Южнее Сахары.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГОРОД ПОД ПЫЛЬНЫМ СОЛНЦЕМ.

Слово «жара» не подходило к происходящему в аэропорту, поскольку природные явления, как многие полагают, имеют некие пределы. Здешняя температура относилась скорее к области технико-металлургической. Ослепительно падающий ливень света ощутимо давил на плечи, и земля аэропорта казалась пылающей (именно земля, а вовсе не бетон, за исключением взлетной дорожки). Служащие, встречающие самолет, все стояли в тени под крылом. Не было ни автобуса, ни, тем более, рукава, соединяющего самолет с терминалом. Пассажиры, плохо видимые в горячем колыхающемся сиянии, цепочкой тянулись к зданию аэропорта, с усилием подтягивая по красной каменистой почве свои сумки на колесиках.

Андрей перешел пустыню вместе с прочими пассажирами, зашел в здание и огляделся. В небольшом холле несколько очередей тянулись к стеклянным будкам, где трудились полицейские. Андрей собрался двинуться к одной из них, но к нему уже подходил местный служащий в черном костюме, галстуке и начищенных ботинках.

– Бонжур, как поживаете, как долетели? – обратился к нему подошедший с фициальной улыбкой, и Андрей убедился, что его знаний французского достаточно, чтобы понять вопросы и ответить на них.

– Паспорт! – сказал чиновник, посерьезнев. Получив паспорт, он достал из папки ручку, какой-то бланк и приготовился к заполнению. Тут из толпы появился Леонтий, с которым Андрей знакомился в Москве, веселый и улыбающийся, с приколотым на груди прямоугольником пропуска.

– Приветствую тебя в солнечном Сонгае! – обратился он к Андрею. Потом заметил чиновника, моментально забрал у него паспорт и что-то весело сказал, сопровождая свои слова легким отмахивающим жестом ладони. Служащий пытался возражать, затем повернулся и исчез в толпе.

– Кто это? – спросил Андрей – и что вы ему сказали?

– Это никто – серьезно ответил Леонтий. – Это человек, который под видом оформления документов попытался бы выманить у тебя сколько удастся денег. А сказал я ему: «Мой друг, ты обратился не по адресу!».

Они удивительно быстро и легко прошли формальности и вышли сквозь переполненный зал на улицу. Трое носильщиков толкали багажные тележки с оборудованием, прилетевшим вместе с Андреем. Улица встретила их все тем же неправдоподобным светом. Спасаясь от него, люди особенно плотно теснились под небольшими пыльными деревьями и под навесами, окружающими здание аэропорта. Во время короткого пути Андрею уже многократно предложили почистить обувь, поменять деньги, взять такси и что-то еще. Какие-то молодые люди тем временем окружили тележки, и каждый старался коснуться багажа рукой. Все они были одеты в потрепанные джинсы, футболки с разными американскими сюжетами и пляжные тапочки-вьетнамки с веревочками. Кавалькада вступила на стоянку и приблизилась к новенькому «Ниссан-пикапу», где без всякой команды разразилась вакханалия погрузки. Молодые люди хватали с тележек сумки и ящики и забрасывали их в кузов. Некоторые залезли наверх и укладывали вещи в кузове, потом спрыгивали обратно и залезали снова. Те, что остались на земле, передавали вещи тем, что были наверху, те отдавали их друг другу или опять назад.

Андрей, за свои экспедиционно-артельные годы узнавший толк в погрузках, прикинул, что он один погрузил бы весь этот багаж раза в три быстрее. Сумку с аппаратурой, висевшую на плече, уже несколько раз пытались у него выдернуть, а один раз не в шутку начали разжимать его пальцы, которыми он ее держал, так что пришлось слегка дать по рукам. Леонтий стоял несколько в стороне с отсутствующим видом. Наконец, погрузочная деятельность прекратилась. В кузове возвышалась беспорядочная груда предметов, лежащих на боку, перевернутых, свешивающихся через борта. Толпа выстроилась перед ними с выжидательным видом. Леонтий приблизился и вручил по бумажке водителям тележек, которые тут же укатили, а остальным указал на Андрея. Они окружили его, много и громко говоря на незнакомом языке.

– Чего они хотят? – спросил Андрей.

– Как чего? Они хотят свою зарплату, – ответил Леонтий, всем своим видом показывая неуместность удивления Андрея.

– Но я их не нанимал, я их ни о чем не просил.

– Они говорят, что они работали, и ты должен оплатить их работу.

– Но у меня нет местных денег.

– Неважно, они возьмут в любой валюте. Ну ладно, это я просто дал тебе урок местной жизни, – сменил тон Леонтий. Он вручил троим самым шумным по монете, еще троим по монете поменьше, а остальным после небольшой дискуссии выдал по сигарете, после чего все удалились. Андрей перекидал багаж, Леонтий сел за руль, и они выехали со стоянки.

– Первый раз в Африке? – полуспросил, полуподтвердил Леонтий. – А я здесь десять лет. Переводчик со всех языков. Еще с американским империализмом успел побороться, социализм строил.

– Почему они так на нас набросились? – Андрей не скрывал удивления.

– Третий мир, самое его дно. Беднейшие страны мира. Нищета, безработица, почти голод. То, что эти парни сорвут за день в аэропорту – это все, что у них будет. А ты – белый. По определению, богатый и, как правило, не жулик. Здесь, в Африке, белый – это источник всяческого блага. Например, как, по-твоему, выглядит белый, который выходит из машины и несет свой чемодан сам?

– Ну, не знаю, засомневался Андрей, – скромным? Или сильным?

– Прежде всего, жадным. Омерзительно жадным. Ему жалко подозвать мальчика и дать ему пятьдесят франков за услугу, жалко дать ему заработать и прокормиться. Купишь на рынке арбуз – дай мальчику отнести. Это стоит дешево, и он не убежит. Но когда их бросится много, как сегодня, с самого начала ткни пальцем: тебя беру, остальных не знаю. Иначе тебе сядут охранять машину пять человек, и каждый потом потребует оплаты.

– Они были неплохо одеты – заметил Андрей.

– Это все гуманитарная помощь. В Европе и Америке не выбрасывают ношеную одежду. Ее чистят, пакуют и отправляют сюда, в Африку. Здесь ее конечно продают за деньги, но за небольшие. На специальном рынке тюки вскрывают, вываливают кучами, и каждый роется сколько хочет. Поэтому одежда почти ничего не стоит. Раньше, когда у нас ничего не было, кроме коммунизма, вся российская колония с этого рынка не вылезала, включая все посольство. Даже жена посла регулярно ездила на служебной машине. Специальные приказы издавались, запрещающие дипломатам там появляться. Но теперь русские перестали ходить. Дома все есть.

– Так здесь дешевая жизнь?

– Только если оставаться в самом низу. Любые качественные вещи и услуги стоят во много раз дороже, чем в Европе или в Америке. Например, электричество стоит безумных денег и есть только в столице, и то не всегда. То же самое с телефоном.

Они ехали по дороге среди обширных пыльных пустырей с разбросанными по ним недостроенными домами. Шоссе было заполнено удивительными машинами. «Пежо»и«Тойоты» двадцатилетней давности, ржавые, дребезжащие, с вихляющими колесами, разбитыми фонарями, притянутыми веревкой багажниками. Большинство отчаянно перегружены и еле ползут по дороге, плюхаясь на продавленных рессорах, выпуская струи черного и синего дыма. Но нередко проносятся новые сверкающие внедорожники, почти все с надписями. На огромных «Лендкрузейрах» написано: «Организация Обьединенных Наций. Комитет помощи детям», на «Джипе»: «Международная комиссия по борьбе с засухой», на «Мерседесе»: «Проект германо-сонгайского сотрудничества» и тому подобное.

Шоссе втянулось в город, и скорость движения снизилась. Слева и справа виднелись серые одноэтажные дома из штампованных бетонных кирпичей или просто из глины. Все пространство между домами и дорогой занимали навесы из жести, соломы, мешковины, опирающиеся на кривые суковатые палки. Ни одного прямого угла, ни одной ровной плоскости. Пыль, грязь, мясные туши на земле в облаках мух, батоны хлеба кучами на грязных прилавках. Под навесами сплошная толпа что-то продающих и покупающих Мужчины, в основном, носят тот же американский секонд-хенд, женщины почти все в национальных одеждах. Хотя и среди мужчин многие одеты в яркие длинные балахоны наподобие римской тоги. И практически все в неизменных пляжных шлепанцах, даже мотоциклисты.

После поворота рынок с обоих сторон выплеснулся на дорогу. Машины, ослики с повозками, мотоциклы, велосипеды медленно ползут в море людей. Густой синий дым пополам с.пылью стоит над толпой. Микроавтобусы поминутно останавливаются и трогаются, рядом с ними бегут малолетние помощники водителей, зазывая пассажиров. Леонтий обгоняет двухколесную ручную тележку, полную мешками с цементом, которую изо всех сил толкает оборванный молодой человек. Впереди тянется целая вереница таких же. Одна из тележек, груженая длинными арматурными прутьями, поворачивает, намереваясь пересечь дорогу, и внезапно как железным шлагбаумом перекрывает путь. Машины тормозят, но велосипедист с несколькими пустыми железными бочками на багажнике врезается в железо и с грохотом падает. Собравшаяся толпа глазеет на начавшуюся разборку, машины нетерпеливо гудят.

– У них что, нет грузовиков? – спросил Андрей.

– Почему же, есть. Но нанять грузовик стоит дороже, чем десяток тележек, а едет он ничуть не быстрее, еще и медленнее, если застрянет в пробке. За полдня они доползут до любого конца города. Кстати, они полноправные участники движения, видишь на каждой тележке номер? Все платят налоги. На рынке тележку без номера тут же заберут в полицию или, по крайней мере, возьмут деньги.

Собираясь повернуть направо, Леонтий притормозил у одинокого светофора. Дали зеленый, но он не спешил поворачивать, поскольку целая толпа велосипедов и мотоциклов, скопившаяся правее него на обочине, вся ехала прямо, без каких-либо сигналов.

– Никто из этих людей не изучал правила движения, – усмехнулся Леонтий.

– Как ты здесь водишь? Это же страшно смотреть!

– При скорости потока десять километров в час это не так страшно, как кажется. Главное, строго следуй за впереди идущей машиной и не виляй, иначе собьешь бортом велосипедиста. Нанять шофера? Местный шофер водит хуже любого из нас. За машиной он ухаживать не будет, здесь это не принято, а взять с него совершенно нечего. Я, по крайней мере, чувствую свою ответственность, а он разобьет машину и скажет: «Хозяин, извини», и это все. С этими словами он затормозил, поскольку велосипед, на котором ехало трое детей, из которых самому старшему было лет двенадцать, рухнул на дорогу перед самым бампером, и дети с ревом расползлись в разные стороны.

Они въехали в относительно тихий, не считая толпы играющих детей, переулок. Двухэтажные дома виднелись за глухими бетонными стенами, утыканными поверху осколками бутылок. У одного из домов машина остановилась, и под скандирование сбежавшихся детей: «Белый! Белый! Дай сто франков!» въехала в распахнувшиеся ворота.

Это была обычная вилла богатого сонгайца, снятая под офис и общежитие русско-сонгайской компании «Аура». Все русские, с которыми он моментально познакомился, выглядели запыхавшимися и очень-очень занятыми возле телефонов, факсов и компьютеров.

– Леонтий! – сразу накинулся кто-то на его спутника, – где тебя носит? Надо идти переводить переговоры. Приехали из «Шелла» по поводу оплаты горючего!

Высокий человек слегка кавказского вида напористо кричал в трубку что-то про неприбывшую документацию на технику, про деньги, пересылаемые в Стамбул на проход Босфора, и о прочих производственных тонкостях. Наконец, он положил трубку. Это и был директор компании Дмитрий Алиевич, к которому Андрей должен был явиться. Очень быстро он выяснил основные сведения об Андрее: что он горный мастер с правом ведения горных работ, что он работал в артелях, знает россыпное золото и умеет составлять проекты на добычу.

– Да, Теймураз Азбекович мне говорил, вас рекомендуют хорошо. Не устали с дороги? Тогда я вас сразу введу в курс дела. Мы должны здесь, в Африке, стать крупными производителями золота. Теймураз Азбекович поставил такую задачу. Деньги выделены большие, они должны дать быструю отдачу. Мы получили большую концессию, двести квадратных километров. Теперь по местным законам ее надо несколько лет изучать, проводить разведку, сдавать отчеты, истратить каждый год не менее, чем миллион долларов. В случае открытия месторождений надо составить проекты на их добычу и получить лицензию на добычу. Но для нас этот путь не годится. Слишком долго и дорого. Наши геологи говорят, что золота здесь полно, так что все эти формальности излишни. Вы у себя в артели встречались с ситуацией, когда надо ускорить процедуру освоения месторождения?

– Ну, обычно в таких случаях добыча начинается под видом дополнительной геологоразведки или технологических исследований, или эксплуатационного опробования, что-нибудь в этом духе. Добытое при этом золото именуется попутным и сдается на общих основаниях.

– Вот и прекрасно, это нас полностью устраивает. Попросту говоря, мы выдаем добычу за разведку, и все расходы на добычу предъявляем, как разведку. Как вы это технически делаете?

– Ну, составляем проект, техническое обоснование необходимости этих работ, смету и все такое прочее.

– Значит, с завтрашнего дня садитесь и делайте этот проект. Все данные вам предоставят. Потом утвердим его у министра, вы поедете на участок и приступите к работе.

Назавтра Андрей получил карту месторождения, составленную, надо сказать, очень лихо на основании весьма скудных данных. За несколько последующих дней он составил проект, который был быстро переведено на французский и ушел на утверждение в министерство. Потом в ожидании отъезда он провел несколько дней, в общем-то ничего не делая. Он болтал с новыми знакомыми, работниками компании, попутно приобретая представление о состоянии дел. Состояние было не то что плохим, но каким-то очень сложным. Замысловатое переплетение законов российских и сонгайских создавало запутанную сеть, в которой вязло любое движение. Вдобавок, по местным неписаным законам за каждое бюрократическое действие полагалось платить, но непонятно сколько. Российские работники не знали местных законов и обычаев, а с местными работниками было еще хуже, поскольку свои знания они обращали на пользу только себе.

Еще в свободные дни он гулял по городу, один или с Леонтием. Собственно, это было трудно назвать прогулками, поскольку город был совершенно для них не предназначен. Здесь не было тротуаров, по которым можно было бы идти, как в российском городе, не было бульваров и площадей. Была сплошная масса людей, товаров и припаркованного транспорта, полностью занимающая улицы и оставляющая узкий проход по центру, где упираясь друг в друга ползли пешеходы, автомобили, мотоциклы, велосипеды, ручные тележки. Здесь было нельзя ходить, можно было только проталкиваться, поминутно останавливаясь. Все это под всегдашним ослепительным солнцем, ослабляемым только пылью. Любой клочок тени был частной собственностью и под ним кто-нибудь сидел. Кучи товаров громоздились на земле, на самодельных прилавках, на плечах и головах людей. Вечером все это сворачивалось и исчезало, оставляя груды мусора, а утром возникало вновь.

Андрея поражала неэффективность использования человеческих ресурсов. В любом магазинчике внутри и перед входом сидело по десятку человек, ничем не занятых. Огромное количество людей бродило по улицам, держа в руках несколько пачек сигарет – весь их основной и оборотный капитал. Поскольку сигареты продавались не пачками, а поштучно, создавалась иллюзия бурной коммерческой деятельности. Также поштучно можно было купить спичку или вспышку зажигалки. Также поштучно, по одной таблетке, продавались глубоко просроченные медикаменты с неведомой судьбой. Таксисты в дребезжащих, насквозь проржавевших машинах первым делом просили аванс в счет будущей поездки и покупали пол-литра бензина, который продавался в бутылках на народных заправках. В половине случаев, однако, машина ломалась в дороге.

Все, что продавалось на этих рынках, для использования не годилось. Сказать, что качество товаров было ужасающе низким, значило бы бессовестно польстить. Это были вообще не товары, а их макеты, искусно сработанные руками трудолюбивых китайских ремесленников. Металл повсеместно был заменен здесь пластмассой, а пластмасса воздухом. Красивые кроссовки из бумаги и картона можно было носить два-три дня, если конечно не попадать в них под дождь. Электроприборы, сделанные из фольги и проволочек волосяной толщины, сгорали через полчаса, одежда расползалась при первой стирке, велосипеды не ездили сразу, а посуда разрушалась под воздействием воды, тепла, холода или просто испарялась на воздухе. Глядя на все это, легко представлялся производственный уклад мастерской мира, необъятного сельского Китая: бракованные чипы в соломенной корзине, над костром разогревается котелок с пластмассой, неграмотный дедушка Чжан собирает под навесом электронные схемы, двухлетний Ли еще не умеет ходить, но уже умеет клеить этикетки «Сделано в Германии». Европейские товары, которые можно было найти в двух-трех магазинах во всем городе, стоили раз в пять дороже, чем в Европе, и их цена не имела ничего общего ни с месячной, ни с годовой зарплатой среднего сонгайца.

На улицах Андрея приветствовало бесчисленное множество людей, ведущих себя так, будто они встретили старого потерявшегося друга. Они называли его начальником, хозяином, братом, открывали ему свои души, плели душераздирающие истории о больных родственниках, готовы были идти с ним на край света. Все немедленно хотели денег, хотя некоторые просили еще и работу. Просто нищие всех возрастов каждую минуту протягивали свои жестяные банки, однако, они не были агрессивны или слишком назойливы. Вообще его всегда окружала доброжелательность – в любое время, в самых грязных трущобах. С воровством он тоже не сталкивался. Ему рассказали, что несколько лет в стране действовал негласный «закон канистры». Правительство молчаливо позволило гражданам, поймавшим на рынке вора, обливать его бензином и сжигать, и очень скоро воровство как профессия в стране вывелось. Довольно быстро Андрей почувствовал себя на улицах Сонгвиля – сонгайской столицы – вполне уверенно. Его французского языка вполне хватало для разговоров с местным населением. С настоящими французами он говорить, конечно, не мог, но это и не требовалось.

Большинство улиц не имело асфальта или каких-то следов дорожной планировки. Даже в центре города вместо проезжей части извивались глубокие колеи, заполненные вонючей грязью, по которым стукаясь брюхом проползали машины. Несколько новых магистралей, в том числе та, что вела к аэропорту, были построены на средства Китая. Китайский президент часто бывал здесь, дарил дороги, мосты, больницы, взамен подписывал соглашения на неограниченный импорт тех самых товаров, которыми были завалены рынки. Целый квартал домов для китайских служащих возвышался на холме возле города. Китайское правительство вело себя как агент национального бизнеса, в полную противоположность недавнему поведению Советского союза, который давал гораздо больше, но взамен брал только обещания в верности социализму. Квартал домов советских специалистов тоже возвышался за стеной в центре города, но теперь он был тих и пуст.

– Советский Союз, – рассказывал Леонтий – провел в этой стране огромный объем геологоразведки. Владел всей информацией. При тогдашнем политическом влиянии советские предприятия могли получить здесь любые концессии. Могли поставлять сюда простые товары вроде кастрюль или лопат, качеством много лучше китайских. Но никого это не интересовало. Советский союз построил здесь шахту для добычи золота, которая даже сейчас, выведенная из строя и затопленная, оценивается в триста миллионов долларов, и не позаботился ни о каких своих правах. Шахту строили для того, чтобы создать в Сонгае рабочий класс как опору будущего социалистического строя. Это не было демагогией и не говорилось для прикрытия настоящих интересов. И шахту, и цементный завод, и металлообрабатывающий завод на самом деле построили и запустили только ради этого.

Там, где они проходили в этот момент, на земле были разложены кучки невзрачных камней, в которых можно было узнать мутные кристаллы зеленого граната. Никакой ювелирной или поделочной стоимости они не имели, коллекционной тоже, поскольку грани кристаллов были безжалостно потерты от таскания в мешках. Андрей из любопытства приценился к одному образцу, менее исцарапанному, чем другие, и получив в ответ несообразно высокую цену для вещи заведомо бесполезной, положил камень назад в недоумении.

– С этими камнями связана целая история, – заметил Леонтий. – Года три назад в пустыне к северу от Кайена нашли зеленые камни, которые народ признал за изумруды. Об изумрудах и о том, как они выглядят, никто ничего не знал, кроме того, что они безумно дорогие, прямо как алмазы. В считанные дни поднялась изумрудная лихорадка. На место находки стеклись многие тысячи старателей. Билеты на поезд до Кайена перепродавали по тройной цене. За старателями хлынули торговцы едой, водой, лопатами и одеялами. Тут же сидели скупщики камней, платящие примерно по доллару за килограмм. Они считали, что делают потрясающе выгодный бизнес. Старатели тоже были довольны, поскольку за день можно было накопать с десяток килограмм этой ерунды, если повезет. Кому не везло, те голодали, болели, гибли в ямах под обвалами. В те дни мне под большим секретом предложили купить такой камушек. Я показал его нашему геологу, и он сказал то же, что ты сейчас, что это гранат, не имеющий вообще никакой ценности. Я честно сообщил это торговцу, но мне никто не поверил. Народ имел непоколебимый аргумент: за это платят. За бесполезную вещь платить не будут. А те, кто платили, смотрели на своих коллег-торговцев, которые тоже платили. Такое вот народное заблуждение в чистом виде, никем не организованное. Никакого Мавроди. Чистая ошибка массового сознания.

– И чем же все кончилось?

– Ну, очевидно чем. Первые партии товара повезли в Европу и предложили ювелирам по цене настоящих изумрудов. Те отказались. Цену сбавляли и сбавляли, пока продавцы, наконец, не осознали, что их товар действительно ничего не стоит. Коммерсанты немедленно отозвали своих агентов из пустыни, и в несколько дней все закончилось. Те, кто уже знал, пытались продать свои запасы тем, кто еще не знал. И как видишь, до сих пор пытаются. Здесь, на рынке, ты наблюдаешь в прямом смысле обломки этой истории.

В один из вечеров Дмитрий Алиевич пригласил Андрея поразвлечься. Они сели в машину и поехали по улицам, освещенным только масляными плошками торговцев и заполненным теперь толпой более праздной. Алиевич был весел и доброжелателен.

– Я слышал, вы не боитесь контактов с местным населением и уже неплохо освоили язык. Это очень хорошо, и для русских большая редкость. Русские вообще народ пугливый и замкнутый, общаются, в основном, друг с другом, и без шофера, переводчика, повара и врача дня здесь не проживут. Я сам полу-русский, полу-кавказец и могу смотреть объективно. А вот Теймураз Азбекович, наш хозяин, он чистый азербайджанец. Он мне говорил: «Вы, русские, неспособны к бизнесу. Вы хорошие специалисты, вы знаете производство, но вы не понимаете, как делать деньги. Для коммерции у вас были евреи. Но вы, русские, сделали большую ошибку. Вы выгнали своих евреев. Вы думали иметь деньги сами. Теперь место евреев заняли мы, народы Кавказа. Для вас это хуже, потому что евреи хотели только денег. Евреи не любят власти. А мы, кавказцы, мы любим и деньги, и власть, и ваших женщин. Теперь мы будем вами командовать.».

Андрей улыбнулся:

– Кроме производства мы знаем еще и войну.

Дмитрий Алиевич тоже засмеялся:

– Ну, войну вам не позволит гуманное мировое сообщество.

Тем временем они подъехали к приземистому, совершенно незаметному днем дому. Сейчас он, как новогодняя елка, сиял гирляндами разноцветных огней, вспыхивающих и гаснущих, гремел музыкой. Вокруг стояли такси и толпился какой-то народ.

– Рекомендую, ночной клуб «Парадиз». Бывал в чем-нибудь подобном?

– Нет, никогда.

– Тогда тебе будет интересно.

Внутри были зеркальные стены, пластиковые, под мрамор, колонны, пластиковые, под кожу, диванчики, цветные огни, вспышки и грохочущая музыка. За столиками сидели компании, в основном белые мужчины и черные девушки.

Работая в артели, Андрей бывал с компаниями в ресторанах разных северных городов, но не очень любил это занятие. Главным ощущением, которое возникало у него от таких посещений, было чувство агрессии. Это начиналось прямо со швейцара или постового у двери и заканчивалось обязательной кульминационной дракой, завершающей веселье. Многие из его артельных знакомых ходили в ресторан, конечно, и чтобы выпить и закусить, и потанцевать, но главное – подраться. Этой главной задаче подчинялись остальные: выбор партнерши для танцев, потенциально наиболее конфликтной, разговоры, общее вызывающе-агрессивное поведение. Главным событием вечера была финальная драка с опрокидыванием столов, прыжками через перила и погоней по темным улицам. Она детально обсуждалась поутру за артельным завтраком и помнилась до следующей драки. Как-то Андрею пришлось прожить неделю в гостиничном номере с окном, выходящим на улицу над входом в ресторан, и ежевечерний мордобой с милицейскими свистками и сиренами повторялся в одно и то же время с природной регулярностью. Каждый отдельный день это выглядело случайным катаклизмом, но повторение изо дня в день превращало приключение в унылое правило. В отпуске же Андрей вел жизнь примерного семьянина, и ночные развлечения новой России они с женой отметали по чисто практическим соображениям. Всегда оказывалось более важным съездить в отпуск или отремонтировать квартиру, чем посетить за те же деньги ночной клуб.

В клубе «Парадиз» агрессия отсутствовала начисто. Вышибала у входа встретил их, как родных, и дальше до самого конца служащие и посетители приветствовали их, улыбались и были готовы выполнить любое их желание. Это касалось не только их, но было общей атмосферой. Никаких очагов напряженности за весь вечер не возникло.

Они уселись за столик на краю танцевальной площадки, где танцевало с десяток девушек, каждая в одиночку или со своим отражением в зеркальной стене. Они были продуманно по-разному одеты: если одна в мини юбке и закрытой кружевной блузке, то другая в брюках и лифчике. Одна с полностью открытой спиной, другая в рубашечке, распахнутой спереди. Одна в блестящем платье в обтяжку, другая в пышных оборочках. Девушки подчеркнуто демонстрировали себя, свою гладкую блестящую черную кожу, белозубые улыбки, пышные прически. Вскоре одна из них приветствовала Андрея как старого знакомого и присела к нему на колени, но, почувствовав его недоумение, поднялась снова.

– Как они тебе нравятся?

– А это кто?.. – спросил Андрей смущенно.

– Ну конечно же проститутки – рассмеялся собеседник.

– Ты знаешь, я никогда в жизни не имел дела с проститутками.

– Здесь совсем другое дело. Давай я тебе объясню разницу. В России проституция всегда гуляет рядом с криминалом. Проститутки – это наводчицы, воровки, наркоманки, боевые подруги бандитов, тех же кавказцев. Это отдельный мир, где живут без прописки, подчиняются бандитам, откупаются от милиции. Обыкновенные граждане туда не вхожи, да у них и денег нет. А здесь симпатичные девушки из бедных семей идут в проститутки, чтобы устроить свою жизнь. Или просто заработать деньги, или встретить постоянного друга, желательно белого. Любая из них – он кивнул в сторону танцующих – если ее позвать, бросит свое занятие и станет тебе верной подругой. Кстати, с ними интересно. Они много видели и слышали, в отличие от домашней девушки, знающей только соседские сплетни. К своей профессии они относятся как к любой другой, а по здешним обычаям, сохранившимся еще с первобытных времен, девушки сексуально свободны. Внебрачные дети тоже никого не беспокоят. Ну, конечно, профессиональный риск – эпидемия СПИДа уносит в Африке ежегодно миллионы людей, и таких красавиц касается в первую очередь.

Андрей обратил внимание, что девушки держатся группами, и внутри каждой группы чем-то похожи друг на друга.

– Они просто из одной страны или одного племени, – пояснил Алиевич. – Здесь границы между странами открытые. Внутри Центрально-Африканского Союза каждый может жить и работать в любой стране. Даже деньги у большинства стран Союза общие. Так что можешь выбрать себе подругу из любой страны. Вот эти красотки из Республики Слоновых Гор, с ними можно говорить по-английски. У них сейчас перевороты и беспорядки, туризм прекратился, вот девочки и разлетелись по соседним странам. Вот эти, как на подбор маленькие и кругленькие, эти из Либерии, где тоже много лет продолжаются беспорядки. Вот эта компания франкоязычная, из Верхней Гвинеи. Там войны нет, просто бедность, еще хуже, чем в Сонгае. А вон с теми, высокими и крепкими, знаться не советую. Это нигерийки. Они подчиняются сутенерам, они могут и ограбить, и убить. Такая уж Нигерия бандитская страна.

– Вы говорите по-английски? – обратилась к ним изящная девушка с веселыми блестящими глазами и такой же сверкающей улыбкой.

– Говорим – ответил Андрей, которому действительно хотелось попробовать язык, которому его учили в институте.

Девушку звали Джойс. Она охотно откликнулась на предложение выпить и заказала неведомый Андрею напиток, по вкусу, однако, очень похожий на квас. Они поболтали и вскоре по просьбе Андрея она рассказала свою простую историю:

– Я из Республики Слоновых Гор. Живу недалеко от столицы, в приморском курортном городке. Моя мать торгует на рынке. Я ходила в бар при гостинице, где бывают туристы, зарабатывала деньги. Недавно пришла Армия народного освобождения. До столицы они не дошли, но наш городок захватили. Рынок разграбили, гостиницу сожгли. Потом они ушли, но недалеко, дорога в провинцию закрыта, товар не поступает, торговать нечем, туристов нет. У меня двухлетний сын, я его оставила родителям, приехала сюда заработать. А ты что делаешь?

– Я скоро уеду в саванну, буду работать на руднике.

– На руднике? На алмазах?

– Нет, на золоте.

– Тоже хорошо. Возьми меня туда с собой. Все белые так делают. Я буду тебя кормить и о тебе заботиться. Мне хватит сто долларов в месяц.

– Но здесь ты можешь заработать столько за ночь?

– Это если повезет. А сколько я здесь потрачу? А если я здесь заболею?

Идея о том, чтобы приехать на производственный участок с черной девушкой была так неожиданна (Андрей представил себе, как он приезжает таким образом на таежный участок в артели), что он даже не смог сразу подобрать слова для убедительного отказа. Пока он складывал фразу, Джойс вдруг стала смотреть мимо него с приветственной и несколько тревожной улыбкой. Андрей повернул голову и увидел симпатичного белого лет тридцати, выразительно показывающего на свободное место рядом с ним.

– Твой друг? – спросил Андрей, и девушка смущенно ответила: «Да».

– Ну так иди к нему – и она облегченно упорхнула.

Андрей еще долго и с большим удовольствием разглядывал экзотический многоплеменной контингент. Постепенно две девушки осели у них за столиком. Одна была вроде подружки Алиевича, а вторая подружкой подружки. Все произошло почти без участия Андрея и закончилось в маленьком отеле, оставив у него смешанное чувство любопытства и смущения. Девушка тоже не проявила пылких чувств, за исключением момента расставания, когда она страстно умоляла увеличить ее гонорар.

ПОСЕЛОК В САВАННЕ.

Вокзал в Сонгвиле был построен еще французами и поэтому был одним из немногих зданий, носивших какие-то признаки архитектуры. Поезд отправлялся вечером, когда уже стемнело. Внутри вокзала и на перроне, забитом людьми до отказа, не горело ни одного фонаря. В абсолютной темноте пассажиры размещались, светя карманными фонариками. Выяснилось, что это старый французский поезд, где нет полок и лежачих мест и все сидят рядышком на лавках. Только не забытый до конца советский опыт помог Андрею пережить эту ночь. Потом взошло чистое яркое солнце и стало освещать скалистые пейзажи, больше всего похожие на дикий Запад из вестернов. Поезд не спеша полз от станции к станции, делая остановки по часу и более. На остановках толпы местных жителей протягивали через окна еду, тут же готовили на кострах «сонгайский чай» – китайский зеленый чай, который кипятят в маленьких железных чайничках до состояния российского чифира. К закату солнца, в самую жару, поезд достиг Кайена – насквозь пропыленного городка, над которым возвышалось что-то вроде ренессансного палаццо. В этом полудворце-полукрепости, в котором во время войны вишистское правительство прятало французский золотой запас от своих немецких, а потом англо-американских союзников, теперь была гостиница.

Андрей прогулялся по привокзальной площади, но обещанной машины не нашел. Народ бодро занимал места в полугрузовых микроавтобусах, но Андрей предпочел не отправляться в дальний путь на ночь глядя. Он заплатил приличную сумму за крохотную комнатку в гостинице, выспался, расстелив на кровати свою чистую рабочую форму (в сонгайских гостиницах, кроме самых дорогих, постели между постояльцами не меняют), и утром, получив микроскопический завтрак – крохотную булочку с каплей джема – отправился на стоянку автомобилей. Машины с участка так и не было, но в нужном ему направлении отправлялся автобус – проржавевший жестяной короб неизвестного производства с дырами вместо дверей и окон. Пола в автобусе не было, то есть не было совсем, была рама, колесные оси, карданный вал, лавки вдоль стен, и несколько досок, в беспорядке брошенных на раму. Будучи в числе первых пассажиров, Андрей постарался устроиться так, чтобы дышать во время движения забортным воздухом, однако шофер автобуса вскоре его заметил и пригласил в кабину рядом с собой. Шоферу было интересно узнать, что это за белый, путешествующий без машины, и вскоре выяснилось, что место, куда направляется Андрей, ему прекрасно известно, и многие люди тоже.

Впоследствии Андрей много раз сталкивался с тем, что совершенно посторонние и неведомые ему люди были прекрасно, хотя и с элементами фантазии, осведомлены о делах его предприятия и о нем лично. В обществе, лишенном газет и телевидения, вся информация передавалась в частных разговорах, как и тысячу лет назад. В этой народной информационной сети предприятие «Аура» было одним из главных ньюсмейкеров, и его дела обсуждались ежедневно во всех окрестных деревнях.

Постепенно автобус заполнился. Пасажиры расселись вдоль стен, в середине набросали каких-то мешков и корзин. Три молодых человека, исполнявшие роль стартера, столкнули автобус с места, прокатили его по площади и вскочили внутрь (в дальнейшем они делали так на каждой остановке). Мотор жутко заревел и загрохотал, автобус окутался черным дымом, задергался и тронулся.по обычной грунтовой колее, слегка подправленной грейдером. Салон снизу до уровня окон заволокло пылью, пассажиры, как куры, высунули головы в окна, и путешествие началось. Навстречу автобусу тянулись в город вереницы осликов, запряженных в двухколесные тележки, наполненные дровами. Вокруг простиралась саванна, колыхалась сухая трава высотой в человеческий рост, над которой возвышались отдельные деревья. Одни деревья покрыты свежей зеленой листвой, другие шуршат сухими листьями, третьи стоят вообще без листьев. Сразу и весна, и зима, и осень. Андрея поразили высокие деревья с черными стволами, покрытыми острыми шипами. На ветках ни одного листика, но масса цветов, огромных, ярко-алых, по форме напоминающих тюльпаны. Местами сухая трава горит, языки пламени с треском взлетают к голубому небу. Какие-то крупные птицы, широко развернув крылья, парят в восходящих потоках над огнем, некоторые, неосторожно спустившись, вспыхивают и падают вниз огненными комьями.

Местами дорога пересекала русла речек, иногда сухие, иногда с лужицами воды. Обычно рядом оказывалась деревня. Андрей, полагавший, что его уже нечем удивить, был все же поражен видом сонгайских деревень. Это были беспорядочные скопления круглых глинобитных хижин, покрытых коническими крышами из сухой травы. Конусы побольше были жилищами, поменьше – амбарами или курятниками. Грубо сколоченные двери вели внутрь хижин, окон не было вообще. В целом все сильно напоминало декорации к историческим фильмам про древних кельтов, еще не завоеванных Римом, или к фильмам жанра «фэнтези» про диких варваров. Несмотря на некоторые приметы современного мира – древний велосипед, такое же древнее, чуть ли не кремневое ружье, керосиновую лампу, электрический фонарик, радиоприемник – образ жизни здесь казался неизменным, начиная с каменного века.

Встречались некоторые следы российского влияния, например, вырезанная на стволе баобаба огромная надпись «Здесь был Вася». Впоследствии Андрей узнал, что Вася имелся в виду обобщенный, а надпись была сделана специально для фотографирования с ней. В одном месте дорога была разворочена, очевидно, застрявшей здесь тяжелой техникой. В близлежащей к этому месту деревне дети, как обычно сбежавшиеся на него смотреть, вместо обычного «Белый! Белый!» скандировала русское «Давай! Давай!».

Довольно скоро после выезда они нагнали один из тех пикапчиков, которые отправились из города накануне вечером. Он стоял без колеса, опираясь на кучу камней. Рядом, прямо в дорожной пыли, спали пассажиры. Среди них так же безмятежно лежал шофер. Он поднял голову и обменялся несколькими словами с водителем автобуса.

– Что случилось? – спросил у него Андрей.

– Ничего – ответил шофер – колесо спустило. Он послал помощника в город отремонтировать.

– А почему не поставит запасное?

– У него нет запасного.

– Почему?

– У него нет денег на запасное.

– А почему никто не пересел в автобус?

– Шофер не вернет им деньги за проезд. А платить два раза за одну поездку никто не станет.

Следующую подбитую машину они встретили часа через два. На этот раз запасное колесо было и лежало готовое рядом, но явно не было домкрата. Пассажиры приподнимали машину, подтолкнув под нее кривое бревно и подсовывая камни. Почему нет домкрата, Андрей не стал спрашивать за очевидностью ответа.

Следующий транспорт они нагнали в большой деревне, где автобус остановился на обед. Пикапчик как раз стронулся с места и осторожно проползал мимо них. Он был нагружен сверх всякой меры: кузов был забит людьми до отказа, несколько молодых людей стояли на трубе, заменяющей задний бампер, на крыше кузова была увязана высокая груда багажа, а на ней еще сверху сидели люди. Несмотря на ничтожную скорость, сооружение угрожающе раскачивалось. Андрей заметил, что переднее колесо стоит криво на оси и отчаянно вихляет. Было маловероятно, что машина уедет далеко. Так оно и оказалось. Недалеко за деревней машина стояла, упершись бампером в дорогу, а вырванное с мясом колесо лежало отдельно. Поскольку случай был явно тяжелый, довольно много пассажиров после ожесточенной перепалки с шофером забрали свой багаж и пересели в автобус. Среди них был и один раненый, свалившийся с крыши от толчка.

Вскоре они встретили последний пикап из многострадальной колонны, который успел уже добраться до конечного пункта и тронуться в обратный путь, загрузившись до самой крыши дровами. Загрузка, однако, оказалась неудачной, дрова сместились от тряски, и машина легла на бок на обочину дороги, правда, без жертв и особых повреждений.

Это путешествие оставило у Андрея несколько апокалиптическое впечатление. Казалось, он присутствует при последнем отчаянном прорыве разбитой армии из окружения, когда у экипажа боевой машины нет шансов дожить до вечера. Его удивляла только полная безмятежность остальных участников и свидетелей этой дорожной битвы. Впоследствии он понял, что день был самым обыкновенным, если учитывать особенности эксплуатации техники в Африке. Машины поступают сюда уже с выработанным ресурсом, практически даром, поскольку Европа с удовольствием избавляется от хлама. Здесь они за умеренные взятки проходят таможню и дальше ездят, пока не развалятся. Для ремонта используются детали с машин, которые уже развалились. Когда автомобиль окончательно встанет, его тоже разберут.

За всеми этими событиями стемнело, но автобус продолжал свое неуклонное движение вглубь континента. Навстречу ехал одинокий мотоциклист. К удивлению Андрея, шофер автобуса поспешно взял вправо, почти съехал с дороги и остановился. Из темноты надвинулась огромная тень. Мотоцикл оказался гигантским грузовиком с длиннейшим и высоченным кузовом и только одной (правой) работающей фарой. На этом способности Андрея удивляться были исчерпаны, и вскоре они въехали в провинциальный городок Кундугу, неподалеку от которого находился участок. Шофер притормозил возле одного из домов и сказал:

– Здесь живет ваш директор, господин Мамаду Трейта.

О том, что у предприятия имеется сонгайский директор с таким именем, Андрей слышал. Дом с садом, окруженным стеной, свободно раскинулся на большом пустыре. Над воротами, как ни странно, горела электрическая лампочка. Перед домом стояла, сгущаясь к воротам, большая толпа, человек в двести. «Праздник? Или печальное событие?» – размышлял Андрей, стоя в стороне и прикидывая, что ему теперь делать. Однако вскоре к нему подошли и спросили, кто он и откуда, он ответил, а ещё через короткое время ему передали приглашение войти в дом. Сквозь расступившуюся толпу он вошел. За воротами тарахтел под навесом советский дизельный движок. Рядом стоял зеленый «Уазик», по описанию похожий на тот, который должен был его встретить.

Мамаду Трейта оказался приветливым, высоким, худощавым мужчиной лет сорока, одетым в бубу – длинный и широкий балахон из плотной ткани глубокого синего цвета с вышивкой. Он прекрасно говорил по-русски, поскольку когда-то учился в Советском Союзе. Они начали обмен сложным сонгайским приветствием, напоминающем пинг-понг: – Как поживаете? – А вы? – А ваша семья? – А дом? – А Москва? – А Сонгвиль?…

Наконец, Мамаду спросил: «А как вы доехали?».

– Нормально, – ответил Андрей, – на автобусе.

– На автобусе? – переспросил собеседник. – А где же ваша машина?

– Машина не пришла.

– Машина… – повторил директор. Затем на его лице отчетливо отразилось воспоминание, затем смущение.

– Да… Вот эта машина должна была вас встретить. Но она, – он задумался, – нужно было отвезти больного в больницу. Очень-очень тяжелый больной. Очень. Потом немножко сломалась… Извините.

Андрей принял извинения и не стал вникать в подробности к явному удовольствию вновь повеселевшего директора.

– Вы посидите со мной. Ко мне пришло немножко людей. Я с ними поговорю, потом отвезу вас к вам домой на участок.

Господин Трейта, местный уроженец, имел в Кундугу дом, в котором жила одна из его жен с многочисленными детьми. Правда, большую часть времени он проводил в столице, где жила другая жена, тоже с многочисленными детьми. Он был назначен Министерством рудников на должность одного из директоров компании, не прекращая своей работы в министерстве. Сейчас, в момент его краткого приезда, многочисленные родственники из клана Трейта стеклись к его дому выразить почтение, напомнить о себе и попросить денег или работы. Все это сильно напоминало прием клиентов в патрицианском доме Древнего Рима.

Господин Трейта принимал посетителей, сидя на низком диванчике, окружавшем с трех сторон такой же низкий стол. Андрей пристроился в стороне, получив от застенчивой девушки напитки из стоявшего здесь же российского холодильника. Посетители впускались в дом поочередно, в соответствии со сложной иерархией знатности, родственной приближенности и личных заслуг. Все они явно жаловались на свои проблемы, бурно жестикулировали и возводили глаза к небу. Почти всегда в конце разговора хозяин опускал руку в глубокий карман бубу и вынимал оттуда несколько денежных бумажек. Он их никогда не считал, не добавлял и не убавлял, вынимая сразу сколько нужно. Как Андрей заметил, для простоты расчетов в разных карманах лежали бумажки разного достоинства. Просители принимали деньги с глубокими поклонами, в две сложенные вместе ладони. С некоторыми посетителями хозяин вел себя любезно, обнимал, провожал до порога. В других случаях он был по-отечески суров и что-то внушительно выговаривал, что посетители всегда принимали покорно, без тени возражения. Час шел за часом, но он не выглядел уставшим, даже слегка подзаряжаясь от соплеменников. Наконец, взглянув на задремавшего Андрея, он резко оборвал приток посетителей.

– Я им сказал: «Остальные пусть приходят потом. Мне нужно отвезти моего русского друга». Давайте поехали!

Они сели в «Уазик» и через полчаса извилистого движения по грунтовой дороге, почти тоннелю, где сухая трава с двух сторон смыкалась над машиной, в свете фар появились железные ворота участка. Сквозь сон Андрей еще с кем-то знакомился, пил чай, потом его проводили в один из жилых вагончиков, где он рухнул на железную кровать и заснул.

Проснулся Андрей от леденящего холода. На месте окон было вставлено два кондиционера, работавших на полную мощность, а поскольку ночью на улице было не жарко, температура в вагончике была градусов десять. В комнатке валялись засохшие нестиранные тряпки, заскорузлая обувь. Когда он пошевелился, под сеткой кровати что-то заскрежетало и залязгало. Наклонившись, он увидел под кроватью поленницу квадратных бутылок из под африканского дешевого джина, который по вкусу и последствиям напоминал плохой самогон. Еще не было шести часов, но он уже прекрасно выспался и, как только рассвело, в самом бодром настроении отправился знакомиться с участком.

ГОРНЯКИ ДРЕВНИЕ И ГОРНЯКИ СОВРЕМЕННЫЕ.

База участка представляла собой прямоугольный кусок саванны, окруженный проволочной сеткой. На жесткой красной земле стояли ряды российских вагончиков-бытовок и деревянная столовая. В производственной зоне располагались машины, мастерские и склады, пожалуй, побогаче, чем на базе артели где-нибудь в России.

Сразу после завтрака, во время которого Андрей окончательно познакомился со всеми, он отправился на полигон, который находился в нескольких километрах от базы, и где, собственно, предстояло добывать золото. Это была широкая долина ручья, густо поросшая кустарником, с протоптанными во всех направлениях тропинками. За свою жизнь Андрей видел множество таких же ручьев, и с этим он мог бы разобраться за пару дней, если бы не одно обстоятельство, заставлявшее его ходить на полигон снова и снова. Вся долина носила следы бурной человеческой деятельности, была изрыта и ископана самым немыслимым образом. Повсюду зияли круглые вертикальные колодцы, уходящие на неведомую глубину и заполненные водой. Их были сотни и тысячи, и шагать приходилось осторожно, чтобы в них не свалиться. Между ними громоздились кучи камней, отвалы, следы запруд. Сегодня здесь было тихо, пустынно, но сколько-то лет назад здесь, очевидно, шла бурная добыча золота. Впрочем, были следы и совсем свежих раскопок. К удивлению Андрея, все они располагались поблизости от разведочных линий геологов «Ауры», точнее, вокруг наиболее богатых шурфов на этих линиях. Так он бродил по зарослям часов до двух, прикидывая распорядок будущих работ, а, когда жара становилась нестерпимой, возвращался в поселок, где работа тоже в середине дня прерывалась. После обеда он садился за планы и чертежи, назавтра проверял все это на местности, и день за днем ситуация у него в голове прояснялась.

Количество золота, которое будет добыто, прямо зависит от количества переработанного грунта, а оно определяется мощностью промывочных приборов и запасами воды. Под это должно подстраиваться все остальное – люди и техника. И этого всего остального было слишком много. Под имеющиеся промывочные мощности людей на участке был явный избыток. Андрей не спешил пока создавать конфликтную ситуацию, понимая, что, когда работа начнется, все разрешится само собой.

Рабочие занимались не очень понятно чем, поскольку завоз оборудования уже закончился, а добыча еще не началась. Они занимались как бы доустройством поселка, что-то красили, ремонтировали – в основном, отбывали время. Прикидывая ежедневный расход зарплаты, Андрей мысленно хватался за голову.

В первый вечер он подошел к группе рабочих, сидящих на лавочке возле бытовок, и поздоровался. Он заметил, что рабочие были выпивши, некоторые – основательно.

– Вот еще начальник на нашу голову выискался! – отозвался один из сидящих, небритый, нестриженый и с красным лицом. – Теперь все приехали на готовое. Когда мы караваном шли, в грязи тонули, спали в кабинах, вы где все были?

– Вы пили сегодня? – спросил Андрей, как он спросил бы, и обязан был бы спросить любого рабочего, встреченного в таком виде в артели.

– Да! – с вызовом ответил краснолицый. – Имеем право. Мы белые люди. Белые! На работе мы не пьем, а в нерабочее время мы свободны!

По артельным понятиям, вся сидящая компания заслуживала немедленного увольнения «по червонцу», то есть без права на премию в конце сезона. Однако, когда Андрей познакомился с контрактами рабочих, он с удивлением увидел, что поведение в свободное время действительно было никак не регламентировано. Пока что ему пришлось оставить все, как есть, тем более, что начальника участка эта проблема особенно не беспокоила.

Начальник участка Алексей Петрович, или Алексей в советское время работал в «Зарубежстрое» на довольно крупных должностях и за границей чувствовал себя привычно и уверенно. В дорогом тропическом костюме, в хорошей «Тойоте» с шофером он сильно отличался от остальных обитателей участка. На взгляд Андрея, он относился к окружающей реальности несколько более раздражительно, чем это можно было бы ожидать при его должности.

– Африканцы, – говорил он, – это тупые грязные черные дикари. Только что слезли с дерева. Понятия ни о чем не имеют. Все по х…! У каждого одна проблема: достать чуть-чуть денег, поесть и лечь спать. Пока деньги не кончатся, не встанет. Доверить ничего нельзя. Любую технику сломают. Шофер в рейсе новую резину с машины продаст, поставит старую. Масло из двигателя сольет, продаст, зальет отработанное. Никого нельзя послать ни за какой покупкой. Деньги проест, а потом что-нибудь придумает. А их начальники! Такие же тупые животные только при власти и при деньгах. И никогда здесь ничего не изменится. Но ничего, мы покажем им, как работать. С нашей техникой, нашими специалистами мы заберем золото и уедем, а они пусть здесь остаются.

Алексей был убежден в превосходстве белой расы и, в частности, России, очень сожалел о сдаче Советским Союзом мировых позиций, был поклонником Жириновского и Саддама Хусейна и выражал надежду на скорый реванш над Америкой. С рабочими-африканцами он практически не разговаривал и вообще не сильно вникал в текущую работу участка, в основном, занимаясь контактами со столичным и региональным начальством.

– Никогда не забывай, что мы тут хозяева, – говорил он Андрею. – Мы были и останемся белой расой. У меня прямые контакты с российским послом, если надо, мы всегда получим поддержку на государственном уровне.

Главный геолог, Виктор Викторович, в возрасте за пятьдесят, был также энергичен, честолюбив и напорист. За его спиной было богатое прошлое: он руководил экспедициями, защищал диссертации, внедрял новые методики поисков золота, был близок к Ленинской премии. При всем при том он мог крепко выпить, и в этом состоянии бывал довольно агрессивен. На расспросы Андрея, отчего так мало геологических материалов имеется на площадь полигона и не рискованно ли начинать горные работы на таком основании, он ответил:

– Я видел в жизни достаточно месторождений, и могу сказать, что по всем признакам это нормальная, богатая, экономически рентабельная россыпь. Для этого копать шурфы через двадцать метров не надо. Ты знаешь, что здесь африканцы с одного шурфа добывали по двадцать пять килограммов золота? При таких показателях ручной добычи на механизированную всегда что-то останется. Тем более, как здесь вести разведку? Если какой-то шурф вскроет богатое золото, скрыть от землекопов невозможно. Завтра вокруг будет сто человек, послезавтра пятьсот, и вся зона богатого шурфа будет выбрана. Охранять бесполезно: по здешним понятиям, пока золото лежит в земле, оно ничье. Поэтому надо не углубляться в подсчеты, а выбрать все подряд, промыть и забыть. И еще одна вещь: Разведку мы запланировали. Но наш дорогой Мамаду Трейта добился у нашего руководства в Сонгвиле, что все работы идут через него. Другими словами, все деньги. Всю смету забрал к себе в карман и делает с ней, что хочет. Мы составили план шурфовки, поставили рабочих. А деньги платит он. И не тем, кто работает, а родственникам, и тем, кто к нему в дом ходит. А основную часть просто себе. Кто же после этого будет копать? Мы пожаловались в Сонгвиль, до Москвы дошло, а Теймураз Азбекович сказал: «Оставьте все как есть, только больше ему не давайте».

Лучше всего Андрей сошелся с механиком участка Николаем, сорокалетним здоровенным хохлом, тоже прибывшим сюда из старательской артели. Оба были рады знакомству. На горных работах горный мастер и механик – это как для пианиста правая и левая рука. Если они сработались, всем будет легко жить, если нет, то работа на участке будет неизбежно загублена. Николай был механик от Бога. Он умел управлять любыми машинами, понимал действие любого механизма и прибора. Любую поломку он воспринимал, как личный вызов, и не успокаивался, пока не ликвидировал ее, желательно из подручного материала, приговаривая: «С запчастями и дурак починит». Он всячески подчеркивал свое украинское происхождение, хотя говорить предпочитал по-русски. Он любил сало, украинские песни, анекдоты и перцовку. Кроме добродушных анекдотов про горилку и сало, он обожал ядовитые анекдоты про украинскую независимость. Вообще эту самую независимость он терпеть не мог, отзываясь о ней неизменно злобно, как о выдумке львовских интеллигентов, совершенно не нужной остальным.

К анекдотам Андрей привык относиться серьезно. Он рассматривал их как медицинский препарат, как прививку здравого смысла, которой нация спасается от безумия, поразившего ее власть имущих. По принципу: «Будет ли в Армении коммунизм?» – Никита Сергеевич сказал: «Коммунизм не за горами». – А мы живем за горами.

В середине девяностых, когда по телевидению гремела волна народного гнева и анафема гайдаровским реформам, Андрей считал все происходящее необходимым, видел возможность куда как худшего поворота событий и от души любил Гайдара и Чубайса. Находясь по полгода на таежном участке, он всегда по приезде домой внимательно вслушивался в анекдоты, считая их точным выражением общественного мнения, и всегда успокаивался, не встречая в них отрицания новой действительности. Теперь, слушая анекдоты Николая о «незалежности» он не мог отделаться от мысли, что история к этому вопросу еще может вернуться.

Слабым местом Николая было полное невладение другими языками, кроме братских славянских, поскольку ему приходилось руководить местными рабочими. Однако он довольно ловко объяснялся жестами, и часто бывал понимаем.

Еще на участке был доктор, которого все так и звали: «Доктор». Он был за границей не в первый раз, раньше работал где-то в Конго и Анголе. В общих разговорах он обычно держался в стороне, предпочитая слушать радио или читать книги на иностранных языках. Было видно, что работы ему хватает. По утрам он сначала разбирался с русскими больными, а потом вел прием местного населения, которое собиралось живописной толпой возле его медицинского вагончика. Войдя к нему в первый раз, Андрей обнаружил своего знакомого, краснолицего Илью, который был теперь не краснолицым, а белым с синеватым оттенком. Глаза его закатились на лоб, он стучал зубами, дрожал, стонал и произносил слабым голосом: «Доктор, помираю… до утра не доживу…». К его руке была подсоединена сложная система трубок, соединяющихся с несколькими бутылками, укрепленными наверху над кроватью.

– Вот, – сказал доктор, – рекомендую: капельница. Лечение тяжелого приступа малярии. Если не лечить, действительно дня через два помрет. Высокая температура, перегрев, закупорка капилляров мозга. Скажу, не хвастаясь: не будь меня здесь, несколько человек уже были бы на том свете.

– Неужели здесь такой нездоровый климат?

– Как везде в Африке. Почему колонизация подсахарской Африки началась всего лишь чуть более ста лет назад? Потому что появились современные медицинские средства. А до этого среднее время жизни здорового молодого европейского мужчины в Африке было четыре месяца. Малярия или желтая лихорадка. А у нас еще добавляется русский национальный характер. Категорическое нежелание беречься. Выходят по вечерам без рубашек. Спят без накомарников. Вначале, когда завозили грузы, некоторые предпочитали спать на улице, в сезон дождей, когда полно комаров. Нахватали столько плазмоидов, что малярия приобрела хроническую форму. Значит, любое ослабление организма – перегрев, усталость, пьянство – может вызвать приступ. Вот живой пример. Пока живой – он указал на тело на кровати – позавчера напился, сегодня помирает. Многих уже надо отправлять, это не работники.

– Неужели сами не понимают?

– Согласно их контрактам, время болезни оплачивается полностью. Это все, что большинство из них волнует.

– А как местные?

– Ну, те из них, кто мог умереть от малярии, давно уже умерли. Для большинства это неприятность, но не смертельная. Но лечиться, если бесплатно, ужасно любят. Видели, сколько народу ко мне на прием толпится?

Доктор подкрутил кран на одной из бутылок и продолжал:

– Сюда завезли тонну российских лекарств. Куплены по дешевке на каком-то военном складе. Если не заглядывать в срок давности, всем русским хватит на двадцать лет. Принимать местных рабочих я сам предложил. Мне без практики скучно, а отношения с населением от этого очень укрепляются. Потом Мамаду Трейта добился, чтобы это распространилось и на членов семей рабочих. А это значит – на всех местных жителей без исключения. Кому-то я помогаю, кому-то делаю вид, что помогаю, кому-то прямо говорю, что это вне моих возможностей, они все равно ужасно довольны. Зовут меня на все свои праздники и торжества, сажают рядом с вождем деревни.

Кроме доктора, на участке, к удивлению Андрея, оказалась еще целая группа специалистов: геологи, топографы, гидрологи, которые подчинялись Виктору Викторовичу и занимались какой-то работой явно за пределами полигона. Каждое утро они вместе с несколькими десятками местных рабочих набивались в кузова двух «Камазов» и куда-то отправлялись. На вопрос Андрея о природе этой деятельности Виктор Викторович ответил довольно резко:

– Вы приехали сюда заниматься полигоном, вот и занимайтесь. Эта работа с полигоном не связана, она направлена на перспективу и вас в данный момент не касается.

– Нет так нет. С тех пор Андрей беседовал с геологами только на общие темы, не нтересуясь их конкретными занятиями.

– Сонгайскую интеллигенцию, кроме Мамаду Трейта, представлял переводчик Кулибали, изучавший русский язык почему-то в Киеве. Он рассматривал свои проведенные в Советском Союзе студенческие годы как лучшее время своей жизни, часто о них вспоминал и сожалел. Все сонгайское на уровне еды, питья (в особенности), бытовых привычек и развлечений он сурово критиковал, а все советское ставил в пример. Он был крайне полезным работником, поскольку быстро и безошибочно переводил с русского языка прямо на язык племени мандинго, на котором говорило большинство сонгайцев. Это давало прямой контакт с рабочими, из которых девять десятых не знало французского.

Прошло еще несколько дней, и Андрей составил окончательный план горных работ, однако разрешение начинать добычу из центрального офиса еще не поступало. Как-то раз он беседовал с Мамаду Трейта на темы сонгайской геологии и золота, и директор предложил ему лично показать прилегающие к полигону территории. Андрей с готовностью поймал его на слове. Мамаду пытался отвертеться, но Андрей его прижал, и прогулка была назначена, хотя Андрей сам считал ее маловероятной. Однако назавтра, в субботу, Мамаду явился, одетый по-походному и даже с геологическим молотком в руках. Они сели в «Уазик» и принялись колесить по окрестной саванне. Мамаду говорил без устали. В нем чувствовался большой опыт ознакомления иностранцев со страной.

– Современный Сонгай – наследник древней Сонгайской империи, знаменитой своим богатством. В четырнадцатом веке правитель Сонгая Али Омар отправился на паломничество в Мекку. На расходы во время путешествия и на подарки халифу он привел с собой караван из восьмисот верблюдов, груженых золотом. Золота было так много, что цена на него во всем арабском мире и даже в Европе упала на несколько лет. В наших краях, в провинции Кундугу, золото добывается тысячу лет и никогда не иссякает. Оно здесь повсюду, в каждом ручье.

Действительно, в долине любого ручья виднелись отчетливые следы старательской деятельности: круглые колодцы, ямы, кучи промытой земли. Местами им попадались одиночные труженики, ожесточенно копающиеся в ямах.

– Кстати, – продолжал Мамаду, – Советский Союз очень помог сонгайским геологам. Очень. Ваши специалисты составили первую геологическую карту Сонгая, создали геологические фонды, открыли много месторождений. Во всех больших важных проблемах Советский Союз за десять лет дал Сонгаю больше помощи, чем Франция за весь колониальный период. Мы, сонгайцы, очень сожалеем, что Советский Союз демонтировал себя. Раньше русские предлагали нам: «Возьмите это от нас» и американцы предлагали: «Нет, возьмите от нас». Мы могли выбирать. Теперь остались только американцы. Они делают, что хотят, а помогают гораздо меньше. А сейчас я тебе покажу коренное месторождение – кварцевую жилу.

Андрей понимал, что когда-то эта жила как белая зазубренная крепостная стена возвышалась над землей, но сегодня на ее месте была огромная длинная яма типа противотанкового рва. На дне ямы виднелись отверстия уходящих в глубину шахт, какие-то лестницы, балки, штольни. Все очень походило на средневековый рудник из учебников по истории геологии. Жоффрей из «Анжелики и султана», не здесь ли он ли трудился?

– Здесь из одной шахты добывали по двадцать пять килограммов золота, – пояснил Мамаду, и Андрей в уме поставил минус Виктору Викторовичу, спутавшему такие простые вещи. – Шахты доходят до глубины пятьдесят метров, дальше невозможно работать без механизмов, – продолжал его гид, – а теперь я покажу тебе настоящее народное предприятие.

Они оставили машину возле глубокого ручья и углубились по тропинке в лес, проходя сквозь сладкие облака запахов вокруг разнообразно цветущих деревьев. То это было что-то вроде московских весенних мимоз, только каждый желтый шарик был величиной с шарик от настольного тенниса, то шары были красные, величиной с настоящий теннисный мяч. Некоторые деревья как бы оплетены белыми лилиями, другие покрыты оранжевыми тюльпанами. Над цветущими деревьями с низким гуденьем кружились облака пчел.

Какой-то шум стал доноситься до них, постепенно усиливаясь по мере их продвижения. Он был однообразным, но очень неровным, как бы состоящим из множества отдельных резких выкриков. Больше всего это походило на шум птичьих базаров, которые Андрею приходилось видеть на охотском побережье.

– Птицы? – спросил он. Мамаду улыбнулся и покачал головой.

– Эти места у нас зовут «женский базар». Почему, сейчас увидишь.

Они вышли на край огромной расчищенной поляны, заполненной толпой пестро одетых босых женщин. Их было здесь несколько тысяч. Все они говорили, кричали, пели, хохотали, совместно образуя тот самый шум, который теперь стал оглушительным. Все вместе создавало впечатление невероятного хаоса, но постепенно Андрей стал видеть здесь внятный порядок.

Поляна была усеяна круглыми ямами – шахтами, уходящими глубоко в землю. Заглядывать в них было примерно так же, как смотреть сверху в заводскую трубу. Возле этих ям и трудились женщины. Группами человек по пять, подбадривая себя криками, они тянули за веревки и поднимали из шахт ведра, полные мокрой глины и камней. Перекладывали эту смесь в калебасы – здоровенные тазы в форме полушара, сделанные из разрезанных пополам высушенных тыкв. Ставили их на голову и тащили к лужам с водой. Там, зайдя по колено в мутную воду, ставили калебас на дно и начинали размешивать глину руками и выбрасывать промытые камни. Постепенно на дне калебаса оставалось только немного тяжелого черного песка и золото. Теперь женщины поднимали калебас на уровень глаз, долго смотрели, споласкивали, сортировали и, наконец, смывали золото в маленькую чашку, тоже сделанную из тыквы.

– Здесь действительно одни женщины – удивился Андрей.

– Нет, мужчины здесь тоже есть, но они все там, внизу – собеседник выразительно показал пальцем под землю.

Мужчины в незначительном количестве были и на поверхности. Они сидели поодиночке под травяными навесами, откинувшись, с закрытыми глазами, тяжело дыша, как рыбы, вытащенные из воды. Лохмотья, в которые они одеты, пропитаны желтым глинистым раствором. Лица, руки, волосы и все тело покрыты той же глиной. Отдохнув, они отправлялись назад в ямы, спускались без всяких веревок, упираясь руками и ногами в углубления, вырубленные в стенках шахты.

Господина Мамаду Трейта, как оказалось, здесь тоже знали. Практически все к нему подходили, здоровались, уважительно отвечали на вопросы, по первой просьбе Андрея показывали золото в калебасах, чашках и пластиковых мешочках. Наконец, Андрей пожелал спуститься вниз, что вызвало большой энтузиазм. Ему нашли самую толстую и надежную веревку, снабдили фонариком. Обвязочный конец у него был с собой, и сделав скользящий узел, он довольно лихо съехал по веревке на дно. Снизу круглое отверстие шахты выглядело как диск луны в полнолуние. Слабые отблески света позволяли увидеть уходящее в обе стороны обширное подземелье. Широкий и высокий сводчатый туннель вел прямо, по нему можно было идти, почти не сгибаясь. Что-то вроде монастырских подвалов. Пройдя метров десять, Андрей увидел, что находится уже под следующей шахтой, все они соединялись под землей. Ровное дно коридоров было покрыто мокрой вязкой глиной, в которой нога увязала по щиколотку. В стороны от основной галереи уходили более низкие сводчатые коридоры, в которых трудились старатели. С фонариками, прикрепленными к голове, они стояли на коленях или лежали на боку, вырубая золотоносный грунт маленькими, под одну руку, молотками с острыми клювами. Почти весь молоток был деревянным, только острый железный клюв вставлялся в толстую деревянную рукоятку. Отбитый грунт насыпали в ведра, которые потом на четвереньках волокли к выходам, цепляли к веревкам для подъема наверх. Было отчетливо видно, что шахтеры стараются взять весь «спай» – тонкий слой, в котором содержится основная часть золота. Этот тонкий горизонт они выбирали почти полностью, оставляя лишь широкие колонны, чтобы лежащая над подземными коридорами многометровая толща пустой породы не обрушилась.

Когда Андрей, весь заляпанный глиной, поднялся наверх, его встретил хор приветствий. Мамаду Трейта выглядел искренне удивленным:

– Никто не верил, что ты на самом деле спустишься. Я не слышал, чтобы кто-то из белых спускался в наши народные рудники.

Они продолжали прогулку. Трейта пояснял:

– В этом году это место оказалось одним из самых удачных в Сонгае. Сюда собрались старатели из всех соседних стран.

Действительно, женщины обнаруживали удивительное разнообразие лиц, одежд, украшений и причесок. Рядом в лесу стоял обширный поселок, наскоро слепленный из веток и травы, где жила вся эта разноплеменная толпа. Под деревьями сидели плотники, вырезали из твердого дерева ручки для инструментов. Здесь же кузнецы раздували древесный уголь, ковали новые клювы для молотков и вставляли их в ручки. В другой стороне сидели скупщики золота, они выглядели как настоящие купцы из арабских сказок: в халатах, чалмах, остроносых туфлях. Перед ними стояли резные деревянные ящички, на которых возвышались медные весы замысловатой и чрезвычайно архаичной конструкции. Блеяли овцы, которых туареги из пустыни пригнали сюда на продажу, на земле рядами были разложены разнообразные товары, дым шел из-под котлов, в которых готовилась еда разных народов. Под навесами разместились кофейня, бар, был даже небольшой бордель в шалашиках, обслуживаемый вездесущими нигерийками.

Они познакомились с неприметным, средних лет, жителем ближайшей деревни, которого Мамаду назвал «начальником россыпи». Он выделял участки для работы разным бригадам, следил за порядком, разбирал конфликты, собирал небольшую дань. В руках у него был только небольшой прутик, никаких бумаг или записей. Больше на десятки километров вокруг не было никаких представителей власти или полиции. Андрей понял, что каждая бригада – несколько мужчин и несколько женщин – представляла собой экономически независимое предприятие. Эти люди копали свою отдельную шахту на свой страх и риск и самостоятельно делили между собой добытое золото. Вообще все это море людей никак административно не управлялось, их держали вместе только чисто экономические отношения. Весной, когда начнутся дожди и шахты зальет, все они мгновенно исчезнут отсюда, как стая птиц.

Андрей уже прикинул, что по объему добываемого золота эта поляна представляет собой вполне приличный по мощности прииск, причем с точки зрения горного дела вполне грамотно отрабатываемый. Он представил себе, сколько разрешательной, контрольной и административной деятельности крутилось бы вокруг такого прииска в России, сколько бумаг… И еще одна мысль не давала ему покоя. Он теперь по-новому мог оценить пейзаж, виденный им на полигоне. Было очевидно, что лет десять-двадцать назад там шумел такой же, как здесь, народный рудник. И если там работа велась по такой же системе, как и здесь, то что, собственно, осталось там для них? Он решил по возвращении обязательно обсудить все с Алексеем и Виктором Викторовичем.

Полный впечатлений от этого дня, он вернулся на участок поздно. Здесь ему передали записку от Алексея, в которой сообщалось, что он с Виктором Викторовичем уехал в Кайен по делам, а его, Андрея, оставляет на участке за старшего с обязанностью утреннего выхода на рацию. Убедившись, что все на участке в порядке, он тут же заснул.

СМЕНА ВЛАСТИ.

Он проснулся еще затемно от какого-то тихого шороха. Как будто мышь скреблась за дверью. Шорох повторился. К нему добавился тихий шепот: «Патрон! Патрон!». За дверью оказался шофер джипа, возивший Алексея, скромный и вежливый Ибрагим. Он выглядел поникшим и усталым, глаза смотрели в пол. Так же шепотом поздоровавшись, он достал из кармана рубашки скатанную в трубочку бумажку. Это был счет на какую-то покупку, на обороте которой было мелким разборчивым почерком написано: «Алексея и Виктор Викторовича арестовала полиция за драка в баре и оскорблению официального представителя правительства. Я остался здесь. Прятать деньги.».

– Спасибо. Иди отдыхай, – сказал он шоферу, а сам снова прилег, размышляя. Ясно, что прежде всего надо доложить в столицу. Непонятно, какие деньги остался прятать Кулибали, ну, это пока неважно.

Утром он вместе с Николаем прошел на рацию. Зная, что Дмитрий Алиевич часто включает ее намного раньше, для разогрева, он уже в полседьмого начал вызывать.

– Первый, первый, я второй, как слышите, прием.

Столица откликнулась сразу: «Второй, второй, слышу вас хорошо, что случилось?».

Андрей изложил ситуацию, прочел записку. В эфире наступило тяжелое молчание. Андрей добавил: «Возможно, мне нужно выехать в Кайен? Я готов».

– Ни в коем случае – сразу же ответил Алиевич. С Кайеном мы свяжемся сами. А вы немедленно, слышите, немедленно вскройте сейф Алексея. Он вам не оставил ключи? Прием.

– Нет, не оставил, прием.

– Как хотите, но вскройте. Денег там оставьте чуть-чуть. Остальное спрячьте так, чтобы никто не нашел. И чтобы вас никто не видел. Ясно? Прием.

– Ясно. Прием.

– Все. Конец связи. Немедленно выполняйте и спокойно, как обычно, работайте. Следующая связь в полдень.

Они прошли за угол, к вагончику Алексея. Быстро вынули кондиционер из оконного проема. Андрей нырнул внутрь, открыл изнутри дверь. Сейф был, к счастью, не сейф, а скорее несгораемый шкаф. Николай принес дрель и за пять минут просверлил толстым сверлом заднюю стенку у нижней полки, где хранились запасные ключи. Подцепил проволокой ключи, вытянул. Они изъяли из сейфа несколько увесистых пачек франков и долларов, упаковали в пластик. Прошли в мастерскую и засунули пачки денег в разобранный тракторный двигатель, над которым Николай сам возился, поставили на место крышку и затянули болты. Заперли мастерскую и вернулись в комнату, развели эпоксидный клей, заделали дыру в сейфе и все закрыли… Вся операция заняла минут пятнадцать, и они нормально успели к завтраку и к утреннему разводу на работу.

События начались часов в одиннадцать. Оставляя за собой густой хвост пыли, на участок въехало два джипа. Из второго стремительно выскочили несколько полицейских. Держа руки на рукоятках пистолетов у пояса и бдительно глядя по сторонам, они окружили первый джип, как бы защищая его от нападения. Из него неторопливо вышел плотный, невысокий полицейский офицер, за ним еще офицер помладше, за ним Алексей и Кулибали. На Алексее буквально не было лица: он был бледен, с синяками, с отсутствующим выражением, несфокусированным взглядом, скованными движениями. Кулибали, такой же, как всегда, с блестящими глазами и задумчиво-хитрым выражением круглого лица, представил старшего офицера как начальника полиции Кайенского региона. Все прошли в вагончик Алексея, который младший офицер открыл ключом, и сели вокруг столика. Алексей по-прежнему держался с отсутствующим видом. Андрей вынул из холодильника несколько бутылок с кока-колой, открыл каждому – неизменный ритуал уважительного разговора в Африке.

Начальник полиции заговорил вежливо, любезно, спокойно, с доброжелательными жестами. В Африке, особенно среди людей с высоким положением, не принято повышать голос, тем более кричать и размахивать руками. Каким бы острым ни был предмет разговора, тон его остается неизменно любезным. Вся жесткость позиции передается не тоном произносимых слов, а их сутью.

– Мы приехали сюда расследовать тяжелое преступление, совершенное российским гражданином господином Алексеем и господином Виктором. Вчера в баре они выпили большое количество алкоголя, что само по себе в нашей мусульманской стране крайне неуважительно. Затем господин Алексей совершал оскорбительные высказывания в адрес африканского народа, в адрес сонгайского народа и в адрес сонгайского правительства. Находившийся в ресторане господин Муса Закари не иначе, как вежливо и уважительно обратился к господину Алексею быть спокойнее. В ответ господин Алексей тяжело оскорбил господина Муса Закари, который является уважаемым человеком в городе и родственником господина губернатора региона. Хозяин бара пригласил полицию, и господин Алексей также оскорбил офицера полиции, находящегося во время службы. Он и господин Виктор произвели драку, принесли урон здоровью граждан, финансовый урон ресторану и нарушили общественный порядок. За все это они были арестованы, провели ночь в полиции и теперь будут судимы сонгайским уголовным судом для справедливого наказания. В настоящее время, – не допускающим возражения тоном добавил он, – мы должны произвести необходимые действия по расследованию.

Младший офицер достал из кармана связку ключей и показал ее Алексею. Тот еле заметно указал пальцем на сейфовый ключ, и Андрей заметил, что рука его дрожит. Офицер показал взглядом на стоявший здесь же сейф, и снова Алексей еле заметно кивнул. Начальник полиции подошел к сейфу, открыл его, первым делом вынул деньги – тысячи полторы долларов в местных франках, которые Андрей с Николаем решили оставить, потом внимательно осмотрел все остальное. В основном, в сейфе были документы на технику и паспорта рабочих. Начальник вынул из сейфа несколько случайных бумажек – какие-то списки, положил их на столик, положил сверху деньги и еще сверху опять бумажки. Затем, оставив ключи в скважине, сел в кресло и задумался, постукивая пальцами по столу.

Когда деньги появились из сейфа, взгляд Алексея на минуту приобрел осмысленность. Он взглянул на деньги, потом в сейф, потом на Андрея, и глаза его вновь потухли. Андрей решил попробовать перехватить инициативу. От имени компании и от имени российских граждан он принес извинения за инцидент, заверил, что все россияне горячо уважают сонгайский народ и его правительство, и выразил надежду, что инцидент может быть улажен.

Эту довольно короткую речь Кулибали переводил во много раз дольше, применяя длинные, выразительные, сложно построенные фразы. Слушая перевод, оба офицера несколько раз энергично кивали, выражая согласие, а лицо старшего слегка просветлело. Он ответил еще более длинной речью, которую пришлось переводить в несколько приемов. После нескольких комплиментов в адрес России и Андрея лично он сообщил, что случай настолько тяжелый, что избежать депортации виновных из страны не удастся ни при каких обстоятельствах, но можно попытаться избежать длительного срока тюремного заключения, удовлетворив всех пострадавших. К пострадавшим относились Муса Закари, губернатор, хозяин бара, полицейские, он сам, которому пришлось заниматься этим делом всю ночь и свой выходной день, и население Кайена, которое крайне возмущено и находится на грани антироссийских демонстраций. Придется также отправлять деньги в столицу, поскольку происшествие обязательно дойдет до правительства, а, возможно, и до президента страны. Но, поскольку он сам лично займется урегулированием этого дела, удастся ограничиться небольшой суммой в тридцать миллионов франков.

Про себя Андрей удивился точности попадания. Тридцать миллионов франков, примерно соответствующих пятидесяти тысячам долларов, было как раз столько, сколько они утром вынули из сейфа. Он не очень понимал, как поступить. После приезда полиции он послал шофера привезти Мамаду Трейта, и шофер только что вернулся и сообщил, что господин Мамаду уехал по делам в отдаленную деревню. К счастью, наступило время радиосеанса. Алиеич был настроен решительно:

– Сколько вы оставили в сейфе? Миллион? Вот это и отдайте. Больше у тебя нет. Тебя в тюрьму не сажают. А Алексею я сам помогу. Сколько я ему говорил: «Не хами. Не пей на людях. Будь аккуратнее с языком». Вот пусть теперь посидит, подумает.

– А кто приедет руководить участком?

– Тебя назначили, вот ты и руководи. У меня здесь полно дел.

– Когда можно начинать горные работы?

– В понедельник у нас последнее согласование компенсаций за сельхозугодья. Во вторник начинай.

– Алиевич имел в виду несколько огородов и рисовых полей, разбросанных между отвалами на полигоне, за уничтожение которых по закону полагалось платить компенсацию.

После длительной пустопорожней дискуссии типа: я не оспариваю сумму в тридцать миллионов, но у нас на участке есть только один, начальник полиции, наконец, засунул «заработанный» миллион в карман и, пообедав в столовой участка, уехал, забрав с собой узника. Андрей сам собрал вещи Алексея, сунул ему в руки чемодан. Алексей так и не пришел в себя. Только, когда Андрей сказал ему, что Алиевич обещал его вытащить, кивнул в ответ. О судьбе Виктор Викторовича речь отдельно не заходила. Из спасенных денег Андрей счел нужным щедро наградить верного Кулибали. Тот воспринял награду как должное, но было видно, что он доволен.

Наутро, согласовав по рации вопрос с Алиевичем, Андрей объявил выходной день и провел общее собрание российских специалистов. Николая он посадил в президиум. Под мертвое молчание слушателей он в подробностях поведал о судьбе Алексея и Виктор Викторовича, затем предоставил слово доктору. Доктор зачитал свою докладную записку руководству компании, которую Андрей вчера ему продиктовал. В записке сообщалось, что ряду работников компании угрожает приобретение малярии в хронической форме, что в дальнейшем может привести к инвалидности и даже смерти, что он, доктор, не может принять на себя ответственности за дальнейшее пребывание в Сонгае специалистов имярек (список) и рекомендует руководству компании немедленно отправить их в Россию, пока они еще живы и здоровы. Затем Андрей зачитал приказ по компании о том, что на основании докладной записки врача компании в целях сохранения здоровья и жизни специалистов имярек (список) данные специалисты подлежат немедленной отправке в Россию с выплатой окончательного расчета в городе Сонгвиле.

Собрание вновь молчало. Список, куда попали все пьяницы и все малярийщики (в основном, одни и те же лица) возглавляли личные знакомые Алексея. Осознав, что они остались без всякой защиты, они даже не пикнули. Краснолицый Илья, борец за народные права, тоже никак не высказался. Казалось, он выглядел даже слегка довольным. Андрей тут же отправил всех собираться и сдавать имущество. С ними ушел и Николай – проследить, чтобы никто не прихватил набор ключей или электродрель на память.

Оставшихся ждал новый удар. Вновь выступил доктор, теперь он своими словами популярно объяснил связь между пьянством и малярией. Затем Андрей добавил:

– Поскольку мы находимся за границей, пьянство и нарушение дисциплины, даже совершенные в нерабочее время, ведут к тяжелым последствиям. Как это происходит, вы только что видели. Поэтому компания включает в контракты дополнения об ответственности в равной степени за нарушения в рабочее и нерабочее время. Дополнение лежит на столе. Прошу всех подписать. Кто не согласен, тоже уезжает сегодня.

Хотя ошарашенный народ снова без звука все подписал, Андрей хорошо знал, что русское пьянство не такая вещь, которую можно истребить одним ударом. Однако случай помог ему добить врага окончательно. На следующий день после отъезда больных к нему пришел посетитель – владелец бара, расположенного в ближайшей деревне в полукилометре от участка. Предприимчивый городской житель открыл этот бар, поняв, что в лице русских рабочих будет иметь постоянную клиентуру. Он состоял из обычной круглой крестьянской хижины, где хранились запасы пива и дешевого джина, и двора с несколькими грубо вырубленными столиками и стульями. Хозяин явно наладил подпольный канал связи с участковым поваром (сонгайцем) для снабжения бара льдом, поскольку электричество и холодильники были только на участке. Это заведение давно уже сидело в печенках у Николая, обоснованно полагавшего, что расплата здесь велась не только деньгами, но и канистрами с бензином, аккумуляторами и другими полезными в хозяйстве вещами.

Хозяин, выглядевший чрезвычайно взволнованно, привел с собой для солидности полицейского из городка, молодого парня, по-видимому, родственника. Тот, впрочем, вел себя равнодушно и в разговор не вмешивался. Неизменный Кулибали начал переводить речь, которую хозяин произносил дрожащим голосом.

– Я содержу бар, где отдыхают ваши работники. Всем очень хорошо, все очень довольны. Я тоже имею мою коммерцию.Русские мне очень нравятся. Очень добрые и хорошие люди. Особенно господин Илья. Очень добрый и хороший человек. Часто всех угощает. Так и говорит: «Угощаю пивом всех, кто здесь есть.» И всегда платит. Всегда. Иногда бывает немножко сердитый. Немножко громко говорит. Бьет бутылки. Но потом всегда-всегда платит. И другие тоже. Я слышал, что господин Илья уехал и другие тоже?

– Да, – подтвердил Андрей, – уехал.

– И они не вернутся?

– Нет, они не вернутся.

Казалось, он нанес почтенному человеку удар ножом. Тот, схватившись за живот,со стоном скорчился в кресле. Потом поднял голову и вдруг перешел на французский: «Се импосибль! Это невозможно! А кто мне заплатит мои деньги? Я должен платить за пиво, в Кайене, мой кредит.».

– Какие деньги? – не понял Андрей.

Хозяин вынул из подмышки здоровенную книгу в коленкоровом переплете, что-то вроде гроссбуха. Таковым она в действительности и оказалась, в раскрытом виде заняв полстола. На разлинованных страницах было что-то написано по – арабски и почему-то красными чернилами. Против каждой строчки стояла подпись Ильи, так что его подписи образовывали на страницах целые столбики. Были здесь и другие русские подписи, но поменьше.

Только теперь Андрей понял, что добрый Илья угощал своих друзей в кредит. Хозяин с готовностью представил ему полный список долгов, опять-таки по арабски. Добрый Илья был должен эдак дысячи две с половиной долларов, примерно половину заработанного тяжким трудом за пять месяцев, остальные поменьше – кто сотню, кто две. Андрей понял, что этой плодотворной ситуацией следует воспользоваться. Он посоветовался по рации с Алиевичем. Тот ответил:

– Суммы, конечно, завышены, но этот Илья с компанией меня уже достал. Только утром явились с поезда и уже пьяные, и уже хамят. Это они зря со мной. Я им скажу, что поступило заявление из полиции. Расчета они не получат, пока вопрос не решится. Кто хочет, напишет заявление о вычете из зарплаты, кто не согласен, поедет назад за свой счет разбираться. А ты потом этому духанщику заплатишь.

Через пару дней Андрей в присутствии специально приглашенного сына вождя деревни (сам вождь был абсолютно дряхлый старик, а всеми делами деревни заправлял его крепкий сын) продиктовал хозяину бара свои условия: Долги будут выплачены. Бар будет немедленно закрыт и не будет возникать вновь в пределах досягаемости от участка. Любая подпольная продажа алкоголя русским рабочим будет навсегда прекращена.

Было видно, что хозяин никак не ожидал такого счастливого исхода. Все условия были с готовностью приняты. Бар немедленно исчез, и алкогольные проблемы перестали быть актуальными на участке.

Оставалось еще разобраться с непонятной группой геологов. Чувствуя ситуацию, они сами проявили инициативу. К Андрею пришел их неформальный лидер, Евгений Петрович, специалист по золотым россыпям, проведший большую часть из своих пятидесяти лет в экспедициях в Сибири. Он был типичным геологом-шестидесятником: носил бороду под Хемингуэя, играл на гитаре, резал из дерева африканские маски, по общему мнению, не хуже тех, что продавались на рынке в Сонгвиле. Он единственный слегка освоил язык мандинго и составил «Карманный сонгайско-русский геологический словарь». Еще он с коллегами возвел на участке русскую баню и парился там в самую жару, что вызывало ужас у местных рабочих. Вскоре, однако, выяснилось, что в ночной прохладе в прогретую баню неудержимо стремятся кобры, и охотников париться не стало. Евгений Петрович поведал ему следующую историю:

Местный богач и магнат Муса Бубакар официально владел одной из здешних золотых россыпей. Владение имело статус «народного рудника» – местной юридической формы, позволяющей обойтись минимумом формальностей и налогов. Авторитета хозяина хватало, чтобы неорганизованные старатели держались от россыпи в стороне. Свое состояние Муса сколотил на торговле золотом – скупке его у старателей и перепродаже в Сонгвиле – и еще на транспортировке грузов из Верхней Гвинеи. У него имелся парк из нескольких здоровенных грузовиков, и, по мнению Евгения, он был очень не чужд контробандных операций.

Так вот, каким-то образом Муса Бубакар встретился с Виктором Викторовичем и они подписали контракт, согласно которому «Аура» за весьма значительную сумму денег производит разведку бубакаровской россыпи. Под эту работу Виктор Викторович вызвал из России группу специалистов, в основном, своих давних знакомых, пообещав каждому щедрую зарплату. Разведка действительно подтвердила существование промышленной россыпи, хотя и не баснословно богатой, работы в настоящий момент были практически выполнены, оставалось написать окончательный отчет. Теперь, потеряв своего хозяина, коллектив исполнителей обратился к оставшемуся начальству для подтверждения своего статуса и, главным образом, своей зарплаты. Подписанные Виктор Викторовичем привлекательные оклады были начислены, но не выплачены, если не считать небольших авансов. Таким образом, дело прояснилось. Непонятно было только, зачем Виктор Викторович напускал вокруг столько тумана. Андрей для порядка доложил обо всем в столицу, однако реакция Алиевича оказалась на удивление резкой: «Какой такой контракт? Какой Мусабакар? Все специалисты прибыли для разведки нашей россыпи! Где Виктор Викторович? Ты с этим делом разберись.».

Прямо назавтра на участок прибыл сам Муса Бубакар. Он был большой, толстый, бородатый, в просторном дорогом бубу и круглой шапочке вроде фески, добродушный, любезный и улыбающийся. Как первый богач здешнего округа, он прибыл на неплохом джипе с шофером и несколькими слугами, которые внесли за ним сумку с напитками и какой-то снедью, вроде орешков и восточного печенья. После пинг-понга приветствий Муса деликатно поинтересовался, где Виктор Викторович. Увы – Андрей этого и сам не знал. Из тюрьмы он освободился самостоятельно.

– С моей помощью, – с достоинством подтвердил Муса, – но ни в столицу, ни на участок больше не явился. Кулибали сообщал, что местные жители видели его едущим на автобусе в сторону границы с Верхней Гвинеей. «Да, – печально подтвердил Бубакар, – у меня тоже есть такие сведения.».

По просьбе Андрея, гость с готовностью показал ему контракт, в котором содержались обязательства разведать месторождение с промышленными запасами не менее трех тонн, с одной стороны, и выплатить за эту работу сумму, эквивалентную шестистам тысячам долларов, с другой стороны. С российской стороны, однако, фигурировала вовсе не «Аура», а неведомая «Русско-Африканская геологоразведочная компания», зарегистрированная в Кайене, с Виктор Викторовичем в должности президента, чья подпись и находилась под контрактом. Более того, из предъявленных банковских документов следовало, что тысяч пятьсот Бубакаром в общей сложности уже переведено.

На вопрос Андрея, понимает ли Бубакар, что у него контракт вовсе не с «Аурой», куда он сейчас пришел в гости, Бубакар ответил, что да, понимает, и добавил, что Виктор Викторович его глубоко разочаровал. На вопрос, не знает ли он о судьбе денег в банке, Муса ответил, что в банке у него есть друзья, сообщившие ему, что деньги частично сняты наличными, а частично переведены в другую страну. Затем Муса поведал ему всю историю со своей стороны. Он познакомился с Виктор Викторовичем полгода назад и предложил ему посмотреть площадь, которую мог бы приобрести. Тот посмотрел и сказал, что здесь, по всей видимости, лежит хорошая россыпь с запасами до пяти тонн, то есть до пятидесяти миллионов долларов, и что он мог бы ее разведать. Он добавил, что сам бы мог найти в России деньги, спроектировать и организовать добычу, и все это всего лишь за шестьдесят процентов, тогда у Мусы останется сорок. Только, добавил Виктор Викторович, у него есть условие: он зарегистрирует свою собственную компанию, куда и нужно будет переводить деньги. С «Аурой» он расплатится сам. Как раз в это время на участок «Ауры» стало приходить оборудование – баснословное богатство по африканским понятиям – что подтверждало серьезность предложения. Бубакар подумал-подумал и решил рискнуть.

Теперь ситуация была простой и ясной. Запинаясь и смущаясь (он стеснялся всякий раз, когда ему в жизни приходилось кого-то разоблачать), Андрей должил ситуацию по радио. Через два дня на заброшенную взлетную полосу, оставшуюся возле Кундугу от канадской концессии, сел четырехместный самолетик с надписью на борту «Эйр Кайен», и из него вылез Алиевич. Он снова расспросил Андрея, встретился с Мусой Бубакаром, поговорил с геологами. Все подтвердилось. Андрей за это время познакомился с материалами честно выполненной разведки и убедился, что пятью тоннами здесь и не пахло. Было килограмм семьсот и то надо было очень постараться, чтобы добыть их с прибылью.

– Значит, так – подвел итог Алиевич. – Знал Алексей или не знал – неважно. Теймураз его в Москве найдет, сам спросит. Расходы несла одна компания, доход получала другая. Отчет, ты говоришь, почти готов? Значит, надо закончить и передать заказчику. Не хватало нам еще иметь Бубакара врагом. Последние сто тысяч с него требовать нет смысла – он их все равно не отдаст, получив семьсот кило вместо пяти тонн. Расходы уже списаны, солярка сожжена, зарплата сонгайским рабочим отдана. Об этом придется забыть. А вот зарплата русских специалистов еще не выплачена, и это вопрос. Больше ста тысяч долларов. Кстати, кто из них тебе здесь будет нужен? Забирай.

– Для окончания отчета достаточно одного геолога. Он же будет и полигоном заниматься.

Вечером созвали собрание специалисов. Речь держал Алиевич:

– Ваш бывший начальник, господин (прозвучала фамилия Виктор Викторовича) совершил служебное преступление. Он провел за счет компании подрядные работы, которые скрыл от руководства компании. С вами, исполнителями этих работ, он заключил контракты, не имея на это полномочий. Полученные деньги он похитил и с ними скрылся. Вам он не заплатил. Фактически, он скрылся с вашей зарплатой. Если компании с вами расплачиваться, то непонятно, из каких средств, с учетом еще выплаты сонгайских налогов на вашу зарплату. Что будем делать?

В отличие от молчаливых рабочих несколько дней назад, реакция технической интеллигенции была бурной, истеричной и многословной. Проклинали начальника, обвиняли друг друга в легкомыслии, поминутно отклоняясь от темы. Помалкивал только Евгений Петрович, уже получивший предложение остаться на участке и получивший подтверждение начисленной зарплаты. Постепенно в шуме и криках выработалась позиция, которую озвучил топограф, невысокий блондин с тихим голосом:

– То, что совершил Виктор Викторович, это прискорбно, и мы всей душой желаем компании его найти и вернуть свои деньги. Но мы здесь совершенно ни при чем. Мы были вызваны на работу в компанию. Мы заключили контракты с компанией. Мы живем на базе компании. Мы выполняем работу, которую нам поручила компания. Кстати, всю разведку на полигоне сделали тоже мы. Откуда нам знать, что в руководстве компании кто-то что-то украл? Для нас Виктор Викторович был начальником, для вас – подчиненным. Вы и должны были его контролировать. Мы свою работу сделали, мы требуем свою зарплату. Пока не получим, с участка не уедем.

– Теперь я сообщу вам позицию хозяина компании Теймураза Магомедовича, – снова взял слово Алиевич. – Он понимает, что вы не виноваты. Так же, как и он не виноват. Мы все оказались жертвой одного и того же жулика. Будет справедливо, если каждый возьмет на себя часть потерь. Формально ваши контракты недействительны. Их подписал человек, на то не уполномоченный. На них стоит печать не компании, а участка Кундугу, то есть это все фикция. Но он по-человечески вас понимает. Он вам предлагает половину того, что вам было обещано. Не полторы тысячи в месяц, например, а семьсот пятьдесят. Для сегодняшней России это все равно очень хорошо, плюс питание и авибилеты. Кто согласен, завтра едет в Сонгвиль, получает деньги и улетает домой. Кто не согласен – найдите вашего бывшего начальника и требуйте с него.

После еще множества разговоров на повышенных тонах всем стало ясно, что это еще не самый плохой из возможных исходов. Собрание еще шумело, но уже выдыхалось, и было ясно, что предложение будет с проклятиями, но принято. Алиевич уехал, сказав Андрею, что работы на полигоне можно начинать и что Теймураз крепко на него надеется.

Эти первые дни после вхождения во власть принесли Андрею множество разнообразных проблем и разнообразных посетителей, ссылающихся на какие-то договоренности с прежним начальством. Часто единственным свидетелем, который мог опровергнуть или подтвердить претензии просителей был Кулибали, в результате ставший среди местного населения влиятельной личностью. Явилось, например, два умельца, заявившие, что они по поручению Виктор Викторовича уже четыре месяца ремонтируют бульдозер и нуждаются в своей законной зарплате и в оплате расходов на инструменты. Действительно, в саванне со времен канадской концессии валялся железный остов с которого было снято все, что возможно было унести. Местные кузнецы любили прекрасную легированную сталь, из которой получались замечательные лемехи для плугов. Запрошенный Николай заявил, что все это чушь, что он эти обломки прекрасно знает и восстанавливать там нечего. Умельцы, которых попросили показать результаты их огромной работы, указали на несколько бессмысленных следов напильника на шестеренках, что было даже не смешно. Умельцам было решительно отказано, и они отправились восвояси, туманно угрожая полицией и трудовой инспекцией.

Внезапно прибыл с визитом один из самых могущественных людей в Кайене – начальник кайенской таможни (Кайенский округ граничил сразу с тремя соседними странами), молодой человек с печальной биографией. Омар Сегу, сын одного из высокопоставленных чиновников Сонгвиля, был предназначен судьбой к блестящей правительственной карьере. Он закончил факультет управления и администрации в Сорбонне и вернулся на родину, чтобы принять подходящий пост. Но, к ужасу его семьи, оказалось, что в Париже он приобрел пагубную привычку употреблять алкоголь, точнее пиво (во Франции пьют не только вино). По российским понятиям, он вообще числился бы трезвенником, но в Сонгае пьяница – это тот, кто пьет пиво, а употребление вина или, не дай Бог, водки вообще находится за гранью добра и зла. Семья отправила его в Кайен, подальше от позора, на должность начальника таможни, позволяющую, по крайней мере, обеспечить себя на всю жизнь. Сейчас он явился на участок с печальным и озабоченным видом и объявил, что прибыл по чрезвычайному делу, доставая из сделанного из крокодиловой кожи портфеля папку с этим самым делом. Когда обмен приветствиями закончился, он заговорил суровым внушительным голосом:

– Ваша компания имеет право на свободный от налогов ввоз оборудования для рудника без права продажи. Однако, нарушая сонгайские законы, вы ввезли товары для продажи. Так ваш директор господин Алексей продал в Кайене в нарушение закона алюминиевую посуду на сумму в сто миллионов франков и не уплатил положенных таможенных налогов. Поэтому ваша компания должна уплатить кайенской таможне пошлину в размере сто миллионов франков и заплатить штраф за нарушение закона в размере сто миллионов франков. Всего вы должны немедленно заплатить двести миллионов франков или имущество вашей компании будет арестовано и продано.

Историю с алюминиевой посудой Андрей знал. О возможности скандала его предупредил Алиевич, а подробности он слышал еще в Сонгвиле от Леонтия:

– Когда Алексей впервые приехал знакомиться с Сонгаем, – рассказывал Леонтий – еще до всего, он зашел на рынок и спросил, сколько стоит алюминиевая миска. Он получил ответ, по сравнению с которым цена на алюминий в России в тот момент равнялась просто нулю, и в то же мгновение в его голове сложился полный бизнес-план. Впоследствии при завозе оборудования он загнал сюда целый контейнер этой посуды. Он не учел только нескольких обстоятельств. Если бы он на рынке поторговался, как сделал бы любой местный покупатель, цена упала бы вдвое. Оптовая цена в стране еще как минимум вдвое ниже, поскольку торговцы не работают меньше, чем за сто процентов. Весь товар завозится в страну беспошлинно, за взятки таможне, однако при условии, что завозят сами сонгайцы. И последнее – рынок в стране очень бедный и малоемкий. Один лишний грузовик посуды нарушает рыночное равновесие и обрушивает цены. Так что доход может оказаться примерно в десять раз ниже предварительных подсчетов. Так у Алексея и получилось. В какой-то момент финансовых трудностей он продал товар и даже не покрыл затраченных денег, зато приобрел массу неприятностей.

Сейчас Андрей не стал вникать в сложности сонгайских таможенных законов. Он накрыл стол у себя в кабинете (пиво к тому времени уже стало холодным), распорядился накормить шофера. Через несколько часов захмелевший добродушный Омар согласился, что да, этот вопрос следует решать не на участке, а подождать приезда директора из столицы, да, он подождет. Кулибали тоже очень хорошо набрался, почти как в Киеве.

ТОЛЬКО ПРОИЗВОДСТВО.

За всей этой возней Андрей ни на минуту не забывал, что надо начинать работу на полигоне. И, наконец, великий день настал. На полигоне были расставлены вешки и знаки – что, куда и откуда копать. Андрей в очередной раз проинструктировал бульдозеристов, сам как полководец устроился на склоне долины вместе с Николаем. Известия о событиях достигли деревни, и скоро оба склона долины покрылись зрителями. Пейзаж стал напоминать стадион, только внизу вместо футболистов передвигались бульдозеры. В прошлом Андрею много раз приходилось начинать работы на новом месте, и всегда все было спокойно. Опытные бульдозеристы сами знали, что надо делать, аккуратно снимали грунт там, где показывали одни знаки, и складывали его там, где указывали другие.

Сегодня с самого начала все пошло не так. Началось с того, что бульдозеристы по совету местных жителей подожгли сухую траву, которая стояла на полигоне стеной. Немедленно неизвестно откуда взявшийся ветер раздул пламя, отовсюду поднялись к небу столбы огня. Происходящее стало напоминать съемку киноэпопеи «Освобождение.Огненная дуга».Во всяком случае, зрительный зал был в полном восторге. К огню и дыму прибавились облака пыли от сухой земли, вспарываемой ножами бульдозеров. Бульдозеристы старались поддерживать запланированный порядок, но Андрей понимал, как трудно им ориентироваться в облаках дыма и пыли. Заботливо расставленные им знаки были уже почти все сбиты неуклюжими машинами. Из-за того, что грунт оказался в одних местах тверже, в других мягче, возникли непредусмотренные ямы и траншеи.

Происходящее стало все больше напоминать хаос. Кончилось все тем, что огромный Т-500 въехал, куда ему совсем не полагалось, в маленькое болотце и завяз. За дело взялся Николай. Огромный бульдозер приподнимался, выжимаясь на своих гидравлических упорах, пока ему под гусеницы сыпали грунт. Потом сделали из поваленного дерева подобие огромного ярма, в него впряглись четыре бульдозера поменьше, напоминая квадригу на фронтоне Большого театра, а еще два подталкивали гиганта сзади, пока, наконец, под восторженные вопли зрителей упряжка не выкатилась из болота. Так прошел первый день.

Назавтра Андрей сменил тактику. Количество машин он сократил до контролируемой величины и отодвинул их друг от друга. Сам он встал, как гвоздь, посреди полигона, показывая каждому бульдозеру, откуда и куда тот должен толкать грунт, и преодолевая возмущенные крики: «Мы, что, сами не знаем? Мы, что, дети?» Даже когда все шло нормально, он продолжал стоять на полигоне, избегая заходить в тень от деревьев и только выбирая места, куда поменьше несло пыли. Бульдозеристы, находящиеся в самом центре облаков пыли, между горячим мотором и пылающим солнцем, были лишены даже такой возможности. Постепенно все вошло в колею. Работа на мягком и сухом грунте шла быстро, и приходилось уже посматривать, чтобы машинисты не переусердствовали.

Золотые россыпи во всем мире устроены примерно одинаково и состоят из трех частей. Сверху обычно лежит слой пустых пород, в России называемый «торфа» (вовсе не торф, обычно это глина и песок), в котором нет золота. Ниже лежат слой «песков» (опять же не песок, чаще всего это речная галька), в которым и содержится золото. Под песками лежит «плотик», он же коренная, он же скальная порода, которая продолжается дальше уже до центра Земли. Африканцы, работающие вручную, проходят сквозь торфа своими колодцами-шахтами, пески поднимают наверх и промывают. При работе машинами торфа обычно убирают, расталкивают в стороны или увозят и, когда пески оказываются открытыми, их спокойно промывают, пропуская через промывочные приборы. На уборке торфов нужно всегда зорко смотреть, чтобы вместе с торфами в отвал не попали и пески вместе с золотом. Уже на третий день африканский рабочий прибежал к Андрею и, показывая пальцем на один из бульдозеров, всё повторял: «Нара! Нара!» Это означало, что бульдозер уже дошел до самого богатого золотом тонкого слоя на границе между песками и плотиком, слоя, который русские старатели называли «спай». Это означало также, что работу здесь следует остановить, иначе золото будет выброшено.

– Мне сказали снимать все до четырех метров, – недовольно хмурился бульдозерист, – а здесь и трех нет.

– Ты видишь, что все? Уже пески. Везде, где до этой зеленой глины дойдешь, останавливайся, дальше не рой.

Вскоре выяснилось, что пласт песков, который в сибирских речках обычно лежит плоско и равномерно, здесь горбился под землей причудливыми холмами и ямами, а местами и вообще отсутствовал. Бульдозеристы, большинство из которых не имело опыта золотодобычи – и где только таких набрали? – вообще не понимали, чего от них требуется. Они хотели с утра иметь ясное задание – откуда, куда и сколько, а вместо этого им говорили: как дойдешь до этого пестренького, так стой, хотя из кабины пестренькое от серенького отличить было никак нельзя.

Значительно большее взаимопонимание, как ни странно, Андрей нашел среди местных жителей. В основном, это были старатели, стихийные горняки и геологи, прекрасно знающие здешние россыпи. Сейчас на разрытом полигоне они могли при дневном свете и на огромной площади видеть то, что раньше видели только в своих узких норах при свете карманного фонарика, и это вызывало их неудержимый интерес. Они группами ходили по полигону, подальше от работающих машин, оживленно обсуждая увиденное. Андрею было очень интересно с ними разговаривать, и он узнавал массу профессионально полезных вещей. Довольно быстро они поняли смысл работы и вполне квалифицированно о ней высказывались, страшно переживая, если где-то пески с золотом улетали в отвал. Андрей даже попытался использовать некоторых из них для того, чтобы на ходу показывать бульдозеристам, что делать, но натолкнулся на яростное сопротивление русских бульдозеристов: «Теперь все черные будут нами командовать? Скоро мы им будем сапоги чистить?» Тем временем котлован неуклонно углублялся и скоро достиг заданной глубины на основной продуктивной площади.

Андрей как раз стоял и смотрел на один из бульдозеров, как тот внезапно исчез, а на его месте взметнулся к небу черный фонтан, как если бы бульдозер наехал на мину. Когда Андрей добежал к месту происшествия, он увидел, что машинист, целый и невредимый, сидит в кабине, а сама кабина торчит из ямы, заполненной мутной волнующейся водой. Все стало ясно – углубляясь, бульдозер оказался на крыше одной из подземных галерей, на своде тех самых «монастырских подвалов», подобные которым Андрей недавно видел изнутри. Свод не выдержал, и кусок потолка вместе с машиной ухнул в заполненную водой галерею, так что фонтан воды выглядел, как взрыв. Работа на полигоне вновь осложнилась – проваливаться в глубокие ямы не было полезно ни для технического состояния машин, ни для здоровья водителей. Пришлось снова менять тактику, подрезать эти изрытые поля с краев, постепенно обрушивая и придавливая. При этом масса пустой глины неизбежно проваливалась внутрь галерей, смешиваясь с золотоносными песками. В будущем пески, оставшиеся в стенках и колоннах галерей придется подавать на промывку вместе с провалившейся глиной, и разделить их было никак нельзя.

Да и сколько их оставалось, этих песков? Андрей хорошо знал, что золото содержится в них неравномерно, где-то больше, где-то меньше, и африканские старатели хорошо отличают на глаз богатые участки от бедных. Много раз на глазах Андрея они тыкали пальцем и говорили: «Здесь есть золото», а потом, показывая на такой же с первого взгляда грунт, говорили: «А здесь нет!» Взятые на промывку пробы неизменно показывали, что они правы. Очевидно, то же самое делали их предшественники под землей – брали не все, что придется, а то, что повкуснее, оставляя то, что похуже, поскольку все равно надо было что-то оставлять, чтобы потолки не обрушились. Так что по объему пески были взяты процентов на пятьдесят, а по золоту, может, и на все девяносто. Это опрокидывало всю разведку, все расчеты и всю экономику. Правда, в некоторых местах старатели почти не тронули пласт, но потому и не тронули, что в этих местах он был тонок и беден. Андрей доложил новости в столицу и получил стандартный ответ: работайте, как запланировано, и посмотрим, что получится.

Наконец, пришел день начала промывки, день, в артелях всегда волнующий и праздничный. Смотреть на сам процесс промывки всегда интересно. Мощная струя воды на столе промывает кучу песков, которую услужливо подает бульдозер, размытый грунт с урчанием всасывается в отверстия стола и потом шумным водопадом вытекает с другой стороны, оставляя кусочки золота на ковриках прибора. Первый день промывки на участке отбоя нет от желающих подержать тяжелую рукоятку монитора, направить струю, куда требуется. А на следующее утро начинается веселый азарт съемки золота с прибора. Обработка, взвешивание, и вот на доске в столовой пишется цифра дневной добычи. Все довольны – пришло время возмещения за труды…

Здесь, в африканской саванне все пошло совсем иначе. Точнее, не все. Что касается работы, все было в порядке. За пару недель они с Николаем сумели добиься объемов промывки, которые было бы не стыдно показать в любой артели. А вот золота с прибора снимали раз в пять меньше, чем планировалось, да и то, честно говоря, брали неизвестно откуда, настолько бедной была смесь, подаваемая на приборы. Андрей всячески старался ее очистить, отделить по возможности от мусора, иногда это удавалось и тогда съемки росли, но все равно оставались далекими от желаемых.

Одна проблема, непростая для России, в Сонгае решилась на удивление просто – проблема превращения золота в деньги. Как только деньги требовались, на участок въезжал мотоцикл с местными торговцами золотом, отцом и сыном. Сын сидел за рулем, у отца на спине висела тульская одностволка, а под мышкой он держал деревянный ящик с весами. В карманах их просторных бубу находилась любая требуемая сумма. А продавать приходилось практически всю добычу: зарплата сонгайцев и русских, горючее и смазка, питание, метные платежи и всплывающие старые долги съедали все, а, если что-то оставалось, прилетал Алиевич и забирал. Не было речи о накоплениях на ремонт изнашиваемой техники и тем более о погашении начальных расходов на добычу.

– Зачем мы работаем – говорил Андрей Алиевичу – мы тратим больше, чем получаем, и изнашиваем технику.

– Работайте – отвечал Алиевич – остановиться будет дороже, чем продолжать. Одни увольнения с положенными по закону компенсациями знаешь, сколько будут стоить?

Андрей знал. Трудовое законодательство Сонгая отличалось невероятной благосклонностью к наемному работнику. Процедура увольнения, особенно по отношению к специалистам, требовала огромных компенсаций, доходящих до выплаты зарплаты на три года вперед. Разумеется, сами сонгайцы этих законов и не думали соблюдать. Хозяин по-отечески платил работнику, сколько считал нужным и когда считал нужным, а работник в условиях окружающей нищеты и безработицы был на все заранее согласен. Закон отыгрывался на иностранных компаниях. В каждом райцентре была специальная трудовая инспекция, куда мог пойти обиженный работник. За гонорар в половину отсуженной компенсации трудовые инспектора впивались в компании, как вампиры.

Еще один вопрос заставлял Андрея сильно беспокоиться. Был разгар сухого сезона, и запас воды в прудах уменьшался с каждым днем. Многократно использованная вода становилась все грязнее, переставала как следует размывать грунт, и золото убегало с прибора. Воду требовалось обновлять, а ее нехватало, и надеяться можно было только на начало сезона дождей. Пока, вот уже несколько месяцев, погода была абсолютно однообразной. С утра солнце вставало на безоблачном небосклоне, проходило через зенит и вечером на безоблачном небосклоне опускалось, не потревоженное ни единой тучкой. Впрочем, небо было хоть и безоблачным, но не всегда ясным. Харматан, ветер, часто дующий зимой из Сахары, нес с собой тонкую, неощутимую на ощупь пыль, отчего небо из синего становилось серо-стальным, солнце тускнело, превращаясь в диск, вырезанный из фольги, и все вокруг бледнело и обесцвечивалось. Ветер дул днем, по ночам было тихо, и пыль садилась на землю. Несмотря на закрытые окна и двери, в комнатах по утрам все было покрыто пылью, так что столы, бумаги, одежду каждый день приходилось вытирать и чистить. В январе и феврале по ночам было даже прохладно, в марте жара снова усилилась, впрочем, до сезона дождей оставалось уже недолго.

Алиевич по рации постоянно подгонял Андрея:

– Вы там думайте, думайте, на то вы и специалисты. Еще чуть-чуть, и предприятие станет рентабельным. Придумайте что-нибудь. Нельзя так все загубить, слишком много вложено.

Андрей и сам постоянно думал о том, что делать. Его кругозор резко сузился, он уже не интересовался мировыми новостями или сведениями из России, постоянно думая о том, как улучшить работу на полигоне. Он вводил массу мелких улучшений, часто раздражая русских рабочих и вводя в недоумение сонгайских, улучшений, приносящих отдельные успехи, но не радикальные перемены. Предприятие работало нормально. Порядок поддерживался, техника ремонтировалась, производительность труда по промывке была достигнута вполне приличная. Среди сонгайцев выявилось немало толковых работников, чья квалификация росла прямо на глазах. Андрей систематически заменял русских рабочих сонгайскими, что приводило на конкретном рабочем месте к десятикратному снижению расходов, а работа иногда только улучшалась. Лишние люди отправлялись в Россию. Доктор, объем работы которого по специальности значительно уменьшился, вовсю работал на обработке золота, деликатной процедуре, которая по квалификации была бы доступна многим из жителей деревни, но была бы для них слишком большим моральным искушением. Но все принимаемые меры, в конечном счете были бесполезны. Они снижали скорость падения, но не могли привести к подъему. Отсутствие нормального золота и в связи с этим нормальных перспектив постоянно давило на Андрея, держало его в безрадостном и угрюмом настроении. Сам для себя он оценивал это состояние вполне определенно – голод по положительным эмоциям.

Еще во времена первоначального знакомства с полигоном Андрей прошел вдоль по всей долине ручья, затратив однажды на это целый день. Тогда одна вещь показалась ему странной. На одном участке, ниже концессии «Ауры» на протяжении пары километров не было следов раскопок, а дальше они опять появлялись с прежней интенсивностью. Известно, что россыпи редко имеют перерывы, если уж долина золотоносна, то обычно вся подряд. Андрей посоветовался с Евгением, и они попытались расспросить местных жителей. Вообще-то Андрей уже убедился, что в бесписьменном обществе инфорация не сохраняется дольше двух-трех лет. Дальше начинаются легенды. Во всяком случае, когда-то он пытался выяснить, сколько лет назад старатели работали на площади полигона, и получил ответы в интервале от пяти до пятидесяти лет. Но в этот раз что-то осмысленное в народной памяти сохранилось. Наряду с красочными рассказами о том, что там под землей живет дьявол, не разрешающий, чтобы его тревожили, он пару раз услышал осторожные суждения, что вроде бы в этом месте пытались копать, но было много воды и стенки шурфов обваливались. Недолго думая, Андрей скомандовал пройти пару шурфов в центре аномального участка, и точно – на двухметровой глубине их залило водой, и это в самый пик сухого сезона. При попытке откачать воду, стенки шурфа действительно начали валиться. «Много песка,» – определил Евгений Петрович. Он же популярно объяснил возможную причину феномена:

– Вы все видели ручей, текущий по дну долины. Вы знаете, что, если его запрудить, то получится озеро. Так вот, в каждой долине есть другой ручей, подземный, текущий по коренному ложу. Если этот подземный ручей чем-то запружен, то получится подземное озеро. В таких местах старатели работать не могут, но нас это не касается. Подземную плотину прорежем канавой, воду спустим. Только как там разведывать, я не знаю.

Вечером Андрей созвал мозговой штурм. Пока они с Евгением колебались между шурфами (затопит) и скважинами (долго и дорого), Николай, не обремененный профессиональными знаниями, спросил:

– Какая там глубина?

– Ну, метров шесть, семь, максимум, восемь.

– У нас полукубовый экскаватор стоит без дела. Стрела шесть метров. Еще на пару метров бульдозер выроет яму. Экскаватор туда съедет, сделает шурф и поднимет вам ковшом из воды все, что надо.

На том и порешили. Экскаватор завезли на место, и под руководством Евгения он начал трудится. Экскаватор раскладывал кучки грунта, взятые с разных глубин, вокруг ямы, а Евгений снабжал их бирками и отдавал на промывку, для чего в деревне наняли женщин-промывальщиц. Поскольку работа шла за границей концессии «Ауры», то есть вне закона, для прикрытия известили Мамаду Трейта, который немедленно навязал своего бригадира, «очень-очень опытного и умного человека, хорошо понимающего золото». Опытного человека звали Майга. Он отличался суетой, болтливостью, улыбчивостью и неумеренным употреблением имени Божьего всуе. Его работа заключалась в том, что он забирал у промывальщиц полу-готовые пробы и доводил их окончательно сам, передавая потом Евгению. Работа пошла очень быстро, но результаты были какие-то странные. На расспросы Андрея Евгений только разводил руками:

– Не понимаю.Пески хорошие, старательскими работами не пораженные, а золота в пробах почти нет. А если есть, тоже какое-то странное: вдруг оказывается богатая проба в торфах, где его не должно быть, и чистое, без шлиха (то есть без сопутствующих золоту тяжелых минералов).

– Может, этот Майга ворует золото? А потом часть подкидывает обратно, все равно куда?

– Не исключаю. Я пытался сам доводить пробы, но мне промывальщицы не дают, говорят, положено сдавать Майге.

Назавтра Андрей позвал промывальщиц и Майгу на беседу. С помощью переводчика он, как мог, объяснил, что они здесь занимаются добычей не золота, а информации. Что ему нужно точно знать, сколько в каждой пробе на самом деле находится золота. Что это очень важно для компании. Что он даже может после взвешивания отдать золото обратно промывальщикам, лишь бы они сами ничего не брали и ничего не подкладывали. И так далее.

Потом слово взял Майга. Он благодарил Андрея за доверие и уважение. Он говорил, что он, Майга, честный человек и отец его тоже уважаемый и честный человек. Что он, конечно же, прекрасно понимает необходимость правильной процедуры исследований (он так дословно и сказал). Что он никогда не мог бы позволить себе взять хоть крошку чужого. Что он и все рабочие уже получают зарплату и потому золото принадлежит хозяину, а не им. Что он глубоко верующий человек и не может нарушать закон Божий. Закончил он в патетическом тоне, глядя в небо, что если он, Майга, сейчас кого-то обманывает, то пусть Аллах его накажет.

– Пусть накажет, – повторил Андрей даже не для того, чтобы что-то сказать, а чисто машинально, и Кулибали так же автоматически перевел его слова, как он переводил все предыдущие реплики. На том и разошлись, поскольку больше говорить было нечего. Про себя Андрей решил, что, если фокусы с золотом будут продолжаться, он этого бригадира от работы отстранит.

Наутро он, Николай, Евгений и доктор, как обычно, завтракали вместе за одним столиком. Доктор, не спеша, явно привлекая к себе внимание, произнес:

– Оказывается, наш Андрей Алексеевич теперь большой марабу.

– Какой марабу? – буркнул Андрей, озабоченный и не расположенный к шуткам.

– Марабу, это который делает марабутаж – с удовольствием пояснил доктор, – как, например зверский марабутаж, совершенный вчера вами, уважаемый Андрей Алексеевич, над кротким господином Майгой. Вы ему сказали, что Бог его накажет, если он вас обманывает.

– При чем тут я? Это он сам говорил и клялся.

– Он сам каждый день в чем-нибудь клялся, и с ним ничего не происходило. А когда это ты повторил, ты его приговорил, так, что он к вечеру помер, и все население в этом твердо уверено.

Доктор рассказал, что вчера вечером господин Майга пошел проведать работы на старательском шурфе, где он был пайщиком. Он снабдил рабочих насосом для откачки воды и получал за это половину добытого золота. Ему сообщили, что мотор насоса плохо работает, и он спустился в шурф, посмотреть, в чем дело. Шурф предварительно не проветрили, и Майга отравился заполнившими его выхлопными газами.

Андрей уже испытывал на себе действие углекислого газа в шурфе, правда, газа грунтового, а не от мотора, и хорошо знал, как это происходит. Мгновенно наступает слабость, тело отказывается подчиняться, и от этого разум захлестывает неконтролируемая паника. А здесь, кроме углекислоты, был еще угарный газ!

– Так вот – продолжал доктор – когда наверху поняли, что хозяин отравился, пока спустили веревку, он уже настолько ослабел, что не мог себя обвязать. Отправили добровольца, но он, пока спускался, уже сомлел, его самого еле вытащили. Тогда начали вентилировать шурф – Андрей знал, как это делается: в шурф опускают здоровенный веник из веток и гоняют вверх-вниз, вроде как чистят орудийный стовол – пока проветрили, пока рискнули спуститься, он уже был готов. За мной ночью послали, а что я могу сделать, если он уже холодный. Тебя теперь жутко уважают. Но не обвиняют, говорят, он сам виноват, не надо было воровать.

– Так он точно воровал?

– Ну конечно воровал, все это знали, теперь об этом открыто говорят.

У конторы Андрея ждали деревенские, пришедшие за разрешением не работать сегодня, а пойти на похороны. О случившемся не говорили, но на Андрея смотрели с нескрываемым почтением и чуть ли не со страхом. Даже Кулибали. Суеверия в Африке распространены среди образованных людей ничуть не менее, чем среди неграмотных.

Теперь на нижнем полигоне, как назвали новую площадь, стало все в порядке. Евгений Петрович доводил пробы сам и, несмотря на перегруженность работой, был доволен и весел. Неожиданности закончились, золото содержалось в пробах в количестве, вполне достаточном. Естественно, всю работу пришлось повторить с самого начала. Однако, все это было искусством для искусства. О том, чтобы начать там добычу, не могло быть и речи. Полигон находился за пределами отведенной площади, изменение которой означало сложную и дорогую процедуру формальностей. Из-за отсутствия старательских работ здесь было больше полей и банановых плантаций, чем в других местах, что исключало пиратскую разработку. Даже для продолжения разведки, при том, что экскаваторные ямы сразу же засыпались, требовались постоянные финансовые утешения обиженным огородникам. Поэтому добыча продолжалась, как и раньше, на основном полигоне, колеблясь на пределе ежедневной рентабельности. Состояние компании стабилизировалось в неустойчивом равновесии.

БУРИ, ДОЖДИ И ДЕВУШКИ.

Работа промывальщиц создала на участке некую праздничную обстановку. Каждое утро они прибегали в поселок, веселые, шумные, пестро одетые, держа калебасы на голове. Калебасы – это разрезанные пополам тыквы, из которых вынимают середину и используют оболочку в качестве посуды. Когда они еще растут в поле, они меньше всего походят на растения. Это здоровенные гладкие шары серо-стального цвета, плантация которых больше походит на склад военно-морских мин. В такой посуде носят воду, зерно, овощи, и все, что придется. В них же носят землю и моют золото.

Сейчас Андрей мог ближе посмотреть на местных молодых женщин. В большинстве своем, они не были красивыми: крепкие тела с преувеличенными выпуклостями, круглые похожие друг на друга лица, с несколько свинячьим выражением приплюснутого носа и вывернутых губ. Их ступни были расплющены от хождения босиком и превратились в большие бесформенные лепешки, покрытые морщинистой сетчатой кожей. Руки с крепкими бицепсами и большими ладонями были предназначены для тяжелой работы. От женщин крепко пахло потом и какой-то мускусной самодельной парфюмерией. Они двигались, чуть приседая, отставив ягодицы назад и держа талию почти горизонтально. Выше спина резко изгибалась вверх, и могучие груди, были выставлены, наоборот, далеко вперед.

От них исходила мощная первобытная эротическая сила, Андрей ощущал ее, но ощущал и другое чувство: биологический барьер, что то вроде сигнала подсознания: «не мой биологический вид». Двигались они тоже откровенно эротично, особенно если пританцовывали, а начать танцевать они могли под любой ритмический звук: обрывок мелодии из транзистора, собственное пение или отдаленные звуки там-тама из деревни. Они были очень сильны, легко поднимали и ставили на голову двухпудовые калебасы с грунтом, шли с ними по изрытой каменистой земле к месту промывки, сохраняя равновесие на крутых скользких склонах, снимали и ставили на землю. Потом, наклонившись, энергично размешивали руками густую грязь, полную острых камней. При этом они непрестанно болтали, хохотали, танцевали и кокетничали со всеми, кто к ним приближался. Когда грубая часть промывки заканчивалась, и в калебасе оставалось несколько горстей концентрата, движения промывальщиц приобретали изящество, отточенное тысячелетней практикой. Калебас, наклоняясь, крутился на поверхности лужи, так что его края описывали аккуратную восьмерку, излишки концентрата вылетали за борт при каждом обороте, и наконец, плавными и осторожными движениями они отделяли золото от шлиха на внутренней шершавой поверхности калебаса. Если золота было много, каждая из женщин стремилась привлечь внимание Андрея, показать ему добычу.

Раньше в Сонгвиле Андрей видел девушек другого типа, высоких, анемичных и стройных до болезненности, с тонкими руками и ногами, тонкой шеей, с узкими бедрами и почти без груди, что же до талии, то там вообще ничего не было, один воздух. Они напоминали стеклянные елочные игрушки, гнутые из тонких трубок, какие Андрей когда-то видел в детстве. Кукла Барби рядом с ними была бы жирной толстухой. Возможно, такая фигура, идеал европейской топ-модели, получается просто от недоедания в сочетании с городской жизнью, без тяжелой работы. Здесь, в деревне, где было много грубой еды и тяжелой работы, таких женщин не было.

Кроме, может быть, одной, таинственным образом сочетавшей стройность городской девушки с фигуристостью деревенской. Ее звали Ава (что переводится попросту как Ева) и, на взгляд Андрея, она резко отличалась от остальных. Лицом она напоминала древнюю египтянку, даже не просто напоминала, а было просто то самое лицо, только черное. Естественно, древнюю египтянку в голливудском исполнении, других Андрей не видел. Сходство дополняла прическа, еще более древнеегипетская, чем лицо. Вообще-то женщины Африки не носят естественных причесок, собственные волосы они всегда коротко стригут. Дальше возможны варианты: либо на остриженную голову надевается парик, либо к собственной стрижке приплетается множество мелких искусственных косичек, из которых дальше формируется прическа. Производство волос и париков – одна из крупнейших индустриальных отраслей Африки, а парикмахерское искусство кормит миллионы женщин. В каждом дворе, особенно перед праздником, можно видеть, как две женщины заплетают косички на третьей. Если не лениться, то вдвоем можно управиться дня за два. Ава не носила косичек, она явно предпочитала менять парики. Их у нее было множество, частью из тех же косичек разной конфигурации, частью из искусственных волос, прямых или волнистых, длинных или коротких, черных или бронзово-рыжих. Частью это были даже не парики, а скорее шапки или шлемы, в которых украшений было больше, чем волос. Там были бисер, бусы, подвески, цепочки, только что не электрические лампочки. Как правило, древнеегипетский стиль выдерживался всегда: тяжелая шапка волос на затылке и с боков, низкая густая челка на лбу. В начале знакомства Андрей не узнавал ее в каждом новом облике, что ей страшно нравилось, но очень быстро он стал безошибочно узнавать ее уже издали, по фигуре и походке.

Как-то раз Андрей видел стадо коров, бегущее к водопою, в которое каким-то образом затесались две антилопы. По сравнению с неуклюжим топотом коров, прыжки антилоп казались полетом. Они взмывали в воздух и застывали, как в замедленной съемке, над коровьими спинами. Ава казалась Андрею такой антилопой среди коров. Гибкость ее была неправдоподобной. Наклоняясь, чтобы промывать пески, она без видимых усилий складывалась пополам, как перочинный нож, так что ноги оставались прямыми, а грудь ложилась на колени, руки энергично разминали глину в калебасе, а голова вертелась во все стороны, не переставая болтать и разглядывать снизу вверх происходящее вокруг. Как и остальные, она ставила на голову тяжелый калебас с землей и шла с ним к воде по кочкам и скользким откосам, но так грациозно, что, казалось, ни она, ни калебас ничего не весят. У нее были очень красивые ступни, то есть по европейским понятиям обычные изящные женские ножки, где-нибудь на ковре или на пляже они выглядели бы вполне обыденно. Но здесь, на жесткой рыжей глине, среди грязи, колючек и острых камней, над которыми они порхали с непостижимой элегантностью, как бы и не касаясь земли, да еще по сравнению со слоновьим ногами остальных девушек, они производили сильное впечатление. Еще у нее была блестящая гладкая кожа темно-шоколадного, почти черного оттенка без пятнышка или изъяна. Коротко стриженые ногти на руках и ногах она красила ярко-синим металлическим лаком, что здорово сочеталось с цветом кожи. Словом,это была экзотическая красавица из фильма жанра «фэнтэзи».

Андрей обнаружил, что теперь он часто бывает на нижнем полигоне, просто чтобы посмотреть на Аву, а после этого весь день находится в хорошем настроении. Ава тоже стала его отличать. Иногда она просто смеялась и что-то болтала при его появлении, иногда применяла более специальные приемы. Африканские женщины на работе не носят платьев или юбок, а просто обворачивают пестрый прямоугольный кусок ткани вокруг тела. Его можно обмотать вокруг талии, оставляя грудь открытой, или затянуть выше, если присутствуют посторонние. Андрей не раз видел, выходя к реке, как стирающие белье женщины синхронными движениями поднимали свои одежды при его появлении. Так вот Ава, заметив его приближение, делала вид, что ее холстинка спадает и ее нужно подтянуть, для чего сбрасывала ее целиком, давая секундную возможность себя рассмотреть. Ее остро торчащие вперед грудки тоже сильно отличались от того, что Андрею приходилось видеть у девушек на реке, у которых либо свисали здоровенные тяжелые дыни, либо к животу спускались два длинных плоских языка. Заметив, что Андрей посматривает на ее ножки, Ава стала при его появлении вылезать из промывочной лужи, споласкивать ступни чистой водой из калебаса и становиться на удобный холмик, подтянув простынку повыше и как бы пританцовывая.

Словом, между ними явно возникли отношения, но что делать дальше, Андрей решительно не знал. Он не знал ни слова по-сонгайски, она – ни слова по-французски. Ритуалы ухаживания, используемые в африканской деревне, были ему неизвестны. Единственное, что он себе позволял, это брать ее за руки, от чего она неизменно улыбалась и что-то говорила под поощрительный смех окружающих девушек. (Многие из них поначалу тоже старались привлечь его внимание, но быстро уступили первенство Аве). Он пребывал в растерянности, не зная, что делать, в присутствии десятков людей. к тому жн он был, как никак, ее начальником. Он уже был готов сдаться и просить Кулибали о помощи, хотя весь его жизненный опыт говорил, что в отношениях мужчин и женщин посредников не бывает. Он только осмелился спросить, есть ли у Авы жених или любовник, и получил ответ, что раньше был, а теперь нет.

А время, между тем, шло, и сезон дождей был уже не за горами. После долгого перерыва на небе появились облака, и Андрей, изголодавшийся по впечатлениям, иногда специально выходил смотреть на них, как дома ходил бы в кино. Северные ветры из пустыни, сменились южными, с океана. Дождь в этих краях не означает, как в Европе, что откуда-то приходят тучи и приносят влагу с собой. Все происходит прямо на месте. Однажды, ближе к вечеру, на безоблачном небе появляется маленькое облачко. Оно растет, громоздится все выше облачной горой, наливается снизу мрачным синим и черным и превращается в то, что на африканских языках зовут «громовая буря». Под этой тучей бушует ураган, льет дождь и гремит гром, а вокруг все то же солнце и тишина. Такие тучи с бурями внутри них движутся над саванной, всегда в одном и том же направлении, как гигантские лейки, которыми хозяин поливает свою высохшую землю.

За последние дни уже несколько таких туч прошло мимо участка, то справа, то слева, позволяя сбоку рассмотреть бурю во всех подробностях: вот впереди область пыли, за ней полоса дождя, за ней зона молний, и за ней снова тишина с недолгим мелким дождиком. Но сегодня, похоже, увернуться не удастся. В конце дня черно-синяя, уходящая в зенит стена туч самого зловещего вида закрыла полгоризонта и в полной тишине уверенно надвигалась на участок. Быстро темнело, станцию электрик уже отключил. Андрей поднялся на смотровую площадку убедиться, что все уязвимые для бури предметы убраны. Надвигающаяся перед тучей стена пыли сильно напоминала фронт ударной волны из фильмов об испытаниях ядерных бомб, хотя двигалась помедленнее. Он поспешно спустился и прошел к своему вагончику. Серо-желтая стена пыли достигла лагеря, и крайние постройки исчезли из виду. В последний момент Андрей увидел под навесом, окружающим вагончик, силуэт Авы, которая взялась неизвестно откуда. Он без рассуждений взял ее за руку, и она с готовностью скользнула внутрь. Дверь захлопнулась, и сразу снаружи завыло и засвистело, за окном взвилась пыль, и в комнате наступила полная тьма. Они стояли прижавшись, трогая друг друга руками и осторожно целуясь. Первые капли ударили по железной крыше, и через секунду дождь загрохотал так, словно по крыше мчался товарный поезд. Разговаривать было совершенно невозможно, да и не нужно. Буйство стихий снаружи странным образом соответствовало тишине и нежности происходящего внутри, где возникли удивительный уют и согласие. Они долго, не торопясь, изучали друг друга. Они попали в волшебный мир, где все возможно, где все получается, где все подходят друг другу, где все понимают друг друга. Попозже они смогли что-то видеть: дождь слегка ослабел, и за окном сверкали молнии с частотой лазерного шоу на дискотеке, но разговаривать было все равно нельзя из-за непрерывного грома. Андрей выглянул в окно, при свете молний он увидел бурлящие водяные потоки вместо земли. Было ощущение всемогущества и преодоления законов природы. Как два существа, не имеющие в культуре ничего общего, могут так идеально соответствовать друг другу? Он вспомнил вдруг заметку из раздела «в мире науки», что все человечество произошло от одной женщины, жившей пятьдесят тысяч лет назад.

Буря стихла. Ава убежала под утро, чуть начало светать. Андрей не мог спать. Он гулял по поселку, вдыхая непривычно чистый после дождя воздух и старательно контролируя себя, чтобы не запрыгать, как первоклассник. В его африканской жизни появилась положительная эмоция.

В конце рабочего дня Андрей сел за руль «Тойоты» и поехал на нижний полигон. Все женщины с любопытством уставились на него, кроме Авы, которая старательно смотрела в другую сторону. Он подошел к ней, поцеловал, подождал, пока она закончит работу, сполоснется от глины, соберет свои многочисленные калебасы. Потом взял ее за руку, посадил в машину и отвез к себе в дом.

В его узконаправленной жизни, всецело посвященной полигону, появились новые смешные заботы и хлопоты. Ненавидя всей душой аптечные резинки, он, однако, не мог преодолеть медицинских страхов. Выручил доктор, который сам эти страхи старательно культивировал среди российского персонала участка. По собственной инициативе он свозил Аву в Кайен, где прогнал через все анализы, и, вернувшись, весело сказал:

– Развлекайтесь. Ваша девушка чиста, как полевая лилия.

Вначале он подсознательно боялся, что между ими возникнут гигиенические проблемы. Оказалось – ничего подобного. Ава много и тщательно заботилась о чистоте и с огромным удовольствием осваивала всякие пены и шампуни, которые стали ей теперь доступны. Ее кожа была всегда прохладной и чистой, дыхание свежим, и от нее никогда плохо не пахло. Даже в жаркие душные ночи, когда, занимаясь любовью, они буквально плавали в поту, ее пот был чистым, как морская вода. Андрей добился, чтобы Ава прекратила работу на полигоне, и она стала проводить большую часть дня в поселке, хотя каждый день навещала свою семью в деревне. Она не любила общепринятых веревочных тапочек, и почти всегда бегала босиком, ему нравилось трогать подошвы ее ног, сухие и гладкие, как будто выточенные из дерева и отполированные. Ходить в участковый душ и столовую она отказалась, к тайному облегчению Андрея, и занавесила часть террасы возле вагончика, поставив там бочку и ведра. Андрей и сам с удовольствием споласкивался там, чтобы не тащиться в душ по жаре. Под навесом Ава завела еще железную сонгайскую жаровню для древесного угля, какие-то припасы. Хотя больше всего она любила дешевую бакалею, которая продавалась в лавочках в Кундугу: сардины, сгущенное молоко, кофе, печенье. Как все африканцы, она обожала прохладительные напитки, которые Андрей всегда теперь всегда держал в холодильнике, а табака и алкоголя для нее не существовало.

По вечерам в его комнате начинались феерические праздники: сверкающие люстры, оркестры, фонтаны, цветомузыка, салюты, шампанское. Конечно, реальные декорации были более скромными, но, если бы все перечисленное существовало наяву, вряд ли его ощущения были бы сильнее. Все его пять чувств жили с максимальной возможной нагрузкой, и ему казалось, что пропускная способность его нервной системы исчерпана и большего количества счастливых ощущений просто не может быть. Судя по беззаветной страстности Авы, ее счастливым судорогам и повизгиваниям, ее ощущения были сходными. Некий окрыляющий дух явился ему в это время. Андрей походя решил несколько давних технических и организационных проблем на полигоне, сумев увеличить добычу и сократить расходы, и даже заслужил похвалу Алиевича по рации. Он взял у Кулибали несколько уроков языка мандинго, запоминая все спервого раза и безошибочно. Он освоил даже неевклидову сонгайскую арифметику, основанную на местной денежной системе: двадцать пять франков, два раза по двадцать пять франков, три раза по двадцать пять франков и так далее. Через короткое время они с Авой имели собственный язык, в котором были смешаны сонгайские (то есть мандинго), французские, русские, а также только им двоим известные слова. Язык этот стремительно развивался и дошел уже до возможности выражать простые абстрактные мысли. Теперь они могли рассказывать друг другу о своей жизни, правда, не будучи стопроцентно уверены в адекватном понимании.

Впоследствии этот реальный языковый опыт сильно мешал Андрею смотреть фильмы, где индейский мальчик легко подслушивал разговоры белых негодяев у костра, а Зена, королева воинов, вступала в живой диалог с представителем любого народа и племени, встретившемся на ее боевом пути. Он чувствовал раздражение, совершенно бессмысленное в адрес условного искусства, вспоминая, что в Сонгае, например, жители северных и южных провинций практически не понимают друг друга.

Ава вполне отдавала себе отчет в том, что она отличается от других девушек, и знала, почему. Она была любимой дочерью от второй молодой жены отца, пожилого зажиточного крестьянина. В детстве любовь отца избавила ее от ношения на голове воды из колодца и дров из леса, от таскания на спине младших братьев и сестер, и ее фигура осталась нерасплющенной. Отец давал ей мясо и рыбу со своего личного стола вместо грубой, жвачной деревенской пищи, отчего ее талия осталась тонкой, а ум – острым. Она не ходила в школу, поскольку таковой в деревне не было, а местный мулла обучал арабской грамоте только некоторых мальчиков. Естественно, она была обучена ведению домашнего хозяйства, и ее судьба была предопределена: замужество, материнство, кухонный очаг, старость в тридцать пять лет и так далее. Эта предопределенность угнетала ее, она хотела чего-то, чего не было в ее языке, и что Андрей про себя называл романтикой. Она хотела петь, танцевать и наряжаться, и в шестнадцать лет упросила отца отпустить ее добывать золото. Отец пристроил ее в хорошую, удачливую бригаду, она жила в старательском лагере, таскала грунт из шурфа, промывала его в ручье. Она не должна была приносить деньги домой, в доме был достаток. Золото давало ей независимость, она могла сама покупать себе прически, украшения, распоряжаться своим телом в соответствии со своими симпатиями. Африканская мораль дает свободу молодым женщинам, а международная организация «планирование семьи», проникшая в Сонгае повсюду, позволяет пользоваться этой свободой безопасно и практически бесплатно (в Россию эта организация не была допущена православными фундаменталистами). Ее довольно широкий кругозор был сформирован скитаниями со старательской бригадой и неизбежными при этом встречами и разговорами. Еще она подолгу рассматривала обрывки иллюстрированных журналов, попадавшие ей в руки в качестве оберточной бумаги. Телевизора она не видела никогда. Хотя в последние годы сонгайские крестьяне научились подключать черно-белые телевизоры к автомобильным аккумуляторам, в здешние деревни телевизионные сигналы не доходили.

При этом Ава не была, что называется, «дитя природы». Ее мир был освоенной, культурной средой, такой же, как мир горожанина. Вот поле, где растет еда, вот река, где ловят рыбу и стирают белье. Вот дом, огород, дороги, тропинки, ручей,где добывают золото, лес, куда ходят за дровами и дикими фруктами. Остальная природа для нее не существовала. Неподалеку от участка и от деревни поднимался грандиозный обрыв – граница скалистого плато, которое тянулось отсюда на сотни километров к западу. Поскольку ничего специально полезного на этом плато не было, Ава там не бывала и бывать не собиралась. Как– то в выходной Андрей по российской привычке вывез ее на пикник в лес. Эта идея вызвала ее настороженность с самого начала, когда же она поняла, что Андрей собирается просидеть у костра часть ночи, то пришла в ужас и решительно потребовала отправляться домой. Андрей вспомнил тогда часто виденную им сцену сломанного автобуса на дороге. Водитель и пассажиры всегда спали прямо в дорожной пыли, так сказать, на окультуренном пространстве, и никогда – на придорожной траве.

К собственному удивлению Андрея, происходящие бурные события не повлияли на его чувства к жене и к семье. Он по-прежнему периодически звонил домой, живо интересовался делами детей и искренне утешал тоскующую, впрочем, привычную к разлукам жену. Он до сих пор прекрасно помнил счастливые дни их медового месяца, а с годами их отношения стали только глубже. Они с женой стали как бы единым нераздельным существом, где каждый из двоих мог ощущать и чувствовать, огорчаться и радоваться за другого. Нынешняя страсть Андрея к Аве не затронула его домашнего достояния, оно подпитывались из каких-то других, дополнительных источников, чем прошедшая через годы его любовь к жене, а он прислушивался к себе в этом отношении очень внимательно. Любовь не оказалась некоей постоянной величиной, вынужденно разделяемой между несколькими потребителями. Даже наоборот, он был страшно благодарен за то, что ему вроде бы как было позволено это увлекательное приключение и знал, что по приезде домой это чувство благодарности сумеет выразить себя. То есть получалась как бы чистая прибыль из ничего, ситуация, где все участники треугольника приобретали, и никто не терял. Он не улавливал в себе никакого намека на желание расстаться с женой и остаться с Авой, причем даже без участия чувства долга. Просто это было бы так же нелепо, как бросить свой дом в России и поселиться в африканской деревне. Правда, здесь подстерегала мысль, что все это не вполне честно по отношению к Аве… Дальше он не рисковал задумываться, возвращаясь к прекрасному сегодня.

Существующая ситуация имела еще одну занозу, побольше. Господствующая в России мораль, циркулирующая строго внутри мужского сообщества, позволяет и иногда одобряет любовные приключения, но категорически запрещает приносить боль жене и детям. С этой точки зрения он совершал скорее доблестный, чем предосудительный поступок. Однако, Андрей считал себя христианином. А с религиозной точки зрения он недвусмысленно совершал смертный грех. Обойти запрет было никак нельзя. Никакие софизмы типа: «Всем хорошо и никому не плохо» и ссылки на географическую удаленность супругов не могли поколебать категорического: «Если глаз твой соблазняет тебя, вырви его». Вдобавок, ситуция неминуемо влекла за собой ложь. Любой малейший намек на происходящее здесь вызвал бы дома слезы, истерики, сердечные приступы и разбитую жизнь, причем жена, может, была бы и рада этого не делать, но не смогла бы. Поэтому все можно было только яростно отрицать до последнего дня, значит, находиться всегда в стране лжи, отец которой, как известно, есть диавол. Пока что Андрей, как множество мужчин до него, отделался невнятной отговоркой, что инстинкт, в него вложенный, слишком силен, что Бог все знает, понимает и простит, а там как-нибудь.

Воспитанный, как все в советском обществе, в нерассуждающем атеизме, Андрей годам к тридцати склонился к вере. Началось все с нескольких разбросанных по его жизни случаев. Дело в том, что избранная профессия иногда приводила Андрея то под горный обвал, то на плот в бушующей реке, то на таежную дорогу в метель, и несколько раз по всему ходу обстоятельств он должен был погибнуть, но не получил даже царапины. В какой-то день он вспомнил все эти случаи сразу и увидел в них внешнее вмешательство, постороннюю добрую волю, спасающую его в нарушение его собственных планов, ведущих его к гибели. Одно вмешательство было особенно бестактным и грубым. Он шел в горах поперек склона по ровной удобной тропе, протоптанной снежными баранами, и вдруг ни с того ни с сего, что называется, на ровном месте, подвернул ногу и с размаху сел на тропу. Передохнув и помассировав сустав, он посмотрел вперед, и обнаружил, что следующий шагом он должен был наступить на узкий язык льда, пересекавший тропу, что-то вроде наледи от замерзшего ручейка. Гладкая плотная ледяная дорожка, чуть припорошенная пылью и оттого невидимая, по которой он бы неминуемо соскользнул, круто спускалась по склону и десятью метрами ниже выбрасывала его со стометрового обрыва, на острые зубья скал. Так что Андрей имел основания считать свою жизнь уже несколько раз кем-то себе подаренной. Тогда он зашел в церковь поблагодарить, а церковь встретила его таким ощущением тепла и уюта, что он захотел прийти еще. По совету подошедшего к нему священника он стал читать Евангелие. Чтение это оставляло у него странное чувство подлинности и надежности. Потом ему пришло на ум такое простое рассуждение: «То, что Бог существует, конечно, точно не доказано. Но и точно не опровергнуто. Почему же я веду себя так, будто точно знаю, что Его нет и этим подвергаю серьезному риску судьбу своей души? Жить с учетом того, что Он есть, в конце концов, не так уж трудно, а выиграть можно много».

Поэтому он стал заходить в церковь, котрая каждый раз встречала его ощутимо рассеянной в воздухе любовью, поощряя приходить еще. Правда, он остался, скорее, на пороге, чем вошел. Иногда посещал церковь, иногда молился, иногда читал Евангелие, иногда помогал кому-то. Впрочем, и это уже выделяло его из стройных рядов советских людей. В артели, за то, что он уклонился от каких-то совместных похождений к девочкам, он на время получил кличку «Отец настоятель», а однажды на него пришла какое-то представление из КГБ, и парторг объединения «Тунгусзолото» выговаривал председателю артели:

– У вас человек, который посещает церковь, находится на руководящей работе! Имеет доступ к золоту!

Председатель Андрея любил и притворился идиотом, как он часто делал при контакте с идеологическими работниками:

– Да на какой руководящей? Да он из котлована не вылезает. Всегда в тайге, в грязи, по колено в воде. Да его ниже загнать просто некуда! – отвечал он. Тем дело и закончилось.

Выросший в атеизме, Андрей был верующим, только когда помнил об этом, а помнил он не всегда. Скажем, когда он оказывался перед сложной проблемой, он сначала пытался ее решить чисто материальными средствами и, лишь исчерпав их, зайдя в тупик, вспоминал, что есть еще молитва. Для его новой подруги, наоборот, вера была естественной, как дыхание. Ава выросла в состоянии неукоснительной религиозности. Бог для нее был реальностью, такой же, как дом и семья. Она помнила о Нем постоянно, и обращалась к Нему за поддержкой в большинстве жизненных ситуаций, в самых обычных делах. Ее моральный кодекс был прочен и прост: то, что Бог хочет, хорошо. То, что Бог запрещает, плохо. Для нее в отношениях с Андреем не было сомнительных моральных моментов – сама она не имела мужа, а мужчинам законы ислама позволяют иметь несколько женщин. Она спокойно говорила: «Я люблю твою жену, люблю твоих русских детей. Я им ничего плохого не желаю, я тебя у них отнять не хочу, я за них Богу молюсь. Когда-нибудь ты меня оставишь, и к ним уедешь».

Хотя они принадлежали к разным религиям, никакого противоречия на этой почве между ними не возникало. Андрей, привыкший, как все российские телезрители, что под крик «Аллах акбар» положено размахивать автоматами и палить в воздух, был немало удивлен, узнав, что это мирный клич, означающий всего лишь «Господь велик». С другими окружающими его мусульманами у него тоже не было проблем. Они миролюбиво говорили: «Все люди молятся Богу на своем языке. Мы на арабском, другие на французском, ты на русском. Но все молятся одному и тому же Богу. На всех языках Бог учит, что делать хорошо и что плохо».

То, чего Бог велел не делать, Ава не делала категорически. Скажем, честность ее была непоколебимой. Ее можно было оставить наедине с кучей непересчитанных денег и быть уверенным, что ей даже не придет в голову что-то взять. Если ей надо было купить какую-нибудь расческу, она всегда просила у Андрея сто франков, хотя рядом на полке могла валяться куча мелочи, оставшаяся от закупки продуктов на рынке. Она была уверена, что Бог смотрит на человеческие дела и вмешивается в них по необходимости. Кроме уже известного Андрею случая с вороватым Майгой, она приводила массу других примеров из народной жизни. Многие сонгайцы не только видели примеры такого вмешательства, но и полагались на него. Часто человек, кем-то обиженный, не занимался местью или поисками защиты, а произносил формулу: «Я его (обидчика) оставляю с Богом». Подразумевалось, что Бог сам вмешается и восстановит справедливость. Удивительно, но нередко так и случалось.

Как можно прочитать на второй или третьей странице любой книги об Африке, большие религии, пришедшие сюда извне, были вынуждены ужиться с традиционными верами в духов природы и духов предков. В Сонгае, куда ислам принесли арабы через Сахару еще в тринадцатом веке, это соединение религий было прочным, устойчивым и едва ли не гармоничным. Ава, как и все прочие жители ее деревни, являла собой прекрасный пример тому. Она исправно верила в духов земли, воды, огня, леса, предков, неведомо, сколько их там было, периодически что-то им приносила в жертву. Кстати, и Андрея жители деревни выпросили-вынудили перед началом добычи совершить жертвоприношение, «сакрифис», то есть подарить им корову, которую после всяких церемоний съели всей деревней. Церемонии, кстати, совершались муллой и включали в себя чтение Корана, хотя корова предназначалась духам земли. Как уже говорилось, Ава ни за что не осталась бы ночью в лесу и никогда не вошла бы ночью в реку, и вовсе не из-за давно разогнанных крокодилов.

В одном месте, удаленном от всех деревень, на острове между двумя рукавами реки с незапамятных времен находилась языческая священная роща, место обитания духов. В ней росли невероятной высоты деревья, с густыми кронами, с огромными толстыми стволами. Под деревьями все было заполнено густым кустарником, сами деревья почти доверху были оплетены толстенными лианами и всякой вьющейся зеленью, и все это возвышалось над окружающей саванной как высокий зеленый холм. Незнакомые цветы на ветках, незнакомые птицы над кронами, крики обезъян изнутри. Местные жители обходили рощу стороной, не пасли скот, не жгли траву, не охотились. На взгляд Андрея, эта роща показывала, какой была так называемая саванна до человека, до его скота и,главное, до его ежегодных пожаров. Коровы и огонь уничтожили все, кроме травы, способной вырастать каждый год заново, и отдельных деревьев, устойчивых к огню. По той же причине, полагал Андрей, в Африканской природе почти нет запахов. Все эфироносные растения были беззащитны перед огнем и давно исчезли. Так вот, когда Андрей из любознательности собрался сходить на экскурсию в этот природный ботанический сад, Ава встретила его намерение с неподдельной тревогой и стала объяснять, что там живут духи, и человеку туда ходить смертельно опасно. Андрей отнесся к предупреждению легкомысленно и не отказался от своих планов. Тогда Ава в первый и единственный раз устроила ему что-то вроде скандала, крича, что твоя жизнь – твое дело, но ты разозлишь духов, они выйдут и набросятся на деревню.

Так же замечательно с религией уживалось широко распространенное бытовое колдовство. Как-то раз Ава очень серьезно, явно сообщая ему существенно важную вещь, сказала ему, что она могла бы заколдовать его – приворожить, выражаясь по-русски – чтобы он никогда от нее не ушел, и никогда не мог бы ее разлюбить. Многие женщины так делают, пояснила она, и это нетрудно, достаточно лишь отнести колдуну волосы мужчины после стрижки или его ношеную рубашку. Но она, Ава, так никогда не сделает, потому что хочет, чтобы Андрей любил ее по своему свободному выбору, потому что она хорошая, и она не хочет лишать его свободы. Андрея впечатлило, что Ава применила здесь тот же единственный аргумент, которым святые и богословы отвечают на вопрос, почему всемогущий Бог допускает в мире зло: «Конечно, – говорят они, – Бог мог бы разными способами запретить зло, но тогда человек не был бы свободен, а Бог считает свободу человека необходимой для Себя. Ему для Его непостижимых целей нужны люди, приходящие к добру и к Нему, но приходящие добровольно. Насильственная любовь Ему не требуется. Если же свобода существует, значит она есть на все, и на зло в том числе.» Так что его девушка проявила душевную тонкость, взятую из весьма высокого источника. Вообще, Андрею никогда не было с ней скучно и в разговорах он не ощущал интеллектуального неравенства, несмотря на разделявшую их культурную пропасть. Ава в жизни не прочла ни одной книги (ни одной буквы), и не видела ни одного фильма. Правда, она знала имена певцов, звучащих по радио и на кассетах, и некоторых из них Андрей тоже знал. Это был, так сказать, их общий культурный фундамент. Еще она знала довольно много названий стран, в основном, по рассказам тех, кто в них бывал. Разглядывая картинки из журналов, она неизменно спрашивала Андрея: «А в какой это стране?» Еще она любила разглядывать фото его жены и детей, приговаривая: «Как бы я хотела их увидеть!».

ПРАЗДНИК ЗАКАНЧИВАЕТСЯ.

Андрей, усвоивший из жизненного опыта, что женская природа нуждается в романтике, на выходные взял Аву в Кайен, где она никогда не была, если не считать краткой поездки с доктором. Они взяли номер в гостинице, пятиэтажном замке французской постройки с европейскими сантехническим удобствами, пусть и на уровне тридцатых годов, и цветным (!) телевизором. Они поужинали в ресторане, а потом перешли в бар, (тот самый, где закончилась, увы, африканская карьера Алексея), где в тот день были и другие белые. Ава была переполнена впечатлениями, просто задыхалась от восторга. Пожалуй, поездка в Париж не принесла бы ей столько счастья, потому что там мог бы случиться болезненный разрыв с реальностью, а здесь она, хоть и струдом, оставалась в реальном мире.

Но это было только начало. Наутро они пошли на базар, где распаковывались тюки с доставленным по железной дороге благотворительным секонд-хэндом. Здесь были женские тряпки, которые только что носили в Европе и Америке. В отличие от ужасной китайской дряни, заполняющей в Сонгае прилавки с новой одеждой, здесь были изделия хороших фирм, часто почти новые, вещи, из которых вырастали, не успев поносить, быстро толстеющие американские девочки. Для Авиной шахматной фигурки они были в самый раз. Цены здесь были чисто символические, не для бедных крестьян, разумеется, а для Андрея, который часто покупал тут обтирочный лоскут для ремонтных мастерских, и иногда приобретал себе за доллар джинсы или рубашку хорошей фирмы. Глаза Авы широко раскрылись от изобилия и трудности выбора, но Андрей поступил просто, сразу сбрасывая в кучу все, что Аве нравилось и примерно подходило по размерам. Яркие платья, юбки и юбочки, шортики, блузки, и майки,и топики на веревочках, и лифчики и всякие штуки с блестками для дискотек. Они купили, наверное, сотни две всяких тряпок. А потом занялись босоножками и туфлями на каблуках, которые здесь никто никогда не носил. Ава даже не знала, как примеряют обувь, и Андрей объяснял ей, а она, подкашиваясь, делала неверные шаги по пыли. Но и это было еще не все. Андрей купил несколько стопок разрозненных французских и английских журналов с яркими картинками, которые обычно попадали на базар из гостиницы, где их бросали белые постояльцы, или из домов, где жили белые. Для Авы это была Александрийская библиотека. И это тоже было еще не все. Они покупали дешевые духи из Марокко и Кот-Дивуара в красивых коробочках, всякие украшения: малахит из Конго, индийский черный гематит, граненое бутылочное стекло и пластмассу с металлическим блеском. К золоту Ава относилась равнодушно, она его слишком много перевидала на работе. И еще новые парики, каких не было в ее коллекции, и сладости, и шоколадки и прохладительные напитки. И кассеты с американской и европейской поп-музыкой, с африканскими ритмами, с латиноамериканскими самбами и румбами. Перед отъездом они еще раз пообедали в ресторане, и Ава держалась уже почти уверенно.

Назад, в машине, заваленной покупками до отказа, Андрей вез не женщину, а скорее некую философскую категорию: Абсолютно Счастливое Существо. Только необходимость Андрею управлять «Тойотой» мешала Аве полноценно выражать свою благодарность по дороге, но дома действительность превзошла все, что он мог бы в мечтах нафантазировать. Теперь у его подруги появилась масса дел. Она стирала и гладила привезенные одежды, днем подолгу сидела над журналами, и к вечеру имела большой список вопросов для Андрея: «Кто это? С кем? В какой стране?» Разбирая подписи под снимками, Андрей стал большим специалистом в мировой светской хронике и топ-моделях. На третий день Ава уже многих узнавала безошибочно – принцессу Диану, например, которая была еще жива в этих журналах. Кстати, оказалось, что она знала о ее существовании, и была твердо уверена, что ее убили англичане, за то, что она бросила их короля и хотела выйти замуж за богатого араба. Однако, больше всего ее внимание привлекла, как и следовало ожидать, Наоми. Услышав, от Андреячто она считается самой красивой черной женщиной в мире, Ава приняла вызов. С помощью зеркала и набора косметики, купленного в той же памятной поездке, она проявила немалые визажистские способности и добилась кое-какого сходства, а фигурой, по мнению Андрея, она и так не уступала оригиналу. Она внимательно изучала, как одеты женщины в журналах, сопоставляла их со своим новым гардеробом, подбирала разные сочетания, училась ходить на каблуках – работы было невпроворот. Днем к ней часто приходили две подружки помладше, помогали разбираться, а она милостиво дарила им то, что ей самой не подходило. По вечерам она демонстрировала Андрею новые туалеты и прически, танцы под музыку разных народов, подружки охотно составляли кордебалет. Андрей специально записал ритмы тамтамов, чтобы девушки могли исполнять свои деревенские танцы, быстрые и резкие, с очень интенсивными движениями. Теперь у него был ежедневно свой собственный бразильский карнавал, он жалел только, что он не сможет это снять и показать в России без риска крушения семейной жизни. Потом подружки убегали, танцы Авы становились иными, откровенно сексуальными вместо просто эротических, она постепенно избавлялась от одежд, оставаясь только в прическах и украшениях, и Андрей чувствовал себя натуральным царем Соломоном. Днем на работе ему приходилось специально помнить и убирать неудержимо расплывающуюся по лицу счастливую улыбку, и часто только по укоризненному взгляду собеседника он понимал, что у него опять рот до ушей.

Иногда что-то в нем против его воли говорило, что все это слишком хорошо, что это краденое счастье не может продолжаться вечно. Потом поведение Авы слегка изменилось: в последние две ночи она не отпускала Андрея от себя, буквально выжимала досуха. Ночью это все было прекрасно, тяжелее было днем на работе. Следующим вечером она вдруг сказала:

– Сегодняшний день у нас последний.

– Почему? – только и спросил Андрей.

– Отец выдает меня замуж в Верхнюю Гвинею. За уважаемого человека, коммерсанта. Он был у нас в гостях, он меня видел, он меня любит.

– И ты согласна?

– Нельзя нарушать волю отца. То, что говорит отец, того хочет Бог. То, чего хочет Бог, то хорошо и правильно.

Она говорила это все уверенно и оставалась вполне спокойной. Правда, ночью несколько раз плакала.

Наутро Андрей ушел на работу, еще не веря в случившееся, а вечером нашел тщательно убранную комнату, без платьев, париков, журналов, духов и украшений. Еще Ава забрала магнитофон, который он ей подарил, пару фотографий и свой ключ от его комнаты. Два дня он прожил на автопилоте, а в выходной сел в машину и поехал к Аве домой, понятия не имея, о чем он там будет разговаривать и даже не позаботившись о переводчике. Он знал, где находится дом, поскольку не раз подвозил туда Аву и здоровался с ее семьей. Это был обычный крестьянский двор, на который выходили двери нескольких круглых хижин, окружающих его по периметру. Двор был, как обычно, идеально чист, тщательно подметен – ни клочка мусора, ни стебелька травы, ни даже листика от растущего здесь же дерева карите, чьи плоды по вкусу промежуточны между медом и сушеной дыней. Колодец с деревянной крышкой, очаг из нескольких камней с большим котлом, кустарно отлитым их алюминия, выдолбленная из ствола дерева большая ступа с тяжелой двуручной толкушкой, несколько калебасов, массивные скамеечки.

Отец, пожилой полный человек с добрым, постоянно улыбающимся лицом, был дома. В молодости он был обычным старателем, и как-то раз его шурф наткнулся на богатое гнездо золота, отчего в тот сезон он хорошо заработал. На вырученные деньги, благодаря природной коммерческой сметке, он стал продавать и покупать, что придется: арахис, золото, мелкие партии товаров из Гвинеи. Для их перевозки он приобрел лодку с мотором, которую сейчас водил по реке его старший зять. Заработанные деньги он, в основном, тратил на содержание своих двух жен и многочисленных детей и не стремился к расширению бизнеса. Он встретил Андрея с некоторым удивлением, но приветливо, усадил в грубосколоченное деревянное кресло, сам сел рядом. Из одной из хижин появилась Ава, одетая по-деревенски, вежливо поздоровалась и ушла обратно.

Разговор не складывался. Во-первых, Андрею было нечего сказать, во-вторых, его сонгайский язык был примерно так же плох, как французский собеседника. Наконец, хозяин взял инициативу в свои руки. Он послал куда-то мальчика на древнем велосипеде, и через пять минут на том же велосипеде во двор въехал Кулибали, который тоже имел подругу в деревне, и бывал у нее по выходным. Хозяин пригласил их внутрь дома, подальше от множества любопытных глаз. Бывать внутри сельских домов Андрею почти не приходилось, все приемы обычно происходили во дворе, и сейчас он, непроизвольно разглядывал обстановку.

Андрей вырос в маленьком сибирском городе, где был большой, богатый и разнообразный не по рангу города краеведческий музей. Говорили, что его создал какой-то крупный советский историк, находившийся в городе вроде как бы в ссылке. Андрей провел в этом музее немалую часть своего детства, и был многим ему обязан. Один из залов назывался там «Быт хакасов до Великой Октябрьской Социалистической Революции», и в нем стояли две разрезанные пополам, как две половинки калебаса, юрты: юрта бедного хакаса и юрта богатого хакаса. Все сельские дома в Африке, которые Андрей до сих пор видел, такие же круглые и конические, как юрты, были, безусловно, жилищами бедного хакаса, теперь же он попал в жилище богатое. Вдоль стен стояли жестяные крашеные африканские сундуки с имуществом, над ними деревянные полки с посудой, вешалки с одеждой. Единственное окно без стекла закрывается при необходимости деревянной ставней. Керосиновая лампа, кровать за занавеской. На желтых, гладко обмазанных глиной стенах синей краской нарисован огонь, какие-то фантастические растения, животные и рыбы. Изображения сильно стилизованы, почти иероглифы. С утра в доме прохладно, солнце еще не пробилось сквозь толстую соломенную крышу и не прогрело саманные стены.

Хозяин заговорил сам, любезно, но вполне определенно: он уважает Андрея и ничего не имел против его отношений со своей дочерью. Но теперь положение изменилось. К Аве посватался коммерсант из Верхней Гвинеи, достойный, уважаемые человек. Его первая жена состарилась, и Ава будет его второй, последней, любимой женой. Ее будущее и будущее ее детей обеспечено, и он, отец, может быть теперь за нее спокоен. Ты хороший парень, но скажи мне, у тебя есть жена в твоей стране? Андрей не мог этого отрицать. И ты ведь не собирался жениться на Аве? И не собирался увезти ее в свою страну? И сам не планируешь остаться здесь на всю жизнь? В любом случае ты уедешь. И какое будущее ожидает мою дочь? И опять оставалось только соглашаться. Но папаша не унимался, похоже, вопрос был продуман им основательно. Кулибали изо всех сил старался использовать при переводе как можно более нейтральные слова и тон.

– Согласен, моей дочери хорошо с тобой, но сколько это может продолжаться? Сейчас ее будущему мужу даже лестно, что из всех девушек большой богатый русский патрон выбрал Аву. Потому что она уйдет от тебя к нему и, значит, он не хуже тебя. А если она сейчас останется с тобой, а потом твоя работа кончится, и ты уедешь, получится, что ты ее бросил. Значит, когда ей сделали предложение, она отказалась, а когда ее бросили, предлагает себя? Это оскорбительно и неприемлемо для мужчины. Так что извини, но я должен думать о судьбе моей дочери.

Возразить опять было нечего. Старикан был на все сто прав. Сам родитель, Андрей не мог этого не признать.

– К тому же, – продолжал неумолимый тесть, я у тебя ничего не отнимаю. Ты сам скоро уедешь. Ваша работа идет нехорошо.

– Почему вы так думаете? – наконец, нашел, что возразить, Андрей. Он был искренне удивлен. Он был уверен, что с точки зрения нищих африканцев, ежедневно идущих в неравный бой с судьбой за чашку риса, его участок был оазисом достатка и процветания. Золото добывалось, техника ремонтировалась бесперебойно, зарплаты, немалые по здешним меркм, выплачивались день в день, что было вообще неслыханно. Дисциплина и порядок на участке были безукоризненны. Что еще?

– Рассказать, почему? – переспросил дед – Ну, слушай. Вы добываете вот столько золота, – он назвал цифры, весьма близкие к реальным, к изумлению Андрея, который считал их своим конфиденциальным секретом. – Вы продаете его вот по такой цене – цифра была точной. – А вот столько вы тратите на горючее. А вот столько на зарплату сонгайцам. И на зарплату русским. – И опять все было близко к истине. А еда, переезды. А налоги, которые вы платите в Сонгвиле. А кто платит за все ваши дорогие машины? Значит, вы зарабатываете меньше, чем тратите. Ни один хозяин такого не потерпит долго. Поэтому ваше предприятие скоро закроется.

Андрей в очередной раз убедился, что сонгайцы, никудышные механики, технологи и администраторы, были способными коммерсантми и экономистами. Как ни странно, от всего этого разговора он почувствовал успокоение. Он почти дружески распрощался с главой семейства, раскланялся во дворе с остальными (Ава вновь вышла и вежливо попрощалась с ним) и пошел вон со двора. Разговор помог ему вернуть душевное равновесие. Он тосковал, конечно, но уже не был как мешком пришибленный. И вовремя. Он, наконец, почувствовал, нарастающие тревожные нотки в голосе Алиевича по радио. Через пару дней тот его спросил:

– Как у тебя с личной жизнью?

– Никак, – бодро ответил Андрей, – живем только с производством.

– Ну хорошо, – одобрительно отозвался собеседник, – а то, говорили, у тебя сплошной медовый месяц. Сколько у нас золото в сейфе?

– Килограммов шесть будет.

– А деньги в кассе есть?

– Есть пока, на расходы хватит.

– Значит, скоро я тебя вызову. Приезжай, золото привези, заодно поговорим.

– Я могу найти, кого послать с золотом, не обязательно ехать самому.

– Нет, приедешь сам. Поговорить надо.

На следующую ночь в деревне стучали тамтамы. Приехали от жениха за невестой, то есть за Авой. Это не была свадьба, это был специальный ритуал прощания невесты с родительским домом, деревней, подругами и так далее. Под утро представители жениха под руки увели Аву к стоящему на краю деревни автомобилю, она, как положено, плакала кричала, выражала свое горе от расставания и отъезда в чужую страну. Вскоре и Андрей вместе с Евгением Петровичем, закончившем свою работу, выехал в столицу. Не без удовольствия, поскольку однообразную и ответственную жизнь на участке было приятно ненадолго прервать.

В столичном офисе народу порядком поубавилось. Остались Алиевич, Леонтий, да сонгайская женщина-бухгалтер.

– Значит, зачем я тебя вызвал – начал Алиевич, когда они приступили к разговору. – Во-первых, когда золото едет в поезде, с ним могут происходить разные приключения, а с тобой, я знаю, приключения происходят редко. Во-вторых, надо обсудить положение. Некоторое время компания находилась в приблизительном равновесии. Предприятие работало и было в состоянии поддерживать себя. А сейчас появились новые трудности, здесь, в столице. Если говорить упрощенно, то вот какие: ты знаешь, что мы получили большую концессию в соответствии с сонгайским Горным кодексом. По этому кодексу мы должны каждый год, пока не начнем официальную добычу, вкладывать в изучение концессии не менее миллиона долларов. В первый год мы отчитались всем завезенным сюда оборудованием и отчетом Виктор Викторовича. На второй год, как ты помнишь, от нас был принят проект валового опробования и технологических исследований. Сейчас пришло время сдавать отчет. Мы его сдали, как ты знаешь (Андрей знал это очень хорошо, поскольку сам составлял его по вечерам, в соответстви со своим же проектом). Теперь его у нас отказываются принимать. Не то, что прямо отказываются, но и не подписывают приемку. В мягкой такой форме говорят, что это не опробование и не исследования, а самая настоящая добыча. И что как представители государства, обязанные соблюдать закон, наблюдать за частным бизнесом и не допускать коррупции, и прочая, и прочая, и прочая, они принять этот отчет как вложения не могут. Отсюда автоматически вытекают два следствия. Первое – мы не выполняем обязательств по затратам средств на концессию. За это концессию подлежит у нас отнять. Второе – мы ведем без разрешения незаконную добычу. За это надо конфисковать незаконно добытое и еще оштрафовать на столько же. Дальше – все наше оборудование ввезено сюда беспошлинно на основе концессии. Поэтому, если концессию у нас отнимают, то оборудование надо либо вывозить из страны, либо платить пошлины по прейскурантной стоимости, которая во много раз больше, чем цена, за которую это железо можно здесь продать. Ну, и так далее, все накручивается, как снежный ком. Избежать всего этого можно одной, даже не очень высокопоставленной подписью в министерстве о принятии отчета, что раньше проходило за вполне приемлемую взятку. Сейчас разговор происходит на самом верху, и предлагаемый размер взятки превосходит все мыслимые пределы, как бы заранее исключает всякую возможность договориться. Мамаду Трейта разводит руками и вообще он от нас уже почти ушел к канадцам.

Эта ситуация имеет одно решение: вытаскиваешь из кармана пачку денег и говоришь: «Вот подпись – вот деньги». Обычно против этого они не могут устоять. Но мы сейчас и этого не можем. У Теймураза трудности в России, что-то свое, нас не касается. Он сказал: вы там выкручивайтесь сами, как хотите, но я вас больше финансировать не могу. А когда мы плохо держимся на главном направлении, сразу активизируются все остальные. Таможня, с которой было все решено, опять шевелится. Всякие кредиты, раньше готовые ждать, теперь ждать не могут. Даже давно уволенные служащие начинают чего-то требовать.Сразу со всех сторон война. Вот почему я попросил тебя приехать. Возможно, нам разрешать кое-что продать с выплатой пошлины от реальной продажной цены. Подготовь список, что можно продать, а что обязательно надо оставить для работы.

Это сделать было легко, у Андрея такой список, практически готовый, был с собой, поскольку он всегда полагал, что на участке было много лишнего. Остаток дня он провел, наблюдая, как кустарь-плавильщик превращает привезенный им золотой песок в слиток с помощью древесного угля и ручной воздуходувки и как торговец золотом взвешивает слиток в воде и в воздухе, определяя содержание чистого золота по формулам, придуманным еще Архимедом в ванне.

МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ.

Вечером, когда Алиевич ушел на очередные бесконечные переговоры, Андрей с Леонтием плотно уселись с ящиком пива. Оба чувствовали искреннее удовольствие от встречи и от возможности разговаривать, не контролируя себя. То, о чем говорилось днем, Леонтий комментировал более открыто.

– Что у нас происходит? Сегодня на мировом рынке существует прогноз роста цен на золото. Значительного, причем. Такой прогноз дает рост цен сам по себе, кстати. Тогда разные компании, фонды, финансовые группы, все оживляются. Всем нужны концессии в перспективных районах, которых немного, и наш район как раз один из таких. Есть серьезные компании, которые действительно хотят разведывать и добывать золото, но девять десятых просто хотят получить концессию, сочинить красивый отчет, пройти какую-нибудь экспертизу и выбросить акции на продажу на Рудной бирже в Торонто. В Америке в моде вкладывать сбережения в акции, и американцы покупают все подряд. Одна удачная операция может вернуть расходы на концессию многократно. Сейчас канадцы, австралийцы, европейцы прилетают каждый день. Настоящий бум. Посмотри, что в «Отдыхе друзей» творится. Вечером сесть негде.

«Отдых друзей», ресторан с подчеркнуто американским стилем обслуживания, был неофициальным клубом сонгайских белых, причастных к горнорудному бизнесу. Американцы, канадцы, австралийцы в джинсах, ковбойских шляпах и сапогах, только что без «кольтов» на поясах, шумные, дружелюбные, хорошо пьющие, многие с черными подругами, заполняли это место по вечерам, и Андрею казалось, что именно так выглядели когда-то салуны Дикого Запада.

– А заведомо золотоносные площади ограничены, – продолжал Леонтий. – Наша концессия в их числе. И чиновники Министерства рудников чувствуют себя как советский завмаг на дефиците. Сейчас их звездный час. Предложения взяток резко повысились, причем без всяких околичностей. «Найди повод, отбери концессию у этих русских, раздели между нами, а мы в долгу не останемся. Вот ручка, вот чековая книжка!» Что может сделать бедный чиновник при таком искушении? Если он человек честный и порядочный, он предложит нам самим заплатить и остаться хозяевами. Не заплатим, так что же он может сделать? Над ним еще начальники, и все денег требуют. И, в общем, положение безнадежно.

– Но ведь проект был принят, и отчет строго ему соответствует. Как можно было так безосновательно менять решения?

– Здесь Африка. Здесь можно все. В существо вопроса никто никогда не вникал и не вникает. Единственная реальность – конкурс взяток. Оспорить решение чиновника негде, вообще нет такой инстанции. Ты знаешь, как здесь проходили выборы президента? Народ честно явился на выборы, но бюллетени никто не считал. Комиссии писали те цифры, которые нравились председателям комиссий. Здесь вообще нет представления об объективной реальности. Магическое сознание. А наши западные друзья только рады будут, если этих русских, которые все как один бывшие коммунисты и кагебисты, пнут отсюда ногой под зад. Конкуренты никому не нужны.

– А наше посольство?

– Ну ты совсем ребенок. Российская дипломатия, в основном, осталась советской. Ей на какие-то частные компании и их мелкие делишки плевать, она занята государственными делами. Но дело даже не в этом. Допустим, посол тебя полюбил всей душой и хочет помочь. Он обратится в сонгайский МИД. Тот – в сонгайский Совмин. Тот – в Министерство Рудников. Те ответят: «Российская компания нарушила закон, что в нашей глубоко правовой стране недопустимо». Потому что ни у посла, ни у России в целом никаких рычагов влияния в этой стране нет. Вообще нет. Ты пойми, вот, скажем, Америка. У нее здесь куча всяких программ помощи, один Агрономический институт чего стоит (Агрономический институт был крупным научным учреждением невдалеке от столицы, где американские биологи готовили для Сонгая Зеленую революцию, естественно, на американские деньги). И все программы с продолжением. Захотят – остановят или задержат. Посол всегда на страже интересов американских компаний и граждан. А задержка программ помощи для чиновников прямой убыток, они же эти деньги воруют, и с них живут. Поэтому они очень подумают,прежде чем американцев обижать. А с Россией вообще никаких реальных отношений нет. И у посольства никаких реальных обязанностей. Раз в год поздравить с Днем независимости. Раз в год принять поздравления с Днем независимости. Ты в посольстве не бывал, а я бываю. Посол командует, шофер возит, бухгалтер считает, остальные подсиживают друг друга. Чистый закон Паркинсона, никаких внешних функций. Ну, перешлют письмо: не желаете ли вернуть миллиард кредита, полученного от Советского Союза? Ответ: очень желаем, но денег нет. И кстати, не можете ли бесплатно отремонтировать истребители нашей армии? Ответ: бесплатно не можем. Раньше, в СССР, посольства действительно работали. Прикрывали деятельность КГБ и военных, контролировали массу советских специалистов. И чисто дипломатическая борьба с Западом тоже велась. И все это подкреплялось потоком ресурсов. А сейчас? Ноль отношений и, соответственно, ноль влияния.

Потом Андрей рассказывал о делах на участке, подробно рассказал про нижний полигон. Леонтий слушал очень внимательно, не перебивая. Потом сказал:

– Я многое знал, конечно, но важно все знать из первых рук. Пожалуй, я бы смог придумать, как выбраться из ситуации.

– И как же?

– Нас тянет ко дну концессия. Необходимость постоянных больших вложений. Огромная отчетность. Офис, машины, бесконечные взятки, и все это невозможно остановить. Надо избавиться от статуса иностранного инвестора. Организуйте на вашем нижнем полигоне народное предприятие. Передайте ему нужную технику и работайте без офиса и взяток в Сонгвиле. На эту площадь, к нашему счстью, никто не претендует. Она слишком близка к большой реке и границе.

С идеей народного предприятия еще на участке Кулибали прожужжал Андрею все уши. Так назывался небольшой рудник с простой отчетностью и весьма щадящей системой налогов. Такую форму сонгайское правительство ввело, пытаясь как-то упорядочить старательскую добычу, от которой в казну вообще ничего не поступало. Именно так, кстати, была оформлена россыпь Мусы Бубакара.

– Но ведь владельцем такой концессии может быть только сонгаец?

– Ну и пусть будет. Я подберу вам подходящего сонгайца.

– Ну уж нет – отрезал Андрей – это абсолютно исключено.

Даже с его небольшим опытом, Андрей был наслышан об историях с русскими компаниями в разных африканских странах. Когда они сталкивались с неразрешимыми налоговыми или таможенными трудностями, им дружески советовали перейти в статус национальной компании, для чего принять на должность первого лица местного уроженца, номинально, разумеется: «Он ни во что вмешиваться не будет!» Трудности, действительно, разрешались, но вскоре местные уроженцы показывали зубки. Один заложил имущество компании, чтобы получить свой личный кредит. Другой продал технику, опять же в свой карман. Третий попросту явился в офис в сопровождении крепких парней и сообщил, что он тут хозяин, и теперь будет командовать.

– Вот и Алиевич думает так же, – подтвердил Леонтий. – А путь между тем есть. Оформляешь народное предприятие с местным президентом-директором, и одновременно он внутри компании отказывается от своих прав в пользу, скажем, тебя. Это выглядит смешно, но мне лично здешний нотариус говорил, что это возможно, законно и надежно. Получить малую концессию, передать оборудование. «Ауру» вместе с большой концессией и офисом закрыть. И все.

– Так чего ты не ставишь вопрос серьезно перед руководством?

– Если поставлю, надо взять это дело на себя, а мне сейчас не хочется. Я вообще смотрю немного в сторону. Мне англичане предложили должность в одной финансовой группе. Кроме Сонгая, у них интересы в Танзании, Сенегале, Цейлоне и на Соломоновых Островах. Центральный офис в Лондоне. Зарплата семь тысяч долларов в месяц и возможность поездок по миру. Я от такого не могу отказаться. Собственно, я на них уже понемногу работаю, только пока без контракта, так, за чаевые.

Андрей искренне порадовался за товарища, которому так здорово повезло. Тогда они оба еще не знали, что если русским, которые согласны работать и за две тысячи, предлагают семь, то это только потому, что не собираются платить вообще. Просто хотят попользоваться и подержать на крючке.

Было уже поздно, и они порядком расслабились, когда в их компанию влился вернувшийся из города Евгений Петрович. Они встретили его шумно и весело, но тот был донельзя расстроен, чуть не плакал. Выпив, он поведал им, что, оказывается, из девяти геологов, уехавших с участка получать свою половинную зарплату, в Москву улетело только трое. Остальные остались в Сонгвиле.

– Понимаете, – рассказывал Евгений, – в самый день расчета они с утра зашли в какой-то уличный бар водички попить. Случайно познакомились с сонгайцем, который учился в России. Симпатичный парень, отлично говорит по-русски. Слово за слово, рассказали ему свою историю. Он отвечает: «Как? Ваше дело правое, я вам помогу». Тут же привел их к какому-то адвокату. Адвокат их убедил, что по закону они получат всю сумму, что суд будет на их стороне, что он готов их защиту взять на себя. Новый друг опять: «Мы вам найдем, где жить, найдем питание, мы добрые люди, должны помогать друг другу.» В общем, трое получили свои деньги и улетели, а шестеро потребовали всю сумму. Теймураз разозлился, отвечает: «Раз так, я их больше не знаю, пусть теперь побегают по судам, узнают, что это такое».

И начались у бедняг мытарства. Каждый подписал у адвоката кучу бумаг, все на французском. Судебное заседание собирается, один адвокат говорит, другой адвокат говорит, судья устанавливает: отложить решение дела до выяснения таких-то обстоятельств. Потом новые выяснения, и так без конца. Адвокат им говорит: «Суд на вашей стороне, но надо немного подождать, потерпите». Поселили их в одной комнате в бедном квартале, света нет, вода за деньги, туалет во дворе, раз в день какя-то девочка варит котел риса. Свои деньги быстро кончились, дошло до того, что ходили мыться на реку.

Андрей поежился. Столица Сонгая не имела никакой канализации, кроме нескольких зловонных канав, по которым нечистоты стекали прямо в реку. Несмотря на это, тысячи людей постоянно мылись и стирали белье на ее грязных берегах, одновременно используя реку в качестве уборной. Евгений продолжал:

– Само собой, все болели. Малярия, брюшной тиф, кожные болезни. Нервы у всех. А процесс все тянется и тянется. Может, эти адвокаты нарочно договаривались тянуть, что бы побольше заработать? В общем, поняли, что влипли. Пришли к Алиевичу сдаваться, а Теймураз говорит: назад хода нет. Бросились в российское посольство, а их даже внутрь не пускают. От отчаяния устроили демонстрацию перед посольством. Привлекли внимание: шутка ли, белые бастуют! Посол звонит: разберитесь с ними, нам скандал не нужен. Теймураз смягчился, говорит, ладно, отзывайте ваш иск, заплачу, как обещал. Адвокат в истерике: «Как, вы отзываете иск в практически выигранном деле? Вы разрушаете мою профессиональную репутацию, вы наносите мне личное оскорбление. Я искренне взялся вам помочь, а вы отвечаете мне черной неблагодарностью. Все, теперь наши отношения чисто официальные. Заплатите мне за мою работу, мои расходы, мой гонорар, ваш долг за дом, за еду, и забирайте ваш иск.» И предъявляет сумму, от которой глаза на лоб лезут. Мужики просто плачут и проклинают себя. Им даже улететь не на что. И непонятно, что делать.

Через пару дней Андрей вернулся обратно на участок, готовиться к закрытию. Старая программа была выполнена, новая не подписана. Надо было домыть оставшиеся пески, постепенно уволить рабочих, навести порядок и по возможности все законсервировать. Они с Николаем разделили все оборудование на две части – то, что надо оставить на случай продолжения работ, и то, что можно продавать. Оставили себе лучшую технику с необходимыми запчастями и оборудованием, все крепенькое, компактное, надежное. Остальное подлежало реализации. Сонгайские купцы уже начали приезжать на участок. Николай, как лицо, ответственное за технику, согласился остаться, с переводчиком и несколькими сторожами и рабочими. Андрей и все остальные русские отправились в столицу, везя последнее золото. Он прожил в Сонгвиле еще некоторое время, занимаясь всякой отчетной бюрократией. Происходящая в компании печальная суета напоминала ему атмосферу заднего плана из «Семнадцати мгновений весны». Они вели энергичные, и в общем, разумные действия в безнадежной ситуации, перед лицом неумолимо наступающего превосходящего противника. Ни одна проблема не решалась, в лучшем случае оттягивалась, каждый день возникали новые трудности, и пространство маневра неуклонно сокращалось.

Был момент, когда им предложили участвовать в конкурсе на строительство автомобильной дороги, и неофициально показали очень вкусные сметы. Участок со своей техникой мог бы строить дорогу запросто, а предлагаемые расценки позволили бы хорошо поправить свои дела. Настораживала только необходимость немедленно платить за заявку на конкурс, за проектные документы, вносить какой-то залог, суммы не то, что чрезмерные, но ощутимые. Потом французы, знакомые Леонтия, объяснили ему, что никто ничего строить не собирался. Даже если бы в государственном бюджете были деньги на строительство этой дороги, они были бы немедленно украдены. Конкурсы периодически объявлялись просто как взяткоемкие мероприятия для материальной поддержки сотрудников Министерства общественных работ.

Еще как-то раз Алиевич попросил его посмотреть несколько папок с материалами по соседней Республике Слоновых Гор. Это были карты и геологические разрезы, сделанные явно русскими геологами. Если все в них соответствовало действительности, то здесь могла оказаться вполне приличная золотая россыпь, экономически рентабельная для отработки. Он так и доложил.

– Значит, пригодная к отработке россыпь? – задумался Алиевич. – А здесь, в Сонгае, таких нет?

– Среди всего, что я видел, нет.

– Почему? Геологически это же одна зона.

– В общем, очевидно почему. В Сонгае слишком близка Сахара. Каждый год в долинах откладывается слой пыли, принесенной сахарскими ветрами. За тысячи лет все россыпи перекрываются многометровой толщей плотной глины, затрудняющей добычу. Республика Слоновых Гор дальше от Сахары, значит, пыли меньше. И еще, там нет сухого сезона, ручьи круглый год не пересыхают, и грунтовые воды не позволяют добывать золото вручную. Вот оно и осталось незатронутым.

– Хорошо. Здесь в Сонгае сейчас находится член государственного совета Республики Слоновых Гор. Поезжай к нему в его резиденцию на переговоры. Наша позиция проста: мы можем перебросить отсюда нашу технику и специалистов и организовать там добычу золота. Встреча назначена, но я ехать не могу, жду звонка из канцелярии премьер-министра. Бери переводчика и поезжай. Для солидности назовись директором компании.

Дом, в котором находился член государственного совета, мало соответствовал умозрительным представлениям Андрея о том, как должно выглядеть дипломатическое представительство. Внутри он напоминал ночной клуб «Парадиз», только более роскошный. Сходство усиливал большой бар из красного дерева с множеством бутылок на полках, за стойкой которого стояла очень красивая негритянка. Еще несколько как бы официанток бродили по комнате. Они очень напоминали девиц из «Парадиза», но в целом были моложе и красивее. Секретарь или служащий ввел их в комнату, представил Андрея, потом торжественно объявил: «Его превосходительство Член Государственного Совета Ответственный за экономику, промышленность и иностранные дела господин Нгаме Кива». Его превосходительство был худощавым интеллигентного вида мужчиной лет пятидесяти в хорошем костюме, очках и галстуке. Он сидел на роскошном кожаном диване за низким столиком, уставленном напитками. Рядом с ним сидел охранник, здоровенный мордатый парень со знаками отличия младшего офицера. Андрею приходилось во множестве видеть таких лейтенантов и капитанов на разных контрольных постах на дорогах. Андрей пожал руку поднявшемуся члену государственного совета, кивнул в ответ охраннику, поскольку тот ему приветственно улыбнулся, и уселся в кресло. Произошла некоторая путаница, в ходе которой выяснилось, что мордастый охранник и есть Ответственный член государственного совета, а мужчина в костюме является его советником. Впрочем, Его Превосходительство оказался парнем необидчивым и простым, и вскоре разговор перешел к делам. Андрей изложил свою позицию, согласно инструкциям Алиевича: наша компания имеет в Сонгае излишки техники и специалстов, которые мы могли бы легко перебросить в вашу страну. Мы знаем, что в вашей стране есть учстки, пригодные для добычи золота. Мы хотели бы получить концессию, провести исследования и начать добычу в ваших и наших интересах.

Его превосходительство внимательно выслушал, вполголоса посовещался с советником, потом внушительно заговорил на чудовищно искаженном (даже Андрей мог оценить) английском:

– Все вопросы, которые вас интересуют, находятся в моем личном подчинении. Все, что вы хотите, могу разрешить вам лично я. Поэтому сегодня или завтра принесите сюда (он похлопал ладонью по столу) двести (он слегка задумался), в крайнем случае, сто тысяч долларов наличными. После этого вы получите все, что вас интересует. Любые участки и разрешения. Я все это могу.

На этом, собственно, переговоры были исчерпаны. После нескольких незначащих фраз они двинулись к выходу. Оглядываясь в закрывающуюся дверь, Андрей увидел, как его превосходительство двумя руками подзывает к себе девиц. Андрей был бы не прочь съездить в экзотическую приморскую страну, но Алиеич отнесся к результатам переговоров без большого интереса. Он сказал:

– Ста тысяч долларов у нас нет и в обозримом будущем не предвидится. А если бы и были, мы бы прямо сегодня истратили их на другие цели.

Потом всезнающий Леонтий объяснил ему ситуацию, рассказав заодно историю страны. Республика Слоновых Гор, первоначально колония ее величества, возникла благодаря религиозному подъему в Англии в начале девятнадцатого века. Движимые евангельскими идеалами, англичане старались воплотить Слово Божие в жизнь во всех областях – от улучшения условий жизни фабричных рабочих до посылки миссионеров к диким язычникам. В том числе они обратили внимание на существующую триста лет работорговлю, когда каждый год торговцы в жутких условиях везли африканцев в Америку, чтобы продать их для работы на плантациях. Началась крупнейшая в мировой истории правозащитная операция. Сначала Англия запретила рабство в своих владениях. Потом договорилась о запрете с другими странами и взяла на себя контроль за его исполнением. Английские эскадры арестовывали корабли, перевозящие невольников, громили тайные базы торговцев на африканских берегах. Потом речь зашла о тех, кто уже был вывезен в Европу и Америку, об их освобождении и возвращении тех из них, кто хочет, домой. И со временем многие из них на специальных кораблях действительно вернулись назад, в Африку. Именно в Африку вообще, а не в родную деревню или племя, поскольку они понятия не имели, где таковую искать. Так на африканском берегу появился город Свободный, ставший со временем центром английской колонии.

Негры, вернувшиеся на родину, были совсем не такими, как их родители и деды, когда-то захваченные в рабство. Они в подавляющем большинстве были христианами, многие имели школьное образование, были знакомы с современным бизнесом и ремеслами. Конечно, они имели мало общего с дикими племенами, населяющими берега, где они высадились, и для них их белые христианские братья были гораздо ближе. Весь девятнадцатый век колония активно поддерживалась Англией. Из колонистов вербовались миссионеры, учителя, администраторы и военные для новых английских колоний на континенте. Сам город Свободный сказочно разбогател на продаже в Европу пальмового масла, которое до изобретения нефтяных смазочных масел было смазкой (в прямом смысле слова) европейской промышленной революции.

Однако, в начале двадцатого века англичане почему-то отказались от особых отношений с колонистами и отвергли их претензии играть в Африке роль «черных белых». Правительство Ее Величества постановило, что только настоящие биологические белые могут быть администраторами, высшими чиновниками и военными. Белые экспортно-импортные компании вытеснили колонистов из большого бизнеса. Только в последние годы перед уходом англичан из страны они стали вновь назначать местных жителей на административные посты. И так получилось, что к моменту получения независимости в стране жило два этноса. Меньшинство – из потомков колонистов, лишенное реальной силы и власти, но уверенное в своем превосходстве, имеющее свою культуру, язык, историю и амбиции. И большинство из местных племен, естественно, не признающее превосходство меньшинства и в условиях всеобщего избирательного права всегда имеющее голосовательное преимущество. Напряженность между двумя этносами тянулась через все годы независимости, выражаясь в государственных переворотах и локальных гражданских войнах. Чувство политической нестабильности, подсознательное ожидание очередного переворота несколько лет назад привело к случайному, но закономерному событию.

Молодой лейтенант Аксим Бонго, из местных, служил в пограничном районе, в войсках, охраняющих алмазоносный район страны от постоянной угрозы различных банд, проникающих из соседней, еще более нестабильной, Нижней Гвинеи. Он был нормальным боевым офицером, привыкшим к опасности и уважаемым солдатами и сослуживцами за храбрость и прямоту. Боевые будни армии омрачались, однако, хроническими задержками (отсутствием, можно сказать) выплаты зарплаты. Возможности пожертвований со стороны охраняемых алмазных приисков были исчерпаны, и служивые сильно бедствовали. Возможно – решили офицеры – правительство забыло о своей воюющей в джунглях армии. Пусть лейтенант Бонго поедет в столицу с ходатайством к президенту и пусть он возьмет с собой свою роту, чтобы ему было легче обратить на себя внимание.

Пока лейтенант со своей ротой не спеша приближался к столице, слухи опередили его, придав ему вид вождя восставшей армии, идущей на столицу, чтобы свергнуть непопулярный режим. Ибо президент страны (из колонистов), так уж получилось, любил пополнять из государственных доходов свои личные счета в европейских банках, позволяя себе оставлять иногда без зарплаты даже столичную полицию и гарнизон. Всеобщее недовольство материализовалось по случайному поводу, и само правительство поверило слухам. Приблизившись мирным ходатаем к президентскому дворцу, лейтенант Бонго обнаружил ворота открытыми, президента и министра обороны сбежавшими, а себя самого встречаемого министрами поменьше (из местных) как героя и спасителя. Боевой опыт развивает решительность. Под приветствия народа лейтенант объявил себя президентом. Он вызвал своих боевых друзей, таких же капралов и лейтенантов, из приграничных джунглей и создал из них Государственный совет. Среди них был и наш знакомый Нгаме Квима, чьим личным советником стал один из чиновников прежнего правительства. Друзья организовали себе красивую жизнь в соответствии с гарнизонными о ней представлениями и стали править государством.

Потом начались проблемы. Первый приказ нового президента о выплате долгов армии оказался неисполненным из-за отсутствия денег в казне. Не было даже денег, чтобы оплатить печатание новых денег в Европе, а когда их, наконец, напечатали, то их цена сильно упала, и денег опять не было. Окружающие молодых друзей чиновники безмерно льстили, но регулировать финансовые потоки предпочитали в свою сторону. Вынужденная необходимость собирать налоги привела к тому, что первоначальная популярность снова сменилась глухим ропотом. Совсем трудно было с непонятными международными делами. Свергнутый президент сидел в Верхней Гвинее и всячески подрывал устойчивость новой власти. Появились призывы к его возвращению. Не все верили в устойчивость власти молодых офицеров. В пограничных районах снова оживились банды. Теперь они объединились и назвали себя «Армией народного освобождения». Они грабили прииски, брали дань с деревень, приходили и уходили в соседние страны, появляясь даже поблизости от границ Сонгая, и злодействовали, иногда, довольно сильно. В обстановке неуверенности крупные бизнес-проекты в стране свернулись, охотничий туризм сильно сократился.

– Естественно, молодые правители стремятся обеспечить себя на тот случай, если их власть неожиданно прервется, но по той же причине никто их финансировать особо не спешит, – закончил Леонтий.

Улетать из Снгвиля Андрею пришлось «Сабеной», чей «Аэробус» казался огромным рядом с маленьким зданием аэропорта. «Аэрофлот» в Африку больше не летал, другие российские компании пытались закрепиться на этих маршрутах, но у каждой что-то не вышло. В аэропорту было жарко и душно, перед каждым окошком в длинной цепи предполетных формальностей стояли очереди, отвратительно грязные чистильщики обуви назойливо предлагали свои услуги. Пассажиры, черные и белые примерно поровну, сильно отличались друг от друга. Среди белых преобладала растрепанная хипповидная молодежь в майках, сандалиях и рваных джинсах, с рюкзаками за спиной, с там-тамами или сделанными из калебасов африканскими мандолинами в руках. Девушки выглядели подчеркнуто равнодушными к своей внешности. Спокойные белые мужчины постарше, летящие, очевидно, по делам, тоже были в джинсах и кроссовках. Черные выглядели совсем по-другому: мужчины в костюмах с галстуками, в начищенных ботинках и с «дипломатами» в руках, женщины в тяжелых дорогих бубу богатых ярких цветов с вышивкой, в золотых или серебристых туфлях, сложных прическах и с массой золотых украшений. Светлые ладони и ступни многих женщин были расписаны черными узорами. Девушки, почти все красивые, оделись, и накрасились, как на первый бал. Было несколько типичных пар: скромная, невидная белая туристка с ярко одетым хохочущим красавцем-негром, как курочка с фазаном.

После нескольких очередей, где черные каким-то образом неизменно оказывались впереди, а белые позади, он оказался в самолете, возбужденный видом цивилизации и роскошью европейского сервиса, обедом, шампанским, десятью музыкальными программамии в наушниках, телевизором над креслом. Внизу в свете заходящего солнца простиралась Сахара, бесконечная, абсолютно безжизненная, как поверхность Луны. Моря песчаных барханов сменялись скальным массивами с отчетливо видимой геологической структурой. Потом пошли вечерние огни на севере Африки, тьма над Средиземным морем, а потом сверкающая праздничная Европа с освещенными дорогами – вся, как один большой город. Пересадка в Брюсселе стала для него упоительным праздником. На минутку он попал из третьего мира в первый, где законы либеральны, но исполняемы, где не платят взяток, но платят налоги, где можно прожить на зарплату, где товары в чистых витринах не только красивы, но и пригодны к употреблению и на них стоит их настоящая цена, где земля покрыта либо асфальтом, либо травой, и нет вытоптанных пространств, покрытых отбросами.

Перелетев Средиземное море, он перенесся во времени на много столетий вперед. Он с завистью смотрел на людей, болтающих, не думая о минутах и расценках, милую чепуху по мобильникам, заказывающих в баре чашечку кофе по пять долларов, и с интересом думал, какой ему покажется Москва.

Москва, к его удовлетворению, оказалась больше похожей на Европу, и совсем не похожей на Африку. Все таки разговоры о России – стране третьего мира велись людьми, этого третьего мира не видевшими. Что не походило ни на Европу, ни на Африку, это было ощущение агрессии и опасности, разлитой повсюду в аэропорту. Невидимая опасность исходила от таможенника, от носильщика, от таксиста, от якобы случайных попутчиков в такси, от других машин на дороге. Впрочем, в самой Москве это ощущение ослабло. Все выглядело более благодушным и благополучным, чем когда он уезжал.Он вернулся домой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВТОРАЯ ПОПЫТКА.

Авиалайнер «Эр Франс», вылетавший по маршруту Париж – Сонгвиль, медленно выруливал на взлетную дорожку аэропорта «Шарль де Голль», когда сзади в салоне послышался какой-то шум. Андрей повернулся и увидел, что несколько чернокожих парней вскочили со своих мест, откатили массивную входную дверь и теперь выпрыгивали на бетон с высоты двухэтажного дома и стремительно разбегались по взлетному полю. Но уже через секунду к двери подскочили стюарды – крепкие молодые люди в униформе и с хорошей выправкой, – и у дверей завязалась рукопашная. Андрей еще при посадке удивился: почему вместо обычных милых стюардесс пассажиров рассаживают милитаристского вида молодые люди. Профессионально работая в тесном проходе, стюарды оттеснили беглецов и заблокировали дверь. Самолет развернулся и направился обратно к терминалу. Еще через минуту возле него резко затормозили несколько автомобилей, и вскоре спереди, из салона первого класса по проходам двумя цепочками побежали охранники. Они были одинаковые, как роботы, с одинаковыми механическим движениями, одинаково сосредоточенными выражениями на лицах, в касках, с дубинками в руках и пистолетами в кобурах. Позади каждой цепочки бежал доктор, державший наготове шприц. Шум и крики сзади резко усилились, затем быстро затихли. Обмякших нарушителей вносили в салон и усаживали в свободные кресла, надев наручники.

– Что все это значит? – спросил Андрей соседа по креслу.

– Депортация, высылка домой нелегальных иммигрантов, – спокойно ответил сосед.

Охрана уже собиралась покидать самолет, и радио объявило о продолжении рейса, как шум в салоне поднялся снова. Кричали опять черные пассажиры, белые сидели спокойно, и на их лицах было написано, что-то вроде: «Начальству виднее». Негры, наоборот, шумели все больше. Несколько из них, чиновного вида, в костюмах и галстуках, вскочили с кресел и кричали, размахивая руками.

– О чем они кричат? – снова спросил плохо понимающий Андрей.

– Они хотят, чтобы этих парней высадили из самолета. Некоторые боятся, что полет с ними будет опасным, а некоторые говорят, что французы не имеют права их депортировать.

С этой проблемой Андрей был знаком. Большинство африканцев полагали, что колониальное прошлое дает им право жить в Европе и пользоваться ее благами. По всей франкоязычной Африке звучала популярная песня «Я не уеду назад из Парижа». В Сонгае получить визу во Францию стало жизненной целью сотен тысяч молодых людей. Результаты этого были отчетливо видны уже в парижском аэропорту: убирали мусор и таскали багаж исключительно черные, за рулем многочисленных механизмов сидели арабы, а для белых оставались только места за стойками офисов.

Тем временем, последовала дискуссия между начальством и пассажирами, где французы держались мягко и уговаривающе, а негры – решительно и агрессивно. Наконец, французы сдались и бывших депортируемых поволокли к выходу. Африканская часть пассажиров зааплодировала, и самолет пошел на взлет. Андрей смотрел в окно, на клетчатые, как шахматная доска, виноградники Франции, потом Испании, и вспоминал свое пребывание дома.

После саванны, после полигона, в России все радовало, все было неиссякаемым источником удовольствия. Дождь, снег, мороз, водка, асфальт, женщины на улицах, книги на полках. Дом, семья давали вообще запредельное счастье. Особенно здорово было в первый месяц, когда не надо было еще думать о будущем, а просто тратить привезенные деньги, встречаться с друзьями и узнавать новости. Он пробовал смотреть и телевизор, и с удовольствием понял, что в этом отношении от пребывания в Африке он ничего не потерял. Телевизор был, правда, по-другому тупой, чем при советской власти, но такой же тупой. По-видимому, что-то такое находилось в самой природе телевизионного вещания. Самоощущение его старых знакомых представляло собой странную смесь успехов и недовольства. «Ох, трудно жить» – говорили все. «В чем же твои трудности?» – спрашивал Андрей. «Мои-то ни в чем, я отлично живу, вот народ, народ жалко». Самосознание было противоположным советскому: раньше все были уверены в государственно-общественном благополучии и даже в своих личных бедах и неуспехах винили только себя, теперь из личных успехов и удач необъяснимо складывалось (возможно, посредством того же телевидения) большое общественное горе.

Вскоре после приезда Андрея вызвал Теймураз Азбекович и подробно расспросил обо всем. Они расстались благожелательно. С Андреем честно расплатились, в общем, понимая, что он сделал для предприятия все, что мог. Прошло несколько месяцев и, когда Андрей стал уже всерьез думать о поисках работы, Теймураз позвонил снова и сказал: «С тобой хотят поговорить люди о твоем участке. Я тебя попрошу, будь с ними как со мной, ничего не скрывай, говори, что думаешь.».

Так Андрей попал в подмосковный офис крупного добывающего предприятия, в прошлом старательской артели «Весна», в привычную ему обстановку производственного совещания. Вокруг были такие же, как он, горняки, геологи, механики, экономисты, с которыми он мог говорить на одном языке. Вопросы, которые они задавали, были те же, что обязательно задал бы он сам на их месте. Они внимательно разглядывали планы, разрезы, фотографии, списки оборудования. Потом слово взял президент компании, веселый, симпатичный человек, начавший свою карьеру бульдозеристом и ставший председателем артели с двумя высшими образованиями.

– Я Теймуразу кое-чем обязан. У него сейчас трудности. Он меня просит: заплати мне триста тысяч здесь и забирай участок там. Я готов это сделать из уважения к нему, если буду уверен, что смогу эти деньги там вернуть. Намного больше не обязательно, но эти обязательно.

– Пожалуй, их можно вернуть, но чтобы начать, тоже нужны деньги. На разрешение, оформление, на горючее, на подготовительные работы, на компенсации за посевы.

– Это понятно. А как это все юридически оформить?

Андрей изложил идею Леонтия о народном предприятии. Выяснилось, что Леонтий, находившийся по-прежнему в Сонгае, был в курсе нового проекта и уже дал согласие в нем участвовать.

– А ты бы сам за это снова взялся?

– Взялся.

– Хорошо. Тогда подготовь со специалистами технико-экономические расчеты, согласуй со всеми, кто здесь есть, и предоставь мне.

Вот так и получилось, что по прошествии еще нескольких месяцев Андрей вновь летел в Сонгай с планом организации народного предприятия на нижнем полигоне. Офиса «Ауры», как и Алиевича, в Сонгвиле уже не было, но Леонтий встречал его, как раньше. Он здорово сдал, выглядел усталым и слегка больным, но был по-прежнему весел, рассказывал о новых планах и новых знакомых. Для развлечения он теперь изучал японский язык по веселому советскому военному учебнику времен корейской войны.

Сонгвиль встретил его удушливым дымом горящих свалок. Вывоз мусора из городского двора стоил доллар в месяц, и жители, которые не могли себе этого позволить сжигали его прямо во дворах. Те, кто работали на вывозе, поступали не лучше. Они направляли своих осликов на ближайший пустырь, высыпали мусор из тележек и там тоже зажигали. Над городом стоял смешанный с пылью отвратительный запах горящего пластика и бумаги, и Андрей порадовался, что ему предстоит жить здесь недолго.

Внешне Сонгвиль, по сравнению с прошлым разом, существенно изменился. Появились новые дома невероятной, как из фантастических фильмов или клипов, архитектуры, где классические ордерные колонны поддерживали китайскую загнутую крышу, а еще выше громоздились причудливые балконы, башенки, беседки и шпили. Голливудские сказочный стиль уверенно воплощался в жизнь. На улицах к традиционному ржавому металлолому и ооновским джипам прибавились крепкие, хоть и не новые, мерседесы богатых сонгайцев, уверенно прокладывающие дорогу в толпе. Кое-что, впрочем, не изменилось – например, дороги. Стотысячные автомобили, как и раньше, подползали к миллионным особнякам, стукаясь брюхом о колеи прифронтового типа. Чувствовалось, что освоение международной помощи по-прежнему идет преимущественно частным образом, без отвлечения на общественные фонды. Впрочем, одна внушительная программа общественного строительства неуклонно выполнялась. Новый президент страны был историком, получившим образование в Европе, и сейчас он заполнял столицу страны свежим историческим наследием. На каждом заметном перекрестке либо уже стояли, либо строились памятники. Раньше в Сонгвиле был только один памятник, поставленный благодарными французами в честь «сенегальских стрелков», то есть африканцев, сражавшихся на фронтах первой мировой войны за свободу милой Франции. Теперь к нему прибавился памятник первому президенту незвисимого Сонгая (свергнутому в результате переворота) и памятники общеафриканским антиколониальным героям Кваме Нкруме и Патрису Лумумбе (свергнутым). Второму президенту Сонгая (свергнутому) памятника не было, поскольку он как раз сидел в тюрьме и вел с правительством сложные переговоры по принципу «время-деньги», где годы заключения обменивались на суммы, лежащие на счетах узника в европейских банках. От него остался памятник жертвам, расстрелянным во время голодной демонстрации. Нынешнему президенту, надо признать, свержение не грозило. Он хорошо усвоил университетские лекции, и даже Клинтон назвал недавно Сонгай «образцом демократии в Африке».

Был, конечно, как и в любой стране, памятник независимости с золоченым куполом-луковицей, в котором угадывались мотивы Покрова на Нерли, и Андрей не удивился, узнав, что конкурс на этот памятник выиграл русский архитектор, живущий в Сонгае. Были памятники дружбе племен, населяющих Сонгай, и Центрально-Африканскому Союзу, и дружбе исламских государств, и единству стран Африки, и дружбе народов вообще. Еще на перекрестках было много бетонных раскрашенных слонов, жирафов, бегемотов и крокодилов, и все эти монументы действительно, приятно оживляли город. Живые слоны и жирафы в Сонгае были, к сожалению, уже ликвидированы, и Андрей в душе пожелал, чтобы следующий президент имел бы биологическое образование.

Они оформили у нотариуса документы предприятия, включая отказ хозяина от своих прав в пользу Андрея, и отправились в Кайен и Кундугу получать землю, поскольку проведенная недавно в стране административная реформа передавала значительную часть власти на места. Путешествие по железной дороге (автодороги в Кайен все еще не существовало) имело некоторые особенности. Пару месяцев назад южноафриканская компания перевозила мощный кран с одного своего рудника на другой. Кран имел нестандартные размеры и в габариты железной дороги не вписывался, о чем соответствующий железнодорожный инженер, сонгаец, прекрасно знал. Директор компании, белый, тоже об этом знал и поручил своему инженеру, сонгайцу, кран разобрать, для чего и выделил соответствующие средства. Однако,два достойных сына сонгайского народа сумели договориться. Кран отправили, не разбирая, а сэкономленную сумму инженеры поделили между собой. В результате, кран на полном ходу поезда врезался в однопролетный мост, сооруженный в 1904 году третьим инженером, Густавом Эйфелем (тем самым) и занесенный в списки памятников мирового инженерного искусства. От страшного удара мост сдвинулся, как единое целое, один его конец сорвался с высокой каменной опоры в реку, на него рухнул несчастный кран, а дальше уже все остальные вагоны. Железнодорожное сообщение Сонгая с океанскими портами оказалось надолго прерванным.

Андрей вместе с остальными пассажирами высадился из поезда на ближайшей к мосту станции и совершил пеший переход до ближайшей за мостом станции, где их ждал такой же поезд. Судьбе было угодно, чтобы два поезда, циркулирующие между Сонгвилем и Кайеном оказались в момент аварии по разные стороны баррикад. К счастью, им не пришлось тащить на себе вещи, поскольку все местное население со своими лодками, велосипедами, тележками и лодками зарабатывало деньги переноской пассажирского багажа, благославляя свалившуюся на них удачу. Баррикада из вагонов была уже разобрана, только виноватый кран, да сам мост, глубоко ушедший в илистое дно, еще оставались на дне реки.

– Это происшествие, – злобно думал Андрей, бредя по раскаленным шпалам (пыльная тропа была еще хуже), – имеет чисто африканскую природу. Африканец, даже имеющий высшее образование, обладает, в сущности, магическим сознанием. Он не отличает законов природы от законов человеческих. Он знает, что взятка может изменить позицию полицейского, таможенника, судьи или министра, следовательно, взятка может изменить и габариты моста. Он просто не понимает, что габариты существуют не только в инструкциях, но еще и в природе.

Андрей вспомнил, как они с Николаем перевозили по дороге пятисотсильный бульдозер, который они на несколько недель сдавали в аренду австралийцам. Тогда они сами измерили все мосты и нависающие деревья, а один мостик Николай лично укрепил. Он вспомнил еще историю, случившуюся несколько лет назад в Конго. Тогда грузовой самолет, управляемый российским пилотами, не сумел оторваться от земли в конце взлетной полосы, пропахал заполненный толпой рынок и взорвался, убив едва не тысячу человек. Местные грузоотправители заложили в свои контейнеры вдвое больший вес, чем написали в документах, а плохо знакомые с африканскими условиями русские пилоты поверили их документам без личного взвешивания.

Приближаясь к участку и глядя на знакомые пейзажи, Андрей подумал, как по-разному он их воспринимал в разное время. Сначала это была для него обыкновенная пыльная саванна. Потом, в те дни, когда Ава была с ним, он, возвращаясь на участок из поездок, видел все ярким, цветным и вдохновляющим. Сегодня он вспоминал даже не Аву, а тогдашние свои ощущения. Теперь огни погасли, он снова ехал по обыденной тусклой равнине.

На участке их с невероятным энтузиазмом встретил Николай, совершенно истосковавшийся от одиночества. Он неплохо освоил сонгайский, и они с Кулибали говорили теперь на одинаковой причудливой сонгайско-русско-украинской смеси. За Николаем ухаживала округлых форм и неопределенного возраста негритянка, которую он назвал «моя хозяйка». Теперь ей предстояло заботиться о быте Андрея тоже. Едва посмотрев письма и посылки, Николай усадил их за стол и принялся рассказывать горести прожитого им года.

Однако застолье сразу же пришлось прервать. Услышав о приезде Андрея, на участок повалил народ. Этот приход можно было описать почти библейским словами: рыбаки побросали свои сети, пахари оставили быков в поле и тому подобное. Вскоре в поселке собралась толпа, не уступающая той, которую когда-то Андрей видел у дома Мамаду Трейта. Каждый хотел пожать ему руку, обменяться ритуальными приветствиями и расспросить о планах – собирается ли Андрей возобновлять работу, и если да, собирается ли он взять на работу собеседника. К собственному удивлению Андрея, он был искренне рад встрече со многими из этих людей, но в разговоре был осторожен, не выходя за рамки приветственного пинг-понга.

– Хороший тут у вас народ – похвалил Леонтий, когда они, отмыв руки после рукопожатий, снова уселись за стол.

– Это для вас хороший. Для меня здесь все злыдни и аспиды, – горько ответствовал Николай. Он уже хватил привезенной из Москвы водки и с видимым удовольствием говорил по-русски, хотя и запинаясь. Было видно, как слова из разных языков подскакивали к нему на язык, и он задумывался, какое из них выбрать.

– Мне сказали: что купят, то продавай, – продолжил он свою повесть, – дали список с ценами. Приезжают эти коммерсанты-кровопийцы. Предлагают одну десятую цены. И не уезжают. Сидят, сидят, набавляют по франку, целый день душу тянут. Мне деньги тоже нужны, и Сонгвиль деньги просит, ладно, я на какую-то цену соглашаюсь. Он говорит: так я забираю товар? Я говорю: А деньги? Он отвечает: ну как же, я покупаю в кредит, я заберу товар, продам, потом верну тебе деньги. Я говорю: мы ни о каком кредите не упоминали, продаем товар, получаем деньги. Он опять: нет, ты не понимаешь, вся торговля всегда делается в кредит. Я сначала бесился, потом привык.

Андрей хорошо понимал Николая. Действительно, задание он получил такое, что не позавидуешь. Самые ходовые товары, вроде кровельного железа или автомобильных шин, были проданы еще Алексеем. Продать полуживой «Камаз» или потрепанный бульдозер помогала только жадность торговцев. Цены на способную работать технику в Сонгае были безумно высоки, и то, что просил Николай, было более чем умеренно. К тому же, к счастью, торговцы искренне не понимали тяжести будущих ремонтных проблем. Николай умел любую дышущую на ладан машину подкрасить, оживить и заставить улыбаться. В целом Николай сделал большое дело, сумев и поддержать центральный офис, и собрать что-то в кассу на текущий момент. Участок был основательно расчищен от неликвидов.

Алиевич и Теймураз оба хорошо понимали, каково Николаю здесь приходится и, когда он однажды позвонил и сказал, что сходит с ума от тоски и просит, чтобы его жена приехала сюда, они охотно согласились. К сожалению, его веселая, темпераментная, боевая жена никогда, так уж получилось, не летала на самолетах, и не знала ни одного неславянского слова. Представить ее одну среди многочисленных терминалов аэропорта Шарль де Голль было затруднительно, поэтому специально через агенство отследили других русских, летящих в Сонгай, вошли с ними в контакт и купили жене Николая билет на тот же рейс. Почтенная женщина, к сожалению, плохо представляла, куда летит. Уже переход от самолета к зданию аэропорта в Согвиле потряс ее, и она встретила ожидавшего ее в здании Николая словами: «Да у вас тут геенна огненная!» Кульминация наступила на железной дороге, в момент перехода через разрушенный мост в самое жаркое время дня. Женщина смертельно побледнела и без слов тяжело рухнула на Николая. Николай, к счастью, был хорошо знаком с признаками теплового удара и знал, что делать. Он перенес жену в тень (в Сонгае, чтобы попасть в тень,нужно, чтобы сначала кто-то из нее вышел), приобрел несколько ведер воды и вылил на нее, отчего она пришла в сознание. Тем же поездом они вернулись назад, заняв с помощью взятки проводникам купе в единственном вагоне с лежачими местами. Оставшееся до ближайшего самолета время супруга была тиха и молчалива, старалась не покидать зону действия кондиционера, жалела Николая, уговаривала его бросить это место, где «ад и черти», и горько плакала, улетая.

Получение площади для народного предприятия проходило как-то бодро и весело, в основном благодаря неотразимо-дружественным манерам Леонтия, который со всеми шутил на отличном местном языке, заводил дружбы, давал женщинам ласковые прозвища, и все это легко, без малейшего притворства. Способствовала этому и неизбалованность местных чиновников, лишь недавно получивших права на выдачу разрешений, и с удовольствием ими пользующихся.Взятки в Кайене были на порядок ниже, чем в столице, в Кундугу еще во столько же ниже, в деревне еще во столько же. Очень помогало также отсутствие больших канцелярий, предназначенных для потери документов. Здесь на одного начальника секретарь был всего один, и Леонтий готовил документы прямо на месте, присев на стул с ноутбуком, и на бумажку тут же ставили печать в обмен на бакшиш. В столице на каждую из этих процедур уходили бы месяцы без гарантий успеха.

К сожалению, одну из последних подписей следовало взять в Министерстве рудников, и это заранее портило всем настроение. Концессионный бум превратил министерских чиновников в толстых разъевшихся котов. Кроме лени и алчности, они были еще на редкость неграмотны, поскольку на верхних постах специалистов вообще не было. Министр, политический соратник победившего президента, на доходные посты назначал своих друзей и родственников, а специалисты на низовых должностях не имели ни желания, ни полномочий наводить порядок. Например, в министерстве не было сводной карты концессий, и никто не знал, какие площади свободны, какие нет. Чтобы узнать, подается ли новая заявка на свободную или занятую площадь, нужно было перерыть все предыдущие разрешения, работа, в тысячи раз большая, чем просто взгляд на сводную карту. Поэтому деятельность сотен чиновников министерства была, если и не нулевой, то близкой к нулю. В этой ситуции им помог то ли случай, то ли вмешательство свыше.

КАК РОЖДАЮТСЯ НАЦИИ.

В эти дни в Египте проходил кубок Африки по футболу, где сонгайская команда достигла успехов, неожиданных для самих сонгайцев. Команда выиграла четвертьфинал и теперь должна была играть в полуфинале с неплохими шансами. В городе и стране бушевал невероятный ажиотаж. Во время матчей сонгайской команды город замирал, предприятия и учреждения прекращали работу, на рынке останавливалась торговля,и все продавцы собирались в лавках, возле телевизоров с аккумуляторами. Всюду во дворах и прямо на улицах, вокруг вынесенных из домов телевизоров, сидели толпы людей. Всякое движение на улицах исчезало: ни автомобилей, ни пешеходов – ничего. Чтобы следить за матчем, не нужно было даже смотреть телевизор, достаточно было не затыкать ушей. В напряженные моменты город затихал в полной тишине, а в случае гола, забитого сонгайской командой, можно было услышать одновременный вопль миллиона человек. Сразу после победы в четвертьфинале город наполнился демонстрациями – молодежь с флагами, барабанами, криками и песнями толпами валила по всем улицам, всюду слышалось скандирование «Сон-гай! Сон-гай!», на площади Независимости бушевал огромный митинг, куда прибыл даже премьер-министр. На митинге и потом по телевизору президенты богатейших компаний и официальные лица наперебой объявляли о наградах, которые они назначают за выход в финал футболистам, которые стали уже национальными героями. В день, вечером которого происходил матч, город кипел уже с утра. Все молодые люди держали во рту свистки и оглушительно свистели, гоняя на велосипедах или бегая. Школьники ходили с флагами. Все жило ожиданием матча.

В это самое утро Андрей с номинальным владельцем отправились на назначенную встречу в министерство. Чиновник вежливо выслушал их, потом равнодушно положил их папку в огромную кучу других документов. Взятка уже была передана через доверенное лицо, хотя было неясно, сколько денег лицо передало, сколько оставило себе. Теперь следовало ждать и платить еще взятки секретарям, чтобы бумаги не потерялись. Уже уходя, Андрей без всякой задней мысли пожелал чиновнику выигрыша сонгайской команды в сегодняшнем матче. Чиновник долго внимательно смотрел на него, потом молча взял его папку, подписал, поставил дату и сказал: «Отдайте секретарю». Вероятно, он таким образом вносил свой вклад в национальную победу.

Выйдя в коридор, еще не веря своему счастью, Андрей встретил Мамаду Трейта. Они сердечно приветствовали друг друг и после обмена ритуальными фразами и обсуждения шансов команды Сонгая на победу довольно долго болтали о делах друг друга. Мамаду работал теперь на южноафриканцев. Эти белые парни, под которыми сильно дымилась земля в их собственной стране (издержки всеобщей и полной демократии в первобытном обществе), теперь усиленно вывозили капиталы в страны, где имелись природные ресурсы, относительно стабильная власть и более-менее разумный экономический курс. Сонгай попал в их число. Сейчас они усиленно готовили к открытию сразу три крупных рудника для добычи рудного золота. Мамаду горячо жаловался Андрею на издержки глобализации, попутно раскрывая причины экономического благоразумия сонгайского правительства.

– Мы, сонгайцы, теперь сами не управляем своей страной. Наши правители теперь Всемирный банк и Международный валютный фонд. Они нам диктуют все: законы, налоги, бюджет, пошлины, права иностранных компаний. Мы говорим: «Это неправильно, мы не согласны». Они отвечают: «Тогда не дадим денег». А где же наша бедная страна еще возьмет деньги? Приходится соглашаться.

Действительно, новое здание Центральноафриканского отделения Мирового банка возвышалось над городом наглядным символом величия. Оно парило в небесах в полном одиночестве, раза в три выше, чем предыдущий высотный лидер, гостиница «Интернациональная». Вокруг банка, окруженный высокой стеной, расстилался необъятный поливной газон. Въезд внутрь колоссального двора разрешался только машинам дирекции, поэтому машины сотрудников и посетителей создавали невероятный хаос в окружающих переулках.

Вечером, в начале матча, крики над городом превосходили всякое воображение. К сожалению, матч был проигран. «Сонгай – бедная страна, – объясняли Андрею знакомые – Наших лучших футболистов перекупают. У нас нет условий для тренировки». Это все, конечно, было правдой, но все равно массовость народного футбола потрясала. Каждая деревня, каждый городской квартал имели команду, и не одну. Все дети и масса взрослых играли постоянно, где попало и чем попало, не жалеясебя.

Возвращаясь с победой на участок, Андрей почему-то думал не о предстоящей работе, а о стране, по которой он ехал.

Для того, чтобы нация стала нацией, она, вероятно, должна иметь какую-то историю.Сонгай, как и большинство стран Черной Африки, в этом смысле нацией не был. Страна появилась в 1959 году на месте одной из французских колоний. Ее границы провели французские картографы без всякого учета расселения племен, исходя из удобств колониального управления и с учетом договоров с другими европейскими колониальными державами. Границы новых государств рассекали области расселения племен – например, главный народ Сонгая, мандинго, оказался разделенным между четырьмя соседними странами, а внутрь границ Сонгая попало множество других племен, в том числе сахарские туареги, непрерывно восстающие, как и вдругих странах, с целью объединения и создания Великой Сахары. Несколько лет назад сонгайская армия даже бомбила с самолетов мятежную туарегскую конницу. Вся эта смесь племен нацией никогда не была. Даже каждое отдельное племя объединялось лишь языком и брачными контактами и тоже не имело единой истории. Государства в Африке возникали на короткое время и путем случайных флуктуаций. Одна деревня случайно подчиняла другую деревню, две деревни легко подчиняли третью, а дальше камень завоеваний катился с горы сам. Размеры империй ограничивались технологией управления в условиях отсутствия письменности и средств связи, поскольку правитель должен был регулярно лично объезжать страну и общаться со своими подданными. Когда через Сахару пришел ислам и принес с собой письменность и счет, появилась возможность появляться крупным империям. Все они возникали, если появлялись талантливые полководцы и администраторы, и все распадались через несколько поколений, поскольку сыновья не всегда наследовали таланты отцов.

Что создает нацию? Общая история, великие битвы, могучие герои, славные подвиги, поэмы и мифы, святыни и памятники. Сегодня место кровавых сражений заняли футбольные матчи с тем же результатом, но без жертв и разрушений, а на место сказителей легенд пришли эстрадные певцы. Создаются ли новые нации с помощью футбольных матчей, рок-концертов и конкурсов красоты?

Дома Андрей постарался почитать кое-что по истории здешних мест. Все большие империи подсахарской Африки, в том числе и древняя Сонгайская империя, имя которой было использовано для названия нынешней страны, непременно захватывали этот кусок саванны, потому что здесь было золото, а золото становилось фундаментом имперского могущества. Правители империй нуждались во многих арабских и европейских товарах, а в обмен они могли предоставить только три предмета, выдерживающих транспортировку через Сахару: золото, слоновую кость и рабов. Так что дух великой истории витал над этой землей. Но только дух, материальных следов не было никаких. Ни храмов, ни крепостей, ни дворцов, ни росписных чаш, ни рукописей. Сами сведения о некогда цветущих здесь государствах сохранились только в арабских хрониках. А на здешней земле, как тысячу лет назад, стояли глиняные хижины, покрытые травой. Трава сгнивала, дожди размывали глину, человек лепил новую. Единственный исторический памятник, виденный Андреем, был такой же круглой глинобитной хижиной, чуть побольше, поаккуратнее и поразрисованнее, чем другие. Якобы она стоит, регулярно ремонтируемая и со сменяемой каждые семь лет травой на крыше с четырнадцатого века. И больше не было ничего, ни памяти, ни развития. Почему?

Горные работы на участке в этот раз начались тихо, спокойно и эффективно. У Андрея было достаточно времени на обдумывание, был прошлогодний опыт, да еще в России планы работ обсуждались коллективно, с большой для дела пользой. Здесь перед началом он собрал всех рабочих, имеющих отношение к полигону, изложил им планы, проиллюстрировав их доходчиво нарисованными картинками, и спросил их совета тоже. Обсуждение имело большой моральный эффект, поскольку рабочие были невероятно горды, что с ними советуются, и, что самое неожиданное, он действительно получил полезные советы. Среди них было введение должностей, как Андрей назвал про себя, народных горных мастеров. Дело в том, что бульдозерист из кабины не видит, что он перед собой толкает и что копает. Хороший бульдозерист оглядывается в кабине назад, но для африканца, целиком занятого своими рычагами, такое требование было бы чрезмерным. А иметь глаза для бульдозера необходимо, поскольку за пять минут можно запросто отправить в отвал сто грамм золота или наоборот оставить на промывку кубов десять пустой глины. Теперь перед каждым бульдозером ходил помощник и показывал ему, что делать. На поверхности золотоносного пласта, с которого уже убраны торфа было решено по старой артельской традиции класть зеленые ветки, показывающие, что здесь копать больше не надо. Народ охотно принял эту идею. В Африке зеленые ветки кладут на дорогу в качестве стоп-сигнала. Если вы видите цепочку зеленых веток, уходящих за поворот, значит, за поворотом стоит сломанный грузовик без огней.

Теперь эффективность работы каждого бульдозера сильно улучшилась, а дополнительная зарплата стоила исчезающе мало по сравнению хотя бы с экономией горючего. Жизнь самого Андрея тоже сильно улучшилась: не нужно было гоняться в пыли за бульдозерами и махать руками. Отныне он мог располагаться в тени на холме и давать только стратегические указания. Еще по настойчивому совету-просьбе трудящихся были вновь принесены в жертву подземным богам чуть не с десяток баранов. Были приглашены все старейшины, семьи рабочих – словом, вся деревня. Андрей пригнал целый фургон с напитками, безалкогольными, естественно, но народ от непривычной сытной еды все равно опъянел и был совершенно счастлив. В конце праздника, выслушав от вождя деревни благодарность и пожелание успехов, Андрей обратился к народу с просьбой. Попросту говоря, он попросил народ не воровать золотоносные пески, которые, он знал, скоро будут лежать открытыми и доступными для хищений. Он получил торжественное заверение старейшин, которые тут же обратились к народу с запретом на расхищение. Народ ответил одобрительным гулом.

Через несколько дней здоровый кусок полигона весь зазеленел, вскрыша была сделана чисто, даже без скидок на неопытность бульдозеристов. Пока Андрей возился с накоплением воды, а Николай монтировал прибор, на участок повалили посетители. Если в прошлый раз зрители выражали скорее сочувствие, глядя на результаты работ: «Как жаль, что столько усилий потрачено зря», то в этом году выражение лиц было скорее восторженно-завистливым. Для них, прекрасно знающих стоимость каждой корзины грунта, который надо вырубать из стены в грязном подземелье, лежа в глинистой жиже, потом тащить не четвереньках к выходу, поднимать на веревке, открывались просторы вскрытых песков, открыто лежавших вправо, влево, вперед и назад на сотни метров. Это было все равно,как видеть поле, равномерно покрытое пачками денег. Вот когда Андрей порадовался, что вовремя взял с народа обещание. Что бы он сейчас делал, если бы население хлынуло на полигон с калебасами? Пулеметов и колючей проволоки у него не было, а полиция здесь бы не помогла. К счастью, крестьяне и старатели были народом честным, привыкшим зарабатывать деньги только трудом. Андрей на всякийслучай принял доступные ему меры. Еще давно они с Николаем перетащили свое жилье вместе с мастерскими прямо на край полигона, оставив в старом поселке только запертые контейнеры и домики. Теперь они с Николаем по очереди не спали по ночам, прогуливаясь иногда по полигону (все равно промывка велась круглосуточно, и кто-то должен был всегда быть на месте), который был подсвечен парой прожекторов.

Среди посетителей был и Муса Бубакар, прибывший опять на своем джипе со слугами и напитками. Он осторожно ходил по развороченной земле, с непроницаемо-хмурым лицом, внимательно все рассматривая и с усилием улыбаясь. «У меня там внизу тоже так?» – спросил он. Андрей, прекрасно помнивший результаты разведки, сказал, не покривив душой: «В общем, да. Даже лучше. Когда закончим здесь, можно передвинуть машины к вам и работать вместе. Как-нибудь можем обсудить условия». Вместо того, чтобы обрадоваться, магнат еще больше нахмурился, принужденно-вежливо попрощался и отбыл.

Промывка на этот раз не обманула ожиданий. Первый день Андрей лично простоял за штурвалом монитора, обучая промывальщиков тонкостям работы. На первую съемку они с Николаем пошли вместе, и было ради чего. Одних мелких самородков они руками собрали с ковриков больше, чем любая полная съемка год назад, а потом был еще золотой песок и пыль. Расчеты, на которые так много было поставлено, наконец, оправдались.

Деньги для предприятия – это как влага для полей. Когда их не хватает, все начинает желтеть и сохнуть. Где-то не сменили фильтр и начался износ мотора, где-то оставили старый трос, который может лопнуть, кому-то не выплатили премию, и человек затаил обиду. Когда дождь проливается на иссохшую землю, она сначала жадно пьет, потом зеленеет и расцветает. У Николая обнаружился огромный список необходимых потребностей – разных смазок, прокладок, жидкостей, мелких деталей. Каждый день всплывали всякие дополнительные расходы, старые долги, отложенные обещания. Но теперь денег было столько, что все эти расходы можно было не замечать. Основная часть ежедневной добычи теперь накапливалась в сейфе. Полигон работал день и ночь, Андрей с Николаем спали часов по шесть, но усталости не чувствовали, а рабочие ходили с гордым и довольным видом. Как водится, прибыли с неотложными просьбами представители всех местных властей, всем пришлось что-то подкинуть. Повысили зарплату тем из рабочих, кто это заслуживал, поощрили номинального хозяина предприятия, тот был счастлив, как ребенок.

Пришлось принять некоторые меры по сохранности привалившего богатства. В комнате Андрея они соорудили сейф из самого толстого металла, который был на участке, внутрь еще положили свинца от старых аккумуляторов, так что вынести его было невозможно, а вскрыть можно было только газом. Газовый резак, на всякий случай, хранился теперь в том же сейфе. Когда в нем набиралась литровая банка золотого песка – примерно двадцать килограммов, что происходило теперь почти каждую неделю, Андрей брал в городке в наем пару полицейских и отправлялся с ними в Кайен. Теперь процедура продажи еще упростилась. После осмотра и взвешивания золота они с покупателем шли в банк, узнавали текущие мировые цены, и покупатель выписывал чек. Получив сколько надо на нужды участка, Андрей переводил остальное на счет, который был ему указан, и дальше была не его забота. Первый раз для налаживания процедуры приезжал человек из России, а дальше все происходило автоматически. В Москве были вполне довольны, что и его самого очень радовало.

СООТЕЧЕСТВЕННИКИ И МАРАБУ.

В один прекрасный день в их маленький лагерь на краю полигона въехал, приветственно гудя, новенький пикап «Тойота», из которого вылез улыбающийся Леонтий. За ним шофер нес на голове ящик пива. Леонтий был весь как ковбой с рекламы «Мальборо»: джинсовый костюм с широким поясом, ковбойские сапоги с узорами, шляпа и платок на шее. «Стив подарил, мой канадский друг, – пояснил он с удовольствием. – Ну что, пошли кутить?».

За пивом обменивались новостями. Выяснилось, что англичане, на которых теперь Леонтий работал, получили-таки концессию, причем совсем недалеко отсюда. Под началом Леонтия было несколько сонгайских техников и рабочих, занимавшихся как бы разведкой. К серьезным работам англичане и не стремились, они хотели собрать в кучу архивные данные, слегка приукрасить их своими якобы результатами и выпустить, наконец, вожделенные акции. Самого Леонтия, как поэта и романтика, такая перспектива вполне устраивала.

Среди прочего, Леонтий рассказал о судьбе геологов – борцов за свою зарплату. Адвокаты противоборствующих сторон, наконец, решили закончить дело. Очевидно, что проигравшей признали платежеспособную сторону. К несчастью для истцов, за время процесса прошла разовая девальвация местного франка ровно вдвое, и в законе о девальвации было специально указано, что все внутренние долги, зарплаты, цены и прочее остается на том же уровне, меняется только валютный курс. Поэтому геологи получили ровно столько, сколько Теймураз предлагал им с самого начала. Впрочем, не получили. Деньги, после еще долгой процедуры, получили судебные исполнители и первым делом оплатили счета служителей закона. Истцам, из соображенй человеколюбия, отдали деньги, достаточные на самый дешевый билет в один конец, через Египет и Турцию. Совершенно павшие духом, постаревшие на много лет, бывшие борцы за свои права, наконец, улетели.

Потом Андрей проводил Леонтия до машины, и они посмотрели на выбитое по дороге заднее стекло новенького пикапа. Рабочие в Сонгвиле загрузили кузов как попало, и в долгом перегоне проселочными тропами груз повело вперед и выдавило стекло.

– Могли и без голов остаться, часто – заметил Андрей без сочувствия. Он хорошо знал эту черту африканских рабочих. Они не учились в школе и ничего не знали о массе, инерции, равновесии и прочих законах Ньютона. Масса автомобилей переворачивалась от неправильной загрузки. Однажды, в начале своей африканской карьеры, Андрей видел, как во дворе гостиницы люди тщательно привязывали новенький мотоцикл высоко на крыше автофургона. Фургон стоял лицом к воротам, и было отчетливо видно, что мотоцикл закреплен прямо на уровне арки ворот. Андрей не вмешивался, полагая, что со двора есть другой выход. Потом шофер сел за руль, дал газ и с размаху врезал мотоциклом по арке. Оттого Андрей с Николаем всегда с начала до конца сами руководили любой погрузкой и упаковкой грузов.

Леонтий уехал, пообещав бывать часто, а на следующий вечер на участок прибыл другой посетитель. В коротких тропических сумерках к дому подъехал мотоцикл, и с него слез белый парень в пропыленном джинсовом костюме, кепке-бейсболке и высоких американских ботинках со шнуровкой. Под курткой топорщилось что-то вроде обреза охотничьего ружья. На багажнике мотоцикла возвышалась сумка, примотанная длинной резиновой лентой, вырезанной из старой камеры. Такие ленты часто широко применяют в Африке – например, приматывают к голове карманный фонарик, создавая подобие шахтерской лампы.

– Я слышал, здесь наши работают, – обратился незнакомец на чистом русском языке, – решил заехать в гости.

Андрей завел посетителя к себе, но прежде, чем предлагать гостеприимство, вежливо попросил документы. Так, Дмитрий Рыбкин, тридцать два года, потрепанный советский загранпаспорт, близкий к окончанию, но еще действительый, несколько годовых виз Верхней Гвинеи, короткие визиты в соседние страны, свежий штамп, показывающий пересечение сонгайской границы сегодня утром. Все было в порядке. За ужином выяснилось, что они окончили один и тот же факультет, хотя и в разные годы, и имели кое-каких общих знакомых среди старателей и геологов. Потом Андрей услышал историю приключений гостя, в том виде, в каком тот счел нужным ее рассказать.

Впервые Дмитрий попал в Верхнюю Гвинею в составе небольшой геологической партии, направленной каким-то новым русским на поиски золота. Работа быстро закончилась по стандартной для новорусских экспедиций причине – кончились деньги. Дмитрий, по природе общительный и способный к языкам, успел познакомиться с местными жителями. Несколько раз ему предлагали купить золото и алмазы, и он сумел оценить разницу в цене здесь, в глубине страны, и в Бельпорте, ее столице. Разница была такова, что было вполне выгодно заняться скупкой в провинции и продажей в столице. Дмитрий был за границей вообще впервые, и страна ему страшно понравилась. В отличие от унылого полупустынного Сонгая, Верхняя Гвинея – страна приморская, с пышной зеленью, яркими цветами и экзотическими фруктами, с дешевыми омарами в ресторанчиках, с практически обнаженными красавицами на пляжах под пальмами. Поскольку в приморской части страны живут не мусульмане, а страна еще более нищая, чем Сонгай, то красавицы были не просто доступны, а сверхдоступны. Ему страстно захотелось вернуться сюда еще. Его проект по скупке-продаже золота заинтересовал одного богатого чеченца (дело было еще до первой чеченской войны).

– У него, – рассказывал Дмитрий – в Москве дом на проспекте, возле Садового кольца, какой-то исторический особняк. Снаружи не заметно, даже не отремонтирован и не покрашен, а внутри все в резьбе, в золоте, мебель как в декорациях к «Бахчисарайскому фонтану» и на стенах изречения из корана. А ведет себя, ну как полный хозяин. И города, и страны.

Чеченец был в костюме от Кардена и в папахе. Из кармана пиджака он вынул двадцать тысяч долларов и сказал: «Золото будешь продавать там. Алмазы, если будут хорошие, привози мне». На том они и расстались. Поначалу все пошло более или менее нормально. Дмитрий купил мотоцикл и отправился в знакомые места на север страны. Будучи геологом, он умел отличать золото и алмазы и мог распознать подделку. Он успел купить граммов сто золота, как в его деятельности произошло неплановое событие.

– Они ко мне пришли вечером, уже темно. Света нет, только фонарик. Двое. Спешат, оглядываются, волнуются, как будто за ними погоня. Говорят: срочно продаем шесть килограмм золота. И мешок на стол. Один засунул в мешок ложечку, пошуровал – вынимает золото. Засунул еще ложечку, опять вынимает золото. Спрашиваю – сколько. Говорят – двадцать тысяч долларов. А в Бельпорте это будет сорок пять тысяч. Я только и думаю, что за раз удваиваю свой капитал. Они говорят – только быстро. Взвесили – да, шесть килограмм, даже чуть больше. Я отдал все деньги, сколько было. Думаю: утром надо уезжать. Наутро сел посмотреть покупку, смотрю, в большой мешок, в горловину, вшит совсем маленький мешочек, ложечки на три-четыре песка. В маленьком – золото, а остальное вокруг – свинец и какая-то желтая дрянь. Все, что было, потерял.

Теперь Андрей по-новому взглянул на поведение своих постоянных покупателей, которым он обычно привозил золото в железном ящичке. Торговец неизменно включал яркий свет, опрокидывал ящичек в таз, а потом долго внимательно рассматривал, слегка ворошил руками, брал в руки отдельные самородки, тщательно стряхивая с пальцев обратно в таз прилипшие крупинки, и только потом начиналась процедура взвешивания.

У Дмитрия оставались только эти несколько ложечек золота, плюс то, что он купил раньше, плюс мотоцикл. Этого хватило бы на билет до России, но он ясно понимал, что профинансировавший его чеченец без малейших колебаний пристрелит его или продаст куда-нибудь в рабство. Он остался в стране и продолжил свою деятельность, но теперь в масштабе, во много раз меньшем, жестоко страдая от безденежья и просто от тяжелых условий быта. Мало-помалу он вновь раскрутился и стал снова что-то иметь, как случилась новая беда. Он тяжело заболел какой-то очень сильной формой малярии (Андрей знал, что в более влажном климате Верхней Гвинеи малярия гораздо опаснее, чем в Сонгае) и очнулся в госпитале в католической миссии. Пожилая французская монахиня выходила Дмитрия, но в больницу его доставили без ничего – ни денег, ни золота, только паспорт. Спасибо, мотоцикл оставили. Миссионеры дали ему денег на бензин, и он вернулся в Бельпорт, где у него было, как он выразился, вроде как жена, и она ему помогла.

Андрей не стал спрашивать национальность жены. Он уже знал, что если бы это была белая, это было бы прямо упомянуто – «у меня жена – француженка» или «подруга – американка». Раз национальность не упомянута – значит, местная.

Неистребимый Дмитрий сумел вновь восстановить бизнес. Теперь, кроме таблеток, он возил с собой шприцы и ампулы, чтобы в случае малярии делать уколы самому себе. О России и о чеченце он почти забыл, находясь целиком в реалиях здешней жизни. О своей русской жене и детях тоже:

– У моей подруги вроде как ресторан, теперь я ей помогаю его обустраивать. Если получится хорошо, к нам белые ходить будут. А я пока продолжу гонять по джунглям.

Потом Дмитрий начал излагать свои деловые предложения. Для начала он справился о цене, по которой Андрей продает золото, и предложил чуть больше, но с тем, что он будет увозить золото в Бельпорт, а деньги привозить в следующий раз. Андрей вежливо отказался, несмотря на предложение еще увеличить цену. Затем Дмитрий достал из кармана бумажник, из бумажника маленький пакетик, и развернул его. В пакетике был восьмигранный кристалл размером с крупную горошину.

– Вот алмаз. Десять каратов. Тебе отдам за пять тысяч долларов. В Амстердаме тебе за него дадут тридцать.

В начале деятельности Андрея на участке, еще в прошлый раз, к нему являлось довольно много продавцов алмазов. Свой товар они неизменно держали в пузырьках с водой (считается, что алмазы в воде невидимы), откуда торжественно извлекали. Иногда это были двойные пирамидки кварца, действительно похожие на алмазы, если не считать, что у пирамидок алмаза четыре грани, а у кварца шесть. Такие случаи Андрей воспринимал как уважительное к себе отношение. Иногда нагло приносили стекло, вынутое из какого-то копеечного украшения, или просто квадратный осколок ветрового стекла автомобиля, изготовленного до изобретения триплекса. Тогда Андрей сердился. Он вынимал нож и беспощадно царапал стекло со всех сторон, прежде, чем возвратить его владельцу. У Дмитрия, возможно, действительно был алмаз, но сколько он стоит, сказать было крайне затруднительно. У золота есть одно бесспорное преимущество: оно не имеет качества. Все золото одинаковое, и цена на него одна во всем мире. С алмазом, как известно, не так. Карат крупного алмаза стоит много больше, чем карат мелкого, а карат очень крупного стоит еще в астрономическое число раз больше. Еще цена зависит от цвета, прозрачности, трещиноватости, мутности и еще кучи вещей, известных только специалистам. Что Андрею дадут в Амстердаме – тридцать тысяч долларов, десять долларов или вызовут полицию – было совершенно неизвестно. Поэтому это предложение тоже пришлось отклонить.

– Ну ладно, – легко согласился Дмитрий. – Это все так, для затравки. Давай поговорим о серьезном деле. Надо отмыть деньги, для начала несколько миллионов французских франков, а потом еще больше.

Он вынул из сумки конверт, в котором оказалась пачка листков плотной непроницаемо-черной бумаги, вроде той, в какую раньше паковали фотопленку. Из бумажника он вынул купюру в сто французских франков (примерно пятнадцать долларов) и положил рядом с черным листком. Бумажки были одной формы и размера.

– Полгода назад повстанцы из Армии Освобождения Народа временно захватили город Свободный. В том числе и государственный банк Республики Слоновых Гор, где хранились запасы валюты. Но в последний момент охрана банка пустила газ. Французские франки имеют специальную защиту. Если им угрожает опасность захвата грабителями, особый газ превращает их вот в такие черные бумажки. И я знаю людей, которые вынесли из банка таких бумажек на миллионы долларов, и сохраняют их.

– Зачем сохраняют?

– Есть специальная жидкость, которая может превратить их обратно в деньги. Очень секретная, доступная только сотрудникам Центрального банка Франции. Я знаю в Бельпорте одного француза, который имеет доступ к этой жидкости. Он мне даже показывал. Положит такую черную бумажку в плоскую кассету, вроде как от фотопластинки, капнет туда этой жидкостью, и вытаскивает сто франков. За шесть тысяч долларов он может продать мне жидкости на миллион франков, если в стофранковых купюрах. Если тут купюры по двести и по пятьсот франков, будет еще больше.

– Так, значит, выглядит отмывание денег по-африкански, – подумал Андрей и спросил:

– А почему бы твоему французу самому не отмыть весь миллион?

– Он мне оъяснил. Он боится иметь дело с черными. Он согласен только со мной. А те, у которых бумажки, не знают, что с ними делать, и боятся, что скоро введут евро, и все франки пропадут. А я знаю обе стороны.

– А сколько стоят бумажки?

– От полученных франков я должен им десять процентов. Потом, после отмывки. Они хотели сразу, но я не согласился.

Андрей не спросил, почему в банке англоязычной страны лежали франки, а не фунты или доллары. Он спросил:

– А почему здесь нет ленты?

Французские франки, лежащие на столе, были прошиты блестящей металлической лентой, которой не было на черных бумажках. Видно было, что Дмитрий и сам озадачен, он переводил взгляд с денег на бумажки и обратно. Потом он нашелся:

– Там, в банке франки старого образца, без ленты. Но они действительны и сейчас. Давай. Ты платишь шесть тысяч, я все организую. Доход пополам.

– У меня, – честно сказал Андрей – такие штуки не получаются. Если я за это дело возьмусь, оно точно провалится.

Это было правдой. В начале девяностых, когда его старательские деньги еще что-то значили, но кругом уже делались состояния из воздуха, его знакомые просили профинансировать разные идеи, сулящие баснословный выигрыш. Он несколько раз соглашался, но, как правило, все проваливалось. Только потом он понял, что деньги в эти годы делались не из воздуха, а из власти или, в крайнем случае, из криминала.

На этот раз Дмитрий был искренне огорчен отказом. Он даже спросил, не знает ли Андрей поблизости других русских, но Андрей не сдал ему Леонтия. Тот, романтическая натура, мог бы и клюнуть. Они еще поболтали о разном, делясь опытом африканской жизни.

– Кстати, – вспомнил Дмитрий – я в Бельпорте встречал мужика, который тут у вас все начинал и разведывал.

– Кто же это – заинтересовался Андрей.

Дмитрий вынул из бумажника визитку, на которой было написано: Даймонд Стар. Международная компания по разведке золота и алмазов. Виктор Викторович имярек, генеральный директор. Бермудские Острова, Нассау, Набережная королевы Виктории, почтовый ящик номер… Телефона или адреса не было.

– Да, – произнес Андрей, отдавая визитку. Больше сказать было нечего.

Наутро, позавтракав, Дмитрий сел на свой мотоцикл, и тот с рокотом увез его навстречу новым приключениям. Проводив его взглядом, Андрей обнаружил вернувшегося с ночной смены Николая, который стоял, задумчиво уставившись взглядом под навес своего вагончика.

– Куда ты так смотришь? Там же ничего нет.

– В том – то и дело, что нет, – рассудительно ответил Николай, – вчера тут насос был.

Речь шла о мотопомпе «Хонда», оставшейся со времен разведки, когда ей выкачивали воду из шурфов, а теперь она использовалась для мелких хозяйственных надобностей. В Сонгае такие насосы очень ценились. С их помощью поливали сады и огороды в сухой сезон, осушали ямы во время добычи золота. Любое крестьянское хозяйство с таким насосом стало бы богатым и процветающим. Почему его украли, было совершенно ясно. Вещь дорогая, примерно полугодовой заработок рабочего, легко продаваемая и всегда нужная. Вообще-то Андрей с Николаем не должны были бросать его на ночь незапертым, но привычка жить без воровства их разбаловала.

По русской привычке, Андрей решил, что, если с воза что упало, то пропало, концов не найти, о пропаже надо забыть, тем более, что имелся электрический насос, который мог делать ту же работу. Однако из соображений общественного порядка – воровство есть случай чрезвычайный и его нельзя не замечать – он обратился к своим рабочим, которые как раз шли на дневную смену.

Рабочие отнеслись к происшествию на удивление серьезно. Сначала все толпой повалили смотреть навес. Смотрели долго и внимательно, затем по очереди один за другим подтвердили, что вечером насос был здесь, а утром его нет, следовательно, его украли. Потом весь день они шушукались между собой, в обеденный перерыв собрались толпой, и после работы снова не расходились. Наконец, делегация из нескольких наиболее авторитетных рабочих направилась к Андрею. Бригадир смены держал речь. Он сказал, что происшедшее преступление бросает тень на всех них, на рабочих, поскольку про них могут подумать, что это они украли, и они сами могут думать так друг на друга, что для них чрезвычайно скорбительно. Это также бросает тень на всю их деревню, поскольку все теперь будут знать, что в их деревне есть вор, и это непоправимо нарушает моральный климат в деревне. Это также бросает тень на весь сонгайский народ, поскольку он, Андрей, теперь может подумать, что среди сонгайцев есть воры. Остальные одобрительно кивали, а потом в разных вариантах повторили его слова. В переводе на русский все это звучало высокопарно и несколько нелепо, но дело в том, что постгулаговский и постсоветский русский язык вообще сильно снижен и неудобен для разговоров на моральные темы… Слово «честь», как писал поэт, вообще забыто, а другие слова, выражающие морально-нравственные категории, в бытовой речи мало употребляются, и используются, в основном, профессиональными жуликами для убалтывания лохов. На сонгайском языке, однако, все это звучало вполне естественно.

Бригадир закончил тем, что происшествие очень серьезно, и надо принять самые решительные меры к выявлению похитителя и возвращению похищенного. Это необходимо сделать, потому что (см. сначала). Если даже Андрей этих решительных мер не примет, то они, рабочие, предпримут их сами, потому что (см. сначала). Андрей с любопытством спросил, какие серьезные и решительные меры рабочие имеют в виду, и получил ответ, что они имеют в виду марабутаж. Следует пригласить сильных марабу, которые и выявят преступников, и они, рабочие, настаивают, что это надо сделать, потому что (…). Андрей решил согласиться.

Сильные марабу жили в одной из деревень на той стороне реки. За ними послали гонца на лодке, и к вечеру следующего дня они прибыли вдвоем, один пожилой и один молодой. Они выглядели точь в точь, как американские индейцы из вестернов: замшевые самодельные куртки из шкур антилопы, обшитые повсюду бахромой из тонко нарезанных замшевых же ленточек, и такие же штаны. Они носили замшевые самодельные мокасины, это были первые сельские сонгайцы на памяти Андрея, обутые не в тапочки на веревочках. На головах возвышались кожаные шляпы, формой напоминающие ту, что носит Робинзон Крузо на иллюстрациях к старым книгам, у молодого шляпа была с пером. За плечами у обоих висели ружья, настоящие музейные экспонаты доколониальной и допромышленной эпохи, оба ружья заряжались с дула, у одного дуло на конце расширялось наподобие воронки, как у аркебуз времен Луи Тринадцатого. Одно имело огромный витиевато выкованный курок, второе, кажется, и не имело курка и стреляло от фитиля. Оба колдуна были перепоясаны ремнями, увешаны кожаными сумками, мешочками, пороховницами или табакерками, ножами, замысловатыми амулетами, браслетами, бусами. Словом, выглядели они впечатляюще.

Марабутаж остался в Африке как часть языческого прошлого, не искорененная исламом или христианством. Все известные Андрею сонгайцы в марабутаж свято верили, независимо от уровня образования, включая атеистически воспитанных выпускников советских университетов. В деревнях профессия марабу обычно совмещалась с профессией охотника, как воспоминание о временах первобытной магии, когда все мужчины были охотниками и ежедневно имели дело с духами и ритуалами. В центре Сонгвиля, между Парламентом и главной мечетью, находился рынок марабутажных товаров, нечто среднее между выставкой охотничьих трофеев и ожившим фильмом ужасов. Там висели и лежали шкуры шакалов, гиен, диких кошек, леопардов, даже львов – всех тех, кого, если верить речам политиков и журналу «Нейшэнел джеографик», строго охраняют и берегут – невыделанные, грязные, засохшие, с вылезающей клочьями шерстью. Грудами лежали рога и черепа с рогами, клыки и черепа с клыками, вернее, не черепа, а отвратительные сгнившие головы. Хорошо смотрелся на прилавке ряд отрубленных обезьяних голов, в полусгнившем состоянии неотличимых от человеческих, и такой же ряд отрубленных полусгнивших рук. А еще были дохлые ежи, сушеные ящерицы, крокодилы, клубки засохших змей и рулоны змеиных шкур, грязные и вонючие хвосты, копыта, кости, засохшие внутренности. Ава как– то рассказала ему, случайно, без намерения удивить, что для особо сложных случаев марабутажа требуются части человеческого тела, но они не лежат свободно на прилавках, а заказываются индивидуально, для чего существует специальная профессия ночных раскапывателей могил на кладбищах. В самых выдающихся случаях, когда требовалась человеческая кровь и свежие органы, по ночам происходили убийства, обычно бездомных бродяг или придорожных проституток.

В России Андрею попадались адепты славянского язычества, представляющие себе дохристианские культы чем-то вроде костюмированного спортивного праздника. Может, язычество у славян и было таким веселым, спортивным и гигиеничным, но от африканского язычества веяло диким первобытным ужасом.

Как-то в деревне в знак большого доверия Андрею показали старую хижину, где хранились не используемые ныне обрядовые предметы: барабаны, копья, щиты, маски. Это были не те полированные, изящные, в меру благообразные маски, которые делают для туристов на Рынке африканского искусства в Сонгвиле. Они были невыразимо страшные, зубастые, рогастые, из потрескавшегося черного дерева. Глядя на них, против воли представлялись мрачные ночные церемонии: ряд темных хижин с остроконечными крышами, костры и факелы, цепочка танцующих фигур в страшных масках, свирепое пение под удары тамтама, ритуальное убийство и пожирание врага, израненная жертва, привязанная высоко на дереве умирать. Когда ислам, не слишком либеральное по европейским меркам учение, пришел сюда, он был здесь воспринят как торжество гуманизма, культуры, справедливости и защиты прав человека. Европейские путешественники и миссионеры, достигшие языческой Африки, составили о ней самое мрачное впечатление. Они не говорили тогда о культурном многообразии, плюрализме, вкладе в цивилизацию, равенстве разных исторических путей. Они не были политкорректны. Они видели «кровавый хаос, грязь, голод, нищету, убожество, безжалостную жестокость, страх, короткую жизнь, полную болезней и опасностей».

Прибывшие марабу были представлены Андрею. Разговор начался, само собой, с оплаты. Марабу назвали цену своих услуг. Андрей резонно заметил, что за такие деньги он может гарантированно приобрести новый насос и не зависеть от неопределенностей колдовского расследования. Марабу признали справедливость аргумента и сбавили. Но и после окончания дискуссии остался непереходимый разрыв между цифрами, на которые стороны были согласны. Тут вмешались рабочие, помнящие о добром имени деревни и чувствующие, что сделка ускользает. Они обязались скинуться и доплатить разницу. Колдуны могли начинать. Андрею и самому было любопытно, как это произойдет. Для начала марабу повели себя не как полномочные представители потустороннего мира, а как нормальные следователи-оперативники. Они собрали рабочих в кружок и стали с ними свободно беседовать, задавая между делом вопросы типа: «Были ли кражи раньше в деревне? А кого подозревали? А кто-нибудь хотел купить насос? А кого ночью видели сторожа?» Потом они отобрали нескольких наиболее плодотворных собеседников и продолжили разговор в более узком кругу. Еще они послали мальчика на велосипеде в Кундугу привезти несколько бутылок сонгайского вина, жуткой дряни, производимой неизвестно где и неизвестно кем, по вкусу гораздо хуже любой советской бормотухи. У Андрея, который как то раз его попробовал, симптомы похмелья начались много раньше, чем симптомы опьянения. Колдуны делали вид, что вино имеет ритуальный смысл, хотя, возможно, это был просто способ развязать языки у людей, ни разу в жизни не пробовавших алкоголя. Уже поздно вечером марабу удалились колдовать в отведенную для них хижину, и ночью (деревня не спала в ожидании) объявили, что имя преступника им известно и что если он сам им не сдастся, они накажут его болезнью, а на его поля, сады, дом и семью пошлют различные неприятности.

Следующий день прошел в напряженном ожидании, однако, никто не пришел сдаваться. Тогда марабу усилили санкции. Вечером они принесли в жертву петуха и зарыли его на обочине дороги. Они объявил, что теперь они приговорили преступника к смерти, а его семью к различным тяжелым болезням. Рабочие натурально тряслись от страха. Они говорили: «Теперь все узнаем. Кто скоро умрет, тот и вор». Вор не стал дожидаться такого конца, и наутро насос обнаружился на дороге, ведущей из лагеря в деревню. Рабочие ликовали. Марабу с достоинством приняли награду и объявили, что снимают наиболее тяжелые санкции. Каждый мог решать сам для себя, что он видел: психологическую двухходовку или торжество мощи потусторонних сил?

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРЫ.

Этот случай и разные другие и вообще дружная успешная работа сблизили Андрея с рабочими и с остальным местным населением. Языковый барьер он преодолел еще во времена Авы, и теперь постепенно стал свободно разговаривать. Сейчас он стал лучше понимать африканцев, и на их фоне – русских тоже. В традициях классической русской литературы он тоже мог сравнивать русский национальный характер – только не с немецким, а с африканским.

Он смог оценить теперь, какую роль играет школа, начальная и средняя, и какое значение имеет в России ее гарант стабильности – учительский корпус, консервативный, ограниченный, недостаточно современный, низкооплачиваемый, бедный, но честный и непьющий. Умение читать, писать и считать до десяти, которое он воспринимал как существующее само собой, оказывается, само собой не приходило, и здесь масса людей этого не умела. Его уже не удивляло, когда торговец на рынке вынимал калькулятор, чтобы сложить сто и сто франков. Он больше не давал задание землекопу: «Сделайте эту площадку ровной и горизонтальной», потому что таких понятий в головах землекопов не было. Он говорил: «Берите землю отсюда и бросайте туда», а потом говорил, что хватит. Он не говорил сонгайскому механику сделать так, потом так, а потом еще так, поскольку оперативной памяти в мозгах механика хватало только на одну операцию. Он говорил: сделай так, потом позови меня.

Еще африканцы, возможно, из-за скудного кукурузно-рисового питания быстро теряли внимание и часто засыпали на работе, если она не была чисто физической. На пустынной прямой дороге часто можно было видеть машины, свалившиеся в овраг или врезавшиеся в дерево, эти происшествия нельзя было объяснить иначе, чем заснувшим водителем.

Сонгаец, принимаемй на работу, по его собственным словам, всегда все знал и умел, даже если не знал и не умел ничего. Выслушав задание, он всегда говорил, что все понял, но это ничего не значило. Следовало остаться и посмотреть, как он начнет выполнять. Правда, у старых работников это проходило. Они уже не боялись признаваться, что не поняли. Зато, если задание было правильно понято, можно было быть уверенным в его исполнении. Если, скажем, приказать рабочему каждый день смазывать подшипник, то можно было прийти через три года и обнаружить его свежесмазанным. Здесь никто не говорил, получив задание, что оно дурацкое, и пусть дураки его выполняют, что начальник идиот, поэтому слушать его не будем, что пусть работает трактор, думает лошадь, а работа не волк. Эти люди не прошли через Гулаг и не знали алкоголизма в четырех поколениях. Они были воспитаны в простых моральных правилах ислама, которые, хоть и ниже Нагорной проповеди, но уж точно выше лагерных «понятий». Здесь старатель копает шурф, добирается до золота, а потом идет домой отдыхать, положив сверху на яму прутик, показывающий «занято». Никто не тронет его золота, а, если такое случится, виновный будет навсегда исключен из жизни общины. Люди, когда-либо сидящие в тюрьме, встречались здесь исключительно редко, во всяком случае, Андрей таких не встречал никогда.

Зато, столкнувшись с новой проблемой, непредвиденными обстоятельствами, африканец немедленно теряется и зовет начальника. Для русского дело чести решить проблему собственными силами и прямо на месте. Обыкновенный непьющий русский мужик выполняет любую работу лучше, чем соответствующий сонгайский специалист. Он будет водить машину лучше местного шофера, крутить гайки лучше механика, забивать гвозди лучше плотника, тянуть провода лучше электрика и так далее. Однако, российское общество неплотно, в нем много пустот. Слишком много мужчин, убитых советской властью и алкоголизмом, существуют в виде пустых движущихся оболочек, поэтому русский этнос не может обеспечить обывательской стабильности, необходимой для индустриального общества. Как многократно отмечалось, несмотря на высокие способности русских поодиночке, в совокупности они дают невысокий социальный результат. Сонгайцы, каждый поодиночке, имели невысокий потолок, но зато все вместе могли обеспечить нормальный средний уровень каждый день.

Доиндустриальное общество не знает точного времени, и Андрею пришлось употребить немало репрессий, чтобы приучить рабочих приходить к началу смены, а не просто утром. Правда, так и не приучил быстро двигаться, поскольку медлительность необходима в чрезмерно жарком климате. В противоположность русскому «Не спи, замерзнешь» сонгайцы имели поговорку «Кто быстро ходит – недолго живет». Еще, усвоив какой-то способ работы, они его просто так не меняли, поскольку занятия, которые им были известны, вроде выращивания риса, ловли рыбы, строительства хижин и добычи золота, за тысячи лет были отточены до совершенства. Так же они относились к приемам работы на полигоне, которые Андрей вчера придумал, а завтра менял на новые. Идея прогресса, вполне усвоенная в России, в Африке была еще неизвестна. Однако, если их специально просили подумать, они могли предложить неплохие решения.

Вследствие долгого правления коммунистов, когда каждый начальник вынужден был вести себя по-идиотски, каждый русский обычно считает себя умнее других, в особенности умнее начальства. Мотивация к собственному командованию невелика (мое дело маленькое), но зато велика мотивация к неподчинению (я сам знаю, что делать). Поэтому в группе, выполняющей работу, обычно возникает стихийное равенство. Все обсуждают, как поднять бревно, и все его несут. Африканец иерархичен. Если работа поручена двоим,один стихийно станет старшим. Если троим – делать будут двое, а один только командовать. Шофер любого грузовика – уже начальник, у него в подчинении два-три «ученика», которые грузят машину, таскают домкрат, охраняют груз по ночам. То же происходит в любой лавке или мастерской, где сидит куча народу, а клиента обслуживают самые младшие. Возможно, это происходит от высокой рождаемости и наглядной многочисленности младших поколений. Возможно – от иерархичности традиционного патриархального общества, которое в России было разрушено революцией.

В российском поведении нет привычки торговаться. Если цена не подходит, от сделки отказываются. Андрей, когда ему, как белому, на рынке назначали десятикратную цену вместо двукратной, сердился, молча клал товар и уходил, не слушая крики продавца: «Назови свою цену! Давай поговорим!» Африканский покупатель в таких случаях улыбается и назначает цену втрое ниже настоящей. Сходным образом, не впадая в ярость, следовало обсуждать условия приема на работу, поскольку кандидат мог запрашивать многократно большую зарплату, чем ту, на которую был согласен. Еще бывало опасно хвалить или как-то поощрять рабочего, который немедленно после этого повышал уровень своих притязаний. Он просил оплаченный выходной навестить больного родственника, потом машину для этого, потом построить ему дом, потом провести туда электричество, потом подаритьему холодильник…Самоограничения в просьбах не существовало, правда, и отказ не вызывал обиды и не требовал никакой мотивировки. «Не дам – и все» – значит, не дам. Но просить трудящиеся все равно считали нужным: а вдруг дадут? В каждом обществе известно, о чем можно попросить, о чем не следует, и в разумной просьбе просто так не отказывают, но здесь имел место контакт разных культур с соответствующим взаимонепониманием, и отказывать было просто. В этом было не только затруднение, но и одно бесспорное преимущество: за Андреем было признано право действовать непонятно. Его знания и умения были настолько превосходящими, что любые его действия были, по определению, мудры и необходимы, даже если никто не понимал, зачем они. Где-то у Киплинга или у Джека Лондона он прочел в детстве фразу: «Непостижимая мудрость белого человека». Теперь он ее понял и оценил.

Деньги, которые рабочие получали на участке, очень неплохие, по здешним меркам, они в небольшом количестве тратили на семью, а в основном тратили на покупку коров. Коровы, похожие на буйволов, могучие животные с горбатыми спинами и здоровенными рогами, огромными стадами паслись в саванне. Корова для африканца – это как банковский счет с хорошими процентами. Она не требует ухода и расходов, кроме ничтожной платы пастуху, и каждый год приносит теленка, который за год вырастает во взрослую корову. В начале каждого сухого сезона в саванну являются оптовые покупатели, и каждый, кому нужны деньги, продает часть своего стада. Поэтому неисчислимые стада коров бродят по всей Африке, съедая и вытаптывая растения и вытесняя диких животных, не глядя на всякие охраняемые территории, национальные парки и прочие выдумки белых людей. Сами африканцы никакой ценности в дикой природе не видят, и если белые захотят сохранять свои заповедники и дальше, им придется все дороже платить за право охранять их от людей и коров.

И, в общем, это были такие же люди, как и он сам, поставленные фактом своего рождения на задворки этого мира, но, как и все, стремящиеся к счастью. Сами они не считали свою жизнь неудачной. Они были крестьяне, имели дом, землю, семью, положение в обществе, устойчивые традиции и отношения. Они зависели только от своего труда, хотя год мог быть удачным или неудачным, но участок земли и дождь с небес всегда давал им гарантии выживания. Они имели чувство собственного достоинства. Представители политических партий приезжали в деревню и домогались их голосов. Государственная власть и должностные лица нуждались в собираемых с них налогах. Они наглядно видели и осознавали себя как основу и опору страны. Они были граждане.

В ужасающ трущобах Сонгвиля, где жили поденные рабочие, мелкие уличные торговцы, чистильщики обуви, нищие, люди, работавшие даже не за доллары, а за центы в день, было точно такое же стремление к счастью, неудержимая энергия, стремление подняться, мечты и планы о лучшей жизни. В грязном, нищем, тесном человейнике у каждого была та же данная Богом бессмертная душа, в которую может уместиться Вселенная.

Его рабочие знали довольно много об окружающем мире и имели о нем вполне здравые суждения…Сонгай входил в Центральноафриканский Союз, и гражданин любой из примерно двадцати стран, входящих в союз, мог свободно передвигаться, жить и работать в любой стране. Многие из рабочих успели этим правом воспользоваться. Многие бывали еще в арабских странах, где широко используется дешевый труд африканцев. Например, про Ливию они говорили: «Да, страна богатая и зарплаты высокие, но свободы там нет. Все должны говорить, что любят Каддафи. А если я его не люблю, значит, надо говорить неправду?» Само собой, они очень интересовались Россией, чем ставили Андрея в затруднительное положение, поскольку ему в общем-то не о чем было рассказывать. В социальном плане нынешняя Россия мало чем отличалась от Сонгая. Многоэтажные дома, города и автомобили они знали, многие из них бывали в Дакаре, Аккре, Абиджане – городах вполне европейского облика. Наибольшее впечатление на слушателей производили рассказы о зиме, о снеге, о замерзших реках и морях. Некоторые из них видели в городах лед и морозильники и, зажмурив глаза, представляли себе невероятное зрелище морозильника размером со страну.

Труднее всего оказалось говорить о коммунистическом прошлом. И именно с простыми людьми. Сонгайские интеллигенты читали какие-то книги, для них понятия «социализм» или «государственный сектор экономики» имели смысл. К тому же многие из них учились в Советском Союзе и с восхищением вспоминали веселую и беззаботную жизнь советских студентов, шумные застолья, покладистых белых девушек. Строгих рамок, ограничивающих эту жизнь они не видели. С простым народом было гораздо сложнее. Для них выражения «материалистическая философия» или «общенародная собственность» были, ну, абсолютно недоступны (попробуйте еще их перевести на язык диких племен), и приходилось объяснять на вещах конкретных, а там было еще труднее. Хуже всего, что они воспринимали все всерьез и принимались рассуждать. Узнав, например, что государственную квартиру можно было ждать двадцать лет, а построить дом себе самому в стране, имеющей наибольшее в мире число квадратных километров на душу населения, было запрещено, они рассудительно вещали, что, видите ли, человек, имеющий дом, полезен для общества. Он заведет жену и детей, он платит налоги, он, как собственник заинтересован в порядке и не будет бунтовать (Андрей против воли вспомнил дикие бунты в палаточных городках советских новостроек). Для них самих проблемы дома не существовало. Если в семье становилось тесно, можно было намесить глины, нарубить бамбука и нарезать травы, и через неделю дом был готов без всяких расходов. Или, скажем, узнав, что Советская власть преследовала верующих, они глубокомысленно толковали, что верующий человек полезен государству, он не обманет, не украдет, будет честно работать, опять же,не взбунтуется, и объяснить, почему Советскую власть это все не интересовало, было решительно невозможно. Так же вдумчиво, например, они пытались понять, почему запрещалась частная торговля и тому подобное.

Рассказывая об этом, Андрей страшно смущался, как будто все это натворил он сам. Пожалуй, в этих разговорах он впервые понял, в каком безумном обществе он жил и как далеко советская власть ушла из человечества. И еще: почему Ленин считал именно крестьянина самым смертельным врагом коммунизма и почему для его победы именно крестьянство пришлось уничтожить, да так, что оно до сих пор не восстановилось. Банкиры и фабриканты, пожалуйста, вот они, а крестьянина нет как нет. После одного случая Андрей вообще зарекся разговаривать на эти темы. Его собеседники рассуждали, что в Сонгае надо обязательно быть религиозным, что ведет к лицемерию и показухе… Неважно, мусульманином или христианином, но надо демонстрировать религиозное поведение, чтобы быть уважаемым в обществе человеком. Андрей решил блеснуть оригинальностью и сказал:

– А вот в Советском Союзе Были люди, у которых была профессия говорить, что Бога нет.

Это вызвало острое недоумение и целый допрос. Он, как мог, рассказал о профессорах научного атеизма, всячески подчеркивая, что это было в прошлом, и проклиная себя за то, что влез в эту тему.

– Подожди, – спросили его, наконец – так они за это получают деньги?

– Получали раньше, – подтвердил он.

– То есть, – уточнили снова слушатели, – они получали деньги только за то, что говорили: «Бога нет»?

– Ну да, – подтвердил он.

Опять повисло недоуменное молчание. Сонгайцы стали тихо рассуждать между собой, а потом снова обратились к нему:

– Ну, в конце концов, люди всякие бывают, даже очень плохие – за деньги и украсть могут, и убить, и сказать, что Бога нет. Вот чего мы не понимаем: кто же им за это платил?

Перемены, мало-помалу, проникали и в жизнь этих людей. В деревне построили школу. Называлась она, как гласила установленная возле строительства вывеска: «Совместный сонгайско-японский проект в области образования. Фундаментальная сельская школа» Все основное в этом проекте предоставлял Сонгай: учителей, учеников, программы, землю, здание, японцам отводилась скромная роль все это профинансировать. Неизвестно, как и сколько японцы платили, но до деревни деньги доходили с большими трудностями, и стройка постоянно испытывала мучительные остановки, хотя и была донельзя дешевой. Жители деревни, вполне понимали ценность образования и работали на стройке бесплатно. Молодой выпускник кайенского Учительского института, мэтр д,эколь (директор школы) постоянно просил помощи. Бывал он и у Андрея, прося что-то отвезти или что-то сделать в участковых мастерских, а то и просто денег на еду, поскольку его зарплата находилась там же, среди японских денег с их неисповедимыми путями. Андрей никогда не отказывал. И директор был ему симпатичен, и просил он, по правде говоря, ничтожно мало. В результате он получил торжественно написанное приглашение на открытие школы. Он поехал нехотя, ожидая нудного пыльного митинга, однако действительность оказалась гораздо веселее.

Уже на въезде в деревню собралась большая толпа, с песнями и плясками встречающая приглашенных. На улицах, сгущаясь вокруг школы, толпилась масса людей в ярких праздничных одеждах. Большая площадка была окружена лавками и креслами, с одной стороны возвышался травяной навес с креслами для почетных гостей, в том числе и для Андрея. Японцы на открытие не приехали, был только губернатор округа Кундугу, крупный мужчина, в широком, синем, как небо, бубу. Первая местная красавица, по мнению Андрея, назначенная на эту роль несправедливо, поднесла высокому гостю калебасы с рисом и кислым молоком, аналоги русского хлеба-соли. Речи с перерезанием ленточки на здании школы были короткими и, судя по реакции зрителей, веселыми, а потом начался праздник. Сначала на площадь вышли дети, будущие ученики. Они оглушительно пели что-то дикое, ритмичное и зажигательное, прыгали, крутились, размахивали какими-то ветками, выпускали каких-то птиц. Видно было, что мэтр времени даром не терял. Потом они с визгом разбежались и уселись на землю перед первым рядом скамеек.

Теперь на площадь вышла колонна охотников человек в сто, одетых примерно как те двое марабу, в замшевые костюмы из шкур антилоп, расшитых бисером и бахромой, в кожаных и замшевых шляпах, мокасинах или сапогах, увешанные патронташами, пороховницами, ножами и шпагами, с ружьями разной степени антикварности в руках, от кремневых мушкетов до ижевских одностволок. Поравнявшись с трибуной, они поднимали свои ружья и палили в воздух, перезаряжали и палили снова. Поднялась оглушительная стрельба, дополненная визгом и криком детей. Длинные струи дыма вылетали из ружейных стволов, как в фильмах Бондарчука, крепко запахло дымным порохом, повсюду летали горящие бумажные пыжи. Андрей подумал, что еще недавно охота здесь была массовым занятием, если охотничий костьюм есть в каждой семье.Среди стрелков оказалось много участковых рабочих, они приветственно махали ему, явно радуясь, что он их узнает. Многие выполняли какие-то строевые артикулы, возможно, они изображали не просто охотников, а что-то вроде войска. Андрей вспомнил, что именно в этих местах воевал легендарный Самори, вошедший во все африканские учебники истории как самый героический пример антиколониального сопротивления. В конце девятнадцатого века Самори почти двадцать лет воевал с наступающими французами, получив у них прозвище «африканский Наполеон». Разумеется, он понятия не имел об африканской независимости или европейском колониализме. Просто он сколотил свою империю как раз тогда, когда европейцы начали делить Африку, и он защищал свои владения от французов, как от любых других врагов и соседей.

Отстрелявшись, охотники расселись на свободных скамьях, а на площадку выкатилась обычная грузовая двухколесная тележка, запряженная парой осликов. На тележке мальчик с ружьем и несколько малолетних красавиц что-то изображали, но аллегорический смысл представления ускользнул от Андрея. Напуганные шумом толпы ослики упирались и шли не туда, пока, наконец, общими усилиями их не вытолкнули с площадки. Теперь в центр толпы колонной, один за другим, приплясывающим шагом вышли несколько женских, так сказать, фольклорных коллективов. Андрею объяснили, что они представляют разные кварталы деревни и соревнуются друг с другом. Одетые явно в специальные наряды для выступления, женщины пели и плясали без всякого смущения, почти профессионально и с явным удовольствием. Когда все группы отплясавшись, заняли свои места на скамейках, тамтамы загрохотали еще громче, и на площади начался ритуальный танец: двое в масках и на ходулях, вдетых в длинные штанины костюмов, двое нормального роста в масках и каких-то ветках и шкурах, и вокруг толпа просто танцоров. Ходули опасно наклонялись, размахивая длинными ногами, маски подпрыгивали и бросались на просто танцоров, стараясь их схватить и, вероятно, съесть, те с визгом и прыжками спасались. Затем было объявлено, что официальная часть праздника закончена, но народ и не думал расходиться, наоборот, дети отовсюду хлынули на площадь и присоединились к танцующим. Андрей еще с удовольствием потолкался в толпе, прежде чем уйти. Народ на улице ему улыбался, многие девушки вполне многообещающе, за весь день он не увидел ни одного пьяного, ни одной драки или ссоры.

РАЗГОВОРЫ МЕЖДУ УМНЫМИ ЛЮДЬМИ.

После праздника трудовая жизнь продолжалась, и для Адрея она становилась все легче. Все больше проблем трудящиеся могли решать сами, без его участия. По ночам теперь работали только промывочные приборы и подающие бульдозеры, поскольку дневная смена успевала навозить песков и на ночь тоже. Воды тоже хватало, за сезон дождей ее накопилось в котлованах старого полигона достаточно. Приборы, во избежание соблазна, были защищены решетками и замками, и по ночам Андрей мог спокойно спать. У него появилась такая роскошь, как свободное время и даже целые свободные дни. Производством занимался Николай, а с разного рода посетителями разбирался Кулибали.

Участок, как и деревня, и множество других деревень, и город, находился на обширной равнине, по ней же текла река и проходили дороги. Далеко на севере равнина плавно переходила в пустыню, на западе и на юге уходила в соседние страны, а на востоке, не так уж далеко от участка, упиралась в подножие огромного каменного обрыва. Этот обрыв, тянущийся на сотни километров, ограничивал обширное скалистое плато, занимавшего половину Сонгая. Андрей полюбил уходить туда на прогулки. Затратив час-полтора на подьем по хаосу каменных глыб и узким щелям в каменной стене, он попадал в совершенно другой мир. Здесь, наверху, солнце светило еще ярче, но жарко не было и всегда дул ветерок. Здесь не было почвы, только твердые скалы, разных цветов и оттенков, прочные каменные пласты, из которых вода и ветер вырезали причудливые скульптуры. Ходить по гладким каменным плитам было так же легко, как по городским лестницам и тротуарам.На камнях росли необыкновенные растения, совсем не похожие на те, что внизу, – разные кактусы, алоэ, щучьи хвосты, многие из них Андрей помнил растущими в горшках на российских подоконниках. Особенно сказочным пейзаж выглядел в разгар сезона дождей, как натуральные сады Черномора из «Руслана и Людмилы».

Отмытые от пыли скалы сверкали яркими красками, в маленьких извилистых каменных ущельях журчали ручьи и шумели многочисленные водопады, иногда ручьи расширялись, образуя маленькие озера или просто каменные ванны с гладкими, отполированными стенками, и чистой прозрачной водой, в которой можно было полежать, глядя в небо. В воде резвились маленькие крабики, тритоны и рыбки ярких расцветок, из которых многие Андрею тоже казались знакомыми по российским аквариумам. Куда все они девались в сухой сезон, он не знал. Иногда проплывал небольшой питон, со своим переливающимся оранжево-зеленым рисунком, ужасно красивым в воде.

На плато жили и люди – в маленьких, редких деревеньках. У них не было полей, не было коров, только козы и крохотные огородики и садики на клочках земли. Еще они охотились и собирали всякие дикие фрукты. По сравнению с этими горными обитателями деревенская жизнь на равнине казалась верхом цивилизации. Андрея не раз и не два разные люди предостерегали от подобных прогулок. Они говорили, что здесь, наверху, живут людоеды, которые не откажут себе в удовольствии съесть одинокого белого. При этом собеседники всегда дистанцировались от своих диких соотечественников и подчеркивали свою продвинутость по пути цивилизации. Они говорили: «У нас в деревне людей не едят», а иногда даже усиливали это утверждение: «У нас в деревне никогда людей не едят!» Быть съеденным Андрею не хотелось, главным образом потому, что он хорошо представлял, какой хохот поднимется среди его русских друзей, узнавших, что в Африке его таки съели, но удержаться от прогулок было выше его сил. Он брал с собой пистолет, купленный официально, с разрешения кайенской полиции, избегал деревень и тропинок, поворачивал, увидев группу людей, ну а одиноких встречных он не боялся.

Леонтий теперь приезжал к ним в гости регулярно. Его англичане вели себя как-то непонятно – разведку всерьез не вели, но и не закрывали, задания давали ему какие-то невнятные, контракт на семь тысяч все по разным причинам не подписывали, однако денег на жизнь по-отечески подкидывали, причем достаточно. Леонтий от неопределенности будущего совсем не страдал, вполне довольный каждым сегодняшним днем, прожитым хорошо и интересно и считая, что о завтрашних заботах следует думать завтра. Андрей для себя определял Леонтия, как аристократа и богача, считая эти понятия не внешними, а внутренними. Так, дворяне из первой российскй эмиграции в Париже двадцатых годов была нищи и беспомощны, но оставались богачами и аристократами, проводя ночи в ресторанах и гуляя во всю ширь до последнего бриллианта. Леонтий мог посидеть в баре с компанией охотно пьющих японцев, каждый из которых был многократно богаче его и имел вдобавок неограниченные средства на представительство, а потом самым беспечным и естественным образом заплатить за всех. Андрей, наоборот, с детства имел привычку к бедности. Сейчас, когда дневные доходы участка измерялись в десятках тысяч долларов, а расходы в тысячах, и все это проходило через его руки практически без контроля, он по-прежнему бессознательно старался использовать бритвенные лезвия как можно дольше и выдавливать поменьше зубной пасты из тюбика.

По вечерам они часто и надолго усаживались поболтать, получая удовольствие от общества друг друга и от того, что не надо никуда спешить. Леонтий, большой мастер разговорного жанра, говорил больше всех. Зная все и всяческие языки, он успел поработать переводчиком в разных африканских странах, обслуживая то строителей, то геологов, то, как он туманно выражался, борцов за социализм против империализма. Он рассказывал о заграничной жизни советских специалистов и дипломатов в коммунистические времена, жизни очень замкнутой, жестко регламентированной и тщательно контролируемой. Советские люди жили в ограниченном закрытым пространстве в постоянном бессмысленном напряжении, которое создавали себе сами. Часто напряжение превышало возможности психики, тогда случались дикие срывы, запои, драки, побеги в город, бешеные романы и супружеские измены, кончавшиеся увольненим и отправкой на родину. Он рассказывал о немеряных и несчитаных средствах, вбухнутых в рыжую африканскую землю, о заброшенных стройках, о ржавеющих в джунглях и пустынях танковых дивизиях, о колхозах или совхозах, с помощью которых собирались поднимать отсталое сельское хозяйство.

Развалины одного такого совхоза Андрей сам видел неподалеку от Сонгвиля. Если отвлечься от красной земли и баобабов, они ничем не отличались от кладбища техники на ремплощадке любого советского колхоза. В пышной траве виднелись ржавые остовы тракторов, плугов и прочих сельскохозяйственных машин, с которых сельские кузнецы сняли и утащили все, что сумели. Какие-то дамбы и сухие русла каналов уходили в никуда, какие-то водокачки, чугунные трубы, остатки фермы (зачем?). Было видно, что все это не работало ни одного дня, было завезено и сразу заброшено. Где-то все это делали, грузили на корабли, везли через полсвета, разгружали с кораблей… Зачем было просто не украсть эти деньги? Какие неведомые люди творили все это?

– Мы над общим смыслом тогда не задумывались, – отвечал Леонтий. Каждый работал, получал зарплату. Думали больше, как купить чего-нибудь да как в отпуск поехать.

О безвозвратно ушедшем социализме Леонтий и Николай вспоминали с симпатией и некоторой тоской. Каждому из них там жилось хорошо. Леонтий после иняза занимался международным комсомольско-молодежным туризмом. Это была веселая и увлекательная, полная приключений дружба народов – конференции, делегации, агитпоезда от Таллина до Самарканда, пылкие комсомолки с Кубы и раскованныеые шведки левой ориентации. Потом уже любовь к дальним странам увлекла его в Африку. Теперь, став старше, он предпочитал интеллектуальные приключения телесным, читал на многих языках, знакомился с массой людей из разных стран, сам писал ироничные стихи и рассказики и усиленно разрабатывал планы приезда в Сонгай его молодой русской жены.

Николай приспособился к социализму иначе. Работая в какой-то транспортно-механическо-строительной конторе, он отбросил товарно-денежные отношения, при социализме бесперспективные, и жил натуральным хозяйством, как на необитаемом острове.

– Все у меня было, ну, все. Мы на сахарном заводе линию отремонтировали, мне сахара дают, сколько надо. Я из него горилку делаю, лучше магазинной, – чистая, как слеза. Коптильня своя, кабанчика откормил, все есть – сало, окорок, ветчина. На огороде все в порядке, хлеб только остается покупать. С другом на лимане держим моторку, поехали, наловили сазана, леща, воблы, закоптили, завялили. Друг на нефтебазе работает, я ему помог кое-чем, он говорит: бери солярки, сколько хочешь. У меня дома печка на солярке, с форсункой. Я емкость залил, на весь год хватает, тепло и чисто. А теперь? Каких же денег на эту солярку напасешься? Приходится опять углем топить.

Андрей, как мог, пытался возражать, что может потому социализм и кончился, что всем было хорошо. Все брали из холодильника, но никто в холодильник не клал. Все, вроде бы, несли бревно, но никому не было тяжело, что же удивляться, что бревно упало? Андрей сам тоже неплохо жил в те времена. Старательские артели были разрешенным исключением из социализма, там можно было много работать и много же зарабатывать, и ему все артельные годы не приходилось экономить деньги. Он имел к Советской власти более мировоззренческие, чем личные, претензии. Ему, например, не нравилось, что власть никак не поощряла работника, хотя на словах только и заботилась о производстве. Выдающийся работник, просто работяга и тот, кто только пил водку на рабочем месте, получали одинаково. Более того, хороший работник постоянно имел неприятности, поскольку ему всегда чего-то было надо для работы же. Поэтому энергичные люди неуклонно уходили в сферу распределения, где было легче добиться жизненного успеха. Когда распределять стало нечего, социализм кончился. Что ему еще не нравилось, так это распределение обязанностей между теми, кто думает, и теми, кто исполняет, когда пара тысяч человек, сидящих в здании Госплана, должна придумать и приказать все, что надлежит делать сотням миллионов по всей стране. В обществе свободного предпринимательства каждый уличный торговец напряженно думает, какой товар ему сегодня предлагать и по какой улице пойти. Размеры думающей части общества соответствуют размерам ее исполняющей части, думают те же люди, что осуществляют задуманное, там же и тогда же. При коммунизме думали одни, а исполняли другие. Размеры и сложность мыслительного аппарата радикально не соответствовали размерам и сложности экономики, а его отделенность от исполнителей требовала совершенно нереальной мощности информационных потоков. Подобных претензий Андрей мог бы набрать с десяток еще в те годы, если бы его мнение кого-нибудь тогда или сейчас интересовало.

Нынешний общественный строй в России, Америке или Сонгае может быть несправедливым и несимпатичным, но он разумен. Лицо, желающее социального успеха, должно предложить на рынке полезный продукт – рис, уголь, идею, услугу, стихотворение. Общество примет то, что ему нужно, и оплатит усилия производителя продукта. Личный успех в принципе совпадает с общественной пользой. Коммунизм мог выглядеть справедливым и привлекательным, но он был безумен. Личный успех достигался в сфере жестокой дележки, всегда у кого-то отнимался и в целом противоречил обществу, каковое поэтому вполне справедливо требовало от индивида самопожертвования и бескорыстия. А где же такой народ возьмешь?

Понятно, что больше всего они втроем говорили о том, что их окружало, – об Африке и ее поразительном отличии от остального современного мира. В американских и европейских журналах, которые привозил Леонтий, а Андрей охотно читал, рассказывалось о потрясающих научных и технологических успехах во всех областях деятельности. Информатика, медицина, военное дело, все менялось, все было совсем не таким, как десять лет назад. Это поражало их всех. Леонтий однажды разгорячился:

– Говоря о западной цивилизации можно только изумляться и восхищаться. Какой прогресс! Какой темп! Она идет вперед настолько быстро, что обычные люди не могут за ней уследить. Ежедневно совершается бесчисленное множество изобретений, улучшений, изменений во всем. Целые отрасли экономики появляются из небытия и за считанные годы приобретают многомиллиардные обороты. И она не рушится, не падает под тяжестью этого огромного груза ежедневных нововведений. И парадокс – обеспечивает каждому своему жителю процветание, доселе неслыханное. Какой-нибудь гитарист в баре на пять столиков имеет дом, автомобиль, счет в банке и полный набор благ и прав своего мира. А что он делает? Практически ничего. Больше половины американцев работают в сфере отдыха и развлечений, то есть по определению не участвуют в добывании хлеба насущного. И при этом Америка помогает всему миру, выполняет роль международного полицейского, поддерживает порядок, безвозмездно передает научные знания и технологии. Получается, что тот, кто рубит просеку и прокладывает дорогу в нехоженом лесу, уходит все дальше от тех, кто просто по этой дороге едут. Вся Африка наполовину живет за счет полученного от развитых стран. Те же машины, одежда. В Европе надо было сначала это придумать, потом сделать, а здесь получают даром. И все равно не догоняют, а все больше отстают.

– Запад – цивилизация, усвоившая истинную религию, живущая по законам христианства. Там многие столетия старались жить по Новому Завету. А Христос же сказал: «Ищите прежде всего Царства Божия, и все остальное приложится вам». Вот и приложилось.

– А Япония, Израиль? При чем здесь Новый Завет?

– Это тоже страны глубоко религиозные, с крепкими моральными устоями. Прививка поздних технических достижений христианской цивилизации оказалась успешной.

– Самое печальное, что Африка сейчас в технико-экономическом тупике. Казалось бы, технические средства должны ускорять и удешевлять производство, на чем весь технический прогресс и стоит. А здесь нет! Ты видел, как здесь канавы копают?

– Видел. Еще в аэропорту, когда самолет садился, какую-то траншею копали человек наверное пятьсот. Я еще подумал: «Как окопы в сорок первом году».

– Точно. Но эти пятьсот человек получают по доллару в день. Никаких забот. Утром кайлы раздал, вечером кайлы собрал. Понадобились рабочие – с улицы взял. Не понадобились – на улицу выгнал и забыл. Один экскаватор сделает в день примерно столько же. Но его дневная аренда будет стоить много дороже. Потому что в нее входит изготовление экскаватора американскими рабочими и его доставка американским кораблем. И зарплата американских служащих здешнего представителя «Катерпиллера», которые меньше чем за десять тысяч долларов в месяц в Африку не поедут. И обучение водителя экскаватора, и стоимость горючего и масла. А запчасти, цена которых совершенно невообразима, плюс безумные деньги за любой факс, любой разговор по телефону. А если купить покрашенное старье, которое сюда привозят, так оно не работает, особенно в руках здешних механиков. Здесь много экскаваторов за заборами стоят. Но пустить его в ход – разоришься на запчастях. Куда проще нанять пятьсот землекопов. Для исполнителя работ, без сомнения, дешевле. Но для страны это означает, что она будет копать землю кайлом в двадцать первом веке. И эти пятьсот человек останутся землекопами и никогда не получат образования. И их дети, кстати, тоже.

– Ну, в России, слава Богу, не так, – пробормотал Андрей, помня, что в Москве выкопать любую ямку метр на метр приезжает обязательно экскаватор, даже если лопатой проще и быстрее.

– Да, может, в каком-то случае это и невыгодно, но это поддерживает страну на современном уровне. А здесь…Даже не знаю, что им делать. Хотя есть какие-то прорывы. Кое-где в деревнях пашут на тракторах. Почти в каждую деревню раз в день приезжает микроавтобус. Или, например, здесь строят очень приличные городские дома из бетона без всяких механизмов, дешево и быстро. Потолки заливают прямо на месте, без всяких заводских плит и кранов, арматуру вяжут без сварки, перекрытия, колонны – все делается на месте. Применительно к своим возможностям они часто великолепно организованы, можно поучиться.

– Пожалуй, – согласился Андрей, вспомнив посещение «женского базара».

Причину бедственного положения вещей, то есть почему Африка оказалась в таком безнадежном состоянии, каждый из них видел по-разному. Здесь, сами того не зная, они воспроизводили в своих застольных разговоров все точки зрения, существовавшие когда-либо по этому поводу в мировой науке. Николай, как человек прямой и простой, придерживался расовой теории, давно отвергнутой цивилизованным миром и запрещенной к упоминанию на политкорректном западе. Даже любые исследования по измерению способностей людей разных рас были строго запрещены, поэтому каждый по этому поводу мог думать и говорить, что хотел. Николай приводил, как ему казалось, неотразимые доводы:

– Ну, тупые они, мозгов нет, и все тут. Вот Ибрагим, слесарь, старательный, слов нет. Но до сих пор не может запомнить, в какую сторону гайку откручивать, в какую закручивать, хоть занимается этим каждый день. Вы бы посмотрели с мое, что они с техникой творят, когда остаются без контроля, вы бы в ужас пришли.

На это Андрей с Леонтием отвечали, что как всем достоверно известно, сотворение человека или его происхождение от обезьяны произошло именно в Африке с последующим расселением по всему миру, что первая великая цивилизация в истории, египетская, случилась тоже в Африке, что никаких принципиальных биологических отличий между белыми и черными не обнаружено, Что черно-белые браки дают сильное и жизнеспособное потомство, что достижения черных музыкантов и спортсменов всем известны и что ему самому нечем особенно гордиться.

– А в твоей родной деревне, – спрашивал Леонтий – нет таких, которые не знают, куда крутить гайки?

– Трохи есть, – признавался Николай, – так то потому, что у него отец пил, и сам он пил с детства.

Впечатлительный Леонтий считал, что во всем виновата работорговля, о которой он прочитал множество книг за свои африканские годы.

– Еще древние египтяне захватывали в Нубии черных рабов, и это продолжалось всю античную историю. Черные рабы обслуживали Римскую империю, особенно в ее африканских провинциях. Эту традицию успешно продолжил мусульманский мир. Законы ислама запрещали обращать в рабство самих мусульман, а также «людей книги», то есть иудеев и христиан, поэтому африканские язычники были идеальным объектом для захвата. Столетиями караваны рабов двигались на север через Сахару, неся на себе золото и слоновую кость. А кого отбирали в рабы в первую очередь? Молодых да сильных, да красивых. Но самое страшное случилось, когда европейцы начали колонизировать Новый Свет. Им понадобились рабочие на плантациях, но американские индейцы по каким-то причинам оказались для этого непригодны. И в один несчастный день было сделано фундаментальное экономическое открытие: оказалось, что африканские невольники, привезенные в Америку, идеально для этого подходят. Буквально четыре-пять рабов-негров, работающих на плантациях хлопка, кофе, табака, сахара, в считанные годы приносили состояние своему хозяину.

Кстати, вы помните, как Робинзон Крузо попал на свой необитаемый остров? Он отправился в неудачную экспедицию за рабами, поскольку он сам и его соседи-плантаторы нуждались в рабочей силе. Вся экономика нынешних Кубы, Ямайки, Бразилии, юга Соединенных Штатов, была построена на рабском труде африканцев. Триста лет работорговля была важнейшим европейским бизнесом. Сами европейцы в Африке не покидали своих кораблей и прибрежных крепостей опасаясь углубляться в континент, полный смертельных для них болезней. На побережье сформировалась целая серия бандитских государств, которые совершали набеги в глубь континента и приводили захваченных рабов, своих братьев-африканцев, своим белым партнерам, за что получали ружья, порох, ром и табак. Подсчитано, что всего около десяти миллионов было вывезено в Америку, и на каждого прибывшего приходится двое погибших при захвате и в дороге. Опять же избирательно лучших.

Дело даже не в прямом ущербе населению и генофонду. Дело в том, что по всему континенту люди были сведены к положению цыплят, выращиваемых на убой. Вы родили и воспитали детей, потом придет человек с ружьем и их заберет. Сопротивляться африканские деревни не имели никакой возможности: на охоту за рабами уходили армии воинов-профессионалов, в достатке снабженные европейским оружием и имеющие на своей стороне фактор внезапности. В условиях систематического разгрома никакая экономика, культура, социальная жизнь не могла развиваться, не могло существовать ни мастерских, ни школ, ни храмов, ни библиотек. Выжить могло только то, что при звуке опасности способно было убежать в лес и спрятаться. Любая попытка социальной самоорганизации немедленно уничтожалась. Так длилось до тех пор, пока англичане из христианских соображений не положили этому конец, установив блокаду африканского побережья. Помните фильм «Максимка», где злобные англичане хотят отнять у русских моряков их любимую игрушку, африканского мальчика. Как раз об этом.

В пятнадцатом веке, когда европейцы впервые высадились в тропической Африке, уровень развития был, конечно, не близок, но все-таки сопоставим. В девятнадцатом веке, после трехсот лет работорговли, разница стала колоссальной. Европа стремительно развивалась, а Африка только деградировала. Когда европейцы, получившие, наконец, лекарства от малярии и от желтой лихорадки, проникли вглубь континента, они были потрясены уровнем его дикости. Цивилизация Древнего Египта четырехтысячелетней давности была много, много выше. Африканцы – написали тогда европейцы в своих трудах – единственная раса, ничего не внесшая в историю человечества.

– Точно написали – отвечал Николай. – А что им мешало тогда, с самого начала самим римлян в рабство захватывать. Построили бы сами корабли и высадились в Европе. Чегоже они ждали, пока к ним приплывут? А где-нибудь в верхнем Конго, куда работорговцы точно не добрались, там почему тоже ничего нет?

– В тропических лесах условия жизни слишком тяжелы, – переходил Леонтий на позиции школы географического детерминизма. Это как на Чукотке или Аляске. Суровые природные условия не позволяют добыть избыточный продукт, необходимый для социального и культурного развития. Возникло первоначальное отставание, потом усилившееся.

Андрей не мог выразить свое ощущение словами Для него история цивилизаций была, как фильм: на экране вращался земной шар, покрытый зелеными лесами, а по ним бродили охотники в шкурах и скопьями. Проходили тысячелетия, и почти ничего не происходило. И вдруг на шаре возникли вспышки цивилизаций Египет, Двуречье, Средиземноморье, Индия, Китай, Мексика, и все стало меняться, во много раз быстрее, чем раньше. Земля стала покрываться городами, храмами и дорогами, а людей стало в сотни раз больше. Потом случилась еще одна вспышка – родилась европейская цивилизация, придумавшая технику, науку, гуманизм и демократию, и темпы перемен выросли еще во много раз. Европейская цивилизация в мгновение ока распространилась по земному шару, на большей части которого по-прежнему бродили первобытные охотники с копьями. Там, где европейцы хотели жить сами, они вытеснили или ассимилировали охотников – в Сибири, Америке, Австралии. В Африке они жить не хотели и не тронули ее до двадцатого века. Вот так и получилось, что на одной планете сосуществует ежедневно меняющаяся постиндустриальная цивилизация и первобытные племена, живущие в том же темпе, что десятки тысяч лет назад.

УТРАТЫ.

Все они признавали, что самым динамичным периодом для Африки был колониальный. Это было единственное время, когда разрыв между ней и остальным миром уменьшался. За шестьдесят примерно лет африканцы пробежали, по выражению товарища Сталина, путь от соломенных хижин до железных дорог, аэропортов и современных городов. Колонизация большей части Африки никогда не была коммерчески выгодным мероприятием. Ее двигало стремление к имперскому величию, чувство соперничества к другим европейским странам, просто романтическая любознательность. Дух наживы был, конечно, но его надежды не оправдывались. Все без исключения министры финансов европейских стран были против, когда честолюбивые первопроходцы обращались к своим правительствам с требованием денег на колонизацию. «В этих бесплодных краях, – писал один французский министр, – не произрастает ничего полезного, кроме орденов и знаков различия на мундирах наших бравых военных».

К середине двадцатого века европейские страны, вслед за Швецией и Соединенными Штатами намеревались перейти к модели общества всеобщего благоденствия. Но десятки миллионов нищих негров в качестве полноправных граждан категорически не вписывались в эту модель, а разделение граждан на категории не соответствовало идее равенства и прав человека. Колониальные страны ловко воспользовались честолюбием молодых образованных африканцев, пожелавших стать президентами независимых государств, и дали континенту свободу. Можно так сказать, что Африку освободили от европейского господства. А можно и так, что европейцы освободилась от необходимости содержать Африку, сохранив в ней свои экономические позиции там, где они считали нужным…

Еще они все были единодушны в том, что главной проблемой является человеческий фактор. Не климат, не инфраструктура, не полезные ископаемые, а люди. Например, евреи создали в пустыне современное государство из ничего, при этом выдерживая тяжесть постоянной войны со стократно превосходящим арабским миром. А рядом Египет, много более бедный, несмотря на Суэцкий канал и туристов, стекающихся к пирамидам со всего света. Андрей еще полагал, что процветание Москвы по отношению к остальной России было в основном связано с многолетним притоком в Москву самых активных и способных людей со всей страны. В масштабах планеты концентрация наиболее спосбных граждан обеспечила превосходство Соединенных Штатов. В последние три десятилетия американцы вдобавок осущетвляли специальную программу выявления талантливых молодых людей и дальнейшей помощи этим людям. Вообще в условиях единой планеты получается так, что страны, у которых уже есть преимущество, будут это преимущество только усиливать. Способные люди в бедной и плохо устроенной стране будут покидать ее ради лучшего места, не тратя усилий на поднятие потолка в своей собственной стране. А неудовлетворенным жителям Нью-Йорка или Калифорнии ехать уже все равно некуда, и они будут тратить энергию на совершенствование того места, где живут. Лучшие места будут с ускорением становиться еще лучшими.

Как-то раз Андрей заметил, что положение Соединенных Штатов Америки в мире аналогично положению Москвы в России. Туда стекаются человеческие и финансовые ресурсы. Там сосредоточена основная масса науки и культуры. Там расположены киностудии, редакции, издательства, и живут звезды кино и эстрады. Там живут наиболее влиятельные политические деятели, ученые и писатели. Там создаются политические доктрины, моды, новые технологии и модели поведения. Производство, которое там остается – самое квалифицированное, инновационное, наукоемкое. Все, что попроще, отдается не периферию. Там принимаются решения, касающиеся всех. Как Москва управляет Россией, так Соединенные Штаты управляют миром.

– Ну, конечно, – сразу же вскинулся Леонтий – я тебя должен учить, что центр мирового влияния все время перемещается? Ты только что присутствовал при крахе сверхдержавы, которая была абсолютно уверена, что будущее за ней, а весь остальной мир будут похоронен. И весь остальной мир дрожал от страха. Один из умнейших людей в Советском Союзе писал, что красота и яркость Лондона и Парижа напоминает своей исторической обреченностью суету восточного базара, а будущее за угрюмой Москвой. И где все это? В конце девятнадцатого века центр мирового влияния был в Лондоне. В начале девятнадцатого столетия – в Париже. В шестнадцатом веке мировыми сверхдержавами были Испания и Турция. В пятнадцатом веке центром власти, богатства, науки, и культуры была Италия. Продолжать перечислять? Может, тебе Римскую империю напомнить?

– Совершенно так, – отвечал Андрей. – Потому что мир не был един, как сейчас. Каждая страна была самодостаточной системой. Никогда раньше не могло быть мировой столицы. Земля была слишком велика для тогдашних экономических или культурных коммуникаций. А вот аналогия со столицей и провинцией вполне работает. Расположение столицы в любой стране вполне устойчиво. Рим, Париж, Лондон, Мадрид, Москва, Стамбул – часто они меняли свои места? В двух последних случаях местоположение столицы даже меняли из политических соображений, но значение великих городов не падало. Потому что столица и провинция не противоречат, а дополняют друг друга. В столице не добывается нефть и не колосится рожь, так же, как в провинции нет академии наук и оперного театра. Поэтому говорить о засильи Америки так же нелепо, как в Рязани говорить о засильи Москвы. Я думаю, в будущем идея разделения труда в рамках единого человечества будет ясно понята всеми.

Все трое они могли бесконечно рассказывать друг другу истории о неприспособленности африканцев к требованиям современного мира. Например, как-то раз Андрей заехал в авторемонтную мастерскую поменять разбитый фонарь и увидел картину, в которую ни за что бы не поверил, если бы ему ее рассказали. Мастерская, как обычно, была пыльной площадкой на обочине дороги, по которй были разбросаны всякие железные отбросы. На площадку заехал сверкающий красный «Корвет», выглядевший почти новым. Шофер, явно не владелец, показал ремонтнику на слегка помятую дверь и ушел. Обычно в африканских мастерских взрослые мастера только руководят, работают многочисленные дети. Так и здесь, появились два оборванных мальчика, лет десяти-двенадцати. Используя кривые отвертки и ломики они, напрягая все силы, сняли дверь, отковыряли внутреннюю обивку, потом положили дверь лицом на каменистую землю и принялись выпрямлять, колотя по ней острыми камнями.

Особенно катастрофично это проявлялось в сфере государственного управления. На ключевые технические должности, скажем, в аэропорту, в телефонной компании, в электрических сетях, назначали французов, но кто же мог позволить им руководить суверенным государством?

До того, как колониальные державы вообще ушли из Африки, они пытались усовершенствовать управление колониями. а высшие административные посты, раньше доступные только белым, стали назначать местных жителей. При этом кандидаты на должности добились соблюдения принципа равной оплаты за равный труд, то есть если на место белого губернатора назначался губернатор черный, то ему сохранялась та же зарплата, которая была в сотни раз выше, чем деньги, когда-либо где либо получаемые африканцем. Так в последние колониальные годы сформировался класс высших чиновников, радикально превосходящих по уровню жизни остальное население. Эти чиновники были основным двигателем антиколониального освобождения и, само собой, теми, кому досталась власть в новых независимых государствах вместе с сохранением прежних привилегий и с использованием огромных возможностей, которые государственная власть давала для личного обогащения. По всей Африке близость к государственной власти стала источником неслыханных, сравнимых с царскими, преимуществ. Человек, назначенный на пост министра, за несколько лет мог обеспечить на всю жизнь себя и весь свой род, десятки и сотни человек. Естественно, он этим и занимался, не обращая внимания на такую ерунду, как собственно нужды управления. Государственных служащих назначали исключительно на основе родственных связей и личных услуг. Оценивать квалификацию и компетентность служащего было и некому, и незачем.

Как-то раз, когда Андрей оформлял землю для народного предприятия, возникла задержка. Квадратик на карте, означающий испрашиваемую землю, надо было изобразить в цифровой форме, то есть написать координаты углов квадратика. Ему сказали, что во всем департаменте геологии эту операцию умеет делать один человек, который берет за это несколько сот долларов, и к нему стоит очередь в несколько месяцев. Если без очереди, то несколько тысяч. Андрей очень удивился. В принципе, это было упражнение для первокурсника геологической или строительной специальности, проходящего курс геодезии. Он взял карту, линейку, калькулятор, сел за стол и подсчитал координаты. Чтобы не ошибиться, он перепроверял все по три раза и затратил часа четыре. В следующий раз он мог бы сделать эту работу за час.

Еще как-то для планирования работ на полигоне ему понадобились месячные цифры осадков в районе участка и он отправился в гидрометеорологический департамент. В многочисленных кабинетах департамента сидели упитанные женщины в бубу и тюрбанах. На столах стояли огромные механические пишущие машинки, которые еще в семидесятые годы можно было видеть в советских учреждениях. Больше на столах и полках не было ничего, ни бумажки, ни книжки, ни карандаша, только пыль. На вопросы Андрея женщины давали ответы, эквивалентные русскому «не в курсе я, товарищ», и указывали в сторону кабинета начальника.

Начальник, правда, был в курсе, и у него было множество бумаг и папок. Он любезно объяснил, что десять лет назад были начаты метеорологические наблюдения, а три года назад началось составление годовых сводок. Пока успели составить первую сводку, десятилетней давности, а через год будет выпущена девятилетняя, и так далее, поскольку силы департамента ограничены. Эта сводка, содержащая таблицы наблюдений и кое-какие графики, и была предложена Андрею примерно за двадцать долларов. Он машинально прикинул, что, имея простейший компьютер, смог бы без особого труда составить такую сводку недели за две.

Еще как то раз он ехал в общем потоке по одной из немногих асфальтированных улиц Сонгвиля, как из переулка величественно выкатил сверкающий «Лендкрузейр» с государственными надписями и, игнорируя гудки Андрея, занял то место на дороге, где в этот момент должен был находиться его «джип». Андрей затормозил, его занесло, он чудом избежал падения в канаву открытой канализации, ужасно разозлился и бросился в погоню. После нескольких зигзагов он его нагнал, притер к обочине, подошел и открыл водительскую дверь. Шофер, глядя виноватыми глазами, произнес:

– Месье, прошу меня извинить.Я был неправ, но мне патрон приказал ехать – он указал на пассажира, тоже негра, в дорогом костюме, глядящего прямо перед собой в ветровое стекло.

– Чего же ты убегал? – спросил Андрей.

– Патрон приказал – повторил шофер.

Пассажир, все так же не поворачивая головы, произнес, что это его страна, что, если Андрею здесь не нравится, он может уехать, а, если хочет, может сейчас вызвать полицию. Андрей пожелал ему в следующий раз въехать под его отечественный грузовик и уехал.

При этом Андрей никогда не видел, чтобы африканцы отказывались от американских ценностей во имя почвенных идей. Все, как один, любили электричество, телевидение и автомобили. Все хотели быть богатыми.Все хотели жить, как в Европе Здесь, ему казалось, было два параллельных пути к процветанию. Один заключался в терпеливой помощи белого мира, в его многочисленных экономических, культурных, образовательных, медицинских проектах, в диктовке нужных законов и тому подобное. Другой прокладывался неудержимым стремлением самих африканцев пожить в Европе, попасть туда легальным или нелегальным путем. В Сонгвиле все молодые люди хотели попасть в Париж, и французская виза была предметом их страстной мечты. Большая группа людей жила только тем, что дорого продавала, нет, не визы, а место в очереди к дверям посольства. Убирая в Париже мусор, африканцы зарабатывали гигантские, по их понятиям, деньги и усваивали, сами или через своих детей, европейские понятия о жизни и работе. Часть этих людей и заработанных ими денег неизбежно вернется назад в качестве мотора для африканского развития, и так произойдет выравнивание в рамках глобального общества.

В большом мире, который они так легкомысленно обсуждали, тоже все время что-то менялось, и одно из изменений привело к тому, что их разговоры, их «постоянно действующее политико-экономическое совещание», как выражался Леонтий, в один прекрасный день закончились. Прогноз роста цен на золото не оправдался. Американская экономика переживала небывалый в истории бум, доллар стоял как никогда высоко, значение золота в качестве валютного резерва падало. Европейские страны одна за другой выбрасывали на рынок государственные золотые запасы, что еще более снижало цену. Андрей вполне отчетливо ощущал это при еженедельной продаже, он даже начал думать, не придержать ли ему часть добычи до лучших времен. Акции золотодобывающих рудников падали, банки и финансовые группы выводили средства из горнорудного сектора и вкладывали их в интернет и мобильную телефонию. Ресторан «Отдых друзей» в Сонгвиле существенно опустел. Англичане, нанявшие Леонтия, не были исключением. Теперь их больше интересовали оптико-волоконные сети в Западной и Восточной Европе. Они прекратили полевые работы и перевели Леонтия обратно в Сонгвиль на режим полувыжидания, пообещав, что вскоре задействуют его в другой деятельности.

Через несколько недель Андрей был в Кайене и позвонил жене, она сказала ему что тоже очень тяжело переживает то, что случилось с Леонтием.

– А что случилось? – насторожился Андрей.

– Как, ты не знаешь? – в свою очередь ахнула жена. – Он умер. Мне Наташа звонила.

Наташа была жена Леонтия, в России они успели познакомиться семьями.

Андрей не мог долго разговаривать, поскольку каждый звонок в Россию в Сонгае стоил небольшое состояние. Положив трубку, Андрей тут же перезвонил в посольство, консулу, с которым, как он знал, Леонтий был дружен. После обычных долгих расспросов дежурного: «Кто и зачем?» (в посольстве больше всего боялись, что какой-нибудь попавший в беду соотечественник обратится к ним за помощью) его соединили с консулом.

– Да, – подтвердил тот, – умер. По каким-то делам выехал в… (он назвал провинциальный город к югу от Сонгвиля) на автобусе. Почему не имел машины? Мы не знаем. Выехали рано утром. Сидел на переднем сиденье, рядом с шофером. Шофер заснул за рулем. На повороте к мосту автобус на полном ходу съехал с дороги, скатился к реке и врезался в дерево. Леонтий разбился насмерть. У него в кармане был русский паспорт и полиция нам сообщила. Мы все очень сожалеем.

Возвращаясь на участок, Андрей вспомнил один эпизод из их с Леонтием совместных прогулок по Сонгвилю. Они проголодались, и Андрей предложил зайти в явно новый, по европейски выглядевший ресторанчик.

– А ты уверен, что здесь все чисто? – спросил Леонтий, войдя и оглядываясь.

– Смотри, все по-европейски – ответил Андрей, указывая на зеркальную витрину, стойку бара, пластиковые столики.

Поздоровавшись и пошутив, как обычно, с барменом, Леонтий спросил, где можно помыть руки, и не получив ответ от растерявшегося бармена, толкнул дверь, противоположную входу. За дверью оказалась не кухня и не подсобные помещения. Там был незастроенный пустырь, отвратительно грязный и покрытый отбросами. Неподалеку от двери стояла африканская железная печка с древесным углем, по-видимому, ресторанная кухня, и ведро с мутной водой. Рядом прямо на земле стояла стопка тарелок. Перевернутые стаканы сушились на торчащих из грязи камнях. Только вилки и какие-то продукты лежали на маленькой деревянной скамеечке. Зрелище было настолько впечатляющим, что Андрей в первый раз в жизни подумал, что в российских санитарно-эпидемиологических станциях, возможно, есть что-то хорошее. До этого он, как и все его знакомые, воспринимали их как чистое, абсолютное зло, созданное для обложения непосильными взятками любой экономической активности. Когда они вышли на улицу, Леонтий спросил его:

– Я говорил тебе о моих четырех правилах выживания в Африке?

– Нет еще.

– Слушай. Никогда не спи без накомарника. Не пей сырой или неизвестной воды. Не ешь в месте, в чистоте которого не уверен. Не пользуйся междугородным автобусом.

– Автобусом почему?

– Рейсы длинные. Машины неисправные. Питание плохое. Водители устают, засыпают за рулем, машины переворачиваются.

И вот он сам нарушил свое правило. Почему?

Вернувшись домой, Андрей нашел завалявшуюся бутылку водки, и они с Николаем выпили ее как воду, не опьянев. Смерть Леонтия он ощущал физически, как удаление части тела, как выпадение важного элемента из окружающего его мира. Слева и чуть сзади окружающее его пространство было разрушено, и он касался телом пустоты, откуда дуло леденящим холодом. В последующие дни он не мог заставить себя не думать о тайне смерти. Где сейчас душа Леонтия? Что она заслужила? Леонтий всегда был неизменно доброжелателен к людям и даже к животным, старался всем помочь и всегда был окружен смехом и улыбками. Он не принадлежал формально к церкви и к религии относился легко и скептически. На эту тему им не случилось серьезно поговорить. Интересуют ли его душу еще земные дела? Видит ли он, что происходит с его семьей или с его друзьями? Или открывшаяся новая, вечная жизнь настолько важнее, что земные обстоятельства теряют значение?

ЗНАКОМСТВА И ПЛАНЫ.

Смерть Леонтия сделала Андрея почти одиноким. С Николаем они были по-прежнему дружны и доброжелательны, но раньше втроем им было очем поговорить, а теперь вдвоем – нет. Они говорили о простых вещах, о том, что вот запланированный полигон скоро кончается и можно будет ехать домой, куда им обоим страстно хотелось. Они не говорили о дальнейшей совместной работе, потому что, как Николай выразился, «надо сначала домой попасть, в себя прийти, горилки выпить, тогда о чем-то думать». Действительно, после трех лет, прожитых непрерывно на полигоне, он явно нуждался в курсе психологической реабилитации. Пока они полным ходом продолжали добычу и потихоньку думали, как готовить участок к консервации.

Теперь у него появилась привычка, бывая в Кайене или в Кундугу, заходить в бар и просиживать за столиком несколько часов, о чем-то думая или болтая со случайными собеседниками. Бар с ресторанчиком в Кундугу принадлежал теперь тому самому хозяину, которому Андрей помог когда-то вернуть безнадежный кредит. Он и куплен был на те самые, полученные от Андрея деньги. При их первой случайной встрече хозяин сам напомнил ему об этом, назвал его другом, братом, настоящим хозяином заведения и тому подобное. Разумеется, его благодарность не доходила до бесплатного угощения, такое в Африке невозможно, но он всегда встречал Андрея с предельной сердечностью и старался лично его обслуживать. Расплачиваясь, они каждый раз шутили, что Андрею тоже пора начинать пить в кредит.

Бар этот носил гордое название «Звезда Африки» (Андрей вспомнил фирму Виктор Викторовича) и был местом довольно живописным. Он располагался во дворе, в тени огромного баобаба, на ветвях которого хозяин развесил какие-то маски, символические резные фигуры и цветные фонарики, которые зажигал по вечерам. В июле дерево цвело огромными белыми цветами, а в остальное время года с веток свисали плоды в форме замшевых огурцов на длинных веревочках, заполненные внутри белой ватой, кисло-сладкой на вкус. В период дождей посетители перемещались под конический травяной навес. Еще в структуру заведения входил небольшой отель, состоявший из нескольких комнаток с душем и даже со светом: если жильцы согласны были платить, по вечерам запускался маленький движок. Еще был небольшой бордель, укомплектованный, как всегда, африканским женским интернационалом. Девушки жили в круглой глинобитной хижине, размерами побольше, чем обычная крестьянская. Глиняные перегородки, радиальные, как спицы колеса, разделяли круглый дом на треугольные комнатки, входить в которые надо было из центра круга. Происходящую в комнатках жизнь вряд ли можно было назвать интимной, поскольку перегородки не достигали конической травяной крыши, потолка, само собой, не было, а вместо дверей висели тряпочные занавески. Обитательницы комнат обычно болтались в баре, обслуживая посетителей, и стараясь привлечь их внимание.

Посиживая за столиком, Андрей не раз знакомился с белыми, проезжавшими по дороге по своим делам, когда те останавливались на ночлег или пообедать. Припасов они никогда с собой не возили, по европейской привычке полагаясь на придорожный сервис, и остановки всегда затягивались. Хозяин бара не мог позволить себе омертвлять оборотный капитал в продуктовых запасах – а вдруг посетителей не будет? Поэтому, получив заказ, повар посылал девочку на рынок купить необходимых продуктов, потом их мыли, разделывали, разводили огонь, готовили, и все происходило с африканской неспешностью. Если спешащий посетитель волновался, ему неизменно говорили «Сию минутую. Все уже готово».Так что времени на то, чтобы познакомиться и пересказать друг другу свою жизнь всегда хватало. Белые в африканской глубинке неизменно приветствуют друг друга и обычно знакомятся, что вряд ли бы случилось, если бы те же люди встретились в своих родных странах. Из их рассказов Андрей узнал неизвестный ему мир, где проклятие «В поте лица своего будешь добывать хлеб свой» было преодолено, где каждое человеческое существо было обеспечено всем необходимым просто по праву своего рождения, где уже не было борьбы за выживание, а если была борьба, то только за успех. Мотивы всех этих людей были различны, но это не было простое зарабатывание на жизнь, как у сонгайцев или русских.

Как-то проехали на мотоциклах два молодых шведа. Они делали вид, что изучают места, по которым пройдет трасса гонок «Париж-Дакар» в каком-то будущем году, чтобы принять в них участие, а вообще-то просто искали приключений. Сначала они намеревались пересечь на мотоциклах Сахару с севера на юг, но шведское правительство, прослышав об их намерениях, специально обратилось к правительствам Алжира и Туниса с просьбой вот именно этим двум шведам визы не давать. Правительство заботилось об их жизни и здоровье, поскольку пересекать пустыню по международным правилам разрешалось лишь на специально подготовленных двух автомобилях со связью и с запасами горючего, воды и колес, и уж никак не на мотоциклах. Действительно, чем еще заниматься Министерству иностранных дел в стране всеобщего благоденствия? Парни очень досадовали на свое докучное правительство, но, правда, теперь желание пересекать Сахару на мотоциклах у них уже прошло.

Проехала итальянка, дипломница Миланской академии танца, маленькая, некрасивая лицом, но изящная, крепенькая, наполненная энергией, как пружина, в любую секунду готовая выбросить из себя неожиданное движение. Она прибыла сюда изучать в оригинале африканские танцы и планировала попасть в самые отдаленные деревни. Андрей от души пожалел, что не может познакомить ее с Авой, лучше которой, по его мнению, никто в Африке не танцевал. Итальянку сопровождал высокий, красивый, веселый и общительный негр с внимательным агрессивно-ревнивым взглядом. Она познакомилась с ним в Сонгвиле. Такие парни сопровождают всех белых женщин, путешествующих в одиночку, поскольку отвязаться от них невозможно.

Посидела за столиком компания молодых американцев из Корпуса мира, запыленных, неприхотливых и говорящих по-сонгайски. Они снова направлялись в свои деревни после кратких каникул. Две девушки были агрономами, молодые люди учителями, врачами и гигиенистами. Они реализовали свою юношескую жажду приключений, добровольно без оплаты проживая среди африканцев, почти в тех же условиях, что и аборигены, помогая местным жителям, распространяя среди них современные знания и симпатию к Америке. Потом они будут иметь право на бесплатное образование, а лучших будет ждать государственная карьера экспертов, разведчиков или дипломатов.

Пожилой француз увлеченно изучал космогонические мифы первобытных народов, забираясь для этого в самые глухие уголки Земного шара. Он хотел восстановить первоначальное откровение, данное Богом человечеству. Библия, Эпос о Гильгамеше и уже опубликованные мифы пока не давали ему полной картины. Он обьяснял, что именно в преданиях здешних племен был шанс найти наиболее точные сведения о первоначальных взаимоотношениях Бога и Демиурга (?).

Еще с одним французом они долго и дружелюбно поболтали. Он был сотрудником международного благотворительного фонда и направлялся на своем «Лендкрузере» в Верхнюю Гвинею проверять какой то образовательный проект. Он с удовольствием рассказывал об особенностях своей работы.

– Собрать деньги в Европе бывает легче, чем здесь, в Африке, их потратить. Я имею в виду потратить с толком. Мы ищем подходящие проекты в области образования или социального улучшения, или экологии. Мы финансируем бурение скважин для питьевой воды, установку солнечных батарей в деревнях, привозим учебники. Но мы не можем просто прийти и повысить зарплату учителям. Им сразу перестают платить основную зарплату. Найти, как эффективно использовать средства, очень трудно, от самих африканцев хороших идей поступает мало. Наша другая трудность связана с огромными расходами на саму деятельность. Белый нуждается в европейской зарплате, и ты не представляешь себе, во сколько здесь обходятся нормальные человеческие условия (Андрей представлял). На это уходит половина средств фонда. А нанять африканцев тоже невозможно, тогда будет съедено все.

Француз употребил понятное всем в Африке, но не известное в Европе или в России выражение «съесть деньги», означающее, что деньги, выданные кому-то для какой-то цели, просто исчезают без следа и без объяснений, а подотчетное лицо только разводит руками.

Очень поучительна была беседа с бельгийцем, говорящим, как все бельгийцы, на трех основных европейских языках. Он представлял крупную транснациональную золотодобывающую компанию, которая готовила к открытию рудник поблизости от Кайена, и с удовольствием рассказывал, как поставлена работа в компании.

– Мы берем концессию, только если наши эксперты дают благоприятное заключение. Потом посылаем специалистов по общей оценке территории и первоначальным поискам, людей, которые уже изучили десятки концессий по всему миру. Если они делают положительное заключение и указывают на объект, в дело вступают специалисты по разведке месторождений. После разведки начинается работа по предварительному этапу проектирования, тоже со своими специалистами. После этого уже можно назвать общие характеристики будущего рудника. Если они устраивают компанию, она вызывает специалистов по продвинутому проектированию, таких, как я. Мы уже даем технические решения и цифры. После нас начинают считать экономисты. Если они уверены в прибыльности проекта, компания начинает вести переговоры с правительством страны. Потом проект отправляется на банковскую экспертизу. Потом финансирование, детальное проектирование, закупки оборудования, строительство, добыча.

Андрей подумал, что если бы Теймураз Казбекович когда-нибудь услышал об этой схеме, он не закопал бы столько денег в африканскую землю.

Больше всего бельгийца удивляло, что русские затеяли все производство ради нескольких сот килограммов золота. Андрей всегда считал, что несколько миллионов долларов – это большая сумма. Бельгиец развеял его иллюзии.

– Рассматривать месторождения как потенциально возможные к отработке можно начиная только со ста тонн, грубо говоря, с миллиарда долларов продаж. Меньше ста тонн мы даже не рассматриваем. Почему? Потому что большинство расходов имеют постоянную величину, они не зависят от размеров местрождения. Например, первые миллионы долларов уйдут на самое предварительное изучение. Просто послать эксперта на месяц – это уже тысяч пятьдесят (Андрей вздохнул – хотел бы он быть этим экспертом). Какой смысл все это затевать ради нескольких миллионов долларов продукции? Для работы компании нужен офис в Сонгвиле. Любой офис стоит примерно одинаково. Это дом, машина, телефон, директор, бухгалтер, секретарь. Самый маленький офис будет стоить в год тысяч двести, независимо от того, какие финансовые потоки через него проходят. Бухгалтер, который считает сто миллионов долларов, или считает сто долларов, стоит одинаково. Компания не может прожить без юридической защиты, она будет уничтожена (Андрей опять вздохнул, вспомнив конец «Ауры»), и цена защиты тоже не зависит от размеров компании. Здесь, на месте, независимо от размеров рудника, должно быть множество высокооплачиваемых специалистов, каждый с домом и автомобилем. Для обслуживания современной техники вы должны иметь дорогостоящих специалистов и комплект приборов, независимо от того, обслуживают они одну машину или сотню. Для рудника – большого или маленького – надо построить дорогу, поселок с электростанцией и водоснабжением. Надо давать взятки президенту и министрам, и это тоже почти не зависит от размеров предприятия.

Теперь Андрей понял, почему известные ему российские начинания в Африке провалились. Просто с тем капиталом, который русские могли себе позволить, это было невозможно. Его собственное экономическое существование было лишь счастливой случайностью.

Проезжали энтузиасты сохранения дикой природы – идеи, совершенно чуждой африканскому сознанию. Природу начинают беречь в постиндустриальном обществе, а африканцы жили в доиндустриальном. В любом национальном парке, если его не будут охранять белые с пулеметами, все равно будут пасти коров. Андрей приятно побеседовал с романтически настроенной разведенной американкой лет пятидесяти, которая уже вырастила детей, и хотела посвятить себя хорошему делу. Она приехала сюда пропагандировать солнечные печки, чтобы африканцы не вырубали деревья на дрова. Правда, образца или рисунка солнечной печки у нее с собой не было, а на словах она объясняла невнятно. Ее сопровождал молодой высокий негр, с которым она познакомилась в Сонгвиле. Он горячо уверял, что их начинание ожидает в будущем огромный успех и деревья перестанут вырубать.

Беспечное богатство западного мира поражало воображение. Как-то в Кайене Андрей познакомился с молодым французом, который встречал свой прибывающий из Дакара морской контейнер с оборудованием. Контейнер был набит современными, в прекрасном состоянии станками: токарными, фрезерными, сверлильными, и всякими другими, с полным набором инструментов и всего необходимого для работы, даже с запасом металла для заготовок. Все это он получил даром, в момент закрытия политехнического лицея. Франция не нужны были больше токари, она нуждалась в программистах и системных администраторах. На этих станках он собирался изготовлять в Сонгвиле сельскохозяйственные машины и запчасти. Андрей по необходимости хорошо знал станочный парк Сонгая. В основе его производственной мощи страны лежало паровозное депо, построенное французами в довоенный период и дополненное станками, привезенными из Советского Союза в шестидесятые и семидесятые. То, что француз вез, было для здешних условий огромной ценностью и мощным технологическим скачком.

Пожалуй, больше всего Андрея удивил молодой голландский фермер, путешествующий по Африке в поисках места для сельскохозяйственного предприятия. Он объяснял так, что в Голландии больше не нужны фермеры. Земля все больше требуется для городов и парков. Запрещено использовать химию, поскольку голландская продукция должна быть образцовой в экологическом отношении. Существуют строгие нормы условий жизни для сельскохозяйственных животных и на их питание, потому что голландские куры и коровы должны быть счастливыми. Очень трудно найти рабочих, все хотят сидеть в офисах перед компьютерами. И при этом приходится конкурировать с продуктами из Франции, Испании, Польши, Эстонии, где нет таких ограничений. Теперь он хотел найти подходящее место в Африке, чтобы попробовать снабжать Европу отсюда. Андрей так и не узнал, что случилось с храбрым голландцем дальше.

Однажды утром Андрей отправился в Кундугу. На участке скопилось золото, и он хотел взять полицейских для сопровождения. Обычно начальник полиции, получавший хорошие чаевые с каждого транспорта, поднимался, завидев его, из-за своего стола, сердечно здоровался и сам спрашивал: «Ну, когда повезем золото?» Но сегодня что-то не сложилось. Начальник, извиняясь, сказал, что приезжает полицейское начальство, будет какой-то смотр, и все должны быть на своих местах. «Дня через два поедем,» – закончил он успокаивающим тоном. У Андрея были в городке еще кое-какие дела, и, прежде чем ехать по самой жаре домой, он завернул отдохнуть в бар. Хозяина он не встретил. Одна из девушек сказала ему, что он вот только что был, но куда-то ушел, по-видимому, по делам. Андрей уселся в приятной тени огромного дерева и задумался о своей жизни.

Работа на полигоне явно подходила к концу. Зачищались остатки песков, и в ближайшие дни приборы можно будет останавливать. Ночные смены были уже отменены. Большинство машин – молодец Николай – уже законсервированы и готовы к следующему сезону. Золота добыто достаточно, даже побольше обещанного, долги возвращены, данные им обязательства выполнены, и участок можно бросить навсегда. Но зачем? Эта техника может еще поработать, дать прибыль, если направить ее на подходящий объект. Собственно, и объект есть – участок Мусы Бубакара. Это было так очевидно, что Андрей удивлялся, почему Муса до сих пор не пришел к нему с предложением. Вероятно, ждет, когда мы сами к нему придем, чтобы выговорить условия повыгоднее. Переговоры будут нелегкими и продлятся не один день, но должны закончиться успешно, поскольку ни одна сторона в принципе не может осуществить проект в одиночку.

За годы, прожитые на участке, Андрей ко всему привык, стал как бы своим. Его все знали, он был уверен в прочности и безопасности своего положения. Он притерпелся к одиночеству, потому что его знания языков хватало для болтовни и деловых отношений, но не для дружеских. Собственно, он не был уверен, что в Африке существуют дружеские отношения в их российском понимании. Любое сближение с африканцем очень скоро означало для него новые обязанности, а для другой стороны новые права. Иногда это выражалось прямо: «Ты мне друг? Так дай мне денег». А предложения с его стороны о встречных дружеских уступках встречало искреннее недоумение: «Я же бедный, у меня ничего нет».

Возможно, дело было не в языковом барьере, а в более глубоких душевных различиях, разных взглядах, разном понимании. Как-то раз Леонтий говорил им об этом. Он сказал:

– Вот мы, белые, уверены в своем превосходстве над черными. Без враждебности, спокойно, доброжелательно, но твердо и непоколебимо уверены. Так?

Андрей с Николаем прислушались к себе. Потом оба кивнули.

– Вас это, вероятно, удивит, но можете мне поверить на слово. Черные так же – спокойно и твердо – убеждены в своем превосходстве над белыми. И никто не способен изменить свое мнение. Это данность мировоззрений.

Слушая тогда Леонтия, Андрей вспомнил о своих отношениях с Авой. Она всегда не то, что признавала, а настаивала на их неравенстве, на его превосходстве и своей подчиненности. Но при этом она часто говорила: «Ты ничего не понимаешь в Африке. Ты другой. И никогда не поймешь.».

Скажем, явно другим у здешних жителей было чувство юмора. В России Андрей не сомневался в своей адекватности: над его шутками смеялись, и он смеялся над шутками других. В Африке его шутки оставались абсолютно непонятными, его по несколько раз переспрашивали, честно пытаясь понять, что он имеет в виду, и он бросил это занятие. Успех он имел один раз, когда по недосмотру схватил рукой свежеприваренную железку и отдернул обожженную руку. Он чувствовал себя как Жванецкий после ударной репризы, народ буквально лег от смеха и восторга.

Он уже твердо решил, если работа будет продолжаться, на следующий год привезти сюда жену. Их дети были уже в состоянии прожить год без родителей. Ей будет интересно, а ему много легче. В такой ситуации они вместе смогут убедить жену Николая сделать вторую попытку. Николай, правда, говорил, что не вернется, но Андрей был уверен, что полугодовая домашняя реабилитация изменит его позицию. Для невозвращенца он слишком тщательно приводил все в порядок. Тогда можно будет наладить нормальную жизнь.

После расставания с Авой Андрей выдержал немало атак со стороны местных девушек, часто прямых и откровенных. Например, с давних пор на участке сложился обычай, что пустой концентрат, из которого в участковой лаборатории извлекли золото, отдавали деревенским женщинам, которые подолгу возились с ним со своими калебасами и извлекали еще какие-то граммы. Почему-то женщины очень ценили это право и выработали сложную систему очередности, чтобы эта дрянь доставалась всем по справедливости. Только Ава, когда она переехала к Андрею, по-королевски уступила свою очередь своей младшей родственнице. Так вот, когда Ава покинула его, девушки, приходящие на участок перемывать отходы, стали одеваться и украшаться тщательно, как на праздник, и непременно пытались попасться Андрею на глаза. В одном или двух случаях дело даже дошло до разовых интимных связей, но здесь биолого-культурные барьеры оказались непреодолимыми, и попытки отношений вызвали у Андрея чувство, близкое к панике.

В Согвиле он получил интеллигентно выраженное предложение от молодой россиянки, которая, обучаясь в провинциальном институте, выскочила замуж за студента-африканца и уехала в Сонгай. Она довольно быстро поняла, во что влипла, развелась, и теперь работала регистратором в небольшом отеле, имея в виду выйти замуж за белого или по крайней мере заработать денег на билет в Россию. Она была симпатична, неглупа и дала понять, что будет не против поехать с ним на участок. Андрей был готов ей помочь, но от предложения деликатно уклонился, понимая, в какой клубок неразрешимых проблем он будет немедленно втянут.

Девушки из «Звезды Африки» тоже поначалу настойчиво пытались привлечь его внимание, но все-таки это были проститутки из дешевого грязного придорожного борделя. Как-то раз вечером они, хихикая, затащили Андрея в свой круглый домик, но единственным возникшим у него чувством в этом доме, освещаемом масляными плошками, с колыхающимися тряпочными занавесками под соломенной крышей, было ощущение неведомой, но грозной пожарной опасности.

Как ни странно, единственного человека в Африке, которого он мог назвать своим другом, он нашел здесь. Это была одна из девиц борделя, носившая малоподходящее для ее профессии имя София. Как миллионы африканских городских девушек, она имела Великую мечту: выйти замуж за белого и уехать с ним жить в Европу. О себе она выражалась почти пушкинскими словами: «Черт меня дернул родиться красивой и умной в Африке». Черных мужчин она терпеть не могла и охотилась только на белых, ожидая принца, который увезет ее с собой. Она могла позволить себе выбирать клиентов, не отказывая прямо, чего не позволяла этика ее профессии, но назначая неприемлемую для нежелательного поклонника цену. Она была родом из Дакара, а сюда ее занесло с каким-то датчанином, с которым они то ли поругались по пути, то ли он ее бросил, и она, решив, что здесь конкуренция меньше, чем дома, осталась поджидать свое счастье на большой дороге. Нелюбовь к мужчинам своей расы она приобрела благодаря отцу, который, живя в крайней бедности, наделал девять детей, включая ее, потом нашел хорошо оплачиваемую работу и тут же бросил семью ради новой молодой жены, с которой сделал еще шестерых, потом снова обеднел, состарился, был выгнан и вернулся в старую семью. Восприятие мужчин и женщин в глазах Софьи было в чем-то близко российскому. Женщины жили сами, торговали на рынках, горбились на огородах, на нищенские доходы поднимали детей, а мужчины хотели есть, спать, развлекаться и требовали заботы.

Она действительно была красивой и умной, свободно говорила на английском и французском, все со слуха, поскольку в школе не училась, могла объясниться по-немецки, по-испански и по-итальянски (следы ее разнообразных связей), не считая нескольких африканских диалектов. Они с Андреем быстро выяснили его бесперспективность как принца, но полюбили сидеть и болтать друг с другом в моменты, когда в баре не было других белых, привлекающих профессиональное внимание Софии. Иногда она мечтательно шептала Андрею, нараспев, глядя куда-то вдаль, как Ассоль:

– У него будут белые волосы и голубые глаза. Он выйдет из большого блестящего джипа, (Андрей мысленно добавлял: «под алыми парусами»), увидит меня,и увезет в Копенгаген. И у меня будет машина и большой цветной телевизор, видеофильмы и большая ванна.

Что еще будет у нее в Европе, она не знала.

Она рассказывала ему о веселом портовом городе Дакаре, и в этих рассказах Андрей вдруг ощутил вкус сладкой и несбыточной романтики своего детства, подростковых песен, вроде: «Но прежде чем уйти в далекие пути, на берег был отпущен экипаж». София была та самая «девочка из Нагасаки», о которой они пели в восьмом классе. Она не сомневалась в том, что подросшая девочка должна идти в бар, чтобы попытаться устроить свою жизнь. Многие ее подруги вышли замуж и уехали в Европу, а у нее в последний момент что-то сорвалось, отчего она оказалась в Кундугу, но она была уверена в своей будущей удаче. Она рассказывала о французах и немцах, приезжающих в Африку в поисках экзотических секс-услуг, которые в своей стране были для них слишком дороги, о секс-бизнесменах, вербующих девушек для разнообразных заведений в Европе. Ей тоже предлагали, однажды она чуть не поехала в шикарный интернациональный бордель в Вену, но отказалась, поскольку хотела покинуть Африку не проституткой, а женой. Как-то она сказала, что русские проститутки в Дакаре тоже есть, и что «они другие».

– В чем другие? – спросил Андрей с интересом, полагая, что сейчас узнает что-нибудь о загадочной славянской душе.

– Все девушки, когда выпьют, смеются, а русские, когда выпьют, плачут.

Часто жизнь ее и ее подруг напоминала бульварные романы, о чем она сама не знала, потому что не умела читать и потому что книжная культура не свойственна африканцам, даже образованным. Например, она была знакома с немцем, который страстно полюбил африканскую девушку и поселил ее в своем доме, а та страстно любила своего черного любовника и с немцем жила только из-за денег. Кончилось это тем, что любовник немца убил, они похитили все деньги из его сейфа и в ту же ночь убежали в другую страну. Вообще в ее рассказах белые часто становились жертвами африканского коварства, теряли деньги, здоровье и нищими возвращались домой. Еще как-то раз она, упоминая имя своей подруги, заметила вскользь, что это была та самая, которая потом сошла с ума, а когда Андрей заинтересовался, рассказала такую историю: Подругу звали Фатима. Она полюбила красивого, смелого, гордого нигерийца и уехала с ним. Нигериец оказался бандитом, по ночам он с друзьями останавливал машины, грабил, случалось, и убивал. Фатима стала чем-то вроде хозяйки бандитской хаты. Однажды ночью полиция выследила банду после налета, окружила дом и захватила всех. В стране был военный режим, и всю банду без излишних формальностей расстреляли. Фатима присутствовала при казни, после чего ей сказали, что на этот раз ее отпускают. Она сумела вернуться домой, но потеряла рассудок.

Еще София рассказывала о жизни в бедных кварталах Дакара, не в трущобах, а в старых, традиционных кварталах, об отчаянной борьбе за выживание, о сложных коммерческих операциях с оборотом в сто долларов, о войнах между родственниками с помощью колдунов и ядов за комнатку в глинобитном доме, за швейную машинку «Зингер» образца 1920 года, обо всем том, во что она твердо решила не возвращаться. Иногда они заходили в гостиничный номер, который Андрей снимал на час. Их секс был тоже дружеский и безлично-нейтральный, даже без учащенного сердцебиения. Для нее это был дневной заработок, для него – не лишенная удовольствия медицинская процедура, полезная для здоровья. На втором курсе института они в студенческом общежитии горячо спорили: могут ли быть ли чисто дружеские, лишенные сексуальной составляющей, отношения между мужчиной и женщиной. Возможно, это было как раз то самое.

Сегодня, правда, и София отсутствовала. Девушки сказали, что она уехала чуть ли не в Кайен по какому-то поручению хозяина. Он допил свой тоник в одиночестве, ничем не отвлекаясь от мыслей. Когда солнце стало склоняться к закату, он сел в машину и поехал на участок с каким-то смутным, несформулированным ощущением. Что-то было не то.

ЗА ВСЕ НАДО ПЛАТИТЬ.

Вернувшись, он задумчиво открыл дверь ключом и первое, что увидел, войдя в комнату, была Ава. Она лежала на его кровати, широко раскинувшись в своей излюбленной позе: одна нога на кровати, одна на полу, руки закинуты за голову. Глаза ее открылись, она вскочила, подбежала, обняла, заплакала, бысто-быстро заговорила, все это сразу.

– Отряд из Армии освобождения народа хочет прийти и забрать золото. Они знают, что у тебя есть. Уходи. Они придут, ты умрешь.

Неожиданных новостей было сразу так много, что Андрей машинально отреагировал только на последние слова.

– Зачем им меня убивать, – спросил он рассудительно, – им золото нужно, а не я.

То, что он слышал в Африке о самых отмороженных народно-революционных армиях, самых коррумпированных полицейских режимах, просто бандитах, сводилось к банальному грабежу. Отнять деньги, машину, багаж – сколько угодно. При этом могут даже войти в положение и оставить самое необходимое. Но без разумной причины не убивают. За убийствами, особенно белых, следуют неприятности, вплоть до высадки войск ООН. Прекращается туризм, сворачивается бизнес. Кому это нужно?

– Армии не нужно, – согласилась Ава, – Мусе Бубакару нужно. Он хочет, чтобы тебя убили. Он хочет договориться с властями и забрать твои машины. Он хочет, чтобы твои машины работали на его земле. Он обещал очень много денег полиции, чтобы они не помешали.

– Откуда ты узнала?

– От людей. Люди все знают.

Она сказала это легко – не как тяжкое, выношенное убеждение, а как общеизвестную банальность, вроде «днем светло».

– Люди не хотят, чтобы тебя убили, они тебя любят. Мусу Бубакара не любят.

– Что же они меня не предупредили? – проворчал он.

– Как не предупредили? Они сказали мне. Я тебя люблю. Я тебе должна сказать. Кто тебя предупредит, того тоже могут убить. Но не меня. Все знают, что я твоя женщина. У меня сильный отец, сильный муж. Меня не тронут.

– Как ты добралась?

– До Кайкая (это был верхнегвинейский городок недалеко от границы) доехала, а дальше бежала. Но не по дороге. И не днем. Если по дороге, все узнают.

Пробежать пятьдесят километров ночью по колючим тропинкам в обход дорог. Только тут Андрей обратил внимание на ее запыленный, загнанный вид, на ноги, разбитые и исцарапанные. Он наклонился поцеловать ее.

– Тебе было страшно? – спросил он, вспомнив, как панически она боялась ночного леса.

– Нет, потому что я делала хорошо, и Бог был со мной.

– Когда они придут?

– Не знаю. Может быть, сегодня ночью. Ты должен уйти сегодня. Но не по дороге, и не в Кундугу. Ты знаешь, как?

– Знаю. Как ты живешь?

– Я живу хорошо. Мой муж хороший. Я выполнила волю отца, значит Бог со мной. У меня уже есть сын. Я счастлива со своим мужем, потому что знаю, что ты есть. Если ты умрешь, я всегда, всю жизнь буду плакать и никогда не буду смеяться.

– Муж знает, что ты здесь?

– Нет. Я ему сказала, что должна навестить отца. Он поймет, но ничего не скажет. Я знаю, у кого спрятаться, а потом уйду. Со мной ничего плохого не будет, потому что Бог меня защитит. Нет, мы не будем… (она употребила слово из их личного «языка на двоих»), потому что тебе нужно много сил.

Чем больше минут они вместе, тем труднее расставаться. Она с усилием оторвалась от него, выскользнула в дверь, перебежала поляну и исчезла в кустах. Пора было браться за дело.

Как это ни странно, во время одной из своих одиноких прогулок он фантазировал о возможности подобной ситуации и приготовил воображаемый план мероприятий. Теперь он, почти не размышляя, быстро действовал. Достал из сейфа последнее золото – маленький железный ящичек, в котором было двадцать с лишним килограммов золотого песка, обернул в одеяло, положил в рюкзак. Собрал деньги, личные документы и бумаги компании, карту, компас, спутниковый определитель координат, воду, немного еды, нож, пистолет. Надел крепкие джинсы, штормовку с капюшоном, высокие американские армейские ботинки. Будет жарко, но безопасно. Погрузил все в машину, бросил туда же большой молоток, деревянный брусок и саперную лопатку. Сел за руль и выехал на дорогу. Положение начальника позволяло не давать никому объяснений. Николай, что было весьма удачно, уехал в Сонгвиль выточить в паровозном депо какие-то детали. Кулибали попросился на один день в Кайен, по личному делу. «Интересно, знал он или не знал?» – безразлично подумал Андрей.

В одном месте, где дорога подходила близко к обрыву, он, не глуша мотора, приостановил машину в скрывающей ее высокой траве и сбросил багаж в рытвину, под колючие кусты. Присыпал все сухими листьями и поехал в сторону реки. Рыбаки, шедшие домой с вечерней проверки сетей, встретились ему на дороге, поздоровались и проводили взглядами. Уже начинались сумерки, на реке никого не было, рыбацкие лодки стояли в ряд. Он отвязал лодку, принадлежащую участку, вывел на воду и с силой толкнул в сторону речного фарватера. Течение подхватило ее, она закружилась на воде и исчезла за поворотом в последних лучах заходящего солнца. Он запер машину, оставил ее на берегу и, минуя тропу, быстро пошел через саванну по хорошо знакомой ему местности. Люди, особенно в сумерках, строго придерживаются дорог, и шансы кого-то повстречать в густой траве были незначительны. Приблизившись к месту, где он выбросил багаж, он надел хорошо уложенный рюкзак, прихватил остальное и стал вприпрыжку подниматься вверх по склону. С таким грузом далеко не убежишь, но ему не надо далеко.

В уже густых сумерках он прибыл к месту назначения, россыпи каменных глыб, скатившихся не так давно с обрыва. Одна приличного веса плита лежала одним боком на земле, другим опиралась на камень поменьше, образуя что-то вроде низкого шалашика. Андрей знал, что под плитой в земле есть небольшая ямка. Он пошарил там палкой на предмет змей и скорпионов, потом пропихнул под плиту ящичек с золотом, протолкнул ногой, пока он не провалился в ямку. Подбил под край плиты деревянный чурбачок, подкопал и откатил в сторону камень, на который она опиралась. Теперь плита всем весом лежала на деревяшке. Он взял молоток и сильным ударом выбил брусок из под плиты, которая с глухим стуком хлопнулась о землю, надежно прикрыв золото. Когда придет время его забирать, достаточно будет приподнять плиту домкратом. Он спрятал подальше инструменты, поднял легкий теперь рюкзак и стал быстро подниматься по лестнице каменных глыб, иногда пуская в дело руки и обходя осыпи, заросшие колючками. Добравшись примерно до половины склона, он устроился на карнизе между двумя обрывами, в нише под нависающей скалой, глотнул воды и стал отдыхать. Придут ли бандиты сегодня? Если за ночь ничего не случится, утром можно подумать, что делать дальше.

В свете звезд и тонкого месяца расстилающаяся внизу равнина не то, что была видна, но угадывалась. В поселке не было огней, станция не работала. Андрей был совершенно спокоен. Он никуда не торопился, время текло незаметно, а глаза видели все больше деталей вокруг. После полуночи на участке началась какая-то активность. С разных направлений засветили автомобильные фары. Замелькали вспышки карманных фонариков. Огни перемещались, и это длилось довольно долго, среди прочих движений состоялись поездки к реке и в деревню. Андрей с удовольствием представил себе, как народные освободители пинают ногами неподъемный и невскрываемый сейф. Ему беспокоиться было совершенно не о чем, поскольку найти его в хаосе обрывов и осыпей у них не было шансов даже днем.

Потом к электрическим огням прибавился отсвет пожара. Кажется, загорелась соломенная крыша столовой. Надо думать, освободители обозлились. Положение банды было незавидным: она далеко оторвалась от своих баз, вторглась еще в одну страну, но осталась без золота, которое должно было бы проложить ей обратный путь в джунгли. Теперь ее бойцам предстояли неприятные встречи с правительственными войсками Верхней Гвинеи. За рабочих, живших в деревне, можно было не волноваться. В такой ситуации банда не станет озлоблять население.

Пожар на участке стал затухать, но на пустыре за поселком загорелась трава. Свежий ночной бриз гнал огонь по равнине. Сверху это выглядело как неумелая компьютерная графика. На черной равнине перемещались зигзагообразные линии огненных фронтов, они двигались то быстрее, то медленнее, затухали и возникали вновь. Тем временем автомобильные фары потянулись из поселка в лес, в сторону границы, похоже, в поисках тропы, обычно используемой контрабандистами. В поведении огненных фронтов на равнине возникла, к сожалению, нежелательная тенденция. На левом фланге они уткнулись в реку и исчезли, но на правом неуклонно расширялись и значительно продвинулись в сторону обрыва. Пора было принимать меры. Как выглядит пожар на обрыве, Андрей видел в прошлом году из поселка и оказаться сейчас внутри этого зрелища совершенно не желал. Время года было самое подходящее, сухая трава покрывала весь склон. Осмотревшись, он выбрал здоровенный полукруглый утес, выступающий из стены как огромная перевернутая кастрюля с вертикальными гладкими стенками. Вскарабкался по осыпи, огибающей скалу, вышел на ее плоскую вершину, осмотрелся, не желая включать фонарик. Обширная каменная площадка с одной стороны была привалена обвалом из каменных глыб. Растительность далеко, огненный фронт можно пересидеть. Если еще отступить поближе к обвалу, а с другой стороны соорудить подобие стенки, будет защита с флангов, откуда высунутся языки огня.

Пока Андрей складывал стенку, на скалах выше уступа заиграли желтые отблески. Он осторожно ступил на край площадки и наклонился. Огонь уже подошел к подножию обрыва и начал свой блицкриг вверх по склону. Языки пламени почти мгновенно охватывали осыпи, поросшие сухой травой, задерживались перед каменными выступами и навалами глыб, искали обход и снова прорывались наверх. Там и сям огонь касался деревьев, покрытых сухими листьями, и они вспыхивали с громким треском, как огромные факелы. Пожар неуклонно приближался, каждую секунду меняя очертания. На площадке вовсю пахло дымом.

Вернувшись в свое убежище, он обнаружил, что там тоже все переменилось, и он теперь не один. Пространство между стенками было усеяно животными, количество которых все росло. Какие-то грызуны, вроде сурков или охотских тарбаганов, но размером побольше и числом не менее десятка, сидели, тесно прижавшись друг к другу. Прискакали зайцы, обыкновенные, серые, ушастые, они ужасно нервничали, вздрагивали и прижимали уши. По камням стелились белки, которые в Африке живут не на деревьях, а на земле, движениями они напоминали волну-частицу из квантовой физики: на миг замирали, потом мгновенным волнообразным движением перемещались и опять замирали.

Здоровенные ящерицы-вараны, присутствие которых в саванне всегда слышно по страшному треску сучьев, стояли на широко растопыренных лапах и поводили широкими головами из стороны в сторону. Вдруг на край площадки бесшумно скакнула дикая кошка, расцветкой напоминающая рысь, но размером поменьше. Мелкие звери отодвинулись от нее, сколько возможно, но не убежали, а кошка, сколько можно, отодвинулась от Андрея. Он вспомнил Киплинга, только здесь перемирие было не водяное, а огненное. Из тьмы деловито выполз приличных размеров удав, свернулся под стенкой плотной восьмеркой, положив голову в центр, и опять никто не убежал. Кто Андрею совсем не понравился, так это парочка тонких, черных, стремительных кобр, впрочем, они просвистели мимо и скрылись где-то под навалом глыб.

Пожар дошел до уровня скалы. Вокруг все оглушительно зашумело, затрещало, засвистело, шум был как от тысячекратно увеличенной горящей печки или от небольшого урагана. Полукруглый утес, на котором они все сидели, со стороны, наверное, напоминал кофеварку, поставленную на газ. Оранжевые огненные стены устрашающей величины с ревом поднялись с двух сторон над площадкой и почти сомкнулись над головой. Плоский оранжевый бестеневой свет залил убежище, ее обитатели, выжидая, вжались в камень. Несколько секунд становилось все жарче, горячее, безнадежнее, казалось, все они, джинсовые, меховые и чешуйчатые, сейчас вспыхнут. Но пищевая база огня была уже подорвана, стратегические запасы сухих стеблей и листьев улетели в темное небо, стена пламени стала разрушаться снизу, распадаясь на отдельные языки, взлетающие и исчезающие вверху. На площадке потемнело и все как будто зашевелилось. То ли это звери переводили дух после пережитого ужаса, то ли это был эффект мерцающих отблесков огненного фронта, который снова сомкнулся выше утеса и теперь удалялся от них, поднимаясь выше по склону. Отовсюду поднимались струйки дыма, остро пахло свежей гарью.

Живые существа на площадке медленно приходили в себя. Деваться все равно было некуда – кругом лежал горячий пепел, дымились недогоревшие стволы, во тьме скрывались ямы-ловушки, полные горячих углей. Но и находиться вместе с хищниками их жертвам было невыносимо, да еще в присутствии общего злейшего врага. Первыми не выдержали нервные зайцы. Они скакали по площадке, запрыгивали на камни, осматривались, и – раз – упрыгнули во тьму. Мало-помалу разбежались и расползлись все, и Андрей снова остался один. Похоже, он слегка вздремнул. Когда проснулся, вокруг уже светало. Солнце вставало за спиной, оставляя обрыв в тени и освещая дальний край равнины. Дым почти рассеялся. Он задумался. Наверное, реальная опасность миновала, можно было вернуться на участок, но почему-то очень не хотелось. Проще было перейти плато, спуститься на другую дорогу, сесть на автобус и уехать в столицу, где обратиться в полицию и в посольство. Убедительных аргументов в плотно набитой кожаной сумочке было достаточно. Для восстановления статуса имеет смысл вернуться на участок в сопровождения официального лица. И, конечно, не следует бросать работу. Было бы неправильно стать человеком, который убежал.

Он встал и начал подниматься вверх по склону, шагая с камня на камень, стараясь не наступать на кучи угольков, используя расселины в каменном обрыве. Все необходимое для двух-трехдневного перехода в обход людоедских деревень у него было. Он поднялся на плато, отошел от края, посмотрел карту и спокойно зашагал в нужном направлении по ступенчатым каменным уступам.

Все было в порядке.

Волноваться было совершенно не о чем.