Падение титанов. Сага о ««Форде», «Крайслере», «Дженерал моторс» и упущенных возможностях.

Пол Инграссия. ПАДЕНИЕ ТИТАНОВ. САГА О «ФОРДЕ», «КРАЙСЛЕРЕ», «ДЖЕНЕРАЛ МОТОРС» И УПУЩЕННЫХ ВОЗМОЖНОСТЯХ.

Моим родителям, Реджине и Анжело Инграссия, которые слишком рано покинули этот мир. «Хроника развития американского автопрома Пола Инграссии — сплав острого ума и глубокой осведомленности автора в теме — рекомендую прочитать каждому, кто ищет путей успешного развития, не только для автопроизводителей, но и для всей промышленности и занятых в ней рабочих. Читатель может не согласиться с отдельными мнениями Инграссии, однако они в любом случае полезны — как повод для серьезного обсуждения тех проблем, от решения которых зависит наше будущее». Роберт Рубин, сопредседатель Совета по международным отношениям, бывший министр финансов США. «Разгромно и убедительно… Пол Инграссия доходчиво объясняет читателю, что дни „Большой тройки“ были сочтены задолго до недавних процессов банкротства Джи-эм и „Крайслера“. Эта книга — поучительный пример того, как отдельно взятый сектор промышленности до последнего откладывал проведение реформ, жизненно важных в условиях современного мирового рынка. Еще немного — и было бы слишком поздно». Уильям Д. Коухан, автор «Карточного домика» и «Последних из олигархов». «Как пошел ко дну крупнейший американский бизнес? Расклад здесь непростой: три „Титаника“, десятки айсбергов и 60 миллионов шезлонгов, переставляемых на палубах каждый год. В общем, объяснить может только Пол Инграссия». П. Д. О'Рурк, автор «Сумасшедшей езды». «Книга замечательной остроты и проницательности автора, по-настоящему увлеченного своим сюжетом… сдобренная пикантными историями, ранее известными лишь посвященным, и населенная ярчайшими персонажами, которых невозможно забыть… и простить. „Падение титанов“ объясняет нам, что случилось не только с американскими автомобилями, но и с самим американским духом». Джеральдина Брукс, автор «Марта».

ХРОНОЛОГИЯ.

ГЛАВА 1. СЛАБЫХ ЗДЕСЬ УБИВАЮТ И ЕДЯТ.

На самом деле никто не предполагал, что эта фраза будет пророческой. Просто надпись на футболках, которые год от года носят местные остряки-подростки, чтобы позлить родителей и выразить нездоровую гордость «крутизной» Города моторов. Надпись гласила: «ДЕТРОЙТ: СЛАБЫХ ЗДЕСЬ УБИВАЮТ И ЕДЯТ». По иронии судьбы, она смотрелась как нельзя к месту суровой зимой 2008/09, когда весь город начал подавать признаки не просто слабости, а самого настоящего отчаяния.

В пригороде одна обанкротившаяся компания по производству комплектующих для машин пыталась сэкономить, оплачивая уборку в туалетах головного офиса только через день. В некоторых туалетах кончалась бумага, и сотрудникам приходилось прятать ее от коллег или приносить свою из дома. В самом городе свирепствовала такая безработица, что некоторые заключенные умоляли не выпускать их из тюрем, где им по крайней мере были обеспечены еда и кров — выражаясь по-местному, «баланда и шконка».

Плачевное состояние городской экономики отразилось и на футболе:[1] команда Мичиганского университета впервые за сорок лет, а «Детройтские львы» в первый раз в истории профессионального футбола закончили сезон без единой победы. На игре в День благодарения 2008 года, когда команда была разбита со счетом 47:10, болельщики развернули плакат «ОТПУСТИТЕ „ЛЬВОВ“ ПОД ЗАЛОГ!». Черный юмор надписи нацелен был не только на незадачливых футболистов, но и на самые слабые команды города: «Дженерал моторс», «Форд» и «Крайслер».

«Большая тройка» американских автомобилестроителей, понесшая за предыдущие четыре года стомиллиардные убытки, с начала века уже и так избавилась от более 333 тысяч работников — цифра, сравнимая с населением города Цинциннати. В ноябре 2008 года акции «Дженерал моторс» упали ниже трех долларов — впервые с 1946 года и президентства Трумэна. Экономии ради компания прекратила девятилетний рекламный контракт с гольфистом Тайгером Вудсом — который все равно к тому времени зарабатывал больше самой Джи-эм. В том же месяце автостроители Детройта поехали в Вашингтон умолять конгресс о благотворительности — последняя отчаянная попытка избежать другого слова на букву «Б» — «банкротство».

Эти концерны тянули за собой на дно и другие компании, сделавшие Америку Америкой и повлиявшие на судьбу всего мира. Промышленные мощности Детройта играли важную роль во время Второй мировой войны; именно на них строилась экономическая гегемония США в послевоенном «американском» мире. Именно эти компании когда-то сделали Детройт Силиконовой долиной середины XX столетия — центром экономических возможностей, где фермеры из Аппалачских гор и издольщики с Юга могли выбраться из нищеты и урвать кусочек американского богатства.

Форд в свое время изобрел саму концепцию массового производства, а вместе с ней и автомобиль, моторизировавший всю страну, обеспечивший мобильность масс населения и освободивший миллионы американских фермеров из плена ветхозаветного крестьянства. «Модель Т» Генри Форда стала первым массовым автомобилем и косвенно послужила вдохновением для создателей другого народного автомобиля — «фольксвагена-жука».

В свою очередь, компания «Дженерал моторс» была пионером массового маркетинга, предоставившим американцам всех социальных слоев широкий выбор марок: от практичного «шевроле» до престижного «кадиллака». Кроме того, новаторскому организационному принципу концерна: децентрализация операций при централизованном финансовом контроле — суждено было с тех пор применяться практически в каждой корпорации Америки и всего мира. Ученые Джи-эм изобрели кондиционеры для помещений и механический сердечный насос. А в 1955 году «Дженерал моторс» стала первой компанией в мире, заработавшей за год больше миллиарда долларов.

Банкротство «Дженерал моторс» казалось американцам настолько же невероятным, как, скажем, крах банковской системы или избрание чернокожего президента. На деле же всем трем событиям, одно из которых стало историческим прорывом, а два других — историческими провалами, суждено было произойти в считаные месяцы конца 2008 — начала 2009 года. Спасение банков в конечном итоге стоило Америке в семь-восемь раз больше спасения Детройта — однако в моральном плане Детройт обошелся стране несравнимо дороже.

Ведь не о банках, в конце концов, а о машинах писались книги и песни, снимались фильмы. Памятный хит «Бич Бойз» 1963 года назывался «Двоечка-купе», а не «Двоечка-купон»,[2] а прозвучавшая три года спустя песня Уилсона Пикетта — «„Мустанг“ Сэлли», а не «„Мустанг“ Сэлли Мэй».[3].

Миллионам американцев дороги были воспоминания о «плавниковом стиле» 50-х, о маслкарах 60-х — в немалой степени из-за сексуальных и других эскапад, по молодости с ними связанных. Типичный случай произошел в 1969 году в Каламазу, штат Мичиган. Из придорожного ресторанчика «Чикен Чарлиз» выезжали двое парней на моднейшем «форде-мустанге», а за ними — девушки на «плимуте-барракуде». Все торопились в кино. Водитель «мустанга» нажал на газ, и автомобиль, налетев на незаметную кочку, буквально взмыл в воздух — прямо мимо стоявшей рядом полицейской машины. Полицейский, видимо, немало опешил, потому что останавливал парней в залитой кофе форме. Тысячи подобных случаев по всей стране через несколько лет вдохновили Голливуд на создание фильма «Американские граффити».

К концу XX века автомобильное увлечение Америки переросло в страсть к полноприводным автомобилям повышенной проходимости, или SUV, предназначенным для внедорожной езды (хотя на деле по бездорожью ездили совсем не многие). Поразительная популярность внедорожников дошла до того, что 7 декабря 2008 года «шевроле-тахо», «форд-эскейп» и «додж-аспен» стояли в качестве священных икон у алтаря на особой службе пятидесятнического храма Превысокой Благодати в северо-западном районе Детройта.

На этот день выпала шестьдесят седьмая годовщина памяти Перл-Харбора, но служба была не об освобождении страны от японских пикирующих бомбардировщиков и торпедоносцев. Все молились о спасении рынка от «тойот-камри» и «хонд-аккордов», огромная популярность которых, вкупе с американским финансовым кризисом, стала одним из гвоздей в крышке гроба Детройта. Вице-президент Союза работников автопромышленности возглавил моления о финансировании от конгресса и благословил прихожан. «Наш союз сделал все возможное, — сказал он. — Остается лишь уповать на Бога».

Руководивший церемонией прелат вторил ему: «Никогда не видели мы столь черного дня, какой выпал нам на этой неделе. Жизни наши висят на волоске над бездной неизвестности, и обе палаты конгресса сейчас решают, протянуть ли нам руку помощи».

Кроме Детройта, в мучительной неизвестности пребывали и другие, далекие от него уголки Америки. Одним из таких мест был Саут-Пэрис в штате Мэн — «мелочь пузатая», как ласково окрестил его Джин Беннер.[4] В этом городишке с населением 2200 человек, в полутора часах езды от Портленда, у Джина была компания «Бесси моторз сейлз», дилер «Крайслера», «Джипа» и «Доджа». Беннер был типичным автодилером своего маленького городка. Его путь к этому, далеко не всегда прямой и гладкий, был воплощением американской мечты.

В свое время он был блестящим широким принимающим игроком в футбольной команде Университета штата Мэн и побил массу местных рекордов. Выпустившись в 1970 году, Беннер был принят в «Кливленд Браунз» и намеревался сделать карьеру профессионального футболиста. Однако на командных отборочных играх его срезали, и, поиграв немного полупрофи за Коннектикут, он вернулся в Мэн и стал преподавателем физкультуры и тренером в старших классах средней школы.

В 1984 году он решил сменить род деятельности и начал продавать машины в «Бесси моторз». Через десяток лет, наскребя денег и даже заняв у матери, он купил всю дилерскую фирму. За свои двадцать пять лет в автомобильном бизнесе он повидал многое: невероятное возвращение «Крайслера» при Ли Якокке в 1980-х, фантастический успех их мини-вэнов и джипов, их слияние в 1998 году с «Даймлер-Бенц» и образование первого постнационального автоконцерна, а также продажу «Крайслера» в 2007 году частной инвестиционной фирме после отказа немецкой стороны.

В 2008 году компания Беннера несла убытки, и для ее спасения Беннеру необходимо было принять нелегкие решения. Но, прогори «Крайслер», усилия все равно были бы напрасны. Такое бедствие оставило бы без работы 30 его подчиненных и пустило бы под откос все, ради чего он работал четверть века. Детройтский кризис в буквальном смысле грозил стать личным кризисом Джина Беннера.

То же касалось Фреда Янга и его сына Джина, работавших далеко от Саут-Пэриса. Они были рабочими на автосборочном заводе «Крайслера» в Белвидере, штат Иллинойс, — городке с населением около 22 тысяч человек, милях в семидесяти к северо-западу от Чикаго. Фред к тому времени вышел на пенсию, а Джин еще трудился на заводе. Американская автопромышленность пустила глубокие корни в Белвидере: первый автомобиль, «элдридж-ранабаут», здесь собрали в 1904 году. Эту открытую двухместную малолитражку производила Национальная компания швейных машин. Подобно «зенкмобилю», «ориент-бакборду» и вообще большинству ранних автомарок, «ранабаут» вскоре прогорел.

После этого автомобилей в Белвидере не собирали 60 лет, но в 1965-м «Крайслер» поставил в пригороде свой новехонький сборочный завод. Туда и устроился на работу Фред Янг. Он протрудился в цеху 36 лет, а в 2001 году получил приличную пенсию и пожизненную медицинскую страховку — по крайней мере, так он тогда считал. В 2008 году ему было 70, и угроза «Крайслеру» означала угрозу будущему Фреда.

Джин Янг пошел по стопам отца в 1999-м. В последующие девять лет он проводил лишь половину учетных рабочих часов в цеху, но платили ему за все, благодаря Банку рабочих мест, основанному автомобильными компаниями и Союзом работников автопромышленности в 1980-х.

Изначально целью программы была защита прав почасовых работников во время приостановки производства. Однако, как множество других вещей в Детройте, она переросла в нечто совершенно новое. К началу 1990-х временно уволенные работники могли оставаться «банкирами» (как их, не без иронии, называли товарищи) бесконечно и зарабатывать 95 % своей ставки, не работая. Таким образом, программа, начатая в защиту рабочих, вгоняла в долги работодателей — и угрожала самому их существованию.

По странной, но предсказуемой иронии судьбы, деятельность банка привела к так называемым «обратным сокращениям»: пожилые сотрудники добровольно уходили под сокращение, а молодым приходилось возвращаться в цех. И действительно, почему заслуженный работник должен собирать машины до седьмого пота, когда молодой сидит сложа руки и при этом получает почти полную зарплату? Такова была логика детройтского застоя.

Даже Джин Янг, которого в череде сокращений и «обратных сокращений» постоянно кидало то из цеха, то в цех, считал систему совершенно сумасшедшей (хотя, само собой разумеется, от даровой зарплаты отказываться не собирался). Однако, если «Крайслеру» суждено было бы пойти ко дну в последний за бурную 80-летнюю историю компании кризис 2008–2009 годов, выбора не было бы и у Джина.

Отец и сын наблюдали за крахом Детройта и размышляли о своем туманном будущем. Фред не мог поверить в происходящее. «Как же так? — печально вопрошал он. — Так все шло потихоньку, и никто ничего не замечал — и вдруг гром грянул?».

В конце 2008 года тем же вопросом задавались миллионы других американцев — а ответ был прост. Автопромышленность Детройта была построена на олигополии корпораций и монополии профсоюза — эта комбинация обеспечила городу десятилетия фантастического успеха, но в ней же было и зерно грядущей катастрофы. За семьдесят лет оба лагеря так увлеклись борьбой друг с другом, что на покупателей — а также заморских конкурентов — сил у них не осталось.

Отношения между автомобилестроителями Детройта и Союзом работников автопромышленности родились из вражды 1930-х и 1940-х. Тогдашние события: «сидячую забастовку»,[5] «битву бегущих быков»[6] и «битву за мост»[7] — СРА до сих пор чтил как победные вехи своей истории. Романтика этих названий питала дух союза, настраивая его на конфронтацию, а не на сотрудничество даже через много лет после того, как в 1970-х союз окончательно подмял под себя автомобилестроителей.

В те времена СРА выбил контракты, позволявшие многим работникам получать пенсию и бесплатные медицинские услуги дольше, чем их фактическое время работы на заводах. Сами же контракты из брошюрок раздулись до размера телефонных справочников. Одни только запутанные правила выслуги лет (и, соответственно, сокращений и «обратных сокращений») занимали 16 страниц.

Кроме того, в контрактах описывались десятки видов должностей почасовиков. Каждый работник точно классифицировался, и исполнять обязанности других должностей ему строго запрещалось. Все усложняющиеся «правила работы» проводились в жизнь огромным (и дорогостоящим) бюрократическим аппаратом, состоявшим из корпоративных отделов трудовых отношений и их «офисных» коллег в профсоюзе — которые также финансировались за счет автостроительных компаний.

Однако нельзя было винить во всем только профсоюз: менеджмент компании сам не стремился к альянсу с работниками. В период кризиса начала 1980-х, например, в тот же день, когда рабочие «Дженерал моторс» согласились урезать себе зарплату, чтобы помочь компании пережить трудные времена, руководство повысило себе премиальные. Рабочие, разумеется, были возмущены.

Кроме того, вплоть до конца того десятилетия на заводах Джи-эм существовала сегрегация туалетов — правда, не по расовому признаку, а по ранговому. «Туалеты для работников на окладе» и «туалеты для почасовиков» обычно находились рядом, однако психологически их разделяла целая пропасть. Они были частью системы профессионального апартеида, позволявшей «белым воротничкам» постоянно делать «синим воротничкам» унизительное напоминание: «Я лучше тебя».

За годы существования дискриминационная система стала нормой для мелочной корпоративной бюрократии. В «Дженерал моторс» даже существовал Комитет по изучению досок объявлений (это не шутка), который в 1988 году рекомендовал установить новые, отдельные доски в головном офисе компании для «Женского клуба» и «Мужского клуба» «Дженерал моторс». Комитету было самое место в какой-нибудь корпоративной пародии. Что же касается отдельных клубов для мужчин и женщин, они были пережитками «плавниковой эпохи» — и свидетельством застоя в корпоративной культуре.

Один менеджер Джи-эм, живший в этом замкнутом мирке, в один прекрасный вечер, возвращаясь после работы в пригород Детройта, был шокирован: на дорожке, ведущей к его дому, стояла незнакомая машина. Это была подержанная «тойота», купленная его сыном-студентом и пригнанная на выходные к родительскому дому. За инцидентом последовало серьезное родительское внушение, и сыну было строго-настрого запрещено ставить машину нон грата, на дорожке или даже возле дома — только на улице, и где-нибудь за углом.

Четверть века спустя, когда судьба «Дженерал моторс» висела на волоске, уже вышедший на пенсию менеджер сокрушался о содеянном: «Может, надо было не злиться на него за „тойоту“, а спросить, чем она ему так приглянулась».

Чем? Во-первых, расходом бензина. Первые пятнадцать лет «Тойота», «Ниссан» и другие японские автокомпании с переменным успехом боролись за место на американском рынке. Но в 1973 году, с введением эмбарго на экспорт арабской нефти, цены на бензин так скакнули, что многие американцы поневоле стали покупать экономичные японские машины, и детройтские левиафаны уже тогда стали отходить в прошлое.

Кроме расхода бензина покупателям понравилась надежность «японцев». К 1980 году, на фоне растущей популярности японских автомобилей и усугубляющегося экономического кризиса США, «Крайслер» оказался на грани банкротства, а «Форд» и «Дженерал моторс» переживали рекордно убыточные времена (по крайней мере, на тот момент).

Затем, в 1982 году, «Хонда» открыла сборочный завод в Огайо. Это был рискованный и дерзкий ход, ведь в то время компания играла лишь второстепенную роль на рынке. Тем не менее, как ни удивительно, она стала первым японским автомобилестроителем в США. «Хонде» не приходилось волноваться о рабочих правилах СРА и витиеватых контрактах, потому как для ее работников профсоюза не существовало. Руководство СРА уже почти заключило с японским правлением «Хонды» соглашение о признании ими профсоюза, однако секретные переговоры были расстроены менеджерами «Хонды» и рабочими в Огайо — ведь никому из них СРА был даром не нужен. Вслед за «Хондой» практически все другие японские автомобильные компании открыли заводы в Америке без участия профсоюзов — за последующие 25 лет таких заводов появилось более двадцати.

В итоге в 1970-х годах японцы подорвали детройтскую корпоративную автоолигополию, а в 1980-х — профсоюзную трудовую монополию. Но когда уже казалось, что все потеряно, произошло неожиданное.

«Большая тройка» и СРА со слезами начали пересматривать свои взгляды и проводить реформы. Их усилиями под эгидой «Дженерал моторс» была открыта новая компания под названием «Сатурн», имевшая модернизированный контракт с профсоюзом. Было также создано несколько совместных предприятий с японскими производителями для обмена опытом.

По мере проведения реформ разрыв между детройтцами и японскими конкурентами в качестве и продуктивности стал уменьшаться. Американские автомобилестроители схватывали все на лету. Мини-вэн «Крайслера» стал принципиально новым транспортным средством, отодвинувшим традиционный «семейный фургон» на задворки истории. Аэродинамический дизайн «форда-тауруса» стал революцией в автодизайне.

«Мы провели такие коренные изменения не по собственной воле, — писал Боб Лутц — единственный человек, когда-либо занимавший управленческие должности в компаниях „Форд“, „Крайслер“ и „Дженерал моторс“. — Мы были вынуждены. Даже самые мудрые люди и организации редко сами приходят к выводу о необходимости перемен. А если и приходят, то редко набираются мужества их совершить». Позднее слова его окажутся пророческими.

Другой неожиданностью стало то, что в середине и конце 1990-х «забуксовали» сами японцы. Японские компании пропустили бум внедорожников, «Хонда» зашаталась от скандалов с взятками, а «Ниссан» почти обанкротился. К концу десятилетия на Детройт свалились рекордные прибыли, и у американцев появилась отличная возможность вырваться в лидеры навсегда.

Однако триумфальному возвращению не суждено было длиться долго. И в 1980-х и 1990-х годах, стоило «Большой тройке» и СРА преуспеть, как они немедленно почивали на лаврах и впадали в старые дурные привычки. Все это напоминало бесконечную библейскую череду покаяний, исправлений и новых прегрешений. Детройт снова и снова соблазнялся золотыми тельцами корпоративного успеха и профсоюзного всемогущества.

Этот цикл достиг наивысшего пика в начале нового тысячелетия, когда за какие-то пять лет «Большая тройка» рухнула с рекордных прибылей до головокружительных убытков. Жизнеспособность СРА к тому времени тоже была подорвана: от полутора миллионов членов четверть века назад в профсоюзе осталось лишь 655 тысяч. Ни компании, ни профсоюз не нашли в себе сил измениться, не дожидаясь кризиса, что сделало их совершенно беззащитными перед лицом надвигавшейся катастрофы.

И она началась 15 сентября 2008 года — по иронии судьбы, всего за день до столетнего юбилея «Дженерал моторс». На пятнадцатое число пришлось еще одно историческое событие — обвал фондового рынка США, вызванный кризисом на Уолл-стрит. Автомобильные продажи упали практически сразу же.

Два месяца спустя личные самолеты руководителей «Большой тройки» спикировали на Вашингтон: автоолигархи просили денег — и попали под огонь суровейшей за последние сорок лет общественной критики. Конгресс отказал Детройту — однако Джордж Буш-младший все равно запустил руку в казну — ровно настолько, чтобы спокойно передать президентский пост вместе с детройтским кризисом Бараку Обаме.

В конце марта, всего через пару месяцев после инаугурации, молодой президент самолично предпринял последнюю попытку спасти «Крайслер» — несмотря на возражения многих советников, считавших эту идею безрассудной. Обама снял с поста руководителя «Дженерал моторс», когда-то начинавшего таким же «вундеркиндом», как и сам президент, — чем спровоцировал яростный протест совета директоров. Однако протестовали они недолго: слишком уж было очевидно, кто платит и заказывает музыку. Эти события, а также все предшествовавшие им закулисные интриги были только началом.

В апреле люди президента довольно жестко срезали кредиторов «Крайслера», среди которых были крупнейшие и влиятельнейшие банки США. Президентская администрация заставила СРА забыть много лет отстаиваемые принципы. В ходе этих событий они поставили «Крайслер» на грань банкротства. Маловероятный президентский план спасения корпорации предполагал сотрудничество с итальянской компанией, более тридцати лет назад покинувшей американский рынок из-за того, что ее автомобили не выдерживали сравнения даже с худшими детройтскими.

В мае, когда Джин Беннер и Джин Янг пытались предугадать, как отразится банкротство «Крайслера» на их судьбах, внимание властей обратилось на «Дженерал моторс». Консультанты президента решили, что спасти компанию можно лишь одним способом, сделав то, чего так упрямо и упорно избегала сама Джи-эм, — а именно разобрав на части почти всю промышленную империю, построенную компанией за прошедшие сто лет. Но это довело бы когда-то крупнейшую и влиятельнейшую корпорацию планеты до банкротства — как бы ни подмазывали ей шестеренки миллионы долларов государственных дотаций.

Заявление компании о несостоятельности от 1 июня 2009 года начиналось риторическими фигурами речи и ссылками на славную историю «Дженерал моторс». «Более сотни лет, — гласило заявление, — наша компания была основной составляющей производственно-промышленного комплекса США, а также лидером автомобильного рынка… Высококвалифицированные инженеры и конструкторы „Дженерал моторс“ разработали и собрали первый луноход». Кроме того, компания отмечала, что за свою вековую историю произвела 450 миллионов транспортных средств для передвижения по Земле.

Однако новый директор Фриц Хендерсон перешел от риторики к фактам и обрисовал мрачную реальность положения компании. «Дженерал моторс» предстояло продать или остановить производство половины своих марок, закрыть сотни компаний-дилеров, а также уволить тысячи работников помимо тех, кому уже успели указать на дверь. Банкротству «просто нет альтернативы», сказал он в судебном заявлении, «новых продаж или даже появления потенциальных покупателей не предвидится… Других источников финансирования нет. Единственный возможный путь — это ликвидация».

Вообще говоря, альтернатива была бы — если бы «Дженерал моторс» взглянула правде в глаза чуть раньше. Пример был у них прямо перед глазами: «Форд» — единственный американский автостроитель, избежавший банкротства. Ему-то как раз удалось вовремя принять нелегкие и болезненные решения. Компания сменила директора — несмотря на то, что его фамилия была на здании офиса.[8] «Форд» прекратил производство убыточных марок и заложил все свои активы — включая легендарный логотип «синий овал» — в попытке спасти производство без помощи государства.

Все, что сделал «Форд», могла бы — и должна была — сделать и «Дженерал моторс». Но, к сожалению, среди ушедших на пенсию управленцев Джи-эм пассивный совет директоров компании был давно известен как «совет посторонних». А за промедление и запирательство «Дженерал моторс» суждено было расплачиваться акционерам, работникам и дилерам — а также всем американским налогоплательщикам.

И всего этого — как доказал вовремя опомнившийся «Форд» — можно было бы избежать. За годы существования безрассудного профсоюза и нерадивых правлений гордыня и косность расцвели в Детройте буйным цветом. Симптомами были «обратные сокращения», комитеты по доскам объявлений, сегрегация туалетов, взлеты и падения прибылей, а также успех американской рабочей силы под японским руководством. Все, что случилось с автопромышленностью Детройта в 2009 году, было совершенно непредотвратимо и невероятно печально — особенно в свете блестящего старта американского автомобилестроения.

ГЛАВА 2. ДИНАСТИЯ И СУДЬБА.

Роман Америки с автомобилем начинался в обветшалом здании из красного кирпича на Вудвард-авеню в Хайленд-Парке, штат Мичиган, — городке, вокруг которого вырос и Детройт. Четырехэтажка, рядом с которой сегодня находится торговый центр «Модель-Т-Плаза» и на заднем дворе которой открыли обувной склад-магазин, была построена почти сто лет назад Генри Фордом. Она до сих пор принадлежит «Форд мотор компани» и служит ей архивом. Темно-зеленая мемориальная табличка, весной и летом почти незаметная среди буйной зелени, свидетельствует о том, что строение знавало и лучшие дни: «На этом заводе Форд установил „пятидолларовый день“ — очень щедрую по меркам того времени заработную плату. На фабрике Н, расположенной к востоку отсюда, он начал массовое конвейерное производство автомобилей». Было это в 1913 году, и производилась тогда «модель Т» (Форд) — машина, изменившая весь мир.

На фоне померкшей славы Хайленд-Парка и плачевного состояния автопромышленности Детройта зимой 2008/09 уже с трудом верилось в то, как богаты и влиятельны были американские автостроители большую часть XX столетия; в то, что они перекроили ландшафты всего континента и структуру всего общества, сделав возможным существование обширных пригородов, федеральных шоссе, ресторанов быстрого питания, громадных торговых центров, а также посещение банков, кинотеатров и даже церквей, не выходя из машины.

Автостроители заложили промышленный фундамент страны, подстегнув развитие таких вспомогательных отраслей, как сталелитейная, нефтяная, стеклодувная, резиновая, рекламная, электроприборная. Именно на этом фундаменте строился американский военный «арсенал демократии». Кроме того, персональная мобильность населения оказала влияние на фильмы, музыку, книги, символы положения в обществе и моральные нормы. «Большинство детей в то время зачиналось в „моделях Т“, — писал Джон Стейнбек в „Консервном ряду“ (1945 год), — да и рождалось в них немало».

В 1923 году, через десять лет после того, как Форд воплотил принцип массового производства в Хайленд-Парке, другой автомобильный магнат, Альфред П. Слоун-младший, изобрел массовый маркетинг. Слоун видел автомобили совсем в другом свете, нежели Форд. Для него они были не только средством передвижения, но и средством достижения. «Дженерал моторс» под руководством Слоуна разработала социальную иерархию марок, начинавшуюся «шевроле» и венчавшуюся «кадиллаком», с несколькими промежуточными ступенями. Каждая марка и модель были призваны обозначать социальный статус владельца машины.

Форд и Слоун стали отцами молодой американской автоиндустрии. Суммарный результат их деятельности можно было бы выразить уравнением:

Массовое производство + массовый маркетинг = массовое потребление = современная Америка.

Эта формула не менее точна, чем, скажем, E = mc², а для экономики она, пожалуй, даже полезней.

Генри Форд родился спустя меньше месяца после битвы при Геттисберге, 30 июля 1863 года, на ферме, милях в десяти западней Детройта (ныне Дирборн, штат Мичиган). Мальчишкой он всегда предпочитал возню с механизмами обычной работе на ферме и в 16-летнем возрасте отправился в Детройт, искать работы в механическом цехе. В тридцать он стал главным инженером Электрической компании Эдисона в Детройте. Между делом он построил свой первый автомобиль, «квадроцикл», названный так потому, что он представлял собой моторизованную платформу на четырех велосипедных колесах. Форд был так занят разработкой устройства, что не соотнес его габариты с размерами двери мастерской — и для того, чтобы выгнать машину на улицу, ему пришлось разобрать стену. Первые две попытки Форда создать автомобильную компанию при помощи местных инвесторов провалились из-за его крутого нрава.

Детройт тогда был Меккой автомобильных предпринимателей, как Сан-Хосе в наши дни стал Меккой интернет-новаторов. Как и теперь, в те времена большинство изобретений оказывались нежизнеспособны. Однако в 1901 году Генри Форд упрочил свою репутацию, выиграв тысячу долларов в гонке на треке Гросс-Пойнт.[9] Б результате в 1903 году он нашел новых инвесторов и открыл свою третью фирму, «Форд мотор компани», в которой был вице-президентом и главным инженером. Компания выпускала несколько машин ручной сборки в день. Двигатели он заказывал у братьев Додж, Хорэса и Джона, которые получали вместо наличных 10 % акций «Форда». «Я сделаю автомобиль для широких масс, — говорил о своих планах Форд. — Не останется ни одного нормально оплачиваемого работника, который не смог бы позволить себе нашу машину и, с Божьей помощью, наслаждаться вместе со своей семьей часами отдыха на просторах нашей страны».

К 1908 году Форд перенес свою компанию в кирпичное здание на Пикетт-стрит в Детройте. Сегодня там не найти ничего, кроме заброшенных корпусов и зарослей, однако в начале XX века это был настоящий инкубатор молодых заводов. Форд отгородил часть третьего этажа здания для постройки машины своей мечты. Как и предыдущие машины, она была названа по букве алфавита — «модель Т». В сентябре того же года Генри с помощниками провели расширенные испытания автомобиля на трассах вокруг озера Мичиган. Выехав на север из Детройта, через Верхний полуостров озера, Висконсин и Чикаго и вернувшись назад, они покрыли расстояние около 1400 миль. 1 октября 1908 года «модель Т» была выпущена в продажу.

Генри Форд был Стивом Джобсом своего времени: слухами о его необыкновенных задумках полнилась вся Америка, и новый автомобиль был встречен с таким же фурором, как в наше время iPhone. Еще до официального выпуска дилеры «Форда» заказали 15 тысяч новых машин — в два раза больше, чем «Форд» продал за весь предыдущий год. Начальная цена автомобиля была 850 долларов — примерно на треть меньше цены конкурентных «бьюиков» и «шевроле», — однако «модель Т» была привлекательна не только ценой.

Элементы конструкции машины было легко заменить, что упрощало ремонт. Для корпуса был использован новый европейский металл ванадий, прочный, но легкий, поэтому «модель Т» была на 25 % меньше массы аналогичного «бьюика». В те дни большинство автомобилей, включая «бьюики», делались в расчете на неровные и разбитые американские дороги, поэтому они были тяжелыми и часто буксовали. Машина же Форда следовала рельефу местности, а потому могла проехать там, где другие увязали.

В четырехцилиндровом двигателе «модели Т» было 20 лошадиных сил (меньше, чем в некоторых сегодняшних садовых тракторах «Джон Дир»), и это позволяло машине развивать скорость до 40 миль в час при расходе бензина почти 20 миль на галлон.[10] В 1909 году «модель Т» выиграла трансконтинентальную гонку Нью-Йорк — Сиэтл. Позднее выяснилось, что Форд сжульничал: сменил в дороге двигатель машины, — однако победа успела создать ему огромную рекламу.

В 1913 году, после переноса производства на завод в Хайленд-Парк, Форду пришла в голову идея движущейся сборочной линии — по примеру конвейеров на мясоупаковочных заводах в Чикаго, которые, по сути, были «разборочными» линиями. Форд опробовал новый метод на сборке двигателей и коробок передач и вскоре распространил на все производство — с огромным выигрышем в продуктивности. С целью дальнейшего упрощения процесса он постановил, что вместо прежних красного, зеленого и синего вариантов покупатели отныне могут заказать «модель Т» «какого угодно цвета, лишь бы он был черным». По иронии судьбы, краска называлась «японская черная эмаль». Знал бы Генри, что сделают японцы с Детройтом век спустя, возможно, выбрал бы другой цвет.

Благодаря использованию конвейера цикл производства сократился с 13 часов до 90 минут. В начале следующего года, 5 января 1914-го, Форд сделал ошеломляющее заявление: его компания немедленно начинает платить своим рабочим пять долларов в день — то есть в два с лишним раза больше их прежней ставки. Форд учредил в компании социальный отдел, чтобы, как позже пояснил журнал Time, «дополнительные средства использовались исключительно на улучшение жилищных условий, покупку молока, фруктов, овощей и автомобилей „форд“ — но никак не на спиртные напитки и разгульный образ жизни».

Как и рассчитывали Форд и его помощники, пятидолларовый день обеспечил «Форд мотор» широчайшее общественное уважение и солидное продвижение на рынке. Продажи «модели Т» подскочили, а сам Форд был завален письмами от благодарных рабочих, которые теперь могли не отдавать детей в прислуги. Однако другие промышленники были в ярости, и 7 января, через два дня после заявления Форда, The Wall Street Yournal разразился тирадой о том, что Форд «своим социальным начинанием совершил экономические промахи, если не сказать преступления».

Но Форд позиций не сдавал, мотивируя свою политику тем, что его работникам должны быть по карману его автомобили. «Если работодатель не делится своим богатством с теми, кто сделал его богатым, — писал он в 1926 году в книге „Сегодня и завтра“ (в соавторстве с Сэмюэлем Кроутером), — богатств у него скоро не останется». В итоге акция, задуманная по меньшей мере частично коммерческой, быстро приобрела глобальное социальное значение, создав в американском обществе предпосылки к развитию среднего класса.

За шесть лет, между 1908 и 1914 годами, Генри Форд проявил больше креативности, чем многие люди за всю жизнь. Он разработал инновационное средство передвижения, внедрил революционный метод производства и установил уровень заработной платы, который навсегда изменил Америку. Для производства деталей «модели Т» были созданы новые компании — в частности, одна из них породила целую подотрасль промышленности, которая на основе выпускного коллектора двигателя разработала удобную походную жаровню.

Появлялись и новые конкуренты, включая братьев Додж, которые открыли собственную автомобильную компанию, оставаясь третьими по значимости акционерами «Форда». А между тем успех повлиял на самого Генри Форда — и не лучшим образом. Раньше он отличался только вспыльчивостью, теперь — корыстностью, причем принимавшей странные формы. В 1918 году он баллотировался в сенаторы, однако считал, что получит свои голоса без избирательной кампании, — и проиграл. Уязвленный этой неудачей, он ударился в издательское дело, купив газету своего родного городка — Dearborn independent. Издание стало рупором антисемитизма: на его страницах Форд утверждал, что Первую мировую начали евреи, чтобы иноверцы поубивали друг друга.

В 1919 году Генри и его сын Эдзел, которого он назначил президентом «Форд мотор», объявили, что закрывают компанию и откроют новую, в которой будут единственными владельцами. Это была довольно бесцеремонная уловка с целью вынудить миноритарных акционеров «Форда» продать свои акции — и она сработала. Генри выкупил их все — включая акции братьев Додж — за 105,8 миллиона долларов.

В самом начале 1920-х странности и деспотичность Форда, похоже, никого не волновали. В 1923 году продажи «модели Т» достигли 1,8 миллиона машин — Форд продавал больше, чем все его конкуренты вместе взятые. Но вот когда в 1925 году компания понизила базовую цену «модели Т» до рекордно низкой отметки в 260 долларов, покупатели уже не отреагировали. Стояли «бурные двадцатые», и теперь американский потребитель хотел статусный автомобиль, а не просто транспортное средство без прикрас. Прежние успехи сделали Генри Форда противником перемен, что стало слабой стороной «Форд мотор». С тех самых пор гордость и самодовольство еще не раз проявятся в ходе истории американских автомобильных компаний. И Генри Форду оставалось пенять лишь на себя за то, что у новаторов с более свежими идеями появилась возможность оставить его позади.

Одним из скороспелых конкурентов Форда был Билли Дюрант, жизнь которого можно сравнить с мыльной оперой — эдакой смесью «Варваров у ворот»[11] и «Как вращается мир».[12] Дюрант создал компанию «Дженерал моторс», потерял ее, основал «Шевроле», вернул контроль над «Дженерал моторс», потерял снова — и закончил свою карьеру хозяином боулинг-клуба в городе Флинт, штат Мичиган, предсказывая боулинговый бум в 1940-х. За это время Дюрант успел нажить громадное состояние, а затем обанкротиться.

На него работали многие будущие ключевые фигуры американской автопромышленности, в том числе и Уолтер Крайслер, которому еще предстояло открыть свою успешную корпорацию, а также Альфред П. Слоун-младший — которому суждено было воплотить в жизнь мечты Дюранта о процветании «Дженерал моторс». Фондовая биржа была любимой игрушкой Дюранта: он наращивал акционерный капитал собственных компаний и на него покупал новые. Печально, что при всей его сверхъестественной способности покупать и продавать компании управлять он ими совершенно не умел.

Уильям Крапо Дюрант родился в 1861 году в Бостоне, а вырос во Флинте. Самоходные экипажи, появлявшиеся там и тут на улицах Флинта, поначалу раздражали его своим тарахтением, но в 1904 году ему довелось проехать в машине с более тихим и ровным ходом. Сделана была машина местным производителем Дэвидом Бьюиком. Дюрант устроился в компанию Бьюика главным управляющим, выкупил учредительские акции и приобрел контроль над всей компанией.

В 1908 году он зарегистрировал в Нью-Джерси «Дженерал моторс» (отвергнув вариант названия «Интернешнл мотор кар компани», предложенный банкирами с Уолл-стрит) — и принялся объединять молодые компании-автопроизводители. Вооружившись 12 млн долларов, полученными от продажи акций Джи-эм, Дюрант купил у Рэнсома Э. Олдса «Олдсмобиль»; приобрел близкую к банкротству «Окленд компани», находившуюся в городе Понтиак, штат Мичиган, и позднее переименованную в «Понтиак»; а также «Кадиллак». За 18 месяцев с момента открытия «Дженерал моторс» Дюрант скупил около 30 компаний, производивших машины и автозапчасти. Не удалось ему получить лишь «Форд мотор»: Генри Форд согласился продать ее за 8 миллионов долларов — но только наличными. Дюрант же хотел заплатить акциями Джи-эм, и Форд отказался. Сделка, которая могла бы навсегда изменить автомобильную промышленность, так и не состоялась.

Но то было и к лучшему: к 1910 году «Дженерал моторс» выпустила уже слишком много акций, была в долгах и не окупала себя продажами. 10 марок компании выпускались более чем в 20 моделях, многие из которых почти повторяли друг друга, что сильно усложняло структуру и издержки производства. (По иронии судьбы век спустя компания пойдет ко дну по тем же самым причинам.).

Нью-йоркские банки пришли на выручку «Дженерал моторс»: компания получила займы, а в качестве административных мер в компании был учрежден управляющий комитет из пяти членов и поставлено новое руководство во главе с подающим надежды сотрудником Уолтером Крайслером. Дюрант остался в управляющем комитете, но был практически низложен и отправлен на скамейку запасных. Тем не менее он тут же узрел для себя новые горизонты: приобретя «Шевроле мотор компани», он стал использовать прибыли от ее акций, чтобы тайно наращивать свою долю в «Дженерал моторс». Дюрант хотел вернуть свое детище.

Когда 16 сентября 1915 года он появился на собрании совета директоров «Дженерал моторс», с ним обошлись, как с незваным гостем. Служащий компании заранее отвел его в сторонку и попросил: «Только не надо неприятностей». — «Да не будет никаких неприятностей, — ответствовал Дюрант, — просто я хозяин „Дженерал моторс“».

И действительно: Дюрант (по крайней мере, по его собственному заявлению) накопил более половины акций компании. За этим последовали месяцы подсчета доверенностей и всяческих маневров, однако в итоге 23 декабря заголовок New York Times гласил: «Дюрант снова контролирует „Дженерал моторс“». «Шевроле» составляла лишь пятую часть Джи-эм — и Дюрант совершил своеобразный корпоративный подвиг, заставив эту кильку проглотить кита.

Дюрант сделал председателем совета директоров аристократа Пьера С. Дюпонта, угодив как банковским партнерам компании, так и семейству Дюпонт, вливавшему в акции Джи-эм свои прибыли от войны в Европе. Дюрант принял пост президента (и генерального директора) компании, а также убедил Уолтера Крайслера остаться в руководстве.

Через пару лет Дюрант присоединил к «Дженерал моторс» «Шевроле», наряду с другими компаниями, включая «Шарикоподшипниковую компанию Хайатт» (город Ньюарк, Нью-Джерси), приобретенную у Альфреда Слоуна-младшего.

Сам Слоун — представитель высшего слоя среднего класса и практически во всех отношениях полная противоположность Дюранта — родился в мае 1875 года, был старшим сыном в почтенной семье зажиточного оптового торговца кофе, чаем и сигарами из Ньюхейвена, штат Коннектикут. Когда Альфреду было десять, его отец переехал с семьей и бизнесом в Бруклин. В семнадцать лет Слоун поступил в Массачусетский технологический институт. Он закончил институт всего за три года, в 1895 году, с дипломом инженера и ключом общества «Фи бета каппа».[13].

Через отцовские связи Слоун получил место в «Шарикоподшипниковой компании Хайатт», в то время производившей подшипники для тростниковых давилок на сахарных заводах и находившейся на грани разорения. Однако Слоун считал, что продукция «Хайатта» — патентованные шарикоподшипники, достаточно гибкие, чтобы точно вставать в свой корпус, улучшая тем самым качество работы техники, — имели огромный потенциал. В 1899 году его отец Слоун-старший, на пару с партнером вложили по 2500 долларов и выкупили это предприятие, поставив Альфреда у его руля. Тот быстро реорганизовал производство, наладил отчетность и уже за первые полгода получил прибыль в 12 500 долларов. Год спустя, летом 1900-го, он получил заказ на подшипники от мичиганской компании под названием «Автомобильный завод Олдс» (будущего «Олдсмобиля»).

Зарождающаяся автомобильная промышленность стала для компании Слоуна настоящей находкой. Десяток лет спустя ее крупнейшим заказчиком стала компания «Форд мотор» — но это благо таило в себе и потенциальную угрозу. «Форд», несомненно, был крупнейшей и самой быстроразвивающейся компанией в Америке, но ставить все на него было нельзя: Слоун опасался, что «Форд» начнет производить собственные подшипники и откажется от поставок. Когда в 1916-м появился Дюрант и предложил Слоуну 13,5 миллиона долларов за «Хайатт», Слоун принял предложение, а также согласился возглавить группу компаний «Дженерал моторс» по производству запчастей.

Как и стоило предполагать, стили управления двух магнатов не совпадали. Слоун был спокойным, методичным и осторожным, полагавшимся на разум, а не на эмоции. Дюрант же был его полным антиподом: несдержанный, неистовый интуит, вечно бросающийся за всеми зайцами сразу. В его духе было созвать на совет Слоуна, Крайслера и других членов правления — а потом держать их в приемной часами (а иногда и днями), пока он разбирается с другими делами и отвечает на звонки с полудюжины телефонов. Что и говорить, Дюрант временами был живой пародией на промышленного магната — своим эгоцентризмом и склонностью к излишествам он указал дорогу многим поколениям топ-менеджеров Детройта.

К лету 1919-го Крайслеру это надоело. Напрасно Слоун, один из его лучших друзей, пытался отговорить его от ухода. Через несколько месяцев Слоун направил Дюранту план реорганизации, призванный модернизировать структуру «Дженерал моторс» и дать Дюранту время для разработки долгосрочной стратегии развития компании. Дюрант, как обычно, не нашел времени взглянуть на план — слишком уж он был занят получением займов, выпуском новых акций и бесконечным расширением «Дженерал моторс». Теперь уже и Слоун готов был уйти из компании.

В 1920 году послевоенный экономический бум в Америке сменился спадом. Весной «Дженерал моторс» продавала более 40 тысяч машин в месяц, но уже к осени ежемесячные продажи стали ниже 15 тысяч. Цена на акции компании также резко упала: с более чем 400 долларов до менее 15. Среди пострадавших от этого обвала был и сам Дюрант, ведь до этого он скупал акции Джи-эм на занятые деньги, он был должен 38 миллионов долларов.

Снова повторялась история 1910-го. 20 ноября 1920 года, за считаные недели до своего 59-летия, Билли Дюрант навсегда покинул «Дженерал моторс», а председатель совета директоров Пьер Дюпонт стал президентом и исполнительным директором компании.

Слишком большая и провальная компания. Финансовая помощь от людей, настоявших на увольнении исполнительного директора. Какой это год, 1920-й или 2009-й? Оба. Правда, в 2009-м деньги давало уже государство, а исполнительного директора звали не Билли, а Рик, но сходства в этих двух ситуациях больше, чем различий.

А между тем в 1920 году задачей Дюпонта было стабилизировать положение Джи-эм и подыскать компании руководителя на будущее. И через тридцать месяцев, 10 мая 1923 года, президентом и исполнительным директором «Дженерал моторс» был избран Альфред Слоун.

Слоун начал объезжать страну в частном железнодорожном вагоне (аналог сегодняшнего корпоративного самолета), посещая дилерские центры, фабрики и отдаленные представительства «Дженерал моторс». Сухощавый Слоун, по свидетельству биографа, везде «одевался, как в Нью-Йорке». «Он носил сшитые на заказ костюмы прекрасного покроя, обычно двубортные и сделанные из тончайшей шерсти, а под ними — нарядные белые рубашки с высокими, жестко накрахмаленными воротничками». Его стиль стал настоящей визитной карточкой. Слоун быстро понял, что пытаться обойти Форда в его игре — постоянном снижении издержек производства, эффективности и, как следствие, предоставлении потребителю рекордно низких цен — «Дженерал моторс» не сможет. Кроме того, Слоун видел, что по мере ускорения темпов урбанизации страны эта стратегия скоро себя исчерпает. Это фермерам хватит простых транспортных средств, а горожанам нужен будет комфорт, статус и стиль.

Свою стратегию Слоун изложил в письме к общему собранию акционеров «Дженерал моторс» 1924 года. Идея состояла в том, чтобы «создать автомобиль на любой кошелек, для любой цели». Вместо того чтобы конкурировать между собой, подразделения «Дженерал моторс»: «Шевроле», «Окленд», «Олдсмобиль», «Бьюик» и «Кадиллак» — войдут в иерархический ассортимент продукции. Количество и качество функций автомобиля будет находиться в прямой зависимости от его цены.

Слоун планировал построение так называемого рынка «массово-классового» и компании с «децентрализацией операций при централизации управления». Управляющим подразделениями компании должны были быть предоставлены широкие полномочия для ведения бизнеса согласно основным финансовым требованиям, устанавливаемым головным офисом. Эта идея явилась основой современной корпоративной концепции и на десятки лет определила структуру вновь создаваемых компаний. Для разработки уникального дизайна каждой марки «Дженерал моторс» Слоун нанял консультанта по имени Харли Эрл, отец которого когда-то держал «каретную» мастерскую в Лос-Анджелесе, где на заказ делались корпуса машин для голливудских звезд. В поисках альтернативы безликим вертикальным формам большинства машин Джи-эм Слоун попросил Эрла разработать новый облик для «ла саль» — экономичной сопутствующей марки «Кадиллака».

Шесть моделей «ла саль» были представлены публике 4 марта 1927 года, и они заметно отличались от своих современников более приземистыми, обтекаемыми формами. Успех «ла саль» сыграл свою роль в том, что 1927 год стал для Слоуна и «Дженерал моторс» поворотным. «Модель Т» к тому времени выглядела безнадежно устарелой, и продажи ее стремительно падали. 25 мая Форд объявил о прекращении производства 20-летнего ветерана, выпущенного за свою историю в 15 миллионах экземпляров. Генри Форд настолько прикипел к любимой «модели Т», что «Форд мотор» смогла начать производство ее преемницы — «модели А» — только шесть месяцев спустя.

А Слоун между тем сделал Харли Эрла главой вновь созданного отдела эстетики и цвета — первого в истории дизайнерского подразделения автомобильной компании. И в конце года «Дженерал моторс» впервые отобрала у «Форда» пальму первенства по продажам. Это было начало более чем 80-летней истории лидерства.

Для создания положительного общественного мнения о компании Слоун запустил корпоративную рекламу: «Дженерал моторс» позиционировалась как организация, приносящая обществу материальную пользу. Открытое письмо Слоуна в Oakland Tribune от 27 января 1929 года, типичное для Джи-эм, гласило:

«С каждым годом за каждый доллар, вложенный в свой автомобиль, вы получаете больше: больше мощности, больше комфорта, больше безопасности, больше красоты и стиля. Этот прогресс, рожденный неотъемлемым стремлением живых умов нашей компании к улучшению и увеличению производства, на пользу нам всем».

В конце 1920-х концепция автопромышленности Слоуна, новая и более современная, превзошла ранние идеи Форда. Слоун превратил автомобили в машины мечты с помощью дизайнера, привезенного им из Голливуда — крупнейшей американской фабрики грез. Однако, даже продавая американцам эмоции, Слоун держал свою компанию в строгой деловой дисциплине. В 1940 году он закрыл производство «ла саль» из-за снижения продаж и убыточности марки. Этот ход, к сожалению, будет незаслуженно забыт его преемниками. Забыт окажется и другой важный урок Слоуна: доминирующая и, казалось бы, неуязвимая компания — на тот момент «Форд мотор» — может отстать от жизни, если не будет воплощать новые, более удачные идеи.

В десятилетие, последовавшее за воцарением Альфреда Слоуна и «Дженерал моторс» на рынке, в автомобильной истории появились еще две важные фигуры. Уолтер Крайслер, сын инженера-железнодорожника, родился и вырос в Канзас-Сити. Покинув «Дженерал моторс» из-за неприязни к Билли Дюранту в 1919 году, Крайслер занялся самостоятельным автобизнесом.

Он приобрел контрольные пакеты акций в нескольких небольших предприятиях, включая «Максвелл» и «Чалмерс», и присоединил их к «Крайслеру», открытому в 1925 году. В 1928-м он запустил производство пары новых марок, «плимута» и «десото». Величайшим достижением того года для Крайслера стало приобретение «Доджа» у нью-йоркских банкиров, к которым после смерти Хорэса и Джона Доджей перешло управление компанией.

После сделки с «Доджем» «Дженерал моторс», «Форд» и «Крайслер» вместе контролировали 75 % американского автомобильного рынка. Торговое издание Automotive News окрестило эти компании «Большой тройкой» — титул этот останется за тремя компаниями на следующие 80 лет. А между тем личный вклад Уолтера Крайслера в развитие автопромышленности был уже не меньше вклада его компании.

В 1928 году он заложил фундамент здания «Крайслера» на пересечении Восточной 42-й улицы и Лексингтон-авеню — примечательный шпиль здания в стиле ар-деко даже ненадолго сделал его самым высоким строением в мире. Здание было личным, частным предприятием Крайслера, отдельным от автомобильной компании, хотя в нем и находился нью-йоркский офис «Крайслер корпорейшн», а также офис самого Уолтера. Открытием его увенчался продуктивный год, сделавший Крайслера в 1928 году «человеком года» по рейтингу журнала Time.

В течение 1930-х годов власть «Большой тройки» росла, а Великая депрессия задушила многих ее зарождавшихся конкурентов. Среди них были: «Пирлесс», «Мармон», «Пирс-Эрроу», «Статс» и «Дюзенберг» — последняя фирма производила авто с такой хорошей репутацией, что хвалебная поговорка «вот так дюзи!» с ее названием пережила саму машину. Еще боролись за жизнь несколько других мелких компаний, но «Дженерал моторс», «Форд» и «Крайслер» уже вошли в фазу комфортной олигополии, и Джи-эм стала бесспорным лидером тройки. Единственной организацией, способной бросить им настоящий вызов, оказалась не компания-конкурент, а профсоюз.

Союз работников автопромышленности был создан в 1935 году после принятия федерального закона Вагонера, гарантировавшего рабочим право на создание организаций. Первым избранным президентом союза был Хомер Мартин, бывший священник-баптист, однако интеллектуальными и идеологическими вождями союза были трое братьев Рейтер — Виктор, Рой и в особенности старший, Уолтер. Их отец, иммигрант из Германии Валентин Рейтер, был профсоюзным лидером в Уилинге, штат Западная Виргиния. За семейным столом Рейтеров часто шли беседы о социальной справедливости и центральной роли профсоюзов в ее достижении. Переехав в 1926 году в Детройт, Уолтер Рейтер закончил среднюю школу и университет, получил работу в «Форде» — однако уже в 1932 году был уволен за профсоюзную деятельность.

После этого Рейтер решил попутешествовать. Он и брат Виктор, горя желанием повидать белый свет и воочию увидеть, как живут рабочие в других странах, взяли 900 долларов своих сбережений и отправились на велосипедах по Европе, часто ночуя в молодежных хостелах. Они стали свидетелями пожара Рейхстага в Берлине 27 февраля 1933 года, а после поехали в Советский Союз, где поработали на автозаводе, построенном американцами в Горьком.

Восхищаясь стремительной модернизацией России, Рейтеры тем не менее не принимали жестокость коммунистического режима — позднее они наживут этими взглядами врагов среди американских лейбористов. Покинув Горький, братья отправились на восток, через весь Советский Союз, в Японию, а оттуда обратно в США. Весь их путь составил 18 тысяч миль. В 1935 году, в возрасте 28 лет, Уолтер Рейтер участвовал в создании Вестсайдской организации № 174 СРА в Детройте и был избран ее президентом.

В конце 1936 года члены СРА на двух заводах «Дженерал моторс» в городе Флинт, раздосадованные тем, что компания не признает их организацию, взяли дело в свои руки. 30 декабря они просто сели на свои рабочие места и отказались покинуть помещения завода. Союз, по словам International News Service, «предъявил „Дженерал моторс“ новое требование»: созыв «общенационального собрания руководств и рабочих всех заводов компании для коллективных переговоров». Альфред Слоун в этом заинтересован не был. И началось напряженное 44-дневное противостояние компании и рабочих, позднее известное как «сидячая забастовка».

Охранники отключили отопление на заводах, но рабочие оставались на местах, разводя костерки, чтобы согреться. 11 января 1937 года местные полицейские, в те времена презрительно называвшиеся «быками», попытались взять штурмом завод № 2 «Шевроле», с применением слезоточивого газа и дубинок. Рабочие отразили атаку, швыряя в нападавших автозапчасти, и эта победа получила название «битвы бегущих быков». Если бы это случилось в кампусе университета и лет на тридцать позже, событие окрестили бы «битвой бегущих свиней».[14].

11 февраля, после очередной неудачной попытки прогнать бастующих — на этот раз предпринятой мичиганской национальной гвардией, — компания сдалась. Правление «Дженерал моторс» подписало короткое соглашение: «Настоящим корпорация признает Союз в качестве организации, обеспечивающей проведение коллективных переговоров от лица работников корпорации, являющихся членами Союза». В течение месяца подобное соглашение подписал и «Крайслер».

А вот «Форд» оказался крепким орешком. 26 мая группа участников СРА из Дирборна решила распространить свои листовки в крупном производственном комплексе «Руж». Среди лидеров движения был и Уолтер Рейтер. Непьющий и некурящий, рыжий и розовощекий, он выглядел настоящим херувимом — но внешность была обманчива. Перед самым маршем профсоюза Гарри Беннетт, начальник отдела кадров «Форда» с бандитскими повадками, сказал, что его охранники не будут препятствовать распространению листовок, — но при этом добавил: «Хотя, конечно, за действия наших людей мы поручиться не можем». И действия эти были вполне предсказуемы.

Когда процессия поднялась на пешеходный мостик и подошла к заводу, на членов СРА напали охранники «Форда», зверски их избив. Сравниться с жестокостью охраны могла только ее тупость, ведь все это происходило прямо на глазах у репортеров. Этот инцидент тут же попал на передовицы газет по всей стране, вместе с фотографиями Рейтера, зажимающего рукой разбитый нос, а также его раненых коллег. Наутро молодой профсоюзный лидер проснулся знаменитым.

Так, через три месяца после «битвы бегущих быков», в анналы СРА вошло новое событие, «битва на мосту». Признания от «Форда» Союзу удастся добиться лишь через четыре года, в 1941-м — и тогда он достигнет профессиональной монополии на американских автозаводах, которая составит достойный противовес олигополии трех корпораций в выставочных автосалонах. Этот союз олигополии и монополии будет править автопромышленностью США десятки лет, вначале обеспечивая ее взлет, а затем создавая предпосылки ее падения.

Ранние битвы СРА воспитали в его членах неприязнь к работодателям, ставшую затем неотъемлемой частью духа профсоюза. Даже в 1960-х и 1970-х, когда СРА уже обеспечил своим участникам благосостояние среднего класса, собрания работников в его залах всегда сопровождались накалом страстей и пением неофициального гимна СРА «Солидарность навсегда» взявшись за руки. Песня эта, написанная в начале века одним из организаторов «Индустриальных рабочих мира», была положена на мелодию «Боевого гимна Республики». Среди строк песни есть и такие:

Захватили миллионы, не работав никогда, Но без наших мышц и знаний их заводам никуда. Мы избавимся от гнета и постылого ярма, Ведъ в Союзе мы сильней!

Во время Второй мировой войны Детройт стал «арсеналом демократии», производя вместо автомобилей бомбардировщики и танки. Однако даже после победы над Германией и Японией в Детройте продолжались бои. В ноябре прошла забастовка против «Дженерал моторс» под предводительством Уолтера Рейтера. Он требовал от компании заморозки цен на машины и 30 %-го повышения заработной платы — если, конечно, она не сможет доказать свою неплатежеспособность путем предоставления Союзу бухгалтерской отчетности.

Слоун воспринял эти требования как возмутительную узурпацию права руководства на самостоятельное ведение дел компании, — и противостояние началось. Забастовка длилась 113 дней, после чего «Дженерал моторс», так и не согласившись предоставить отчетность или начать с союзом переговоры о ценах, тем не менее дала рабочим солидную прибавку к зарплате и отпускным. Для Рейтера это было огромной победой, и через месяц, в апреле 1946-го, он предпринял следующий шаг. Победив в напряженной предвыборной гонке, он, в свои 38 лет, сменил Р. Дж. Томаса на посту президента СРА. Следующую четверть века он будет выбивать союзу все более выгодные контракты, меняя ход истории Детройта.

Другим молодым человеком, чья власть в городе росла в середине 40-х, был Генри Форд II, внук основателя «Форда».

В 1945 году, в возрасте 28 лет, Генри II был избран президентом «Форд мотор» — но империя деда перешла к нему в таком беспорядке, что счета оплачивали на вес, принимая каждый фунт бумаги за определенную сумму долга. Через несколько месяцев молодой наследник нанял группу бывших военных офицеров, предложивших свои организаторские услуги и выучку минобороны для возрождения «Форд мотор». В числе этой десятки был смышленый молодой аналитик Роберт Макнамара, которому впоследствии суждено было возглавить и «Форд», и Пентагон. Военных вскоре прозвали «вундеркиндами». Когда в 1947 году Генри Форд I умер в возрасте 83 лет, «вундеркинды» уже вовсю восстанавливали «Форд».

Жаль только, что никого из них не было рядом, когда в марте 1948-го Генри II проводил встречу с британскими военными в Германии. На оккупированной британцами территории была полуразрушенная фабрика, мелкими партиями производившая странного вида автомобили, похожие на жучков. Британцы считали, что у марки есть коммерческий потенциал, и предложили ее «Форд мотор» совершенно бесплатно. Генри II спросил совета у одного из своих вице-президентов, Эрнеста Брича, и тот сказал: «Мистер Форд, по-моему, это все гроша ломаного не стоит».

Через 60 лет «Фольскваген» будет стоить больше, чем «Дженерал моторс», «Форд» и «Крайслер» вместе взятые. Однако в тот момент ошибочность решения Форда была не столь очевидна — да ему было и не до этого. Американская автопромышленность уже имела собственную 45-летнюю историю изобретений, маневров, строительства, борьбы и роста.

От 88 американских автопроизводителей, существовавших в 1921-м, к 1958-му осталось лишь пять: «Большая тройка», «Американ моторс» и «Студебекер». При этом 90 % продаж приходилось на «Дженерал моторс», «Форд» и «Крайслер». Вся власть автоиндустрии в ходе естественного отбора и выживания сильнейших сконцентрировалась в руках трех компаний и одного профсоюза. Эта модель корпоративной олигополии и профсоюзной монополии казалась непоколебимой. Это был период послевоенного экономического бума Америки, и во главе промышленности страны стоял Детройт.

ГЛАВА 3. ДНИ СЛАВЫ «ПОНИ» И «КОЗЛОВ»[15].

Примечательно, что именно такому непоколебимому моралисту, как Альфред П. Слоун, пришла в голову идея сделать машины персональными эгомобилями — этакой «рекламой на колесах» своего владельца, его чувств и устремлений, даже если они поверхностны и претенциозны. Однако даже Слоун вряд ли мог представить, что его задумка выльется в производство автомобилей с рисунками, автомобилей «под старину», а тем более в элементы автодизайна в виде женской груди, мужских гениталий, космических кораблей из «Флэша Гордона» или диких зверей. Тем не менее именно это и происходило в начале 1950-х, когда Слоун завершал свой карьерный путь в звании величайшего менеджера XX века.

Америка раскупала все, что производилось в Детройте, — частично потому, что у нее не было особого выбора. Но надо сказать, что в те годы «Дженерал моторс», «Форд» и «Крайслер», похоже, действительно знали, чего хотел покупатель. Зачастую его желания были весьма причудливы: «плавники», устремленные в небо; спортивные машины, служившие воплощением неуемности молодежи; маслкары с двигателями по 350 лошадиных сил, за рулем которых сидели юнцы, получившие права всего пару недель назад и в крови которых играли гормоны.

Машины восхвалялись в песнях: «Весело», «Двоечка-купе» и «409» группы «Бич Бойз»; «Джи-ти-о» группы «Ронни и Дейтоназ»; «Опасный поворот» группы «Йен и Дин» и проч. Звездами популярного телесериала 1960 года «Трасса 66» были двое молодых секс-символов Мартин Милнер и Джордж Махарис — а также один автосимвол, «шевроле-корвет». В 1968 году Стив Маккуин в роли детектива Фрэнка Буллита гонялся по улицам Сан-Франциско на фастбеке «форд-мустанг» за злодеями в «додже-чарджере». Это была первая культовая голливудская сцена погони, положившая начало традиции фильмов жанра экшн.

В 1950-х и 1960-х роман Америки с автомобилем закрутился еще сильнее. В конце 1950-х Джин Беннер (тогда еще не знавший, что полвека спустя он будет автодилером и что ему придется переживать глубочайший кризис Детройта) играл со своим братом-близнецом Томом в «назови машину». Сидя на крыльце своего дома в Оберне, штат Мэн, они пытались назвать марку, модель и год выпуска всех проезжавших мимо машин. В те времена, в отличие от теперешних, у каждой модели был свой особенный стиль.

В эту игру играли мальчишки по всей Америке, мечтая купить свой первый автомобиль. Беннеру удалось это сделать в 1967 году, на втором курсе университета: за 500 долларов он приобрел уже весьма подержанный, семилетний «форд». Однако недолго он радовался покупке: крышу его машины пробила сорванная ураганом ветка дерева. Так что еще с тех пор Беннер усвоил: когда дело касается автомобилей, все может пойти прахом в единый миг.

В 1950-х и 1960-х автомобили и все, что они олицетворяли, — свобода, статус, стиль и секс — каждый вечер мелькали на экранах телевизоров в миллионах американских домов. Машины были идеальным устройством для создания территориально и социально мобильного общества. Вокруг автомобильной промышленности выстраивались новые реальности, и создавались они людьми, никак не связанными с производством машин.

Например, Эйбрахам Левитт, проводивший массовую застройку на Лонг-Айленде в конце 1940-х — начале 1950-х, создал Левиттаун. Так началось разрастание пригородов; люди стали ездить на работу на машине. Другой пример — Кеммонс Уилсон, в 1952 году открывший первую гостиницу «Холидей Инн» на трассе между Мемфисом и Нашвиллом. Так появилась первая гостиничная сеть национального масштаба, вытеснившая безымянные притоны, стоявшие тогда вдоль дорог, и обеспечившая комфорт автомобилистам в пути.

Еще один пример — Рэй Крок: он приобрел в Сан-Бернардино маленький придорожный лоток с гамбургерами и превратил его в сеть ресторанов под названием «Макдоналдс», сделав автомобиль персональной передвижной столовой.

А соединяла все эти элементы новая система федеральных трасс, проложенная в бытность президентом Дуайта Эйзенхауэра для ускоренного перемещения войск, как часть усиления обороны во время холодной войны. Процветание Детройта в 1950-х и 1960-х годах было обязано «формуле 4Г»: гамбургеры, государственные трассы, городское расширение и гостиницы.

Кто тогда мог подумать, что заоблачные успехи Детройта воспитают в американских автопромышленниках спесь и зашоренность, которые полвека спустя и поставят их на колени? Америка тогда не видела ничего, кроме фантастического послевоенного бума в экономике, движущей силой которого был Детройт. В январе 1953-го, во время слушаний по утверждению его на должность сенатора, «Чарли-мотор» Уилсон, президент Джи-эм, ответил на адресованный ему вопрос заявлением: «Я всегда полагал, что все, что на благо нашей стране, на благо „Дженерал моторс“ — и наоборот».

Громкую фразу Уилсона будут цитировать (как правило, в искаженном виде) долгие годы, но в ней была немалая доля правды. Еще в начале 1950-х семьи, владевшие двумя автомобилями, и даже женщины за рулем были в США редкостью — в 1970-х же они стали нормой. 1950-е также стали временем внедрения первых устройств для комфорта пассажиров и водителя — в частности, автомобильных кондиционеров и электрических стеклоподъемников, — которые со временем станут столь привычными.

В начале 1950-х на детройтской сцене появились новые фигуры. В 1955 году Эдвард Н. Коул, неутомимый главный инженер «Шевроле», разработал новый двигатель, добавив прыти автомобилю и оживив продажи компании. Это через 40 лет знаковый малокубовый V8 на 265 кубических дюймов[16] будет проигрывать в мощности некоторым четырехцилиндровым двигателям, — а для своего времени он был настоящим чудом техники. Более того, «Шевроле-55» выпускался в «черно-коралловой» расцветке, придававшей машине запоминающийся вид а-ля ар-деко.

Благодаря Коулу появился и «шевроле-корвет», двухместный спортивный автомобиль, мечта всех парней. Производство его началось в судьбоносном 1953-м, это год окончания войны в Корее, дебюта «Плейбоя» (с еще большими «мечтами всех парней») и начала карьеры Элвиса Пресли. Двухместный спорткар выглядел великолепно, однако в нем был слабоватый шестицилиндровый двигатель, хлипковатая подвеска и плохо пригнанный откидной верх.

Все эти недостатки сделали ранние продажи «корвета» настолько провальными, что «Дженерал моторс» почти приостановила его производство. Однако инженер среднего звена из «Шевроле» Зора Аркус-Дантов заявил, что бросать «корвет» категорически нельзя, поскольку «Форд» готовился к выпуску собственного двухместного авто — «тандерберда». «Если „Форд“ добьется успеха там, где мы потерпели поражение, нам придется несладко, — немного сумбурно, но все же ясно и по существу писал в служебной записке 1954 года русский беженец Дантов. — Мы сейчас ведем бой без правил, и соперника бьют туда, где он откроется. А то, как мы отступаем, оставляя рынок „Форду“, — это даже не брешь, а огромная дыра в защите!».

Из опасения быть обставленным «Фордом» Коул позволил Дантову перепроектировать «корвет», теперь у него был восьмицилиндровый двигатель, улучшенная коробка передач и другие нововведения. Казалось, гонка «корвета» и «тандерберда» будет продолжаться десятки лет, но в 1958 году «берд» вдруг отправился в объезд. Роберт Макнамара решил, что марка завоюет более широкий рынок, если добавить задние сиденья.

Так «тандерберд» превратился в четырехместное авто, которому больше пристало катать пассажиров по бульварам, чем участвовать в гонках, — и продажи его взлетели намного выше продаж «корвета». В 1964 году (когда продажи автомобилей в США впервые превысили 8 миллионов) «тандерберд» был увековечен в песне «Бич Бойз» «Веселиться, веселиться, веселиться» о приключениях и злоключениях девушки-подростка за рулем машины. Однако в этот раз «Дженерал моторс» вняла голосу сердца, а не разума и оставила «корвет» истинно спортивным авто — пусть с меньшими продажами, зато с преданными поклонниками.

Собственно говоря, такие коммерческие победы «Форда» над Джи-эм, как «тандерберд», и так были редкостью. Антимонопольные органы США настоятельно рекомендовали «Дженерал моторс» «контролировать не более 50 % рынка и не лезть на рожон». Однако Слоун, в свои 80 лет все еще председатель совета директоров компании (хотя уже не исполнительный директор), и слышать об этом не хотел. «Стоя на месте, останешься позади», — говорил он. Доля рынка Джи-эм превысила 50 % в начале 1960-х, но компании удалось избежать антимонопольных исков. Через сорок лет ее доля опустится ниже 25 %: то, чего не удалось антимонопольщикам, сделают конкуренты.

«Корвет» и «тандерберд» воплощали собой послевоенное процветание, в то время как «кадиллаки» 1950-х стали культовым символом броскости. И должное за это достижение, каким бы сомнительным оно ни казалось, нужно отдать Харли Эрлу, считавшему, что автомобиль должен быть «визуальным развлечением».

Во Вторую мировую Эрл приметил перья стабилизаторов, торчавшие на килях истребителя «Локхид Р-38», и решил использовать их уменьшенные копии в дизайне автомобилей. Результатом его творчества стали маленькие, но отчетливо заметные «плавнички» на крыльях «кадиллаков» в 1948 году. Популярность их заставила Эрла поработать и над передней частью машины. Как и плавники, хромированные выступы на бамперах «кадиллаков» поначалу были небольшими, но в 1953-м они приобрели отчетливо коническую форму — намек на артиллерийские снаряды, призванный создавать впечатление мощи автомобиля. Они также напоминали женские груди, намекая на мощь иного рода. Хромированные выступы быстро прозвали «дагмарами» в честь звезды эстрадного шоу с особо пышным бюстом. Чтобы еще больше подчеркнуть очевидное, в 1957 году хромовые дагмары стали выпускать с черными резиновыми наконечниками, имевшими уже совершенно отчетливую форму соска. А между тем, пока дагмары были, так сказать, в расцвете, начиналась Великая Плавниковая Война 1950-х.

Начал войну не «Кадиллак», а «Крайслер», чья превосходная техническая репутация, к сожалению, часто страдала от унылости дизайна. Чтобы исправить положение, в 1955 году компания приладила на крылья своих авто на удивление высокие плавники, назвав новый стиль «полный вперед».

Ракетообразные плавники «крайслеров» оказались настоящим хитом в стране, увлеченной всем космическим. За первые пять месяцев 1955 года доля рынка компании подскочила с 13 до 18 с лишним процентов — в основном за счет уменьшения доли «Дженерал моторс».

На машины 1956 и 1957 годов «Крайслер» поставил плавники еще большего размера, вызвав еще большее беспокойство правления Джи-эм по поводу нежданного успеха мелкого конкурента. Дизайнеры «Кадиллака» кинулись к планшетам, и осенью 1958-го Джи-эм представила публике диковинные автомобили, каких не видывал свет.

Плавники на крыльях «кадиллаков» 1959 года доходили почти до крыши салона. Они были такими огромными, что модель «серия 75» была на три фута длиннее выпущенного пятьдесят лет спустя гиганта «Хаммер Н2». Каждый плавник венчала пара выпуклых красных габаритов, напоминающая известную часть мужской анатомии. Прозванные гонадами, эти габариты ненадолго стали более популярным объектом подростковых краж, чем колпачки ступиц. «Кадиллак» в очередной раз доказал свое верховенство, и в то время все марки «Дженерал моторс» выпускались с плавниками собственного уникального дизайна, включая треугольные дельтовидные плавники «бьюиков» и горизонтальные «крылья летучей мыши» моделей «Шевроле».

Этот обильный «урожай» разнообразных плавников мог бы стать просто забавным историческим анекдотом — если бы не одно обстоятельство: он стал и показателем того, что компании «Большой тройки» перестали соревноваться в технологиях и инженерных разработках и начали соревноваться в дизайне. Детройт еще поймет, как опасна одержимость стилем, когда зарубежные автопроизводители прибегнут к совсем иной стратегии. Но в 1950-х американцы, по-видимому, были без ума от дизайна — и чем причудливей он был, тем лучше. А редкое исключение, в итоге только подтвердившее правило, в то время как раз рождалось на заводе «Форда».

В январе 1956 года в «Форде» происходили большие перемены. Он последним из «Большой тройки» стал открытым акционерным обществом, хотя семейство Форд сохраняло контроль над компанией при помощи акций с дополнительным правом голоса, которые могли принадлежать исключительно членам их семьи. А тем временем «Форд» запускал конвейеры для автомобиля новой элитной марки.

«Эдзел» был представлен 4 сентября 1957 года, в четырех моделях. Вместо высоких плавников визитной карточкой «эдзела» была огромная овальная решетка радиатора. Остроты не заставили себя ждать: решетку сравнивали то с лошадиным хомутом, то с сиденьем от унитаза, то — конечно же — с женским половым органом.

Но решетка была лишь одной из проблем «эдзела». Автомобиль был не только эстетически нелепым, но и конструктивно посредственным, да и качество исполнения — в особенности тряская подвеска — было весьма сомнительным. За первый год производства «Форду» удалось продать лишь 200 тысяч «эдзелов» — менее трети запланированного числа. В ноябре 1959-го, после двух лет пустых усилий и почти 400 миллионов убытков, «Форд» закрыл производство «эдзела», чтобы не закрыться самому.

Тем не менее через пять лет «плавниковой мании» стало ясно, что детройтское определение американской мечты не всем по вкусу. Среди инакомыслящих были как богемная контркультура, так и университетские профессора, студенты, да и просто люди с трезвым взглядом на вещи, ценившие практичность выше стиля. И некоторые из них предпочли американским автомобилям машинки германской компании, которую десять лет назад так безоговорочно отверг Форд.

«Фольксваген-жук» был разработан в начале 1930-х Фердинандом Порше, талантливым, но упрямым инженером, впавшим в немилость у таких респектабельных автопроизводителей, как «Мерседес-Бенц». Первое название — «крафт дурх фрейде» — машина получила в честь другого повсеместно впавшего в немилость человека, Адольфа Гитлера. Он хотел, чтобы у немцев был свой «народный» автомобиль, как «модель Т» у американцев. «Крафт дурх фрейде» (по-немецки «сила через радость») — это название рабочего движения нацистов.

Вторая мировая война спасла автомобиль от этого имени: завод в городе Вольфсбург в северо-центральной части Германии, перешел на производство военного транспорта. После войны британцы, оккупировавшие Вольфсбург, наняли для управления полуразрушенным бомбежками заводом бывшего менеджера «Опеля» (тогда уже германской дочерней фирмы «Дженерал моторс»). Хайнц Нордхофф от должности был не в восторге, но лучших вариантов в послевоенной разрухе не предвиделось.

Нордхофф, как и британцы, считал эксцентричное авто перспективным. Помимо жукообразной формы, автомобиль имел еще и задний двигатель с воздушным охлаждением — а не передний двигатель с водяным охлаждением, который стоял практически на всех машинах в мире. Однако в результате машина достигала превосходного сцепления с дорогой в снег и дождь, ведь вес двигателя приходился в аккурат на задние, приводные колеса.

Но для запуска масштабного производства марки Нордхоффу нужны были современные станки — а лучшим местом для их приобретения были Соединенные Штаты. На станки нужны были доллары, и поставлять «жуки» в Америку он начал скорее из этой насущной необходимости, чем из какой-либо дальновидной стратегии. В первый год, в 1949-й, было поставлено 2 автомобиля. В 1952-м количество проданных машин превысило 1000, что стало началом 20-летнего периода быстрого роста компании.

Среди первых покупателей «жука» были американские военные, которые во Вторую мировую видели, а зачастую и сами водили европейские машины и успели их полюбить. Поначалу в «жуке» было всего 25 лошадиных сил, немногим больше, чем в «модели Т». Комплектация и дизайн были предельно минималистичны — до 1962-го в машине не было даже указателя уровня бензина. Однако минимализм обеспечивал низкую цену: в 1958-м «жук» стоил 1548 долларов, в то время как «форд-фейрлейн» — 2400. В тот год «Фольксваген» впервые продал в США более 100 тысяч машин, среди которых было 25 тысяч «микробусов», модификаций «жука», разработанных после войны. К 1959 году успех «Фольксвагена» заставил Детройт войти на рынок малолитражек. В ответ «Фольскваген» нехотя начал запускать свои рекламные кампании.

Реклама «Фольсквагена», создаваемая молодым агентством «Дойл, Дейн и Бернбах», была причудлива, под стать самим машинам. На одном из первых постеров конца 1959 года был изображен «жук» перед роскошным пригородным домом. Надпись гласила: «Какого года выпуска машина Джонсов?» Угадать, конечно, было невозможно — ведь «жук» с годами не менялся. Реклама была явно направлена против непрерывной изменчивости автомобильной моды, составлявшей к тому времени основу бизнес-модели Детройта.

Другой постер, восхвалявший 32 мили на галлон[17] и простоту парковки «жука», обошелся кратким лозунгом: «Давайте мелочиться». Неожиданный успех странной машины «Фольксвагена» показывал, что Детройт не так уж неуязвим. И побуждал американцев к контратаке.

Первое наступление предприняла крошечная корпорация «Американ моторс». Она и «Студебекер» составляли «Малую двойку», всегда находившуюся в тени «Большой тройки». Глава «Американ моторс» Джордж Ромни решил, что найдутся люди, которым нужен практичный и удобный автомобиль — но на этот раз в американском духе. И кризис 1958-го показал, что он был прав. В том году, к удивлению «Большой тройки», «рамблер», малогабаритный автомобиль «Американ моторс», стал третьей по объемам продаж американской маркой — конечно, после «Шевроле» и «Форда», но все-таки впереди таких титанов, как «Понтиак» и «Плимут». Успех Ромни привлек внимание «Дженерал моторс», «Форда» и «Крайслера», они решили ответить выпуском собственных малогабаритных моделей.

И через два года они это сделали.

3 октября 1959 года, когда в выставочных залах появлялись новые модели-1960, The Saturday Evening Post напечатала большую статью под заголовком «„Большая тройка“ вступает в ряды революционеров». В статье описывались новые компакт-кары, производство которых начинал триумвират: «форд-фалкон», «плимут-валиант» и «шевроле-корвэйр». «Эти маленькие машины, — писала Post, — могут стать либо огромной промышленной ошибкой, либо самым разумным шагом Детройта за последние несколько десятилетий». В статье также отмечалось, что новые компакты «станут приятным сюрпризом во всех отношениях — кроме их цены». «Фалкон», «валиант» и «корвэйр» стоили почти по 2 тысячи долларов, что было на сотни долларов дешевле полноразмерных детройтских седанов, но все же на 300–400 долларов дороже «жука». А в то время это было солидной разницей.

Самым дерзким и инновационным из новых компактов, без сомнения, был «корвэйр». Это было детище Эда Коула, повышенного в 1956-м с должности главного инженера до генерального директора «Шевроле».

Среди технических особенностей «корвэйра» был, как и у «жука», задний двигатель с воздушным охлаждением, помещенный над приводными колесами. Таким образом, подобно «жуку», «корвэйр» не нуждался в антифризе и охлаждающей жидкости, а также в кардане, который соединял бы передний двигатель с задними, ведущими колесами. Эти технические решения, наряду с некоторыми другими, позволили значительно сократить вес автомобиля, так что шестицилиндровый двигатель на 88 лошадиных сил казался на нем мощнее, чем был на самом деле. Тем не менее «корвэйр» был вместительней «жука»: производитель рекламировал его как «шестиместный малогабаритный автомобиль… специально разработанный с учетом американских стандартов комфортности».

«Корвэйр» с самого начала внес раскол в ряды автомобильных критиков: некоторые из них утверждали, что такая нагрузка на заднюю ось при такой длине машины повышает вероятность пробуксовки на поворотах. Но самое ужасное, с точки зрения «Дженерал моторс», было в том, что новую машину обошел традиционный и консервативный «фалкон». В первый год производства «Форд» продал более 400 тысяч «фалконов» — почти в два раза больше, чем «корвэйров». Однако Коул не сдавался: в 1961 году на базе модели он создал целое семейство автомобилей с задними двигателями воздушного охлаждения. Помимо купе и седанов, линейка «корвэйров» включала универсал, три легких коммерческих грузовика и 9-местный автофургон под названием «гринбрайар», пригодный для проведения выходных на природе и проживания в нем, как «фольксваген-микробус». «Шевроле» был самой популярной маркой в мире, и Эд Коул был полон решимости сделать из «корвэйра» не просто модель, а «марку в марке». Об этом решении ему и всей «Дженерал моторс» еще придется пожалеть.

Учитывая, что 1960-е принесли в Америку сексуальную революцию, основными «движущими силами» которой были противозачаточные таблетки и невиданные дотоле орды оголтелых студентов, кажется странным, что облик американских автомобилей лишился прежней открыто сексуальной символики. Исчезли дагмары и гонады, а плавники в 1960 году стали уменьшаться в размерах, пока — наконец-то! — в 1964-м не пропали совсем.

Символом нового десятилетия стал молодцеватый «мустанг». Этот автомобиль, вдохновленный британскими двухместными родстерами типа эм-джи-би и «триумфа», активно продвигал Ли Якокка, восходящая звезда детройтского менеджмента. В ноябре 1960-го, после того как Боб Макнамара принял предложение Джона Кеннеди стать министром обороны, 36-летний Якокка стал самым молодым главой флагманского подразделения «Форда» — «Форд моторс» (кроме него существовало подразделение «Линкольн-Меркьюри»). Якокка быстро усвоил, что качественной, но несколько скучноватой линейке «Форда» не хватает изюминки, и поручил своим подчиненным разработать машину, которая имела бы спортивный вид, подходила бы для небольшой семьи и приносила бы прибыль при цене менее 2500 долларов.

Ценовой критерий решил все: для снижения инженерных издержек разработчики «Форда» решили использовать в новой машине весь костяк старого скучного «фалкона» (двигатель, коробку передач, ходовую часть и т. д.). Но для создания дизайна а-ля родстер салон был сдвинут назад; в результате капот получился длинным, а задняя часть кузова — короткой. Весь щегольской облик машины говорил, что она рвется вперед. Как сказал один из подчиненных Якокки, дизайнеры «сделали бабуле накладную грудь». Автомобиль был представлен 17 апреля 1964 года на Всемирной выставке в Нью-Йорке. Базовая цена его составила 2368 долларов.

«Форд» заказал рекламное время во всех трех телесетях Америки и разместил рекламу во всех газетах страны. «Только слепоглухонемой американец не знает об этой марке», — писал еженедельник Newsweek, поместивший, как и Time, фотографию Якокки на обложке. Вся Америка была без ума от новинки. Некоторым дилерским фирмам даже пришлось запирать двери, чтобы сдержать рвущиеся внутрь толпы. Одна из закусочных Нью-Йорка поместила в окне вывеску «Наши горячие пирожки расходятся, как „мустанги“». За первый полный год на рынке было продано 525 тысяч «Мустангов», а в следующем — и вовсе 550 тысяч. Одной из причин было то, что к 1964 году почти 20 % американских семей имели по две машины, поскольку они были необходимы в растущих пригородах. Благодаря успеху «мустанга» и экономическому подъему автомобильные продажи в США впервые в истории превысили 8 миллионов.

Бум «мустангов» застал «Дженерал моторс» врасплох, однако у промышленного лидера были припрятаны свои козыри в крахмальном белом рукаве. Весной 1963 года молодой менеджер по имени Джон 3. Делориан сидел за рулем «понтиака-темпест» на испытательном полигоне компании под Детройтом. В перерыве между испытаниями один из его инженеров заметил, что на компактный «темпест» было бы нетрудно переставить громадный двигатель «бонневилля» (389 кубодюймов).[18] Сказано — сделано, и, прокатившись на маленькой машине с большим двигателем, Делориан ахнул. Ему немедленно захотелось отправить эту малютку в салоны «Понтиака».

В октябре 1963-го «Понтиак» представил «темпест джи-ти-о» (GTO), с двигателем в 325 лошадиных сил, на 389 кубодюймов, стоимостью 295,90[19] доллара. Аббревиатуру, которая расшифровывалась как Gran Turismo Omologato,[20] Делориан практически украл у «Феррари», которая не удосужилась ее запатентовать. В рекламе это сокращение обыгрывалось как The Great One («Великий»). Американские же дети прозвали модель goat (козлом).

Делориан из-за джи-ти-о впал в немилость у начальства, ведь руководство «Дженерал моторс» официально не давало добро на производство. Однако когда «Понтиак» продал более 32 тысяч джи-ти-о за первый же год, большие боссы смягчились, ведь это превышало изначальные прогнозы в шесть раз. В следующем году продажи увеличились в два с лишним раза, до 75 тысяч. «Форд», конечно, продавал в семь раз больше своих «мустангов», однако для таких минимальных конструкторских затрат продажи джи-ти-о были просто замечательными, плюс машина добавила хорошей технической репутации всей линейке «Понтиак». Частично этому способствовала песенка, написанная шутки ради при совместной импровизации нескольких музыкантов из Нашвилла, которые назвали себя «Ронни и Дейтоназ». Куплеты были дифирамбами то двигателю машины, то ее коробке передач, то трем двухкамерным карбюраторам:

Малышка джи-ти-о так хороша собой. Три «двоечки», «четверочка» и двигатель большой…

Песня взлетела в чартах и на пару с самой машиной положила начало эре маслкаров конца 60-х. К 1968 году на джи-ти-о уже стоял немыслимый 400-дюймовый двигатель,[21] дававший мощность в 350 лошадиных сил — и не дававший покоя конкурентам. «Форд» переделал «мустанги», утяжелив их шасси под более мощные двигатели. «Крайслер» выставил против «Понтиака» «плимут-барракуда», настолько же мощный, как и джи-ти-о, но при этом дешевле. В параде маслкаров поучаствовали также «додж-коронет супер би», «Олдс-442» и «шеви-шевель суперспорт». Эта мания провоцировала тут и там спонтанные гонки на улицах. Это было в удовольствие и автопроизводителям, и юнцам, которые всю жизнь будут помнить свои приключения на маслкарах.

В 1960-х детройтская автопромышленность находилась на пике прибыльности и престижа и создавала новые возможности для многих американцев. В сентябре 1965-го, через три месяца после открытия нового завода «Крайслера» в Белвидере, Фред Янг начал работать на линии сборки седана «плимут-фьюри», стоившего тогда 3200 долларов. Работа была довольно изнурительной физически. Янгу нужно было прыгать в яму под конвейером и при помощи горелки паять днища машин. От горелки летело столько искр, что в его комбинезоне вечно были прожженные дырки, и жена Янга замучилась их латать.

Однако были у работы и светлые стороны: роскошная по тем временам начальная ставка доллар восемьдесят пять в час плюс надбавки и годовые прибавки на рост стоимости жизни. Кроме того, «Крайслер» предоставлял своим работникам лучшие в стране медицинские страховки, так что Янгу и его товарищам по цеху почти не приходилось платить врачам из своего кармана. Пенсионный план компании и вовсе обещал финансовое благополучие на всю оставшуюся жизнь. А потому семейству Янг предстояло оставаться с «Крайслером» и американской автопромышленностью в горе и в радости в течение двух поколений и нескольких десятилетий.

Так во второй половине 60-х на смену дагмарам и гонадам пришли «пони» и «козлы». С маркетинговой и инновационной точки зрения Детройт перешел от высоких плавников и хромированных деталей к большим двигателям. Однако даже на пике могущества Детройта не все было гладко. 16 марта 1966 года с канадского конвейера сошел последний «студебекер». Гибель компании показала детройтским управленцам, что современной автомобильной компании не избежать банкротства.

В 1964-м молодому юристу с гарвардским дипломом Ральфу Нейдеру прискучила юридическая практика, и он переехал в Вашингтон, работать в министерстве труда. Параллельно он занимался независимыми исследованиями в области безопасности автомобилей и писал на эту тему. Год спустя он принял предложение вновь открывшегося нью-йоркского издательства написать об этом книгу. Книга «Небезопасен на любой скорости» открывалась словами: «Уже более пятидесяти лет автомобиль приносит миллионам людей смерть, увечья, неизмеримую скорбь и невосполнимые утраты». Фермеры, освобожденные «моделью Т» Форда и ее преемниками от ярма традиционного хозяйства, могли бы с этим и поспорить — но Нейдер развивал свою мысль дальше. В частности, «корвэйру» была посвящена всего одна, первая, глава — но эта глава была просто убийственной.

Нейдер приводил пример женщины из Калифорнии, потерявшей руку в аварии 1961 года, когда «корвэйр» на скорости 35 миль в час вдруг стал неуправляемым. После трех дней судебных заседаний, писал Нейдер, «Дженерал моторс» согласилась выплатить 70 тысяч долларов компенсации, чтобы «не продолжать процесс, который… угрожал раскрыть глаза общественности на один из величайших случаев безответственности производителя за весь XX век». Нейдер описывал, как в начале 1960-х, когда «Корвэйр» только появился на рынке, несколько компаний «вторичного рынка» начали продавать стойки стабилизаторов, чтобы прикручивать их под передний мост машин для балансировки веса. Сама «Дженерал моторс» стала продавать подобные детали в 1961 году, продолжал автор, однако не говоря об этом громко. Более того, «Дженерал моторс» в итоге реконструировала подвеску модели 1964 года — но к тому времени уже было продано более 1 100 000 «корвэйров».

В книге были собраны доказательства: перенос веса на заднюю ось «корвэйра» создавал опасность пробуксовки колес на крутых поворотах. Доводы Нейдера были вескими, однако кто станет слушать безымянного бюрократа, опубликовавшегося в неприметном издательстве? Никто и не стал бы — если бы «Дженерал моторс» сама практически не поставила его на трибуну.

По всей стране в связи с «корвэйром» на компанию было подано более сотни исков, и юридический отдел Джи-эм заметил, что во многих из них в качестве эксперта фигурировал Нейдер. Юристы компании попросили одну из партнерских юридических фирм разузнать о Нейдере побольше. Фирма наняла для этого частного детектива из Нью-Йорка, который, в свою очередь, привлек к работе нескольких внештатных коллег. Кто-то в этой длинной и нескладной командной цепи, в надежде поставить под сомнение достоверность показаний Нейдера, начал рыться в его интимной жизни, политических взглядах, круге знакомств и отношении к спиртному.

Детективы копали все активней, и уже сам Нейдер почуял что-то. The New Republic, ранее публиковавшая его статьи об автобезопасности, теперь разместила статью о его подозрениях. А 6 марта 1966 года The New Times напечатала статью под заголовком «Критик стандартов автомобильной безопасности утверждает, что его преследуют и за ним ведут слежку». На это «Дженерал моторс» уже пришлось ответить. Компания признала, что «начала стандартную проверку его личности при посредничестве солидной юридической компании» — разразилась сенсация. Президент Джи-эм Джеймс М. Рош, который даже не знал о слежке до публикации Times, был вызван для дачи показаний в конгрессе. 22 марта Рош принес Нейдеру публичные извинения на заседании сенатского подкомитета.

Извинения Роша подхватили телекомпании, и Нейдер вмиг стал знаменит. Этот корпоративный конфуз подбросил «Небезопасен на любой скорости» на верхние строчки списков бестселлеров. На продажи «корвэйра» же он произвел не столь благотворное действие: в тот год они упали более чем вдвое, до 104 тысяч машин. В конце 1966-го Нейдер подал на «Дженерал моторс» в суд за вторжение в частную жизнь. И, что было так же губительно для компании, конгресс принял в 1966 году закон «О безопасности автомобильного транспорта». Автопроизводителям впервые в истории вменялось в обязанность информировать общественность об отзыве их продукции.

Дело Нейдера, по сути, убило «корвэйр». После пары вялых попыток его оживить в 1969 году «Дженерал моторс» окончательно махнула на него рукой. 12 декабря того же года фото Нейдера появилось на обложке Times, а рядом с его лицом — задние фары «корвэйра», уезжавшего в вечность.

Невозможно переоценить разрушительность истории с «корвэйром» для «Дженерал моторс». Да что там — для всей американской автопромышленности. Скандал разразился именно в то время, когда война во Вьетнаме породила в обществе новое, глубочайшее недоверие ко всем официальным структурам: правительству, армии, университетам, церкви и т. д. Теперь же «корвэйр» внес «Дженерал моторс» — а заодно и все американские корпорации — в список организаций, которым нельзя было доверять. В каком-то смысле компания так никогда и не смогла восстановить былую репутацию.

Не суждено было воплотиться в жизнь и новаторским устремлениям разработчиков, ведь теперь к коммерческому успеху у Джи-эм оставалось лишь два проверенных пути: дизайн и наращивание мощности двигателя. «Корвэйр» во многих отношениях опередил свой век. При просторном салоне автомобиль отличался облегченной конструкцией, позволявшей тратить на 29 миль всего один галлон[22] бензина, что делало его вдвое экономичней большинства современных ему моделей. Исправь Джи-эм проблему с центром тяжести с самого начала (что было сравнительно несложно), история могла бы сложиться совсем по-другому. Однако Эд Коул упрямо верил в свою разработку. Но после «корвэйра» весь Детройт окончательно укрепился во мнении, что лучше перестраховаться.

Но, даже несмотря на скандал, Коул стал президентом «Дженерал моторс». В начале 1970-х, когда готовилось новое законодательство о загрязнении воздуха, Коул настоял на выпуске устройства под названием каталитический нейтрализатор, который резко снижал выбросы выхлопных газов в атмосферу и для применения которого необходим был неэтилированный бензин. Отстаивая нейтрализатор, Коул рассорился с большинством других управленцев Детройта, что требовало немалой храбрости. В результате благодаря Коулу нейтрализаторы отработанных газов вскоре стали неотъемлемой частью автомобилей. Но, как ни печально, сам Коул вошел в историю как создатель «корвэйра», а не чистого воздуха.

Благодаря иску Нейдера дурная слава «корвэйра» преследовала «Дженерал моторс» годами. Только в августе 1970-го стороны договорились о мировом соглашении с компенсацией в размере 425 тысяч долларов. К тому времени мощь Детройта начала иссякать. Средний коэффициент прибыльности «Дженерал моторс», «Форда» и «Крайслера» достиг максимума в 1963 году, составив 17 %, а к 1969-му их суммарный коэффициент упал ниже 13 %. В то время на это не обратили внимания — однако уже в 1970-х автомобильная олигополия Детройта (теперь уже состоящая из «Большой тройки» и «Американ моторс») сменилась раздробленностью.

ГЛАВА 4. ДРЯННЫЕ МАШИНЫ И РАБЫ БЕНЗОКОЛОНКИ.

11 ноября 1970-го «Дженерал моторс» и СРА прекратили суровую 67-дневную забастовку, в которой требовали повысить рабочим зарплату с учетом растущей инфляции. На напряженной пресс-конференции в здании Джи-эм репортеры расспрашивали задерганное правление, не подстегнет ли новый контракт инфляцию, но прямого ответа им никто не дал.

По окончании пресс-конференции разочарованные журналисты удалились в ближайшую мужскую уборную. Там корреспондент New York Times Джерри Флинт вынул из кармана кусок мела, нарисовал на полу два больших круга и, поудобней поставив ноги в оба, крикнул: «Инфляционный!» Затем он сообщил коллегам по перу, что теперь они, ничуть не греша против истины, могут написать, что контракт этот «в некоторых кругах был назван инфляционным». То же написал и сам Флинт — и не без оснований.

Согласно новому контракту, 400 тысяч почасовиков «Дженерал моторс» (в три раза больше, чем через 40 лет останется у всей «Большой тройки») в последующие три года должны были получать 30 %-ную ежегодную прибавку к зарплате. Это положение отменяло прежний лимит прибавок на стоимость жизни и перевело компанию с погодового графика оплат на поквартальный. И, что самое интересное, по новому контракту рабочие могли уходить на пенсию после 30 лет стажа, в возрасте 58 лет, с полной пенсией размером 500 долларов в месяц. Для профсоюзных лидеров правило «тридцать — и свободен» было социальным прогрессом. Тридцать лет были приличным сроком для отупляющего труда на детройтских конвейерах, считали они, а ранние уходы на пенсию будут создавать новые рабочие места для молодежи. Руководству компании эта идея удачной не казалась, однако 67-дневный простой на заводах сломал их сопротивление.

Руководство компании не давало прямого ответа на вопрос об инфляции, но соглашалось, что заработная плата будет расти быстрее производительности труда. Так что таким образом контракт был «инфляционным по определению», — утверждала на следующий день Times. Но все же и компания, и профсоюз настаивали на том, что они жертвы инфляции, а не ее виновники, открыв тем самым серию дебатов о яйце и курице, продолжавшуюся долгие годы после этого.

Этот контракт стал первым с середины 40-х годов, заключенным СРА без участия Уолтера Рейтера. В мае предыдущего года, в возрасте 62 лет, он погиб при крушении самолета по пути в профсоюзный конференц-центр в Северном Мичигане. Заголовками о его смерти пестрели все передовицы страны, ведь при жизни Рейтер дважды появлялся на обложке Time, был консультантом при пяти президентах и, по сути, участвовал в определении внутренней политики США. Самым большим разочарованием его жизни стало то, что в начале 1950-х он не сумел убедить «Большую тройку» пролоббировать государственное медицинское страхование, которое казалось им тогда синонимом социализма. Десятки лет спустя главы детройтских компаний пожалеют, что ему этого не удалось.

Четверть века Рейтер правил профсоюзом, и не только из-за его социальной дальновидности, но и благодаря его искушенности в профсоюзной политике. Два этих качества принесли выгоду членам СРА в 1950-х и 1960-х. Помимо прибавок на стоимость жизни и других немалых повышений зарплаты, работникам автопромышленности оплачивалась страховка на случай болезни и госпитализации, выплачивались дополнительные пособия по безработице на время приостановки производства — и это далеко не полный список. Заработная плата и разнообразные другие выплаты позволяли членам профсоюза вести комфортную жизнь среднего класса, и Рейтер считал, что в итоге работники других отраслей тоже получат подобную зарплату и привилегии. Иными словами, что было на благо СРА, было на благо всей Америке.

Кроме того, по замыслу Рейтера, профсоюз должен был помогать своим членам улучшать не только финансовое положение, но также и здоровье, уровень образования, политпросвещенность и социальное сознание. Для этого на каждом заводе был не только заводской комитет профсоюза и согласительная комиссия для рассмотрения трудовых споров и ведения переговоров, но и комитет по образованию, комитет по здравоохранению и страхованию, а также комитет по вопросам отдыха. В интересах поддержания «трудового мира» все члены комитетов и их штатные сотрудники (на крупных заводах общим числом до сотни и более) получали зарплату от компаний на профсоюзную работу, а не трудились в цеху.

Сотрудники комитетов были на повышенном окладе, который получали только высококвалифицированные специалисты (например, электротехники), а не рядовые рабочие сборочных цехов. Когда сборщики работали на конвейере сверхурочно, члены профсоюзных комитетов тоже получали сверхурочные, даже если их не было на месте. В общем, комитеты были теплым местечком, и пробиться в них проще всего было, заведя связи в руководстве СРА — то есть в окружении Рейтера. В итоге в погоне за социальной справедливостью Рейтер заставил компании финансировать его бюрократический аппарат.

Благодаря Рейтеру некоторые квалифицированные специалисты начали зарабатывать достаточно, чтобы вступать в загородные клубы, членами которых были их собственные начальники, — хотя делали они это редко. Социальные границы в Детройте пролегали не только между заработками, но и между сложившимися классами. Управленцы (кроме некоторых, предпочитавших аристократический район Гросс-Пойнт в восточной части города) жили к западу от федеральной трассы 75. Эта территория включала в себя северо-западные окраины Бирмингема и Блумфилд-Хиллз. Детей они обычно отдавали в Детройтскую пригородную дневную школу или в школу им. Репера. Между собой они общались в таких элитных загородных клубах, как «Орчард-лейк» и «Блумфилд-Хиллз». Последний был таким священным оплотом «Дженерал моторс», что даже на «Форд» там смотрели, как на вражеский автомобиль.

Почасовики же селились восточней шоссе I-75, в округе Мейкомб, их моторки, стоявшие на прицепах возле домов, бывали длиннее самих домов. Собирались рабочие в зданиях профсоюзов и местных отделениях Американского легиона.[23] Этот социогеографический меридиан проходил до самых детских парков в верхней части Нижнего полуострова озера Мичиган.

Западней I-75 находились беловоротничковые прибрежные городки-курорты Петоски и Харбор-Спрингс, а также небольшие озера Торч, Валун и Шарлевуа, на берегах которых любили отдыхать сильные мира сего. В курортный сезон там проходили «северные» вечеринки, на которых женщины были в шелках, а мужчины — в полосатых костюмах. К востоку же от I-75 тянулись ряды синеворотничковых одноэтажных летних домиков и дешевых баров, в которых за одно упоминание о полосатых костюмах можно было получить в челюсть.

1970-е стали временем высших достижений СРА; забастовка 1970-го была единственной крупной победой преемника Рейтера, Леонарда Вудкока. Идейно Вудкок был сделан из того же теста, что и Рейтер, — вот только харизмы предшественника ему явно не хватало. После смерти Рейтера исполнительный совет избрал его президентом с перевесом всего в один голос: 13–12, — это подталкивало Вудкока показать себя и выбить контракты лучше рейтеровских.

И ему все в итоге удалось — вот только при этом СРА начал пилить сук, на котором сидел. Профсоюз добивался все больших зарплат и льгот, но зачастую делал упор на защите прав рабочих, не особо требуя от них исполнения своих обязанностей. 1970-е вообще были в Америке декадой прав, а не обязанностей, однако власть СРА на автомобильных заводах страны имела свои, особые последствия.

Например, в первые дни сезона охоты на оленей многим заводам приходилось простаивать: при таком количестве прогулов (рабочие мало боялись взысканий) работать было просто невозможно. Кроме шлифовальных кругов, на заводах завелись кружки любителей азартных игр. Более того, на штат каждого заводского профсоюзного комитета приходился дорогостоящий штат самой компании, взаимодействовавший с профсоюзом, — так что часть сотрудников самих компаний теперь была занята не столько производством машин, сколько поддержанием непрочного перемирия в цехах.

С некоторых пор, если ломался станок и тормозил работу конвейера, рабочие уже не бросались чинить его сами, а стали делать внеплановый перекур и ждать электрика или механика. Чинить станки разрешалось исключительно квалифицированным специалистам, даже если сделать это могли и обычные рабочие. Правило это содержалось не только в национальном профсоюзном контракте, но и в частных контрактах, которые заключались на каждом заводе. Электрики же и механики частенько не спешили по вызову, и тогда заводу приходилось нагонять план сверхурочно, за что работники получали больше денег.

Ответственность за это целиком и полностью лежала на руководстве компаний, ведь проблему они понимали, но, выбирая путь наименьшего сопротивления, потворствовали профсоюзу — особенно потому, что покупатель раскошеливался на машину не зависимо ни от чего. А если одна из трех компаний сдавалась профсоюзу, чтобы прекратить забастовку или избежать ее, остальным двум приходилось к ней присоединяться. И конечно, рабочие «Форда» и «Крайслера» не хотели отставать в своих требованиях от рабочих «Дженерал моторс». В этом и заключалась стратегия создания аналогичных переговоров и трудовой монополии СРА.

В начале 1970-х профсоюзная активность была лишь одной из проблем Детройта. Движение потребителей, инициированное Ральфом Нейдером, а также растущая экологическая сознательность американцев налагали на автомобили все новые законодательные ограничения. Обязательными стали, помимо поясных, и плечевые ремни безопасности. По следам первого Дня Земли 22 апреля 1970 года конгресс принял Закон о чистом воздухе, запрещавший использование свинца в присадках к бензину, — чем привел в ужас практически все детройтское корпоративное руководство, кроме Эда Коула. Разработчики еще не придумали, как заставить высокомощные двигатели работать без свинца, пусть он и загрязнял окружающую среду. И вот в 1976 году «шеви-корвету» приходилось кое-как тащиться на 165 лошадиных силах — половине мощности, которая была у него в 1960-х.

И, как будто мало было детройтским инженерам экологических ограничений и требований безопасности, появлялись все новые проблемы. Бюрократические нюансы, незаинтересованность рабочих и некомпетентность управленцев — все это вместе привело к тому, что качество детройтской продукции резко упало — и это на фоне постоянно растущего импорта автомобилей. В 1960-м импорт составлял менее 5 % автомобильных продаж в США, однако к 1971-му он вырос до 15 %, или 1,5 из 10 миллионов проданных машин. Большая часть импорта шла из Германии, но японские «тойоты» и «датсаны» быстро набирали популярность на Западном побережье и готовы были к покорению центральной части США. Импорт особенно рос за счет малолитражек, поскольку инфляция съедала доходы американских семей. Кроме того, поколение детей послевоенного беби-бума наконец доросло до университетов, а студенты, как водится, брали тачки подешевле.

А между тем команды менеджеров, которым приходилось эти трудности преодолевать, постепенно вырождались, и в них плодилось и процветало подхалимство. Показательный пример середины 1970-х: руководители низшего звена «Дженерал моторс» проводили собрание с главой компании Томасом А. (Аквинасом) Мерфи. Собрание пришлось на Пепельную среду.[24] Мерфи, благочестивый католик, почти каждое утро посещавший мессу, явился с ритуальным пеплом на лбу. Один из молодых менеджеров окунул палец в стоявшую рядом пепельницу, — да, вы угадали — размазал пепел себе по лбу и беззастенчиво отправился на встречу с боссом. Через несколько лет этот предприимчивый молодой человек станет исполнительным вице-президентом компании.

В 1970-м году было запущено в производство новое поколение «субкомпактных» автомобилей для борьбы с конкурентами-импортерами — и тут застой Детройта стал очевиден. Первой ласточкой был «гремлин» «Американ моторс», весьма кстати выпущенный первого апреля. У автомобиля была длинная «морда» и «куцый» зад, и вид его вполне обоснованно спровоцировал расхожую шутку: «А где остальное?».

Через пять месяцев, 10 сентября, Джи-эм выпустила «вегу», а на следующий день «Форд» выпустил «пинто». Дизайн обеих машин был более традиционным, чем у «гремлина», и обе — как и «гремлин» — имели вполне традиционное инженерное решение. Они были мини-версиями больших машин Детройта, с тяжелым карданом, соединяющим передний двигатель с задними приводными колесами. Из-за кардана днище машины сильно бугрилось посередине, загромождая и без того тесный салон. Кроме того, кардан добавлял машине веса и увеличивал расход топлива.

Нарождающиеся же японские конкуренты стильностью дизайна не отличались, однако стремились к новаторским техническим решениям, чем Детройт пренебрегал. На большинстве «японцев» двигатели стояли впереди, у машин был передний привод. Кардан становился не нужен, пространство салона освобождалось, расход топлива снижался, а двигатель прямо над колесами улучшал сцепление в дождь и снег.

Весной 1971-го глава «Форда» Генри Форд II был до того удручен надвигающимися проблемами, что решил говорить без обиняков. 13 мая, после годового собрания акционеров, он устроил импровизированную пресс-конференцию и выдал журналистам свой мрачный прогноз будущего Детройта. «Я, откровенно говоря, не представляю себе, как мы сможем противостоять иностранным конкурентам, — сказал он. — И это только начало. Вот увидите, эти японцы скоро захватят центральную часть США, на Западном побережье они не остановятся».

В отношении поведения Вашингтона Генри II заявил, что «прижимать к ногтю автопромышленность некоторым, конечно, приятно и полезно в качестве политической разминки — однако такое поведение неоправданно». Про бум малогабариток Форд сказал прямо: «Мини-машины означают мини-прибыль». В данном случае в дальновидности Форду не отказать.

1970 годы стали десятилетием, которое развалило детройтскую систему. В 1980-х и 1990-х «Большая тройка» время от времени еще будет устраивать редкие, иногда феерические возвращения, а затем переживать столь же феерические кризисы. Но безраздельное и неоспоримое верховенство Детройта над другими автопроизводителями кончилось навсегда. Все, о чем говорил Форд: иностранные конкуренты, государственные ограничения и тенденция к измельчанию машин и прибылей — сложилось в настоящие «тридцать три несчастья», с которыми вырождавшейся промышленности было уже не справиться.

Мрачным предвестником 1970-х стало для «Дженерал моторс» 3 октября 1968 года, когда компания открыла здание нового офиса — белый 50-этажный небоскреб на углу 59-й и 5-й авеню на Манхэттене. Глава компании Джеймс М. Рош (тот самый, что тремя годами ранее извинялся перед Ральфом Нейдером) приурочил к открытию объявление о том, что через два года «Дженерал моторс» выпустит инновационный малогабаритный автомобиль. Он будет весить менее 2 тысяч фунтов,[25] по цене сравняется с «фольксвагеном-жуком» и будет построен по новейшим американским технологиям. Рош бросал вызов неугомонным импортерам.

Чтобы подлить масла в огонь, в мае 1970-го «Дженерал моторс» запустила интригующую рекламу: слоган «Вот увидите» без изображения и названия машины. По злосчастному совпадению в том же месяце солдаты национальной гвардии штата Огайо застрелили четырех студентов во время антивоенной акции в Кентском государственном университете. Вуз находился примерно в часе езды от громадного сборочного завода «Шевроле» в Лордстауне, где собирался таинственный безымянный автомобиль. На Лордстаунском заводе, открытом в 1966-м, были самые молодые сотрудники во всей автопромышленности. Многие рабочие были сверстниками убитых в университете парней — и были так же недовольны правительством. Этой демографической группе в следующие десять лет предстояло существенно вырасти.

Новая машина, названная «вегой», была выпущена в сентябре 1970-го, под рекламным слоганом «Новая малолитражка „шеви“ уже готова!». Однако вскоре после ее выпуска началась 67-дневная забастовка СРА. Производство «веги», самого серьезного «оружия против импортеров» в истории «Дженерал моторс», было приостановлено при самом запуске. Это, как и планировали профсоюзные лидеры, было самым серьезным козырем СРА. Момент был выбран идеально — но только для достижения сиюминутных целей профсоюза, а не защиты всей американской промышленности от японских конкурентов. В итоге дилеры «Шевроле», приготовившиеся к продаже «веги», месяцами не получали поставок.

Кроме того, «вега» не исполнила посулов Роша в отношении веса и цены. Она была на 400 фунтов[26] тяжелее обещанного, а стоила на 300 долларов дороже «жука». У «веги», конечно, были свои преимущества. Ее броские обтекаемые формы и инновационные элементы конструкции позволили ей выиграть престижное звание «Машина года — 1971» журнала Motor Trend, несмотря на то что продажи «пинто» были выше (317 тысяч против 245 тысяч машин).

Однако в том же году «Дженерал моторс» забрала у «Шевроле» лордстаунский завод, включив его в сборочное подразделение «Дженерал моторс» (с неудачной аббревиатурой GMAD),[27] которой предстояло отныне управлять всеми сборочными заводами компании. Эта попытка реструктуризации (одна из многих предпринятых Джи-эм в последующие десятилетия) была призвана модернизировать операции, устранить дублирование процессов и повысить эффективность работы.

Создание сборочного подразделения оказалось поворотным моментом в истории компании (пусть даже в то время это было не так очевидно). Этот шаг усложнил задачу компании по созданию высококачественных автомобилей, ведь между «Шевроле» и покупателями возник новый организационный слой — и случилось это как раз тогда, когда качество было жизненно важно. Отныне, если директор «Шеви» был недоволен качеством произведенных в Лордстауне машин, он не мог сам устроить разбор полетов руководству завода. Ему приходилось доводить проблему до сведения руководителя сборочного подразделения, что нередко провоцировало внутреннюю бюрократическую возню: работники «Шевроле» сваливали все на методы производства, внедряемые подразделением, а те винили во всем инженеров «Шевроле». Увы, зачастую правы были обе стороны — но, занимаясь поиском виноватых, решить, как устранить неполадки, было практически невозможно.

Вскоре после подчинения Лордстауна сборочному подразделению его руководство распорядилось повысить скорость сборочных линий, чтобы наверстать рабочие часы, упущенные при забастовке. Однако вместо того чтобы повысить производство с 60 машин в час до, скажем, 65 или 70, конвейер иногда разгоняли до нереальной скорости 100 машин в час. Кроме того, СП уменьшило количество контролеров брака. Оно посчитало эти меры разумными, поскольку теоретически конвейеры Лордстауна были рассчитаны на скорость до 140 машин в час. Руководство СП также ошибочно сочло, что высокая автоматизация процесса сборки на заводе обеспечит высокое качество без помощи традиционного контроля. СП не учло реакции рабочих, которые решили, что происходит тупое ускорение работы, чтобы заставить их больше вкалывать на боссов.

Ждать пришлось недолго: яростный протест, подобный акции в Кентском университете, разразился и на заводе, некоторые рабочие прибегли к саботажу. «Автомобили постоянно сходят с конвейера с распоротой обивкой салона, поцарапанной краской, вмятинами, погнутыми рычагами передач, порезанными проводами зажигания, слабо закрученными болтами или вообще без них, — писала Time. — У некоторых машин прямо в замке багажника торчит сломанный ключ». Наркотики и алкоголь зацвели в Лордстауне буйным цветом, и немало рабочих носили ножи и пистолеты — кто для самозащиты, а кто и нет.

В начале 1972-го, всего через 15 месяцев после окончания 67-дневной национальной забастовки, рабочие Лордстауна устроили собственную, местную забастовку, снова прервавшую поставки «вег» дилерам. Постоянные конфликты на заводе привлекли внимание СМИ всей страны. Те просто не могли устоять перед искушением напечатать историю о том, как угнетенная рабочая молодежь дала сдачи корпоративной машине, и окрестили Лордстаун родиной «синеворотничкового блюза».

Таким образом, производство в Лордстауне было расстроено — да и конструкторское решение «веги» было сомнительным. Некоторые черты, обеспечившие ей лавры машины года, начали выходить ей боком. У двигателя был облегченный алюминиевый блок и чугунная головка — и два этих металла реагировали на тепловые нагрузки по-разному. Вдобавок «безгильзовым» поршневым цилиндрам двигателя «веги» не хватало уплотнений обычных цилиндров с гильзами. Эти новшества призваны были уменьшить вес машины и расход топлива, но, к сожалению, приводили к серьезным утечкам бензина из двигателей. Инженерные инновации в Детройте снова были дискредитированы.

Ничего удивительного, что журнал Consumer Reports бесстрастно написал в сентябре 1972 года: «Похоже, „вегу“ могут отозвать». Дилерам «Шеви» пришлось заменить столько двигателей «вег», что они в шутку называли их «одноразовыми». Из-за репутации «веги» пострадали и ее продажи. В конце концов, у американцев, которые хотели приобрести малогабаритное авто, было все больше и больше вариантов, даже помимо «жука».

Японские автопроизводители продавали машины в США с конца 1950-х, хотя поначалу продавали они не много, и на то были веские причины. Первые импортные «японцы» были малюсенькими, как консервные банки, и маломощными. Примером тому может быть «тойота-тойопет», ужасный седанчик, представленный на американском рынке в 1958 году. В тот год в Соединенных Штатах было продано всего 1604 японские машины — их едва хватило бы и на одну многоэтажную парковку в мегаполисе. «Тойопет» был безнадежен по стольким статьям (начиная с самого его названия), что «Тойота» вскоре убрала его с американского рынка и снова взялась за разработки. Однако это было тактическое отступление, а не полная капитуляция.

В 1965 году компания стала поставлять в Америку свой компакт-кар «корона», который был просторней и мощней «тойопета», а также, с расчетом на американский рынок, имел кондиционированный салон и автоматическую коробку передач. В тот год компании удалось продать в США 6400 автомобилей, а в 1968-м уже 71 тысячу; в 1971-м — 300 тысяч. К тому времени модельная линейка «Тойоты» для американского рынка расширилась: в ней появились «корона-марк II», «карина», «королла» и «селика». В почти одинаковых названиях нетрудно было и запутаться, но это, похоже, никого особо не волновало.

Так же стремительно росли и продажи второй на японском рынке компании, «Ниссана». Как и «Тойота», «Ниссан» начал продавать машины в США с 1958 года, однако первая модель, разработанная специально для США, появилась только после десяти лет колебаний. Это был «Датсан 510». Затем и другие японские автомобилестроители начали экспортировать машины в США: «Субару», «Мазда», а в конце 1972 года — самая молодая и маленькая японская автокомпания «Хонда». Субкомпакт «хонда-сивик», дебютировавший в Японии ранее в том же году, имел на удивление просторный салон, был удобен в управлении и выдавал более 30 миль на галлон бензина[28] (в сравнении с 25 милями[29] «веги»). Да и вообще, по простому стечению обстоятельств, выпуск «сивика» был как нельзя кстати.

В октябре 1973-го Израиль разгромил шесть соседних арабских стран в войне на Ближнем Востоке. Вместо того чтобы залечь на дно и зализывать раны, арабы ударили нефтяным эмбарго по самому сильному союзнику Израиля, Соединенным Штатам. Цены на бензин, остававшиеся до этого поразительно стабильными в течение почти 15 лет, за считаные месяцы подскочили на 60 %. Дальше больше: начался дефицит топлива. Американцам иногда приходилось часами стоять в очереди на бензоколонке. Чтобы уменьшить очереди, в некоторых штатах была введена система четных-нечетных дней заправки, по которой машины с номерами, заканчивающимися на нечетную цифру, могли заправляться только по понедельникам, средам и пятницам. Вторники же, четверги и субботы полагались машинам с номером на четную цифру. В 1974-м конгресс с целью экономии бензина ввел новый общегосударственный предел скорости — 55 миль в час. Началась всеобщая суматоха, все хотели сделать хоть что-то для преодоления кризиса, и маленькие автомобили продавались на ура. Любые остававшиеся у американцев опасения насчет японских машин рассеялись под действием практических соображений.

Типичным тому примером может быть одна девушка, в 1975 году окончившая маленький университет на Среднем Западе. Все детство она видела, как ее дед каждые два года добросовестно покупал новый «крайслер». Однако малобюджетных вариантов, кроме «доджа-кольта», у «Крайслера» не было — и тот, собственно, производился для «Крайслера» в Японии, на заводе «Митсубиши моторс». Поэтому, сама волей-неволей купив «хонду-сивик», наша героиня украсила ее бампер «рисованной» наклейкой «Я бы лучше купила отечественную».

Первая половина 1970-х была для Америки трудным периодом. Страна пыталась оправиться от поражения во Вьетнаме, уотергейтского скандала, а также страдала от «стагфляции», зловещего сочетания стагнации и инфляции. Между тем «Большую тройку» без устали атаковал жестокими забастовками профсоюз, связали по рукам и ногам новые законодательные требования и захлестнула новая волна конкуренции. Все это обрушилось на Детройт за каких-то пять лет… Но во второй половине 1970-х «Дженерал моторс», «Форд» и «Крайслер» поняли, что настоящие неприятности только начинаются.

В 1975 году конгресс принял Закон о среднем расходе топлива автомобилями, выпускаемыми корпорациями (CAFE), согласно которому к 1985 году автопроизводитель должен был постепенно достичь «среднего расхода топлива на парк» выпускаемых машин — 27,5 мили на галлон[30] (что примерно вдвое превышало реальные показатели на 1975 год). Автокомпании запротестовали — не только потому, что стандарт казался им недосягаемым, но и потому, что закон был написан уж очень витиевато.

Леонард Вудкок и иже с ним предвидели, что «Большой тройке» проще всего будет приблизиться к топливному стандарту, компенсируя малые прибыли от малолитражек — производить их на заграничных заводах, не имевших соглашений с СРА и плативших рабочим меньше. Поэтому, по настоянию СРА, для импортируемых машин, таких как крайслеровский «додж-кольт», устанавливались отдельные стандарты расхода топлива.

Таким образом, Джи-эм, «Форд» и «Крайслер» вынуждены были по новому закону собирать большую часть своих малолитражек в Америке, несмотря на скудные прибыли от такого производства. Только так можно было избежать штрафов за более дорогие большие машины, которые приносили реальную прибыль. В то же время профсоюз заключал контракты на все более выгодных для себя условиях, и прибыль от производства малолитражек практически сводилась к нулю. «Большая тройка» была между «молотом» вашингтонских законов и «наковальней» повышавшихся профсоюзных требований.

После завоеваний 1970 года Вудкок и профсоюз устроили Детройту новое представление в 1973-м. Путем двухдневной забастовки на «Крайслере» СРА добился значительного повышения зарплат, оплаты стоматологических услуг для членов семей рабочих, улучшения пенсионных льгот, добавления семи дней отпуска на три года контракта — и, в довершение всего, права рабочих уходить на пенсию в любом возрасте при стаже 30 лет, с полным пенсионным обеспечением. Вслед за «Крайслером» эти условия послушно приняли Джи-эм и «Форд». В итоге можно было начать работу в сборочном цехе в 18 лет, сразу по окончании средней школы, уйти на пенсию в 48, а потом жить припеваючи или найти другую работу. Если пенсионер доживал до 79 лет, получалось, что он (или она) проживал на пенсии дольше, чем работал.

А благодаря постоянным улучшениям медицинской страховки, позволявшей членам профсоюза пользоваться медицинскими услугами в любом объеме, ничего не доплачивая на месте или из зарплаты, до 79 лет доживало все больше пенсионеров автопромышленности. Ничего удивительного, что члены профсоюза и пенсионеры не экономили на здоровье. Работники же, уходившие на пенсию рано, получали дополнительные медицинские выплаты до назначения им пособия социального страхования.

С 1972 по 1975 год затраты на пенсионное обеспечение членов СРА подскочили с 43 до 83 центов в час. «Пенсионные расходы существенно превысили наши прогнозы», — сообщал один старший штатный сотрудник СРА в рабочей записке Вудкоку. В апреле 1977 года вице-президент союза Ирвинг Блюстоун признался, что его «ошеломил» тот факт, что 29 % почасовиков «Дженерал моторс», ушедших на пенсию за прошедший год, были моложе 55 лет. «Мы знали, что тенденция к раннему уходу на пенсию усиливается, — заявил Блюстоун, — однако такие показатели просто поразительны».

Успехи профсоюза пугали даже самого Вудкока — и в 1977-м он уволился, став дипломатическим представителем (а позднее послом) США в Китае. Вернувшись однажды в Детройт, в беседе со старым другом Вудкок признался: «У членов нашего профсоюза самые лучшие контракты, какие только могут быть у людей с их уровнем навыков и образования. Но мы сами убедили их в том, что каждый новый контракт должен давать им еще больше прав». Пустив рабочих к профсоюзной кормушке, отогнать их лидеры СРА уже не могли.

Менеджеры же компаний не слишком-то сопротивлялись претензиям профсоюза, даже неоправданно высоким по сравнению с ростом эффективности производства, — ведь при повышении зарплаты рабочих руководству тоже кое-что перепадало. Происходило это потому, что автопроизводители следовали политике «надлежащего» соотношения зарплат менеджеров и рабочих и потому давать управленцам меньшие льготы, чем синеворотничковым массам, не собирались. Никакого тайного сговора менеджеров тут не было — просто всем так было удобно. Таким образом, по сути, в «Большой тройке» происходил массовый отток средств от акционеров к работникам — как к синим, так и к белым воротничкам. Детройтцы даже благодарно величали «Дженерал моторс» «Добрая моторс» и «Мать родная моторс».

За все это кому-то приходилось-таки расплачиваться — и крайними стали, к несчастью, потребители. С 1971 по 1974 год цена «веги» стандартной комплектации выросла почти на 20 %, превысив 2500 долларов. То есть именно тогда, когда Детройту нужно было увеличить продажи, чтобы покрыть резкий рост заработных плат и пособий, повышение цен на детройтские машины толкало американцев покупать импортные машины.

Кроме цен у потребителя были и другие причины. В начале 1987 года гражданин из Чикаго, приобретя новый «олдсмобиль», с удивлением обнаружил, что в нем стоял не хваленый двигатель «олдс-рокет V8», а двигатель «шевроле» похожего габарита. Выяснилось, что у «Дженерал моторс» просто закончились двигатели для «олдсмобилей», и вместо них поставили моторы «шеви». Владелец злосчастного «олдса» подал жалобу прокурору штата, и вскоре на «Дженерал моторс» было подано около 250 публичных и частных исков. Компания настаивала на том, что ничего плохого не сделала, ведь оба восьмиклапанных двигателя были на 350 кубодюймов[31] и 170 лошадиных сил.

Однако вся суть претензии была в том, что мотор «олдсмобиля» «рокет V8» рекламировался как превосходящий простой «шеви V8», отсюда была и соответствующая надбавка в цене. Через год Джи-эм согласилась выплатить владельцам «олдсов» 40 млн компенсации. Для компании, зарабатывающей миллиарды долларов в год, это были гроши — гораздо серьезней пострадал ее имидж. Скандал с «рокетом» стал очередной каплей, грозившей вот-вот переполнить чашу терпения покупателей.

Сказывалось на общественном доверии к Детройту и ухудшение качества его продукции. В 1970 году детройтские инженеры — в массе своей талантливые и увлеченные — с трудом пытались не просто приспособиться к новым законодательным требованиям, а создать переднеприводной автомобиль, чтобы кардинально понизить расход топлива. Июньский выпуск Consumer Reports на 1978 год сообщал результаты тестирования «доджа-омни», нового переднеприводного субкомпакта, разрекламированного как сверхоружие против конкурентов-импортеров. Машину собирали на белвидерском заводе, где работал Фред Янг. В журнале говорилось о том, о чем Янг и его коллеги и так знали, но не могли и не хотели исправить из-за нежелания руководства прислушиваться к мнению рабочих: недоделок в «омни» было хоть отбавляй.

Consumer Reports нашел в нем 37 дефектов. Топливный бак был пробит гвоздями при обшивке днища. Правая задняя шина отличалась размерами от остальных трех. Из-за замыкания в проводах при каждом повороте руля машины гудел клаксон. Все это походило на анекдот — вот только почему-то никто не смеялся. Но по сравнению с проблемами «форда-пинто» это были еще мелкие огрехи.

Надо отметить, что некоторым владельцам «форда-пинто» — как, впрочем, и «веги» — их машина вполне нравилась. Один из них — по счастливому совпадению его звали Эдвард Пинто — в 1971 году получил диплом бакалавра Университета штата Иллинойс в городе Шампейн, где был главой студенческого совета. Осенью, перед его отъездом в школу права Университета штата Индиана, родители купили ему новенький «пинто» — конечно же из-за названия. Через десять лет, наездив на «пинто» 100 тысяч миль[32] без забот и хлопот, парень продал его. Эд и его девушка дружили с другой парочкой и часто все вместе выезжали на свидания. Друзья их сохранили такие теплые воспоминания о том, как они прижимались друг к дружке на тесном заднем сиденье, что даже со свадьбы попросили Эда увезти их в том же «пинто».

Это один из примеров прелестных автомобильных воспоминаний, свидетельство того, что американская любовь к автомобилям не ограничивалась маслкарами и «корветами». Однако ту историю с «пинто», которая попала в заголовки газетных статей по всей стране, прелестной назвать нельзя. Скорее трагической и смертельной.

Душным летним вечером в августе 1978-го три девушки из Индианы — две сестры и их кузина — ехали на подготовительный баскетбольный матч на стадион около города Элкхарт. В их «пинто» сзади въехал превысивший скорость автофургон. «Как будто огромная напалмовая бомба рванула», — вспоминал свидетель. К его ужасу, все три девушки сгорели заживо.

Месяц спустя большое жюри в суде Индианы со ссылкой на принятый год назад закон штата, по которому уголовному преследованию подлежали не только физические, но и юридические лица, признало «Форд мотор компани» виновной в «убийстве по неосторожности». В тексте приговора не упоминался ни один конкретный руководитель «Форда», а назначенное судом (максимальное по данной статье) наказание было, как ни дико это звучит, всего лишь штрафом в 30 тысяч долларов — сущие копейки для компании масштабов «Форда». Из чисто финансовых соображений «Форд» мог даже сократить свои потери, признав себя виновным. Но «Форд» этого делать не собирался, ведь на кону были не просто 30 тысяч долларов, а репутация компании.

К сожалению, сослаться на неосведомленность о проблемах «пинто» для «Форда» было невозможно. Почти целый год назад, в сентябре 1977-го, малоизвестный журнальчик под названием Mother Jones опубликовал результаты своего шестимесячного исследования на тему того, почему «пинто» могли загораться при заднем столкновении. Топливный бак машины стоял за задней осью, а не на ней (согласно запатентованной безопасной схеме самого «Форда»), писал журнал. Если в кузов «пинто» въехать на скорости даже тридцать миль в час[33] (поясняло издание), «трубка, идущая от крышки бензобака, отрывается от бензобака, и бензин тут же хлещет на дорогу».

Разработчики «Форда» знали об этом при запуске его в производство, писал журнал. Однако при подсчете затрат и выгод выяснилось, что количество жизней, которые можно было бы спасти, не стоило дополнительных пяти долларов, которые пришлось бы вложить в усовершенствование конструкции. «Горящие „пинто“ стали для „Форда“ таким позором, — добавлял автор, — что компания обрезала радиоролик, изначально кончавшийся словами: „Пинто“ оставляет теплые чувства».

Статья Mother Jones произвела фурор, и на нее написали отзывы такие крупные издания, как The New York Times. Через несколько недель министерство транспорта США начало собственное расследование дела. В июне 1978-го суд присяжных в Калифорнии присудил 128 миллионов долларов компенсации мальчику, серьезно обгоревшему в автокатастрофе с участием «пинто». Вскоре «Форд» объявил, что отзывает 1,5 миллиона «пинто», произведенных с 1971 по 1976 год, для устранения неполадок. Однако уведомление об этом дошло до владельцев машин только через несколько месяцев, когда наконец были произведены необходимые запчасти. Те три девушки из Индианы его так и не получили.

Когда в январе 1980-го начался судебный процесс, прокурор сказал присяжным, что «Форд» «сознательно предпочел прибыль человеческим жизням». В качестве доказательств он пытался привести более 200 внутренних документов «Форда», которые, по его мнению, подтверждали заключение Mother Jones: «Форд» с самого начала знал о проблеме «пинто» и мог ее избежать. Однако адвокаты компании убедили судью исключить из дела все документы, кроме пары дюжин, переведя внимание суда с конструкции «пинто» на обстоятельства данного конкретного ДТП.

Как отмечали адвокаты, въехавший в машину девушек фургон не прошел техосмотр. Водитель уже не первый раз нарушал правила дорожного движения и сам признал, что не следил за дорогой. И главное, продолжала защита, фургон ехал так быстро, что от столкновения загорелась бы машина с любой конструкцией бензобака. 13 марта, после двух месяцев заседаний, суд принял доводы «Форда» и признал компанию невиновной.

Заголовки «Невиновен» были для «Форда» и радостной новостью, и грустной. Оправдание явно было лучше осуждения, однако из-за всей этой юридической шумихи суд общественности был к компании неизмеримо строже. Это был очередной конфуз, наряду с претензиями к качеству «веги», ляпом с двигателями «олдс-рокет» и десятками тысяч неисправностей проданных машин. Репутация Джи-эм, «Форда» и «Крайслера» менялась кардинально. Они, долгие десятилетия бывшие символами гордости и процветания Америки, теперь выставлялись бездушными корпоративными аппаратами, потерявшими всякое уважение к потребителю. Скандал, начатый в 1965-м «корвэйром», с «пинто» дошел до своего логического завершения.

Что интересно, через два месяца после окончания суда в Индиане «Форд» выиграл государственный контракт на сумму 19,2 миллиона долларов на поставку 4994 «пинто» Почтовой службе США. В конце концов, дешевле «Форда» это никто не взялся сделать.

За несколько месяцев до судебного процесса по поводу «пинто» в Детройте начал развиваться кризис другого рода. В начале 1979-го, как только американцы стали возвращаться к большим машинам, приносившим Детройту прибыли, Иранская революция спровоцировала второй нефтяной шок за последние десять лет, и цены на бензин снова взлетели. Начался экономический кризис, продажи автомобилей упали, а «Крайслер» объявил о рекордных 207-миллионных убытках за второй квартал года. Однако рекорд продержался недолго: убытки третьего квартала достигли ошеломляющей (по тем временам) цифры 460 миллионов.

К тому времени глава компании Джон Риккардо уже несколько месяцев вел переговоры о получении федерального кредита в размере 1 миллиард долларов. Эта просьба поначалу натолкнулась на стену всеобщего скептицизма. «Обычное оправдание таким просьбам — сохранение рабочих мест, — рассуждала передовица Washington Post. — Однако сохранение рабочих мест только ради их сохранения опасно». Президент Джимми Картер, как и конгресс, игнорировал просьбу «Крайслера». А престижный Круглый стол бизнеса, состоящий из глав самых авторитетных компаний Америки, заявил, что он против финансовой помощи «Крайслеру».

То же мнение высказал и глава «Дженерал моторс» Том Мерфи, который не мог даже вообразить тогда, что его собственный преемник через 30 лет будет умолять Вашингтон о гораздо большей сумме — однако история повторится снова: нежелание президента помочь, скептически настроенный конгресс, падение продаж, прохладное отношение прессы и общественности. Вот только счет в 2009-м будет в 50 раз больше.

Однако, разумеется, никто не предвидел этого в ноябре 1979-го, когда отчаявшийся совет директоров «Крайслера» снял Риккардо с должности, заменив его 55-летним Ли Якоккой, год назад с позором публично уволенным из «Форда». Более десяти лет Якокка был правой рукой и наиболее вероятным преемником Генри Форда II — но, как выяснилось, двум этим эго было слишком тесно даже в такой большой компании, как «Форд».

После увольнения из «Форда» Якокка стал правой рукой Риккардо в «Крайслере». Как Якокка позже признался, он никогда бы не сделал этого, если бы знал, насколько плохи были дела компании. Около 80 тысяч непроданных автомобилей «Крайслера» стояли под Детройтом в «банке продаж» (как политкорректно назывались стоянки-склады, на которых сиротливо пылились машины, собранные не под заказ от дилеров). Это была настоящая управленческая катастрофа.

Но нет худа без добра, и кризис хотя бы способствовал взаимопониманию между автопроизводителем и СРА. Они объединились для лоббирования, и в конце декабря 1979 года конгресс был вынужден принять Закон о гарантии кредита компании «Крайслер». Государство согласилось выступить поручителем при выдаче «Крайслеру» заемных средств от частных кредиторов в размере до 1,5 миллиарда долларов, — но лишь при условии соблюдения компанией весьма строгих требований. В том числе продажи корпоративных самолетов. (Они были особенно бросающимся в глаза символом неумеренной роскоши — «Большая тройка», к сожалению, так и не усвоит это даже через 30 лет.) «Крайслеру» также пришлось пойти на поклон к СРА, частным банкам и иным организациям.

Профсоюз дал согласие (хотя и не без ропота в его рядах). Однако банки оказались еще неуступчивей. Уговорить их удалось лишь через 6 месяцев усилий и отчаянных переговоров, когда «Крайслер» уже практически оказался без средств. 1 апреля 1980 года, когда в переговорах наступил очередной переломный момент, молодой финансовый директор «Крайслера» Стив Миллер, пригласив банкиров к себе в кабинет, объявил, что «Крайслер» подал заявление о банкротстве. Гости его так и замерли, и тогда Миллер с улыбкой напомнил им, что сегодня день дурака.

В итоге только благодаря исключительному упорству Якокки и дерзости его подчиненных «Крайслер» получил все скидки, льготы и кредиты, и Америка первый раз увидела, как автомобильную компанию выводят из кризиса. Известный фолк-музыкант Том Пэкстон увековечил это событие в песне под названием «Назовусь я Крайслер Том». Был в ней и такой куплет:

Назовусь я Крайслер Том И поеду в Вашингтон. И скажу политиканам: Вы мне, мол, должны помочь. Вы Якокке денег дали — Я бы тоже взять не прочь.

ГЛАВА 5. «ХОНДА» НА КУКУРУЗНЫХ ПОЛЯХ.

Губернатор Джеймс Э. Роудс, видная политическая фигура штата Огайо, был политиком старой закалки и любил масштабные проекты. Однажды он предложил построить мост через реку Эри от Кливленда до Канады, чтобы подтолкнуть торговлю — это была одна из немногих его идей, не воплотившихся в жизнь. Вся его политическая карьера прошла под одним девизом: «Рабочие места и прогресс».

11 октября 1977 года Роудс устроил в капитолии штата пресс-конференцию, на которой объявил, что в Огайо будет построен новый завод зарубежной компании, который создаст новые рабочие места (хотя на начальном этапе их будет менее сотни). Японская «Хонда мотор компани», сказал губернатор, откроет мотоциклетный завод под Мэрисвейлом, примерно в 35 милях к северо-западу от Колумбуса. Роудса, стоявшего рядом с улыбающимися представителями «Хонды», спросили, не планирует ли «Хонда» расширить производство и начать производить в Огайо и автомобили. «Ну, меня бы это не удивило, — ответил словоохотливый губернатор. — Сами знаете, япошки не дураки». Все напряженно замерли, но Роудс, сообразив, что сказал не то, добавил: «Вы, конечно, поняли, что, говоря „япошки“, я имел в виду „рабочие места и прогресс!“» Публика облегченно рассмеялась.[34].

Изначально заманить «Хонду» в Огайо было не такой уж и крупной победой для Роудса. Мотоциклетный завод стал лишь утешительным призом в борьбе за новый автосборочный завод «Фольксвагена», который отошел Пенсильвании и был выстроен в Нью-Стэнтоне, под Питтсбургом. Завод обеспечил штату 2500 рабочих мест, когда стал производить «фольксваген-рэббит», преемника всеми любимого, но несколько устаревшего «жука».

Между тем «Хонда» успешно экспортировала машины из Японии в США, где продажи ее миниатюрных субкомпактов с 1972 по 1977 год взлетели более чем в 10 раз: с 20 до 220 тысяч. Пока компания обдумывала дальнейшие шаги на американском рынке, у нее неожиданно появились новые возможности: «Форд» выразил заинтересованность в том, чтобы закупать четырехцилиндровые двигатели «Хонды» для нового поколения своих малолитражек. В 1974 году, когда начались переговоры между корпорациями, Ли Якокка в качестве жеста доброй воли даже подарил основателю и президенту потенциального партнера Соичиро Хонде новый «форд-мустанг».

Однако когда американская сторона стала требовать детальных технических описаний двигателей, при этом уходя от окончательного заключения договора о поставке, делегация «Хонды» заподозрила неладное. Кроме того, о планах «Форда» прознали в СРА, и профсоюз активно выступил против сделки, считая ее угрозой для рабочих мест в цехах по сборке двигателей самого «Форда». В конечном итоге стало ясно, что в двигателях «Хонды» больше заинтересован Якокка, чем тот человек, от которого все зависело, — то есть Генри Форд II. После пары лет периодически возобновлявшихся переговоров Генри II объявил: «Ни в одной машине с моим именем на капоте не будет стоять японский двигатель». Это его решение было почти таким же судьбоносным — и почти таким же катастрофичным, — как отказ от «фольксвагена» почти тридцать лет назад.

Согласись Форд закупать двигатели «Хонды», эта маленькая тогда компания, возможно, никогда и не решилась бы производить мотоциклы, машины и вообще что-либо в Америке. Японские автопроизводители увеличили бы экспорт на американский рынок, но тем самым почти наверняка спровоцировали бы политиков на ограничение их продаж в США — если не бессрочно, то, во всяком случае, на долгие годы. Однако провал переговоров с «Фордом» убедил руководство «Хонды» в том, что стоило рискнуть и начать производить автомобили в Америке. Ведь «Хонда» опасалась не только реакции США на увеличение импорта: на собственном, японском рынке ее теснили такие старожилы, как «Тойота» и «Ниссан».

История «Хонды» как первой японской компании, которая начала производить машины в США, очень важна для понимания причин краха Детройта. Эта компания успешно управляла американской рабочей силой и мотивировала американских рабочих, демонстрируя несостоятельность любых оправданий застойным детройтским методам. Мотоциклетный завод «Хонды» в Огайо, а также автомобильный завод, открытый пять лет спустя, прорвали плотину власти «Большой тройки» и СРА. Отправляясь в рискованное путешествие на новый рынок, «Хонда» действовала осторожно и консервативно. И все равно путь компании оказался тернист и извилист. Периодические кризисы чередовались с неожиданными и все более впечатляющими успехами. Двойственная, как инь-ян, стратегия компании определялась двумя разными характерами людей, создавших компанию «Хонда мотор» на руинах послевоенной Японии.

Соичиро Хонда, основавший «Хонда мотор» в 1948-м, когда ему было 42 года, был невероятно целеустремленным инженером-самоучкой. Деловой же стороной молодой компании заведовал Такео Фудзисава. Хонда был японским гулякой, а Фудзисава предпочитал тихие вечера дома, под звуки опер Вагнера — у него даже не было водительских прав. А вот что у них было общего, так это скверный характер. Фудзисаву подчиненные даже прозвали Годзиллой, а Хонду — Мистером Громом. В концу 1954-го бесконтрольное расширение компании привело к ухудшению качества продукции, падению продаж и оскудению средств «Хонды». Только связи Фудзисавы с японскими банками помогли удержать компанию на плаву. Однако уже в 1961-м «Хонда» удивила мотогоночное сообщество, завоевав со своей командой пять верхних строчек в результатах самой тяжелой и престижной ТТ мотогонки в мире на острове Мэн. Репутация мотоциклов «Хонда» резко повысилась. Пошли вверх и продажи.

Что же до автомобилей «Хонды», то в 1961-м их еще не существовало. «Хонда» выйдет на автомобильный рынок лишь два года спустя, и то в знак протеста против действий своего правительства. В начале 60-х мощный бюрократический аппарат Японии решил, что в стране уже достаточно автопроизводителей, и вознамерился запретить вход на рынок новым. Чтобы успеть до установления запрета, в октябре 1963-го «Хонда» наскоро выпустила дрянной автомобильчик под названием S500, который насмешливые японские журналисты тут же прозвали «просто четырехколесным мотоциклом». Они были, конечно, правы — однако S500 выполнил свою миссию простым появлением на свет: «Хонда» вступила в игру.

А между тем еще в 1959-м, налаживая автомобильное производство в Японии, компания начала экспортировать маленький мотоцикл «Суперкаб 50» в США. «Суперкаб» имел открытый, мопедообразный корпус, так что на него было просто садиться и с него легко было сходить, даже женщинам. На нем стоял резвый четырехтактный двигатель полного сгорания, не требовавший смешивания бензина с маслом, как шумные двухтактные моторы других мотоциклов.

Чтобы нейтрализовать существовавшую тогда сильную ассоциацию мотоциклов с «Ангелами ада»,[35] компания запустила рекламный слоган «На „Хонде“ ездят милейшие люди», — и продажи пошли. В 1964-м имидж «суперкаба» стал еще лучше благодаря песне «Малышка Хонда», написанной «Бич Бойз», но ставшей популярной благодаря соответствующе названной группе «Хонделлз». Песни о «корветах» и маслкарах никого уже не удивляли, но гимн славному мотороллеру вновь доказывал глубину американской привязанности к моторам на колесах.

Однако мотоциклы склонны выходить из моды, и через пару лет «Хонда» снова оказалась на мели. В 1966-м бум на ее мотоциклы вдруг пропал, и продажи мгновенно упали почти на 30 %. Японским банкам пришлось выводить компанию из кризиса второй раз за 12 лет.

Несмотря на финансовые проблемы, одно подразделение компании работало стабильно, и это был инженерный центр «Хонда рисерч энд девелопмент». Это дочернее предприятие «Хонда мотор» имело в качестве капитала долю ее прибыли, а потому не сокращало своих расходов в кризис. Ее молодая инженерная элита гордилась тем, что работает под началом самого вспыльчивого босса Соичиро — а иногда и получает от него лично головомойки.

Избранные работники «Хонда Ар-энд-Ди» наслаждались своей элитарностью, порой называя остальных сотрудников «Хонды» «штатскими». Их снобизм был небезоснователен. Наведя страх на соперников «Хонды» по мотогонкам, в 1972-м они явили миру революционный автомобильный двигатель, потрясший воображение конкурентов. Система CVCC (аббревиатура, расшифровывающаяся как «горение при регулируемом завихрении смеси воздуха с топливом») пропускала воздух через двигатель так, что бензин сгорал чище — и только этот двигатель соответствовал новым экологическим стандартам США без применения каталитического конвертера. Японцы вчистую обошли Детройт на инженерном фронте.

Благодаря CVCC продажи субкомпакта «хонда-сивик» пошли вверх, а «Хонда Ар-энд-Ди» укрепился в статусе центра власти всей «Хонда мотор». Так же как представители финансовых управлений возглавляли «Дженерал моторс», «Хонду» с тех пор всегда возглавляли инженеры (всегда выходцы из «Хонда Ар-энд-Ди»). Иными словами, Джи-эм правили бухгалтеры, а «Хондой» — механики. Это и станет причиной успеха «Хонды» и краха Джи-эм.

После ухода на пенсию Хонды-сан и Фудзисавы в 1973-м их преемники спорили по поводу того, производить ли машины в Америке, и если да, то где именно. Для проработки насущных деталей идеи им пришлось прибегнуть к помощи «штатских». Один из них к тому времени уже несколько лет проработал в отделе американских продаж.

Шиге Йошида поступил на работу в «Хонда мотор» в 1962-м году, в возрасте 30 лет. Он работал в маленькой фирме по производству автозапчастей, когда мотоциклетный бум и автомобильные амбиции «Хонды» привлекли его внимание. Методичный по природе Йошида расспросил поставщиков «Хонды» о компании, и ответы его не особо воодушевили. Большинство поставщиков считали «Хонду» трудным и требовательным заказчиком, постоянно меняющим технические требования и накручивающим издержки. Однако один из собеседников заметил, что, хоть «Хонда» и привередлива, у нее всегда есть чему поучиться. И этот ответ убедил Йошиду поработать с «Хондой».

В январе 1973-го, после 11 лет в компании, Йошиду попросили помочь в создании «Хонда мотор Америка» — молодого филиала по автопродажам.

Йошида быстро определил одну из проблем нового бизнеса: «Хонда» отправляла из Японии машины, а обратно корабли шли через весь Тихий океан пустыми, что было нецелесообразно и затратно. Поэтому Йошида открыл «Хонда интернешнл трейдинг компани» для экспорта сельскохозяйственной продукции США в Японию. Однажды несколько «сивиков» по ошибке остались на борту судна — и уехали обратно в Японию уже сплющенными под тоннами зерна. Тем не менее филиал Йошиды вскоре стал для «Хонды» прибыльным делом и обеспечил карьерный рост самому Йошиде. Простой японский парень, выросший во Вторую мировую, становился успешным бизнесменом в Америке.

В 1975-м, когда объемы американских продаж «сивика» достигли новых высот, «Хонду мотор» особенно волновала одна проблема: руководство компании опасалось, что нарастание протекционистских настроений в Америке приведет к ограничениям импорта и поставит тем самым под угрозу весь американский бизнес «Хонды». Поэтому Йошиде, во главе небольшой группы экспертов, было поручено изучить, возможно ли запустить производство непосредственно в Америке. Задача эта поначалу казалась невыполнимой, по крайней мере самому Йошиде.

Никакие другие японские автопроизводители — даже такие гиганты, как «Тойота» и «Ниссан», — не собирали свои автомобили в Америке. «Хонда» же, несмотря на свои скромные успехи на американском рынке, до сих пор была относительно маленькой компанией, не способной выдержать потенциальный кризис в результате такого провального вложения, каким мог стать нерентабельный завод. И одним из многих подводных камней, которые легко могли бы потопить производство в США, был выбор места расположения завода.

Америка была огромной, и здесь, в отличие от однородной Японии, на каждом шагу были свои местные уклады и обычаи, озадачивавшие японцев. Йошиде и его коллегам нужно было найти место в разумной близости от американских производителей автозапчастей, по большей части сосредоточенных на Среднем Западе США. Расположение завода рядом с крупным населенным пунктом помогло бы нанять местную рабочую силу и уменьшило бы затраты на отправку автомобилей и мотоциклов дилерам. Но важнее всего, решили они, будет найти местность, где усердие и трудолюбие являются важными культурными ценностями.

Одним из мест, отброшенных на ранних этапах, стал Лас-Вегас, сам предложивший свой пригород «Хонде». А вот Калифорнию «Хонда» исключать не торопилась. Несмотря на всю удаленность от поставщиков Среднего Запада, Калифорния была серьезным кандидатом, как штат с самым большим числом жителей и как эпицентр рынка японских машин в Америке. Репутация «Хонды» в этом штате была крайне важна для компании.

Поэтому в начале 1976 года Йошида и его коллеги встретились с губернатором Джерри Брауном, которого за приверженность контркультуре и склонность к публичным обсуждениям философии экзистенциализма давно прозвали «губернатор Лунный Свет».

«Поясните нам, пожалуйста, господин губернатор, — попросил Йошида, — почему мы должны рассмотреть возможность строительства нашего завода в Калифорнии».

Последовала минутная пауза, а затем губернатор Лунный Свет ответил. «Хиппи, — сказал он. — Синие джинсы. Любая мода начинается в Калифорнии». Удивленный Йошида поблагодарил губернатора за эти крайне полезные соображения и вскоре вычеркнул Калифорнию из списка.

Тщательно оберегая свои намерения от внимания прессы, команда Йошиды в итоге, сосредоточила свое внимание на четырех штатах: Теннесси, Индиане, Иллинойсе — и Огайо, в котором никто не называл республиканца и члена ротари-клуба Джима Роудса «губернатором Лунный Свет». Зато заманивание новых компаний в штат было ядром его политики «рабочих мест и прогресса».

В апреле 1976-го директор по развитию бизнеса администрации Роудса, Джим Дуэрк, показал Роудсу статью в одной из газет Колумбуса, в которой говорилось, что некая японская автомобильная компания ищет место, под производственные помещения в США. Роудс предложил Дуэрку слетать вместе в Японию, чтобы разузнать побольше. Дуэрк ответил, что на организацию визита ему потребуется 2–3 недели. «Нет, — ответил Роудс, — мы летим завтра же».

Лететь без назначения встречи было безумной затеей — протокол в Японии был превыше всего, — но Роудса было не остановить. Уже утром они с Дуэрком сели в самолет до Токио. Прибыли они на место ближе к вечеру, и выяснилось, что завтра день рождения императора, который считается общегосударственным праздником. Поэтому на следующий день им удалось провести всего одну встречу с представителем «Тойоты», совершенно случайно оказавшимся на месте. Он уверил их, что «Тойота» не планирует строить заводов в США. На следующий день они встретились с представителем «Ниссана» — и снова мимо. Лишь в последний день пребывания в Японии им удалось встретиться с руководством «Хонды», они подтвердили свое намерение строить в США, но только небольшой мотоциклетный завод. К облегчению Дуэрка, вся поездка заняла только четыре с половиной дня, и обратный рейс приземлился в Колумбусе как раз за два с половиной часа до начала свадебной церемонии его дочери.

Специалисты «Хонды» окончательно утвердили штат Роудса в качестве места для нового завода только через 15 месяцев, и еще три потребовалось на приобретение участков, прокладку дорог и систем канализации. Однако к октябрю 1977-го все было согласовано. Начав с производства мотоциклов, «Хонда» ограничила риски, поскольку оно требовало гораздо меньших вложений, чем автомобильный завод. Начать с малого было сутью ее дерзкой стратегии при консервативной тактике. Поскольку американские рабочие в средствах массовой информации представлялись вечно недовольными прогульщиками, многие члены руководства «Хонды» в Токио сомневались, что компании удастся производить качественную продукцию в США. Для «Хонды» это был, по сути, тест-драйв. Но некоторым американцам все-таки не терпелось прокатиться.

Одним из первых подавших заявление в штат нового завода был 37-летний Эл Кинзер, менеджер дизельного завода в городе Кантон, Огайо. Этот южанин с типично мягкой и слегка протяжной речью два раза приезжал в Колумбус на собеседование с несколькими японскими менеджерами, после чего Йошида позвонил ему и сказал, что они с коллегой хотят сами приехать в Кантон и поужинать с Кинзером и его супругой. Кинзер подумал, что странновато проводить собеседование еще и для жены, однако оба они проверку прошли, и Эл стал первым американским технологом, нанятым «Хондой». До этого в штат были приняты двое американских секретарей, а затем на мотоциклетный завод был набран еще 61 сотрудник. В истории «Хонды» эта группа стала известна как «Первые 64».

Супружеское интервью Кинзеров было лишь одним примером того, как тщательно «Хонда» выбирала своих сотрудников. Йошида устраивал кандидатам по нескольку часовых собеседований, расспрашивал об их жизненных целях и устремлениях, а также давал им задачки, чтобы оценить внимательность кандидатов к деталям (которую считал залогом успеха любого производства). Он, к примеру, неизменно просил кандидата написать свое имя на бедже и прикрепить бедж на левое плечо. И кто-то прикреплял бедж на правое плечо, а кто-то вообще забывал надеть — таких людей из списка вычеркивали. Вновь нанятые сотрудники зачастую были из небольших городков под Колумбусом. Имея трудовой опыт в сельском хозяйстве или на неквалифицированных промышленных работах, они были рады найти место, поскольку в те времена фермы укрупнялись, а многие заводы закрывались.

Последовательность методов Йошиды впечатляла Кинзера — но от остальных его идей он был в меньшем восторге. После поступления на работу в «Хонду» Йошида сообщил ему, что сотрудники завода будут именоваться не рабочими, а «специалистами». Менеджерам полагалось носить не привычные на американских заводах рубашки и галстуки, а такие же белые форменные комбинезоны, что и этим… хмм… «специалистам». Менеджерам не полагалось не то что отапливаемых парковочных гаражей (где машины к тому же еще ежедневно мыли и заправляли), но даже и специальных парковочных мест около завода. В «Хонде» парковочные места доставались тому, кто приехал раньше — без всякого учета должностей.

Дальше больше: у менеджеров завода не было своей столовой, не было отдельных туалетов, и переодеваться в униформу они тоже должны были в общей раздевалке — ничего общего с детройтской системой. Кинзер пытался было сказать, что «Хонда» игнорирует американские традиции, — но Йошида именно этого и добивался. Он пояснил Кинзеру, что все это символическое устройство должно было помочь менеджерам и специалистам понять, что они делают общее дело. Так что менеджерам полагалось переодеваться бок о бок со специалистами. Кроме того, обязанность начальства — пояснять подчиненным управленческие решения и по возможности достигать взаимопонимания, добавил Йошида.

Первые несколько недель «Первые 64» в Огайо по большей части мели полы и наносили на них желтую разметку. Потом они начали собирать мотоциклы, но всего по 3–5 штук в день. И в конце каждого дня каждый мотоцикл разбирался обратно на части для оценки качества. Делалось это с целью развития старательности и трудовой дисциплины, которых, увы, так не хватало на большинстве детройтских заводов. Один из специалистов, только окончивший школу, ненавидел это. К тому же старший брат вечно выговаривал ему за то, что он работает на японцев. «Я считал, что работать там было ошибкой, — вспоминал он десятилетия спустя. — Постоянно спрашивал себя, какого ляда я тут делаю». Но парень не уволился. (И через тридцать лет встал во главе нового завода «Хонды» в Индиане.).

10 сентября 1979 года, после нескольких месяцев постоянного обучения, начал производство мотоциклов небольшой завод в Моррисвилле. Всего через несколько дней после его запуска Йошида неожиданно получил факс из головного офиса в Токио. Сотрудники «Хонды» в Огайо, гласило послание, должны незамедлительно начать планировать постройку автомобильного завода рядом с мотоциклетным.

Йошида был в шоке. «Хонда» только-только начала выпускать в Америке мотоциклы, и приказ о строительстве автозавода казался ему слишком уж поспешным. Тем не менее уже к середине 1980-го одному из его коллег, Тоши Амино, пришлось вести переговоры с американской строительной компанией по поводу постройки этого нового завода. Застройщик — «Лэнтроп компани» из Толедо — подробно изложил свои планы и графики на картонном плакате почти 10 ярдов[36] длиной.

Презентация проекта была расписана подетально и произвела на заказчиков хорошее впечатление. Была только одна загвоздка: представители «Лэнтропа» сказали, что реализация проекта займет три года. Амино ответил, что весьма доволен их работой, однако завод должен быть построен за 18 месяцев. Делегация «Лэнтропа» запротестовала, говоря, что это невозможно. И небезосновательно, ведь автомобильные заводы — это огромные комплексы, по размерам сравнимые с большими торговыми центрами, и к тому же требуют установки электронных роботов, многотонных штамповочных прессов и покрасочных цехов.

Однако «Хонда» не могла себе позволить растянуть строительство на три года. Чем раньше открывался завод, тем скорее он начинал производить машины и приносить прибыль. Не зная, как быть, Амино взял плакат проекта домой, разложил на полу и долго смотрел на него, надеясь найти решение. Наконец он взял ножницы и вырезал середину графика застройки. «Главное тогда были сроки — безумно короткие сроки, — вспоминал Амино почти тридцать лет спустя. — Я совершенно не знал, что делаю, но у японцев есть поговорка „слепой змей не боится“».

Построить в рекордные сроки завод — одно дело. Подготовить же сотрудников к производству машин, соответствующих стандартам качества и производительности труда, — совсем другое. Весной 1982-го, когда компания готовилась к запуску автомобильного производства в Огайо, «Хонда» решила отправить несколько десятков американских работников с мотоциклетного завода в Мэрисвейле для стажировки на японские заводы.

Когда один из сотрудников спросил: «А где в Колумбусе аэропорт?» — а вслед за ним другой поинтересовался: «И как туда добраться?» — Йошиде пришлось вспомнить, как молод и зелен еще новый огайский коллектив. Для многих из них предстоящая командировка была не только первой поездкой в Японию, но и первым полетом в жизни.

10 ноября 1982 года с конвейера в Мэрисвейле сошла первая «хонда-аккорд» (серый четырехдверный седан). К тому времени завод «Фольсквагена» в Пенсильвании, на котором хозяйничал СРА, страдал от низкого качества, рабочих волнений, а также конфликта между немцами и американцами — поэтому многие в Детройте сомневались, что «Хонде» удастся то, в чем «Фольксваген», похоже, терпел неудачу. (И действительно: в 1988 году «Фольксваген» закрыл пенсильванский завод.) Скептически настроены были даже те, кому полагалось гореть энтузиазмом, — американские дилеры «Хонды». Многие из них не заказывали «аккорды» местного производства, опасаясь, что по качеству они будут уступать собранным в Японии.

Некоторые покупатели «Хонды» считали так же. Искушенные автолюбители искали крошечный серийный номер машины около замка на водительской дверце. Номера машин американского производства начинались с буквы V, а у авто японской сборки — с J. Более чем немногие искали «Хонду» на V. Однако все изменилось, когда выяснилось, что «аккорды» из Огайо ничем не хуже японских. Американские работники «Хонды» показали, что при хорошем руководстве и уважительном отношении они могут собирать машины не хуже японцев.

Поначалу Детройт не понял этой тонкой стратегии и расширению «Хонды» в Огайо только радовался. Глава «Крайслера» Ли Якокка даже заявил, что этот ход «выровняет счет» между Детройтом и Японией, поскольку «Хонде» наконец-то придется работать с американскими кадрами. СРА тоже был доволен: его лидеры знали, что им никогда не завербовать работников японской автопромышленности (там были свои профсоюзы) — а вот мэрисвейлские работники «Хонды», стоит только штату завода достигнуть критической массы, уж точно попадут в ряды СРА. Собственно говоря, руководство «Хонды» в Токио считало так же. Верхи компании сразу поняли, что для «Хонды», как для добропорядочного «корпоративного гражданина» Америки, признание СРА будет неизбежно.

В 1983 году президентом «Хонды» стал очередной выпускник ее конструкторского бюро, Тадаши Куме. Это стало поворотным моментом в истории компании: ее основным рынком теперь стала Америка, а не Япония, хотя ее первый успех в Огайо мог и не продержаться долго. Человек, которого Куме назначил президентом «Хонда Американ маньюфекчуринг», — Соичиро Иримаджири — объяснял подчиненным, что «Хонда» сейчас как муха, жужжащая вокруг головы льва (то есть автомобильных титанов Детройта, особенно Джи-эм). Если льва слишком разозлить, он прибьет муху с одного шлепка. В действительности же разозленным львом для «Хонды» была не «Дженерал моторс», а СРА.

Профсоюз вполне обоснованно считал мэрисвейлский завод угрозой своей деятельности и намеревался принять срочные меры. Уже вскоре Дуглас Фрейзер, сменивший Леонарда Вудкока на посту президента СРА, вел личные беседы с Куме. Фрейзер был не слишком образован, однако исключительно умен и харизматичен, чем заслужил уважение и даже симпатию большинства управленцев автомобильных компаний — особенно тех, кому не приходилось каждый день иметь дело с трудовыми правилами в цехах. Переговоры с Куме прошли успешно, и Фрейзер считал, что установление СРА на заводе в Мэрисвейле — только вопрос времени.

Однако Иримаджири и других руководителей «Хонды» в Огайо, особенно Йошиду, не покидали опасения. И дело было даже не в деньгах: «Хонда» и так платила своим работникам зарплату и пособия почти на профсоюзном уровне — иначе она давно дала бы СРА все карты в руки. Йошида просто считал, что между профсоюзом и детройтскими компаниями слишком много вражды — в чем, по его мнению, виноваты были обе стороны. Да и когда между ними все шло гладко, считал он, профсоюзный контракт практически связывал руки руководству «Большой тройки». Ему, как стороннему наблюдателю, казалось бы, неизбежная сделка с профсоюзом не должна была представляться такой уж неизбежной. Собственно, так же считали и многие детройтские руководители, но не осмеливались возразить. Они не знали, как улучшить отношения с СРА, но и изгнать его со своих заводов было немыслимо.

И Детройт мирился с профсоюзным контрактом, в котором к 1980 году было уже 20 страниц. Контракт не только обязывал компании оплачивать работу группы профсоюзных работников в комитете на каждом заводе, но и ограничивал количество деталей, которые компания могла приобретать у поставщика, на заводе которого не было профсоюзного комитета. В результате зачастую автодетали приобретались по завышенным ценам, а качество их было не лучшим. В контракте также подробно регламентировались правила подачи трудовых жалоб и четырехэтапного процесса апелляции. Помимо национального контракта, на каждом заводе был заключен местный контракт, устанавливавший еще больше правил относительно того, кто что и когда мог и не мог делать.

Японские менеджеры, назначенные управлять американским подразделением «Хонды», не понимали всего этого юридического крючкотворства. Они считали, что рабочие места гарантирует успех на рынке, а не строка в контракте. Они определенно ожидали от своих «специалистов» упорного труда: работа на сборочной линии «Хонды» больше напоминала интенсивную гимнастику, и некоторые работники уже за первые несколько месяцев на заводе сбрасывали до 20 фунтов.[37] Трудовая дисциплина предполагала, что на рабочем месте нельзя, как на детройтских заводах, попивать газировку, есть и курить.

Однако у этой системы были свои преимущества: работникам «Хонды» не полагалось оставлять мозги на входе, кроме ручного труда, поощрялись и новые производственные идеи. Если чье-то рационализаторское предложение приводило к упразднению рабочих мест (в том числе и места рационализатора), людей переводили на другие работы, а не сокращали. Работникам говорили, что сокращения будут проводиться лишь в самом крайнем случае — а рост американских продаж «Хонды» (почти на 50 % с 1980 по 1985 год) означал, что таких случаев не было.

Не слишком сложная, но эффективная тактика. Сотрудники компании были единой командой, а не разбивались на группировки, напряженно стремящиеся обойти друг друга. Йошида это различие понимал, поскольку провел в Америке, пожалуй, больше времени, чем любой другой управленец «Хонды». Он считал, что японские боссы не сознают, чем чревато признание СРА, и старался его избегать — пока мог.

В декабре 1985-го СРА направил руководству мэрисвейлского завода сотни ходатайств работников «Хонды», требовавших немедленного признания СРА их представителем на коллективных переговорах. Руководству оставалось либо сразу признать СРА, либо требовать выборов представителей работников путем тайного голосования. Профсоюз перешел в наступление, и «Хонде» нужно было отвечать.

Как начальник Йошиды и глава производственного подразделения «Хонды» в США, Иримаджири отвечал за принятие решений на месте. Как только к нему на стол попали ходатайства СРА, он созвал своих менеджеров, как японских, так и американских, на субботнее совещание в Дублине, элитном пригороде Колумбуса (штат Огайо). Целый день в конференц-зале одного из местных отелей они обсуждали плюсы и минусы признания СРА и пришли к выводу, что единственным плюсом было бы предотвращение потенциального конфликта с профсоюзом. В итоге Иримаджири просто сказал: «Значит, мы будем бороться». В понедельник «Хонда» провела опрос своих сотрудников и выяснила, что 78 % были за тайное голосование.

У СРА уже был опыт подобных событий, и его лидеры знали, что делать. Агенты профсоюза подали на компанию три жалобы на нарушение трудовых прав. Обоснованные или нет, эти жалобы могли дискредитировать руководство «Хонды» и свести на нет все усилия по созданию хорошей репутации компании как автопроизводителя в США. Президент Куме, разумеется, вскоре вызвал Иримаджири и Йошиду в Токио и потребовал объяснить ему, почему огайский завод не признал СРА.

Главный удар принял на себя Йошида, и он был достаточно умен, чтобы не пытаться сразу возражать президенту. Однако и сдаваться он не собирался. Он избегал прямых ответов и обещаний, хотя было ясно, что встреча затягивается, Куме откровенно раздражается, а Иримаджири чувствует себя неловко. Наконец, к облегчению Йошиды, Куме пришлось уйти на другую встречу. Уже позднее, на обратном рейсе в США, Йошида понял, что играл с огнем. Сидевший рядом Иримаджири признался, что всю встречу пытался пнуть Йошиду под столом, чтобы тот согласился выполнить приказ Куме, — но Йошида сидел слишком далеко. Годы спустя в личной беседе Куме поблагодарит Йошиду за правильное решение.

Историки говорят, что, возможно, Наполеон проиграл битву под Ватерлоо из-за разыгравшегося некстати геморроя. Возможно, и СРА проиграл свою битву с «Хондой» только потому, что Шиге Йошида сидел вне зоны досягаемости пинка своего босса. Голосование на мэрисвейлском заводе было назначено на февраль 1986-го, но СРА попросил их отложить. Представители профсоюза чувствовали, что голосов им не хватит. Спустя несколько месяцев, когда стало ясно, что поражение неизбежно, профсоюз и вовсе «временно» отозвал свое ходатайство. Это «временно» превратилось в «бессрочно». Больше СРА никогда не требовал у «Хонды» признания.

За каких-то двадцать лет маленькая автомобильная фирма, появившись из ниоткуда, успела бросить вызов японскому правительству, своим более крупным японским конкурентам, детройтской «Большой тройке», а также могущественному Союзу работников автопромышленности. Убрав с дороги СРА, Иримаджири направил «Хонду» на путь активного расширения. Компания строила новые заводы в США и следовала «пятичастной стратегии», которая включала даже экспорт некоторого числа машин американского производства в Японию.

С 1980 по 1990 год американские продажи «Хонды» подскочили на 130 %, с 375 до 855 тысяч машин. Более половины из них были собраны в Америке, что оказалось настоящей находкой для компании в плане маркетинга и связей с общественностью. Мнение Якокки о том, что производство японских машин в Америке «выровняет счет», устранив преимущество японцев в качестве и производительности, оказалось очередным историческим просчетом. Успех «Хонды» в Огайо вдохновил других японских автопроизводителей — «Тойоту», «Ниссан» и остальных — тоже открыть в Америке собственные заводы, прозванные в руководящих кругах компаний «трансплантатами». Начался качественно новый этап автомобильного вторжения японцев в США.

Комитеты СРА были созданы на считаных «трансплантатах» — это были совместные японско-американские предприятия, куда по старой памяти попал и профсоюз. Но даже на них заключались особые контракты, гораздо более упрощенные и с менее подробной регламентацией труда, чем старые контракты «Большой тройки». Логично было бы распространить эти контракты и на Джи-эм, «Форд» и «Крайслер», однако политика СРА этого не допускала. Рухни старая система, и слишком многие члены цеховых комитетов и трудовых комиссий потеряли бы работу.

Спустя годы, в ходе своего экспоненциального роста, «Хонда» неизбежно порастеряла былой деловой дух, запал и ударные темпы, которыми она пробилась на рынок. И все же после прихода «Хонды» в Огайо все изменилось для СРА и «Большой тройки». Если в 1970-х японский экспорт подорвал рыночную олигополию детройтцев, то в 1980-х «Хонда» подорвала трудовую монополию СРА.

ГЛАВА 6. ПОКАЯНИЕ, ПЕРЕРОЖДЕНИЕ, РЕЦИДИВ.

История американского бизнеса изобилует зрелищными корпоративными катастрофами (чудесных возрождений в ней, надо сказать, куда меньше), однако немногие примеры сравнятся с «американскими горками» Детройта 1980–1992 годов. Начался этот 12-летний период с того, что «Крайслер» был на грани банкротства и умолял государственных чиновников о помощи. Недалеко от него ушел и «Форд», также сгибавшийся под тяжестью долгов. Закончился же период тем, что великая и ужасная «Дженерал моторс» пыталась остаться на плаву, а ее перепуганный совет директоров впервые за последние 70 лет (со времен Билли Дюранта) уволил исполнительного директора.

В передышках же между этими катастрофами компании «Большой тройки», особенно «Форд» и «Крайслер», устраивали невероятные возвращения и срывали рекордные прибыли, повергавшие в шок руководство самих компаний. Глава «Крайслера» Ли Якокка стал первым знаменитым главой компании в Америке; он снимался в телерекламе и издал биографию, которая стала бестселлером и в которой он с лихвой отомстил Генри Форду II за свое увольнение. Форд в книге назван «настоящим негодяем» и «злодеем». Автор, к примеру, прошелся насчет того, как Генри II хвастал, будто его любимое блюдо в столовой руководства «Форда» — простой гамбургер. Только никто, писал Якокка, не осмеливался сказать, что для бургеров босса шеф-повар использовал исключительно деликатесный бифштекс из короткого филея.

Якокку даже ненадолго выдвигали в президенты, но потом и он сам, и политики передумали. А глава Джи-эм Роджер Смит стал «антизнаменитостью» корпоративной Америки, попав, без его на то ведома и согласия, в фильм Майкла Мура 1989 года «Роджер и я». Документальная лента, полная ядовитой сатиры, высмеивала «Дженерал моторс» и ее главу за закрытие заводов и сокращение рабочих, приведшие к упадку город Флинт в штате Мичиган — родину как самого Майкла Мура, так и «Дженерал моторс».

Возможно, единственным правильным ходом «Дженерал моторс» в то десятилетие было открытие первого в Америке совместного автопроизводства с японцами. «Дженерал моторс» и «Тойота» стали вместе собирать малогабаритные автомобили на ранее закрытом заводе Джи-эм во Фремонте под Оклендом (штат Калифорния). Об открытии предприятия, названного «Нью юнайтед мотор мэньюфекчуринг инк.», или «Ньюмми», было объявлено в феврале 1983-го, всего через три месяца после начала автомобильного производства «Хонды» в Мэрисвейле.

За «Ньюмми» последовала «Даймонд стар моторс», совместная компания «Крайслера» и «Митсубиши моторс» в Иллинойсе, а также «Американ аутомотив эллианс», завод «Форда» и «Мазды» в городке Флэт-Рок, штата Мичиган (который работники «Мазды» неизменно называли «Фрэт-Лок»).[38] Все три предприятия были призваны дать Детройту непосредственное, практическое представление о работе японских конкурентов.

«Большая тройка», среди прочего, узнала, что, не в пример им, японцы не хранят (понимая затраты) на сборочных заводах недельные запасы запчастей, чтобы обеспечить постоянное их наличие. Запас у японцев был максимум на несколько часов работы — просто они рассчитывали на точность и отлаженность поставок. Они ожидали от работников рационализаторских предложений — например, по повышению эргономичности сборочных конвейеров, и поощряли такие инициативы. Вместо того чтобы заставлять рабочих нагибаться, приделывая детали под машину, японцы подняли и накренили конвейер, чтобы рабочие могли выполнять все операции стоя. Тысячи подобных мелочей и давали японцам преимущество в качестве и производительности.

Катастрофичные 1970-е, а за ними и рекордно убыточные 1980-е убедили Детройт в необходимости реформ. Крупные организации и их сотрудники зачастую сопротивляются коренным переменам, пока не настанут тяжелые времена. Но в начале 1980-х именно такие времена и стояли в Детройте.

В конце 1979 года в лексикон членов СРА вошло новое едкое словечко. 27 ноября СРА согласился на 403-миллионный «возврат» — отмену ранее выторгованных в ходе коллективных переговоров прибавок зарплат и льгот — в рамках нового трехлетнего контракта с «Крайслером». Снижения зарплат и льгот требовало законодательство: иначе многострадальный «Крайслер» не получил бы государственных кредитов. Однако рядовые члены профсоюза соглашаться на это не спешили. Президенту Дугласу Фрейзеру, хорошо понимавшему, что «Крайслер» дышит на ладан, пришлось провести серьезную агитационную кампанию. Якокка же тем временем умасливал рабочих и конгресс, говоря, что сам лично готов работать за доллар в год. В итоге ему заплатили опционом на акции «Крайслера», который впоследствии принес ему миллионы.

В США начинался трехлетний экономический кризис, особенно ощутимо ударивший по «Большой тройке», поскольку им пришлось бороться сразу и с упадком бизнеса, и с растущей конкуренцией со стороны японцев. С 1979 по 1982 год совокупные убытки «Крайслера» и «Форда» превысили 5 миллиардов долларов, что по тем временам было просто астрономической суммой.

В 1981-м терпела убытки (763 млн) даже великая Джи-эм, которой до тех пор даже во времена Великой депрессии удавалось избежать потерь. В начале следующего года Джи-эм и «Форд» получили возвраты от профсоюза: заморозку зарплаты на два с половиной года, отсрочку выплат на стоимость жизни и упразднение некоторых оплачиваемых выходных. Однако глава «Дженерал моторс» Смит тут же совершил исторический промах.

В тот же день, когда профсоюз проголосовал за возвраты, Джи-эм обнародовала свой новый порядок выплаты зарплат, дававший управленческому звену преимущества в получении премий (эти положения были тщательно замаскированы мелким шрифтом в извещении о ежегодном собрании акционеров, но незамеченными не остались). Барыши явно доставались не только профсоюзу. Фрейзер и его соратники, конечно, эту попытку пресекли, но слово не воробей — в последующие десятилетия компании предстояло платить за эту ошибку многочисленными стычками с профсоюзом.

В феврале 1982-го общее число работников «Большой тройки», сокращенных или отправленных в бессрочный отпуск, перевалило за 250 тысяч (что было почти в два раза больше, чем число почасовиков, оставшихся в Детройте к 2009 году). Сокращали даже «белых воротничков». В 1983-м «Крайслер» урезал свой управленческий состав до 22 тысяч (по сравнению с 40 тысячами пять лет назад).

Однако все эти невзгоды шли компаниям на пользу, особенно «Крайслеру», на котором шли самые радикальные сокращения. В 1983-м компания сумела восстановиться и выплатить гарантированные государством займы на семь лет раньше графика. Сама выплата была обставлена в виде целой церемонии, на которой Якокка стоял перед огромным чеком на сумму 863 миллиона («как Паттон с флагом», любили говорить представители пиар-отдела компании, имея в виду первую сцену кинофильма «Паттон», где генерал стоит на фоне американского флага во весь экран).

С 1979 по 1983 год драконовские снижения затрат на производство понизили точку безубыточности «Крайслера» (количество автомобилей, которые ему необходимо было производить ежегодно для получения прибыли) в два раза, с 2,4 до 1,2 миллиона. «Мы намерены удерживать этот уровень», — писал Якокка в отчете компании за 1984 год. (Однако едва государственные займы были выплачены, компания тут же приобрела целую эскадрилью корпоративных самолетов.).

В качестве главы «Крайслера» Якокка был поразительно успешным «коммивояжером» и становился популярным героем телерекламы компании. «Если сможете найти машину лучше — купите ее», — вещал он с экранов телевизоров. К тому же Америка наконец-то начала пожинать плоды рейганомики. Общие продажи легковых и грузовых автомобилей компании после снижения до 10,6 миллиона в 1982 году в 1986-м скакнули до рекордных 16,3 миллиона (более чем на 50 %). Их рост был как дождь после долгой засухи, ведь для продаж в автомобильной промышленности принцип «чем больше, тем лучше» верен как нигде.

Разработка нового автомобиля и выпуск его на рынок требуют от компании огромных постоянных издержек. Это заработные платы инженеров, дизайнеров, специалистов по безопасности; добавьте к ним еще миллиардного порядка затраты на содержание заводов, производственное оборудование и детали; приплюсуйте миллионы маркетинговых расходов, а также заработные платы и пособия рабочих, которые собирают сами автомобили. Поэтому автопроизводитель может возместить свои издержки и начать получать прибыль, только когда продажи достигают определенного уровня (для разных автомобилей и разных компаний он разный). Однако как только эта вершина взята, остается только снимать сливки, и чем выше продажи, тем гуще сливки. В 1984-м сливки у «Крайслера» были особо жирными благодаря его экономическому подъему и стараниям воинственного, но гениального главы его опытно-конструкторского отдела Хэла Сперлиха.

В начале 1960-х именно Сперлих был главным разработчиком «форда-мустанга», однако он не поладил с Генри Фордом II, который в 1977 году его уволил. В итоге Сперлих оказался в «Крайслере» за год до того, как туда пришел Якокка. Уходя из «Форда», Сперлих унес с собой чертежи автомобиля, который Генри Форд II, несмотря на настояния Сперлиха, упорно отказывался пускать в разработку. Это был небольшой пассажирский фургон на легком полноприводном шасси вместо тяжеловесной ходовой части с задним приводом, использовавшейся тогда на фургонах и пикапах. У «Форда» такой платформы не было, но, что интересно, она была у «Крайслера», когда туда пришел Сперлих — как будто Микеланджело нашел себе идеальный кусок мрамора.

Только Сперлих нашел не камень, а металл: четырехцилиндровый двигатель на 2,2 литра и полноприводную трансмиссию от европейского автомобиля «Крайслера» «симка». Именно такая конструкция в свое время легла в основу «доджа-омни» и «плимута-горизонта», изначальные недостатки которых после сомнительного дебюта удалось устранить — а также кей-каров («плимут-валиант» и «додж-ариес»), на которых «Крайслер» выехал из кризиса. Та же основа оказалась идеальной для проекта Сперлиха. И Якокка, в отличие от Генри Форда II, готов был его выслушать.

«Крайслер» начал выпускать мини-вэн осенью 1983-го, в начале модельного сезона-84. Новый автомобиль фактически представлял собой шасси от кей-кара, на которое была посажена большая коробка. В салоне возможна была установка третьего ряда сидений там, где в обычном седане располагался кузов. Мини-вэнам катастрофически не хватало мощности, особенно для перевозки семей и полного набора детских принадлежностей. «Крайслер», сокращавший тогда издержки производства, не делал шестицилиндровых двигателей, а потому новой модели приходилось довольствоваться четырехцилиндровым. Качество ее тоже было под сомнением. Когда на пресс-конференции Якокке нужно было торжественно съехать на первом мини-вэне с конвейера, у машины заело заднюю раздвижную дверцу, и уважаемые гости компании не могли вылезти с заднего сиденья. В ответ на хихиканье репортеров глава отдела по связям с общественностью «Крайслера» объявил, что случайно сработала блокировка дверей для безопасности детей. На самом деле никакой блокировки в машине не было, однако журналисты этого не знали.

Несмотря на все свои недостатки, мини-вэн был, несомненно, ценен своими достоинствами. Он был достаточно малогабаритным для обычного гаража (почему и был назван «караваном»),[39] но и достаточно вместителен, чтобы перевозить до семи человек. Сиденье водителя располагалось достаточно высоко, чтобы женщина-водитель имела свободный обзор, а в фургоне было достаточно пространства, чтобы дети не начали драться за место, сводя с ума родителей. «„Караван“ — по-настоящему многофункциональное транспортное средство, идеально подходящее как для семейного, так и для индивидуального образа жизни», — гласили коммерческие брошюры «Крайслера».

Производились мини-вэны в Канаде, и тем не менее «Крайслер» попросил у Брюса Спрингстина разрешения использовать в рекламе его хит «Рожденный в США». Певец отказал, и «Крайслер» просто заказал себе похожую песню под названием «Рожденный в Америке».

В 1984 году, когда мини-вэн Сперлиха властвовал на рынке, «Крайслер» продал более 1,7 миллиона легковых и грузовых автомобилей, что на полмиллиона превышало его точку безубыточности. В тот год все заводы компании открыто работали сверхурочно. Прибыли достигли 2,4 миллиарда — больше, чем «Крайслер» заработал за предыдущие 15 лет совокупно. Благодаря налоговым кредитам, предоставленным вследствие прошлогодних убытков, компании не нужно было платить подоходный налог, но на фоне таких прибылей эта льгота была только вишенкой на торте. После долгих лет кризиса дела «Крайслера» наконец-то налаживались.

Фред Янг на белвидерском заводе работал по девять часов в день плюс полную смену каждую вторую субботу. К тому времени он проработал на «Крайслер» почти 20 лет; на его веку компания успела уже и почти кануть в небытие, и достичь невероятного процветания. Угроза со стороны японских конкурентов заставила «Крайслер» повысить качество продукции, которая хоть и не достигла уровня «Хонды» и «Тойоты», но стала гораздо лучше.

Всего несколько лет назад Янг и другие работники «Крайслера» опасались закрытия компании. Теперь же для Белвидера и остальных заводов «Крайслера» наступили хорошие времена. Профсоюзные возвраты, сделанные несколько лет назад, были отменены (в «Форде» и Джи-эм тоже). Фред Янг и его коллеги наслаждались оплатой за сверхурочные часы и даже стали называть Якокку «дядюшкой Ли».

Растущая популярность Якокки даже обеспечила ему эпизодическую роль в сериале «Полиция Майами: отдел нравов». Когда журнал Parade по ошибке объявил, что Якокка готов бесплатно появляться на «днях рождения, благотворительных мероприятиях и бар-мицвах», на «Крайслер» обрушилась такая лавина заявок, что компании пришлось нанять троих сотрудников только для разбора почты. Журнал Time, окрестивший Якокку в 1983-м «Возвращенцем автоиндустрии», в 1985-м снова поместил его на обложку в статье под названием «Америка любит слушать Ли».

Якокка действительно за словом в карман не лез (хотя не всем его высказываниям было место в Time). Однажды, когда The Wall Street Journal поместила неодобрительную статью рядом с рекламой «Крайслера», Якокка устроил разнос своему главе отдела по связям с общественностью. В ответ же на объяснения незадачливого рекламодателя о том, что новостями и рекламой в газете заведуют разные отделы, Якокка только помахал у него перед носом своей неизменной сигарой и рявкнул: «Хочешь сказать, что нас поимели из-за того, что мы стояли рядом?».

Среди ухарского управленческого звена «Крайслера» нецензурная лексика была так же нормальна, как, скажем, слово «мини-вэн». Главы его, в том числе сам Якокка и Сперлих, в свое время сбежали из застегнутого на все пуговицы «Форда» и теперь называли себя «бандой Форда».[40] Большинство из них рискнули карьерой, перейдя в «Крайслер», поддавшись на уговоры Якокки, подкрепленные щедрыми обещаниями акций компании. Позднее, когда акции «Крайслера» с 1981 по 1987 год подскочили с менее доллара до 22 (цена с учетом дробления), «банда Форда» разбогатела, как настоящие капиталисты.

В это же время с «Крайслером» связал свою судьбу (и благосостояние) еще один человек. В возрасте тридцати шести лет, после почти пятнадцатилетней работы школьным учителем и тренером в штате Мэн, Джину Беннеру захотелось новых приключений. Один его старший приятель, который был дилером «Крайслера» в городке Саут-Пэрис, предложил Беннеру приобрести долю в его бизнесе.

Лучшего времени для этого и придумать было нельзя. Страна только что вышла из экономического кризиса, американцы покупали машины вовсю, а многочисленные знакомства Беннера по старой работе обеспечивали ему широкий круг потенциальных покупателей. Он быстро смекнул, что, так же как и в педагогике и тренерской работе, в торговле машинами важно уметь работать с людьми, ведь доверие гарантирует продажу. Уже вскоре он продавал достаточно автомобилей, чтобы зарабатывать больше учителя и улучшить дела своего дилерства.

Пока «Крайслер» восставал почти из мертвых при помощи мини-вэна, «Форд» ставил все на новый угловатый седан средних размеров под названием «таурус». Разработки его добился президент «Форда», правая рука Генри, Дональд Э. Петерсен — несколько темпераментный, но талантливый ветеран планирования производства. В начале «программы» «тауруса» (так в Детройте называется процесс разработки нового автомобиля) Петерсен приехал в «Дизайнерский купол» «Форда» и расспросил дизайнеров, нравится ли им новая машина. Когда они с недоумением воззрились на него, он предложил им нарисовать машину, которую хотелось бы водить им самим.

Такое вроде бы простое и логичное предложение удивило и озадачило дизайнеров. До этого «Форд» десятилетиями копировал Джи-эм, верную своим вертикальным, квадратным и безликим формам. Они, конечно, никого не раздражали, но были скучны, как овсянка на колесах (хотя никто этого не признавал). Однако Петерсен настоял на своем, и дизайнеры вернулись к своим планшетам. В итоге из-под их карандашей вышли «таурус» и его полублизнец «меркьюри-сэйбл» — плавные, округлые и больше похожие на седаны «ауди» и других «европейцев», чем на американские машины.

Между тем инженеры «Форда» установили, как объявила компания, «более 400 лучших черт автомобилей конкурентов во всем мире», и поставили себе цель превзойти стандарты конкурентов во всем, от сидений до подвески. Пять лет и 3 миллиарда долларов смогли приблизить «таурус» и «сэйбл» к стандартам конкурентов. В декабре 1985-го, после назначения Петерсена главой компании, эти модели были выпущены в продажу с базовой ценой 9645 долларов.

Детройтские соперники «Форда» немедля разнесли дизайн машин в пух и прах. Якокка сравнил «таурус» с «летающей картошкой», а быстро двигавшийся по карьерной лестнице вице-президент Джи-эм Боб Стемпель назвал «таурусы» и «сэйблы» «быками и мохнатыми зверьками». Первые партии этих машин, как и первые мини-вэны, страдали техническими недостатками, включая неполадки выхлопной системы, испускавшей диоксид серы, как будто машину страшно пучило. Начальство «Форда» затаило дыхание (конечно, в переносном смысле слова), потому что от новых моделей зависело все.

И они себя оправдали: уже через несколько месяцев «Форд» подчистую распродавал все производимые «таурусы» и «сэйблы». Кроме того, волшебным образом росли и продажи старых моделей. Руководство «Форда» несколько лет так опасалось слишком потратиться на разработку «тауруса», что не решалось вложиться в уменьшение «форда-краун-виктория», «линкольна-таун-кара» и других громоздких ветеранов своей линейки. Но это оказалось и к лучшему. В середине 1980-х, вопреки всем прогнозам, цены на бензин упали, и американцы снова стали покупать большие машины. «Краун-вик» и «таун-кар», конечно, не удостоились лавров «тауруса» и «сэйбла», но на деле оказались гораздо прибыльней, поскольку их разработка осуществлялась давно и все затраты и так были отбиты.

В 1986 году компания продала 6 миллионов автомобилей по всему миру — примерно столько же, сколько в 1979-м, только с прибылями в три раза больше, благодаря тому что за это время «Форду» удалось сократить издержки производства на 5 миллиардов. В 1985 и 1986 годах компания подняла дивиденды по своим акциям в пять раз и провела дробление акций «две на три».

Параллельно Петерсен пытался менять воинственный и своекорыстный дух компании, хотя и с сомнительным успехом. Работники посещали тренинги, на которых их просили обнять сидящего рядом. Исполнительный вице-президент Боб Лутц над такими штучками только смеялся. Он даже написал сатирический «разговорник фордовского новояза», напичкав его такими терминами, как «командно-ориентированный трансформационный выкуп собственных акций» и «интерактивный поствраждебный консенсус». Такое непочтительное отношение к корпоративным инициативам начальству не понравилось, и уже вскоре Лутц переместился в «Крайслер», пополнив ряды «банды Форда».

В это время «Форд» установил новые, уникальные для Детройта отношения сотрудничества между работниками и управленцами, которые резко отличались от угрюмой атмосферы рабочего саботажа, ставшей столь губительной для «веги» в Лордстауне. С подачи Петерсена в «Форде» был внедрен «статистический контроль производственных процессов», позволявший работникам отслеживать качество производства. По иронии судьбы, метод этот был изначально разработан в Америке, однако «Большая тройка» им пренебрегла, и впервые он начал применяться в Японии — классический пример самонадеянной недальновидности, ставшей в Детройте уже наследственной. Но вот теперь «Форд», похоже, менял свои взгляды и приближал качество своей продукции к японским стандартам.

И в процессе всего этого компания становилась настоящим Клондайком. В 1986 году, впервые за 62 года, прибыли «Форда» (3,3 миллиарда долларов) оказались выше прибылей «Дженерал моторс», несмотря на то что последняя была его на 40 % крупнее. В 1988-м прибыли достигли 5,3 миллиарда, что было рекордным показателем за всю историю мирового автомобильного бизнеса. С 1980 по 1989 год цена на акции «Форда» подскочила на 1500 %. Единственной палкой в его колесах стала смерть патриарха, Генри Форда II, наступившая 29 сентября 1987 года, в 70-летнем возрасте. С его кончиной клан владельцев «Форда» (имевший всего 4 % капитала, но 40 % голосов по своим акциям с дополнительными правами голоса) лишился долгосрочного лидера.

Зато, благодаря невероятным успехам «Форда», росла популярность Петерсена. По мере того как росли показатели качества и прибыли компании, когда-то безвестный ее глава грозил отобрать у Якокки лавры медиагероя «Города моторов». Роджер Смит же заявлял, что его не волнуют сравнительные показатели Джи-эм и «Форда»: «Форд» ведет краткосрочную стратегию, пояснял он, а Джи-эм инвестирует в XXI век.

По мнению Смита, «Форд» разрабатывал только новые модели, в то время как сам он разрабатывал кое-что помасштабней: совершенно новый тип корпорации. В 1984 году Смит упразднил сборочное подразделение «Дженерал моторс» (злосчастный орган, управлявший сборочными заводами), а также «Фишер Боди» (орган, заведовавший штамповочными заводами), заменив их двумя огромными группами компаний: «Шевроле-Понтиак-Канада» (ШПК) и «Бьюик-Олдсмобиль-Кадиллак» (БОК), отвечавшими одновременно и за производство, и за маркетинг. Такая радикальная реорганизация была призвана искоренить существовавшую в Джи-эм «феодальную раздробленность» — однако поначалу только внесла полную сумятицу.

Среди работников «Дженерал моторс» ходил мрачный анекдот про менеджера, сказавшего секретарше: «Позвонит мой босс — запиши, как его зовут». Смит же, не останавливаясь на достигнутом, перешел к модернизации электронной инфраструктуры компании, но платить сторонней компьютерной фирме на стал, а купил собственную, далласскую «Электроник дата системз». Вооруженный своей деловой хваткой, выработанной во время продвижения по карьерной лестнице, Смит заплатил за ЭДС не наличными, а новым видом акций «Дженерал моторс» — акциями класса «Э», дивиденды по которым зависели от результатов работы ЭДС.

Глава и основатель ЭДС миллиардер Г. Росс Перо вступил в совет директоров Джи-эм и оставался у руля своей компании, заведуя модернизацией технологической инфраструктуры «Дженерал моторс», от систем учета до автоматизации заводов. В ходе коллективных переговоров в сентябре 1984 года, чтобы устранить опасения СРА по поводу автоматизации производства, Джи-эм предложила профсоюзу инновационную программу под названием Банк рабочих мест, по которой рабочим, чьи места были упразднены в ходе автоматизации, выплачивалось 95 % зарплаты до подыскания им нового места.

По изначальной идее компании в программе могли участвовать лишь те, кто проработал на Джи-эм как минимум 10 лет, и за три последующих года на всю программу предполагалось потратить не более 500 миллионов долларов. Однако СРА, не забывший трюк Смита с бонусами несколько лет назад, потребовал большего. К концу текущего контракта компания согласилась на максимальный бюджет программы 1 миллиард, а вскоре и снизила необходимый для участия стаж до года.

«Форду» и «Крайслеру» во избежание забастовок, которые могли нанести им непоправимый урон, тоже пришлось принять условия Банка рабочих мест. Рабочие места членам СРА были, по словам глав профсоюза, «гарантированы, как никогда в истории». Так-то оно было так, но вот годы спустя стало ясно, что Смит и СРА создали настоящего Франкенштейна.

А пока, в начале 1985-го, Смит был занят тем, что дразнил прессу загадочным новым приобретением, которое он на свой среднезападный манер с хитрецой называл «лулу».[41] Приобрести же он планировал многомиллиардную «Хьюз эйркрафт», аэрокосмическое подразделение империи Ховарда Хьюза, производившее приборы ночного видения, спутниковые системы и другие приборы, которые Смит считал необходимыми для машины будущего. И считал так не он один: «Форд» хотел купить компанию Хьюза из тех же соображений. Причем «Форд» был уже так уверен в том, что ее получит, что нанял маляров, которые должны были нарисовать синий овальный логотип на крыше лос-анджелесского офиса Хьюза. Однако Смит предлагал за компанию акции нового класса «Н», дивиденды по которым должны были зависеть от ее работы, как и акции «Э» для ЭДС. Узнав о том, что победила финансовая смекалка Смита, «Форд» распустил бригаду маляров — а Смит, ликуя, объявил репортерам: «Лулу дома!».

И это лишь некоторые из эффектных шагов, предпринятых Смитом в отчаянной попытке сделать «Дженерал моторс» корпорацией XXI века. Кроме открытия совместного предприятия с «Тойотой», Смит вскоре объявил и об основании «Сатурна», первого нового подразделения Джи-эм за последние полвека, призванного выпускать малогабаритные машины с применением инновационной трудовой политики и высоких технологий. При помощи ЭДС Смит продолжил внедрение новейших технологий в своей компании путем постройки новых заводов и переоборудования старых. Головной офис компании начал вести «учет роботов» на каждом заводе и поощрять управляющих самыми высокотехнологичными заводами.

В 1983–1985 годах в «Дженерал моторс» вдохновляло все — кроме, увы, ее автомобилей. В августе 1983-го на обложке журнала Fortune появились четыре красно-коричневых седана, новые модели Джи-эм, выпущенные на рынок среднегабаритных машин, на котором компания лидировала уже несколько десятилетий. Журнал весьма доходчиво и наглядно доказывал, что «шевроле-селебрити», «Понтиак-6000», «олдсмобиль-катласс-сиера» и «бьюик-сенчури» были похожи друг на друга. Все они были порождениями существовавшей в Джи-эм системы «стандартной проектировки», позволявшей компании экономить миллиарды на разработке, используя один и тот же автомобильный костяк для разных марок: для «понтиаков» добавлялось пластиковое покрытие на корпус, «Бьюикам» приделывали фирменную радиаторную решетку, «олдсы» получали квадратные задние габариты и т. д. Скандал с двигателем «олдс-рокет», похоже, так ничему и не научил Джи-эм, и она продолжала уничтожать всякую индивидуальность собственных марок-старожилов. Как ни печально, но все шло к тому, что единственным различием между ними вскоре должна была стать цена.

Статья в Fortune, конечно, вызвала негативную реакцию общественности, но не надолго. Слишком уж активно «Дженерал моторс» проводила свой индустриальный блицкриг, постоянно реорганизуясь и возрождая производство — Роджер Смит даже стал любимцем СМИ (на краткий период, когда Якокка им уже наскучил, а Дона Петерсена они еще для себя не открыли). В апреле 1985-го Financial World назвал его директором года. Два месяца спустя Business Week окрестил его «херувимом „Дженерал моторс“» (за пухлость и розовощекость), цитируя его предсказание: «Вы увидите величайшую корпорацию в мире».

Этого-то и боялись «Форд» с «Крайслером». К середине 1980-х обе компании сумели-таки вырваться вперед в вечной гонке с «Генералом», но за многие годы слишком уж привыкли быть ведомыми им. И раз теперь «Дженерал моторс» считала, что диверсификация производства защитит ее от японцев, то «Форд» с «Крайслером» отставать не собирались.

А потому на обложке отчета «Крайслера» за 1985 год красовалась новейшая модель компании — но не автомобиль, а корпоративный самолет «Гольфстрим». «„Крайслер“ диверсифицируется на отрасли и виды деятельности, связанные с его основной деятельностью — автомобильным производством, — писал Якокка в обращении к акционерам. — „Гольфстрим“ — это наш шанс уверенно войти на растущий рынок аэрокосмических и оборонных технологий» («…на котором японцы не представляют для нас угрозы», подразумевал он).

Якокка также приобретал компании, занимающиеся потребительским и коммерческим финансированием, и реструктурировал «Крайслер», превратив его в холдинговую компанию. Сама автомобилестроительная компания, «Крайслер моторс», была теперь одним из четырех подразделений холдинга, наряду с «Крайслер файненшел», «Гольфстримом», а также новой компанией под названием «Крайслер текнолоджиз», созданной для поиска высокотехнологичных компаний, которые холдинг мог бы приобрести. Единственной непосредственно автомобильной сделкой «Крайслера» за весь этот «поход по магазинам» было приобретение в 1987 году «Американ моторс» у ее контролирующего акционера, французского автопроизводителя «Рено». Жемчужиной «Американ моторс» был «джип», специализированная марка, в которой Якокка видел недюжинный потенциал.

«Форд» также начал диверсификацию, приобретя на 6 миллиардов долларов ссудо-сберегательную компанию в Калифорнии, а также далласскую фирму, занимавшуюся выдачей потребительских кредитов, под названием «Ассошиэйтс», возглавляемую человеком по имени Риз Оверкэш[42] (я не шучу), что добавило сделке пиара. Петерсен также приобретал небольшие аэрокосмические и оборонные фирмы, продолжая охотиться за собственной «лулу», которая заменила бы ему уведенное из-под носа предприятие Хьюза. В конце 1989-го он частично отомстил «Дженерал моторс», перешибив ее цену на британский «ягуар», престижную марку, переживавшую тогда тяжелые времена. Однако победа эта оказалась пирровой, потому как из-за «ягуара» «Форду» предстояло почти двадцать лет нести миллиардные убытки.

Эти безоглядные расширения компаний, еще в начале декады дышавших на ладан, выглядели просто сюрреалистически. Дэвид Холберстам, в начале 1980-х писавший свою книгу «Итоги», использовал истории «Форда» и «Ниссана» для описания гибели Детройта и роста японских автопроизводителей соответственно. Однако к моменту издания книги в 1986 году они поменялись местами: «Форд» восставал из пепла, а «Ниссан» переживал один из своих периодов упадка. Все свидетельствовало о чудесном промышленном возрождении, способном снова заставить Америку гордиться своими производителями и вернуть Детройту былые времена процветания.

В период с 1984 по 1989 год «Дженерал моторс», «Форд» и «Крайслер» потратили на свои новые приобретения порядка 20 миллиардов долларов, большая часть которых была вложена в неавтомобильные предприятия. Все это, а также повышение дивидендов, дробление и выкуп акций стало возможно благодаря главному источнику финансов для всех корпоративных затрат — огромным потокам наличных. Все усилия по диверсификации должны были позволить Детройту обойти японцев, занятых своим скучным строительством американских заводов. Вопрос только в том, кто в итоге кого обошел?

Пока Детройт диверсифицировался, «хонда-аккорд» стала самым продаваемым автомобилем в США. В отличие от «Большой тройки» «Хонда» и остальные японские автопроизводители усиленно инвестировали в новые автомобильные технологии: двигатели прямого впрыскивания, верхние распредвалы, многоклапанные конструкции цилиндров и четырехскоростные автоматические коробки передач. Японцы использовали все эти инновации для улучшения технических характеристик своих машин при сохранении экономичности расхода бензина. Однако такие базовые инженерные вложения в заголовки газет не попадали. А «Большая тройка» к тому же и показывала впечатляющие финансовые результаты. По крайней мере, в краткосрочном периоде.

Однако, едва достигнув своего апогея, детройтская диверсификация обернулась против «Большой тройки», и первыми жертвами ее стали Джи-эм с ЭДС.

Даже приобретя ЭДС, «Дженерал моторс» оставалась ее крупнейшим клиентом. А поскольку ЭДС располагала отдельным классом акций («класс Э»), Джи-эм позволяла ей устанавливать собственные цены, чтобы не было и намека на обсчитывание владельцев акций «Э», что привело к элементарному задиранию цен.

Зная, что главный клиент никуда от них не денется, руководители ЭДС накручивали высокие цены по всем контрактам с Джи-эм, крупным и мелким. Любой менеджер Джи-эм, который осмелился бы попытаться сбить цену, рисковал своей карьерой. И, что еще хуже, Джи-эм недополучала оплаченные услуги. На новом высокотехнологичном сборочном заводе в Детройте робокары, которыми заменили устаревшие вилочные погрузчики, девять месяцев простаивали из-за того, что программное обеспечение ЭДС не работало.

Были и откровенно комичные случаи сбоев программ автоматизации. Роботы-краскопульверизаторы на том же заводе взбесились и красили друг друга вместо автомобилей. На другом заводе роботы с манипуляторами-присосками для установки лобовых стекол разбивали все, что устанавливали, поскольку слишком сильно давили на стекло. «Заводы будущего» Роджера Смита становились промышленными комнатами страха — причем весьма дорогими.

Усугубило ситуацию то, что Росс Перо постепенно разочаровывался в «Дженерал моторс» и Смите лично и уже открыто высмеивал последнего как бюрократического фигляра. «Роджер Смит работает над чем угодно, кроме дел Джи-эм», — сказал Перо в мае 1986-го в своей шестичасовой неофициальной беседе с журналистами Wall Street Journal. — «Он — главная проблема компании, настоящая раковая опухоль».

А через месяц он уже официально заявил Business Week: «Если в ЭДС увидят змею, ее убьют. В „Дженерал моторс“ же сначала нужно собрать комитет по змеям, потом пригласить консультанта по змеям — а потом с год посовещаться на эту тему». Перо надеялся, что его выпады заставят Смита продать ЭДС, однако пронять Смита оказалось не так-то просто. Вместо этого он предложил выкупить у ЭДС акции своей компании за 753 миллиона, взамен чего сам Перо должен был уйти с поста главы ЭДС и из совета ее директоров. По сути, Смит просто хотел избавиться от назойливого Перо — и 1 декабря 1986 года тот согласился взять деньги и уйти.

Выкуп акций у Перо стал поворотным моментом для «Дженерал моторс» и Смита лично. Каким бы непостоянным ни был далласский миллиардер, многие в Америке чувствовали, что его грубоватые нападки на Джи-эм и Смита небезосновательны. Уход Перо создал «Дженерал моторс» массу плохой рекламы, и доля компании на рынке мгновенно упала с 45 % до 41 %, рекордно низкого показателя за последние десятки лет.

В начале 1987-го, вскоре после выкупа акций, Джи-эм наняла нью-йоркского пиар-гуру Гершона Кекста для оценки ущерба общественному мнению. Когда команда Кекста закончила работу, он полетел в Детройт на деловой завтрак тет-а-тет со Смитом, чей румянец к тому времени превратился в пятнистую красную сыпь, которую врачи приписывали стрессу. Кекст перечислил несколько способов, чтобы скорректировать маркетинговое послание Джи-эм, а потом как мог мягко предложил единственный реальный способ исправить имидж компании. По прошествии достаточного времени, положим нескольких месяцев, сказал он, Смит должен объявить, что досрочно уходит с поста главы Джи-эм, чтобы дать дорогу новому поколению лидеров.

Затаив дыхание, Кекст ждал реакции Смита, но она оказалась на удивление спокойной. Не прекращая жевать, Смит взглянул на него и спросил: «А какой у нас план Б?» Классический отпор человека, знающего, что его корпоративная крепость неприступна, ведь он, в конце концов, глава «Дженерал моторс». Смит и представить не мог, что его преемникам такого спокойствия уже не видать. Ему оставалось три с лишним года до обязательного пенсионного возраста Джи-эм, и он не собирался удирать поджав хвост. Он собирался продолжать начатое — к несчастью для его компании и акционеров.

Болезненный разрыв с Перо продемонстрировал, в чем была настоящая опасность детройтской диверсификации: руководство компаний было оторвано от реальности. Пока Смит занимался построением корпорации XXI века, его компания строила никудышные машины XX века. Открытые спортивные двухместные «понтиаки-фиеро» страдали от пожаров в двигателях, что привело к масштабным отзывам модели. Элегантный корпус «кадиллака-алланте», двухместного купе стоимостью 60 тысяч долларов, производился в Италии, а потом самолетами доставлялся в Детройт для сборки. Такое международное производство было, во-первых, дорогостоящим, а во-вторых, приводило к тому, что крыши салонов протекали.

Когда эти и другие просчеты стали отражаться на прибылях компании, Роджер Смит стал искать спасения в хорошо знакомой ему сфере — отчетности. Амортизационные расходы «Дженерал моторс» растягивала на сорок пять лет вместо тридцати пяти; повысила прогнозируемую прибыль на инвестированный капитал пенсионных фондов и изменила стандарты отчетности по непроданной продукции и автокредитам. Каждый из этих шагов повышал прибыль по существовавшим бухгалтерским стандартам, благодаря чему в 1988 году Джи-эм смогла заявить о годовых прибылях в 4,9 миллиарда долларов.

Однако треть этой суммы возникла в результате бухгалтерских перерасчетов, а значит, ростом доходов компания была обязана не производственным подразделениям, а исключительно бухгалтерии. Аналитики отмечали, что это совершенно законно, но все же является фальсификацией. Смит же, нимало не смутившись, написал в отчете за 1988 год: «„Дженерал моторс“ имеет все предпосылки… для того, чтобы стать лидером отрасли в XXI веке».

А между тем и в «Крайслере» Якокка, увлекшись своей славой и диверсификацией, также допускал промахи. «Крайслер» инвестировал 400 млн долларов в итальянскую марку люкс «Мазерати», но 30 тысяч произведенных автомобилей оказались пшиком. Якокка также дважды перемещал производство субкомпактов «омни» и «хорайзон» между заводами в двух штатах, на чем потерял еще 400 миллионов. В итоге же «Крайслер» все равно решил прекратить производство обеих машин.

Эти фиаско были лишь частью почти 5-миллиардной суммы, растраченной «Крайслером» в 1985–1989 годах на перетасовку производства, диверсификацию и выкупы акций. А ведь все эти деньги могли пойти на разработку новых машин — занятие, тогда компанией совершенно заброшенное. В итоге расходы поползли вверх, точка безубыточности повысилась, и прибыли за 1989 год упали более чем на 60 %.

Эти тревожные симптомы заставили Якокку свернуть диверсификацию, продать «Гольфстрим» и «Крайслер текнолоджиз». Эти шаги, по заявлению Якокки, «отражали возврат компании к концентрации на автомобильном производстве». Для автопроизводителя такое заявление было так же странно, как заявление «Янкиз» о том, что они снова полюбили бейсбол.

«Крайслер» также начал активно снижать все возможные издержки — кроме двух миллионов, потраченных на золоченую сантехнику для бизнес-люкса в «Уолдорф Тауэре», состоявшего практически в единоличном пользовании Якокки. Такие излишества в Детройте будут продолжаться вплоть до 2008 года, когда главы «Большой тройки» полетят на корпоративных самолетах просить денег у правительства.

В 1990 году, когда «Крайслер» снова стал погрязать в долгах, лас-вегасский инвестор Кирк Керкорян ухватил 10 % акций компании по средней цене 12,37 доллара, что составляло всего четверть цены, по которой они шли три года назад. Еще до конца десятилетия Керкоряну было суждено изменить будущее «Крайслера».

А пока что появление Керкоряна было на руку Якокке. Совет директоров, не имевший на примете преемников президента и встревоженный возможными намерениями Керкоряна, не скупясь, повышал Якокке оплату и выдавал ему акции, лишь бы его удержать — хотя ему-то как раз уходить вовсе и не хотелось. Более того, он настолько увлекся жизнью топ-менеджера, что озлобленные подчиненные называли этот стиль «ВИПП»: власть, известность, привилегии, получка.

И в любой детройтской автомобильной компании должность главы или руководителя высшего звена предполагала все четыре «символа топ-менеджера» в неограниченном количестве. Вокруг всегда было достаточно людей, готовых организовать ваш перелет, сделать звонок, принести кофе и устроить для вас все что угодно. Топ-менеджеры могли ездить на любом автомобиле, который для них тут же драили и заправляли. Персональный кортеж Якокки, куда бы ни отвозил его шофер, включал в себя две машины для телохранителей (одна ехала перед его лимузином, вторая следовала за ним). Любимой же его каретой (как и у других глав детройтских компаний) был реактивный самолет «Гольфстрим G5» или его аналог, непременно индивидуально оборудованный по заказу большого босса.

Некоторые топ-менеджеры «Форда» даже жаловались, если в корпоративных самолетах орехи кешью им подавали не целиком, а кусочками (всем бы их проблемы). Шикарный персидский ковер, заказанный в 1988 году для бизнес-люкса в головном офисе «Форда», не смогли поднять наверх в лифте — настолько он оказался огромным. Пришлось выставлять окна и спускать ковер в помещение с вертолета. Вся эта операция проводилась на следующий день после Дня благодарения, чтобы простые сотрудники ничего не заметили, но слухи, конечно, не остановишь.

Просто удивительно, как после недавнего раскаяния и возрождения в 1980-х «Большая тройка» снова принялась за старое, так и не усвоив старых уроков и не научившись вовремя останавливаться. Главные герои в этом моралите — руководители компаний — начали свои карьеры сразу после Второй мировой, продвигались вверх по служебной лестнице во времена процветания американской автопромышленности, а после боролись с вторжением японцев, того же врага, с которым их отцам и кое-кому из них самих пришлось сражаться на войне. Но теперь, с приближением 1990-х, старая гвардия уходила на покой.

10 ноября 1989 года Дон Петерсен, глава «Форда», объявил о том, что досрочно уходит в отставку в возрасте 63 лет. Деловые круги были шокированы, ведь Петерсен был самым уважаемым и прославленным главой компании не только в Детройте, но и во всей стране. Однако у него уже давно назрел конфликт с молодыми Фордами, Эдзелом Фордом II и Уильямом Клэем Фордом-младшим (сыном и племянником Генри II соответственно), по поводу их роли в совете директоров. Главные фигуры в самом совете также отвернулись от него, опасаясь, что слава ударила ему в голову. Свой уход Петерсен объяснил просто тем, что хочет «пересадить» себя в новую пенсионную почву.

Следующим покинул свой пост Роджер Смит, который, несмотря на свои явные и многочисленные просчеты, дотянул в «Дженерал моторс» до обязательного пенсионного возраста. В июле 1990-го, перед самым его 65-летием, Смита чествовали на традиционной «подносной» вечеринке для уходящих на пенсию руководителей Джи-эм (названной так потому, что виновнику торжества вручали посеребренный поднос с выгравированными на нем подписями всех остающихся в компании должностных лиц). Гости просмотрели фильм об основных свершениях Смита: приобретении ЭДС и компании Хьюза, открытии «Сатурна», а также основании компании «Ньюмми» совместно с «Тойотой». Многое, конечно, осталось за кадром, включая выкуп акций у Перо, а также отставание от «Форда» по прибылям. Для большинства руководителей компании уход ее главы стал облегчением, однако каждый добросовестно поднял свой бокал с простым тостом: «За Роджера Смита».

Последним из «восьмидесятников», покинувшим детройтскую сцену, стал Якокка, хоть тут и не обошлось без мелодрам и пары лет промедления. Лавры свои он снимать не собирался, и уж тем более не хотел их уступать своему самому способному подчиненному, Бобу Лутцу. Последний из «банды Форда» в «Крайслере», Лутц был талантливым технарем и явным кандидатом в преемники Якокки. Однако Якокка кандидатуру Лутца не одобрил, и патовая ситуация продолжалась до тех пор, пока совет директоров, отчаявшись, не сделал неожиданный выбор: Боб Итон, приятный и обходительный менеджер, самым большим достоинством которого было отсутствие врагов в компании. К 1992 году, когда Итон появился в «Крайслере», в Детройте разгорался еще один скандал с престолонаследием — собственно говоря, настоящий кризис.

Роберт Стемпель, пришедший на смену Роджеру Смиту в «Дженерал моторс», во многих отношениях был его полной противоположностью. Он всю жизнь был не финансистом, а инженером и стал первым разработчиком машин, которому довелось управлять «Дженерал моторс», за почти сорок лет. В отличие от низенького Смита с писклявым голосом Боб Стемпель был высоким и дородным, с гулким баритоном. Стемпель был не прочь перекинуться острым словечком; однажды он приветствовал троих журналистов, явившихся для интервью, так: «О, да я погляжу, вас сегодня трое против одного. Пожалуй, силы даже равны».

Едва он успел сесть в президентское кресло, как 2 августа 1990-го Саддам Хусейн вторгся в Кувейт, и в США начался экономический кризис. Шесть недель спустя, посреди переговоров с СРА о новом контракте, Стемпель согласился расширить Банк рабочих мест, к тому времени существовавший уже шесть лет. Теперь в программе могли участвовать не только работники, сокращенные или отправленные в отпуск вследствие автоматизации производства. По какой бы причине сотрудники ни оставались без работы — даже по причине спада продаж в кризис, — они имели право на 95 % своей обычной заработной платы, даже не работая. А в программе они могли оставаться годами, бессрочно, не предпринимая попыток найти новую работу.

Несмотря на благородство намерений Стемпеля, этот шаг был совсем не ко времени: кризис съедал доходы «Дженерал моторс». Деньги, которые могли бы пойти на разработку высокопроизводительных и высокотехнологичных двигателей или хотя бы на замену дешевого пластика на приборных панелях машин Джи-эм, использовались на финансирование замысловатых положений о «сохранности рабочих мест», на деле эти места уничтожавших. Банк рабочих мест и остальные «страховочные меры» не защищали интересы членов профсоюза, поскольку уже угрожали самому существованию компаний-работодателей.

Но сделать этот конечный вывод никто не решался — по крайней мере, во всеуслышание. Затем Америка начала войну в Персидском заливе, кризис усугубился, а продажи автомобилей упали еще больше. Отрицательные финансовые потоки «Форда» в одном только 1990 году превысили все его расходы за 1980–1982 годы. Джи-эм потеряла 2 миллиарда долларов в 1990-м, а в 1991-м (первом году руководства Стемпеля) потери достигли фантастической суммы 4,5 миллиарда, частично из-за растущих затрат на Банк рабочих мест. К 1992 году ситуация стала критической, и совету директоров «Дженерал моторс» пришлось принимать меры.

Допотакавшись однажды прожектам Смита, директора Джи-эм решили впредь критически оценивать решения руководителей и начать с самого Стемпеля. Совету хотелось кардинальных перемен, но Стемпель к переменам был не расположен. Он оставил на постах всю команду управленцев Смита, лишь слегка перераспределив их обязанности. Но для спасения компании это было так же эффективно, как переставлять шезлонги на палубе «Титаника». Более же содержательная часть его плана выхода из кризиса состояла в том, чтобы закрывать заводы и проводить сокращения, но это был долгосрочный проект, который начал бы давать результаты только к середине 1990-х, а совет директоров опасался, что компания может и не дожить до тех времен. Не Стемпель довел компанию до ручки, но он просто был не тем человеком, кто смог бы ей теперь помочь.

В ноябре 1992-го, когда «Дженерал моторс» балансировала на грани банкротства, совет директоров снял Стемпеля с поста главы компании и назначил одного из своих рядов — Джона Смейла, бывшего главу «Проктер энд Гэмбл», — председателем совета директоров без исполнительных полномочий. Это был первый случай со времен Билли Дюранта, когда совет «Дженерал моторс» выгнал собственного исполнительного директора. На место Стемпеля директора поставили тихого главу европейского подразделения компании по имени Джек Смит. Смит, приходившийся Роджеру Смиту только однофамильцем, был финансистом, превратившим в свое время международные операции Джи-эм из убыточного хаоса в единственный источник дохода компании. Совет директоров также, в обход нескольких ступеней корпоративной иерархии, заменил старую исполнительную команду на «младотурок»-реформаторов, в числе которых был и Рик Вагонер, ставший в «нежном» тридцатидевятилетнем возрасте финансовым директором компании. В этот раз совет вовремя взял дела в свои руки (тем удивительней будет то, что в следующий кризис он полностью передаст бразды правления новому исполнительному директору, Вагонеру).

Круг замыкался: с 1980 по 1992 год «Дженерал моторс», «Форд» и «Крайслер» перепробовали роботизацию, реорганизацию, диверсификацию, совместные предприятия с японцами и т. д. От рекордных убытков они перешли к рекордным прибылям и снова вернулись к рекордным убыткам. Качество детройтской продукции улучшилось, но все еще уступало качеству продукции японцев, которые тоже не стояли на месте. «Тойота», «Хонда» и «Ниссан» расширяли свои американские заводы и запускали в производство новые автомобили класса люкс: «лексус», «акуру» и «инфинити», — грозя отобрать у детройтцев лакомый кусочек рынка высокоприбыльных автомобилей.

Вызов, брошенный «Большой тройке», теперь уже трудно было недооценить. «Мы осознаем необходимость срочных перемен, — писал Джек Смит в 1993 году в своем первом обращении к акционерам, — и мы не упустим свои возможности». К счастью для него, последующие события на автомобильном рынке (которые японцы не могли предвидеть и даже понять) придали Детройту долгожданное ускорение.

ГЛАВА 7. «АВТОМОБИЛЬНЫЙ ИИСУС» И ВНЕДОРОЖНИКИ.

Со стороны не понять тонкости национальной культуры. Большинству американцев, наверное, и в голову не приходило, что их национальный спорт бейсбол будет подхвачен японцами с таким энтузиазмом, что у тех появятся профессиональные команды с названиями «Бизоны из Кинтетсу», «Якультские ласточки» и «Хиросимские карпы». С другой стороны, и японцы не думали, что эти непонятные американцы начнут платить втридорога за внедорожные автомобили, на которых не собираются ездить по бездорожью. Или что в городах Нейпервиль, Ирвайн и Хо-Хо-Кус появятся «пригородные ковбои» за рулем громадных пикапов, на которых до этого ездили только фермеры, сезонные работники и другие ребята, покупавшие пикапы, скажем, для перевозки фанеры, но никак не для имиджа.

Неудивительно, что японцы упустили эту крайне нелогичную моду. Даже The Wall Street Journal до самого конца 1980-х не включала категории внедорожников и пикапов в свои отчеты по продажам автомобилей в США. Газета рассматривала продажи легковых автомобилей как показатель потребительских расходов, а кто тогда сомневался, что большая часть внедорожников и пикапов — транспорт «для работы». И так оно и было. До поры до времени.

Перемена, как и многие автомобильные тенденции тех лет, началась с Ли Якокки. Удивительный успех мини-вэнов «Крайслера» навел его на мысль, что многие американцы стремятся к «активному» образу жизни, который требует более многофункциональных средств передвижения, чем простые седаны и микроавтобусы. Эта идея и заставила его купить «Американ моторс» с ее «джипом». «Джипы» идеально подходили для того, чтобы отвозить детей в школу по будням, а потом на выходных уезжать в лес или в горы, покататься там на велосипеде или побродить по тропинкам. Конечно, такие уик-энды на природе без душа и канализации означали пауков, комариные укусы и грязных детей, что не совсем входило в планы обеспеченных обывателей из пригорода, на теле которых не должны были оставлять следа даже роликовые дезодоранты.

Поэтому обыватели покупали «джипы» и другие внедорожники, но редко когда съезжали на них с шоссе, чтобы, не дай бог, не запачкаться какой пакостью. Сурового вида «джипы SUV» и крепкие «шеви-сильверадо» стали скорее идеальным аксессуаром для ветровки из «Патагонии»[43] — они превратились в модный шаблон, заменитель спортивной машины для домохозяек.

Сначала «Тойота», «Хонда» и «Ниссан» прозевали новую моду — потом же отказывались верить, что она задержится надолго. Руководители «Хонды» говорили друг другу, что внедорожники просто очередная фишка и копировать ее было бы глупо. К тому же «Тойота», «Хонда» и «Ниссан» тогда были заняты запуском в производство своих автомобилей класса люкс. В разработке новых марок они ориентировались скорее на «мерседес-бенц» и БМВ, чем на «кадиллак» и «линкольн», которые расходились в основном среди представителей старшего поколения. «Субару» производила полноприводные машины, но они не смотрелись крепкими пикапами, да и рынок «Субару» был в основном ограничен Новой Англией и штатами возле Скалистых гор.

В итоге внедорожный бум вернул автомобильный рынок в 1960-е: на новом процветающем сегменте рынка практически не оказалось японцев, и «Большая тройка» его монополизировала. Следовательно, цены на внедорожники и пикапы устанавливались высокие (чему посодействовало Агентство по охране окружающей среды, классифицировав внедорожники, пикапы и мини-вэны как «легкие грузовики» и присвоив им более низкий стандарт экономии топлива, чем легковым машинам). Громоздкая полноприводная конструкция, лежавшая в основе большинства пикапов и внедорожников, конечно, делала из них пожирателей бензина — но покупателей это не волновало. Нефть в 1990-х была дешевой, и обещала оставаться дешевой и дальше. В середине 1990-х внедорожники и пикапы стали настоящей адреналиновой инъекцией в склеротичные вены «Крайслера», «Форда» и Джи-эм.

К 1990 году пикапы были на рынке уже не один десяток лет. Жители засушливых районов Оклахомы ездили на них на запад, в Калифорнию, по трассе 66. Многие поколения фермерских семей покупали пикапы «Форда» или «Шеви», оставаясь, в отличие от ветреных городских автолюбителей, верными одной марке. «Джипы» же, в свою очередь, во Вторую мировую были основным армейским транспортом. Тогда их производила «Уиллис-Оуверленд», одна из компаний, влившихся позднее в «Американ моторс». С конца войны и до середины 1980-х «джипы» существовали лишь как фирменный транспорт производителя печей и горелок «Коулман». Между тем в 1980 году «Американ моторс» попала под начало «Рено». Французский производитель пытался продавать свои машины через дилерскую сеть Эй-эм-си, но в основном безуспешно.

Когда в 1987-м Эй-эм-си был куплен «Крайслером», самым мощным двигателем в «джипе-чероки» был полуживой шестиклапанный мотор на 135 лошадиных сил, с которым и на скоростную автостраду-то выехать было проблематично. «Крайслер» быстро установил на автомобиль новый шестицилиндровый рядный двигатель на 177 лошадиных сил, с которым у «джипа» появился хоть какой-то разгон. Кроме того, «Крайслер» принарядил простой «джип» кожаными сиденьями, золотыми полосками на корпусе и золотистыми алюминиевыми дисками, назвав новую версию «чероки-лимитед». Модель, честно говоря, выглядела как разрисованная консервная банка, но, как выяснилось, дополнительные лошадиные силы вкупе с внешним марафетом стали идеальной формулой успеха. Дилеры по всей стране умоляли увеличить поставки модели, особенно новой, четырехдверной версии (до этого несколько десятилетий «джип» выпускался только двухдверным). Через четыре года после попадания в яблочко с мини-вэном «Крайслер», к всеобщему удивлению, снова сорвал банк, подновив военный антиквариат.

Продажи «чероки» подскочили в 1988-м на 33 % и еще на 5 % в 1989-м, составив более 156 тысяч машин. Для «Крайслера», в том году снова погрязшего в долгах из-за диверсификации Яккоки, это было редким просветом. «Форд» же после успеха мини-вэнов больше не позволял никому перехватить инициативу и в этот раз среагировал быстрее. Весной 1990-го он заменил свой устаревший неудобный «бронко II» на новый четырехдверный внедорожник «эксплорер», оснащенный кожаными креслами с электрическим приводом регулировки и другими удобствами, больше напоминающими о соблазнах шопинга, чем о зове предков. Как писала USA Today, «„Эксплорер“ задал хорошую трепку знаменитому „чероки“». И это было верно: в первый же год на рынке «эксплорер» обошел «чероки» по продажам.

Идя «бампер в бампер» с «Крайслером», «Форд» также усилил наступление на пикапы Джи-эм. Годами на этом фронте происходили лишь мелкие битвы в таких провинциальных городках, как Пэкстон и Пайпер-Сити (штат Иллинойс, сельская часть округа Форд, в 120 милях к югу от Чикаго), не попадавшие на страницы газет.

Округ Форд был местом, где, как верно заметили сообразительные сотрудники рекламного агентства Джи-эм, пикапы «Шеви» продавались лучше пикапов «Форда». Агентство направило туда свою команду, которая засняла, как местные жители (по крайней мере, владельцы «сильверадо») рассказывают про свои пикапы. «Люблю своих лошадок», — говорила 91-летняя владелица «сильверадо» по имени Агнес (подразумевая лошадок под капотом). В рекламном ролике Агнес шила лоскутные одеяла с подругами. Конечно, на пикапах в основном ездили охотники, а не любители квилта, но ведь показывать по телевизору, как стреляют оленей, было бы не так красиво. «Этот „шеви“ такой мощный», — добавляла Агнес. Камера брала широкий план с бравым «сильверадо» на фоне сельского пейзажа, и голос за кадром выдавал главную фразу: «Люди из „Форда“ выбирают пикапы „шеви“».

«Форд» немедленно возмутился, утверждая, что, по его данным, серия F (линейка, включающая модели от основной F-150 до громады F-350) продается в округе Форд, да и по всей Америке лучше, чем «сильверадо». «Шевроле» же парировала: «Форд» учитывает лишь некоторые виды пикапов средней и повышенной мощности, которые «Шевроле» даже не производит. Пожалуй, обе компании были по-своему правы, но суть была не в том. Пикапы, как и внедорожники, выходили на ведущие позиции на рынке, а поскольку продажи росли, ставки компаний тоже увеличивались, и они пускали в ход все новые средства борьбы с конкурентами. И Детройту нравились эти местные гонки, на которые не попали недостаточно расторопные японцы.

В итоге к середине 1990-х Джи-эм, «Форду» и «Крайслеру» выпала счастливая возможность пересчитать баланс, вернуть себе старую долю рынка и почти вернуться на лидерские позиции среди автопроизводителей в США. И пикапный бум был не единственной причиной их успеха. К радости Детройта, в то же самое время у японских компаний возникли непредвиденные проблемы.

Алчностью и гордыней одержимы были не только сотрудники «Большой тройки». В этом довелось лично убедиться одному будущему дилеру «Хонды», когда он в 1970-х пытался открыть свое торговое представительство в Джорджии. Когда он ждал окончательного оформления документов, ему нанес визит некий Джон Джек Биллмайер, окружной менеджер «Хонды» и восходящая звезда в отделе продаж компании. Биллмайер объяснил потенциальному дилеру, что менеджеры по продажам получают не много, и добавил: «Кроме родной мамы, со всех приходится брать наличными».

Дилерство «Хонды» — вещь ценная, продолжал он, и стоит уж никак не меньше 20 тысяч долларов и новой машины. Потенциальный дилер видел, что дело пахнет взяткой. Он выставил Биллмайера, а через несколько недель узнал, что его заявку на открытие торгового представительства не приняли. Разгорался один из крупнейших скандалов с коммерческим подкупом в истории США — и происходило это в самой «Хонде». И толчком к нему послужили, между прочим, действия правительства в поддержку Детройта.

В 1980 году американское и японское правительства пришли к соглашению о «добровольном» ограничении экспорта японских автомобилей в США — по официальной версии, чтобы дать детройтским производителям время «приспособиться» к новой конкурентной ситуации. Автопромышленность была для американцев настолько важной частью национального самосознания (а экономика важнейшей частью их жизни), что даже Рейган с его политикой свободного рынка не мог спокойно смотреть, как этот самый рынок наводняют японцы. «Добровольные» ограничения начались с 1,7 миллиона машин в год и к середине 1980-х были повышены до 2 миллионов; у каждого японского автопроизводителя была своя доля в этой квоте. Опасения, толкнувшие «Хонду» на постройку завода в Америке, подтвердились. Эта сделка была на руку Детройту, была приемлема для обоих правительств и фактически создала новый налог для американцев, желавших приобрести «хонду». Поскольку спрос превышал предложение даже с учетом производства «хонд» в США, дилеры вскоре поняли, что могут добавлять до 2 тысяч долларов к заводской цене каждой машины.

Для этого они прибегали к различным уловкам: например, навязывали покупателю дорогой коврик в салон или в открытую добавляли к цене сумму, которую они называли ДДН («дополнительной дилерской наценкой»). Многие американцы волей-неволей раскошеливались, ведь «хонды» были надежными, малолитражными и приятными в управлении. Увидев такие прибыли, автомобильные дилеры по всей стране стали рваться в представители «Хонды», в то время как уже имевшиеся дилеры старались выбить себе поставки побольше, зная, сколько принесет им каждая дополнительная машина.

Так начался процесс, прозванный дилерами «Хонды» «целованием кольца». Название навевало ассоциации с выдачей папских индульгенций, что, по сути, было недалеко от истины. Отдел продаж компании, в отличие от производственного подразделения в Огайо, находился в лос-анджелесском головном офисе американской «Хонды». Биллмайер был принят в компанию в 1970 году региональным торговым представителем по среднеатлантическим штатам и к 1980-му стал главой американского отдела продаж.

Его вымогательский бизнес процветал: к примеру, в обмен на льготные квоты поставок он получил от одного дилера под Вашингтоном (округ Колумбия) «ролекс» за 10 тысяч долларов. Моду эту переняли столько других сотрудников отдела продаж, что собрания отдела стали называть «ролексовыми совещаниями». Среди других ярких примеров «вознаграждения» Биллмайера был вертолетный тур по Гавайям, полностью оплаченный шопинг в Гонконге, а также регулярно доставлявшиеся ему через «Федерал экспресс» конвертики с «платой за консультацию». Кроме того, он получал от своих «клиентов» новые машины, включая несколько БМВ (родные «хонды» ему были, увы, уже не по статусу).

Все 1970-е и 1980-е годы автомобили «Хонды» продавались отнюдь не по рекомендованным ценам, в то время как цены на «шеви», «форды» и «доджи» дилерам часто приходилось снижать. Попытка государства помочь Детройту, к сожалению, вышла Детройту боком, хотя никто не говорил об этом вслух. А когда взяточная сеть была раскрыта, Биллмайер оказался далеко не единственным жуликом из рядов топ-менеджмента.

Среди других сотрудников «Хонды», состоявших в его подпольной конторе, был Джим Кардиджес, прозванный дилерами «Карджизес» («автомобильный Иисус»). Кличка ему вполне подходила, поскольку каких только чудес он не совершал. Когда, к примеру, его старый друг хотел открыть пару торговых представительств «Хонды» в Пенсильвании, Кардиджес это устроил — за символическую сумму в 200 тысяч долларов. Еще один «друг» купил ему дом в Калифорнии, а после ежемесячно перечислял ипотечные платежи.

Большинство же дилеров были не в курсе дела, а потому у некоторых из них приключались непонятные проблемы. Например, один дилер в Новой Англии получил 300 тысяч задатка за новые машины, а потом месяцами выслушивал претензии покупателей, машины которых так и не пришли. В конце концов бедняге пришлось продать свое представительство соседу, у которого, похоже, с поставками было все хорошо.

Однако вся эта прибыльная затея стала слишком масштабной, чтобы оставаться незамеченной. В 1991 году один региональный менеджер, не состоявший в «сети», пожаловался начальству, и через несколько месяцев Кардиджес ушел с занимаемой должности «по соглашению сторон». «Хонда» надеялась, что такая «чистка» позволит решить проблему без привлечения внимания прессы, но — увы.

Один из нью-гэмпшинских дилеров «Хонды», не замешанный в махинациях, подал на компанию в суд, заявляя, что он потерпел убытки из-за нечистоплотности отдела продаж. К делу подключилось ФБР, и расследование показало, что вымогательская сеть существовала уже не менее 15 лет и успела собрать мзды не менее чем на 15 миллионов долларов. В 1994 году присяжные федерального суда вынесли обвинительный приговор по статьям «вымогательство», «организация преступного сообщества» и «мошенничество» в отношении Биллмайера, Кардиджеса и других фигурантов. В последующие несколько месяцев почти два десятка дилеров и бывших должностных лиц «Хонды» признали себя виновными в разнообразных преступлениях. Сам Кардиджес накануне своего суда согласился назвать своих сообщников.

К счастью для «Хонды», когда 7 февраля 1995 года судебные слушания начались в далеком нью-гэмпширском Конкорде, СМИ освещали процесс весьма фрагментарно. К несчастью для нее, никто из обвиняемых с самого начала не пытался отрицать происшедшее. Вместо этого адвокат Биллмайера, например, утверждал, что весь навар взяточников был получен в рамках дружеских услуг, а руководство «Хонды», включая некоторых японских сотрудников, просто смотрело на все сквозь пальцы. Это был старый добрый аргумент «так делают все», который большинство людей перестают использовать лет в двенадцать. И суд, соответственно, к нему отнесся как строгий родитель.

В мае 1995-го, после трех месяцев процесса, присяжные признали Биллмайера и еще одного бывшего сотрудника «Хонды» виновными. Судья заметил, что и саму компанию «можно обвинить в небрежности» за то, что она так долго игнорировала тревожные симптомы. Дилеры «Хонды», вооружившись этой цитатой, пошли по судам, заявляя, что понесли ущерб из-за небрежности компании. В июле 1998-го «Хонда» согласилась выплатить им почти 330 миллионов долларов. Биллмайер же и другие осужденные еще продолжали подавать апелляции, хотя и безуспешно.

Этот скандал стал, пусть и в извращенной форме, свидетельством растущей популярности «Хонды» в США. В детройтских компаниях взяточничество таких масштабов не могло бы возникнуть, просто потому что их автомобили не были и вполовину так популярны, как «хонды» (во всяком случае, с учетом соотношения спроса и предложения). Однако важнее было то, что скандал серьезно застопорил продвижение «Хонды» на американском рынке, которое тогда казалось уже неудержимым. В то же время разразилось цунами на валютном рынке. Страна восходящего солнца стала страной восходящей иены.

В 1991 году «Хонда» только начала оправляться от скандала со взятками и под сурдинку урезала производственный план первого квартала на 25 тысяч автомобилей. Через месяц компания арендовала бывший армейский склад в Огайо для хранения двух тысяч произведенных машин, не востребованных дилерами. А вскоре «Хонда» и вовсе предоставляла американским дилерам 900-долларовые скидки на каждую машину, чтобы хоть как-то оживить продажи.

По детройтским стандартам скидок (2 тысячи и более) — так, мелочь. Однако это был крутой поворот для компании, у которой всего пару лет назад машины расходились влет, а некоторые дилеры даже готовы были давать за них взятки. По сути, проблема заключалась в том, что «Хонда», наряду с остальными японскими производителями, резко повысила цены. В 1993-м «тойота-королла», когда-то являвшаяся символом недорогого японского субкомпакта, подорожала до более чем 17 тысяч долларов, почти сравнявшись в цене со среднегабаритным «Фордом-таурусом».

«Тойота», «Хонда» и другие японские компании повышали цены, чтобы угнаться за иеной, которая начала расти в 1985-м. К 1993-му стоимость иены по отношению к американскому доллару подскочила более чем в два раза, несмотря даже на начало экономического спада в Японии. «Мыльный пузырь» национальной экономики лопнул в 1990-м, после обвала цен на гиперинфлированном рынке недвижимости, державшихся за счет массы просроченных кредитов. (Никому это не напоминает американскую ситуацию двадцать лет спустя?) Рост курса иены на фоне крушения японской экономики объяснить было сложно, однако, как известно, тенденции валютных рынков неисповедимы.

Для японских автопроизводителей рост иены означал, что им приходилось платить в два раза дороже за все произведенное в Японии и экспортируемое в США. А даже несмотря на растущее количество «трансплантатов», экспорт до сих пор составлял большую часть их американских продаж.

Но врасплох японцев застала не только иена: Детройт повышал качество своей продукции и производительность. После стольких лет промедления и запирательства «Большая тройка» наконец начала внедрять на своих заводах некоторые производственные методы и способы мотивации персонала, придуманные японцами. Детройт решил присоединиться к побеждающей стороне, раз уж самому победить не получалось, и эта стратегия начала окупаться.

Недавно вышедший на пенсию японский менеджер, ставший консультантом, посетил канадский завод «Крайслера», где производилась новая серия среднегабаритных автомобилей компании. Он удивился, увидев выхлопную систему, которая была установлена на автомобиль цельно и бесшовно, что позволяло повысить и ее качество, и ее эффективность. Это было совершенно в японском стиле, как, например, своевременные поставки, вовлечение рабочих в процесс контроля качества и другие инновации.

Рост курса иены, кризис в Японии, детройтская реабилитация и скандал со взятками, по-видимому, сбавили обороты японским производителям после пятнадцати лет активного расширения.

На одном из японских сборочных заводов в Индиане простаивало около семи тысяч автомобилей, так и не нашедших себе покупателей. «Мазда» резко свернула свои планы по производству линейки класса люкс.

В 1992-м «Хонда» объявила о том, что с целью экономии снимает свою команду с «Формулы 1». Это вызвало всеобщий шок — а ведь ее гонщики только что выиграли шесть чемпионатов подряд, и, кроме того, еще со времен Соичиро Хонды компания всегда проверяла свои машины и мастерство инженеров своего конструкторского бюро именно в гонках.

В конце 1992-го вместо «хонды-аккорд» самым продаваемым автомобилем в США стал «форд-таурус». Дальше больше: в феврале 1993-го «Ниссан» решил закрыть один из своих сборочных заводов в Японии. Само по себе закрытие завода стало уже обычным делом в США, однако в истории японской автопромышленности это было прецедентом.

В 1993 году совокупная доля японских производителей на американском авторынке упала до 23 % (по сравнению с 26 % в 1991-м). Это походило на битву за Мидуэй во Второй мировой: после многих унизительных поражений американцы наконец сумели остановить наступление японцев. По крайней мере, так считали многие эксперты. «Не думаю, что им удастся вновь захватить прежнюю долю американского рынка, — сказал в интервью Associated Press Джонатан Добсон, аналитик Jordine Fleming Securities. — Все, что они могут, — это смягчить ущерб».

А между тем в арсенале японцев так и не появилось ничего, способного противостоять новейшему оружию Детройта: внедорожнику. Боб Лутц, приехав в январе 1992-го на детройтское автошоу на новеньком «крайслере-гранд-чероки», не просто представлял новый автомобиль — он открывал новую эру. Лутц, на тот момент возглавлявший «Крайслер», въехал не через двери. Он въехал на новейшем внедорожнике прямо по лестнице выставочного центра Кобо-Холл и через огромное стекло. Это, конечно, был подготовленный фокус: в стекло были заранее установлены микрозаряды взрывчатки, эффектно «разбившие» его в нужный момент. Тем не менее трюк попал в заголовки газет по всей стране, экономя «Крайслеру» миллионы долларов на рекламе нового «джипа». «Гранд-чероки» в целом сохранил суровый образ прототипа, но с несколько более утонченным дизайном и комфортабельным салоном.

Тест-драйв Лутца был первым из множества даже более искусных трюков, исполнявшихся впоследствии для продвижения больших пикапов и внедорожников, которые стали символами американского экономического подъема 1990-х, как плавники в свое время воплощали собой послевоенное процветание 1950-х. Следующий трюк «Крайслера», уже на автошоу 1993-го, состоял в том, что новый пикап «додж-рэм» роняли с потолка Кобо-Холла (что требовало тщательной подготовки и немалых расходов).

Чтобы уменьшить вес автомобиля, из него вынули сиденья и другие элементы салона. Затем автомобиль подвесили на гигантском подъемнике, спрятанном за черным занавесом, так что снаружи остались только его черные (а потому незаметные) вилы. После нескольких недель неудачных репетиций инженеры «Крайслера» придумали, как сливать гидравлическую жидкость подъемника, чтобы создавалась иллюзия свободного падения пикапа, но на самом деле падение замедлялось, чтобы не поубивать стоящих вокруг зрителей. В последний момент Лутц чуть было не сорвал все дело: с большим успехом проехав в прошлый раз на «чероки» сквозь стекло, он решил, что теперь хочет сидеть в падающем «додже». Пиарщикам с трудом удалось отговорить его от этой затеи.

Наконец новый «рэм» сбросили с бутафорского натяжного потолка, и он убедительно громко шлепнулся на пол. Пикап к тому времени успели уже полностью перепроектировать технически и внешне; он имел рельефные крылья, похожие на мускулистые плечи и придававшие ему сходство с грозным грузовиком. Дизайн этот был разработан в сотрудничестве с Клотером Рапаем, медико-антропологом французского происхождения, считавшим дюжие пикапы и внедорожники естественным проявлением подавляемых в человеке низших инстинктов.

Агрессивный дизайн был рискованным ходом, ведь 80 % участников потребительских фокус-групп он совсем не понравился. Однако Боб Лутц решил, что его стратегия дизайна должна быть противоположна политике «Дженерал моторс»: вместо нейтральных, но скучных обликов «Крайслеру» предстояло создавать автомобили, к которым часть покупателей была бы совсем неравнодушна — даже если таким образом компания рисковала задеть чувства остальных покупателей. И стратегия сработала на все сто.

От 800-миллионных убытков 1991 года «Крайслер» поднялся к рекордным прибылям (3,7 миллиарда) в 1994-м, чем частично был обязан высоким продажам «рэма». Доля компании на рынке пикапов, до тех пор не превышавшая 15 %, в 1995 году поднялась почти до 19 %, что было настоящим скачком для сектора, где компании боролись за каждую десятую процента. «Крайслер» становился не столько автомобильной, сколько пикапной компанией. В 1986-м около двух третей всей его продукции составляли седаны и только треть — пикапы, но к 1995-му соотношение изменилось в обратную сторону: 64 % всех продаж составляли мини-вэны, пикапы и внедорожники. Казалось бы, безупречная стратегия (но тогда никто не знал, чем она обернется через десяток лет).

Пикапный бум 1990-х принес дилерам «Крайслера», включая новобранца Джина Беннера, большие прибыли. В 1994-м главный собственник «Бесси моторс», собираясь на пенсию, предложил Беннеру купить его 90 % капитала, и бывший футбольный тренер ухватился за эту возможность. Он собрал все свои сбережения и занял, где только мог (со своего пенсионного счета, у местных банков и в «Крайслер файненшел») — а когда не хватило и этого, дозанял немного у собственной матери. В общем, Беннер влез в долги по уши, чтобы поставить все на «Крайслер».

И, так же как в 1984-м, когда он стал продавать машины в самый разгар моды на мини-вэны, он снова попал в струю. Внедорожники, пикапы и мини-вэны расходились на ура в его маленькой фирме в штате Мэн — как и по всей стране. Детройтский пикапный бум позволил Беннеру погасить все займы в течение пяти лет, гораздо быстрее, чем он ожидал.

Получил свою долю прибыли и Фред Янг в Белвидере, где «Крайслер» начал усиленно контролировать качество продукции. Янга выбрали членом технологической группы (ТГ), разрабатывавшей устройство рабочих мест за конвейером. Та грязная работа, которую Янгу приходилось делать два десятка лет назад, — пайка корпусов в яме — теперь досталась роботам. Его же задачей как технолога было улучшить устройство конвейера, чтобы еще больше облегчить сборщикам работу.

«Крайслер» наконец понял то, что японцы знали давно: эргономичность рабочих мест повышает качество, производительность труда и позволяет избежать производственных травм, за лечение которых придется платить. Компания внедряла разнообразные инновации: к примеру, гаечные ключи новой конструкции, позволявшие избежать травм запястий. Янг с коллегами говорили в шутку, что аббревиатура ТГ на самом деле расшифровывалась как «теперь мы главные», поскольку они были не простыми рабочими, а почти играли в начальство. Но это было и к лучшему: как ни расшифровывай ТГ, суть его была в том, что «Крайслер», по примеру японцев, начал вовлекать рабочих в процесс улучшения производства.

Система ТГ была несовершенна. Янг считал, что многие члены бригады были назначены только из-за связей с местным профсоюзным комитетом, отлынивали от работы и состояли в бригаде только ради сверхурочных. Но самому ему задание нравилось, он относился к нему добросовестно и часто ездил в головной офис компании в Оберн-Хиллз для работы со специалистами по организации производства.

«Форд» в то время, как и «Крайслер», ехал в светлое будущее на пикапе. В 1995 году впервые за свою историю он продал больше пикапов, чем легковых автомобилей. Через два года пикапы составили почти 58 % его американских продаж, отчасти благодаря новому крупногабаритному внедорожнику «экспедишн», превышавшему по размерам «эксплорер». Он вмещал в себя 8 человек, а при доукомплектации 8-цилиндровым двигателем на 5,4 литра мог служить для буксировки катеров, лошадей, скутеров, снегоходов и чего угодно еще весом до 8 тысяч фунтов,[44] а значит, был намного мощнее любого другого существовавшего тогда внедорожника. Несколько меньше радовал другой показатель — расход топлива, 14 миль на галлон[45] в комбинированном режиме движения (по городу и шоссе), вызвавший критику экологических активистов. Но кому было до этого дело, когда почти по всей стране бензин был дешевле бутилированной воды?

Никому не было дела и до того, что в 1997-м, когда «экспедишн» появился на рынке, «форд-таурус» опустился с первого места на третье в рейтинге самых популярных машин Америки, а на первые два места поднялись «тойота-камри» и «хонда-аккорд». Для «Форда» «таурус» больше был не важен. Америка хотела больших внедорожников, а «Форд» хотел больших прибылей. «Экспедишн» удачно удовлетворял обе потребности, так зачем было «Форду» вкладываться в «таурус»?

Запоздавшим участником парада пикапов стала, конечно, «Дженерал моторс», всегда отличавшаяся особой осторожностью. Все 1990-е она оставалась единственной детройтской компанией, продававшей больше седанов, чем пикапов, и пополнила свою линейку легковых автомобилей класса люкс путем приобретения шведского «Сааба». Против «гранд-чероки» и «эксплорера» «Дженерал моторс» могла выставить только устаревший «шеви-блейзер», узкие шасси которого придавали ему «шаткий», менее устойчивый вид, чем у соперников, — что было серьезным недостатком, особенно в глазах водителей-женщин. Однако, как выяснилось, у Джи-эм был припрятан в рукаве свой внедорожный козырь: громадный «шевроле-субурбан».

Этот внедорожный ветеран, превосходивший размерами все другие внедорожники, появился впервые в середине 1930-х, но четырехдверным стал только в 1973-м. Джи-эм практически не меняла простой и прозаичный дизайн «Субурбана» следующую пару десятков лет, но вот в 1996-м автомобиль получил более плавные линии и двигатель на 290 лошадиных сил. И тогда «Дженерал моторс» тоже наконец-то попала в пикапную струю. «Субурбаны» стали непременным атрибутом стоянок около дорогих домов в таких местах, как Дэриен и Лейк-Форест,[46] рядом с «мерседесами» и БМВ.

Японцев все это до сих пор просто поражало. У «Хонды», к ужасу дилеров, до сих пор не было внедорожника — ни готового, ни в разработке. Дилеры «Хонды», потерявшие терпение из-за скандала со взятками, потребовали у компании внедорожник, заставив ее забыть о политике «несения собственного факела», как любили говорить ее руководители. В результате появилась на свет жалкая «хонда-паспорт», выпущенная в 1993-м как первый внедорожник «Хонды». На самом деле машина была разработана компанией «Исузу», а потом подправлена и запущена в производство с логотипом «Хонды». Для самих работников компании «паспорт» был позором, поскольку нестабильное качество машин «Исузу» снижало рейтинг «Хонды» в популярном списке «Джей Ди Пауэр».

Что же касается «Тойоты», то ее внедорожник, выпущенный в середине 1990-х, «4 ранер» был, по сути, маломощным пикапом с закрытым кузовом. Качество его оценили высоко, однако отсутствие дефектов не могло компенсировать тесноту салона и неудобное водительское кресло, похожее на реклайнер для гостиной. Мини-вэн «превиа», выпущенный компанией в 1990-м, имел хилый четырехцилиндровый двигатель, втиснутый под передние сиденья. У «Ниссана» был более приличный мини-вэн, «квест»… который строился на заводе «Форда» в Огайо.

Японцы пропустили весь пикапный бум, а «Большая тройка» продавала все более мощные, «навороченные» и комфортабельные внедорожники по самым лакомым ценам. Каждый «шеви-субурбан» приносил производителю 10 тысяч долларов прибыли; не отставали и «экспедишн», «гранд-чероки» и другие модели. Один из руководителей «Крайслера» сказал коллегам: «Хорошо бы все так и оставалось, как идет сейчас». Но Детройт, похоже, ожидали далее еще лучшие времена.

Под вечер в среду 6 мая 1998 года, группа усталых крайслеровских агентов по продажам села в мини-вэн после целого дня просмотра новых машин под Атлантой. Вдруг у всех зазвонили сотовые, и каждый получил от начальства одно и то же сообщение: в пять часов в гостинице будет важное экстренное собрание. На собрании начальство подтвердило сообщение утреннего выпуска The Wall Street Journal: «Крайслер» присоединяется к германской корпорации «Даймлер-Бенц АГ», владелице «мерседеса». Это трансатлантическое слияние изменит карту мировой автопромышленности, а возможно, и создаст модель постнациональной корпорации. «Мы просто запрыгали от радости, — годы спустя вспоминал сотрудник отдела „Крайслера“ по связям с общественностью. — „Мерседес-Бенц“ был шикарной маркой, с огромным престижем. У него было все, к чему мы стремились. У „Крайслера“ было что-то вроде „зависти к пенису“ в отношении „Мерседеса“».

Руководство же «Крайслера» имело еще более веские основания для радости. Несмотря на то что фактически их приобретал «Даймлер», сделка была оформлена как «слияние равноправных компаний». В последующие три года Юрген Шремп со стороны «Даймлера» и Боб Итон со стороны «Крайслера» совместно занимали президентскую должность объединенного «Даймлера-Крайслера». По условиям сделки «Даймлер-Бенц» должен был обменять свои акции на сумму более 38 миллиардов долларов на акции «Крайслера» с 30 %-й надбавкой к их номинальной стоимости. Человек тридцать из верхушки руководства «Крайслера» повысили на этом свои опционы почти на миллиард долларов. Одному только председателю Итону досталось сразу 70 миллионов, плюс новые опционы в объединенной корпорации на десятки миллионов.

Но больше всех выиграл от этого новоиспеченный акционер «Крайслера» Кирк Керкорян. В 1995-м, через пять лет после приобретения доли в компании, он предпринял попытку купить весь «Крайслер» и сделать его частным — но встретил активное сопротивление Итона. Для Керкоряна этот проигрыш обернулся редчайшей победой. Отозвав свое предложение, он провел серию закулисных маневров с целью добиться покупки «Крайслера» другой компанией и в нужный момент уверил Шремпа, что готов оказать ему поддержку в сделке. В 1998 году Керкоряну принадлежало около 14 % компании, и его начальная инвестиция принесла ему почти 5 миллиардов долларов прибыли.

Обмыв сделку шампанским в лондонском отеле «Дорчестер» вечером 6 мая, Итон и Шремп отправились на пресс-конференцию в Доклендсе, где их приветствовали, как рок-звезд, почти ослепив вспышками камер и телевизионными софитами. Согласно прогнозам аналитиков, «синергетическая экономия» от сделки должна была составлять 3 миллиарда долларов начиная со второго года сотрудничества и половину суммы в первый год. Шремп тут же завел разговор о новом мегаслиянии: возможном приобретении одного из второстепенных японских автопроизводителей, например «Митсубиши» или «Ниссана». «У нас хватит масштабов, прибыльности и охвата, чтобы соперничать с кем угодно», — с широкой улыбкой заявил глава «Даймлера» репортерам.

После целого дня интервью Итон, вместе с главой отдела «Крайслера» по связям с общественностью Стивом Харрисом, полетел на вертолете в аэропорт. Вид освещенных лучами заката знаменитых зданий старинного Лондона сподвиг Итона на речь. Но не о синергии, не о разработке потрясающих новых автомобилей и не о новом расширении — глава «Крайслера» вдохновенно вещал о том, сколько денег он лично и все руководство «Крайслера» получат от сделки.

А в Америке ликовали дилеры «Крайслера», считая, что сотрудничество компании с одним из самых престижных автопроизводителей в мире непременно обеспечит их машинами лучшего качества и в большем количестве. Когда объявили о сделке, Джин Беннер был на дилерском аукционе подержанных авто. Вернувшись в офис, он с удивлением обнаружил у себя на столе подарок от начальства — трехконечный логотип «Мерседеса».

Детройтское руководство «Дженерал моторс» и «Форда» также решило, что вновь созданный «Даймлер-Крайслер» станет опасным соперником. Однако на тот момент обе компании сами находились на пике беспрецедентного процветания. В 1999-м Джи-эм заработала 6 миллиардов, а «Форд» — 7,2 миллиарда, поставив новый рекорд для автопроизводителя и побив собственный рекорд, поставленный десять лет назад. И все благодаря страсти Америки к внедорожникам.

И дальнейшие перспективы вырисовывались самые радужные. В начале 1999 года верхушка руководства «Форда», сгорая от нетерпения, провела закрытую демонстрацию нового автомобиля для небольшой группы сотрудников. Был типичный для детройтской зимы морозный день, и собравшиеся в продуваемой всеми сквозняками дизайнерской студии «Форда» кутались в воротники пальто. Однако, когда с новой машины сняли покрывало, не все разделили восторг отдела продаж. Некоторые просто ахнули «Боже мой!» или «Господи Исусе!». Кое-кто отпрянул назад и отвернулся.

Новым автомобилем был «форд-экскершен», самый огромный внедорожник, какой только видел свет. По размерам он приближался к небольшому номеру в токийском отеле, был снабжен десятиклапанным двигателем, весил более трех с половиной тонн и был на полных семь дюймов[47] длиннее «шеви-субурбана». Расход бензина его составлял 10 миль на галлон,[48] а при полной загрузке пассажирами, багажом и, возможно, 10 000 — фунтовой[49] моторкой на прицепе — и того больше. Пиарщики «Форда» понимали, что «экскершен» приведет «Сьерра-клаб» и других экологических активистов в истерику, но верхушка компании так и хотела перешибить «Субурбан» размером и не собиралась отдавать этому чудищу «Шевроле» все прибыли.

В конце тысячелетия для Детройта настали хорошие времена: «американские горки» кризисов и возрождений, казалось бы, закончились; японские конкуренты, измученные скандалами, колебаниями курса валют и непониманием американского аппетита на пикапы, впервые упустили инициативу. «Ниссан», страдая посредственностью автомобилей и слабостью системы управления, находился на грани банкротства. В 1999-м второй по значению японский автопроизводитель предпринял когда-то неслыханный шаг. Компания продала контрольный пакет акций лидеру французского авторынка «Рено», поставившему во главе японцев одного из собственных менеджеров.

8 января 1999 года передовица The Wall Street Journal объявляла конец XX века началом нового золотого века «Дженерал моторс», «Форда» и «Крайслера». Конечно, олигополии 1950-х и 1960-х не суждено было восстановиться, однако теперешнее разнообразие продукции на любой вкус покупателя было гораздо лучше.

2000 год стал годом дебюта не только «экскершен», но и крайслеровского хита «ПТ крузер», выполненного в стиле 1930-х и напоминавшего помесь микроавтобуса и «воронка» банды Аль Капоне. «Работать в нашей отрасли сейчас просто замечательно, — сказал газете один менеджер отдела планирования производства. — В 1980-м все олухи твердили, что мы не жильцы, и вот теперь наше производство шире, чем когда-либо».

ГЛАВА 8. С МЕСТА В ОВРАГ И УПУЩЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ.

Детройт процветал. «Дженерал моторс» объявила, что представит на автошоу в январе 2000 года «самый большой автоэкспонат, когда-либо созданный в Северной Америке». Пиарщики компании не жалели превосходных степеней. По их заявлениям, если 230 тонн металла, потраченных на создание чудо-машины, переплавить, то можно протянуть линию длиной в семь миль. Это в 99 раз больше длины бейсбольного стадиона «Тайгерс»; это все равно что четыре раза пересечь туда-обратно мост Амбассадор между Детройтом и Канадой или пробежаться через 105 футбольных полей. И на десерт Джи-эм добавляла, что поставленный вертикально металлический прут был бы выше горы Фудзи. Получите, японцы.

Что ж, Детройт, пожалуй, заслужил право на подобные гиперболы. «Дженерал моторс», «Форд» и «Крайслер» вопреки всему дважды буквально восстали из мертвых: в начале 1980-х и в начале 1990-х. Прибыли их достигли рекордных отметок, как и стоимость акций «Дженерал моторс» и «Форда». («Крайслер» же, войдя в состав «Даймлера-Крайслера», больше не имел собственных акций.) «Большая тройка» правила самым быстрорастущим (собственно говоря, единственным растущим) сегментом американского авторынка — сегментом малотоннажных грузовых автомобилей. В 2001 году американцы приобрели 8,7 миллиона мини-вэнов, пикапов и внедорожников и лишь 8,4 миллиона седанов, купе и «универсалов». Впервые в истории продажи пикапов превысили продажи легковых автомобилей (51 % и 49 %). По сравнению с соотношением продаж всего 20 лет назад (80 % легковых автомобилей и 20 % пикапов) такие показатели просто поражали. И все это было на руку «Большой тройке».

По крайней мере, они так считали. Два десятилетия борьбы за выживание заставили детройтцев повысить качество продукции и производительность труда, чтобы дать отпор иностранным конкурентам (которые, кстати, становились все менее иностранными по мере того, как японские, немецкие и даже корейские автопроизводители строили все новые заводы на американской земле). Однако в начале XXI века именно успех пикапов отодвинул на задний план все великие планы самореформирования, начатые было в Детройте. В области человеческих ресурсов до сих пор существовала конфронтация между СРА и автопроизводителями, особенно в «Дженерал моторс». Количество рабочих на заводах Джи-эм с 1980 по 1998 год упало с 500 до 220 тысяч. Компания же, едва избежав банкротства в 1992-м, явно не могла работать по-старому.

В ходе постоянных дебатов Джи-эм и профсоюз много раз пробовали изменить порядок их отношений, что зачастую поначалу приносило пользу — однако непоследовательность дальнейших действий сводила все усилия на нет. В результате все было не столь хорошо, как казалось. Подводные камни серьезных проблем периодически давали о себе знать, привлекая внимание общественности. Очень показательной в этом плане была корпорация «Сатурн» — самая амбициозная попытка перестройки Джи-эм. На «Сатурне» компания и профсоюз начали испытание новой, «просвещенной» модели трудовых отношений, но потом забросили ее, вернувшись к прежним стычкам, грозящим катастрофой в ближайшем будущем.

«Сатурн» стартанул в 1983 году, весьма скромно, как один из десятков проектов повышения эффективности и производительности в рамках расширения технического центра компании в детройтском пригороде. Однако в декабре 1984 года Роджер Смит в калифорнийском городе Фремонт дал журналистам понять, что имеет более масштабные планы на «Сатурн». Во Фремонте Смит работал над возрождением ранее закрытого завода, одного из худших во всей системе Джи-эм, с ужасными показателями качества и постоянной войной между руководством и профсоюзом. Для новой инкарнации завода, совместного предприятия «Дженерал моторс» и «Тойоты» под названием «Ньюмми», партнеры наняли двоих довольно строптивых профсоюзных лидеров (по имени Джордж Нанно и Гас Билли). Завод получил новую путевку в жизнь под руководством в духе «Тойоты», и уже вскоре качество его продукции превысило показатели остальных заводов Джи-эм.

На церемонии схода с конвейера первого автомобиля Смит заявил, что объединит опыт управления персоналом «Ньюмми» с высокотехнологичным производством, чем даст толчок развитию всей отрасли (очевидно, включая и саму «Тойоту»). Некоторые из гостей сочли такие заявления Смита оскорбительными для руководства «Тойоты», включая членов династии Тойода, также присутствовавших на церемонии. Однако настоящая проблема заключалась в том, что у Смита, как всегда, были наполеоновские планы, но вот в деталях (например, откуда взять деньги и как внедрить местные инновации во всей Джи-эм) он был не силен.

Пока же наполеоновские планы были явлены миру в рамках «исторического», как сказал сам Смит, заявления, сделанного им 8 января 1985 года в Детройте. Смит сказал, что планирует расширить неприметный проект до масштабов первого нового бренда Джи-эм за последние 70 лет. «Сатурну» предстояло встать в ряд с «Шевроле», «Понтиаком», «Олдсмобилем», «Бьюиком» и «Кадиллаком». В отличие от них, однако, он должен был стать отдельной дочерней компанией с собственным заводом, нашпигованным новейшими технологиями, с отдельным штатом и отдельным профсоюзным соглашением. Как пояснил Смит, «Сатурн» имел возможность «разработать и производить американский малогабаритный автомобиль, способный конкурировать с лучшими импортными моделями» (под ними подразумевались «хонда-сивик» и «тойота-королла»).

«„Сатурн“ — залог долгосрочной конкурентоспособности, выживания и успеха Джи-эм», — заявил Смит и добавил, что «Сатурн» «докажет, что американское мастерство, американская технология и американская производительность снова могут вдохновлять весь мир и устанавливать стандарты». Америка откликнулась на этот патриотический призыв тысячами заявлений о приеме на работу в новую компанию. В «Шоу Фила Донахью» выступили семь губернаторов, публично призывая «Сатурн» разместить свой новый завод (с тысячами рабочих мест и высокотехнологичной инфраструктурой) в их штатах. Еще более десятка губернаторов лично отправились в Детройт с коммерческими предложениями. После месяцев шумихи в СМИ штатом-победителем был объявлен Теннесси. Завод был построен в идиллической деревушке Спринг-Хилл, находившейся в сорока пяти милях в югу от Нашвилла и, что важнее, в пятистах милях от закоснелых нравов и профсоюзных склок Детройта.

В июле 1985 года, когда Джи-эм еще определялась с местом, делегации «Сатурна» и СРА подписали «меморандум взаимопонимания», согласно которому на «Сатурн» не должен был распространяться основной контракт профсоюза с «Дженерал моторс». В новой компании также должно быть всего 5–6 классификаций работ, а не десятки, как на некоторых заводах Джи-эм, где классификации работ и мириады трудовых правил, по сути, просто создавали теплые места для бездельников. На примере «Сатурна» профсоюз молчаливо признал неэффективность традиционной тарифной сетки, однако на других заводах Джи-эм упразднять ее не собирался, поскольку плохая работа одного всегда создавала рабочее место для другого.

Меморандум также устанавливал «принцип вознаграждения за риск» при установлении заработных плат. Это означало, что зарплата рабочих должна была зависеть от успешности деятельности «Сатурна». Меморандум гласил: «По нашему мнению, каждый человек хочет участвовать в принятии решений, от которых зависит его будущее; каждому человеку небезразлична его работа и люди, с которыми он работает… и каждый хочет получить свою долю вознаграждения за успех совместных усилий».

Документ был революционным, можно даже сказать вдохновляющим. Он отражал взгляды одного из видных лидеров СРА, «синеворотничкового философа» Дональда Эфлина, который стоял рядом с Роджером Смитом при оглашении идеи «Сатурна». Эфлин был грузным мужчиной неопрятного вида, акцент которого выдавал массачусетские корни. Именно там, в городке Фрэмингем, в 1940-х он начал собирать автомобили на заводе «Дженерал моторс». В 1970-х, при Леонарде Вудкоке, он поднялся по карьерной лестнице СРА до должности административного помощника самого лидера.

Как глава фордовского подразделения СРА, Эфлин ездил с руководством «Форда» в Японию и лично видел японские методы управления в действии. С его помощью «Форду» удалось наладить самые слаженные и продуктивные отношения с профсоюзом из всей «Большой тройки». К тому времени, как Эфлин стал главой профсоюзного подразделения «Дженерал моторс», он уже был признанным интеллектуальным лидером СРА (что раздражало некоторых его коллег).

«Дон читает книжки и всегда всем показывает, что уж он-то их читает», — пояснял один из бывших руководителей профсоюза. Роджеру Смиту хотелось высоких технологий; Дону Эфлину же хотелось заложить основы новых трудовых отношений, ради которых Джи-эм и профсоюз зарыли бы топоры войны.

Согласно новому контракту с «Сатурном», который был основан на меморандуме взаимопонимания, обе стороны должны были сотрудничать при принятии решений даже больше, чем рабочие и менеджеры на японских заводах. Каждый руководитель «Сатурна» и многие менеджеры (а всего их было более четырехсот) имели партнера в профсоюзе. Каждая пара отвечала за исполнение обязанностей и должна была достигать консенсуса по вопросам любого масштаба. Рабочим же по ставке полагалось лишь 80 % заработной платы, указанной в общем контракте Джи-эм. Остальные 20 % зависели от качества и производительности их труда.

Вместо традиционной системы фиксированных пенсионных выплат и льгот работники «Сатурна» должны были получать пенсию по плану, сходному с 401(к).[50] Льготы за выслугу лет (святое для профсоюза) ограничивались. Взамен Джи-эм обязалась выделять не менее 5 % рабочих часов каждого сотрудника ежегодно на профессиональную переподготовку и не сокращать более 20 % рабочей силы ни при каких обстоятельствах. Эти заповеди трудовой демократии на тот момент были, возможно, и наивны, однако инициатива была достойна восхищения.

Для внедрения новых принципов на местах Эфлину нужен был единомышленник, который возглавил бы профсоюзный комитет на заводе в Спринг-Хилл для представления интересов рабочих «Сатурна». И отыскался этот человек в самом неожиданном месте: воинствующем подразделении СРА в г. Флинт, штат Мичиган. Местный комитет был почти так же знаменит, как повстанцы Банкер-Хилла:[51] день ожесточенной «сидячей забастовки» 1936-го до сих пор ежегодно праздновали там парадами.

Майк Беннет, обходительный уроженец Флинта с нейтральным среднезападным выговором, отлично знал правила игры «профсоюз против компании». Как президенту 326-го местного комитета СРА ему уже доводилось в ней выигрывать. «Наша работа состояла в том, чтобы не дать руководству компании руководить», — говорил он, вспоминая начало своей карьеры профсоюзного лидера, когда самым грозным его оружием была жалоба. Сотрудники местных комитетов профсоюза постоянно и по первому обращению подавали официальные жалобы о нарушении менеджерами трудовых прав рабочих. Некоторые из них были обоснованными, но многие были просто средством давления на менеджеров. Годами эта система работала как часы, однако в итоге забитые менеджеры и непроизводительные заводы не приносили пользы ни одной стороне.

К середине 1980-х Беннет начал видеть отношения между компанией и профсоюзом в новом свете. Детройтский кризис начала десятилетия убедил его в том, что «самой серьезной угрозой нашему благополучию является неприбыльность компаний» (как объяснял он коллегам по профсоюзу, добавляя, что СРА не следует пилить сук, на котором сидит). Его готовность найти общий язык с компанией была как раз то, что искал Эфлин. В апреле 1986 года Эфлин назначил Беннета главой комитета СРА на «Сатурне» (впоследствии эта должность должна была стать выборной).

Поначалу Беннета разочаровало то, что «Сатурн» при найме на работу отдавал предпочтение сотрудникам других заводов Джи-эм, так как Беннет считал, что они могут привнести в новое предприятие старый дух застоя. Однако он быстро сработался с Р. Дж. Скипом Лефовом, презентабельным президентом «Сатурна», и вдвоем они создали совершенно новую рабочую атмосферу, проводя совместные совещания руководства завода и профсоюзного комитета по всем вопросам: от заказа запчастей до рабочих графиков.

Пока спринг-хиллский завод строился, Лефов и Беннет сплачивали постоянно растущий штат командными тренингами на близлежащей полосе препятствий. Рабочим и руководителям приходилось в связке забираться на сорокафутовую стену, их в обнимку пропускали через гигантскую сетку. Они отрабатывали взаимное доверие, бросаясь спиной с платформы на руки (предположительно) всегда готовых поддержать их коллег. Критически настроенным сотрудникам предлагали пропустить денек и пересмотреть свое негативное отношение. В сборочных цехах наступала эпоха Водолея.

Какими бы простенькими ни казались подчас эти приемы, новая культура действительно вдохновляла многих рабочих «Сатурна» (или, как их здесь называли, «техников», по аналогии со «специалистами» «Хонды», но без явного копирования). Одна молодая сотрудница перевелась на «Сатурн» с алабамского завода по производству запчастей, где вставляла в рулевой механизм приспособление наподобие блокиратора; она испытывала мучительную боль в плече все восемь часов с начала до конца смены. Годы спустя она вспоминала, что «Сатурн» для нее был «как рай; чистый, красивый, новый завод», где роботы и другая техника облегчали физический труд. «И люди были более преданы своему делу, потому что действительно чувствовали себя его частью», — поясняла она.

Однако большинство сотрудников «Дженерал моторс» не были частью «Сатурна». А Смит не упускал возможности публично привести «Сатурн» в пример всей корпорации, хотя завод еще не выпустил ни одной машины. В результате многие менеджеры Джи-эм были пассивно-агрессивно настроены против «боссова любимчика». Один из инженеров «Дженерал моторс», перешедший в «Сатурн» и агитировавший за это коллег, столкнулся с их неприязнью. «Люди постоянно огрызались: мол, раз вы там на Сатурне такие спецы, с чего вам нужны наши люди?» — говорил он о первых годах на новом месте.

Дилеры «Шевроле», в свою очередь, невзлюбили «Сатурн» за то, что в него утекали доллары, которые могли бы пойти на разработку новых «шеви». «„Сатурн“ позиционировался как новая машина, создаваемая в новом месте новыми людьми, — жаловался Business Week один из детройтских дилеров. — А что тогда остальные марки Джи-эм?».

В 1987 году сомнения в целесообразности существования «Сатурна» высказывались даже среди руководства корпорации. Директора говорили, что при уже простаивающих у Джи-эм заводских мощностях нет смысла строить еще два новых сборочных завода для каких-то полумиллиона машин «Сатурна» в год. Они убедили Смита сократить проект до одного завода, а уж потом, если нужно, добавить второй.

Один член руководства и вовсе хотел свернуть «Сатурн», считая его дорогой безделкой. В декабре он даже поднял этот вопрос на собрании директоров — однако Смит решительно пресек такой бунт на корабле. Недовольный был поставлен на место и вскоре покинул свой пост.

А между тем символизируемая «Сатурном» идея сотрудничества профсоюза и корпорации нашла противников и в СРА. Консерваторская группа под названием «Новые пути» утверждала, что руководство СРА переусердствовало в своей дружбе с руководством заводов, и требовала возврата к прежней, конфронтационной модели (в этом контексте название группы было ироничным). Диссиденты, заручившись поддержкой престарелого Виктора Рейтера (младшего брата Уолтера Рейтера), начали направленную кампанию против Дона Эфлина и даже изобрели презрительный термин «эфлинизм», обозначавший сотрудничество с руководством компании.

По мере усиления этих нападок Эфлин перестал быть пророком в своем профсоюзном отечестве. В июле 1989 года после 42 лет в СРА он, олицетворявший новые взгляды, которые могли бы предотвратить наступившую через 20 лет катастрофу, бесславно вышел в отставку. Провожая Эфлина, профсоюз чествовал его скорее формально, чем искренне. «СРА благодарит брата Эфлина за многие годы, посвященные улучшению жизни членов и пенсионеров СРА», — многозначно гласило прощальное слово.

Через год после ухода Эфлина на пенсию в возрасте 65 лет ушел и Роджер Смит — однако перед этим он выполнил свое клятвенное обещание съехать с конвейера на первом «сатурне». Обычно такие церемонии проводятся публично и в торжественной обстановке, с активным привлечением прессы, однако репутация Смита к тому времени уже так испортилась, что пиарщики «Сатурна» решили сделать церемонию закрытой, чтобы имидж босса не сказался на имидже новой марки.

Вообще-то «Сатурн» был во многом хорошей затеей, по крайней мере в теории. Он был символом нового начала для «Дженерал моторс», воплощал собой новаторский подход к трудовым отношениям и в целом был новой маркой, не запятнанной былыми промахами корпорации. Вот только «Сатурн» все-таки был частью Джи-эм, и от этого ему было никуда не деться.

Чтобы стать не просто прекрасным порывом, а катализатором перемен во всей компании, «Сатурну» нужна была поддержка широких кругов руководства Джи-эм, верхушки СРА, а также большей части дилерской сети. Однако каждая из этих групп, обоснованно и необоснованно, сильно сомневалась в полезности затеи. Для кого-то «Сатурн» представлялся угрозой, кому-то внушал зависть, а кто-то (что вполне понятно) просто считал, что у «Дженерал моторс» уже и так слишком много заводов и марок.

В октябре 1990 года первые автомобили «Сатурна» попали на обложку Times. «Конкурентоспособна ли еще Америка?» — вопрошал заголовок, на который статья отвечала громогласным «да». «„Сатурн“ напугает японцев до самых печенок», — сказал журналу один автоэксперт. Другой добавил, что «„Дженерал моторс“ надерет кое-кому зад». Ссылки на различные части тела сыпались как град.

Японцев «Сатурн» и вправду беспокоил. Руководство «Тойоты» считало, что «Сатурн» сможет выправить урон, нанесенный компании «Дженерал моторс» трудовыми конфликтами; «Хонда» же опасалась, что «Сатурн» выдаст какую-нибудь революционную автотехнологию. Однако, приобретя «сатурн» и разобрав его, инженеры «Хонды» с удивлением обнаружили, что машина эта совершенно обычная. Эс-эл-1, как и его старший брат эс-эл-2, имел высокооборотный многоклапанный двигатель с верхним распредвалом, функциональным дизайном салона и, что примечательно, не имел хромированных частей. Однако при этом его центральная приборная панель была выполнена из пластика и имела дешевый вид, а двигатель издавал резкий звук, вызванный плохой подвеской мотора.

Уникальным элементом автомобиля были двери, выполненные из полимерпластика, чтобы уберечь машину от царапин на тесных парковках. Однако при этом зазоры между дверцами и стальными крыльями были в два раза шире, чем на «сивике». Тщательно исследуя «сатурн» деталь за деталью, удивленные инженеры только качали головами, восклицая «Шинджираренай!» («Невероятно!»). И это был не комплимент.

Была, однако, одна подробность, которой инженеры «Хонды» не заметили. Автомобиль — не только железо. Это еще и эмоции, ассоциации и чувства — и «сатурн», по-новому сыграв на старой любви американцев к автомобилю, попал в яблочко. В рекламе «сатурна» показывали рабочих компании, их собак, детей и длинный белый забор вокруг завода. Основные идеи теперь были противоположны плавникам и маслкарам 50–60-х: командный дух, семейные ценности и благородная цель — доказать, что Америка еще конкурентоспособна.

«Ни одна работа, ни одна машина — вообще ничего, что я раньше создавал, не давало мне таких ощущений», — заявлял в одном из роликов заводской техник (то есть рабочий). В другом ролике техник стоял на коленях рядом со своим ирландским сеттером, говоря: «Я хочу, чтобы мои внуки знали о том, что было сделано здесь». Одна строка из рекламы, «Весна в Спринг-Хилл»,[52] по сути, была параллелью слогана «Утро в Америке», который десять лет назад помог Рональду Рейгану попасть в Белый дом. И это было не случайно: оба рекламных текста были написаны одним агентством в Сан-Франциско. Девизом «Сатурна» было «Совершенно новый тип компании. Совершенно новый тип машины».

Возможно, машина и не была столь уж непохожей на предыдущие, но компания-то точно была такой, и этот факт часто подчеркивали ее сотрудники. Руководство «Сатурна» попросило одного техника, крупное телосложение и огромные руки которого делали его идеальным собирательным образом авторабочего, поговорить с группой дилеров в Калифорнии. Он, пусть волнуясь и местами нескладно, рассказал им о командной работе, инновациях и миссии «Сатурна» — и в итоге зал аплодировал стоя. После этого «Сатурн» стал посылать его выступать в Диснейленды и на бейсбольные матчи.

Загорелись энтузиазмом и дилеры. Один из них, из Висконсина, в первую неделю работы пришел в ужас: первые же 16 полученных им машин пришли с плохой охлаждающей жидкостью. К его изумлению, «Сатурн» заменил не только жидкость, но и сами машины. Это было дорогое решение проблемы, но оно обеспечило «Сатурну» любовь и дилера, и покупателей. Каждый раз, когда дилерство «Сатурна» продавало автомобиль, там звонили в колокол; и каждый раз, когда покупатель уезжал от них в новеньком «сатурне», сотрудники дилерства выстраивались по обе стороны дорожки, махая на прощание и аплодируя. Репутация «Сатурна» взлетела еще выше 7 июня 1993 года, когда вице-президент Ал Гор посетил спринг-хиллский завод и объявил «сатурнизацию» федеральной власти.

«Сатурн» процветал, поскольку казался таким честным, искренним, таким непохожим на раздутые бюрократические детройтские корпорации, с их дилерами в белых ботинках, норовящими насчитать покупателю, скажем, страховку от ультрафиолета по нечетным четвергам на Аляске. Среди покупателей «Сатурна» было много зажиточных людей, ранее отказавшихся от продукции Детройта в пользу импортных машин, но теперь снова желавших поддержать своего производителя. В июне 1994 года более 40 тысяч владельцев «сатурнов» с семьями собрались в Спринг-Хилл на первую годовщину работы «Сатурна». На такие праздники культовых машин раньше приезжали только владельцы «корветов» на 385 лошадиных сил и других высокооктановых спортивных машин, а не простые смертные за рулем жестянки с 85 лошадями под капотом.

Но автолюбителям, похоже, нравились бесплатные экскурсии по заводу, концерты кантри и барбекю с рабочими, собиравшими их машины. Это был блистательный и естественный пиар-ход, которого «Дженерал моторс» не хватало десятки лет. В 1991 году было продано менее 75 тысяч «сатурнов», однако к 1995-му продажи подскочили до 286 тысяч. В тот год «сатурн» попал на первую строчку авторитетного рейтинга потребительского удовлетворения «Джей Ди Пауэр», обычно отведенную для марок класса люкс, поскольку для большинства покупателей шик был дороже качества. Рабочие «Сатурна» получили тысячи долларов премии за производительность.

Несмотря на муки, в которых «Сатурн» был рожден, включая сомнительное наследие репутации Роджера Смита и нападки профсоюзных радикалов, новая марка выполняла свое обещание. «Сатурн» действительно демонстрировал остальной части «Дженерал моторс», что работать можно — и нужно — по-другому. В глазах общественности проблема заключалась только в том, насколько оперативно «Дженерал моторс» сможет внедрить у себя инновации «Сатурна». Однако от глаз общественности многое скрывалось. Вражда руководства компании и профсоюза на время затихла, но никуда не исчезла.

Начало 1990-х годов, возможно, было эрой процветания «Сатурна», но не всей «Дженерал моторс». Джек Смит, назначенный исполнительным директором после Боба Стемпеля, понял, что первоочередной задачей в новой должности для него будет сведение изрядно расшатанного баланса компании. Смит был достойным человеком и к славе не рвался. Свою карьеру в «Дженерал моторс» он начинал на том же заводе во Фрэмингеме, что и Дон Эфлин, с той лишь разницей, что он вел бухгалтерию, а не собирал автомобили. Смит был ни за «Сатурн», ни против него, просто на масштабные эксперименты у него не было ни времени, ни денег.

Представители Джи-эм на вопросы о реальных прибылях «Сатурна» всегда отвечали уклончиво. Ответ зависел от системы отчетности: как самостоятельная организация он был прибылен, однако при оценке затратности разработки его продукции в рамках Джи-эм, да еще с учетом стоимости организации самого «Сатурна», картина складывалась иная. И Смит решил, что у «Дженерал моторс» другие инвестиционные приоритеты.

Соответственно, пока «Хонда» и «Тойота» разрабатывали новые версии «сивика» и «короллы» с более мощными двигателями и другими усовершенствованиями, «Сатурну» это было не по карману. А когда руководство «Сатурна» запросило средства на разработку внедорожника, Смит ответил, что внедорожники можно купить и у «Шеви». С учетом убытков, которые несла тогда «Дженерал моторс», такая позиция была понятной, однако при таком дефиците ассортимента «Сатурн» превращался в главный экспонат музея непоследовательности «Дженерал моторс».

В то же время все отчетливей проявлялись издержки и ограничения нововведенной производственной демократии. На заводе «Сатурна» существовали сотни «групп материально-технического снабжения» для различной техники и запчастей, и при каждой полагался член СРА. Поставщики выбирались по «балльной системе», согласно которой компании присуждался дополнительный балл за сотрудничество с профсоюзом. Таким образом, «Сатурн» переплачивал за детали, в том числе за поршни, которые можно было бы закупать дешевле без посредничества профсоюза.

Во всех этих сделках Майк Беннет пытался играть роль добросовестного посредника. Однако, как всем местным профсоюзным лидерам, ему нужно было регулярно переизбираться, а следовательно, угождать электорату. И потому, когда, например, члены СРА настаивали на том, чтобы «Сатурн» сам собирал свои механические коробки передач и полимерные детали — с использованием профсоюзной рабочей силы, даже при том, что эти детали дешевле было бы закупать, — Беннет соглашался.

Кроме того, даже после утверждения поставщиков некоторым членам профсоюза не хотелось возвращаться к конвейеру. На американских заводах японских фирм таких дилемм не существовало. Японцы, конечно, всемерно старались привлекать почасовиков к принятию производственных решений, поощряли их рационализаторские предложения и стремились к консенсусу — однако при этом не объявляли демократии на производстве. Их менеджеры всегда сохраняли право управлять заводами, и точка.

«Сатурн», собственно говоря, мог бы преодолеть эти организационные трудности, если бы «Дженерал моторс» не забросила его, а подозрительность СРА не начала кристаллизовываться во враждебность. В начале 1990-х годов в Доме солидарности[53] появился новый сильный лидер. Это был Стивен Ф. Йокич, сын двух профсоюзных активистов, участвовавший в своем первом пикете в 1937 году в возрасте всего 22 месяцев.

Йокич, полная противоположность Эфлина практически во всех отношениях, был крепок и мускулист благодаря регулярным занятиям в городском спорткомплексе, находившемся около его дома в «синеворотничновом» предместье Детройта. В отличие от рассудительного и мягкого в обращении Эфлина Йокич был вспыльчивым и мог взорваться совершенно неожиданно. Однажды он шокировал двух журналистов, явившихся для интервью, гневной тирадой против детройтского католического кардинала, которому случилось отчитать священнослужителя, бывшего другом Йокича. «Мудак ваш кардинал! — вопил Йокич с побагровевшим лицом и вздувшимися венами. — Мудак, и все!».

Йокич был типичным профсоюзным смутьяном, и в историю он вошел изначально как организатор долгой и мучительной забастовки 1979-го против «Интернешнл Харвестер»,[54] после чего и начал продвигаться по карьерной лестнице СРА. Нетрудно понять, почему такой человек, как он, относился к «Сатурну» с подозрением. С его точки зрения, льготы, предоставленные компанией профсоюзу, не стоили тех уступок, на которые он пошел. СРА традиционно делал упор на льготы за выслугу лет, а контракт с «Сатурном» этого не учитывал. По мнению Йокича, зависимость зарплат от результатов работы компании оставляла членов профсоюза на милость руководства «Дженерал моторс», которое зачастую принимало явно неверные решения. Кроме того, Йокич считал, что замена плана распределения прибыли 401(к) на фиксированный размер пенсий угрожала благополучию профсоюзных пенсионеров.

Основным недостатком контракта с «Сатурном», по мнению Йокича, была перспектива распространения его на остальные подразделения Джи-эм — что, разумеется, и было изначальной целью создания «Сатурна». Федеральные власти, может, и хотели «сатурнизации», если уж она так нравилась Алу Гору, но Йокичу в Джи-эм она была нужна меньше всего. А потому шаг за шагом, с тем редкостным чутьем к профсоюзной политике, которого так не хватало Дону Эфлину, Йокич начал проводить кампанию по развалу «Сатурна».

В 1993 году он назначил своего родственника, сотрудника профсоюзной штаб-квартиры, представителем СРА на заводе «Сатурна». Беннет слегка подозревал новичка в шпионаже. Завод работал по гибкому графику, и члены профсоюза иногда работали неделю в дневную смену и неделю в ночную. Система была эффективной, поскольку при необходимости позволяла работать в три смены, — но для работников с большим стажем, переведенных с других заводов Джи-эм, это было настоящей ссылкой. Им хотелось традиционного графика с фиксированной сменой, при котором большой стаж позволял им выбирать, в какую смену работать.

Майк Беннет поддерживал систему гибких смен, но в 1994 году Йокич поставил этот вопрос на голосование. Рабочие «Сатурна» дважды поддержали Беннета на заводских голосованиях: в ноябре и в начале декабря 1994-го. Однако Йокич настоял на третьем голосовании в том же месяце. На этот раз его политическое влияние в профсоюзе оказалось сильнее, и система гибких смен была упразднена. То был знак роста власти Стива Йокича, и это было только начало. В середине 1995 года он был избран президентом Союза работников автопромышленности. Для тех, кто ратовал за поддержание традиционной политики профсоюза, это было победой, но вот для «Сатурна» и новой модели трудовых отношений, которую он старался воплотить в жизнь, это было пагубно.

На следующий год в результате лоббистской деятельности Йокича «Дженерал моторс» объявила, что новый среднегабаритный седан «Сатурна» будет производиться на делавэрском заводе Джи-эм, а не в Спринг-Хилле. Для «Сатурна» это было поворотным моментом, ведь в основе его лежала концепция относительной независимости от «Дженерал моторс», он должен был стать «новой компанией», в которой рабочие и менеджмент трудились бы в гармонии, руководствуясь семейными ценностями идиллического Спринг-Хилла. На делавэрском же заводе был обычный профсоюзный контракт, со всеми вытекающими из него трудовыми правилами и тарифной сеткой. Однако с прагматической точки зрения такое решение устраивало и профсоюз, и «Дженерал моторс». Компания могла использовать простаивавшие производственные мощности и избежать закрытия делавэрского завода, а Йокич и его профсоюзные соратники получили возможность обуздать сатурновских еретиков.

Несмотря на общее процветание Детройта на пороге нового тысячелетия, надежда на то, что «Сатурн» откроет эру сотрудничества между Джи-эм и профсоюзом, таяла. И любым дальнейшим иллюзиям суждено было разбиться о жестокую реальность в 1998 году за 550 миль к северу от Спринг-Хилла во Флинте, цитадели СРА.

В ночь с 4 на 5 июня 1998 года «Дженерал моторс» вывозила с металлообрабатывающего завода во Флинте штампы — огромные формы для нарезки деталей корпусов машин из металлических листов. Перевозка оборудования — дело обычное, однако в данном случае причиной стало иссякшее терпение руководства завода. Их рабочие выполняли дневную норму (согласованную с местным комитетом профсоюза) всего за 4–5 часов, а остальное время отдыхали. Но платили им за полные 8 часов. Если же «Дженерал моторс» нужны были поставки помимо этого, рабочим приходилось платить сверхурочные.

Это был один из примеров совершенно бредовой ситуации, за много лет ставшей привычной и воспринимавшейся как норма. По этой причине, среди прочих, трудовые затраты на производство каждого автомобиля Джи-эм превышали затраты японских производителей на 700 долларов. В определенный момент компания решила настоять на своем и предупредила профсоюзное руководство, что эту систему нужно менять. Не дождавшись реакции, Джи-эм решила перенести часть производства на другие заводы.

Это было прямым и открытым вызовом СРА и Йокичу лично. На следующий день рабочие завода начали забастовку. Еще через шесть дней, 11 июня, к ним присоединились рабочие другого флинтского завода. Бастовало всего 9200 человек, однако эффект стачки был огромным, поскольку на этих двух заводах производились детали, необходимые для работы большинства сборочных заводов Джи-эм в США и Канаде. Примерно через неделю эти заводы закрылись, оставив без дела 175 тысяч своих сотрудников, а также десятки тысяч рабочих на заводах других компаний, поставлявших запчасти для Джи-эм.

В результате забастовки индекс объема промышленного производства США снизился почти на 1 % за месяц — такого резкого падения Америка не знала в последние пять лет. Ситуация превращалась в Сараево 1914 года: ни одна из сторон не думала, что конфликт разовьется так стремительно и приведет к катастрофе. Даже рабочие «Сатурна» в самом Спринг-Хилле проголосовали за стачку, что еще пару лет назад было бы немыслимо.

В конце июня, когда забастовка шла уже три недели, руководство СРА собралось в Лас-Вегасе на очередной съезд, проходивший каждые три года. Один из членов руководства Джи-эм не преминул оставить своим сотрудникам голосовые сообщения, в которых высмеивал профсоюзных деятелей, кутивших в Вегасе вместо того, чтобы вести переговоры. «Бред какой-то, — сказал Йокич лас-вегасским репортерам, — как будто компанией управляют сумасшедшие». Сам факт того, что Стив Йокич называл руководство компании сумасшедшим, был крайне ироничен. Но так или иначе, у профсоюза были заботы поважнее этой, ведь у компании, похоже, появлялись основания для судебного иска.

Согласно контракту между Джи-эм и СРА на время его действия забастовки разрешались лишь по вопросам производственных стандартов, субподряда и техники безопасности. Перед самой забастовкой количество рабочих жалоб по этим вопросам на флинтских заводах волшебным образом подскочило с 6 до 259. Большинство жалоб были откровенными фальшивками — и последовавшие за этим события продемонстрировали всю несостоятельность отношений компании и СРА.

Юридический отдел Джи-эм предложил руководству судиться с профсоюзом, однако боязливые сотрудники отдела трудовых отношений ответили, что это уж слишком враждебные действия. Они как будто страдали промышленной версией «стокгольмского синдрома», странной привязанности заложников к захватившим их террористам. Лишь к середине июля, когда убытки «Дженерал моторс» перевалили за миллиард, компания наконец-то набралась духа и смекалки подать в суд на профсоюз, ссылаясь на резкий рост числа трудовых жалоб и нарушение контракта.

Джи-эм начинала тяжбу с профсоюзом впервые со времен «сидячей забастовки», проходившей в том же городе 62 года назад. Йокич, позвонив руководству Джи-эм, заорал в трубку: «Не имеете права!» Враждебность, как и предсказывал отдел трудовых отношений, была налицо — но что было терять компании, которая уже и так почти закрылась?

К концу июля Дом солидарности бурлил опасениями, что профсоюз может и проиграть процесс, со всеми вытекающими из этого катастрофическими последствиями. Постанови суд, что забастовка незаконна, и заставь СРА возместить корпорации убытки, профсоюз бы просто обанкротился.

Но внезапно, всего за день до вынесения судьей решения, верхушка Джи-эм сломалась. Они убедили себя в том, что даже победа в деле не пойдет им на пользу, поскольку далее им придется иметь дело с рассерженными работниками, и вполне возможно, что те, снова встав за конвейер, прибегнут к саботажу. По сути, Джи-эм просто выбирала СРА как меньшее, уже привычное зло. 28 июля, после 55 дней противостояния и 2,2 миллиарда убытков, компания и профсоюз подписали мировое соглашение, прекратив свою самую дорогостоящую забастовку за последние 28 лет.

Но последствия ее только начинали проявляться. Хотя профсоюз и пошел на уступки в плане трудовых правил, штампы, из-за которых и разгорелся конфликт, были водворены на свои места в цехах флинтского металлообрабатывающего завода под торжествующие крики участников «парада победы» СРА. «Дженерал моторс» заменила своего бывалого главу отдела трудовых отношений новым человеком, которому были даны самые недвусмысленные инструкции: ни в коем случае не ссориться с профсоюзом. Менеджерам компании теперь полагалось вести «таблицы очков» для оценки угрозы того, что запланированные меры по повышению производительности на заводах могут привести к новой забастовке.

Newsweek, Business Week и Barron's оценили ситуацию и совершенно верно заключили, что «Дженерал моторс» сдалась. Компания, как писал Barron's, ни приняла сторону профсоюза, ни внедрила повсеместно модель «Сатурна» — вместо этого она заняла шаткую промежуточную позицию, пытаясь строить свои «экономичные и гибкопрофильные» заводы слишком быстро для того, чтобы избежать возмущения профсоюза, но слишком медленно для достижения крупного годового прироста производительности. Флинтская забастовка в который раз показала, что у Джи-эм не хватает духа завершить начатое.

Через неделю после подписания мировой «Дженерал моторс» объявила о выделении заводов, производящих автодетали (включая флинтский завод, ставший эпицентром недавней забастовки), в отдельную дочернюю компанию под названием «Делфи корпорейшн». Совету директоров Джи-эм наконец-то надоело платить втридорога за детали с заводов-заложников СРА, работники которых могли — и не побоялись бы — остановить работу всей корпорации. Выделение «Делфи» должно было дать Джи-эм возможность выбирать между ее продукцией и продукцией независимых поставщиков. Но и здесь корпорация продемонстрировала решимость лишь на словах, в итоге же Джи-эм удовлетворила требование профсоюза гарантировать работникам «Делфи» пенсии в случае, если сама «Делфи» не сможет их выплачивать. Эта уступка оказалась знаковой — последующие события показали, что Джи-эм так и не удалось снять с себя ответственность за «Дельфи».

В начале декабря Джек Смит и Рик Вагонер (на тот момент уже президент Джи-эм и наиболее вероятный преемник Смита) провел мирные переговоры с Йокичем за обедом в «Уитни» (этот ресторан находился в изысканном отреставрированном здании, бывшем особняке одного лесопромышленного магната чуть северней детройтского центра). Весь антураж был частью новой стратегии компании: очаровать противника — но Стив Йокич не сошел с тропы войны ни на шаг.

Осенью 1998 года молодой руководящий сотрудник «Дженерал моторс» по имени Марк Хоган повез четверых высокопоставленных сотрудников штаб-квартиры СРА в Бразилию для демонстрации нового проекта. Презентабельный Хоган ранее сам возглавлял бразильское подразделение Джи-эм, но впоследствии был отозван Вагонером в головной офис корпорации для руководства операциями с малолитражками. Инструкции, полученные им от Вагонера, были просты: сделать все для достижения прибыльности малолитражных автомобилей компании.

Поэтому Хоган отправился обратно в Бразилию с делегацией СРА, чтобы проинспектировать ход проекта «Блю Макао», начатого им самим незадолго до возвращения в США. Производство этой новой марки было весьма окупающимся благодаря тому, что немалая часть обязанностей по сборке машин перекладывалась на компании-производители автокомпонентов, а они обычно имели более гибкие производственные мощности и меньшие трудозатраты, чем сами автопроизводители.

Поставщики отправляли на сборочный завод «Блю Макао» целые модули, а не отдельные компоненты, за счет чего издержки на саму сборку снижались на порядок. Хоган намеревался применить ту же идею в США, только дав проекту новое кодовое название, «Проект Йеллоустоун». Потенциальная экономия от нового проекта была бы огромной: порядка 2 тысяч долларов от издержек на производство каждого автомобиля.

«Йеллоустоун» должен был стать третьей попыткой Джи-эм урвать свой кусок пирога рынка малолитражек, а также третьей попыткой построить новые трудовые отношения на производстве. Первой ласточкой была «Ньюмми», совместное предприятие с «Тойотой», так и оставшееся заброшенным форпостом на дальних границах империи Джи-эм, поскольку в Детройте компанию считали слишком «тойотовской». Второй попыткой был «Сатурн», так и не пришедшийся по вкусу ни СРА, ни самой корпорации. Тем не менее Хоган считал, что у «Йеллоустоуна» будет шанс, если заручиться поддержкой ключевых фигур в самой компании и в профсоюзе. В Бразилии «Блю Макао» имела успех (хотя становление ее прошло и не без сбоев), что вдохновляло Хогана на открытие ее аналога в США.

Поездка с профсоюзной делегацией прошла удачно, и по возвращении в США Хоган навестил председателя комитета СРА в Лансинге, штат Мичиган, Арта Бейкера. Тот возглавлял комитет уже почти 20 лет (что было редкостью) и был заядлым охотником. Рогов в его трофейной комнате хватило бы на целое стадо оленей.

Главным приоритетом Бейкера (или вторым после охоты) было обеспечение членам профсоюза рабочих мест. Поэтому он охотно выслушал предложение Хогана о строительстве нового сборочного завода под Лансингом. Хоган сразу оговорился, что на новом заводе будет меньше — гораздо меньше — рабочих, чем на уже существующих заводах Джи-эм. Однако при этом он добавил, что компания гарантирует сохранение уже имеющихся мест всем рабочим Лансинга, а уменьшать штат будет при необходимости через естественную убыль и отправку на пенсию, а не путем сокращений.

Для Бейкера, уже два десятка лет проявлявшего хорошую смекалку в переговорах с руководством компании, этот довод стал решающим. «Я полон оптимизма, — заявил он самому авторитетному автомобильному изданию, еженедельнику Automotive News, в середине января 1999 года. — Думаю, у нас это получится».

Казалось, для «Йеллоустоуна» все складывалось удачно. Идея была принята основными фигурами в Доме солидарности и Бейкером. Единственной ложкой дегтя стала реакция Стива Йокича. Когда репортеры спросили его мнение, он ответил: «Я в их обсуждениях не участвовал. А когда не знаешь, что происходит, многое настораживает».

Такой комментарий Хогана озадачил, ведь он все время держал верхушку профсоюза в курсе дел. Однако публичные заявления Йокича часто делались с расчетом прибавить ему козырей за столом переговоров, и это, похоже, был тот самый случай. В конце апреля Хоган в общих чертах описал проект «Йеллоустоун», выступая перед Обществом автоинженеров, и согласился провести подобную презентацию в начале августа на престижной конференции автопромышленников в Треверс-Сити, штат Мичиган. Вот тут-то и начался переполох.

В начале мая 1999-го Йокич разбушевался перед репортерами, рыча, что «Дженерал моторс» нужно «надеть намордник» на Марка Хогана, а еще лучше уволить его сей же час. Что именно спровоцировало Йокича, неясно, но ясно, что он, как традиционный профсоюзный деятель, по определению с подозрением относился к любым «инновациям» в трудовых отношениях, а как президент СРА, не терпел, когда местные деятели вроде Бейкера пытались действовать через его голову.

Хогана же все это застало врасплох. Он и услышал-то про выпады Йокича, только когда приехал с работы, и жена сказала ему: «Говорят, тебя тут глава СРА уволил?».

На следующий день на работе Хогану отдали распоряжение прекратить публичные речи о «Йеллоустоуне», и августовское выступление он отменил. «Мне придется уйти в тень. Исчезнуть», — сказал он организаторам конференции. «Дженерал моторс», как и требовал Йокич, надела на Марка Хогана намордник.

Руководство компании явно побаивалось Стива Йокича — человека, выхолостившего «Сатурн» и объявившего войну флинтскому заводу. Со времени забастовки прошло меньше года, и «Дженерал моторс» была в ужасе от мысли, что какое-либо ее действие оскорбит главу СРА. Поэтому «Йеллоустоун» был похоронен, так и не успев родиться, а в августе Вагонер вызвал Хогана к себе в офис и объявил, что его переводят на другую должность.

Хоган должен был возглавить е-Джи-эм, новое подразделение, призванное использовать растущий потенциал Интернета для улучшения дел компании. Как пояснил Вагонер, целью перевода было убрать Хогана из-под прицела Йокича, ради его же блага и блага всей компании. Хоган, которому исполнилось уже 48, сохранял должность вице-президента группы подразделений корпорации, но его карьерному росту явно пришел конец. Его, конечно, не увольняли формально, как того требовал Йокич, но практически переводили в корпоративную «программу защиты свидетелей».

Однако к моменту ссылки Хогана уже не один профсоюзный руководитель надеялся, что кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь в «Дженерал моторс» осмелится противостоять Йокичу. В том числе и Арт Бейкер в Лансинге, который считал Йокича агрессором, чья склонность к конфронтации вредила не только Джи-эм, но и самому СРА.

То же мнение было и у Майка Беннета в «Сатурне». В июне 1999 года, когда идея «Йеллоустоуна» шла ко дну, Беннет покинул пост главы спринг-хиллского комитета СРА в результате сокрушительного поражения на очередных выборах. Противников его активно поддерживал Йокич, повесивший таким образом себе на пояс очередной скальп. Казалось, выступать против Йокича было карьерным самоубийством, как для профсоюзных лидеров, так и для руководства компании.

Завод в Лансинге все же был построен, однако производительность его была вполовину ниже планируемой производительности «Йеллоустоуна». Что же до «Сатурна», то в 2003 году местные профсоюзные лидеры проголосовали за отмену специального контракта с ним и возврат к обычному соглашению с Джи-эм — со всеми его многочисленными тарификациями и правилами работ, а также льготами за выслугу лет. Вскоре вывеска «Сатурн» была и вовсе снята со здания спринг-хиллского завода, которому отныне полагалось производить не «сатурны», а «шевроле». К «Сатурну», возможно, была готова вся Америка, но не Джи-эм и не СРА. Как ни прискорбно, обе стороны посчитали проект слишком уж новым и чужеродным, что предполагалось стать огромным преимуществом «Сатурна», но, к сожалению, превратилось в недостаток.

За двадцать лет «Дженерал моторс» предприняла несколько серьезных попыток изменить порядок своего взаимодействия с профсоюзом: «Ньюмми», «Сатурн» и «Йеллоустоун», — но с тем лишь, чтобы забросить каждую из них. Тогда, во время бума внедорожников, эти упущенные возможности важными не казались, но вечен ли был этот бум? Подкошенная флинтской забастовкой «Дженерал моторс» негласно, но явственно проводила одну трудовую политику — умиротворение Стива Йокича. Вышедший на пенсию Майк Беннет с грустью наблюдал происходящее. «Проснусь иногда ночью, подумаю о том, как все могло бы быть, — и тошно становится», — говорил он.

ГЛАВА 9. ИЗ КНЯЗЕЙ ОБРАТНО В ГРЯЗИ.

Несмотря на различную внутреннюю динамику, компании детройтской «Большой тройки» пришли к финишу тысячелетия с одним общим результатом: все они, по сути, делали деньги только на автомобилях класса К и L. Прожорливые на бензин пикапы, внедорожники и, хоть и в меньшей степени, мини-вэны были для них единственным источником дохода. Причиной тому стала структура издержек компаний, перекосившаяся из-за подскочивших расходов на здравоохранение, шикарных пенсий, профсоюзных трудовых правил, а также щедро расточаемых топ-менеджменту премий и привилегий. К примеру, в «Крайслере» каждому выходившему на пенсию руководителю в бесплатное пользование предоставлялось по два автомобиля в год, пожизненно.

Такая модель бизнеса была по сути нестабильна, хоть «Большой тройке» и потребовалось еще несколько лет, чтобы это понять. Детройтцы завершили XX век на подъеме, по-прежнему выпуская около семи из десяти продававшихся в Америке машин (частично благодаря отставанию японцев в части пикапов и внедорожников). Далее же «Большую тройку» ожидали пять лет борьбы с фундаментальными проблемами, а «Крайслер» и «Форд» — еще и внутренние неурядицы, грозившие превратить их беспрецедентное процветание в крах.

Пока разрушительная война Джи-эм и СРА давала газетам материал для броских заголовков, сотрудники «Даймлера-Крайслера» были заняты не менее ожесточенными внутренними усобицами. Это был крупнейший американо-германский конфликт со времен битвы при Балдже. Проявился он не сразу: первый год трансатлантического «слияния равных», объявленного в мае 1998-го, был сплошным праздником — по крайней мере, на публику.

Через месяц после объявления о слиянии десяток даймлер-бенцевских руководителей высшего звена вылетел в головной офис «Крайслера» в город Оберн-Хиллз, штат Мичиган, для проведения тест-драйва местной продукции. Нарезая круги по треку за рулем мини-вэнов, они постоянно бормотали что-то про «файпер». Хозяева решили было, что гости имеют в виду дворники (англ. wipers), пока не поняли, что бенцевцы спрашивают у них про «додж-вайпер» (англ. Viper), спортивный автомобиль с десятицилиндровым двигателем на 450 лошадиных сил.

В итоге гостям дали прокатиться на «вайперах» и подарили каждому мини-модель автомобиля. Главе же «Даймлера» Юргену Шремпу досталась не игрушка, а настоящий новенький оливково-зеленый «джип-рэнглер». Глава «Крайслера» Боб Итон получил взамен спортивный «мерседес си-эл-кей» стоимостью 47 тысяч долларов. Итону, конечно, повезло больше, но какие тут могли быть обиды — две компании стали одной большой семьей!

После подписания договора о слиянии 17 ноября каждый из 428 тысяч сотрудников объединенного «Даймлера-Крайслера» получил часы «Своч» с новым корпоративным логотипом. По американским и европейским заводам парадом прошли оркестры с тамбурмажоретками. В кафетериях германских офисов появилось меню американского Дня благодарения; «Крайслер» же в качестве ответной любезности подавал в своих столовых шпецле и штрудели.

Первое совещание объединенного руководства, состоявшееся в испанской Севилье, было отмечено от души. В ходе банкета высшее руководящее звено с солистом Шремпом во главе даже грянуло «Бай-бай, мисс Американ Пай».[55] Под утро он закинул на плечо свою секретаршу (и будущую супругу) Лидию, прихватил бутылку шампанского и, прокричав «Счастливо, ребята!», поднялся в личные апартаменты. Во время детройтского автошоу в январе 1999-го «Крайслер» арендовал целый склад и устроил там кабаре, в котором сопредседатели Итон и Шремп общались с журналистами под развеселый свинг группы «Сквиррел Нат Зипперс».

Однако к тому времени в кулуарах уже начинались склоки. Возникали они не по поводу стратегий организации снабжения, планирования или автоматизации производства. О нет, первой загвоздкой стала гораздо более важная проблема проблема размера визитных карточек. Стандартные европейские визитки были немного больше американских, и ни одна из сторон не хотела идти на компромисс. Чтобы его достичь, потребовалось 10 часов изнурительных дебатов в штутгартских конференц-залах. «Даймлер-Крайслер» в итоге решил обзавестись визитками американского образца, но европейского «стиля».

После этого стороны решили забыть былые разногласия… ради новых, поскольку столкновение культур происходило не только в плоскости «янки — фрицы», но и в плоскости «патриции — плебеи». Немцев возмущало то, что американцы оскверняли корпоративную эмблему, нанося ее на салфетки и пластиковые стаканчики — предметы, которые люди пачкают о свои рты, а потом выбрасывают в мусорное ведро. После многочасовых споров по этому поводу стороны так и остались при своем мнении.

И подобное «решение» им частенько предстояло применять в последующие месяцы и годы. Эти ранние споры по поводу визиток, салфеток и прочей ерунды были только цветочками — дальнейшие же события пускали под откос карьеры высокопоставленных менеджеров, выпускали в трубу миллиарды долларов и в итоге поставили «Крайслер» на грань краха.

По сравнению с «Крайслером», где на пороге нового века постоянно шли бои на высшем уровне, «Дженерал моторс» была практически примером управленческой стабильности. Джи-эм, конечно, «ушла» менеджеров, обидевших Стива Йокича, но в таких крупных корпоративных играх всегда не без жертв, — а в остальном царили полное согласие и стабильность. Преемником Джека Смита единогласно был избран Джи (Джордж) Ричард Вагонер, примерный стопроцентный американец, выходец из Ричмонда, штат Виргиния, где он возглавлял школьную баскетбольную команду, выпустился третьим по успеваемости в своем году, а затем поступил в Университет Дьюк, где продолжал играть в баскетбол в начале 1970-х.

Несмотря на такое спортивное начало, Вагонер стал президентом братства «Дельта Тау Дельта»,[56] в котором его прозвали Вагсом,[57] и был принят в общество «Фи Бета Каппа».[58] Закончив университет с отличием, он отправился не в NBA, а на MBA. Получив диплом на бизнес-факультете Гарварда в 1977-м, Вагонер сразу был замечен «Дженерал моторс» как ЧВП (на жаргоне руководства Джи-эм — «человек с высоким потенциалом»). Он начал карьеру в ОФД, нью-йоркском офисе финансового директора Джи-эм, инкубаторе будущих управленцев компании, одновременно со Стенли О'Нилом. Оба в итоге стали руководителями корпораций: Вагонер впоследствии возглавил Джи-эм, а О'Нил — «Меррилл Линч». Годы спустя их пути снова пересеклись, уже в совете директоров Джи-эм.

Вагонер стал вице-президентом компании по финансам в результате «бунта директоров» 1992 года, перепрыгнув через головы нескольких старших по рангу управленцев за три месяца до своего сорокалетнего юбилея. Дальнейшие повышения до президентского поста и должности исполнительного директора сделали Вагонера идеальной (по крайней мере, на бумаге) кандидатурой на место лидера «Дженерал моторс» в новом, XXI веке.

Разумеется, у даймлеровцев и крайслеровцев были предметы для разногласий и посерьезней размеров визиток и дизайна салфеток. «Даймлер-Крайслер» был типичной семьей, две группы детей которой выросли с разными правилами относительно того, с кем им ходить на свидания, когда возвращаться домой и сколько иметь карманных денег. Одним из основных различий был размер зарплаты руководителей, который в американских корпорациях был значительно выше, чем в большинстве германских.

В 1997 году, накануне слияния, Итон заработал 16 миллионов долларов, в то время как Шремп получил лишь 2 миллиона. Когда же слияние произошло, американская сторона выиграла от сделки больше германской. Боб Итон, выбравший в свое время верный момент для перехода из Джи-эм в «Крайслер», получил 70 миллионов за свою долю в капитале «Крайслера». Шремпу же не досталось ничего, поскольку его компания выступала не как продавец, а как покупатель.

Значительная часть высоких управленческих окладов в «Крайслере» объяснялась щедро раздававшимися руководителям бонусами и акциями по льготным ценам. Для американских компаний это было типично, но в зарплате германских управленцев существенной доли не составляло. Такой перекос невозможно было исправить в одночасье — однако невозможно было и избежать недовольства с германской стороны.

Стили управления в компаниях также были разными. Секретом успеха «Крайслера» была философия «скорость лучше размеров», однако Юрген Шремп свято верил в принцип «чем громаднее, тем лучше». В начале 1999-го, сразу после подписания договора о слиянии, он начал переговоры с пребывавшим тогда в кризисе «Ниссаном» с целью поглощения его и создания автомобильного колосса глобального масштаба. На тот момент Шремп не успел еще и наладить сотрудничество с «Крайслером», но пытаться заглотить не прожевывая было в его характере. Команда «Крайслера», при поддержке некоторых лиц с германской стороны, сумела-таки убедить его отказаться от этой затеи.

Персонал «Крайслера» уже начали раздражать многочисленные формальности, комитеты и бесконечные телеконференции между Германией и Америкой. Руководители подразделений — к примеру, маркетинга, финансов или связей с общественностью — теперь имели по две линии подчинения (своему крайслеровскому начальнику и руководителю отдела группы компаний в Штутгарте), что замедляло принятие каждого решения. Уже в 1999-м некоторым крайслеровским руководителям опостылели однодневные командировки в штутгартский офис. Им приходилось вылетать ночным рейсом из Детройта и, сойдя с трапа, немедленно принимать душ, бриться, просиживать весь день на совещаниях, после чего вылетать вечером обратно.

Немцы же, в свою очередь, недоумевали, почему американцы так носятся со своими квартальными отчетами о прибылях, которых в Германии никто не требовал. Американцы же знали, что аналитики с Уолл-стрит внимательно следят за этими отчетами, ожидая, что их проинформируют, если прогнозы не оправдаются. В июле 1999-го так и случилось: «Даймлер-Крайслер» сообщил о том, что во втором квартале прибыли остались на уровне первого, хотя по прогнозам большинства аналитиков они должны были существенно возрасти. Финансовые специалисты «Крайслера» советовали руководству компании выпустить предупреждение о прибыли перед публикацией отчета, который наверняка должен был разочаровать Уолл-стрит, — однако немецкая сторона отвергла это предложение. В тот же день акции «Даймлера-Крайслера» упали на 9 %, со 107 долларов за акцию после слияния до 77 долларов.

Одной из причин недополучения прибылей было то, что «Даймлер-Крайслер» не смог даже примерно приблизиться к обещанному Итоном и Шремпом полуторамиллиардному сокращению издержек (разумеется, в долларах) в первый год после слияния. Когда же крайслеровский менеджер, отвечавший за это повышение КПД, имел дерзость сказать Итону и Шремпу, что для выполнения задачи ему нужны более прямые полномочия, он был снят с должности.

Затем президентом стал глава отдела продаж «Крайслера» Джим Холден, поскольку Итон счел, что его стиль и лоск придутся по вкусу германской стороне. В ноябре 1999-го Холден устроил встречу команды топ-менеджеров «Крайслера» и проинструктировал всех «снова заняться тем, что у нас хорошо получается», отбросив межкультурные распри. Как бы не так. Следующей каплей стало заявление 26 января 2000 года самого Итона о том, что он намерен уйти на пенсию на 18 месяцев раньше срока, оставляя руководство «Даймлером-Крайслером» на Шремпа.

В «Крайслере» этому не слишком-то удивились. Они понимали, что Шремп уже давно заказывает музыку, и многие обозлились на Итона, считая его либо предателем, либо простаком, прошляпившим компанию. Официально Итон пояснил, что уходит на отдых, поскольку объединенная компания работает стабильно и вот-вот начнет приносить обещанные прибыли. Однако в частной беседе он сказал знакомым: «Моим самым большим деловым просчетом было то, что я вовремя не распознал характер одного человека». Он, конечно, имел в виду Юргена Шремпа, которого запоздало диагностировал как жадного до власти эго-маньяка. Предателем Боб Итон не был, но вот компанию он действительно прошляпил.

Итон успел уйти из «Крайслера» как раз вовремя. В начале 2000 года Холден прилетел к Шремпу в Штутгарт доложить о том, что в «Крайслере» ожидалось менее половины пятимиллиардной годовой прибыли, заложенной в плане слияния. Немцы были в ярости, и не только из-за того, что переплатили за акции «Крайслера» почти 40 % по сравнению с их ценой перед слиянием (так что еще неизвестно, кто прошляпил больше: Итон или они). «Мерседес» был для немцев национальным символом, и Шремп пообещал акционерам «Даймлер-Бенца» и всей стране, что «Крайслер» поднимет престиж компании на новые высоты. Поэтому Шремп и его команда буквально проорали Холдену сделать все, чтобы получить запланированные пять миллиардов прибыли.

Молодой руководитель вышел с совещания в полном шоке. По возвращении в Оберн-Хиллз он сказал коллегам: «Если бы этот бизнес-план был фильмом, то фильм этот назывался бы „Олд Йеллер“,[59] и я бы в нем был собакой, которую в конце пристрелили».

Вышедший в том году фильм «Идеальный шторм» тоже подошел бы для сравнения, ведь именно такая катастрофа вот-вот должна была накрыть Холдена и «Крайслер». Последствия ее вскоре сказались на белвидерском заводе, где к тому времени работало уже два поколения Янгов, Фред и Джин. В 1999 году, в возрасте 32 лет, Джин встал за конвейер «Крайслера», где семейные связи еще никому не повредили.

Зарплата его по сравнению с прежним местом работы была в два раза выше — что, понятное дело, было для Джина важнее, чем беловоротничковый американо-германский конфликт. При покупке новенького внедорожника («доджа-дуранго») ему оформили кредит, как только услышали, что он работает на заводе «Крайслера».

Тем не менее и старший и младший Янги заметили, что вскоре после слияния сборочный конвейер на заводе разогнали с 70 до 85–90 машин в час. Делалось это с целью повышения прибыли, однако, к сожалению, побочным эффектом ускорения стало снижение качества сборки, поскольку менеджеры и рабочие с трудом справлялись с новыми нормативами. Далее, также с целью сокращения издержек, руководство сократило число технологических групп, призванных привлекать рабочих к рационализации их труда.

Через пару лет (как раз когда Фред Янг вышел на пенсию) группы и вовсе упразднили. Фред решил уйти в 2001 году, в возрасте 63 лет. За 36 лет стажа его почасовая ставка выросла с 1,85 до 35 долларов. Он сумел сделать сбережения, получил приличную пенсию и прекрасную медицинскую страховку — чем, по собственному убеждению, был обязан профсоюзному контракту. Фред видел, что для компании снова наступают тяжелые времена, но за годы работы на «Крайслер» он повидал столько переходов от кризиса к процветанию, что теперешняя ситуация казалась ему практически штатной.

Между тем прибыли от «синергии» «Даймлера-Крайслера» так и не дотягивали до запланированных; прогнозы были хороши на бумаге — реальность же упорно не хотела им соответствовать. Привередливые инженеры «Мерседеса» явно не собирались ставить на свои машины дверные ручки от «доджей»; а ручки от «мерседесов» были не по карману «Доджу».

Соответственно, совместное производство принесло «Крайслеру» не прибыль, а, напротив, пугающий рост издержек. Одной из причин этого роста было то, что, с тех пор как Forbes присудил «Крайслеру» звание компании года в 1996 году, компанию покинула верхушка крайслеровского КБ и производственного отдела (включая гуру многих крайслеровских хитов Боба Лутца). Без этого звездного состава контролировать издержки стало трудно, а новые руководители думали в основном о том, как бы занять в новой объединенной компании местечко потеплее. К тому же «Крайслер» предоставлял покупателям скидки в размерах, непонятных немецкой стороне.

Для продаж «мерседесов» скидки не были серьезным фактором. Однако на рынке более дешевых автомобилей, где действовал «Крайслер», скидки были очень важным фактором продаж, в особенности потому, что ранее «Крайслер» полностью контролировал рынки мини-вэнов и внедорожников, а теперь у него появились серьезные конкуренты. Японцы, полностью пропустившие пикапный бум прошлого десятилетия, наконец-то вступали в игру. Новый мини-вэн «хонда-одиссея» имел удобный третий ряд сидений, при необходимости складывавшийся в пол — чем новые мини-вэны «Крайслера», выпущенные осенью 2000-го, похвастаться явно не могли.

Немцы, возможно, с большим пониманием отнеслись бы к проблемам Холдена, находись американская автопромышленность в упадке, но в 2000 году продажи легковых и внедорожных автомобилей в Америке как раз достигли рекордной отметки в 17,3 миллиона. В третьем квартале продажи «Хонды» подскочили на 34 %; хорошо шли дела и у Джи-эм с «Фордом». И только «Крайслер», продажи которого упали на 14 %, выбивался из общего ритма. 26 октября «Даймлер-Крайслер» отчитался о 92 %-м падении прибылей за третий квартал, поскольку «Крайслер» умудрился потерять целых 532 миллиона долларов во время одного из крупнейших пиков автомобильных продаж за всю историю американского рынка.

Джим Холден находился под огромным давлением — которому суждено было возрасти на порядки четыре дня спустя, когда Шремп в интервью лондонской Financial Times признал то, что всем было и так известно: все это «слияние равных» было чистой бутафорией. «Это было необходимо по психологическим причинам, — сказал Шремп. — Заяви я, что „Крайслер“ будет нашим подразделением, вся американская сторона ответила бы: „Да ни за что!“ Но по сути это я и собирался сделать».

Теперь уже настал черед Холдена быть в бешенстве, однако его мнение по поводу некорректных высказываний Шремпа, да и по любому другому поводу уже никого не волновало. В воскресенье 12 ноября он вылетел из Детройта в Штутгарт на частную встречу со Шремпом, на которой тот доверительно сообщил ему, что должен предпринять решительный шаг. Шагом этим было конечно же увольнение Джима Холдена, чему молодой детройтец ничуть не удивился. За два года, прошедшие после слияния — или, чего уж теперь скрывать, приобретения, — в «Крайслере» сменилось двое президентов, не говоря уже об уходе Боба Итона и немалой части других членов руководящего состава. Понятно было, что Шремп не доверит управление «Крайслером» очередному американцу.

На место Холдена он прислал сухощавого немца с висячими усами, заслуженного сотрудника «Даймлера» Дитера Зетше, которому было поручено навести порядок в Оберн-Хиллз. Заместителем Зетше также должен был стать немец. Уничтожалась любая видимость германо-американского партнерства. Завоевание наконец-то предстало во всей своей грубой простоте, даже несмотря на то, что покоренная сторона на нем разбогатела, а победители тяготились аннексией. Журналисты стали называть компанию «Оккупированным „Крайслером“».

Зетше быстро позакрывал заводы и урезал производство (что в долгосрочном периоде позволило сократить издержки, но непосредственно в четвертом квартале 2000 года ударило по компании убытками в 1,3 миллиарда долларов). Далее Зетше провел «чистки» управленческого состава, избавившись от крайслеровской старой гвардии и привлекая в компанию новые лица. Его новый глава отдела маркетинга пообещал сократить зависимость «Крайслера» от системы скидок, введя тест-драйв для покупателей. Сам он называл эту новую стратегию «усадить зады в кресла». Что ж, название было вполне удачным: к концу года в «Даймлере-Крайслере» кресла действительно шатались под многими задами.

В противоположность «Даймлеру-Крайслеру» с его германо-американским конфликтом, «Форд» был ареной старой доброй подковерной борьбы за власть. С момента ухода Генри Форда II в 1980 году династия Фордов искала возможность восстановить своего представителя на троне «Форд мотор». Фаворитом семейства был молодой и популярный Уильям Клэй Форд-младший, член совета директоров и племянник Генри II, выпускник Принстона и Массачусетского технологического института. Однако в середине 1990-х «Форд мотор» возглавлял (причем весьма успешно) британец по происхождению Алекс Тротман, сделавший карьеру практически с нуля, начав с работы в отделе закупок на английском заводе «Форда».

Прямолинейный в выражениях Тротман считал Фордов богатенькими дилетантами, не способными вести дела одной из крупнейших компаний в мире, пусть даже на вывеске ее здания и была их фамилия. Тротман к тому времени успел поруководить операциями «Форда» по всему миру, в то время как молодой Билл успел поработать только в среднем управленческом звене (управляющим директором представительства «Форда» в Швейцарии) — звания у него, конечно, были повитиеватей, зато ответственности гораздо меньше. Да, он помогал отцу вести дела «Детройтских львов» (которых его отец купил в 1957 году, когда родился сам Билл), но об них вытирали ноги все профессиональные футбольные команды.

И все же Форды контролировали компанию при помощи своих акций с дополнительным правом голоса, имея в сумме 40 % всех голосов. Более того, Билл-младший нашел замечательного союзника в лице правой руки самого Тротмана — Жака Нассера. Нассер, называвший себя в Америке Джеком, был рожденным в Ливане австралийцем, которого за талант к урезанию издержек прозвали в «Форде» «Джек-нож».[60].

Хотя Биллу-младшему для роли исполнительного директора не хватало опыта, а Нассеру — фордовских генов, вместе они были силой. В середине 1998-го эти двое подытожили месяцы приватных переговоров соглашением о совместном правлении. Как только бестактному Тротману укажут на дверь, они разделят звания и обязанности: молодой Билл станет председателем совета директоров, а Нассер — президентом и исполнительным директором компании.

Совет директоров одобрил этот план в сентябре 1998-го, несмотря на то что до официальной даты ухода Тротмана на пенсию оставалось еще 15 месяцев. Этот бархатный переворот стал очередным эпизодом в истории изгнаний из «Форда», начавшейся с причуд Генри I и продолжавшейся вплоть до увольнения Якокки Генри Вторым, — и тем не менее он застал Тротмана врасплох. Свергнутый глава компании обернулся к 41-летнему Биллу-младшему и припечатал с колким шотландским говорком: «Что, восстановил монархию, принц Уильям?» Но это были лишь цветочки: свежайшая дворцовая интрига в «Форде» только начиналась.

Приняв бразды правления 1 января 1999-го, Нассер захватил компанию штурмом. Он тут же объявил о своих планах поменять замшелые уклады в «Форде» и сделать его не просто автомобильной компанией, а «потребительской компанией». Он поменял высшее руководство, перетасовал менеджеров и внедрил программу «6 сигма», применявшуюся в «Дженерал электрик». «6 сигма» была чем-то вроде кодекса бизнес-самурая, учившего менеджеров атаковать новые задачи, вооружившись навыками тщательного анализа.

Нассер нанял для себя «экзекьютив-коуча» и пригласил в компанию профессоров бизнеса, чтобы те научили менеджеров «Форда» предпринимательскому мышлению. Однажды, пока Нассер готовил обращение к собранию, на котором должны были присутствовать 400 главных управленцев «Форда», коуч настраивал его на выступление, показывая речи Джека Уэлча, легендарного главы «Дженерал электрик». Жак хотел быть похожим на Джека, своего бизнес-героя.

И вообще, он хотел, чтобы «Форд» стал такой же компанией, как «Дженерал электрик», или даже «Энрон»[61] (проделки которой тогда еще не были раскрыты). На бумаге «Энрон» якобы превратила свою изначально банальную модель ведения бизнеса в торговую фирму, избавившись от основных средств (в данном случае — от газопроводов). Соответственно, Нассер поручил группе фордовских специалистов исследовать возможность продажи основных средств компании (сборочных заводов) с последующей их арендой. Нассер планировал перепроектировать не машины «Форда», а сам «Форд», но, к счастью, сотрудники компании отговорили его от фокуса с продажей заводов.

Кроме того, Нассер рассматривал возможность полного прекращения производства легковых автомобилей классов A-F и перехода к производству исключительно пикапов и внедорожников, ведь, в конце концов, они-то теперь и приносили прибыль. На столбчатой диаграмме региональных прибылей компании фаллическим символом выпирали Техас и Юго-Запад (американский пикапный клондайк, где прибыли «Форда» были на порядки выше, чем на остальной территории США). В итоге «Форд» все-таки продолжил производить легковые автомобили, однако из-за большого упора на внедорожники «таурус» и другие модели все больше проигрывали японским конкурентам.

Нассер оценил эффективность работы менеджеров и даже начал одно из своих выступлений словами: «Я вижу здесь слишком много белых мужских лиц». Разумеется, за этим последовала пара групповых исков против компании по инициативе белых сотрудников мужского пола, не получивших повышения. По крайней мере, у «Форда» в это время были относительно спокойные отношения с профсоюзом (отчасти из-за того, что Нассер был слишком занят борьбой с собственными менеджерами, чтобы хоть чем-то расстроить СРА).

Среди всей этой культурной революции Нассер выгреб из копилки «Форда» 23 миллиарда долларов на корпоративный шопинг. В течение месяца по избрании его главой компании он потратил 6,5 миллиарда долларов на приобретение шведской «Вольво», рабочие которой после смены за конвейером отмокали в джакузи и подрумянивались в солярии. Но «Вольво» была хотя бы автомобильной компанией, — а вот в апреле Нассер истратил еще 1,6 миллиарда долларов на английскую сеть автосервисов «Квик-Фит», а затем приобрел большую свалку во Флориде, на базе которой планировал развивать бизнес по переработке автомобилей.

Год спустя, в мае 2000-го, «Форд» потратил 2,9 миллиарда долларов на приобретение «Лендровера», английского производителя «помещицких» внедорожников. Темпы Нассеровых приобретений были просто бешеными, как и его управленческий стиль. Он снял со здания головного офиса компании голубой овальный логотип, заменив его на более подобающую с его точки зрения надпись «Форд мотор компани». Логотип, конечно, остался практически на каждом фордовском автомобиле в мире, но Нассер и тут приложил руку: он приказал сделать голубую краску на логотипах темнее (в честь босса некоторые сотрудники «Форда» прозвали этот цвет «австралийский синий»).

Пока Нассер очертя голову пытался перекроить весь «Форд», качество машин и производительность отходили на второй план (хоть проявилось это и не сразу). Гиперактивность Нассера отражала ту напористость и даже агрессивность, которая проявилась в нем еще в детстве. Юный Жак и его брат росли в Мельбурне 1950 годов этническими изгоями, и для них «…почти ни дня не проходило без драки». «А если драки не было, мы… ее искали», — вспоминал он годы спустя.

Нассер и Билл Форд были, что называется, единством противоположностей. Жака прельщали всевозможные атрибуты власти: от коллекции дорогих наручных часов до шикарного антуража деловых поездок. Он был таким трудоголиком, что частенько в американские праздники летел на корпоративном самолете поработать денек в Европе, а к новому рабочему дню возвращался в Дирборн.

Особа царской крови, Билл, напротив, стремился быть проще и напыщенных формальностей избегал либо вовсе их игнорировал. Через месяц после того, как они с Нассером заняли новые должности, произошел инцидент, позволивший Биллу проявить себя с лучшей стороны. На производственном комплексе «Рудж» в паре милях от головного офиса «Форда» произошел взрыв, в результате которого погибло 6 рабочих. Наследный принц, накинув на плечи ветровку, поспешил на место аварии, чтобы утешить семьи погибших, а потом всю ночь навещал в больнице раненых. Это был искренний и сильный жест (особенно в контексте того, что заботливые подчиненные пытались Билла отговорить).

Различия между двумя руководителями стали очевидны на годовом собрании акционеров в мае 2000-го. Билл процитировал «Сьерра-клаб», описавший «форд-экскершен» как «памятник уничтожению окружающей среды с бездонным бензобаком». Нассер же, поднявшись через пару минут на трибуну, объявил, что «Форд» все равно будет продолжать выпуск внедорожника, поскольку «наши покупатели его обожают». Похоже, что их управленческий фиктивный брак ожидало испытание бытом.

Через три месяца после этого биполярного выступления разразилась трагедия. 9 августа «Форд» объявил о снятии с продажи 6,5 миллиона шин «Файерстоун» на «эксплорерах» — что само по себе было крупным бизнес-провалом, но дело было не только в нем.

У «Форда» была столетняя история отношений с «Файерстоуном», построенных как на деловых, так и на семейных связях. Прадедом Билла-младшего по отцу был Генри Форд, а прадедом по материнской линии (и одним из лучших друзей Генри) — Харви Файерстоун. Семейство Файерстоун утратило контроль над компанией, продав ее японской компании «Бриджстоун» в 1988-м, однако кровные связи между их династией и правившей ныне ветвью генеалогического древа Фордов не ослабели.

Дополнительно ухудшало ситуацию то, что поводом к снятию шин и внедорожников с продаж послужил правительственный отчет о сорока двух погибших в перевернувшихся «эксплорерах». Согласно экспертным заключениям, при движении на высоких скоростях по шоссе у внедорожников внезапно срывало протекторы. Чтобы успокоить общественность, в «Форде» решили запустить серию рекламных роликов, в которых Нассер напрямую обсуждал этот вопрос. В первом ролике, показанном во время серии подготовительных футбольных игр, Нассер «лично гарантировал», что «никто в „Форде“ не сомкнет глаз», пока проблема не будет решена.

Чопорность манер и сильный австралийский акцент, по мнению журнала Fortune, делали главу «Форда» похожим на «помесь Ала Гора и Крокодила Данди».[62] Тем не менее в его искренности никто не сомневался. Несмотря на огромные убытки, Нассер приказал остановить работу трех заводов, чтобы использовать их резерв шин для замены отозванного товара. Высокопоставленный консультант из Вашингтона, дававший ему наставления перед слушаниями, предупредил, что за чашечкой кофе конгрессмены будут сама любезность, но перед камерами набросятся на него, как гончие псы.

Так и случилось, и Нассер дал сдачи, причем не только конгрессменам, но и «Файерстоуну», который, по его словам, стремился спасти свою шкуру, а не водителей. «Нам пришлось едва ли не насильно отнимать у них документацию по искам, чтобы проанализировать», — сказал он во время изнурительного (семь с половиной часов) заседания в конгрессе 6 сентября.

«Файерстоун» парировал, что «Форд» сам рекомендовал снизить давление в шинах для более мягкой езды, что привело к перенагреву шин, отчего в жаркую погоду они просто разлетались в клочья. И большая часть катастроф с «Эксплорерами» действительно случалась в южных штатах США либо в странах с жарким климатом (например, в Венесуэле и Саудовской Аравии).

Эти попытки свалить вину друг на друга запутывали автолюбителей и сердили конгрессменов. «Похоже на двух котов, которых связали хвостами и повесили на бельевую веревку: и те, и эти порвут друг друга», — раздраженно заметил сенатор Фриц Холлингс. К середине сентября сообщения о жертвах автокатастроф увеличились больше чем вдвое, до 101. Опросы показывали, что общественное мнение о «Форде» и «Файерстоуне» резко падало.

Билл Форд, несмотря ни на что, поддерживал своего исполнительного директора. На одном из сентябрьских собраний он сказал, что с этим кризисом «никто не справился бы лучше Жака Нассера», и первым стоя зааплодировал боссу. 400 присутствовавших на собрании сотрудников последовали его примеру. Откровенно говоря, Нассер, конечно, слишком ополчился против «Файерстоуна», но для него такое поведение было практически нормой.

Между тем в ноябре ставшие уже привычными заголовки в духе «„Форд“ против „Файерстоуна“» затмил новый скандал: конституционный кризис в связи с неоднозначными результатами президентских выборов, прекратить который должно было решение Конституционного суда. Фордовский же скандал утихал, бракованные шины возвращались, и уже в начале 2001 года «Форд» выпустил новейшую версию «эксплорера», с более низкой посадкой и, соответственно, меньшей опасностью переворота. Похоже было, что «Форд мотор» и Жак Нассер пережили этот кризис.

Но так казалось только на поверхности: для широкой публики противостояние «Форда» и «Файерстоуна» исчерпало себя в самом начале 2001-го, однако закулисный спор о том, кто был в нем повинен, продолжался. 21–22 мая обе компании нажали ядерные кнопки.

Первым нанес удар «Файерстоун», объявив, что прекращает вековую традицию поставок автошин «Форду». На следующий день «Форд» объявил, что снимает с продажи еще 13 миллионов шин «Файерстоун», поскольку более не может ручаться за их безопасность. «Файерстоун» назвал такие утверждения возмутительными. Этот отзыв товара, крупнейший в истории автопромышленности, обошелся «Форду» в 3 миллиарда долларов.

За этим последовал новый раунд перекрестной бомбардировки публичными обвинениями. Билл Форд, выступая на пресс-конференции вместе с Нассером, заявил: «Это решение для меня лично было болезненным», — имея в виду свои родственные связи в обеих компаниях. Конфликт «Форда» с «Файерстоуном» превращался в детройтский вариант ирано-иракской войны. Однако этот сам по себе тяжелый кризис был лишь одной из многих проблем, одолевавших «Форд мотор» в тот момент.

Управление автомобильной компанией, как и управление рестораном, требует постоянного внимания к деталям и по меньшей мере относительной стабильности руководства. В «Форде» не было ни того ни другого. В результате Нассеровых ревизий в компании резко возросла текучка управленческих кадров, и «Форд» терял деловую хватку.

Через два дня после того, как «Форд» объявил о новом отзыве шин, компания опустилась в самый низ списка крупных автопроизводителей в авторитетном рейтинге надежности «Джей Ди Пауэр». Претензии к качеству автомобилей посыпались градом. «Форд-фокус», новый субкомпакт компании, за первый год на рынке отзывался из дилерств шесть раз. Уменьшенный внедорожник «эскейп» отзывался пять раз за первые девять месяцев. Даже новый «эксплорер» был позорно отозван для замены шин (в этот раз не файерстоунских, а просто по случайности поврежденных на сборочной линии луисвиллского завода).

Стремительно падало не только качество продукции, но и производительность «Форда». Ежегодный Harbour Report, служивший практически библией автопромышленника по части оценки производительности заводов, доложил о 7 %-м снижении производительности «Форда» в 2000 году, на фоне 8 %-го роста производительности Джи-эм. Боевой дух среди сотрудников «Форда» упал настолько, что некоторые даже шутили: «10 подчиненных Джека Уэлча готовы пойти за него грудью на пули. 10 подчиненных Джека Нассера с удовольствием пустили бы пулю в него».

Вся эта суматоха не могла не сказаться на балансе «Форда». Постоянные издержки автопромышленников (содержание заводов, техника, заработная плата и десятки других пунктов) очень высоки, а потому им крайне важно загружать заводы на полную и контролировать издержки. «Форд» же проигрывал на обоих фронтах. Нестабильный управленческий состав Нассера не смог не только решить эту проблему, но даже и вовремя ее выявить. «Форд» вслед за «Крайслером» пошел ко дну, потеряв во втором квартале 2001 года 752 миллиона долларов — в то время как «Дженерал моторс» заработала 477 миллионов.

После этого «Форд» объявил об очередной реструктуризации управленческой вертикали, с созданием новой администрации исполнительного директора, включавшей самого Нассера и Билла Форда. «Эта новая структура позволит нам с Жаком управлять компанией рука об руку», — сказал Билл Форд в пресс-релизе по этому поводу. Если отбросить политкорректность, по сути он просто пытался укоротить Нассеру поводок.

По наступлении осени 2001-го в компании поползли слухи о том, что Нассер скоро покинет компанию. Оба руководителя отрицали их, утверждая, что на самом деле у них, как выразился Билл, «очень непринужденные отношения». Однако череда несчастий «Форда» продолжалась: 11 сентября на Пентагон и Всемирный торговый центр были совершены террористические нападения, повергшие в шок всю Америку. В связи с этим «Форд», ожидая экономического обвала, сократил производство автомобилей и вполовину урезал квартальные дивиденды. В событиях 11 сентября, конечно, не было вины Нассера, но огромная часть ущерба, причиненного «Форду» впоследствии, была следствием действий его же руководства. В октябре компания отчиталась об убытках в 692 миллиона долларов за третий квартал, отработав в минус два квартала подряд впервые за последние десять лет.

Билл Форд уже не один месяц тайно вел переговоры с советом директоров и своими близкими и дальними родственниками об увольнении Нассера. В сентябре совет директоров (на всякий случай) утвердил щедрое выходное пособие для увольнявшихся исполнительных директоров. Нассер должен был заподозрить подвох, но почему-то работал себе как ни в чем не бывало.

В октябре он попытался нанять главой отдела продаж Джима Холдена, почти год просидевшего на скамейке запасных с тех пор, как его выпнули из «Даймлера-Крайслера». Наученный горьким крайслеровским опытом, Холден опасался закулисных интриг и попросил о встрече с директорами «Форда», чтобы увериться в том, что он угоден остальному руководству. Нассер даже согласился организовать встречу, но на том все и заглохло.

Гром грянул во вторник 30 октября. «Форд» уволил 53-летнего Нассера, подведя черту под его блестящей карьерой, а также прекратив почти полувековую череду детройтских боссов, страдавших их «фирменной» карикатурной гордыней. За неполных три года руководства Нассера «Форд» рухнул с пьедестала рекордсмена по прибылям, погрязнув в хаосе. Когда 44-летний Билл-младший вошел в переполненный конференц-зал основанной его прадедом компании уже в должности председателя совета директоров и исполнительного директора, толпа сотрудников, заждавшихся новых начал, аплодировала ему стоя. «Вот это да, как будто „Львы“ выиграли матч», — очаровательно самокритично заметил новый босс. Теперь принц Уильям действительно отреставрировал монархию — вот только править долго и счастливо ему было не суждено.

Когда 2 февраля 2000 года Рик Вагонер был назначен исполняющим обязанности CEO Джи-эм (официально он вступил в должность лишь 1 июня), до 47-летия ему оставалось 2 недели, а следовательно, он мог бы управлять «Дженерал моторс» еще почти двадцать лет. На вопросы журналистов об этом Вагонер отвечал с обезоруживающей скромностью. «Моя цель не в том, чтобы удержаться как можно дольше в этой должности, — рассмеялся он, — а в том, чтобы все это время быть ее достойным». Такой сдержанный ответ впоследствии оказался даже более соответствующим ситуации, чем мог представить сам Вагонер, да и кто-либо вообще.

Одной из первых задач Вагонера было расширение международных операций компании, поскольку в этой сфере у него был на подходе козырь. В выходные 11–12 марта он вместе с уже почти бывшим исполнительным директором Джеком Смитом вылетел в Милан на переговоры с итальянским «Фиатом». Небольшие дизельные двигатели «Фиата» были популярны в Европе, и в них нуждалось европейское отделение «Дженерал моторс». «Фиат отомобил» переживала финансовый кризис, но, как ядро растущей итальянской группы компаний, находившейся в руках семейства Аньелли, была предметом особой гордости почтенных лет патриарха Джанни Аньелли.

Делегация Джи-эм, разместившаяся в миланском отеле «Фор Сизонс» (реконструированном здании средневекового монастыря) для переговоров с председателем совета директоров «Фиата» Паоло Фреско, была прекрасно об этом осведомлена. Фреско имел солидный опыт заключения сделок: в результате десятилетий работы в «Дженерал электрик» он в свое время дослужился до заместителя Джека Уэлча, а затем был нанят Аньелли для поправки дел «Фиата». Как и сам Вагонер, Фреско был высокого роста и спокойной манеры поведения. Эти двое так сработались, что подчиненные Фреско прозвали его «старшим братом Рика». Тем не менее, как любой искушенный переговорщик, Фреско знал, что нужно оставлять для себя альтернативу (или, по крайней мере, заставить противоположную сторону поверить, что она у тебя есть). И в данном случае явной альтернативой, совсем не случайно расположившейся в другом номере того же отеля, оказался Юрген Шремп.

Казалось бы, проблемы «Крайслера» должны были поубавить завоевательский пыл Шремпа, но львам никогда не приедаются антилопы. Шремп без обиняков предложил купить «Фиат отомобил» за 13 миллиардов евро, невероятно щедрую для убыточной компании цену. Однако проблема была в том, что продаться немцам было оскорбительно не только для Джанни Аньелли, но и для всей итальянской нации.

Пока ни о чем не подозревавший Шремп играл отведенную ему роль конкурента, челночный дипломат Фреско курсировал между германскими и американскими номерами в «Фор Сизонс» и, благодаря своему проворству, сумел заключить идеальную сделку (по крайней мере, с точки зрения «Фиата»), «Дженерал моторс» приобретала 20 % «Фиат отомобил» за собственные акции на 2,5 миллиарда долларов (что составляло всего 5 % акций, но все же делало «Фиат» крупнейшим акционером Джи-эм). Джи-эм по условиям сделки получала доступ к фиатовским технологиям производства дизельных двигателей, что позволяло ей солидно сэкономить на разработке собственных моторов. «Фиат», кроме прочего, получил свои акции с крайне необычным правом пут-опциона, позволявшим итальянской стороне вынудить «Дженерал моторс» приобрести остальные 80 % «Фиат отомобил» в любое время с 2004 по 2009 год. Цена акций ограничивалась установленной в контракте формулой, однако «Фиат» имел право найти другого покупателя — дурака, готового заплатить больше.

Вагонер заупрямился было, услышав о пут-опционе, но Фреско настоял, что это необходимое условие. Он понимал, что рано или поздно «Фиат» придется продать, и, дав итальянцам возможность контролировать время и порядок сделки, он, по крайней мере, пощадит гордость клана Аньелли и всей страны. Около полуночи в воскресенье, когда стороны наконец-то ударили по рукам, Вагонер, Фреско и их делегации открыли бутылку шампанского и позвонили Аньелли, праздновавшему свое 79-летие.

На деле праздновать больше пристало «пролетевшему» Юргену Шремпу: германцы убрались восвояси зализывать раны, но официального победителя, «Дженерал моторс», сделка с «Фиатом» вела в никуда. Через несколько лет событиям суждено было развиться так, что «Фиат» сумел восстать из пепла и еще до конца десятилетия предпринять ответную попытку захвата «Крайслера». Переговоры в «Фор Сизонс» в марте 2000 года обернулись самыми неожиданными, невероятными и многогранно ироничными событиями для всех сторон.

Между тем Вагонер с победой вернулся в Италию в июне, еще не понимая, что победа его окажется пирровой. Он провел трехдневную брифинговую сессию с участием аналитиков и журналистов в городке Брешиа, рассуждая о будущем «Дженерал моторс». Молодой глава компании позиционировал сделку с «Фиатом» как ядро новой стратегии глобального сотрудничества с зарубежными автопроизводителями. Башнер, сама открытость, ходил с беспроводным микрофоном между рядами журналистов, говоря: «У нас весьма завидное международное положение».

В декабре в Детройте он сделал очередной важный шаг: объявление о закрытии 103-летнего подразделения «Олдсмобиль», одного из изначальных «китов» Джи-эм. Собственно говоря, сделать это пора было давно, поскольку продажи «олдсов» за последние 15 лет упали почти на 75 %. Тем не менее общественность была потрясена, и не без причины, ведь Джи-эм в кои-то веки не закрывала глаза на упадок «Олдсмобиля», а решала проблему в лоб.

Вскоре Вагонер произвел неожиданный переворот в руководстве, наняв заведовать финансами компании Джона Девина, бывшего вице-президента «Форда» по финансам. Этот шаг шокировал старую финансовую гвардию Джи-эм, считавшую себя корпоративной элитой, но порадовал Уолл-стрит, где Девин пользовался уважением. Дальше больше: в августе 2001-го Вагонер уговорил 69-летнего Боба Лутца, чьи машины практически возродили «Крайслер» в середине 1990-х, управлять производством в Джи-эм.

После терактов 11 сентября Вагонер предпринял еще один решительный шаг, последствия которого простирались далеко за пределы автопромышленности. Пока «Форд» в ожидании спада продаж сокращал производство, Вагонер старался подстегнуть продажи, предлагая потребителю беспроцентный кредит на все автомобили классов A-F и внедорожники Джи-эм. Эта программа под названием «Америка на ходу» привлекала толпы покупателей в автосалоны «Дженерал моторс», поддерживая бесперебойное производство, выплаты поставщикам запчастей, дилерам, рекламным агентствам, а также поставщикам товаров и услуг практически во всех смежных экономических секторах.

Этот ход оказался удачным и сделал Вагонера символом решимости Америки не сдаваться в трудные времена. На лацканах менеджеров Джи-эм замелькали значки с цифрами 29, символизировавшие стремление компании сохранить за собой 29 % американского автомобильного рынка. Все эти шаги отражали дух программы корпоративного самоусовершенствования, названной Вагонером «На газ» и призванной ускорить процесс принятия решений в компании, печально известной своей застойностью. И на бизнес-прессу, похоже, это производило должное впечатление.

В Forbes появилась статья под заголовком «Время хвалить „Джи-Эм“». Журнал Fortune писал, что, несмотря на промедление с выпуском новых пикапов, «шеви-аваланш» (превращавшийся из пикапа во внедорожник, как игрушка-трансформер для взрослых) и «кадиллак-эскелейд и-экс-ти» (50-тысячедолларовый внедорожник-«качок», притягивавший профессиональных спортсменов, как доза стероидов) стали настоящим успехом Джи-эм. «Ожидалось, что Вагонер будет осторожен в своих деловых решениях, — писал Fortune, — однако он ускоряет темпы работы Джи-эм, добиваясь лучших результатов».

На тот момент похвала казалась совершенно заслуженной, но время всегда помогает отличить везение от достижений, а в Джи-эм незаметно для широкой публики уже происходили события, грозившие прекратить полосу успеха компании.

В середине 2001-го результаты внутреннего анализа «с глубоким погружением» выявили, что у компании было слишком много американских марок, слишком много дилеров, слишком много заводов и рабочих на них, что приводило к многократной накрутке издержек. Согласно отчету, Джи-эм следовало немедленно, пока ситуация позволяла, принять соответствующие меры по сокращению излишков во всех указанных категориях. Однако когда эти рекомендации были переданы Вагонеру, он их отклонил.

Решение закрыть «Олдсмобиль» оказалось для Джи-эм неожиданно трудным, из-за того что автодилеры в Америке представляют собой немалую лоббистскую силу. Дилеры есть практически на каждом избирательном участке в легислатурах штатов, и многие из них становятся кандидатами от обеих партий. За предыдущие годы они добились ужесточения законов штатов о защите прав франчайзи. Каждый автопроизводитель, решавший прекратить выпуск какой-либо марки, обязан был теперь выплатить дилерам компенсации, во многом определявшиеся самими дилерами благодаря их законодательным привилегиям.

Неудивительно, что закрытие «Олдсмобиля» обходилось Джи-эм более чем в миллиард долларов. У компании столько было связано с этой маркой, что рассказы о пострадавших от закрытия дилерах задевали Вагонера лично. В результате травматичность закрытия «Олдса» приостановила разговоры о закрытии некоторых других марок, так же как недавняя забастовка во Флинте сделала любые рассуждения об открытом противостоянии СРА ересью. «На газ» Вагонера превращалось в «тише едешь — дальше будешь».

За какой-то год руководства «Дженерал моторс» Вагонер начал подходить к вопросу решения фундаментальных структурных проблем компании гораздо более обстоятельно и осторожно. Вместо того чтобы поднимать больные вопросы в переговорах с профсоюзом, Джи-эм просто годами сокращала трудовой ресурс почасовиков за счет естественной убыли штата и уходов на пенсию. Подобным же образом, формально не закрывая очередных подразделений, Джи-эм постепенно объединила три из них: «Понтиак», «Бьюик» и Джи-эм-си — в мультибрендовую франчайзинговую фирму, продукцию которой дилеры реализовывали совместно.

Такое перестраховочное поведение явно было призвано минимизировать угрозу забастовки со стороны разъяренных профсоюзных деятелей и угрозу исков со стороны обиженных дилеров. Однако, отвергая стратегию решительных действий, Вагонер, по сути, ставил на то, что стабильный рост прибыли в последующие годы обеспечит Джи-эм необходимые финансовые потоки. А прибыли он планировал получить несколькими рискованными способами, один из которых и вовсе не имел отношения к автомобилестроению.

В 2002–2006 годы Америка переживала один из крупнейших бумов жилищного строительства в своей истории. Финансовая ветвь «Дженерал моторс» Джи-эм-эй-си активно занималась делом, которое в то время казалось весьма прибыльным: расширяла свой основной бизнес (финансирование дилеров и покупателей Джи-эм) на ипотечные займы для покупки жилой недвижимости. И стратегия эта приносила чудесные финансовые результаты.

В 2002 году Джи-эм-эй-си предложила выдавать ипотеку и коммерческим предприятиям. На обсуждении вопроса в совете директоров один из них возразил, что выгоднее развивать ипотеку жилья, поскольку в этой области у компании, по крайней мере, есть опыт. Директором этим был Стэн О'Нил из «Меррилл Линч», через несколько лет одобривший вхождение собственной компании на ипотечный рынок. Однако еще до конца десятилетия ипотека сгубила и «Меррилл», и Джи-эм-эй-си, и множество других финансовых фирм. О'Нила выгнали из «Меррилл Линч», а сама компания, ставшая таким же символом Америки, как и «Дженерал моторс», была продана.

Вторым предполагаемым источником прибыли для Вагонера были бензиноемкие внедорожники и пикапы. Это было возможно при условии, что цены на бензин оставались на уровне 2003–2004 годов: около доллара за галлон, а в некоторых штатах и меньше. Вагонер, в сущности, пошел ва-банк, поставив на дешевизну бензина.

По любопытному совпадению, в июне 2004-го на обложке National Geographic появился заголовок «Конец дешевой нефти». Один из руководителей Джи-эм показал журнал Вагонеру, говоря, что, возможно, компания слишком полагается на внедорожники и пикапы. Вагонер отпарировал тем, что именно из-за такого неправильного хода мыслей Джи-эм чуть не опоздала к раздаче прибылей в этом секторе и повторять эту ошибку он не собирается. Компания, как обычно, не угадывала динамики рынка. Вагонер не снимал своей ставки на низкие цены.

Между тем осенью 2003-го крайслеровская маркетинговая стратегия «задов в креслах» сменилась новым отчаянным приемом — казарменным юмором. В одном из рекламных роликов нового, удлиненного «доджа-дуранго» двое мужчин, стоя у соседних писсуаров, вели разговор о своих, хм, игрушках.

«Он на семь дюймов длиннее; моя девушка просто в восторге, — говорил один из них другому. — Заходи завтра, я его полировать буду». В другом ролике женщина в эротичном белье обнаруживала у себя на одном из полушарий (как вы правильно догадались, не мозговых) татуировку «додж-рэм». Реклама была популярней самих крайслеровских машин. А первый автомобиль, выпущенный после слияния, кроссовер «крайслер-пацифика», оказался грузным, но маломощным инженерным ляпом.

В 2003-м «Крайслер» потерял почти 550 миллионов долларов, и общие прибыли «Даймлера-Крайслера» упали на 91 %. На годовом собрании акционеров в Штутгарте в апреле 2004-го Юрген Шремп пытался ободрить компанию. «В трудные времена, — сказал он теряющим терпение акционерам, — отступление или изменение выигрышной стратегии не выход». В Германии, очевидно, был свой подвид управленческой гордыни.

И все же к лету 2004-го казалось, что настойчивость Шремпа окупается. Дитер Зетше, засланный в Оберн-Хиллз три с половиной года назад, сумел сократить издержки, отправить восвояси старый состав руководства «Крайслера» и модернизировать план производства. «Додж» наконец-то запустил свой новый мини-вэн со складным третьим рядом сидений (по образцу «хонды-одиссеи»). Однако настоящим неожиданным хитом стал новый «Крайслер 300C»: заднеприводной седан с радиаторной решеткой, похожей на открытую пасть, на заказ комплектовавшийся особым двигателем — восьмиклапанным «хеми» на 340 лошадиных сил.[63].

Car and Driver, а также другие журналы для автолюбителей расточали новой модели комплименты, несмотря даже на высокий расход бензина (15 миль на галлон[64] — немногим лучше, чем у некоторых внедорожников «Крайслера»). Как и Вагонер, Зетше удваивал ставки на дешевый бензин, но, во всяком случае, у многострадального «Крайслера» наконец-то появился новый хит. В сентябре 2004-го продажи одного только 300C превысили продажи всех моделей «Кадиллака» вместе взятых.

Джин Беннер в штате Мэн наконец-то начал думать, что в «Даймлере-Крайслере» «дела пошли на лад». Как и другие дилеры, он был больше всего заинтересован в стабильном потоке качественного товара, и вся неразбериха, связанная со слиянием, сильно его разочаровывала. Тем не менее его дилерство все это время держалось на плаву — и если 300C был предвестником новых автомобилей, возможно, слияние и могло оправдать его надежды.

После миллиардных убытков 2001–2003 годов «Крайслер» начал снова зарабатывать деньги. В третьем квартале 2004-го его прибыли подскочили на 48 %, а в четвертом увеличились более чем вдвое. Казалось бы, Шремп должен был быть доволен. Однако возрождение «Крайслера» было относительным: американский филиал все еще приносил менее трети годовых прибылей, запланированных «Даймлером» перед слиянием.

Хуже того, только-только «Крайслер» начал подавать признаки жизни, как флагманское подразделение корпорации, «Мерседес», ушло в минус. В 2003–2004-м Consumer Reports убрал из своего списка рекомендуемых автомобилей все модели «мерседес-бенц» из-за проблем с качеством. Прибыли подразделения упали, и частично из-за того, что руководство было слишком занято налаживанием дел «Крайслера». В прессе появились предположения, что Шремп (контракт с которым заканчивался в 2008-м) будет уволен, и его заменит Зетше.

А в это время Биллу Форду в Дирборне суждено было узнать на собственном опыте, что короли могут не все. «Форд мотор» едва-едва восстановила свою прибыльность в 2003-м. В конце того же года Standard & Poor's снизила кредитоспособность «Форда» по своему рейтингу до ВВВ-, всего на позицию выше нестабильных компаний с бросовыми облигациями. Глава «Форда» направил сотрудникам электронное послание, уверяя их, что такая оценка «неточно отражает состояние дел компании». В 2004-м, когда компания заработала 3,5 миллиарда, его мнение, похоже, подтвердилось, но все же эта сумма составляла менее половины прибылей 1999-го. Для компании такого масштаба «Форд» зарабатывал не слишком много, но при этом тратил почти 3700 долларов на скидки покупателям с каждого продаваемого автомобиля.

Но даже такие солидные скидки уступали скидкам «Дженерал моторс», снимавшей в среднем 4500 долларов с цены каждого пикапа или легкового автомобиля. Компания продолжала терять свою долю рынка, несмотря на все старания Боба Лутца. Ему просто было трудно сосредоточить усилия и ресурсы на чем-то одном в компании, даже после закрытия «Олдсмобиля» имевшей восемь марок: «Шевроле», «Понтиак», «Бьюик», «Кадиллак», Джи-эм-си, «Сатурн», «Сааб», а также новоприобретенный «Хаммер». Новый «понтиак джи-ти-о», реинкарнация легендарного маслкара 1960-х, имел горячее восьмиклапанное сердце… и прозаичную внешность машины страхового агента. Такой безликий дизайн был продиктован привычным для Джи-эм стремлением сэкономить, однако, когда автомобиль провалился на рынке, скупой заплатил дважды.

Тем не менее даже в такой ситуации об уменьшении скидок не могло быть и речи, ведь это снизило бы продажи, каждая из которых для «Дженерал моторс» была на вес золота. К 2003 году на компании висело более 460 тысяч пенсионеров и супругов работников, почти в три раза больше всего текущего штата компании. Все 460 тысяч получали пенсии или медицинское страхование, а члены СРА (как работоспособные, так и пенсионеры) до сих пор были освобождены от любых ненавистных им отчислений и доплат за визит к врачу.

«Дженерал моторс» была вынуждена загружать заводы уже хотя бы для того, чтобы выплачивать все эти неподъемные суммы. И все же компания еще не настолько отчаялась, чтобы потребовать от профсоюза послаблений, хотя воинственный Йокич на тот момент уже ушел на пенсию. На смену ему пришел в 2002 году 58-летний Рон Геттелфингер: невысокий, жилистый, со скромными усиками. Геттелфингер не пил, бросил курить и редко позволял себе выражаться нецензурно (как и подобало младшему брату его высокопреосвященства Джералда Геттелфингера, римско-католического епископа города Эвансвилль, штат Индиана).

Геттелфингер начинал свою карьеру на фордовском заводе в Луисвилле, штат Кентукки, в 1964 году. Получив диплом Университета штата Индиана без отрыва от производства, он постепенно пошел на повышение в профсоюзных рядах. Рон Геттелфингер не строил из себя компанейского рубаху-парня и своей успешной карьерой был обязан исключительно отличному знанию всех деталей профсоюзных контрактов и тонкостей переговорного процесса. Став президентом СРА, он запретил ежепятничные гольф-турниры между профсоюзными работниками и их партнерами в компании, поскольку такое панибратство казалось ему ненадлежащим. «Не люблю размахивать шашкой, — сказал он однажды „Нью-Йорк таймс“, — но, если кто-то решил, что сотрудничество предполагает капитуляцию, их ожидает большой сюрприз». Геттелфингер был по-своему предан догматам СРА.

На фоне всех этих событий в 2003 году Джи-эм выпустила огромное количество тридцатилетних облигаций для финансирования облигаций, выданных пенсионерам за счет продления срока выплат. Это походило на рефинансирование долга за машину путем получения тридцатилетней ипотеки. Джи-эм установила для них такую высокую доходность, что инвесторы расхватали облигаций на 17,6 миллиарда, против планировавшихся 13. Это был один из крупнейших корпоративных выпусков облигаций в истории, и вырученных средств хватило на полное финансирование пенсионных обязательств компании (по крайней мере, пока).

На Уолл-стрит это не понравилось, пожалуй, только аналитикам из Standard & Poor's. Они правильно сочли, что Джи-эм просто заменяет один долг на другой. В их глазах компания, как и «Форд», приближалась к уровню бросовых облигаций.

В 2004-м акции Джи-эм поднялись на 6,5 доллара — и этот год оказался последним прибыльным для компании. Почти 70 центов с каждого доллара поступало от Джи-эм-эй-си, выдававшей ипотечные кредиты удачнее, чем головная компания продавала автомобили. Тем не менее Вагонер назвал такие финансовые результаты «солидными» и добавил: «Мы считаем, что автобизнес предполагает рост». Как и многие сотрудники Джи-эм, Вагонер сам себя убедил в том, что он и компания на верном пути.

Рост в американской автопромышленности действительно наблюдался, вот только наблюдался он в импортных марках, а не у «Большой тройки». «Тойота» удивила всех, включая остальные японские компании, сногсшибательным успехом бензоэлектрического гибрида «приус». Революционный двигатель автомобиля работал исключительно на электричестве при скоростях ниже 30 миль в час, а на более высоких скоростях машина переключалась на крошечный бензиновый двигатель. В результате этого автомобиль достигал расхода топлива более 40 миль[65] на галлон в режиме городской езды, что для машины семейных габаритов было просто неслыханно. «Тойота» до этого произвела множество прожорливых внедорожников, но «приус» сделал ей солидную «зеленую» репутацию.

К концу 2004 года импортные марки занимали более 41 % американского авторынка, демонстрируя невероятный рост по сравнению с 10 %-м каких-то пять лет назад. Лузерами же были Джи-эм, «Форд» и «Крайслер», суммарная доля рынка которых составляла уже менее 60 %. Всего несколько лет назад казалось, что они вытеснили японцев из США, однако теперь ситуация поменялась. Японские автопроизводители вступили в новую полосу побед, и вела гонку их собственная «Большая тройка»: «Тойота», «Хонда» и на удивление живучий «Ниссан».

ГЛАВА 10. УРАГАН В ДЕТРОЙТЕ.

В начале 2005 года детройтские автопроизводители еще оставались американской «Большой тройкой», всеми силами стараясь удержать занимаемые ими уже 80 лет позиции на внутреннем рынке, однако «Тойота» уже догоняла «Крайслер», отставая от его 14 % рынка всего на 2 %. Верховенство Детройта таяло, как свет задних фар в предрассветном тумане — возможно, задних фар нового «Ниссана 350Z». Быстрый и сексуальный «зи кар» был реинкарнацией щеголеватого японского родстера, впервые выпущенного осенью 1969-го, но в конце 1990-х годов заброшенного компанией, находившейся на грани банкротства.

Дойдя до точки в 1999-м, «Ниссан» отчаянно искал путей спасения. «Даймлер-Крайслер» отказался иметь с ним дело, и тут на добычу спикировал «Рено», ухватив 37 % акций «Ниссана». Далее французы поставили во главе «Ниссана» Карлоса Гона,[66] прозванного французами из «Рено» «ле кост-киллер».[67] Подобно Жаку Нассеру, 45-летний Карлос Гон был ливанцем по национальности. Родился он в Бразилии, имел французское гражданство и говорил на четырех языках — в число которых, впрочем, японский не входил.

Тем не менее на новом месте он сразу взялся за дело, тут же закрыл пять заводов и урезал штат «Ниссана» на 15 % — и это в стране, где пожизненная занятость была почти так же священна, как император. Кроме того, он начал модернизацию скучной линейки автомобилей «Ниссана» путем разработки супермодного 350Z и других стильных новинок.

Через год после назначения Гона «Ниссан» ошеломил весь деловой мир, выйдя из минуса до прибыли в 1,6 миллиарда долларов в первом полугодии (рекордной для него за последние десять лет). Еще через пару лет компания разделалась с, казалось бы, неподъемным 20-миллиардным долгом, пресекла попытку СРА организовать свой комитет на заводе «Ниссана» в Теннесси и вернула на рынок «зи кар». А еще «Ниссан» начал строительство своего второго сборочного завода в Америке.

Такое чудесное превращение стало возможно потому, что Карлос Гон предпринял решительные и бескомпромиссные шаги, которые могли бы помочь, скажем, «Дженерал моторс» — если бы она не погрязла в конфликтах, которыми «Ниссан» обременен не был. В примеру, весной 2005 года Джи-эм пыталась запретить курение за сборочными конвейерами, по примеру японских и германских «трансплантатов».

Курение на рабочем месте было вредно по многим причинам: повышало расходы компании на здравоохранение и риск того, что на сиденье нового автомобиля случайно попадет окурок. Но СРА, некоторые члены которого, казалось, жили в другом мире, развернули активнейшую кампанию в защиту «права» профсоюзных членов курить на рабочем месте. И «Дженерал моторс», уже в который раз, уступила. Когда дело касалось прав и обязанностей, профсоюз часто отстаивал свое право никому ничем не быть обязанным, и компания мирилась с такой абсурдной ситуацией.

Рик Вагонер решил разбираться с проблемами Джи-эм (включая растущую ношу пенсионных обязательств) не спеша. Согласно актуарным таблицам, ряды пенсионеров Джи-эм (а с ними и размеры пенсий и медицинских счетов) обещали поредеть начиная с 2008 года, когда время и старуха с косой неумолимо должны были забрать поколение, принятое на работу во времена максимального штата компании и находившееся на пенсии десятки лет. Дотянуть же до 2008-го Джи-эм должны были помочь проданные в 2003 году облигации на 17,6 миллиарда.

Таким образом, компания надеялась выполнить свои пенсионные обязательства (в Джи-эм именовавшиеся «издержками наследия»), не прибегая к сокращению льгот работников и не рискуя вызвать разрушительную профсоюзную забастовку, подобную флинтской стачке 1998 года. Что же касалось остальных «проблем наследия» компании: избытка марок и избытка дилерских представительств, — Вагонер также планировал заниматься ими постепенно. Он был решительно настроен не повторять ситуации с «Олдсмобилем» и не платить больше дилерам миллиарды долларов за закрытие своих марок.

Однако у постепенности есть свои побочные эффекты. Возможно, количество пенсионеров компании и должно было уменьшиться начиная с 2008 года, но в то же время затраты на них стремительно росли. Только в 2005 году затраты компании на здравоохранение поднялись на миллиард долларов. И, надо отметить, бремя «издержек наследия» было вызвано не только деятельностью СРА: выходившим на пенсию управленцам Джи-эм даже не приходилось выбирать между 401(к) и пенсионным планом с фиксированными льготами — у них было и то и другое!

И в плане лишних марок цифры были так же неумолимы. В конце 2004 года «Дженерал моторс» принадлежало 27 % рынка (по сравнению с 33 % десять лет назад), но при этом почти половина их приходилась на одну марку — «Шевроле». Рыночные же доли остальных семи марок составляли в среднем по 2 %. Это означало, что Джи-эм рассредотачивала финансы на развитие продукции и маркетинг, как угасающая империя рассылает немногочисленные войска по всем границам, которые так и не может задержать. На практике это выливалось в «понтиаки», «шеви» и «сатурны», походившие друг на друга.

В самой компании такие машины были известны как «двойники». Возможно, самым ярким примером «двойника» был «Сааб 9-2Х» 2005 года выпуска, по сути, представлявший собой прифранченный вариант «Субару WRX», который Джи-эм могла производить дешево, поскольку владела 20 % японской компании, выпускавшей «субару». Но имидж марки «Субару» изначально строился как раз на необычности и причудливости, ведь это был автомобиль с ключом зажигания в полу, излюбленный хипстерами-шекспироведами в твидовых пиджаках с кожаными заплатками на локтях. «Сааб 9-2Х» вскоре насмешливо прозвали «саабару»; он стал частью линейки устаревших моделей и «двойников», тянувших продажи «сааба» на дно.

Плохо шли дела и у других марок Джи-эм. Внутренние маркетинговые обзоры показывали, что многие марки компании для молодежи не входили даже в «список кандидатов на покупку». Джи-эм же все равно пыталась привлечь молодых покупателей путем завышения скидок, считая, что может потратиться на этот ход больше, чем «Форд» и «Крайслер». Но «Крайслер» и «Форд» не спасовали, и разорительная детройтская война скидок только набрала новые обороты.

По крайней мере, Джи-эм-эй-си не сорила автомобильными кредитами, как сорила ипотеками. Некоторые дилеры в Южной Калифорнии удивлялись, почему клиенты так возмущаются, когда они просят их предоставить кредитную историю для автозайма. А дело было в том, что покупателю не нужна была подробная кредитная история для получения ипотеки в той же компании, поэтому они и жаловались на строгость правил автомобильного кредита. Однако как раз ипотечный бизнес, приносивший на тот момент Джи-эм большую часть прибыли, оказался бомбой замедленного действия.

Все это происходило в период, когда бум внедорожников, на целое десятилетие поднявший на ноги Джи-эм, «Форд» и «Крайслер», уже был на исходе. Японцы запоздало дали целый залп интересных новеньких внедорожников (включая «хонду-пилот», «тойоту-секвойю» а также «ниссан-мурано», бабушка которого, похоже, согрешила с луноходом). Ассортимент их за десять лет расширился более чем вдвое: к середине десятилетия американец мог выбирать из почти семидесяти различных моделей. Если, конечно, этот американец вообще хотел внедорожник.

Такие группы, как «Сьерра-клаб» и Евангельская сеть защитников окружающей среды (ЕСЗОС), поднимали бунт против больших внедорожников. К примеру, социальные ролики ЕСЗОС вопрошали: «Сел бы Иисус за руль?» (в Писании, к сожалению, прямого ответа нет). Детройт рассудил, что акции протеста затихнут, или, во всяком случае, не дадут большого эффекта. Однако очевидным становился другой эффект — роста цен на бензин.

В марте 2005-го цена за баррель сырой нефти достигла рекордно высокой отметки в 57 долларов, а бензин подскочил до 2,11 доллара за галлон в среднем по стране. То есть на 21 % по сравнению с его ценой год назад. Вот и неудивительно было, что продажи полногабаритных внедорожников за последние два месяца упали на 19 %.

Несмотря на это, самым крупным новым продуктом Джи-эм в 2005 году была новая линейка полногабаритных внедорожников, запланированных к выпуску в 2006 году. Вагонер настаивал на том, что падение продаж лишь временно и Джи-эм компенсирует его путем увеличения рыночной доли. Он уже сделал ставку на хорошие и стабильные продажи внедорожников и отступать не собирался. Пятьдесят лет тому назад один из предшественников Вагонера заявил: «„Дженерал моторс“ должна быть всегда впереди». И в 2005 году «Дженерал моторс» действительно была впереди остальных детройтских компаний… на пути к краю бездны.

Первый удар по компании случился там, где пять лет тому назад Вагонер провел свою первую вечеринку в качестве главы компании: в Италии. В начале года «Фиат» сгибался под тяжестью 10-миллиардного долга и более чем 3-миллионных убытков за три предыдущих года. Компания назначила нового исполнительного директора, Серджио Марчионне, юриста по образованию и жесткого, неуступчивого переговорщика по характеру. Он был гиперактивным «синеворотничковым» боссом, постоянно курившим и никогда не носившим деловых костюмов (хотя Марчионне имел несколько телефонов «блэкберри», один айфон и водил «феррари» — самую престижную фиатовскую марку). Для Марчионне пут-опцион, на котором пять лет назад было построено сотрудничество двух компаний и который мог принудить Джи-эм купить «Фиат», был потенциальным источником дохода.

Он пригрозил пустить опцион в дело, если Джи-эм не выплатит «Фиату» 2 миллиарда в процессе «корпоративного развода» (сверх тех 2,5 миллиарда, которые Джи-эм уже успела вложить в «Фиат»). Разоренный «Фиат» со всеми его финансовыми обязательствами нужен был Джи-эм меньше всего, поэтому Джи-эм мобилизовала свою армию юристов, поручив им доказать, что «Фиат» утратил свое право на пут-опцион в результате не одобренных Джи-эм шагов по финансовой реструктуризации.

Однако Вагонер, как и рассчитывал Марчионне, не хотел идти в суд и в итоге согласился заплатить. Джи-эм располагала 24 миллиардами и могла себе позволить отдать 2 из них, но шаг этот сам по себе стал позорным концом инициативы международного сотрудничества «Дженерал моторс». Обе компании пошли своей дорогой, и «Фиат» утратил связь с Детройтом — хотя впоследствии ему суждено было туда вернуться.

Еще через месяц «Дженерал моторс» снова создала сенсацию: компания отменила прогноз годовой прибыли 5 долларов на акцию, объявив, что прибыль достигнет 1–2 долларов на акцию вследствие «значительных годовых потерь» на североамериканском рынке. Это неожиданное заявление привело к падению индекса Доу-Джонса на 112 пунктов (а в те времена такие падения еще считались серьезными).

Стоимость акций Джи-эм упала на 14 %, сильнее даже, чем после катастрофы с «Фиатом», — и не без причин. Сотрудничество с «Фиатом» все же могло рассматриваться, хоть и с натяжкой, как единичный случай провальной сделки. Новый же прогноз прибылей выявил более фундаментальные проблемы компании: слабеющие продажи внедорожников и саму ситуацию «семеро по лавкам» (лишние заводы, рабочие и менеджеры на них, пенсионеры, лишние марки и лишние дилеры — все они увеличивали издержки компании на миллиарды долларов).

«Пенсионная ноша и высокие по сравнению с конкурентами издержки „Джи-Эм“ навели экспертов на размышления [о] ее банкротстве, — писал еженедельник Business Week — впрочем, тут же смягчая это предположение словами: — Однако никто из людей, сведущих в финансах компании, не считает это вероятным».

Ну что же, возможно, на тот момент и не считали.

«Дженерал моторс» годами повышала скидки на свои машины для оживления продаж. До сих пор это позволяло компании выплачивать пенсии, льготы и заработные платы, а также поддерживать все свои марки (кроме «Олдсмобиля») и армию дилеров. Перепадало немного денег даже акционерам — людям, которые, в конце концов, были хозяевами компании. Члены стратегического совета компании (ее главного исполнительного органа) на утренних собраниях по понедельникам одобрительно стучали по столу, когда какой-нибудь руководитель объявлял, что на прошлой неделе заводы перевыполнили запланированную норму производства. Дополнительные «единицы», как здесь называли автомобили, означали дополнительную прибыль.

Однако сверхплановое производство не гарантировало сверхплановых продаж. К концу зимы 2005-го, перед весенним сезоном продаж, на стоянках дилеров Джи-эм пылилось около 1,3 миллиона непроданных машин. Многие дилерства отказывались принимать новые автомобили, несмотря на все увещевания и угрозы региональных менеджеров по продажам.

Эти 1,3 миллиона непроданных автомобилей как раз и отражали излишек производственных мощностей по оценкам аналитиков — то есть у компании было 8–9 лишних сборочных заводов, со всеми прилагающимися к ним издержками. Перефразируя вышесказанное: «Дженерал моторс» была в состоянии производить 35 % продукции американского авторынка, однако продажи ее составляли лишь 25 %. И шансы компании вернуться на 35- или даже 29-процентную отметку практически равнялись нулю. Значки с цифрой 29 тихо исчезли с лацканов руководящих сотрудников Джи-эм через три года после появления.

С восемью марками на руках, требующими финансирования и продвижения, Джи-эм стала разрабатывать много весьма посредственных автомобилей. Даже лучшие из ее новых моделей, такие как спортивного вида «кадиллак си-ти-эс»-седан, были лишены многих черт, имевшихся у конкурентов (к примеру, БМВ-3 имел полноприводный вариант). В рекламном плане си-ти-эс и другим потенциальным звездам приходилось делить финансирование с такими занудами, как «бьюик-ле-сабр» и «понтиак-боннвилль».

Все это, в свою очередь, приводило к дальнейшему падению продаж и сокращению рыночной доли компании, что повышало процент излишних и убыточных для нее производственных ресурсов. Разомкнуть порочный круг можно было бы путем закрытия 5–6 марок и увольнения достаточного количества работников для того, чтобы прибыльно работать на 20–25 % американского рынка. Однако все это предполагало битву с СРА и дилерами, которую Вагонер твердо решил не развязывать.

Поэтому весной 2005-го он предпринял другие шаги. Джи-эм отменила свой план по производству новой линии седанов, чтобы ускорить разработку полногабаритных внедорожников и пикапов, как самых прибыльных автомобилей компании. Однако этот ход лишь повысил ставку Джи-эм на стабильность цен на бензин. В начале апреля Вагонер перетасовал управленческий состав компании и лично принял руководство отделением североамериканских операций, что, по сути, было сигналом чрезвычайного положения. Причины вскоре стали ясны: через две недели Джи-эм заявила об 1,3 миллиарда убытков за первый квартал, что составило крупнейший дефицит бюджета за последние полтора десятка лет. Компания также отменила все финансовые прогнозы на текущий год, включая сделанное всего месяцем ранее заявление об оценке прибылей. Акции Джи-эм едва держались на уровне 25 долларов, что составляло всего треть их цены пять лет назад, когда Вагонер только стал исполнительным директором.

Для тех, кто владел акциями компании, эти новости были, конечно, невеселыми. Для тех же, кто любит скупать акции подешевле, накручивать их цену и потом продавать подороже, новости были как раз хорошими. А это как раз был излюбленный прием Кирка Керкоряна, 87-летнего инвестора, который в свое время прилично нажился на акциях «Крайслера», когда его приобрел «Даймлер-Бенц», а также Джерома Б. Йорка, который помог Керкоряну в этом.

66-летний Джерри Йорк получил образование в Уэст-Пойнтском военном училище и Массачусетском технологическом университете. Мягкий южный акцент выдавал в нем уроженца штата Теннесси. До прихода в «Крайслер» в 1979-м он успел поработать в «Форде» и «Дженерал моторс». В «Крайслере» же он дослужился до должности финансового директора и своей беспрестанной борьбой с «дерьмом собачьим» (это выраженьице он употреблял частенько) помог компании восстановить положение на рынке в середине 1990-х.

Однако сам он не вкусил плодов своего труда, поскольку глава Ай-би-эм Лу Герстнер заинтересовался им и в 1993 году переманил его к себе для поправки дел «Голубого гиганта». Йорк и Герстнер совместно выявили немало мест, где собака порылась. К примеру, в компании было двадцать сотрудников, единственной обязанностью которых было наугад набирать ай-би-эмовские номера и удостовериваться, что остальные сотрудники действительно каждый день обновляют свои автоответчики. Эти двадцать и еще 45 тысяч других сотрудников были отчислены в первые же 8 месяцев Йорка в новой должности, что помогло Ай-би-эм восстановить прибыльность даже эффективней, чем это сделал ранее «Крайслер».

В сентябре 1995-го Йорк снова сменил место работы, перейдя из Ай-би-эм в холдинг Кирка Керкоряна «Трейсинда» (названный так в честь дочерей Кирка, Трейси и Линды). Здесь Йорк применил свои знания о «Крайслере» и всей автопромышленности, консультируя руководство компании при принятии решений, а также поспособствовав слиянию «Даймлер-Бенца» и «Крайслера» в 1998-м. Керкорян же, сколотив в Детройте одно состояние, решил теперь, что хватит сил и на второе.

4 мая 2005 года «Трейсинда» объявила о приобретении около 4 % акций Джи-эм и намерении приобрести еще 5 %. Эта инвестиция в 1,7 миллиарда долларов должна была сделать Керкоряна крупнейшим единоличным акционером компании. Акции Джи-эм за день подскочили на 18 % (рекордный рост за много лет). Вагонера это могло бы даже порадовать, если бы не перспектива плясать под дудку Керкоряна и Йорка.

На следующий день Вагонера и «Дженерал моторс» ожидало новое потрясение: Standart & Poor's сделали ранее немыслимое, но теперь неизбежное — снизили статус акций Джи-эм до «бросовых». По сути, аналитики говорили инвесторам, что безопасней дать заем России или Польше, чем «Дженерал моторс». Для компании это заявление вылилось не просто в уязвленную корпоративную гордость: снижение статуса угрожало Джи-эм-эй-си и в особенности ее ипотечному подразделению, «Резиденшел кэпитал». Так называемый «Резкап» зарабатывал путем получения займов на кредитном рынке и передачи их с повышением процента автодилерам, автолюбителям и покупателям жилой недвижимости. Как только Джи-эм опустилась до «бросового» уровня, затраты на получение собственных кредитов для Джи-эм-эй-си и «Резкапа» автоматически существенно возросли.

«Фиат». Рекордные убытки. Керкорян. «Бросовый» статус. Казалось, «Дженерал моторс» стремительно шла ко дну. И, будто мало было всего этого, под угрозой отказалась и «Делфи» (бывшая компания Джи-эм по производству запчастей). «Делфи», с ее 35-миллиардным годовым оборотом, была крупнейшим продавцом автозапчастей в мире. Выделив ее в дочернюю фирму в 1999 году, «Дженерал моторс» считала, что разобралась и с «Делфи», и со всеми прилагавшимися к ней проблемами. Однако теперь «Делфи» преследовала своего бывшего собственника, словно корпоративный призрак прошлого Рождества.

Весной 2005-го, когда Джи-эм терпела убытки, «Делфи» заявила 460-миллионные потери в первом квартале, и аудиторская проверка выявила несообразности в предыдущих отчетах и прибылях, в том числе и в сделках с Джи-эм. Совет директоров «Делфи» срочно набрал номер всеамериканского «антикризисного дяди» Стива Миллера.

63-летний Миллер, как и Йорк, когда-то, при Якокке, работал на «Крайслер». Уйдя из компании в 1992-м, Миллер сделал карьеру на том, что возглавлял кризисные компании, принимал нелегкие решения, от которых уходили его предшественники, а затем отправлялся наводить порядок на новом месте. Иногда его шоковая терапия помогала; иные же компании спасти было уже невозможно.

Когда Миллер стал исполнительным директором «Делфи» 1 июня 2005 года, дела компании были плохи. Рабочие получали в среднем 70 долларов в час (включая заработную плату, льготы и пенсионные выплаты) — так же как и рабочие «Дженерал моторс». Однако рабочие других компаний по производству запчастей, даже если они состояли в профсоюзе, получали менее половины этой суммы из-за разницы в тарифных сетках.

Такой серьезный перекос случился из-за того, что СРА всегда настаивал на равной оплате труда всех рабочих Джи-эм, что бы они ни производили: машины или дверные ручки. Собственно говоря, профсоюз не стал мешать Джи-эм выделять «Делфи» из своего состава именно на том условии, что принцип равенства оплаты будет соблюдаться.

Кроме того, через Банк рабочих мест, еще одно обременительное наследие Джи-эм, «Делфи» выплачивала каждому из 400 тысяч работников в бессрочном отпуске почти по 100 тысяч долларов в год (что включало зарплаты и льготы и в целом составляло 400 миллионов долларов). Первые шесть лет своего существования компания кое-как продержалась, несмотря на это бремя, — частично потому, что зарубежная торговля приносила ей приличный доход. Однако Миллер был не намерен больше «держаться».

«У нас проблема, — сказал он профсоюзу, — и если мы ее не решим, то попадем в главу». «Главой» в корпоративных верхах сокращенно называли главу 11 закона США «О банкротстве», как подростки прозвали «бейсболкой» бейсбольную кепку. То же Миллер сказал и Вагонеру, прибавив, что в случае банкротства «Делфи» сама Джи-эм «попадает» на 7 миллиардов (если не больше): примерно столько составляют выплаты рабочим, гарантированные по соглашению о выделении.

Миллера поначалу порадовало то, что и профсоюз и Джи-эм выразили свое сочувствие, — но вскоре он понял, что, кроме сочувствия, он ничего не дождется. «Дженерал моторс» посоветовала ему добиться уступок от профсоюза, профсоюз посоветовал получить денег от Джи-эм, и обе стороны предложили ему уговорить владельцев облигаций «Делфи» на снижение выплат по ним… Миллеру все просто заговаривали зубы, поскольку были просто уверены, что он блефует и «Делфи» не подаст на банкротство.

Дело, по сути, сводилось к тому, что два бывших крайслеровца Миллер и Йорк весной 2005-го явились не запылились в Детройт, имея наглость указывать Джи-эм — самой «Дженерал моторс»! — как ей вести ее дела. Десятки лет руководящее звено Джи-эм презирало «Крайслер», и Йорк с Миллером напоминали им детройтский вариант фильма «Месть ботанов» (правда, в фильме победили как раз ботаны).

В июне Вагонер попытался перехватить инициативу путем публичной угрозы одностороннего сокращения медицинских льгот членов СРА. Джи-эм уже проделала это со своим беловоротничковым штатом, не состоявшим в профсоюзе. Их доплаты за визиты к врачу и суммы, вычитаемые из зарплаты, возросли до 27 % общей стоимости их медицинских услуг — однако за членов СРА компания так и платила почти все.

Профсоюзу, конечно, того и нужно было. «Я не считаю это проблемой», — сказал Рон Геттелфингер и добавил, что любые односторонние сокращения льгот поставят под угрозу семь лет мира между компанией и профсоюзом. Эта ответная угроза не осталась без внимания Джи-эм. Срок принятия решения, 30 июня, наступил и прошел, а пиар-отделу Джи-эм пришлось объяснять общественности, что по трезвом размышлении компания сочла диалог эффективней ультиматума. Вагонер и «Дженерал моторс» снова отступили, что не удивляло уже никого.

Американские годовые продажи компании вот-вот должны были достичь практически рекордной отметки в 16,99 миллиона автомобилей, однако в то же время Джи-эм скатывалась в крупнейшие за всю свою историю годовые убытки. А если при таком рынке компания теряет миллиарды, способна ли она приносить прибыль вообще? — вот в чем был вопрос. И ответ Вагонера, похоже, свидетельствовал о его решимости переломить ситуацию. «Никому, — сказал он, — не захочется быть руководителем „Дженерал моторс“, если она пойдет под откос». И ему предстояло на собственном опыте узнать, каково быть этим руководителем.

После этого катастрофичного первого полугодия могло ли второе стать для Вагонера и Джи-эм еще хуже? К сожалению, да. 29 августа ураган «Катрина», обрушившийся на Новый Орлеан и побережье Мексиканского залива, нанес ужасающий ущерб и породил массовые беспорядки, потрясшие всю нацию. Детройт находится в 1070 милях от Нового Орлеана, и все же «Катрина» добралась и туда, пусть даже не физически, а психологически. К середине сентября цены на бензин во многих местностях достигли почти 3 долларов за галлон (год же назад они составляли в среднем 1 доллар 75 центов за галлон). Любым надеждам на продолжение золотого века больших внедорожников пришел конец. После пяти лет продаж «Форд» «усыпил» своего автомонстра «экскершен», однако для Джи-эм ситуация была сложнее.

Новая, модернизированная линейка крупных внедорожников: «шеви-сабербан», «шеви-тахо» и «джи-эм-си юкон» — благодаря приказу Вагонера ускорить их разработку была назначена к выпуску в январе 2006-го. Решение было вполне логичным, если не учитывать падение спроса на внедорожники. Именно эти машины были единственным источником дохода компании на внутреннем рынке, поскольку без уступок со стороны СРА добиться прибыльности мало- и среднегабаритных автомобилей было невозможно — как были невозможны и сами уступки со стороны СРА.

На разработку нового автомобиля производителю требуется 3–4 года, а до выпуска новых крупных внедорожников Джи-эм оставалось всего 3–4 месяца. Компания была вынуждена действовать по плану, который больше годился бы для 1995-го, чем 2005 года.

В субботу 8 октября разразилась новая буря. Незадолго до полудня группа юристов вошла в здание Федерального суда по делам о банкротстве в Нижнем Манхэттене и подала заявление о признании банкротом «Делфи корпорейшен», компании номер 63 в списке крупнейших американских компаний журнала Fortune. До этого СРА отклонил требования Миллера о снижении заработных плат и льгот, а также сворачивании Банка рабочих мест. Однако, как выяснилось, Миллер не шутил, говоря о «главе».

За день до подачи заявления «Делфи» Миллер пожаловал двухлетнее выходное пособие 21 топ-менеджеру компании, надеясь, что это побудит их остаться в компании, несмотря на банкротство. С точки зрения пиара этот ход был не самым лучшим. И последовавшие за ним события продемонстрировали раскол между рабочими и руководством, раскол, от которого детройтская автопромышленность так и не смогла избавиться более чем за век своего существования.

«В очередной раз мы с отвращением наблюдаем, как верхушка компании, не отказывая себе ни в чем, требует крайних жертв от почасовиков», — заявил СРА. Теперь, по уже сложившейся в Детройте традиции, «Делфи» полагалось повиниться и продолжать работать. Однако Миллер играл по другим правилам.

Он ответил, что, возможно, ему и не стоило улучшать выходные пособия руководителей — нужно было просто записать их в Банк рабочих мест и платить им, соответственно, не два года, а всю оставшуюся жизнь. Выдав такое едкое замечание, он отправился в Нью-Йорк на брифинги с The New York Times, The Wall Street Journal, с другими крупнейшими новостными журналами и телекомпаниями.

На каждой остановке своего маршрута Миллер с пониманием, но без сантиментов повторял одну и ту же мысль: время высокооплачиваемых, но низкоквалифицированных рабочих прошло. Американские компании больше не собираются платить зарплаты, не основанные на конкурентоспособности, а также пенсии и страховки тем, кто просиживает на пенсии больше, чем на работе. «За всей этой финансовой драмой стоят жизнь и средства к существованию тысяч людей, работающих на нас верой и правдой, — сказал журналистам Миллер. — Это честные трудяги, которые поступали так, как заставляла их жизнь, и которых нельзя винить в том, что, стремясь к американской мечте, они пришли работать в Джи-эм или „Делфи“. Они ожидали, что мы исполним свои обещания, но нас одолели перипетии мировой экономики».

Он добавил, что его компания — лишь первая ласточка грядущих потрясений. «„Большую тройку“ ожидают неприятности и помимо „Делфи“. Срок действия теперешних трудовых соглашений истекает в 2007 году, и год этот станет историческим моментом столкновения всех действующих теперь социальных и экономических сил». Подача «Делфи» заявления по 11-й главе, добавил Миллер, «существенно повышает» шансы на банкротство самой «Дженерал моторс».

Миллер выразил свою позицию публично — чего «Большая тройка» всегда избегала, откладывая своими недомолвками открытое обсуждение проблем, одолевавших Детройт десятилетиями. Геттелфингер был, конечно, недоволен. «Наши люди возмущены таким подходом к вопросу, — перешел в ответное наступление он. — Их очень, очень оскорбило то, что господин Миллер выставил дела своей компании на всеобщее обозрение». Ну, разумеется, они были возмущены. По негласным правилам Детройта публичная критика СРА приравнивалась к корпоративному суициду.

Профсоюз хоть и был в гневе на Миллера, но втихую нанял банкиров с Уолл-стрит оценить, так ли действительно плохо положение Джи-эм, как утверждает «Делфи». Банкиры ответили, что оно даже хуже. 17 октября, когда Джи-эм снова заявила об огромных (1,6 миллиарда долларов) квартальных убытках, СРА согласился немного сократить затраты на медицинское страхование. Медицинские услуги для занятых работников должны были оставаться бесплатными, однако пенсионеры профсоюза должны были выплачивать ежемесячные страховые взносы и доплачивать за визиты к врачу — как и все остальные смертные американцы.

Для «Дженерал моторс» это экономило всего 1 миллиард в год, то есть даже меньше, чем компания потеряла за один только последний квартал. К тому же эти сокращения вступали в силу лишь со следующего года. Тем не менее Вагонер посчитал эту уступку профсоюза доказательством эффективности его политики терпеливых переговоров и незамедлил уверить профсоюз в том, что не будет слишком на него давить. «Радикальные шаги, подобные упразднению Банка рабочих мест, в наши планы не входят, — заявил он. — Нам бы, конечно, этого хотелось, но реальным это пока не представляется». На тот момент Джи-эм платила рабочим банка 800 миллионов долларов в год, и этой суммы могло бы хватить на разработку новых двигателей, коробок передач или на строительство нового высокотехнологичного завода.

В 2005-м обнаружились все точки, в которых фундамент Джи-эм просел. Вагонер философски подвел итоги этого катастрофичного для компании года. «Начался он плохо — а закончился еще хуже», — сказал он. Однако худшее было еще впереди.

В 2005 году один CEO автоконцерна был на грани увольнения — но звали его не Рик Вагонер, а Юрген Шремп. К тому времени объединенный акционерный капитал «Даймлера-Крайслера» оценивался едва ли в 47 миллиардов (суммарный же капитал «Даймлер-Бенца» и «Крайслера» до слияния составлял 85 миллиардов). В конце марта компания объявила об изъятии из продажи 1,3 миллиона «мерседесов», что для легендарной германской марки стало крупнейшим подобным событием за всю ее историю. Спустя несколько недель «Мерседес» объявил о миллиардных (рекордных за последнее десятилетие) убытках в первом квартале.

В свете таких событий неудивительно, что многие из восьми тысяч акционеров «Даймлера-Крайслера», приехавших 6 апреля на годовое собрание в Берлин, были крайне разочарованы. «Терпение акционеров лопнуло», — роптал на собрании один немецкий инвестиционный менеджер. Шремп, не привыкший признавать собственные ошибки, ответил, что восстановление «Крайслера» под даймлеровским руководством уже доказало пользу слияния. «А еще можно ногу себе прострелить, а потом радоваться, что красиво забинтовал», — бросил один менеджер.

Совсем не по-немецки публичная критика продолжалась несколько часов, и даже Шремп, обычно не улавливавший намеков, понял: несмотря на то что его контракт истекал только через два года, ему, возможно, укажут на дверь прямо сейчас. Ключевые фигуры наблюдательного совета компании (примерного аналога американского совета директоров) решили так же. На последней неделе июля, после бурного десятилетия во главе компании, Шремп согласился уйти в отставку к концу года.

По иронии судьбы, его преемником должен был стать посланный им в Детройт для поправки дел «Крайслера» Дитер Зетше. Вечером в четверг 28 июля, через день после получения этой хорошей новости, Зетше вылетел из Штутгарта обратно в Детройт на корпоративном «Гольфстриме V». Наутро в крайслеровском головном офисе в пригороде Оберн-Хиллз сотни сотрудников аплодировали человеку, заслужившему доверие и уважение многих, вернув «Крайслер» к жизни. Некоторые даже чуть не прослезились, когда Зетше пообещал, что он, несмотря на повышение в должности, «всегда останется крайслеровцем».

В 2005 году «Крайслер» добился незначительного увеличения рыночной доли (став единственной детройтской компанией с положительными результатами на рынке). Ненавистный всем Юрген Шремп был изгнан. Казалось, что «Крайслер» восстанавливается — пусть и не до высот преддаймлеровской славы, но достаточно, чтобы надеяться на светлое будущее.

Возможно, Рик Вагонер в конце 2005 года и философствовал, а вот Джерри Йорк и Кирк Керкорян были заняты делами более практическими. Стоимость акций Джи-эм была уже ниже 19 долларов, а это означало, что Керкорян потерял около 30 % от вложенных 1,7 миллиарда. Полная рыночная стоимость компании составляла немногим более 11 миллиардов, несмотря даже на то, что у Джи-эм было 19 миллиардов наличных в кассе (для инвесторов — верный признак продолжавшегося со скоростью 2 миллиарда в квартал отрицательного денежного потока).

Поползли слухи о банкротстве компании, и Вагонеру пришлось отрицать их в электронном послании своим сотрудникам. И, несмотря на все это, Банк рабочих мест СРА, в который утекало 800 миллионов долларов в год, в переговорах с профсоюзом оставался запретной темой. Компания транжирила средства и в менее крупных масштабах: сотни тысяч долларов уходили на спонсирование Кубка Джи-эм-эй-си по американскому футболу среди вузовских команд. В кубке играл «Толедо» против техасского «Эль-Пасо», которые американским зрителям были так же интересны, как, скажем, болгарские тяжелоатлеты. Керкорян и Йорк в недоумении созерцали поведение компании, жизнь которой (а вместе с ней и приличный кусок Керкорянова состояния) висела на волоске. Пора было взяться за дело самим.

10 января 2006 года Йорк обратился к Обществу автомобильных аналитиков, начав свою речь скромно и даже как будто робко. «Вот мы с женой вернулись в Детройт полтора года назад, и я тогда и представить не мог, что снова займусь автопромом, — говорил он. — Сижу я как-то с год назад в своем домашнем кабинете и вижу, что акции „Дженерал моторс“ идут на спад, ниже сорока баксов, и решил я разузнать, что к чему. И в один прекрасный день звонит телефон. Я беру трубку, а это Кирк Керкорян. Он говорит: „Джерри, ты видел, что творится с акциями Джи-эм?“ Я отвечаю: „Кирк, да я сам тебе вчера чуть не позвонил“».

И тогда, вспоминал Йорк, он начал свой шестинедельный анализ-«погружение» компании, результаты которого он вкратце изложил миллиардеру в 14-страничном отчете. «Дженерал моторс» увязла по самые оси, писал он, но ей еще хватит средств выкарабкаться. Главным условием этого будут решительные действия руководства компании по устранению десятков схожих между собой моделей и ненужных марок, составлению реалистичных планов продаж и улучшению условий контракта с профсоюзом.

Йорк описал жесткие меры, способствовавшие возрождению «Крайслера» и Ай-би-эм в 1990-х, а затем привел неутешительные данные по Джи-эм. Ежедневно компания пускала на ветер 24 миллиона долларов — такими темпами наличности у нее оставалось всего на тысячу дней, то есть три года (это Йорк оценил с поразительной точностью).

В свете вышеизложенного он задавался вопросом: «Зачем „Джи-Эм“ до сих пор нужен „Сааб“? Он стабильно приносил убытки в последние годы, так почему бы просто от него не избавиться?» Йорк также рекомендовал продать «Хаммер» и с целью сохранения денежных средств вдвое сократить теперешнюю 2-долларовую ставку дивидендов на акции (пусть даже это и стоило бы Керкоряну 56 миллионов в год). Йорк также советовал Джи-эм сократить оклад членов совета директоров (составлявший 200 тысяч долларов в год) и всего руководящего звена начиная с самой верхушки. Таким образом, считал он, компания сможет распределить тяготы кризиса равномерней, а профсоюз это должно побудить к дальнейшему сокращению страховых льгот. «Ситуация требует антикризисного управления, — утверждал Йорк, — и срочных мер, с полным осознанием того, что, если не исправить положение сейчас, случится непоправимое».

Закончил он речь такими словами: «Разумеется, циники скажут, что это невыполнимо и с учетом 70-летней истории взаимного недоверия в отношениях профсоюза и компании выхода быть не может. Однако лично я считаю, что можно доказать обратное. Неужели же все мы, от которых хоть что-то зависит, не сможем перехватить руль и вывести промышленность на ровную дорогу?».

Публика не ожидала такого эмоционального воззвания от прагматичного Йорка — тем более сильным был эффект от речи. Новый финансовый директор Джи-эм Фриц Хендерсон, окруженный репортерами, заявил, что согласен со многими мыслями Йорка и что лично он уже работает в режиме антикризисного управления.

И режим этот был определенно необходим. 26 января Джи-эм объявила об убытках за 2005 год размером в 8,6 миллиарда долларов, 4,8 миллиарда из которых случились за один только последний квартал. Через неделю директора компании приняли решение об уменьшении дивидендов вдвое, сокращении заработных плат руководящему звену, упразднении премий Вагонеру и другим управленцам — все в соответствии с рекомендациями Йорка. Более того, они избрали его самого членом совета директоров.

Первым мероприятием в новой должности для Йорка стал ежемесячный директорский ужин в воскресенье 5 марта в головном офисе Джи-эм, детройтском «Ренессанс-центре». Примечательно, что это напоминающее средневековую крепость здание было построено Генри Фордом II. Йорк сидел за одним столом с Вагонером, Бобом Лутцем и Джорджем Фишером, главным внешним директором Джи-эм. Фишер как никто умел понять любого слабого главу компании, поскольку сам дважды бывал на этом месте.

Когда он возглавлял «Моторолу», компанию теснили на рынке сотовых телефонов конкуренты. Далее Фишер перешел в «Кодак», в результате чего тот прозевал цифровую революцию в фотографии. Фишерова философия корпоративного управления, которую он добродушно, но неуклонно озвучивал везде, заключалась в том, чтобы поддерживать руководящее звено. И только в этом.

Тем не менее он не стал возражать, когда за ужином Йорк заметил, что среди плюсов Джи-эм — «Кадиллак», «Шевроле» и международные операции, — а остальное сплошные минусы. Фишер также согласился с предложением Йорка привести стратегический план компании в соответствие с реалистичной оценкой будущей рыночной доли. Но на следующий день на собрании директоров уже чувствовалась некоторая натянутость: Йорк задавал вопросы — вежливо, но «ребром».

Настоящее же потрясение случилось десять дней спустя. В четверг 16 марта Джи-эм официально заявила, что в действительности ее убытки за 2005 год составили не 8,6, как было объявлено ранее, а целых 10,6 миллиарда долларов. Более того, Джи-эм задерживала предоставление годового отчета в комиссию по ценным бумагам и биржам, поскольку ипотечные сделки «Резкапа» вызвали дополнительные вопросы у аудиторов. В довершение же всего компания объявила, что пересчитает свои доходы за последние пять лет (с 2000 до начала 2005 года), поскольку Комиссия обнаружила и теперь расследовала целую цепь новых огрехов в отчетности Джи-эм.

Для компании, которая еще сорок лет назад была золотым стандартом бухгалтерии, эти новости были просто невероятны; директора пребывали в шоке. Одно дело было потерять деньги и рыночную долю, а вот за плохой отчетностью и проверками КЦББ уже маячили призраки судебных исков, штрафов и даже возможной личной ответственности директоров.

На следующий день совет собрался на экстренную видеоконференцию, чтобы выяснить, как же все так вышло. Фриц Хендерсон сказал, что ответов на все вопросы у него пока нет, но вскоре они будут. Рик Вагонер почти ничего не сказал: на связь он вышел из Азии, где посещал местное подразделение Джи-эм. Плохие новости застали его врасплох, что главе компании было, конечно, не к лицу. Члены совета немедленно засомневались в его ценности как исполнительного директора.

Дальнейшие события разворачивались быстро. 26 марта совет провел экстренное заседание в Нью-Йорке для обсуждения предложения Вагонера о продаже 51 % Джи-эм-эй-си. Покупателем выступала некая малоизвестная нью-йоркская компания «Керберус», каким-то образом обошедшая на аукционе таких акул частного капитала, как «Кельберг, Крейвис и Робертс». Сам Вагонер имел сомнения насчет «Керберуса», однако крупнейший американский банк «Ситигруп» гарантировал надежность компании.

Такая сделка поможет убить сразу двух зайцев, сказал совету Вагонер. Продажа контрольного пакета акций «Керберусу» освободит Джи-эм-эй-си от статуса «бросовой» компании, связанного с «Дженерал моторс», который затрудняет ей получение кредитов. Более того, эта сделка пополнит оскудевшую кассу Джи-эм 13 миллиардами, которые можно будет использовать для восстановления компании.

Пара директоров спросили, а не продать ли просто ипотечный бизнес Джи-эм-эй-си, сохранив полный контроль над ее основным видом деятельности — автомобильными кредитами. Однако Вагонер ответил, что это даст «Дженерал моторс» всего 2–3 миллиарда. Для вывода компании из кризиса с каждым днем требовалось все больше средств, пояснил он. Пересмотренный по запросу Йорка стратегический план демонстрировал, что рыночная доля Джи-эм в последующие 5 лет должна была уменьшиться с 26 до 20 %. И эта цифра пугала.

При этих словах не сглотнул судорожно лишь Джордж Фишер, главный сторонник Вагонера и единственный директор, которого на собрании не было. Он сам себя освободил от участия в обсуждении дел Джи-эм-эй-си в связи с возможным конфликтом. Остальные же, воспользовавшись его отсутствием, устроили закрытое заседание на тему, ставшую уже злободневной: снимать ли с должности Вагонера. Начались разговоры о том, чтобы назначить на его место Фрица Хендерсона, а Йорка сделать исполнительным председателем совета. Тут Йорк покинул помещение. Директора решили, что им нужно посовещаться еще раз, в полном составе, и попросили Фишера назначить новое заседание на воскресенье 9 апреля и провести его в Нью-Йорке.

Фишер горячо верил, что Вагонер не виновен в текущих проблемах Джи-эм, поскольку руки исполнительного директора были связаны воинствующим профсоюзом, суровыми законами о дилерствах и прочими факторами. Разумеется, в этом была доля истины, однако история знала примеры того, как другие главы компаний (в том числе и Карлос Гон) отвергали сложившиеся понятия о возможном и невозможном.

Но не Вагонер. Джи-эм вообще достигла заоблачных высот в искусстве избегания трудных, коренных перемен, которые только и могли бы ее спасти — к примеру, противостояние профсоюзу и отказ от обилия моделей. А поскольку эти меры автоматически считались неприемлемыми, компания всегда обходилась полумерами или вовсе ничем. В какой-то момент разглагольствования Вагонера перешли в оправдания. Джи-эм походила на футболиста, который перебегает с одной боковой линии на другую, но так и не решается приблизиться к линии защиты противника.

Фишер был слепо предан своему совету, то есть руководству компании, а не акционерам, которых вроде бы руководство и должно было представлять. Такой подход вообще довольно широко распространен в верхушках корпораций (хоть в этом и редко признаются) — особенно если члены совета директоров привыкли к ВИП-статусу, да еще, как директора Джи-эм, получают в год по нескольку новых машин. Упрямство же, с которым Фишер демонстрировал свою «преданность», да еще на фоне упадка компании просто выходило за всякие рамки.

Созыв нового закрытого заседания он счел бунтом на корабле, потенциальным закулисным переворотом, вроде того, что низверг 13 лет назад Боба Стемпеля, — и решил остановить бунт, пока не поздно.

Он сказал коллегам-директорам, что совет уже провел ежегодную оценку деятельности Вагонера пять месяцев назад и нет причин отступать от правил и возобновлять процедуру снова. Когда же несколько членов совета настояли на том, что в свете последних неприятных событий правила должны быть пересмотрены, он уступил, однако предупредил Вагонера о предстоящем закрытом заседании.

Для Вагонера это стало потрясением. Сам он получил повышение в результате бунта против Стемпеля в 1992-м, и вот теперь оказался на его месте. В четверг 30 марта он встретился с генеральным юрисконсультом компании и начальником отдела по связям с общественностью в конференц-зале головного офиса Джи-эм. И тот и другой сказали, что на кону карьера самого Вагонера и ему придется защищаться.

Вагонер должен перестать быть «мальчиком для битья», говорили его консультанты, нужно отвечать на удары. Совет был явно не впрок, Вагонер как бывший спортсмен сказал, что хотел бы «набрать очков» перед тем, как защищаться. Но проблема, ответили советчики, в том, что такими темпами его уволят быстрее, чем он наберет эти очки.

Совет собрался 2 апреля для утверждения сделки по Джи-эм-эй-си, когда тема была закрыта, Вагонер объявил, что на повестке дня есть и другой вопрос. Последняя пара недель была для него мучительной, сказал он, поскольку запланированное на 9 апреля собрание для оценки его работы грозило подорвать все его усилия по выводу Джи-эм из кризиса.

Без поддержки совета директоров, продолжил Вагонер, эффективно исполнять свои обязанности он не может и готов уволиться немедленно. За спокойным и уверенным тоном его речи таились высокие ставки и огромный накал страстей. Он ставил совету ультиматум, который так и не смог поставить профсоюзу и дилерам угасающих марок Джи-эм. Бросив эту перчатку, он покинул собрание, чтобы директора могли обсудить вызов между собой.

Совет запаниковал. Истории неизвестно, кто именно был готов 9 апреля проголосовать за увольнение Вагонера, но совет хотел сам определить время, способ и остальные детали этого шага. Совет директоров не был готов действовать немедленно, однако теперь Вагонер, похоже, не оставлял им другого выбора.

И тут, как на заказ, на помощь пришел вечно преданный Фишер. Он объявил, что уже подготовил три черновых варианта заявления в поддержку Рика. Они были как товары в старых каталогах «Сирс»: «хороший», «лучше» и «лучший» — и «лучший», по мнению Фишера, выражал «единодушную» поддержку Вагонера в совете.

Пара директоров опасались, что, даже поддержав Вагонера сейчас, в дальнейшем им все равно придется пойти на попятную и уволить его. Однако Фишер настаивал, что совет должен действовать «в интересах Джи-эм на данный момент». И совет сдался. Они утвердили заявление в поддержку Вагонера. Оно оказалось не совсем единодушным — Джерри Йорк не согласился, — но достаточно сильным. Фишер закрепил свой успех, отменив намеченное на 9 апреля обсуждение эффективности работы Вагонера за «неактуальностью» вопроса.

На следующее утро, в понедельник 3 апреля, Джи-эм объявила о продаже 51 % процента Джи-эм-эй-си, основанной в 1919 году жемчужины своей короны и источника большей части дохода Джи-эм в последние годы. Джи-эм получила по сделке 13 миллиардов, но лишилась контроля над стратегическим «кредитопроводом», соединявшим ее с дилерами и потребителями. Этот поворотный момент в истории компании, однако, стушевался на фоне более важных новостей. «Еще предстоит многое сделать, — заявил в официальном пресс-релизе Джордж Фишер, — но совет директоров Джи-эм верит в Рика Вагонера, его команду и план по восстановлению прибыльности нашей компании, который они проводят в жизнь». Это был второй поворотный момент в истории «Дженерал моторс».

Заручившись публичной поддержкой совета, Вагонер начал серию интервью. На программе «Встреча с нацией» он заявил: «Я не работал бы исполнительным директором, если бы не считал, что подхожу для этой должности». Другим СМИ он добавил, уже скромнее: «Я благодарю за поддержку совет директоров, моих сотрудников, свою жену — и всех, кто готов поддержать меня сейчас». Относительно огрехов в отчетности он покаянно написал в послании акционерам: «Я не могу дать этому оправдания, но от имени руководства компании приношу извинения и уверяю вас, что в будущем мы будем всеми силами стараться заслужить ваше доверие»..

Вагонер был похож на победителя «Последнего героя», изрядно потрепанного, но уцелевшего. Керкорян и Йорк пребывали в удивлении и ужасе. По их мнению, «Дженерал моторс» истекала денежными потоками, теряла рынок жуткими темпами, а также страдала от неряшливой отчетности — все указывало на несостоятельность ее руководства. И чем она на это реагировала? Пиар-кампанией?

В 17.00 в пятницу 5 мая Йорк сел в частный «Гольфстрим III» и отправился из Детройта в Лондон. Он вылетел заранее, чтобы провести там выходные и на свежую голову встретиться в понедельник с человеком, чьего знакомства он давно искал: Карлосом Гоном. На тот момент Гон был уже исполнительным директором и «Ниссана», и «Рено» и практически жил в служебном самолете, курсировавшем между Парижем и Токио, а также другими частями двух его широко раскинувшихся империй. «Ниссан», возглавляемый Гоном уже шесть лет, имел по 8 центов чистой прибыли на каждый доллар, опережая по рентабельности все крупные компании в мире. Джи-эм же, наоборот, теряла по 5 центов на доллар.

В тот понедельник в час тридцать пополудни Йорк и Гон обедали в отдельном зале ресторана отеля «Дорчестер». Они говорили о выходе из кризиса, о стратегиях и механизме взаимодействия между «Ниссаном» и «Рено». Все просто, объяснял Гон: каждый раз, когда одна из компаний планирует новую модель, она приглашает вторую для совместного проекта. За счет эффекта масштаба и отсутствия затрат на индивидуальную разработку схожих моделей экономится масса средств.

Формально от компаний участия в таких проектах не требовалось, но верхушка руководства настаивала на максимальной степени сотрудничества. А поскольку сам Гон был главой обеих компаний, он использовал свое уникальное положение для скрепления этого союза.

Идея захватила воображение Йорка: подобная система, возглавляемая таким человеком, как Гон, могла бы сотворить для Джи-эм то же чудо, что и для «Ниссана». А не хотел бы уважаемый французский бизнесмен добавить еще и американского партнера в альянс «Ниссана» и «Рено», спросил Йорк. Разумеется, ответил Гон, на соответствующих условиях, включающих в себя искреннюю готовность «Дженерал моторс» к подобному сотрудничеству. И Гон отправился в аэропорт Гэтвик, чтобы продолжить свой служебный тур. А «Дженерал моторс» в тот же день в Детройте сделала важное официальное заявление.

Объявленные три недели назад 323 миллиона убытков за первый квартал каким-то чудом превратились вдруг в 445-миллионную прибыль. На деле сумма возникла за счет изменений в отчетности, связанных с прошлогодним уменьшением профсоюзных требований по медицинскому страхованию (разрешенных Комиссией по ценным бумагам и биржам по просьбе Джи-эм). Тем не менее отдел Джи-эм по связям с общественностью не преминул объявить, что прибыль эта доказывает: компания «выравнивает руль».

Йорк в это не поверил. Как бывший финансовый директор двух крупных компаний, он знал, что прибыль зависит от тонкостей системы бухучета; кассовый же оборот не включает в себя амортизацию, затраты на разработку товаров и прочее, а потому лучше отражает прибыльность компании. В Джи-эм он так и остался отрицательным, и Йорк считал, что все это «выравнивание руля» просто попытка заговорить акционерам зубы.

В 7.30 вечера 15 июня Гон снова принял Йорка, на этот раз за ужином в своем личном номере «Вандербильт-отеля» в Нашвилле, где располагался головной офис североамериканского подразделения «Ниссана». К ним присоединился и второй гость — Кирк Керкорян собственной персоной. В атмосфере вечера, разогретой изысканным красным вином, начали складываться планы сотрудничества. Керкоряну и Йорку трехстороннее партнерство нужно было, чтобы избавиться от Вагонера, а Гону — для расширения его глобальной автоимперии.

Вот только следующие шаги были вопросом щекотливым. Йорк и Керкорян отлично понимали, что серьезно нарушают кодекс корпоративного поведения. Йорку следовало бы поднять вопрос о сотрудничестве на собрании совета директоров Джи-эм и попросить совет направить Вагонера для оценки этой перспективы. Однако Йорк посчитал, что, раз уж все это стадо поддалось на речи «Робкого Рика» (как он прозвал Вагонера), то, видимо, оно так и будет брести к пропасти, если его не погнать в нужном направлении. И Йорк записался на прием к исполнительному директору.

В три часа дня 22 июня (в свой 68-й день рождения) Йорк зашел в кабинет Вагонера в небоскребе «Ренессанс-центр 300», высившемся над рекой Детройт и мостом Амбассадор, соединяющим Америку с Канадой. Он рассказал Вагонеру о лондонском обеде, нашвиллском ужине и самой идее сотрудничества, заметив, что, возможно, Рику стоит позвонить Кирку, чтобы лично побеседовать на эту тему со своим крупнейшим акционером. Вагонер выглядел удивленным, но сохранял внешнее спокойствие, однако уже на следующий день в беседе с Керкоряном его раздражение стало очевидно.

Вообще-то обычно миллиардерам не нравится, когда работающие на них люди их отчитывают. А тут Вагонер налетел на Керкоряна с расспросами. Почему он действовал самовольно? Почему не представил эту идею сначала руководству компании и совету? Почему не верил в проводимый в жизнь командой Вагонера план восстановления компании — особенно сейчас, когда он уже дал первые плоды? Керкоряна разозлили и аргументы Вагонера, и сам его тон. «Да пошел этот сукин сын на… — рявкнул он в трубку, рассказывая Йорку о результатах беседы. — Надо будет, так оформим на него гребаную 8-К». И в пятницу 30 июня «Трейсинда» официально направила в Комиссию по ценным бумагам и биржам форму 8-К, заявляя, что Керкорян хочет, чтобы Джи-эм рассмотрела возможность альянса с «Ниссаном» и «Рено». И вот тогда разверзлись хляби небесные.

Акции Джи-эм подскочили на 9 %. Совет директоров компании собрался на экстренную видеоконференцию. На отделы по связям с общественностью всех трех компаний обрушилась лавина телефонных звонков. Юристы Джи-эм в Детройте, Нью-Йорке и Вашингтоне, разобрав злополучную 8-К по буквам, заключили, что, если совет отбросит идею альянса, Керкорян может подать на них в суд за нарушение фидуциарных обязанностей. Вагонер заворчал было, что Йорк, будучи членом совета, не действовал в интересах компании, но директора смирились с неизбежным и опубликовали заявление о том, что готовы рассмотреть предложение Керкоряна. «Ниссан» и «Рено», разумеется, тут же заявили то же самое — все фигуры в этом танце были четко продуманы заранее.

В пятницу 14 июля (французский День взятия Бастилии) началась вторая часть корпоративного балета. Гон заскочил в Детройт на послеобеденную пресс-конференцию, а сразу после этого снова удалился — в этот раз на тайное совещание. В 7 вечера он прибыл в «Ренессанс-центр» на ужин при закрытых дверях с Вагонером. Двое глав компаний (точнее, трое, поскольку Гон возглавлял сразу две) договорились об учреждении в своих компаниях групп по оценке выгод сотрудничества и потенциального сокращения издержек. Они также договорились воздерживаться от публичных комментариев по этому поводу до завершения процесса оценки (что было крайне важно для Вагонера). Наутро перед отлетом Гон встретился с Йорком и посвятил его в детали предыдущей встречи.

Казалось, Керкорян с Йорком победили, однако не все было так просто. Все зависело от того, кто будет оценивать потенциал выгоды от сотрудничества с Гоном. Им хотелось, чтобы совет Джи-эм нанял независимых консультантов, но Вагонер с Фишером ответили, что анализ должно провести руководство. Остальные директора, раздраженные тем, как Йорк и Керкорян пытались прилюдно ими командовать, поддержали эту точку зрения. «Кем этот вегасский себя возомнил? С чего это он решил, что может нам указывать?» — не выдержал один из директоров на заседании 1 августа. Совет в итоге принял сторону Фишера и Вагонера.

Йорк уже догадывался, что за этим последует, и опасения его подтвердил весьма неожиданный источник. Йорк нашел информатора в святая святых руководства Джи-эм, и тот через посредника передал ему бумагу с некоторыми красноречивыми цифрами. Предварительный анализ показывал, что за счет координирования закупок Джи-эм, «Рено» и «Ниссан» могли бы сэкономить 8–10 % стоимости некоторых запчастей — для отрасли, где считают каждый цент, огромная цифра.

Однако далее в отчете эти показатели объявлялись несущественными, поскольку Джи-эм полагала, что может самостоятельно и без всякого альянса сократить затраты на закупку запчастей на те же 10 %. Иными словами, 10 %-я выгода от сотрудничества приравнивалась к нулю, ведь Джи-эм могла добиться ее и сама. В конце сентября таким же окольным путем Йорк заполучил другой отчет Джи-эм, прогнозирующий экономию от сотрудничества более 6 миллиардов долларов в год. Тем не менее, по версии того же отчета, представленной Вагонером совету директоров 2 октября, эта сумма сократилась до 2 миллиардов.

Возразить, не раскрыв личности своего «двойного агента», Йорк не мог, но принцип был ясен. Все отчеты подтасовывались, чтобы сделки не было. И Вагонер при этом не делал ничего противозаконного: руководство Джи-эм имело полное право прогнозировать экономию по собственному усмотрению. Собственно говоря, с учетом того, как высоки были ставки, консервативная, осторожная оценка выгоды была даже предпочтительней.

У Вагонера был и личный мотив: разумеется, в любом альянсе с «Ниссаном» и «Рено» командовал бы парадом Карлос Гон. Он осуществил один из замечательнейших в истории бизнеса вывод компании из кризиса — Вагонер же… осуществил план по достижению Джи-эм рекордных убытков. Вагонер, выросший в эпоху гегемонии Джи-эм, просто не мог избавиться от великодержавного мышления. «Джи-эм ежегодно продает более 9 миллионов автомобилей во всем мире, — напомнил он журналистам на парижском автошоу (подразумевая: вдвое больше, чем „Ниссан“ и „Рено“ вместе взятые). — Нелогично и безответственно было бы говорить, что для восстановления прибыльности нам нужен партнер». При этом он, конечно, не упомянул менее приятных цифр: продавая все эти автомобили, Джи-эм за последний год потеряла 10,6 миллиарда долларов, в то время как «Ниссан» и «Рено» (продав вдвое меньше машин) совместно заработали 8 миллиардов.

Тем не менее на заседании совета директоров Джи-эм 3 октября Вагонер перешел в наступление. Он сообщил совету, что альянс настолько более выгоден «Ниссану» и «Рено», чем Джи-эм, что компании Гона должны заплатить «Дженерал моторс» несколько миллиардов задатка в счет любой возможной сделки. Иными словами, он утверждал, что прибыльные компании («Ниссан» и «Рено») выиграли бы от союза больше, чем убыточная (Джи-эм).

Как бы странно это ни звучало, а тактика сработала блестяще. Выступать против альянса слишком прямолинейно было бы не в интересах Вагонера, а вот требование многомиллиардной «уравнивающей выплаты» от «Рено» и «Ниссана» можно было представить как справедливость по отношению к акционерам Джи-эм (включая самого Керкоряна). Что Вагонер и сделал. Гон, разумеется, придерживался иного мнения в этом вопросе. На следующий день после заседания совета в ходе телефонного разговора он и Вагонер пришли к выводу, что им так и не сойтись во взглядах на сделку. Вагонер снова вывернулся; трехсторонний альянс не состоялся.

Йорк понимал, что его снова переиграл человек, чья смекалка и выдержка продолжали удивлять и ужасать. 6 октября он направил генеральному юрисконсульту «Дженерал моторс» следующий факс: «Наша компания добилась значительных улучшений в некоторых сферах… [однако] у меня есть серьезные сомнения относительно конкурентоспособности нашей сегодняшней бизнес-модели. Говоря более конкретно, по моим наблюдениям, наш совет директоров не очень склонен рассматривать материалы кроме тех, что предоставляет ему руководство компании… и такой подход меня уже давно озадачивает». С этими словами он уволился из совета, а Керкорян через два месяца продал все принадлежавшие ему акции «Дженерал моторс». С продажи он получил около 100 миллионов долларов — что по его меркам считалось сущим разочарованием.

Для Рика Вагонера, бывшего дьюкского баскетболиста и ЧВП, будто волей самого Провидения поднявшегося до вершины Джи-эм, эти последние два года выдались необыкновенными. За время его руководства компания успела пострадать от рекордных убытков, путаницы в отчетности и неуклонного снижения рыночной доли (почти на два пункта только за 2006 год). Более того, мультимиллиардер, ставший ее крупнейшим акционером, попытался сместить Вагонера с должности — и в какой-то момент тот действительно был на грани увольнения. И все же ему удалось убедить совет директоров Джи-эм в том, что он, и только он, достаточно понимал культуру, систему компании и тонкие аспекты ее отношений с профсоюзом, чтобы наладить дела. В прессе Вагонера прозвали «Тефлоновым Риком».

Вагонер в 2006 году держался за свое кресло; глава же другой детройтской компании готов был покинуть свое кресло сам. Билл Форд-младший еще в начале года отрицал любые параллели между его компанией и идущей ко дну Джи-эм. «В этом году мы работаем прибыльно, — сказал он Automotive News, — у нас огромные оборотные средства, и все свои, а не заемные». Тем не менее он признал, что «Форд» является «обособленной компанией обособленной отрасли в обособленном городе», и это неожиданно искреннее утверждение в последующие месяцы, как ни печально, оказалось верным.

Несмотря на двухмиллиардную прибыль «Форда» в 2005 году, компания потеряла почти 1,6 миллиарда на своих основных североамериканских операциях. Аналитики «Форда» предсказывали спад продаж внедорожников, но к 2006 году продажи опустились до таких низких уровней, которых компания не прогнозировала и к 2010-му. В конце января Билл Форд объявил о программе реорганизации под названием «Путь вперед», согласно которой компания должна была закрыть несколько заводов и избавиться от сотен тысяч работников, как почасовых, так и штатных. Офис программы располагался в особом «военном кабинете» (как его прозвали в компании), на двери которого висела табличка «Культура ест на завтрак стратегию».

Вот только в «Форде» культура хаоса завтракала стратегией путаницы. В ходе метаний 2006-го компания зачем-то упразднила марку «Линкольн-Континентал», присвоив «линкольнам» алфавитные клички типа «эм-кей-зи» и «эм-кей-экс». Потом Форд объявил, что «эм-кей-зи» произносится «марк зи», после чего снова вернулся к прежнему названию. Это был типичный пример того, как маркетинг-группа явно «перезаседала» и ни у кого не хватило смелости сказать, что сама идея довольно глупая. The New York Times назвала эти кувырки «первым случаем изъятия из продажи произношения названия машины». Еще хуже «Форд» поступил с «таурусом»: забыв про модель почти на десять лет, в то время как «Хонда» и «Тойота» постоянно улучшали свои «аккорды» и «камри», он в итоге решил и вовсе избавиться от бывшего любимца, выбросив на ветер двадцать лет и сотни миллионов долларов, вложенных в его яркую индивидуальность.

Билл-младший был человеком умным, образованным и приятным в общении, но высший пост в «Форде» в свое время он все-таки получил за свою фамилию. По генеалогическому древу взобраться на верхушку корпорации было проще всего, но этот путь зачастую обеспечивал меньше всего подготовки к должности. Выраставшие в семье Форд редко слышали слово «нет» (по крайней мере, от чужих людей). Им не приходилось пробивать головой стены, чтобы добиться своего. С тех пор как Билл-младший стал исполнительным директором, ротация управленческих кадров в «Форде» стала быстрей вращения клапанов в двигателе. Победители вытесняли побежденных; младой же наследник оставался превыше этих склок. К весне 2006-го Билл-младший заговорил с некоторыми членами совета директоров о том, что ему понадобится помощь. «Форд» нуждается в коренной реструктуризации, пояснил он, и возможно, что для этих целей найдется лучший глава, чем он сам. Его настроения были прямо противоположны подходу Рика Вагонера.

Вот только у «Форда» не было подходящих кандидатов на его должность. Билл Форд засылал гонцов к Карлосу Гону и Дитеру Зетше, но у последних возникли вполне понятные опасения. Чужаки президентами «Форда» не становились уже сорок лет, а последнего из них, бывшего сотрудника Джи-эм, выгнали всего через 18 месяцев после вступления в должность. В итоге Билл-младший попросил нескольких директоров пробить по своим корпоративным связям, не найдется ли кандидат из другого сектора промышленности.

Нашелся Алан Мулалли, который провел в «Боинге» как раз такую реструктуризацию, которая требовалась теперь «Форду». Инженер по образованию, Мулалли пересыпал свою речь словечками вроде «ух ты!» и «точняк!», пошловатыми, как сам Канзас, откуда он был родом. После 37 лет карьеры в «Боинге» он руководил подразделением коммерческой авиации, которому в свое время вернул прибыльность путем сокращения штата со 120 до 50 тысяч человек, а также ускорения времени сборки крупных реактивных самолетов почти вдвое. Примечательно, что его на это частично вдохновил именно «Форд», а точнее, его спецбригады, задействованные в разработке первого «тауруса» в 1980-х.

В июле, когда «Форд» объявил о 123-миллионных убытках за второй квартал, Билл Форд и Мулалли начали переговоры: сначала по телефону, а затем и лично. Конфетно-букетная фаза продолжилась в воскресенье 6 августа, когда Мулалли встретился с парой внешних директоров «Форда» в городе Аспен, штат Колорадо.

На встрече директора подняли вопрос, который, как они предполагали, мог оказаться щекотливым: будет ли Мулалли настаивать на обеих должностях (председателя совета и исполнительного директора) или удовлетворится лишь постом исполнительного директора, если Билл Форд пожелает оставаться председателем? Мулалли, к их приятному удивлению, ответил, что сам будет настаивать на том, чтобы Билл Форд остался председателем, — без этого он не примет предложение «Форда». Поскольку Билл из семейства Форд, пояснил Мулалли, он сможет представлять интересы компании и взаимодействовать с династией Фордов так, как это не удастся ни одному постороннему человеку.

Директора, да и сам Билл Форд, были в восторге. Однако в последующие несколько недель от Мулалли не было вестей: у него появились сомнения. После четырех десятков лет, проведенных в «Боинге», у него сложилось стабильное карьерное положение в компании и глубокая эмоциональная привязанность к ней. В конце августа Мулалли позвонил на сотовый Биллу Форду, в тот момент навещавшему родителей в их лонг-айлендском имении. Связь оказалась такой плохой, что Биллу пришлось проехать на велосипеде целую милю до городского пляжа, чтобы нормально поговорить… и услышать, что ответ Мулалли — «нет». От перспективы остаться во главе кризисной компании Билл Форд приуныл.

Однако последующие события разворачивались самым неожиданным образом: как выяснилось, Мулалли тоже расстроился. Ему был 61 год, и это был его последний шанс стать во главе какой-либо компании. Он передумал и возобновил переговоры с Фордом. В пятницу 1 сентября в конференц-зале чикагского аэропорта Мидуэй Мулалли подписал новый контракт, став президентом и исполнительным директором «Форд мотор». Ветеран «Боинга» много лет рисовал рядом со своей росписью самолетик. В этот раз не стал.

На следующей неделе, когда о назначении было объявлено официально, детройтцы пришли в шок оттого, что Билл Форд, по сути, уволил сам себя, вызвав неизбежное сравнение с упертым Вагонером. «Я вложил в эту компанию большую часть себя, — пояснил Форд, — но не свое эго». Конечно, оставшись председателем совета директоров, он смягчил унизительность признания того, что не соответствовал занимаемой должности. И все же такой добровольный уход требовал определенного мужества и умения видеть себя со стороны, редко проявляемых главами крупных американских компаний. В итоге же эта смена исполнительного директора и спасла «Форд мотор» — а вот решение Джи-эм не менять главу компании ее сгубило.

Через три месяца после вступления в должность Мулалли «Форд мотор» взяла банковский кредит 23,6 миллиарда долларов для восстановления компании. Впервые за свою историю ей пришлось отдать в счет обеспечения сделки все свои активы, включая патенты, недвижимость, заводы и даже голубой овальный логотип — возможно, самую узнаваемую эмблему в мире. Руководство назвало сделку огромным «кредитом на ремонт», и вскоре стало ясно, для чего именно он нужен. В 2006 году убытки «Форда» составили 12,6 миллиарда. Эта жуткая сумма била даже рекордные потери Джи-эм за предыдущий год. Что и говорить, Мулалли появился как раз вовремя.

В 2006-м почти все заголовки были о «Дженерал моторс» и «Форде» (к несчастью для них обоих), однако уже к концу года «Крайслер» стал догонять их по числу сенсаций. В октябре «Даймлер-Крайслер» опубликовал финансовые итоги третьего квартала, и выяснилось, что подразделение «Крайслер» потеряло 1,5 миллиарда. Это был его первый убыточный квартал за последние три года.

Компания, чей успешный, казалось бы, «ремонт» сделал Дитера Зетше главой «Даймлера-Крайслера», переживала неожиданно резкий спад. Восстановление прибыльности оказалось недолгим. Продажи седана 300C с его прожорливым двигателем на 340 лошадиных сил сошли на нет, как только цены на бензин поползли вверх после урагана «Катрина». «Крайслер» же отреагировал на это огромнейшей ошибкой: вместо того чтобы летом 2006-го сократить производство не заказанных дилерами моделей, компания продолжала их выпускать, пытаясь вынудить или упросить дилеров взять их.

Дилеры зачастую терпеть не могут такого поведения и называют его «забиванием канала», но обычно по мере сил соглашаются. Когда «Крайслер» предложил Джину Беннеру оптовую скидку тысяча долларов за машину, тот заказал дополнительную партию автомобилей, хотя продажи его шли вниз. Он решил, что скидка окупит расходы по хранению товара. Однако вскоре Беннеру стало известно, что он прогадал: другие дилеры, потянув время, смогли выжать из «Крайслера» скидки в три-четыре тысячи долларов за машину.

Беннер был рассержен, как и другие дилеры, всегда старавшиеся помогать компании. В результате разразился настоящий бунт: дилеры отказывались брать новые машины. «Крайслеру» пришлось поставить 100 тысяч автомобилей на резервные парковки возле заводов, парковки аэропортов, ярмарок и любые другие площади, которые компания смогла арендовать. Повторялась история с «банком продаж», чуть было не погубившим «Крайслер» в 1979-м.

Востребован был и другой банк — Банк рабочих мест. Благодаря ему Джин Янг хорошо получал на заводе в Белвидере, несмотря на все беды компании. За Джином сохранялось рабочее место все время, пока «Крайслер» производил непродающиеся машины, а если его смену сокращали, он отправлялся обратно в банк, но все равно получал 95 % своей обычной зарплаты за вычетом налогов. Его и остальных работников проблемы «Даймлера-Крайслера» как будто и не касались.

Как только «Крайслер» ушел в минус, Зетше позвонил в СРА Рону Геттелфингеру. Профсоюз ранее согласился на уменьшение медицинских льгот работников «Дженерал моторс» и «Форда», отметил Зетше, а вот теперь подобная помощь требуется и «Крайслеру». Для Геттелфингера это была не самая приятная просьба. Последняя такая профсоюзная уступка («Форду») была принята в СРА с минимальным перевесом голосов, а президент профсоюза не хотел рисковать провалом на следующих выборах.

А потому он ответил Зетше, что, хоть «Крайслер» и теряет деньги, его головная компания «Даймлер-Крайслер» в целом остается прибыльной, так что профсоюз не может согласиться на уступку. Зетше был ошеломлен. Вылетев из своего кабинета, он выпалил: «И что, вы нам прикажете тоже потерять 10 миллиардов?» Через несколько недель Зетше без особой огласки дал своим людям указание исследовать варианты продажи «Крайслера».

Главное тут было найти покупателя. По окончании 2006 года «Тойота» впервые вырвалась вперед «Крайслера» по американским продажам: 2,5 миллиона автомобилей против крайслеровских 2,1. «Большая тройка» перестала быть большой на собственном внутреннем рынке. Газета Automotive News, 80 лет назад придумавшая само прозвище «Большая тройка», теперь переименовала Джи-эм, «Форд» и «Крайслер» в «Детройтскую тройку».

ГЛАВА 11. «ГЛАВА 11?».

В начале 2007 года «Дженерал моторс», «Форд» и «Крайслер» катились к банкротству, как три гребные шхуны, мчащиеся вниз по реке Ниагаре прямо к водопаду. Обрыва они так и не замечали — да, собственно говоря, тогда никто не мог предвидеть, что через двадцать месяцев Америку накроет финансовый кризис, который сильно ударит по Детройту. Тем не менее смутная угроза висела в воздухе, словно зловещий гул, доносившийся откуда-то издалека. Американские автопроизводители продолжали сбрасывать балласт, сокращая штаты и закрывая заводы, но вода уже плескала через борт, поднимаясь быстрее, чем они успевали ее вычерпывать. Им оставалось лишь с завистью наблюдать за японскими, корейскими и германскими конкурентами (за исключением не столь успешного «Даймлера-Крайслера»). У иностранцев суда были крепче, экипаж дружней, а лоцманы искусней. Все они остались выше по реке, иногда борясь с порогами, но в целом в безопасности.

У детройтцев же остался всего один последний шанс спастись, но для этого им нужно было выбрать правильный курс, сбросить еще больше балласта и грести изо всех сил. И «Форд» принял на борт нового лоцмана. «Крайслер» собирался сделать то же самое. В «Дженерал моторс» были уверены, что их шхуна слишком огромна, чтобы затонуть, и не желали менять курса. Выбраться на берег суждено было лишь одной из этих шхун; две другие рухнули с обрыва в пучину.

8 января 2007 года, на открытии сотого детройтского автошоу казалось, что «Дженерал моторс» в порядке. Журналисты выбрали «шевроле-сильверадо» пикапом года, а седан «сатурн-аура» — автомобилем года. Руководство «Сатурна» потрясало в воздухе кулаками не хуже, чем Тайгер Вудс на турнире «Мастерс». Однако самой лучшей новостью для компании стало широкое признание прототипа под названием «шеви-вольт». Гибрид «нового поколения», по словам Вагонера, должен был обойти «тойоту-приус», поскольку его аккумулятор можно было подзаряжать от обычной розетки, а расход топлива был по крайней мере вдвое меньше, чем у «приуса» (более сотни миль на галлон).[68].

Боб Лутц, ответственный за «вольт», не удержался от колкости: «Электрический автомобиль от Джи-эм для некоторых — неприятная правда». Он намекал на одноименный фильм, сопровождавший кампанию Ала Гора, а также «Кто убил электромобиль?» (снятый на тему того, как десять лет назад в Джи-эм «зарубили» проект электрического автомобиля). Когда режиссер этого фильма увидел «Вольт», он заявил: «Возможно, свой следующий проект я назову „Кто воскресил электромобиль?“». Никто, правда, не упомянул, что в паре метров от «вольта» выставлялась еще одна новая модель «шевроле», вовсе не такая экологичная и совсем не новая — «Корвет ZR1» на 638 лошадиных сил. (Расход бензина — без комментариев.).

Сам же «вольт», если опустить экологические детали, был пока не слишком «удобной правдой» в плане рентабельности. Конструкция аккумулятора нуждалась в доработке; выпуск машины планировался не ранее чем через три года; планируемая цена составляла 37 тысяч долларов — вдвое дороже «приуса». Джи-эм рассчитывала на то, что предоставляемые правительством в эти годы возвраты налогов помогут популярности «вольта» выйти за пределы круга зажиточных любителей мюсли на завтрак, однако автомобиль все равно рисковал сделать больше рекламы, чем прибылей. А потерявшей 13 миллиардов в предыдущие два года Джи-эм прибыль была ох как нужна.

По этой самой причине, едва сняв покрывало с «вольта», Вагонер удалился в отдельную будку выставочного павильона компании для встречи с Майком Джексоном, главой дилерской сети «Аутонейшен». «Никто мне так не баламутит совет, как вы!» — выпалил Вагонер, багровея от гнева. Он сказал Джексону, что тот перешел все границы дозволенного, публично критикуя Джи-эм за то, что она якобы старается поднять прибыли, выпуская слишком много машин и навязывая их дилерам. Вагонер добавил, что Джексону следует прекратить такие публичные жалобы и решать все проблемы внутри компании.

Лет тридцать назад, когда Вагонер только начинал карьеру в компании, такая взбучка от самого председателя совета директоров «Дженерал моторс» напугала бы любого дилера. Но на дворе был 2007-й, а не 1977 год, а Майк Джексон был не просто пожилой дилер. «Аутонейшен» была крупнейшим мегадилером среди акционерных обществ США; акции ее продавались на Нью-Йоркской фондовой бирже, а сама она имела около трехсот представительств по всей стране. И Джексон вовсе не собирался уступать «заводским», как в его кругах называли автопроизводителей.

«Я веду себя гораздо любезней, чем мог бы, Рик, — отпарировал он. — А вот ваши действия на грани махинаций с прибылью в акционерной компании. Ваши люди отправляют нам машины, которых мы не заказывали, шлют нам накладные, а потом отказываются принимать товар обратно». Джексон, конечно, признавал, что делается это не по прямому распоряжению Вагонера, но в любом случае в том январе дилерам пришлось давиться миллионом непроданных машин, а значит, руководство компании явно надавило по этому поводу на отдел продаж. Джексону все это надоело. «У вас акционеры — у меня тоже акционеры, и так не пойдет! — сказал он Вагонеру. — Хватит забивать мне склады!».

Майк Джексон всегда горячо выступал против «забивания каналов», которое считал порочной практикой. Компании производили слишком много машин, чтобы сохранить рентабельность заводов; дилеры возмущались; компании угрожали им кнутом (сокращением квот на популярные модели) и манили пряником (оптовыми скидками до четырех тысяч долларов за машину). Огромные скидки дилерам и покупателям сводили прибыли на нет, обесценивая репутацию «Шевроле», «Доджа», «Форда» и других ранее легендарных марок. Продажи падали, скидки увеличивались, а убытки все росли. По этой спирали, считал Джексон, «Большая тройка» (точнее, уже «Детройтская тройка», ведь «Крайслер» уступал «Тойоте») и двигалась к банкротству.

Банкротству? Но ведь это невозможно? Особенно для «Дженерал моторс», на которой в свое время была выстроена промышленная мощь Америки, которая помогла Америке победить в войнах и сформировала каждый ее культурный аспект: от сексуальной этики до поп-музыки и потребительских привычек. В начале 2007-го сама идея банкротства Джи-эм казалась такой же бредовой, как… ну, скажем, идея того, что президентом США станет афроамериканец. Детройтское руководство и слышать об этом не хотело. «Да мне нет дела до того, который там младший аналитик на Уолл-стрит или выпускник гарвардского бизнес-факультета говорит, что „Дженерал моторс“ неминуемо движется к банкротству, — заявил Лутц. — Дудки, не бывать этому».

Для большинства детройтских управленцев не важно было, что каждая крупная авиакомпания США уже успела хоть раз побывать в суде по делам о банкротстве, где принимала этакий жесткий корпоративный душ, смывая слои задолженностей и профсоюзных контрактов с базовой стоимости своих активов. Автомобили, считалось в Детройте, не авиабилеты. Это вторая по значимости покупка типичной семьи, сразу после дома. Люди рассчитывают водить свои машины годами, и им все это время нужно гарантийное обслуживание, а возможно, и запчасти. Американцы уж точно не станут покупать машины компании, если еще неизвестно, сколько она просуществует. Последним крупным автопроизводителем, объявившим о банкротстве, был «Студебекер» в 1966-м — и «студебекеров» с тех пор никто не брал.

Кроме того, Вагонер настаивал, что Джи-эм уже на пути к восстановлению. «Вся команда компании поднялась на борьбу с нашими общими трудностями, — писал он весной 2007-го в обращении к акционерам. — Показанные результаты — свидетельство того, что выбранная нами стратегия верна и действует». В качестве доказательства он привел данные об убытках Джи-эм в 2006 году, составивших всего 2 миллиарда, по сравнению с 10,6 миллиарда в предыдущем году. А если учесть затраты на реструктуризацию (закрытие заводов и сокращения), компания даже получила бы прибыль, добавил он.

Но на эти же цифры, конечно, можно было взглянуть и по-другому: начался седьмой год председательства Вагонера, а «Дженерал моторс» объявляла об убытках в очередном году с практически рекордными продажами. Что же до затрат, их за прошедшие годы было столько, что они уже не были новостью.

В отличие от Вагонера Дитер Зетше был более сдержан в публичном выражении оптимизма. В 2005 году, покидая Оберн-Хиллз, чтобы возглавить «Даймлер-Крайслер», Зетше клялся «всегда оставаться крайслеровцем». Однако в феврале 2007 года, когда он вернулся в Оберн-Хиллз на заседание наблюдательного совета «Даймлера-Крайслера», оставаться крайслеровцем оказалось непросто. Американская компания снова погрязла в многомиллиардных убытках. Более 70 процентов ее продаж составляли внедорожники, пикапы и мини-вэны, от которых Америка в последнее время отвернулась, поскольку новым «статусным» автомобилем был гибрид.

Малолитражки же «Крайслера» имели жесткую подвеску и дешевый интерьер — из-за мер экономии, предпринятых в свое время самим Зетше. Но даже без учета этого мало- и среднегабаритные автомобили не вытянули бы компанию из минуса, поскольку в структуру ее издержек входило около 18 миллиардов непокрытых пенсионных и страховых обязательств. Волнения в рядах акционеров «Даймлера-Крайслера», уже стоившие Юргену Шремпу его должности, росли, и Зетше понимал, что и его карьера может пострадать, если он не изменит ситуацию с «Крайслером». Заседание наблюдательного совета, созванное им 13 февраля, продолжалось почти целый день. Следующий же день вошел в историю «Крайслера» как «Бойня в День святого Валентина».[69].

Компания обнародовала план кардинальной реструктуризации под названием «Проект X», предполагавший сокращение 13 тысяч сотрудников (из 83 тысяч) и закрытие пары заводов. Целью плана было сбросить достаточно балласта, чтобы достичь прибыльности к 2008 году (хотя прогнозы компании даже в этом случае позволяли надеяться лишь на минимальную прибыль). На прошедшей в тот день пресс-конференции у Зетше спросили, планирует ли он продать «Крайслер», на что тот ответил: «В этом вопросе, в целях наилучшего решения проблем, мы не исключаем никаких вариантов». С тем же успехом он мог бы забраться на крышу головного офиса и вывесить рядом с крайслеровской пятиконечной звездой баннер «ПРОДАМ!». Как только новость прошла по СМИ, акции «Даймлера-Крайслера» подскочили на 8 процентов, а к концу недели — на все 14. Акционеры повально голосовали за продажу компании, и Зетше это видел. И самому ему так не терпелось избавиться от американского подразделения, что он готов был его отдать кому угодно.

«Дженерал моторс» не удержалась и прозондировала возможность этого приобретения. Вагонер и его приспешники считали, что смогли бы урезать массу крайслеровских издержек, сократив его юридический, финансовый и административный персонал, а также избавившись от моделей-двойников. Последнее Джи-эм стоило бы сделать и у себя, но Вагонер на это никак не шел. Когда же он изложил совету директоров Джи-эм идею покупки «Крайслера», те резонно спросили его, зачем одной убыточной компании с восемью марками и профсоюзным ярмом покупать другую убыточную компанию, с еще тремя марками («Крайслер», «Додж» и «Джип») и еще более сложными отношениями с профсоюзом. В кои-то веки победил здравый смысл, и Джи-эм от этой затеи отказалась…

Интересовались «Крайслером» и зарубежные производители — по иронии судьбы, даже «Ниссан», который 10 лет назад, при Юргене Шремпе, сам мог стать покупкой «Даймлера-Крайслера». Но всех пугали трудности с профсоюзом и миллиарды неоплаченных страховых обязательств перед пенсионерами. Кирк Керкорян, в свое время уже раз сделавший состояние на «Крайслере», также рассмотрел возможность покупки, предложив СРА долю в капитале компании в счет части неисполненных обязательств. Но Рон Геттелфингер ответил: нет уж, спасибо. СРА предпочитал тянуть из компании деньги, а не иметь ее в собственности (хотя два года спустя у него не осталось выбора).

Из потенциальных покупателей теперь оставались компании прямого инвестирования, новая сила в американских корпоративных играх. Привлекая средства инвесторов, они брали крупные банковские займы и по бросовым ценам скупали кризисные компании. Затем меняли руководство, безжалостно урезали издержки, превращали убытки в прибыль и в итоге с огромной выгодой продавали компанию «стратегическим покупателям» — как правило, акционерным компаниям, ищущим быстродоходных вложений.

Компании прямого инвестирована считали, что, в отличие от корпоративной бюрократии, могут решить любые проблемы. Поэтому «Крайслер» заинтересовал фирму, еще год назад возникшую из ниоткуда, чтобы купить Джи-эм-эй-си, — товарищество с ограниченной ответственностью «Керберус партнерс». Название фирмы происходило от имени трехглавого пса, в греческой мифологии охранявшего врата в загробный мир. И было оно весьма кстати: «Крайслеру» нужно было не меньше чем восстать из ада.

Основатель «Керберуса» 44-летний Стивен Фейнберг водил пикап «додж-рэм» и любил охотиться с ружьем. Офис «Керберуса» располагался на Парк-авеню, но престижность адреса не помешала Фейнбергу украсить свой кабинет головой собственноручно убитого лося и моделью мотоцикла «харлей-дэвидсон» — миниатюрной копией настоящего «харлея», стоявшего у него в гараже. Встречи и совещания в компании редко когда начинались раньше 11 часов, поскольку Фейнберг работал допоздна и не любил вставать рано.

«Крайслер» представлялся ему возможностью совместить патриотический поступок — спасение легендарной американской компании — с получением прибыли (или наоборот, получение прибыли с патриотизмом). Он счел, что от объединения Джи-эм-эй-си, теперь находящейся под контролем «Керберуса», и кредитного подразделения «Крайслер файненшел» непременно должна быть выгода. Да, собственно говоря, даже если бы автомобильный бизнес «Крайслера» работал в ноль, «Керберус» все равно получал бы кучу денег с автомобильного кредитования. Кроме того, Фейнбергу было известно, что Зетше уже считал «Крайслер» камнем на шее для себя, а возможно, и для «Даймлера». Фейнберг обожал отчаявшихся продавцов. 14 мая, после нескольких недель переговоров, они с Зетше пришли к соглашению.

Через девять лет после того, как немцы заплатили за «Крайслер» 36 миллиардов, они продали 80,1[70] компании (как раз достаточно, чтобы по правилам отчетности снять «Крайслер» со своего баланса) всего за 7,4 миллиарда — 20 % начальной стоимости. Но и это было не все. Практически вся эта сумма подлежала выплате не «Даймлеру», а новой холдинговой компании, созданной для управления «Крайслером», то есть «Керберус», по сути, платил сам себе.

Сделке посодействовало несколько крупнейших американских банков: «Джей-Пи Морган Чейс», «Ситибанк» и другие, — купившие 10 миллиардов крайслеровских долгов, в обеспечение которых пошли активы компании. Банки планировали перепродать эти права инвесторам и взять комиссию за труды. Единственной уступкой «Керберуса» было его согласие сохранить 18-миллиардные обязательства перед пенсионерами, от которых хотелось избавиться немцам. Тем не менее, по расчетам Фейнберга, «Керберусу» на эти деньги «попадать» не пришлось бы. Зетше теперь делал скидки не только на машины, но и на всю компанию.

Для «Даймлера» это было позорным отступлением, а для банков и Фейнберга — явно выгодной сделкой. Всего за какой-то год с небольшим безвестная когда-то инвестиционная компания захватила контроль над Джи-эм-эй-си, а теперь и над «Крайслером» и стала одной из главных фигур в американской автопромышленности. «Керберус» отпраздновал заключение договора вечеринкой для сотрудников «Крайслера». С крыши головного офиса компании в Оберн-Хиллз свисали на канатах акробаты, а в небе среди бела дня загорались фейерверки.

«Мне говорят: „Как тебе удастся спасти компанию, когда [другим] не удалось?“» — сказал Джон Сноу, бывший министр финансов США, ставший председателем совета директоров и официальным представителем «Керберуса» в СМИ. И сам ответил на свой вопрос: все дело в терпении, естественном преимуществе прямого инвестирования. «На достижение результатов может уйти пара лет. А у акционерных компаний нет 2–3 лет в запасе», — пояснил он. Не только в Детройте страдали гордыней, инфекция эта явно не обошла и Уолл-стрит.

На самом деле «Керберус», конечно, не собирался ждать дохода от нового приобретения ни годами, ни даже неделями. 3 августа 2007 года, в тот самый день, когда «Керберус» и Зетше подписали договор, некая компания с ограниченной ответственностью под названием «Оберн-Хиллз оунер» купила головной офис «Крайслера», во всей Америке уступавший по величине лишь штаб-квартире Пентагона, по смешной цене — 352 миллиона долларов. Далее «Оберн-Хиллз оунер» заложила помещения и сдала самому же «Крайслеру», который должен был выплачивать аренду из своей кассы.

Условия арендного договора, так и не разглашенные, устанавливались легко, поскольку, как и «Крайслер», «Оберн-Хиллз оунер» была дочерней компанией «Керберуса». Таким образом, «Керберус» теперь мог в ожидании прибыли от крайслеровских автомобилей получать от «Крайслера» арендную плату. Все было совершенно законно и ловко — даже слишком ловко для угасающего автопроизводителя, которому стоило бы направлять средства на пополнение жидковатых рядов новых моделей. Но что поделать, финансовые фокусы были хлебом прямоинвестиционных фирм. Зачем ждать, пока инженеры сконструируют новые модели, когда можно сконструировать новую финансовую схему?

Что же до банков, которые помогли профинансировать сделку, то им-то как раз предстояло проявить терпение. Их планы найти покупателей на 10 миллиардов крайслеровского долга провалились, так что им пришлось оставить этот товар при себе. Впоследствии эти займы вышли банкам боком, да так, как ни один из них не ожидал.

Несмотря на празднования в головном офисе, рабочие «Крайслера» на белвидерском заводе с опаской относились к продаже компании воротилам с Уолл-стрит. Избавлению от «Даймлера» они были рады. Но вот даже не зная о «Керберусе» многого, они понимали, что компании прямого инвестирования, как выразился Джин Янг, «дробят другие компании и продают по кусочкам». Янг и его коллеги даже придумали для обозначения продажи компании «Керберусу» особую аббревиатуру: «НаПоПоН»,[71] что означало «нагибайся, понеслось по новой». Работать под немцами было неуютно; теперь же крайслеровцы были не только напуганы, но и простаивали без дела.

НаПоПоН НаПоПоНом, а зарплаты на заводе были так хороши, что немногие пустились на поиски нового места. В 2007 году, когда «Керберус» купил «Крайслер», Янг заработал 72 тысячи долларов в год — столько он до этого никогда не получал (как выяснилось, не суждено было ему столько получать и впоследствии).

Ему было сорок лет, и в «Крайслере» он проработал уже восемь, постоянно скача, как шарик для пинг-понга, между конвейером и Банком рабочих мест. В «банковские» периоды он занимался общественно полезным трудом, например, красил местную церковь. Иногда помогал коллегам-«банкирам» в профсоюзе с компьютерами. А потом при «обратных сокращениях» или расширении производства возвращался в цех.

Банк рабочих мест был лишь частью сложной сети трудовых гарантий СРА, включавшей также уход на пенсию «тридцать — и свободен», гарантированный размер пенсий, практически бесплатные медицинские услуги и прочее. Вся эта система способствовала возникновению у сотрудников наплевательско-пассивного отношения к работе. Показное стремление руководящего состава к качеству продукции, быстро испарявшееся при недовыполнении плана, только подпитывало эту атмосферу.

Иногда, если рабочий указывал на дефект машины, ему приказывали закрыть на дефект глаза, ведь это «просто машинка в Мексику» — то есть автомобиль, предназначавшийся для продажи на мексиканском рынке. Однажды, когда Янг предложил своему начальнику более эффективный способ установки «дворников» (на японском заводе такую идею приняли бы на ура), тот грубо отмахнулся. После этого случая Джин решил помалкивать.

Вместе с «Крайслером» «Керберус», по сути, купил и его культуру труда, хотя люди с Уолл-стрит об этом и не догадывались. Аналитики и банкиры не упустили ни циферки в финансовых отчетах компании, однако ни одному участнику комплексной оценки ее деятельности не пришло в голову съездить в Белвидер, выпить кофе с Янгом и поговорить о НаПоПоНе, «обратных сокращениях» и других реалиях жизни «на передовой». Люди из «Керберуса» как будто летели на высоте тридцать тысяч футов, а Белвидер для них остался где-то далеко-далеко под крылом.

И с Джином Беннером в Саут-Пэрис, штат Мэн, никто, конечно, не поговорил. К 2007 году его продажи упали по сравнению с 2005-м вполовину. Поначалу он думал, что это просто очередной спад, но надежда эта быстро таяла. Сосредоточившись на пикапах и внедорожниках, «Крайслер» оставил Беннера без линейки машин меньших габаритов, на которые спрос как раз повышался. Первоначальный успех «Крайслера 300C» быстро сошел на нет. Любители же внедорожников теперь могли выбирать среди все большего количества японских моделей, например, перепроектированного «форраннера» «Тойоты» или таких крутых внедорожников, как «ниссан экс-терра».

Надежды, когда-то возлагавшиеся на «Даймлер-Крайслер», давно испарились, но автодилеры по натуре своей оптимисты. Беннер надеялся, что новая материнская компания поправит дела «Крайслера», думая, что компании прямого инвестирования сами почти как дилеры — рискуют собственными деньгами. А значит, рассуждал он, люди из «Керберуса» знали, во что вкладывались. «Любой новый владелец должен быть лучше „Даймлера“, — говаривал Беннер, — так ведь?».

В июле 2007 года, когда «Керберус» заключал сделку с «Крайслером», «Форд» объявил о 750-миллионных прибылях за второй квартал. Первая квартальная прибыль за последние два года. Через несколько дней не отстала и «Дженерал моторс», объявив о прибыли размером 891 миллион. Похоже, сокращение издержек приносило свои плоды в обеих компаниях, и в любое другое время возврат даже к скромной рентабельности был бы хорошей новостью. Вот только лето 2007-го в Детройте выдалось не обычным, и хорошие новости были плохими.

В том же месяце, когда две компании объявили о прибылях за второй квартал, Джи-эм, «Форд» и «Крайслер» начали переговоры с профсоюзом по поводу нового американского контракта. Суда, мчавшиеся вниз по реке, имели шанс прибиться в тихую гавань, избавившись от части медицинских обязательств перед профсоюзными пенсионерами, как это уже было сделано с пенсионерами руководящего звена. Однако шансы убедить профсоюз расширить рамки скромных уступок 2005 года зависели от способности компаний доказать свое тяжелое положение. А прибыли за второй квартал, само собой, тут не особо помогали — особенно в свете того, что Джи-эм, не удержавшись, публично приводила их как доказательство того, что дела ее улучшаются. С другой стороны, иные факты добавляли картине мрачных тонов.

Невыплаченные обязательства Джи-эм по медицинскому страхованию раздулись уже до 51 миллиарда долларов. Из 450 тысяч почасовиков на 1985 год теперь в компании осталось менее 74 тысяч. Несмотря на это, Джи-эм продолжала щедро финансировать медицинское страхование 340 тысячам профсоюзных пенсионеров и их супругам. Компания все усыхала, и соотношение пенсионеров к занятым сотрудникам достигло уже почти 5:1 (несколько лет назад оно составляло 3:1). Эти показатели были неприемлемы и демонстрировали модель положения, возможного для всей системы социального страхования США через 30 лет. Только вот с Джи-эм это происходило прямо сейчас, и она, в отличие от американского правительства, не могла просто напечатать побольше новых купюр, чтобы заплатить всем пенсионерам.

Это бремя увеличивало стоимость каждого автомобиля, производимого «Дженерал моторс», на 1600 долларов. «Тойота» же, для сравнения, тратила на страхование пенсионеров менее двухсот долларов из стоимости каждой машины, поскольку американских пенсионеров у нее было немного, да и те доплачивали на месте или производили пенсионные отчисления за визиты к врачу — как и большинство других граждан Америки. Ироничным было то, что 30 лет назад детройтцы потребовали от японцев строить заводы в Америке, чтобы «уравнять шансы». Теперь же в США было уже более двадцати «трансплантатов», и Детройт и СРА пеняли уже на них — за то, что они якобы давали японцам нечестное преимущество.

Затраты «Крайслера» и «Форда» на пенсионеров были меньше, чем в Джи-эм, но не намного. После десятилетий откладывания проблемы на потом вся система стояла на грани краха. Все три компании хотели сбросить за борт балласт медицинского страхования пенсионеров, создав ДАСБ. В Детройте эта аббревиатура звучала так часто, как будто была названием новой машины.

Но аббревиатура расшифровывалась: Добровольная ассоциация сотрудников-бенефициаров (хоть она была и не совсем добровольной). Гипотетическая организация представляла собой трастовый фонд, который планировалось финансировать путем фиксированных выплат от компаний. Контролировать же фонд должен был СРА и назначенные им попечители. Фонд должен был распределять страховые льготы по решению попечителей, устанавливая отчисления из пенсии, доплаты на месте и общие размеры льгот, в пределах его средств. Для автопромышленников польза ДАСБ была очевидна: фиксированные выплаты освободили бы их от неограниченных и постоянно растущих затрат на здравоохранение.

Кстати, был плюс и для СРА: без ДАСБ в случае банкротства любой из компаний все льготы членам профсоюза могли просто исчезнуть — к середине 2007-го профсоюзные лидеры начали принимать такую возможность в расчет. Чтобы убедиться в этом наверняка, СРА снова нанял счетчиков с Уолл-стрит, и те подтвердили, что возможность эта еще как существует.

Но, несмотря на все эти рассуждения, в рядах профсоюза идею ДАСБ так и не принимали. После начала переговоров о новом контракте в 2007 году профсоюзные активисты стали распространять листовки, в которых ДАСБ расшифровывалось как «да, авторабочих снова бреют». Получше НаПоПоНа, конечно, но не слишком.

Стоял за этим Геттелфингер, жесткий переговорщик, который не собирался иметь со своими врагами ничего общего — даже подушки. В середине сентября, когда переговоры по поводу американского контракта с Джи-эм превратились в круглосуточный марафон, Геттелфингер стал спать прямо на полу конференц-зала компании. И надо отметить, что этот человек, запретивший в свое время совместные гольф-турниры компании и профсоюза, отверг предложенную вражеской стороной подушку, предпочтя спать на пластиковом пакете, набитом вынутыми из шреддера обрезками переговорных документов. Человек с таким стальным хребтом (и шеей!) легко сдаваться не собирался. Подушка стала символом вызова, который он в дальнейшем бросил противнику.

В 11 утра понедельника 24 сентября, когда новый американский контракт с ДАСБ казался уже неизбежным, Геттелфингер приказал рабочим Джи-эм выйти с заводов и встать в пикетные ряды. Началась первая общенациональная забастовка против «Дженерал моторс» по поводу условий контракта за последние 37 лет. «Мы сделали многое, чтобы помочь этой компании, — сказал Геттелфингер густой толпе журналистов на срочно собранной пресс-конференции, — но, знаете ли, всему есть свой предел».

Делегация Джи-эм была в шоке; СМИ лихорадило. Национальное публичное радио описало этот шаг как «ставка профсоюза на то, что он добьется более выгодных условий, остановив работу и без того ослабевшей компании». В реальности же забастовка не была ни «пределом», ни дерзкой «ставкой», ни другим подобным клише. Она была просто хорошо продуманным политическим шоу, призванным дать членам СРА выпустить пар и убедить профсоюзные ряды в том, что их лидер боролся за правое дело. Через два дня, как и планировалось, Геттелфингер забастовку прекратил и объявил эпохальную победу СРА. Насчет эпохальности он был прав, но вот с победой было хуже: новый контракт ознаменовал конец 70-летнего периода стабильных и практически непрерывных завоеваний профсоюза.

Теперь же, впервые в истории, СРА принял на заводах «Детройтской тройки» двухъярусную систему заработных плат, при которой новым сотрудникам полагалась зарплата ниже, чем имеющимся. Профсоюз утвердил и ДАСБ, полностью освободив автокомпании от ответственности за медицинское страхование пенсионеров и переложив ее на трастовый фонд. Джи-эм согласилась выплатить 35 миллиардов наличными фонду в счет 51 миллиарда обязательств перед пенсионерами — возместив около 70 центов на доллар, что впоследствии сделали и «Форд» с «Крайслером».

Сумма подлежала оплате в три платежа в течение трех лет, но тут была одна загвоздка: ни одна из компаний не могла ощутить результатов сокращения издержек вплоть до 2010 года, так что исторический прорыв не обещал плодов в ближайшем будущем. С другой стороны, акционеры Джи-эм, похоже, против этого не возражали. 12 октября цена на акции компании подскочила до рекордных за последние три года 42 долларов 50 центов. Один вышедший на пенсию менеджер компании решил пока не обналичивать свои опционы, поскольку знакомые с Уолл-стрит заверили его, что акции еще возрастут. Но ждать этого было все равно что ждать Годо.[72].

Всего через три недели результаты Джи-эм за третий квартал неприятно удивили всех. «Резкап», ипотечное подразделение Джи-эм-эй-си, имел 1,8 миллиарда убытков от «субстандартных» кредитов неплательщикам. Единственной относительно хорошей новостью было то, что 51 процент убытков понес «Керберус».

Но по-настоящему потрясло публику решение Джи-эм списать со счетов 38,6 миллиарда налогов, по которым за предыдущие три года компания получила отсрочку от уплаты. Эта сумма с лихвой перевешивала 34 миллиарда, заработанные компанией с 1996 по 2004 год. Этот «обратный перенос налоговых убытков», поспешила пояснить Джи-эм, был бухгалтерской формальностью и не влиял на оборотные средства компании. Что, конечно, было верно, но к делу не относилось.

Аккумулированная отсрочка от уплаты налогов могла быть использована для уменьшения налогов на будущие прибыли компании, но отсрочка действовала не вечно. Аннулировав ее, Джи-эм, по сути, объявляла, что в ближайшие несколько лет никакой прибыли не ожидает. Для компании, столько говорившей о выходе из кризиса и только что избавившейся от 51-миллиардного долга перед пенсионерами-почасовиками, это было просто шокирующее признание. И помимо этой выплаты в текущем квартале Джи-эм потеряла еще 400 миллионов на операциях.

Акции пошли вниз. За последующие несколько недель они упали почти на 40 % и при закрытии торгов 20 ноября стоили уже 27 долларов — меньше, чем три года назад, когда Вагонер предпринял свою первую попытку реструктуризации компании. Несмотря на все закрытия заводов, сокращения, уступки профсоюза и снижения издержек, картина рентабельности в Джи-эм так и не изменилась. Компания гребла изо всех сил, но ее все равно сносило вниз по течению.

Тем не менее в январе 2008-го годовая презентация Вагонера перед аналитиками Уолл-стрит представляла собой довольно оптимистический отчет о состоянии компании. Почти 50 ее слайдов были посвящены всему, начиная с «Оживления продаж и маркетинговой стратегии» до «Многоэтапной стратегии лидерства» компании на рынке топливосберегающих автомобилей. «Оживление»… «многоэтапность»… громких слов Вагонер не пожалел. Сама презентация называлась «От восстановления к трансформации». Название, возможно, было обтекаемым, но искренним. Вагонер верил в него настолько, что через месяц рассказал все то же в городе Неаполь, штат Флорида, своим старым друзьям и бывшим коллегам из Клуба пенсионеров руководящего звена Джи-эм, само существование которого символизировало уютную изолированность корпоративной культуры Джи-эм от остального мира. Старая гвардия Вагонеру одобрительно аплодировала.

Однако через четыре месяца компания объявила об убытках за первый квартал в размере 3,25 миллиарда долларов, что в очередной раз шокировало бы всех, если бы дурные вести о Джи-эм уже не перестали кого-либо шокировать. «Дженерал моторс» действительно предстояла трансформация… вот только не та, что задумал Вагонер.

Пока в Детройте устанавливались новые трудовые отношения, «Керберус» набирал в «Крайслер» «звездное» руководство, включая нескольких высококлассных специалистов, которых удалось переманить из «Тойоты». Но настоящей сенсацией стало назначение исполнительным директором компании Боба Нарделли, нередко мелькавшего в новостях.

Сын простого литейщика, Нарделли дошел почти до вершины карьерной лестницы в «Дженерал электрик», где, как и Джек Нассер в «Форде», настолько боготворил Джека Уэлча, что получил прозвище «Маленький Джек». Не сумев стать преемником Большого Джека в 2000 году, Нарделли стал исполнительным директором «Хоум депо», где его меры по снижению издержек повысили прибыли, но настроили против него сотрудников компании и ухудшили качество обслуживания. В 2006-м Нарделли сказал совету директоров компании, что годовое собрание акционеров можно и пропустить: он и так решил ограничить его 30 минутами, считая пустой тратой времени. Волна критики, поднявшаяся в ответ на эти заявления, привела к уходу Нарделли (со сногсшибательным 210-миллионным выходным пособием).

После этого он стал, всеамериканским символом управленческого высокооплачиваемого высокомерия — рабочие в Белвидере прозвали его «Мистер Золотой Парашют». Но на Уолл-стрит это клеймо ему не помешало: «Керберус» нанял Нарделли, прельстившись его уэлчевской закалкой.

Вступив в должность в августе 2007-го, Нарделли быстро уволил еще 10 тысяч сотрудников «Крайслера» (вдобавок к ранее уволенным 13 тысячам), прекратил производство плохо продающихся марок и сократил производственный план компании на 100 тысяч единиц в целях контроля над излишками. 500 миллионов сэкономленных при этом средств он выделил на улучшение качества внутренней отделки автомобилей «Крайслера» и выплатил 2,5 миллиарда банковского долга. Кроме того, он проконсультировался с Джерри Йорком, который сказал ему, что поправить дела «Крайслера» будет в тысячу раз сложнее, чем он может себе представить.

В помощь себе Нарделли привлек бывших коллег с прошлых мест работы. Новый глава отдела снабжения, приглашенный из «Хоум депо», рассмотрел возможность закупки запчастей из Индии и Китая по более выгодным ценам, однако выяснилось, что закупленные за океаном аккумуляторы по пути в Америку разряжаются. Консультанты из «Дженерал электрик» стали проводить с крайслеровскими менеджерами тренинг «6 Сигма» для установления скрытых проблем в работе компании. Менеджеры ворчали — по их мнению, все их проблемы: паршивые автомобили, докучливые трудовые правила и прочее — были яснее некуда.

Но из всех «импортированных» Нарделли новых сотрудников больше всего проблем было с Питером Арнеллом, экстравагантным гуру продвижения брендов. В свое время он нанял певицу Селин Дион быть украшением имиджа компании, но многомиллионный контракт не окупился. Впоследствии Арнелл гастролировал в «Пепси Ко», и его 27-страничная служебная записка по поводу смены дизайна продукта высмеивалась в Newsweek как «фантастическая псевдоинтеллектуальная ахинея, со ссылками на Мону Лизу, Парфенон, золотое сечение, относительность пространства — времени, магнитные поля, периметральные колебания логотипа „Пепси“» и пр. и др.

Как только Нарделли пришел в «Крайслер», там материализовался и Арнелл — и немедленно начал совать свой нос в вопросы дизайна, маркетинга… и другие, более неожиданные места. К примеру, как-то во время кругового осмотра новой модели один крайслеровский менеджер почувствовал что-то странное на правом плече. Оказалось, туда пристроил свой подбородок Арнелл — видимо, для наблюдения за периметральными колебаниями машины. Многие в «Крайслере» недоумевали, что вообще серьезный и практичный Нарделли в нем нашел, однако выступавшим против Арнелла грозил выговор или даже (был один случай) увольнение.

Сколько бы ни длилась вся закулисная борьба за власть, настоящей проблемой оставалась пикапная специализация «Крайслера» на рынке, где рос спрос на автомобили меньших габаритов. Новым суперпроектом компании на 2008 год был пикап «додж-рэм» с возможностью комплектации V-образным восьмицилиндровым двигателем «хеми» на 5,7 литра. В режиме городской езды он выдавал всего 13 миль на галлон.[73] Товар был не ко времени, да и реклама его, как выяснилось, была неудачной.

13 января 2008 года взглядам собравшихся на детройтское автошоу журналистов предстал караван из 130 быков-лонгхорнов, шествующий по центру города к выставочному центру Кобо-Холл. Стадо привезли из Оклахомы для очередного крайслеровского «гвоздя программы»: быки должны были стать «массовкой» на церемонии снятия покрывала с нового пикапа. Командовал этим парадом Нарделли, храбро заявляя, что, несмотря на цену бензина, покупатели на пикапы еще найдутся.

Однако во время его речи некоторые бычки полезли на других — на виду у широко раскрывших глаза детей и резвых телекамер. Видео, тут же попавшее на «ЮТьюб», несомненно, прославило новый автомобиль. Правда, вспоминали о нем исключительно в связи с «голубыми бычками» и называли «пикапом с Горбатой горы».[74] Вскоре после шоу Нарделли сказал Джерри Йорку, что тот ему солгал: на самом деле поправить дела «Крайслера» будет в миллион раз сложнее, чем он считал.

В марте 2008-го, через пару месяцев после крайслеровского крупнорогатого фиаско, «Форд» объявил о продаже «Ягуара» и «Лендровера» за 2,3 миллиарда индийской «Тата моторс». Двадцать лет назад один только «Ягуар» был куплен «Фордом» примерно за ту же сумму… Шаг был отчаянный, но какие времена, такие меры. Эта продажа ознаменовала сдвиг тектонических платформ не только под автопромышленностью, но и под всем миром политической экономии.

«Ягуар» и «Лендровер» для зажиточной Англии были официальными предшественниками машин представительского класса и внедорожников. Воплощение лозунга «Правь, Британия», они безраздельно господствовали в колониальной Индии в течение двухсот лет, однако к 2008 году «Тата» стала международным гигантом. Бывшие жители колонии стали покупателями и боссами. Эпизод был, возможно, не так драматичен, как капитуляция Корнуоллиса в Йорктауне,[75] однако мировую автопромышленность это перевернуло с ног на голову.

Сделка ознаменовала и смену власти в дирборнском головном офисе «Форда». Алан Мулалли, как и Нарделли, ранее в автопромышленности не работавший, не имел той привязанности к «Ягуару» и «Лендроверу», которую так лелеяли старожилы фордовского руководства. Для Мулалли факты были ясны и просты: с момента приобретения обеих компаний «Форд» уже потерял на них миллиарды, чем не только испортил себе финансовые результаты, но и разбазарил средства, которые можно было потратить на разработку новых «фордов» и «линкольнов».

Продажа «Ягуара» и «Лендровера» была печальным, но необходимым шагом — все равно что выбросить за борт пару раненых, чтобы оставшиеся в лодке здоровые смогли выплыть. Вагонеру следовало бы именно так отбраковать свои марки в «Дженерал моторс», чего он не смог. Мулалли дополнительно облегчал борт «Форда», продолжая закрывать заводы и сокращая штат. К концу 2007 года количество сотрудников компании по всему миру сократилось до 246 тысяч человек — на 100 тысяч меньше, чем в 2000-м. При этом, в отличие от Нарделли, Мулалли не привел в «Форд» толпу знаменитых чужаков. Его путь казался более медленным и банальным, но по сути был эффективней. Мулалли сосредоточил усилия руководства «Форда» на единственной цели: поднятии престижа флагманской марки компании, или «голубого овала», как его называли. Стратегия заключалась в том, чтобы теперь разрабатывать новые автомобили в одном месте и продавать по всему миру, в противоположность фордовской традиционной трате миллиардов на разработку схожих машин в разных регионах.

Идея была обезоруживающе проста (Вагонер, кстати, мог бы сделать то же для возрождения «Шевроле»), и для «Форда» это было возвращением к своим «корням». Сто лет назад «модель Т» стала первым «всемирным» автомобилем, сконструированным в одном месте (Америке), но производившимся и продававшимся по всему свету. Впоследствии же все попытки «Форда» создать новые «всемирные» модели наталкивались на жесткую конкуренцию региональных подразделений компании и тонкости местной политики.

Одним из ярчайших примеров тому в 1980-х был субкомпакт «форд-эскорт», предполагавшийся одинаковым для США и Европы, однако в итоге разделившийся надвое. Машины были похожи, как близнецы-братья, но имели всего одну общую деталь, поскольку соперничающие между собой конструкторские бюро хотели все делать по-своему. В «Хонде» или «Тойоте» такого вздора никогда не допустили бы — теперь Мулалли собирался пресечь его и в «Форде». Он издал приказ о том, что новый «форд-фиеста», разрабатывавшийся в Европе субкомпакт с высокой экономией топлива, должен быть выпущен на китайский и американский рынок как есть, практически без изменений.

Мулалли стал лично следить за разработкой «фиесты» и других моделей, проводя еженедельные собрания группы ППВР — по пересмотру планов выпуска и реализации продукции. Внеочередные проблемы рассматривались на собраниях по ПОВ — пересмотру особых вопросов. На ППВР и ПОВ часто обсуждались такие тонкости, как ЧМИ — человеко-машинный интерфейс (по сути, это расположение и текстура кнопок на приборной панели машины). Все это напоминало какой-то корпоративный новояз, но тут хотя бы все его понимали. Новый глава компании прогнозировал, что компания вернется к прибыльным результатам к 2009 году.

В целом Мулалли был на верном пути, но вот о прогнозе своем ему пришлось пожалеть.

В феврале 2008-го, пока «Форд» вел переговоры по «Ягуару» и «Лендроверу», компания «Бесси моторс» в штате Мэн переживала свою, не столь масштабную, но значительную драму. Джину Беннеру нанесла визит сама «Крайслер файненшел корпорейшен» — кредитное подразделение «Крайслера». Такие визиты случались нередко и обычно проходили в теплой обстановке, поскольку Беннер был хорошим дилером. Однако на этот раз все вышло по-другому.

Гости отметили, что «Бесси моторс» начала терпеть убытки. Это Беннер, разумеется, знал и сам, но надеялся, что это временно. И тогда, как гром среди ясного неба, представители «Крайслер файненшел» объявили, что немедленно прекращают его кредитовать. Беннер был в шоке. Без кредита дилерства не работают — на кредиты они закупают новые партии машин. Внезапное, неожиданное лишение кредитов могло погубить его компанию и уничтожить все, что он создал упорным трудом.

Рассерженный Беннер велел гостям убираться вон. Может быть, новые хозяева «Крайслера» с Уолл-стрит и не лучше немцев, подумалось ему. Он быстро взял новый кредит в банке, а потом мучился бессонницей пару недель. Результатом его самокопаний и размышлений стал план вывода собственной компании из кризиса, который он изложил на одном-единственном листе бумаги. Преамбула к плану была проста: «В данных экономических условиях и с учетом отставания спроса на новые автомобили от предложения я построил весь свой бизнес-план на единственном его элементе, который могу контролировать, — ИЗДЕРЖКАХ».

Он урезал самому себе зарплату, а затем пригласил 30 своих сотрудников на пиццу с пепси-колой, чтобы сообщить им дурные вести. Ставки он им снижать не собирался, но решил сократить премии и прекратить выплаты по 401(к). Кроме того, он повысил зарплатные отчисления на медицинские услуги, уменьшил затраты на рекламу и закупки новых автомобилей, а также сократил одного из сотрудников. Все вместе должно было сэкономить ему 357 тысяч долларов в год и вдвое понизить точку нулевой прибыли компании: с четырехсот новых машин и четырехсот подержанных до двухсот тех и других.

Вот такие оперативные и решительные антикризисные меры детройтские автопроизводители должны были принять много лет назад. Вот только им, в отличие от Беннера, приходилось иметь дело с акционерами, советами директоров, комитетами по компенсациям, профсоюзами и т. д. Беннеру же нужно было убедить в необходимости действий только одного человека — себя. Сотрудники дилерства сразу же его поддержали, несмотря на жесткость мер, поскольку понимали, что их рабочие места зависят от прибыльности компании. Полная противоположность недовольству и упрямству СРА.

А Беннер, как выяснилось, сделал все как раз вовремя.

17 марта инвестиционный банк «Бер Стернс» рухнул под тяжестью производных финансовых инструментов, субстандартных кредитов и прочих вещей, для большинства американцев совершенно непонятных. Правительство быстро организовало экстренную продажу его одному из крупнейших банков страны — «Джей Пи Морган Чейс». Все возникшие в процессе скандальные заголовки о сумятице на Уолл-стрит подрывали потребительскую уверенность — двигатель автопродаж. А между тем средняя цена на бензин взлетела до небес: уже к середине мая она достигла 3,5 доллара за галлон и уже приближалась к четырем долларам. После трех десятилетий периодических кризисов Детройт был на грани.

18 мая Мулалли устроил воскресное собрание для нескольких членов руководства «Форда» (что было редкостью). На повестке дня были не ППВР и не ПОВ, а полный аврал. Продажи пикапов и внедорожников за первую половину месяца упали гораздо ниже запланированных компанией цифр. Было ясно: если не принять экстренных мер, «Форд», как и «Крайслер», погрязнет в «банке продаж» — нереализованные (и нереализуемые при таком рынке) автомобили его потопят.

Четыре дня спустя Мулалли урезал планы производства пикапов и отменил прогноз прибылей в 2009 году. Когда журналист спросил его, не повредит ли это его репутации, обычно разговорчивый глава «Форда» бросил только: «Без комментариев». За последующие несколько дней «Форд» принял решение о сокращении еще 2 тысяч штатных сотрудников, 12 % их общего числа по США и Канаде. Но, по крайней мере, судно осталось на плаву.

А вот Джи-эм дала течь. К 3 июня, когда Вагонер устроил годовое собрание акционеров в городе Уилмингтон, штат Делавэр, «Дженерал моторс» успела накопить 55 миллиардов убытков. Однако Вагонер не был настроен признавать, что ставка на пикапы и внедорожники, сделанная четыре года назад, когда даже National Geographic писал о конце дешевой нефти, была огромной ошибкой.

Вместо этого он сказал акционерам, что Джи-эм «добилась существенных успехов по всем направлениям». Далее он объявил, что, несмотря на эти успехи, компании придется закрыть четыре завода по производству пикапов, сосредоточиться на машинах меньших размеров и рассмотреть возможность продажи «Хаммера» — что, собственно, Джерри Йорк и предлагал более двух лет назад. Wall Street Journal вполне резонно назвала свою статью об этом «Стратегия Джи-эм дает задний ход».

Речь Вагонера была просто сюрреалистичной, даже с учетом того штопора, в котором была компания. С одной стороны, он хвалил ее успехи, с другой — сворачивал стратегию, которая к этим «успехам» привела. Для внедрения же новой стратегии нужны были годы, да и не по всем ее пунктам руководству Джи-эм удалось достичь согласия.

Акционеры тут же бросились избавляться от своих акций. На другой день после собрания акции Джи-эм при закрытии торгов уже стоили 17,01 доллара за штуку — рекордно низкая цена за последние 26 лет. К концу месяца они упали еще на 33 %, до 11,5 доллара. Обнародованный 2 июля отчет аналитиков «Меррилл Линч» гласил: банкротство для Джи-эм «не невозможно». Вагонер поспешил возразить, что это до сих пор совершенно точно «не вариант». На собрании делового сообщества в Далласе он сказал: «Мы еще повоюем. Складывать ручки мы не собираемся».

Все, происходившее с «Дженерал моторс», «Фордом» и «Крайслером», напоминало замедленную съемку гибели «Титаника», которому, похоже, никто уже не мог помочь, — и все это до боли напоминало события 1973 года. Тогда американские промышленники производили большие машины и получали большие прибыли, а потом ударил первый нефтяной кризис, цены на бензин подскочили, и покупатели потянулись к малолитражкам.

35 лет спустя та же история происходила в Детройте с внедорожниками. Американцы брали их 20 лет подряд, пока в начале мая 2008-го бензин не перевалил за четыре доллара за галлон, и рынок развернулся на 180 градусов. Джи-эм, «Форд» и «Крайслер» теперь наконец-то планировали переключиться на машины меньших габаритов, однако разработка новых моделей должна была занять 3–4 года и потребовать миллиарды долларов. «Форд», благодаря займам, по крайней мере, мог профинансировать эту смену профиля, а вот Джи-эм и «Крайслер» — нет.

В середине июля Джи-эм объявила о новой волне сокращений, приостановила выплату дивидендов и упразднила льготы по медицинскому страхованию для пенсионеров управленческого состава старше 65 лет. Компания привлекла консалтинговую фирму, чтобы та помогла пенсионерам сориентироваться в лабиринтах государственной медицинской страховки «Медикер», в которой раньше у них не было нужды. Один пенсионер набрал бесплатный номер этой фирмы и, прождав ответа два часа, повесил трубку. Суровая американская реальность добралась и до него.

Финансовые результаты за второй квартал 2008-го свидетельствовали об углублении детройтского кризиса. «Форд» потерял 8,7 миллиарда, установив новый персональный рекорд. «Крайслер», находившийся теперь в частных руках, не обязан был публиковать отчетность, но вряд ли она была лучше. «Дженерал моторс» потеряла 15,5 миллиарда, а значит, с 1 апреля по 30 июня каждую минуту двадцать четыре часа в сутки она лишалась 181 тысячи долларов. Часть убытков была от операций, часть от издержек реструктуризации, но общая картина была жуткая.

Джордж Фишер даже сказал «ужасающая». Правда, не об убытках, а о назойливости репортеров, все спрашивавших, не утратил ли на этот раз совет директоров Джи-эм веру в Вагонера. Чтобы исключить всякую возможность этого, вечнопреданный Фишер объявил, что совет «единогласно» поддерживает главу компании. «И совет не просто сидит и смотрит, — добавил он. — Потери никому не нравятся». Это, конечно, всех утешало.

Фишер был всегда спокоен, собран и верен негласным правилам того «закрытого клуба», которым был совет. Его восхищало то, как уважительно Вагонер относился к членам совета, в отличие от многих его самодержавных предшественников. Он скорее прыгнул бы на тарзанке с небоскреба Эмпайр-стейт, чем возглавил бунт в совете. Да что там, два года назад он даже спас карьеру Вагонера, когда совет его чуть не уволил.

Было несколько директоров, которые такой веры в Вагонера не имели, однако им не хватало духа нарушить круговую поруку в совете. Они твердили себе, что не Вагонер поднял цены на бензин до четырех долларов за галлон, да и кому еще, как не ему, понимать компанию достаточно, чтобы поднять ее с колен.

Тем не менее в верности таких взглядов сомневалась уже даже самая верхушка руководства Джи-эм, хоть им, как и почти всем в компании, Рик Вагонер просто нравился. Для них он был прямо-таки лубочный глава компании: умный, серьезный, зрелый, способный преобразовывать разнородные данные в четкие выводы. Что же касалось честности, Вагонер весьма благородно (хоть и не слишком практично) принимал ежегодную премию акциями компании, а не наличными. Поскольку курс акций Джи-эм падал, выбор этот уже стоил ему миллионов.

И все же были неверующие, которые считали, что «Дженерал моторс» нуждалась не в классическом планировании, а в творческом порыве. Мулалли вот быстро избавился от «Ягуара» и «Лендровера», а Вагонер упорно не хотел продавать погрязший в убытках «Сааб» и только начал рассматривать возможность продажи «Хаммера». Список неудач, постигших компанию при Вагонере, просто потрясал: катастрофа с «Фиатом», 70 миллиардов убытков с 2005 года (с учетом результатов последнего квартала) и постоянно уменьшающаяся доля рынка. И почти все это, кроме самых последних потерь, случилось за годы до роста цен на бензин. Но, несмотря на это, руководство компании держало свои сомнения при себе. Публичное проявление нелояльности по отношению к компании равнялось профессиональному самоубийству. Да это и не было бы в духе «Дженерал моторс».

В духе «Дженерал моторс» была преданность, и это стало как никогда ясно в начале августа, через несколько дней после того, как компания объявила о громадных убытках за второй квартал. Совет директоров в очередной раз собрался на ежегодное заседание на испытательном полигоне в Милфорде, штат Мичиган. Полигон находился всего в часе езды от Детройта, и директора могли лично проводить тест-драйв новейших моделей. Соответственно, все мероприятие частично представляло собой заседание, частично лихие гонки (разумеется, в рамках разумного) плюс элемент воссоединения большого семейства (на совещание приглашались вышедшие на пенсию руководители компании — те самые, что на зиму кочевали в Неаполь, штат Флорида).

Одному из приглашенных ветеранов Джи-эм понравились новые машины и речи Вагонера о том, как он планирует поднять компанию. А что, подумал он, сейчас акции Джи-эм всего по 12 долларов. Купив себе акций, он отправился в свой летний домик на севере штата Мичиган и там убедил нескольких бывших сотрудников также приобрести акции Джи-эм. Преданность в свое время позволила им подняться до верхов компании, и терять это качество они были не намерены и теперь.

Поэтому им пришлось потерять деньги.

В воскресенье 14 сентября «Меррилл Линч», когда-то стабильная компания, позволившая широким массам американцев приобщиться к делам на Уолл-стрит, для предотвращения финансового краха перешла в собственность Банка Америки. «Меррилл» страдала от плохих ипотечных инвестиций, сделанных под руководством Стэна О'Нила. Именно он, в бытность свою директором Джи-эм, продвигал идею расширения ипотечного кредитования, а позже, будучи председателем совета директоров «Меррилл Линч», устроил ту же катастрофу там. В те же выходные один из столпов американского страхового бизнеса «Американ интернешнл груп» умоляла Федеральный резервный банк о помощи, поскольку и ее ипотечные кредиты вылетели в трубу.

Дальше хуже: когда-то успешнейший инвестиционный банк «Леман бразерс» остался с массой таких же безнадежных долгов на руках, подал документы на банкротство, а затем и ликвидацию. На этот раз, в отличие от ситуации с «Бер Стернс», правительство в помощи отказало. «Выходные, проведенные толпами банкиров с Уолл-стрит в лихорадочных круглосуточных переговорах с представителями администрации Буша в попытках предотвратить рыночный кризис, вылились в эти события [14 сентября], потрясшие весь деловой мир», — писала The New York Times.

Все было напрасно. На следующий день, в понедельник 15 сентября, индекс Доу-Джонса упал на 500 пунктов. Через две недели, после ожесточенных дебатов в конгрессе, Джордж Буш-младший утвердил последний за срок его полномочий важный закон — «Программа выкупа проблемных активов», согласно которому кризисные банки должны были получить государственную помощь в размере до 700 миллиардов долларов, с целью укрепления авторитета финансовой системы страны. Однако к концу октября уровень цен на фондовом рынке упал еще на 3000 пунктов — на 30 % за пять недель. Ситуация была хуже обвала на бирже 1929 года; в одночасье сгорели миллиарды долларов, которые могли бы пойти на отпуска, одежду или… автомобили. В этот раз американцы приобщились к событиям на Уолл-стрит в качестве их жертв.

Майк Джексон в форт-лодердейлском офисе «Аутонейшен» просматривал сводки продаж и приходил в ужас. С самой Второй мировой войны ни одно событие — ни убийство Джона Кеннеди, ни теракты 11 сентября, ни другое — не приводило еще к такому резкому падению автопродаж, как банкротство «Лемана». В первой половине месяца продажи еще шли с годовой скоростью в 14 миллионов автомобилей, что было не блестяще, но терпимо. А вот начиная с 15 сентября темпы продаж снизились на 30 %, до менее 10 миллионов автомобилей. Так низко они не падали уже почти 30 лет. Потребители боялись брать машины. Банкиры боялись выдавать займы. Автопроизводители не успевали сокращать свои издержки. Начали страдать даже японские и германские компании.

Однако страдать одно, а быть в отчаянном положении — другое, и вот в Детройте-то наступили времена полного отчаяния. Вагонер заслал своих людей в «Форд», предлагая слияние, но там ему вежливо отказали. «Форд» единственный из «Детройтской тройки» еще держался на плаву и вешать на себя Джи-эм не собирался.

Тогда Вагонер обратился в «Крайслер». Год назад совет директоров Джи-эм отклонил предложение о слиянии, но времена изменились, и «Керберусу» не терпелось избавиться от компании. Не терпелось ему и получить деньги, но касса Джи-эм скудела. Банки же не хотели выдавать даже кредиты на покупку автомобилей, не то что финансировать слияние двух убыточных автопроизводителей.

В октябре вашингтонские лоббисты «Дженерал моторс» начали спрашивать (разумеется, осторожно), не подкинет ли государство миллиардов этак пять на финансирование слияния. Однако эта просьба была политически взрывоопасна. Любые правительственные суммы на покупку «Крайслера» пошли бы на счета частноинвестиционных магнатов в «Керберусе» и крупных банков, до сих пор владевших долговыми обязательствами компании. Даже если в слиянии был смысл (в чем правительство сильно сомневалось), Джи-эм была бы, по сути, посредником по передаче правительственных взяток на Уолл-стрит. Конгресс и министерство финансов клевать на это не собирались.

Чтобы пережить кризис, автопроизводители и их поставщики снова ударились в сокращение издержек. В конце октября Нарделли объявил, что до конца года «Крайслер» сократит управленческий штат еще на 25 %, или 5 тысяч человек. «Делфи» решила сэкономить на служебных туалетах. Периодическая нехватка туалетной бумаги, конечно, малоприятна, но на третий год банкротства сотрудники компании были ко всему привычны.

5 ноября, среди этого экономического шторма и развала Детройта, Барак Обама вошел в историю США как первый афроамериканец, избранный президентом. Американский народ, видя, как рушится экономика, сделал выбор в пользу перемен. А вот «Дженерал моторс», из которой Вагонер так и не готов был уходить даже в обмен на государственные займы, перемен так и не хотела. «Не думаю, что это был бы правильный шаг, — сказал Вагонер репортерам. — Мне непонятно, чего бы я этим достиг». Примерно то же самое за 300 лет до него говорил Людовик XIV, но во фразе «Государство — это я» был, по крайней мере, свой французский напыщенный лоск.

Через пять дней после выборов акции Джи-эм впервые с 1946 года упали до 3,36 доллара. Акции, купленные верными компании пенсионерами в августе, потеряли 70 % стоимости всего за три месяца. После этого в ноябре «Крайслер» и Джи-эм объявили, что наличных средств им хватит лишь до конца года. «Дженерал моторс» — когда-то богатейшая компания на Земле, явившая миру плавники и маслкары, а также организационную схему, используемую теперь в каждой корпорации, — как бы невероятно это ни было, на самом деле разорялась.

Для Джи-эм и «Крайслера» водопад, к которому они приближались, был уже не просто грозным ревом вдалеке. Теперь его было видно прямо по курсу, и все, от навигаторов до гребцов, стояли на борту, не в силах предотвратить падение в бездну. Единственной их надеждой был спасательный трос — в виде живой наличности.

Их обычных спасателей, американских банков, и след простыл. Вытягивать компании им было некогда, банки спасались сами. Трос теперь могло бросить только американское правительство.

Да, правительство должно было решить, что делать. Только вот кто именно в правительстве? Незадачливый Буш, срок которого подходил к концу, а поддержка избирателей закончилась давно, или новоизбранный Обама? Джи-эм и «Крайслеру», истекавшим долларами, некогда было ждать инаугурации Обамы. Вагонер уже вовсе не к месту, но с завидным упорством продолжал утверждать, что банкротство для Джи-эм «не вариант». Вот только процветавший в «Городе моторов» черный юмор свидетельствовал об обратном.

Ходил, например, такой анекдот.

У одного человека были проблемы с деньгами. Пошел он к священнику за советом. Тот его научил: возьми Библию, иди на берег моря, пусть ветер полистает страницы, а когда перестанет, посмотри туда, где книга откроется. Первые же слова, которые увидишь, подскажут, что делать. Через год приезжает наш герой к священнику богачом и на новой машине. Тот его спрашивает: «И какие же слова из Библии вдохновили тебя на решение твоих проблем?».

Человек ответил: «Глава 11».

ГЛАВА 12. ВСЕ БЛИЖЕ К ОБРЫВУ.

Вечером в субботу 15 ноября 2008 года Боб Лутц с женой отправились в Детройтскую оперу на «Мадам Баттерфляй». Зрители в соседней ложе заметили, что Лутц мучил свой смартфон «блэкберри» до самого начала представления, а потом и весь антракт. Соседи гадали: может, он обсуждает с Риком Вагонером и другими руководителями Джи-эм, как преподнести конгрессу их просьбу о многомиллиардной ссуде? Не совсем. 76-летний управленец просто играл в «Арканоид». За каких-то три дня до выступления Вагонера перед сенатским Комитетом по банковским делам, от которого зависела судьба «Дженерал моторс», вице-председатель совета директоров компании с головой ушел в видеоигру.

Но это было и к лучшему: во времена, которые предстояли Джи-эм, чем бы ни тешиться.

Для детройтцев Вашингтон был неизведанной территорией, в особенности в тот переходный между Бушем и Обамой период. Ясно было, что и уходящий президент, и новый рады бы переложить на плечи другого разборки с автопромом. Конгрессмены-республиканцы всегда с пониманием относились к проблемам бизнеса, но вот сторонники «свободного рынка» в их рядах скептически относились к выдаче компаниям «пособия по безработице», в особенности после резкого публичного осуждения 700-миллиардной помощи банкам.

Что же до демократов, их электорат менялся. СРА помог Обаме победить на выборах и до сих пор имел политическую силу, но синеворотничковых баронов вроде детройтского представителя Джона Динджелла, жена которого занимала руководящую должность в Джи-эм, постепенно вытесняли жители городских окраин с обоих берегов США, выступавшие за экономичность расхода топлива автомобилями и за экологические ограничения, с которыми Детройт все время боролся. И в итоге бывшего бессменного защитника автопроизводителей Динджелла в должности главы Комитета по вопросам энергетики и коммерции сменил калифорниец Генри Ваксман, лидер набирающей политический вес «зеленой» фракции. Это было в духе времени.

Можно сказать, что в том же духе было и электронное послание, которое Джи-эм разослала 100 тысячам своих сотрудников в США за несколько дней до слушаний в конгрессе. Компания просила их написать своим конгрессменам и даже прилагала шаблон такого письма:

«Здравствуйте, сенатор/конгрессмен _____, меня зовут _____. Я проработал(-а) на _____ [название завода Джи-эм, город и штат] _____ лет».

— начиналось письмо. И для верности инструктировало:

«В этой части укажите личные данные».

Легко представить, что некоторые просители могли так и оставить «В этой части укажите свои личные данные» в письме, озадачив какого-нибудь секретаря в конгрессе. Компания разъясняла и главный деликатный вопрос, уверяя сотрудников, что просит конгресс «не о помощи, а о займе, который намеревается выплатить». «Помощь», как и «банкротство», для руководства Джи-эм было словом невозможным. Письмо выглядело несколько топорно, но Джи-эм никогда и не претендовала на изыск, и особенно теперь, когда жизнь ее висела на волоске.

А в холлах конгресса между тем толпились автодилеры, в том числе и Джин Беннер из Мэна — каждый в поддержку своей компании. По просьбе Национальной ассоциации автодилеров и «Крайслера» Беннер заехал в офис республиканского сенатора Олимпии Сноу, которую знал со школы. На «Крайслер файненшел» он до сих пор был зол, но закрытие «Крайслера» потопило бы и его компанию, так что сейчас было не время для личных счетов. Он и тысячи других автодилеров представляли собой серьезную политическую силу и теперь старались приложиться по максимуму, как и сами автопроизводители.

В понедельник 17 ноября, за день до слушаний, представители Комитета по банковским делам вызвали вашингтонских автолоббистов для предварительного обсуждения повестки дня. Действительно ли 25 миллиардов, которые просят компании, хватит на все, или это только первая выплата? Как три компании планируют распределить деньги между собой? Что делает СРА, чтобы помочь детройтцам вернуть конкурентоспособность?

Все эти вопросы были вполне предсказуемы, однако у лоббистов почему-то не было на них четких ответов. Представителей комитета это удивило, и они недвусмысленно дали понять лоббистам, что завтра их начальству нужно выражаться яснее. Однако в то же самое время некая крупная вашингтонская консалтинговая фирма давала Вагонеру совершенно противоположный совет. Ее консультанты, нанятые Джи-эм для подготовки к слушаниям, рекомендовали говорить общо и в целом, чтобы конгрессмены не прицепились к цифрам. И к сожалению, Вагонер этого совета послушался.

Комитет по банковским делам собрался во вторник в три часа дня в зале 538 сенатского здания Диксен. Зал был настолько переполнен, что председатель комитета Крис Додд даже сострил, что следовало бы собраться на стадионе имени Кеннеди. Из детройтцев первым выступил Вагонер. «Мы оказались на грани краха не из-за своих линеек автомобилей, бизнес-планов и долгосрочных стратегий, — сказал он в предварительных замечаниях. — До этого нас довел мировой финансовый кризис». Это был классический аргумент «мы не виноваты», высказанный с полной убежденностью, поскольку Вагонер был действительно убежден в своей правоте. Мулалли и Нарделли вторили ему. Вот только сенаторы не поверили.

Около шести вечера, после трех часов прорывных вопросов и уклончивых ответов, демократ Роберт Менендес из Нью-Джерси дал волю своему раздражению. «Часть проблемы здесь — в достоверности ваших слов, — сказал он. — В 70-х все автокомпании твердили, что стандарты экономии топлива заставят их выпускать одни субкомпакты. И что же, мы ввели стандарты — и рынок заполнили внедорожники… Я склоняюсь к тому, чтобы помочь компаниям, но мне нужно четко понимать, что эта сумма [25 миллиардов] взята не с потолка. Пока что мне просто непонятно, почему ее должно хватить», — сказал Менендес.

И жизнь показала, что он был совершенно прав.

Он озвучил два основных вопроса в данном деле:

1) Можно ли верить детройтским автопроизводителям после 35 лет просчетов и упущенных возможностей?

2) Даже если они получат эти 25 миллиардов, не спустят ли их вмиг и не придут ли за новой суммой?

В ответ на них детройтские боссы могли только неубедительно мямлить.

Затем Боб Коркер, республиканец из Теннесси, спросил, как 25 миллиардов распределятся между компаниями. День назад его помощники уже задавали тот же вопрос лоббистам и ответа не получили. «Меня интересуют только цифры», — сказал Коркер Вагонеру.

ВАГОНЕР. «Но, сенатор, по-моему, справедливости ради стоит все же рассмотреть нашу просьбу».

КОРКЕР. «Я хочу знать, сколько именно из 25 миллиардов по вашему соглашению получит Джи-эм».

ВАГОНЕР. «Нам представляется, что, если мы получим долю суммы, пропорциональную нашей рыночной доле…».

КОРКЕР. «Ну так назовите цифру».

ВАГОНЕР. «…то есть от 10 до 12 миллиардов, то мы получим…».

В этом духе и прошел весь день. Сенаторы по 3–4 раза перефразировали каждый вопрос, но автомобильные боссы, похоже, все равно не могли ответить. Не мог ответить и Геттелфингер.

«Мне не очень [верится], что вы просите всего 25 миллиардов, имея обязательства перед 95 процентами неработающих сотрудников… на какой срок?» — спросил его Коркер.

ГЕТТЕЛФИНГЕР. «Мне нужно уточнить по контракту».

КОРКЕР. «Шутите?».

Ответ был, конечно, «на неопределенный срок» — потому Геттелфингер и предпочел уклончивый ответ правдивому. Но надо отметить, что, по крайней мере, именно в этот день конгресс и американская общественность официально услышали об абсурдном Банке рабочих мест. В Детройте он существовал уже 25 лет, и там его принимали как данность. А вот политики в Вашингтоне и широкая публика были шокированы.

На следующий день слушания в Комитете финансовых услуг палаты представителей оказались еще хуже сенатских. В заключение репортер из ABC News подловил Вагонера и Мулалли за свидетельским столом и задал им один вопрос: как они собираются ссылаться на бедность компаний, прилетев в Вашингтон на роскошных корпоративных самолетах?

Боссы сорвались с места, как «корвет» на зеленый свет, и, конечно, зря: это поспешное отступление показали в вечерних новостях. Эй-би-си сообщила, что каждый корпоративный рейс обходится компаниям в 20 тысяч долларов, в то время как цена обычного билета на коммерческих авиалиниях — 200 долларов.

Конгрессмены, как и следовало ожидать, накинулись за это на просителей. «Ну что за чудная картина: шикарные частные самолеты прилетают в Вашингтон и с трапа сходят люди с протянутой рукой, — едко заметил один демократ. — Это прямо как в столовую для бомжей явиться во фраке и цилиндре».

Какое тугоумие, какая бестолковость… Всего за пару дней перед телекамерами на Капитолии Детройт в полной мере подтвердил все существовавшие в обществе стереотипы относительно его оторванности от жизни во всем: от продукции до пиара. Со времен слушаний по поводу слежки за Ральфом Нейдером сорок лет назад это была самая жесткая выволочка, заданная детройтцам в Вашингтоне. Три автобосса и Геттелфингер, как провинившиеся школьники, были отправлены домой с указанием сделать уроки и возвращаться на следующий тур слушаний готовыми.

Вернувшись в Детройт зализывать раны, руководства всех трех компаний запоздало кусали локти по поводу корпоративных самолетов. Никому и в голову не пришло, что они могли навредить делу. Служебные самолеты были такой же неотъемлемой частью жизни детройтских (и не только) руководителей, как бесплатные автомобили, бесплатные мойки и бесплатный бензин в корпоративных гаражах.

На собраниях по «ликвидации последствий» вашингтонского тура некоторые успокаивали свою совесть, говоря, что, даже если бы и подняли вопрос с самолетами раньше, их бы никто не стал слушать. Пожалуй, они были правы. Детройтские боссы говорили, что реактивные самолеты им нужны для производительности труда, хотя в «Хонде», например, никаких служебных самолетов не было, а в плане продуктивности она давала детройтцам фору. Настоящей проблемой Детройта были не самолеты, а самооценка — уже совершенно оторванная от реальности и мнений остальной страны.

Избиение детройтцев в Вашингтоне не могло остаться без внимания авторов «Субботнего вечера в прямом эфире», тут же сочинивших собственную версию будущего второго раунда слушаний.

«Я приношу комитету свои извинения за наше опоздание, — с комичным достоинством провозглашал актер, игравший Рика Вагонера. — Как многим из вас уже известно, мы трое решили в этот раз… эмм… ехать из Детройта на машинах. (Смешки.) Но у нас произошли неполадки. (Смешки.).

Я собирался ехать на своем „Кадиллаке XLRV“ 2009 года выпуска — модели, которой все мы в Джи-эм очень гордимся. Но каждый раз, когда я пытался его завести, меня сильно било током, и обивка салона загоралась. (Волна смеха.).

Боб хотел приехать на своем новом „Крайслере 300“. Но тормоза, руль, двигатель и коробка передач сломались. (Пауза.) А! Еще, по-моему, лобовое стекло выскочило. (Хохот.) Так что пришлось нам всем сесть в новый „форд-фиесту“ Алана. Ничего машина, только, если включить фары, печка и сигнализация тоже включаются. (Хохот.) А еще джипиэска была не очень, но мы это поняли только под Сент-Луисом. (Затяжной хохот.)».

Затем он продемонстрировал схему «пересмотренного» плана финансовой помощи: еще миллиардов пятьдесят от правительства на троих, каждые 3–6 месяцев, в ближайшие N лет. «Мы очень много сил вложили в этот план», — поддакнул ему псевдо-Нарделли.

Главы осажденных кризисом детройтских компаний стали мишенями для сатиры, ранее предназначавшейся только… самим членам конгресса. И это было вдвойне иронично, поскольку конгресс частично и был ответственен за падение Детройта. Закон о среднем расходе топлива автомобилями, выпускаемыми корпорациями (CAFE), оценивавший расход топлива исключительно машин, произведенных в США, в свое время заставил компании производить малолитражки при нерентабельных профсоюзных зарплатах. Конгрессмены, указавшие на европейские малолитражки в качестве примера для детройтцев, забыли упомянуть, что европейские налоги догоняли цену бензина до 8 долларов за галлон, и для потребителя это было отличным стимулом брать малолитражки, а не внедорожники. Однако высокие налоги на бензин для американских избирателей были немыслимы, и поддерживать эту идею осмеливались немногие члены конгресса. Гораздо проще было написать закон, принуждавший производителей выпускать малогабаритные автомобили, пусть они даже не приносили прибыли.

Но помимо ханжества конгрессменов для колкого юмора «Субботнего вечера в прямом эфире» были и другие, более глубокие причины. В реальности миллионам американцев приходилось сталкиваться с автомобильными неполадками, похожими на те, что высмеивались в номере, и многие разочаровывались в «шеви», «фордах» и «доджах». Проголосовав долларом за машины «Тойоты» или «Хонды», они не собирались больше субсидировать детройтских автопроизводителей из своих налогов. Корпоративные самолеты и Банк рабочих мест только укрепили их враждебную решимость.

А вот детройтские руководители были потрясены такой реакцией нации. «Где-то в чем-то мы разошлись с американским обществом и даже не заметили этого», — сказал один из руководителей Джи-эм, пытаясь осмыслить увиденное. А не заметили они потому, что жили в Детройте, где реакция на слушания в конгрессе была не такой, как везде в стране.

В Детройте преобладало возмущение: что за двойной стандарт — помогать банкам, но топить автопроизводителей? Местный деловой журнал напечатал статью, в которой финансовая помощь Детройту называлась «моральным императивом» для нации, и вручил экземпляр каждому члену конгресса. Все в городе «болели за свою команду», к этому активно подключились СМИ и особенно местные радиопередачи. Все это поддерживало ту самую изолированность и обособленность, которая и не позволила руководству компаний и СРА понять настроения остальных американцев.

Сочетание всенародного позора и экономической катастрофы погрузило детройтцев в коллективную гражданскую депрессию. Один пенсионер «Дженерал моторс» утешался тем, что написал и отправил друзьям по электронной почте такой лимерик:

От деньжат наши кассы звенели, Больше всех наши боссы хотели, Но пришли иностранцы, И закончились танцы — Мы теперь в Вашингтоне запели, Времена для детройтцев лихи, Нам припомнят лишь наши грехи: Мол, заглохли моторы, Полетели стартеры, И бензина мы не берегли, Но банкротство для нас «не варьянт», Нам всего-то и нужен мильярд Или два, и тогда Снова мы, как всегда, Всем покажем детройтский стандарт.

Когда 4 декабря главы компаний снова отправились в Вашингтон со своей просьбой, они действовали практически по сценарию «Субботнего вечера в прямом эфире» — жизнь прямо-таки «подражала искусству». Они действительно приехали из самого Детройта на машинах. Отъезд Вагонера на рассвете из его дома в Блумфилд-Хиллз на гибриде «шевроле-малибу» со служебным шофером засняла на видео команда новостей телеканала Fox. Начальник отдела безопасности Джи-эм отчитал телевизионщиков за то, что они посмели подъехать к дому босса на «тойоте».

Однако сам Вагонер бесстрашно согласился дать телевизионщикам интервью тем морозным и темным декабрьским утром. Он объяснил, что поездка в Вашингтон «будет даже очень приятной возможностью похвастаться нашими новыми моделями — в данном случае гибридом». В «приятность» поездки поверить было трудно, но, по крайней мере, Вагонер отыграл свою роль как надо.

Отыграли свои роли и Мулалли (на гибриде «форд-эскейп») с Нарделли. Последний отправился в путь на гибриде-внедорожнике «додж-аспен», и выбор его свидетельствовал о том, как натужно компания в очередной раз падала ниц на Капитолийском холме. Всего несколько недель назад «Крайслер» объявил о прекращении производства «аспенов»-гибридов по причине почти полного отсутствия спроса. Но сейчас нужен был гибрид, а других у «Крайслера» не было.

На этот раз слушания меньше смахивали на мелодраму и больше на новости. Главной новостью было заявление Мулалли о том, что на самом деле «Форду» не нужна федеральная помощь, и просить он ее не будет. После разгромного первого тура слушаний руководящая команда «Форда» перегруппировалась и пришла к заключению, что швартоваться к Джи-эм и «Крайслеру», которые сами вот-вот сорвутся с обрыва, «Форду» невыгодно. Компания слишком долго и упорно гребла против течения сама (к тому же приняв нелегкое решение выбросить за борт «Ягуар» и «Лендровер»), чтобы рисковать пойти ко дну из-за товарищей по несчастью. Мулалли отделился от Джи-эм и «Крайслера». Конгрессу он сказал, что «Форд» на всякий случай не прочь получить гарантированный государством заем, но благодаря полученному в 2006-м «кредиту на ремонт» в размере 23,6 миллиарда оборотных средств у компании хватает, и она справится сама.

Вот так и кончилась детройтская «Солидарность навсегда» — по крайней мере, между главами компаний. В поведении Нарделли и Вагонера ясно ощущалась паника: ведь они утверждали, что их компании — беспомощные жертвы национального финансового кризиса (а не хронического управленческого), имеющие право на государственную поддержку. А теперь получалось, что, если «Форд» может обойтись без помощи (пардон — займа), то смогут и они. В последующие месяцы рассогласованность стратегий «Форда» и остальных двух компаний заставляла общественность задаваться этим вопросом еще не раз.

Джи-эм наняла консультанта по банкротству лишь в начале декабря, в то время как «Крайслер» и даже «Форд» сделали это намного раньше, просто для перестраховки. Вагонер оттягивал этот момент, утверждая, что малейший намек на возможность банкротства смертелен для компании. Человек, ранее поставивший всю компанию на кон с внедорожниками, теперь ставил все на правительственную помощь — по сути, ставя конгресс перед выбором: раскошелиться либо рисковать столкнуться с последствиями краха Джи-эм.

И конгресс, по правде говоря, отказать боялся. Никто не знал, насколько реальны цифры, которыми бросался Вагонер. А тот говорил, что, если Джи-эм подаст на банкротство, Америка в течение года потеряет 3 миллиона рабочих мест, доходы населения снизятся на 150 миллиардов, а государство в течение трех лет потеряет более 156 миллиардов налоговых долларов. Проверять на практике, правда ли это, никому не хотелось.

Кризис, вызванный банкротством «Леман бразерс», перепугал в конгрессе всех, и на то были причины. Экономика страдала, банки прогорали, безработица резко возросла. Министерство труда сообщило, что за ноябрь США лишились 533 тысяч рабочих мест — таких падений рынок труда не знал уже 34 года. Ситуация действительно пугала.

Надвигавшийся кризис даже превратил в соратников Белый дом во главе с Бушем и демократов в палате представителей — хотя ранее эти стороны грызлись по любым вопросам, от Ирака до той же экономики. В выходные 6–7 декабря никем уже не любимые бушисты и демократы-представители пришли к компромиссу по поводу Детройта: экстренный заем в 14 миллиардов на поддержание деятельности Джи-эм и «Крайслера» до 31 марта. А к тому времени назначенный правительством «автоцарь» должен был помочь компаниям составить долгосрочный план реструктуризации.

Сенатор Коркер, сколотивший состояние на застройках и коммерческой недвижимости, всегда дотошнейшим образом исследовал вопросы, которые его касались, и заем детройтцам оказался одним из таких вопросов. После провальных слушаний в сенате 18 ноября он слетал в Нью-Йорк и встретился с каждым автоаналитиком, которого только смог найти. Вернувшись в сенат, он сообщил коллегам-республиканцам, что помогать Детройту без жестких условий, как предлагает Белый дом, значит просто тратить деньги впустую — компании попросят еще.

В среду 10 декабря, когда палата представителей принимала законопроект об экстренном займе, Буш послал главу своей администрации Джошуа Болтена и вице-президента Дика Чейни в сенат, влиять на недоверчивых республиканцев. Болтен и Чейни отправились на Капитолийский холм и присоединились к еженедельному «политическому ланчу» Коркера и его коллег.

Их ждал далеко не теплый прием. Сделка республиканского президента с представителями-демократами не обернулась, как хотелось бы, двойным компромиссом, а привела республиканцев в сенате в полный ступор. Теперь же, когда посланники Буша, явившись, не могли ничего толком сказать в свою защиту, сенаторы разозлились еще больше. «Когда они пришли, у них было 10 наших голосов, — сказал впоследствии Коркер, — а ушли они с двумя». Событие это на следующий день спровоцировало 15 часов игры с очень высокими ставками.

В 7.30 утра 11 декабря помощник Коркера дозвонился на сотовый Фрица Хендерсона, директора по производству «Дженерал моторс». Коркер, выбранный для этой цели представителем республиканцев, взял у помощника трубку и изложил Хендерсону новый план из трех пунктов:

1. В обмен на 14 миллиардов Джи-эм и «Крайслер» должны будут сократить свою задолженность на две трети, убедив держателей своих облигаций обменять их на акции.

2. СРА должен будет принять половину выплат в ДАСБ от Джи-эм и «Крайслера» не наличными, а акциями.

3. Профсоюз должен согласиться в 2009 году снизить заработные платы своих рабочих до уровня зарплат на американских автозаводах японских производителей.

Хендерсон, находившийся в Нью-Йорке, тут же согласился на эти условия, и в 8 утра Коркер позвонил Геттелфингеру. Тот ответил, что профсоюз готов на переговоры. Тем же утром Коркер нанес визит сенатору Додду, а также зашел в офис главы сенатского большинства Гарри Рейда. Они решили вести переговоры с республиканцами (у которых хватило бы голосов «зарубить» будущий законопроект) при условии, что на переговорах будет присутствовать Алан Рейтер. Алан был главным лоббистом СРА, а также племянником Уолтера Рейтера — сама его фамилия будила эхо былой профсоюзной славы.

Около двух часов пополудни демократы, Коркер и Рейтер собрались вместе с сенатскими секретарями и помощниками в богато украшенном зале слушаний сенатского Комитета по международным отношениям. Вскоре к ним присоединился и Стив Фейнберг из «Керберуса», какими-то судьбами оказавшийся в тот момент в Вашингтоне. Секретари конгресса, ожидавшие увидеть надутого крикуна с Уолл-стрит, были удивлены: казалось, инвестиционный магнат был пристыжен тем, как «попала» его компания. Фейнберг сказал, что его инвесторы не могут больше вкладываться в «Крайслер». Он, похоже, очень хотел избавиться от «Крайслера», пока тот не прогорел окончательно.

Переговоры продолжались: представители республиканцев вызвали лоббистов автомобильных компаний в Капитолий, и те рванули со всех ног, каждые пять минут сообщая свои координаты («Я застрял в пробке на перекрестке Коннектикут и Кей-стрит!»). Однако, когда они наконец прибыли, их сначала помариновали в приемной Комитета по международным отношениям, куда был сослан и Фейнберг. За столом переговоров были представители профсоюза, но не самих автопроизводителей, хотя на кону стояло их будущее. Этот факт ярко символизировал конец былого могущества «Детройтской тройки».

А тем временем Фриц Хендерсон находился в аэропорту Ла-Гардия, дожидаясь шестичасового рейса «Нортуэст Эйрлайнз» до Детройта, — вот так он разъезжал теперь, в постслужебносамолетную эру. Кен Коул, главный лоббист Джи-эм, попросил его пока не улетать и оставаться на связи, на случай если ему потребуется срочная консультация. Хендерсон не занимал телефон и ждал… ждал… ждал.

Через три часа в мобильном кончился заряд, а у Хендерсона кончился запал. Забронировав номер в «Ла-Гардия Мариотт», он сел в курсировавшую между аэропортом и отелем маршрутку — словно какой-нибудь коммивояжер средней руки, — в девять был в отеле, заказал ужин в номер и включил капитолийский кабельный канал Си-СПЭН, чтобы быть в курсе событий.

Стороны уже достигли соглашения относительно замены долговых обязательств акциями и финансирования ФАСБ, однако в вопросе уравнивания заработных плат с японскими трансплантатами переговоры забуксовали. Почасовые ставки на японских и детройтских заводах различались мало, но вот навязанный профсоюзом щедрый пакет пенсионных гарантий и льгот занятым и пенсионерам сильно увеличивал разрыв: более 70 долларов в час для членов СРА против 50 у работников трансплатантов.

Коркер предложил компромисс в определениях. Вместо «уравнивания» оплаты труда он готов был согласиться на зарплату, позволяющую компании быть «конкурентоспособной». Размер зарплат должен был определить будущий министр труда, уже утвержденный Обамой кандидат из демократов, который, судя по всему, должен был поддержать профсоюз. Но при этом Коркер настаивал на том, что «конкурентоспособные» ставки должны быть установлены в течение 2009 года и не позже. Демократы и Рейтер возражали, что СРА и так уже пошел на большие уступки и больше позиций не сдаст.

Около девяти вечера, как раз когда Хендерсон заселялся в свой номер, Коркер и республиканцы собрались на совещание, оставив секретарей болтаться поодаль, ужиная в походных условиях подножным кормом — мармеладками и карамельками из автомата. Республиканцы пытались решить, уступить или стоять на своем, рискуя выставить себя бессердечной «партией „нет“» (а такая слава тянулась за ними с самого начала финансового кризиса). И уклониться от решения они тоже не могли, поскольку руководитель группы сенатского большинства Рейд настаивал на голосовании.

Голосовали в 10.42 вечера в сенате. Несколько республиканцев, включая сенатора Сноу от штата Мэн, откололись от собственной партии, но остальные стояли на своем, и законопроект «зарубили». Коркер, явно раздосадованный тем, что целый день переговоров прошел даром, заявил, что республиканцы и СРА были в «одном слове» от соглашения. Гарри Рейд, в свою очередь, с сенатской трибуны сказал несколько ответных любезностей Коркеру.

А вот разозленный Геттелфингер на следующий день был вовсе не так великодушен. В последние годы СРА пошел на огромные уступки автокомпаниям, сказал он, а республиканцам хочется окончательно «пронзить сердце профсоюзного движения». Но когда все страсти улеглись, истинная причина провала переговоров ударила всем в глаза, как свет дальних фар.

Когда переговоры подошли к своей пиковой точке, персонал Белого дома тихонько пустил слух, что, если конгресс не даст Джи-эм и «Крайслеру» денег, президент Буш сделает это сам. В течение нескольких дней он направил 17,4 миллиарда долларов из фонда помощи банкам на финансирование автокомпаний в ближайшие три месяца.

Согласно приказу Буша, обе компании должны были 17 февраля подать ему свои новые «планы рентабельности», с указанием мер, которые они намерены принять для восстановления прибыльности производства. Проще говоря, Джордж Буш-младший не собирался покидать свой пост на фоне банкротства «Дженерал моторс» и «Крайслера» — легенд американской промышленности и культурных символов.

Через пару дней Геттелфингер «откозырял» Бушу. «Надо признать, что Белый дом сдержал свое обещание до конца», — сказал глава СРА, известный своей активной критикой в адрес президента. Эта похвала, наверное, звучала странновато для обеих сторон.

Джордж Фишер, как ведущий директор Джи-эм, выразил облегчение. «Эти займы нам нужны, и от кого мы их получили, вопрос не столь важный», — сказал он The Washington Post. В интервью же с The Wall Street Jornal он расточал похвалы человеку, которым глубоко восхищался: Рику Вагонеру. «Я так горжусь тем, как Рик вел себя во время этих переговоров, — сказал Фишер одному из журналистов. — Сидеть на слушании в конгрессе, когда весь мир говорит тебе, что ты плохо руководишь компанией, некомпетентен и так далее, — просто кошмар. Ручаюсь, что, когда все это закончится, Рик войдет в историю как один из величайших исполнительных директоров Джи-эм, а возможно, и всей автопромышленности».

Вполне в своем репертуаре а-ля Тэмми Винет,[76] Фишер и в этот раз был «верен своему мужчине». То, что он поддерживал Вагонера, было уже никому не в новинку, и репортер The Wall Street Jornal решил приберечь эти высказывания для будущей статьи о Вагонере. Но написать эту статью ему так и не довелось.

В середине ноября, вскоре после выборов, некто Брайан Диз 33 лет от роду собрал чемоданы, посадил в машину своего золотистого ретривера и выехал из Чикаго в Вашингтон. По дороге он съехал с Огайского шоссе на парковку, чтобы переночевать в машине. Парковка, кстати, принадлежала лордстаунскому заводу «Дженерал моторс», родине злосчастной «веги» и «синеворотничкового блюза».

Диз ехал в Вашингтон, чтобы спасти автопром Детройта и, как бы нереалистично это ни казалось, у него были на это все шансы. Он не был ни автолюбителем-энтузиастом, ни автоэкспертом — его нога вообще ни разу не ступала в цех автозавода. Диз был политическим аналитиком.

Окончив Миддлбери-колледж в штате Вермонт, он повращался в кругах вашингтонских политэкспертов, поступил на юридический факультет Йельского университета, а потом ушел в академический отпуск для работы в избирательном штабе Обамы. После выборов он не стал возвращаться в Йель, а принял предложение работать в Национальном экономическом совете Белого дома. Ему дали должность в президентской целевой группе по автомобильной промышленности, которая была создана новой администрацией как более эффективная альтернатива единоличному «автоцарю».

Три месяца после выборов в автокоманде Обамы, по сути, никого, кроме Диза, и не было. «Мы звоним в Вашингтон, и никого нет дома», — жаловался глава «Делфи» Стив Миллер. Так-то так, но, даже когда дома кто-то был, Детройт не умел правильно стучаться.

В середине января произошел один комический случай, служащий тому отличным примером. Прошел слух, что «Крайслер» ведет переговоры об объединении с итальянским «Фиатом» (который за четыре года, прошедшие с момента его «развода» в Джи-эм, успел немало окрепнуть). Нарделли опасался, что в глазах общественности «Крайслер» слишком торопит события, а потому настрочил истерическое электронное послание главе «Фиата» Серджио Марчионне, в котором обвинял в утечке информации некоего инвестиционного банкира по имени Фил Грэм. Люди из офиса Марчионне вежливо объяснили Нарделли, что Фил Грэм — это Фил Грэмм, бывший американский сенатор с большим политическим весом, состоявший в инвестиционно-банковской группе «Фиата» от финансовой компании Ю-би-эс. Он воспользовался своими старыми связями в сенате, чтобы обеспечить поддержку переговоров с «Крайслером». Таким образом, Нарделли, хоть и по незнанию, продолжил детройтскую традицию неумения общаться с Вашингтоном.

Когда же в середине февраля в автокоманде наконец-то появились и другие члены, многие из них оказались дизовского типа — эрудиты-вундеркинды и руководители низшего звена с Уолл-стрит, использовавшие «должную осмотрительность» как глагол: «Этот план надо должно осмотреть» (перевод: провести комплексный анализ бизнес-плана со всеми допущениями и предпосылками). Они не отличили бы фунт картошки от фунто-фута крутящего момента, да и машину водить из них умели не все. А кто умел, водил «хонду» или «тойоту».

Лидеры группы были постарше и поопытней, но того же десятка: бывшие люди с Уолл-стрит или сотрудники прямоинвестиционных компаний — как, собственно и сотрудники «Керберуса», потерпевшие полное фиаско с «Крайслером». Главным в группе был 57-летний Стив Рэттнер — бывший репортер New York Times, оставивший журналистику и сколотивший состояние на банковских инвестициях, а затем ставший соучредителем частной инвестиционной компании. Рэттнер, являвшийся также и попечителем Университета Браун (в совете попечителей которого был, кстати, и Джордж Фишер), был хваток, любил поболтать, имел приличную картотеку связей и облагодетельствовал уже не одного кандидата от Демократической партии. В первом туре президентских выборов он поддерживал Хиллари Клинтон, но потом присоединился к сторонникам Обамы и не прочь был получить должность в новой администрации.

Его альтер-эго был 53-летний Рон Блум, обходительный, но убежденный идеалист, сделанный из того же теста, что и Майк Беннет, бывший сатурновский профсоюзный лидер. Только Блум, в отличие от Беннета, имел гарвардский диплом магистра экономики и в 1996-м отказался от весьма перспективной карьеры на Уолл-стрит ради должности в Союзе работников сталелитейной промышленности. Во время упадка американской сталелитейной промышленности в 1990-х Блум помогал рабочим, участвуя в реорганизации компаний как финансовый эксперт и требуя определенных уступок от самого профсоюза.

Сам он называл свой стиль работы «сделкой в зубном кресле», когда пациент «хватает зубного врача за яйца и говорит: „Не будем делать друг другу больно?“» Рэттнер, учтя профсоюзный опыт Блума, взял его в команду, чтобы тот работал по линии СРА. 17 февраля, в день, когда Джи-эм и «Крайслер» должны были представить группе свои планы рентабельности, в 4.30 утра Блум выехал из дома в Питтсбурге и отправился на работу в Вашингтон.

Рэттнер пригласил в команду и Гарри Дж. Уилсона, выросшего в захолустном городке в штате Нью-Йорк. Мать его три раза сокращали с закрывавшихся текстильных фабрик. Его отец воевал во Вторую мировую на Тихом океане и отказывался покупать японские автомобили до 83 лет, когда его новый «додж-неон» сломался всего после 5 тысяч миль.

Уилсон первым в своей семье окончил университет (Гарвард), заработал миллионы на частных инвестициях и ушел на пенсию в возрасте 36 лет (уолл-стритский вариант «тридцать — и свободен»). В конце января, прочитав в прессе, что Рэттнер, возможно, возглавит правительственную попытку помочь автопрому, Уилсон послал Рэттнеру электронное письмо с предложением своих услуг. «Должен, однако, сразу оговориться, что я зарегистрированный член Республиканской партии и твердо верю в принципы свободного рынка», — добавил он. Несмотря на это, Рэттнер назначил ему встречу и принял в команду.

Уилсон, в свою очередь, также пополнил ряды автокоманды новыми членами, хотя его методы найма нельзя было назвать традиционными. Он просто написал нескольким знакомым с Уолл-стрит: «Работа будет неимоверно напряженной. Объем работы огромен, сроки ограниченны… Ожидать постоянного трудоустройства в данной организации не следует. Оплата = ставка госслужащего».

Помимо этих устрашающих пунктов он добавил, что главным качеством, требуемым от кандидата, является способность терпеть бюрократию. Один из коллег по целевой группе, увидевший это письмо, сказал, что прочитавший такое никогда не подаст заявление. Один кандидат, 26-летний молодой человек, всего четыре года назад выпустившийся из Гарварда, столкнулся с обещанной бюрократией, как только прибыл в министерство финансов на собеседование. Он прождал в приемной два часа, только чтобы получить доступ в здание… и все равно захотел там работать.

Все это время Джи-эм и «Крайслер» держались на плаву благодаря краткосрочному государственному финансированию, но оно уже кончалось. Отчаявшемуся Детройту действия правительства казались замедленной съемкой — для Вашингтона же, где процедуры допуска новых сотрудников в секретным материалам и составление их досье обычно занимали недели или месяцы, это была прямо-таки сверхсветовая скорость. Целевая группа собралась в полном составе лишь к середине марта: теперь она включала 15 членов плюс внешние консультанты и инвестиционные банкиры.

Отсутствие у них опыта работы в автопромышленности дало юмористам много поводов для шуток. Одна телеминиатюра пародировала обсуждение молодым Дизом и Ларри Кингом «запаха новой машины». Обоих играли актеры. «Отличный вопрос, Кинг, — говорил Диз. — По сути, это запах наноаэрозоля, создающего эффект чистоты». Ларри Кинг на это отвечал: «А можно мне машину с запахом солонины?».

Тем не менее в последующие три месяца Диз и его коллеги по целевой группе оказались как раз тем ребенком, который сказал, что король-то голый. Они полностью игнорировали детройтские традиционные представления о возможном и приемлемом, руководствуясь в своих заключениях не устоями индустрии, а простым здравым смыслом.

Рэттнер, считавший предубеждения помехой мысли, того и добивался. Ему хотелось, чтобы правительство относилось к автокомпаниям, как частноинвестиционная фирма, вкладывающая в них свои и клиентские деньги (только с большей осмотрительностью, чем «Керберус», схалтуривший на «Крайслере»). Для этого правительству нужно было глубоко и без сантиментов проанализировать прогнозы развития промышленности и корпоративные бизнес-планы, а затем решить, стоят ли перспективы Джи-эм и «Крайслера» инвестиций налогоплательщиков.

Он понимал, что рано или поздно в уравнении появятся и политические переменные, но ими он предоставил заняться двум боссам из своей группы: министру финансов Тиму Гейтнеру и председателю Национального экономического совета Белого дома Ларри Саммерсу.

Вторая половина марта в целевой группе напоминала университетскую весеннюю сессию (воспоминания о которой у многих молодых членов команды еще были очень свежи). Промежуточное финансирование Джи-эм и «Крайслера», утвержденное Бушем, заканчивалось 31 марта (если не раньше). Водопад был уже в считаных метрах от судов, но теперь, по крайней мере, на месте бедствия появился буксир. В следующие несколько недель всех участников ожидал серьезный накал страстей (в основном скрытый от СМИ). Команда Рэттнера решала, можно ли спасти от крушения две когда-то великие американские компании.

Согласно представленным 17 февраля Джи-эм и «Крайслером» планам рентабельности, вдобавок к уже полученным 17,4 миллиарда займа компаниям требовалось еще 21,6 миллиарда долларов. В другие времена такая сумма могла бы потрясти воображение, но теперь бледнела в сравнении с 700 миллиардами, выделенными для помощи банкам, и Обама уже предложил на 2009 год проект бюджета с 1,75-триллионным дефицитом.

Само слово «банкротство» тоже уже мало кого шокировало, по крайней мере среди членов целевой группы. Автопромышленники до сих пор считали банкротство верной смертью для Джи-эм и «Крайслера», а не шансом начать все с чистого листа, но Рэттнер и Блум с самого начала допускали, что оно может оказаться единственным выходом.

Им сразу же было ясно, что компании тянут на дно огромные финансовые обязательства перед СРА, кредиторами и дилерами. Американское же законодательство о банкротстве как раз и призвано было облегчать предприятиям ношу такого типа. Эксперты также заключили, что их команда имеет дело с обманчиво однородным сектором промышленности, поскольку Джи-эм и «Крайслер» представляют собой совершенно разные случаи.

В противоположность международной Джи-эм, «Крайслер» был меньше и ограничивал свой рынок США и Канадой, с минимальными продажами в России и Китае — самых быстроразвивающихся автомобильных рынках мира. Из-за десятка лет, проведенных под «Даймлером», и 18 месяцев — под «Керберусом», новых линеек машин у «Крайслера» практически не было. А поскольку «Керберус» вкладываться в компанию не хотел, ей не хватало средств на разработку новых моделей. «Крайслеру» нужен был новый партнер или владелец, но очереди претендентов что-то не выстраивались. В 2008 году «Крайслер» сам безуспешно обошел весь свет в поисках потенциального партнера.

«Форд» пытался выплыть сам, и сотрудничество его не интересовало. Целевая группа пересмотрела вариант возможного слияния Джи-эм с «Крайслером», но быстро заключила, что, если эти два камня связать вместе, они не поплывут. Кроме того, сама эта идея была ненавистна Геттелфингеру и СРА, понимавшим, что запланированные при слиянии «сокращения издержек» элементарно выльются в новые сокращения штата. Из иностранцев же «Крайслером» интересовался лишь «Фиат», в 2008-м начавший переговоры, но затем сдавший назад.

Сам «Фиат» в США долгое время высмеивали, расшифровывая как «фуфло итальянское, автомеханику тащи» (буквально: Fix it again, Tony — снова почини это, Тони): кличка эта закрепилась за компанией в 1970-х, когда она вынуждена была удалиться с американского рынка из-за отвратительного качества автомобилей. Однако в 2009-м году обновленный «Фиат» выпускал довольно приличные машины, включая субкомпакт «Фиат-500», который вполне можно было бы производить на американских заводах «Крайслера». Выла лишь одна загвоздка: «Фиат» хотел владеть «Крайслером», но не хотел за это платить.

«Крутой» глава «Фиата» Марчионне, побрезгавший уже самой Джи-эм, хотел, чтобы американское правительство финансировало «Крайслер» до тех пор, пока тот не запустит новые модели, разработанные инженерами «Фиата». Это было что-то новое даже для нашей компании с Уолл-стрит, считавшей, что уж они-то повидали все возможные сделки. Целевая группа «должно осмотрела» предложение, и дебаты по поводу будущего «Крайслера» и его наличия как такового накалились.

Уилсон и некоторые его коллеги считали, что, раз уж «Фиат» — единственный вариант партнера, проще дать «Крайслеру» умереть своей смертью. Им казалось, что шансы «Крайслера» преуспеть под началом «Фиата» ничтожны, сколько бы денег ему ни дало правительство. А самое главное, считали они, поддержание «Крайслера» на плаву может уничтожить даже больше рабочих мест в Америке, чем спасти, ведь шансы Джи-эм и «Форда» на выживание гораздо лучше, если один из их главных конкурентов выйдет из игры. Мрачноватый аргумент, но не без доли истины.

С другой стороны, Ларри Саммерс и Тим Гейтнер считали по-другому. Их поддерживали Блум и Брайан Диз, полагавшие, что в условиях такой хрупкой экономики дать «Крайслеру» умереть слишком рискованно. Гейтнер опасался, что экономический кризис в стране усугубляется, и твердил, что надо бы «пены на посадочную полосу», поясняя, что это делают при аварийных посадках самолетов аэропорты, чтобы предотвратить возгорания на полосе и, соответственно, жертвы.

В конце марта в Западном крыле Белого дома и министерстве финансов о «пене на посадочной полосе» говорили много. Саммерс утверждал, что банкротство «Крайслера» способно увеличить и без того растущий национальный уровень безработицы на одну десятую процента. Сам по себе такой прирост казался ничтожным, однако в макроэкономическом контексте мог иметь огромное влияние на американскую экономику.

Другим же фактором — как правило, неупоминаемым, но непреложным — был СРА. Профсоюз потратил массу денег и человеко-часов на избирательную кампанию Обамы, особенно в «проблемных» штатах промышленного Среднего Запада. И все понимали, что профсоюзу «Крайслер» нужен живым.

И Рэттнер метался между двух огней. Внешне он казался уверенным в себе (иногда даже слишком), но насчет судьбы «Крайслера» сомневался. Даже когда Саммерс напрямую спросил его: «Что бы вы сделали на месте президента?» — Рэттнер целыми днями избегал прямого ответа, что было совсем на него не похоже. Целевая группа направила Обаме 10-страничное «заключение», которое, в отличие от большинства подобных документов, представляемых президентам, не давало конкретных рекомендаций. Поскольку и в самой группе, и среди президентских консультантов мнения разделились, это заключение просто излагало аргументы обеих сторон.

В четверг 26 марта Саммерс нашел Рэттнера в Западном крыле и затащил на утреннее ЕПС — «ежедневное президентское совещание» в Овальном кабинете. Речь вскоре зашла о «Крайслере» (что слегка застало Рэттнера врасплох), и Саммерс начал объяснять, что спасение компании потребует еще 6 миллиардов государственных денег.

«Ларри, служебную записку я читал», — оборвал его Обама. Судя по его виду, перспектива делать новые ставки на спасение утопающих его совсем не радовала. «Мне нужно еще подумать», — добавил он и попросил назначить в тот же день еще одну встречу.

В 18.00 Обама вошел в аудиторию имени Рузвельта, находившуюся напротив Овального кабинета, без окон и с портретом Тедди Рузвельта в униформе «лихого всадника» над камином. Президенту предстояло решить, спасать ли компанию Уолтера Крайслера, братьев Додж и Ли Якокки, мини-вэнов и «джипов». Главными его консультантами сейчас были глава администрации Рам Эмануэль, политический гуру Дэвид Аксельрод, Саммерс, другие персоны и, конечно, сама целевая группа.

Президент попросил каждого из них обойти круглый стол, вы сказав свое мнение по данному вопросу. И все они говорили по очереди, а Обама, явно чувствуя всю серьезность момента, сидел сложив ладони перед ртом, как будто в молитве. Рэттнер сказал, что, если бы решение было за ним, он «проголосовал» бы 51 против 49 процентов за то, чтобы постараться спасти «Крайслер».

Примерно через час, когда все высказались, президент спросил: «Кто-нибудь еще хочет что-то добавить?» Похоже, он действительно готов был выслушать желающих, однако никто не вызвался.

Настал черед Обамы, «Я принял решение, — сказал президент. — Стоит попробовать двигаться вперед вместе с „Фиатом“», Это было важное решение, которое могло принять и другой оборот. Повернувшись к Блуму и Рэттнеру, президент сказал: «Я хочу, чтобы вы мыслили жестко и по-предпринимательски». Строго говоря, с предпринимательской точки зрения «Крайслер» надо было ликвидировать. На этот шаг Обама не пошел, но хотел заключить довольно жесткую сделку.

Казалось, у «Крайслера» больше жизней, чем у кошки, что говорило о его живучести. Автопроизводители и их руководство — взять хотя бы Рика Вагонера и Джи-эм — преодолевали кризис за кризисом, вопреки всем логичным прогнозам, И эта выносливость в последующие несколько недель им очень понадобилась. Несмотря на решение Обамы выступить посредником в сделке с «Фиатом», «Крайслер» все еще балансировал на краю пропасти, убедить СРА, кредиторов компании и «Фиат» согласиться на план спасения было делом трудоемким и сложным. Даже президент Соединенных Штатов не мог гарантировать, что все три группы согласятся на условия, приемлемые для правительства. Целевой группе предстояло провести массу напряженных переговоров, чтобы спасти «Крайслер», А между тем, пока в Белом доме спорили о судьбе «Крайслера», невидимая публике драма вскрывала глубину кризиса «Дженерал моторс».

Члены автомобильной целевой группы единогласно считали, что «Дженерал моторс», в отличие от «Крайслера», нельзя дать прогореть. Даже после десятков лет сокращений компания была так велика и гибель ее была бы так разрушительна для национальной экономики, что все соглашались: посадочную полосу надо запенить, причем чем гуще, тем лучше.

Джи-эм была огромным организмом, сетью, включающей почти 100 тысяч сотрудников только в США, 6240 дилерских компаний и более 60 моделей машин, 8 марок которых производилось в одних только США. Традиция доминирования на внутреннем рынке привела к «формированию в компании духа высокомерия (хоть и в этаком дружелюбном и вежливом варианте), сохранявшегося у ее руководства и после десятилетий упадка. Даже недавнее разорение не поколебало веру сотрудников „Дженерал моторс“ в то, что в конечном итоге компания все равно неуничтожима. А вот целевая группа так вовсе не считала.

К примеру, Блум еще до прихода в группу подозревал, что Джи-эм страдает безнадежной формой звездной болезни» Глубокий анализ показателей компании только укрепил его в этом мнении, хотя он нашел и несколько приятных неожиданностей. Начиная с 2005 года, когда Вагонер начал первые попытки реструктуризации, компания, похоже, двигалась в правильном направлении, пусть даже медленно и с перерывами. Некоторые новые автомобили Джи-эм, в особенности седаны «кадиллак си ти-эс» и «шеви-малибу», получились просто превосходными. Вопрос был в том, насколько эти плюсы компенсируют многомиллиардные убытки компании, постоянное уменьшение доли рынка и уже практически нулевую цену акций. У Джи-эм была классическая «проблема бурого пони», как объяснил коллегам по группе Блум. Реструктуризация компании шла слишком медленно и в недостаточных масштабах, и хорошие автомобили Джи-эм терялись в массе посредственных или вовсе никудышных. Согласно аналогии Блума, искать в компании хорошее было все равно что искать маленького бурого пони в огромной куче навоза.

И пони обязательно должен был отыскаться — а может, их было даже несколько, — но только их скрывала окружающая бурая масса. А собственные попытки Джи-эм разгрести навоз до сих пор оказывались слабыми и запоздалыми. Блум быстро сделал общий вывод, что вся культура компании направлена на поиск причин не делать ничего.

Это отлично демонстрировал новый план рентабельности, представленный компанией правительству, как и требовалось, 17 февраля. Для Джи-эм это был уже третий подобный план за последние 9 месяцев, что свидетельствовало о ее склонности к инкрементализму. Новый план был лишь очередным рецептом самосовершенствования, растянутым на годы.

Согласно плану, «Понтиак» предполагалось разжаловать в нишевые марки — но Джи-эм и так уже долгие годы планировала это сделать. «Сааб» и «Сатурн» должны были подвергнуться «стратегическому пересмотру, вплоть до возможности их продажи». Но вот признание «возможности» их продажи после того, как 20 лет они приносили компании все увеличивающиеся убытки, вовсе не похоже было на решительную продажу «Лендровера» и «Ягуара» «Фордом». Скорее всего, в ходе этих «стратегических пересмотров» Вагонер просто нашел бы новые поводы не избавляться от «Сааба» и «Сатурна».

Согласно плану, американская доля рынка компании должна была стабилизироваться, хотя Джи-эм обещала (вроде бы) уменьшить количество марок и сократить убыточные продажи компаниям по аренде автомобилей — отчего рыночная доля определенно должна была уменьшиться. Это было просто вопиющее противоречие. Кроме того, Джи-эм заявляла, что не сможет выплатить правительственные займы до 2017 года. А Барак Обама, даже если бы его выбрали на два срока, к тому времени должен был покинуть Белый дом.

И, что хуже всего, план полностью отвергал вариант банкротства, поскольку Вагонер свято верил, что реорганизация по 11-й главе неизбежно ведет к ликвидации по 7-й.

По мнению же Блума, вот так исключить вариант банкротства с самого начала было все равно что выбросить перед боем свое лучшее оружие. Банкротство, с его точки зрения, было предостережением, последним средством заставить компанию исправить свои недостатки. Исключение возможности банкротства, по сути, давало всем: держателям облигаций, дилерам, СРА и самой компании — негласное разрешение избежать болезненных, но необходимых перемен.

9 марта Блум, Рэттнер и еще несколько членов целевой группы вылетели в Детройт, надеясь просто потихоньку «провентилировать» ситуацию и поговорить с людьми, — а попали в город, охваченный паникой. «Выслушайте нас! — кричала передовица „Детройт фри пресс“. — У нас кризис».

По дороге из Детройтского аэропорта в техцентр Джи-эм целевую группу сопровождали вертолеты телекомпаний, освещавших в новостях каждый шаг делегации. Все это напоминало вертолетную слежку за О. Джей Симпсоном, когда 15 лет назад тот пытался уйти от репортеров по лос-анджелесским шоссе, только теперь они преследовали государственных служащих, а не подозреваемых в убийстве звезд. Рэттнер и его коллеги были потрясены происходящим.

Наконец, оставив репортеров за воротами техцентра (находившегося в северо-западной части Детройта), они отправились на деловой обед с руководством компании, за который каждый гость, в соблюдение щепетильных этических правил госслужащих, добросовестно заплатил 11 долларов. А после обеда аэрошоу сменилось автошоу.

Джи-эм выкатила для тест-драйва полный ассортимент своих уже производимых и экспериментальных автомобилей, включая машины на водородных топливных элементах и хваленый «шеви-вольт». Именно так Джи-эм (да и любая другая автокомпания в мире) годами производила впечатление на членов советов директоров, аналитиков с Уолл-стрит и журналистов. Однако на этот раз шоу вышло им боком.

Несмотря на всю шумиху вокруг «вольта» и возлагавшиеся на него надежды, Рэттнер и Блум заключили, что «Дженерал моторс» он ничем не поможет. С такой ожидаемой ценой (37 тысяч долларов) и прогнозом продаж (всего около 10 тысяч машин в следующие три года) «вольт» ничем не мог быть полезен компании, у которой оставалось так мало времени. И чем больше Вагонер расхваливал модель (а делал он это при каждом удобном случае), тем больше Рэттнер и Блум убеждались, что глава Джи-эм совсем далек от реальности.

Вскоре после этого визита Рэттнер провел встречу один на один с Вагонером, на которой сообщил ему, что, помимо оценки производственных и финансовых планов компании, его команда планирует провести и оценку деятельности руководства. После чего спросил Вагонера, как в свете этих планов он оценивает собственные перспективы.

Намек был не слишком тонок, и Вагонер его понял. На этот раз, в отличие от предыдущих публичных заявлений, он ответил, что ради блага «Дженерал моторс» готов, если будет нужно, уйти — хотя считает, что в состоянии посвятить компании еще несколько лет полноценной работы.

Целевая группа в перспективу «нескольких лет» не верила. Рэттнер пришел к выводу, что у «Дженерал моторс», возможно, наихудшее руководство из виденных лично им. Блум сравнил компанию с «Бетлехем стил» — промышленным динозавром, вымершим в 2003 году из-за классического сочетания отставшего от жизни руководства, непомерных долгов, невыгодных профсоюзных контрактов и разорительного соотношения пенсионеров и занятых работников. В общем, тех же проблем, которые имела Джи-эм.

Рэттнер и Блум передали по цепочке через Гейтнера и Саммерса президенту Обаме, что снятие Рика Вагонера с должности исполнительного директора в интересах «Дженерал моторс» и всей Америки. Политических консультантов президента такие новости не порадовали. Они понимали, что за снятие Вагонера Обаму, как члена Демократической партии, ожидает масса критики (больших статей о «ползучем социализме» и заголовков о «национализации Джи-эм»). Однако губительность вагонеровского руководства для компании была уже всем слишком очевидна, и Белый дом все равно дал Рэттнеру добро, даже без особых внутренних дебатов.

Утром в пятницу 27 марта Вагонер, Фриц Хендерсон и финансовый директор Джи-эм Рэй Янг зашли в приемную просторного углового кабинета Рэттнера на первом этаже министерства финансов, через дорогу от Белого дома. Рэттнер знал, что в полдень совет директоров Джи-эм должен был проводить свою еженедельную телеконференцию, и хотел обсудить кое-что с Вагонером до нее. Он попросил Хендерсона с Янгом подняться в конференц-зал на пятом этаже, чтобы переговорить с их боссом с глазу на глаз.

«Мы хотели бы воспользоваться вашим предложением уйти в отставку в интересах „Дженерал моторс“», — сказал Рэттнер, прикрыв дверь. Министерство финансов, являющееся по умолчанию банкиром компании, хотело, чтобы Фриц Хендерсон сменил Вагонера на посту исполнительного директора, а один из внешних директоров стал временно исполняющим обязанности председателя совета директоров.

Вагонер помолчал; казалось, эта новость не слишком его удивила, но все же шокировала. «А от Рона Геттелфингера вы тоже избавитесь?» — наконец спросил он.

Рэттнера эта реакция ошеломила: он ожидал гнева, протеста — в общем, чего угодно, только не такого вопроса, который в очередной раз убеждал его в том, что понятие индивидуальной ответственности главы компании Вагонеру было просто незнакомо.

«Ну, он не на меня работает», — только и пробормотал Рэттнер, конечно же подразумевая: в отличие от вас. Сейчас правительство держало Джи-эм на собственной системе жизнеобеспечения, и Вагонер был загнан в угол.

Затем эти двое мужчин, почти ровесники, проговорили еще несколько минут. Вагонер сказал, что Рэттнер должен знать, насколько трудно управлять «Дженерал моторс». Рэттнер поблагодарил за совет, и Вагонер поднялся на пятый этаж, чтобы рассказать новости Хендерсону и Янгу.

Хендерсон был потрясен. Ему было 50 лет, он родился в семье, работавшей на Джи-эм (отец работал на компанию, а брат работает до сих пор), и сам он всю свою жизнь проработал на Джи-эм. Ребенком он играл с детьми других менеджеров компании. Он был выпускником Университета штата Мичиган, который разве что еще не переименовали в «Академию будущих руководителей Джи-эм». С такой родословной Хендерсону с младых ногтей был обеспечен статус ЧВП, и он прошел несколько высоких постов в компании по всему миру. Хендерсон, конечно, всегда мечтал управлять компанией, но не ожидал, что это случится вот так.

Дав сотрудникам Джи-эм пару минут, чтобы переварить эти новости, Рэттнер, Блум и Гарри Уилсон вошли в зал, чтобы сообщить еще одну, которая должна была огорошить гостей еще больше. План рентабельности Джи-эм от 17 февраля неадекватен, поскольку для спасения компании ему не хватает динамичности и глубины мер. Атмосфера, в которой было сделано это заявление, была спокойной и деловой, а потому происходящее казалось совершенно нереальным. Однако самое нереальное случилось далее.

В полдень Вагонер открыл телеконференцию совета директоров объявлением новостей. Те пришли в ярость. «Совет посторонних», ломавший руки, но не делавший ничего, пока «Дженерал моторс» катилась в нищету, наконец-то выпускал пар.

И злились они не на Вагонера и не на себя (по крайней мере, официально). Злились они на Стива Рэттнера. Никакой госслужащий, даже президент, не имеет права увольнять Вагонера, протестовали они. Уволить его могут только акционеры, а они, директора, представляют интересы акционеров. В совете директоров зрел бунт, и не против исполнительного директора, как бывает обычно, а за него.

После обеда Джордж Фишер позвонил Рэттнеру, дабы засвидетельствовать свое негодование по поводу того, как тот обошелся с Вагонером — человеком, посвятившим всю свою карьеру Джи-эм. Рэттнер же в ответ заметил, что его группа постаралась не унижать самого Фишера и потому позволила ему остаться официальным «ведущим директором» компании. В действительности эта должность лишилась теперь всякого содержания, поскольку председателем совета директоров назначался внешний директор, но сам жест помог задобрить Фишера. По крайней мере, на собраниях совета попечителей Университета Браун баталий не предвиделось.

Позвонил Рэттнеру и юрисконсульт совета директоров Джи-эм, обеспокоенный царившей в совете паникой, и попросил Рэттнера лично переговорить с директорами. Вечером устроили еще одну видеоконференцию, в ходе которой Рэттнер признал, что только директора, а не правительство, имеют право увольнять глав компании… но тут же урезонил их, сказав, что Вагонер и не был уволен: его попросили уйти добровольно. Результат, возможно, был один и тот же, однако с юридической точки зрения действия министерства финансов представали в совсем ином свете. Ведь Вагонер мог и отказаться, а совет мог отклонить его прошение об отставке.

Конечно, никому не нужно было объяснять, что в подобном случае министерство могло просто застегнуть кошелек и позволить «Дженерал моторс» прогореть. Возможно, кто-то в правительстве и стал бы возражать, но проверять это опытным путем директорам не хотелось. Фактическая расстановка сил изменилась, и совет, который довел компанию до ручки, больше не мог командовать парадом. Теперь все решал банкир, а банкиром были Соединенные Штаты Америки.

И вот стремительный взлет Рика Вагонера по карьерной лестнице «Дженерал моторс» закончился такой горькой иронией. В 39 лет его вознес на вершину переворот в совете директоров, совершенный в 1992-м внешними директорами Джи-эм, в результате которого он стал финансовым директором. Теперь же, пережив годы постоянных финансовых катастроф, он вылетел из компании в результате другого переворота в совете — на этот раз совершенного президентом Соединенных Штатов Америки.

Вагонер, когда-то считавшийся реформатором-младотурком, заканчивал свою карьеру символом застоя. Не он один довел компанию до краха, все началось еще до того, как он пришел в Джи-эм в 1977-м прямехонько с бизнес-факультета Гарварда. Однако он не предпринял рискованных, но необходимых шагов: не закрыл лишние марки и дилерства, не упразднил трудовые правила, Банк рабочих мест и все другое, что тянуло компанию ко дну, — а потому не смог остановить, а, наоборот, ускорял ее движение к пропасти все годы своего руководства. Он делал ставки на ипотеку, на пикапы, на внедорожники — и каждый раз проигрывал.

В воскресенье 29 марта Вагонер официально покинул должности председателя совета директоров и исполнительного директора «Дженерал моторс». Собрав в 17.00 телеконференцию стратегического совета Джи-эм по Североамериканскому региону, он объявил о своем уходе, передал председательство конференцией Хендерсону и отключился. Это был его последний официальный акт в качестве исполнительного директора Джи-эм.

Когда слух об уходе Вагонера распространился, «старая гвардия» компании проявила поддержку. Один из вышедших на пенсию руководителей позвонил Вагонеру и сказал, что тот может гордиться тем, что уходит, не запятнав своей профессиональной чести. В «Дженерал моторс» так и бывало: в трудные времена свои люди занимали круговую оборону. А труднее, чем теперь, времен у компании еще не было.

А в 11.07 на следующий день в Вашингтоне президент Обама обратился к стране по национальному телевидению. «Один из вопросов, вставших перед нами с самого начала работы, был вопросом — что делать с автопромышленностью, — начал он. — Год за годом, десятилетие за десятилетием мы наблюдали, как проблемы спускаются на тормозах, а нелегкие меры откладываются на потом… Теперь же настало время посмотреть в лицо фактам». (Перевод: я не собираюсь просто давать Детройту деньги, как это сделал Буш.).

Президент продолжил: «В последние месяцы Джи-эм добросовестно пыталась провести реструктуризацию, однако разработанный компанией план недостаточен. Я совершенно уверен в том, что при условии фундаментальной реструктуризации Джи-эм сможет возродиться. Первым шагом к этому станет сегодняшнее объявление компании об уходе Рика Вагонера с должности исполнительного директора, а также должности председателя совета директоров. Данный шаг ни в коем случае не должен трактоваться как осуждение г-на Вагонера, посвятившего компании всю свою жизнь и сделавшего выдающуюся карьеру». (Перевод: я его уволил, но хочу проявить великодушие.).

«В свете данных событий моя администрация предоставит „Дженерал моторс“ достаточный оборотный капитал в течение 60 дней. Все это время моя команда будет тесно сотрудничать с Джи-эм с целью выработки более эффективного бизнес-плана». (Перевод: ожидаются сокращения рабочих мест и сокращение рыночной стоимости акций.).

Затем президент заговорил о «Крайслере». «Нам было трудно прийти к этому решению, однако трезвая оценка ситуации показывает, что для продолжения своей деятельности „Крайслеру“ нужен партнер», — сказал он. Далее Обама объяснил, что наилучшим кандидатом является «Фиат» (не став добавлять, что он же является единственным кандидатом). Он пообещал, что правительство будет финансировать «Крайслер» еще тридцать дней, до достижения соглашения с итальянской компанией. Если же оно не будет достигнуто, сказал Обама, «мы не сможем оправдать инвестирование денег налогоплательщиков в поддержание работы „Крайслера“».

Речь президента была прямолинейной и отрезвляющей. Однако, так и не дав зрителю времени переварить услышанное, Обама зашел еще дальше и произнес «слово на букву Б» прямо на телевидении. Спасти Джи-эм и «Крайслер», сказал он, в данной ситуации «может значить воспользоваться механизмами законодательства о банкротстве, чтобы помочь им быстро реструктуризоваться и вернуться на рынок с новыми силами». (Перевод: без банкротства у них нет шансов.).

Обама не сказал стране всего: например, того, что, даже если «Крайслер» заключит сделку с «Фиатом», государственные вливания должны будут продлиться еще пару лет, пока «доджи-итальяно» (или как там еще назовут новые модели) не начнут сходить с конвейера.

Он также похвалил работников американского автопрома, умолчав о том, что в развале компаний имелась и их лепта, а не только вина руководства. Ссориться с поддерживавшим его СРА Обама не хотел. Соответственно, непрофсоюзных рабочих японских, германских и корейских трансплантантов в Огайо, Кентукки, Теннесси и соседних штатах он в своих похвалах обошел, хотя они были точно такими же американцами, как и рабочие Джи-эм, «Форда» и «Крайслера».

И все же речь получилась просто замечательной, особенно для президента «двух месяцев от роду», никогда не имевшего своей компании и даже в ней не работавшего. 30 марта Барак Обама высказал о Детройте несколько «неудобных правд», о которых все уже шептались годами, но не смели сказать во всеуслышание.

Джи-эм и «Крайслеру» он не только бросил спасательные тросы, но и дал новые суда, чтобы начать все сначала. Однако пересесть в них можно было лишь через процедуру банкротства, что требовало сокращения количества сотрудников, дилеров и инвесторов, поскольку новые суда были поменьше (хотя и надежней) старой прогнившей флотилии. У «Крайслера» на пересадку было 30 дней; у Джи-эм — 60. Время пошло.

ГЛАВА 13. ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЕ ДЕНЬГИ, БАНКРОТСТВО И ТАК ДАЛЕЕ.

К тому времени, как президент Обама назначил 30-дневный срок для «Крайслера», компания уже успела в общих чертах выработать соглашение с «Фиатом». Это было плюсом. Минусом же было то, что для совершения этой сделки требовалось согласие многих третьих лиц.

Среди них были «Канадские работники автопромышленности» (КРА) и канадское правительство, поскольку у «Крайслера» были заводы и сотрудники в этой стране. Кроме того, были «Керберус», СРА, «Даймлер» (все еще владевший примерно 20 % компании), а также кредиторы, у которых были права на задолженность в размере 6,9 миллиарда. Вся эта флотилия кружила на месте возможного крушения «Крайслера», беспокойно поглядывая на буксир — президентскую целевую группу, — которому предстояло оттащить компанию от пропасти.

А чтобы вся флотилия третьих лиц тоже начала тянуть «Крайслер» в нужную сторону, необходимо было согласовать их разные, а иногда и противоречащие друг другу курсы. Итальянцы хотели взять «Крайслер» на абордаж и самим встать у штурвала. Профсоюзы хотели по максимуму оставить на борту балласт рабочих мест, пенсий и льгот, однако даже здесь мнения разделялись: СРА хотел оставить свои, американские, рабочие места, а КРА — канадские.

Корабль кредиторов имел, пожалуй, самое завидное положение: на его борту были 46 банков, хеджевых и пенсионных фондов, занявших «Крайслеру» средства при поглощении его «Керберусом» в 2007-м. Заемщики когда-то рассчитывали получить чистую и быструю прибыль, продав заемные обязательства (изначально их было на 10 миллиардов, но некоторые за эти годы были выплачены), однако покупателей на них так и не нашлось.

Лоцманом корабля кредиторов был Джеймс Б. Ли-младший (на Уолл-стрит его все звали Джимми), который сгодился бы на роль капитана Джеймса Крюка, вот только одет он был поприличней. Ли был вице-председателем «Джей Пи Морган Чейс», крутым банкиром, носил костюмы по три тысячи долларов и неизменные подтяжки. «Джей Пи Морган Чейс» был держателем самой большой части долговых обязательств «Крайслера» — на сумму около 2,7 миллиарда долларов. Среди остальных кредиторов были крупнейшие игроки Уолл-стрит: «Голдман Сакс», «Морган Стэнли» и «Ситигруп».

Обязательства «Крайслера» перед ними классифицировались как долг первой очереди с обеспечением, под залог на активы компании. Для кредиторов этот залог служил своеобразным спасательным плотом, который должен был сохранить на плаву причитающуюся им часть груза «Крайслера», даже в случае если всему судну предстояло сорваться в пропасть. Ли не собирался участвовать в спасательных операциях и держался подальше от остальных кораблей.

Вообще-то вся эта флотилия собралась еще 2 января, задолго до появления буксира, когда группа инвестиционных банкиров из Ю-би-эс, представлявших «Фиат», осадила Оберн-Хиллз. Последовал раунд напряженных переговоров, в ходе которых банкиры недвусмысленно дали понять, что «Фиат» не собирается платить за «Крайслер» деньгами. Технологии производства малогабаритных автомобилей «Фиата» могут сэкономить «Крайслеру» миллиарды на разработке новых машин, и, соответственно, помогут пополнить линейку новых моделей, оскудевшую за времена «Даймлера» и «Керберуса». По обоим пунктам они были правы.

Однако помимо цены сделки, загвоздкой была и судьба «Крайслер файненшел» — подразделения компании, кредитовавшего дилеров и потребителей. «Керберус» хотел избавиться от автомобильного бизнеса «Крайслера», но финансовую компанию хотел сохранить за собой.

Через три недели нелегких переговоров две автокомпании и «Керберус» пришли к следующему соглашению: «Фиат» получает 35 % «Крайслера» сразу и опцион еще на 20 %. Судьба остальной части акций оставалась нерешенной, как и судьба «Крайслер файненшел». Три же стороны между тем пытались заключить перемирие с капитаном Крюком.

Они хотели, чтобы банки-кредиторы поспособствовали сделке с «Фиатом», уменьшив сумму крайслеровского долга, предпочтительно — обменяв не менее половины его на акции «Крайслера». Такие обмены были нередки при реструктуризации компаний, но Джимми Ли и слышать об этом не хотел — по крайней мере, бесплатно.

Он потребовал десятки миллионов долларов за услуги консультанта по реструктуризации долга. Тут, разумеется, был вопиющий конфликт интересов, поскольку «Джей Пи Морган Чейс», как самый крупный кредитор «Крайслера», не мог дать компании никаких объективных советов по реструктуризации. Потому «Крайслер» поступил разумно, наняв независимого консультанта.

В конце января один из фиатовских банкиров от Ю-би-эс попытался наладить личный контакт с Ли, подключившись к конференц-звонку между банками и «Крайслером». Ничего не вышло. «„Фиат“ не сторона в данном обсуждении, — рявкнул в трубку Ли. — Мы вас слушать не желаем». И приказал банкиру отключиться. Вооруженный юридической силой долга первой очереди, Ли требовал полной выплаты задолженности банкам. И точка.

Итак, несмотря на все отчаянные маневры переговорщиков, все суда стояли на якоре, ожидая буксира, который должен был задать им курс. Затем 5 марта Серджио Марчионне прилетел в Вашингтон.

На первую встречу с автомобильной целевой группой глава «Фиата» пришел в своем традиционном черном свитере и черных же брюках: он всегда одевался так на работу, не жалуя пиджаки и тем более, боже упаси, галстуки. (Правда, за пару лет до этого он сделал исключение — для встречи с папой римским).

Презентация началась в 10 утра в вычурном Дипломатическом зале на первом этаже министерства финансов. Марчионне, под стать своему наряду, и сопровождение имел скромное: Эндрю Хоррокс (инвестиционный банкир от Ю-би-эс) и еще пара сотрудников.

Марчионне начал с повествования об истории «Фиата» и о том, как компания смогла выйти из кризиса 2004 года, что, по иронии судьбы, случилось во многом благодаря двум миллиардам «разводных», которые Марчионне вытряс из Джи-эм. Далее он обрисовал свою картину будущего мировой автопромышленности. Компании масштабов «Крайслера» и даже самого «Фиата», сказал он, не смогут выжить самостоятельно. Им нужны будут большие средства для проектирования автомобилей-гибридов и разработки других новых технологий, необходимых машинам будущего. Затем он в общих чертах объяснил, почему «Фиат» и «Крайслер» составили бы хороший альянс.

«Фиат» имеет приличную долю зарубежных рынков, но плохо представлен в США — вотчине «Крайслера». «Крайслер» силен своими пикапами и внедорожниками, а «Фиат» — малолитражками. Без «Фиата» «Крайслер» не сможет производить машины, соответствующие требованиям CAFE. К его удивлению, членам целевой группы этот аргумент был не важен. Их задачей было спасти рабочие места и экономику, а не окружающую среду.

Слово взял Хоррокс и изложил проект финансовой структуры будущего альянса. «Фиат» дает «Крайслеру» технологии и чертежи для производства малолитражек — итальянцы оценили эту интеллектуальную собственность в 4 миллиарда. Рэттнер и Блум прицепились к самой цифре и тому факту, что «Фиат» не предлагает никакого денежного встречного предоставления. Марчионне на это ответил, что, если мировой экономический кризис углубится и самому «Фиату» понадобится помощь итальянского правительства, соотечественники не простят ему траты денег на покупку «Крайслера».

Такой ответ, похоже, несколько умилостивил целевую группу.

Были еще десятки других вопросов, вежливых, но ребром, и Марчионне выдержал экзамен — без помощи оруженосцев в синих костюмах, которые обычно нужны были его коллегам из Детройта. Он покорил целевую группу глубиной своих познаний о промышленности и поразил своих коллег тем, что провел четыре полных часа без единой сигареты. Встреча окончилась в два часа пополудни, и, выйдя с нее, Марчионне тут же закурил прямо на ступенях министерства.

Когда все четверо членов делегации «Фиата» наконец-то сели пообедать, Марчионне спросил остальных, как прошла его презентация.

«Трудно сказать», — ответил упавший духом Хоррокс. Как знать, вдруг целевая группа попытается найти «Крайслеру» другого партнера — возможно, даже вернется к идее объединения его с Джи-эм. «Мы сделали все, что могли, — добавил он, — но вид у них был не слишком заинтересованный».

Тем не менее вечером Марчионне позвонил Рэттнер, расспрашивая в подробностях о плане «Фиата» по интеграции двух компаний. Рэттнер также спросил, сможет ли делегация «Фиата» вернуться на следующей неделе, если его группе потребуются новые детали.

А это уже давало надежду.

Целевая группа приходила к выводу, что путь к спасению «Крайслера» лежит через суд по делам о банкротстве (в идеале процесс должен быть быстрым). Вот только в суд надо было принести реалистичный план реструктуризации, и здесь самой большой проблемой была финансовая: «Фиат» был для «Крайслера» лучшим покупателем, но платить собирался niente.[77].

Сам же «Крайслер» погряз в долгах. Помимо 6,9 миллиарда, подлежавших выплате банкам, и иных обязательств, компания обещала трастовому фонду ФАСБ 10 миллиардов на страховое обеспечение пенсионеров. Конечно, по сравнению с выплатами до ФАСБ это был уже прогресс, однако на данный момент финансы компании истощились настолько, что даже 10 миллиардов были неподъемной суммой.

В общем, для выплаты долга ФАСБ или банкам (и уж тем более всем сразу) средств у самой компании не хватало, а от «Фиата» и «Керберуса» новых поступлений ждать не приходилось. Джимми Ли был так же непреклонен с целевой группой, как и с «Фиатом». Ли был уверен, что уж его-то часть крайслеровских обязательств гарантирована, в отличие от обязательств перед ФАСБ.

Весь март Рэттнер и Ли мерялись силами. Рэттнер сказал, что, если банки не хотят идти на уступки по долгу, почему бы им просто не принять управление компанией самим? Ли парировал: если такое случится, они просто ликвидируют компанию — хочет ли администрация Обамы проверять, блефует он или нет?

А между тем, поскольку стало совершенно ясно, что всем парадом слияния командует целевая группа, руководство «Крайслера» возмутилось тем, что их разжаловали до зрителей в первых рядах. Один член руководства в электронном письме коллегам назвал министерство финансов «Всевышним». Сам Нарделли написал: «Похоже, заправляет всем министерство!» Но дальше возмущения не шло, ведь все знали, что без налоговых долларов «Крайслер» давно бы уже преставился.

Все эти жалобы на раненые чувства не мешали работать Блуму, который теперь представлял свою группу на переговорах с «Фиатом», «Крайслером» и СРА. Несмотря на то что некоторые консультанты президента советовали ему оставить «Крайслер» умирать, Блум непрерывно просчитывал, как спасти компанию, в случае если президент все-таки даст ему на это добро. В среду 25 марта, после очередной презентации проекта «Фиата» группе, он подошел к Хорроксу и спросил: «Можно поговорить с вами с глазу на глаз?».

Они вернулись в Дипломатический зал, из которого временно вынесли богато украшенную мебель, чтобы поставить дешевые столы и раскладные стулья для заседаний целевой группы. «Мы рассматриваем множество сценариев, — сказал Блум. — Согласно одному из них, профсоюзный траст ФАСБ получает значительную долю в „Крайслере“. Возможно, даже большинство. Как вы на это смотрите?».

Хоррокс подумал с минуту. «Если мы будем руководить компанией и у нас будет большинство в совете директоров, то, думаю, Серджио согласится», — наконец ответил он.

По возвращении Хоррокса в вашингтонский офис «Фиата» Марчионне спросил его, чего хотел Блум. Хоррокс объяснил ситуацию, и глава «Фиата» согласился, что условия эти терпимые. На следующий день на судьбоносном совещании в аудитории имени Рузвельта Обама дал целевой группе добро на заключение сделки с «Фиатом». Флотилия, похоже, выстраивалась для участия в спасательных работах — все, кроме одного судна.

В последние выходные марта, перед тем как президент произнес свою речь на телевидении, Ли позвонил Рэттнеру. Банки не согласны на частичную выплату займов для содействия сделке с «Фиатом», повторил он. «Заплатите по полной, и я уйду с дороги», — сказал он. Все 6,9 миллиарда, и «ни центом меньше».

Однако так жестко Ли играл недолго. В понедельник 30 марта, услышав от Обамы, выступавшего по телевизору, что «Крайслер» без сделки с «Фиатом» действительно ликвидируют, Ли начал подумывать, что целевая группа, пожалуй, не блефует, и перезвонил Рэттнеру. «Нужно поговорить», — начал он на этот раз. Похоже, и корабль кредиторов был готов сменить курс.

В четверг 2 апреля — через три дня после речи Обамы — Рэттнер с Блумом устроили еще одно собрание в конференц-зале на пятом этаже министерства финансов. Среди почти сорока присутствовавших были Рон Геттелфингер, Серджио Марчионне, Боб Нарделли и Эндрю Хоррокс. К ним впервые присоединились Джимми Ли и другие кредиторы.

Все банки, представители которых пришли на собрание, уже получили свои деньги по «Программе выкупа проблемных активов», однако использовать этот факт в качестве аргумента не приходилось: у Рэттнера были четкие инструкции не упоминать о правительственной помощи. И все же он председательствовал на этом собрании с уверенностью игрока, у которого на руках все козыри.

«У нас для вас есть новости, — начал он. — Вот наш план сделки „Фиата“ с „Крайслером“». Ли перебил его вопросом о прогнозах движения наличности (похоже, на собраниях он привык сам контролировать ход обсуждений), но Рэттнер его оборвал.

В будущем альянсе «Фиат»-«Крайслер», продолжил он, ФАСБ СРА получит 55 % акций «Крайслера» вместо половины причитающихся ФАСБ отчислений. «Фиат» получит 20 % акций, с возможностью увеличения пакета до 35 %, в обмен на производственные планы и технологии, без денежного предоставления. Нарделли и Марчионне сделали свои презентации, а потом Рэттнер обратился к вопросу 6,9-миллиардной задолженности перед банками.

— Мы готовы отдать вам намного меньшую сумму, — сказал он и добавил: — Один миллиард долларов. — На самом деле целевая группа была готова заплатить и больше, но соглашаться на большее, не поторговавшись, не было смысла.

— А доля в компании? — спросил Ли.

— Эту возможность мы не рассматривали, — ответил Рэттнер.

— Никакой доли?

— Нет.

Ли был ошеломлен.

— Как вы объясните то, что кредитор по необеспеченной задолженности получает более 50 % компании, а кредиторы с обеспечением не получают ничего? — спросил он.

— Мы даем вам эквивалент того, что вы получили бы при ликвидации «Крайслера», — ответил Рэттнер. — Вы были настроены на ликвидацию, так что разницы для вас все равно никакой.

Он добавил, что долговые обязательства «Крайслера» сейчас оцениваются в 18 центов на доллар, и 1 миллиард — фактическая рыночная стоимость его задолженности перед банками.

— Но почему мы? — уже совершенно новым, заунывным тоном спросил Ли. — Правительство закачало в банки миллиарды, чтобы их оздоровить, так зачем вредить нам?

— Джимми, я просил тебя в этом поучаствовать, ты сказал «нет», — ответил Рэттнер. — Ты сам сказал, что, если надо, ликвидируешь компанию. Вот мы тебя на слове и поймали.

— Ну да, но с тех пор кое-что изменилось.

— А что изменилось?

— Бе… Белый дом!

Тут все присутствовавшие на мгновение притихли: Ли только что признал, что президент поймал его на блефе. Но Рэттнер уже не собирался откликаться на его новое предложение — по крайней мере, сразу.

Джимми Ли нельзя было назвать приятным персонажем. Тем не менее закон в Америке призван защищать тех, кого никто не любит, — даже наглых толстосумов в подтяжках. И согласно закону, Ли и другие «первоочередные обеспеченные» заемщики стояли в очереди на выплату долгов впереди СРА и уж конечно раньше «Фиата», который кредитором не был и вовсе.

Так все представили в новостях, но на деле все было не так просто. Займы, выданные «Крайслеру» банками два года назад, были несколько безрассудными: все равно как если бы местный банк выдал автолюбителю 100-тысячный «обеспеченный кредит с преимущественным правом удовлетворения требований» на трехлетний «додж». На бумаге заем банков был «обеспеченным» и «первоочередным», однако стоимость заложенных активов меняла ситуацию. Как позднее выразился Блум, отпор, данный им банкам, показал, что «дядюшка Сэм все решает сам».

Более того, СРА поставлял «Крайслеру» жизненно необходимый ресурс: трудовой. Отказать СРА, по мнению Блума, было все равно что не платить поставщику какой-нибудь автодетали, скажем руля. Без руля нет машины. Блум считал, что суд по делам о банкротстве утвердит выплаты рабочим и ФАСБ на пенсионные нужды — по приоритетности, как поставщику рулей.

Но была еще одна проблема: сам СРА был так же не в восторге от своих перспектив, как и банки. Рону Геттелфингеру не нужны были 55 % акций «Крайслера» вместо пяти миллиардов в ФАСБ — как и два года назад, когда подобную сделку предлагал ему Керкорян. СРА понимал, что акции компании могут обесцениться или просто упасть в цене настолько, что ФАСБ придется лишить пенсионеров медицинской страховки. Геттелфингеру, как и Джимми Ли, нужны были деньги — которых у «Крайслера» как раз и не было.

10 апреля, в Страстную пятницу, представители «Фиата» и профсоюза приехали в министерство финансов подбить взаимные счета. Блум на этой встрече поприжал профсоюз так же, как Рэттнер в прошлый раз прижал банки, только повежливей. «ФАСБ располагает долговыми обязательствами совершенно неплатежеспособной компании, — сказал он Геттелфингеру. — Акции для вас хороший вариант».

Он также добавил, что, если Геттелфингер будет препятствовать сделке с «Фиатом», ему ничего не останется, как ликвидировать «Крайслер», а этого СРА хотелось еще меньше, чем банкам. Переговоры продолжались несколько часов. В какой-то момент Хоррокс, банкир от Ю-би-эс, вышел из здания подышать свежим воздухом, но обратно его не пустила охрана. Возможно, будущее «Крайслера» и было в тот момент на кону, но охрана министерства не дремлет никогда. Блуму пришлось лично спуститься на вахту и попросить впустить банкира обратно.

Наконец, в восемь вечера СРА согласился принять компенсацию акциями «Крайслера» — без права голоса — в счет половины причитающегося ФАСБ. Трудовые правила и размеры заработных плат так и не были согласованы, однако Хоррокс теперь начал верить, что невероятный (прямо скажем, дерзкий) план его клиента по приобретению «Крайслера» мог даже и осуществиться.

Он подошел к Геттелфингеру и сказал: «Если бы Серджио был здесь, он захотел бы лично пожать вам руку. Могу ли я, как его представитель, сделать это?».

«Я надеюсь, что Серджио однажды приедет в Детройт, — неожиданно эмоционально ответил Геттелфингер, — и увидит, как живется простым людям, остающимся без крыши над головой». Хоррокс, опасаясь, что совершил нетактичный поступок, позднее рассказал об инциденте Блуму. «Тут вам придется извинить Рона, — объяснил ему Блум. — Рукопожатие, о котором вы просили, свело бы на нет все семьдесят лет профсоюзной борьбы».

И он был прав.

Со времен «сидячей забастовки» 1937 года на флинтских заводах Джи-эм Союз работников автопромышленности успешно реализовывал свою мечту предоставить рабочему классу условия жизни среднего класса. В процессе достижения этой благородной цели профсоюз поднял стандарт жизни всех американцев, предоставил миллионам людей медицинское страхование и помог детям из семей рабочего класса получить высшее образование, которого при иных условиях они не увидели бы никогда.

Конечно, на пути к достижению профсоюзной мечты были и остановки, например, те уступки автокомпаниям, на которые пошел СРА в кризис 1980-х. Однако кризис 2009-го оказался тяжелее всех предыдущих. Мечта СРА ускользала, по причине его собственных многолетних перегибов и излишеств, а также экономической глобализации, обесценивавшей неквалифицированный труд.

Геттелфингер, несмотря на свою склочность, сумел воплотить профсоюзную мечту в жизнь лучше всех предшествовавших ему президентов СРА за последние 25 лет. Частично потому, что у него не было иного выбора — но, с другой стороны, при необходимости он всегда храбро отстаивал свою позицию, даже рискуя собственной карьерой в профсоюзе. И теперь, в последние годы своего срока, ему пришлось принимать непростые решения, которых его предшественники всегда избегали. Так что он имел полное право не радоваться теперешней сделке.

А между тем целевой группе предстояли новые переговоры, поскольку застопорить сделку могли даже самые мелкие вопросы. За неделю до Пасхи, пока Блум в Вашингтоне разбирался с профсоюзом, двое младших членов группы вылетели в Оберн-Хиллз. Им нужно было «должно осмотреть» индивидуальные бизнес-планы «Крайслера» и «Фиата», чтобы устранить расхождения двух компаний по многим вопросам, в том числе по вопросу размера скидок.

Стороны собрались в зале совета директоров «Крайслера», где два года назад Дитер Зетше решил продать компанию. Руководство «Фиата» сидело на одной стороне стола, а «Крайслера» — на другой. Двое молодых аналитиков сидели во главе. Они были по меньшей мере на 20 лет моложе большинства присутствовавших, но командовали парадом именно они, и оба признались себе, что им это нравится!

Вернувшись в гостиницу около полтретьего ночи, один из молодых людей немедленно почувствовал симптомы пищевого отравления. Однако наутро пришлось работать, поскольку время шло. В конце концов им удалось согласовать планы обеих компаний; компромиссный размер скидок на машины «Крайслера» составил четыре тысячи долларов.

Дети, ведущие переговоры. Встречи за полночь. Пищевое отравление. Компромиссы. Усталость. И снова работа. На собраниях в Оберн-Хиллз были обсуждены практически все детали благородного, но фантастического плана по спасению «Крайслера».

Но одна за другой всплывали новые проблемы. Изучив документацию «Крайслер файненшел», целевая группа заключила, что спасать это подразделение слишком дорого. Однако «Крайслеру» для поддержания производства нужна была эта (или другая) финансовая компания. Некоторые члены группы снова стали сомневаться в возможности и целесообразности спасения «Крайслера».

Задумались и другие. 14 апреля один из внешних консультантов «Крайслера» послал группе письмо, в котором призывал ее бросить «Фиат» и пересмотреть кандидатуру Джи-эм как наилучшего потенциального собственника. «Мы все еще считаем, что пересмотр возможности сотрудничества/альянса с „Дженерал моторс“… наилучшая альтернатива для всех сторон», — писал он. Но целевая группа снова пришла к выводу, что у «Дженерал моторс» слишком много своих проблем, чтобы заниматься еще и проблемами «Крайслера».

На той же неделе в Вашингтоне СРА и «Фиат» достигли договоренности по зарплатам и трудовым правилам. Профсоюз согласился на то, чтобы рабочие не получали сверхурочных, пока не проработали 40 часов в неделю. Вообще-то во всей Америке, кроме Детройта, это и так было нормой.

Кроме этого, «Фиат» хотел, чтобы заработная плата рабочих частично зависела от результатов деятельности «Крайслера», на что профсоюз упорно не соглашался. В итоге итальянцы согласились привязать к результату всего 5 %, надеясь, что в будущем эта доля увеличится. Профсоюз согласился сократить перерывы рабочим с 46 минут в смену до 40 минут, временно отменить выходной в понедельник после Пасхи и надбавки к зарплате на повышение прожиточного минимума, а также наконец-то закрыть Банк рабочих мест.

А целевая группа тем временем прижимала кого нужно и устраняла препятствия. «Керберус» согласился вернуть крайслеровский головной офис. «Даймлер» с готовностью отказался от 19,9 % в капитале «Крайслера» и, уже менее охотно, выплатил 600 миллиардов наличными (да, наличными!) ФАСБ.

Канадские работники автопромышленности согласились на уменьшение общих выплат по контракту на 200 миллионов долларов в год. «Фиат» согласился на условия повышения его доли в «Крайслере» до 35 %, включая продажу автомобилей «Крайслера» за рубежом и разработку бензиноэкономичной модели в США.

Итальянцы также согласились на то, что до передачи им мажоритарного пакета акций «Крайслер» должен выплатить государству долг. Американское и канадское правительства должны были получить по 10 % акций «Крайслера», оставшихся после раздела между ФАСБ и «Фиатом», и могли их продать.

А тем временем крупные банки, включая «Джей Пи Морган Чейс», теряли решимость. 20 апреля Ли сделал целевой группе встречное предложение. Кредиторы требовали денежную выплату размером в 4,5 миллиарда, а оставшиеся 2,4 миллиарда готовы были обменять на 40 % акций «Крайслера».

Еще два месяца назад Рэттнер практически гарантированно принял бы такое предложение. Теперь же целевая группа не собиралась отдавать банкам акции, которые они уже отложили для СРА и «Фиата». Изначальная стратегия неприступности вышла Ли боком. Через неделю Рэттнер сделал собственное встречное предложение, уже не акциями, а подросшей стопкой денег. «Два миллиарда, — сказал он. — Или это, или ничего». Собственно говоря, на эту сумму целевая группа и рассчитывала с самого начала.

Всего за день до установленного Обамой крайнего срока (30 апреля) Ли стал умолять отдать еще 250 миллионов в качестве жеста доброй воли. Он пояснил, что это его последняя попытка уговорить всех остальных кредиторов дать «Крайслеру» шанс избежать банкротства.

Рэттнер нехотя согласился, но потребовал ответа от банков к шести вечера. За этим последовала буря лихорадочных телефонных звонков, и Рэттнер продлил срок до семи. Однако более десятка мелких кредиторов — в основном это были хеджевые фонды, рассчитывавшие сорвать свой куш на долгах «Крайслера», — так и не соглашались. Они-то привыкли считать каждый цент, и теперь не изменяли себе. Крайний срок прошел. Юристы «Крайслера» добавили последние штрихи к заявлению о признании банкротом. Все было решено.

Однако оставалась одна проблема, которая могла смешать всем карты, — «Крайслер файненшел». Целевая группа решила сделать ее подразделением Джи-эм-эй-си, которая должна была финансировать дилеров и клиентов Джи-эм и «Крайслера».

Вариант был вполне разумный, но в текущих условиях все было не так просто. Джи-эм-эй-си сама была спасена правительством и превращена в банковскую холдинговую компанию. Без отдельных соглашений между «Керберусом», «Крайслером», «Фиатом», «Дженерал моторс», самой Джи-эм-эй-си, целевой группой, а также новыми игроками — советом управляющих Федеральной резервной системой и Федеральной корпорацией по страхованию депозитов, регулировавшими деятельность банков в стране, — сделки не могло быть. ФКСД, на которой и так висело много расходов по страхованию кризисных банков, уговорить было особенно непросто, но в итоге сдалась и она.

После восьми вечера в среду 29 апреля — еще до того, как целевой группе пришли все нужные факсы со всеми нужными подписями, — президенту было доложено об итогах работы и представлен текст речи, которую ему предстояло прочитать на следующий день.

Утром 30 апреля юристы «Крайслера» подали заявление по 11-й главе в Манхэттенский федеральный суд по делам о банкротстве. По документам за компанией числилось активов на 39 миллиардов, а долгов — на 55. В документах также описывались безуспешные попытки «Крайслера» продаться «Ниссану», «Дженерал моторс» и почти всем другим автопроизводителям, в том числе своей последней надежде — «Фиату».

«„Крайслер“ просит суд одобрить единственную процедуру, способную позволить части компании продолжать свою деятельность и избежать ликвидации исторического масштаба, — гласила петиция компании. — Ликвидация станет концом легендарной американской автокорпорации, просуществовавшей на рынке 83 года… [а также] произведет весьма мрачный эффект на национальную экономику и благосостояние акционеров „Крайслера“».

Само банкротство уже было достаточно «мрачным» эффектом. Согласно новому бизнес-плану, «Крайслер» должен был уволить еще 6500 сотрудников (20 % остававшегося у него штата), закрыть еще 8 заводов и 25 % от 3200 существовавших дилерств. В федеральном суде по делам о банкротстве законы штатов о франчайзинге не действовали (федеральное законодательство имело высшую силу), а значит, одобри суд план банкротства, «Крайслер» не был бы должен дилерам ничего.

Бремя банкротства частично ложилось и на налогоплательщиков: министерство финансов, помимо 4 миллиардов долларов, уже перечисленных правительством, обязалось выделить еще 8 миллиардов на поддержание операций «Крайслера» до тех пор, пока «Фиат» не поможет ему встать на ноги.

Кроме этих приличных сумм, заявление содержало и описание тонкостей процесса банкротства. «Крайслер» должен был передать свои активы компании с ограниченной ответственностью «Нью КарКо аквизишен» — «обществу, опосредованно находящемуся в полной собственности „Фиата“» (такое определение, конечно, могло прийтись по вкусу только юристам). Через пару месяцев планировалось закрыть заводы, а дилеры должны были попытаться распродать излишки машин. Члены профсоюза все это время должны были получать 80 % своей зарплаты. Это, в определенном смысле, был рудимент Банка рабочих мест.

Америка не знала банкротства крупных автопроизводителей со времен «Студебекера» (1966 год). В последние 30 лет, начиная с крайслеровского кризиса 1979-го, эксперты спорили о том, может ли автокорпорация пережить банкротство, не растеряв покупателей. Настало время узнать это на практике.

В 12.08 пополудни, второй раз за 30 дней, президент Обама выступил на телевидении на тему автопромышленности. «Сегодня, проконсультировавшись с моей автомобильной целевой группой, — начал он, — я могу отчитаться об уже принятых необходимых мерах по предоставлению одной из легендарнейших американских автокомпаний, „Крайслеру“, шанса на второе рождение.

За прошедший месяц, — продолжил Обама, — мы сумели устранить, казалось бы, непреодолимые к этому препятствия. С радостью сообщаю вам, что „Крайслер“ и „Фиат“ стали партнерами и имеют все шансы на успех».

Это определенно больше походило на победную речь, чем на объявление о банкротстве одной из крупнейших американских компаний. Собственно, и «слово на букву Б» президент употребил только ближе к концу речи, и даже тогда умудрился подать его как достижение. Банкротство «не признак слабости», сказал он, «а новый шаг на четко намеченном пути к возрождению „Крайслера“».

Некоторые из упрямых хеджевых фондов, заклейменных в речи Обамы «кучкой спекулянтов», сразу после этого согласились на правительственные условия. Однако большая часть их предпочла судиться. В конце концов, это было право каждого американца — даже преступников под следствием, коими хеджевые фонды не являлись. Собственно говоря, некоторые из них были даже и не хеджевыми фондами, а пенсионными фондами госслужащих со Среднего Запада.

В Оберн-Хиллз же некоторые члены руководства «Крайслера» смотрели выступление президента со слезами радости, несмотря на неопределенность их собственных судеб. По сделке с «Фиатом» многим сотрудникам компании предстояло потерять работу, однако вторая альтернатива была еще хуже: компания могла развалиться вмиг, и тогда работу потеряли бы все.

Джин Беннер в мэнском городке Саут-Пэрис понял, что обещанное год назад «Крайслер файненшел» прекращение кредита в итоге пошло ему на пользу. Это заставило его провести те нелегкие изменения, которые и помогли его компании остаться на плаву, пока сам «Крайслер» шел к банкротству. Беннер признался себе, что никогда не смог бы сделать то, что сделал, если бы не смотрел на вещи трезво. Его гром грянул как раз вовремя, а вот «Крайслеру» повезло меньше.

Речь же Обамы оставила в нем смешанное чувство облегчения и беспокойства. «Крайслер» пока не закрылся, и для его дилерства это было хорошо. Но вот попадет ли оно в избранные, когда «Крайслер» начнет прореживать ряды торговых представительств? И даже если попадет, не распугает ли банкротство его покупателей?

Рабочему сборочного цеха в Белвидере Джину Янгу оставалось надеяться, что новый НаПоПоН не начался. Закрытие завода предполагалось временным, но, даже несмотря на слова Обамы, Янг не чувствовал особого оптимизма. Не был в восторге и его отец, Фред, который не знал, каких еще пенсионных льгот, кроме уже урезанных медицинских, ему предстоит лишиться. «Мне 71 год — если не хватит денег, куда мне идти работать? — жаловался он. — Неспокойно мне».

Кроме того, было ясно, что банкротство «Крайслера» — лишь разминка для страны перед основной процедурой: банкротством «Дженерал моторс».

В отличие от «Крайслера» Джи-эм не пришлось убеждать целевую группу в том, что она слишком масштабна, чтобы прогореть. Требующей изощренных переговоров и тонких нюансов сделки (как с «Фиатом») у нее тоже не ожидалось. Однако были другие сложности: в отличие от «Крайслера» компания была публичным акционерным обществом.

Кроме того, она была просто гигантской: более 90 тысяч сотрудников только в США (хоть штат и постоянно сокращался); немыслимое уже соотношение: 10 пенсионеров или членов семей на каждого работника (вот оно, к сожалению, не сокращалось); и обязательства на 172 миллиарда — почти в размере национального долга Мексики. При этом Джи-эм имела подразделения практически в каждой стране мира, как и полагалось компании, прозванной в Детройте «Генералом». Европейское подразделение Джи-эм страдало от убытков не так сильно, как американское, но также работало в минус и, скорее всего, подлежало продаже.

Всемирная сеть представительств, к сожалению, не добавляла компании широты взглядов и трезвости самооценки. В марте, еще до назначения Фрица Хендерсона главой Джи-эм, Гарри Уилсон спросил его, что тот думает о культуре компании. «Думаю, у нас прекрасная культура, — ответил Хендерсон. И, помолчав, добавил: — Да я, по правде говоря, другой и не знаю». Под этим могла бы подписаться вся верхушка Джи-эм: почти все руководители проработали в компании всю жизнь. По крайней мере, Хендерсон признал эту проблему. И действительно: как он или его коллеги могли заметить недостатки в вещах, альтернативы которым в жизни не видели?

К примеру, система управления кассовой наличностью в Джи-эм была настолько небрежной, что компании сложно было оценить свое дневное сальдо с точностью до миллиарда. В глазах Уилсона Джи-эм выглядела, как человек, не очень-то заботящийся о балансе на чековой книжке, и потому на всякий случай держащий на счете побольше денег. А держать не работающие на тебя деньги расточительно.

Уилсон, как эксперт по Джи-эм в президентской целевой группе, знал, что внезапный уход Вагонера и 60-дневный срок, установленный Обамой, повергли компанию в шок. Поэтому после президентской речи 30 марта он несколько дней выжидал, чтобы дать всем успокоиться, а затем обратился к Хендерсону и остальным руководителям компании.

«Вы начали программу по выведению компании из кризиса в 2005-м и планируете завершить ее в 2014-м, — сказал он. — Я видел множество реструктуризаций и могу вам сказать, что так не получится». Он продолжил: Джи-эм придется действовать гораздо быстрее, ведь, к примеру, «Ниссан» и «Фиат» полностью восстановили свою прибыльность всего за пару лет. Последний же план «Дженерал моторс» Уилсон считал очередным примером их культуры промедления.

Он предложил партнерское сотрудничество Джи-эм и целевой группы для разработки более активного плана рентабельности, поскольку все предыдущие шаги компании оказались полумерами. Хендерсон на это тут же согласился (а что, собственно, он мог еще сделать?), и члены целевой группы переместились в конференц-залы «Ренессанс-центра» несколькими этажами ниже руководства Джи-эм.

Их присутствие там, разумеется, пришлось не по вкусу кое-кому из руководства. В ходе одного из собраний представители Джи-эм и министерства выстраивали на доске стратегию разработки товара, вычеркивая малоперспективные модели и увеличивая вложения в основные машины, которые должны были принести компании прибыль. Члены целевой группы уже чувствовали, что среди десятка присутствовавших сотрудников Джи-эм растет энтузиазм — и вдруг все эти сотрудники уставились в свои смартфоны и сказали, что им нужно выйти.

Через несколько минут все они вернулись в зал, явно только что проведя полевой совет в коридоре. Целевой группе было сказано, что обсуждаемые на собрании меры все-таки нецелесообразны. Меры, по-видимому, угрожали чьим-то «пунктикам» — а пунктиков в компании было ох как много, даже теперь, перед лицом катастрофы.

В другой раз некий представитель руководства многозначительно спросил целевую группу, кто из них имеет опыт работы в автопромышленности. Разумеется, в ответ не поднялось ни одной руки.

Но и у опыта были свои недостатки. Руководство Джи-эм привыкло считать, что их проблемы нерешаемы, так что с ними просто нужно жить. Но Уилсон и его коллеги, не смущаясь возникавшими время от времени протестами, продолжали задавать представителям компании коренные вопросы, которыми им давно нужно было задаться. Когда член руководства похвалил новую модель, назначенную к выпуску в 2011-м году, назвав ее «вполне достойным товаром», Уилсон спросил его: «А почему бы нам не выпустить просто замечательный товар?» Вид того стал недоуменно-удивленным.

На третьей неделе апреля погода в Детройте стояла переменчивая, от града размером с черешню в среду до солнечных +27 в воскресенье. Погода в «Дженерал моторс» тоже постоянством не отличалась. В среду 22 апреля министерство финансов выдало компании очередной заем в размере 2 миллиардов, вдобавок к уже выданным 13. Продажи автомобилей оставались вялыми, убытки росли, и у Джи-эм снова кончались средства.

А через пять дней компания сделала публичную оферту: акции в счет 27 миллиардов займа без обеспечения. Поскольку выплачивать проценты компания была не в состоянии, целевая группа настояла на том, чтобы компания, повышая свои шансы избежать банкротства, списала 90 % долга с баланса.

Однако кредиторов у Джи-эм были многие тысячи: от крупных взаимных и пенсионных фондов до индивидуальных инвесторов-«любителей». К примеру, в 2004 году 81-летний житель чикагского пригорода вложил значительную часть сделанных за всю жизнь сбережений в облигации Джи-эм на сумму 270 тысяч долларов, поскольку они шли с 9 %-й ставкой. Новые же акции Джи-эм его мало привлекали: номинальная стоимость его вложения грозила сократиться до 10 тысяч долларов или даже менее, и дивидендов (по крайней мере, на первых порах) ему было тоже не дождаться.

Новые акции компании не нравились и многим другим инвесторам, даже в свете того, что альтернативой новым вложениям были серьезные убытки от банкротства компании. В итоге выходило, что заставить 90 % кредиторов обменять свои облигации на акции было практически невозможно. Хендерсон говорил, что все же надеется избежать 11-й главы, но и без того невеликие шансы на это теперь стремительно сокращались.

7 мая уверенность инвесторов в будущем своих вложений поколебалась в очередной раз: Джи-эм объявила об ужасающих 6-миллиардных убытках за первый квартал. Квартальная скорость прожигания оборотных средств была еще ужасней: 10 миллиардов, то есть 113 миллионов в день, что в два раза превышало показатели конца 2008 года. Уровень производства в первом квартале упал на более чем 40 %, до каких-то 1,3 миллиона автомобилей. Финансовый директор компании Рэй Янг прямо назвал эту цифру «ошеломляющей».

Компания, которая и в лучшие-то времена не могла заработать, при теперешнем падении продаж во всем секторе до рекордно низкого уровня за последние 30 лет таяла прямо на глазах. Обсуждая эти показатели с репортерами и: аналитиками, Янг добавил: «Мы бы предпочли реструктуризироваться без банкротства, но, если нам все-таки придется его пройти, хотелось бы сделать это быстро».

Уже на следующий день Джи-эм ждало неожиданное облегчение, но лишь в том плане, что товарищей по несчастью у нее прибыло. «Тойота», только что сменившая Джи-эм в роли мирового лидера автопродаж, объявила о 7,74-миллиардных убытках за четвертый квартал (что равнялось убыткам Джи-эм в первом). Компания несла огромный ущерб, даже больший, чем несла Джи-эм, и имела первый годовой дефицит бюджета за последние 59 лет.

Более трех десятилетий «Тойота» знала лишь одно направление движения: вверх. Практически как «Дженерал моторс» в 1950–1960-х. Несмотря на убытки, «Тойота» все же располагала солидным кассовым резервом (33 миллиарда долларов), оставалась лидером в сфере гибридных технологий, а также громаднейшим автопроизводителем на планете. Но на фоне всего этого последние финансовые результаты компании только больше поражали.

А истина здесь, как всегда, была проста: в сумасшедшей гонке за новыми заводами и расширением до масштаба крупнейшей автокомпании мира «Тойота», как и Джи-эм много лет назад, стала страдать ухудшением качества продукции и избыточностью производственных мощностей. Consumer Reports заключил, что теперь автомобили «Форда» превзошли качеством «тойоты».

Более того, построенный два года назад техасский завод «Тойоты» по производству пикапов эксплуатировался лишь в половину своих мощностей и уходил в минус. Хоть «Тойоту» и не обременяли СРА с Банком рабочих мест, она придерживалась установленной десятки лет назад политики «без сокращений», которая теперь выливалась в те же результаты: рабочим платили полную ставку за то, чтобы они не собирали автомобили. В десятилетия непрерывного роста компании такое случалось редко, но теперь начавшийся в 2008 году мировой экономический кризис не щадил никого.

Но беды «Тойоты» или любой другой автокомпании не могли помочь руководству Джи-эм. Их задачей сейчас было убедить СРА принять очередную волну сокращений (21 тысяча рабочих мест) при том, что с середины 2008 года уже было сокращено 20 тысяч. Были и другие проблемы. Апрель сменился маем, и Фриц Хендерсон заявил, что для Джи-эм наступил «решающий момент».

14 мая в Америке начались «дни Д» (дилеров). Почти 10 тысяч торговых представителей «Дженерал моторс» и «Крайслера» по всей стране получили письма от своих компаний с решением о том, оставлены они или отсеяны.

Логика, заставившая компании проредить ряды торговых представителей, была проста. Детройтские дилерские сети были слишком велики: они были живым напоминанием о годах былой славы компаний — 1960-х, а не отражением реальности XXI века. В 2008 году дилеры Джи-эм в среднем продали едва ли по 500 новых машин, в то время как продажи среднего дилера «Тойоты» были в три с лишним раза больше.

Преимущество в продажах давало дилерам «Тойоты» больше прибыли, больше средств на привлекательные салоны, местные маркетинговые кампании и обустройство служебных помещений. Так что избыток дилеров был частью «издержек наследия», подлежащих устранению. Правда, что для одного было «издержками наследия», то для других было средством к существованию.

14 мая в 10 утра перед зданием «Бесси моторс» в Саут-Пэрис, штат Мэн, остановился коричневый грузовик Почтовой службы Ю-пи-эс. Он привез письмо из «Крайслера». Беннер знал, что в этот день получит письмо, как и остальные 3180 американских дилеров «Крайслера». Перечеркнет ли это письмо все его труды последних 25 лет, его рост от продавца до владельца торгового представительства? «Уважаемый Юджин Н. Беннер», — жестко, шаблонно начиналось письмо — да оно и было составлено по шаблону.

«Рады сообщить Вам, что 14 мая, — продолжалось сообщение, — „Крайслер“ принял решение о передаче Вашего(-их) Соглашения(-ий) о Продажах и Услугах новой компании, приобретающей основные активы „Крайслера“. Вы можете оставаться нашим дилером после создания новой компании».

Человек, которого десятки лет назад отсеяли «Кливленд Браунз», теперь выдохнул слова благодарности Провидению за то, что его не отсеял «Крайслер». Он понимал, что именно мелкие дилерства были первыми кандидатами на выброс, а его «Бесси моторс» с продажами 200 машин в год и была мелкой.

Однако, несмотря на такой размер, компания Беннера была единственным крайслеровским дилером в этой сельской местности штата Мэн. Он торговал всеми тремя марками компании: «джипами», «доджами» и «крайслерами» — под одной крышей. К тому же ранее он смог взять свою судьбу в свои руки и путем нелегких мер вернуть дилерство к прибыльности, несмотря на спад продаж. И эти факторы многого стоили.

А вот 789 другим крайслеровским дилерствам было не до улыбок. Один дилер в Кентукки в тот день получил письмо от «Крайслера» с сообщением, что он отсеян. На следующий день он получил такое же письмо от Джи-эм, сообщавшее о прекращении договора на продажу «шевроле», начатую еще его отцом полвека назад. Эти два удара подряд, по собственному признанию, оказались для него «слишком».

Белвидерское дилерство «Шевроле» всего в паре миль от крайслеровского завода, где работал Джин Янг, также получило сообщение о прекращении договора. Этот семейный бизнес существовал с 1924-го, и компания еще не успела снять с окна плакат с объявлением о 85-летнем юбилее, когда ей пришли дурные вести.

За эти два дня письма о прекращении договора получили три из шести дилерств в Белвидере. По «новой математике» автопрома XXI века для города с населением 22 тысячи человек шесть дилеров было слишком много. Однако в Белвидере они были неотъемлемой частью местного общественного строя: они десятилетиями спонсировали Малую (детскую) бейсбольную лигу, юниорские хоккейные состязания и другие общественные мероприятия. Так что все эти начинания, не говоря уже о местном налоговом бюджете, из которого финансировалось все, от зарплат учителям до городских служб, неминуемо должны были пострадать.

Многих дилеров удивило, что Джи-эм посылает им уведомления именно сейчас, не успев еще подать на банкротство. Без процедуры банкротства компании пришлось бы возмещать им убытки от внезапного прекращения договоров, на что у нее денег не было. Таким образом, письма стали очередным свидетельством того, что «дни Д» уже скоро сменятся «днем Б».

А Джину Янгу между тем плохая новость пришла не простой почтой, а электронной. В 11 вечера во вторник 19 мая он получил автоматическое уведомление о том, что вторая смена на белвидерском заводе упраздняется бессрочно, даже с учетом планируемого возобновления производства в середине июля. В иные годы Янг и 991 его коллега по второй смене не стали бы попусту волноваться. Их бы просто тут же перевели в Банк рабочих мест, где они спокойно дожидались бы расширения производства или «обратного сокращения». Теперь же Банк, подобно «Де Сото», «Олдсмобилю» и плавникам, отошел в историю автопромышленности.

В возрасте 42 лет, с четырьмя детьми, двумя машинами и ипотекой, Джин оказался перед нелегким выбором. Можно было понадеяться, что вторую смену вскоре восстановят, а в ожидании этого попытаться найти временную работу. А можно было забрать выходное пособие и уйти из «Крайслера», надеясь, что пособия хватит его семье, пока он не найдет новое постоянное место.

Янг не льстил себе иллюзиями: у него было только среднее образование, хороший послужной список, но никаких специальных навыков. Никакая новая работа не дала бы ему того же заработка, что старая. «Все, что у нас есть, мы смогли себе позволить на мой крайслеровский уровень зарплаты, — сокрушался он. — Так что же будет, когда я его лишусь?» Однако ждать маловероятного восстановления на заводе не было смысла.

26 мая, после Дня памяти, Янг решил навсегда распрощаться с «Крайслером», сборочным конвейером, Банком рабочих мест и (желательно) НаПоПоНом. Возможно, он найдет новую работу или откроет собственный небольшой бизнес. Прошли те времена, когда он мог получить кредит на новую машину просто сказав, где работает.

Детройт был эпицентром взрыва автопромышленности 2009 года. Однако взрывная волна от крушения гигантских корпораций «Города моторов» накрыла десятки тысяч людей по всей Америке, даже в таких маленьких городках, как Белвидер: дилеров, рабочих, поставщиков, а также всех врачей, фармацевтов и других специалистов, связанных с Детройтом. Новый виток экономической эволюции отменял стиль жизни многих людей, зависевших от автопромышленности. А что должно было прийти на смену старой жизни, было не ясно.

Пока «Крайслер» с «Дженерал моторс» боролись за выживание, «Форд» «залег на дно» и в заголовках не мелькал. Решение компании отказаться от федерального финансирования было, конечно, достойным восхищения, но не вполне мотивировалось альтруизмом. Руководство компании понимало, что объявление о банкротстве лишит их всех акционеров, включая семейство Форд, которое в этом случае потеряет контроль над компанией.

А семейный контроль над «Фордом» был так же священен, как сам овальный логотип.

Самостоятельное преодоление кризиса было связано с целым рядом проблем. Если бы «Крайслеру» с Джи-эм удалось быстро оправиться от банкротства, теперь уже с гораздо меньшим количеством дилеров и долгов, это было бы не на руку «Форду», как семье, полностью выплачивающей свою ипотеку, в то время как их соседи получили освобождение от части своих долгов.

Поэтому целью реструктуризации «Форда», проводимой без банкротства, также было уменьшение суммы долговых обязательств и количества дилеров. Компания способствовала проведению слияний дилерств, устранила 10 миллиардов долгов путем обмена на акции и даже умудрилась продать по публичной оферте новых акций на 1,6 миллиарда. «Крайслеру» и Джи-эм такое и не снилось. К тому же «Форд» уговорил профсоюз снизить выплаты в ФАСБ, упразднить Банк рабочих мест и пересмотреть трудовые правила.

Все эти шаги, по сути, повторяли действия «Крайслера» и Джи-эм, с той лишь разницей, что без правительственных денег и банкротства «Форду» приходилось делать все это медленней. Однако было у его положения и компенсирующее преимущество: в суде общественного мнения «Форд» неожиданно был оправдан. В радиопередачах Джи-эм, например, называли «Госаврал моторс», а звонившие в эфир слушатели клялись впредь покупать только «форды».

Рыночная доля «Форда», в отличие от постоянно уменьшающихся долей Джи-эм и «Крайслера», начала расти. Компании, конечно, было еще грести и грести до берега, но решение идти собственным курсом теперь явно окупалось. В чем-то «Форду» повезло, но в основном ему помогли собственные вовремя принятые решительные меры.

Весь апрель и начало мая Джи-эм и целевая группа боролись с другим «словом на букву Б» — брендами. Изначально Гарри Уилсон склонялся к тому, чтобы в обновленной Джи-эм на американском рынке было всего две марки: «Шевроле» и «Кадиллак». Одна была бы для массового рынка, а другая — для элитных покупателей, и обе охватывали бы все сегменты рынка, как «Тойота» и «Лексус».

Следовательно, среди жертв сокращения был бы и «Сатурн». С момента его создания в 1985 году много было сделано для того, чтобы, как выразился когда-то Роджер Смит, обеспечить «долгосрочную конкурентоспособность, выживаемость и успешность Джи-эм». Теперь же, к сожалению, «Сатурн» должен был пасть жертвой долгосрочного упадка Джи-эм. Особое трудовое соглашение, со всеми его высокопарными фразами о том, как работники «Сатурна» должны «заботиться о собственных рабочих местах и друг о друге», было уже много лет как отброшено. Да и завод в Спринг-Хилл больше не выпускал «сатурны» — там производились «шевроле». А некоторые автомобили «Сатурна» импортировались — импортировались! — из Германии. Марка потеряла индивидуальность, и продажи ее упали до уровня всего двух третей своего максимума в 1995 году. У Джи-эм не оставалось иного выбора, как отказаться от нее.

Двухмарочная модель предполагала также кончину «Сааба», «Хаммера», «Понтиака», Джи-эм-си, а также «Бьюика», чья славная история начиналась еще во времена Билли Дюранта и рождения самой «Дженерал моторс» во Флинте. «Бьюик» уже лишился былого блеска — один автосайт в апреле назвал его «завсегдатаем парковок у домов престарелых». Что же до Джи-эм-си, то ее пикапы были практически «шевроле», только «стероидного» экстерьера. Уилсону и его коллегам по целевой группе «Бьюик» и Джи-эм-си казались уже не полезными активами, а оттягивающей внимание и средства обузой.

Однако Хендерсон и его команда старались спасти марки-ветераны. Они указывали на то, что за последнее время «Бьюик» потихоньку вышел в лидеры рейтинга «Ди Джей Пауэр», и средний возраст покупателей его кроссовера «энклейв» 50 с небольшим лет, а вовсе не 60 с лишним. (Да и вообще, в наше время в 60 лет жизнь только начинается.) Кроме того, «Бьюик» стал лидером продаж в Китае, где он (возможно, и зря) считается символом американской роскоши.

Что же касалось Джи-эм-си, споры вокруг марки вышли на публичное обозрение в конце апреля, когда группа аналитиков устроила конференц-звонок с Хендерсоном. Один из аналитиков спросил, почему бы просто не сделать Джи-эм-си частью «Шеви», ведь их пикапы практически одинаковые.

«Хорошо, — ответил Хендерсон. — Джи-эм-си — ваша компания?».

Ответ был отрицательный.

Тогда Хендерсон объяснил, что Джи-эм-си «крайне прибыльна», поскольку она престижней «Шевроле». «А потому, — добавил он, — с деловой точки зрения нет смысла вставлять ее в „Шевроле“».

Иными словами, пикапы Джи-эм-си, украшенные брутальной радиаторной решеткой и рекламировавшиеся под кантри-мелодии, могли продаваться на тысячи долларов дороже, чем практически идентичные им, но более «прилизанные» пикапы от «Шевроле» для респектабельных матерей семейства. Именно такая практика «конструирования логотипов» годами стирала различия между многими моделями Джи-эм, и случай Джи-эм-си был, пожалуй, самый тяжелый.

«Бьюик» и Джи-эм-си создали для Уилсона трудную дилемму. Он знал, как хорошо руководство Джи-эм умеет находить поводы держаться за старое, и здесь мог быть как раз тот самый случай. С другой стороны, по отчетности компании выходило, что Джи-эм-си и «Бьюик» действительно приносили прибыль, и это было для Уилсона понятным аргументом.

Кроме того, он боялся пересоветовать или перекомандовать — по крайней мере, в тонкостях брендовой стратегии. А потому, несмотря на первоначальные опасения, Уилсон согласился поддержать включение «Бьюика» и Джи-эм-си в план реструктуризации компании.

Менять линейку автомобилей Джи-эм Уилсону было слегка не по специальности, зато структура капитала компании была как раз по его части. Он был убежден, что структура, установленная целевой группой для «Крайслера» — где 75 % капитала принадлежало «Фиату» и профсоюзу, — для «Дженерал моторс» не годится.

Этому действительно была масса причин. У «Крайслера» оставалось 17 миллиардов неоплаченных долгов, но теперь, при условии успеха всей затеи, разбираться с этими долгами придется «Фиату». (А если продажа не удастся — что же, выплата задолженности все равно будет чисто номинальной.) В случае же с Джи-эм вся задолженность оставалась на самой компании.

Нереально было бы и обменять акции Джи-эм на долговые обязательства перед ФАСБ, как СРА сделал это в «Крайслере». Почасовые кадры Джи-эм были в среднем на несколько лет старше крайслеровских, и профсоюзу некогда было ждать повышения стоимости акций в реструктуризированной компании.

Однако самым коренным различием между двумя компаниями, о котором никто не решался говорить вслух, было то, что целевая группа считала Джи-эм слишком крупной, чтобы пойти ко дну. На «Крайслер» же почти махнули рукой. Уилсон считал, что реструктуризация «Дженерал моторс» и минимизация долговых обязательств приведет к формированию такой же структуры капитала, как у «Тойоты», «Хонды» и «Фольсквагена», что максимизирует шансы Джи-эм на успех. Загвоздка же была в том, что для минимизации долга нужно было максимизировать продажу акций, а за ними в очередь никто не выстраивался.

И неудивительно, ведь у Джи-эм третий раз за последние пять месяцев кончались оборотные средства. Повседневные расходы компании: заработные платы, закупка деталей, электричество — до сих пор были выше выручки, несмотря на все усилия по снижению издержек. 22 мая министерство финансов выдало компании очередной 4-миллиардный заем. Таким образом получалось, что с декабря ей дали уже уже 20 миллиардов.

Через четыре дня истек срок публичной оферты Джи-эм по обмену долговых обязательств на акции. Разумеется, сумма обменянных на акции обязательств была совершенно неадекватной потребностям компании. Оставалось либо позволить Джи-эм пойти ко дну, либо снова мобилизовать правительственные ресурсы.

Итак, через 56 лет после того, как «Чарли-мотор» Уилсон заявил: «все, что на благо нашей стране, на благо и „Дженерал моторс“», молодой Гарри Уилсон (его однофамилец, а не родственник) решил сделать Америку крупнейшим акционером «Дженерал моторс». Американское правительство (поскольку других кандидатов не было) должно было получить 60 % акций Джи-эм в обмен на еще 30 миллиардов финансирования. Канадскому правительству полагалось 12,5 %, СРА — 17,5 %, а кредиторам без обеспечения — 10 %.

Как и в случае с «Крайслером», СРА хотел получить для ФАСБ не акции сомнительной стоимости, а наличные — даже когда целевая группа предложила выплатить профсоюзу 6,5 миллиарда привилегированными акциями, выплата дивидендов по которым происходила незамедлительно. Получив это предложение утром 20 мая, Геттелфингер попросил дать ему время на размышление и два часа гулял по улицам Вашингтона. В итоге он согласился.

Что же до кредиторов Джи-эм, всем владельцам необеспеченных долговых обязательств должны были полностью выплатить причитающиеся суммы (в отличие от Джимми Ли и его команды кредиторов первой очереди). У Джи-эм хватало активов, чтобы при ликвидации выплатить обеспеченные кредиты.

Однако держатели необеспеченных долговых обязательств Джи-эм, многие из которых были мелкими инвесторами, получали всего 12,5 цента на доллар. Банкротство Джи-эм неминуемо должно было причинить финансовый урон многим: дилерам, сотрудникам, кредиторам, акционерам — даже несмотря на то, что американские налогоплательщики непосредственно вкладывали 50 миллиардов долларов в спасение компании (а еще предполагались косвенные вложения). Таким образом, одна только эта сумма в два раза превышала 25-миллиардный «заем», о котором три детройтские компании в прошлом ноябре просили у конгресса. Скептическое отношение конгрессменов к 25-миллиардной сумме вполне оправдалось.

Соглашения по условиям спасения Джи-эм удалось достичь меньшей кровью, чем в прошлый раз, по сделке «Крайслера» с «Фиатом», однако появились другие проблемы. Финансовая структура Джи-эм строилась на сотнях, даже тысячах сделок, которые целевой группе нужно было понять, а иногда и «распутать».

К примеру, в сложную структуру долга компании входили облигации, выпущенные через целлюлозно-бумажную компанию в канадской провинции Новая Шотландия, чтобы их могли скупать канадские пенсионные фонды в соответствии с требованиями местного законодательства. Позднее же выяснилось, что большую часть этих облигаций все равно раскупили не канадцы, а нью-йоркские хеджевые фонды. Другой пример: у Джи-эм в Канаде было совместное предприятие с «Сузуки». Их завод перестал выпускать «сузуки» много лет назад, но за японцами так и оставалось 50 % капитала (чтобы завод продолжал получать низкопроцентные займы от японских банков).

Была еще и «Делфи», жизнедеятельность которой Джи-эм в последние три года поддержала 12 миллиардами (что почти в два раза превысило изначальную сумму займа, о которой просил Стив Миллер) и которая дополнительно приближала кончину Джи-эм. Теперь же Джи-эм еще и согласилась забрать у дочерней компании несколько крупных заводов, сведя на нет весь смысл выделения «Делфи» в отдельное юридическое лицо десяток лет назад. Оставшуюся часть «Делфи» планировалось продать при финансовой поддержке Джи-эм — то есть американских налогоплательщиков.

А между тем европейское отделение «Опеля» также страдало от убытков и просило помощи у германского правительства. Серджио Марчионне попытался предложить свою безденежную сделку и тут, но германские власти имели на «Опель» другие планы.

Кроме того, у Джи-эм было более 800 тысяч контрактов по всему миру с компаниями, поставлявшими ей все: от рекламных услуг до «дворников». Проводить ревизию их всех сейчас не было времени, но целевой группе нужно было «должно осмотреть» хотя бы тысячи из них, чтобы составить верное впечатление о размере и характере финансовых обязательств компании. Аналитики и финансисты, корпевшие над бухгалтерскими книгами Джи-эм, теперь понимали, почему компанией уже столько времени управляют экономисты, а не инженеры: просто, кроме них, в этой отчетности никто ничего не понимал.

Целевая группа была так занята анализом документации, что попросила Джи-эм и СРА самим провести переговоры по изменению трудовых правил для сокращения издержек. Без присмотра взрослых (или, в данном случае, молодежи) делегации компании и профсоюза быстро вернулись к старым капризам. По новому контракту Банк рабочих мест был упразднен, как и в «Крайслере», однако «новый порядок явок» так и разрешал сотрудникам шесть раз не явиться на рабочее место без уважительных причин, прежде чем их могли за это уволить. Гарри Уилсон об этом даже не знал, пока через пару недель не прочел в газетах.

Последний отсчет Джи-эм перед банкротством начался в пятницу 29 мая, с двухдневного заседания совета директоров в нью-йоркском офисе Джи-эм. Хендерсон, Рэй Янг и небольшой взвод юристов работали над содержанием заявления о банкротстве по главе 11, проектом новой структуры компании и мириадами других вопросов. Этот управленческий марафон был слегка сюрреалистичен, ведь настоящей властью в «Дженерал моторс» обладала только целевая группа, а вовсе не совет директоров. Однако с юридической точки зрения совет имел монополию на подачу заявления о банкротстве, как и на принятие отставки Рика Вагонера.

В субботу выжатый как лимон Янг вышел из офиса Джи-эм около десяти вечера. Дойдя до «Микки Мэнтлз», он купил себе гамбургер с пивом и в одиночестве сел смотреть «Ред Уингз» в плей-оффе Кубка Стэнли. Раньше он боялся банкротства, теперь же при мысли о нем почти испытывал облегчение. На следующий день, в воскресенье 31 мая, совет директоров Джи-эм снова собрался в восемь вечера. Большинство членов совета участвовали в заседании по телефону. К 8.45 заявление, подлежавшее подаче на следующее утро, было официально утверждено.

За более чем сто лет своего существования компания Билли Дюранта, Альфреда Слоуна и Харли Эрла — да и конечно же Роджера Смита с Риком Вагонером — успела повлиять на ход истории. Она установила в Америке власть корпораций, проявлявшуюся во всем, от их производственных мощностей до маслкаров. Теперь же, всего через семь месяцев после празднования своего векового юбилея, «Дженерал моторс» предстояло войти в историю по иному поводу.

В шесть утра в понедельник 1 июня 36-летний Дэйвид Марковиц сел в поезд «Амтрак», следовавший из Нью-Йорка в Вашингтон. Три дня перед этим молодой член целевой группы работал без сна, анализируя тысячи документов Джи-эм. Однако и теперь ему было не до сна: он был приглашен послушать речь Обамы и пропускать встречу с президентом не собирался.

В 6.03 утра караван юристов с документами потянулся в Федеральный суд по делам о банкротстве Нижнего Манхэттена. Первым было представлено заявление о признании банкротом «Шевроле-Сатурн Гарлем инк.». Это торговое представительство принадлежало «Дженерал моторс», и, согласно подсудности его заявления, дело о банкротстве головной компании также подпадало под нью-йоркскую юрисдикцию. По ряду вполне понятных причин никто не хотел вести этот процесс в Детройте.

Основное заявление, поданное в 7.57 утра, гласило, что 172 миллиарда обязательств Джи-эм намного превышают 82-миллиардную стоимость ее активов. Биржевая же стоимость акций компании, которая еще в апреле 2000-го (за два месяца до назначения Вагонера исполнительным директором) составляла 59,5 миллиарда долларов, теперь сошла на нет. «Банкротству в данном случае нет реальной альтернативы, — гласило заявление. — Нет ни партнеров для слияния, ни покупателей, ни инвесторов, готовых и способных приобрести Джи-эм… Данная операция [банкротство] является для компании единственным возможным способом избежать ликвидации, способной серьезно подорвать основы автопромышленности». Как ни печально и ни ужасно, все это было правдой.

Компанию предполагалось разделить на «Новую Джи-эм» («Кадиллак», «Шевроле», «Бьюик», Джи-эм-си и другие самоокупаемые части) и «Старую Джи-эм» («на выброс», включавшую «Сатурн», «Сааб», «Хаммер», «Понтиак» и другие части, которые при наличии покупателей можно было продать, а в противном случае — ликвидировать). Согласно плану реструктуризации, Джи-эм должна была закрыть еще до 14 заводов и сократить еще до 20 тысяч сотрудников к концу 2011 года.

Получилось, что сделанное в январе 2006-го предупреждение Джерри Йорка о том, что Джи-эм может затонуть через тысячу дней, сбылось с точностью до 30 суток. Джи-эм рухнула в водопад, хотя правительственный буксир и подобрал часть ее обломков и уцелевших пассажиров.

В 11.30 молодой Марковиц уже входил в зал, где должен был выступать президент, как вдруг его охватила слабость, подкосились ноги, и он понял, что не дойдет. Уилсон подставил ему свое плечо и помог добраться до медкабинета Белого дома. Похоже, Марковицу все же не суждено было встретиться с президентом.

За 9 минут до полудня Обама начал свое выступление с хороших новостей. Глубокой ночью, еще до того, как Джи-эм подала на рассвете свои заявления, суд по делам о банкротстве одобрил план реструктуризации «Крайслера». «Крайслер» пролетел через судебный процесс, как лихач через перекресток, что стало крупной победой Обамы и его целевой группы.

Президент не мог сдержать ликования, несмотря на то что недовольными кредиторами на решение суда уже была подана апелляция. «Обратите внимание, — сказал президент, — многие эксперты утверждали, что быстрое, хирургическое банкротство невозможно. Но они ошибались».

Обама продолжил: «Сегодня утром Джи-эм начала то, что успешно проделал „Крайслер“, подав заявление о признании банкротом по главе 11 при поддержке своих основных владельцев и правительства Соединенных Штатов. Процесс банкротства Джи-эм, скорее всего, потребует больше времени, чем в случае с „Крайслером“, поскольку Джи-эм крупнее и сложнее по структуре. Однако необыкновенный успех „Крайслера“ укрепляет мою веру в то, что и Джи-эм пройдет эту процедуру быстро, став более сильной и конкурентоспособной компанией».

Закончив выступление, Обама спустился в кабинет своего врача взять пару таблеток тайленола. Марковиц, все еще в полубессознательном состоянии, почувствовал, что вокруг что-то происходит, но не был уверен, что именно. А через пару минут он вдруг обнаружил, что пошатываясь пожимает руку президенту Соединенных Штатов.

Рукопожатие это было случайным, но совершенно заслуженным. Марковиц и остальные новички автомобильной целевой группы навели в Джи-эм больше порядка, чем в компании бывало за последние несколько десятков лет. Один только Банк рабочих мест был просто уму непостижим — как и горы долгов, прокрустовы трудовые правила, восемь марок машин и десятки моделей-двойников. Все это были «скелеты в шкафу» Джи-эм, о которых знали все, но не решался открыто говорить никто, и уж тем более не было желающих этот шкаф разобрать.

Вскоре после выступления Обамы Хендерсон устроил в Нью-Йорке пресс-конференцию, где его комментарии текущих событий были полны раскаяния, которое могло бы сильно шокировать его предшественников, правивших компанией в былые дни ее славы. «Дайте нам еще один шанс, — молил он телезрителей. — Та Джи-эм, которую знали многие из вас и которая слишком многих из вас подвела, теперь в прошлом». Судя по его речам, компания все-таки усвоила несколько нелегких уроков, хотя так ли это, могло показать только время.

«С этого момента мы будем стремиться к лучшему, — добавил Хендерсон. — Это не конец „Дженерал моторс“, а начало нового, лучшего этапа в нашей истории, которого мы ждали так долго и который начнется прямо сегодня». Этап был, конечно, новый, но вряд ли он мог стать лучше, чем ушедший золотой век Джи-эм (который, оглядываясь назад, можно назвать даже слишком благоприятным для компании, отучившим ее ставить интересы покупателя на первое место). Теперь «Дженерал моторс» становилась просто одной из многих автокомпаний. Конечно, большой и довольно важной, но уже не «„Майкрософтом“, „Эппл“ и „Тойотой“ в одном флаконе» (именно так назвала компанию в годы ее расцвета статья, опубликованная на следующий день в Wall Street Journal).

The Economist отдал должное новости о банкротстве Джи-эм, поместив на своей обложке изображение металлического динозавра из автозапчастей с капающим из пасти моторным маслом. Заголовок, соответственно, гласил: «Детройтозавр вымер».

«Дженерал моторс», по сути, положила начало корпорации в современном ее понимании, с профессиональными менеджерами, а не семейным руководством, с децентрализацией производства и централизацией финансового контроля. Она была пионером современного маркетинга, связей с общественностью, а также иерархической структуры марок, сделавшей автомобиль средством передвижения не только в пространстве, но и по социальной лестнице. Она задавала тон во всем, от стиля и дизайна машин до корпоративных программ медицинского страхования.

Компания пережила две мировых войны и Великую депрессию, а после Второй мировой обеспечила основу для построения экономического могущества США. К сожалению, эти самые успехи способствовали развитию в корпоративной среде халатности, высокомерия и гордыни. Эти же успехи создали предпосылки для оторванности от жизни руководства Джи-эм, которому не приходилось даже самостоятельно покупать автомобили, а также для перехода профсоюза от защиты прав рабочих к защите своего «права» постоянно получать деньги не работая.

Подай Джи-эм на банкротство еще пару лет назад, рынки ценных бумаг по всему миру обрушились бы в панике. Однако в день, когда это наконец-то произошло, 1 июня 2009 года, индекс Доу-Джонса даже поднялся на 221 пункт. Америка, как ранее Рэй Янг, испытывала почти облегчение. Свободней вздохнули и многие в Детройте: напряженное ожидание наконец-то кончилось.

Разумеется, не все одобряли решение вынуть 50 миллиардов из казны на спасение павшего промышленного колосса. Как выразился один автор письма в Patriot Ledger (Квинси, Массачусетс), правительственное вмешательство стало знаком «готовности Америки превратиться в провальную модель европейского социал-марксизма, где манипулируют банкротством. Что будет дальше?». По всей стране в изобилии пошли подобные, хоть иногда и менее цветистые разговоры о ползучем социализме, бюрократах, конструирующих машины и т. д.

Все это было вполне понятно: страна уже устала от государственного вмешательства в бизнес, особенно на фоне самостоятельности «Форда». Пометавшись от одного разрушительного решения к другому с 1999 по 2006 год, тот наконец осознал жизненную необходимость перемен. В 2009-м «Форд» сокращал задолженности, избавлялся от лишних дилеров и менял трудовые правила без всяких миллиардов от государства. Поскольку американская экономика до сих пор была на спаде, «Форд» все еще терпел убытки, однако достигнутый им прогресс показывал, что и Джи-эм с «Крайслером» могли бы избежать банкротства, будь у них получше руководство и побольше готовности действовать решительно, пока не поздно.

Но что было бы, если бы спасение «Крайслера» и особенно Джи-эм… не состоялось? Возможно, их крушение усугубило бы американский экономический кризис (худший со времен Великой депрессии). Возможно. Проверять эту возможность на практике было бы чистым безрассудством.

Сразу после начала процесса банкротства Джи-эм запустила на телевидении рекламный ролик, говоривший сам за себя. «Скажем начистоту: ни одной компании не захочется пройти через такое, — начинался клип. — Когда-то нужны были все восемь марок. Теперь все по-другому. Когда-то наша структура издержек позволяла нам быть конкурентоспособными по всему миру. Теперь все по-другому. Исправить ситуацию можно только путем обновления». Что же, это были как раз те самые аргументы, которые критики компании высказывали годами — и которые компания годами же отрицала.

Только время могло показать, простой ли это пиар-ход или Джи-эм действительно наконец поняла, что за любое промедление есть расплата, и чем дольше промедление, тем расплата суровей. В этом и заключался общий урок «Дженерал моторс» — старый, как Библия, и новый, как эпохальный обвал на Уоллстрит менее года назад.

Обновленная Джи-эм должна была подтвердить еще одну библейскую истину: перевоспитание и искупление грехов возможны.

ПОСЛЕСЛОВИЕ. ЕЩЕ ОДИН ШАНС.

Успех чуть не погубил Детройт. Сможет ли провал его спасти? С уверенностью ответить на этот вопрос невозможно, даже учитывая то, с какой скоростью «Крайслер» и Джи-эм прошли через процесс банкротства.

«Крайслеру» на это потребовалось всего 42 дня; апелляция на решение суда поступила в Верховный суд США, однако была быстро отклонена. «Дженерал моторс» понадобилось и того меньше — 40 дней, даже несмотря на то, что банкротство ее было вторым по масштабности в американской истории (после банкротства жульнического оператора связи «Уорлдком», развалившегося в 2002 году). По оценкам экспертов, дела Джи-эм и «Крайслера» должны были рассматриваться годами, а не неделями. Это было явной победой президента Обамы, хоть и далась она ему недешево.

Шестеренки в обоих судебных процессах подмазывались политическим влиянием нового популярного президента и щедрыми суммами, выделявшимися им из налогового бюджета. Помимо прямой помощи Джи-эм в размере 50 миллиардов и «Крайслеру» в размере 16 миллиардов долларов, более 40 миллиардов было направлено на поддержку Джи-эм-эй-си, «Крайслер файненшел», поставщиков автозапчастей, пенсионного фонда «Делфи» и налоговые кредиты Джи-эм.

Общая сумма выделенных средств превышала 100 миллиардов — этого хватило бы на покупку пяти миллионов автомобилей, что превышало совокупные автопродажи в США за первое полугодие 2009-го. Канадское и германское правительства также вложили миллиарды в спасение собственных подразделений «Крайслера» и Джи-эм. Возможно, часть этих денег и будет в конечном счете им возвращена, но, по всей вероятности, не более половины.

Однако все затраченные на спасение автопрома суммы не могли предотвратить гигантский урон и огромные тяготы, порожденные в Детройте, но затронувшие всю Америку. Закрыв 22 завода с 2004 по 2008 год, Джи-эм и «Крайслер» планировали закрыть еще 16 к 2011 году. Три детройтские автокомпании избавились или планировали избавиться от более трех тысяч дилерских представительств. События эти прервали нормальный ход жизни людей на каждом закрытом заводе и в каждом дилерстве, заставив их искать средства к существованию.

Джин Янг в Белвидере получил от «Крайслера» 75-тысячное выходное пособие (после вычета налогов вышло 48 тысяч), а также ваучер на 25 тысяч долларов для покупки нового автомобиля у «Крайслера». Он выбрал небольшой внедорожник «джип-либерти». Янг нанялся на полставки водителем школьного автобуса, а также планировал открыть свою небольшую фирму по установке антенн и спутниковых тарелок на жилые и офисные здания. Доход, по крайней мере в первое время, ожидался гораздо ниже заводского. Янг переживал за будущее своей семьи, но готов был бороться с трудностями. «Не так я его растил, чтобы он сейчас сложил ручки и жалел себя», — сказал его отец, Фред.

Сам же Фред продолжал полностью получать свою пенсию, и его кошмару о том, что придется в таком возрасте вернуться на работу, было не суждено сбыться. Однако за лекарства по рецепту и такие медицинские услуги, как стоматология (годами бывшие практически бесплатными), ему предстояло теперь платить больше.

Дилерство Джина Беннера в Саут-Пэрис, штат Мэн, снова стало приносить доход, благодаря своевременному сокращению издержек. Летом 2009-го помогла повысить автопродажи федеральная программа «Деньги за драндулеты», по которой гражданам, обменивавшим старые машины на новые, топливоэкономичные модели, предоставлялись налоговые возвраты в размере до 4500 долларов. Уже за первую неделю программы изначально выделенный на программу один миллиард долларов кончился, и конгрессу в срочном порядке пришлось изыскивать новые средства.

Похоже, скорость, с которой «Крайслер» и Джи-эм прошли по 11-й главе, развеяла старые страхи, что у банкротов никто не станет покупать автомобили. Все сотрудники «Бесси моторс сейлз», включая самого Беннера, принесли определенные жертвы, чтобы выбраться из кризиса. Но, по крайней мере, «Крайслер» не закрылся, и у них была работа.

Истории, подобные историям обоих Янгов и Беннера, случились со многими людьми. Все это было результатом проволочек в решении детройтских проблем — несмотря на то, что многие разумные личности признавали их с самого начала. Детройтская катастрофа не была неминуемой. Случилась она потому, что решения были непростыми и требовали не только интеллекта, но и смелости — которой ни верхушке СРА, ни руководству компаний не хватало. В конечном итоге многие хорошие люди стали жертвами плохой системы и всех вытекающих отсюда последствий.

Для многих руководителей Джи-эм и «Крайслера» последствия выразились в гораздо меньших пенсионных суммах и льготах, чем они планировали. Люди, десятилетиями копившие акции и опционы на них, вдруг обнаружили, что все их запасы на черный день сгорели. Руководители Джи-эм лишились части пенсии. То же относилось и к руководству «Крайслера», да и по две бесплатных машины в год теперь им не светило. Всем были разосланы уведомления о том, что служебные автомобили должны быть возвращены компании в десятидневный срок.

Членам СРА сообщили, что их медицинская страховка больше не покрывает виагру по рецепту. Тысячи рабочих, которые, как Джин Янг, согласились на выходное пособие, теряли свои места. Вновь же нанятым рабочим предполагалось платить лишь половину того, что получали их предшественники, согласно двухуровневой тарифной сетке, принятой СРА в 2007-м.

В общем, среди потерь, понесенных рабочими и руководством, были как серьезные, так и просто отражавшие былые излишества, которые и довели компанию до кризиса.

Вскоре после завершения процесса банкротства Джи-эм Стив Рэттнер и Гарри Уилсон вышли из целевой группы «на гражданку», а Рон Блум и несколько других членов команды остались, чтобы подбить оставшиеся счета. Они дали отпор конгрессменам, которые попытались помешать закрытию лишних заводов и дилерств на своих территориях (это, разумеется, были те же самые люди, которые в свое время протестовали против раздутой детройтской структуры издержек). Эти политики заняли классическую позицию «НеМО»: не в моем огороде.

Ценой невероятных усилий и жертв «Крайслер» и «Дженерал моторс» получили шанс выжить — и всякий, кому случилось пережить тяжелую болезнь, поймет, какой это бесценный дар. Обе компании запустили сборочные конвейеры в июле, после месяцев простоя, призванного сократить товарные запасы. Теперь перед компаниями стоят задачи в чем-то сходные, а в чем-то совершенно различные.

«Крайслеру» предстояло межконтинентальное слияние — а это, как компания уже знает по опыту с «Даймлером», дело непростое. К счастью, сотрудничество с «Фиатом» не начиналось со споров по поводу визиток и логотипов на салфетках, как это вышло с германцами.

Серьезные задачи «Фиата»: прервать свою череду неудач на американском рынке и управлять компанией, которая уже давно не выдает новых моделей. Его козыри — отличная марка «Джип» и надежный исполнительный директор Серджио Марчионне, которому теперь нужно быстро выдать на следующих автосалонах что-нибудь привлекательное от «Крайслера».

С Джи-эм же все сложнее, поскольку она намного больше. В процессе сокращения числа марок с восьми до четырех компания уже согласилась продать «Сааб» небольшой шведской компании под названием «Кенигсегг». Последняя выпускает менее 20 автомобилей в год, но все они — высокотехнологичные спортивные модели, каждая стоимостью более миллиона долларов. «Хаммер» согласилась купить китайская компания. Но вот легендарный когда-то «Понтиак», похоже, обречен был кануть в Лету.

Джи-эм договорилась было о продаже «Сатурна» Роджеру Пенске, бывшему гонщику, ставшему автопредпринимателем. Его идея заключалась в том, чтобы сделать марку этаким автомобильным «Костко».[78] Обычно автопроизводители собирают машины и реализуют их через независимые дилерства. Пенске же планировал сделать «Сатурн» оптовым распространителем, получающим машины у различных производителей и распределяющим между своими представителями.

Однако в конце сентября стало ясно, что сделка не состоится: Пенске не удалось договориться о поставках. Очередной дерзкий план спасения части Джи-эм провалился, и «Сатурн» закрылся, став в истории вечным памятником благим намерениям, не выжившим в жестокой реальности. В Спринг-Хилл до сих пор есть улица, названная в честь Дона Эфлина — харизматичного лидера СРА, который часть своей карьеры посвятил «Сатурну». По иронии судьбы, есть там и улица имени Стива Йокича — президента СРА, вознамерившегося уничтожить «Сатурн» и в этом деле преуспевшего. Теперь обоих уже нет в живых.

Как ни печально, но предстояло закрыть и «Ньюмми» — калифорнийское совместное предприятие Джи-эм и «Тойоты». Когда-то это был худший завод Джи-эм и поле постоянных боев между рабочими и менеджментом. Под руководством «Тойоты» он превратился в завод образцовых производительности и качества, на котором применялись стратегии сотрудничества менеджмента и рабочих, которые, к сожалению, так и не захотели широко внедрять Джи-эм и СРА. А в 2009-м как Джи-эм, так и «Тойота» страдали от избытка производственных мощностей, что и подписало «Ньюмми» смертный приговор.

После длительных внутренних пререканий Джи-эм решила не продавать «Опель» с его европейским бизнесом. Это сохраняло за ней статус международной компании, однако затрудняло выход из кризиса.

Из процесса банкротства Джи-эм вышла всего с 17,6 миллиарда задолженности — что составляло всего треть ее изначального долгового бремени. В конце 2009 года компания имела штат из 70 тысяч человек в Америке — менее 12 % его пикового размера тридцать лет назад, когда Джи-эм была крупнейшим частным работодателем в стране. Сокращение масштабов компании требует сокращения численности руководства, сказал Фриц Хендерсон, пообещав урезать руководящий состав Джи-эм на 35 %.

Он также заявил, что начнет менять культуру компании, хотя начал набор нового окружения с людей, которые, как и он сам, работали в Джи-эм всю жизнь. Не самое многообещающее начало для компании, нуждающейся в культурной революции. Тем не менее Хендерсон публично признал, что другого шанса у компании уже не будет. Белый дом подкрепил его слова своим заявлением о том, что в случае очередного краха детройтские автопроизводители больше не получат государственных денег, поскольку это было бы просто нецелесообразно.

Кроме изменения культуры серьезным испытанием для Джи-эм должно было стать и восстановление популярности «Кадиллака» и «Шевроле», Покупатель должен брать их за их качества, а не из-за крупных скидок. И конечно же компании нужны рабочие, которые сами бросятся чинить неисправный механизм на конвейере, а не станут ждать, пока мимо не пройдет другой рабочий, в обязанностях которого прописан ремонт именно этой детали. Так что СРА культурная революция нужна не меньше, чем самой Джи-эм.

Гадать же, случатся все эти перемены или нет, дело неблагодарное. Несмотря на громадные масштабы и многолетние производственные циклы автопромышленности, в ней бывали случаи невероятно быстрых изменений. Немногие могли предугадать, что «Крайслер» переживет 1980 год, «Ниссан» восстановится в 2000-м, а «Фиат» выйдет из кризиса в 2005-м. Кто мог подумать, что «Форд» еле протянет с 2000 по 2006 год, а в 2009-м окажется сильнейшей автокомпанией в Детройте.

Ободряющий знак американским автопроизводителям неожиданно подал неизменно прямолинейный Майк Джексон из «Аутонейшен». Он, годами скупавший торговые представительства импортных марок и избегавший отечественных производителей, вдруг решил приобрести дилерства «Шевроле» и «Форда». По его расчетам, это две сильнейшие детройтские марки, и дела их должны были наладиться. А вот дилерств «Доджа» и «Джипа» не было в его списке покупок — по крайней мере, пока.

Новая ситуация определенно изменит характер векового соперничества между «Фордом» и «Дженерал моторс». «Форд» отягощен полным долговым бременем, но делам Джи-эм определенно повредит постыдное клеймо «Госаврал моторс».

Вполне возможно, что в результате «Форд» сместит «Дженерал моторс» с пьедестала крупнейшей американской автокомпании, впервые за 80 с лишним лет. Но и звание крупнейшей американской автокомпании будет предполагать не то, что оно значило в былые времена.

Ни одному автопроизводителю уже не добиться такого статуса, какой имела в свой золотой век Джи-эм, владевшая тогда половиной рынка и предоставлявшая остальным автокомпаниям мира драться за оставшуюся половину.

Теперь 5–6 автопроизводителей: «Форд», Джи-эм, «Тойота», «Хонда», «Ниссан» и, возможно, «Крайслер» — получат по 10–20 % американского авторынка, структура которого станет напоминать расклад на европейском рынке в последние несколько десятилетий. Вместо «Большой тройки» Америка получит «Среднюю шестерку». Всем компаниям придется поспевать за быстрыми изменениями в современных технологиях, производить больше газоэлектрических гибридов и, возможно, в итоге перейти на водородные топливные элементы.

Но, несмотря на все перипетии судьбы Детройта, ясно одно: американцы всегда будут любить свои машины, будь они «хондами» или гибридами, «шевроле» или «джипами» — как любят их уже больше века.

Уж это-то останется неизменным.

БЛАГОДАРСТВЕННОЕ СЛОВО.

Мне хотелось бы поблагодарить многих людей за их помощь и моральную поддержку в создании этой книги — собственно говоря, их так много, что перечислять всех было бы нецелесообразно. Кроме того, некоторые из моих главных помощников попросили не называть их имен, и я, разумеется, уважаю их пожелания. Из тех же, кого я могу здесь перечислить, самую горячую благодарность я выражаю Скотту Мойерсу и Эндрю Уайли из «Уайли эйдженси», а также моим потрясающим редакторам из издательства Random House — Сьюзан Меркандетти, Миллисент Беннет — и их отличному помощнику Бену Стайнбергу. Отдельное спасибо Мит Спирс. Во время моих регулярных поездок в Детройт многие мои хорошие друзья, живущие там, открывали мне свои двери и сердца: Логан и Эдри Робинсон, Джо и Джен Мак-Миллан, Гэри и Лесли Миллер, Эл и Кэти Ратледж и др. Сьюзан Инсли и Скотт Уитлок оказали мне неоценимую помощь в изучении ранних лет становления «Хонды» на американском рынке. Джим Фицпатрик, с его многолетним опытом работы в «Дженерал моторс», и его жена Джен подали мне много отличных идей (справедливо критикуя мои тогдашние взгляды). Фред и Джин Янги из Белвидера, штат Иллинойс, а также Джин Беннер из Саут-Пэрис, штат Мэн, позволили мне взглянуть на детройтскую драму 2008–2009-го с точки зрения участников событий.

Сердечно благодарю двух своих коллег-писателей Джеймса Б. Стюарта и Джонатана Ни за дружбу и слова ободрения. Особую признательность я выражаю группе друзей и бывших коллег из The Wall Street Journal и «Доу-Джонс», в том числе Джону Столлу, Джо Уайту, Питеру Канну, Ирву Хокадею, Лесли Хилл, Тунку Варадараджану, Нилу Липшуцу, Ховарду Дикману, Робу Поллоку и Полу Джидо. Многие мои друзья из Гольф-клуба округа Моррис в Нью-Джерси с готовностью составляли мне компанию, когда мне хотелось подышать свежим воздухом, погонять шары (желательно на 220 ярдов с одного удара и по прямой) и отдохнуть от писательства.

Ценнее же всего была для меня поддержка моей семьи: жены Сьюзи, наших троих любимых сыновей и моего брата Ларри, бизнес-редактора The New York Times и несомненно лучшего журналиста в нашей семье.

КОММЕНТАРИИ.

Глава 1. Слабых здесь убывают и едят.

16 «Наш союз сделал все возможное…» — Krolicki К., Kim S. SUVs at Altara. «Reuters», 7 декабря 2008 г.

20 «…рекомендовал установить новые, отдельные доски…» — из служебной записки комитета Джи-эм по изучению досок объявлений. 23 ноября 1988 г.

20 «Может, надо было не злиться на него за „тойоту“…» — из интервью автора с ушедшими на пенсию руководителями Джи-эм, взятого автором в марте 2009 г.

22 «Мы провели такие коренные изменения не по собственной воле…» — Lutz R. A. Guts. Laws of Business from One of the Most Innovative Business Leaders of Our Time, New York, John Wiley & Sons, 2003, p. 12, выделение по оригиналу.

22 «Этот цикл достиг наивысшего пика…» — McCracken J. et al. Delphi Bankruptcy Filing Expected. Wall Street Journal, 8 октября 2005 г.

Глава 2. Династия и судьба.

28 «Я сделаю автомобиль для широких масс…» — Lewis D. L. The Public Image of Henry Ford. Detroit: Wayne State University Press, 1987, p. 43.

30 «…дополнительные средства использовались исключительно на улучшение…» — Labor: Model Т Tycoon. Time, 17 марта 1941 г.

30 «…своим социальным начинанием совершил…» — Wall Street Journal, передовица, 7 января 1914.

30 «Если работодатель не делится своим богатством…» — Ford H. and Crowther S. Today and Tomorrow (Garden City, N.Y.: Doubleday Page & Co., 1926), p. 141.

34 «Да не будет никаких неприятностей…» — Weisberger В. A., The Dream Maker. Boston: Little, Brown, 1979, p. 188.

36 «…одевался, как в Нью-Йорке…» — Farber D. Sloan Rules. Chicago: University of Chicago Press. 2002, p. 67.

41 «предъявил „Дженерал моторс“ новое требование…» — International News Service. 31 декабря 1936 г.

44 «Мистер Форд, по-моему, это все гроша ломаного не стоит». — Railton A. The Beetle: A Most Unlikely Story. Verlagsgesellschaft Eurotax AG, 1985, p. 109.

Глава 3. Дни славы «пони» и «козлов».

48 «Если „Форд“ добьется успеха…» — служебная записка Зоры Аркус-Дантова руководству «Шевроле». Из коллекции Национального музея «Корвета», Боулинг-Грин, штат Кентукки.

49 «…контролировать не более 50 % рынка…» — из статьи First Among Equals. Time, 2 января 1956 г.

49 «Стоя на месте…» — см. там же.

49 «…визуальным развлечением». — «История дизайна „Дженерал моторс“», пресс-релиз Джи-эм, май 2006 г.

56 «…сделали бабуле накладную грудь». — lacocca L. and Novak W. lacocca. New York: Bantam Dell, 2007, p. 71.

Глава 4. Дрянные машины и рабы бензоколонки.

64 «…инфляционным по определению…» — Flint J. General Motors and Union Reach Terms for Pact. The New York Times, 12 ноября 1970, p. 1.

68 «Собрание пришлось на Пепельную среду». — Из интервью с членом руководства «Дженерал моторс», взятого автором 13 мая 2009 г.

69 «Я, откровенно говоря, не представляю себе…» — Flint J. Henry Ford Pessimistic on Foreign Autos: Doubts Detroit Can Compete. The New York Times, 14 мая 1971 г.

69 «…прижимать к ногтю автопромышленность…» — см. там же.

70 «Глава компании Джеймс М. Рош…» — Wright P. On a Clear Day You Can See General Motors. London. Sidgwick & Jackson. 1979, p. 158.

71 «Кроме того, „вега“ не исполнила…» — см. там же.

72 «Автомобили постоянно сходят с конвейера…» — Labor Sabotage at Lordstown? Time, 17 февраля 1972 г.

75 «Я бы лучше купила отечественную». — Из интервью с Деборой Арнесен, взятого автором в феврале 2009 г.

77 «С 1972 по 1975 год затраты на пенсионное обеспечение членов СРА…» — Lowenstein R. While America Aged. New York. Penguim Press, 2008, p. 42.

77 «Пенсионные расходы существенно превысили…» — см. там же.

77 «Мы знали, что тенденция…» — Boryczka R. Archives of Labor and Urban Affairs: A UAW Chronology, 1935–1990, Reuther Labor Library, Wayne State University.

77 «У членов нашего профсоюза самые лучшие контракты…» — из интервью автора с Джеффом Бикерстаффом, помощником менеджера отдела маркетинга Базза Хэммера, взятого автором в апреле 2009 г. По воспоминаниям Бикерстаффа, эта беседа между Вудкоком и Хэммером имела место осенью 1978 г.

78 «С 1971 по 1974 год цена „веги“ стандартной комплектации…» — Spinello R. Complete History 1970–1977 Including Yearly Changes. Virtues & Vices. Cosworth, '71 Press, online at http://H-body.org.

78 «Владелец злосчастного „олдса“ подал жалобу…» — End of the Great Engine Flap, Time, 2 января 1978 г.

80 «Как будто огромная напалмовая бомба рванула…» — Fire Came from Fuel Tank Area. Associated Press article in The Globe and Mail, 18 января 1980 г.

81 «…трубка, идущая от крышки бензобака…» — Dowie. Pinto Madness. Mother Jones, сентябрь/октябрь 1977 г.

81 «Горящие „пинто“ стали…» — см. там же.

81 «…такие крупные издания…» — Ford Pinto Scored in Magazine on Peril from Fire. Associated Press article in The New York Times, 11 августа 1977 г.

82 «… „Форд“ выиграл государственный контракт на сумму 19,2 миллиона…» — сообщение службы новостей Dow Jones от 6 мая 1980 г.

83 «Обычное оправдание таким просьбам…» — передовица Washington Post, 2 августа 1979 г.

Глава 5. «Хонда» на кукурузных полях.

86 «Однако когда американская сторона стала требовать детальных…» — из интервью с Шиге Йошидой, взятого автором 8 января 2009 г.

86 «…не будет стоять японский двигатель». — Из цитируемой книги lacocca L. and Novak W. lacocca, p. 108.

88 «…просто четырехколесным мотоциклом». — Sato M. The Honda Myth. New York, Vertical, 2006 г.

90 «Простой японский парень…» — из интервью с Йошидой.

91 «Хиппи, — сказал он. — Синие джинсы». — см. там же.

92 «…мы летим завтра же». — Из интервью с Джимом Дуэрком, взятого автором 5 ноября 2008 г.

92 «…вся поездка заняла только четыре с половиной дня…» — см. там же.

93 «Одним из первых подавших заявление…» — из интервью с Элом Кинзером, взятого автором в марте 2009 г.

94 «Кинзер пытался было сказать…» — см. там же.

94 «Я считал, что работать там было ошибкой…» — из интервью с Брэдом Олти, рабочим, а впоследствии и менеджером на заводе «Хонды», взятого автором в октябре 2008 г.

95 «Главное тогда были сроки — безумно короткие сроки…» — из интервью с Тоши Амино, взятого автором в октябре 2008 г.

96 «А где в Колумбусе аэропорт?» — из интервью с Йошидой.

97 «Профсоюз вполне обоснованно считал мэрисвейлский завод…» — из интервью с преподобным Питером Лаарманом, бывшим директором СРА по связям с общественностью, взятого автором 9 января 2009 г.

98 «Они определенно ожидали от своих „специалистов“…» — из интервью с Эдом Бьюкером, бывшим менеджером на заводе «Хонды», взятого автором 14 января 2009 г.

99 «Значит, мы будем бороться». — Из интервью с Чэном Кохраном, консультантом «Хонды», взятого автором в октябре 2008 г.

100 «Главный удар принял на себя Йошида…» — из интервью с Йошидой.

Глава 6. Покаяние, перерождение, рецидив.

102 «Только никто… не осмеливался сказать…» — из цитируемой книги lacocca L. & Novak W. lacocca, p. 102.

109 «…днях рождения, благотворительных мероприятиях и бар-мицвах…» — The Wall Street Journal, 4 января 1985 г.

109 «Хочешь сказать, что нас поимели из-за того, что мы стояли рядом?» — из интервью с бывшим членом руководства «Крайслера», вышедшим на пенсию, взятого автором в 2009 г.

110 «…более 400 лучших черт автомобилей конкурентов во всем мире…» — из рекламной брошюры «Форда» за 1986 г., находящейся в «Коллекции истории национальной автопромышленности» Детройтской публичной библиотеки.

114 «…гарантированы, как никогда в истории…» — McCracken J. Idle Hands. The Wall Street Journal, 1 марта 2006 г.

116 «…назвал его директором года». — Financial World, выпуск за апрель 1985 г.

116 «…херувимом „Дженерал моторс“…» — Hampton W. J. and Edid М. Business Week, 17 июня 1985 г.

116 «…„Крайслер“ диверсифицируется…» — из письма Ли Якокки, сопровождавшего годовой отчет «Крайслера» за 1985 г. «Коллекция истории национальной автопромышленности» Детройтской публичной библиотеки.

118 «…комичные случаи сбоев программ автоматизации». — Nag A. Auto Makers Discover «Factory of Future» Is Headache Just Now. The Wall Street Journal, 13 мая 1986 г.

119 «Роджер Смит работает над чем угодно…» — из интервью с Г. Россом Перо, взятого Дороном Левиным и Полом Инграссия в Далласе в мае 1986 г.

119 «Если в ЭДС увидят змею…» — Ross Perot's Crusade. Business Week, 6 октября 1986 г.

120 «А какой у нас план Б?» — из интервью с бывшим членом руководства Джи-эм, взятого автором в 2009 г.

121 «…это совершенно законно…» — Hector G. Cute Tricks jn the Botton Line. Fortune, 24 апреля 1989 г.

121 «…отражали возврат компании…» — из письма Ли Якокки к акционерам, сопровождавшего годовой отчет «Крайслера» за 1989 г. «Коллекция истории национальной автопромышленности» Детройтской публичной библиотеки.

124 «…вас сегодня трое против одного…» — из интервью с Бобом Стемпелем, взятого автором в 1990 г.

126 «Мы осознаем необходимость срочных перемен…» — из письма Джона Ф. Смита к акционерам, сопровождавшего годовой отчет «Дженерал моторс» за 1992 г. «Коллекция истории национальной автопромышленности» Детройтской публичной библиотеки.

Глава 7. «Автомобильный Иисус» и внедорожники.

128 «Руководители „Хонды“ говорили друг другу…» — из интервью с бывшим членом руководства компании, взятого автором в 2009 г.

130 «…задал хорошую трепку знаменитому „чероки“». — Cauchon et al. What's Hot, What's Not. USA Today, 24 декабря 1990 г.

130 «Люди из „Форда“ выбирают пикапы „шеви“». — Lipman J. Feud Revs Up Over Chevy's «Ford» Ads. The Wall Street Journal, 11 января 1990 г.

131 «Кроме родной мамы…» — Chappel L. Billmyer Sentence Satisfied Ex-Dealer. Automotive News, 9 октября 1995 г.

131 «Он выставил Биллмайера…» — см. там же.

132 «…целованием кольца». — Из материалов дела «Соединенные Штаты против Джона У. Биллмайера», Апелляционный суд США, 1-й округ, дело номер 95-2147.

133 «…ролексовыми совещаниями». — Jenkins Н. Tis the Season of Sin at Honda. The Wall Street Journal Europe, 18 декабря 1996 г.

133 «…Карджизес…» — Higman S. Bribe Case Streers Honda to Court. Baltimore Sun, 21 июля 1996 г.

133 «Кардиджес мог это устроить…» — см. там же.

133 «Еще один „друг“ купил…» — Krueger В. Auto Tycoon Hendrick Indicted. Raleigh (NC) News and Observer, 5 декабря 1996 г.

133 «…один дилер в Новой Англии…» — см. Jenkins Н. Tis the Season of Sin at Honda.

134 «…по соглашению сторон». — См. материалы дела «Соединенные Штаты против Джона У. Биллмайера».

135 «…можно обвинить в небрежности…» — Bennett J. Four Former Honda Employees Sentenced in Kickback Case. The New York Times, 26 августа 1995 г.

137 «Все, что они могут, — это смягчить ущерб». — Sutel S. Japan Carmakers Losing U.S.Sales. Seatle Post-Intelligencer, 17 марта 1994 г.

138 «…новый „рэм“ сбросили…» — Bradsher К. High and Mighty: The Dangerous Rise of the SUV. New York. Public Affair, 2004. p. 95.

139 «…но к 1995-му соотношение изменилось…» — Ward's Automotive Yearbook, 1996 г.

142 «Хорошо бы все так и оставалось, как идет сейчас». — Из интервью с бывшим членом руководства «Крайслера», взятого автором в 2009 г.

143 «Мы просто запрыгали от радости…» — см. там же.

144 «У нас хватит масштабов, прибыльности и охвата…» — из интервью с другим бывшим членом руководства «Крайслера», взятого автором 21 апреля 2009 г.

145 «Однако, когда с новой машины сняли покрывало…» — из интервью с бывшим членом руководства «Форда», взятого автором в 2009 г.

146 «Работать в нашей отрасли сейчас просто замечательно…» — White G. L. et al. Bumper Crop. The Wall Street Journal, 8 января 1999 г.

Глава 8. С места в овраг и упущенные возможности.

147 «…самый большой автоэкспонат…» — General Motors Begins Construction of Largest Auto Show Exibit in North America. PR Newswite, 12 ноября 1999 г.

149 «На церемонии схода с конвейера…» — из интервью с бывшим членом руководства «Тойоты», взятого автором в 2009 г.

151 «Дон читает книжки…» — из интервью с вышедшим на пенсию сотрудником СРА, взятого автором в 2009 г.

152 «Наша работа состояла в том, чтобы не дать руководству компании руководить…» — из интервью с Майком Беннетом, взятого автором 13 марта 2009 г.

153 «…самой серьезной угрозой нашему благополучию…» — см. там же.

154 «…как рай; чистый, красивый, новый завод…» — из интервью с Энн Фокс, взятого Дж. Хэлпертом в марте 2009 г.

154 «И люди были более преданы своему делу…» — см. там же.

154 «Люди постоянно огрызались…» — из интервью с бывшим членом руководства «Сатурна», взятого автором в 2009 г.

154 «А что тогда остальные марки Джи-эм?» — Kerwin К. Saturn: GM Finally Has a Real Winner. Business Week, 17 августа 1992 г.

154 «Один член руководства…» — из интервью с Элмером Джонсоном, бывшим исполнительным вице-президентом Джи-эм, взятого автором в 2009 г.

155 «СРА благодарит брата Эфлина…» — из брошюры по итогам собрания СРА от 20 июля 1989 г. Трудовая библиотека Уолтера Рейтера, Университет Уэйн.

156 «Конкурентоспособна ли еще Америка?..» — Gwynne S. С. Can America Still Compete? Time, 29 октября 1990 г.

156 «…до самых печенок…» — см. там же.

156 «…Шинджираренай!» — Из интервью с бывшим членом руководства «Хонды», взятого автором в 2009 г.

157 «Загорелись энтузиазмом и дилеры». — Из интервью с Томом Зимбриком, взятого Дж. Хэлпертом в марте 2009 г.

160 «Во всех этих сделках Майк Беннет пытался играть роль…» — из интервью с Беннетом.

160 «Это был Стивен Ф. Йокич…» — Jones Т. Y. Stephen P. Yokich, 66, Former President of UAW. Los Angeles Times, 17 августа 2002 г.

161 «Мудак ваш кардинал!..» — Из интервью со Стивеном Йокичем, взятого Джейкобом Шлезингером и Полом Инграссия в 1988 г. в Детройте.

163 «Это был один из примеров совершенно бредовой ситуации…» — Healey J. R. and Maynard M. The Uncivil War. USA Today, 29 июня 1988 г.

164 «В результате забастовки…» — Associated Press Financial News, 16 июля 1998 г.

164 «Бред какой-то…» — Healey and Maynard. The Uncivil War.

165 «…полагалось вести „таблицы очков“…» — Maynard M. Toasting New Harmony. USA Today, 16 декабря 1998 г.

166 «…строить свои „экономичные и гибкопрофильные“ заводы…» — Donlan Thomas. Now a Strike of Capital. Barron's, 10 августа 1998 г.

166 «…мирные переговоры с Йокичем…» — Maynard M. Toasting New Harmony.

168 «Я полон оптимизма…» — Sedgwick. GM Plan to Reinvent Factory Gets Cautious OK from UAW. Automotive News, 18 января 1999 г.

168 «Я в их обсуждениях не участвовал». — Bott J. and Evanoff Т. President of Auto Workers Union Undecided on General Motors' Car Plan. Detroit Free Press, 13 января 1999 г.

169 «… „надеть намордник“ на Марка Хогана…» — Sedgwick. GM Comments on Yellowstone Get Frosty Response from UAW. Automotive News, 17 мая 1999 г.

169 «Говорят, тебя тут глава СРА уволил?..» — Из интервью с Марком Хоганом, взятого автором 10 февраля 2009 г.

169 «Мне придется уйти в тень». — Evanoff T. То Please Union, General Motors Quiets Talk on New Manufacturing Plans. Detroit Free Press, 27 мая 1999 г.

170 «…считал Йокича агрессором…» — из интервью с Артом Бейкером, 11 марта 2009 г.

170 «Проснусь иногда ночью…» — из интервью с Беннетом.

Глава 9. Из князей обратно в грязи.

172 «В итоге гостям дали прокатиться…» — White G. L. Test Drives and Presidents Help Lubricate a Car Merger. The Wall Street Journal, 18 сентября 1998 г.

172 «Счастливо, ребята!» — Vlasic B. and Stertz B. A. Taken for a Ride. New York. HarperBusiness. 2011. p. 292.

173 «…проблема размера визитных карточек». — Из интервью с бывшим членом руководства «Даймлера-Крайслера», взятого автором в 2009 г.

173 «…ради новых…» — см. там же.

176 «…снова заняться тем, что у нас хорошо получается…» — из интервью с Джеймсом Холденом, взятого автором 23 октября 2009 г.

177 «Моим самым большим деловым просчетом…» — из интервью с другим бывшим членом руководства «Даймлера-Крайслера», взятого в 2003 г.

177 «Если бы этот бизнес-план был фильмом…» — из интервью с Холденом.

179 «Это было необходимо…» — Burt T. Lambert R. The Schrempp Gambit. The Financial Times, 30 октября 2000 г.

180 «…оккупированным „Крайслером“». — Flint J. Occupied Chrysler. Ward's Auto World, ноябрь 1999 г.

180 «…усадить зады в кресла». — Hyde J. Focus on «Getting Buuts into Seats» at Chrysler. Reuters, 28 марта 2001 г.

182 «Что, восстановил монархию…» — Taylor III A. The Fight at Ford: Behind Bill's Boardroom Struggle. Fortune, 3 апреля 2000 г.

182 «…нанял для себя „экзекьютив-коуча“…» — из интервью с бывшим членом руководства «Форда», взятого автором в 2009 г.

183 «…Нассер поручил группе фордовских специалистов…» — из интервью с другим бывшим членом руководства «Форда», взятого в 2009 г.

183 «Я вижу здесь слишком много белых мужских лиц». — Из интервью с вышедшим на пенсию членом руководства «Форда», взятого автором в 2009 г.

184 «…австралийский синий». — Из интервью с действующими и бывшими членами руководства «Форда», взятых автором в 2009 г.

184 «…почти ни дня не проходило без драки». — Morris B. Idealist on Board: This Ford is Different. Fortune, 3 апреля 2000 г.

186 «…помесь Ала Гора и Крокодила Данди». — Taylor III A. Jac Nasser's Big Test. Fortune, 18 сентября 2000 г.

186 «Высокопоставленный консультант из Вашингтона…» — из интервью с бывшим членом руководства «Форда», взятого автором в 2009 г.

186 «Похоже на двух котов…» — Power S. and Ansberry C. Bridgestone/Firestone Says It Made «Bad Tires». The Wall Street Journal, 13 сентября 2000 г.

187 «…никто не справился бы лучше Жака Нассера…» — Simison R. Behind the Wheel: For Ford CEO Nasser, Damage Control Is the New Job One. The Wall Street Journal, 11 сентября 2000 г.

188 «Это решение для меня лично было болезненным…» — White J. B. et al. Ford Intends to Replace Millions of Tires. The Wall Street Journal, 23 апреля 2001 г.

188 «10 подчиненных Джека Уэлча готовы пойти за него…» — Taylor III A. Crunch Time for Jac. Fortune, 25 июня 2001 г.

190 «В октябре он попытался нанять главой отдела продаж Джима Холдена…» — из интервью с Холденом.

190 «Вот это да, как будто „Львы“ выиграли матч…» — Jons T. Y. Bill Ford Takes Reins. Los Angeles Times, 31 октября 2001 г.

190 «Моя цель не в том, чтобы удержаться как можно дольше в этой должности…» — Mateja J. Taking a Spin with GM's CEO-in-Waiting. Chicago Tribune, 18 февраля 2000 г.

191 «…старшим братом Рика», — из интервью с бывшим членом руководства «Фиата», взятого автором в 2009 г.

192 «Вагонер заупрямился было…» — см. там же.

192 «Около полуночи в воскресенье…» — Kerwin K. et al. For GM, Once Again. Little Ventured, Little Gained. Business Week, 27 марта 2000 г.

194 «В „Forbes“ появилась статья под заголовком…» — Flint J. Time to Praise GM. Forbes, 10 декабря 2001 г.

194 «Ожидалось, что Вагонер будет осторожен…» — Taylor III A. Finally GM Is Looking Good. Fortune, 1 апреля 2002 г.

194 «Однако когда эти рекомендации…» — из интервью с бывшим членом руководства Джи-эм, взятого автором в 2009 г.

196 «Конец дешевой нефти». — Из интервью с другим бывшим членом руководства Джи-эм, взятого автором в 2009 г.

197 «В трудные времена…» — Reiter C. DaimlerChrysler Won't Back Away from Global Plan. Dow Jones Newswires, 8 апреля 2004 г.

200 «Не люблю размахивать шашкой…» — Hakim D. A UAW Chief Awaits a GM Showdown. The New York Times, 23 июня 2005 г.

200 «Мы считаем, что автобизнес…» — из пресс-релиза Джи-эм от 19 января 2005 г.

Глава 10. Ураган в Детройте.

221 «…затраты компании на здравоохранение…» — Welch D. GM Is Losing Traction. Business Week, 7 февраля 2005 г.

223 «В марте 2005-го цена за баррель сырой нефти…» — Ball J. and White J. B. Rising Gasoline Prices Threaten Viability of Biggest SUVs. The Wall Street Journal, 22 марта 2005 г.

224 «…значительных годовых потерь…» — из пресс-релиза Джи-эм от 16 марта 2005 г.

224 «Пенсионная ноша…» — Welch. GM Is Losing Traction.

229 «У нас проблема…» — из интервью со Стивом Миллером, взятого автором 10 января 2009 г.

230 «Никому не захочется быть руководителем…» — Fox J. A CEO Puts His Job on the Line. Fortune, 2 мая 2005 г.

232 «В очередной раз мы с отвращением наблюдаем…» — из пресс-релиза СРА от 8 октября 2005 г.

232 «За всей этой финансовой драмой…» — из интервью со Стивом Миллером, взятого автором 12 октября 2005 г.

232 «„Большую тройку“ ожидают неприятности и помимо…» — см. там же.

233 «Наши люди возмущены…» — White J. B. and McCracken J. GM Presses UAW for Health-Care Deal. The Wall Street Journal, 15 октября 2005 г.

233 «Радикальные шаги…» — White J. B. and Hawkins L. Jr. GM Cuts Deeper, The Wall Street Journal, 22 ноября 2005 г.

234 «Начался он плохо…» — Brown P. et al. Wagoner: 2005 Began Poorly, Then Worsened. Automotive News, 19 декабря 2005 г.

234 «А еще можно ногу себе прострелить…» — Gow D. DaimlerChrysler Shareholders Rebel. The Guardian, 7 апреля 2005 г.

235 «…всегда останется крайслеровцем». — Clanton B. and Tierney C. How Zetsche Won Top DCX Job. Detroit News, 31 июля 2005 г.

242 «…в интересах Джи-эм на данный момент». — Langley M. Pre-emptive Strike. The Wall Street Journal, 5 июня 2006 г.

242 «Я не работал бы исполнительным директором…» — см. там же.

243 «Я не могу дать этому оправдания…» — из обращения Рика Вагонера к акционерам Джи-эм от 28 апреля 2006 г.

246 «Кем этот вегасский себя возомнил?» — Langley M. et al. Road Warriors. The Wall Street Journal, 7 октября 2006 г.

248 «Нелогично и безответственно было бы говорить…» — Automotive News, 27 сентября 2006 г.

248 «Наша компания добилась значительных улучшений…» — из письма Джерома Йорка к Джи-эм об увольнении по собственному желанию от 6 октября 2006 г.

249 «В этом году мы работаем прибыльно…» — Brown P. and Wilson A. Bill Ford: Company Is in Crisis, Not Chaos. Automotive News, 5 декабря 2005 г.

Глава 11. «Глава 11?».

257 «Возможно, свой следующий проект я назову…» — Phelan M. Charged Up. Detroit Free Press, 8 января 2007 г.

259 «Да мне нет дела до того, который там младший аналитик…» — «Высказывания на злобу дня» из буклета «Цитаты Джи-эм». 1 июня 2008 г.

259 «Вся команда компании…» — из годового отчета Джи-эм за 2006 г.

262 «Основатель „Керберуса“…» — Sorkin A. R. A Recluse Lifts the Veil a Little. The New York Times, 15 апреля 2008 г.

269 «Мы сделали многое…» — Maynard M. 73 000 UAW Members Go on Strike Against GM. The New York Times, 25 сентября 2007 г.

269 «…ставка профсоюза на то…» — сообщение NPR.org, 25 сентября 2007 г.

280 «…банкротство для Джи-эм не невозможно». — Shepardson D. Wagoner Seek to Quell GM Bankruptcy Speculation. The Detroit New, 11 июля 2008 г.

283 «…в эти события [14 сентября], потрясшие весь деловой мир…» — Sorkin A. R. Leman Files for Bankruptcy. Merril Is Sold. The New York Times, 15 сентября 2008 г.

285 «Не думаю, что это был бы правильный шаг…» — Memorable Quotations of 2008. Automotive News, 29 декабря 2008 г.

Глава 12. Все ближе к обрыву.

Большая часть материалов, использованных при написании этой главы, поступила из конфиденциальных интервью с людьми, непосредственно участвовавшими в попытках спасти «Дженерал моторс» и «Крайслер» в том или ином качестве. Для простоты изложения ссылки на индивидуальные интервью не даются; цитируются лишь иные источники.

301 «Надо признать, что Белый дом…» — Shephardson D. In Unlikely Role, Bush is Last Hope for Detroit. The Detroit News, 15 декабря 2008 г.

301 «Эти займы нам нужны…» — Mufson S. White House Moves Toward Auto Bailout. The Washington Post, 13 декабря 2008 г.

301 «Я так горжусь тем…» — из интервью с Джорджем Фишером, взятого Джоном Столлом в декабре 2008 г.

301 «Диз ехал в Вашингтон…» — Sanger D. E. The 31-Year-Old in Charge of Dismantling GM. The New York Times, 1 июня 2009 г.

305 «…запаха новой машины». — CBS. Late Late Show, от 5 июня 2005 г.

312 «…стратегическому пересмотру, вплоть до возможности их продажи». — Из плана реструктуризации 2009–2014 «Дженерал моторс корпорейшен» от 17 февраля 2009 г.

Глава 13. Правительственные деньги, банкротство и так далее.

Большая часть материалов, использованных при написании этой главы, поступила из конфиденциальных интервью с людьми, которые непосредственно участвовали в попытках спасти «Дженерал моторс» и «Крайслер» в том или ином качестве. Для простоты изложения ссылки на индивидуальные интервью не даются; цитируются лишь иные источники.

326 «Похоже, заправляет всем министерство!» — King N. Jr., and McCracken J. U.S. Pushed Fiat Deal on Chrysler. The Wall Street Journal, 6 июня 2009 г.

329 «…дядюшка Сэм все решает сам». — Maynard M. and de la Merced M. J. Will GM's Story Have a Hero. The New York Times, 26 июля 2009 г.

340 «…81-летний житель чикагского пригорода…» — Mikus K. GM Fallout. Chikago Daily Herald, 5 июня 2009 г.

341 «Мы бы предпочли реструктуризироваться без банкротства…» — Vlasic B. and Bunkley N. GM, Leaking Cash, Faces Bigger Chance of Bankruptcy. The New York Times, 8 мая 2009 г.

343 «…оказались для него слишком». — Bunkley N. GM Tells 1100 DeALERS It Plans to Drop Them. The New York Times, 15 мая 2009 г.

347 «…завсегдатаем парковок у домов престарелых». — Imonti A. GM's Death Watch 172: Buick's Enclave. Thetruthaboutcars.com от 15 апреля 2009 г.

350 «Американское правительство…» — Maynard M. and de la Merced M. J. Will GM's Story Have a Hero.

355 «„Майкрософтом“, „Эппл“ и „Тойотой“ в одном флаконе…» — Stoll J. D. Et al. A Saga of Decline and Denial. The Wall Street Journal, 2 июня 2009 г.

Послесловие. Еще один шанс.

360 «Закрыв 22 завода…» — Vlasic B. and Bunkley N. Scars of an Ailing Industry. The New York Times, 31 июля 2009 г.

363 «…менее 12 % его пикового размера…» — Michael McKee. GM's Long Decline May Make Bankruptcy Irrelevant' to Economy. Bloomburg News, 1 июня 2009 г.

ОБ АВТОРЕ.

Пол Дж. Инграссия в 1993 году стал лауреатом Пулитцеровской премии. Он и его соавтор Джозеф Б. Уайт блестяще описали управленческий кризис и переворот в совете директоров «Дженерал моторс». Еще одна их работа «Возвращение: падение и взлет американской автопромышленности» получила самые благосклонные отзывы в прессе.

Пол Инграссия вот уже четверть века пишет статьи и книги об американской и мировой автомобильной промышленности. Он освещает громкие успехи и масштабные неудачи автопрома на страницах The Wall Street Journal. Удостоен он и звания лауреата как журналист, работающий в области финансов.

Пол в прошлом президент информационной службы «Доу Джонс ньюзуайрз» и заведующий детройтским бюро Wall Street Journal. Он является одним из немногих писателей, имеющих как журналистскую подготовку, так и непосредственный опыт управления компанией.

Пол Инграссия участвовал в таких передачах, как «Встреча с прессой» Эн-би-си, «Час новостей с Джимом Лерером», «Судя по всему» Эн-пи-ар и др.

Пол Инграссия и его жена живут в Нью-Джерси; у них трое взрослых сыновей.

ФОТОГРАФИИ.

Человек и машина, которые изменили мир: Генри Форд и его «модель Т», 1919 г. Скромная цена «модели Т», а также надежность сделали ее первой народной машиной. «Форд» был пионером на пути к конвейеру, массовому производству и «пятидолларовому дню». Все это кардинально изменило американское общество. (Из архивов «Форд мотор»).

Первый корпоративный управляющий XX века, председатель Джи-эм и CEO Альфред П. Слоун-мл. (справа), изображенный со своим предшественником и главным спонсором, членом совета директоров Джи-эм Пьером С. Дюпонтом в 1933 году. Слоун разработал иерархию бренда, которая позволила Джи-эм обойти «Форд» и стать крупнейшей автомобильной компанией Америки.

«Форд-тандерберд», 1955. Первый «тандерберд» был двухместной машиной, которая казалась предназначенной для боя с «шевроле-корветом», однако «Форд» добавил задние сиденья в модель 1958 года для увеличения привлекательности. Это сработало, но ценой отдачи рынка американских спорткаров «шевроле». (Из архивов «Форд мотор»).

«Эдзел-ситэйшн», 1958. Всего существовало только четыре модели «Эдзел», в том числе «ситэйшн», — самая топовая модель линейки. Все четыре модели объединял неуклюжий дизайн, включая большую овальную решетку радиатора, которая ославила «Эдзел» самым громким провалом новой модели. (Из архивов «Форд мотор»).

«Кадиллак» 1959 года от Джи-эм, который щеголял самыми большими плавниками за всю историю. Обратите внимание на красные фары на плавниках — на каждом плавнике их было по две, фары прозвали «гонады». После 1959 года плавники были значительно уменьшены в размерах, а затем и вовсе исчезли в 1964 году. (Из архивов «Дженерал моторс»).

«Шевроле-корвэйр», 1960. На этой рекламной фотографии Джи-эм показывает машину с пяти различных углов зрения, включая два с элегантно одетыми девушками. Установленный сзади мотор «корвэйра» добавил веса на заднюю часть машины, что было сильно раскритиковано Ральфом Найдером в его книге 1965 года «Небезопасно при любой скорости». (Из архивов «Дженерал моторс»).

«Понтиак джи-ти-о» 1964 года, выпущенный Джи-эм, открыл эру маслкаров — эру огромных моторов в относительно маленьких машинах. Маслкары начали исчезать в 1970-х, благодаря экологическому регулированию, росту цен на бензин и изменяющимся социальным взглядам. (Из архивов «Дженерал моторс»).

«Форд-мустанг-кабриолет» 1965 года. Машина, захватившая молодежную культуру 1960-х и заставшая врасплох Джи-эм, однако «Форд» остался позади в общих продажах. (Из архивов «Форд мотор»).

Президент СРА Уолтер Рейтер дает показания перед конгрессом в 1966 году. Рейтер занял пост лидера профсоюза в 1946 году, он совмещал социальное видение с практичным лидерством, что привело профсоюз к выигрышу постоянно возрастающих контрактов с детройтской «Большой тройкой». Он погиб в авиакатастрофе в 1970-м, незадолго перед тем, как ускорилось японское вторжение на авторынок США. (Associated Press).

Генри Форд II. Внук основателя «Форд мотор» взял на себя контроль за больной семейной империей в 1945 году, он набрал новую профессиональную управленческую команду и распоряжался в «Форд мотор» последующие 40 лет. Фотография была сделана в конце 1969 или начале 1970 года. (Из архивов «Форд мотор»).

Первый внедорожник «джип-чероки», собранный в 1974-м, выглядит нескладным и неуклюжим, каким он и был. Однако десятилетие спустя модель с обтекаемыми контурами и четырьмя дверьми начала повышать популярность «чероки». В 1990-м Америка закрутила любовный роман с внедорожниками. (Из архивов «Крайслера»).

Президент СРА Леонард Вудкок (слева). Вудкок сменил Рейтера в 1970 году и четырьмя месяцами позже возглавил знаменательную 67-дневную забастовку против Джи-эм, которая дала членам профсоюза право выходить на пенсию с полной выплатой пенсии после 30 лет работы. Это не будет давать покоя «Большой тройке» и СРА. (Associated Press).

Машина, которая доказала инженерную доблесть «Хонды», Civic CVCC 1975 года. Аббревиатура буквально обозначает «сгорание смеси, управляемое вихрем». Именно такой мотор — без каталитического дожигателя выхлопных газов — позволил машине соответствовать строгим стандартам США по качеству воздуха. (Из архивов «Хонда мотор»).

Основатель «Хонды» Соичиро Хонда и коллеги инспектируют планы первого завода компании в США — завод мотоциклов в Огайо, в 1977-м. (Из архивов «Хонда мотор»).

Шиге Йошида, руководитель, который решил построить первый завод «Хонды» в Огайо и нанял первых работников. Его внимательный отбор кандидатов, с особым акцентом на их усердие и рабочую этику, был решающим для успеха «Хонды» в США. (Из архивов «Хонда мотор»).

Руководитель «Хонды» выезжает на первом мотоцикле компании, сошедшем с конвейера в США в Мэрисвейле, Огайо, 1979 г. (Из архивов «Хонда мотор»).

Губернатор Огайо Джеймс Роудс и президент «Хонды» Кийоши Кавашима вскапывают землю для автомобильного завода в Мэрисвейле, 1980 год. Роудс алчно преследовал «Хонду», решение, которое принесло десятки тысяч рабочих мест в Огайо. (Из архивов «Хонда мотор»).

Активист потребителей Ральф Нейдер и президент СРА Дуглас Фрейзер на пресс-конференции в 1981 году. Книга Нейдера 1965 года «Небезопасно при любой скорости» выставила напоказ недостатки «шевроле-корвэйра», поставив Джи-эм фингал под глазом. Фрейзер управлял СРА в период глубокой рецессии начала 1980-х и согласился на мучительные уступки в контракте, которые помогли «Большой тройке» Детройта пережить этот кризис. (Associated Press).

Ли Якокка представляет первый мини-вэн «Крайслера» в конце 1983 года. Якокка вывел «Крайслер» из почти забытия до рекордного процветания — прежде всего тем, что он сам без конца мелькал в рекламе на ТВ и написал автобиографию, которая сделала его международной знаменитостью. Мини-вэн стал новым видом семейного автомобиля, который взял Америку штурмом. (Из архивов «Крайслера»).

Председатель совета директоров и CEO Джи-эм Роджер Смит позирует перед одной из машин компании незадолго до его ухода в отставку в июле 1990-го. Смит руководил Джи-эм на протяжении десятилетия, именно тогда доля компании на рынке начала свое 30-летнее падение, завершившееся банкротством. (Associated Press).

Первый седан «Сатурн SLI» 1991 года. Роджер Смит рассматривал «Сатурн» как ключ к модернизации Джи-эм. Несмотря на начальную популярность бренда, оппозиция со стороны Джи-эм и СРА в конце концов обрекла «Сатурн» и его кооперативную модель отношения к труду.

Боб Лутц («Крайслер») проехал на новом «джипе-гранд-чероки» сквозь стекло, оснащенное мельчайшими взрывчатками, они должны были взорваться точно в этот момент (автошоу в Детройте, 1992 год). Трюк Лутца привлек огромное внимание публики и стал началом эры еще более продуманных рекламных трюков, которые невероятно точно уловили дух американского 15-летнего бума внедорожников. (Из архивов «Крайслера»).

Президент СРА Стив Йокич на неформальной пресс-конференции в 1998 году. Зачинщик Йокич только что провел жестокую забастовку против Джи-эм во Флинте, Мичиган, стоившую компании более 2 млрд долларов. Неустанный противник сотрудничества с менеджментом, Йокич также стоял во главе оппозиции инновационного подхода к трудовым отношениям на «Сатурне». (Associated Press).

«Форд-экскершен», 2000. Это был самый большой внедорожник за всю историю, он символизировал надежду детройтских компаний на внедорожники и пикапы как на единственный источник прибыли. Стратегия привела к негативным последствиям, когда цены на бензин начали расти в 2005-м — последнем году производства «экскершен». (Из архивов «Форд мотор»).

CEO «Форда» Жак Нассер в июне 2001 года приносит клятву к своим заявлениям перед конгрессом о прекращении использования шин «Файерстоун» на «форде-эксплорере». Десятки людей погибли из-за дефекта шин, и Нассер публично сцепился с директорами «Файерстоун», на которых возложил ответственность за случившееся. В течение трех лет Нассера на посту CEO производительность компании ухудшилась практически по всем направлениям. (Associated Press).

Джин Беннер перед «Бесси моторс», своим представительством «Крайслер-джип-додж» в Саут-Пэрис, штат Мэн. Основной автодилер в городке и герой всеамериканской истории успеха, Беннер повел себя решительно, чтобы удержать свой бизнес на плаву в 2008-м, что позволило ему выжить после пересмотра «Крайслером» своих дилерских контрактов в 2009-м. («Бесси моторс»).

Фред Янг, ушедший на пенсию автоработник из Белвидера, Иллинойс. Янг начал работать на «Крайслере» в Белвидере в 1965-м, вскоре после открытия завода, и работал до 2001-го. В кризис «Крайслера» 2008–2009 годов Янг беспокоился, что потеряет свою пенсию. Пенсия осталась, однако медицинские льготы были уменьшены. (Джин Янг).

Джин Янг, сын Фреда Янга, пришел на завод в Белвидере в 1999-м и все 10 лет работы находился между конвейером и Банком рабочих мест, будучи довольным политикой обратного увольнения. (Джин Янг).

Здоровенный «Крайслер 300C», седан 2006 года, который помог возродить мощь «Крайслера», под началом «Даймлера», но не надолго. Когда цены на нефть выросли после урагана «Катрина», продажи 300C, вместе с внедорожниками «Крайслера», упали. «Крайслер» вновь оказался за чертой прибыльности, и «Даймлер» продал компанию в 2007 году. (Из архивов «Крайслера»).

Руководитель «Форда» Алан Мулалли и председатель совета директоров Билл Форд-мл. В конце 2006 года, когда «Форд» переживал кризис, Билл ушел с позиции CEO и «Форд» нанял Мулалли. Это был первый из семи критических шагов, которые позволили «Форду» выплыть и стать единственной автомобильной компанией США, избежавшей банкротства. (Из архивов «Форд мотор»).

Слева направо: Рик Вагонер (Джи-эм), Боб Нарделли («Крайслер»), Алан Мулалли («Форд») и Рон Геттелфингер (СРА) выступают перед комитетом финансовых услуг 19 ноября 2008 года, выпрашивая неотложную финансовую помощь. Когда АВС News сообщили, что каждый из трех гендиректоров прилетел в Вашингтон на своем корпоративном самолете, чтобы стоять с протянутой рукой и умолять о спасении от банкротства, общество взорвалось, и Детройт потерпел публичное фиаско. (Associated Press).

Внедорожники, припаркованные около алтаря на время службы, на которой молились о государственной поддержке автомобильных компаний Детройта 7 декабря 2008 года в храме Великой Благодати. Все три были гибридами — «форд-эскейп», «шевроле-тахо» и «додж-аспен».

Президент СРА Рон Геттелфингер на пресс-конференции в мае 2009 года. Он изменил традиционный курс СРА на медицинскую страховку от автокомпаний Детройта в 2007 году — однако этот шаг был слишком мелким и слишком запоздалым, чтобы спасти Джи-эм от банкротства.

Стивен Рэттнер, глава группы президента Обамы, занимающейся решением проблемы с автопромом. Рэттнер принес плохие новости Рику Вагонеру (Джи-эм) о том, что администрация Обамы настаивает на его отставке. Рэттнер и его коллеги также разработали план по спасению, который строился на объявлении Джи-эм и «Крайслера» банкротами.

Рон Блум, который вместе с Рэттнером стоял во главе группы Обамы по автомобильной проблеме и который разработал соглашение, передающее операциональный контроль над «Крайслером» итальянскому «Фиату». Его работа с профсоюзом рабочих сталелитейной промышленности подняла авторитет Блума в СРА, однако ему пришлось сильно надавить на профсоюз ради операции по спасению автопрома.

Гарри Уилсон, старший член группы по автомобильной проблеме, взял на себя управление разработкой плана по реструктуризации Джи-эм после банкротства.

Серджио Марчионне, CEO «Фиата», а теперь и «Крайслера» тоже. Так как «Фиат» был единственным в очереди, кто «жаждал» заполучить «Крайслер», Марчионне выторговал сделку, позволяющую «Фиату» взять контроль над компанией, не внося никакой наличности.

Новый CEO Джи-эм Фредерик (Фриц) Хендерсон разговаривает с репортерами после выхода из федерального суда по делам о несостоятельности в Нижнем Манхэттене 1 июня 2009 года, в день, когда Джи-эм стала вторым по величине банкротом в истории США. (Associated Press).

Президент Обама, окруженный членами кабинета, обращается к нации 1 июня 2009 года, всего несколько часов спустя после регистрации банкротства Джи-эм. В целом федеральное правительство потратило более 100 млрд долларов, чтобы спасти американскую автоиндустрию. (Associated Press).

Примечания.

1.

Имеется в виду американский футбол. — Здесь и далее прим. пер.

2.

Песня «Little Deuce Coupe» написана о «модели Т» Генри Форда.

3.

Sallie Mae — Ассоциация финансирования студенческих ссуд.

4.

В настоящее время дилер «Даймс Шевроле», на момент написания книги — дилер компании «Крайслер».

5.

1936 год.

6.

Бунт 1937 года.

7.

Стачка 1937 года.

8.

Генри Форд II был печально знаменит тем, что на возражения совета директоров отвечал: «На этом здании — моя фамилия».

9.

Генри Форд соревновался с Александром Уинтоном и победил, поскольку автомобиль Уинтона, сошел с трассы.

10.

11,7 литра на 100 километров.

11.

Фильм 1993 года о корпоративных интригах в компании «Ар-Джей-Ар Набиско».

12.

Мыльная опера, выпускаемая в США с 1956 года по сегодняшний день.

13.

Первое «Братство» лучших студентов США. Ключ считается символом членства в обществе.

14.

Намек на прозвища американских полицейских в разные времена.

15.

Намек на «pony car» — автомобиль типа «форд-мустанг»: малогабаритный, недорогой и мощный, а также на «goat» — прозвище машины «понтиак Джи-ти-о».

16.

5,3 литра.

17.

7,4 литра на 100 километров.

18.

6,4 литра.

19.

Так в книге. Вероятно, имелось ввиду 2959. (Примечание оцифровщика).

20.

Спортивная машина, пригодная для повседневной езды.

21.

8 литров.

22.

8,1 литра на 100 километров.

23.

Ассоциация ветеранов США.

24.

Первый день Великого поста и день покаяния у католиков.

25.

900 килограммов.

26.

181,44 килограмма.

27.

General Motors Assembly Department. Совпадает с Guarantee of Mutually Assured Destruction — аббревиатурой Холодной войны «гарантия взаимного уничтожения» (ядерных держав в случае конфликта). Кроме того, с 1986 года в США существует еще одна организация с подобным сокращенным названием — Gay Men of African Descent (Гомосексуалисты африканского происхождения). Автор, скорее всего, намекает именно на первую расшифровку аббревиатуры.

28.

7,8 литра на 100 километров.

29.

9,4 литра на 100 километров.

30.

8,5 литра на 100 километров.

31.

7 литров.

32.

161 000 километров.

33.

48,3 км/ч.

34.

Губернатор на ходу расшифровывает «jap» (япошка) как собственный лозунг «Jobs and Progress».

35.

Старейшая в мире группировка байкеров.

36.

Около 9 метров.

37.

Около 9 килограммов.

38.

С англ.: стопор, не дающий двери закрыться.

39.

Car and Van — легковой автомобиль и фургон.

40.

Gang of Ford, пародия на Gang of Four («Банда четырех» — маоистская клика в Китае).

41.

С англ.: первоклассная вещь или хорошенькая женщина.

42.

Буквально: «за наличные».

43.

Сеть магазинов спортивных товаров.

44.

Около 3630 килограммов.

45.

16,7 литра на 100 километров.

46.

Города, где традиционно проживают зажиточные семьи.

47.

17,8 сантиметра.

48.

23,5 литра на 100 километров.

49.

4536 килограммов.

50.

Предлагаемая работникам альтернативная пенсионная программа. Вместо получения наличных средств, подлежащих обложению налогом, в виде компенсационных выплат и бонусов работник может перечислять средства на счета с отсроченным налогом. Суммы, которые перечисляются на такие счета, не могут превышать 9000 долларов в год (размер взноса ежегодно пересматривается Налоговым управлением США (IRS) с учетом инфляции) (Wikipedia).

51.

Битва при Банкер-Хилле вошла в историю США как одно из величайших сражений Войны за независимость США.

52.

Игра на значении Spring Hill («весенний холм/холм с ручьем»).

53.

Дом солидарности — международная штаб-квартира СРА в восточной части Детройта.

54.

«Интернешнл Харвестер» — производитель сельскохозяйственного оборудования.

55.

«Бай-бай, мисс Американ Пай» — песня Дона Маклина с альбома 1971 года, позднее исполнявшаяся Мадонной.

56.

«Дельта Тау Дельта» — одно из старейших американских студенческих братств, основанное в XIX веке.

57.

Англ. wag имеет несколько значений, в числе которых: остряк, бездельник, прогульщик.

58.

«Фи Бета Каппа» — студенческое сообщество, членами которого становятся за достижения в учебе и науке.

59.

Холден имеет в виду популярный детский фильм 1957 года, где хозяевам пришлось пристрелить верного пса по кличке Old Yeller («старый крикун»), поскольку тот заразился бешенством.

60.

По аналогии с Мэком-ножом, головорезом из популярной песни.

61.

«Энрон» — энергетическая компания, с огромным скандалом обанкротившаяся в 2001 году, а до того несколько лет фальсифицировавшая отчетность.

62.

Гор Альберт — кандидат в президенты от Демократической партии в 1999-м. Крокодил Данди — герой популярного одноименного фильма, австралиец.

63.

Название происходило от полусферических (hemispherical) головок цилиндров.

64.

15,7 литра на 100 километров.

65.

Около 5,9 литра на 100 километров.

66.

В оригинале фамилия пишется Ghosn, но s не произносится. — Прим. автора.

67.

Буквально: «убийца издержек».

68.

Около 2,35 литра на 100 километров.

69.

По аналогии с разборками двух бандитских группировок в Чикаго в 1929 году.

70.

Тут, вероятно, речь идет о процентах. (Примеч. оцифровщика).

71.

В оригинале: BOHICA — Bend Over, Here it Comes Again.

72.

Намек на пьесу С. Беккета «В ожидании Годо», где Годо за всю пьесу так и не появляется.

73.

Около 18,1 литра на километр.

74.

Намек на фильм «Горбатая гора» о гомосексуальной ковбойской паре.

75.

Граф Корнуоллис был один из командующих британской армии в ходе Войны за независимость США. После Чесапикского сражения (1781 г.), осажденному в Йорктауне, ему пришлось сдаться Вашингтону и французским войскам, что ознаменовало захват американцами важных для морского грузового сообщения позиций и начало переговоров о мире.

76.

Певица, самым популярным синглом которой был «Stand by Your Man» «Будь верна своему мужчине».

77.

Итальянск.: «ничто».

78.

Сеть супермаркетов оптовых цен.