Неустойчивое равновесие могло нарушиться ежесекундно. Достаточно было незначительного толчка, мельчайшего события, чтобы три человека в замкнутом пространстве комнаты, сойдя с ума, бросились бы с нечленораздельным воем друг на друга. Или же, напротив, метнулись бы каждый в свой угол, втираясь от ужаса в стену.

Небо в незадернутом окне стало сероватым, по окнам слезило.

Лежащий на кровати медленно поднялся. Сунул ноги в шлепанцы. Сделал пару неуверенных шагов в сторону передней. Остановился. Потом сорвался с места и решительной ускоряющейся походкой вышел в коридорчик. Дверь хлопнула со щелчком, со звоном.

Звон еще стоял в воздухе, а второй уже прильнул к стеклу, высматривая. Убедившись, что двойник вышел во двор и не караулит у подъезда, бросился за ним.

Теперь уже к стеклу прилип третий – тот, что раньше сидел в кресле. Куда девался первый, он не видел, а второй (это точно был второй; на первом – белая рубашка!)… Так вот, второй пробежал к туннельчику на улицу Желябова.

В третий раз сработал замок входной двери. Квартира опустела.

Асфальты во дворе были равномерно мокры, без луж; видимо, моросило всю ночь – слегка и без перерывов. Вавочка даже оторопел, выскочив на плоское бетонное крыльцо подъезда, настолько непохожа была эта знобящая изморось на прозрачную теплынь предыдущих дней. Спешно вздернул стоймя воротник, застегнул пиджак на все пуговицы, сжал лацканы в горсть. Бабье лето кончилось. Дожди ударили на четыре дня раньше срока.

Может, за плащом сбегать, а то маечка на голое тело да пиджачок, знаете ли… Но дверь он прихлопнул, а ключ – в кармане выходных брюк, а брюки не на нем, брюки на том, что выскочил первым. Ничего! Мы этот ключик еще возвратим, он еще к нам вернется.

Взбодрив себя такой мыслью, Вавочка втянул голову в воротник по самые уши и побежал, шлепая по мокрому асфальту. Ко второму выходу со двора побежал, потому что возле туннельчика на улице Желябова его могли ожидать.

– Ждите-ждите, – бормотал он, хлюпая скользкими, старающимися вывернуться из-под ступни сандалиями. – Как же! Дождетесь вы там! Чего-нибудь!

На улице было чуть посветлее, но все равно серо до непроглядности. Рассвет не спешил.

Вавочка обежал квартал и остановился, дрожа и задыхаясь. Улица Желябова лежала безлюдная, серая. Трусцой приблизился к арке и осторожно заглянул вовнутрь. Там было пусто и почти что сухо. Может, вернулись? Прошел по туннельчику, выглянул во двор и на всякий случай отпрянул. Никого. Серые лапы деревьев, метнувшаяся из-под грибка серая кошка – и никого. Окна четыре светят прозрачно-желтыми прямоугольниками. Зажглось еще одно.

Неужели вернулись? Выждали, когда он скроется, вернулись, а теперь дежурят в подъезде. Они же знают, что долго в такой сырости не проторчишь!

В панике Вавочка снова выскочил на улицу. Смутное пятнышко белой рубашки метнулось вдалеке за угол. Так! Значит, не сообразили.

Добежал до угла. Но рубашка исчезла, испарилась – за углом был пустой мокрый переулок. Под ногами – серо-желтая кашица от осыпавшихся акаций.

Вавочка почувствовал отчаяние. Если противник попросту испугался, сбежал, решил раствориться в городе – это абзац! Это двойной полуабзац! Это – жить и бояться, жить и не знать ни минуты покоя, жить и ждать, что вот-вот где-нибудь объявятся… А ключ?

Тут его озарило, что все это еще можно проверить, и Вавочка спрятался за угол. И точно: через минуту вдали замаячила белая рубашка, исчезла, появилась снова, переместилась на середину улицы. Вавочка почувствовал спиной чей-то взгляд и мигом обернулся. Александровская (бывшая Желябова) была пуста. Казалась пустой. Теперь он точно знал: здесь они. Никуда не денутся. Уже не скрываясь, вышел на центр перекрестка и пошел, сгорбившись и стуча зубами, к повороту, где улица впадала в проспект.

Трое кружили мокрыми дворами и переулками, стараясь не попасться на глаза и не потерять из виду; высматривали, прятались, маячили посреди дороги, чтобы выманить. Маневрировать становилось все труднее – появились ранние прохожие, из-за угла вывернулся, мигая пронзительно-синим фонарем, яичный «жигуленок» с голубой полосой. Вавочка тревожно проводил его взглядом. «Жигуленок» равнодушно прокатил по улице и канул за угол. Зато встречная лоснящаяся иномарка притормозила и, вильнув, прижала белую рубашку к стене.

Из откинувшейся дверцы возник стройный светлоглазый Порох.

– Давно раздели? – спросил он быстро и как-то по-страшному невыразительно. Пока выговаривал, глаза его проверили улицу в обе стороны.

– Н-не… – У Вавочки зуб на зуб не попадал. – Я ключ обронил.

На секунду, всего на секунду, Порох пристально взглянул Вавочке в лицо.

– Да не раздевали меня! Я дверь з-захлопнул, – в ужасе вскричал Вавочка. – А ключ у сестры… Я з-за ключом иду…

– Чего там? – спросили из машины.

– Да знакомый один, – сказал Порох.

– Раздели, что ли?

– Да нет. Ключ, говорит, потерял.

Слышно было, как шепчет двигатель иномарки да дребезжат Вавочкины зубы.

– Может, подбросить? – спросил Порох.

– Да тут рядом! – прижал руки к груди Вавочка. – У сестры ключ!..

– Как знаешь, – сказал Порох, и дверца за ним захлопнулась.

С маниакальным упорством хлеща водой и без того мокрые тротуары, шли проспектом поливальные машины. И трое ранних прохожих, неожиданно легко и странно одетых, поняли наконец, что хотят они того или не хотят, но приближаются к старой набережной, где через реку перекинут деревянный мост в заречную рощу.

Не таясь и не обращая внимание на диковатые оглядки редких встречных, Вавочка шел к мосту, за которым должно было решиться все…

Вот и лестница кончилась. Под ногами зазвучали сырые доски. Скоро их снимут, и будут всю зиму торчать изо льда черные сваи, половину из которых снесет весной в ледоход.

Набухшее дерево моста звучит под ногами, а тот, в защитного цвета армейской рубашке, уже на той стороне. Через несколько минут к лестнице, широкому каменному спуску, выбежит, задыхаясь, третий и успокоится, увидев на том конце моста белое пятно рубашки.

Мокрые доски звучат под ногами. Все остальные возможности остались на том берегу. Впереди пустая роща, сырая, слякотная, с намокшими обрывками старых газет. За мостом – пятачок с заколоченными на днях аттракционами, мокрыми качелями, стреноженными цепью и замком.

Куда, однако, делся первый? В дебри он сразу не полезет, это ясно. Значит, рядом где-нибудь, на пятачке. Вавочка, оскальзываясь на словно смазанных изнутри сандалиях, свернул в широкий проход между ярким киоском «мальборо» и фанерным бруском тира. Навстречу ему шел Вавочка в белой прилипшей к телу рубашке с запонками; шлепанцы от налипшей грязи – как картофелины. Вздрогнули, остановились.

И тут на свою беду защитного цвета рубашка показалась и тут же метнулась за угол тира. Молча заключив союз, рванулись за ним.

Зверя подняли и погнали. Словно примериваясь, ударил дождь и прекратился, и туфли скользили по отполированной им земле, и было, когда заметались впереди кустарники без просвета, и пришлось продираться, и был скользкий склон, а сзади уже набегали, тяжело дыша, и был момент, когда, потеряв преследователей, Вавочка в отчаянии чуть ли не окликал их… А потом он заметил, что не его гонят, а он вместе с тем, в белой рубашке, гонит третьего, что роща кончилась и что бегут они в степь – взгорбленную, серую, мокрую, со смутной полосой леса на горизонте.

Отупев от усталости и отчаяния, что это никогда не кончится, они бухали ногами по чмокающей глине, а где-то впереди перемещался, подгадывая место и время, небольшой котлованчик. То ли вырытый экскаватором, то ли вынутый взрывом Бог знает с какой целью – верно, строительство было задумано, да вышла, видать, какая-то промашка, так и свернули, не разворачивая, ограничившись этой вот ямой метров десять диаметром и метра два глубиной с отлогими оползающими краями и россыпью обломков на дне.

Котлованчик так неожиданно подвернулся им под ноги, что сделать ничего уже было нельзя. Первый закричал по-страшному, видя, что земля дальше обрывается, но свернуть не смог – тяжелые, словно чужие, ноги вынесли его на самую кромку, откуда он и загремел с криком. Поднялся, побежал, сшибая ноги о камни, к противоположному краю ямы, попробовал выбежать наверх с разгона, но съехал на дно вместе с оползнем.

Тогда он ухватил каждой рукой по тяжелому обломку, повернулся навстречу преследователям, которые с торжествующе-злобным воплем попрыгали сдуру за ним, пригнулся, оскалился, страшен стал.

Те чуть расступились, тоже подобрали по паре камней, надвинулись было на третьего и вдруг шарахнулись друг от друга подальше – каждому показалось, что летит уже в висок тяжелый ребристый камень.

Были когда-то союзники, да кончились. Здесь, в котловане, каждый был за себя и против остальных. Некоторое время они переступали, ища позицию повыгодней, пока не поняли, что можно без конца водить такой хоровод; куда ни перейди – остальные перейдут тоже.

И еще поняли они: вылезти наверх – пара пустяков, но в том-то все и дело, что выберется из них только один. Стоит кому не выдержать и побежать на четвереньках по склону, как в спину ему глухо ударятся два камня, а потом еще два – с хрустом, без промаха, насмерть.

Краем глаза они заметили, как потемнело со стороны города; дождь пристреливался к роще, бродил по степи вокруг котлованчика, в котором стояли, дрожа от сырости, три существа – оскаленные, сутулые. Стояли, время от времени нечленораздельно рыча и перехватывая поудобнее обломки камня. И понимали уже, что это конец, что дальше ничего не будет: никто сюда не придет и никто не побежит, а ударит дождь, и прекратится, и снова ударит, а они будут стоять, сжимая мокрые камни; стоять, не спуская друг с друга глаз; стоять, пока не подохнут от холода и страха!