Запах полыни.

Глава 1. СНОВА ЭТОТ СОН.

Сауле задыхалась от бега. Чужие джинсы, широченные и жесткие, так и норовили сползти с бедер, будто она не просверлила в дорогом кожаном ремне дополнительные дырки. Фланелевая мужская рубаха путалась в коленях. Огромные кроссовки казались неподъемными, Сауле боялась их потерять. Смешно подпрыгивала на ходу, касаясь пальцами шелковистых шнурков, чтобы убедиться — обувь на месте.

В боку мучительно кололо, словно Сауле вогнали меж ребер раскаленную спицу. Сердце билось у самого горла, мешая дышать, его стук оглушал. Непослушные волосы выбивались из-под тяжелой кепки, золотистой паутиной липли к влажному лицу.

Сауле затравленно оглядывалась. Чудилась погоня, и она жалась поближе к тополям, надеясь в их густой тени не слишком бросаться в глаза.

Она спешила к московскому поезду и сходила с ума от мысли: проводница не посадит без билета. У нее же ни копейки с собой, разве только…

Сауле непроизвольно схватилась за уши, нащупывая материнский подарок к совершеннолетию — золотые сережки с жемчугом. Их не было, и Сауле проснулась, мокрая от пережитого и жалкая, как мышонок. Увидела на подоконнике пышный куст китайской розы и расплакалась от облегчения: она не в Чимкенте. Она свободна! Он никогда ее здесь не найдет.

Но страх не отпускал. Кровь с силой била в виски, гул в ушах не давал услышать сонное дыхание маленького Никитки. Сауле до боли в глазах всматривалась в детскую кроватку, пытаясь разглядеть сынишку. С трудом сползла с постели и на подгибающихся ногах побрела к Китенышу. И с горькой улыбкой стекла на пол: мальчик безмятежно спал.

Навязчивый кошмар обессилил Сауле. И она долго сидела у деревянной кровати, рассматривая сквозь слезы неверное свое счастье, единственного родного человечка в этом жестоком мире. В мире, где женщина значит так мало, а ее слезы подобны утренней росе, их просто не замечают.

Дождь лил с утра. Стучал по подоконнику с такой страстью, будто испытывал на прочность барабанные перепонки Сауле. Стекла жалобно дребезжали, лужицы на асфальте жизнерадостно пускали пузыри, молоденькая березка под окном мелко дрожала под тяжелыми каплями.

Сауле поморщилась: здесь, на Вологодчине, она не любила дождь. Никакой. Ни летний, ни весенний, ни осенний. Уж слишком часто они шли. А Сауле нравилось солнце. И синее небо. Чем больше того и другого, тем лучше.

Да, пусть так — раскаленный слепящий шар над головой и выбеленные зноем небеса. И терпкий запах полыни из степи. И мягкий, податливый асфальт под ногами.

И пирамидальные тополя вдоль пыльных дорог. И сладостно поющие арыки на тенистых улицах. И…

Сауле крепко зажмурилась, отгоняя глупые, жалкие, пораженческие мысли — что толку вспоминать детство? Что толку вспоминать крохотный городок в Южном Казахстане со звонким именем Кентау?

Она с горечью улыбнулась: заплаканный мир за окном нагонял тоску, но это ее мир. Кентау же — просто сон. Его нет. В сегодняшнем дне Сауле — точно.

Затихший было дождь припустил с новой силой, поднявшийся вдруг ветер швырнул в раскрытую форточку прохладные колючие капли, Сауле вздрогнула и отпрянула от окна. Рассеянно взглянула на часы и удивленно приподняла брови: два.

Два!

Это ужасно.

Уже два часа, а она все еще дома. Татьяна ее убьет. Обязательно убьет. И правильно сделает. Сауле сменила третье рабочее место, и все нашла для нее Татьяна.

И няню для Кита нашла Татьяна, Сауле до самой смерти этого не забудет, такой няни ни у кого нет, Китенышу повезло.

Сауле тяжело вздохнула, прикидывая свои шансы оправдаться перед ближайшей — нет, единственной! — подругой, но не нашла ни одного и печально поникла.

Она пропала! Ведь ничто не мешало прийти сегодня на работу вовремя. Ничто!

Анна Генриховна зашла за Китенышем в семь тридцать, как обычно. Удивительная старуха ежедневно гуляла по утрам, погода значения не имела. Сауле не сомневалась: падай с неба градины с куриное яйцо, это все равно не отменило бы прогулку. Разве что Анна Генриховна зонт бы с собой прихватила. Есть у нее один, древний и крепкий, как сама хозяйка.

Кит — и прекрасно! — на мать походил мало, просыпался легко и против утренних прогулок не возражал. Сауле казалось, мальчик их даже полюбил. И ждал няню у двери полностью одетым, великодушно давая матери возможность поспать лишние полчаса. Только перед самым уходом подбегал к ней. Гладил по щеке и щекотно шептал в самое ухо:

— Ма, я ухожу, слышишь?

Сауле сонно таращила глаза, притворялась проснувшейся. Анна Генриховна от порога басила:

— Вставай, девка, иначе опять на работу опоздаешь!

— Ма, правда пора, — жалостливо тянул Никита.

— Уже встаю, — послушно лепетала Сауле.

Сегодня она нашла в себе силы почти сразу отбросить в сторону теплое одеяло и сесть. Спустила ноги на пол и зябко поежилась: прохладно.

Успокоенный Кит ушел, а Сауле побрела в ванную, окончательно разбудить ее мог лишь контрастный душ.

И чашечка крепкого чая, Сауле не признавала кофе.

В городе ее детства, Кентау, почему-то предпочитали чай. Черный или зеленый. Лучше со сливками. В маленьких круглых пиалах.

Сауле грустно усмехнулась: на память о Южном Казахстане ей осталось всего ничего: непривычное для слуха северян имя и любовь к чаю. Да, Татьяна бы добавила — и дурацкое воспитание. Чисто восточное, по ее словам.

Хотя почему восточное? Только бабушка Сауле с отцовской стороны была казашкой, разбавив славянскую кровь своей солоноватой и терпкой, местной. Она же подарила Сауле имя.

Как же иначе? Внучка родилась на удивление смугленькой и узкоглазой — истинной казашкой, не Марией же называть?

Бабушка радовалась, что девочка пошла в нее. Горячая южная кровь наконец-то переиграла холодную северную, да и правильно — на улицах маленького городка и без того бегало слишком много белокожих и светлоглазых ребятишек.

Той же осенью старая Шолпан умерла, не успев увидеть, как блеклые младенческие глазки единственной внучки поменяли цвет. По-прежнему приподнятые к вискам и срезанные снизу, с чуть припухшими веками — бабушкины гены все-таки сказывались, — они вдруг стали льдисто-синими, странно искристыми. Как напоминание о далеком Севере, имевшем на маленькую Сауле ничуть не меньше прав.

Диковато смотрелись на смуглом детском личике ярко-синие, изменчивые, как само южное небо, глаза. И светлые волосы, сменившие темный младенческий пушок, густые и кудрявые, выглядели ничуть не менее дико.

Сауле с детства ненавидела собственную внешность.

И чужие взгляды ненавидела. Изумленные, завистливые женские и потрясенные, жадные, неприятно липкие мужские. И терпеть не могла шутливые разговоры соседей о том, какой огромный калым могут получить родители за редкую в их местах Саулешкину красоту.

Сауле страдальчески поморщилась: и они получили свои сребреники. Предали единственную дочь.

Вернее, продали. Не сомневаясь ни секунды, что гораздо лучше знают, в чем ее счастье. Мол, стерпится — слюбится. В богатом доме любому хорошо, а девичья строптивость, как и невинность, явления временные.

И правда, разве Сауле знает жизнь? Что б она понимала, глупая девчонка! Ее дело слушаться…

У Сауле больше нет родителей.

Ни отца, ни матери.

Да и не приняли бы они ее, опозоренную. «Бесстыдно» сбежавшую от будущего мужа с ребенком под сердцем. Когда уже никто не сомневался: теперь-то девчонка не станет противиться — поздно и глупо.

А Сауле взяла да сбежала. Сбежала, когда за ней практически перестали следить, все готовились к свадьбе.

И паспорт мать привезла — куда ж без него? Сунула дочери в руки и, пряча глаза, виновато шепнула:

— Смирись, глупая! Мы с отцом счастья тебе хотим. Пойми, с Нурланом горя знать не будешь, всю жизнь как сыр в масле прокатаешься, деньги считать не придется, так редко кому везет…

Сауле молчала, не поднимая глаз. Ей нечего было сказать. С детства знала: слова ничего не значат. Важны только поступки.

Матери молчание не понравилось. Она ласково провела пальцем по ее щеке:

— Нурлан не жадный. Не представляешь, сколько за тебя заплатил, мы с отцом о такой сумме и не мечтали…

Сауле стиснула зубы: «Уже получили деньги. Ничего, вернут…».

Мать бросила короткий взгляд на застывшее лицо дочери и сурово добавила:

— Да и тяжелая ты, кто ж возьмет теперь с чужим-то отродьем, нагулянным к тому же. Ты, детка, молиться должна на Нурлана!

Сауле передернуло, но она промолчала и теперь, привычно опустив ресницы. Не могла смотреть на мать. Не хотела.

Она не сомневалась: мама никогда не любила ее по настоящему. Иначе бы не предала. Вернись Сауле домой, она в тот же день сдаст непутевую дочь Нурлану. Сауле видела: мать счастлива породниться с самой богатой семьей в городе.

Сауле сморгнула нечаянную слезинку: мама всегда поощряла ухаживания Нурлана Мазитова — что с того, что Сауле он не нравился? Что с того, что старше почти в два раза? Тридцать четыре года — не возраст. А что не красив, так с лица воду не пить, не калека ведь, и слава богу. К тому же делом занят, не лентяй какой, его строительная компания всему Казахстану известна.

Да и кто Сауле такая, чтоб о жизни самостоятельно судить? Сопля зеленая! Тощая нескладеха, только и есть что глаза чудные, нездешние. Пусть скажет спасибо, что такой завидный жених на них купился.

Сауле сотни раз это слышала!

Она еще в школу ходила, а Нурлан уже с мамой на кухне шептался и подарки будущим родственникам носил. Кухонный комбайн, стиральная машина-автомат, хрусталь, посудомоечная машина, чайный сервиз с золотом…

Ничуть Мазитова не задевало, что Сауле ему не радовалась. При встречах поедал глазами так, что у смущенной Сауле уши пылали.

Ужиная у них, Нурлан возмущенно говорил об эмансипации, о ненужности дальнейшего образования для женщины — мол, к чему? Бабье дело — детей рожать, мужское — семью кормить, остальное от лукавого. И десяти школьных лет Сауле с избытком хватит.

Сауле отмалчивалась, сбегая при первой возможности. Мать поддакивала, подкладывая гостю лучшие куски.

Отец в разговоры не встревал. На родную дочь посматривал с опаской и некоторым недоумением: хрупкая смуглянка с чересчур светлыми, вечно испуганными глазами ничуть не напоминала белокожую круглолицую жену.

И на него, высоченного, плечистого, светловолосого, сероглазого — не походила.

Порой Сауле думала: может, ее подменили в роддоме? Такое, болтали, иногда случалось. Вот родители и не любят черномазую девчонку, жалкого кукушонка в собственном доме. И правда — не в мать, не в отца, в кого тогда?

Чужая, вот и продали.

Хорошо, школу дали окончить. Сауле прямо с выпускного вечера украли. Она только-только с одноклассниками распрощалась и в свой двор свернула. Усталая, сонная — почти четыре утра, — но счастливая. Переполненная планами, весь мир, казалось, лежал у ног.

А у крыльца — машина Мазитова. И он сам. К капоту привалился, улыбается. На переднем сиденье огромный букет роз и коробка шоколадных конфет…

В тот далекий день Сауле знала, что сбежит — причем сегодня же! — раз паспорт на руках, спасибо маме — не забыла о нем. И радовалась, что Нурлан привез ее после похищения в свой чимкентский дом. Новый, кирпичный, трехэтажный, построенный специально к свадьбе.

Хоть в этом повезло Сауле: из Кентау так легко не выбралась бы. А тут — железная дорога. И поезда на Москву ежедневно ходят. Вечерние.

Сауле прекрасно понимала: в Казахстане никак нельзя оставаться, Нурлан быстро вычислит. Денег не пожалеет, людей нужных наймет, а то и в милицию даст знать.

Сауле горестно шмыгнула носом: не казашка и не русская, не поймешь кто. И глаза слишком приметные, будь они неладны, одно несчастье ей приносят…

Сауле мотнула головой, прогоняя навязчивые, тяжелые воспоминания. И с грустью подумала, что и маленький, смешной Китеныш — подарок оттуда. Вот только она не любит об этом вспоминать. К счастью, Кит принадлежит только ей, никому другому. Сыну незачем знать о Казахстане, Кит и родился здесь.

Сауле нервно посмотрела на часы: что же делать? Нельзя было сегодня опаздывать, никак нельзя. Светлана Михайловна, хозяйка магазина, неделю назад строго-настрого предупредила: еще одно опоздание, и Сауле окажется на улице.

В очередной раз!

Сауле же как никогда необходима работа. Нужно окончить институт, вечернее обучение стоит денег, и немалых.

А главное — Китеныш осенью пойдет в школу. Его экипировка обойдется минимум в две тысячи, Сауле прикидывала. Один ранец стоит около трехсот рублей, самый скромный.

Ранец, надо же…

Матерь Божья, как время летит! Ее сын — школьник!

Не верится.

Сауле взволнованно закружила по комнате: как так получилось? Татьяна позвонила сегодня в восемь тридцать, Сауле как раз пила чай. Позвонила, чтобы убедиться: подруга встала. И порадовалась бодрому голосу Сауле. А вот потом…

Ладно, она виновата.

Татьяна права: она безответственна.

Все, с сегодняшнего дня, нет, лучше с завтрашнего…

Неужели она потеряла работу?!

Сауле подошла к письменному столу и неохотно принялась убирать акварельные краски, это из-за них забыла о времени. Считала — его много, и… как-то очень незаметно пролетели несколько часов, лишь барабанная дробь дождевых капель по подоконнику сорвала с места.

Она взяла лист ватмана и непроизвольно схватилась рукой за горло, перехватило дыхание — какой контраст! Серенький, смазанный мир за окном, вяловатый и чужой — будто и не прожила Сауле здесь долгие шесть с половиной лет, — и ее рисунок: купол пронзительно-синего неба, подпираемый высоченными пирамидальными тополями.

Сауле судорожно сглотнула: солнце раскаленной каплей сияло в вышине, тень от крошечного облака неспешно бежала по иссушенной, растрескавшейся земле. Не зеленой летом, как здесь, в Вологодской области, где травы вымахивали в рост человека, а рыжевато-коричневой, с редкими проплешинами солончаков. Зато весной…

Сауле зажмурилась, вспоминая.

Воздух в родных краях не влажный и тяжелый, а сухой и легкий, напоенный запахами бескрайней степи. В жаркий полдень он зримо дрожит, его тянет ввысь, к звездам.

Там он остывает и ночью мягко опускается на измученную дневным зноем землю. Совсем другим опускается — свежим, холодным, ароматным, несущим обильную росу и, следовательно, жизнь.

Звезды — низкие, яркие, лохматые, как осенние хризантемы. Они сияют над степью, промытые той же росой.

И падают, падают, катятся вниз, обещая счастье. Вот только верить в это…

Она, Сауле, верила, всякий раз загадывая желание.

И где оно, счастье?!

Впрочем, нельзя гневить Бога, у нее есть Китеныш. Маленький, смешной Китеныш, которого Татьяна считает слишком самостоятельным. И взрослым не по возрасту.

Сауле невольно улыбнулась: холодноватая, рассудочная Татьяна обожает Кита. И трясется над ним, как наседка над цыпленком. И дружит с ним. Частенько против нее, Сауле, дружит.

Зазвонил телефон, и Сауле пришла в себя. Подбежала к шкафу и быстро сунула наверх улику — рисунок. Суетливо спрятала краски, поставила в раковину стакан с грязной водой и со страхом посмотрела на надрывающийся телефон. Тот никак не желал замолкать, кто-то уже в третий раз пытался до нее дозвониться.

Кто-то!

Не смешно.

Понятно, Татьяна. Опекун Сауле в этом суровом мире. Ее подруга. И подруга сына. Жесткий диктатор с обманчиво мягкой улыбкой.

Сауле обреченно смотрела на телефон, не решаясь поднять трубку. И жалела, что звонят не на сотовый, тут бы она сразу поняла, чего ждать.

Сауле грустно усмехнулась: «Татьяна права, я — трусиха. Нашкодила, а теперь боюсь отвечать. Будто что-то изменится, если сделаю вид — меня нет дома. И потом — может, кто-то ошибся номером, звонит, скажем, больной матери, волнуется, а я…».

— С-слушаю… — робко выдохнула Сауле.

— Ты почему не на работе? — Ледяной голос Светланы Михайловны не предвещал ничего доброго, она даже не поздоровалась. — Опять проспала?

— Н-нет, я…

— Больна? Высокая температура?

— Н-нет, понимаете, так получилось…

— Так ты здорова?!

— Д-да, я просто… случайно так вышло, сама не понимаю…

Невнятный лепет Сауле Светлана Михайловна слушать не захотела. Прервав на полуслове, разгневанно крикнула:

— Ты уволена! — и бросила трубку.

Глава 2. ТАТЬЯНА.

Таня раздраженно захлопнула за собой дверь книжного магазина. Сама точно не знала, на кого больше злится: на глупую безалаберную Саулешку, только что потерявшую работу, или на тетю Свету, подругу матери, посмевшую уволить ее.

Таня грозно шикнула на мальчишку в грязной синей куртке — тот собирался бросить камень в кошку — и нехорошо улыбнулась: ну, Саулешка сегодня огребет по полной. Надо же, не явилась на работу! Понятно, тете Свете даром не нужна продавщица, на которую нельзя положиться.

Уволена!

С ума сойти.

Вот спрашивается, стоило Саулешку поднимать сегодня? Звонить специально с утра пораньше, чтобы убедиться — она действительно проснулась?

А то ведь и так бывало: не успеет Саулешка положить трубку, как роняет голову на подушку и моментально засыпает. Оправдывается, что сова. Мол, лишь после десяти утра она человек, до этого — труп. Зато и спать ложится после двух ночи.

Нашла чем хвастаться!

Но сегодня-то она встала, Таня не могла ошибиться — Саулешкин голос был звонким, веселым, она уже чай пила со своими дурацкими сливками…

Кошмар — снова осталась без работы!

Таня непроизвольно сжала кулаки: убить ее, что ли, эту кулему, чтоб не мучилась? А Китеныша усыновить, из нее, Тани, выйдет куда лучшая мамаша, чем из этой… гмм… глупой казашки.

Подумать только — опять уволили! Казалось бы, чего легче — работать в книжном магазине! В тепле, в красивом помещении, среди книг, вежливых спокойных людей, в самом центре города, всего-то две остановки от дома…

Таня сердито хмыкнула: какой смысл себе-то врать? Продавщица из Саулешки — пусть и в книжном магазине! — как из нее, Татьяны, балерина. Эта… гмм… казашка! — от покупателей только что не шарахалась. Еще с детьми или с женщинами кое-как общалась, а уж от мужчин трусливая Саулешка пряталась за стеллажами. И это вместо того, чтобы выполнять свои обязанности — консультировать.

«Нет, тетя Света в своем праве, она не миллионер — платить деньги просто за красивые глазки. — Таня оглянулась на магазин. — И Саулешка ей никто, подумаешь, дочь подруги за нее попросила…».

Таня в сердцах пнула пустую пивную банку и почти упала на скамью в сквере, нужно было обдумать, что делать дальше. Саулешку, понятно, она вечером убьет, но вот проблемы это не решит. К сожалению.

Нет, сам черт столкнул их в московском поезде!

Впрочем, любая палка о двух концах, иначе б она не знала Китеныша.

Таня мрачно улыбнулась, припоминая события почти семилетней давности. Она тогда в конце августа возвращалась домой. Навещала бабушку. В первый раз ездила одна, без родителей, поэтому чувствовала себя ужасно взрослой и самостоятельной: все-таки только что окончила школу, без труда поступила в местный университет, да еще на бюджетное место, есть чем гордиться.

Тане в тот день повезло, кроме нее в купе оказалась лишь пожилая дама, да и та крепко спала. Слава богу, никто не приставал с расспросами, никто не жаловался на свои болячки и не рассказывал истории про гениальных внуков.

Все это предстояло выслушать утром — поезд приходил в Москву лишь в полдень.

Таня подняла упавшую на пол газету и положила на стол. Отдала проводнице билет и долго махала рукой бабушке. Уже и не видела ее, перрон давно остался позади, но глупо улыбалась и машинально кивала. Посмотрела на часы — одиннадцать вечера — и с тяжелым вздохом вытащила из сумки детектив, спать совершенно не хотелось.

От книги ее оторвал странный, едва слышный скулеж под дверью. Таня встревоженно приподняла голову и прислушалась: жалобный вой не прекращался. Она отложила книгу и неуверенно встала, не представляя, что делать с потерявшимся малышом, она почему-то не сомневалась — в коридоре щенок. Наверняка глупыш выскользнул из своего купе и заблудился.

«К проводнице, что ли, обратиться? — угрюмо подумала Таня. — Если еще не спит».

Она оглянулась на соседку — не хватало разбудить! — и осторожно приоткрыла дверь.

Однако у порога никого не увидела. Ни щенка, ни котенка. Зато у окна, на откидном стульчике, прямо напротив Таниного купе, сидело непонятно что и, мерно покачиваясь, тоненько скулило.

Таня подбоченилась, рассматривая нежданного соседа, и сердито фыркнула: ну и чучело!

Довольно грязные, грубо обрезанные у тощих щиколоток джинсы. Белые кроссовки на босу ногу. Кожаные, дорогие и явно не по размеру сегодняшнему владельцу.

Плечи клетчатой фланелевой рубахи где-то у локтей, а из широченного ворота жалко тянется вверх тонкая смуглая шея. Светлые кудрявые волосы заплетены в две тугие косички. Таня наконец поняла — девчонка. Сидит к ней спиной и самым позорным образом ревет, по-детски, взахлеб, прикрывая рот обеими руками.

Пожилая соседка звучно всхрапнула, и Таня торопливо закрыла дверь. Несколько минут гипнотизировала плаксу презрительным взглядом — нет чтобы вернуться к книге! — потом решила вмешаться.

Не то чтобы Таня пожалела незнакомую девчонку, она не терпела слабых, а уж слезы — это последняя грань. Позволить их себе, показать всем собственную никчемность…

Ни за что!

Собственный глупый порыв Таня оправдала тем, что жалкое существо в коридоре мешало читать и вряд ли даст спокойно заснуть. Проще выяснить, чего ради это ходячее недоразумение ревет тут. Мало ли…

Если плаксивая девчонка просто голодна, Таня поделится пирожками, бабушка, как всегда, половину сумки ими набила. Если осталась совсем без денег, можно одолжить… гмм… ну, сотню. Хоть и жалко. Не так уж много у Тани карманных денег, спасибо, бабушка кое-что сунула.

Таня никогда не откладывала на потом собственные решения, она вообще человек дела. Всегда. С самого детства.

И никогда, сколько помнит, не считала себя маленькой. Еще в первом классе потребовала, чтоб называли Татьяной. Только так и никак иначе.

Она ненавидела уменьшительные имена.

Никаких Тань, Танюшек, Танечек и Танек!

Добиваясь своего, Таня не церемонилась со сверстниками. Крепкая, как гриб-боровик, она кулаками отстаивала законное полное имя. И отстояла. Даже взрослые звали ее Татьяной, на другое имя упрямая девчонка просто не отзывалась. Лишь себе дала поблажку, себя называла Таней. Вот только никто об этом не знал.

— Ну и чего ревешь? — Таня легонько шлепнула по плечу незнакомку и виновато отпрянула: ее «легонько» мгновенно смело жалкое существо на пол.

Странная девчонка встать и не пыталась. Сжалась в комочек и прикрыла лицо локтем, не прекращая судорожно всхлипывать.

Таня почувствовала себя монстром. В те времена она еще комплексовала по поводу своего немалого роста и не девчоночьей дородности.

Нет, она никогда не была толстой! Просто от природы имела широкий, основательный костяк. И на отсутствие мышечной массы не жаловалась. Все девичьи округлости появились в срок, и уж никак не Танина вина, что большая часть парней едва доставала носом до ее плеча.

Лет в тринадцать — четырнадцать Таня весьма болезненно воспринимала шутки на свой счет. Краснела, сутулилась, садилась на бесконечные диеты, застенчиво размазывалась по последней парте, стараясь не бросаться в глаза.

Зато к восемнадцати поняла: ни один парень этого не стоит. Или ей встретится такой, что восторженно примет все Танины сто восемьдесят шесть сантиметров и семь миллиметров — от макушки до пяток! — плюс девяносто два килограмма с плавающими шестьюстами граммами, или…

Ей и без парней неплохо живется!

Невинность Таня благополучно потеряла на выпускном вечере с Толькой Иванищенко, капитаном школьной баскетбольной команды. Вместе с девичеством рассталась с иллюзиями, навеянными женскими романами, и с последними комплексами.

Ну не понравился ей процесс, и все тут. И сам Толька Иванищенко со своими влажными губами, трясущимися руками и суетливыми движениями мгновенно перестал нравиться.

И с чего она взяла, что влюблена в него?!

Последние два года в школе Таня глаз с Иванищенко не сводила, завидовала любой девчонке, на которую Толька обращал внимание. Из кожи вон лезла, чтоб заметил наконец и ее. Отличницей стала, ежевечерне посещала спортивный зал, три раза в неделю ходила в бассейн, раскрутила себя на утренние пробежки…

Зачем мучилась, спрашивается?!

В тот вечер Таня, стиснув зубы, стерпела все. Потом закрылась в умывальнике и долго приводила себя в порядок. А через сорок минут небрежно сообщила потрясенному Тольке, что они расстаются. Прямо сейчас. После первой близости, что автоматически становилась и последней. Без объяснений.

Вот каприз у нее такой!

Может, она хочет запомнить своего первого парня навсегда?

С того вечера Танина жизнь стала много проще и приятнее. Во-первых, она торжественно спустила в мусоропровод потрепанный блокнот, куда старательно переписывала различные диеты для похудания.

Во-вторых, практически перестала пользоваться косметикой. Разве только в особых случаях, чтобы подчеркнуть торжественность момента.

В-третьих, прекратила рядиться в серенькое и незаметное. Она с детства обожала яркие веселые краски и теперь одевалась как хотела, не слушая ни советов матери, ни отповедей шокированных подруг.

В-четвертых, собственная фигура перестала казаться Тане громоздкой и неуклюжей. Крупная грудь и довольно широкие бедра — при тонкой талии! — из недостатков внезапно превратились в достоинства, и Таня старательно эти достоинства подчеркивала.

В-пятых, она беззастенчиво взгромоздилась на высоченные каблуки. Ну, любила Таня прибиться в автобусе, скажем, к группке невысоких парней и пренебрежительно посматривать на них сверху вниз. Нравилась их растерянность, жалкие попытки выглядеть выше и заинтересованные, потрясенные взгляды.

Статная, полногрудая, яркая, уверенная в себе, Таня теперь воспринимала мужское внимание как должное. И с сочувственной усмешкой вспоминала себя вчерашнюю: вот дурочка! Ведь искренне считала себя дылдой и уродиной…

Таня легонько дотронулась до незнакомки мыском туфли. Девчонка вздрогнула. Вытерла лицо подолом длинной клетчатой рубашки и обернулась.

Таня изумленно крякнула: в жизни не видела таких необычных глаз! Даже в полумраке спящего вагона они показались яркими, искристыми, будто подсвеченными изнутри. Узковатые, припухшие снизу, слегка приподнятые к вискам, опушенные длинными рыжеватыми ресницами. На смуглом лице они выглядели странно и завораживающе.

Таня гулко сглотнула, разглядывая незнакомку. На первый взгляд девчонке можно было дать лет четырнадцать, но Тане почему-то показалось, что они одного возраста.

Она почесала затылок и сочувственно предположила:

— Умер кто?

— Нет, — испуганно прошептала девчонка.

— Тогда чего слезы льешь?

— Ну… так.

— Хорошенькое «так», аж в купе слышно! Из-под одеяла пришлось вылазить, чтоб ты знала. Я даже читать не смогла.

— И-извини.

Таня хмыкнула: девчонка по-прежнему сидела на полу. Узкие плечи, тонкая шея, смуглые руки-веточки…

Жалкое зрелище!

К тому же девчонка при падении потеряла правую кроссовку. Узкая ступня с горошинами пальцев выглядела совсем детской. Белая кроссовка, на Танин взгляд, минимум сорок пятого размера, а девчонка носила хорошо если тридцать шестой.

— Чьи монстры? — Таня отфутболила потерянную обувь ближе к владелице.

— Мои.

— Купила на вырост?

Девчонка на насмешку не отреагировала. Не расшнуровывая кроссовку, сунула в нее босую ногу и застыла, опустив ресницы, будто и нет рядом никого.

Таня задумчиво рассматривала незнакомку, не зная, что делать. Конечно, проще плюнуть на все и уйти. Ее ждет теплая постель, уютная лампочка над изголовьем и более или менее интересная книга. К чему чужие проблемы?

Однако она, что называется, кожей чувствовала: у девчонки неприятности. И вряд ли есть к кому обратиться за помощью, иначе это чучело не мучилось бы в чужих кроссовках не по размеру и не ревело ночами в коридоре скорого поезда.

Таня тяжело вздохнула, жалея себя. К счастью, она тогда не представляла, какой хомут собирается повесить на собственную шею!

Относительно безоблачное школьное детство осталось за плечами всего два месяца назад. Мир взрослых еще не стал своим. Сверстнице, попавшей в беду, полагалось помочь.

Таня смерила взглядом красную ковровую дорожку сомнительной чистоты и села рядом с новой знакомой. Поерзала, устраиваясь удобнее, и угрюмо буркнула, пихая девчонку локтем в бок:

— Рассказывай, чего уж теперь…

— Лучше б я тогда детектив дочитала! — с досадой пробормотала Таня, вспоминая, насколько осложнилась жизнь с той теплой августовской ночи.

Еще бы. На руках — а Тане самой едва исполнилось семнадцать! — оказалась беременная сверстница, голодная, грязная и несчастная. Ни родственников, ни крыши над головой, ни копейки в кармане — ничего. К тому же с кучей самых глупых комплексов и предрассудков.

Таня рвалась помочь, а несуразная девчонка молчала как партизан, любое слово нужно было клещами вытягивать.

Таня в тот вечер только и узнала: новую знакомую насильно хотели выдать замуж. А чтоб не противилась, будущий муж выкрал заранее да ребенком наградил.

Таня до сих пор не понимала: с чего этот тип взял, что малыш привяжет к нему Саулешку? Обычаи обычаями, менталитет менталитетом, но девчонка-то русская, пусть и прожила в Казахстане всю жизнь. Правда, имя…

Таня фыркнула: такое имечко в дурном сне не приснится. Надо же — Сауле Александровна Ковалева! Причем ударение непременно на последнем слоге.

Дикое сочетание!

Совсем ни к чему к такому имени русское отчество.

Правда, у казахов, как уверяла Саулешка, нет отчеств, а ее имя — чисто казахское, бабушка наградила. Таня, например, впервые такое слышала.

Отчеств у казахов нет, зато у них есть емшан — полынь, кажется. Саулешка о степных запахах Тане все уши прожужжала. Якобы русскому человеку в изгнании горстка родной земли душу греет, а вот казаху — ломкий пучок степной полыни да колобок курта — это сыр из овечьего молока — со следами женских пальцев, слепивших его.

Еще в Саулешкином любимом Казахстане есть мертвые просоленные земли, где даже верблюжья колючка растет неохотно. Есть Птичья дорога — это казахи так Млечный Путь называют. И есть Пастуший кол вместо Полярной звезды.

Саулешка искренне считала, что казахские названия удачнее. Мол, Пастуший кол, он всегда на месте, как и эта звезда, а лошади, к нему привязанные, вокруг ходят.

А вдоль Птичьей дороги осенью трубы поют, она вся высветляется, почти стелется над степью — это журавли улетают на чужбину.

Странная Саулешка!

Не от мира сего.

Вечные у нее фантазии. То ли спит, то ли живет.

Узкое смуглое лицо, высокие скулы, пухлые по-детски губы, круглый подбородок. Глазищи отстраненные, нездешние, чистые-чистые, незнающие, невинные, как у годовалого ребенка. Тонкие темные брови вразлет…

И как это Саулешка решилась сбежать от своего… э-э… будущего мужа и поменять золотые серьги — материнский подарок все-таки! — на место в купе? Надо же — сумела уговорить суровую проводницу взять ее до Москвы!

Или… рта по своей привычке не открывала, не откровенничала, все дело в золоте?

Ведь Саулешка невероятная трусиха. Всего и всех боится. На тень со стороны похожа, сразу и не заметить. Одета по-старушечьи — хоть кол на голове теши! — и глазки вечно долу. От всех мужчин старше тринадцати и младше семидесяти шарахается, будто они вот-вот ее проглотят. Никак понять не может — это не Южный Казахстан, тут другое отношение к женщине, вообще все по-другому.

Идти никуда не хотелось. Тучи немного разошлись, вынырнувшее солнце приятно пригревало, и Таня расслабленно откинулась на спинку скамьи.

Почему-то вспомнилось, как выправляла беременной Саулешке российское гражданство. Сейчас Таня удивлялась собственной изворотливости.

Как у нее, совсем девчонки, хватило терпения и настойчивости пройти весь сложный путь до конца?! Толкаться в коридорах ОВИРа, просительно заглядывая в глаза таким же страдальцам, и выспрашивать у них все тонкости оформления документов? Высиживать перед равнодушными чиновниками, отмечая в тысячный раз — какую именно справку еще требуется выправить?

Таня грустно усмехнулась: в конце концов проблему решил фиктивный брак. Она еле уговорила на него своего дальнего родственника: сын папиного троюродного брата — это ж не совсем чужой?

Нечаянной Таниной жертвой оказался Женька Колыванов. Он тогда только-только окончил Московский университет. Отслужил год в армии и ломал голову, чем заняться. Планов полно, а вот средств для реализации…

Если честно, последние три курса Женька не столько учился — но не вылетел же! — сколько зарабатывал деньги на будущий бизнес. Двадцати четырех часов в сутках не хватало, спал Женька урывками, исключительно в метро и автобусах. Зато кое-какой начальный капитал — по его словам, сущие гроши! — все-таки заработал.

Татьяна явилась к Женьке очень не вовремя, ему, как всегда, не хватало времени. Евгений Колыванов, будущий бизнесмен и глава фирмы, той осенью носился по городу как ошпаренный, оформляя многочисленные бумаги и заключая договора.

Причем работать приходилось одному. Чаще — ночами, больше в маленьком офисе — Женька снял под него однокомнатную квартиру в центре города — никого не было. Завтраки, обеды и ужины стали непозволительной роскошью, Женька просто забывал поесть. От него половина осталась, как уверяла встревоженная мать, но Женька лишь смеялся — такая жизнь ему нравилась.

Татьяна со своей странной просьбой появилась не ко времени. У Женьки и минуты лишней не было, чтобы толком ее выслушать.

Какая беременная девица?

Казашка?

Без дома, денег, родственников, сущая бедняжка и сирота? Ручки-веточки, шейка как у первоклассницы, смуглая-пресмуглая, да еще с несчастными глазками?

Ну а он здесь при чем?!

Татьяна с раннего детства отличалась редкой настойчивостью. Женька прекрасно знал: проще выполнить ее дикую просьбу, чем ввязываться в бесконечные споры.

Впрочем, нужно отдать Колыванову должное — он честно пытался от Тани бегать. Надеялся, что настырная девчонка найдет кого-нибудь другого, мало ли у нее приятелей? Бедняга и понять ничего не успеет, как окажется женатым на беглой казашке с ручками-веточками и… как там? — тонкой шейкой и несчастными глазами.

Сейчас главное — держаться от Таньки подальше!

Пусть ищет жениха в другом месте.

Женька по детству помнил: упрямая Татьяна всегда добивалась своего, так или иначе. Счастье, что он на семь лет старше, они почти не общались, встречаясь только на общих семейных праздниках. Последний раз Женька видел ее лет пять назад бог знает по какому поводу.

Как только Танька о нем вспомнила?!

Колыванову не повезло. Бегать-то он бегал, но Таня как-то умудрялась вычислять его, хотя Женька сам порой не знал, куда его занесут дела через час-другой.

Нахальная девчонка прилипла как банный лист. Ходила следом тенью и уговаривала, уговаривала, уговаривала.

Она ждала Колыванова у порога его офиса. Топталась под чужими дверями, пока Женька решал свои вопросы. Бесконечно звонила по телефонам, узнав номера всех трех мобильников, причем два номера Колыванов держал в тайне даже от родителей, они были предназначены только для деловых разговоров.

Колыванов окончательно спал с лица за эти полмесяца. Он вздрагивал от любого шороха. Проникал в нужные места исключительно «тайными тропами», рискуя дорогими туфлями — все имидж, чтоб его! — из тонкой кожи. Трусливо прятался от назойливой родственницы за вонючими мусорными баками, а потом с проклятиями вертелся под горячим душем, не в силах избавиться от преследующих его запахов. В сердцах разбил об стену один из сотовых телефонов, как нарочно самый навороченный и, как следствие, самый дорогой…

Бессовестная Татьяна будто не замечала его молчаливого протеста! Трясла перед Женькой многочисленными справками, ксерокопиями каких-то документов, ответами из Казахстана на ее запросы…

Толковала что-то о «дурных» законах и о несчастной, никому не нужной девушке, которой просто необходимо помочь. И без него, Колыванова, бедняжка пропадет вместе с невинным младенцем…

Женька порой не сомневался — он сходит с ума.

«Невинный младенец» оказался последней каплей.

Колыванова теперь не освежал даже сон! Жалобный детский плач преследовал его, стоило смежить веки!

К Женькиной ужасающей худобе — мама только ахала — добавились синяки под глазами и затравленный бегающий взгляд. Преследовало ощущение, что он под колпаком и вездесущая Танька видит его и на унитазе.

Такая жизнь Колыванова не устраивала!

Никак.

Дабы отвязаться от назойливой родственницы — кем бишь она ему приходится? — измученный Женька согласился облагодетельствовать сироту, лишь бы оставили в покое. Пусть Танькина протеже получит так необходимое ей и неродившемуся младенцу российское гражданство, черт с ней.

Но чтобы на этом — все!

Чтобы Колыванову никогда не видеть и тени этой злосчастной девицы!

Как и тени ее отпрыска!

Никогда!!!

Пусть Татьяна — раз такая жалостливая! — сама разбирается со своими казашками и незаконными новорожденными! Они ему, Евгению Колыванову, никто, и звать их никак, и слышать о них он в дальнейшем не желает. Ни слова, ни полслова!

Это его условия!

И чтоб развод по первому требованию!

Татьяна не возражала. Еще бы возражать, добившись своего!

Она торжественно поклялась никогда брата на этот счет не беспокоить. Пообещала, что даже Женькино присутствие на регистрации не понадобится, только паспорт. Мол, есть у нее на примете один парень, фото в Женькином паспорте паршивое, так что он за жениха сойдет запросто, кто там его разглядывать будет, кому он нужен…

Женька, слушая ее, головой покрутил от изумления: ну и девица! А ведь, кажется, только-только школу окончила. Что ж, интересно, из нее дальше-то будет?!

Впрочем, ему какое дело?

Пусть у Танькиных родителей голова болит. И у ее парня, интересно, есть у этой шальной девицы парень?

А хоть два!

Паспорт Таня вернула через три дня, уже со штампом регистрации брака. Также в паспорт была вложена бумага, Колыванов ее толком и не прочитал. Что-то типа — ребенок не от него, и на его, Женькино, отцовство никто не претендует.

Колыванов хотел забыть об этой истории как о дурном сне!

И забыл.

Таня невольно фыркнула: Женька за прошедшие семь лет о разводе так и не заикнулся. Наверное, его вполне устраивал штамп в паспорте. Скажем, как защита от слишком настойчивых претенденток на руку, сердце и немалый счет в банке.

Впрочем, вряд ли сейчас Колыванова хоть кто-то посмеет назвать Женькой! Разве только родители. Для остальных он давно уже Евгений Сергеевич, уважаемый бизнесмен, хозяин сети компьютерных магазинов и двух фирм, обслуживающих самые крупные городские предприятия. Что-то, как помнила Таня, связанное с программным обеспечением и ремонтом компьютеров, восстановлением информации на жестких дисках и…

Да какая, собственно, разница?!

Главное, Таня наконец придумала, где будет искать следующее рабочее место для глупой Саулешки — в одном из Женькиных офисов. Не в головном, понятно!

Таня почему-то не сомневалась: самому Колыванову и знать о ее визите — а тем более о Саулешке! — не стоит.

К чему? Договор есть договор, она, Татьяна, всегда слово держит.

Таня задумалась: кем же пристроить подругу в такую престижную фирму? Может, программистом?

И вздохнула с сожалением: не пойдет. Саулешка, конечно, что-то в этом деле соображает, но у Женьки в конторе работают такие асы, куда до них Саулешке, у нее и диплома пока на руках нет…

А жаль, заработок у программистов наверняка очень приличный, Саулешке с Китенышем хорошие денежки не помешали бы.

Оператором? Ну, это можно. Тут Саулешка любого за пояс заткнет, она с компом давно на «ты».

Или лучше секретарем? Интересно, сколько получает секретарь в такой солидной фирме? Явно не копейки, это было б смешно!

Мысль, что вакантного места в нужной фирме может не оказаться, Таня отмела сразу, как пораженческую.

Чтоб она, да не выбила Саулешке хоть какое-нибудь местечко? Родственница она Колывановым или не родственница?!

«Нужно будет, так и тете Гале позвоню. — Таня расслабленно улыбнулась солнцу и встала со скамьи. — Упрошу сделать звонок в офис. Так сказать, замолвить словечко за самую близкую подругу любимой племянницы. Распишу, в каком отчаянном положении находится Саулешка и какой у нее замечательный сынишка».

Таня перебежала дорогу.

«А Женьке о Саулешке и правда знать незачем. Заранее тетю Галю предупрежу, чтоб не проболталась, — рассеянно думала она. — Хотя он вряд ли даже имя ее помнит, я, кажется, и не называла. В паспорте, понятно, все указано, вот только Женька почти им не пользуется, чаще — заграничным. То и дело в Германию мотается или в Америку, тетя Галя недавно хвасталась. И в офисе только в головном бывает, на другие у него времени нет, и слава богу, незачем им сталкиваться. — Таня сердито фыркнула. — Хотя какая разница? Саулешка такая серая моль, Женька ее и не заметит, даже нос к носу столкнувшись…».

Последняя мысль Таню развлекла, и она бодро прибавила шагу: «Нет, у меня точно получится! Саулешке лишнего болтать не собираюсь, так что все устроится…».

Таня сдвинула брови, припоминая, что известно подруге о той давней истории.

Ее лицо разгладилось: да ничего практически! У Сауле той осенью такой бешеный токсикоз был, из постели не вылезала. Стоило голову приподнять, ее тут же выворачивало. Бедняга на тень походила — тощая, мрачная, с потухшими глазами, едва живая.

Саулешка и в ЗАГС, помнится, не ходила. Вместо нее Таня отправила Катьку Сидорову, она больше других Саулешкиной фотографии в паспорте соответствовала, хотя на самом деле они совсем не похожи.

Впрочем, Таня и сама могла вместо Сауле «невестой» стать. Никто фото с оригиналом не сличал, все прошло как-то буднично и без осложнений, даже неинтересно.

Таня хмыкнула: может, сыграла роль подушка, привязанная Катькой к животу? И справка о беременности?

Ну, не важно. Главное — Саулешка знает о собственном «замужестве» самый минимум. Она даже свидетельства о браке не видела, оно у Тани в шкафу, под стопкой постельного белья хранится. Сауле лишь фамилия и имя «мужа» известны, ничего больше.

Сауле сама теперь Колыванова. Таня тогда настояла на смене фамилии, как Саулешка ни упиралась.

И правильно сделала, что настояла. Пусть теперь попробует этот типчик из Южного Казахстана вычислить Сауле! Искать-то он будет кого? Правильно, Ковалеву!

Вот и пусть землю роет.

Таня нежно улыбнулась: зато Китеныш теперь — Никита Евгеньевич Колыванов. Можно сказать — почти родственник ей, вот так забавно фишка легла.

Хотя… тетя Галя, помнится, говорила: где-то в Новгородской области есть деревня Колываново, там этих Колывановых… Так что однофамильцев у Женьки хватает и без Саулешки с сыном.

Сама Сауле о «муже» не говорила. Таня ей тогда сказала, что Женька сразу уехал из города. Мол, живет сейчас где-то под Москвой, пытается найти работу по душе.

Сауле ни разу не спросила о нем. Только, как получила гражданство, все просила передать Колыванову «большое спасибо».

Таня, само собой, обещала.

С тех пор Сауле не вспоминала, что замужем.

Выходит, нет никакой причины Саулешке упираться, отказываясь от нового места. Все выгладит вполне обыденно: подумаешь, Таня использовала какие-то дальние родственные связи. В наше время все так делают, ничего особенного.

Таня нехорошо усмехнулась: «Ну, Саулешка, держись! Хоть словечко против услышу… убью, вот ей-богу убью!».

Глава 3. НИКИТА.

Никита сразу понял — у мамы что-то случилось, едва увидел ее глаза. С раннего детства он именно по ним определял настроение матери, Сауле лишь удивлялась необыкновенной проницательности своего Китеныша.

Она не знала о предательском свойстве собственных радужек. Ее глаза меняли цвет очень легко: от ярко-синего, искристого, в моменты счастливого возбуждения, до почти пепельно-серого, с серебристыми всплесками в минуты отчаяния.

Сам Никита больше любил, когда материнские глаза светились ласковой голубизной, ровно и спокойно. Это означало: все в порядке, его, Никиту, любят, мама ничем не озабочена, сегодня с ней можно поговорить на любую тему. Или поиграть в шахматы. Почитать книгу. Порисовать вместе. Придумать историю, какой никто никогда не услышит.

Никита с пеленок удивлял всех серьезностью и редкой рассудительностью. Как уверяла тетя Таня — ему дано на двоих, самой Сауле в здравом рассудке тетя Таня отказывала напрочь.

Никита нежно любил мать и старательно опекал. Еще совсем малышом цеплялся за пакет с хлебом, когда они шли из магазина: как же — не женское дело носить тяжести! Дома хватался за любую работу, порой больше мешая, чем помогая, но не вызывал протеста матери, лишь признательную улыбку.

Едва научившись говорить, Никита напоминал рассеянной Сауле о забытой на плите кипящей кастрюле с супом, включенном утюге или визите к стоматологу.

Никита ощущал себя мужчиной всегда, как только начал осознавать себя. И всегда чувствовал ответственность за мать. Самую лучшую в мире, в этом он ни секунды не сомневался.

Сауле же принимала его заботу как должное. Она обожала своего Китеныша и держалась с ним на равных. Видела в нем не младенца — человека! — причем с самого рождения, едва малыш улыбнулся ей.

Сауле и сейчас помнила: это случилось на третий день, когда Китеныша принесли кормить. Такой забавный пестрый сверточек, совершенно беспомощный, больше похожий на куклу, и вдруг…

Широкая беззубая улыбка крохотного существа потрясла ее. Голые нежно-розовые десна и неожиданно ясные карие глаза под высокими дугами четко очерченных бровей…

Сердце Сауле зачастило от счастья — теперь она не одна.

У нее сын!

В эти секунды Сауле все простила Нурлану. Свое так внезапно оборвавшееся детство, загубленные планы на будущее, потерянные навсегда родные казахстанские степи, рвущее душу предательство родителей…

Действительно, все простила. И тут же навсегда выбросила Мазитова из головы — маленький Кит — Никита — Китеныш принадлежал только ей.

Ей одной!

Ну, может, совсем чуть-чуть — Татьяне.

Шестилетний Никита отличался и редкой наблюдательностью. Он не мог не замечать, как порой грубо, приказным тоном разговаривают со своими детьми другие матери. Визгливо кричат, призывая домой. Отвешивают шлепки и оплеухи за испачканную или порванную одежду, за сломанную или потерянную игрушку. Некоторые не брезговали отборным матом, если не в настроении и недовольны наследником.

Никита искренне сочувствовал сверстникам. Он не мог даже представить свою нежную, хрупкую Сауле выкрикивающей проклятия или размахивающую ремнем.

Его приятели никогда не откровенничали с родителями, они просто не доверяли им. Никита не сумел бы соврать матери при всем желании.

Промолчать — да, чтобы не расстраивать лишний раз. Но врать? Унижать себя и ее?

Сауле не только мама, она Никите — друг. С ней можно говорить о чем угодно, дома нет запретных тем. Сауле не кричала, как тетя Вера из соседнего подъезда, что он сопляк, щенок, гаденыш и не дорос знать…

Никита до сих пор помнил, как возмутило тетю Веру радостное Санькино заявление, что он теперь знает, откуда берутся дети. Санькина мать даже не поняла: мальчишки в тот день видели, как ощенилась Найда, лохматая остроухая дворняжка, любимица всего двора, чистюля и редкостная умница.

Они с умилением и восторгом наблюдали за родами: щенки оказались такими крохотными, слепыми, забавными. И каждого малыша Найда заботливо вылизывала, а потом подталкивала носом поближе к теплым набухшим сосцам.

А тетя Вера кричала. Ох как кричала…

Она убила в них всю радость открытия, мальчишки так и не поняли, в чем виноваты. В ушах звенело:

— Это грязь, гадость, пошлость!.. Да как Санька смеет…

Да кто ж его подучил…

И бедный Санька громко ревел, размазывая по грязной веснушчатой мордашке слезы и сопли. И уши его багрово светились на солнце, у тети Веры — тяжелая рука.

Сауле же не считала вопросы Китеныша грязными или пошлыми. Наоборот, утверждала, что пошлыми могут быть только люди, но никак не проблемы.

Сауле не ругалась, когда сын возвращался домой в рваной куртке. Прекрасно понимала: он и без того расстроен. И, неумело накладывая заплату, утешала, что и сама немало вещей испортила, пока выросла. Мол, ничего тут не поделаешь: дети должны бегать, прыгать, играть в футбол, лазать по деревьям, крышам сараев и исследовать подвалы. С мира вполне хватит скучных взрослых.

Но Сауле вовсе не казалась Никите скучной. Или… она не совсем взрослая? Вот тетя Таня — точно взрослая. Совершенно взрослая. Такая правильная, что…

Тетя Таня ни капли не походила на маму!

Она, конечно, очень хорошая, в самом деле хорошая, только совсем, совсем другая.

И порой скучная, да!

Особенно когда выговаривает маме за «детские» увлечения. Или ругает мамино восточное воспитание — интересно, что это такое? Или ворчит из-за истраченных на пустяки денег. Или пытается «учить» жить.

Никита не понимал — разве этому можно научиться?

Сауле часто рисовала, в такие минуты Никита никогда не отвлекал ее: глаза матери становились далёкими-далёкими и совершенно прозрачными. Тонкая кисточка порхала в ее руке, как бабочка, на стол и футболку летели цветные брызги, но мама ничего не замечала.

Никита любил эти тихие, неспешные часы. Он забирался на стул и наблюдал из-за материнского плеча, как на девственно белом листе бумаги возникал новый, нездешний, ни на что не похожий мир.

Например, степи. Ровные-ровные, как стол, ни деревца там, ни кустика. Бескрайние, все время разные, как только у мамы так выходило?

То степи яркие, как восточный ковер, и усыпаны разноцветными мелкими цветами. Мама называла их тюльпанами, но они очень мало напоминали те тюльпаны, что продавались в городе.

То степи тусклые, серо-коричневые, с неприятными проплешинами солончаков грязно-белого цвета. Страшные трещины старческими морщинами испещряли эту иссохшую без воды несчастную землю, а мама лишь мечтательно улыбалась: ей нравилось, получается?

И небо на ее рисунках все время менялось от невероятно голубого, почти синего, до белесого, выцветшего от жгучего солнца.

Никита никак не мог угадать, что сегодня видит мама, слепо глядя на березу за окном. Каждый раз на бумаге появлялось что-то новое, совершенно непохожее на привычный мир, и потому притягательное.

Когда мамы не было дома, Никита рассматривал ее рисунки и каждый раз удивлялся: неужели где-то…

Нездешние земли!

Нездешнее небо!

Нездешнее солнце, слишком высокое и яркое!

Странные города. Вдоль улиц тянулись арыки, в них журчала вода, а пирамидальные тополя, высоченные и стройные, совсем не давали тени.

Странные животные. Никита видел таких лишь по телевизору — горбатые, вислогубые, с печальными круглыми янтарными глазами, вечно жующие — это верблюды. Или пузатые серенькие ослики. Длинноухие, забавные, увешанные большущими тюками. На маминых акварелях ослики быстро-быстро перебирали тонкими ножками, спешили на базар.

Странные люди, все как один — широколицые, узкоглазые, черноволосые, непохожие на здешних.

Длиннобородые старики в пестрых халатах сидели в чайханах. Не на стульях, что понятно! Прямо на вытертых коврах сидели, смешно поджимая под себя ноги.

Они держали в руках круглые пиалы и вели неторопливые разговоры…

Полные женщины в ярких широких платьях, из-под которых выглядывали смешные штанишки, пекли румяные лепешки в круглых глиняных печках прямо во дворах…

Тощие ребятишки в одних трусах, на головах — тюбетейки, сладостно жмурились, поедая арбузные ломти с красной зернистой сердцевиной, смуглые животы блестели от сока…

Мама смеялась над его расспросами. Говорила, что переносит на бумагу свои сны, и Никита остро завидовал: ему сны почему-то не запоминались.

Нет, что-то снилось, это точно! Порой Никита просыпался, желая рассказать обо всем Сауле, но…

Пока вставал, пока бежал к ней… — все забывалось, оставалось лишь сожаление — снова не успел!

Еще Сауле любила читать. Денег лишних в доме никогда не было, и она записалась в городскую библиотеку. Носила оттуда все подряд — и фантастику, и классику, и женские романы, и детективы, и детскую литературу, которую читала с ничуть не меньшим интересом, чем взрослую, и почти все прочитанное обсуждала с Никитой.

Тетя Таня сердилась на нее за беспорядочное чтение. Называла синим чулком и белой вороной. Кивала на компьютер — вот, мол, чем нужно заниматься современному человеку, а не терять время на всякие глупости.

Никита знал: мама вечерами учится в университете, ей немного осталось, скоро она получит диплом.

Иногда Никита, просыпаясь ночью, видел ее склоненную над тетрадью или книгой голову. Мамины губы смешно шевелились, длинные ресницы бросали тени на нежные щеки. Рядом стояла чашка, остро пахло свежезаваренным чаем, и Никита поспешно зажмуривался, чтобы не помешать.

Нет, им хорошо жилось вдвоем!

Мама и он, Никита, такая маленькая семья.

И еще тетя Таня. Она тоже с ними, пусть и живет отдельно.

Никита торопливо попрощался с Анной Генриховной. Ему не хотелось, чтобы старуха заметила мамино перевернутое лицо. Сауле правда силилась улыбнуться, но получалось плохо, она совсем не умела притворяться.

Никита закрыл за няней дверь. Обернулся и встревоженно поинтересовался:

— Ма, что случилось?

Щеки Сауле запунцовели. Не отвечая, она поцеловала сына в макушку и в который раз удивилась: волосы у Китеныша как проволока, жесткие, непослушные, никак не уложить. Приходится стричь его коротко-коротко. Китеныш на ежа похож, волосы вокруг головы иглами стоят, смешной…

Никита сбросил кроссовки и осторожно предположил:

— У тебя в автобусе снова вытащили кошелек?

Сауле вздрогнула: «Этого еще не хватало! У нас осталось всего две тысячи, когда я еще найду работу…».

Рассмеялась и мягко посоветовала:

— Ты хотя бы в комнату зайди.

Никита кивнул и бодро сказал:

— Ну и пусть украли! У меня в кармане джинсов триста рублей, тетя Таня на компьютерные игры дала, нам повезло, я их еще не потратил.

Сауле хмыкнула и пробормотала:

— Ох уж эта тетя Таня! Что она еще скажет, когда узнает…

— А ты не говори, — сочувственно посоветовал Никита. — Зачем ее расстраивать?

— Хорошая политика, — вздохнула Сауле. — Только… — но продолжить не захотела, как Никита ее ни теребил.

Не объяснять же Китенышу, что Татьяна наверняка обо всем уже знает, не было случая, чтоб от нее удалось что-то утаить. У Сауле сердце от страха сжималось, как только представляла объяснение с подругой.

«Вот ведь напасть! — горько усмехнулась Сауле. — Я меньше переживаю, что потеряла работу…».

Никита снял свитер. Бросил быстрый взгляд на письменный стол и обрадованно воскликнул:

— Ты сегодня рисовала? Что? Покажи!

Сауле испуганно ахнула:

— А как ты…

— Мам! Да ты же стол толком не вытерла! Смотри — весь в разводах!

Никита снисходительно смотрел на смущенную мать: ну и что тут такого страшного, если и рисовала? Тети Тани нет, ругаться некому, или…

— Что, тетя Таня должна зайти?

Сауле тщательно протерла стол. Критично осмотрела столешницу, но ни одного пятнышка больше не обнаружила. Признательно улыбнулась сыну и кивнула:

— Угадал.

Никита забрался с ногами в кресло:

— Ма, а почему ты ее боишься?

— Я не боюсь, — запротестовала Сауле, — я… — Она запнулась.

Никита явно ждал ответа. Круглые темно-коричневые глаза — слава богу, от отца Китенышу достался лишь цвет! — светились любопытством. Он действительно не понимал, как можно бояться кого-либо, тем более — тетю Таню. Нет, конечно, тетя Таня иногда любит покомандовать, но на самом деле…

Сауле пожала плечами и неуверенно сказала:

— Понимаешь, Кит, как-то сразу так получилось… Ну, с тех пор, как мы впервые увидели друг друга…

Никита потянул Сауле к креслу. Он любил сидеть в нем, тесно-тесно прижавшись к матери. Не важно — молчала ли она, читала, придумывала свои истории, рассказывала о прошедшем дне или просто отвечала на его вопросы.

Сауле послушно села и нежно подула на колючую макушку. Никита рассмеялся и нетерпеливо напомнил:

— Ма, продолжай!

— Ты маленький деспот, Китеныш, знаешь, нет?

— Ага. Ты говорила.

Сауле приобняла сына за плечи:

— Понимаешь, в дружбе часто так бывает…

— Как?

— Кто-то оказывается… э-э… старшим.

— По возрасту?

— Нет, мы с тетей Таней ровесницы. Просто так вышло — она сразу же стала помогать мне…

— Почему не наоборот?

— Именно я тогда нуждалась в помощи.

Никита поднял голову: мамино лицо показалось ему печальным, и мальчик пожалел, что пристал с вопросами. Он легко коснулся ее руки и виновато пробормотал:

— Ма, не хочешь, не говори. И не нужно так расстраиваться из-за кошелька, это всего лишь деньги, сама говорила…

Сауле покраснела: Китеныш слишком хорошо о ней думал. Она покачала головой и с болью сказала:

— Я не теряла кошелек, солнышко, я потеряла работу!

— Опять опоздала? — понимающе посмотрел мальчик. — Но ты ведь сегодня рано встала, я помню… — И Никита сочувственно погладил мать по щеке.

Голос Сауле дрогнул:

— Глупо вышло. Я взяла краски…

— И забыла о времени? — подсказал Никита замолчавшей матери.

Сауле кивнула.

— Поэтому боишься тети Тани?

— Да. Она нашла мне работу, а я… — Сауле в сердцах шлепнула по подлокотнику кресла. — И я сама во всем виновата! Понимаешь, Китеныш? Сама!

Сауле опустила голову, объяснения с Татьяной действительно ее пугали. Никита забавно сопел под материнской рукой — размышлял. На кухне звонко тилинькнула микроволновка, оповещая о готовности куриной грудки. В комнате вкусно запахло мясом и луком.

Никита серьезно сказал:

— Мам, ты не очень виновата, честно.

— Не оправдывай меня, не нужно.

— Нет, правда, ты просто такая…

— Какая «такая»? Безалаберная? Безответственная? «Инфантильная», как говорит тетя Таня? — с угрюмым смешком подсказала Сауле.

— Нет. Ты такая, какая есть. И ты мне нравишься.

— Спасибо, солнышко. Я тебя тоже люблю.

— Пойдем на кухню. — И Никита неожиданно признался: — Я есть страшно хочу, а оттуда та-ак пахнет…

Тане открыл Никита. Ей даже показалось, что мальчишка дежурил под дверью: та распахнулась сразу же, едва Таня вышла из лифта. Она и не дотронулась до звонка.

Таня встревоженно взглянула на насупленное, озабоченное личико, но спросить ничего не успела. Никита прижал палец к губам и прошипел:

— Тс-с-с!

— Гусаком прикидываешься? — хмыкнула Таня, впрочем понижая на всякий случай голос.

— Нет, я не играю, — серьезно ответил Никита.

Он прислушался и осторожно прикрыл дверь, оставшись на лестничной площадке. Таня прислонилась плечом к стене и подумала: что же такого интересного припасла для нее Саулешка? Ну, кроме увольнения, вернее, вылета с работы.

Никита смотрел исподлобья и молчал.

Таня насмешливо поинтересовалась:

— Хочешь поделиться своими секретами? Непременно здесь?

— Ну… почти.

— Тогда давай, не теряй времени, а то мама заметит, что ты слишком долго торчишь в прихожей.

— Не заметит.

— Что так?

— Она читает.

— Ах ты ж боже мой, ее величество еще и читает! — неожиданно рассердилась Таня. — Нет чтоб слезы лить, нет чтоб каяться, нет чтоб висеть на телефоне, обложившись газетами…

— Ты не будешь ругать ее! — сурово прервал Танины причитания Никита.

— С чего бы? — искренне удивилась гостья.

— Я не хочу, — твердо сказал мальчик.

Его темные глаза вдруг показались Тане удивительно похожими на Саулешкины. Не внешне, выражением.

— А конкретнее?

— Она просто любит читать. И рисовать. И мечтать. Другие мамы не любят, но мне другие и не нужны.

Никита смотрел не по-детски строго, и Танино сердце дрогнуло. Она присела на корточки. Тронула пальцем круглый подбородок с симпатичной ямочкой по центру и задумчиво пробормотала:

— Ты не прав, Китеныш. Хоть кто-то должен ругать человека, иначе в мире что-то не сложится. Вот смотри: меня ругают родители, то мама, то папа. А то и сестрица старшая прицепится как репейник со своими нравоучениями…

— И тебе это нравится?

— Скажешь тоже! — возмутилась Таня. — Я злюсь на них, ясное дело. Просто… они ведь ругают, потому что волнуются за меня, я им не безразлична, понимаешь? — И смущенно признала: — Ну и мне как-то спокойнее, когда обо мне кто-то заботится, отвечает за меня, что ли…

Никита сдвинул брови, размышляя. Потом неуверенно спросил:

— Считаешь, маме спокойнее, когда ты о ней… так заботишься?

— Уж как умею!

— Но она… потеряла работу, ты знаешь?

— Обижаешь! Чего бы я тащилась к вам на ночь глядя?

— Значит, знаешь. И пришла ругаться.

— Правильно. Вначале поругаю, ну, для острастки, а потом предложу другую работу.

— Ты уже нашла ей работу? — Никита взволнованно ухватил Таню за руку.

— Естественно, сэр! Я не теряю времени понапрасну, как некоторые! Это я о нашей Сауле, если кто-то меня не понял!

— Ты… любишь ее?

— Ну… наверное, — проворчала Таня. Подумав, уточнила: — Как сестру, — и сердито воскликнула: — Почти семь лет с ней мучаюсь, чего ради, спрашивается?

— И все семь лет ругаешь? — хмыкнул Никита.

— Святое дело, — кивнула Таня. — Кто, если не я?

— Ну… ладно. — Никита наконец распахнул перед гостьей дверь.

Таня попыталась встать и едва не упала, так затекли ноги. Со стоном приняла вертикальное положение и показала Никите кулак:

— Ох чтоб тебя! Старость не радость…

И невольно ухмыльнулась: Китеныш прекратил разыгрывать из себя взрослого. Втянул ее за руку в прихожую и звонко закричал:

— Ма, тетя Таня пришла! Ма, ты не бойся, она совсем немного тебя поругает! Ма, зато она уже работу тебе нашла, здорово, да?

Глава 4. ПОДРУГИ.

Таня решительно отправила Никиту в комнату — не хватало в самый неподходящий момент выслушивать его комментарии или — еще лучше! — защитные речи. Бессовестная Саулешка сама напакостила, вот пусть сама и отдувается.

— Надеюсь, ты не будешь подслушивать? — ехидно поинтересовалась она, прежде чем закрыть дверь.

— Очень надо! — буркнул Никита, с большим сомнением рассматривая распухшую от старости библиотечную книгу русских сказок. — Мама потом сама все расскажет.

— Кто бы сомневался, — проворчала Таня.

На кухне суетилась с медной туркой в руке Сауле, варила подруге кофе. Как ни странно, он отлично у нее получался, гораздо лучше, чем у самой Тани, может, у нее терпения не хватало?

Таня села в старое потертое кресло — она считала это место своим, когда приходила сюда, — и улыбнулась:

«Смешно, но здесь я чувствую себя дома, а из собственной квартиры порой сбежать готова, и желательно куда-нибудь подальше…».

Нужно отдать должное Саулешке: у нее удивительная способность делать уютным любое помещение. Причем совершенно не важно, есть ли в нем мебель, сколько и в каком состоянии.

Таня прекрасно помнила предыдущую Саулешкину квартиру. Подруга сняла ее в новом доме, хозяева из мебели дали всего ничего: две старые кровати с деревянными спинками, древний облупленный холодильничек, гудящий трактором, едва живой кухонный стол и несколько табуреток.

И денег у них тогда абсолютно не было. Таня только-только вернулась из Ялты и как раз ломала голову, где бы подзанять до сентября четыре тысячи рублей, долги она всегда возвращала вовремя, день в день. А Сауле неделю назад купила Никите зимнюю одежду, оставив на еду жалкие копейки, надеялась продержаться до зарплаты.

Кто же знал, что их так внезапно попросят из квартиры?

Без предупреждения за месяц, как было обещано. Просто хозяйский сын решил срочно жениться и жить с родителями не собирался ни дня.

К счастью, христарадничать по подругам Тане не пришлось. К ее удивлению, Сауле не слишком расстроилась из-за нищенской обстановки.

Она сняла с кроватей деревянные спинки и положила на табуретки. Получился столик в детской для игрушек и книжек Китеныша, столик для посуды на кухне и столик в свою комнату.

И ни секунды не жаловалась на жизнь!

Как Сауле чуть позже сказала: а на что, собственно? Две огромные светлые комнаты, в прихожей — встроенные шкафы, все чистенькое, они первые жильцы здесь…

Жаль, года не прошло, Сара Ильинична, хозяйка хором, стала жадничать. Подняла плату почти вдвое, это оказалось Сауле не по карману, пришлось съезжать.

А уж эта квартира…

Рядом с той, прежней — настоящая конура! Кухонька — от силы метров пять, совмещенный санузел и единственная комната с балконом. Сто лет без ремонта!

Зато на кухне кроме старого холодильника и обеденного стола оказался навесной шкафчик. А в комнате — огромный старинный шифоньер, им отгородили Китенышу угол. Еще — деревянная детская кровать для мальчишки и разбитый диван для Сауле. И ободранное кресло без ножки — подложили полешко, удобнейшее оказалось кресло — его даже удалось втиснуть в кухню. И трюмо с помутневшим от времени зеркалом, в тумбочке под ним можно держать документы, фотографии и всякую мелочь.

А письменный стол для сына Сауле удалось недорого купить в комиссионном.

Чудо, а не дом!

Так искренне считала Саулешка.

Мол, главное, они с Китенышем живут теперь в центре города. И, как обещали хозяева, квартира сдается не на год-два, как предыдущие, а надолго. И не очень дорого, всего за пять тысяч рублей.

У Сауле от зарплаты оставались еще три, на них вполне можно прожить. Они с Китенышем не капризные, им хватит!

Тане иногда плакать хотелось от Саулешкиного — «у меня все отлично, я вообще — везучая!».

Что бы ни случилось, у глупой Саулешки — «все к лучшему!».

Вот и тогда — ну что хорошего в переезде из шикарной двухкомнатной квартиры в эту… в этот бомжатник?!

А Сауле, казалось, ничуть не расстроилась. Первым делом привела квартиру в порядок: кухню оклеила дешевенькой белой клеенкой в мелкие розовые цветочки, ею же застелила широкий подоконник и изрезанный ножами столик, обтянула сиденья табуреток. И последний штрих — короткая, собранная в мелкую складку тюлевая полоска над окном.

«Очень мило вышло», — неохотно признала Таня.

Комната — почти пятнадцать метров! — выглядела не так нарядно. Новые обои и золотистые яркие шторы, конечно, оттягивали на себя внимание, но не могли скрыть ни убогую мебель, ни обшарпанные скрипучие полы.

У Сауле оказалась аллергия на краску. Поэтому подруги полы так и не покрасили, лишь окно с подоконником освежили да грязные исцарапанные двери в комнату и на кухню.

Китеныш, считай, вырос в этой квартире. Когда сюда переехали, ему едва два года исполнилось, он другие квартиры и не помнит.

«Выходит, они здесь уже пятый год живут? — рассеянно думала Таня, рассматривая крохотную кухню так, будто только что увидела. — Надо же, как время летит…».

Над туркой поднялась белесая шапка пены, и Сауле мгновенно выключила газ. Налила подруге кофе и робко спросила:

— Ты сегодня с сахаром?

— Нет. Я купила шоколадные вафли, неси из прихожей пакет! Да, там еще апельсины Китенышу, сунь часть в холодильник. Я два килограмма взяла, сладкие, зараза, оказались и сочные…

— Два килограмма-то зачем? — смущенно прошептала Сауле. — Один-два апельсина вполне достаточно…

— Тебя не спросила, — огрызнулась Таня. — Ты себя в зеркале-то давно видела? Зеленая, как поганка!

— Вовсе нет…

— Вовсе да! И шейка как у цыпленка, смотреть противно!

Сауле твердо произнесла:

— Мы хорошо питаемся.

— А кто спорит? — фыркнула Таня.

— Но ты…

Таня стукнула кулаком по столу:

— Ты мне диктовать собираешься — что я должна или не должна покупать, отправляясь в гости?!

Ее лицо нехорошо покраснело, светло-голубые глаза стали ледяными, и Сауле испуганно пролепетала:

— Я не хотела тебя обидеть…

— Еще этого не хватало, — медленно остывая, проворчала Таня. Промокнула салфеткой лужицу кофе и сердито добавила: — Ты мне, считай, сестра, а Китеныш — роднее родного, пусть и не сын. И я не благотворительностью занимаюсь, и не последнее от себя отрываю, тысячу раз тебе говорила!

— П-понимаешь…

— Нет! — Танины глаза сузились. — Или хочешь сказать, ты бы вела себя на моем месте иначе?

— Нет, но…

— Ага, значит, я хуже? Я, выходит, стерва эгоистичная, а ты — ангел небесный, так?!

Сауле растерянно хлопала ресницами, понимая, что с подругой сейчас лучше не спорить: что бы она ни сказала, Татьяна все переиначит, перевернет на свой лад.

А та одним глотком выпила остывший кофе. Поморщилась и вдруг воскликнула:

— О-о-о! Поняла: ты устроила этот базар, чтоб отвлечь меня?

— Ну…

— Чтоб я тебе — и вполне заслуженно, заметь! — не намылила холку?

Сауле с трудом скрыла улыбку: подруга, как всегда, все объяснила по-своему. Она на сто процентов уверена в собственной правоте. Сауле иногда казалось, что Татьяна никогда и ни в чем не сомневается. Однажды приняв решение, идет до конца.

Сама Сауле так не умела. Она вечно боялась кого-то обидеть, задеть, постоянно сомневалась в себе. Даже рисунки — а ведь Сауле забывала обо всем, беря в руки кисть! — нравились ей, только пока работала, пока не подсыхали акварельные краски. Потом же она видела лишь недостатки, переставая замечать достоинства.

Сауле часами простаивала перед картинами в местном музее, особенно любила пейзажи. Китеныш, сопровождавший мать практически повсюду, пренебрежительно фыркал, рассматривая такие знакомые леса, реки, тяжелые облака над илистым прудом или вросший в землю бревенчатый дом.

На его взгляд, материнские акварели куда интереснее, пусть нарисованы они не на тряпках, натянутых на деревянные рамы, а всего лишь на бумаге.

— Смотри, Кит, какое прозрачное небо, — мечтательно вздыхала Сауле. — А у березки каждый листик, кажется, прописан, каким же терпением нужно обладать…

— Ха, небо! — хмыкал Никита. — Вот-вот дождь пойдет, тучи видала какие над лесом? А березка у нас под окном куда лучше!

Сауле тряхнула головой, прогоняя ненужные воспоминания. Таня возмущенно прошипела:

— Не мотай головой, не лошадь! Лучше скажи, как могла забыть о работе? Чем таким важным занималась, что на часы не смотрела?!

— Да я… — покраснев, залепетала Сауле. — Не хотела, вот честное слово! Не думала, сама не знаю, как вышло…

— Зато я знаю! Наверняка опять краски переводила или над книгой чахла!

Сауле молчала, низко опустив повинную голову.

— Я не права? — Таня пальцами выбила на столешнице победный марш и едко поинтересовалась: — Может, тебе стало плохо? Ты, скажем, сознание потеряла, и я к тебе зря придираюсь? Или уже на улице что-то страшненькое случилось? Например, ты упала, и пришлось возвращаться, чтобы переодеться? Или на тебя маньяк напал, и ты бежала во весь дух, а в себя пришла где-нибудь на окраине города?

— Тьфу на тебя! — Сауле даже побледнела, услышав о маньяке. — Только маньяка мне и не хватало для полного счастья!

Таня фыркнула и принялась чистить апельсин. Сауле устало сказала:

— Я же не оправдываюсь, виновата, конечно…

— Еще бы ты оправдывалась!

Таня прошла к комнате и постояла, прислушиваясь. Потом резко распахнула дверь и удовлетворенно улыбнулась: Китеныш по-прежнему сидел с книжкой и еле заметно шевелил губами — читал.

«А я бы на его месте…».

Мысль Тане не понравилась. Почему-то не хотелось вспоминать, что еще недавно она вовсе не считала зазорным подслушивать, не раз мама ловила ее у комнаты старшей сестры. Да и родительские разговоры, не предназначенные для ее ушей…

«Подумаешь! Он же мальчишка, — одернула себя Таня. — Они не такие любопытные…».

— Лови! — воскликнула она, мстительно бросая в Китеныша апельсин и почти не сомневаясь — не поймает.

Но Никита и здесь оказался на высоте. Уронив на колени книгу, перехватил в воздухе апельсин и засмеялся:

— Спасибо!

— Не за что, — проворчала Таня. Вернулась на кухню и раздраженно буркнула: — Можешь не молчать, как партизан! Просто кивни, если я угадала, — ты рисовала?

Сауле, помедлив, неохотно кивнула. Таня тяжело вздохнула и принялась за второй апельсин. Почистив, протянула половину подруге:

— Честное слово, мне иногда кажется, что тебе не двадцать четыре года, а… — и махнула рукой, не договорив.

Подруги молча ели ароматные сочные дольки. За окном загрохотало, где-то полыхнула зарница. На щеках Сауле появился румянец, она мечтательно сказала:

— Первая гроза в этом году, значит, скоро весна…

— Начало апреля, пожала плечами Таня. — Давно пора.

— Знаешь, у нас там в это время…

— Ой, только не начинай! Я уже сто раз слышала и сама могу рассказать, без сопливых! Причем в трех словах и без слез! Не веришь? Вот считай — солнце и тюльпаны! Угадала?

— Ну, почти. — Глаза Сауле показались Тане прозрачней спелого винограда. — Только я насчитала всего два слова…

— А союз «и»?! — возмутилась Таня. — Вполне самостоятельная единица, чтоб ты знала!

— Ты права, я… не заметила твоего «и».

— Ты вся тут! — Таня проглотила последнюю дольку.

Шумно понюхала вкусно пахнущие пальцы и передразнила: — «Не заметила! Не подумала! Не знала!» Сплошная безответственность!

Сауле засмеялась. Таня показала ей кулак и уже мирно сказала:

— Ладно. Горбатого могила исправит. Живи.

— А ты… правда нашла мне работу? — почему-то шепотом спросила Сауле и покраснела.

— Нашла, — проворчала Таня. — Куда б я делась…

— Опять… в магазине?

— Нет.

— А… где?

— Так, в фирме одной. Через знакомую. Ну, будто ты ее дальняя родственница.

Сауле смотрела удивленно. Таня небрежно пояснила:

— Понимаешь, фирма принадлежит ее… сыну, кажется.

Или племяннику? Впрочем, не важно, у этого типа много фирм. Главное, он там почти не бывает. И тетя Галя — это как раз моя знакомая — может не волноваться, что он заинтересуется новенькой, то есть тобой.

Глаза Сауле округлились, она явно плохо понимала путаную Танину речь. Чувствуя, что забредает куда-то не туда, гостья раздраженно фыркнула:

— Что ты на меня глаза таращишь? Все очень просто!

Э-э-э… тетя Галя позвонила директору фирмы — а он отлично знает, кто она такая, — и попросила, чтобы на работу приняли ее дальнюю родственницу и односельчанку!

— М-меня? — прошелестела Сауле, стискивая руки. — Но это же… неправда!

— Кому какое дело?! Ты ведь Колыванова?

— Ну… да.

— И тетя Галя тоже. Она говорит — в Новгородской области целая деревня Колывановых, и все кровью повязаны, все родичи. Деревушка так и называется — Колываново, забавно, правда?

— Она сказала, что я… из этой деревни?

— Естественно, и что?

— Но я…

— Саулешка, не зли меня! Всем плевать, откуда ты, ясно? Тем более тебя не главным менеджером берут, а…

Таня смущенно хмыкнула и потянулась к чайнику. Долила в него воды и стала резать лимон. Не спеша — тонкими прозрачными ломтиками.

Сауле, заподозрив неладное, со страхом смотрела на подругу. Минуты через три — Таня уже накладывала в розетку малиновое варенье — осторожно спросила:

— И кем же… меня берут?

— Понимаешь… — Таня с аппетитом откусила от булки, щедро намазанной маслом и политой вареньем. Долго и тщательно жевала, при этом сладостно жмурилась и слизывала с верхней губы малиновые усы. Наконец прошамкала: — Понимаешь, у них на сегодняшний день не было в фирме свободных клеток. И свободных должностей.

— Но ты сказала…

— Правильно, тебя берут, — подтвердила Таня. Тремя глотками выпила чай и весело закончила: — Тебе придумали должность!

— Приду-умали? А-а, — наконец догадалась Сауле, — стесняешься сказать, что меня взяли уборщицей?

— Уборщица у них уже есть!

— А я…

— Ты будешь… э-э… как бы… хозяйкой! Ну, домоправительницей. Кажется, в наше время это называется офис-менеджер.

Сауле по-прежнему смотрела непонимающе. Таня раздраженно прикрикнула:

— Рот-то закрой! Я имею в виду — будешь отвечать… э-э-э… за уют. Следить, чтобы всегда были в наличии милые пустяки — цветы, скажем, на подоконниках, кофе хороший, какие-то пирожные, лимоны, минимум фруктов…

Чтоб было что на стол подать, когда придет нужный человек. Сама знаешь — деловые встречи, то-сё…

— И это… моя работа?

— Ну, еще ты за Инет отвечаешь, как бы… библиотекарь при Интернете!

— Не поняла…

— Что тут непонятного? Люди заняты, им некогда в Инете шарить, нужную статью, скажем, искать, что-то новое отслеживать по нужной теме… Вот ты и будешь этим заниматься.

— Но это же… работа секретаря!

— Как раз нет, твоя. А секретарша на телефонах сидит, у нее ни на что другое толком времени нет, так тетя Галя сказала. И с компом она… ну, я про Инет… не совсем ладит, ясно-понятно?

— Примерно, — хмуро буркнула Сауле. — Только я бы на месте главы фирмы нашла другого секретаря, это дешевле, чем брать еще одного человека.

— Не наше дело. Может, секретарша… впрочем, это опять-таки не наше дело!

— Извини. А моя работа…

— Распечатки сделаешь, ну, выжимки, можно просто запись на диске — это если что-то нужное найдешь — будешь секретарю передавать. Или тому, кто даст заказ.

— И я…

— Тебе отдельную комнатушку выделят, тетя Галя договорилась, я ей расписала, какой ты дичок! Там холодильник поставят, шкаф для всякой чепухи типа красивых салфеток или хрусталя, короче, принимай завтра хозяйство!

— А кому я… подчиняюсь?

— Напрямую? А никому толком, полнейшая свобода действий! Само собой — с бухгалтершей придется частенько контачить, есть у них тетка такая, денежки будет тебе на всякую мелочь выписывать, с секретаршей, наверное, она должна знать, что на стол гостям ставить, ферштейн?

— Кажется, — неуверенно пробормотала Сауле. — Только…

— Эй, кончай! Классная работа, двенадцать тысяч зарплата!

— Сколько?!

— Двенадцать. На четыре больше, чем ты получала, — гордо сказала Таня.

— С ума сойти какие деньги… — потрясенно выдохнула Сауле. — Но как же…

— Не волнуйся, тетя Галя сказала Сергею Анатольевичу — это твой босс, — что ты настоящая дикарка и людей боишься, из глухой деревни как-никак приехала. Так что он из твоей конуры слишком часто выдергивать тебя не станет. У тебя… как это? Не особо публичная должность!

Сауле накручивала на палец светлый локон, лицо ее пылало. Таня снисходительно улыбнулась:

— Не трусь, прорвемся! Завтра я тебя лично на работу отведу, тетя Галя твоего шефа предупредила. Посмотрю что и как, брошу, так сказать, взгляд на окружение…

Сауле потерянно молчала. Таня сделала серьезное лицо и сурово предупредила:

— И не вздумай завтра сироткой аульной прикинуться, не позорь мои седины!

Глава 5. НОВЫЙ ЗНАКОМЫЙ.

Неделя выдалась тяжелой. Евгений Колыванов угрюмо хмыкнул: зато он подписал контракт с солидной немецкой фирмой из Хайдельберга, это минимум полгода спокойной, хорошо оплачиваемой работы.

Не для него, понятно, спокойной. Пока программисты будут корпеть над новым проектом, он должен искать следующие заказы. Хотя…

Нет, это рискованно!

Сегодня.

Но придет время, он, Евгений, не будет бегать за заказчиками. Те сами встанут в очередь за разработками, он к этому шел несколько лет, нужно сказать — успешных лет.

Евгений озабоченно сдвинул брови: правда, нужна реклама. Не в виде простеньких объявлений — понятно, от них отказываться он тоже не собирается, — а что-то на уровне слухов, эдакое «сарафанное» радио.

Нет, не так, главное — блестящая репутация. В принципе она уже есть у фирмы, а если припомнить последние контракты…

Да, они впечатляют!

Начался дождь, и Евгений пожалел, что пошел домой пешком. Конечно, после целого дня в офисе хотелось проветриться, да и полнеть он начал, мать давно уже ворчит…

Не повезло! Когда выходил, еще не капало. Тучи над городом висят уже несколько дней, но кто знал, что дождь начнется именно сейчас?

Евгений потянул носом воздух и разочарованно отметил, что весной почти не пахнет — а ведь середина апреля, пора. Он неприязненно покосился на островки рыхлого, черного снега под кустами сирени — когда только они растают? Поднял воротник плаща и поежился, чувствуя, как ледяные струйки бегут за шиворот.

Он почти бегом свернул к Первомайской, решив переждать усилившийся дождь на остановке. Нырнул под пластиковый козырек, и вовремя — дождь уже стоял стеной, навес дрожал от напряжения, с трудом сдерживая потоки воды.

Евгений промокнул носовым платком мокрое лицо и вдруг изумленно замер — не может быть! Недоверчиво посмотрел на часы — все правильно, почти девять вечера. Тогда… какого черта в окнах его фирмы горит свет?!

Евгений в сердцах выбросил в урну жалкий комок, недавно бывший отглаженным белоснежным носовым платком.

Рабочий день давно кончился! Ну, пусть здесь не головной офис, пусть один из филиалов — никак он не соберется загнать народ под одну крышу. Это же сколько времени и денег нужно угробить, чтобы построить новое здание (лучше в центре, это престижнее) или арендовать и переоборудовать старое?

Евгений Колыванов не терпел так называемые переработки, нахлебался ими вволю, пока был на практике на металлургическом комбинате. Там то ли пытались выказать таким образом преданность предприятию, то ли руководство комбината прикрывало «трудовым энтузиазмом» собственную низкую квалификацию…

Он работал без выходных три недели подряд! И домой возвращался едва живым чуть ли не в десять вечера, а к восьми утра уже крутился на участке.

За летнюю практику Евгения выжали как лимон, а ведь ему тогда было чуть за двадцать. Как выдерживали подобную нагрузку мастер или начальник смены — оба подбирались к пятидесяти, — Евгений не представлял.

Не сомневался в одном: они просто… боялись потерять работу.

И этим страхом на металлургическом гиганте вовсю пользовались. Переработки не учитывали и не оплачивали, трудовое законодательство превратилось в кипу никому не нужных бумаг и не соблюдалось, «рабочий» профсоюз трусливо помалкивал, прикормленный администрацией.

Большинство рабочих с ностальгией вспоминали о Советском Союзе и проклинали капитализм. Они чувствовали себя рабами если не комбината, то обстоятельств. Но куда податься? Работать где-то нужно, семьи кормить нужно…

«Дикий» капитализм Евгения никак не устраивал. Квалифицированных — тем более талантливых! — программистов в городе можно сосчитать по пальцам, терять их из-за собственной глупости или жадности…

Ну уж нет!

— Кто у меня здесь директор? — раздраженно бормотал Евгений, шаря по карманам в поисках сотового телефона.

Вспомнил, что забыл его в машине, — и чего понесло вдруг пешком, сидел ведь уже за рулем?! — и прорычал, глядя на окна офиса: — Ага — Векшегонов!

И угрюмо подумал: «Интересно, что за ночные смены он у себя устраивает, гонки сейчас никакой, из графика не выбиваемся…».

Евгений высунул из-под навеса руку и поморщился: дождь не только не стих, он, кажется, опять усилился — лужицы на асфальте буквально кипели, давно Евгений такого не видел.

Он честно посмотрел налево — глупо упускать автобус, но город словно вымер: ни редких пешеходов под пестрыми зонтами, ни машин, ни бродячих собак. Только ливень стеной да размытые очертания домов через дорогу.

Расстояние в тридцать метров Колыванов преодолел за несколько секунд, жаль, дорогие туфли из тонкой кожи скорость не спасла. Вода по дороге неслась бурным потоком, настоящей рекой, не перепрыгнуть, не обойти. В правом ботинке явственно хлюпало, в левом…

Уже на крыльце, под навесом, Евгений пошевелил пальцами и с досадой признал: в левом хлюпало тоже. Чертыхнулся, поминая недобрым словом коммунальные службы, — ливневая канализация работала безобразно.

Колыванов встряхнулся, как огромный пес — во все стороны полетели брызги, — и неожиданно для себя рассмеялся. Кое-как выжал волосы и пожалел, что выбросил носовой платок. Решительно толкнул дверь и недоуменно нахмурился — закрыто.

Он поискал взглядом звонок, но не нашел. Подумав, постучал. Подождал немного и пожал плечами: вряд ли там слышат, как он скребется. Дверь толстенная, дальше тамбур и вторая дверь.

Евгений в сердцах выругался и едва не свалился с крыльца, услышав серьезный детский голос:

— Анна Генриховна говорит — это неконструктивно. Колыванов осмотрелся, но никого не увидел, улица по-прежнему пуста.

— Я тут, а не там, — подсказали откуда-то сверху. Евгений поднял голову и удивленно хмыкнул: из окна на него с любопытством смотрел темноглазый мальчишка лет шести. Он забрался с ногами на подоконник, распахнул форточку и теперь плющил нос о стекло, рассматривая нежданного гостя.

— Что — неконструктивно? — машинально спросил Евгений.

— Ругаться, — вежливо пояснил мальчик.

Колыванов озадаченно сдвинул брови, пытаясь понять, что происходит и что делает в офисе ребенок, да еще поздно вечером. В голову ничего не приходило, и он раздраженно приказал:

— Дверь открой!

Мальчик не пошевелился, будто и не слышал. По-прежнему стоял на широком подоконнике и таращился на него.

Колыванов протер ладонью лицо и еще раз выжал волосы, с них текло. Тоскливо оглянулся на остановку — от нее отходил автобус. Рассекал воду, как огромный корабль, колес почти не видно.

— Впусти меня, я промок, видишь, какой дождь, — устало попросил он.

— Сейчас ты под навесом, — резонно заметил мальчишка.

— Мне нужно умыться, чаю выпить, наконец, такси по телефону вызвать!

Мальчик отрицательно помотал головой.

— Но почему?! — возмутился Колыванов.

— Ты же взрослый…

— И что?!

— Вы сами каждый день твердите — никогда не открывать чужим, разве не так? — вежливо пояснил мальчик.

— Но… — Аргументов не находилось.

— Может, ты вор. Или бандит, — невинно предположило дитя, темные глаза откровенно смеялись, но личико оставалось серьезным.

Колыванов сел на ступеньку и снова удивился вымершим улицам, он и не помнил город таким тихим и безлюдным. Нащупал в кармане плаща пачку сигарет. С наслаждением закурил и только сейчас почувствовал, насколько замерз.

За спиной сказали:

— А курить вредно.

Колыванов промолчал.

— Это ч… чере… — Мальчик немного помолчал, размышляя, и отчетливо выдал: — Это чревато раком легких.

— Да-а? — мрачно удивился Колыванов.

— Да. Я по телику передачу видел. Как раз на эту тему.

— А ты не знаешь случайно, чем чреваты мокрые ботинки?

— Простудой, — с готовностью сообщил развитой ребенок. — Или даже воспалением легких.

— Спасибо за консультацию, — зло хмыкнул Колыванов.

— Не за что.

Колыванов обернулся: мальчишка сидел на подоконнике, обхватив колени обеими руками. Круглолицый, круглоглазый, короткие темно-русые волосы стоят ежиком, россыпь мелких веснушек сбегает с носа на щеки.

— Ты кто такой? — помедлив, спросил Евгений.

— А ты?

— Я? Я работаю в этой же фирме, только в другом офисе.

— Не врешь?

— Нет. Я… редко вру. Почти никогда.

— Знаю. — Мальчишка усмехнулся. — Анна Генриховна говорит — ложь унижает.

— Твоя Анна Генриховна просто кладезь премудрости, — раздраженно пробормотал Колыванов.

— Точно, она такая. — Мальчишка широко улыбнулся, демонстрируя забавные провалы на месте выпавших зубов.

— Ты так и не сказал — кто такой и что делаешь в офисе, — осторожно напомнил Колыванов.

— Кит.

— Не понял.

— Ну, имя такое — Кит. А полное — Никита.

— Ишь ты — полное, неполное… — Колыванов покрутил головой. — И чего ради ты там скучаешь, Кит?

— Я не скучаю, — возразил мальчик. — Никогда. Я здесь маму жду. Она за компом сидит, работает, а я с тобой разговариваю. А раньше читал.

— Почему-то не удивлен, — проворчал Колыванов. — Хотя где-то слышал, что современные дети не читают. Предпочитают компьютерные игры.

— Я их тоже люблю, — согласился новый знакомый.

Помолчал и укоризненно заметил: — Ты сам не сказал, как тебя зовут.

— Евгений Сергеевич. Доступно?

— Да. Я не маленький!

Колыванов звонко чихнул. Запахнул полы плаща и мрачно подумал, что простуда с температурой и насморком ему гарантирована. Ладно если не воспаление легких.

Он вздрогнул, почувствовав на своем плече маленькую руку, и обернулся. Никита виновато буркнул:

— Ты не бандит, я знаю. И чаю тебе налью. А телефон в приемной. Чтоб ты такси вызвал. Пошли. Только не нужно, чтобы мама тебя видела, хорошо?

— Чего так-то? — Колыванов с кряхтеньем поднялся на ноги и смешливо подумал, что впервые за много лет испытывает самую настоящую благодарность. И к кому? К этому сопляку! — Или я такой страшный?

Никита внимательно посмотрел на него — Колыванов поежился, взгляд мальчишки показался ему совсем не детским, откровенно оценивающим — и серьезно сказал:

— Мама просто… не любит чужих. И расстроится, что я тебе открыл дверь. Ведь это неправильно.

— Что ж открыл, раз неправильно? — проворчал Колыванов, послушно следуя за мальчишкой.

— Иногда неправильно — хорошо.

— Да ты, брат, философ!

— Нет. Просто я так думаю.

— Думает он! В наше время это самая настоящая роскошь — думать, — фыркнул Колыванов.

Никита обернулся и прижал палец к губам. Колыванов замолчал, удивляясь собственному поведению. Он и не помнил, когда в последний раз хоть кому-нибудь подчинялся. Разве только матери уступал. Чаще по мелочам.

Никита бесцеремонно подтолкнул его к приемной.

И побежал в самый конец коридора. Заглянул в открытую комнату — Колыванов не представлял, что в ней: то ли кладовка, то ли небольшая столовая, то ли курительная, — и спросил:

— Ма, я чай попью, ладно?

Ответа Колыванов не услышал, как ни напрягал слух. Наверное, он оказался положительным, потому что мальчишка весело воскликнул:

— Тебе тоже принесу! И вафлю. Шоколадную, я прошлый раз одну оставил. Специально для тебя!

Колыванов пил уже третью чашку чая. Разговор с Никитой оказался неожиданно интересным, и он поймал себя на мысли, что сознательно оттягивает вызов такси.

Вообще-то странно, что Колыванов тратил время на бессмысленную, непродуктивную болтовню. К тому же он наметил на вечер пару важных звонков, собирался просмотреть кое-какие документы, набросать план на следующий месяц, да мало ли работы… И вместо этого сидел в пустой приемной и беседовал с шестилетним ребенком!

Колыванов всегда считал, что не любит детей, они обычно раздражали его. Малыши — глупыми капризами, визгом и беготней. Подростки — жестокостью, неумеренными и необоснованными претензиями, неумением думать, стадностью.

Да, больше всего его бесило в собственных племянниках именно неумение — нет, нежелание! — думать. И стремление не отличаться от других, таких же убогих и жадных до развлечений.

Этот забавный темноглазый мальчишка не походил ни на кого из его малолетних родственников. В нем причудливо мешались детское восприятие мира и необычные, вполне зрелые, продуманные оценки всего происходящего в нем. Правда, судя по замечаниям, у него весьма неординарная нянька, как ее? — ах да, Анна Генриховна! — и странноватая мать. Отца, как Колыванов понял, у мальчишки нет и не было, он ни словом не упомянул о нем.

Размышляя о своем, Колыванов рассеянно отвечал на вопросы. Никита тут же задавал новые, процесс казался бесконечным.

Мальчишку интересовало все на свете!

Почему идет дождь, почему он то усиливается, а то едва капает. Почему резиновые сапоги не промокают, а обычные ботинки — запросто. Откуда взялись пятна на солнце и что такое «черные дыры». Почему летают такие огромные и тяжелые самолеты, они просто не должны летать!

Почему он, Кит, во сне летает, а как проснется — никак.

Сколько раз с самого высокого гаража прыгал, только коленки в кровь разбивал, почему, это же… несправедливо!

Почему пектусин — это такие дешевые таблетки от кашля — за полгода подорожал в три раза, то стоили два рубля упаковка, а теперь аж шесть шестьдесят. Никита сам берет пектусин в аптеке для мамы — у нее часто бронхиты, мама вообще слабенькая, — и непонятно — почему он должен переплачивать, и кому пойдут его деньги. Почему вообще есть бедные и богатые. Почему Колькин отец лупит Кольку почем зря, и мать он лупит, как напьется, может, Кольке его ночью убить? Зачем взрослые вообще пьют? И курит он, Колыванов, зачем, разве не знает, что это вредно.

Есть ли Бог, и какой он. Почему одни молятся, другие нет. Почему вообще люди такие разные, и откуда берутся злые. Мы просто так живем, как трава, дерево и муравьи, или для чего-то особенного…

Мальчишка слушал не перебивая, с нескрываемым интересом, а Колыванов чувствовал, как у него садится голос. Да и ответов на половину вопросов он не знал, просто никогда об этом не думал, в чем честно и признавался.

Никита не возмущался, коротко кивал и тут же спрашивал о другом, ничуть не менее сложном и неожиданном.

Наконец Колыванов случайно мазнул взглядом по настенным часам и изумленно крякнул: почти половина одиннадцатого. Не веря, взглянул на свои и возмущенно воскликнул:

— Кит, о чем думает твоя мать, тебе давно спать пора, она вообще-то помнит об этом?

Никита посмотрел на часы и огорченно пробормотал:

— Так поздно?

— Да уж, не рано!

— Это я виноват, мама, она…

— Наверняка заснула у компьютера! — раздраженно заявил Колыванов, одним глотком допивая чай.

И озабоченно подумал, что его-то мать точно сходит с ума. Обычно он всегда предупреждал, когда задерживался, а тут…

И сотовый, как назло, оставил в машине!

— Моя мама не заснула, — насупился Никита, — она… просто рассеянная. Это я должен был помнить о времени, а я… забыл.

— Я и сам обо всем забыл с твоими вопросами, — проворчал Колыванов. — Откуда ты их только берешь…

— Ты так и не сказал, — оживился Никита, — почему птицы такие разные, даже не летающие есть, а ведь они же — птицы! Вот жирафы, например, все друг на друга похожи, только пятна на шкуре отличаются…

— О нет, не сейчас! — взмолился Колыванов.

— А когда? — деловито поинтересовался Никита.

— Забегу как-нибудь, — неуверенно пробормотал Колыванов. — Сам же сказал — ты практически каждый вечер тут…

— Завтра?

— Нет, завтра вряд ли получится…

Колыванов вызвал такси. Потом позвонил домой и пообещал матери, что минут через пятнадцать подъедет. С отвращением набросил на плечи влажный плащ и обернулся: Никита стоял у окна, он будто забыл о госте.

Колыванову стало не по себе: мальчишка казался таким крохотным на фоне огромного, во всю стену, окна, таким беззащитным. Его мать явно из современных шалав, только о себе думает, о ребенке не помнит, дура крашеная, а Никите всего-то шесть лет. И отца нет, а пацанчик неплохой, в самом деле неплохой…

— Я правда как-нибудь зайду.

Колыванов развернул мальчишку к себе лицом. Присел на корточки, темно-карие глаза оказались совсем рядом, печальные и удивительно серьезные. Колыванов почти сердито сказал:

— Ну не хочу я тебе врать! Не знаю, когда смогу сюда выбраться. Может, через три дня, может, через пять, а может — через неделю-две. У меня работа, понимаешь?

Никита неохотно кивнул и спросил:

— Но ты приедешь?

— Обещал же!

— Ты не думай, — Никита вдруг покраснел, — мама всегда отвечает на мои вопросы. Просто…

— Что «просто»?

— Она… по-другому говорит. Не так, как ты. И Анна Генриховна, и тетя Таня… Все по-разному отвечают, странно даже. И потом, ты… мужчина. Как я, только взрослый. А я никогда раньше… ну, так получилось!

— С тобой все ясно. — Колыванов вышел в коридор и выглянул в окно, такси еще не подъехало. — Теперь пошли, посмотрим, на месте ли твоя мама. А то, чего доброго, она уже ушла, забыв о тебе…

— Нет! Она там. Не надо, чтоб она тебя видела! — Никита испуганно ухватил его за рукав плаща.

— Да не собираюсь я на глаза ей показываться, — с досадой пробормотал Колыванов. — Но и ты пойми — я не могу уйти, не убедившись, что ты здесь не один. Я просто быстро загляну в комнату, и все.

Никита неохотно кивнул и прошептал:

— Вначале я.

— Веди уж… Сусанин! — хмыкнул Колыванов.

Он через плечо мальчишки заглянул в комнату и вздохнул с облегчением: можно спокойно уезжать. Слава богу, непутевая мамаша не сбежала. Преспокойно сидела за компьютером, жаль, с порога не видно, что она читает. Светловолосая, узкоплечая, в бесформенном грубом свитере, она увлеченно щелкала клавишей, листая страницы.

Колыванов вдруг поймал себя на мысли, что хочет, чтоб она обернулась — интересно же, на кого похож Никита. Волосы, скажем, у него темные, видно, мальчишка в отца…

Колыванов пожал плечами: впрочем, какая разница?

Он с некоторым удивлением осматривал крошечную комнату без окон. Не мог вспомнить, для чего она предназначена. Сколько раз бывал здесь, но никогда не обращал на нее внимания.

Холодильник, шкаф рядом, у другой стены — стол с компьютером, рабочее кресло, небольшой диван, широколистный цветок на полу, над ним лампа дневного света…

«Чего ради Векшегонов позволил этой девице сдвинуть рабочий график? — раздраженно подумал он. — Неужели эта шалава его любовница? Похоже на то…».

Колыванов неприязненно поморщился и тут же почувствовал, как Никита потянул его за руку прочь. И вовремя — как раз подъехало такси.

— Ты не бойся, мы сейчас тоже домой пойдем, — сказал с крыльца Никита, видя, что новый знакомый не решается захлопнуть дверь машины. — Мы рядом живем, и дождь как раз кончился…

Мальчик проводил взглядом отъехавшее такси и неохотно зашел в офис: действительно пора домой.

— И ты в таком виде ходишь на работу? — возмущенно прошипела Таня. — Матерь Божья, настоящее чмо!

— Вовсе нет, — смущенно запротестовала Сауле. — Я нормально одета, ты же сама сказала — я из провинции…

— Но не из тайги же!

— Из глухой деревни, какая разница?

— Ага! Еще скажи — из джунглей! Только что спустилась с пальмы и теперь знакомишься с благами цивилизации!

Сауле рассмеялась. Таня в отчаянии всплеснула руками:

— Где ты взяла это… это… этот свитер?!

— На рынке купила. У старушки одной. Очень теплый, между прочим. Ручной вязки. Я в нем совсем не мерзну.

— Он же мужской!

— На нем что, написано?

— А у тебя глаз нет?!

— Есть. Потому и купила. Он мне… понравился.

— И этот мешок тоже… понравился?!

— Какой мешок?

— Вот этот!!!

— Не дергай, пожалуйста. Ты с меня юбку сейчас стащишь.

— Ах ты ж боже мой, это, оказывается, юбка!

— Юбка. Скромная, согласна, но вполне приличная.

— Скромная?!

— Считаешь, нужно было взять размером больше? Или коротковата?

Глаза Сауле откровенно смеялись. Таня в сердцах шлепнула ее по затылку. Упала в кресло и устало пробормотала:

— Горбатого могила исправит.

— Точно, поэтому не рви сердце.

— Но ты же со стороны себя не видишь!

— И ничуть от этого не страдаю.

— Ископаемое!

— Пусть.

— Дикарка!

— Давай я лучше кофе тебе сварю? — предложила Сауле. — Как ты любишь, с солью?

— Вари уж, убоище! Откуда только ты взялась на мою голову…

Сауле уже переоделась в домашнее и встала у плиты, а Таня все перечисляла и перечисляла ее последние прегрешения, громогласно жалея себя, Никиту и даже почему-то няньку, Анну Генриховну.

Наконец она получила свою чашку кофе и на несколько минут замолчала. Потом бросила быстрый взгляд на подругу — Сауле налила себе чай — и сердито спросила:

— Как новая работа?

— Нормально.

— Подробнее давай! Все-таки почти три недели прошло, не день-два!

— Ну… нормально, и все.

Таня раздраженно сдвинула брови. Сауле торопливо сказала:

— Рабочий график очень удобный. И комнатка своя, я почти никого не вижу, так, секретаршу только. И Михаила Ивановича иногда. Полещука.

— Это еще кто такой?

— Старший программист, кажется. Он задания мне оставляет. Чаще через секретаршу. Ну… что скачать из Интернета, на какие темы внимание обратить, на каких авторов, какие журналы или книги заказать для фирмы…

— А-а-а… И что он?

Сауле пожала плечами.

— Старик?

— Не знаю. Наверное. Он на меня практически не смотрит, а я — на него.

— Не смотрит! Еще бы! На такое чучело смотреть — только время зря терять, — проворчала Таня.

— Мне и не надо.

— Не надо ей! Так и умрешь старой девой!

— Тань, у меня Китеныш! Какая же я старая дева, ты с ума сошла, — весело возмутилась Сауле.

— Прекрасно понимаешь, о чем я!

— Не понимаю и не хочу понимать, — твердо сказала Сауле.

— В том-то и дело, что не хочешь. — Таня стукнула по столешнице. — Ладно, черт с тобой. Скажи лучше, когда с работы приходишь. А то я дня три назад вас с Китенышем не застала.

— Обычно мы к восьми дома. — Сауле подлила подруге кофе. — В понедельник просто не повезло — Китеныш заснул в приемной, а я… я за компьютером сидела. — Сауле виновато улыбнулась.

Таня язвительно хмыкнула:

— Суду все ясно. Ты, само собой, увлеклась, о Китеныше благополучно забыла, и пока бедный ребенок не замерз на своем диване, не проснулся и не растормошил тебя…

— Я о нем не забыла!

— Ну конечно! Шарила по своему Инету, а в уме держала: «Как там мой Никитушка, как там мой мальчик, не пора ли его укладывать спать, все-таки ребенку только шесть лет и у него режим…».

— Ну, виновата я! Я же не специально…

— Ты всегда виновата, — отрезала Таня. — И всегда — не специально!

Сауле промолчала. Таня отставила в сторону пустую чашку и хмуро сказала:

— Ты помнишь про мой день рождения?

— Он же в июне, до него почти полтора месяца! — удивилась Сауле.

— Вот именно.

— Что — «вот именно»? — насторожилась Сауле.

— Я за полтора месяца предупреждаю, что в этом году желаю видеть вас с Китенышем у себя. В гостях, понимаешь? За праздничным столом, как положено в день рождения. Кстати, если ты не забыла — мне стукнет двадцать пять, круглая дата, между прочим.

— Но ведь мы можем поздравить тебя здесь, заранее, — растерянно пробормотала Сауле, — как всегда…

— А я не хочу как всегда!

Сауле вспыхнула и опустила голову. Скуластое смуглое личико показалось Тане несчастным, и она сердито воскликнула:

— Никто тебя не съест, не волнуйся! Никто даже не укусит! И мама с папой наконец с тобой познакомятся, я давно им обещала…

Сауле молчала.

— Сколько можно прятаться?!

В комнате чему-то звонко рассмеялся Никита. Слышно было, как бубнит телевизор.

— Ты и его сделаешь дикарем! Мальчишка из-за тебя нигде не бывает…

— Неправда, — прошептала Сауле, — у него полно друзей!

— Ты про дворовую шпану? — язвительно поинтересовалась Таня. — Китеныш кроме этой конуры ничего в жизни не видел, ни у кого в доме не бывал!

— Почему «конуры»? — вяло запротестовала Сауле.

— Да ладно тебе! Мальчишке осенью в школу, а он… — И твердо сказала: — Короче, я жду вас в гости, и точка! У тебя месяц впереди, чтоб морально подготовиться к вылазке. И учти — никаких отговорок!

— Ты… сумасшедшая, — испуганно выдохнула Сауле. — Что я там буду делать?

— Ничего особенного. Всего лишь — сидеть за столом.

Вкушать яства, моя мамочка изумительно готовит, чтоб ты знала! Общаться с моими родственниками и друзьями. Улыбаться мило и изредка отвечать на мамины вопросы, думаю, у нее их за это время — кошмар — семь лет прошло! — прилично накопилось.

— Н-на вопросы… — пролепетала Сауле, побледнев.

— Мамочка — человек деликатный, — хмыкнула Таня, исподлобья рассматривая подругу, — не то что я!

Сауле тяжело вздохнула, но спорить не стала. Во-первых, бесполезно. Если Татьяна что решила… будет стоять насмерть!

А во-вторых, полтора месяца — большой срок. Мало ли что произойдет? Можно, например, заболеть…

Глава 6. ЦВЕТЫ НА ПРОДАЖУ.

Сауле вышла из дома раньше обычного, не в силах сидеть в четырех стенах, почему-то сегодня все раздражало.

И квартира вдруг показалась тесной и душной, несмотря на открытую настежь форточку. И мебель — древней, жалкой, обшарпанной. И небо за окном — слишком низким, безрадостным.

Она долго стояла на крыльце, рассматривая нехитрый дворовый пейзаж — ни одного яркого пятна! Все в этом мире — цвета асфальта, только тональность разная. Даже стволы берез потеряли свою теплую белизну, даже сугробы на обочинах опали и почернели, все тускло, безжизненно, убого.

— Ни травинки, — горестно прошептала Сауле. — И это в апреле!

Самое трудное время приходилось на весенние месяцы. Южный человек, Сауле уже с середины февраля начинала тосковать по солнцу, никогда раньше не думала, что оно так много значит в ее жизни. Как и синее небо!

В этих широтах тучи могли висеть над городом неделями, месяцами. Они вбирали в себя все краски, оставляя Сауле лишь серые. Они не желали иссякать дождем или снегом, в них не было южной быстротечности, страсти. Тяжелые, рыхлые, дышащие холодом, сыростью, они почти физически давили на Сауле.

Здесь и ночи оказались другими.

Исчезли, как и не было, крупные мохнатые звезды.

И луна не дразнила взгляда, круглая, золотистая, выщербленная по краям, как твердый шарик курта, обкусанный маленькой Сауле в далеком детстве.

Проклятые тучи съедали все! Яркое, но не жаркое солнце, крошечные и далекие звезды, болезненно желтый, странно тусклый, почти прозрачный лунный диск.

Слишком короткое лето сменялось длинной, бесконечной зимой, и Сауле буквально цепенела, теряя интерес к жизни. Она существовала, не жила. О клочке синего неба мечтала как о глотке свежего воздуха. А уж солнце…

Выручала Сауле пышная зелень на подоконниках, ее маленький зимний сад среди мертвой, спящей месяцами пустыни за окнами.

Сауле могла часами смотреть на куст китайской розы. Восхищенно замирала над цветущей гарденией, жадно вдыхая неповторимый аромат крупных белоснежных цветов, и едва ли не со слезами срезала желтые, увядающие. Самозабвенно возилась с колокольчиками, бережно пересаживая их в горшки побольше. Плакала над вдруг заболевшим комнатным виноградом, его резные листья напоминали далекий дом. И скучала. Каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую секунду своей жизни скучала по пылкому южному солнцу.

Сауле шла по улице, привычно стараясь держаться незаметно. Жалась к стенам домов, временами пугливо посматривая наверх: прямо над головой висели мутные разнокалиберные сосульки, тяжелые, страшные, остроконечные.

Конечно, крыши периодически чистили. Тогда сосульки грудами тусклого льда обваливались вниз, завалы приходилось обходить, дворники не успевали убирать тротуары.

Сауле увидела себя в витрине мебельного магазина и невольно поморщилась: «Таня права, я похожа на старуху. — Она криво улыбнулась. — Впрочем, и хорошо. Зато на меня никто не смотрит».

Она угрюмо разглядывала собственное отражение: мешковатое темно-синее стеганое пальто, дешевое, но достаточно теплое; сапоги-дутики, такие обычно носят рыночные торговки; серый пуховый платок, заправленный под воротник; детские варежки; тяжелые роговые очки с затемненными стеклами…

Сауле тоскливо вздохнула и перевела взгляд на стоящий перед носом диван цвета топленого молока. Мягкий, удобный, даже отсюда видно. Вот бы Китенышу такой купить. Днем и она бы на нем замечательно сидела, а ночью…

Заметив бирку с ценой, Сауле расстроилась и торопливо пошла прочь — семнадцать тысяч! Ей и за полгода не собрать такой суммы, даже учитывая новую зарплату.

Сауле украдкой вглядывалась в прохожих и в который раз удивлялась, насколько здесь люди другие.

Озабоченные, жесткие, хмурые лица. Не улыбнутся друг другу, все заняты собой. И пьяных много, Сауле никогда раньше не видела столько пьяных. И не слышала мата.

Сауле шла мимо городского продовольственного рынка и машинально сравнивала его с ярким восточным базаром. Шумным, радостным, нелепым, где продавалось все на свете, даже, наверное, птичье молоко и звездная пыль.

Под ногами покупателей, прямо на земле, лежали пестрые ковры ручной работы. На них не обращали внимания, спокойно топтались, спеша к нужным товарам. К арбузным и дынным горам, к красочным прилавкам с фруктами и овощами, к рядам, где продавались остроухие ослики, кроткие козы, величественные верблюды или печальные овцы, пугливо сбившиеся в кудрявое облако.

А здесь все серо и тихо!

Не кричат протяжно продавцы, расхваливая товар и заманивая покупателей. Не догоняют тебя, не суетятся весело вокруг. Не надевают тебе на голову расшитые серебром и золотом тюбетейки, всплескивая руками и искренне уверяя, что «красивее кизымки в целом свете нет».

Не пахнет одуряюще шашлыком, лагманом или пловом. Не предлагают попробовать — совершенно бесплатно! — халвы или курта, не липнут к детским и женским пальцам разноцветные кубики нуги…

Сауле невольно остановилась, тротуар перегородили две тучные дамы в дорогих длинных шубах. Они с брезгливым интересом рассматривали разложенные на картонных коробках разделочные доски, вырезанные из фанеры. Круглые, овальные, прямоугольные, с отверстиями для крючка и без, выпиленные в форме сердечка, свиньи, филина, утки, петуха…

Продавщица, усталая пожилая женщина с нервным лицом и впалыми щеками, с надеждой ждала их решения. И цены назвала небольшие, в магазинах разделочные доски стоили много дороже.

Одна из дам повертела в руках аккуратную овальную доску и брюзгливо сказала:

— Скучно эдак-то!

— Хлеб, колбасу резать, что ж тут скучного? — несмело возразила хозяйка товара.

— Ну, порежу. Потом повешу на стену, и будет у меня твоя фанера весь день перед глазами, очень красиво! — Дама небрежно бросила доску на место.

— Расписала бы, что ли, одну сторону, — поддержала даму приятельница в норковой шапке. — Вон, как в магазинах продают!

— Но… я не умею, — пролепетала женщина. И почему-то виновато пояснила: — Муж выпиливает, я продаю, пенсии-то крошечные, попробуй проживи на них…

— Найди того, кто сможет, — равнодушно посоветовала первая дама, пряча кошелек в сумку. — Не так уж сложно нарисовать, скажем, ромашки и покрыть эту сторону лаком.

— И раскупят мгновенно, — снисходительно добавила вторая.

— Да не по десять рублей продашь, а за все пятьдесят-семьдесят!

— Все равно дешевле магазинных будут.

Дамы посмеялись над собственной горячностью и ушли.

Сауле взяла брошенную доску и зачем-то понюхала ее. Остро пахнуло древесными стружками, немного — клеем, и Сауле улыбнулась. Провела пальцем по гладкой светлой поверхности и неуверенно подумала: «Может, это и выход. Почему не попробовать? Не получится так не получится, я ничего не теряю…».

Продавщица старательно смотрела в сторону, уже не веря, что кто-то польстится сегодня на ее нехитрый товар. Голубые глаза лихорадочно блестели, тонкие сухие губы сурово сжаты, разбитые рабочие руки нервно подрагивали…

Сауле сочувствовала несчастной женщине всем сердцем, она прекрасно знала, каково это — сидеть без денег.

— Я возьму. — Она зачем-то прижала к груди доску, уже прикидывая в уме — ляжет ли акварель. — Я даже две — нет, три! — возьму. Овальную, прямоугольную и круглую. Вот эти, небольшие, с отверстиями, чтоб повесить на стену. Они сколько стоят, десять рублей каждая?

Сауле расплатилась. Сунула доски в пакет и робко сказала:

— Знаете, у меня к вам предложение…

К офису Сауле обычно подходила со стороны сквера. Если у крыльца стояли люди, или вдруг подъезжала машина, она неподвижно замирала у кустов сирени, выжидала. А потом молнией мчалась к двери, стараясь незаметно проскользнуть в свою комнатку.

Иногда не везло, Сауле сталкивалась с сослуживцами в тесном тамбуре. И мгновенно терялась. Краснела, прятала лицо и не всегда могла толком ответить на самое обыкновенное «здравствуйте» или «привет». Жалась к стене, не в силах зайти или хотя бы выбежать снова на улицу.

Разойтись было практически невозможно. Встреченный сослуживец или посетитель исполняли в крошечном тамбуре замысловатые па, не понимая, что происходит, и вздыхали с облегчением, вырвавшись, наконец, на свободу.

Сауле догадывалась, что над ней в фирме посмеиваются и считают дикаркой, но ей было все равно. Главное, работа оказалась несложной, понятной, и вчера она получила первую зарплату. Если вспомнить об авансе, то выходило как раз — и Таня обещала! — двенадцать тысяч. На эти деньги можно уже не существовать, а нормально жить.

Сауле мечтательно улыбнулась: они с Китенышем вчера после работы зашли в магазин и набрали столько всего… еле донесли пакеты! Сауле впервые вволю взяла фруктов, даже на виноград разорилась, купила киви и два граната. Это — не считая яблок с Грушами и апельсинов.

Сегодня Сауле никто не встретился, она с облегченным вздохом закрыла за собой дверь в комнату. Повесила пальто на плечики и убрала в шкаф. Неохотно сняла сапоги, в офисе принято переобуваться, хотя кто ее здесь видит?

Она пробежалась губкой по стареньким потертым туфлям. Подошла к небольшому настенному зеркалу поправить волосы. Потуже стянула их в пучок и нахмурилась: цвет волос вдруг показался вызывающе ярким.

Сауле щедро припудрила голову и облегченно вздохнула — теперь она выглядела как всегда. Волосы, правда, смотрелись очень уж тусклыми, почти седыми, она, пожалуй, перестаралась… впрочем, сойдет!

Сауле открыла дверцы навесного шкафчика и озабоченно сдвинула брови: как-то быстро подъедаются на этот раз печенье и вафли. То ли маловато купила, то ли в эти дни особенно много клиентов?

К счастью, холодильник порадовал. Упаковки тонко нарезанного сыра и ветчины оказались на месте. Да и фруктов пока достаточно, можно сегодня не спешить в магазин.

Сауле бросила взгляд на стол: листа со списком поручений у компьютера не было. Она помрачнела — вряд ли Михаил Иванович дал ей выходной. Полещук сам работоголик и другим прохлаждаться не позволит, Сауле слышала недавно, как дружно и темпераментно проклинали его программисты.

Походило на правду.

Последнюю неделю она едва справлялась с заданиями, пунктов в листочке с каждым днем все прибавлялось и прибавлялось. Вчера, чтобы найти нужную статью, Сауле просмотрела почти сотню сайтов.

Может, Полещук о ней забыл?

Вот уж вряд ли!

«Это Вероника виновата, — угрюмо подумала Сауле. — Наверняка сунула мой лист среди других бумаг и ни разу за утро не вспомнила…».

Звонить секретарше не хотелось. Длинноногая светловолосая красавица посматривала на нее откровенно пренебрежительно. И говорила как с умственно отсталой. И брезгливо отстранялась, когда Сауле подходила слишком близко.

«В прошлый раз спросила — из какой дыры я сюда приехала. И не собираюсь ли вернуться, мол, здесь и без меня чудачек хватает…».

Сауле заглянула в пакет и протяжно вздохнула: купленные только что акварельные краски манили нестерпимо. И поверхность ближайшей доски матово светилась в полутьме пакета, и придуманный по дороге рисунок умолял о жизни, и глаза уже прикипели к тонкой беличьей кисти, и пальцы рук дрожали в предвкушении…

Сауле неуверенно оглянулась на дверь: в любую минуту могли войти. И если застанут на рабочем месте за рисованием…

Хороша она будет, если и отсюда вышвырнут!

Сауле нервно хмыкнула: тогда Татьяна точно свернет ей шею!

Телефонный разговор с Вероникой окончательно испортил настроение.

Во-первых, Михаил Иванович о Сауле не забыл, и пунктов в листочке — как ехидно сообщила секретарша — уже тридцать пять. Не два, как в первый день, и не тридцать один, как вчера.

Во-вторых, Вероника ждала срочного звонка и не собиралась покидать приемную даже на секунду. Она требовала, чтоб Сауле немедленно явилась сама.

К тому же Вероника разговаривала приказным тоном и никаких возражений слушать не желала.

Сауле выглянула в коридор и обреченно пожала плечами: придется идти. Она, кажется, должна подчиняться секретарше. Или не должна?

Должность Сауле называлась как-то по-птичьи — офис-менеджер, и она представления не имела, что это значит. Свой круг обязанностей Сауле знала, и если б не объемные задания, выдаваемые неуемным Михаилом Ивановичем…

Сауле пожала плечами: из-за Полещука она то ли библиотекарь при Интернете, то ли, в самом деле, помощник секретаря? Ведь, по сути, это работа Вероники — заказывать журналы для фирмы или искать последние разработки по нужным темам.

Сауле неохотно пошла к приемной, она не любила показываться на люди. Ругала себя, даже ненавидела за трусость, но ничего не могла поделать — ноги становились ватными, непослушными, как только выходила из своего закутка.

Смешно, но порой Сауле завидовала женщинам мусульманского Востока, они носили чадру и сохраняли анонимность, среди них невозможно вычислить беглянку вроде нее.

Не то чтобы Сауле по-прежнему боялась Нурлана, нет. Она не верила, что он до сих пор ищет ее. Все-таки прошло почти семь лет, Мазитов давно женился, Сауле не сомневалась.

И все-таки дрожала.

Не за себя, за Китеныша!

Мысль, что его могут просто выкрасть — не через суд же Нурлан попытается отнять ребенка! — вводила Сауле в ступор, у нее даже дыхание перехватывало от нестерпимого ужаса и холодели кончики пальцев.

Сауле крепко зажмурилась и сжала кулаки так сильно, что непроизвольно пискнула — пора стричь ногти. И усмехнулась невесело: «Таня права, это настоящая паранойя. Никому мы с Китенышем не нужны, у Нурлана давно свои дети…».

Она осторожно потянула на себя дверь приемной и вздрогнула, услышав раздраженный голос Вероники:

— Кончай у порога топтаться, забирай, наконец, свои бумаги!

Сауле неохотно вошла, она не любила бывать здесь. Вероника презрительно хмыкнула — ну и одевается же эта деревенская девица! — и небрежно бросила на край стола пластиковую папку.

— Спасибо, — пролепетала Сауле.

— Не за что, — буркнула Вероника. Смерила недобрым взглядом робкую фигурку в мешковатой одежде и с досадой сказала: — Ну что ты все жмешься?

— Я не…

— Съем я тебя, что ли?! И тряпки нормальные пора купить, а то смотреть тошно — прямо монашка какая-то столетняя!

Сауле промолчала, прижимая к груди папку. Вероника потянулась, как сытая кошка, и сердце Сауле болезненно кольнуло: какая красавица! И какая… недобрая.

— Может, тебе помочь?

Это прозвучало настолько неожиданно, что Сауле растерялась. Отрицательно помотала головой и попятилась к двери.

— Просто я подумала, — почти добродушно пояснила Вероника, — у тебя явно нет вкуса, а у меня есть. Если честно, я бы никогда не потратила деньги на эти страшненькие вещицы. Мало того — я бы их не надела даже примерить!

«Татьяны мне мало, — хмуро подумала Сауле. — Теперь и Вероника выговаривать начнет…».

— Я понимаю, ты выросла в глухой деревне, но сейчас — то ты в городе! И должна одеваться как все…

— Зачем?

Вероника удивленно приподняла брови:

— Что «зачем»?

— Ну… зачем одеваться как все?

Ответить на странный вопрос новой сотрудницы Вероника не успела. В приемную, едва не сбив с ног Сауле, не вошел, влетел мужчина в темно-сером костюме, и секретарша приветливо пропела:

— Евгений Сергеевич, здравствуйте!

Сауле испуганно сжалась: гость, не давая упасть, небрежно придержал ее за плечи. Крупный, высокий, он вдруг напомнил Нурлана. Сауле и Мазитову едва доставала до подбородка, и ладони у него — такие же лопаты, она словно в капкан попала.

У Сауле закружилась голова. Внезапно вспомнилась собственная беспомощность; злые глаза Нурлана — узкие, жесткие, с короткой щеткой ресниц; бесстыжие, бесцеремонные руки; травяной чай со странным привкусом, Сауле пила его с жадностью, захлебываясь, он дурманил, отуплял, приносил столь желанное равнодушие…

Как сквозь вату Сауле услышала изумленный голос Вероники:

— Ой, Евгений Сергеевич, ей плохо, кажется…

— И что делать? — растерянно спросил незнакомец.

— На диван ее, сейчас я водички налью… Вот уж недоразумение ходячее!

— Кто это?

— Это? А-а-а… уборщица наша! Из жалости взяли, дурочка деревенская, сами видите…

Сауле хотела возразить, но голоса куда-то уплывали, уплывали…

То ли вода оказалась слишком холодной, то ли Вероника перестаралась, бесцеремонно брызгая в лицо Сауле, но она довольно быстро пришла в себя. С трудом подняла ресницы — они показались вдруг неимоверно тяжелыми — и в панике прикрыла глаза ладонью: с нее сняли очки.

Первое, что увидела Сауле, — на нее встревоженно смотрел незнакомец. Рядом стояла Вероника с бутылкой минеральной воды в руках, ее щеки смешно надулись, она явно собиралась снова брызнуть.

— Может быть, вызвать врача? — предложил мужчина.

— Это я запросто, Евгений Сергеевич! — с готовностью воскликнула Вероника, проглотив воду. — Звоню, значит, в «скорую»?

— Не надо, — прошептала Сауле, — мне уже лучше…

Ей было не по себе под внимательным взглядом незнакомца, карие глаза смотрели сочувственно и в то же время в них — Сауле отчетливо видела — разгоралось изумление.

Сауле зажмурилась и потребовала вернуть очки. Машинально вытерла рукавом свитера лицо и виновато пояснила:

— У меня глаза от света болят.

Очки незнакомец протянул с явным сожалением, а Вероника почему-то сердито сказала:

— Ну и уродские у тебя окуляры!

— Мне нравятся, — пробормотала Сауле.

Спрятав ненавистные глаза за темными стеклами, она вздохнула с облегчением. И тут же смущенно заметила, что лежит на дорогом кожаном диване прямо в обуви. Торопливо села и невольно коснулась рукой лба, голова все еще кружилась.

— Да что с тобой сегодня? — возмутилась Вероника.

Налила в стакан воды и дала Сауле. — Ты же только на работу вышла, еще и сделать ничего не успела, а уже ноги не держат!

— Да я… в порядке, — пролепетала Сауле.

Сделала глоток и только сейчас поняла, насколько хочется пить. Во рту пересохло, язык показался Сауле слишком шершавым, горло почему-то саднило.

Сауле пила жадно, стакан дрожал в руках, на смуглом лбу выступили мелкие бисеринки пота.

— Хорош порядок, — проворчала Вероника. — Краше в гроб кладут!

Незнакомец строго приказал:

— Ну вот что — идите-ка вы домой! Завтра сделаете уборку, ничего с офисом за день не случится.

Вероника раздраженно фыркнула и отобрала пустой стакан. Сауле заставила себя встать и робко улыбнулась секретарше:

— Я правда хорошо себя чувствую. И все сделаю, вот прямо сейчас начну…

— Домой и только домой! — безапелляционно распорядился незнакомец. — Работа подождет!

— Но я…

— Иди уж, — неприязненно посмотрела на новую сотрудницу Вероника. Выдернула из рук Сауле пластиковую папку и проворчала: — Не волнуйся, Поле щука я предупрежу. Скажу — ты приболела и выйдешь завтра.

— Вот и ладушки, — кивнул незнакомец. Открыл перед ошеломленной Сауле дверь и весело предложил: — Вас подвезти? Я как раз на машине.

— Нет! Я… рядом живу.

Евгений Сергеевич проводил Сауле взглядом и задумчиво пробормотал:

— Какое необычное лицо…

— Дурнушка, — пренебрежительно хмыкнула секретарша. — Еще и очки эти дурацкие нацепила, а уж свитер, а юбка…

— Очки действительно страшненькие, — согласился Колыванов, по-прежнему глядя в коридор, хотя Сауле уже ушла. — Зато глаза…

Вероника передернула плечами и закрыла дверь в приемную. Обернулась к зеркалу и подумала, рассматривая собственное отражение: «Какие там глаза у этой черномазой дикарки! За темными стеклами черта с два разберешь…».

— И давно она здесь… уборщицей? — небрежно поинтересовался Колыванов.

Вероника наморщила лоб, пытаясь вспомнить хотя бы фамилию новой сотрудницы. Не вспомнила и с досадой воскликнула:

— Я должна помнить? Ну… второй месяц, кажется. Или третий? Да какая разница, Евгений Сергеевич?! — Она кивнула на кофеварку. — Давайте я вам лучше кофе сварю? Шеф скоро придет, он обещал к двенадцати. Если бы вы предварительно позвонили…

— Ты права, сам виноват. Мимо проезжал, вот и решил зайти. Спонтанно, так сказать… — Он усмехнулся. — Но кофе не нужно, спасибо. Совершенно нет времени!

Колыванов вышел, и Вероника разочарованно прошептала:

— Жаль. Классный мужик…

«Классный мужик» тем временем огляделся в коридоре и неуверенно пошел к выходу. Вдруг расхотелось заглядывать в комнату без окон, где работала мать его малолетнего приятеля.

Смешно, но Колыванов вчера полчаса на мальчишку потратил, пытался ответить на один из его зубодробительных вопросов. Хорошо, Кит позвонил уже после совещания.

Если честно, Колыванов сам не понимал, зачем дал ребенку номер сотового. Просто Никита так старательно делал вид, что все в порядке и он не слишком расстроен отказом нового знакомого заехать в ближайшее время…

Наверное, Колыванова тронула борьба Кита с самим собой, вот и разрешил звонить — не злоупотребляя! — если срочно потребуется «консультация». То бишь ответ на какой-нибудь «животрепещущий» вопрос.

Уже через пять минут, в машине, Колыванов пожалел о собственной мягкотелости. И почти не сомневался, что завтра-послезавтра придется менять номер. Однако забавный мальчишка за прошедшую неделю позвонил Колыванову всего два раза — редкая деликатность для шестилетнего ребенка.

Проезжая сегодня мимо офиса, Колыванов внезапно решил увидеть мать Никиты. По его расчетам, она уже находилась на рабочем месте, за компьютером. Не то чтобы Колыванову очень хотелось с ней познакомиться, но…

В голове мелькнула глупая мысль: вдруг они с Никитой похожи — не внешне, само собой. Мальчишка — семи не исполнилось! — говорил о матери непривычно бережно, с нескрываемой любовью и взрослой снисходительностью. Как старший о младшем, более слабом и ранимом.

Колыванов невесело улыбнулся — эта женщина просто не могла быть такой, как другие.

Посмеиваясь над собой, он все же припарковался у офиса. Правда, предварительно подыскал уважительный — для себя, не для других! — повод. Ему давно хотелось обсудить с Векшегоновым кое-какие идеи, и, понятно, не по телефону.

Жаль, пришлось уйти. Смешная девчонка в приемной вывела Колыванова из равновесия, в таком состоянии говорить о делах он просто не мог…

Колыванов непроизвольно посмотрел на руки. Ладони до сих пор чувствовали хрупкие плечи — косточки тонкие, птичьи. И сама она оказалась легкой, как ребенок, Колыванов буквально заставил себя уложить девчонку на диван, никогда с ним такого не случалось.

А глаза?

Что за необычные глаза! Яркие — невозможно. Колыванов и не понял толком, какого они цвета.

Голубые? Синие? Фиолетовые? Серебристые? Они словно подсвечены изнутри, странно светлые на смуглом худеньком личике.

Колыванов угрюмо усмехнулся: и почему эта молоденькая уборщица смотрела на него с таким страхом? Он что, похож на Квазимодо? Вроде до сих пор девицы не шарахались, скорее — липли, как пластырь.

Думая о своем, Колыванов машинально миновал холл и пошел дальше по коридору. Толкнул дверь в последнюю по правой стороне комнату — именно сюда бегал Никита — и раздраженно хмыкнул: закрыто.

И здесь не повезло, что за день?

Колыванов с досады стукнул кулаком по косяку и зашипел от неожиданной боли. Из соседнего кабинета — там, кажется, сидели бухгалтеры — выглянула дама лет пятидесяти и широко улыбнулась, узнав его. Непроизвольно поправила прическу и ласково протянула:

— A-а, Евгений Сергеевич, добрый день!

— Добрый, — буркнул Колыванов. Почему-то покраснел и разозлился еще больше.

— Вы к нам? Ошиблись дверью?

— Не ошибся. Просто пытаюсь вспомнить, что за комната — не курилка?

— Нет-нет, если в курилку, тогда вам в другой конец коридора, — доброжелательно подсказала Лидия Павловна — Колыванов с трудом вспомнил ее имя.

— А здесь что? Кладовка?

— Была когда-то, — согласилась Лидия Павловна. — Сейчас ее отдали… — Лидия Павловна замялась, лицо ее стало задумчивым.

— Под что отдали? — поторопил Колыванов.

— Знаете, точно и не скажу, — виновато посмотрела на него дама. — Кажется, эта должность называется «офис-менеджер». Девочка — она недавно работает — бегает за покупками для офиса: салфетки там, лимоны, печенье, яблоки, сыр… И секретарю помогает, она у нас что-то вроде библиотекаря при Интернете.

— И где ваша библиотекарша сейчас? Ее сегодня нет?

— Почему «нет»? Недавно видела. — Лидия Павловна пожала полными плечами. — Думаю, она ушла в магазин.

Или у программистов сидит. Михаил Иванович обычно дает ей задание — что-то заказать через Интернет, журналы, скажем…

— Понятно.

— Она вам нужна? — осторожно поинтересовалась Лидия Павловна. — Я могу передать, как вернется, чтоб тут же вам позвонила.

— Нет, не нужна, — холодно произнес Колыванов. — Я вообще-то к Векшегонову заехал, да не застал, а сюда так… сунулся случайно. Просто… непорядок, когда человека нет на рабочем месте.

Лидия Павловна сочувственно улыбнулась. Колыванов повернул к выходу. Оглянулся на крошечную комнату и раздраженно пробормотал:

— Странная должность — офис-менеджер!..

Никита восторженно наблюдал, как на обычной деревянной дощечке — чуть больше маминой ладони! — появляются маки. Всего три цветка в старой керамической кружке, самой простой, без рисунка и даже без полоски у края — такие похожие друг на друга и такие разные.

Первый — пышный, только-только расцвел. Нежные лепестки как языки пламени: алые, тонкие, шелковистые, почти прозрачные, у самого основания — черные.

Второй мак — привядший. Два лепестка уронил, оставшиеся три — вот-вот потеряет. Они уже не упругие, а вяловатые, обвисшие, жалкие.

Третий — еще не раскрылся. Плотная красная коробочка вместо цветка, робкое обещание близкого чуда…

Мамина кисточка порхала в воздухе, выплетая простенький узор салфетки под тяжелой кружкой Никита точно такие на рынке видел, старушки продавали. Готовые салфетки лежали перед покупателями, а новые они прямо на рынке вязали, крючки так и мелькали в морщинистых руках.

Вот на мамину салфетку легла желтоватая тень от кружки… Вот появился опавший лепесток, он почти коричневый, сморщенный, умирающий… Вот — второй, этот еще не потерял красок, светится алым, как живой огонек…

Никита судорожно сглотнул и спросил почему-то шепотом:

— Ты правда хочешь это отдать?

— Правда. — Сауле рассеянно улыбнулась. — Тебе нравится?

— Ага. Пусть бы на кухне висела.

— Я для нас тоже нарисую, — легко пообещала Сауле.

— Таких маков уже не получится. — Никита расстроенно шмыгнул носом. — У тебя все рисунки разные.

— Разве это плохо? — Сауле небрежно махнула кистью, брызги полетели ей в лицо.

Никита невольно рассмеялся — теперь и у мамы веснушки, не только у него. Правда, у нее — разноцветные, а возле нижней губы — синяя полоска, кисточкой мазнула.

— Не плохо, — согласился Никита.

Он бросил взгляд на подоконник, там сохла другая доска: букет мелких полевых ромашек в мутном граненом стакане. Вздохнул судорожно — с ними тоже придется расстаться — и угрюмо пробормотал:

— Я, наверное, жадный, ма. Я б лучше что другое отдал, не твои картинки.

— Но это же… пустяки! Я всего-то вечер и потратила, в следующий раз быстрее нарисую. — Сауле осторожно тронула пальцем чистую поверхность третьей доски и озабоченно пробормотала: — Мне бы только к фактуре привыкнуть. Фанера — не бумага, акварель капризно ложится…

— Привыкнешь, — успокоил Никита. — Ты здорово рисуешь… лучше всех! Только… может, не будем отдавать?

Сауле поставила кисточку в стакан. Притянула мальчика к себе. Сунула нос в жесткий ежик на затылке — волосы у Никиты почему-то всегда пахли яблоками — и серьезно сказала:

— Китеныш, я просто хочу немного подзаработать, понимаешь? Может, я… диван тебе куплю? Новый, мягкий, цвета топленого молока! Я такой сегодня в магазине видела, мечта — не диван.

— Не нужен он мне, — проворчал сын, — у меня кровать есть. И скрипит не сильно, почти новая, значит.

— Тогда… мы с тобой летом куда-нибудь съездим! В Крым, а? Китеныш, хочешь к морю, я никогда не видела моря, как и ты…

Против моря Никита возражать не стал. Потерся головой о мамину щеку и горестно сказал:

— Но ты же и так работаешь! Зачем маки продавать?

Сауле посадила сына на колени. Заглянула ему в глаза и с виноватым смешком пояснила:

— Понимаешь, я вдруг поняла, что и от работы можно получать удовольствие. Не ходить в офис, как на каторгу, а… — Сауле беспомощно махнула рукой и взволнованно прошептала: — Если б я могла зарабатывать на жизнь именно рисованием!..

Никита не нашел что ответить. Сдвинул брови, размышляя, и громко засопел. Сауле неуверенно сказала:

— Мне, кажется, повезло, Кит. Я и себе помогу, и старикам. Ведь им на пенсию еще труднее прожить, чем нам на мою зарплату.

Никита сердито фыркнул: почему мама должна помогать каким-то старикам? Еще вчера она их не знала, а сегодня готова отдать маки, зачем?

Но мама тепло дышала ему в макушку, и Никита молчал. Страдающе смотрел на маки, ему все равно было жаль с ними расставаться, что бы мама ни говорила.

Сауле задумчиво продолжила:

— Главное, мне торговать самой не придется, я бы не смогла, точно знаю. А так баба Нина — так старушку зовут, Китеныш! — продаст доски не за десять рублей, а за восемьдесят, наши с тобой — пятьдесят. Прикинь: два рисунка — сто рублей, разве плохо? — и весело воскликнула: — Через неделю я смогу три-четыре доски за вечер расписывать, вот увидишь!

Никита печально рассматривал красные маки — на какой кухне им придется висеть? Кого радовать?

Ромашки ему нравились меньше. Они казались слишком обычными. Вот придет лето, и на любом газоне появятся ромашки, вдоль всех дорог растут и на школьном стадионе их полно, Никита с друзьями там мяч гоняет…

Сауле мечтательно пробормотала:

— Море, оно такое, такое…

— Ты ж его не видела, — сердито буркнул Никита. — Откуда тебе знать — какое оно!

— Почему «не видела»? Вот по телевизору…

— Это не считается!

— И читала…

— Я о Марсе читал, и что?

— Но оно мне снится!

Никита насупился, сны он по-прежнему не помнил.

Сауле рассмеялась. Снова поцеловала сына в колючий ежик и подтвердила:

— Правда снилось! Много-много раз.

— И… как? Какое оно?

— Оно… как степи, Китеныш, правда-правда. Бескрайнее. И все время — разное. На него можно смотреть, смотреть, смотреть… никогда не надоест!

Глава 7. ВСТРЕЧИ, ВСТРЕЧИ, ВСТРЕЧИ…

Таня почти бежала, неожиданный звонок Сауле сорвал все планы. Пришлось перенести разговор с подругами, а ведь хотели договориться — в каком именно кафе и когда назначить в этом году встречу с одноклассниками.

Ох уж эта Сауле!

Таня раздраженно засопела: ничего толком не объяснила, что у нее там за мероприятие запланировано? Клялась, что с работой не связано, но с другой стороны… речь идет как раз о работе!

Интересно — она сама-то хоть понимала, что несла? Как это: с работой не связано, но о работе?

Впрочем, что от бессовестной Саулешки ждать? Хорошо, не забыла о сыне и не потащила бедного Китеныша с собой по своим сомнительным делам.

Таня поморщилась: мальчишка и без того последнее время дома практически не бывает. То он с Анной Генриховной, то Сауле его в свой офис затащит, и пацан там до самого позднего вечера мается.

И все из-за собственной лени! Вставала бы как все нормальные люди к семи утра, так и рабочий день заканчивала бы к пяти, не сидела бы в своей клетушке без окон как проклятая.

Таня зашла в магазин и купила эклеры с шоколадной начинкой, свои любимые. К счастью, Китенышу они тоже нравились. Одна Саулешка нос воротила — ее, видите ли, жирный крем не устраивал!

Таня возмущенно фыркнула: ладно бы поправиться боялась, а то смотреть не на что, одни кости, кожей кое-как обтянутые, и туда же — крем жирный…

Отказавшись от мелочи — она не терпела переполненный кошелек, — Таня поудобнее перехватила коробку с пирожными и ринулась к выходу: время поджимало, Анна Генриховна и без того сегодня «пасла» Китеныша лишний час.

Она неслась к двери, и покупатели шарахались в стороны, освобождая дорогу. Высокая статная Татьяна смотрелась среди них как только что спущенная на воду новомодная яхта среди старых рыбацких лодчонок.

На нее таращили глаза все как один. Мужчины, женщины, дети… Даже продавщицы забывали об обязанностях и провожали Татьяну потрясенными взглядами. Если честно, она и сама себе нравилась.

Белое кашемировое пальто, туго стянутое в талии широким (красным!) кожаным ремнем, сгусток холодного пламени вокруг шеи — этот алый шарф Таня приобрела в магазине «Вологодское кружево» — и лаковые сапоги на высоченных каблуках, понятно, тоже красные.

Дополняли картину белоснежные, две недели назад обесцвеченные волосы и нестерпимо яркие губы, багрово-красные, бесстыдно пухлые, притягивающие мужские взгляды так же надежно, как сильный магнит притягивает к себе мелкие стальные стружки.

Татьяна чувствовала себя настоящей северной валькирией среди южных пигмейских племен. Двигалась — грудь вперед, ни на кого не обращая внимания. Сметала мощным бюстом жалких представителей «сильного» пола, привычно игнорируя восхищение смуглых носатых личностей и их робкие попытки познакомиться.

Таня неприятно удивилась, столкнувшись в дверях с высоченным парнем, не пожелавшим уступить дорогу. Серо-зеленые глаза под дугами темных бровей смерили ее бесстрастным, оскорбительно холодным взглядом, и Таня мгновенно вскипела.

Во-первых, она отвыкла смотреть на кого-либо снизу вверх — слишком уж редко встречала людей выше себя.

Во-вторых, как он смел так усмешливо, так гнусно и так выразительно кривить свои мерзкие губы?!

Размышлять, как бы побольнее уесть наглеца в шикарном светло-сером плаще, Татьяна не стала, на это просто не было времени, она спешила. Поэтому мощным толчком свободной руки Татьяна отправила незнакомца обратно на улицу — в спину полетели восторженные вздохи посетителей кондитерского отдела — и пулей вылетела на тротуар.

К ее искреннему разочарованию, незнакомец равновесия не потерял, стоял как стена. Тане даже показалось, что он и сам собирался податься назад, пропуская ее, просто она оказалась быстрее.

Таня сердито фыркнула: ну и фрукт! Незнакомец преувеличенно почтительно склонил перед ней голову и пропел:

— Мадам, я в восхищении!

— Я вам не мадам! — оскорбленно прошипела Таня.

— Неужели… все еще мадемуазель? — невинно удивился парень.

Серо-зеленые глаза откровенно смеялись, и Таня не выдержала: резко выбросила левую ногу и съездила каблуком по щиколотке бессовестного проходимца. Тот ахнул от боли. Укоризненно покачал головой, оценивая нанесенный ущерб — брюки были безнадежно испорчены, — и уважительно прошелестел:

— Амазонка…

— Свинья! — тут же откликнулась Таня и помчалась прочь.

Радости от одержанной победы она не испытывала.

В последний момент Татьяна узнала в незнакомце шефа Сауле. Месяц — или уже два? — назад она сама выбила из него свободный график для подруги, и он пошел навстречу. Правда, тогда она держалась довольно скромно и одета была… соответствующе моменту.

Слава богу, он не узнал ее! Не хватало навредить Саулешке, в кои-то веки ее устраивает работа.

Сергей Векшегонов смотрел Татьяне вслед и улыбался: потрясающая девица! Никаких комплексов, настоящий танк на городских улицах, смазливая мордашка ничего не меняет, как и изумительная фигура.

Смутно мелькнула мысль, что где-то ее видел, но Векшегонов лишь фыркнул: он бы запомнил. Девчонка выделялась среди знакомых девиц, как хищный коршун среди мирных домашних несушек.

Векшегонов приподнял испачканную и порванную острым каблуком брючину и уважительно присвистнул: ну и царапину оставила ему незнакомка! Что называется — на добрую и долгую память.

И он повернул к дому, размышляя по пути, где бы еще раз пересечься с этой воинственной красавицей — не караулить же возле магазина? Раньше Векшегонов здесь ее не встречал.

— Берут, — довольно пропела баба Нина, кивнув на разложенные доски, — не успеваю выкладывать…

Сауле смущенно зарделась: действительно, среди нехитрого товара не осталось ни одной разделочной доски с рисунком.

Баба Нина бесцеремонно забрала у Сауле пакет. Заглянула в него и разочарованно пробормотала:

— Всего две принесла? Чего ж так мало? Даже выложить нечего, как раз две доски я обещала девкам с овощного ряда отложить, на подарки хотят.

Сауле пожала плечами. Не хотелось объяснять, что сейчас совсем нет свободного времени, на носу защита, два месяца осталось, а у нее еще дипломная работа не написана.

Баба Нина протянула сто рублей. Сауле неловко сунула их в карман пальто. Глупо, но она почему-то стеснялась доставать кошелек и укладывать деньги туда.

И так же неловко было напоминать старухе о задолженности.

Сауле отобрала для работы пять ровных бездефектных досок и, пряча глаза, еле слышно сказала:

— Вы обещали сегодня вернуть пятьсот рублей…

Она мучительно покраснела: баба Нина явно не расслышала. Рассчитывалась с покупателем.

Молодой парень неумело держал обеими руками самую большую разделочную доску и вяло протестовал против мелочи. Баба Нина собиралась дать ему сдачу пятидесятикопеечными монетами — целых двадцать рублей! — где она только их насобирала…

Сауле неуверенно оглянулась на автобусную остановку, больше всего на свете хотелось плюнуть на деньги и уехать домой. В конце концов, не так уж и нужны эти пятьсот рублей, они с Китенышем не голодают.

И все же Сауле не ушла. Парень так и не взял у старухи всей суммы, терпения не хватило ждать, пока она отсчитает монетки. Тем более баба Нина все сбивалась и сбивалась, начиная сначала.

Сауле сочувственно посмотрела мужчине вслед: вряд ли у него есть лишние деньги, уж очень одет скромно. Наверняка женат и при ребенке, вон из пакета торчит яркая игрушечная машинка, да и купленная доска о том же говорит.

Сауле отогнала предательскую мысль, что баба Нина — неплохой физиономист. Она могла специально дать сдачу мелочью, чувствовала — молодой человек не станет дожидаться конца ее расчетов. Пожилой даме, например, баба Нина без разговоров сдала десятками. И беременной женщине тоже.

«Может, у нее просто не осталось бумажных денег, — одернула себя Сауле. — Кто-то ведь дал эту мелочь, не домой же нести…».

— Мы договаривались, что сегодня вы отдадите пятьсот рублей, — робко начала она.

И снова неудачно: баба Нина как раз начала ругаться с соседкой, чтоб та отошла со своими семечками подальше. Мол, ее покупатели закрывают товар.

На взгляд Сауле, симпатичная молодая женщина стояла достаточно далеко, торгуя сырыми семечками из большого полиэтиленового мешка. И больше двух-трех покупателей около нее не собиралось. Но спорить женщина не стала и, покраснев от натуги, оттащила мешок подальше.

— Баба Нина…

— Ах ты ж, паршивка эдакая! — Старуха ястребом кинулась на замурзанную маленькую девчушку.

Сауле поморщилась от жалости: малышку поймали, как говорится, на месте преступления. Она только что вытащила из большой хозяйственной сумки уже надкусанную хозяйкой булочку и теперь судорожно прижимала ее к грязной куртке.

— Воровка бессовестная, — с ненавистью шипела баба Нина, выкручивая из тощих ручонок свою булку. — Развелось вас как собак, на секунду честным людям отвернуться нельзя…

Девчонка молчала, но в трофей вцепилась намертво. И смотрела на торговку с ничуть не меньшей ненавистью, почему-то не делая попыток к бегству.

«Пожалуй, помладше Китеныша. Года четыре, не больше. Ах ты боже мой, маленькая какая…».

Сауле суетливо нашарила в сумке кошелек и вслепую вытащила десять рублей. Протянула старухе и пролепетала виновато:

— Баба Нина, отдайте вы ей эту булку. Пусть поест, ведь светится вся…

Старуха взглянула на нее пронзительно, но девчонку отпустила. Вырвала у Сауле десятку и недобро протянула:

— Пожалела, значит? Ее, не меня? Я, значит, весь день кручусь на холоде как проклятая, нет времени поесть толком, вон, только куснуть хлебец и успела…

— Но она…

— Скажешь — маленькая?

— Ну… да.

— Воровка она, вот и весь сказ, возраст тут ни при чем.

Звереныш настоящий, ты в глаза-то ей посмотри, посмотри внимательнее! Глянь — убить меня готова, дрянь немытая, слава богу, сил пока маловато! Таких, как она…

Старуха с силой оттолкнула застывшую рядом девочку. Маленькая оборванка едва не упала от толчка, но булочку не уронила. Не ела, правда, к удивлению Сауле. И не убегала. Стояла, будто ждала чего-то — личико напряженное, губы плотно сжаты, взгляд невидящий, поверх голов…

— Их как собак бешеных отстреливать нужно, пока в силу не вошли! — зло выкрикнула баба Нина. — Тебе, дурехе, не понять — сорняк, он сорняк и есть, и выпалывать его должно, пока мал…

Сауле не возражала, она просто не знала, что сказать. Да и понимала, что баба Нина все равно не услышит, она всегда слышала только себя, Сауле уже заметила. И сейчас старуха кричала так самозабвенно, словно несчастная малышка украла не булочку за шесть рублей максимум, а пенсию, всю до копейки, и им с мужем грозит голодная смерть.

О Сауле баба Нина забыла. Жаловалась соседям, покупателям и прохожим — всем, кто оказался рядом! — на мелких ворюг, на беспредел городских властей, на высокие цены, на криминальную обстановку в стране, на безбожников-коммунальщиков…

Баба Нина даже не услышала тихого «до свидания» Сауле, так разошлась.

«Наверное, она никогда мне не отдаст эти пятьсот рублей. — Сауле неохотно пошла к остановке. — Как только разговор о деньгах заходит, все время что-нибудь случается…».

Сауле грустно улыбнулась: эта пожилая женщина когда-то показалась забитой и несчастной. Ей хотелось помочь, она выглядела жалкой, беззащитной, слабой. Выходит, Сауле совершенно не разбирается в людях.

Сейчас баба Нина напоминала Сауле щуку. Злую, острозубую, с холодным бесстрастным взглядом. Ненавидящую всех и вся. И жадную, ох какую жадную…

Жаль, что Сауле приходится с именно ней работать. Больше никто не торговал на рынке разделочными досками.

Сауле до сих пор не понимала, какое затмение на нее нашло: целую неделю отдавала бабе Нине рисунки, не получая ни копейки. Старуха уверяла, что все деньги муж вложил в покупку фанеры — а ведь они компаньоны, не так ли? — и нужно немного подождать.

Причем свои рисунки на «прилавке» Сауле ни разу не видела. По словам бабы Нины, они уходили мгновенно, едва выставлялись. Сауле ужасно хотелось посмотреть, как реагируют покупатели на «букеты», но…

Расписанные доски старуха всегда забирала домой, ее муж покрывал рисунок лаком. Аллергия не позволяла Сауле ни сделать это самой, ни использовать в работе масляные краски. Иначе бы уже знала, кого привлекают ее цветы. И какие именно покупателям больше нравятся — простенькие полевые, пышные садовые или экзотичные тепличные — орхидеи, скажем…

«Зря загадала — получу деньги, сразу же куплю Китенышу велосипед, — огорченно подумала Сауле. — И зря заранее шестьсот рублей отложила, велосипед как раз тысячу с небольшим стоит. Не загадала бы, не сглазила…».

Велосипед хотелось купить сыну давно. Сауле уже приглядела подходящий: ярко-красный, с цветными кольцами на рамах, двухколесный, ладный. Широченные мягкие шины, высота сиденья регулируется, высота руля тоже, продавец уверял — лет до двенадцати ребенок пользоваться будет, а то и дольше.

Она знала, Китеныш и не мечтал о таком велосипеде, не сомневался — нет денег. Изредка катался во дворе на чужих — приятели разрешали — и радостно сигналил, привлекая внимание матери, читающей на скамейке: посмотри, как я умею!

«Сейчас самое время для велосипеда. — Сауле оглянулась на небольшой магазин, детские велосипеды яркими праздничными колоннами выстроились прямо у крыльца. — Уже тепло, а впереди лето…».

Думая о своем, Сауле испуганно вздрогнула: кто-то коснулся ее ладони.

Она обернулась: рядом шла маленькая воровка. Девочка по-прежнему прижимала к груди украденную булочку, не откусив от нее ни кусочка.

Ребенок выглядел настоящим беспризорником.

Давно не мытые светлые волосы стянуты в куцые хвостики цветными резинками. Голая шейка жалко тянется из широкого ворота. Разбитые кроссовки явственно хлюпают, длинные штанины лежат на них небрежными складками. Голубая курточка коротковата, кисти рук тощие, посиневшие от холода.

Горло перехватило от жалости, Сауле раскашлялась. Малышка неожиданно басовито — а ведь худышка, в чем только душа держится! — посоветовала:

— Придешь домой, чай горячий попей, поняла? А то простынешь, грипп знаешь какой сейчас ходит?

— Какой? — просипела Сауле, лишь бы что-то сказать.

— Злой, — бросила на нее серьезный взгляд малышка. — Мамка неделю болела, дома лежала. Горела вся! — Помолчав, вздохнула. — Зато не пила. Дома денег нет, а пойти куда — сил нет. А я дверь закрыла, никого не пускала, хоть и рвались…

— Кто? — неосторожно спросила Сауле.

— Собутыльники, кто ж еще? — сурово ответила девочка.

Сауле снова закашляла. Девочка шла рядом как привязанная. Или ей по пути?

— Ты… булочку маме несешь? — почему-то шепотом поинтересовалась Сауле.

— Вот еще! — возмутилась новая знакомая.

— Почему тогда не ешь?

— Я с Кешей поделюсь, вместе съедим, — сухо сообщила малышка. И смущенно буркнула: — А то если сейчас кусну, могу и не остановиться…

Сауле судорожно сглотнула, ее вдруг затошнило. Девочка невозмутимо пояснила:

— Я знаешь какая жадина, как до хлебушка доходит? — и задумчиво протянула: — Или это у меня вкус во рту такой, неправильный?

Сауле прошла свою остановку, почему-то не могла оставить малышку одну. Легко коснулась пальцами впалой щечки — сердце болезненно сжалось — одна кожа! — и спросила:

— Кеша — это твой брат?

Девочка засмеялась:

— Собака!

Сауле не поверила собственным ушам:

— Ты несешь булочку собаке?

— Ага, Кеше. У меня кроме него никого нет.

— А… мама?

— Она есть. Только мамка три дня как в загул ушла, — спокойно сказала девочка. — Мы с Кешей вдвоем на хозяйстве.

— Вдвоем? — растерянно пробормотала Сауле. — А как же…

— И хорошо! — перебила малышка. — А то мамка, как выпьет, себя не сознает. Дерется больно и Кешу гонит, убить грозится…

Сауле молчала. Собственные проблемы казались мелкими и не стоящими внимания. Она не знала, как помочь девочке.

— Я чего к тебе подошла? — Малышка снова коснулась ее руки. — Чтоб знала: я не воровка.

Сауле изумленно заметила, что девочка покраснела. У нее даже уши запылали сквозь слой грязи, почти прозрачные на солнце, забавно оттопыренные.

— Просто есть захотелось сильно-сильно, и Кеша голодный, — виновато забормотала малышка. — А у нее, у этой бабки, в сумке еще такие булки есть, много, и ненадкусанные, я видела. Думала — и не заметит, если одну возьму…

— Вообще-то это все равно воровство, — грустно сказала Сауле. — Если бы ты попросила…

— Нет.

— Что — нет?

— Просить не стану.

Сауле не нашлась что сказать. Если честно, она сама не верила, что баба Нина отдала бы маленькой оборванке злополучную булочку, даже встань та на колени.

— Но и красть больше не буду. — Девочка сердито посмотрела на Сауле. — Ты не веришь, а я — в первый раз.

— Я верю!

— Врешь.

— Но я правда верю!

— Тогда я пойду.

Девочка действительно развернулась и спокойно зашагала в другую сторону. Сауле испуганно ухватила ее за воротник:

— Погоди, ты даже не сказала, как тебя зовут!

— Лизаветой.

— Как?!

— Мамка спьяну Лизкой дразнит, но я не отзываюсь. Всегда ей говорю: «Лизавета я, и точка». — Малышка шмыгнула носом и неохотно призналась: — А она за волосья хватается, пьяная-то, ух и больно ж дерет…

— А я — Сауле.

— Это… имя такое?

— Ну да. Меня так бабушка назвала — Сауле. Тебе не нравится?

— Очень даже нравится. Ни у кого такого имени нет, а у тебя — пожалуйста.

— У меня и сын есть, — похвастала вдруг Сауле, — Никита, только я его Китенышем зову…

— А он большой? — Лизавета смотрела заинтересованно.

— Ну… постарше тебя! Осенью в школу пойдет.

— Подумаешь, мне тоже скоро семь!

— Сколько?! — не поверила Сауле, девочка была почти на голову ниже Никиты.

— Семь. И я тоже пойду в школу, вот!

Лизавета помрачнела. Может быть, вспомнила о пьяной матери? Или о ранце, которого нет?

Сауле торопливо сказала:

— Конечно пойдешь! Осенью. А сейчас — не хочешь зайти ко мне в гости?

— К тебе и твоему Китенышу? — уточнила девочка.

— Да.

— Не, не могу. Разве завтра?

— А почему не сегодня?

— Кеша меня дома ждет, ты забыла? Один. Голодный.

И я ему булочку несу. Вот. — И Лизавета повертела перед носом Сауле своей помятой булкой.

— А если мы и Кешу пригласим в гости?

— Кешу?

— Ну да.

— Но он — собака.

— Я помню.

— Ты нас обоих зовешь, Кешу и меня сразу?

— Точно.

Лизавета задумалась.

Сауле украдкой разглядывала тощее грязное личико, всматривалась в прозрачные светлые глаза и мысленно произносила монологи, обращенные к непутевой матери.

Понимала, что глупо, но слова будто сами нанизывались на длинную нить ее рассуждений, правильные, обличительные и… бесполезные. Не верила Сауле, что эта женщина станет слушать ее или хотя бы пустит на порог.

Сауле хотелось притянуть малышку к себе, приласкать, пожалеть, но она не смела. Чувствовалась в девочке странная независимость, самостоятельность и самодостаточность. Малышка явно желала, чтоб ее принимали всерьез, считала себя взрослой и сама опекала пса Кешу.

Она вдруг напомнила Сауле подругу. Татьяна, помнится, тоже с детства не признавала никаких сокращений своего имени. И держались они примерно одинаково, хотя…

Ну да, Татьяна говорила, что лишь к окончанию школы избавилась от комплексов! А в детстве старалась быть как все, постоянно худела и страдала из-за высокого роста.

«Ну и пусть. Все равно эта забавная малышка похожа на Татьяну сегодняшнюю, — упрямо подумала Сауле. — Но вот что из нее вырастет при такой-то матери…».

Анна Генриховна открыла Тане дверь. Смерила оценивающим взглядом с ног до головы и неодобрительно поджала губы.

— Что на этот раз? — весело поинтересовалась Таня. — Не понравился цвет моей новой губной помады?

— Только мне и дела, твою помаду рассматривать, — проворчала Анна Генриховна. — Просто ты — вылитый придорожный столб!

— Столб?!

Таня жизнерадостно захохотала, уж слишком неожиданным оказалось сравнение. Никита выглянул из-за спины няньки и весело сказал:

— А я понял! Столб, он тоже в красно-белую полосочку, да, Анна Генриховна?

— Ты абсолютно прав, мой мальчик, — важно подтвердила старуха. — Именно в полосочку, и именно в красно-белую, как твоя любимая тетя Таня.

— Ну и ассоциации у вас! — возмутилась Таня, сбрасывая сапоги. — Сравнивать живого человека с грязным придорожным столбом, на который мочатся все блохастые собаки!

— Вовсе нет, мы тебя сравнили с другим столбом, — фыркнул Никита. — Свежеокрашенным. Еще чистеньким!

— Вот спасибо…

— Господи, как ты ходишь на этих шпильках? — Анна Генриховна кивнула на Танины сапоги. — Это же травмоопасно!

— Зато в них я на голову выше остальных. — Таня надела свои шлепки и взяла с тумбочки коробку с пирожными.

— Ты и без них выше, — сухо заметила Анна Генриховна.

— Без них не настолько!

Никита рассмеялся. Анна Генриховна снова негодующе поджала губы и ушла в комнату, собирать сумку. Таня заговорщицки прошептала:

— Чего это мы сегодня такие добрые?

— Из-за телика, — тоже понизил голос Никита. — Там какие-то девчонки сказали, что мечтают стать манекенщицами, а мальчишки — охранниками в супермаркете…

— Поколение бездельников растим! — с горечью крикнула Анна Генриховна из комнаты, и как услышала? — Раньше дети мечтали стать космонавтами, врачами, учителями, а теперь — модельками и охранниками, лишь бы не работать. Куда катимся…

Она вышла в прихожую и сняла с вешалки плащ.

— Не бойся, я не буду охранником, — утешил ее Никита.

— Очень за тебя рада, — проворчала нянька.

— Может быть, вы с нами чай попьете? — вежливо предложила Таня. — Я классные эклеры сегодня отхватила, с шоколадным кремом!

— Нет, спасибо, мне некогда. — Анна Генриховна укоризненно покачала головой и попеняла: — «Отхватила»!

И что за словарь?! Вроде бы интеллигентная девушка, из хорошей семьи…

— Я хотела сказать — купила.

Но Анна Генриховна не смягчилась и на чай не осталась. Торопилась домой, ее там ждал старый сиамский кот.

Если верить Анне Генриховне, ее Тимоша без хозяйки даже к своим мискам не подходил, так скучал. Одиночества он не любил, предпочитая «неспешную беседу и хорошее общество».

Таня, Сауле и Никита тысячи раз слышали, что «Тимоша — настоящий аристократ, редкий умница и красавец».

Изредка Анна Генриховна скромно добавляла — «как все сиамцы».

Никита с Таней смотрели, как она неспешно обувается. Причесывается у зеркала и повязывает косынку. Прячет старый-престарый зонт, такой большой, что не вмещается в сумку целиком.

И покорно слушали, как Анна Генриховна проклинает современное телевидение, его «разлагающее влияние на неокрепшие умы молодежи».

— «За стеклом», «Дом-1», «Дом-2», «Счастливы вместе» — глупо, пошло, все шутки, что называется, ниже пояса…

— Мы с мамой не смотрим. — Никита широко улыбнулся няньке, демонстрируя передние зубы — новенькие, с зубчатыми марочными краями.

— Я тоже только названия слышала, — поддержала Таня.

— Зато другие у экранов сидят как приклеенные. — Анна Генриховна подняла с пола красный ремень и вернула на вешалку.

— Не все!

Но Анна Генриховна лишь рукой махнула. Сказала, что спорить не собирается, но уверена — расслоение в стране идет не только социальное или по материальному достатку, но и самое страшное — интеллектуальное. Теряется общий язык, углубляется непонимание, появился новый класс — «быдло российское». Это молодые люди со словарным запасом в четыре-пять тысяч и любимейшей передачей «Дом-2». Завтрашние взрослые, не знающие, что такое параллели и меридианы, в каких странах находится Киев, Ташкент или Алма-Ата, что такое холокост, геноцид или адаптация…

На этом Анна Генриховна выдохлась. Перекрестила насупленного Никиту — мальчик пытался переварить услышанное — и ядовито посоветовала Тане не увлекаться красным цветом.

И тем более — не сочетать его с белым, ей не три года!

Таня наблюдала, как Никита ест пирожное, и непроизвольно улыбалась, так «вкусно» у мальчишки это получалось.

Свои три эклера — нет, ей точно пора на диету! — Таня проглотила мгновенно и теперь маялась: и чего не взяла больше, кто мешал? Ведь за весь день съела только яблоко и выпила стакан ряженки, некогда было забежать в кафе или домой.

Таня пододвинула тарелку с пирожными поближе к Никите. Налила себе еще одну чашку чая, кофе варить поленилась: в конце концов, она в гостях или как? Посмотрела на часы и проворчала:

— Твоя мать совсем о нас забыла. Шляется где-то, а ведь должна юлой крутиться вокруг…

— Почему это — должна крутиться? — Никита с наслаждением слизнул воздушный, шоколадного цвета крем.

— Ты — единственный сын, а я — дорогая гостья. Разве нет?

— Ну, так, — неохотно признал мальчик. И вдруг просиял: — А давай я возле тебя покручусь? Ты же и моя гостья!

— Толку-то! Мне, конечно, будет приятно, но вот кофе ты не сваришь…

— Кофе — нет. Но я научусь, хочешь?

— Учись. Я где-то слышала, что у мужиков это выходит лучше. И мясо у них получается лучше, особенно жареное, шашлыки там или отбивные. А вот супчики, тут — шалишь. На них у вашего брата терпения не хватает.

— У меня хватит, вот увидишь. — Никита взял следующий эклер. — А то мама не любит готовить. — И похвастал: — Я знаешь как картошку чистить наловчился? Шкурка тонкая-тонкая, аж светится…

— Еще бы не наловчился, — сердито фыркнула Таня. — Видела я, как управляется с картошкой твоя мамочка — одни отходы!

— Она… она просто рассеянная, — насупился Никита.

— А я что, возражаю? Именно что без головы! Вечно витает в облаках, все никак на землю не спустится…

Никита вернул надкусанное пирожное на тарелку и исподлобья уставился на гостью:

— Мама хорошая!

— Вот-вот — не мама, а ангел небесный, — съязвила Таня. — Нет чтобы нас ужином накормить…

— Ужин есть, — возмутился Никита. — В холодильнике котлеты и каша гречневая! Хочешь, в микроволновке тебе разогрею? Прямо сейчас?

— Что, правда котлеты есть? — оживилась Таня.

— Сделать? — Никита с готовностью вскочил со стула.

— Ну, нет! Я все же твою любимую маман дождусь, тогда и отдам им должное!

Таня непроизвольно облизнулась: котлеты Саулешка жарила классные — сочные, нежные, пахучие… кругленькие, как колобки!

Никита хихикнул, вспомнил: в прошлый раз тетя Таня побила все рекорды, съела ровно десять штук! — и снова взял пирожное.

Таня посмотрела в окно и нахмурилась: уже совсем стемнело, где только глупая Саулешка ходит? Сама от писка комариного шарахается, а туда же — гулять затемно.

Таня одним глотком допила чай и небрежно поинтересовалась:

— Кстати, не знаешь, где твою мамулю носит? А то я не спросила. Она меня в кабинете у шефа вызвонила, сам понимаешь — при нем особо не поболтаешь.

— Наверное, к бабе Нине пошла.

— Баба Нина — это кто? В первый раз о такой слышу.

— Старушка одна. — Никита пожал плечами. — На рынке досками торгует. Разделочными. Я ее тоже никогда не видел.

— Да-а? И что твоя мама потеряла у этой старушки-невидимки?

— Она… — Никита не договорил, оглянулся на дверь.

Затолкал в рот почти пол-эклера и виновато прошамкал:

— Сама у нее спросишь.

— Что — секрет? — мгновенно насторожилась Таня. — Очередная благотворительная акция — «дружно поможем старикам и бродячим собакам»?

— Вовсе нет. — Никита вдруг покраснел и обиженно буркнул: — Ну, скажи — собаки-то здесь при чем?

— В общем-то ни при чем, — мирно согласилась Таня. — Это я так, для красного словца.

— Вечно ты…

Таня приложила палец к губам. Никита привстал: он тоже услышал, как открывается входная дверь.

— Наконец-то явилась. — Таня посмотрела на часы и сурово сдвинула брови: почти девять. — Надо же — и петухи еще не пропели!

— Не ругайся только, ладно?

— Да я и не собиралась, во всяком случае — не при тебе…

Таня замерла с открытым ртом: в прихожей явственно заворчала собака. Никита изумленно моргнул.

— Неужели сглазила? — неверяще прошептала Таня.

Они переглянулись: Сауле кому-то предложила не стесняться и чувствовать себя как дома.

Не сговариваясь, Таня с Никитой одновременно протиснулись в дверь. Вылетели в прихожую и дружно попятились: на них скалило внушительные зубы бело-розовое чудовище.

— О боже, бультерьер! — потрясенно выдохнула Таня.

Нащупала рядом Китеныша и задвинула за собственную спину.

Страшная собака утробно зарычала. Никита нервно икнул. Таня в ступоре рассматривала огромный тяжелый носище, круглые крошечные глазки, широченные кривые лапы, голый неприятный хвост…

Бультерьер показался ей огромным, невероятно худым и поэтому вдвойне опасным. Ребра буквально выпирали сквозь кожу, бочкообразная грудь запаленно ходила, с длинного языка капала на пол слюна.

Сауле виновато сказала:

— Он лифт не любит. Мы ехали, а он — по лестнице…

— Ну и ну — настоящий монстр, — пролепетала Таня.

— Не монстр, а Кеша, — обиженно поправили ее.

Таня вздрогнула от неожиданности и наконец обрела способность замечать еще что-либо, кроме страшного пса. Она машинально придержала Китеныша — мальчишка чуть не просочился в прихожую из-под ее руки — и пробормотала:

— Будто твой Кеша не может быть монстром…

Она только сейчас разглядела еще одну гостью: рядом с Сауле стояла девчонка лет четырех-пяти в грязной голубой куртке. Щуплая, жалкая, с короткими смешными хвостиками, в потертых джинсах и драных кроссовках явно не своего размера — настоящий Маленький Мук.

Замарашка смотрела удивительно независимо, и Таня раздраженно воскликнула:

— Кто-нибудь объяснит, что здесь происходит?

— Разве нужно объяснять?

Мягкий, укоризненный голос матери мгновенно привел Никиту в чувство. Он вывернулся из-под Таниного локтя и виновато сказал:

— Ничего страшного, у нас просто гости, да, мам?

— Ага, совсем ничего страшного в нашем доме, — кивнула Таня. — Особенно ничего страшного в этой милой, почти беззубой собачке!

— Кеша не беззубый! — возмутилась девчонка.

— Какая жалость, — хмыкнула Таня. — А я-то, наивная, надеялась — у меня галлюцинации!

— Она так шутит, — вежливо пояснил Никита.

Сауле рассмеялась и шепнула гостье:

— Вообще-то она очень добрая!

— Особенно местами, — проворчала Таня, неодобрительно наблюдая, как чудовищно грязная куртка оказывается на вешалке в опасной близости от ее кипенно-белого кашемирового пальто. — И чаще, когда сплю, еще лучше — зубами к стенке.

Она непроизвольно поежилась: взгляд собаки был давящим, тяжелым, неприятным. И девчонка смотрела настороженно, будто ожидала, что ее сию секунду выставят за дверь.

«Из нормального дома и выставили бы. — Таня недоверчиво разглядывала маленькую бродяжку и отвратительного пса. — Только кто сказал, что этот дом нормальный?..».

Сауле подтолкнула гостью к комнате и улыбнулась сыну:

— Не на пороге же будем знакомиться, правда?

Девчонка неохотно сбросила кроссовки и обошла Таню по максимально большой дуге. Бультерьер свирепо — видимо, на всякий случай — скалил зубы и двигался за маленькой хозяйкой след в след.

Таня брезгливо поморщилась: новая Саулешкина приятельница могла со спокойной совестью остаться в обуви, ее драные носки давно потеряли первоначальный цвет и выглядели устрашающе серыми. Впрочем, как и когда-то белая футболка.

— Садись пока на диван, — весело сказала ей в спину Сауле. — Я быстренько, только переоденусь.

— Хочешь, я тебе свою новую книжку покажу? — Никита бросился за гостьей, едва не наступая собаке на хвост. — Мама недавно из библиотеки принесла. Пустячные сказки, я их уже читал, зато с такими картинками…

Таня не расслышала ответа девочки, она прикрыла за детьми дверь. Повернулась к подруге и язвительно поинтересовалась:

— Ну и откуда ты выкопала это сокровище?

Сауле, убирая сапоги, невинно уточнила:

— Ты о ребенке или о песике?

— Тоже, нашла «песика». — Таня непроизвольно оглянулась на комнату. — Помесь крокодила с чудовищной крысой, а не собака, у меня до сих пор ноги в коленях дрожат!

— Так я тебе и поверила, — рассмеялась Сауле. — То-то бедный Кеша удрал отсюда на полусогнутых!

— «Бедный Кеша», — возмущенно фыркнула Таня. — Ты еще скажи — он при «бедной Лизе»!

— Угадала!

— Что я угадала?

— Малышку зовут Лизой.

— Серьезно?

— Конечно.

Таня приоткрыла дверь и осторожно заглянула в комнату: противная девчонка чинно сидела на диване и небрежно перелистывала страницы. Свирепый бультерьер лежал у нее в ногах, и Никита едва не топтался по собаке, что-то шепотом рассказывая гостье.

Таня уважительно хмыкнула: Китеныш совершенно не боялся пса, его гораздо больше интересовала новая подружка, что понятно: здесь редко бывали гости.

Странно, но и бультерьер практически не обращал на мальчишку внимания. Зато на открытую Таней дверь смотрел с нехорошим интересом, будто ждал нападения.

— И где ты познакомилась с этой сладкой парочкой? — Таня повернулась к подруге.

— Какая разница?

— Ага, значит, что-то нечисто!

— С чего ты взяла?

— Иначе бы ты не крутила, а честно отвечала на вопросы!

— Я и не кручу, мы на рынке познакомились.

— Ну, понятно, эта маленькая оборванка пришла за покупками, вы оказались в одной очереди и разговорились за жизнь…

— Тань, прекрати. Голодная малышка утащила булочку — кстати, уже надкусанную! — я как раз была рядом.

— Тысячу раз тебе говорила — никаких Тань!!!

Сауле оглянулась на дверь и прикрыла рот ладонью, ее душил смех.

Тане такая реакция показалась более чем подозрительной, обычно подруга лишь кротко извинялась. Впрочем, за годы их дружбы это случалось всего несколько раз, Сауле всегда называла ее Татьяной.

— Прости, — с трудом сдерживая улыбку, пробормотала Сауле. — Я вас сейчас познакомлю, и ты все поймешь…

— «Познакомлю»! — передразнила Таня. — Приволокла в дом черт-те кого…

— Всего лишь ребенка.

— Рыночную воровку, — ехидно уточнила Таня. — Да еще с мерзкой грязной собакой в кильватере!

— Тебе не стыдно?

Таня сделала вид, что прислушивается к собственным ощущениям:

— Кажется, нет. Точно нет. Ну, ни грамма!

Сауле невольно улыбнулась: артистка.

Она бросила встревоженный взгляд на комнату и подумала, что не стоило так надолго оставлять Лизавету одну в незнакомой обстановке, девочку и без того едва удалось уговорить прийти.

Печально, но реакция Татьяны вполне предсказуема, малышке, видимо, уже приходилось с таким сталкиваться. Всю дорогу Лизавета тревожилась, как ее примут в чужом доме.

Правда, держалась девчушка молодцом, басовито уверяя Сауле, что терпеть не может «шататься по гостям». И что — «они с Кешей уже поели, булочка сытная попалась, ужас просто, теперь бы только выспаться, пока мамка в бегах». Говорить говорила, но держалась рядом, видимо, не так уж часто Лизавету приглашали в гости, и девочке было интересно.

Кеша послушно трусил у ее ног, не понимая толком, куда они собрались на ночь глядя. Изредка он забегал вперед и тогда вопросительно заглядывал в глаза хозяйке: мол, не пора ли поворачивать к дому?

Что творилось в Лизаветиной квартире, Сауле хорошо представляла, хоть в сами комнаты — их оказалось две — и не зашла, ждала девочку в коридоре.

С нее вполне хватило и неимоверно грязной прихожей. Абсолютно пустой, если не считать ржавого кривого гвоздя, торчащего у двери, малышка аккуратно повесила на него свою голубую курточку. Ни тапочек у порога, ни коврика, ни полки или какой-нибудь простенькой вешалки под верхнюю одежду…

Мать Лизы она не застала, чему искренне порадовалась.

Сауле не представляла, что можно сказать женщине, которая совершенно не интересуется дочерью. Придуманные по дороге страстные обличительные речи казались сейчас наивными и даже глупыми.

Сауле распустила туго стянутые волосы и прошлась по ним щеткой. Потом тряхнула головой, радуясь свободе, и серьезно сказала:

— Малышка ту несчастную булочку даже есть сама не стала, понесла домой голодному Кеше. И честно разделила с собакой!

— Нажрался, значит, зубастик? То-то я заметила: отрыжка его буквально замучила, — проворчала Таня тоном ниже, она всегда отдавала должное сильным людям, будь это даже грязная малолетняя бродяжка.

— Поэтому я и пригласила ее в гости, обещала познакомить с Китенышем. И покормлю заодно, ребенок почти прозрачный, вот-вот дистрофия начнется…

— Ты забыла добавить, что и собака у нее — настоящий мешок с костями, жаль, зубищи на месте!

— Само собой, Кеша тоже приглашен на ужин, — кротко согласилась Сауле. — Девочка без него не пошла бы, они дружат.

— Как же — «не пошла бы», побежала бы!

— Я приглашала. Она отказалась.

— Ой, только не надо душещипательных историй, время рождественских сказок прошло, на носу лето!

Сауле вкрадчиво предложила:

— В принципе ты можешь идти домой и с ней не знакомиться…

— Ну да, разбежалась, как же, — возмутилась Таня. — Я уйду, а эта шустрая девица вас с Китенышем тут же обчистит!

— Ну как тебе…

— И не мечтай — не стыдно!

— Что, совсем?

— Саулешка, ты настоящая дура, — рассердилась вдруг Таня. — Никто кроме тебя — поверь, я знаю, что говорю, — не притащил бы в дом замарашку с рынка! А уж если эту замарашку при всех поймали на воровстве…

— Она взяла всего лишь хлеб!

— Не взяла, а украла!

— Но хлеб.

— Да хоть хлебную корочку!

Услышав рычание, подруги перестали переругиваться и обернулись: в дверях стоял бультерьер. Набычившийся, чудовищные клыки наружу, он грозно поедал глазами оторопевшую Таню.

Сауле виновато пролепетала:

— Что ты, Кеша, мы вовсе не ссоримся, это же моя лучшая подруга…

Бультерьер недоверчиво заворчал. Сауле искательно улыбнулась. Никита из комнаты торопливо подтвердил:

— Они правда дружат.

Лизавета смотрела на женщин с нескрываемым злорадством и молчала. Она-то знала, что Кеша с самого нежного возраста не любит громких голосов, в их квартире они слишком часто кончались безобразными драками, а то и поножовщиной. Мамины приятели отлично это знали и, если пес с девочкой находились дома, вели себя тише воды ниже травы. Особенно после того, как Кеша порвал сухожилия дяде Юре, схватившему во время ссоры нож.

Впрочем, Лизавета практически никогда не оставалась в квартире, когда мама устраивала пьянки. Даже зимой забирала свое одеяло, уходила с Кешей на верхний этаж и устраивалась там возле батареи. Соседи не возражали, они жалели девочку и иногда подкармливали. Совали в руки то бутерброд с сыром, то пирожок, изредка выносили даже пластиковую тарелку с жареной картошкой и сосисками.

Как-то Лизавета получила большущий кусок шоколадного торта, в сорок восьмой квартире праздновали день рождения. Потом он часто снился девочке, этот воздушный бисквит, украшенный меренгами и нежным кремом.

В жизни Лизавета не ела ничего вкуснее!

При этом девочка не считала себя несчастной, отнюдь. У нее же Кеша! На улице Лизавету и пальцем никто не трогал, трусили.

Жаль, мамка никого не боялась и спьяну распускала руки. Она и Кешу била, если он не успевал спрятаться.

Ногами!

Кеша по-прежнему ворчал, демонстрируя всем желающим впечатляющий набор острейших клыков. Притихшие дети сидели на диване и смотрели на взрослых.

Сауле прятала от Тани улыбку, она не сомневалась, что пес никого не тронет. И первый раз видела подругу растерянной.

Татьяна, которая терпеть не могла никакого давления, неожиданно разозлилась. Подбоченилась и возмущенно прошипела:

— Ах ты ж, суповой набор в ассортименте, крокодил зубастый, крыса голохвостая, задница розовая! Ты в гости сюда заявился или так, шел мимо и заглянул на разборки?!

— В гости, — быстро ответила за любимца Лизавета. — Он в гости пришел. — И уточнила: — Со мной. Мы с ним вместе пришли. Нас вот она пригласила. Сауле называется.

— А чего ж тогда «пальцы веером»?!

— Это так… для порядка. Чтоб не кричали. Вдруг да поссоритесь? Кеша ссор ужас как не любит и криков не любит, он такой…

— Ишь, «такой»! А если в нос ногой, чтоб права не качал?!

— Не надо в нос, — испугалась Лизавета, — он хороший!

Бультерьер вертел тяжелой башкой, то ли слушал так, то ли следил за говорящими. Но больше не рычал. Отошел от порога и снова лег в ногах у хозяйки.

Никита с любопытством спросил:

— А почему «суповой набор»?

Таня ответить не успела. Зато гостья нежно погладила любимца по тяжелой голове и огорченно признала:

— Худой он у меня, видишь, ребра наружу?

Никита сочувственно кивнул.

— Ничего, вот я вырасту… Я ему ливерную колбасу куплю! Знаешь, как он любит ливерную колбасу?

— Ливерную?

— Именно что ливерную. Я ему много-много куплю!

И дам все сразу. — Тощее чумазое личико стало мечтательным. — Чтоб он ел, ел, ел… Пока не наестся!

Никита расстроенно рассматривал собаку. Он как-то сразу не обратил внимания на Кешину худобу, просто позавидовал гостье: маленькая, а уже свой пес. Он о таком и думать не смел, радовался, когда соседка с первого этажа позволяла выгулять болонку, смешную и лохматую безобразницу Ресси.

Татьяна молчала, живые глаза ее показались Сауле непривычно серьезными и даже печальными. Вряд ли она сейчас помнила об украденной булочке. Даже на собаку Татьяна смотрела без страха, скорее, с брезгливой жалостью. А у Китеныша набухли губы и подозрительно заблестели глаза.

Решив отвлечь подругу и сына от грустной темы, Сауле преувеличенно весело воскликнула:

— Ну, ливерной колбасы у нас, к сожалению, нет! Зато есть домашние котлетки и гречневая каша с маслом! По-моему, тоже неплохо, как считаете? И сейчас мы пойдем ужинать, если честно, у меня после завтрака крошки во рту не было!

— Ура! — Никита обернулся к гостье: — Знаешь, какие вкусные котлетки мама готовит? — и гордо пообещал: — Кеше тоже понравятся, вот увидишь!

Таня хмыкнула, но ничего не сказала, что уже удивительно. Бультерьер взволнованно засопел и вопросительно поднял глаза на хозяйку, будто тоже понял, о чем речь.

— Только давайте перед ужином я вас быстренько перезнакомлю. А то и солонку друг другу не передать. — Сауле рассмеялась. — Не скажешь же: «Эй, как там тебя»…

Никита с Лизаветой переглянулись и дружно фыркнули. Сауле притянула к себе сына и сказала:

— Будем вежливыми и для начала представимся нашей гостье…

Бультерьер вдруг заворчал, и Сауле поправилась:

— Гостям, конечно же гостям, прошу прощения. Так вот, это мой сын, зовут Никита.

— Я знаю, — сказала Лизавета. — Ты мне говорила.

— А это — моя ближайшая подруга и очень, очень хороший человек. — При этих словах Танино лицо перекосило так, словно она сунула в рот кусок лимона без сахара. — Татьяна Константиновна. И пусть она морщится, сколько ее душеньке угодно, все равно это так, правда, Китеныш?

— Точно, — кивнул Никита. — Она такая. Просто иногда притворяется вредной.

— Вот спасибо так спасибо, — всплеснула руками Таня.

— Хорошенькая рекомендация, ничего не скажешь!

— Меня ты уже знаешь, я — Сауле, — не обращая внимания на ернический тон подруги, улыбнулась Сауле. Она ласково коснулась руки гостьи. — Теперь твоя очередь. Ты сама представишься или позволишь мне?

— Сама, — угрюмо буркнула девочка.

Она вышла на середину комнаты и передернула плечами, как от озноба, малышке явно было не по себе. И все же она держала марку — маленькая, тонкая, как струна, и такая же напряженная.

Девочка посмотрела на пса — бультерьер настороженно поднял голову — и негромко скомандовала, хлопая себя по ноге:

— Ко мне!

Нескладный, неуклюжий внешне пес мгновенно оказался у ног хозяйки, никто и не заметил, как это произошло. Только Никита восторженно присвистнул, и Таня невнятно высказалась, то ли восхищаясь, то ли негодуя.

— Это Кеша, — коротко представила пса малышка. — Он мое все! Мы всегда вместе. Он мне родной.

Пес гулко гавкнул, подтверждая. Малышка забавно подбоченилась и звонко сказала, почему-то с вызовом глядя на ошеломленную необычным «представлением» Татьяну:

— А я — Лизавета! Просто Лизавета, понятно?

— Ага, — заулыбался Никита. — Что тут непонятного?

Девочка в его сторону и головы не повернула. Топнула ногой и процедила сквозь зубы, по-прежнему глядя исключительно на Татьяну:

— И чтоб никаких там Лиз, Лизонек и Лизочек, все запомнили? — Она смотрела так грозно, что огромный бультерьер съежился и стал выглядеть раза в два меньше, это казалось невероятным. Лизавета мимоходом потрепала его по холке, успокаивая, показывая, что им-то как раз довольны, и проворчала: — Терпеть не могу дурацкие сокращения! Только — Лизавета, и точка!

Татьяна изумленно открыла рот. Сауле в голос захохотала. Никита возмущенно вопросил:

— Чего тут смешного?

— Ничего! — рявкнула Татьяна, обалдело рассматривая маленькую паршивку, так ловко ее подставившую.

Она только сейчас поняла, над чем смеялась подруга в коридоре.

Глава 8. НЕУЛОВИМАЯ.

Евгений хмурился: никак не ожидал, что его так легко поймают на слове. И кто — сопливый мальчишка, дошкольник!

— Все-таки придется зайти, — пробормотал Колыванов. — Вот уж мамуля посмеется, если узнает…

Мать всю жизнь ругала его за упрямство и неумение уступить даже в мелочах. Говорила, что именно поэтому он до сих пор один. А иной раз приставала с просьбой срочно жениться, едва не со слезами умоляла, так ей хотелось с внуками понянчиться.

Знала бы, как ее «несгибаемым» сыном крутит шестилетний пацан!

В который раз он уступает мальчишке?

Колыванов криво усмехнулся: лучше не подсчитывать, а то самому дурно станет.

«Интересно, понравился бы маме Китеныш? Наверняка бы сказала — самостоятельный чересчур. Мол, весь в тебя. Забавно…».

Евгений посмотрел на часы: до совещания оставалось достаточно времени, он вполне мог забежать «в гости». Даже хорошо — будет уважительная причина уйти пораньше, не врать же ребенку в открытую? Во-первых, некрасиво, во-вторых, в этом возрасте они любую ложь подкоркой чуют, интуитивно, как говорится.

«Напросился в гости, называется. — Евгений сел в машину. — Думал пошутить, кто ж знал, что мать мальчишке настолько доверяет. Еще и нянька у него малость с приветом, раз так быстро дала согласие на мой приход, нормальные старухи недоверчивы, и правильно, сейчас столько швали развелось…».

Поразмыслив, Колыванов заехал в книжный магазин, выбрав на свой страх и риск несколько книг из серии о животных с великолепными иллюстрациями. Кажется, Никита осенью идет в школу, вряд ли его сейчас больше интересуют мячики-машинки. На всякий случай Евгений заскочил и в компьютерный отдел, купил пару новых игр, помнится, мальчишка упоминал, что любит их.

Ай да нянька!

Пришлось приобрести и коробку хороших конфет к чаю.

Евгений свернул в нужный переулок, потом в небольшой двор, обсаженный по периметру тополями. В центре находилась детская площадка, чуть дальше — небольшое футбольное поле с самодельными воротами.

Двор был зажат между двумя старыми пятиэтажными домами хрущевской постройки, похожими словно однояйцовые близнецы. Даже балконы покосились одинаково, и лавки у подъездов были выкрашены одной краской, яркой, ядовито-зеленой.

Евгений отсчитал третье крыльцо со стороны переулка и подивился исключительно точной инструкции, перепутать что-либо было невозможно, Никите впору карты рисовать по памяти.

«Пятый этаж, — с досадой подумал он. — В таких домах не бывает лифтов…».

Евгений набрал код на двери и вошел в подъезд. Довольно чистый, с цветочными горшками на подоконниках и дешевыми яркими картинками на стенах. Удивился неожиданной опрятности и невольно улыбнулся: на площадке между четвертым и пятым этажом кто-то поставил вырезанного из дерева домового. Смешного, бородатого, в дырявой широкополой шляпе и лапоточках, хитроглазого, с носом картошкой и в длинной рубахе, подпоясанной обычной веревкой.

Невольно оглядываясь на него, Колыванов позвонил в восемнадцатую квартиру и едва не попятился: дверь открыла старая дама, совершенно не соответствующая его представлениям о няньках.

Высокая, сухощавая, с умными веселыми глазами и ироничным крупным ртом, она рассматривала его с нескрываемым любопытством. Колыванов хмыкнул и ответил ей таким же откровенным взглядом: почему нет?

От дамы так и веяло энергией — никакой старческой расслабленности, вялости или равнодушия.

Седые волосы гладко зачесаны назад и собраны на затылке в довольно тяжелый пучок. Явно дорогой спортивный костюм смотрелся на ней вполне органично и даже элегантно. На шее болтался сотовый телефон тысяч за двадцать, почти мини-компьютер, такой на пенсию не купишь.

— A-а, вот и наш новый приятель, удивительная пунктуальность, что приятно, нужно признать, — улыбнулась дама. — Что ж, входите! — Она посторонилась, пропуская Колыванова в квартиру. И ехидно пропела ему в лицо:

— Посмотрим-посмотрим, насколько наш мальчик разбирается в людях! Надеюсь, лучше, чем его мамочка…

«Эта нянька чем-то похожа на мультяшную Шапокляк, — с усмешкой подумал Колыванов. — Только крысы на поводке не хватает».

Неожиданная ассоциация почему-то привела его в прекраснейшее настроение, исчезла неловкость. Евгений почувствовал себя чуть ли не в гостях у родной бабушки, тоже удивительно языкастой и ядовитой старухи.

Непринужденно склонив голову и щелкнув воображаемыми каблуками, Колыванов счел нужным представиться:

— Евгений Сергеевич Колыванов, нечаянный приятель вашего подопечного! — и широко улыбнулся. — Я тоже очень надеюсь, что вы соответствуете данной характеристике, вынужден сказать — весьма лестной!

Никита, выскочивший в прихожую с первыми звуками его голоса, радостно улыбался.

— Редкая в наши дни галантность, — восхищенно оценила его старания старая дама. — Я поражена в самое сердце, молодой человек. Кстати, вы можете называть меня Анной Генриховной, как и ваш приятель. — Она кивнула на мальчика.

— Очень, просто очень приятно, — прижав к груди свободную руку, выдохнул Евгений.

Никита звонко рассмеялся. Колыванов строго покосился на него и воскликнул:

— Разрешите отдать вам коробку конфет к чаю, а Никите — книги? — и жалобно признался: — Они мешают снять плащ и разуться, а я не вижу здесь тумбочки…

— Конечно, молодой человек!

Анна Генриховна забрала конфеты и величественно удалилась. Никита робко взял книги и недоверчиво прошептал:

— Это правда мне?

— Естественно. Не мог же я прийти в гости с пустыми руками?

— Но почему? Это не день рождения и не Новый год…

— Я же мужчина. А ты сам сказал: в доме дама, значит, нужны цветы или конфеты. Конфеты показались мне уместнее.

— Но я же не дама, — резонно заметил Никита. — А ты и мне принес подарки.

— Просто я вспомнил, что ты осенью идешь в школу и новые книги тебе не помешают. Или ошибся?

Никита оглянулся на кухню, где фальшиво, но зато жизнерадостно и очень громко напевала старый шлягер Анна Генриховна, и смущенно пробормотал:

— Нет. Я люблю читать. А тут еще и фотографии классные. Спасибо.

— Рад, что угодил.

Евгений сунул ноги в пушистые шлепки и невольно хмыкнул: лапки у матери Никиты о-го-го, чуть ли не сорок второго размера, шлепки пришлись почти впору.

Старуха оказалась исключительно любопытной собеседницей, она обо всем имела собственное мнение и ничуть не стеснялась его высказывать.

Что удивило Евгения, Анна Генриховна абсолютно серьезно интересовалась и мнением Никиты. Выслушивала его внимательно, даже уважительно. И мальчишка вступал в разговор без всякой робости, хотя какой у него жизненный опыт?

Колыванов расслабленно пил чай. Анна Генриховна с Никитой обсуждали приближение Пасхи, оба не сомневались — ее обязательно нужно праздновать. Не потому, что они такие уж верующие, — ну не учили их этому! — дело просто в обычаях: раз деды-прадеды отмечали…

Старуха и мальчик не перебивали друг друга. Говорили неторопливо и негромко, легко смеялись незамысловатым шуткам, вспоминали какие-то давние события и деликатно вовлекали в беседу притихшего гостя.

Евгений машинально, не чувствуя вкуса, жевал конфеты и пытался хоть как-то соответствовать моменту, что получалось из рук вон плохо.

Ну не задумывался он никогда над некоторыми проблемами, например, что такое пост! Предрождественский или весенний, предпасхальный. Всегда считал: это своеобразная диета, когда нельзя есть мясное, жирное, сладкое. Так называемое «скоромное».

Анна Генриховна певуче говорила:

— Сейчас религия для многих стала модой, глубинный смысл Великого поста перестали понимать. Вот вы, Евгений Сергеевич, помните, что говорил святитель Иоанн Златоуст? Мы с Никитой в прошлом году специально читали…

Колыванов мучительно покраснел и пожалел, что назвался православным. Ляпнул, что не только сам крещен, но и крестников имеет, трехлетнюю племянницу и годовалого сынишку друга.

Не мог, спрашивается, промолчать?!

Тоже — православный!

Он благодарно посмотрел на Никиту, когда мальчишка весело процитировал:

— «Ты постишься? Напитай голодных, напои жаждущих, посети больных, не забудь заключенных в больнице, пожалей измученных, утешь скорбящих и плачущих…» Я не забыл, Анна Генриховна, вот честное слово!

— Молодец, — сдержанно похвалила старая дама. — Запомни еще слова преподобного Иоанна Лествичника. Он сказал: «Раб чрева рассчитывает, какими снедями почтить праздник, а раб Божий помышляет, какими бы дарованиями ему обогатиться!».

Мальчишка кивнул, губы его шевелились, лицо стало сосредоточенным, серьезным.

Колыванов изумленно спросил:

— Ты действительно стараешься запомнить?

— Конечно. Мама сказала — лишние знания карман не тянут, а когда учишь наизусть, развивается память.

— Ну и ну, — пробормотал Колыванов. — Интересная у тебя мама…

— Я просто не хочу остаться дураком, — хмыкнул Никита. — Их и без меня хватает.

— Как раз они-то и угодны Богу, — хмуро проворчал Евгений.

— Глупости, — возмутилась Анна Генриховна. — Повторяете как попугаи один за другим всякую чушь, хоть бы думали, что говорите! Не ожидала от вас, Евгений Сергеевич. Казалось бы — думающий человек!..

— И все же пост — это ограничения в еде. — Колыванов с досадой бросил на блюдце надкусанную конфету. — Я где-то читал: в старину к весне становилось туго с продуктами, отсюда и постились, часто — вынужденно. И для здоровья полезно, хоть какая-то разгрузка. Да любого на улице спросите, скажет: пост — своеобразная диета! — Евгений покосился на Никиту — мальчишка слушал их, открыв рот, — и неохотно буркнул: — Ну и аскетизм некоторый в пост положен типа — не ходи по ресторанам, не носи золота, думай о душе…

— И неправильно ваш прохожий скажет, — возразила Анна Генриховна. — Мне не верите, я вам процитирую слова святителя Херсонского Иннокентия: «Лучше бы ты вкушал что угодно, но в то же время питал тех, кто и не в посте едва не умирает от голода. Лучше бы ты продолжал украшаться твоими одеждами по-прежнему, но в ту же пору излишним, праздно висящим и снедаемым молью одеянием твоим прикрыл наготу нищих братий, которые стонут от холода. Даже лучше, когда бы ты не прерывал обычных твоих забав и увеселений, но, прохладясь сам, доставлял отраду и утешение тем, кто давно забыл, есть ли какая радость на Земле…».

— Хотите сказать, — угрюмо поинтересовался Колыванов, — есть в пост можно все?

— Хочу сказать — пост не диета, только и всего. Это нечто большее, гораздо большее!

— Вы верующая? — раздраженно посмотрел на старую даму Колыванов.

— Не знаю, — пожала плечами Анна Генриховна. — В церкви я не часто бываю, не приучена, меня многое там раздражает.

— Что именно?

— Ну, напоказ все слишком, что ли? Да и лицемеров среди воцерковленных многовато, — грустно усмехнулась она. — Лучше бы они одиноким и брошенным старикам помогали, в больницах санитаров вечно не хватает. Сиротами бы занялись, чем просто поклоны бить, свечи жечь или молитвы шептать…

— Если вы не верующая, — упрямо продолжил Колыванов, — откуда знаете всех этих… святителей и преподобных?

— Любопытство — моя слабость, — смущенно улыбнулась Анна Генриховна. Помолчала и виновато добавила:

— Я ведь, если честно, куда только свой длинный нос не совала. И буддизмом интересовалась, и мусульманством… Скажем, весь Коран от корки до корки прочла!..

Колыванов проводил взглядом Никиту, мальчик как раз убежал в комнату с книгами, и сурово спросил:

— А ребенку зачем голову морочите?

— Разве морочу? — нахмурилась старая дама. — Просто хочу, чтобы Кит обо всем имел представление, не люблю пустоголовых и равнодушных.

— Но знать наизусть высказывания святых — это уж слишком!

— Он празднует Пасху, значит, должен понимать, что это такое, — усмехнулась Анна Генриховна. — Думаете, лучше оставаться невеждой? Считать Великий пост обычной диетой, а саму Пасху — праздником желудка?

Колыванов сердито фыркнул. Анна Генриховна, словно оправдываясь, добавила:

— Я же не тащу ребенка в церковь, не учу молитвам — сама я, кстати, наизусть знаю только «Отче наш», — не внушаю неприязни к иным религиям… — и уже твердо сказала: — А знать историю своего народа он обязан, даже о тех праздниках должен знать, чьи корни идут из язычества…

— Это вы о Масленице?

— О ней тоже.

Они помолчали. Анна Генриховна сосредоточенно счищала с лука шелуху, видимо, собиралась красить яйца. Евгений только сейчас вспомнил, что Пасха через два дня, в воскресенье. А сегодня, выходит…

— А что, собственно, сегодня выходит?

— Чистый четверг, — рассмеялась Анна Генриховна, и Колыванов понял, что задал последний вопрос вслух.

Расспрашивать о Чистом четверге Колыванов не рискнул, не хотел окончательно прослыть невеждой. Допивал остывший чай и с интересом рассматривал крошечную чистенькую кухню, давно он в таких не бывал.

Пять квадратных метров от силы!

Самый минимум мебели!

И настоящий зимний сад на широком подоконнике. Огромные махровые цветы вишневого цвета — кажется, гибискус. У Таньки на кухне такой же, мать на днях хвалила.

Белые, словно восковые цветы, с сильным сладким запахом, они похожи на розы — гардения, у него в офисе стоят два горшка, у окна в холле, только цветут редко и не так обильно. А вот что за россыпь ярко-желтых розеток…

Колыванов бросил взгляд на древнее кресло и улыбнулся: одну из ножек заменяло полено. Где его достали в городе, непонятно. А перед креслом, на стене…

Заинтересовавшись, Колыванов встал с табуретки. Подошел поближе и удивленно хмыкнул: надо же, обычная разделочная доска! Правда, ею вряд ли пользуются, уж очень рисунок хорош.

— Правда здорово?

Колыванов обернулся: рядом стоял Никита.

— Правда, — согласился Колыванов. — Я бы сказал — слишком здорово для жалкой разделочной доски.

— Это мама нарисовала!

— Лучше бы твоя мама лишний раз свежим воздухом подышала, ведь в чем только душа держится, — проворчала Анна Генриховна, набивая луковой шелухой старую эмалированную кастрюлю. — А то сидит часами как проклятая, горбится над этими дурными досками, зрение портит, и чего ради, спрашивается?

— Я ей говорил, — горестно вздохнул Никита. — Сколько раз говорил! А она мне: «Мы с тобой в Крым летом поедем…».

— В Крым они поедут, — буркнула Анна Генриховна. — Если твоя мать не научится отдыхать, то вместо Крыма скоро попадет в больницу!

— Но мама не болеет, — неуверенно запротестовал мальчик.

— Вот выброшу все ее краски, тогда точно не заболеет, — в сердцах пообещала старая дама.

— Мама просто хочет увидеть море, — грустно пробормотал Никита. — Она его только во сне видела.

Анна Генриховна странно всхлипнула. Притянула к себе мальчика и поцеловала в колючую макушку. Потом оттолкнула и велела не путаться в ногах. Ей еще тесто нужно на куличи ставить — верующие не верующие, а Пасху практически все отмечают, очень уж праздник красивый…

Никита повеселел, заулыбался. Колыванов, задумчиво всматриваясь в рисунок, — лепестки мака казались почти прозрачными, как можно такое выписать на куске фанеры? — тронул мальчика за плечо и спросил:

— А снять можно? Посмотреть поближе? А то солнечный свет неудачно падает, прямо в глаза бьет…

— Сними, — позволил мальчик. И признался: — Я сам ее часто снимаю, когда мамы дома нет. Сижу, смотрю, смотрю…

— Нравится?

— Ага. Жаль, правда, что у нас такие маки не растут?

— Почему не растут? — рассеянно пробормотал Колыванов, осторожно снимая доску. — Я не раз в деревне видел, в детстве, крестьяне маки прямо в палисадниках высевают, на пироги…

— Высевали, — поправила Анна Генриховна. — Сейчас запрещено. Все наркотики властям мерещатся. — Она брезгливо поморщилась. — Будто этим удержишь! Наркоманы и без мака запросто обходятся, чем только не колются, этой дряни и в городе, и в деревне хватает…

Колыванов жадно рассматривал простенькую композицию и не мог понять, чем она держит: что он, более серьезных работ не видел?

Анна Генриховна обернулась и с досадой сказала:

— Глупая девчонка свои рисунки на рынок сдает, старухе какой-то, а та за них копейки жалкие выручает, продает как разделочные доски, представляете?

— Вовсе не копейки, а целых пятьдесят рублей за каждую, — обиженно буркнул Никита. — Мама говорит — совсем не плохо.

— Мама говорит… Много она в жизни понимает, твоя мама!

— Нет, действительно здорово, — пробормотал Колыванов.

— Мне тоже нравится, — неохотно признала Анна Генриховна. — Только я сирень выбрала, с юности люблю ее, знаете ли…

— А еще я смотрю мамины акварели на бумаге. — Никита залез на спинку кресла и теперь заглядывал Колыванову через плечо.

Колыванов заинтересованно обернулся. Мальчик улыбнулся ему и мечтательно протянул:

— Там, знаешь, всякие невиданные странности!

— Невиданные странности?

— Ну да. Там все другое, совсем не такое, как здесь. Все-все! — Никита, загибая пальцы, стал перечислять: — Люди, деревья, небо, солнце, земля, трава, звери разные…

— Эти… акварели твоя мама тоже продала?

— Нет, это же не разделочные доски, — удивился Никита. — Кто их купит? — Он запнулся, подумал немного и серьезно сказал: — Но я бы купил, честное слово. Моя мама… она лучше всех рисует!

— Лучше, хуже… — проворчала старая дама, укладывая яйца в луковую шелуху. — Баловство все это!

— А посмотреть можно? — Колыванов вернул доску на стенку. — Я про мамины «чудные странности».

— Можно, — кивнул Никита. — Только, если честно, это секрет.

— Секрет?

— Да. Мама свои рисунки на шкаф прячет.

— Почему?

— Чтоб тетя Таня не ругалась.

— А кто такая тетя Таня?

— Тетя Таня? — Никита посмотрел на Колыванова так удивленно, словно не верил, что его тетю Таню мог кто-то не знать.

Колыванов ухмыльнулся. Он неожиданно вспомнил свою троюродную сестрицу, кстати, у нее скоро день рождения, они с матерью приглашены. И не пойти нельзя, девчонке все-таки двадцать пять исполнится, юбилейная дата…

— Это мамина подруга, — пояснил Никита. — Я ее всю жизнь знаю, с самого рождения, так мама сказала.

— А почему она должна ругаться, твоя тетя Таня?

— Ну, не знаю. Не должна вроде бы.

Анна Генриховна выразительно фыркнула. Никита посопел и неохотно сознался:

— Не должна, но все равно ругается. Говорит — нечего на всякие глупости время тратить, — и, оправдывая мать, воскликнул: — А это вовсе не глупости!

— Если ее «странности» не хуже этих маков, тогда твоя тетя Таня не права, — серьезно согласился Колыванов.

— Не хуже, сейчас сам увидишь! — горячо воскликнул Никита. Спрыгнул с кресла и за руку потащил Колыванова в комнату.

Колыванов едва не опоздал на совещание. А все из-за того, что рискнул заехать в филиал фирмы, надеялся увидеть мать Никиты.

Неуловимую мать Никиты!

Колыванов оглянулся на заднее сиденье, там лежала его любимая кожаная папка под документы. Вот только бумаг в ней не было, только рисунки, Колыванов выпросил их у мальчика для выставки. Совершенно случайно знал: на следующей неделе в городе устраивается выставка работ местных художников. В музее Верещагина, если он не ошибается, впрочем, это можно уточнить.

Даже не выставка, а выставка-продажа!

Поэтому Колыванову и хотелось встретиться с художницей, обговорить условия. Сам Никита категорически не хотел расставаться с рисунками «пусть и за миллионы».

Уверял, что и мама не захочет.

Колыванов хмуро усмехнулся: спасибо, мальчишка разрешил взять работы! Сказал — пусть повисят на выставке, мама и не заметит, она на старые рисунки не любит смотреть.

«Хорош! Какая к черту выставка, я даже фамилии художницы не знаю! И имени… Вот черт! — Колыванов слишком резко затормозил перед светофором, и стопка бумаг, сиротливо лежащая на соседнем сиденье, россыпью слетела на пол. — Или придумать ей псевдоним, если не смогу связаться с Никитой?..».

Пришлось отъехать к бордюру и остановиться. Нужно было собрать документы, не шарить же по коврику при служащих или охранниках.

Колыванов сунул бумаги под кожаную папку с рисунками и раздраженно подумал, что это уже смешно, — он в пятый раз заезжает в офис и все никак не может застать в бывшей кладовке мать Никиты. Как ни зайдет, комната закрыта. Девчонка то ли по магазинам ходит, то ли еще где бегает…

Колыванов неожиданно улыбнулся: ну, сегодня хоть не зря заехал. Мать Никиты снова не застал, тут не повезло, зато столкнулся у двери в кладовку с маленькой очкастой уборщицей — видимо, наводила порядок в комнате.

Нужно сказать — забавная девчушка! Очки свои страшненькие носит как паранджу женщины Востока, за ними и лица-то не разглядишь, не только глаз. И одевается как монашка, не зря над ней эта куколка Вероника подсмеивается.

Вела себя маленькая уборщица так, что Колыванов после встречи с ней специально зашел в приемную — заглянуть в зеркало. Думал — может, побриться забыл? Или у него нервный тик, физиономию перекосило, а он и не знает. Иначе с чего бы малышке от него так шарахаться?

Колыванов усмехнулся: первый раз за многие годы не удавалось познакомиться с девушкой, которая его заинтересовала.

И не приставал же!

Вел себя как пай-мальчик, лишь бы не спугнуть, самого подташнивало, так старался. Всего-то и хотел узнать имя.

Ну, и может быть, уговорить встретиться вечером. Пригласить если не в ресторан — раз уж такая дикарка! — то на концерт Дидюли, у мужика отличные оркестровки, Колыванов билеты купил еще месяц назад, как увидел афиши.

Не придет же девчонка на свидание в своем жутком свитере и юбке до пят? А уж снять очки ей точно придется, хотя бы протереть, а, нет… Он или смахнет их случайно, локтем заденет, или еще как…

Колыванов уже не улыбался. Пытался понять, с чего вдруг его тянет к этой маленькой уборщице, обычно его привлекали девицы совсем другого плана, как Вероника, скажем.

Пальцы на руле дрогнули, Колыванов изумленно приподнял брови: руки до сих пор помнили легкое, почти невесомое тело. А стоило зажмуриться, перед ним маячило смуглое скуластое личико с нежным округлым подбородком и дивными глазами — длинными, будто срезанными снизу, странно искристыми, испуганными.

И губы у девчонки — только их и удалось сегодня рассмотреть — потрясающе яркие, крупные, по-детски припухлые…

Как же с ней познакомиться толком?

Колыванов попытался узнать о маленькой уборщице у Вероники, но не вышло. Вначале секретарша не могла понять, о ком идет речь, а потом разозлилась. Заявила, что представления не имеет, как зовут эту деревенскую дурочку. Мол, если не терпится, пусть Евгений Сергеевич обратится в отдел кадров, тут она не помощница.

Колыванов угрюмо хмыкнул: матери Никиты он так и не дождался. Перед уходом снова заглянул в бывшую кладовку и даже не удивился, что закрыто, привык, выходит.

И с маленькой дикаркой больше не столкнулся, хотя честно обегал весь офис — в туалете она от него спряталась, что ли?

— Полный облом по всем позициям, — угрюмо пробормотал Колыванов. — Сам себя не узнаю…

И решил: если за оставшиеся два дня не выяснит фамилии художницы, отдаст работы так. А если потребуют имя автора, придумает псевдоним, главное, чтобы рисунки заметили, они того стоят…

Глава 9. РАЗБИТАЯ ВАЗА.

Настроение у Сергея с утра было никакое. Даже не с утра, если уж честно. А с самого воскресенья, как вернулся из Швейцарии, и кой только черт понес его навестить старшего братца?! Не виделись десять лет, вполне можно было подождать еще десять, а то и все двадцать, нет, его понесло, вот идиот…

Сергей стиснул зубы, чтобы не сорваться: глупость собственной секретарши сегодня почему-то не умиляла, а раздражала. Хорошенькая кукольная мордашка казалась на удивление бессмысленной, огромные зеленые глаза стеклянно поблескивали, пуговицы пластмассовые, не глаза, и как они могли ему нравиться?

Сергей мысленно заставил себя посчитать до десяти, но это не помогло. Он дошел до двадцати трех, а раздражение все не стихало, звонкий голосок Вероники ввинчивался в сознание, ломая защиту и приводя в бешенство.

— Продолжай-продолжай, я слушаю, — глухо пробормотал он.

Вышел из-за стола и подошел к окну. Только бы не маячило перед глазами умело накрашенное личико, пустенькое и поэтому невинное, как в день рождения.

«Это я из-за машины взбесился, — сказал он себе. — На кой черт покупать „мерседес“, если на наших дорогах не могу выжать на нем больше ста двадцати — ста пятидесяти?».

Сергей зачем-то распахнул окно и поморщился: влажный холодный воздух не нес свежести, он пах бензином, грязью и еще чем-то едким и неприятным, видимо, ветер дул со стороны химкомбината.

«Мишка на своих автобанах спокойно идет на двухстах двадцати, а в дождь — в дождь! — снижает скорость до ста восьмидесяти и еще ворчит, гад лопоухий, что теряет время, — с горечью подумал он. — Его бы на наши дороги, паршивца, быстро прекратил бы изображать Шумахера!..».

Смешно, Сергей не первый раз был за границей, но никогда не возвращался в таком разобранном состоянии.

Ясно, после вылизанной Европы его обычно раздражала грязь на улицах собственного города. Сергей искренне не мог понять: почему нельзя установить здесь ту же систему штрафов и навести порядок? Почему нельзя привести в чувство местное быдло? Не потому ли, что и в мэрии сидит оно же?

Он быстро научился абстрагироваться. Утешал себя мыслью, что и Москва не сразу строилась, вот придет время…

Сергей не кокетничал, не обманывал себя — Россия в самом деле заметно менялась, во многом — к лучшему. Тут главное: работать и работать, выстраивая собственную жизнь, как хочется.

Почему же в этот раз не помогали привычные установки?

Все же насколько проще ездить в командировки, когда не остается ни минуты свободного времени. Ведь раньше Сергея радовали аккуратненькие европейские города и деревни, было на что равняться, к чему стремиться. Почему же он третий день не находит себе места?!

Наверное, Сергея вывели из себя снисходительные рассуждения брата о «русском» менталитете. Будто он сам или, скажем, Сергей не русские. Будто половина эмигрантов, наводнивших Европу после развала Советского Союза, не русские. Впрочем, сами европейцы называли «русским» любого выходца из Советского Союза.

«Я не пью, мой отец не пил, мои друзья тоже не глушат водку, — зло возразил он далекому сейчас Мишке. — Я в жизни не бросил на тротуар фантика от конфеты или сигаретной пачки. Я каждый день принимаю душ, я бреюсь на ночь, я через день меняю рубашку, я говорю на литературном русском языке. Почему же я должен выслушивать от кого-то — тем более от собственного брата! — что русские пьют, как свиньи, что они гадят под себя, как свиньи, что они двух слов без мата связать не могут, что они не желают и не умеют работать… Выходит, я — не русский?!

Мои мать с отцом, мои бабка с дедом, мои друзья — кто мы тогда?! Какая сволочь распустила легенду, что русский человек — непременно нетрезвая, безрукая и грязноязыкая тварь?!».

За спиной что-то монотонно излагала Вероника, внизу сплошной лентой змеился по проспекту поток машин, с запада наползала на город череда низких тяжелых туч, а Сергей мрачнел все больше.

Вдруг вспомнились так называемые юмористические передачи — именно на них и ссылался ядовитый, как гюрза, Мишка! — где грязь о русском человеке преподносилась скорее как достоинство. Эти юморески, эти шутки не вызывали у народа отторжения или желания стать лучше — что-то менять в себе, к чему? Гораздо приятнее и проще гордо признать — да, мы такие! — раз уж тебя снисходительно похлопывают по плечу — с экранов телевизоров, со сцен театров и дворцов культуры, со страниц книг! — и призывают гордиться собственным скотством, как национальным отличием и достоянием.

Тишина за спиной заставила Сергея обернуться: Вероника смотрела на него выжидательно. Сергей поморщился, но так и не смог вспомнить ни слова из ее длинного монолога. Он сел на место и устало буркнул:

— Извини, голова болит. Надеюсь, у тебя ничего срочного?

Вероника зачем-то оглянулась на дверь. Сергей помассировал ноющие виски и почти с ненавистью посмотрел на зазвонивший телефон, он сейчас просто не мог заниматься делами. Резко выдернул шнур из розетки и с облегчением откинулся на спинку кресла: да-а, дороговато на этот раз обошлась поездка в Швейцарию! Нужно как-то собраться, выбросить все эти глупости из головы…

В конце концов, он прекрасно знал Мишку! Сергей и поехал-то к нему из-за родителей, очень уж матери хотелось, чтоб братья наконец помирились.

Будто можно простить предательство!

Тем более двойное.

Ведь Ленка тоже предала его.

Его, Сергея, невеста стала чужой женой!

Да нет, не так. Не чужой, к сожалению. Жена брата — это ведь родственница, хоть и не кровная. Хорошо, они через год уехали в Швейцарию. Вначале Мишке предложили там работу, потом он подсуетился и получил гражданство.

Сколько лет прошло? Десять? Ни разу за эти годы они не приехали в Россию. Италия, Франция, Германия, Египет, Индия, Багамы, Бразилия… Весь мир объездили — ладно, хоть звонили родителям иногда — но в Россию ни ногой.

Почему? Помнили лишь плохое? Имея возможность выбора, предпочли лучшее? Сытую, благополучную, чистую, спокойную Европу вместо проблемной России?

А слово «Родина»…

Ну, нет его для нормального современного человека! Не существует. Синоним глупости.

Сергей где-то слышал — или читал? — сделанная когда-то подлость со временем разъедает душу, как ржавчина железо. Хотя… по Мишке не скажешь, что он мучается угрызениями совести.

Ладно, бог с ним, с Мишкой! Пусть они с Ленкой будут счастливы, Сергей давно перегорел.

Он понял это, как только увидел бывшую невесту. Вроде бы внешне она и не изменилась, такая же красавица, ясно, что следит за собой, но…

Сергей вдруг заметил, насколько они с Мишкой похожи. Не внешне, нет! В чем-то главном, важном.

Выражение глаз одно на двоих, что ли? Не люди — калькуляторы, и ни одной книги в доме, а ведь раньше Мишка хоть немного, но читал.

И детьми братец до сих пор не обзавелся, бедная мать зря мечтает о внуках. Сергею очень убедительно объяснили — вместе старались! — что ребенок — слишком дорогое удовольствие в наше время. Двухэтажный домина, три машины в гараже — это Мишке вполне по карману, но вот малыш…

Неужели Сергей и в самом деле был когда-то влюблен в Ленку? Десять лет не мог забыть ее, десять лет мучил себя и родителей, пестуя обиду, а встретил и… ничего.

В том-то и дело, что ничего!

Смотрел на нее и видел перед собой лишь Мишкину жену. Только Мишкину жену. Ничего в высокой стройной женщине с холодными рассудочными глазами не было от той Ленки.

Или она всегда оставалась собой? Это он ее выдумал?

Сергей перед отъездом отозвал Мишку в сторону и сказал спасибо. За Ленку. За давнее предательство. Вот только понял ли братец?

Вероника натужно закашляла. Сергей вздрогнул и в сердцах бросил на стол ручку — вот уж дурная привычка крутить что-либо в руках!

— Сергей Анатольевич, — Вероника смотрела упрямо, — вы обещали отпустить меня с завтрашнего дня.

Сергей нахмурился. Он совершенно не помнил, когда состоялся этот разговор. Ясно одно — на днях. Именно после приезда все валилось из рук, он никак не мог отойти после язвительных замечаний брата — до сих пор мысленно спорил с ним! — и не слишком вникал в работу. К счастью, в делах временное затишье.

— Отпустить? — недовольно буркнул он. — До послезавтра, надеюсь?

— Но как же «до послезавтра», Сергей Анатольевич, — испуганно округлила глаза Вероника, — я ведь вечером улетаю! В Анталию! С подругой! Мы горящие путевки взяли!

— И именно я тебя отпустил? — раздраженно поинтересовался Сергей, собственная память отказывала напрочь.

— Ну да! На две недели.

— Вот как — на две недели! — Сергей бросил мрачный взгляд на молчащие телефоны. — А за секретаря у меня эти две недели посидит папа римский, я так понимаю?

Глубокая морщина прорезала невысокий чистый лоб. Сергей невольно фыркнул: его секретарше не шло думать, мысленный процесс грозил ранними морщинами.

Улыбка шефа мгновенно вернула Веронике хорошее настроение. Она просияла в ответ и укоризненно попеняла:

— Все шутите! Я же сразу предложила Колыванову на мое место, и вы согласились!

Фамилия показалась знакомой, но и только. Сергей озадаченно бросил:

— Колыванову?

— Ну да!

— Это что… новый программист?

— Да нет же! Моя помощница!

Сергей изумленно моргнул.

— Вы ее два месяца назад взяли, еще до поездки в Швейцарию, — почти шепотом подсказала Вероника. — Она в бывшей кладовке сидит. Маленькая такая, тощенькая, в очках, и страшненькая, если честно…

— Колыванова, — пробормотал Сергей. — Тощенькая, в очках, да еще и в кладовке… И что она у нас делает, эта Колыванова?

— Вон цветы в горшках новые купила, чтоб в офисе уютнее стало. — Вероника пальцем указала на широколистное растение, коричневый керамический горшок стоял прямо на полу. — Еще она лимоны покупает, кофе, чай, печенье, салфетки всякие, чтоб вы с клиентами могли посидеть культурно…

Сергей изумленно рассматривал невесть когда появившийся в кабинете куст фикуса.

Вероника тем временем добросовестно перечисляла:

— …Утром мне диск на стол кладет, потом Полещук диск забирает…

— Что еще за диск?! — прорычал Сергей, чувствуя, как пухнет голова. Вдруг вспомнилось, что фамилия шефа тоже Колыванов, и, кажется…

— Ну как же! — удивилась Вероника. — На диск все нужное из Интернета перекачано, Полещук сам задания ей каждый день дает, что и где смотреть…

— А почему диск у тебя забирает, не у нее? — устало спросил Сергей.

— Так у Колывановой день сдвинут! Она только к одиннадцати на работу приходит, вы же сами ей разрешили!

— Я?

— Ну да.

Сергей хмуро усмехнулся: хорошо, хоть вспомнил, когда и как взял эту деревенскую девицу — протеже матери шефа. То ли Колыванова ее дальняя родственница, то ли просто односельчанка…

Кстати, Сергей тогда предварительно согласовал с шефом оклад новой сотрудницы и так называемую должность, что-то типа сестры-хозяйки. Колыванов, помнится, велел матери подыграть, девчонку взять и дать возможность адаптироваться. Мол, пусть привыкнет к месту и к городу, а там посмотрим по обстоятельствам. Мать никогда раньше ничего для себя не просила, грех не помочь, то-сё…

Сергей тогда взял ее на работу и забыл. Он не сомневался: Колыванов тоже вряд ли помнит об этой «страшненькой» девице из кладовки.

И как так получилось, что Сергей ни разу с ней не столкнулся в офисе?!

— Считаешь, справится? — угрюмо поинтересовался он.

— Ничего с ней не случится, если две недельки посидит у телефонов!

— Вы не ладите? — внимательно посмотрел на секретаршу Сергей.

— Очень надо! — вспыхнула Вероника. Снова оглянулась на дверь и, понизив голос, наябедничала: — Это такая дикарка… Она из своей каморки и не выходит. Даже цветы поливает вечером, когда офис уже пустой!

— Ну и какой в таком случае из нее секретарь? — хмуро поинтересовался Сергей.

— Так всего на две недели! — умоляюще воскликнула Вероника. — Чай или кофе подать гостям она сумеет, вот увидите…

— Эта девица в приемной?

— Я ей сказала, что вы вызвали.

— Она еще не знает, что остается за тебя?

— Ну… да. Она такая трусиха. — Вероника виновато опустила ресницы. — Только-только из деревни, так что сами понимаете…

— Да уж, — угрюмо усмехнулся Сергей. — Удружила ты мне, нечего сказать!

Он попытался вспомнить, как выглядит протеже госпожи Колывановой, но почему-то припомнил лишь высоченную бойкую девицу, которая ее привела, и неожиданно развеселился. Уж очень забавно та себя вела, будто мамаша, впервые устраивающая свое чадо в детский сад.

Ну да, именно она и вытребовала у него чуть ли не свободный график для своей подруги. Мол, какая разница, когда человек приходит на работу, если он все-все успевает? Напора в этой высокой белобрысой девчонке…

Настоящая валькирия!

Проще было уступить, что Сергей и сделал. К тому же шеф лично дал согласие на содержание лишнего рта, обязанности для его однофамилицы были буквально высосаны из пальца…

«Странно, что Полещук новенькой задания дает, вот уж кто не терпит бездельников и тупиц… — мелькнула мысль.

— Веронику, скажем, Полещук в грош не ставит, смотрит как на пустое место, а тут, надо же…».

— Ну что же, — пробормотал Сергей, — самое время познакомиться с новой сотрудницей!..

— Что вы сказали? — не поняла Вероника.

— Сказал — ты свободна. А Колыванову… пригласи в кабинет!

Сергей машинально взлохматил волосы на затылке и мысленно чертыхнулся — одна из детских привычек, никак не мог от нее избавиться. Он спрятал руку за спину и сжал в кулак. Потом зачем-то сделал круг по кабинету, бросая изумленные взгляды на девицу, застывшую посреди кабинета.

Сергей, конечно, не ожидал заполучить на место улетающей в Анталию секретарши вторую Мерилин Монро, но все же, все же…

Ни у кого в секретарях не сидело подобного чучела!

Он будет первым.

Сергей нервно хмыкнул — да про него анекдоты начнут рассказывать! Или водить сюда экскурсии.

Новая сотрудница уже минут пять стояла у стола. Эдакая смиренница, незаметный серенький воробышек, почти монашка, зачем-то приехавшая в город из своей глухой деревушки. В мешковатой юбке почти до щиколоток, грязно-голубом джемпере грубой вязки, размера на четыре больше, чем нужно, и каких-то старушечьих ботиночках. Стояла, опустив глазки долу, и упорно молчала. Ни «здрасте» вам, ни «меня вызывали?»…

Сергей стиснул зубы — впрочем, какие глазки?! Тяжелые очки в роговой оправе скрывали не только глаза этого… этой девицы из деревни Колываново, но и пол-лица в придачу!

В руках его новая сотрудница зачем-то держала пачку цейлонского чая. Причем вцепилась в нее так, что тонкие пальцы побелели.

Сергей заставил себя успокоиться, выбора все равно нет. Не садить же за секретаршу квалифицированного программиста? Да и нет в фирме лишних людей…

Сергей помянул недобрым словом Веронику и все горящие путевки на свете. Остановился напротив девицы и сварливо бросил:

— Вы пачку держите обеими руками, чтобы не уронить?

Девица вздрогнула и еще ниже опустила голову, не выдавив из себя ни словечка. Сергей раздраженно приказал:

— Положите коробку на стол и сейчас же прекратите дрожать!

Пачка явственно хрустнула, новая сотрудница невнятно пробормотала:

— Извините…

Сергей удовлетворенно кивнул, рассматривая мятую коробку и давая новенькой время прийти в себя. Потом сел и осторожно спросил:

— Знаете, зачем я вас пригласил?

— Нет, — едва слышно прошелестела Колыванова.

— Моя секретарша на две недели уходит в отпуск…

Девица молчала как партизан, только руки спрятала за спину. Сергей хмуро разглядывал временную секретаршу: светлые волосы, тусклые, нездоровые, туго стянуты в какой-то невзрачный пучок на затылке; губы сжаты настолько плотно, что кажутся узкой полоской; из-под старомодных очков с толстыми стеклами едва выглядывает кончик носа…

Упорное молчание девицы Сергею надоело, и он чуть виновато буркнул:

— Вы остаетесь за нее.

Девица побледнела настолько, что и очки не помешали заметить. Сергей поспешно сказал:

— Ничего сложного, поверьте! Посидите в приемной на телефоне. Чай подадите, если посетители будут. Или кофе. Ну, лимон там, пирожные…

— Но… я не смогу! — Новая сотрудница попятилась к двери.

— Сможете! — Сергей в сердцах хлопнул по столу ладонью. — Никакого специального образования для этого не нужно. Вероника за пять минут введет вас в курс дел. Сейчас же!

«Прямо-таки полоса неудач, — хмуро усмехнулся он, рассматривая тощее некрасивое личико. — Вначале Мишка нервы мотал, растолковывая разницу между цивилизованным европейцем и диким россиянином, что водкой завтракает, обедает, ужинает, да и полдничает, как это я забыл? Теперь это чучело две недели перед глазами будет маячить. Кстати, надо бы Веронике сказать — пусть намекнет девчонке насчет одежды, не в этой же робе ей в приемной сидеть…».

Новая сотрудница маячила у порога, она явно не спешила получать инструкции. Сергей уже зло бросил:

— Двенадцать тысяч нужно отрабатывать, милая! Их вам не за красивые глазки платят!..

Девица странно всхлипнула и схватилась за очки. Сергей виновато крякнул, он не хотел обижать несчастную дурнушку. В конце концов, внешность мы себе не выбираем, тут уж кому как повезет…

— Я имел в виду — не все же вам сидеть в бывшей кладовке, пора попробовать себя в настоящей работе. — Он натужно улыбнулся. — И потом — что такое две недели?

Пролетят, и не заметите!

Девица судорожно вздохнула. Сергей ободряюще воскликнул:

— Вот и договорились! Кстати, вас как зовут, уж простите, не заглянул в личное дело, слишком неожиданно узнал об отпуске секретаря… — Он хмыкнул: ситуация вообще-то дикая. — Как вы сказали? Саня? Саша то есть?

Сауле растерянно кивнула, больше всего на свете ей хотелось провалиться сквозь землю.

Она — секретарша!

Да она и дня не проработает на этом месте. Ее или выгонят завтра же — и что тогда скажет Татьяна?! — или она сама сбежит.

Ну почему, почему ей так не везет?!

Новое место Сауле нравилось. Она практически ни с кем не сталкивалась, ни от кого не зависела. Да и высыпаться удавалось, наконец-то она перестала чувствовать себя преступницей, вставая с постели в десять утра.

Спасибо Татьяне — к одиннадцати Сауле вполне успевала на работу. Получала от хмурого, угрюмого Поле щука задание — лист бумаги с перечнем нужных статей или тем — и садилась в своей крохотной каморке за компьютер. Или шла в магазин за всякой нужной в офисе мелочью, раньше этим занималась как раз секретарша… Времени до семи-восьми вечера достаточно, она успевала все.

Анна Генриховна прямо сюда к шести часам приводила Китеныша. Очень удобно оказалось. Пока Сауле работала или поливала в опустевшем офисе цветы, Китеныш сидел в ее комнатке и читал. Или помогал Сауле, он очень быстро здесь освоился.

Двенадцать тысяч!

Она никогда раньше не получала таких денег.

Сауле сглотнула слезы — может, удастся тихо и незаметно посидеть у телефонов? Вот бы этот… Сергей Анатольевич, Вероника так его называла? — уехал на две недели в командировку.

Сауле передернуло, когда директор фирмы снова назвал ее Сашей, но поправлять не решилась — так проще.

Сауле — слишком необычное в этих широтах имя.

Не объяснять же, что бабушка — казашка?

Тем более Татьяна говорила — все здесь считают, что она из деревни Колываново. Дальняя родственница хозяина фирмы, кажется. Или односельчанка его матери? Надо бы уточнить, а то еще спросят…

Сергей встал. Кивнул на пачку чая и напомнил:

— Чай-то свой не забудьте!

Он невольно усмехнулся, наблюдая, как временная секретарша робко приближается к столу. Вдруг вспомнил о ее сдвинутом графике и бодро сказал:

— Да, Саша, эти две недели вам придется приходить на работу к девяти, вы уж не опаздывайте, — и легонько коснулся ее плеча.

Колыванова, протянувшая было руку к своей пачке чая, испуганно вскрикнула, дернулась, и огромная хрустальная ваза под фрукты — кстати, подарок благодарного клиента! — упала на пол и разлетелась на мелкие осколки. Мандарины и яблоки раскатились по кабинету, гроздь бананов тяжело шмякнулась к ногам обомлевшей девицы, переспевшая груша расползалась на дорогом светлом паласе безобразной рыхлой кашицей.

Колыванова ахнула и почти упала на колени, пытаясь перехватить убегающие во все стороны мандарины. Злющий, как дракон, Сергей — еще один неудачный день, да что ж это такое?! — попытался смахнуть с брючины ошметки груши и нечаянно задел чужие очки, те улетели куда-то под стол.

Девица жалобно пискнула, зачем-то прикрывая лицо руками. Сергей раздраженно прикрикнул:

— Только без истерики, пожалуйста! И не дергайтесь, ради бога, Вероника вон чашку из-под кофе еще не унесла, мало битого стекла, считаете?

Он выдернул из-под стола сунувшуюся было туда временную секретаршу. Нашарил под тумбой ее очки и порадовался, что они уцелели, хотя такое уродство неплохо бы и разбить, жаль, не судьба…

С трудом встал, чувствуя, как под подошвой крошится хрусталь. Довольно грубо поставил на ноги Колыванову, собираясь вручить ей очки.

— На сегодня точно пора разбегаться, пока мы кабинет по кирпичику не разнесли! — проворчал он, разворачивая несуразную девицу лицом к себе, и ошеломленно замер, не договорив.

С тощенького, какого-то прозрачного личика на него смотрели самые удивительные глаза, какие он только видел. Синие, странно искристые, неправдоподобно яркие на смуглом скуластом лице. А уж форма…

Понять, какой же формы глаза у временной секретарши, Сергей не успел. Колыванова бесцеремонно выдернула из его рук очки и мгновенно нацепила на нос. Лицо ее залил яркий румянец, она крупно дрожала и спиной отступала к двери.

Сергей растерянно пробормотал:

— Ну, елки, зачем же так…

Колыванова продолжала пятиться, такая же несуразная, угловатая, некрасивая и испуганная до смерти.

Сергей быстро приходил в себя — ну, синие глаза, и что такого? Глаз он не видел синих? Перепугал вон девчонку, точно — дикарка, правильно Вероника сказала, хоть и дура полная…

Сергей поднял апельсин и в сердцах выбросил в окно. Обернулся и зло сказал:

— Порядок в кабинете наведет уборщица, а вы — марш получать инструкции!

Колыванова что-то виновато забормотала.

— Никаких извинений. Я, кстати, терпеть не мог эту дурацкую вазу, а вы так ненавязчиво от нее избавили!

— Н-но…

Сергей взял со стола злополучную пачку чая. Покрутил в руках и бросил девчонке в полной уверенности, что она не поймает.

Он угадал. С удовлетворением проследил, как Колыванова подняла с пола коробку, и прорычал:

— Чтоб завтра к девяти утра сидели у телефонов, забудьте на время о своем свободном графике. И учтите, я подойду только к обеду, у меня совещание в головном офисе. Да! Номер моего сотового — на всякий случай — возьмете у Вероники, вы должны иметь возможность связаться со мной в любую секунду…

Колыванова неуверенно кивнула и тенью выскользнула за дверь. Сергей посмотрел на свой разгромленный кабинет и угрюмо усмехнулся: веселые же предстояли две недели с этой… дикаркой!

Как ее?

Саша, кажется.

Глава 10. РОМАШКИ ПОЛЕВЫЕ.

— Я увольняюсь… — Сауле жалким клубком свернулась на диване. — Я просто не смогу весь день сидеть в приемной у этих проклятых телефонов.

— Не говори глупости! — Таня в сердцах пнула стул, он пронесся через всю комнату, стукнулся о стену и с грохотом упал.

На шум в комнату заглянул Никита и укоризненно посмотрел на Татьяну. Поднял стул, поставил на место. С жалостью покосился на мать и снова ушел на кухню. Он не любил присутствовать при разборках.

Таня подождала, пока за мальчиком захлопнется дверь, и зло сказала:

— Ты мне надоела! Нельзя всю жизнь прятаться, пойми! Ну, натолкнулась один раз на подонка, что теперь, хоронить себя?

— Я не прячусь.

— А как это называется?! Ты же не работы секретаря боишься, уж мне-то не ври, ты трясешься при мысли, что на людях окажешься! Скажешь, не так?

— Ну…

— Только давай без песен о бедном Китеныше, которого так и норовит выкрасть твой бывший любовник! Прямо-таки спит и видит!

— Он не был моим любовником, — прошептала сквозь стиснутые зубы Сауле и в бессильной злости стукнула кулаком по подушке. — Никогда!!!

— Ну, извини, — тут же пошла на попятный Таня. — Это я так, сгоряча. — И раздраженно воскликнула: — Да забыл он вас давно, забыл, ясно?

— Хорошо бы!..

— А если и не забыл, то уверяю: тебя похитить гораздо легче, чем Китеныша! Он-то так просто себя в обиду не даст, чем хочешь клянусь. Глаза любому выцарапает, пусть и собственному папаше, и сбежит при первом же случае!

Сауле промолчала, лишь вздохнула судорожно. Таня кругами забегала по комнате, ситуация ее просто бесила: в кои-то веки Саулешке выпал шанс получить действительно стоящую работу, почти престижную!

«Ну, чем плохо работать секретарем-референтом в такой классной фирме? — накручивала она себя. — Ведь сто процентов, после Саулешки этот противный тип — жаль, я тогда по физиономии ему не съездила, чтоб не скалился так нагло, — уже не сможет работать с дурочкой Вероникой! Саулешка и с компом на „ты“, и английским почти свободно владеет, и в немецком Анна Генриховна их с Китенышем прилично поднатаскала…».

— Чтоб ты знала, зарплата секретаря в этой фирме, — гневно выкрикнула Таня, — я еще в прошлый раз справки навела — двадцать пять тысяч! Плохо, что ли?

Сауле ничего не ответила. Таня остановилась у дивана и возмущенно выпалила:

— Твой эгоизм лишает Китеныша законных благ!

— Не поняла. — Сауле с трудом села, лицо ее показалось Тане усталым, глаза потухшими, даже светлые волосы как-то потускнели, словно выгорели.

— Китенышу нужна своя комната! Он в школу идет, не забыла?

— Как я могу забыть…

— Будешь получать двадцать пять тысяч, мы снимем хорошую двухкомнатную квартиру. Где-нибудь в районе английской школы, тогда Китенышу не придется каждый день связываться с автобусами.

— А он и не собирается связываться. Он заявил, — Сауле слабо улыбнулась, — что пешком добежит. Уже пробовал и время засек: ровно двадцать пять минут, «если по сторонам не глазеть». Это он так сказал, не я.

Таня фыркнула. Села рядом и обняла Сауле за плечи. Немного помолчала и твердо произнесла:

— Все, кончаем дурью маяться! С завтрашнего дня начинаем новую жизнь.

— Мы пахали, — пробормотала Сауле.

— Я серьезно!

— А если серьезно, ты-то здесь при чем?

— Ну, ты выйдешь на люди — не бойся, в форс-мажорных обстоятельствах я тебя подстрахую! — а я пойду, — глаза Тани нехорошо блеснули, — начищу кое-кому рыло.

Можно, кстати, и сегодня вечером, какой смысл ждать до завтра?

Сауле встревоженно поинтересовалась:

— Ты о чем?

Татьяна помолчала, не зная, стоит ли Навешивать на Сауле чужие проблемы. Сделала еще один круг по комнате и решила — стоит. Может, это отвлечет Саулешку от собственных.

Татьяна поставила перед диваном стул. Села и неохотно бросила:

— Помнишь, я Лизавету провожала? Ну, когда она наотрез отказалась остаться здесь, а ты боялась отпустить ее одну? Не совсем одну, понятно, а с жутким монстром Кешенькой.

— Вроде бы помню. А при чем тут чье-то рыло?

— При твоей рыночной замарашке, естественно, — мрачно посмотрела на подругу Таня. — Я о ее драгоценной мамаше говорю, если до некоторых еще не дошло!

Сауле вздрогнула. Таня со злостью пояснила:

— Эта тварь не хотела открывать нам дверь, минут тридцать на лестничной площадке продержала, не меньше!

— Но у Лизаветы свои ключи, мы ведь заходили туда, — робко возразила Сауле.

— Что от них толку, если изнутри закрыться на щеколду?!

— Но она же вам… открыла?

— Куда б она делась, чувырла косорылая, — с мрачным удовлетворением буркнула Таня. — Я ей пообещала через полчаса прийти с милицией, а еще лучше с братцем троюродным, он знаешь какая оглобля? Живо бы вынес двери вместе с косяком!

— И что?

— То! Эта гадина открыть открыла, но тут же полезла Лизавету воспитывать, кулаками, естественно, — прорычала Татьяна. — А ее монстра — ногами, представляешь?

В жизни б не поверила, что бультерьер позволит с собой так обращаться, если б сама не увидела!

Сауле побледнела и обхватила себя руками за плечи, ее бил нервный озноб. Таня презрительно фыркнула:

— Этот Кеша вел себя как жалкий кролик — и это при его зубищах! Лизавета мне потом сказала: он кроме ее чокнутой мамаши никого не боится.

— А ты… что? — пролепетала Сауле, с ужасом глядя на подругу.

— Что я? — невинно покосилась на нее Таня. — Сама понимаешь, не смотреть же мне на подобный беспредел?

Ну, я и… — Она нехорошо рассмеялась.

— Повезло, что она не вызвала милицию, — прошелестела побледневшая Сауле.

— Ага, как же. — Таня злорадно улыбнулась. — Кто бы ей позволил, интересно? Уж не я, это точно!

— Но…

— Да не дрожи ты! Ничего я ей не сделала, этой ведьме, даже рук не переломала, хотя стоило бы, клянусь моей порцией шоколадного мороженого с орехами!

Сауле невольно улыбнулась. Татьяна с хрустом потянулась и благодушно заметила:

— Я вела себя как ангелочек, честное слово. Между лопатками так и чесалось, думала: приду домой, а там уже крылышки прорезались, вот ей-богу…

— Но что-то ты ей все же сделала?

— Э-э…

— Не тяни, умоляю, а то мне такое в голову приходит…

— Слушай, твои вечные фантазии…

— Татьяна!

— Да ладно, ладно! Подумаешь, пинками в ванную загнала, а дверь закрыла крепко-накрепко. Никакого криминала, сама видишь, было бы из-за чего так зеленеть…

— Правда? — Губы Сауле уже не казались синими, а в глазах появился живой блеск.

— Сказала же!

— Крепко-накрепко, это… как?

Татьяна разозлилась. Сильным толчком завалила подругу на диван и возмущенно прошипела:

— Гвоздь саженный в дверь вогнала, понятно? Чтоб эта тварь гадская до утра Лизавету насмерть не прибила! — Татьяна помолчала и неохотно буркнула: — Да и Кешку жаль, хоть он и урод зубастый, конечно.

— Гвоздь…

— А как по-другому ее закрыть?! Там же ни крючка, ни щеколды, все с корнем вывернуто!

— Ясно.

— А раз ясно, кончай смотреть на меня, как продажный мент на богатого карманника!

— Это… как?

— А я знаю?!

Подруги невесело рассмеялись. Сауле выпуталась из одеяла и подошла к окну. Таня угрюмо сказала:

— Решила — утром она из ванной как-нибудь выберется. Трезвой, заметь! А не получится, Лизавета обещала соседа позвать, у них, сказала, сосед на площадке классный, сколько раз за нее заступался…

— Ты… серьезно собралась туда?

— Рыло чистить?

— Ну… да.

— Серьезней некуда.

Таня тоже подошла к окну. Распахнула форточку и жадно вдохнула прохладный весенний воздух. Посмотрела на березу, та готовилась выбросить сережки, тонкие гибкие ветви светились в сумерках нежной зеленью, и с горечью пробормотала:

— Знаешь, не понимаю, почему в жизни справедливости нет…

Сауле прижалась лбом к холодному стеклу и ничего не ответила.

— Ладно бы для взрослых, в конце концов, мы сами за себя отвечаем, выкарабкаемся как-нибудь. А вот Лизавете… ну, скажи, за что ей такая дрянь в матери досталась?

За какие грехи?

— Она… сильная. — Сауле по-детски шмыгнула носом. — Анна Генриховна сказала бы: каждому дается ноша по плечу.

— Это ты о Лизавете?!

— И у каждого свой путь, — упрямо буркнула Сауле. — Лизавета… она вытянет. Может, еще сильнее станет.

— Блин… да ты с ума сошла!

— А может… это ваш общий путь? — Сауле исподлобья посмотрела на подругу. — Ведь ты не обратила бы на Лизавету внимания, не будь у нее такой жуткой матери.

— Точно с ума сошла! Или это старуха тебя с толку сбивает?

— Анна Генриховна не старуха.

— Ага — молодка!

— Прекрати.

— Прекращаю. А ты думай иногда, что несешь!

— Но я правда считаю Лизавету очень сильной. И потом… вы похожи!

Таня оторопело открыла рот.

— Нет, честно. Я, как только ее встретила, сразу тебя вспомнила. Не только из-за имени.

— Да уж, — проворчала Таня, — с именем ты меня здорово поддела. Надо же: «Лизавета, и точка». Клянусь, я едва нижнюю челюсть на полу не оставила. А все ты, альтруистка худосочная, чтоб тебя…

— Я-то здесь при чем?

— Ты же привела в дом это убоище!

— А ты бы на моем месте не привела?

— Ни за что!

— Тань, но меня-то ты привела, — еле слышно выдохнула Сауле. — Мало того, ты меня из самой Москвы сюда притащила, дорогу оплатила, а потом еще и на даче два месяца прятала, пока квартиру не сняли. Вспомни, как ты мне гражданство делала, сколько пробегала, нервов и времени потратила. А с Китенышем как помогала?

— Это… другое дело. — Таня мучительно покраснела. — Ты мне почти сестра!

— Это сейчас.

— Все, кончаем этот дурацкий разговор!

— Кончаем, — кротко согласилась Сауле.

— И ты завтра же идешь на работу секретаршей!

— Иду. Хоть и страшно.

— Это у телефонов сидеть страшно?! Ты, Саулешка, окончательно обнаглела!

— Ага, я такая, — улыбнулась Сауле. — А ты, значит, идешь «чистить рыло» Лизаветиной матери?

— Даже бегу! Должен же кто-то вступиться за девчонку, — огрызнулась Татьяна. — Я вообще не понимаю, почему ее мамаша до сих пор не лишена родительских прав. Там же пустыня Сахара, а не квартира! У Лизаветы и кровати нет, мать пропила. Грязь, еды ни крошки, постоянные пьянки, драки… Спрашивается — куда смотрят соседи, они что, все дружно ослепли и оглохли?

— Ты права. Мы… слишком равнодушны.

— Особенно ты, — язвительно фыркнула Таня. Звонко чихнула и задумчиво протянула: — Интересно, как сложилась бы моя жизнь, реви ты тогда потише? Я о том августе, когда мы только-только познакомились…

— Помню, Тань.

— Прикинь — я бы спокойно читала, потом заснула, утром, само собой, в коридоре тебя бы не оказалось…

Сауле улыбнулась и пожала плечами. Таня пробормотала:

— Не со скуки ведь помирала бы эти семь лет, как считаешь? — Она протяжно зевнула.

В комнату заглянул Никита и угрюмо поинтересовался, сколько ему сидеть в гордом одиночестве. Есть ли у некоторых взрослых совесть или они напрочь забыли, что это такое.

И вообще, он вскипятил чайник. Он даже сделал бутерброды с маслом, сыром и колбасой! Если они закончили ругаться, то он, так и быть, потерпит их на кухне и даже пригласит перекусить. Чай он тоже заварил, он сегодня удивительно добрый.

— Чур, мне кофе, — жизнерадостно заявила Таня, мгновенно переключаясь. Бесцеремонно подтолкнула подругу к кухне и скомандовала: — Саулешка, бегом и с песней!

Или надеешься — я сама буду крутиться у плиты с туркой?

Фигушки тебе! В гостях я или как?!

Она поймала Никиту, подбросила его к потолку и захохотала:

— Радость ты наша! Заботничек! Что мы без тебя?

Сауле усмехнулась и подумала, что впервые за семь лет Татьяна не заметила, что ее дважды назвали Таней. Раньше она прощала это только Китенышу.

Для Никиты она всегда была тетей Таней!

Колыванов рассматривал небольшую разделочную доску, повешенную матерью над обеденным столом. Точную копию той, что он видел недавно у Никиты. Только рисунок другой. Вместо маков — пышная пена полевых ромашек над граненым стаканом с надколотым краем.

Колыванов тысячи раз видел эти скромные цветы на обочинах дорог, на газонах или лесных полянах, но только сейчас заметил их непритязательную, нежную красоту.

В природе полевые ромашки как-то не бросались в глаза, теряясь среди пестрого разнотравья.

Он снял доску и задумчиво провел пальцем по расписанной стороне, она была покрыта лаком, как и другая доска, с маками. И рисунки…

Никаких сомнений: рука одна.

Та же изумительная прозрачность крошечных лепестков, так же зримо дрожит прогретый солнцем воздух над букетом, зыбкая тень от стакана падает на ученический тетрадный лист в голубоватую клетку…

— Тебе тоже нравится?

Колыванов улыбнулся неслышно подошедшей матери и кивнул. Галина Николаевна с гордостью сказала:

— Я как увидела, сразу стойку сделала!

— В самом деле, здорово, молодец, что купила.

— Ты же знаешь, в искусстве главное — твое это или чужое, — оживленно пояснила мать. — Я сколько раз была в Третьяковке, а спроси меня, что хотела бы повесить в собственном доме, лишь плечами пожму. Не цепляет, и все!

— А эти ромашки, значит, зацепили?

— Эти зацепили.

— А почему? — с любопытством спросил Колыванов. — Я вот смотрю и не понимаю: ну, ромашки, и что? Ведь ничего особенного! Если честно, я на них никогда внимания не обращал, это же не розы и даже не сирень или гвоздика…

— Я поняла, о чем ты, — задумчиво проговорила Галина Николаевна. — Я тоже как-то об этом думала: почему одна картина оставляет равнодушной, хотя в ней есть все — лесная поляна, скажем, да еще речка через нее бежит или ручей, все красиво, все правильно, как на фотографии. А на другой всего ничего — куст шиповника облетевший да склон горы или вообще кусочек пустыни, а ты стоишь как приклеенный, не можешь отойти.

— И что надумала?

— В первом случае — просто картинка, пусть даже там каждая травинка, каждый листочек тщательно выписаны.

А во втором — вложена душа, вот тебя и притягивает как магнитом… — Галина Николаевна забрала у сына доску и всмотрелась в рисунок. — Пойман момент, передано собственное настроение, по сути, сделан как бы срез настоящего, живого. По принципу — остановись мгновение…

— Да ты, мам, философ!

— Стараемся, — скромно заметила Галина Николаевна. — Ты со мной не согласен?

— Да нет, в твоей теории что-то есть. Эти ромашки действительно как живые…

— На неделе обязательно загляну в магазин. Продавщица сказала: обещали снова принести работы этой художницы.

— Почему — в магазин? — рассеянно удивился Колыванов, не в силах оторвать взгляда от рисунка. — Разве ты не на рынке купила?

— С ума сошел! — весело возмутилась Галина Николаевна. — Когда это ТАКОЕ продавали на рынке?!

Колыванов обернулся к матери, лицо его стало хмурым.

— А где продают?

— Старого Арбата у нас нет, не Москва, как нет и стихийных рынков, галерей, бесконечных выставок-продаж и так далее, — засмеялась Галина Николаевна. — Но зато есть магазин «Народные промыслы», туда я и забегаю время от времени.

— Ты там купила? — угрюмо спросил Колыванов, припоминая недавний разговор. Кажется, Никита радовался пятидесяти рублям за доску, но речь шла именно о рынке, он не мог перепутать. — И сколько заплатила, если не секрет?

— Всего пятьсот рублей, представляешь? — Галина Николаевна смущенно улыбнулась. — Думаю, художница совсем молодая, не знает себе цены…

— Ох не знает, — зло выдохнул Колыванов.

— Конечно, в магазине должны быть эксперты… — виновато произнесла Галина Николаевна.

— Ладно, мам, не бери в голову! Не взяла бы ты, взял бы другой!

Успокоенная Галина Николаевна захлопотала, накрывая на стол, а Колыванов сидел, слепо глядя на полевые ромашки. Размышлял, каким образом они попали в магазин.

Ведь одно дело, если доски туда носит старуха, бессовестно оценившая работу талантливой девчонки в жалкие пятьдесят рублей и теперь наживающаяся. И другое — если подсуетился шустрый покупатель.

Ну, просек он, как из ничего сделать бизнес! Тут уж злиться можно только на глупую и непрактичную мать Никиты.

День выдался самым весенним, такого еще в этом году не выпадало. Ни тучки, ни даже самого крошечного облачка в небе. Яркая синь изливалась на мир вольно и щедро, солнце золотым диском висело над городом, мокрый асфальт курился легким дымком, стремительно сох.

Таня широко шагала по тротуару, за ней вприпрыжку бежала Лизавета. Бультерьер лениво мотался в кильватере, отвлекаясь на всякого голубя или воробья, его обычно сонные глазки возбужденно блестели, кончик носа жадно подрагивал: острые весенние запахи волновали и его.

На Таню изумленно оглядывались прохожие: она выглядела так, словно только что пыталась выкупать в слишком горячей воде десяток кошек.

Хорошо, она себя не видела! Наверняка бы присвистнула и сказала: боевые шрамы, конечно, украшают, но чтоб настолько…

Ее вид, в самом деле, впечатлял: через правую щеку змеились несколько некрасивых рваных царапин, на подбородке кровоточила большущая ссадина, под левым глазом — он практически заплыл — наливался багровым цветом синяк, правый — воинственно горел, распугивая излишне любопытных, светлые волосы напоминали воронье гнездо, так были всклокочены.

Нежно-розовая куртка тоже оказалась в плачевном состоянии: вся в грязных пятнах, оставленных чьими-то безжалостными руками, верхний карман надорван, «молния» сломана, воротник вырван, что называется, с корнем…

Больше всего потрясал прохожих явственный след кроссовки через всю спину — рубчатая подошва отпечаталась с поразительной четкостью!

Лизавета испытующе косилась на новую знакомую. Она до сих пор не могла понять, чего ради послушно бежит за ней ровно ничейная собачонка. Но и уйти была не в силах.

Странная тетка появилась в доме под самое утро. Саму Лизавету в квартире не обнаружила, зато застала мать с сожителем. Они мирно отсыпались после вчерашней пьянки прямо на полу, на засаленном широком матрасе без единой простынки или подушки. Рядом в живописном беспорядке валялись многочисленные бутылки, неопрятно щерились пустые вскрытые банки из-под самой дешевой кильки, повсюду были разбросаны черствые, каменной твердости огрызки хлеба.

Лизавета не знала, что подумала гостья. Но она пинками растолкала хозяев и потребовала предъявить ей ребенка. Причем сию секунду, иначе за последствия не отвечает.

У ранней гостьи — она оказалась на голову выше маминого приятеля — непроизвольно сжимались кулаки, а в глазах светилось что-то такое…

Дядя Петя, ближайший друг и верный собутыльник, мгновенно почуял опасность и тут же исчез. Да так незаметно, что потом Татьяна и сказать не могла — видела ли его.

Мать же спьяну совершенно забыла про лестничную площадку, где у батареи обычно ночевала дочь. Но высоченную наглую девицу узнала и темпераментно высказалась по поводу ее непрошеного вторжения.

Само собой, для начала напомнила, кому именно принадлежит девчонка. Красочно описала, что сделает с негодной Лизкой — если уже не сделала, голова что-то с утра тяжеловата, не вспомнить ничего толком! — как только эта маленькая дрянь здесь появится.

Кто начал драку, Лизавета не знала. Но серьезно подозревала гостью, мать трусовата, на более сильного бы не полезла. Вот на нее, Лизавету, запросто. А на чужого, который может ответить…

Сама Лизавета приплелась к концу разборки. Пришла на поднятый шум, завернувшись в одеяло и безудержно зевая. Кеша неохотно трусил следом, он тоже не выспался.

В родной квартире, к изумлению Лизаветы, находилась милиция. Потрепанная безобразной дракой Татьяна орала так, что крепкие широкоплечие парни в форме лишь переглядывались и стыдливо прятали глаза. Растерянные соседи жались к стенам. Татьяна требовала со всех присутствующих ответа, где ребенок, и не желала слышать никаких оправданий.

Лизавета оскорбленно насупилась: это она-то беспомощная, одинокая малышка?! Это она нуждается в присмотре, теплой постели и ежедневном трехразовом питании?! Это ее Кеша — единственная близкая душа, пусть он всего лишь собака и безрогий крокодил?!

Татьяна топала ногами и клялась — если ей тут же не предъявят ребенка — обратиться в мэрию, на телевидение, в газеты и даже в ФСБ. Обвиняла всех в бездушии, бездеятельности и в других смертных грехах.

Никто оправдываться не пытался.

Татьяна была удивительно красноречива: все чувствовали себя виноватыми.

Матери Лизавета не увидела, о чем ничуть не сожалела. Позже сосед пугливым шепотом сообщил: ее увезли в отделение. Причем в наручниках, потому что злющая, как змея, нетрезвая женщина набросилась и на милиционеров. Да еще попыталась схватить кухонный нож, пусть и достаточно тупой.

Татьяна заметила Лизавету случайно: вскрикнул один из милиционеров, едва не наступив бультерьеру на хвост. Кстати, полусонный Кеша даже не обратил на виновного внимания, в этой квартире случались сборища и побольше, он и не к такому привык.

В ту же секунду Татьяну будто выключили. Она перестала размахивать руками, разъясняя присутствующим пагубность равнодушия, и коршуном бросилась на оторопевшую девочку. Сорвала с нее одеяло и принялась тщательно осматривать и ощупывать, проверяя на целостность руки и ноги.

Лизавета процедуру перенесла стоически, даже Кеша не пикнул, лишь озабоченно пыхтел рядом.

К счастью, переломов и других тяжких повреждений Татьяна не обнаружила, на что присутствующие ответили облегченными вздохами.

Что случилось потом, Лизавета почему-то помнила смутно. Слишком много событий свалилось на ее голову в это утро, и в одно мгновение изменилась ее судьба. И Кешина соответственно.

Началось с того, что притихшую Лизавету отправили умываться. А Татьяна и представители власти пошли в соседскую квартиру оформлять какие-то бумаги, в этой не оказалось даже стола.

Понятно, Лизавета не такая дурочка, чтобы висеть над раковиной в такие ответственные минуты! Она шлепнула себя по бедру, призывая пса, и на цыпочках прокралась следом. Как чувствовала, что разговор пойдет о ней.

И не ошиблась.

Говорили действительно о ней.

В общем-то Лизавета не удивилась: ее собирались отправить в детскую комнату милиции. Сказали: временно пристроят в детский дом, раз она дошкольница. Пока суд да дело…

Никто не сомневался, что мать Лизаветы лишат родительских прав. Говорили, что и без того непростительно затянули, ребенок уже несколько лет, по сути, беспризорничает.

Вначале Лизавета протестовать не собиралась. Она сама иногда подумывала, что в детском доме им с Кешей будет лучше. Даже как-то бегала смотреть на приютских детей — понятно, из-за забора — и после часа наблюдений сочла, что они выглядят вполне благополучными, веселыми и уж, по крайней мере, сытыми. Это просто бросалось в глаза.

В тот холодный осенний день жизнь Лизавету не баловала. Они с Кешей разделили на двоих лишь горсть мелких печений, пожертвованных старой соседкой с пятого этажа.

И когда — рано утром! Есть хотелось настолько сильно, что на играющих сверстников девочка смотрела с нескрываемой завистью и даже враждебностью.

Нет, Лизавета совсем не против отправиться в детский дом!

Впрочем, рановато девочка радовалась. Тут же выяснилось, что Кешу с ней оставлять не собираются.

Никто и мысли об этом не допускал!

Ошеломленной Лизавете очень понятно объяснили, что бойцовую собаку не разрешат держать вместе с детьми. И даже во дворе Кеше жить не позволят, потому что он потенциально опасен. Вот если бы у собаки не было ни одного зуба…

Наверное, добродушный милиционер пошутил. Вот только Лизавета никаких шуток понимать не хотела.

И наотрез отказалась идти куда-либо без Кеши. Заявила, что прожила шесть лет без детского дома и практически без помощи взрослых и проживет так еще двенадцать.

До совершеннолетия.

Но с Кешей.

И точка.

Никакие уговоры Лизавета слушать не желала. Смотрела поверх голов, судорожно стиснув губы в одну тонкую линию, а к ее ногам жался насупленный бультерьер, почуявший неладное. Пес злобно рычал, стоило кому-либо сделать шаг в сторону девочки.

Ситуация зашла в тупик. Милиционеры ругались меж собой громким шепотом, опасливо глядя на собаку.

Лизавета слышала: какой-то умник предложил пристрелить пса. На него зашикали, а Татьяна грозно рявкнула, что сама сейчас успокоит любого, причем простым ударом кулака в лоб — мол, у ребенка и без того психика травмирована.

Потом вспомнили, что собаку можно просто усыпить, а значит, нужно пригласить ветеринарную службу. Там, кажется, есть специальные пистолеты, стреляющие шприцами…

Побледневшая от страха Лизавета затопала ногами и сообщила, что жить без Кеши нигде не будет. Просто сбежит. И если Кеше нельзя в детский дом, тогда ей, Лизавете, наверняка можно в приют для бродячих животных.

Она обещает там не кусаться!

Милиционеры шутку оценили и нервно захохотали.

А Татьяна холодно предложила Лизавете пожить с ней. Мол, все равно собиралась снять квартиру, сколько можно ютиться у родителей, ей давно не восемнадцать лет…

Соседи взволнованно загомонили. Представители власти переглядывались и говорили что-то об опекунстве. А Лизавета в упор смотрела на странную тетку и не знала что сказать.

— Ну? — хмуро спросила Татьяна, обращаясь только к ней. — Твое решение?

— Ты мне совсем не нравишься, — угрюмо буркнула Лизавета, исподлобья рассматривая неожиданную благодетельницу.

— Ты мне тоже, — тем же тоном сообщила Татьяна и брезгливо поморщилась: девчонка с прошлой встречи чище не стала.

Обе помолчали. Наблюдающая сторона (милиция и соседи) затаила дыхание. Кеша тяжело сопел, ему хотелось поскорее отсюда сбежать, возбужденная толпа раздражала, но оставить маленькую хозяйку без защиты он не мог.

— Я правильно поняла, — звонко спросила Лизавета, — ты приглашаешь и Кешу?

— Да.

— И ты его не выгонишь?

— Только вместе с тобой.

Кеша нервно пукнул и удивленно оглянулся: что за звук? Лизавета покраснела и торопливо сказала:

— Я согласна.

И вот теперь бежала за хмурой теткой сама не зная куда.

Время от времени находила взглядом Кешу и моментально успокаивалась: пес выглядел на удивление безмятежно, Лизавета и не помнила, когда в последний раз видела его настолько расслабленным.

«Может, все и обойдется, — с надеждой подумала она. — Я с мамкой как-то уживалась, а с этой… Не пьет же!».

Главное, Кеша остался с ней.

Глава 11. ФОРС-МАЖОРНЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА.

Сауле сидела в приемной и затравленно смотрела на телефоны. Они звонили один за другим, а то и несколько одновременно, приходилось извиняться и отвечать по очереди.

Изредка заглядывали сослуживцы. Сауле мучительно краснела и косноязычно сообщала, что шефа нет, обещал подойти только к обеду. На нее бросали изумленные взгляды: уж очень не на месте была эта странная девица в своей мешковатой старушечьей одежде и с манерами дичка.

Сауле в какой-то момент даже пожалела, что не послушала Татьяну и не надела лиловый брючный костюм с белой блузкой, подруга принесла их вчера вечером, как и аккуратные туфельки на невысоких каблучках.

Причем угадала с размерами, все сидело как влитое. Сауле себя не узнала, когда Татьяна подтащила ее к зеркалу.

Опять зазвонил телефон. Сауле подняла трубку и испуганно привстала со стула: Векшегонов! Она слушала и все больше бледнела: ну почему ей так не везет? Первый день за секретаря и…

— …Так что подготовьте все и не подведите меня, — сухо закончил Сергей.

Временная секретарша молчала как рыба — хорошо, хоть на работу вышла вовремя! — и он чуть мягче добавил:

— Да не волнуйтесь вы так! Совещание продлится не больше часа, это даже не совещание, а так, рабочая встреча с заказчиками. Ну и Колыванов обещал подъехать, само собой, он же владелец фирмы, не знаю, в курсе ли вы…

Собственная фамилия заставила Сауле вздрогнуть, и она что-то невнятно прошелестела. Сергей раздраженно воскликнул:

— Вы что там, готовитесь упасть в обморок? Саша, нельзя же так! Не забывайте, вы на работе!

— Я… помню, — пролепетала Сауле.

— Поверю на слово, — буркнул Сергей. — Короче, я от вас никаких подвигов не жду. Исключительно кофе или чай — это уж как пожелают гости — плюс тонко нарезанные лимоны, вскрытая коробка конфет, хорошее печенье, можно пирожные, только если у вас есть свежие…

Сауле молчала.

— Я понятно изъясняюсь?

— Д-да…

— Прекрасно! Совещание начнется в два часа, так что у вас есть время прийти в себя и все подготовить.

Сергей отключился и обеспокоенно подумал, что неплохо бы за час-два до встречи с заказчиками и шефом заскочить в офис. Проверить, как там эта несуразная девчонка.

«Надеюсь, — хмуро подумал Векшегонов, — она переоденется. Вероника должна была поговорить с ней на эту тему, я, кажется, специально просил…».

Сауле смотрела на замолчавшую трубку, не в силах положить ее на место и тупо слушая короткие гудки.

Противно скрипнула дверь. В приемную заглянула пожилая дама — вроде бы главный бухгалтер — и, кивнув в сторону кабинета, строго поинтересовалась:

— У себя?

Сауле помотала головой.

— А когда обещался?

— К двум. — Сауле заставила себя улыбнуться. — Только на это время назначено совещание.

— Понятно, — недовольно пробормотала дама. Смерила Сауле оценивающим взглядом и вышла, громко хлопнув дверью.

— Он планирует освободиться к трем, — жалко сообщила Сауле опустевшей приемной.

К ее изумлению, дверь приоткрылась, и из коридора сказали:

— Спасибо, детка. Я подойду к половине четвертого, предупреди Сергея Анатольевича, будь добра.

Сауле аккуратно вернула трубку на место. Посидела, глядя в окно пустыми глазами. Равнодушно посмотрела на часы: десять.

Всего десять. До назначенной «рабочей встречи» четыре часа, целая пропасть времени, она тут с ума сойдет.

Сауле дрожащими руками налила минеральной воды и залпом выпила. Стало легче, хотя бы перестала мучить сухость во рту.

«Зря я согласилась на эту аферу. — Сауле уронила голову на руки. — Думала, дурочка, отсидеться у телефонов…».

Сауле с бессильной злостью вспомнила подругу: с Танькиным напором только танки останавливать! Впрочем, сама виновата, поддалась на уговоры, знала же — это не для нее…

Или двадцать пять тысяч зарплаты соблазнили?!

Да нет, просто Татьяна, как всегда, уболтала. Темпераментно кричала что-то о новой жизни с завтрашнего утра, о перспективах, о престижной работе и о бедном Китеныше без собственной комнаты.

Сауле безрадостно усмехнулась: интересно, сама-то забежала к Лизавете утром — ночевала Татьяна у нее — или так и не собралась? Кажется, планировала разобраться с Лизаветиной матерью, чем-то девчушка Татьяну тронула, да и похожи они, действительно похожи…

Думая о своем, Сауле машинально сняла трубку и так же машинально сообщила, что Векшегонова на месте нет и раньше двух часов дня не будет. Лучше господину Шульцу — так представился абонент — перезвонить после трех, на два назначено совещание.

Лишь услышав радостно-изумленное «филен данк», Сауле сообразила, что говорила на немецком. Растерянно пожелала неизвестному абоненту «айнен шоунен таг нох» — так всегда говорила, прощаясь на день, Анна Генриховна — и опрометью выскочила из приемной. Ей нестерпимо захотелось хоть на десять минут закрыться в своей комнате, чтоб никто не мог внезапно зайти или позвонить.

Сауле выглянула из приемной: никого — и тенью скользнула вдоль стены в самый дальний конец коридора. Дважды повернула в двери ключ и заметалась по крохотному помещению подстреленной птицей.

Взгляд случайно зацепился за собственное отражение, Сауле неохотно остановилась перед зеркалом: ну как, как она в таком виде будет подавать гостям кофе или чай?! Что они подумают о Векшегонове, ведь обычно секретарша — лицо фирмы, с ней первой сталкивается любой посетитель…

— Может, сбегать домой переодеться? — пробормотала она, тоскливо рассматривая вытянутый от частых стирок свитер, мешковатую юбку и древние пластмассовые очки с перетянутой грубой ниткой дужкой. — Или лучше костюм сюда принести, надену перед самым совещанием, чтоб не слишком светиться…

«Вот они, настоящие форс-мажорные обстоятельства, не успела выйти на работу за секретаря…».

Сауле вдруг нервно хмыкнула: как она могла забыть о Татьяне? Ведь та клялась подстраховать, и сейчас самое время выполнить обещание. Внезапную встречу с заказчиками — в первый же день! — иначе как форс-мажорными обстоятельствами не назовешь.

Представив, что скажет подруга, застав ее здесь в таком виде, — как объяснить, почему не надела новый костюм? — Сауле решила все же немного улучшить свой облик, чтобы Татьяна не слишком плевалась, когда примчится.

Все-таки вчера Сауле почти согласилась с ней: мол, да, конечно, каждая работа имеет свои особенности, свои традиции в одежде и нужно соответствовать занимаемой должности хотя бы минимально.

Сауле грустно усмехнулась: легко сказать — улучшить свой облик! Выбирать-то не из чего, сейчас она способна изменить лишь прическу.

Сауле тщательно расчесала волосы щеткой, стряхивая ненавистную пудру, и задумалась: стягивать их в пучок или оставить распущенными?

Впрочем, очки она все равно ни за что не снимет, а в них можно и рискнуть — глаз не видно, лица практически тоже…

Ну ладно!

Кудри тяжелой волной упали на плечи, и Сауле раздраженно поморщилась: чересчур яркие, слишком бросаются в глаза. Неестественно светлые при ее смуглой коже, почти белые.

Зато отвлекают внимание от убогого платья! Так она Татьяне и скажет, если та раскричится.

Подруга так долго не отвечала, что Сауле забеспокоилась: мало ли что могло случиться, если Татьяна, в самом деле, побежала утром разбираться с матерью Лизаветы. Вспыльчивости у нее хоть отбавляй, тормозов никаких…

Правда, Татьяна вполне могла забыть сотовый дома, такое уже случалось.

Сауле терпеливо перезвонила на рабочий телефон и растерянно намотала на палец самый длинный локон, не зная, что и думать. Ей сказали, что Колыванова взяла два дня в счет отпуска, что-то, видимо, случилось. Она толком и не объяснила, приболела, кажется…

Сауле недоверчиво посмотрела на трубку: чтобы Татьяна заболела?!

Она позвонила подруге домой, но там тоже к телефону не подошли, что понятно — все на работе.

Сауле помрачнела: дома Татьяны нет, на работе нет.

Где же тогда? В поликлинике, больнице, морге?!

Сауле затрясло от волнения: похоже, она осталась со своими проблемами один на один. Придется брать себя в руки и играть роль образцовой секретарши до конца.

Если получится.

Сауле судорожно вздохнула: и ладно, лишь бы с Татьяной ничего страшного не случилось!

Просто на всякий случай она снова позвонила на сотовый и едва не всхлипнула от облегчения, услышав раздраженный голос подруги:

— Чего тебе вдруг приспичило обрывать телефон с утра пораньше?

— Почему «с утра пораньше»? Почти одиннадцать.

— Саулешка, мне некогда, быстро говори, чего надо? Сауле отстранила грозно рыкнувшую трубку подальше от уха и неуверенно пробормотала:

— У меня форс-мажорные обстоятельства.

— У тебя… чего? Что за бред?!

— Вовсе не бред, а ты вчера обещала…

— Что я тебе вчера обещала?!

— Подстраховать, — почти твердо произнесла Сауле. Татьяна громко засопела в трубку. Сауле моргнула: ей показалось, что совсем рядом гавкнула собака.

— Уже умираю от любопытства. И что у тебя за форсмажорные обстоятельства? — недобро поинтересовалась Татьяна.

— Совещание в два часа, вот что у меня! Будут заказчики и хозяин фирмы! Я должна принести им чай с конфетами и улыбаться при этом искательно, а я не смогу, поняла?! — закричала Сауле. — Только не вздумай заявить, что все это пустяки, у меня с самого утра руки трясутся и спина мокрая!

— На мой взгляд, действительно пустяки, — фыркнула Татьяна. — Работа официантки, всего лишь.

— Вот ты и выполни ее!

— Я?!

— Да, ты!

— И как ты себе это представляешь?

— Очень просто! Ты окажешься вместо меня в приемной, а Векшегонову скажешь: я пошла к стоматологу с острой болью, и ты меня подменяешь. Думаю — нет, уверена! — он лишь обрадуется!

— Не ори, — мрачно сказала Татьяна.

— Я не специально. Просто нервничаю. Лучше скажи, когда придешь?

— Я?!

— Что ты заладила «я» да «я»? Не папа же римский?!

— Опять орешь.

— Не ору, просто повысила голос.

— Хрен редьки не слаще!

— Когда тебя ждать? Я должна где-то за час уйти, чтобы случайно с Векшегоновым не столкнуться. Или с Колывановым, правда, я его в лицо не знаю… — Сауле нервно хихикнула. — Представляешь, хозяин фирмы — мой однофамилец, как и ты, весело, да? Я смотрю, Колывановы в этом городе через одного!

Татьяна молчала. Сауле встряхнула трубку, вдруг показалось, что их разъединили.

— Тань, — неуверенно окликнула она.

— Я не приду, — угрюмо буркнула подруга. — Не могу.

— Что?!

— Оглохла, что ли? — разозлилась Татьяна. — Не могу я, поняла?

— Что-то случилось? — испуганно прошептала Сауле, только сейчас вспомнив, что подруга зачем-то отпросилась с работы. Да и где она, если не дома?

— Угадала.

— Ты в больнице?! — ахнула Сауле.

— Здрасте, приехали, — возмутилась подруга. — Чего я там забыла?

— Тогда… в милиции? — еле слышно выдохнула Сауле, зачем-то оглядываясь, будто ее могли подслушать.

— Ага, сижу в обезьяннике, песни с алкашами кричу, — хмуро хохотнула Татьяна. И насмешливо констатировала: — Ты там со своим совещанием совсем с ума сошла!

— Значит, ты здорова, не в больнице и не в милиции, — холодно произнесла Сауле, — но помочь не хочешь?

— Не то чтобы не хочу, — неопределенно протянула Татьяна. — Скорее, не могу. Во-первых, я не одна.

— А с кем?

— Помнишь голохвостого монстра на кривых лапах?

Кто-то там возмущенно запротестовал. Кто-то грозно рыкнул.

Сауле едва трубку не уронила. Переложила телефон в другую руку и изумленно выдохнула:

— С тобой… Лизавета?

— Точно, — неохотно признала Татьяна. — И мы с ней только что сняли однокомнатную квартиру у моей… э-э… коллеги. Она месяц назад замуж вышла, Наташка Смагина, ты ее видела.

— Черненькая такая, с длинным носом, — прошептала Сауле. — Помню.

— Сама знаешь, я уже год собираюсь от родителей съехать, не маленькая, давно пора самостоятельно жить. А тут квартира на блюдечке с голубой каемочкой, всего за три тысячи, по знакомству, так сказать, глупо упускать шанс…

— А… Лизавета?

— Ну, так вышло, — зло фыркнула Татьяна. — Я не хотела, честное слово, она, впрочем, тоже не прыгает от радости…

— И Кеша с вами? — убито спросила Сауле.

— А куда этого саблезубого? В детский дом Лизавету с псом не берут, расстаться с ним она не желает — обещала сбежать при первой возможности, — так что единственный выход для них — пожить со мной.

— Но как же…

— Если не убьем друг друга в ближайшую неделю-две, на радостях оформлю опекунство, — уныло сказала подруга. — Не сможем притереться… вот тогда и будем думать!

— Ну ты даешь, — только и смогла выдохнуть потрясенная Сауле. — Утром расстались, и столько событий…

— Самой не верится, — угрюмо согласилась Татьяна. — Все хочется себя за руку ущипнуть и проснуться.

— Ты — сумасшедшая, — убежденно сказала Сауле.

— Вовсе нет. Просто у меня не было выбора.

— Выбор есть всегда!

— Есть. И в то же время его нет, — мрачно усмехнулась Татьяна. — Знаешь, порой выбор настолько похож на его отсутствие… вот как сегодня утром! Или считаешь: я должна была уйти, а Лизавету пусть за косы волокут в детский дом? Да, чуть не забыла: саблезубого предлагали просто пристрелить. Или усыпить. Как-то не поняла, что лучше… или хуже?

— Ясно: выбор есть. И его нет, — хмыкнула Сауле. — После того, как он сделан.

— Ш-шутница!

Подруги помолчали. Сауле безнадежно прошептала:

— Неужели Лизавету нельзя на пару часов одну оставить, она такая самостоятельная девочка…

— Ты снова о своем? — грозно поинтересовалась Татьяна.

— Мне просто страшно, — тоскливо призналась Сауле.

— Господи, да не съедят тебя!

— Будто не понимаю. Думаешь, я себе этого не говорила?

— Трусиха!

— Пусть.

Сауле услышала какую-то возню, рычание, потом Лизавета весело крикнула в трубку:

— Сауле, да она как кошка драная, куда ей идти!

— Слышала? — мрачно поинтересовалась Татьяна.

— Что?

— Как «что»? Тебе русским языком сказали: я — кошка драная. Кстати, это мое «во-вторых»!

— Не кошка, — засмеялась рядом Лизавета, — а — «как кошка»!

— А себя ты в зеркало видела?! — неожиданно вскипела Татьяна.

Громко залаял Кеша, не менее громко чем-то возмущалась Татьяна, звонко хохотала Лизавета.

Сауле печально посмотрела на телефон и отключилась. Что теперь делать, она представляла плохо.

Может, просто сбежать домой, и будь что будет?

Сбежать Сауле не успела. Кто-то дернул за ручку, потом самым бесцеремонным образом забарабанил в дверь.

Сауле замерла в углу дивана, как мышонок, даже дышать почти перестала. Таращилась на горящую лампу и пыталась понять: виден ли свет из коридора. Если виден…

Она все равно ни за что не откроет!

А если решат, что забрался вор? Раньше она практически никогда не закрывалась изнутри и уж всяко реагировала на самый деликатный стук.

Взломают?!

Что она тогда скажет? Плохо себя чувствовала, потеряла сознание? Так крепко спала? Переодевалась? Работала и не хотела, чтобы ее отвлекали?

Как же! Ее новое рабочее место в приемной!

В несчастную дверь с силой двинули ногой, косяк опасно затрещал. Сауле слышала, в коридоре кто-то ахнул, женский голос поинтересовался, что происходит, и на этом иссяк, ответа перепуганная Сауле не разобрала.

— Откроете вы, наконец, или нет?! — прорычали в коридоре.

Сауле подхватилась с дивана и испуганно заметалась по комнате. Зачем-то вытащила из шкафа огромную голубую футболку всю в пятнах акварели — надевала ее поверх платья, когда вечерами удавалось немного поработать с красками, — и набросила на себя. Потом схватила веник, тряпку и — на очередной пинок по злополучной двери — испуганно пискнула:

— Кто там?

— Почтальон Печкин, разве непонятно? — весело и нахально ответили ей.

Колыванов вообще-то не собирался появляться в офисе раньше двух. Раз уж на это время назначено совещание, так тому и быть. Но возвращался из аэропорта — провожал одного из партнеров по бизнесу, тот на неделю улетал в Шотландию, — и решил свернуть на Первомайскую.

В конце концов, должен же он сказать этой девчонке, Никитиной матери, о настоящих ценах на разрисованные доски? Да и о выставке договориться пора, хотя…

Ее рисунки на тему Азии чем-то смущали Колыванова. Нет, они ему нравились, даже слишком, но…

Было, как мнилось Колыванову, в них что-то глубоко личное, почти болезненное, не рассчитанное на равнодушного зрителя. Какой-то эмоциональный перебор, крик души, что ли? Все там с надрывностью, щемящей тоской, явным преувеличением, все чересчур откровенно.

Небо не просто небо, а НЕБО. Причем чужое, неистовое, полное непонятной страстности и накала. Все в этих рисунках кричало: именно под таким небом нужно жить, а еще лучше — умирать.

Пугающе яркое и жаркое нездешнее солнце; высоченные пирамидальные тополя и странные корявые деревья с вытянутыми серебристыми листьями — оливки, с мелкими темно-зелеными — карагачи; животные с тоскливыми всезнающими глазами, покорными и обреченными; дети же и старики — с невинными, чистыми, почти младенчески наивными…

Как можно написать такое акварельными красками, Колыванов не представлял. Ему почему-то казалось: мать Никиты откажется выставлять свои рисунки. Они принадлежат только ей, иначе бы не прятала на шкафу, как он сразу не понял?

Воплощенные сны!

Так сказал мальчишка.

Интересно, почему его мать бредит Востоком?

Колыванов очень надеялся, что Никита не разболтал об отданных акварелях. Тогда их можно незаметно вернуть на место. Достаточно просто спросить художницу, желает ли она участвовать в выставке. И если нет…

Но как хотелось купить пусть одну картину! Или хотя бы показать специалисту! Может, рискнуть, раз работы все равно у него?

Колыванов посмотрел на часы и ухмыльнулся: половина двенадцатого. Как раз поговорит с матерью Никиты и съездит перекусить. Дома ждут фаршированные перчики со сметанным соусом, его любимые, мамочка постаралась.

Колыванов раскланялся в дверях с молоденькой программисткой — Леночкой Захаровой, кажется? — и вошел в офис, всей спиной чувствуя ее любопытный взгляд. Раздраженно передернул плечами и с усмешкой подумал, какой классной идеей оказался его давний фиктивный брак.

Спасибо Таньке, подсуетилась!

Все, кому нужно, какими-то окольными путями узнавали, что он женат. Самой достоверной версией среди соискательниц на его руку, сердце — а главное — на тугой кошелек! — считалась такая: его жена тяжело больна, поэтому живет где-то на Средиземном море.

Названия городов, как и размеры его собственной виллы, варьировались. Имя «жены» всякий раз поражало экзотичностью, звучало то гортанно, то напевно, фантазия рассказчиц не знала предела. Почти каждая любовница пыталась прощупать почву: любит не любит.

Колыванов в разговор втянуть себя не позволял. Делал печальное лицо и значительно молчал, легенды придумывались любопытными женщинами, до него доходили лишь отголоски.

Только мать однажды смутила, задав вопрос в лоб: правда ли, что женат? Но Колыванов так искренне расхохотался, что она успокоилась.

Колыванов поморщился: последнее время он все чаще вспоминал о своем «браке». Сам толком не понимал — почему. То ли после встречи со смешным независимым мальчишкой — неплохо бы когда-нибудь обзавестись таким же сыном, — то ли из-за маленькой очкастой уборщицы.

Что-то в ней оказалось такое…

Если бы Колыванов был суеверен, точно решил бы, что его приворожили. Или опоили колдовским зельем. Или сглазили. Иначе почему его руки до сих пор помнят эту некрасивую — что уж себе-то врать — девчонку?

Может, действительно что-то есть в сказке: мол, у каждого имеется своя половина, часть тебя самого, без нее ты ничто, не будет ни счастья тебе, ни душевного покоя. Мало кому везет встретить в этой жизни утерянную половину, но…

Стоит ее увидеть, и все твое естество приходит в волнение, какая-то неведомая химия лишает покоя, будоражит и мешает сну. Бывшие любовницы — любовники? — становятся безразличны, мысли только о ней, единственной, как ни гони и ни противься.

Колыванов недовольно поморщился: ему пришлось расстаться с Ниной, хотя совсем недавно она вполне его устраивала. Колыванов даже начинал изредка подумывать о женитьбе: какая разница — не она, так другая?

И вдруг Нина стала раздражать. Без причины. И пропало малейшее желание видеть ее.

Расстались спокойно, хотя Колыванов чувствовал себя виноватым, знал: Нина мечтала о замужестве и ребенке, счастье, что он ничего не обещал и не обнадеживал. К тому же она прекрасно знала: Колыванов женат. И он чуть ли не с первой встречи предупредил, что о разводе не может быть и речи.

Колыванов хмуро усмехнулся: зачем, спрашивается, они расстались? Эта маленькая замарашка на него внимания не обращает. Увидев, тут же норовит исчезнуть, того и гляди, он обзаведется комплексом неполноценности из-за жалкой уборщицы. Ведь, если честно, он рвется сюда вовсе не из-за неизвестной художницы!

Кстати, что Колыванов знает о ней?

Практически ничего.

Ну, мать Никиты. Работает офис-менеджером. Занимает под «кабинет» бывшую кладовку.

Да, вот еще: у нее сорок второй размер ноги, если судить по шлепанцам! И тусклые, бесцветные волосы, если он не ошибся, когда заглядывал в комнату вместе с Никитой.

Проклиная собственную глупость, Колыванов для начала обежал весь офис, высматривая очкастую девчонку. Причем так пристально вглядывался в лица, что его спросили, кого ищет. Пришлось соврать, что Векшегонова.

Естественно, его отправили в приемную. Расспрашивать секретаря.

Колыванов разозлился и решил, что в открытую поинтересуется маленькой уборщицей. В крайнем случае потребует принести ее личное дело — в конце концов, кто тут хозяин? Он имеет право — и даже обязан! — знать по именам всех своих работников, не настолько велико его царство-государство.

Впрочем, Колыванов напрасно себя взвинчивал. К его искреннему изумлению, ни в приемной, ни в кабинете Векшегонова секретарши не оказалось.

Пообещав себе взгреть при встрече глупую безалаберную девчонку, — как можно оставлять без присмотра святая святых: кабинет шефа?! — Колыванов понял, что напрасно потратил время. Вполне мог приехать сюда к двум.

Вовремя вспомнив о художнице, он немного взбодрился: появилась уважительная причина задержаться, а там…

Мало ли что может случиться?

И вот Колыванов уже десять минут без толку колотится в закрытую дверь, свирепея все больше и больше: кто разрешил этой девице — пусть она и мать Никиты — запираться среди рабочего дня? Причем не просто запираться, а гмм… не отвечать на зов высшего начальства!

Она что, у себя дома?!

Главное, Колыванов чувствовал: в комнате кто-то есть.

Во-первых, там горел свет, Колыванов не постеснялся заглянуть в замочную скважину — большую, под тяжелый ключ, каким только чудом здесь сохранили подобный антиквариат…

Во-вторых, ему чудилось там некое шевеление, вздохи и даже всхлипы. Ничего конкретного, но Колыванов не сомневался — обладательница сорок второго размера на месте.

Деликатный стук в дверь ни к чему не привел. Зато из всех кабинетов стали выглядывать любопытные, что Колыванова окончательно разозлило, и он пустил в дело ноги, не жалея дорогую обувь.

Видя его нескрываемое раздражение, недоумевающие сотрудники мгновенно попрятались по своим комнатам, как тараканы в щели. Колыванову даже стало не по себе: неужели на тридцать втором году жизни в нем прорезался самодур и попросту хам?

Не хотелось бы.

Правда, его политика начала приносить плоды: в комнате зашевелились, забегали, зашелестели.

Колыванов оживился и усилил натиск на несчастную дверь. От души пинал ее и с сожалением размышлял, что маленькой уборщицы в офисе нет. Наверное, закончила работу и ушла. Иначе…

На такой шум выскочил бы и мертвый!

Колыванов припомнил недавний парад сотрудников в коридоре и весело ухмыльнулся: похоже, ему нужно к врачу. Он неадекватен. Ведет себя как прыщавый, сексуально озабоченный подросток — а ему тридцать один! — просто смешно.

Неужели всему виной маленький щуплый очкарик? То бишь здешняя работница метлы и влажной тряпки?

Колыванову послышались шаги. Он временно приостановил атаку на дверь и замер, прислушиваясь.

— Кто там? — Тоненький голосок за дверью испуганно дрогнул.

— Почтальон Печкин, — с удовольствием отозвался Колыванов, — разве непонятно?

За дверью ошеломленно молчали. Колыванов грозно вопросил:

— Или не ждали?

— Не открою, — неуверенно сопротивлялись за дверью.

— Значит, открою сам, — кротко согласился Колыванов, — замок, правда, придется новый ставить, а то и саму дверь менять…

Оба помолчали, испытывая на крепость противную сторону. Колыванов покосился на часы и про себя выругался: домашний обед, несомненно, отменялся. Плакали мамины фаршированные перчики — уже половина первого.

— Ну что, ломаю?! — прорычал он, несъеденные перчики молили о возмездии.

— Не надо, — испуганно пролепетали в бывшей кладовой, — я открою…

Колыванов удовлетворенно хмыкнул и картинно оперся о косяк. Потом вспомнил, что предстанет сейчас перед Никитиной матерью, и прекратил паясничать: мальчишке это вряд ли понравилось бы.

Ключ в замке провернулся с визгливым скрежетом, и Колыванов поморщился: ну и достанется же сегодня Векшегонову! Вероники нет на месте, замки в дверях офиса времен Очакова и покорения Крыма…

А если б этот позорный визг услышали заказчики?!

Это была последняя мысль, залетевшая в голову. Дверь распахнулась, Колыванов изумленно вытаращил глаза: перед ним, прижав к самому сердцу старенький веник и рваную тряпку для пыли, стояла исчезнувшая уборщица!

Маленькая, худенькая, очкастая и перепуганная насмерть. Даже стекла очков не помешали Колыванову разглядеть, что девчонка зажмурилась, не желая, видимо, лицезреть собственную смерть.

Колыванов мгновенно забыл о художнице с ее сорок вторым размером и тусклыми волосами.

Не соображая, что делает — истосковавшиеся руки действовали автоматически, — Колыванов притянул к себе местную Золушку и блаженно прикрыл глаза, сунув нос в легкие кудряшки, пахнущие почему-то белой сиренью.

Именно такая росла у бабушки в палисаднике напротив его детской. Ранним летом она укладывала тяжелые спелые кисти прямо на подоконник и уж так сладко, так пронзительно они пахли, что у маленького Жени кружилась голова.

Как сейчас.

Сзади вежливо кашлянули. Колыванов вздрогнул и еще крепче прижал к себе странную девчонку. Ему вдруг показалось: разомкни он руки, и она упадет. Он даже дыхания ее не слышал, зато ощущал под руками хрупкое тело, а светлые волосы нежно и тонко пахли, шелковистые и мягкие на удивление.

Кашель раздался снова, девчонка неловко пошевелилась в кольце его рук, и Колыванов неохотно повернул голову: за спиной стоял, выразительно приподняв левую бровь, недовольный чем-то Векшегонов.

Поймав его взгляд, глава филиала вызывающе ухмыльнулся и пропел:

— День добрый, Евгений Сергеевич! Не думал, что вы знакомы с Сашей.

«Ее звать Сашей, — толкнулось в сердце, — Сашенькой!».

Вслух же Колыванов раздраженно буркнул, взглядом давая понять Векшегонову, чтобы он проваливал подальше со всеми своими политесами:

— Добрый! Я тоже не думал.

— Да? — преувеличенно удивился Сергей. — Так Саша действительно ваша родственница?

— В самую точку, — почти с ненавистью выдавил Колыванов.

— Вот как… — задумчиво протянул Векшегонов. — Ну что же, не стану мешать и жду вас в кабинете.

Обомлевшая от происходящего Сауле — она словно впала в ступор — понемногу приходила в себя. Неконтролируемый, дикий страх постепенно истаивал, тело начинало подчиняться, а ноги держать.

В голове всплывали давние Танины наставления и гневные отповеди — мол, здесь, в России, отношения между мужчиной и женщиной совершенно другие, насилие практически невозможно, просто нужно держаться уверенно, на равных…

Сауле горестно шмыгнула носом: она сама не помнила, как оказалась в объятиях этого огромного парня с темно-карими глазами. У Китеныша точно такие же, наверное, потому они и запомнились.

Сауле сразу узнала его. Она всегда его узнавала! Даже когда видела в конце коридора, в полумраке, и в панике размазывалась по стене, стараясь слиться с ней и остаться незамеченной. А потом торопливо сбегала, ругая себя последними словами: глупое сердце неизвестно с чего колотилось так сильно, что у Сауле перехватывало дыхание и холодели кончики пальцев.

Смешно, но чудилось: он здесь из-за нее. Сауле чувствовала его взгляды всей кожей, они обжигали, притягивали, лишали воли.

И Сауле исчезала!

Не разрешала себе думать о нем и действительно забывала до следующего — случайного? — столкновения.

В последнее время он часто приходил в офис. Наверное, но работе, ведь первый раз они встретились в приемной у Вероники. И его имя почему-то накрепко врезалось в память — Евгений Сергеевич — Женя? — самое обычное, казалось бы, имя, Сауле всегда плохо запоминала имена и цифры…

Сауле стояла в надежном кольце его рук и боялась лишний раз пошевелиться. Щеки пылали, в глазах закипали непрошеные слезы, больше всего на свете хотелось провалиться сквозь землю, она не понимала, что с ней происходит.

Сауле не забыла, как перепугало ее первое прикосновение этого парня, оно внезапно напомнило давно забытое — Нурлана Мазитова и страшные два с половиной месяца в его доме. Злость Нурлана и презрительную, негодующую жалость: она так боялась его, глупая, никчемная девчонка с дивными очами!

Нурлан искренне считал — Сауле должна чувствовать себя счастливой. Ведь на свой лад он любил ее, не надругаться украл, а собирался сделать законной женой, это дорогого стоит, почему дурочка не понимала?

Нурлан ничего не жалел для невесты. Без сожаления бросил к ее крошечным ножкам все, что имел.

Щедро тратил огромные деньги на драгоценности. Одежду заказывал у известнейших модельеров мира. Еду для Сауле готовил лучший в городе повар, на его месячную зарплату можно было содержать небольшой ресторан. Нурлан мечтал баловать девчонку, носить на руках, гордился ее хрупкой нездешней красотой.

Сауле получала все, о чем безнадежно грезили сверстницы.

И ничто ее не радовало!

Особенно он, Нурлан Мазитов, со своей непрошеной любовью.

Вечерами Нурлан накачивал Сауле опиумом, пытаясь отвлечь, помочь расслабиться, желая примирить с собой и судьбой. Потом коротко и зло насиловал, ненавидя себя и особенно ее, превратившую его в настоящее животное.

Нурлан не подозревал, что может быть таким!

Но стал.

Позже, оказавшись от Нурлана за многие тысячи километров, Сауле порой робко думала: может, его обрадовало ее бегство? Ведь Нурлан устал от ее страхов и собственного бессилия хоть как-то изменить ситуацию.

Правда — Сауле это знала, — Нурлан рассчитывал на ребенка. Малыш должен был привязать к нему, ведь он — отец.

А Сауле исчезла.

Не захотела смириться.

Сауле с горечью подумала: никогда бы она не полюбила Нурлана, его прикосновения не вызывали в ней ничего, кроме отвращения. Отвращения инстинктивного, до тошноты, до обмороков, до ночных кошмаров.

Эти сны годами преследовали Сауле, заставляя просыпаться с криком, и после — долго, невидяще смотреть в потолок, постепенно возвращаясь к жизни от успокаивающей мысли: он далеко.

Сауле воровато коснулась пальцем предплечья Колыванова и виновато улыбнулась: как она могла даже сравнить его с Нурланом?! Женины ладони совсем не напоминали мазитовские.

Он касался ее бережно, нежно, без грубого и безжалостного напора, без желания унизить или сделать больно, Сауле могла бы вечно стоять в кольце его рук. И вдыхать его запах, от Жени не пахло терпким вонючим потом и разгоряченным злым телом.

Колыванов, будто почувствовав ее волнение и внезапную слабость, прижал к груди плотнее. Сауле блаженно зажмурилась и по-щенячьи потянула носом: полынь.

Она внезапно поняла, почему Женя так нравится ей: от него пахло степью! Летней степью, когда травы уже выжжены солнцем, по растрескавшейся, иссушенной земле горячий ветер гонит неопрятные шары перекати-поля, и лишь уцелевшие в июльском пекле приземистые кустики полыни пахнут победно и сильно.

Сауле конечно же понимала, что Колыванов просто ежедневно принимал ванну и пользовался дезодорантом, но ей было все равно: главное, от него не несло зверем, как от Нурлана.

Сауле смутно слышала чужой голос, но слов не различала. Голова кружилась, мир вокруг казался далеким, нереальным, ненужным…

Может, она спала?

Только во сне к Сауле возвращались степи!

Где-то громко хлопнула дверь, Сауле вздрогнула и вдруг увидела себя глазами сослуживцев: она стоит в коридоре и бессовестно обнимается с практически незнакомым парнем.

«Я кроме имени ничего о нем не знаю, — ужаснулась собственной безнравственности Сауле. — Мы не говорили ни разу, он тоже видит меня едва ли не впервые, стыд-то какой, что он обо мне подумает…».

Кто-то спросил о времени, женский голос весело оповестил: «Без двадцати два, так что можно сбегать пообедать!».

Сауле оцепенела: скоро совещание.

Ей же сегодня за секретаря работать!

Объясняться с ним Сауле не стала. Да и не смогла бы, она сгорала со стыда: позволить себе настолько забыться…

Сошла с ума, точно!

Придерживая рукой очки, Сауле поднырнула под локоть Колыванова и тут же бросилась к выходу: она еще успевала переодеться в принесенный Таней костюм, до дома не больше пяти минут неспешного хода.

Сауле не видела изумленного лица Колыванова, не слышала его растерянного оклика. Она даже не извинилась, столкнувшись с Леночкой Захаровой, и не заметила ее враждебного взгляда.

А Леночка была разочарована. Она буквально на днях узнала, что Колыванов дал отставку своей любовнице, и очень рассчитывала занять вакантное место. В прошлый раз показалось, что Колыванов смотрит на нее с явным интересом, и Леночка торжествовала: ее заметили!

Захарова не сомневалась: она — красавица.

И не понимала, что происходит.

Сауле вылетела из офиса и мячиком скатилась со ступенек. Бросилась через улицу и испуганно вскрикнула, налетев на Татьяну, недовольную собой, несовершенным миром, и поэтому — особенно грозную.

— А где мой костюмчик? — негодующе воскликнула она, хватая Сауле за руку и бесцеремонно буксируя к ближайшей скамейке. — Ты же обещала надеть!!!

— Я-я? — Сауле попыталась выдернуть руку. — Я, собственно, как раз домой беж… то есть шла.

— Хочешь сказать, ты бросила работу из-за дурацкого совещания?! — возмутилась подруга.

Сауле хотела возразить. Объяснить, что, наоборот, собирается переодеться и вернуться в приемную. Совещание вот-вот начнется, но она успеет, вот честное слово…

Сауле слова не сказала. Она только сейчас по-настоящему рассмотрела подругу и застыла с открытым ртом: Татьяна выглядела… по меньшей мере странно.

Во-первых, она снова начала пользоваться косметикой. Причем тональный крем был нанесен едва ли не сантиметровым слоем, как штукатурка. Сауле с изумлением отметила, что рассеянная подруга покрыла им только правую щеку, совершенно забыв о левой.

Во-вторых, Татьяна нацепила темные солнечные очки, раньше она ненавидела их и никогда не носила.

В-третьих, она снова перекрасила волосы. Вчера еще снежно-белые, сегодня они темным шелком падали на плечи, а длинная, косо срезанная челка практически прятала брови — а ведь Татьяна терпеть не могла челок!

В-четвертых, она чуть ли не впервые за последние годы изменила себе и любимым ярким, контрастным краскам: шелковый брючный костюм был классически серым, а строгая блузка со стоечкой — просто белой.

И совсем невероятное: на Татьяне перчатки! Пепельно-серые, из тонкого, но плотного шелка, Сауле лишь в фильмах видела на дамах такие перчатки. Забыв о совещании, она рассматривала подругу во все глаза.

Татьяне чрезмерное внимание не понравилось. Она подтолкнула Сауле к скамье и зло прошипела:

— Времени нет на объяснения! Поэтому коротко: совещание не отменили?

— Нет. — Сауле обомлела: снизу, со скамьи, ей прекрасно был виден — и солнечные очки не помогли! — чудовищный синяк под левым глазом.

— Значит, в два?

— Кончай «дакать» и заикаться, а то в лоб получишь, — раздраженно прорычала Таня.

Сауле закивала.

— На этом все?

— Д-да.

— Опять «да»?!

— На низком столике, у окна, поднос, там фрукты, печенье, сыр… — пролепетала Сауле. — Я все подготовила!

— Ладно, справлюсь, — проворчала Таня. — Нехитрое дело: подать мужикам чай…

Она кивнула и пошла к крыльцу — высокая, стройная, уверенная в себе, стильно одетая.

Сауле шмыгнула носом: может, зря она упирается? Если бы Женя увидел ее в лиловом костюме и без этих уродливых очков…

Нет, никогда!

Или все же…

Сауле встряхнула головой, прогоняя глупые мысли, и торопливо крикнула подруге в спину:

— А мне что делать?

Таня обернулась и смерила ее презрительным взглядом:

— На голову больна или как? Домой иди!

— А… работа?

— Завтра выйдешь. Сегодня у тебя зуб, не забыла? — Таня хмуро усмехнулась. — Чтоб ты знала: после обезболивающего укола часа три отходить нужно, не меньше.

Язык не ворочается, физиономию перекашивает, я две недели назад зуб пломбировала, в дрожь бросает, как вспомню…

Дверь за ней захлопнулась. Сауле судорожно вздохнула: она так и не решилась спросить, откуда у подруги под глазом такой страшный синяк.

Неужели все-таки подралась утром с Лизаветиной матерью?!

Глава 12. РАЗВОД И ДЕВИЧЬЯ ФАМИЛИЯ.

Таня осмотрелась в приемной и удовлетворенно хмыкнула: неплохое все-таки местечко она выхлопотала для Саулешки. Правда, секретаршей Саулешка временно, но…

А вдруг удержится?

Таня стянула с приготовленного подноса яблоко и смачно захрустела: в приемной она одна. Судя по всему, совещание уже началось.

Таня подошла к двери кабинета и осторожно потянула ее на себя: точно, бубнят. Ну, пусть себе… Ее, кажется, должны пригласить.

Таня остановилась у зеркала и долго рассматривала собственное отражение, оно совсем не нравилось — что за жалкая серая моль? Серый костюм, белая блузка, черные волосы… Взгляду не за что зацепиться!

Правда, мама наверняка одобрила бы. По ее мнению, брючный костюм придавал дочери нужную солидность, серьезность. Мама ненавидела Танины «пестрые тряпки» и ее манеру чуть ли не каждую неделю перекрашивать волосы.

Таня снисходительно хмыкнула: мама никак не хотела понять, оттеночные шампуни — не краски. И едва в обморок не падала, когда дочь появлялась с новым цветом волос. Особенно ужасалась, если Таня использовала две-три краски одновременно.

А ведь красиво — несколько оттенков рыжего, скажем!

Но мама не понимала.

Таня оглянулась на кабинет. Осторожно сняла очки и поморщилась: интересно, сколько времени придется физиономию прятать? Этот синячище вряд ли быстро пройдет, уж очень вид устрашающий. И кремом его, как царапины, не замажешь, опухоль такая…

Перчатки мешали, раздражая, Таня едва не уронила очки, но снять их не осмелилась. Руки выглядели ничуть не лучше лица, Лизаветина мамаша постаралась, чтоб ее…

Вспомнив о подопечной, Таня окончательно затосковала: девчонка ей совсем не нравилась, как они уживутся в одной комнате? Язык у Лизаветы совсем не детский, признательности и почтительности никакой, зато самостоятельности хоть отбавляй, наглости и язвительности тоже.

Нет, как она умудрилась вляпаться в такое дерьмо?! Какое ей, собственно, дело до маленькой оборванки и ее мерзкого пса? Подумаешь, попала бы Лизавета в детдом, будто там не такие же дети, как она…

Таня вспомнила разговор с Саулешкой и зло фыркнула: это только считается, что у человека всегда есть выбор. По сути, любой твой выбор заранее определен воспитанием. Вот и выходит, дорогу выбираешь не сам, ее выбрали родители еще до твоего рождения, нет, какое все-таки свинство…

Даже не они.

Деды, прадеды, прапрадеды…

Правда свинство! Их давно нет, а ты вынуждена с ними считаться. Потом еще и своих детей лишаешь права выбора, растишь рабами совести и собственных представлений о справедливости, навязанных с раннего детства: это плохо, а это хорошо. Не убий, не укради, не возжелай…

Почему именно ты «не убий и не укради»?!

Как глупо!

Конечно, она могла плюнуть и уйти, оставив Лизавету на попечение милиции. В конце концов, ей что, больше всех надо? Ну, сбежала бы девчонка из детского дома — точно бы сбежала, паршивка, характерец у нее… — так мало ли беспризорников на городских улицах, одним больше или меньше, какая разница?

Выбор — ха!

Хорош выбор, если потом всю жизнь будешь чувствовать себя последней сволочью, зная: могла помочь и не помогла!

Таня раздраженно поморщилась: «Но соседи же не спешили взять Лизавету под свое крылышко. Сочувствовали ей, слепой бы заметил, но и только. Никто не стал осложнять себе жизнь, одна я такая дура…».

И она зло прошептала:

— Ненавижу лицемеров! На словах жалеют, все понимают, но сами палец о палец не ударят, чтоб помочь по-настоящему…

Таня посмотрела на часы: два пятнадцать, совещание только-только началось, вряд ли с нее прямо сейчас потребуют чай.

Она немного постояла у двери, прислушиваясь. Мужские голоса звучали деловито, Таня озадаченно сдвинула брови: два голоса показались знакомыми.

Ну, один, понятно, Саулешкин босс, противный хлыщ в светло-сером плаще, странно, что она голос запомнила.

А вот второй…

Неужели действительно Женька притащился?!

Впрочем, почему нет? Он же владелец, а Саулешка болтала что-то о важной встрече с заказчиками.

Таня нахмурилась: с Женькой сталкиваться не хотелось. Хватит того, что они скоро встретятся на дне рождения. Мама пригласила всех родственников, значит, и Женьку тетя Галя обязательно притащит, как бы тот ни упирался. Разве только Женька в командировку смоется, неплохо бы…

Интересно, он Саулешку видел?

Нет, вряд ли!

Впрочем, если и столкнутся, Женька наверняка на нее внимания не обратит, она не в его вкусе.

Саулешка в своих жутких одежках больше на мышь смахивает — маленькая, худенькая, глазки долу, прямо монашка. А Женькина Ниночка — настоящая очаровашка, Таня ее несколько раз видела — когда только они распишутся? Тетя Галя ждет не дождется свадьбы, все о внуках, бедняжка, мечтает…

Таня смешливо фыркнула: знала бы она, что юридически давным-давно бабушка! И Китеныш на роль внука идеально подходит, таким мальчишкой любые деды гордились бы: умница редкая плюс лапушка, глазки как каштаны спелые, кстати… у Женьки такие же глаза — темно-карие.

Смешно!

Или нет?

Таня воровато оглянулась на дверь кабинета и подняла трубку. Вытащила из кармана клочок бумаги — не помнила наизусть номер телефона — и позвонила на только что снятую квартиру: ее тревожила неприятная девчонка.

В чужом доме!

Одна!

«Саулешка права: я сумасшедшая».

К телефону подошли, когда Таня уже места не находила от беспокойства: неужели противная девчонка сбежала? Обещала дождаться, телевизор там посмотреть или в книгах порыться… Глупо, но Таня поверила, что-то все-таки в Лизавете чувствовалось настоящее, без фальши, стержень какой-то…

Таня услышала сладкий зевок, голос Лизаветы показался ей сонным и недовольным:

— Чего надо?

— Ничего. Просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

— A-а… Это ты.

— Я.

— Ты нас разбудила.

— Два часа дня! Не думала, что спишь…

— И что? Я ночью не выспалась, — неохотно буркнула Лизавета. — Какой-то гад плюшевый отопление выключил, мы с Кешей совсем замерзли на лестнице.

— Где?!

— На лестнице. Мы с ним всегда там спали. — Лизавета снова зевнула. — Последний этаж, там почти не ходят, и тетки хорошие живут — не гнали нас и не орали…

Таня промолчала, ошеломленная, лишь трубку сжала так, что побелели пальцы. Лизавета посопела и смущенно хмыкнула:

— Диван здесь мягкий, я как легла, так сразу сомлела.

А тут ты…

— Спи, больше будить не буду, — хрипло пообещала Таня.

— Ладно, звони, чего уж там… — снисходительно протянула Лизавета.

Таня слушала короткие гудки, чувствуя себя слишком благополучной и потому виноватой: она никогда не спала на лестничной клетке! И не напоминала скелет из кабинета биологии. И не носила такие грязные рваные вещи. И не боялась матери. И не считала уличного злобного пса единственным близким существом. И не…

Таня вздрогнула от неожиданности, услышав за спиной:

— Сашенька, вы уже освоились тут?

Она обернулась и прикусила нижнюю губу, чтоб не рассмеяться: такой изумленной стала физиономия Саулешкиного шефа, едва он рассмотрел ее лицо.

Векшегонов растерянно моргнул, но картина не изменилась. Вместо новой секретарши за столом — нет, прямо на столешнице! — сидела незнакомая девица в темных солнечных очках — это в помещении! — и невозмутимо вертела в руках телефонную трубку.

Довольно высокая, в модном брючном костюме, на ногах лаковые лодочки на шпильках…

— А где Саша? — пробормотал он.

— Вышла, — лаконично сказала девица и ослепительно улыбнулась. — Я за нее.

Векшегонов смотрел непонимающе. Девица безмятежно пояснила:

— Ваша секретарша побежала к стоматологу с острой болью, а меня попросила подменить ее. На сегодня. Мы, видите ли, близкие подруги, а ей не хотелось вас подводить.

— Подменить?

— Ну да. Или считаете, я не смогу разлить чай вашим гостям?

Векшегонов сразу с ответом не нашелся. Сашина подруга — ведь в первый раз видел! — почему-то показалась знакомой. То ли этот голос Векшегонов уже слышал где-то — очень тембр запоминающийся, — то ли манера строптиво вздергивать подбородок кого-то напоминала…

Раздражение нарастало, и Векшегонов одернул себя: в конце концов, зубы могли заболеть у каждого. Конечно, Саша обязана была предупредить об уходе и представить свою подругу, раз уж оставила ее за секретаря…

Таня наблюдала за Саулешкиным шефом с нескрываемым любопытством. Она не сомневалась, что он ее не узнал. Если честно, она сама себя не узнавала в этих дурацких очках, блеклой одежде и черноволосой.

Не сдержавшись, Таня фыркнула и закинула ногу на ногу. Векшегонов поморщился: девица вела себя вызывающе.

— Считаю, сможете, — неприязненно буркнул он. — Только очки снимите, раз уж остались за секретаря, вы не на пляже.

— Не могу. — Девица снова продемонстрировала ровные белоснежные зубки.

— Снимите, ничего с вами не случится, — проворчал Векшегонов. Сделал шаг и одним движением сорвал с Таниного носа лучшие очки ее мамы.

Таня ахнула от неожиданности. Векшегонов крякнул от изумления: ну и девица! Заплывший левый глаз практически не разглядеть, как только ей удалось спрятать такой кровоподтек за стеклами очков? Зато правый воинственно поблескивал, наливаясь здоровой злостью, из него только что искры не сыпались.

Девица сжала кулаки. Векшегонов непроизвольно попятился, вдруг заныли на днях полученные царапины на щиколотке — он внезапно вспомнил, где встречал эту… эту девушку.

— A-а, валькирия, — Векшегонов ехидно ухмыльнулся, — вот уж не думал увидеть вас в своем офисе!

Таня коршуном слетела со стола — она сгорала со стыда: мерзкий тип застал ее в таком виде… — и вырвала из его рук свои очки. Нацепила на нос и удовлетворенно фыркнула: лощеный гад от неожиданного рывка едва не упал.

Таня снова уселась на столешницу, почему-то для нее было важно не смотреть на Саулешкиного шефа снизу вверх, поэтому в кресло садиться не хотелось.

Она рассматривала недавнего знакомого и все больше злилась: ну почему некоторые типы всегда выглядят безупречно? Костюм будто только что из-под утюга, воротник сорочки идеально чистый, серо-голубой галстук подобран в тон глаз, волосы лежат волосок к волоску, туфли начищены…

И губы свои, паразит, кривит так же насмешливо, как и в ту встречу, мало она ему тогда приложила!..

Векшегонов ядовито поинтересовался:

— На подменах подрабатываете, почасовая оплата?

Таня опасно засопела. Векшегонов торопливо воскликнул:

— Ах да, подруга! Простите, уважаемая, чуть не забыл!

— Ноотропил попей… э-э… уважаемый, — процедила Таня сквозь стиснутые зубы. — Или «Гинкго билоба».

Маразматикам, знаешь ли, полезно, и память заодно в порядок приведешь, тоже неплохо…

— Как? «Гинка»… чего?

— У вас и со слухом проблемы… э-э… уважаемый, не только с памятью?

Векшегонов пожал плечами и прикрыл лицо ладонью, его душил смех.

— «Гинкго билоба», могу сказать по буквам, для особо тупых и плохо слышащих…

— Ох, не надо! Я… запомнил.

— Какой прогресс!

— Огромное вам спасибо, уважаемая, непременно куплю. — Векшегонов склонился в шутовском поклоне. Выпрямился и сочувственно поинтересовался: — Вы ведь уже опробовали на себе и ноотропил, и «Гинкго билоба», поэтому так уверенно рекомендуете, я правильно понял?

Таня нехорошо покраснела, причем — как изумленно отметил Векшегонов — лишь одной стороной лица, правая щека осталась ровно смуглой.

— Ах, на себе… — прошипела она, сползая со стола.

— Я не имел в виду ничего плохого, уважаемая, — поспешно заверил Векшегонов, отступая к двери кабинета.

— Напротив, я искренне восхищен вашей добротой…

— Добро… добротой?!

— Вашей чуткостью!

— Моей… чем?! — Таня нечаянно смахнула со стола электронные часы, но даже головы не повернула на шум.

— Вашей отзывчивостью! — Векшегонов всхлипнул от смеха и схватился за ручку двери.

Таня набычилась, губы ее мгновенно вспухли, покраснели. Она нащупала на столе мраморную статуэтку танцовщицы — еще один подарок благодарного заказчика! — пальцы удобно сомкнулись на тонких щиколотках.

— И вашей неземной красотой! — выкрикнул Векшегонов, мгновенно закрывая за собой дверь кабинета.

Таня зарычала и бессильно посмотрела на статуэтку: опоздала. И хорошо, наверное. Угоди она этому… этому… — подходящих слов не находилось — в голову, и что тогда?

Нет, ну каков гад!

Таня с трудом разжала пальцы и вернула танцовщицу на место. Подошла к двери кабинета и в сердцах двинула кулаком по косяку. Взвыла от боли и затрясла рукой. Покосилась на зеркало и торопливо отвернулась: ну и уродина! Красная, потная и рожа какая-то кривая…

Таня с ненавистью посмотрела на кабинет. Взяла со стола салфетки, приготовленные Сауле для гостей, и ожесточенно принялась оттирать тональный крем со щеки и подбородка.

Подумаешь, две-три царапины! Все равно этот… противный, мерзкий, лощеный тип уже видел ее фингал под глазом!

Таня жевала второе яблоко, удобно устроившись на подоконнике, и без всякого интереса смотрела на машинный поток внизу. Время тянулось удивительно медленно, заняться было нечем, в кабинет пока не приглашали, и Таня лениво размышляла о Саулешке.

Она и жалела подругу, и злилась на нее: ну что за несовременное, прямо-таки ископаемое чучелко? Двадцать четыре года, а ведет себя…

Таня негодующе фыркнула: девчонки в четырнадцать больше похожи на женщин, чем глупая Саулешка в свои двадцать четыре. Они красятся, стараются модно одеваться, учатся кокетничать, нравиться парням, а Сауле…

Саулешка и не знает толком, что такое зеркало! Если и подходит к нему, то хорошо на минуту, взмахнуть несколько раз расческой. Ни хитрости в ней женской, ни лукавства, ни осознанного интереса к себе или мужчинам. Одни акварельные краски на уме да книжки дурацкие!

Динамик на столе сыто заурчал, и Таня вздрогнула. Ненавистный голос насмешливо пропел:

— Прошу минут через пять принести чай и кофе!

— Ага — спешу и падаю, — огрызнулась Таня с подоконника.

Неохотно сползла с него и включила чайник. Критически осмотрела поднос, приготовленный Сауле, и поменяла местами блюдца с тонко нарезанным сыром и печеньем.

Подошла к зеркалу и снова скривилась: ну и физиономия! Сняла очки и мстительно фыркнула: чего ради в них маяться? Все равно царапины на виду — крем-то стерла со щеки! — синяк как раз «до кучи». Пусть этот холеный тип оправдывается перед гостями, ей-то что?

Таня криво улыбнулась: вдруг подумают — его рук дело? Она несчастная, затюканная девушка, а он — настоящий монстр, скрывающий свой страшный оскал под маской респектабельного гражданина.

Таня подмигнула себе: а что, классно придумано! И слова-то какие на ум идут: «страшный оскал», «респектабельный гражданин»… Может, ее призвание журналистика, раз газетные штампы на язык просятся?

Динамик снова захрипел, Векшегонов вкрадчиво поинтересовался:

— Вы о нас не забыли?

— О тебе забудешь! — проворчала Таня и прошлась щеткой по волосам.

Поднос показался тяжеловатым, и Таня сочувственно подумала, что хрупкой Саулешке удержать его будет еще труднее.

Чтобы открыть дверь, поднос пришлось поставить на стол. Проклиная все на свете, Таня, опасно балансируя на высоких каблуках, вплыла в кабинет. Поймала на себе изумленные взгляды двух незнакомых мужчин, оторопелый — Женькин, смеющийся — ну и зараза же! — Векшегонова, и слащаво пропела-протянула:

— Добрый день! А я вам чай принесла! Или кофе, это как пожелаете…

Пожилой полный мужчина раскашлялся, прикрывая лицо белоснежным носовым платком. Второй — смуглый и горбоносый — в открытую рассматривал Танины синяки и царапины, его темные глаза показались Тане откровенно недоумевающими. Женька, братец дальноюродный, изо всех сил делал невозмутимое лицо. Векшегонов бессовестно веселился, Таня едва удержалась, не опустила тяжелый поднос ему на голову, поставила на стол.

Она разлила чай, от кофе все почему-то дружно отказались, широко улыбнулась растерянным гостям и пошла в приемную. Закрывая дверь, услышала безмятежный голос Векшегонова, и ее затрясло от злости.

Саулешкин шеф заговорщицки сообщил клиентам:

— Девочка у меня спортсменка, только что после соревнований, так что сами понимаете…

— О-о, — уважительно протянул полный.

— Такой синяк, царапины, ай-ай-ай, — покачал головой смуглый.

Братец дальноюродный хрипло раскашлялся, подавившись чаем.

— Бои без правил, что вы хотите. — Векшегонов усмехнулся. — Моя девочка обожает драться…

— Это ты о платных боях? — изумленно спросил Женька. — На ринге, в грязи, полуголыми?!

— Ну… не обязательно платных, — хмыкнул Векшегонов и нагло подмигнул потрясенной его коварством Тане, она как раз обернулась. — Я как-то наблюдал и за бесплатным представлением: девочка своему противнику так щиколотку каблучком обработала, любо-дорого посмотреть…

Женька побледнел и украдкой показал Тане кулак. Он не сомневался, сумасшедшая сестрица — никаких тормозов! — свое опасное увлечение от родителей скрывает.

Гости восторженно загомонили, так называемые «бои без правил» они видели только по телевизору. Бессовестный Векшегонов сочувствовал изо всех сил: опоздали, мол, ничего не попишешь, сезон закрыт до следующей зимы. Вот если они встретятся за этим столом поздней осенью…

Таня с силой захлопнула за собой дверь и горячим шепотом высказала все, что думала о Векшегонове.

Жаль, он не слышал!

Колыванов быстро выпил свою чашку чая и извинился перед гостями: ему нужно выйти. Неожиданная встреча с сестрой — он и не знал, что Татьяна дружит с Вероникой, — вдруг показалась знаком свыше.

Он давно хотел поговорить с ней о разводе, так почему не сейчас? Не то чтобы Колыванов собирался прямо завтра бежать расписываться с маленькой уборщицей, он вообще не будет спешить с браком, дурное дело нехитрое, всегда успеется, но…

Он не женат, и точка.

Пусть документы соответствуют факту.

Фиктивный брак исчерпал себя!

Колыванов нашел взглядом Татьяну и невольно улыбнулся: снова на подоконнике, как всегда. Любимое место с раннего детства, Танины родители проиграли войну, едва начав, девчонка умела настоять на своем.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — добродушно сказал он.

— Секретарша к зубному помчалась с острой болью, — хмуро бросила Таня, по-прежнему глядя на поток машин внизу, — уговорила подменить.

— Не думал, что ты дружишь с Вероникой…

— А я и не дружу!

— Ну да: постель — не повод для знакомства…

— У вас у всех одно на уме!

— Вовсе нет…

— И шутки у тебя дурацкие, даже пошлые!

— Послушай, я не хочу с тобой ссориться…

— Собираешься мирно разобраться: сколько мне платят за синяки и в курсе ли мамочка?

— Тебе не пять лет, чтобы я вмешивался в твою личную жизнь…

— Что, серьезно не с этим пришел?!

Девушка наконец обернулась к брату, и Колыванов нервно сглотнул: солнечный свет безжалостно высветил все кровоподтеки, в затененном кабинете Танино лицо производило менее шокирующее впечатление.

— Нет, мне, понятно, любопытно, кто это тебя так отделал, — Колыванов осторожно дотронулся до ссадины на подбородке, — но лезть с допросом… не буду.

— Тогда чего ради удрал с совещания? — примирительно проворчала Таня. — Не успел пересчитать мои царапины, слишком быстро сбежала?

— Как вы любите переводить разговор на себя!

— Мы — это, естественно, женщины?

— Угадала.

— Хочешь сказать — у тебя ко мне дело?

— Снова угадала.

— И какое?

Таня пошлепала рукой по подоконнику, и Колыванов послушно сел рядом, он не собирался спорить с Татьяной по пустякам. С ней вообще лучше не спорить.

Колыванов улыбнулся в настороженно поблескивающий серо-голубой глаз — второй было не разглядеть, настолько распухла щека, — и коротко сказал:

— Развод.

— Чей?!

— Мой, конечно. Тот, что ты обещала оформить по первому требованию.

Таня по-детски приоткрыла рот. Колыванов невольно хохотнул: здоровый глаз стал совершенно круглым, и синевы в нем прибавилось.

— Ах, то-от… — пробормотала Таня. — На Нинке, значит, женишься…

— Ошибка.

Таня смотрела непонимающе. Колыванов любезно пояснил:

— С Ниной мы расстались.

— Тогда… зачем?

— Какая тебе разница?

— Ну… — замялась Таня, с любопытством изучая излишне невозмутимую физиономию брага. И потрясенно воскликнула: — Ты влюбился в другую?!

— Допустим. И что?

— Да нет, ничего. Твое дело. Просто вы так долго встречались с Нинкой, я думала…

— И напрасно!

— Что — напрасно?

— Думала! Думать вообще вредно, разве не знаешь?

Таня показала брату кулак, чтоб не забывался, и почему-то шепотом поинтересовалась:

— И кто она?

— Ты о ком?

— О девчонке, на которой женишься.

— О женитьбе речь не идет, — хмыкнул Колыванов. — Я говорил лишь о разводе.

— Да ладно тебе, — отмахнулась Таня. — Лучше скажи: она красавица? Красивее Нинки, да?

— Почему обязательно красавица? — поморщился Колыванов. И с неожиданным сарказмом воскликнул: — Может, наоборот — я нашел наконец свою Золушку? Работницу, так сказать, тряпки и швабры. Маленькую, тощенькую и пугливую. Да, и еще — в очках!

— Так я тебе и поверила, — рассердилась Таня. — Это после Нинки?!

— Ага. — Колыванов обреченно уронил голову на грудь. — Именно после нее.

Таня негодующе фыркнула. Колыванов состроил печальную рожицу и шепотом признался:

— У меня, детка, аллергия, представляешь?

— Аллергия? — не поняла Таня. — При чем тут аллергия? И на что? На тополиный пух, что ли?

— Не на «что», а на «кого»!

— Ну, на кого? На кошек?

— Вовсе нет.

— На собак?

— Опять-таки нет.

— А на кого?

— На красавиц.

— Шут!

Таня в сердцах замахнулась на брата, но не ударила, слишком была заинтересована. Помолчала и спросила:

— Так ты насчет развода серьезно, что ли?

— Да, — кивнул Колыванов. — Хоть сам себе не верю.

— И насколько все срочно?

— Ну… лучше не тянуть.

— Понятно.

Таня задумалась. Колыванов посмотрел на часы, но торопить не стал: обойдется Векшегонов и без него. Вопрос в принципе решен, а нюансы пусть обговорит с заказчиками сам, уже три года филиал возглавляет, пора учиться принимать самостоятельные решения.

— Может, на моем дне рождения все обсудим, неделя всего осталась. — Таня машинально поправила галстук, вечно он съезжал у Женьки набок.

— Почему не сейчас?

— Ну, тебе же с Сауле встретиться нужно, я так понимаю. Вы должны вместе в ЗАГС пойти, заявление на развод подать, не через суд же вам разводиться…

— Странное имя — Сауле, не находишь?

— Казахское, — вздохнула Таня. — Саулешка говорит — никакой экзотики.

— Ну, Восток — дело тонкое, — непонятно к чему заметил Колыванов.

Лицо его показалось Тане отстраненным, Женька явно думал о чем-то своем, и Тане внезапно стало обидно за подругу: побывала замужем, называется! Женька, бессовестный, даже в лицо ее не видел, а уже разводиться собрался, ишь — торопится…

A-а, ладно!

— Сауле тоже приглашена на день рождения, — хмуро сказала Таня. — По-моему, очень удобно получится. Я вас оставлю в своей комнате, и вы договоритесь, когда все это, — она неопределенно взмахнула руками, — можно провернуть. Ну, вы же оба работаете, как минимум нужно время согласовать…

— Ладно, — рассеянно кивнул Колыванов, — неделя меня вполне устроит…

Глава 13. ЗАПАХ ПОЛЫНИ.

Сауле с трудом улыбнулась сыну: Китеныш снова рассказывал о своем новом друге, да как рассказывал — взахлеб, а она не знала, что ответить.

С одной стороны, Сауле вроде бы радовалась — у мальчика появился взрослый друг, наконец, мужчина, а не женщина. С другой стороны, она чувствовала себя виноватой, Китенышу явно не хватало отца.

Сауле впервые задумалась, так ли была права, сбегая от Нурлана. Нет, она не сомневалась, что с ним была бы глубоко несчастна, ее отвращение носило чуть ли не физиологический характер, он никогда не нравился ей, с самой первой встречи, но…

Имела ли она право думать только о себе? Не зря ведь на Востоке похищенную женщину скрывают лишь до появления ребенка или явной беременности, что одно и то же. Потом практически всегда следует брак, считается: малыш цементирует семью. Брак по расчету, не по любви — самое естественное дело на юге, и появление ребенка мирит всех.

Сейчас, через семь лет, повзрослев, Сауле понимала: Нурлан Мазитов вовсе не плохой человек. Это любовь к ней сломала его, а ответь Сауле взаимностью…

Сауле вздрогнула, услышав скандал за стеной: снова сосед напился и начал «наводить порядок» в семье. Снова мат-перемат, снова драки, снова, захлебываясь, плакал младший ребенок и угрюмо огрызался, изредка срываясь на крик, старший.

Кивая сыну, Сауле увела его в комнату — незачем Китенышу слышать это непотребство — и села с ним в одно кресло. Привычно сунула нос в пушистый затылок и хмуро подумала: «Ненавижу пьяных. Ни дня не осталась бы с мужем, веди он себя так по-скотски. Не удалось бы развестись, взяла бы детей и ушла в никуда, не пропали бы, руки есть, ноги есть, без работы я бы не осталась. Пусть не так сытно ели бы, зато малыши не дрожали бы от страха…».

Она с сожалением покосилась на незапертую дверь, крики пусть глухо, но доносились и сюда.

Никогда раньше Сауле не видела столько пьяных. Не то чтобы в Казахстане совсем не пили, но не напивались так по-свински — это точно. Пьянство считалось позором, может быть, влияние мусульманского окружения? Ведь и христиане там не пьют, как здесь, в России, — не принято. Ну, рюмку-другую за столом, ну, хорошее вино к мясу, ну, для настроения или чтобы подчеркнуть торжественность момента…

Сауле вдруг улыбнулась, вспомнив Анну Генриховну — старуха на все имела свое мнение. И о религии говорила как о чем-то важном, нужном, но несостоявшемся в современной России. Мол, желание верить в Бога есть, а вот самой веры…

То ли разучились за семьдесят лет советской власти, то ли это естественный процесс «взросления» человечества. Мол, и дети малые вначале верят родителям на слово, а едва подрастут, начинают думать, слепой вере места уже нет, как и слепой любви, обожанию, всему тому, на чем стоит религия.

По ее мнению, множественность религиозных конфессий тоже мешает, особенно когда между священнослужителями нет взаимного уважения: мол, одному делу служим, одному Богу молимся, пусть по-разному, что объясняется лишь обычаями данной местности и менталитетом народа. А то: не молишься как я, значит, неверный или еретик, не будет тебе прощения Господа! Вот думающий человек и шарахается.

Сауле тряхнула головой, пытаясь прогнать мучительные для себя сомнения — ну, не умела она верить в Бога, хоть и хотела! Все время прикидывала: вот если бы взять от мусульманства уважение к старшим, отрицание спиртного и утерянную Западом мораль — Сауле современное телевидение приводило в ступор, — а от христианства — сегодняшнюю терпимость к наукам…

И смеялась над собой: вот если бы приставить нос…

И завидовала Анне Генриховне, старуха как-то совершенно спокойно примирила в собственной душе все конфессии. Могла запросто зайти в любой храм, не делая разницы между католиками, православными или мусульманами, она же к Богу шла, а не к священнослужителям с их вечными заморочками. А раз Бог един…

Сауле так не умела. Ей проще было найти Бога в весеннем лесу, на берегу неспешной северной реки или под бесконечным куполом неба в родной степи, чем в душной, набитой потеющими людьми церкви. Ее завораживали и в то же время пугали суровые или скорбные лики святых, она бродила по храму больше как художник, восхищенный чужими талантами, чем как верующий. С замирающим сердцем Сауле рассматривала очередной шедевр и ругала себя за неумение проникнуться святостью места, и жалела себя за это же. И бессовестно завидовала верующим, склонившим голову, а то и колени перед образами. И сочувствовала им, пришедшим сюда с просьбами, а не с благодарностью Господу за этот созданный мир, за все красоты в храме, за дарованный талант зодчему и живописцам, за ту божью искорку, которой Он так щедро делился с людьми…

— Ты представляешь, — Таня заглянула в комнату: Китеныш с Лизаветой сидели за компьютером, — она уже несколько дней ночует у мамы!

— У мамы? — рассеянно пробормотала Сауле, переворачивая блин. — Почему у мамы?

— А я знаю? — рассердилась Таня. — Едва переехала — мама притопала посмотреть, как я устроилась, ну и…

— Что — «ну и»?

— Нарвалась на Лизавету, естественно! Ее ведь в шкаф не спрячешь, я уж о Кешке и не говорю. Этот гад кривоногий на любой звонок в дверь так зверски лает, будто в лоскуты гостей порвать готов!

Сауле налила в сковородку новый блин. Обернулась к подруге и с любопытством спросила:

— И что ты сказала маме?

— Ну, правду… почти.

— Почти — это как?

— Что девчонка у меня поживет, пока с ее матерью разбираются. Мол, в детский дом пса брать отказываются, а без него Лизавета туда не пойдет, сбежит, чертовка. Вот я ее и пригрела… временно!

— А Лизавета слышала, что ты несешь?

— Вот еще! Мы на кухне разговаривали, они с Кешкой в комнате телевизор смотрели.

— А потом?

— Потом — суп с котом. Мама Лизавету рассмотрела и сразу сюсюкать принялась — мол, солнышко, деточка, да разве так можно… — Таня смущенно хмыкнула. — В ванну ее потащила!

Сауле вздрогнула и едва не уронила на пол готовый блин. Уложила его на высокую парующую стопку и изумленно воскликнула:

— Разве ты ее не выкупала, как в квартиру привела?

— Помоешь эту дикую кошку, как же! — возмутилась Таня. — Я ее честно в ванную загнала, мочалку дала, шампунь, мыло, что еще нужно нормальному человеку? Футболку чистую купила, трусики, шорты, носки, тапочки…

— Нет слов! Ты ж сама должна была ее отдраить, ребенок еще маленький, Лизавете только шесть!

— Ребенок! Убоище это, а не ребенок! И потом — шесть лет, это не два и не три. Ей осенью в школу!

— Кто бы спорил, — проворчала Сауле, возвращаясь к сковородке. Налила следующий блин и буркнула: — А дальше что?

Таня пожала плечами и оскорбленно прошипела:

— Представляешь, мне на любое слово огрызается, а тут… И в ванну залезла как миленькая, и косички дала себе заплести, и молчала как рыба, пока мама ее крутила, тискала, в щечки целовала, только краснела, как рак вареный…

— Зря злишься. Лизавета еще маленькая, ей ласка нужна, — вздохнула Сауле.

— А ее сокровище кривоногое хоть бы раз на маму рыкнуло! — возмущенно крикнула Таня. — Молчал, гад голохвостый, будто ему пасть скотчем заклеили! Еще и хвостом перед мамой пол мел!

Сауле засмеялась. Заглянула в кастрюлю и порадовалась: теста осталось совсем немного, блинов на пять.

Таня тоже заглянула в кастрюлю. Стащила со сковородки подрумянившийся блин и с полным ртом прошамкала:

— Прикинь, мама сказала — хорошо, не при Лизке! — что не может мне доверить ребенка. Мол, я сама нуждаюсь в присмотре — а мне на днях двадцать пять исполнится, четверть века, с ума сойти! — поэтому Лизаветой она сама займется…

— И что?

— И пригласила ее к себе! На пельмешки! Обещала сказку рассказать перед сном интересную. Я думала, Лизавета ее отошьет, а она… — Таня в сердцах махнула рукой.

— Но сегодня же вы вместе, — примирительно улыбнулась Сауле.

— Потому что мама с папой в театре, — буркнула Таня. — А я Лизавете сразу предложила сюда пойти, она, зараза, к вам с Китенышем почему-то неровно дышит…

Таня снова заглянула в комнату. Вернулась и язвительно заметила:

— Воркуют, как два голубочка! А третий — в ногах у них дремлет, прямо ангел небесный, а не тигра саблезубая…

— Не злись!

— Да я и не злюсь, правда… — И Таня неохотно призналась: — Я собственница, знаешь ведь. Пусть Лизка мне и не нравится, но…

— Понятно: она твоя.

— Вот-вот. Теперь она мою маму бабушкой зовет, папу — дедушкой, а меня будто и не существует. Ходит за мамой хвостиком, следом Кешка таскается как приклеенный, мама млеет, прикинь, а ведь Лизка ей никто…

— А ты ревнуешь?

— Ну… наверное.

— И глупо. Радоваться должна, что мама часть проблем с тебя сняла. Ведь, если честно, ты не знала, что с Лизаветой делать и как с ней общий язык найти. Зато теперь вы можете стать почти подругами…

— Вот уж спасибо — нашла подругу!

— Это ты зря: девочка старше своего возраста и очень умненькая…

— Ты же только что уверяла: она маленькая?

— Одно другому не мешает.

— Да ну тебя!

И Таня ехидно напомнила Сауле о дне рождения и сказала о предстоящем разводе. Она вообще-то не собиралась говорить о Женьке и неминуемой встрече с ним: зачем пугать заранее? — но сейчас мстительно сообщила и об этом.

Таня с интересом наблюдала за реакцией подруги. Почему-то казалось: Сауле испугается и постарается переложить разговор с «мужем» на нее. Мол, не видела его, когда «расписывались», не хочу видеть и сейчас.

Реакция подруги ее удивила. Сауле предстоящий развод не испугал, скорее, смутил, у нее даже уши покраснели. Сауле так поспешно отвернулась к плите, пряча лицо, что едва сковородку на пол не смахнула.

— Так-так-так… — протянула Таня, мучительно напрягая память. Пыталась вспомнить все последние разговоры с Китенышем или с Сауле, но ничего интересного в голову не приходило. — Вижу, ты тоже против развода не возражаешь…

— Почему «тоже»? — смущенно пискнула Сауле.

— Потому что твой так называемый муженек…

— Я не замужем!

— Ну, если взять юридическую сторону вопроса…

— Татьяна!!!

— …то очень даже, — невозмутимо закончила Таня.

Она буравила взглядом затылок подруги, но Сауле упрямо не оборачивалась. Слила прямо из кастрюли последнее тесто и поставила сковороду на плиту.

— Тоже — это я о твоем супруге… ладно-ладно — фиктивном! Это ему вдруг приспичило разводиться, он, видите ли, наконец нашел Золушку…

— Золушку?

— Ну да. Это он так обозвал свою девицу. Теперь, наверное, женится по-настоящему, иначе зачем ему развод?

— А-а-а…

— Признавайся, Саулешка, ты тоже с кем-то познакомилась?

Сауле замерла у плиты, будто окаменела. Таня хмыкнула: ну надо же, скромница! И все втихую! Хоть бы словечком обмолвилась, подруга, называется…

Над сковородкой показался дымок, Таня бросилась к плите, грубо оттолкнув Сауле. Блин спасать было поздно, местами он стал угольно-черным, и Таня, ругаясь, вывалила его в раковину. В сердцах шлепнула подругу по затылку и прорычала:

— Ты еще пожар тут устрой, очередная Золушка, чтоб тебя! В комнате дети, между прочим! И невинная божья тварь, это я о Кешке, если ты забыла!

Сауле невольно фыркнула. Таня запнулась и раздраженно заявила:

— Это из-за тебя я саблезубого божьей тварью обозвала!

— Ага. И извержение Везувия произошло тоже из-за меня!

Таня с грохотом вернула сковороду на плиту. Выключила газ и за руку потащила подругу к столу. Пихнула на табурет и нетерпеливо сказала:

— Ты мне голову не морочь! Говори, с кем познакомилась?

Танины глаза воинственно сверкали. Сауле обреченно вздохнула: понятно, Татьяна из кухни ее не выпустит, пока все не вытрясет.

— А блины стынут…

— Ничего — разогреем, — пообещала Таня, и Сауле поняла, что последние слова произнесла вслух. — А если перестанешь морочить мне голову, то через пару минут уже сядем ужинать!

— Я не морочу… — вяло запротестовала Сауле.

Таня показала подруге крепкий кулак. Сауле засмеялась. В комнате ответил звонким смехом Никита, что-то воскликнула Лизавета, залаял Кешка, и подруги озабоченно переглянулись.

— Детям действительно пора за стол, — виновато сказала Сауле.

— Быстрые — главное, честные! — ответы на мои вопросы, и голодные малыши тут же сядут за блинчики!

— Но я не знаю, что говорить…

— Просто отвечай, можно в телеграфном стиле.

— Ну… ладно. Только давай побыстрее.

— Сама не растягивай удовольствие, — удовлетворенно проворчала Таня. — Тоже мне мазохистка!

— Тань!!!

— Короче: ты с кем-то познакомилась?

— Тань, я же на месте секретаря сейчас, я практически каждый день с кем-то знакомлюсь.

— Ой, только не надо уверток, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду!

— Не понимаю, — упрямо насупилась Сауле. — Мы договаривались: вопрос, на него ответ, не больше.

— Но честный!

— Я никогда не вру.

— Зато умалчиваешь!

— Тань, блины стынут!

— У-у, елки, сбила меня. — Таня стукнула кулаком по столу. — Ага, вот: тебе нравится кто-то из мужчин, с кем ты недавно познакомилась?

— Ну… да. Или нет. Наверное. Не знаю.

— Прекрасный ответ! Главное, полный! Очень по-русски, любой иностранец бы повесился, пытаясь разобраться.

Сауле промолчала. Смотрела она на столешницу, будто узоры старенькой клеенки изучала, и Таня сердито спросила:

— Кто он?

— Не знаю.

— Где ты впервые его увидела?

— В офисе. В приемной. Давно. Вероника к себе пригласила, задание на день дать, и он вошел.

— Он у вас работает?

— Нет.

— А где?

— Не знаю.

— А его фамилию ты тоже не знаешь?!

— Честно, не знаю.

— Ну, блин… Вы куда-то вместе ходили? Ресторан там, театры, ледовый дворец? Может, спали вместе?

— С ума сошла!

— Это ты сумасшедшая! Если мужик нравится, а ты свободна…

— Я не свободна!

— Еще скажи, что ты замужем, — ехидно парировала Таня.

— И это тоже, — еле слышно прошептала Сауле. — И потом: у меня ребенок.

— Как раз ребенку нужен отец! Ты сама рассказывала, Китеныш сам себе друга завел, из взрослых. Неизвестно еще кого нашел! Хорошо, его Генриховна видела и одобрила…

Таня помолчала, барабаня пальцами по столу. Сауле глухо сказала:

— Знаешь, Китеныш недавно намекнул, что неплохо бы мне с его другом познакомиться…

— Надеется вас свести? — хмыкнула Таня. — А что, неплохая идея! Зато у тебя никаких проблем: понравится ли он ребенку, сойдутся ли они, не будет ли этот тип плохим отчимом… Может, правда встретитесь?

— Тань, ты что несешь?!

— Да ладно, это я так, считай — шучу. Хотя с чего ты взяла, что этот парень тебе не понравится? Китенышу понравился, так? А он у нас далеко не дурак…

— Тань!

— Молчу. Поняла: ты влюблена и замены не хочешь.

— Я не влюблена!

— Тогда чего глазки прячешь?

— Я не прячу.

— А красная с чего? О твои щеки спичку зажечь можно, вот ей-ей…

— Я у плиты стояла, блины жарила!

— Ох, простите, о блинах чуть не забыла! Последний вопрос, если на него получу честный ответ: вы хотя бы целовались?

Сауле резко отвернулась, плечи ее задрожали. Таня виновато буркнула:

— Это я потому спросила… Черт! Да зная тебя… Короче, ты такая дура и недотрога…

Сауле молчала.

— Просто, если дошло до поцелуя, значит, у тебя все серьезно!

— Не знаю, — прикрывая пылающее лицо руками, пролепетала Сауле, — я ничего не знаю!

— Суду все ясно, — мрачно пробормотала Таня. — Ты, в самом деле, вляпалась. Влюбилась то есть. По уши, кажется.

Сауле судорожно вздохнула.

— На кого хоть этот тип похож?

— Ни на кого, на себя. И от него полынью пахнет… — еле слышно выдохнула Сауле, по-прежнему пряча глаза.

— Ого! Это уже клиника! Если речь зашла о полыни…

Сауле и сейчас промолчала. Встала и начала накрывать на стол.

Хмурая Таня полезла в холодильник за сметаной. Машинально раскладывала по розеткам малиновое варенье и размышляла об услышанном. Поставила в центр стола высокую стопку блинов и озабоченно пробормотала:

— Хорошенькое дело! У Китеныша нарисовался дружок, которого он мечтает ввести в семью, а тебя в кои-то веки заинтересовал мужик, но другой…

Сауле молча разливала чай. Она так и не решилась сказать Тане, что на день рождения придет не одна.

Не с Женей, нет! В последнюю неделю они не сталкивались. То ли он уехал в командировку, то ли здесь был в командировке… Если так, значит, все их встречи случайны, и они больше никогда не увидятся.

Сауле горько улыбнулась: а она, дурочка, всю неделю честно ходила на работу в подаренном Таней костюме, как же — секретарша. Даже очки сменила. Вместо тяжелых пластмассовых с перевязанной дужкой, купила в оптике новые, легкие, в тонкой металлической оправе.

Правда, стекла темные, круглые, на пол-лица, но это чтобы спрятать глаза. Они ее даже не слишком уродовали, эти новые очки.

Волосы Сауле больше не припудривала и в тугой пучок не стягивала. Носила распущенными или перехватывала красивой заколкой на затылке, собирая в хвост.

Изредка она заглядывала в зеркало и тут же отворачивалась: собственное отражение пугало, смотрелось чужим, незнакомым, отталкивающим. И очки вдруг стали раздражать, лицо в них казалось слишком маленьким, а челка над темными очками — чересчур светлой и яркой.

Зато Сергей Анатольевич ее новый внешний вид горячо одобрил, но дальше дежурных комплиментов, к счастью, не пошел. Даже попытки не сделал пригласить ее куда-либо. А через день осторожно поинтересовался подругой: не зайдет ли она как-нибудь сюда, к Сауле.

Вернее, к Саше. Сергей Анатольевич по-прежнему называл свою новую секретаршу Сашей и даже Сашенькой.

Сауле не возражала. И когда к ней так же начали обращаться другие сослуживцы, тоже смолчала, никого не поправляя.

И правда, пусть она, пока работает секретарем, будет Сашей. Потом вернется Вероника, Сауле снова спрячется в своей маленькой каморке и станет собой. Ее опять перестанут замечать, и все вернется «на круги своя».

Внезапный интерес шефа Сауле не удивил. Она ничуть не сомневалась: из Тани в день совещания вышел прекрасный секретарь, сама Сауле со своей вечной робостью и зажатостью в подметки подруге не годилась.

И Сауле виновато сообщила Векшегонову, что Таня постоянно замещать ее не сможет. Ведь она работает.

В тот день ей просто повезло, у Тани был выходной, вот она и выручила Сауле.

Сергей Анатольевич выслушал несвязный лепет секретарши с непроницаемым лицом и вдруг в голос расхохотался: мол, не дай, боже, эту сумасшедшую девчонку на место Сашеньки!

Татьяна и в прошлый раз шокировала гостей, а Колыванов, глава фирмы, из-за нее вообще с совещания сбежал. Вечером позвонил и заявил, что, прежде чем соглашаться на подмену, нужно было пересчитать у девчонки синяки и ссадины, а потом посадить ее на место охранника, тот уж всяко лучше этой амазонки справился бы с должностью секретаря, подать кофе — дело нехитрое.

Сауле изумленно слушала, а Векшегонов снова удивил ее. Открыто сказал, что Таня чем-то зацепила его, и он хочет познакомиться с девушкой поближе. Конечно, лучше, если они с Сашенькой будут вдвоем, иначе эта дикарка и говорить с ним не станет, просто вышвырнет вон. Нет, даже с землей смешает, были уже прецеденты!

Пояснять сказанное Векшегонов не стал, Сауле так и не поняла, что между ними произошло в день совещания.

Поссорились? Татьяна на что-то разозлилась и, естественно, придержать свой язычок и не подумала, характер у нее…

Сдержанный, ровный со всеми Векшегонов Сауле нравился, и она подумала: почему нет? Она вполне может прийти к Тане на день рождения с ним, ну… как с хорошим знакомым. Тогда на Сауле будут меньше обращать внимания, а Татьяна…

Вдруг это ее судьба?

Колыванов с тяжким вздохом вернул акварели на шкаф, расставаться с ними не хотелось, но Никита сказал, что мать ни за что не согласится на выставку. Он завел было об этом разговор, но…

Мальчишка смотрел беспомощно, и Колыванов добродушно бросил:

— Ее право, Кит. Может, попозже решится, через год, скажем…

Никита пожал плечами, он очень в этом сомневался. Маме чуть плохо не стало, когда он завел речь о выставке. Хорошо, не стала проверять, на месте ли ее работы, зря он все-таки отдал их Евгению Сергеевичу без разрешения.

А может, и не зря. Картины мама продавать не будет, это точно, зато цветы свои — запросто, она для того разделочные доски и разрисовывает.

Никита благодарно посмотрел на друга: мама теперь сможет продавать свои работы не за пятьдесят рублей, а за тысячу, даже не верится.

Тысяча!

Вместо пятидесяти!

Мама сможет зарабатывать за жизнь только рисованием, как мечтала. И уйдет с работы. Будет спать сколько хочется, ложиться когда захочет. А летом они в самом деле поедут к морю!

Евгений Сергеевич принес адрес магазина, где охотно возьмут ее работы, и оставил для мамы телефон директрисы, он обо всем с ней договорился. А маминой старушке можно просто отдавать за доски деньги, покупая их не за десять рублей, как они продаются на рынке, а за тридцать, как сейчас, чтобы старушка ничего не потеряла.

Никита озабоченно, по-взрослому, вздохнул: иначе мама не согласится. Скажет — она нас выручила в трудную минуту, торговала моими работами на рынке, мерзла там, мокла под дождем, стояла в любую погоду…

Никита сам мог за маму все сказать, настолько хорошо ее знал. Мама странная. Анна Генриховна говорит — не от мира сего.

Ну и пусть.

Зато она очень, очень хорошая!

Жаль, маме и в голову не придет, что старушка не из-за нее на холоде провела всю весну. Ведь она и зимой там со своими досками сидела, к пенсии подрабатывала. Никита это сразу понял, Анна Генриховна тоже, Евгений Сергеевич об этой старушке вообще почему-то слышать не хочет, но мама…

Нет, пусть она платит бабе Нине свои тридцать рублей, не жалко!

Анна Генриховна из кухни крикнула:

— Ну и долго мне вас ждать? Чай-то стынет!

Голос у нее басовитый, совсем не женский, такому голосу генералы позавидуют, это Евгений Сергеевич так сказал.

Никита фыркнул: попробовали бы эти генералы его няньку не послушать! Вон Евгений Сергеевич ростом под потолок, а на кухню сразу побежал, хоть и шепнул Никите, что недавно завтракал и чая совсем не хочет.

И руки бросился мыть, едва Анна Генриховна на раковину покосилась. Ох и здорово у нее это получается — бровь приподняла эдак вопросительно, любому понятно, на что намекает…

Колыванов пил чай с неожиданным удовольствием, ему вообще нравилось в этой крохотной квартирке. Облупленная, давно требующая капитального ремонта, с жалкой разболтанной мебелью, она вопреки всему казалась уютной. То ли разросшиеся цветы на подоконниках, то ли неожиданно яркие прозрачные тюлевые занавески над чистыми, хорошо вымытыми окнами, то ли какая-то незримая аура, во что он никогда раньше не верил…

И старуха нянька такая колоритная!

И Кит-Китеныш, не рыба, не зверь морской, а мальчишка шестилетний с внимательными темно-карими глазами и круглой головой, волосы торчат как иглы у ежа…

Дотошный донельзя!

Колыванов бросил короткий взгляд на договор с магазином «Народные промыслы» и удовлетворенно ухмыльнулся: поделом старой ведьме! Не зря он заподозрил неладное, узнав от матери цену, не зря занялся небольшим расследованием, не зря потратил на это несколько дней.

Директриса позвонила ему, едва «художница» переступила порог магазина, как и договаривались. Так что старуха уже при нем попала в кабинет со «своими» работами. И при нем врала, какая она талантливая и несчастная, неоцененная вовремя и живущая теперь на копейки от проданных рисунков.

У Колыванова руки задрожали, когда он рассматривал тяжелую гроздь белой сирени, небрежно брошенную на грубый деревянный стол, он даже носом потянул машинально, ожидая услышать пронзительный и сладкий запах…

И покраснел, поймав себя на этом!

И вспомнил почему-то смешную очкастую девчонку-уборщицу, от ее волос тоже пахло сиренью.

Со старухой Колыванов связываться не стал, не имело смысла. Лично выкупил у нее обе принесенные работы и фальшиво улыбался, провожая старую ведьму до порога, только что руки ей не целовал.

А директрисе — кстати, вполне приличная тетка! — объяснил ситуацию, и уже через час они набросали предварительный договор, понятно, его теперь нужно согласовать с матерью Никиты. По нему она обязана сдавать магазину свои работы — не менее пяти в неделю — по цене тысяча рублей — чистыми! — уже после вычета всех налоговых сумм — за каждую.

Немного, конечно, за такие акварели, но это лишь на год, потом договор можно пересмотреть.

В любом случае это не пятьдесят рублей!

Колыванов был собой доволен. Не ради художницы старался, пусть и талантливой, ради Никиты время терял, уж очень нравился ему этот забавный мальчишка.

Колыванов пил чай и с интересом слушал рассуждения Анны Генриховны о приближающемся лете, о странных ценах на продукты и о невозможности купить нормальное «отечественное» мясо.

Мол, скупают проклятые москвичи — русских среди них хорошо если один из десяти, а патриотов так вообще нет, вместо сердца — денежные знаки! — российские свинофермы, а потом заваливают рынки импортной свининой, безвкусной, расползающейся под ножом, напичканной химикатами. К сожалению, она много дешевле произведенной в России.

Как такое может быть, Анна Генриховна не понимала и понимать не хотела. Возмущалась искренне: никого не волнуют проблемы страны, пусть крестьяне спиваются без рабочих мест, кому до них дело? Свежего парного мяса уже и не купить, только мороженое…

— Ну и зачем им скупать свинофермы? — с усмешкой поинтересовался Колыванов. — Импортной свининой торговать, а свою куда?

— Своей-то уж и нет почти, — хмуро ответила Анна Генриховна, поглядывая на него как на слабоумного. — Сократили поголовье до минимума, просто чтобы фермы не закрывать. Импортное мясо толкают запросто, покупателю-то в магазинах говорят — наше. Мол, с нашей свинофермы пришло. Ведь правда с нашей, не врут! А где произведено, кто разбираться будет?

Колыванов не спорил, с аппетитом ел крошечные пирожки с морковью и удивлялся, насколько вкусные с такой-то простенькой начинкой. Слушал воркотню старой няньки о безголовом правительстве, о поздней весне, об оскорбительно малых пенсиях — не гуманнее ли стариков просто пристрелить? — и думал о своем.

Он уже неделю не видел маленькой уборщицы. Старательно проезжал мимо офиса на Первомайской, хотя хотелось забежать хоть на пару минут: вдруг она на месте?

Колыванову почему-то казалось нечестным видеться с девчонкой до развода. Была в ней… какая-то чистота, нездешняя, почти неземная, никогда раньше Колыванов не встречался с такими женщинами.

Красавицы, смазливые глупышки, умные хищницы или просто симпатичные девицы, неравнодушные к его кошельку, — кого только не было в его жизни. Всегда Колыванов радовался своему фиктивному браку, никогда всерьез не помышлял о женитьбе.

Этих девушек не хотелось защищать — да они и не нуждались в этом! — с ними не хотелось связывать жизнь. Они просто неплохо проводили время вместе. Колыванов никогда не жадничал, и его любовниц это вполне устраивало. Они жили с ним, отлично зная, что он женат, и практически каждая мечтала его развести.

Сейчас Колыванов чувствовал: узнай смешная девчонка о его браке — разве докажешь, что он фиктивный? — и все закончится, так и не начавшись. Это очкастое недоразумение никогда не станет встречаться с женатым мужчиной!

Колыванов смеялся над собой и своими глупыми идеями — кого в наше время останавливает брак? — но почему-то твердо знал: так будет.

Вот и обходил офис на Первомайской на всякий случай, хотя мучительно хотелось увидеть забавную девчонку, хотя бы просто увидеть…

Глава 14. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ.

Таня буквально кипела — вот это день рождения! Вот так отметила четверть века, свой первый серьезный юбилей!

Сегодняшний день явно не задался. Расстроенная Таня винила во всем бессовестную Лизавету. И маму, ей потакавшую. И отца, удивительно добродушно взиравшего на подкинутую им шестилетнюю девчонку и кривоногого пса с угрюмой горбатой мордой и крошечными настороженными глазками.

С ума сойти — он называл малявку Елизаветой! А мама — Лизонькой, и гордая, упрямая Лизавета молчала, будто так и надо.

Эта сладкая парочка, девчонка и ее собака, отрывалась как могла. С самого утра Лизавета возбужденно носилась по квартире, всюду лезла, ко всем приставала с вопросами и что самое ужасное — пыталась помочь.

Саблезубое недоразумение моталось следом, не забывая лезть Тане под ноги в самые неподходящие моменты.

Она сегодня уже дважды упала, а еще не вечер!

Старшая сестрица вместо того, чтобы посочувствовать, весело пообещала познакомить с мальчишкой-беспризорником, он иногда ночевал в ее подъезде. Мол, Лизавету ты все равно подкинула маменьке — клевета полнейшая! — самое время осчастливить других малышей.

Татьяна негодующе смотрела на сестру, но молчала — чувствовала себя виноватой. Лизавета-то появилась в доме с ее подачи, тут не возразишь. Правда, она и мысли не держала приводить девчонку в родительский дом, но… так получилось.

Таня едва успела прижаться к стене, по коридору летела Лизавета, несла к праздничному столу бумажные салфетки. Кешка трусил в кильватере, пыхтел от усердия, не желая отстать.

Таня проводила злым взглядом бывших подопечных — настоящие предатели! — и вытащила сотовый. Время подходило к двум, почти все гости были на месте, кроме Саулешки.

Вот где она застряла? Или надеется, что про нее забудут?

Фигушки!

Таня раздраженно фыркнула: мама уже несколько раз про нее спрашивала. Никиту родители хорошо знали, Таня мальчишку едва ли не с года сюда приводила, а вот Саулешку…

Она, видите ли, стеснялась! Не считала нужным! Комфортнее себя чувствовала в одиночестве! Не любила толпы! Не хотела чужого сочувствия!

Таня сердито засопела: кажется, все Саулешкины аргументы перебрала? Однако семь лет прошло, а она все стесняется.

Сколько можно?!

Трубку Сауле подняла не сразу, Таня от нетерпения уже грызла ноготь — дурная привычка, никак не избавиться от нее.

— Ну и где ваше величество? — ядовито поинтересовалась Таня, едва услышав робкое «да-а?». — Тебя к двум приглашали, не забыла?

— Мы… уже выходим. Только я… не одна.

— Будто не знаю! Приди ты без Китеныша, хорошо бы я тебя встретила!

— Я… не о Никите.

Таня раскашлялась: не одна — ничего себе! Сауле торопливо воскликнула:

— Ты меня не так поняла! Я не… — Она замялась.

Таня нехорошо молчала, и Сауле твердо произнесла:

— Это просто хороший знакомый, мне с ним спокойнее идти по улицам. Это не… тот, о ком мы говорили на кухне.

— Знако-омый всего лишь, — разочарованно протянула Таня. — А я-то губу раскатала…

— Мы минут через десять приедем.

— Давно пора, гости почти все на месте, вас ждем. — И Таня с большим подозрением спросила: — Надеюсь, ты не в хламиде своей притащишься? Учти, натянешь блеклые тряпки, затащу в свою комнату и лично переодену!

— Ну… я же не одна, — смущенно прошептала Сауле. — Я… в платье сегодня.

— В сером?! — ахнула Таня.

Она мгновенно представила подругу среди нарядных гостей в мешковатом старомодном светло-сером платье с длинными рукавами, воротничком-стоечкой и поморщилась: наивная Саулешка искренне считала его приличным!

— Нет, в новом.

— Цвет какой?!

— Синий. И белая окантовка. Ну, шнур шелковый пущен по подолу, по воротничку, по манжетам, по поясу…

— А рукава?!

— Три четверти, — рассмеялась Сауле и, помедлив, добавила: — Это новое платье, не волнуйся. Специально купила к твоему дню рождения.

— А почему без меня выбирала? — ревниво поинтересовалась Таня.

— Потому что только сегодня решилась. Утром. До этого действительно хотела надеть серое.

— А обувь?!

— Босоножки купила. Тоже сегодня. Не на шпильках, но достаточно модные, честное слово.

— Уф-ф-ф… Ну ладно. Жду. Кстати, с кем ты придешь, я не поняла?

— А это сюрприз.

— Хочешь сказать, я его знаю?

— Тань, что за детский сад? Через десять минут все сама увидишь!

Сауле положила трубку, и Таня озабоченно прикусила нижнюю губу, пытаясь прикинуть, с кем могла пойти в гости застенчивая сверх меры Саулешка. Да еще, если Таня правильно поняла, она знала этого типа хотя бы в лицо.

Таня пожала плечами: может, кто из соседей? Дядя Петя с третьего этажа, например. Он вечно Саулешке с кранами помогает, хороший старик, Сауле вполне могла его уговорить.

«Тоже мне — сюрприз!».

Таня осторожно обогнула Кешку, он распластался прямо на пороге ее комнаты. Лежал, уронив тяжелую морду на скрещенные лапы, и громко сопел — дремал.

Таня бросила взгляд на горку подарков на письменном столе. Придирчиво оглядела знакомые с детства вещи и невольно фыркнула: Лизавета задумчиво стояла перед зеркалом. В белом нарядном платье, пояс завязан огромным бантом на спине, такие же, только капроновые банты в коротких толстых косичках, белые колготки и белые туфельки…

Почти королевна!

Пока стоит закрыв рот.

— Не страдай, сейчас придет Сауле, так что тебе будет чем заняться. Дом только не переверните на пару с Китенышем, у нас гости все-таки, — сухо сказала Таня.

— Я раньше не носила платьев. — Лизавета будто не слышала ее. — Никогда.

— Хочешь сказать, первый раз в жизни надела? — не поверила Таня.

— Да.

— С ума сойти! И как?

— Не знаю.

Лизавета приподняла подол двумя пальчиками. Осторожно потрогала пышную оборку и неохотно сказала:

— Красиво, наверно.

— Наверно?

— В джинсах удобнее.

— Это точно, — хмыкнула Таня. Она стояла за спиной Лизаветы и почти сочувственно рассматривала чересчур серьезное тощее личико и хмурые глаза. — Могла бы в них остаться, если платье не нравится. Я не в претензии, честно. Хочешь, переоденься.

— Меня… твоя мама попросила. — Эти слова Лизавета произнесла так, будто точку поставила.

Таня гулко сглотнула, но с ответом не нашлась. Что-то в тоне девчонки было такое…

Выручил звонок в дверь, Таня суетливо бросилась к прихожей. Перепрыгнула через Кешку, лениво приоткрывшего один глаз, и преувеличенно радостно воскликнула:

— А вот и Саулешка с Китенышем!

Шла открывать дверь и мрачно думала, что она-то никогда маму за Бога не держала. И принимала как должное суету вокруг себя. И ее любовь тоже как должное принимала.

Векшегонов довольно ухмыльнулся: военные действия если и начнутся, то не в эту секунду, враг — и какой враг! — полностью деморализован и ни на что серьезное не способен.

Открывшая дверь Татьяна стояла перед ними приоткрыв рот. Голубые глаза — круглые, непонимающие, может, она надеется, что это галлюцинации? Вернее, он, Векшегонов, галлюцинация. Эдакий симпатичный глюник в новом сером костюме, белоснежной рубашке и серебристом галстуке в нежно-синюю полоску!

Да, а букет лучших в городе роз, что он прятал за спиной? Цветы эта вредная девица уж точно должна оценить!

Таня стояла статуей, так что Векшегонов решил действовать сам. По-гусарски склонил голову и даже шаркнул ножкой, демонстрируя избыток вежливости.

Сауле смущенно пробормотала:

— С днем рождения.

Таня зловеще промолчала.

Никита увидел в коридоре Лизавету с Кешкой. Весело гикнул и проскочил под Таниным локтем. В спину крикнул:

— Теть Тань, я тоже поздравляю! Я тебе открытку нарисовал, мама отдаст! Я играть, ладно?

Коротко взвыл Кешка, ему наступили на хвост, и троица исчезла, как не было.

Векшегонов помахал ладонью перед застывшим Таниным лицом и сказал Сауле:

— Я же говорил — она мне обрадуется.

Сауле испуганно хихикнула. Векшегонов озабоченно признал:

— Правда, не подозревал, насколько сильно.

Таня до скрипа стиснула зубы. Сауле сунула ей в руки пакет с подарками — Таня не сопротивлялась — и лукаво шепнула:

— Хороший сюрприз?

Танино лицо перекосилось, подходящих случаю слов у нее по-прежнему не находилось.

— Я тоже должен поздравить!

Векшегонов осторожно отстранил в сторону встревоженную Сауле — поведение Татьяны озадачивало — и водрузил поверх ее пакета дорогой букет бархатисто-красных роз на длинных стеблях.

Таня вздрогнула и попятилась. Векшегонов бесшабашно воскликнул:

— Эх, где наша не пропадала! На миру и смерть красна!

Сауле потрясенно ахнула: через секунду выдержанный, всегда спокойный Сергей Анатольевич держал в объятиях ее лучшую подругу и бессовестно целовал.

Это мгновенно вывело Татьяну из ступора. Букет прекрасных роз полетел в одну сторону, Векшегонов в другую. Разъяренная Таня изо всех сил стукнула кулаком в широкую грудь, придавая ускорение.

— Каков удар! Какая экспрессия! — восторженно возопил гость, падая на шкаф в прихожей и выбивая плечом дверцу. — Я же говорил — настоящая амазонка!

— Ах, амазонка?! — Таня схватила букет и безжалостно ударила им непрошеного гостя. — Экспрессия, значит?!

— Тань, не сходи с ума, — жалобно пролепетала Сауле, прижимаясь к стене. — Так же нельзя…

Векшегонов с подругой казались ей в тесной прихожей едва ли не великанами, сметут и не заметят.

Зря Сауле подала голос, теперь Таня вспомнила и про нее. Отбросила в сторону несчастные переломанные розы. Сдунула с глаз разлохмаченную челку — стоило ради нее тащиться в парикмахерскую! — и нехорошо ухмыльнулась:

— Сюрприз, значит?

— Сюр… приз, — в панике прошелестела Сауле, взбешенная подруга надвигалась как смерч.

— А ты… ты знаешь, что он меня в прошлый раз оскорбил?!

— Но-но-но, малышка, это неправда, — весело запротестовал Векшегонов, выкарабкиваясь из шкафа и пытаясь приладить на место дверцу.

— Он сказал, что я обожаю бои без правил! — истерично крикнула Таня.

— И был прав, как оказалось, — хохотнул Векшегонов, оставляя шкаф в покое и озадаченно рассматривая вишнево-зеленую кучку на полу, жалкие останки баснословно дорогого букета. — Или считаешь: розами по физиономии — это по правилам?

— Ты первый начал!

— Драться? — искренне удивился Векшегонов, снимая испорченный пиджак и бросая на тумбочку.

— Ты меня поцеловал! Без спроса!!!

— Точно, рискнул здоровьем. Хотел поздравить с днем рождения. И ты в наказание меня раздела.

— Что?!

— Не могу же я показаться в приличном обществе в рваном пиджаке? — Векшегонов кивнул на тумбочку. — Кстати, детка, в прошлый раз ты оставила меня без брюк…

— Я тебе не детка!

— Умоляю, давай на этом остановимся, терпеть не могу таскаться по магазинам или ателье…

Сауле тихонько прыснула. Разъяренная Таня обернулась к ней. Смерила подругу негодующим взглядом и прошипела:

— Веселишься?

— Как можно? — испугался за хрупкую секретаршу Векшегонов. — Сашенька в печали, просто очки дезориентируют…

— Ах, очки?! — нехорошо улыбнулась Таня.

Она оценивающе осмотрела подругу. На этот раз Саулешка не обманула, действительно оделась довольно прилично. Правда, уродские окуляры все портили, за ними и лица не видно…

«Ничего, сейчас Саулешке тоже будет не до смеха, — мстительно подумала Таня. — Притащила с собой этого… этого…».

Таня одним движением сорвала с Сауле очки. Забросила на шкаф и холодно сказала:

— Обойдешься без этого украшения, ты не на работе!

— Но…

— Мама и лица твоего за темными стеклами не разглядит, а мы договаривались, что вы наконец познакомитесь!

Сауле беспомощно тянула руку за очками, но шкаф оказался слишком высоким, и она смирилась.

Бессовестный Векшегонов весело скалился, с исследовательским интересом рассматривая пылающее Танино лицо. Где-то в комнатах звонко лаял Кешка…

Таня с удовольствием наступила на останки подаренного букета и преувеличенно приветливо пропела:

— Прошу в комнаты, гости дорогие. Чувствуйте себя как дома!

Никита был в восторге: оказывается, тетя Таня прекрасно знала его друга. Мало того, они родственники, как сказал Евгений Сергеевич. Пусть и «седьмая вода на киселе», но все равно самые настоящие родственники.

Значит, сделал вывод Никита, Евгений Сергеевич и им с мамой не совсем чужой. Жаль, тетя Таня его в гости никогда не приводила, они могли познакомиться раньше.

Понравилась ему и Галина Николаевна. Она не лезла с телячьими нежностями, как другие взрослые, зато очень интересно рассказывала о школе. Галина Николаевна много лет проработала учительницей и лишь в прошлом году вышла на пенсию. Она расспрашивала Никиту обо всем понемножку, а потом сказала, что он прекрасно готов к школе. И похвалила маму.

Никита пожалел, что Лизавета все больше молчала. Может быть, Галина Николаевна и ее бы похвалила, она все же учительница, пусть и бывшая. И в школу Лизавета этой осенью идет, как и он. Вдруг они в один класс попадут, неплохо бы вышло, они ведь дружат.

Никита пообещал познакомить друга с мамой, но она все не приходила и не приходила, что они с тетей Таней застряли в прихожей — непонятно. Или подарки прямо там рассматривали?

Лизавета не любила толпу и вытащила Никиту в другую комнату — играть. Сказала — в зал вернутся, когда позовут к столу. И пообещала показать новую компьютерную игру, ей дедушка вчера купил, Лизавета теперь тети-Таниного отца так называла.

Никита не очень понимал, почему Константин Федорович вдруг стал Лизавете дедом, а Маргарита Макаровна — бабушкой, но расспрашивать не рискнул: с Лизаветой не обо всем можно говорить. Она частенько срывалась и тогда орала совсем как тетя Таня, когда злится.

Эта мысль поразила Никиту. Он внимательно посмотрел на подругу: выходит, они с тетей Таней правда родственники? Но мама вроде рассказывала, что случайно познакомилась с Лизаветой на улице…

«Ну и что? — одернул себя Никита. — Я тоже встретился с Евгением Сергеевичем нечаянно. А они-то с тетей Таней точно родственники, пусть и дальние. Вот и Лизавета…».

Лизавета гордо поясняла Никите правила игры, но мальчик не слушал: игра была простенькой и давно ему наскучила. Это Лизавете интересно, она только-только села за компьютер.

Расстраивать подругу мальчик не стал. Кивая практически на каждое Лизаветино слово, он опять заглянул в зал и разочарованно засопел: мамы все еще нет, а ему нужно обязательно познакомить ее с Евгением Сергеевичем.

Вдруг… он маме понравится?

Думать дальше Никита боялся. Он же не девчонка, сочинять истории со счастливым концом. Мол, вдруг они поженятся, и он станет настоящим отцом, они будут жить вместе и…

«Друг — ничуть не хуже. — Никита сурово сдвинул брови. — Даже лучше. Анна Генриховна говорит: родителей не выбирают, зато друзьями обзаводимся сами, а настоящие друзья — это на всю жизнь…».

И все же, все же… как хорошо, наверное, иметь такого отца!

Таня раздраженно фыркнула: трусливая Саулешка спряталась от всех на лоджии. Через кухню туда пробралась, по-партизански, чтоб никто не заметил. Теперь будет страдать в гордом одиночестве, пока не смирится с мыслью, что очки сегодня не получит.

Ничего, к столу выйдет, никуда не денется!

Таня подавила непрошеную жалость — уж слишком несчастной выглядела Сауле — и пошла в ванную, приводить голову в порядок. Мерзкую челку следовало зачесать назад, как сделали утром в парикмахерской.

Нет, на нее явно затмение нашло, когда волосы резала. Подумаешь, пара царапин на лбу! Перетерпела бы как-нибудь. Теперь ссадины сошли, а челке расти и расти, пока на лоб падать перестанет.

Таня опасливо выглянула в коридор и вспыхнула от гнева: она в собственной квартире дрожит, как заячий хвост! Пробирается в ванную словно вор, на цыпочках!

И все из-за этого мерзкого типа, откуда он только взялся на ее голову…

Сауле печально смотрела на залитый солнцем двор. Понимала, что глупо стоять здесь, в углу лоджии, все равно придется выйти в комнаты. Не просто выйти — желательно при этом не прятать глаза и не трястись, так она, напротив, обратит на себя внимание, и Татьяна ее потом с землей сровняет, скажет — она испортила день рождения.

Услышав шум, Сауле испуганно вздрогнула и тут же облегченно улыбнулась: на лоджию мячиком выкатился Кешка и ткнулся ей в ноги холодным мокрым носом. За ним со смехом ворвались Никита с Лизаветой. Увидели ее и, перебивая друг друга, закричали:

— Сауле, а Кит жульничает, я сама видела, только он не признается!

— Вовсе нет, я честно выиграл.

— Если честно, давай еще раз, посмотрим кто кого!

— Ну давай, только потом не жалуйся.

— Вот еще, я тебя сейчас точно сделаю!

— Тогда иди и загружайся, у меня от тебя уже в ушах звенит.

— А у меня — от тебя!

Бультерьер жалобно тявкнул, его круглые маленькие глазки показались Сауле растерянными, пес явно не понимал, что происходит: если ссорятся, то почему смеются? И главное — ему-то что делать? Может, полаять?

Лизавета показала Никите язык и убежала к компьютеру. Кешка привычно потрусил следом, радуясь наступившей тишине.

Никита ухмыльнулся и шепотом сказал:

— Ма, я в эту игру уже года два как не играю, она скучнющая! А Лизке специально поддаюсь, она ведь только учится…

— А жульничаешь зачем?

— Ну… будто боюсь проиграть, непонятно разве?

Сауле улыбнулась сыну. Никита обернулся в дверях и сказал:

— Чуть не забыл! Знаешь, я тебя все-таки познакомлю сегодня с Евгением Сергеевичем. Помнишь, я о нем рассказывал?

— Твой новый друг?

— Почему «новый»? Всю весну дружим!

— Но мы же в гостях, — осторожно запротестовала Сауле. — Если уйдем, тетя Таня обидится…

— Так и он тут, — радостно сообщил Никита. — Представляешь, мам, он тете Тане какой-то там дальний родственник. Почти брат!

— Вот как…

— Ну да! Здорово, правда?

Сауле растерянно кивнула, не зная что сказать. Ей было не по себе. Сауле почему-то чувствовала себя виноватой: вдруг Татьяна права, и для Никиты их знакомство очень важно?

Сауле судорожно вздохнула: получается, она настоящая эгоистка. Мальчик последний месяц ни о ком другом не говорил, только о своем новом друге: «Евгений Сергеевич сказал… Евгений Сергеевич принес… Мы с Евгением Сергеевичем…».

И Анне Генриховне этот Евгений Сергеевич понравился. Она Китеныша с ним несколько раз гулять отпускала, они и в зоопарке вместе были, и в цирке, и на хоккее в ледовом дворце.

И чаем его Анна Генриховна поила, это о многом говорит, старуха разборчива, даже придирчива, а к мужчинам вообще относится очень критично. Считает: их и нет сейчас, настоящих мужчин.

Анна Генриховна вообще странная. Недавно сказала Сауле, что российское общество шовинистически настроено к женщинам. Причем сами дамы больны этим, сами привычно принижают себя.

Рассказала об инциденте у книжного прилавка: какая-то молодая девушка покупала женские романы. Долго выбирала и отложила для себя несколько книжек. И тут к ней подошли знакомые, семейная пара: мол, что читаешь? И девица откровенно смутилась. Сунула любовно отобранные книги на полку и стала оправдываться, лепетала, что исключительно из-за мамы в этом отделе оказалась.

Анна Генриховна после этого случая долго не могла успокоиться. Возмущалась: как можно настолько не уважать себя? Почему читать кровавые боевики — где, кстати, тоже есть любовные сюжеты! — не стыдно, а обычную социальную литературу, классическую мелодраму — вдруг унизительно?

Ведь по сути любая книга — фантастика, исторический роман, детектив, женский роман или даже детская литература — это история взаимоотношения мужчины и женщины, и правильно, потому что само человечество — это мужчины и женщины.

К тому же дамы читают намного больше, как ни грустно, именно поэтому в наше время любой социальный роман стремятся напечатать в сериях «женской» литературы, это экономически выгодно.

Анна Генриховна как-то видела «Хижину дяди Тома», изданную в серии «Любимые книги девочек», разве от этого повесть стала хуже?

Сауле смеялась ее горячности, а Анна Генриховна сердито доказывала: любая книга, доставляющая читателю радость, заставляющая задуматься и на какое-то время забыть о проблемах, имеет право на существование. А «женский» роман — особенно, ведь нас элементарно больше, чем мужчин, и жизнь наша извечно полна забот, и именно от нас зависит — комфортно ли рядом детям нашим и мужьям… Хорошо бы сами дамы это наконец поняли и начали уважать себя!

Анна Генриховна буквально кипела, рассуждая на эти темы, что Сауле искренне удивляло: старуха была категорически против эмансипации. Говорила, что все хорошо в меру. Основная забота женщин — дети и дом, а мужчин — обеспечить семью материально, суметь и в наше дурное время остаться защитником, стать почти богом для детей и старшим другом и опорой для жены.

Причем Анна Генриховна считала обязательным для женщины хорошее образование. Горевала, что когда-то цивилизованный Восток так далеко отстал от варварского Запада. Ведь нет в священной для мусульман книге ни строчки, что образование недопустимо для женщин, почему оно вдруг оказалось под запретом — непонятно.

А разве сможет безграмотная мать приохотить ребенка к чтению, к наукам, правильно ответить на его бесчисленные вопросы, помочь с учебой?

Сауле тряхнула головой: нашла время вспоминать бесконечные сентенции Анны Генриховны! Тут, можно сказать, судьба сына решается…

Она помрачнела: неужели Никита действительно надеется, что Евгений Сергеевич станет ему отцом? Рассчитывает ввести в дом? Общаться с ним не урывками, а постоянно? Может, Китеныш завидует друзьям, живущим в полных семьях? Но он никогда об этом не говорил…

Сауле невидяще смотрела на мальчишек, гоняющих во дворе мяч, и пыталась понять, что же ей делать.

Познакомиться с другом Никиты придется, это ясно, жаль, конечно, что именно сегодня. Но как дать понять Китенышу, что на этом все…

Сауле горько улыбнулась: Евгений Сергеевич — надо же! Полный тезка. Как насмешка.

Она сморгнула вдруг выступившие слезы: может, Татьяна права, и она обязана думать о сыне, не о себе? Женю она больше никогда не увидит, он исчез, исчез навсегда.

Уехал, видимо, из города и сразу же забыл о ней. Зря она эту неделю вздрагивала от каждого шороха, зря мечтала, чтобы он увидел ее не в старом линялом свитере и широкой длинной юбке, а в новом костюме, не «уборщицей», а секретаршей, хотя — какая, собственно, разница…

Сауле обиженно шмыгнула носом: пока ходила замарашкой, они сталкивались практически ежедневно. Стоило нормально одеться…

Она зябко поежилась: неужели это и есть любовь? Мучительные сны, когда он рядом, ты чувствуешь его руки, его губы и просыпаешься дрожащая и разочарованная: снова всего лишь сон…

Галина Николаевна проводила страдающим взглядом Никиту с его новой подружкой и укоризненно посмотрела на сына.

Колыванов постарался спрятать улыбку: мать уши ему прожужжала — слезно просила, нет, требовала внуков. Все перечисляла своих ближайших подружек, которые давно стали бабушками и теперь с радостью возились с малышами.

Обнадеживать мать матримониальными планами Колыванов не рискнул: всему свое время. Для начала нужно развестись, потом…

Колыванов мысленно выругался: лучше не вспоминать сейчас забавную девчонку, не время. И без того забыл, когда толком высыпался. Даже сны из далекого детства — он на даче, например, — перестали быть безобидными. Тонкий сильный запах белой сирени буквально преследовал его, и Колыванов потом долго сидел на кухне, пытаясь успокоиться. Курил сигарету за сигаретой и старался выбросить из головы несуразную девчонку.

…Ах да, развод!

Колыванов поискал глазами Татьяну, но не нашел: где только пропадала именинница?! — и решил выйти на лоджию покурить.

Надо же — все на месте, кроме Таньки. Маргарита Макаровна раскладывала у столовых приборов ложки, вилки, ножи. Константин Федорович с зятем играли в шахматы. Танькина сестрица рассматривала альбом с фотографиями. Кто-то из гостей просматривал музыкальные диски. Дети и пес с радостным визгом носились по квартире…

Колыванов выглянул на лоджию и досадливо поморщился: и здесь гости. Наверное, только Танькина подруга не подошла, поэтому и за стол не садятся. Может, как раз сейчас Татьяна ее вызванивает.

Он с досадой посмотрел на троюродных братьев: эти заняли лоджию надолго. Колька вон машину в кредит собрался покупать, пока все обсудят, фанатики-автомобилисты, чтоб их…

Потоптавшись у порога, — его даже не заметили! — Колыванов пошел на кухню, вовремя вспомнив, что и там есть лоджия, а он не гордый и там спокойно покурит.

Он мимоходом заглянул в детскую и улыбнулся: Кит со своей подружкой пытались в «честь праздника» нацепить розовый бант на шею угрюмому грязно-белому бультерьеру. Пес не сопротивлялся, посматривал на малышей снисходительно, жаль, атласная ленточка оказалась коротковата, никак не хотела красиво завязываться на мощной собачьей шее.

На кухне дразняще пахло, в духовке томился гусь, фаршированный яблоками, — фирменное блюдо Таниной матери. Колыванов невольно сглотнул слюну и подумал, что только ради гуся стоило прийти, такого в ресторане не подадут, тетка обычно его с вечера готовит — вымачивает, фарширует, то-сё…

Он шагнул на лоджию и остолбенел: обернувшись на стук двери, на него изумленно, неверяще смотрела…

Саша?!

Здесь?!

Но откуда?!

— Черт побери, — пробормотал Колыванов. — Это… ты?! Но…

— Меня Таня… на день рождения, — жалко пролепетала Сауле, с ужасом чувствуя, что краснеет.

Колыванов жадно рассматривал ее, не веря собственным глазам: сегодня эта девчонка совсем не выглядела дикаркой или замарашкой. Шелковое синее платье удивительно шло ей, широкий пояс подчеркивал тонкую талию, хрупкая фигурка казалась стройной, воздушной…

— Ты… здесь! — Колыванов шагнул к Сауле и осторожно коснулся светлых, почти белых волос, на него знакомо и сильно пахнуло сиренью. Он вдруг рассмеялся: — А я-то, дурак, собирался прятаться от тебя еще месяц, не меньше…

— Почему? — прошептала Сауле.

Колыванов бережно провел пальцем по ее лицу и удивился бархатистой нежности смугловато-розовой кожи. Заглянул в ярко-синие искристые глаза, самые необычные глаза в мире: длинные, чуть приподнятые к вискам, будто срезанные снизу, — какое счастье, что она сегодня без своих дурацких очков! — и виновато признался:

— Я женат, понимаешь? Хотел вначале развестись.

Колыванов собирался добавить, что никогда не жил с женой, но не рискнул. Звучало слишком невероятно, к тому же вдруг вспомнилась Нина, пусть и не жена, но они были вместе почти три года, считай — гражданский брак…

Колыванов коснулся губами высокой скулы. Потом зарылся носом в легкие кудряшки на затылке и шепнул:

— Только не гони меня! Я… люблю тебя. Никогда не думал, что произнесу когда-нибудь эти слова.

Сауле крепко зажмурилась: может, она спит? Последнее время ей постоянно снится он, правда, таких снов она еще не видела…

— Станешь моей женой?

Сауле вздрогнула, вдоль спины потянуло холодком, ей вдруг стало страшно. Она едва могла пошевелиться, настолько крепко он прижимал к себе, но все же попыталась отстраниться. Не сумела и обреченно прошелестела:

— Я… тоже замужем. Пока.

Колыванов недоверчиво заглянул ей в лицо. Глаза Сауле потемнели от волнения, стали почти фиолетовыми, в них блестели слезы, и Колыванов улыбнулся:

— Ничего страшного. Разведешься. Ты только моя, я сразу это понял, как тебя увидел, и руки мои это поняли, и губы…

— Но…

— Что «но»?

Сауле сжала кулаки так, что ногти больно впились в ладони, и почти по слогам проговорила:

— У меня ребенок. Я не одна, понимаешь?

— Ребенок? — удивился Колыванов. — Ты сама еще ребенок…

— Нет! Мне… двадцать пять.

— Сколько?!

— Ну… скоро, — смутилась Сауле. — Мы с Таней ровесницы. — И зачем-то добавила: — Я в конце июня институт заканчиваю.

— А мне тридцать один. У нас отличная разница в возрасте, как считаешь?

— Ты не понял! У меня сын. Он осенью пойдет в школу. Я не одна!

— Сын — совсем неплохо. — Колыванов внезапно вспомнил Никиту. — Честное слово, я постараюсь с ним подружиться.

— Мне… страшно, — печально пожаловалась Сауле. — Все как-то… неожиданно.

— Нам будет хорошо вместе, — глухо пообещал Колыванов. — Нам и сейчас хорошо, жаль, что нужно ждать развода, так глупо снова терять время…

Сауле промолчала, не зная, что на это ответить: как-то еще Китеныш примет известие о ее замужестве? Если в штыки…

И Сауле задрожала от страха. И чуть ли не впервые в жизни обратилась к Богу, умоляя, чтоб самые дорогие ей люди понравились друг другу и они смогли бы жить вместе, втроем.

Колыванов нежно поцеловал Сауле и едва не застонал вслух: наконец-то это не сон! Сколько раз он просыпался, едва коснувшись ее губ…

— Я построю для нас дом, — мечтательно прошептал он. — Большой, настоящий, с садом… А первое время поживем у меня, квартира большая, места хватит, вот увидишь. У мальчика будет своя комната, я завтра же закажу детскую мебель…

На кухне загремели посудой, и Сауле с неожиданной силой оттолкнула Колыванова. Отбежала к дальнему окну и подставила пылающее лицо свежему ветерку: сердце стучало так, словно рвалось на свободу, в виски с силой толкалась кровь, ноги едва держали ее.

Колыванова шум не смутил, он не собирался больше прятаться. Если бы не глупый фиктивный брак, он прямо сейчас представил бы Сашеньку матери, к чему тянуть, раз все решено?

Он закурил, наблюдая через балконную дверь, как Константин Федорович вынимает из духовки гуся. Как осторожно перекладывает птицу на блюдо нарядная Маргарита Макаровна. Как они вдвоем, что-то обсуждая, уносят золотистого парующего гуся в зал…

Колыванов увидел, как красную от злости Татьяну задержал в дверях Векшегонов, и удивленно приподнял брови: Серега-то здесь каким боком? И невольно рассмеялся, услышав, как Векшегонов увещевающе пропел:

— Детка, я понимаю, что ты от меня без ума, но умоляю, пусть твои знаки внимания будут менее сокрушительными, я же весь в синяках, побойся Бога…

— Я от тебя без ума?! — прорычала Татьяна, слепо нащупывая поварешку на столе.

— Вот-вот, я как раз об этом, — прикрывая лицо локтем, фыркнул Векшегонов. — Я понимаю, малышка, у тебя кровь кипит, но, клянусь, я знаю совершенно мирные способы ее успокоить…

— Кровь кипит?! — взвыла Таня, с силой опуская поварешку на косяк, Векшегонов оказался быстрее и уже умирал от смеха в коридоре.

Таня отбросила поварешку в сторону и задрожала от ярости, когда Векшегонов кому-то весело пожаловался:

— Ох и жена ж мне достанется! Скучать не придется, это точно!

— Ну-у, гад, — Таня в бессильной злости пнула собачью миску — бессовестный Кешка и здесь обрастал посудой, — попадешься ты мне, погоди!

В кухню заглянула Танина мать и ласково попеняла:

— Что же ты раньше не познакомила нас с Сереженькой, такой приятный молодой человек, нам с папой очень понравился…

— Да я… да мы… да никогда!!! — закричала в гневе Таня.

— Ну и характер, — укоризненно покачала головой Маргарита Макаровна. — Как-то Сереженьке с тобой придется…

Таня позеленела, глаза ее стали бешеными, и Маргарита Макаровна, отлично зная младшую дочь, поспешила исчезнуть. Уже из коридора она крикнула:

— Танюша, давай зови всех к столу, папа уже гуся принес, остывает же!

«Действительно, характер тот еще, — подумал Колыванов, наблюдая, как Таня мечется по кухне. — Интересно, где Серега с ней познакомился…».

Таня подошла к раковине и умылась ледяной водой. Неохотно промокнула лицо бумажными салфетками и сердито засопела: лучшая подруженька удружила, привела с собой этого… этого… этого наглеца!

И неожиданно фыркнула — здорово она розы об него обломала! Жаль, только пиджак порвала, лучше бы пару царапин на бессовестной физиономии оставила, глядишь, родителям бы меньше понравился, тоже — жених нашелся, теперь не отстанут — что, да где, да когда…

В зале загомонили, задвигали стулья, и Таня пошла звать подругу к столу: хватит Саулешке на лоджии прятаться, сколько можно? И насчет развода опять-таки…

Что-то она Женьку давненько не видела, не сбежал ли? Женька, он может, из этого сумасшедшего дома самой слинять хочется, только родители не простят — юбилей все-таки и гостей назвали.

— О, привет! — радостно воскликнула Таня, увидев брата у открытого окна. — Куришь тут? А я боялась — ты сбежал. В комнатах тебя нет, и тетя Галя искала…

— Придумала — сбежал. — Колыванов бросил сигарету. — Это я тебя никак поймать не могу, ты, кстати, не забыла о разводе?

— Да помню, — досадливо отмахнулась Таня. — Как раз Саулешку к столу звать иду, заодно вас познакомлю.

Колыванов пожал плечами: Таниной подруги он не видел. Может быть, девчонка вообще не пришла. Или ушла, пока Татьяна воевала с Векшегоновым.

Он вздрогнул от неожиданности, когда Таня закричала, бросаясь к Сашеньке:

— Опять по углам прячешься, сколько можно!

— Я… не прячусь, — робко запротестовала Сауле, страшась поднять глаза на Женю.

— Да-а? Тогда что ты тут делаешь? — съехидничала Таня. — Свежим воздухом дышишь?

— Ды… дышу.

— Ладно, хорошо, что вы оба здесь, — не стала спорить Таня. — Не нужно место искать, а то гости, чтоб их, как тараканы по всей квартире расползлись…

— Ну и зачем тебе специальное место? — весело поинтересовался Колыванов.

— Затем!

Таня за руку вытащила упирающуюся Сауле из ее угла. Подтолкнула в спину поближе к брату и снисходительно разрешила:

— Вот, можете начинать договариваться!

Сауле непонимающе таращила глаза. Колыванов вздрогнул, в голове стремительно всплывали события семилетней давности.

Помнится, он едва не поседел той осенью! Только что окончившая школу Татьяна бессовестно преследовала его по пятам с плачем о своей несчастной подружке — что там она ему пела? Мол, без дома, денег, родственников, сущая бедняжка и сирота… Ручки-веточки, шейка как у первоклассницы, смуглая-пресмуглая, из Казахстана, кажется…

И ребенка ждет, само собой!

— Значит, это она?

— Она, Саулешка! Сауле то есть, — весело подтвердила Таня. — Моя лучшая подруга! Хотя если вспомнить лощеного паразита, которого она сюда притащила…

Глаза Тани нехорошо блеснули, но развивать тему она не стала: дело есть дело. Легонько шлепнула Сауле между лопаток и буркнула:

— Вот, Саулешка, твой муж, знакомься — Колыванов Евгений Сергеевич. — Она подмигнула брату. — А это, следовательно, твоя жена: Колыванова Сауле Александровна. Фиктивный муж и фиктивная жена, разумеется! — Она фыркнула. — Теперь давайте, ребятки, быстренько обговаривайте дату, когда пойдете разводиться, и за стол, а то мама за остывшего гусака с меня скальп снимет!

— Сауле, значит? — всматриваясь в побледневшее милое лицо, ошеломленно пробормотал Колыванов. — Красивое имя и тебе идет…

— Подумаешь — обычное казахское имя, — перебила Таня. — Саулешке бабушка его дала, так, Саулешка?

Сауле кивнула, у нее вдруг закружилась голова, она с трудом слышала Татьяну, уши словно ватой заложило.

Таня смерила подругу сочувственным взглядом: толку от нее, вот-вот в обморок хлопнется, неженка несчастная! — и решила взять дело в свои руки. Широко улыбнулась брату и сказала:

— Предлагаю договориться на вторник. Понедельник, сами знаете, день тяжелый, так что ну его к черту, а вот вторник — самое то. Разведем вас на раз, ведь претензий друг к другу никаких? Так что отдадим заявления, и всех дел. Саулешку я у этого… с работы отпрошу, а ты, Женька, сам себе хозяин. Ну как, согласны?

Сауле вцепилась слабеющими пальцами в подоконник, у нее подламывались колени, она с трудом стояла.

Колыванов холодно спросил Татьяну:

— Я правильно понял: во вторник я должен развестись с ней? — И он кивнул на Сауле.

— Ну да! Ты — с ней, а она — с тобой.

— Нет.

— Что «нет»? — растерялась Таня. — Тебя не устраивает вторник?

— Меня не устраивает развод.

— Ничего себе заява! Это еще почему?!

— Потому что мне нужна была свобода, чтобы жениться именно на ней!

— На… ней? — Таня неуверенно ткнула пальцем в обомлевшую подругу. — Вот… на ней?

— Да.

— Но… как же… — Таня обернулась к Сауле и недоверчиво спросила: — Это ты с Женькой, что ли, познакомилась в приемной у Вероники?

Сауле судорожно сглотнула и еле заметно кивнула.

— Со мной, не сомневайся, — усмехнулся Колыванов.

Таня отступила на шаг, изумленно глядя на подругу с братом, и выдохнула:

— Прямо-таки мексиканский сериал!

— Нет, просто судьба, — пожал плечами Колыванов. — Хотя, если честно, я никогда в нее не верил.

— А что мы скажем тете Гале?

Таня даже поежилась, представив родительские лица, узнай они правду. А уж какую физиономию скорчит этот… этот…

А тетя Галя?!

— Какая разница? — Колыванов встревоженно посмотрел на Сауле, ему не нравилась ее бледность и круги под глазами.

— Это тебе никакой разницы, — внезапно рассердилась Таня. — А из меня тетя Галя лапши нарежет, когда ты расколешься! Сам подумай: фиктивный брак, да с моей подачи, да столько лет всем голову морочили… нет, точно убьют, и твои, и мои!

Колыванов притянул Сауле к себе, вдруг показалось, что она сейчас упадет. Обняв ее, мгновенно успокоился и легко пообещал:

— Мы им не скажем про фиктивный брак.

— А что скажем?!

— Ну, что расписались семь лет назад. А потом поссорились и расстались. Скажем — вспоминать о прошлом не хочется, ну, сглупили по молодости, теперь жалеем…

— У Саулешки ребенок!

— Скажем — я не знал, что она его ждет.

— Тетю Галю кондрашка хватит, она так о внуке мечтала!

— Мы сегодня встретились и поняли, что должны быть вместе, — твердо закончил Женька, крепко прижимая нечаянную жену к себе и чувствуя странную уверенность, что все у них будет хорошо.

На кухне что-то полетело, громко залаял Кешка. На лоджию, толкаясь, вылетели Никита с Лизаветой и дружно затрещали:

— Бабушка всех к столу зовет!

— Гусь стынет, а ты, теть Тань…

— Сказали — чтоб сразу шли!

— Ой, мам, вы с Евгением Сергеевичем уже познакомились? Вот здорово, а я вас искал-искал, не нашел, а вы сами…

«Ничего себе. — Колыванов улыбнулся Никите. — Китеныш — ее сын, а я-то, дурак, не понял, ведь несколько раз ее в той каморке заставал… И рисунки, черт, какие рисунки! — а я-то, я… Она из Казахстана, по дому скучает, понятно… А шлепанцы сорок первого размера наверняка Танькины…».

— Значит, это и есть твой новый взрослый друг? — недоверчиво спросила своего любимца Таня.

— Почему все говорят — новый? Мы давно дружим!

Сауле слышала звонкий голос сына и не верила себе: так не бывает, это все неправда. Вот сейчас она проснется, и все кончится, они опять будут с Китенышем одни, то есть — вдвоем, ну и Татьяна, конечно, куда они без Татьяны…

— Точно, мексиканский сериал, — мрачно резюмировала Таня. — Ну, Женька, я тебе не завидую, что с тобой сейчас тетя Галя сделает… — И с натужной веселостью воскликнула: — Кстати, Китеныш, знакомься, это твой папочка! Да-да, Евгений Сергеевич Колыванов, мой дальноюродный братец, чтоб его…

— Мой… папа?!

— Ну да, папа. Он просто не знал, что ты у него есть, и такое бывает. Поссорился с твоей мамочкой еще до твоего рождения, а теперь встретил ее, и они помирились, такая вот дурацкая история, Китеныш!

Лизавета зачем-то захлопала в ладоши. Басовито залаял Кешка. Татьяна пространно рассказывала Никите о своем дальноюродном братце, прозевавшем — исключительно по молодости и сопутствующему ей легкомыслию! — рождение собственного сына. Зато теперь…

Сауле словно сквозь туман видела Никиту, его сияющие темно-карие глаза — у Жени точно такие же, надо же — настоящее чудо!

Она запрокинула голову, всматриваясь в Женино лицо: они действительно необъяснимо походили друг на друга, два ее самых близких человека, походили как отец и сын, как такое могло быть…

Или Женя прав — это судьба?

Сауле робко улыбнулась, вдруг поверив в счастье: почему нет? Она чувствовала надежные Женины руки на плечах, голову кружил запах полыни — как привет из далекого детства, — именно так пахли в июле прокаленные солнцем любимые казахстанские степи…