Всех помню…

Михаил Скороходов. РОДСТВО. Рассказ.

Ехали в отпуск в Москву командир роты старший лейтенант Селезнев и замкомвзвода, деловой и напористый сержант Прямков. Селезнев — в очередной. Прямков — в краткосрочный. Ехали в одном вагоне. И, конечно, не обошлось у них без общих разговоров. И больше — о службе. Например, об учениях, на которых отличилась рота, недавно принятая Селезневым. И старший лейтенант высказался в том смысле, что сам факт предоставления ему без всякой заминки отпуска, безусловно, связан с успехами роты, зависел от солдат и от вас, мол, Прямков: не подвели в трудных условиях учений, действовали умно, сноровисто.

Прямкову было приятно это слышать и захотелось ответить, что он впредь будет делать еще больше хорошего, чтобы роту отмечали высокими оценками, а старшего лейтенанта почаще отличали по службе, Потом, глядишь, назначат и на батальон. Хотя к тому времени он, сержант Прямков, наверное, уйдет в запас и возвратится на завод в свой горячий цех — работать подручным сталевара, но ведь можно переписываться, и ему станет радостно, когда узнает, что бывший его командир роты командует батальоном.

Что-то неизъяснимо влекло Прямкова к старшему лейтенанту. Сержант попытался ответить ему откровением на откровение, четче выразить свои ощущения, но в голове у него ничего толкового не сложилось, и он только спросил, какая будет следующая остановка и не потребуется ли старшему лейтенанту чего-нибудь купить в станционном буфете — мигом сбегает. Селезнев ответил, что ему и самому приятно поразмяться. И поездное время опять потекло в замечаниях о чем-нибудь вдруг мелькнувшем за вагонным окном, в досужих мнениях о пассажирах, в рассказах о всяких случаях.

Так они доехали до Москвы, на платформе обменялись адресами, затем спустились в метро. Но тут оказалось, что ехать им в разные стороны и по разным радиусам. Они постояли еще и поговорили. На прощание старший лейтенант склонился к уху Прямкова и, словно задыхаясь, сказал:

— Вот приехал, а не уверен… Она — стюардесса, с виду фасонистая такая, кинокартинная.

— Да-а… это, конечно… — озадаченно и понимающе ответил Прямков, сдвинул фуражку на затылок и обнажил лоб в мелких родинках.

— Вот и гадаю: получится ли что у меня? — командир роты уставился на родинки Прямкова, будто впервые их видел. — Поедет со мной, а? Ведь какая у нее сейчас работа… Объявит фамилии экипажа, перечислит заслуги командира корабля, сообщит высоту и продолжительность полета и пожелает счастливого пути…

— Минеральную водичку с конфетами разнесет на подносике, — добавил Прямков. — А давно знакомы?

— Детдомовские с ней.

— Все будет хорошо, товарищ старший лейтенант, — помедлив для весомости, заключил Прямков и подумал, что уж он бы ничего не пожалел, чтобы помочь командиру. Но вот так подробность: старший лейтенант и его стюардесса — из детдома, как и он, Прямков. И сержант собрался было сообщить Селезневу о таком интересном совпадении, но толпа отнесла их к эскалатору, а там у старшего лейтенанта отказал замок на чемодане — пришлось тут те на ходу им заняться и кое-что уплотнить в чемодане. Плохо умещалась бутылка с лекарственными красными ягодами в собственном соку. Он опять удивился совпадению — сам везет такие; местные жители говорили ему, что они хороши от повышенного давления и привезти такой подарок из лесного края будет нелишним, найдется им применение.

Сейчас он доедет до станции метро «Пролетарская», позвонит Анастасии Ивановне и спросит, когда можно ей занести. Она писала ему, что работает в заводском музее, что там у нее много интересных экспонатов и старинных документов. Что ж, заведовать таким музеем почетно и как раз по возрасту для Анастасии Ивановны. Прежде чем стать директором детдома, в котором Прямков рос и учился, она долго работала на заводе у станка. Потом была директором профтехучилища, которое он кончал. Затем трудилась в кадрах завода и «распределяла» Прямкова.

«Ах ты, мои дорогой. Ну спасибо, попринимаю. Значит, по столовой ложке перед едой?.. И кто ж тебя надоумил-то? Ведь все вы там в армии богатыри, кто мог тебя надоумить ягоды привезти?» — спросит она и потянется погладить его по голове, как гладила в детдоме и профучилище. А последний раз, в отделе кадров, он застеснялся и не дался.

В метро было прохладно. Вот все ярче и ярче зарумянились изразцы уходящей в черную прорву тоннеля стены, будто там далеко-далеко встало солнце и бросило первый луч. Потянуло ветерком, предвестником приближающегося поезда. Легонько качнулась люстра. И этот отсвет из тоннеля, это еле заметное покачивание люстры разбудили в Прямкове воспоминание о том, как он до армии по утрам ездил на работу.

В вагоне метро он полюбовался собой в дверном стекле, чуть повыше надписи «не прислоняться», нашел, что значки на кителе смотрятся значительно, и подумал, не сойти ли ему сейчас заодно на «Площади Ногина», чтобы заглянуть в гостиницу «Россия» и передать привет метрдотелю, отцу прапорщика. И сошел. Однако быстро обернуться не удалось. Отказаться сесть за столик было невозможно. Отец прапорщика оказался фронтовиком, вспоминал войну, рассказывал, что преподает теперь в гостиничном техникуме хорошие манеры будущим официантам и сервирует столы для представителей разных зарубежных фирм.

В «России» Прямков пробыл часа полтора и оттуда по телефону разыскал Анастасию Ивановну, договорился тотчас приехать к ней в музей. Но по дороге возле завода то и дело ему встречались знакомые, останавливали, интересовались, совсем ли он прибыл или в отпуске, делились заводскими новостями.

Музей помещался в старом, дореволюционной постройки зданьице, видавшем на своем веку и первый завком девятьсот семнадцатого, и столовку тридцатых годов, и поликлинику предвоенных лет… И это соответствовало теперешнему его назначению.

Прямков вошел и в полусумраке от приспущенных штор увидел стенды с документами, брошюрами, плакатами, листовками, протоколами заседаний, пожелтевшими от времени фотоснимками и какими-то бумагами, приметными резолюциями наискосок. Вдоль стены лежали черпак сталевара, лом, совковая лопата, клещи прокатчика, а над ними висели прожженная брезентовая роба и синие защитные очки. Рядом стояли коричневого тона скульптуры из гипса. Сталевара художник изобразил в момент, когда, должно быть, из пробитой летки брызжет расплавленная сталь, и наметанным взглядом мастер определяет степень ее готовности, но сталь слепит, жжет лицо, и он глядит на нее из-под рукавицы. Это было так знакомо, так близко Прямкову. Со стен на него смотрели портреты рабочих нескольких поколений, в картузах и с усами — люди времен революции; в кепках с большими козырьками — металлурги первых пятилеток; в касках — это наше время.

Прямков остановился возле берданки с пресненских баррикад девятьсот пятого года и вгляделся в фотографию ее хозяина — усача в картузе. Задержался у красного полотнища с призывом «Вся власть Советам!», наклонился над ржавым наганом с рассыпанными вокруг него позеленевшими патронами и прочел мандат бойца чоновского отряда. Потом двинулся дальше, к разделу «Великая Отечественная война», к лежащей там под витринным стеклом пилотке, чьим-то письмам с фронта и чьим-то — с завода на фронт, внимательно рассмотрел снимок ремонта в цехе танка, и вдруг его взгляд упал на офицерскую фуражку, совсем новенькую, современную, неожиданную здесь, среди экспонатов и реликвий.

«Откуда бы ей взяться?!» — удивился он и подержал фуражку в руках. Она пахла одеколоном.

Пора было дать о себе знать.

— Анастасия Ивановна, где вы? Здравствуйте! — крикнул Прямков и вынул из своего чемоданчика бутылку с ягодами.

— Я тут. Тут я, — откликнулся голос, и Анастасия Ивановна вышла из боковой комнаты с бутылкой таких же ягод. — Саня! Здравствуй, золотко! — бросилась она навстречу, обняла, сухонькая и, как воробушек, легкая. — А ведь не ты один приехал. Лешенька, — позвала она кого-то.

Трудно было поверить глазам. Из комнаты выходил командир роты Селезнев.

— Прямков? Здесь? Как?

— Как и ты, Леша. Он тоже мой, детдомовский. Годов пяток вас разделяло. Ну да, пяток, — подумала и подсчитала Анастасия Ивановна.

— Да ведь мы же вместе служим! — воскликнул Селезнев. — Да и ехали вместе!

— И не знали?.. Бат-тюшки! — всплеснула она руками. — Вот уж нехорошо, вот непростительно!

— Да-а… дела… Из одного детдома, а не знали.

— Ай-яй-яй, — закачала головой Анастасия Ивановна, разглядывая их. — А молодцы-то какие собой, вот уж действительно! Статные, подтянутые, красивые. Как из нашей подшефной части — при знамени стояли в клубе на торжественном заседании в День Победы. Ты, Лешенька, по всему видать, командир над Сашей. Уж не очень строжись и генералам не давай его в обиду, приглядывай за ним — он у тебя, как братишка младшенький. — И она погладила на Прямкове погон.

— Ну что вы, Анастасия Ивановна! — смутился он, одернул китель, всем своим видом показывая, что забота излишняя.

— Нет, нет, будьте там у своих ракет и танков поплотней плечом к плечу, другим пример подавайте, как ваши деды, родители, — повела она глазами на стенды.

— Мы уж и так, — придя в себя от неожиданности встречи, улыбнулся Селезнев. — Как мы на последних-то учениях, Саша!.. Расскажем Анастасии Ивановне?

— Будьте, как братья, — продолжала Анастасия Ивановна. — Вот погодите, что я вам сейчас покажу…

Она стала рыться в папках на стульях и подоконнике, приговаривая: «Да куда же это у меня подевалось, куда подевалось?! Повремените, ребятки, сейчас найду, вчера в руках держала, а куда положила, куда сунула, не помню… Столярка с витриной тянет, а то бы давно под стеклом лежало. Ага, вот!».

— А что это, Анастасия Ивановна? — поинтересовался Селезнев.

— Это старая фотография, видишь? Это в ответ на мою просьбу по заводскому радио: у кого что сохранилось ценного от старых времен — принесите! Да я не только по радио просила. На днях за угол в макулатурный пункт бегала. Говорю: может, попадется что про завод — отложите, не отправляйте. Ну, не знаю, что там будет, пока нет ничего. А эту старую фотографию паренек мне принес. Сняты два красноармейца. Один в летах, другой молодой, усишки только-только пробиваются. Поверни-ка, прочти на обороте.

— «Дорогому дяде Косте от любящего племянника по случаю того, как мы снялись перед отправкой на деникинский фронт. От Васи Прямкова», — прочитал вслух Селезнев и посмотрел округленными глазами на сержанта.

— А вот и не гляди так, Лешенька. Василий Прямков — дед Сашин. А Карпухин Константин Иванович…

— Он похож на того, что вон на той карточке над берданкой, — сказал Прямков.

— Правильно, Саша, он и есть. А ты, Леша, не кругли глаза, а скажи-ка мне лучше, как у тебя дела с Ниной Карпухиной. Я еще в детдоме подмечала… Пора, чего ждешь? А тому Карпухину на фото она правнучкой доводится. Установила. Так бы и ни к чему это, да Нина моя детдомовская воспитанница. И потому забегает ко мне наша стюардесса. Вот была на днях, сказала: улетает… А теперь, может, уж прилетела.

— Это что же получается?.. — начал было Прямков.

— Н-да. Вот так музей, вот так Анастасия Ивановна! — вырвалось и у Селезнева.

— А то получается: поженится Леша на Нине и породнится с Сашей Прямковым. Факт же кровного родства Нины и Саши не одна фотография подтверждает. Кому не известно, что обличив через поколения передается? И как это ты не заметил, Леша? У Саши и Нины на лбу в подволосничках родинки. Так-то, дорогие мои ребятки… Все-таки до многого еще у меня в музее руки не доходят, а то бы не такое раскопала, что загсам не под силу. И справки бы выдавала… А как я тебя поджидала, Саша, как ждала! Думаю, приедет, и объявлю ему, кто такой был у него дед. И что дед этот с Константином Ивановичем Карпухиным, пресненским дружинником, родня. Вот какая у вас с Ниной славная родословная! Ей я уже твой воинский адрес дала. Она тебе не написала? Ну, не успела. Иль написала, а письмо тебя не застало: в отпуск уехал.

С того дня на заводе все узнали, какой случай произошел с сержантом Прямковым и командиром роты старшим лейтенантом Селезневым, и теперь у Анастасии Ивановны не было отбоя от предложений принять какую-нибудь реликвию на пополнение экспонатов.

Да, не думал Прямков, что отпуск окажется таким необычным и что к нему, детдомовцу, протянется живая ниточка от дружинников пресненских баррикад и бойцов гражданской войны.

…Молодожены Алексей и Нина уже обжились в военном городке, обзавелись всем необходимым для своей квартирка, и Прямков нет-нет да и заглянет к ним. Но в полку пока не знают о той истории, случившейся в отпуске. Старший лейтенант все порывается рассказать о ней командиру, но ведь ни с того ни с сего разговор не заведешь. Да и дела, все дела без конца и края. Всему причиной занятость, нужен случай.

Виктор Федотов. БОЙ МЕСТНОГО ЗНАЧЕНИЯ. Рассказ.

Глухой раскатистый гул шторма долетал из-за скалистых берегов и сюда, на причал, возле которого стоял туристский автобус. Напористый ветер гнал с моря гривастые волны, и было видно, как они пенились, клокотали в узкой горловине бухты Шел несильный затяжной дождь, небо наглухо затянуло, будто надвигались сумерки, и на фоне их курортный городок казался еще белее — светлый, сочный мазок художника на монотонно-сером полотне.

Из автобуса никто не решался выходить.

«Неужели здесь? — рассеянно глядя по сторонам, пытаясь отыскать хоть какие-то приметы, подумал Сергеев. — Но ведь ни этих курортных корпусов, ни причала тогда и в помине не было…» Он почти не слышал, что говорит советским туристам симпатичная девушка-экскурсовод, сидящая в кресле рядом с водителем, только слышал ее неторопливый голос с мягким акцентом и все смотрел на раскинувшийся по склону маленький городок, ничего не узнавая и еще больше от этого волнуясь. Но эту-то горловину, этот узкий проход в бухту он, капитан 2 ранга запаса Сергеев, сразу узнал.

А экскурсовод, извинившись за «негостеприимность погоды», между тем говорила в маленький микрофончик, указывая на бухту:

— Вот здесь во время войны советские моряки высадили десант и освободили от фашистских захватчиков этот маленький курортный городок.

Туристы притихли, с молчаливым любопытством разглядывая бухту.

— Они, что же, прямо на эту пристань и высаживались? — спросила пожилая женщина в очках. В голосе ее слышалось тревожное недоверие.

— Да, прямо здесь, — подтвердила переводчица. — В этом самом месте.

Сергеев усмехнулся, накинул плащ, попросил водителя открыть дверь и вышел из автобуса. Он стоял на причале и смотрел туда, в узкий проход, где кипели, сшибаясь, волны, и тот далекий день на рассвете вроде бы стал оживать, приближаться к нему.

— Садитесь же! — крикнула девушка, распахнув дверцу. — Вы насквозь промокнете.

Он улыбнулся ей, подойдя, и ему вдруг стало обидно, что она почти ничего не рассказала туристам о десанте. Он хотел объяснить, что никакого причала тут не было и они прыгали тогда в воду — катера не могли подойти близко из-за осадки. Но, глядя в ее чистые, полудетские, еще по-настоящему не тронутые жизнью глаза, он сообразил вдруг, что она родилась много позже войны…

— Садитесь же, вы простудитесь, — нетерпеливо сказала девушка, скользнув озабоченным взглядом по его повлажневшим седым волосам.

— Вы поезжайте, я приду позже, — он глянул на руководителя делегации, и тот понимающе кивнул…

Сергеев зашел в тихое полупустое кафе, заказал крепкий кофе. Пока усатый смуглый буфетчик нацеживал в чашечку ароматный напиток, Сергеев спросил его, почти не надеясь, что тот понимает по-русски:

— Вы давно живете в этом городе?

Но буфетчик, к немалому удивлению Сергеева, довольно бойко, — видно, советские туристы были в этом городке нередкими гостями — объяснил, что живет здесь целых двенадцать лет. Он был словоохотлив, явно обрадовался случаю поболтать с заезжим русским туристом и даже рассказал, что две его дочурки-школьницы с удовольствием изучают русский — они называют его «советским».

— Скажите, а что было на месте этой улицы до того, как здесь поставили эти высокие дома?

— Тоже улица. И тоже были дома, только… ниже ростом. Гулливеры и лилипуты! — Буфетчик раскатисто засмеялся.

— Кажется, бот здесь, напротив, стоял двухэтажный старый особняк с башенкой, — сказал Сергеев не совсем уверенно. — Не помните?

— Вы ошибаетесь, он стоял на месте вон той гостиницы.

— А вы что, бывали здесь?

— Очень давно… Кофе у вас превосходный.

Сергеев расплатился и, отойдя, сел за столик возле окна, откуда было хорошо видно здание гостиницы.

Отдаленные раскаты шторма приглушенно докатывались сюда, и опять этот гул напомнил Сергееву орудийный грохот, и ему почудилось, что вот сейчас он увидит врывающиеся в бухту катера с десантниками и вода в узком проходе забурлит от взрывов.

Он, командир взвода морских пехотинцев лейтенант Сергеев, не знал в ту ночь, кто сумел развести боны при входе в бухту — наши ли разведчики, местные ли патриоты. Но он знал, сколь сложно выполнить такую работу, и потому мысленно поблагодарил этих неизвестных людей и порадовался за них. Катера без ходовых огней скользили по тихой воде прохода, стиснутого темными скалистыми берегами. Фашисты, к счастью, хватились слишком поздно, когда была уже наполовину пройдена горловина. И вот, разрывая ночную тишь, мощно взревели моторы, и катера рванулись на полных оборотах вперед, С берега, пронзая предрассветную темь, кинжально хлестнули навстречу прожекторы, плотно ударили орудия. А катера врывались в бухту, и в ней стоял сущий ад — вода кипела от взрывов, слепили, судорожно метались над поверхностью щупальца прожекторов, прочерчивали темноту колючие трассы пулеметных очередей.

Катер, на котором шел взвод, вырвался вперед, но внезапно резко сбавил обороты, даже дал задний ход, и Сергеев почувствовал, как проскребло килем по грунту. Возле борта ухнул снаряд, катер круто завалило, и командир рявкнул с ходового мостика в мегафон:

— Давай, ребята, а то накроет! Глубина полтора метра!

— Поше-ел! — Сергеев вскинул над головой автомат и первым прыгнул с бака. Следом посыпались десантники.

Они и на берег вырвались первыми, но дальше идти было опасно — впереди полыхнул взрыв, раздался чей-то отчаянный крик. Сергеев понял: местность заминирована. Оглянулся назад и обомлел: десантники, выбравшись на берег, лавиной бежали следом. «Берег заминирован, другого прохода нет! — обожгла мысль. — Вся рота может погибнуть. И здесь оставаться нельзя, сметут огнем. Что же делать?».

Сергеев хотел уж было крикнуть: «Ложись!», хотя понимал, что тогда атака захлебнется, но в это мгновение при вспышке ракеты увидел едва приметную тропинку. «Значит, по ней ходят?..» Но он знал, что и в этом случае риск слишком велик и надо попытаться исключить его хотя бы для других…

— Берег заминирован! — крикнул он, обернувшись. — За мной, по тропинке! Ни шагу в сторону! — И бросился вперед, резким рывком уходя от товарищей: если он подорвется, они поймут, в чем дело. Десантники, теперь уже цепочкой, бежали следом за ним. Словно обнаженное, часто и больно колотилось сердце: только бы миновать эту страшно длинную тропинку, только бы она не подвела!

Из темноты навстречу хлестнуло пулеметной очередью.

— Ложись!

Сергеев увидел: сбоку, невдалеке, из-за угла разворачивается грузовик, из кузова на обе стороны выпрыгивают солдаты. Метнул гранату, приподнявшись на локте. Жарко дохнуло взрывом. Темные силуэты заметались впереди под автоматным огнем.

— Даешь, ребята! Полу-у-у-ндра-а!..

Когда рассвело, местечко было почти полностью очищено, лишь небольшие группы гитлеровцев, отстреливаясь, пытались отойти к северной части, чтобы потом скрыться в горах. Часам к десяти все было копчено. Наступила тишина, и пришла пора хоронить погибших — во взводе у Сергеева их оказалось четверо. Двое были ранены.

Узкой горбатой улочкой спускался Сергеев к бухте после похорон товарищей. Тяжело было на сердце, тесно. Следом, поотстав, молча и печально шли десантники. И такое ясное, такое мирное солнце стояло в чистом утреннем небе, что, ощущая его ласку на лице, глядя на голубеющий тихий простор моря вдали, не верилось, что каких-нибудь два-три часа назад вот на этой самой улочке шел бой, гибли люди, и они уже никогда не увидят этого солнца, моря…

Сергеев проходил мимо старого двухэтажного особняка с небольшой башенкой, когда из дома напротив ударил автомат. Пригнувшись, успев выпустить в ответ короткую очередь, Сергеев высадил плечом дверь особняка, взлетел по лестнице наверх, выбрался на крышу. И сразу заметил: в доме напротив, в чердачном окне, двое фашистов устанавливают пулемет…

Улочка была неширокой, метров двадцать, и Сергеев, припав к нагретым на солнце кирпичам башенки, размахнулся и швырнул гранату. Она взорвалась на крыше, но правее цели, пулемет захлебнулся было и заговорил вновь. Внизу, на улице, били из автоматов, звенели, расшибаясь о булыжник, выбитые стекла. Сергеев выругался от злости, хорошо видя пригнувшихся за пулеметом врагов, бледную, жалящую струйку огня. Он изловчился, метнул другую гранату. Однако взрыва не услышал, как не увидел и того, что из чердачного окна полетели обломки досок, повалили клубы дыма и пыли…

Лишь позже, когда ребята уже принесли его на катер, Сергеев, ненадолго придя в сознание, узнал от дивизионного медика, что получил две немецкие пули в правую сторону груди…

…Шторм в море не утихал, бушевал за скалистыми берегами, но отдаленное его рокотание докатывалось и сюда, в полупустое кафе. Сергеев курил и все смотрел на белое здание гостиницы, на месте которого стоял когда-то двухэтажный старый особняк с башенкой… Он поднялся, поблагодарил веселого буфетчика, пожелал, чтобы его дочурки еще успешнее занимались «советским» языком, и вышел на улицу…

Забывшись, Сергеев опять вернулся на причал, хотя надо было идти в гостиницу. Он понимал: об их небольшом десанте мало кто мог знать или слышать, а теперь, за давностью лет, и вовсе никто, наверное, кроме самих участников, не помнит — не Сталинградская же битва на самом деле, не Курская дуга… Но Сергеев подумал, что надо будет, как придет в гостиницу, непременно рассказать этой милой юной особе о том, как здесь все тогда было. Что ж, что не великая битва, а всего лишь бой местного значения? Из таких боев, считай, чуть не вся война складывалась. Пускай знает: ведь ей еще сопровождать в автобусных поездках тысячи и тысячи туристов из разных стран…

Алексей Котенев. НОХУР. Рассказ.

Над степью повисла ночная тьма. Заволокло чернотой покатые отроги Большого Хингана, потемнели травы и деревья, и, словно глаза дракона, проглянули сквозь ракитовый куст багровые угольки походной кухни.

У кухни галдели солдаты, звенели котелки — начался ужин. Лейтенант Маюров вспомнил, что у него с утра ничего не было во рту, хотел было завернуть к кухне, но тут же услышал свою фамилию — подбежал посыльный и сказал, что вызывают в штаб дивизиона.

Командир дивизиона, худощавый длиннорукий капитан, сидел, согнувшись, на разостланной плащ-палатке и, высвечивая карманным фонариком нижний угол топографической карты, о чем-то сосредоточенно думал.

— Худые вести получены с правого фланга, — озабоченно заговорил он, мельком глянув на офицеров. — Монгольский эскадрон попал в беду — оторвался от своего полка, ушел далеко в степь и напоролся на засаду. Японцы обложили его, ждут, видно, утра…

— Что за эскадрон? — вырвалось у Маюрова. — Не Жамбалына?

— Возможно, — неопределенно ответил капитан.

Маюров поежился от ночной прохлады. Вспомнились и молчаливый, ласковоглазый Жамбалын, и его младший брат Дамдиндорж, командир взвода в том же эскадроне. Вспомнилось, как они знакомились. Веселый белозубый Дамдиндорж, назвав свое имя, с улыбкой сказал по-русски:

— Все равно не выговоришь, зови меня просто нохур. Это значит — товарищ, друг.

Дамдиндорж говорил охотно, словно радуясь своему довольно чистому русскому произношению. Оказалось, они с братом родом из Баян-Улэгэйского аймака, куда выходит наш Чуйский тракт. Маюров сказал, что до войны жил в Бийске — на другом конце тракта, и Дамдиндорж радостно воскликнул:

— Так мы же соседи! Шестьсот километров — не расстояние. Приезжай после войны к нам в Улэгэй пить чай…

Вспомнив сейчас об этом приглашении, Маюров тревожно подумал: «Можно и не дожить до чая».

Монгольская часть стояла у границы, в двух километрах от советского артполка, и артиллеристы иногда ходили к цирикам в гости, сами приглашали их к себе то в кино, то на спортивные состязания. Маюров был чемпионом гарнизона по штыковому бою, и Дамдиндоржу захотелось помериться с ним силой и ловкостью. Но на очередных состязаниях скрестить штыки им не удалось. В тот день Маюров получил весть о гибели под Витебском отца. Дамдиндорж воспринял ее как личное горе, не отходил от своего русского друга ни на шаг, был непривычно молчалив.

…Командир дивизиона пригласил офицеров сесть, осветил фонариком все тот же нижний угол карты, и Маюров различил начертание позиций окруженного эскадрона. Задача предстояла вроде бы простая: обеспечить огнем батарей прорыв окруженных. Но это лишь кажется, что она простая. Цели неизвестны, о расположении окруженного монгольского эскадрона известно лишь приблизительно. Нужен хороший наблюдательный пункт для корректирования огня…

В луче карманного фонаря на карте пестрело множество высот и высоток, но годилась, пожалуй, лишь особо стоящая высота Круглая. Однако в полку не знали, кем занята Круглая — своими или противником.

— Придется рискнуть, — сказал командир вставая. — Иного выхода не вижу. Без Круглой не обойтись.

Маюров тоже вскочил, снизу вверх посмотрел в лицо высокому капитану, помолчал и отчетливо произнес:

— Если надо, значит — надо.

Он был в пути уже через несколько минут. Стало еще темнее. Небо усыпали яркие звезды. На севере над степью висел отчетливый ковш Большой Медведицы, выше мерцала Полярная звезда — идти надо в противоположную сторону, на юг.

Чем дальше уходили от своего дивизиона, миновав посты охранения, тем ниже пригибались к земле, вслушиваясь в каждый ночной шорох. Впереди — ефрейтор Кустов, разведчик. Кустов шел неровно — то ускорял шаг, то еле двигался, а то и вовсе останавливался, припадал к сухой траве, долго всматривался в темноту. Сразу за лейтенантом катился ноликом «снайпер эфира» — маленький, верткий радист Абашкин с рацией за спиной. Этот непоседливый, беспокойный солдат был до самозабвения влюблен в свою походную радиостанцию, никогда, даже на отдыхе, не расставался с нею, очищал от каждой пылинки и берег пуще глаза. Батарейцы добродушно называли его однолюбом. Кустов шутя говорил, что Абашкин на фронте семейственность разводит, повенчавшись с рацией.

Лейтенант Маюров шел осторожно, неподвластная ему тревога все глубже проникала в душу. Временами он был уверен в том, что высота Круглая занята самураями и трагедии не миновать. Противник, конечно же, попытается взять их живыми — ему нужны «языки». Все что угодно — только не это! С ним опытные бойцы, они не дадутся в руки живыми. Эта мысль успокаивала, а тревога за судьбу монгольского эскадрона толкала вперед, заставляла спешить. До рассвета надо выбрать хороший НП. Иначе… Воображение мгновенно нарисовало огненный смерч минных взрывов, перекрещенные трассы вражеских пулеметных очередей, окровавленное лицо Дамдиндоржа…

Высота оказалась никем не занятой, они забрались на нее перед рассветом. На скате вырыли глубокий окоп с местом для укрытия рации, установили стереотрубу, наладили связь.

Светало. Маюров наконец различил в продолговатой низине серые шевелящиеся пятна, похожие на скопления японской пехоты. С востока по долине ползли какие-то точки. Может быть, артиллерия? Вот точки стали расползаться, и опытным глазом артиллериста Маюров определил, что орудия врага занимают огневые позиции, чтобы начать — почти в упор — расстреливать эскадрон. Пехота довершит разгром…

— Связь?.. — сдерживая дрожь голоса, потребовал Маюров.

Абашкин быстро установил радиосвязь с командным пунктом.

— Принимайте команду, принимайте команду, — повторил он и выжидающе смолк.

Не отрываясь от стереотрубы, Маюров передал целеуказание… В мутном небе прошелестел снаряд и гулко разорвался на гребне, левее долины. Между предполагаемыми позициями эскадрона и серыми пятнами взметнулся вверх черный фонтан земли и дыма.

— Правее ноль-ноль-пять. Прицел сто двадцать, — срывающимся голосом внес поправку Маюров, видя в стереотрубу, как расползаются в стороны серые пятна и исчезают в складках местности, как суетливо задвигались артиллерийские запряжки.

Батарейная очередь накрыла цель. Вместе с комьями земли в воздух взметнулись обломки, повалил черный дым.

— Четыре снаряда, беглым!.. — звонко крикнул лейтенант, отчаянно радуясь точности своего глазомера и мощи огня родной батареи. Лишь теперь он отер ладонью мокрый лоб.

Долину стало заволакивать бурым дымом. В нем копошились люди, артиллерийские запряжки. На бугор вынеслись перепуганные лошади и помчались на восток. В дыму и пыли вспыхнул слепящий взрыв — видно, сдетонировали вражеские снаряды. Маюров глянул в центр всхолмленной долины, где, по его предположению, окопались монгольские цирики, яростно крикнул:

— Держись, Дамдиндорж, держись, нохур!..

Абашкин горбился над своей рацией, ничего не видя и не слыша, кроме нее. Кустов переползал от восточного склона высоты к западному: он следил за врагом. Маюров подавал все новые и новые команды, жадно наблюдая в стереотрубу за разрывами снарядов. Вдали показалась колонна автомашин. Маюров начал рассчитывать поправку, чтобы перенести огонь туда. Неожиданно к нему подполз Кустов, тревожно крикнул:

— Нас окружают!..

Лейтенант высунулся из окопа, оглядел восточный склон и заметил у подножия неприятельских солдат. Они спешили с винтовками наперевес к вершине высоты. Маюров этого ждал. Противник должен был догадаться, что поблизости находится корректировщик, и попытаться уничтожить его. Только лейтенант не предполагал, что обнаружат их так рано. Или самураи обшаривают сразу все подозрительные высоты?..

— Задержите их! — крикнул он Кустову и кинулся к стереотрубе: вражеские артиллеристы вышли из-под огня, и надо было передать на огневые позиции поправку. Он подал команду и не услышал голоса радиста. Обернувшись, увидел испуганное лицо Абашкина.

— Рация забарахлила, — пролепетал тот растерянно.

— Что?! — вскинулся Маюров. — Да ты понимаешь?..

Абашкин, не поднимая больше головы, торопливо копался в рации. Сзади трещал автомат Кустова. Лейтенант метнулся к радисту. И вдруг:

— Работает! Работает!.. Есть связь!

Маюров передал в дивизион новую команду, кинулся к стереотрубе, чтобы проследить разрывы снарядов, и опять услышал хриплый голос Кустова:

— Они совсем близко… У меня кончились патроны. Дайте ваш автомат.

Схватив автомат, ефрейтор выполз на бруствер, послал две короткие очереди и тут же бросился к западному склону: там, за низкорослыми кустами шиповника, промелькнула японская каскетка. Значит, враг появился и с другой стороны… Разведчик лежа, отвалясь на бок, метнул вниз гранату. Вверх полетели комья земли, иссеченные прутья кустарника. Снизу захлопали винтовочные выстрелы, враг, видно, залег.

Теперь Кустов бросился к восточному склону. Приподнявшись, он тут же и присел, вобрав голову в плечи. И по этому движению его лейтенант, передававший целеуказания, догадался, что враг рядом.

Одна за другой вниз полетели гранаты, внизу опять захлопали винтовочные выстрелы, потом донесся злой голос:

— Росскэ, сдаваисса!

После короткой паузы — совсем близкий топот ног… Кустов бил длинными очередями, и цепь врагов отпрянула от вершины.

— Абашкин, патроны!.. — ефрейтор кинулся к радисту, видно, за автоматом и упал, настигнутый нулей. «Конец», — с холодным отчаянием подумал Маюров и тут же яростно швырнул гранату в атакующую цепь, потом, вырвав автомат у Абашкина, стал стрелять длинными очередями.

Они снова отбились, на одну минуту, чтобы оглядеться. В долине рвались снаряды — то в самом центре, то левее, возле высоты.

— Товарищ лейтенант! Требуют данных! — словно издалека донесся голос радиста.

Цепи противника подползали. Все ближе и ближе. Уже видны, словно деревянные, злые лица и ножи вороненых штыков.

— Передавай, Абашкин: окружен противником — огонь на меня! — крикнул Маюров и прыгнул в глубокий окоп.

Орудийный гром недолго сотрясал изрытое темя сопки. Потом стало тихо. Маюров открыл глаза, шевельнулся и почувствовал, как с затылка беззвучно осыпаются струйки земли. Придавленные руки и ноги не слушались, ныла спина. Попробовал пошевелить плечами — зашуршала земля, стало полегче. С огромным усилием выгнул спину, начал карабкаться вверх. Увидев наконец задымленную степь, прошептал:

— Жив… Пощадил бог войны. А вот Абашкин…

Да, не тронули лейтенанта снаряды своих батарей. Но уцелел от смертоносных осколков он не один. Из воронки неожиданно вынырнул засыпанный землей низкорослый японский офицер и бросился на лейтенанта… Контузия сильно ослабила Маюрова, но так уж бывает в трудные минуты: опасность вызвала в нем все оставшиеся силы. Он резко встал на колени и сильным ударом столкнул самурая в разбитый окоп. И тотчас снова увидел своего противника. Тот выбирался наверх с винтовкой в руках. Маюров, холодея, огляделся и с облегчением увидел поблизости японскую винтовку с погнутым стволом. Вскочил, выдернул ее из земли.

Начался штыковой бой, тот самый, в котором не бывает ничейного исхода.

Противник все время норовил зайти сбоку и столкнуть ослабевшего лейтенанта в развороченный окоп. От ярости он весь взмок. Черные с синеватым отливом волосы антрацитово блестели, руки заметно дрожали, глаза сверкали ненавистью. Несмотря на страшную усталость и контузию, Маюров успешно отбивал удары. Вот уж никак он не думал, что на этой войне ему, артиллерийскому офицеру, понадобится штык.

После неудач самурай начал выманивать противника на себя, к малоприметному бугорку. Едва ли он догадывался, что имеет дело с чемпионом гарнизона по штыковому бою. Быть может, что-то и понял в последний момент, когда лейтенант внезапным выпадом заставил его отпрыгнуть и споткнуться о бугорок…

Но недалеко от поверженного врага Маюров тоже свалился, подкошенный страшной слабостью…

Лишь через несколько минут, поборов тупую, ноющую боль в теле, он приподнялся на локтях, кинул взгляд на восточный склон сопки. У подножия ее по-прежнему копошились японцы. Опять идут. Но с этими ему уже не сладить…

Он уронил голову, полежал минуту бездумно и снова приподнялся, услышав сквозь гул стрельбы пронзительные крики врагов. Они бежали почему-то не к вершине, а от нее — прямо на восток. Ничего не понимая, Маюров растерянно глянул на юг: там что-то стремительно катилось по степи, в пыли и дыму непрерывно и остро сверкало.

— Цирики, — прошептал Маюров. — Нохур Дамдиндорж…

С саблями наголо в атаку летел монгольский эскадрон, разбрасывая остатки вражеской пехоты.

Маюров хотел улыбнуться, но лишь ткнулся головой в землю и потерял сознание.

В конце августа 45-го, когда на Востоке уже затихали бои, и газетах появилось сообщение о подвиге лейтенанта Маюрова и о награждении его орденом. Чуть позже в полк пришло письмо от монгольских друзей.

«…Поздравляем тебя, — писал Дамдиндорж. — Обязательно приезжай в Улэгэй пить чаи. Ты хороший нохур».

Михаил Скороходов. ВСЕХ ПОМНЮ… Рассказ.

Слесарь завода Иван Семенович Вишняков вернулся с фронта в самый разгар войны контуженным и мало что помнил. Даже про свою первую атаку, в которой его легко ранило, не говоря уж о каком-то санбате, откуда потом попал с пополнением в стрелковый полк. Номеров не помнил вовсе. И снарядом, миной или бомбой его оглушило, не помнил, сколько ни спрашивали — молчал и сердился. Хорошо, когда у человека все в памяти: и какой сержант командовал, и какой лейтенант — словно вчера расстались. Рассказывай, будто по готовому сюжету.

У Ивана Семеновича не было сюжетов. А может, не было их оттого, что фронтовых наград у него — ни одной. После войны уж наградили, как фронтовика. Жена Евдокия Егоровна жалела его, старалась не распалять вопросами о войне. Особенно в праздник Победы. Мужчины — ровесники Ивана Семеновича — в орденах и медалях, а у него одна, послевоенная. Хоть и радостным, а все же трудным бывал этот день для Вишняковых. Иван Семенович редко выходил из дома, смотрел по телевизору передачи — кино или концерт, потом салют, а уж потом облокачивался на стол, стискивал ладонями виски — о чем-то думал.

Перед девятым мая Егоровна привыкла заставать мужа дома по вечерам, а тут, за два дня до 30-летия Победы, пришла с дежурства — Ивана Семеновича нет. Он кончает работу рань: те, но нет его! Что такое? Огляделась, записка на столе: «Буду не скоро, ты не тревожься, жди» — и все.

Стала она ждать его к ужину: может, куда зашел на часок-другой? А уж смеркалось. В окно было видно, как на стреле башенного крана зажглась красная звездочка. В открытую форточку потянуло сырой прохладой с близкой реки. Минул час, второй, третий, наступила ночь. Егоровна все ждала, дремала, вздрагивала и порывалась бежать на завод, узнать: не случилось ли чего? Незаметно забрезжил рассвет. Тут Егоровна подумала: уж не обидела ли она чем Ивана Семеновича? И вспомнила, что вчера приходили из жэка просить его выступить с воспоминаниями о войне, и тут бы ей поддержать, ободрить его, а она возьми и скажи: «Да уж будет! Чего вспоминать-то контуженому? И не говорун».

«Что значит «не говорун»? И ты мне брось «контуженный»! На заводе работаю, там контуженных не держат», — вспылил Иван Семенович.

Ей бы смолчать — ведь и правда, тридцать лет в горячем цехе, и врачи не запрещают, а она возразила: «Не знают, скрыл контузию». Он и взвился: «Не ляпай! Контузия давно прошла, хорош контуженый — детей с тобой нарожал, один Витька чего стоит, майор!.. Ни одна жилка во мне не трясется. Было пропадание памяти, да все же домой вернулся, тебя вспомнил». И дальше такое обидное понес, такое обидное… А мог, мол, не вспомнить, отказаться: после вылечился бы — любая пошла бы за меня! Сейчас же, мол, чую в себе полное равновесие и ясность памяти.

Ей бы порадоваться, не спорить, телепередачу, которую он смотрел, не затрагивать: «Да что ты в ней находишь, не переключаешь на концерт, не даешь послушать «Стою на полустаночке…». Вот и напоперечничала!..

Ни свет ни заря Егоровна кинулась на завод, но там ничего не знали, кроме того, что взял на три дня отгул. Она в поликлинику забежала: уж не в профилакторий ли отправили? Знакомая гардеробщица сказала, что вчера под вечер видела Ивана Семеновича с рюкзаком и каким-то инструментом, а куда он спешил, не спросила. Егоровне стало плохо, к ней подозвали врача, та замерила давление, покачала головой, приказала не волноваться, а думать о хорошем и радостном. Но как ей было не волноваться? Может, исчезновение Ивана Семеновича совпало с полным прояснением у него памяти? А не опасно ли это, как обострение зрения у стариков накануне слепоты?

Дома она никаких следов возвращения Ивана Семеновича не обнаружила. В квартире было сиротливо. К вечеру в окне опять зажглась звездочка на башенном кране, и в открытую форточку снова потянуло сырой прохладой с близкой реки. Приходили из жэка — там заждались Ивана Семеновича — и очень удивились, что его нет. Приезжал кто-то с его работы из бывших фронтовиков. Долго гадал о причинах исчезновения и под конец высказался твердо, что отъезд связан с 30-летием Победы. Вероятно, Иван Семенович подался к однополчанину и застрял в гостях. Сослуживец держался мысли, что память у Ивана Семеновича действительно восстановилась до конца, но трубить об этом он счел преждевременным. Вот и поехал, чтобы проверить — так ли? «Ждите, Евдокия Егоровна, — явится. Раз оставил записку, нечего сильно волноваться».

В тревоге прошли у Егоровны два дня и кончался третий — самый праздник Победы. Три дня крепилась она, не отбивала телеграмму сыну Виктору, но не выдержала, пошла на почту. Едва обмакнула перо в чернила, как ей почудился голос Ивана Семеновича — «Погоди!» — и слов для телеграммы не нашлось, чернила на пере высохли, она положила ручку в желобок возле чернильницы и поняла, что муж вернулся.

Так и было. Открыв дверь, она споткнулась об измазанные глиной сапоги. На столике в прихожей лежали билеты — до станции Могилев и обратно. Зачем же так далеко?.. Ну, ладно, все хорошо, что хорошо кончается, приехал, приставать не буду, решила она, и заготовленные упреки — как его искала, как с захолонувшим сердцем ходила на почту отбивать телеграмму сыну — словно забылись.

— А за тобой из жэка приходили, — сказала, входя в комнату. — Обещал, а не пошел.

Иван Семенович сидел в углу за письменным столиком под зеленым абажуром, и, ожидавшая увидеть его заросшим, усталым, хмурым, она не поверила глазам: был он побрит и одет во все выходное. Какая-то торжественность молодила его лицо. И Егоровна спросила, куда это он нарядился на ночь глядя, иль мало ему было трех дней? Он лишь повел взглядом на столик. На нем, застланном скатертью, которую еще в девках вышила розами и стелила по праздникам, — да и то, если дома все было ладно. — лежало столько орденов и медалей, сколько она видела разве что у маршалов на портретах. Только вот блеск орденов был тусклый, как у старинного серебра, к которому давно не прикасались. Иван Семенович протирал их замшевым лоскутком для очков и раскладывал по какому-то порядку.

— Откуда это, Ваня?! — у Егоровны перехватило дыхание, и сердце, успокоенное возвращением Ивана Семеновича, вновь дало о себе знать.

Заметив, как побледнела жена, он ласково сказал, чтобы прилегла и успокоилась. Расскажет. А сейчас ему надо составить опись и согласно ей завтра сдать ордена и медали райвоенкому, а может, кому повыше — видно будет по обстоятельствам. Спросил, где портфелей, что внучке для школы куплен, он как раз удобный, в нем и отнесет.

— Ты, — сказал строже, — не мешай, опись — дело серьезное, ордена и медали располагаются по значению, степеням и номерам. Чтоб все было как следует. Ты спи и отдыхай, перенервничала. А я посижу, закончу и тоже лягу. Не чугунный… Сначала полный день место проискал… Потом сомневался: то ли оно, то ли не оно? Потом, учти, копал-то, откапывал один. А грунт тяжелый, глинистый. Уж и не знаю, сколько кубов выбросил. Бревна от блиндажа выворачивал, наломался, пока добрался до орденов…

Егоровна согласно кивала — пусть пишет. Она еще успеет наслушаться подробностей. Главное — память вернулась.

Вот случай так случай! Тридцать с лишком молчала память, а сказалась. С этим вопросом обязательно надо к специалисту, как докторша советовала. А может, профессору написать, который по телевидению рассказывает об удивительных вещах, не всегда еще объяснимых, или, наоборот, таких, которые только кажутся необъяснимыми, а раскрываются просто. Что-то такое и случилось с Иваном Семеновичем — вспомнил, где его контузило, и еще, наверное, много чего вспомнил.

Она спокойно лежала на кровати и сквозь прищур век следила, как он рассортировал ордена и медали, составил опись и, вынув из шкафа чистые льняные салфетки, завернул в них каждую кучку по отдельности. Лишь по нескольку наград из каждой оставил перед собой, брал в руки в какой-то одному ему известной очередности, разглядывал в раздумчивости и осторожно клал на место.

— Посмертно, — едва слышно произнес он.

— Что? — вздрогнув, переспросила шепотом Егоровна.

Молчание Ивана Семеновича, неподвижная тень его на стене придали произнесенным словам странную, таинственную тревожность. Иван Семенович промолчал, старательно что-то вывел на листке из ученической тетради и выпрямился.

— Пискунов! — вдруг громко сказал он. — Пискунов его фамилия! Командир полка подполковник Пискунов. И на него первого напишу. Не солдатское, наверное, это дело, но, может, один я живой свидетель… Кто ж еще о том расскажет?.. Штаб окружен, людей горстка — полвзвода комендантского да три-четыре офицера. Знамя надо спасать, карты, документы. Подполковник Пискунов отряжает младшего лейтенанта Сенюшкина, говорит: «Спасай, надеюсь на тебя! А мы их пока задержим…» Да ты спишь, что ли?

— Слушаю тебя, слушаю, — тихо отозвалась Егоровна.

Иван Семенович долго молчал.

— …Так вот, значит, когда Виктор-то наш, майор-то наш, был в отпуске дома, я его и спросил: на кого роту оставил? А он: на лейтенанта, мол, Сенюшкина. И все о нем одно только хорошее: Сенюшкин да Сенюшкин, парень что надо, отец его в войну Знамя полка спас! Тут-то, понимаешь, память моя и дала проталину: «Сенюшкин?.. Да это, может, сын того самого Сенюшкина!» Вон когда случилось. А я тебе не говорил, боялся памяти своей поверить. Дала проталину, а уж после нарисовала картину, как все произошло, и на первом плане подполковника Пискунова… Вот встает он в рост — как живого, вижу… И мы солдаты, за ним — в контратаку… А вот падает, раненный, а сам все кулаком по земле бьет: «Ни шагу назад!..» Орденом бы его посмертно наградить, первого из наших. Как думаешь, наградят?

Егоровна тихо поднялась, покивала головой.

— Я так и напишу: сам видел его геройство и достоин, мол, он ордена или медали «За отвагу» — нету медали главнее этой… А там уж пусть решают.

— А… ордена-то откуда, Ваня? — робко спросила Егоровна.

— Ордена?.. — задумался, вроде погрустнел Иван Семенович, потом негромко сказал: — Их ведь нам, то есть полку нашему, и соседям вручать собирались — там же, на передовой… Ордена уж привез капитан — боевой такой и веселый, двое солдат при нем было. Генерала ждали с часу на час, да, видно, война его где-то задержала. Фашисты наступление начали — страшной силой на полк навалились… отрезали… Вот и остались ордена в штабном блиндаже, где мы последний бой вели… Приказал мне подполковник Пискунов зарыть их в ящичке, в углу блиндажа, чтоб врагу в поганые руки не попали… А ведь был он представлен к ордену-то, наш командир, точно, был!.. Значит, его законный орден тут… Не успели вручить…

Он вывел на чистом листке:

«Рассказываю о геройском поведении подполковника Пискунова…».

Потом снял очки и потер глаза.

— А дальше я что могу сказать? Убило командира полка, командование принял начальник штаба майор Круглов. Но и его тоже… пуля не пощадила.

— Я встану, — сказала Егоровна.

— Встань, мать, встань…

Она подошла и погладила его седину.

— Так как же насчет майора Круглова? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Тебе лучше знать.

— И он был геройский человек, — и Иван Семенович взялся за другой чистый лист…

— Сенюшкина не забудь…

— Правильно. А ну, как он самый и есть взаправду? Значит, имеет награду за спасение Знамени. Да я бы ему, если можно, от себя лично еще дал за то, что память мою оттаял. Кабы не он, кабы не сын его, может, доселе молчала бы, — постучал по лбу Иван Семенович. — А тут, как его фамилию вспомнил, — все, одно за другим, пришло. Даже номер полка. У меня и номер вышибло, это уж в госпитале меня приписали к какой-то части.

— Ты вот все о командирах хлопочешь, а сам-то был кто?

— Солдат… Иной раз солдат своего командира лучше других знает. Всех помню и горжусь ими… Вот еще замполит Стрельников и два капитана были — тоже люди геройские. Особенно тот веселый, что ордена привез. И о них напишу, и о солдатах, которых в бою видел. Тут много наград — им они и предназначались. Может, где-то и представления лежат, и указы. Разберутся. А сообщение мое все равно не помешает.

Он погладил узелок.

— «Юнкерс» не меньше полутонки тогда на блиндаж свалил… А как я находился рядом при пулемете, меня взрывной волной и шибануло. Наверное, как мертвец, бездыханный лежал, потому немцы интереса не проявили. Отогнали их наши, и какая-то санчасть подобрала меня. Документов нет — уничтожили мы их, когда уж ясно стало, что не вырваться нам из кольца. И сам ничего не помню, и слова сказать не могу — чурка с глазами, да и только. По госпиталям возили. Видят, от памяти одни дребезги, только и нацарапал на бумажке, что из Москвы и слесарь. Как уж тебя разыскал?.. Остальное знаешь: кого прежде знакомого встречу — признаю, и только… Ну, да мне еще о многих писать, ты ляг, спи…

Иван Семенович выправил опись орденов и медалей, переписал набело под копирку в двух экземплярах, с положенными «Сдал сполна» и «Принял сполна». Затем составил сопроводительное письмо:

«Я, фронтовик Великой Отечественной войны, рядовой… стрелкового полка Иван Семенович Вишняков, рассказываю о геройстве следующих офицеров, сержантов и солдат, которым награды вручить предстояло в бою… А если найденные мной в бывшем блиндаже моего полка ордена и медали достанутся теперешним молодым военным, то хорошо бы обратить их внимание на номера, пусть знают, что ордена и медали фронтовые».

— А у самого нет ничего, — неожиданно оказала Егоровна.

— Ну и что ж? — встрепенулся Иван Семенович. — У меня — жизнь, с меня довольно.

— И то верно. Жизнь, дети. Виктор в майорах, и уж «За боевые заслуги» имеет.

— Во-во! На двоих хватит.

— И то верно, — повторила Егоровна. — Память возвернулась. Смелый ты. Простой солдат, а к наградам представляешь…

— А какой же солдат, если не смелый? Только не представляю я, а как бы ходатайствую за товарищей моих. Они ведь памятью нашей вечно живые.

На улице затихали последние отголоски праздника.

Геннадий Семенихин. «СОБАЧЬИ ВАЛЕНКИ». Быль.

Пожалуй, я нисколько не солгу, если скажу, что в то время не было у нас более светлых минут, чем те, когда безусый солдат полевой почты вручал очередной номер «Правды» с новым отрывком из шолоховского романа «Они сражались за Родину».

В ту тревожную, озаренную всполохами войны весну мы жили в кубанской станице, в небольшом домике с осевшей, словно нахлобученной на облупленные стены камышовой крышей. Нас было четверо парней, гордившихся тем, что общий наш возраст перевалил уже за восемьдесят пять лет. Ежедневно с зарей мы уходили на аэродром, ежедневно летали на боевые задания. А по вечерам, когда над разбухшей от весенней грязи станицей смолкал надтреснутый гул ИЛов и аэродром замирал, кто-нибудь зажигал изрядно коптившую «летучую мышь» и молча придвигал командиру звена Вячеславу Бестужеву газету. Слава был у нас признанным чтецом, еще до войны брал призы на смотрах художественной самодеятельности. Он отбрасывал назад густые светлые волосы и начинал читать.

В тот день я задержался на аэродроме и вошел в горницу, когда чтение подходило к концу. Выразительный Славкин голос наполнял наше жилище. Он как раз читал монолог одного из героев, Звягинцева, о том, как наши летчики не успели вступить в бой с вражескими бомбардировщиками.

— Опять опоздали! Когда нас немцы бомбили и висели над нашим порядком, как привязанные, — вы, небось, кофей пили да собачьи валенки свои натягивали, — раскатывался его голос, передавая сочную шолоховскую речь, — а теперь, после шапочного разбора, пошли в пустой след порхать, государственное горючее зря жечь…

В горнице раздался дружный смех. Даже хозяйка, измученная войной, потускневшая в разлуке с мужем женщина, которую мы именовали «мамашей», совсем не беря в расчет, что ей только пошел тридцать седьмой, и та смеялась в соседней комнатке за перегородкой. Но Славка вдруг отложил газету и хватил себя ладонью по затылку.

— Позвольте! — растерянно воскликнул он. — Это же прямое попадание! Что же теперь произойдет в войсках доблестного Военно-Воздушного Флота? Вы не знаете, да? Так я вам скажу. Завтра нам, летчикам, проходу давать не будут этими самыми «собачьими валенками».

И как в воду глядел наш друг. Утром, едва лишь мы стали собираться на завтрак, хозяйка первая из своей комнатки произнесла эти слова:

— Сыночки, Христом богом прошу, оставляйте свою обувку в сенцах. Уж больно тяжелый дух идет от ваших «собачьих валенок».

— Ладно, мамаша, — мрачно ответил один из нас. А когда мы, все четверо, подходили к столовой, водитель штабной полуторки конопатый ефрейтор Беклемишев сказал своему дружку вполголоса, но так, что мы услышали:

— Эй, Сенька, гляди-ка. Наши «собачьи валенки» уже кофей пить идут. Выходит, скоро и моторы загудят на летном поле.

Но это были только «цветочки». «Ягодки» обозначились чуть позднее. В столовой я без особого зла ругнул официантку Сонечку за то, что она задержалась с завтраком. Миловидная Сонечка, сдвинув подбритые бровки, бросила взгляд на мои новые шикарные унты с чуть вывернутой наружу рыже-белой изнанкой и прыснула со смеху:

— Товарищ лейтенант, а товарищ лейтенант! — невинным голоском обратилась она. — А вы свои «собачьи валенки» по утрам расчесываете? А то я вам на этот случай свою старую гребенку с выломанными зубцами подарю.

Рядом с нами размещался пункт связи, и молодые девчата в яловых, а то и хромовых сапожках с утра и до вечера оглашали улицу звонкими голосами и смехом.

К ним наведывались степенные зенитчики из дивизиона, охранившие наш аэродром. Но в этот вечер мы обошли их и после ужина первыми устремились к общежитию связисток. И вдруг услышали мрачные восклицания потерпевших поражение зенитчиков:

— Ребята, поворачивай назад. «Собачьи валенки» обогнали…

У Славы Бестужева был воздушный стрелок Никита Марлинский, здоровый рыжий парень, и мы окрестили этот экипаж «Бестужев-Марлинский». Однажды, когда Слава дежурил на КП, Марлинский разбудил нас за добрый час до подъема и торжественно объявил:.

— Презренные сони! Моему командиру стукнул сегодня двадцать один год. Так неужто мы чего-нибудь не соорудим?

— Соорудим! — поспешно прогудел самый старший из нас — двадцатитрехлетний белорус Тарас Скрипка, любивший назидательно повторять: «Братка ты мой, ты на полеты не спеши, смотри, как бы голодным не остаться!» Впрочем, присказка эта никак не отражала его существа. В боевой работе Тарас буквально горел и за один лишний полет готов был отдать пять обедов. Выслушав воздушного стрелка Марлинского, он бодро изрек:

— Я же дипломат, ребята. С «мамашей» переговоры проведу моментом. Собирайте деньжата, сейчас мы ее командируем за чем положено…

К вечеру в горнице был накрыт богатый по тем временам стол. Тарелка с квашеной капустой, десятка два печеных картофелин, несколько вареных яиц, а в центре… Но не успели сесть за стол, как за окном заскрипели ржавые тормоза штабной полуторки, и дежурный офицер с порога крикнул:

— Экипаж «Бестужев-Марлинский», в машину! Задание на разведку.

— Ребята, я через сорок минут вернусь, — широко улыбнулся Слава. — День рождения не отменяется.

И они ушли. Вскоре над крышей нашего дома раздался низкий бас улетающего за линию фронта ИЛа. Мы ждали его возвращения сорок минут, потом час двадцать и страшно обрадовались, услышав нарастающий гул приближающегося к аэродрому штурмовика. Игорь Чесноков глубоко вздохнул, и вздох этот в пояснениях не нуждался. Значит, пришли, значит, полный порядок! Потом распахнулась входная дверь, и в слабо освещенной горнице с парой рыжих унтов в руке возник воздушный стрелок Марлинский.

— Наконец-то! — воскликнул Чесноков. — Но где же сам юбиляр? Где Бестужев?

— Погиб Слава, — произнес тот медленно, словно отдирая от себя каждое слово, как отдирают бинты от тяжелых, незаживших ран.

Ни у кого из нас не вырвалось душераздирающего «как»? Оно замерло только на устах и во взглядах. И в ответ Никита Марлинский, трудно глотая воздух, пояснил:

— Зенитка…

Спустя некоторое время он рассказал все в подробностях. Снаряд разорвался в кабине. Слава сажал «шестерку» почти без сознания, а когда Марлинский, уже на земле, подбежал к нему, сказал хриплым шепотом: «Вы все-таки отпразднуйте за меня, нельзя отменять день рождения». Потом, собрав силы, улыбнулся и прибавил: «А собачьи мои валенки отмойте от крови. Очень я хочу, чтобы кто-нибудь из вас дошел в них до самого Берлина и по куполу рейхстага, где Гитлерюга засел, отбомбился!».

Онемев от горя, мы смотрели на Марлинского, принесшего страшную весть. Тарас Скрипка бросился к воздушному стрелку и почти вырвал у него окровавленные унты:

— Я возьму эти «собачьи валенки»! И клянусь, что выполню завещание лейтенанта Бестужева.

Настал день, когда гвардейский штурмовой полк взял боевой курс на Берлин. Тридцать шесть ИЛов. Тридцать шесть летчиков и тридцать шесть воздушных стрелков. Итого, если помножить на два, — семьдесят два человека.

В апреле сорок пятого было за Одером уже довольно тепло, и летчики шли в полет, обутые в армейские сапоги. Только на ногах командира полка Тараса Скрипки были рыжие с подпалинкой меховые унты — Славкины «собачьи валенки». В тесной кабине «ильюшина» Скрипка ожесточенно давил ими на педали, когда вел свою армаду сквозь сплошную завесу зенитного огня, когда сбрасывал бомбы на почерневший от дыма купол рейхстага и поливал его из пушек.

Может, это было и не так, но, говорят, будто весь мир услышал, как выкрикнул из кромешного дыма и пламени Тарас Скрипка, майор по званию и командир полка по должности:

— Это за тебя, Слава!

Прошли годы. В квартире Тараса Максимовича Скрипки до сих пор стоят в полутемном углу заботливо прикрытые зеленой плащ-накидкой старые унты. Бывает, что разыгравшийся шестилетний внук отдернет край этой накидки и, уставившись глазами-пуговками на облезлые носы унтов, звонким голосом спросит:

— Что это, деда?

— Осторожнее, шалунок, — строговато отвечает седой ветеран. — Это «собачьи валенки» лейтенанта Вячеслава Бестужева.

Отчества он не произносит, потому что, по глубокому его убеждению, грешно называть по отчеству человека, которому в день его гибели исполнился всего двадцать один год.

Сагдулла Караматов. КАПЛЯ КРОВИ. Страницы из повести.

Известный узбекский писатель Сагдулла Караматов был отмечен в 1975 году дипломом Министерства обороны СССР. Его новая повесть «Капля крови» — о грозных революционных событиях в Бухаре. Неотвратимо нарастала буря народного гнева против кровопийц-баев и предателя эмира, пытавшегося отторгнуть Бухару от Советского Туркестана. Главный герой повести — молодой дехканин Равшан, у которого баи убили отца, отняли невесту, родной дом, брошен за непокорство в тюремную яму — зиндан. Спасенный друзьями, он помогает большевикам Бухары переправить письмо командованию Красной Армии с просьбой о поддержке восстания бухарских трудящихся. Сложным путем находит верную дорогу в жизни другой герой повести — Бури-Див.

Равшан встал, осмотрелся. Комнатка была тесной, темной. Но это, конечно, не зиндан. Здесь тепло, уютно.

— Ну вот! — раздался радостный голос Абдурахмана. — Наконец-то встал.

— Где я? — хрипло спросил Равшан.

Очень хотелось пить. Словно угадав его желание, Абдурахман налил в пиалу чай. Равшан жадно выпил. Чай уже остыл. Но это был настоящий, крепко заваренный чай.

— Находишься ты у друзей. Ни одна эмирская ищейка тебя не найдет. Если сунется, руками задушим…

Равшану нравилось слушать Абдурахмана. Какие-то крепкие слова, уверенно, твердо звучат.

Вот и сейчас он разговаривает спокойно. А ведь вытащил Равшана из тюрьмы. Из этой страшной ямы.

— Как вам удалось? — спросил Равшан. — Я ничего не помню. Шум, драка… Удар по голове…

— Это чтобы ты в следующий раз не высовывал голову раньше времени, — серьезно сказал Абдурахман. — Тебе же крикнули, предупредили.

— Ничего не слышал, — сознался Равшан.

— Ну, ладно, хватит об этом. Важно, что ты на свободе… Две эмирские ищейки уже не поднимутся… У нас много друзей, — продолжал Абдурахман. — И с каждым днем становится больше. Власть эмира висит на волоске. Правда, к волоску, чтобы его оборвать, нужно добраться. А добраться нелегко.

Он налил пиалу горячего чая, протянул ее Равшану:

— Каждый из нас должен отдать все силы, если понадобится, и жизнь во имя свободы.

— Я давно готов, — Равшан сжал кулаки. — Я хочу им мстить за все. За все…

— Мстить? — переспросил Абдурахман. — Опять ты о своем. Месть — плохой советчик в нашем деле. В твоем особенно.

— В моем? — шепотом переспросил Равшан.

Он почувствовал, что сейчас услышит от Абдурахмана важное.

— В твоем, — повторил Абдурахман. — Мы просим тебя выполнить одно задание.

Равшан настороженно замер.

— Ты садить, садись. — легко толкнул его в плечо Абдурахман. — Пей чай и слушай… Тебе нужно будет пробраться в Самарканд. Дам адрес. Ты легко найдешь нашего друга Алексея. Помнишь, я о нем рассказывал? Он сейчас красный комиссар.

— Я найду его, — пообещал Равшан торопливо, словно боялся, что Абдурахман передумает.

— Я верю, — успокоил собеседник и продолжал: — Передашь Алексею нашу бумагу. Очень важную бумагу. В ней наша судьба. Судьба народа. Если попадешь в руки ищейкам, уничтожь ее. Не уничтожишь — полетят головы. А на словах расскажешь о Бухаре… О себе, о Гульбадам, об отце, о зиндане.

— Зачем? — удивился Равшан.

— Им надо знать, как мы живем. Красноармейцам надо знать. Без их помощи мы не справимся с властью эмира… О Гульбадам не беспокойся: ее укрыли в Чор-Бакре…

Равшан шел по пустынным переулкам Бухары. За глинобитными заборами пряталась от чужих глаз нищая жизнь, прятались беды. Равшан хорошо знал о них.

Он знал и о силе народа, которую можно пробудить, поднять против кровавых законов эмирата.

Бухара… Десятки налогов: на землю, на воду, на заборы, дома, деревья… Даже на дым…

Что же творится на этом свете? Когда же подавится ненасытный эмир?

Из полуоткрытой калитки выглянул старик. Равнодушно взглянул на Равшана пустыми, бесцветными глазами.

Если бы он знал, куда и зачем идет Равшан! Он идет в Самарканд, к сильным, честным людям, идет за помощью…

Жара. К тому же еще ветер. Он словно просеивает уличную пыль через невидимое решето. Город стал сумрачным, хмурым. Непогодь рождает среди жителей слухи о грозовых временах, о скором светопреставлении. Но чаще вспыхивают другие разговоры, заставляющие обращать взоры к Кагану.

В Кагане новая власть! В Кагане Красная Армия! Эмир уже не в состоянии управлять государством.

Бурлят соседние кишлаки.

Что сделал эмир с хозяйствами дехкан!

Дом Равшана заброшен… В комнате потолочная балка провисла, с крыши сыплется глина. Отец Равшана болен. Совсем Рахман-тога опустил руки. Для чего жить? Что впереди? Подобные же муки и смерть? Рахман-тога лежит, укутавшись в изодранную одежду. Уже около двух месяцев так лежит…

Собрав несколько таньга, раз в неделю приходит из города Бури-Див. Рахману-тога все хуже и хуже…

Пришел Закирбай. В руке бая плеть, глаза налились кровью. Наклонился, зло кричит, брызгает слюной:

— Скажешь или нет, где Гульбадам, негодяи?

Рахман-тога не в силах подняться. Едва шевельнулись пересохшие губы.

— Ах, вот как! Не желаешь разговаривать! — Закирбай сорвал с Рахмана-тога рубище, стал хлестать плетью.

Даже крикнуть не мог Рахман-тога, только закрыл глаза. Закирбай пнул его носком сапога. И снова стал хлестать плетью. Во дворе послышались шаги. Недовольный аксакал повернулся: кто еще там?

В комнату вошел сарбаз.

— Езжайте в Чор-Бакр.

Девушка находится там.

— Вот оно что! — Закирбай устало опустил руку с плетью.

Едва бай уехал, появился Бури-Див. Увидев избитого старика, упал на колени. Недвижим Рахман-тога. Побрызгал лицо водой, Рахман-тога слегка приоткрыл глаза, прошептал:

— Закирбай… Чор-Бакр… — и снова потерял сознание.

Бури-Див поправил постель, укрыл больного и бросился на улицу.

Он бежал, не разбирая дороги. Только у перекрестка остановился и, увидев пламя, радостно вздохнул:

— Значит, начали? Молодцы!

…Бури-Див побежал к конюшне Закирбая, вывел оттуда белого коня. Сын бая выскочил из дома… Он кричит, а что — трудно разобрать. Плевать! Бури-Див хлестнул коня и помчался в город.

Пламя бушевало. За огненными языками уже не видно байского дома. Вот она, расплата! Крики дехкан, возбужденные, яростные. Вот она, буря! Бури-Див любовался великим зрелищем. Но… Он вспомнил, что надо спешить в Чор-Бакр. И свистнула плеть, рванулся конь…

Закирбай раньше примчался в Чор-Бакр. Во дворе, окруженном высокими строениями, отдал приказание сарбазам:

— Я пойду вниз. Вы проверьте все наверху. Да только поживее. Ну! Шевелитесь!

Сарбазы по винтовой крутой лестнице Чор-Бакра стали один за другим забираться на крышу.

Там стояла Гульбадам. Ветер трепал темно-русые длинные волосы. Она стояла, сжав кулаки. В эту минуту она не была похожа на ту девушку, которую еще недавно увели сарбазы, вырвав из отцовских рук, на ту, которая падала со слезами в ноги мучителям. Сейчас она была готова на все.

Гульбадам подняла большой камень…

Первый сарбаз не успел ступить на крышу, как девушка с силой ударила его по голове. Схватила новый камень, сбросила на второго сарбаза. Закирбай не успел разобраться, в чем дело, и упорно взбирался наверх. Вот она — Гульбадам! Он бросился к ней…

Девушка стояла не шевелясь. Закирбай приближался, обнажив меч.

Рука его заметно дрожала, глаза бегали по фигуре девушки.

— Ну… Ну… Наконец-то попалась. Ты должна заплатить за то золото, которым я осыпал твою дорогу. Ну… Ну… Иди сюда…

— Не смей подходить, негодяй. Пусть отсохнет твоя рука, поднявшая меч. Пусть твое уродливое тело сгниет в могиле, убийца!

— Что? Что? Замолчи, пока меч не упал на твою шею. Не губи свою молодую жизнь! Ну, спускайся вниз, безродное дитя, рожденное от рабыни!

Закирбай сделал еще два шага вперед. Гульбадам попятилась назад. Ее глаза искали камень под ногами, но, кроме выгоревших, иссохших от зноя трав, ничего не было. Гульбадам отступала… И вдруг край крыши обвалился — девушка вскрикнула и рухнула вниз.

Закирбай, подавшись вперед, глянул и отвернулся. Торопливо, не в силах сдержать дрожь в коленях, стал спускаться.

На распростертое тело девушки не взглянул. Побоялся! Бросился к коню, поставил ногу в стремя. И тотчас железные руки схватили его за короткую шею.

— Убийца! — яростно кричал Бури-Див. — Хватит ли твоей крови, чтобы расплатиться за все твои злодеяния! Кровавый шакал. Ну, говори, и это дитя ты тоже убил?

Бури-Див сдавил горло врага. Глаза бая налились кровью. Закирбай взмахивал руками, просил пощады. Наконец, кое-как освободившись, упал в ноги Бури-Дива, стал умолять:

— Буриджан, не погуби меня. До самой смерти буду содержать тебя, женю тебя, Буриджан! Умоляю, целую твои ноги, Буриджан…

— Мои ноги не для того, чтобы их лизали шакалы. Видишь вот этот нож? Узнаешь?

— Эй-эй-эй!.. Оставь это, Буриджан, не надо!..

— Раз ты, увидев нож, теряешь дар речи, зачем же ты другим вручал его, трус? Помнишь, в ту страшную ночь ты заставил меня накуриться анаши… Вот этот нож! «Унеси из дома Гульбадам, а кто встретится, режь!» — сказал ты тогда. Я эту девушку сделал сиротой… Я был слеп. Ты и подобные тебе сделали меня зверем. Это ты виноват… Теперь я буду мстить за каждую каплю безвинной крови!..

Через два дня, в самом конце августа, произошли незабываемые события в истории древней Бухары.

Не успели разлиться солнечные лучи над городом, не успела вспыхнуть голубизна нового утра, как Бухара поднялась на ноги от грохота пушек. Раскаты гулко доносились со стороны Кагана.

Ошеломляющая весть:

— Эмир-то сбежал!..

Красноармейцы, интернациональные полки, созданные из бедняков, коренных жителей Туркестана, пробивались к городу.

— Эмир-то наш сбежал! Для чего же нам стараться? Давайте и мы удерем! — кричали сарбазы и мчались в сторону городских ворот.

Но на улицы, в тесные переулки Бухары уже врывались красноармейцы. Скакали кавалеристы, бежали бойцы с винтовками наперевес. Рядом с одним из командиров бежал Равшан.

— Сюда! Сюда! Здесь ближе, — указывал он дорогу. — Сразу к Арку, к дворцу.

Равшан был в красноармейской форме. Гимнастерка еще неловко топорщилась на нем. Некоторые бойцы с сомнением поглядывали на пылкого парня. По неопытности, в горячке, нарвется на первую пулю.

— Стой, Равшан! — раздался голос командира. — Видишь?

Здесь хорошо подготовились воины эмира к бою. Здесь будет тяжело пройти. За рядами солдат хмуро высились серые стены Арка. Равшан огляделся. Сколько он в последнее время бродил по этим переулкам!

— Товарищ командир, — обратился Равшан. — Можно обойти. Выйдем к зиндану, к тюрьме. Выручим людей. Оттуда к Арку!

— Молодец, Равшан! — крикнул командир. — За мной, товарищи!

Из соседней калитки выбежал старый, но еще крепкий мужчина. Он держал в руках узловатую палку. Взглянув на Равшана, старик на бегу спросил:

— Узбек?

— Да, отец…

— Постой, постой, — старик на минуту задержался. — Где-то я тебя видел.

— Может, у стены дворца, — засмеялся Равшан. — Там я просил подаяние. Вместе с другими арестантами.

Старик хрипло сказал:

— Там, в зиндане, мой сын…

— Мы его освободим!

Они бежали вдоль рыхлых глинобитных стен. Открывались калитки, ворота. К взводу красноармейцев присоединялись юноши и старики. С палками, кетменями, ножами они тоже стремились вперед, чтобы покончить с ненавистным врагом.

Утихала стрельба. Выводили пленных. Бурлила Бухара. Толпы людей вылились на площади и улицы.

— Равшан!..

Да это кричит Бури-Див. Равшан узнал великана и бросился к нему.

— Бури! Милый Бури!

— Подожди, подожди! — замахал руками богатырь.

Что с ним стало? Как жалко он выглядит.

— Слушай меня, Равшанджан. Слушай, делай что хочешь со мной… — Бури-Див говорил быстро, словно боялся, что его перебьют и он не успеет все высказать. Неожиданно подавленным голосом заключил: — Я… я убил мать Гульбадам! Закирбай заставил меня накуриться анаши… Дал мне нож… Этим ножом я только что прикончил его самого… И еще… Гульбадам в Чор-Бакре. Убил ее Закирбай… Я похоронил…

Бури-Див резко оторвал кусочек полы своего халата и протянул Равшану.

Толпа подхватила Бури-Дива, увлекла с собой. Он успел крикнуть:

— На нем капля крови Гульбадам! Отомсти за отца, за мать, за Хадикула-ака! Отомсти!..

Его голос удалялся…

Сотни людей. Нет, наверное, тысячи. Людское море клокочет, бушует. Удивительно, как в этой суматохе Абдурахман отыскал Равшана.

Красноармейская форма на нем сидела ладно, не то что на Равшане. Словно специально сшили, Абдурахман расправил складки гимнастерки, откашлялся. Не умел он начинать тяжелый разговор, не умел успокаивать.

— Слышал! Знаю! — глухо сказал Абдурахман.

Равшан не отвечал.

— Не успели мы, — продолжал Абдурахман. — Что поделаешь?.. Не сразу эта сволочь успокоится. Будут цепляться за власть. Нам еще придется повоевать. — Абдурахман заговорил горячо, стараясь отвлечь юношу от грустных мыслей: — Надо гнать их. Всех до одного с нашей земли. Я решил остаться в Красной Армии.

Они сидели в тени, на камне возле дома. Сидели, не выпуская из рук винтовок. Словно бой еще не окончен. Просто затих на минуту.

Люди любовались красным флагом. Он трепетал высоко над Регистаном, над всей Бухарой. Люди смотрели на флаг, радовались, обнимали друг друга, не скрывали слез радости. Но многие сжимали оружие — кто винтовки, а кто простые палки. В любую минуту бой мог снова вспыхнуть.

— Товарищи! — раздался зычный голос. — Товарищи! Прошу внимания.

Человек влез на повозку и поднял руку.

— Наш Алексей! — подтолкнул Абдурахман юношу. — Узнаешь?

Они попытались протиснуться ближе к повозке.

— Товарищи! — крикнул комиссар. — Вчера командующий Фрунзе послал в Москву телеграмму Владимиру Ильичу Ленину… Слушайте!

В руках у комиссара трепетал листок. Медленно, выделяя каждое слово, комиссар читал:

— Крепость Старая Бухара взята сегодня штурмом соединенными усилиями красных бухарских и наших частей. Пал последний оплот бухарского мракобесия и черносотенства. Над Регистаном победно развевается Красное знамя мировой революции…

— Слышишь? — спрашивал Абдурахман. — Понимаешь?

Равшан все слышал и все понимал…

Когда кончился митинг, Абдурахман неожиданно предложил:

— Хочешь, я поговорю с Алексеем, чтобы тебя отпустили дня на два?

— Куда? — хмуро спросил Равшан.

— В кишлак… Ну… — он с трудом подыскивал слова. — Домой и… в Чор-Бакр.

— Рано, — твердо сказал Равшан. — Еще рано. Очистим всю землю от врагов. Потом.

Где-то послышалась музыка. Песня… Песня в Бухаре!

Абдурахман и Равшан невольно прислушались.

Перевод с узбекского Бориса ПАРМУЗИНА.

Николай Флеров. НОЧЬ КОМФЛОТА. Страницы из повести.

Николай Флеров, известный поэт-маринист, готовит к печати повесть «Море и жизнь». В ней есть главы, посвященные боевым делам североморцев. В публикуемом отрывке автор воссоздает портрет командующего Северным флотом в годы Великой Отечественной войны адмирала А. Г. Головко.

Арсений Григорьевич Головко, шел от серого здания штаба флота по направлению к Дому флота. Расстояние это небольшое, и командующий не спешил. В этот быстротечный дневной час, когда солнце низко проходит над верхушками сопок, предвещая скорое наступление полярной ночи, адмирал сумел ненадолго оторваться от дел. Они были в последние дни очень уж горячими, беспокойными, и стоило передохнуть. Потому что впереди ждали дела погорячее.

Этот много повидавший на своем коротком веку человек, участник войны в Испании, в разное время командир кораблей и соединений, сейчас нес ответственность за все большие и малые сражения на огромном театре Северного флота. Сотни кораблей в просторах Ледовитого океана, эскадрильи самолетов всех видов, от истребителей до торпедоносцев, множество орудий всевозможных калибров, расположенных на заполярных берегах — в скалах, на островках, в городах и поселках, тысячи людей, не только тех, что на кораблях, а и тех, что сошли с кораблей, чтобы стать морскими пехотинцами, — все это подчинялось ему, довольно молодому еще человеку. Командующему и его первым помощникам — члену Военного совета, начальнику штаба, начальнику политуправления флота — каждому не было и тридцати пяти лет, когда началась воина.

Густая черная шевелюра выбивалась из-под адмиральской фуражки с коротким «нахимовским» козырьком, а глаза, утомленные бессонными ночами, смотрели остро и ласково.

Адмирал остановился на минуту на деревянном мосту, перекинутом через впадину, откуда с одной стороны открывался вид на Екатерининскую гавань и причалы Полярного, а с другой — на бесконечно уходящие к норд-весту сопки. В этих сопках, в тридцати — сорока километрах от места, где стоял Головко, шла война. Может быть, он сейчас и подумал обо всех подчиненных ему частях и кораблях, как бы окинув взглядом и мысленно прочертив полукруг, на котором в разном удалении от главной базы они, эти части и корабли, располагались.

Подошло время, когда всем им придется действовать в наступлении. Планы разработаны, сведены, уточнены. И оттого, что главное решено и даже, как уведомили адмирала, утверждено Верховным Главнокомандующим (и, значит, уже никакая сила не может воспрепятствовать проведению этих планов в жизнь), Арсений Григорьевич и улучил свободную минуту, чтобы пройти по городу, глянуть на скупое солнышко и зайти в Дом флота. Обычно здесь прокручивали не очень новые кинофильмы, давали концерты участники самодеятельности или заезжие артисты. А сегодня, как сообщили комфлоту, с английских союзных кораблей доставили очередную мультипликацию Диснея. Командующий и решил эту картину посмотреть.

Арсений Григорьевич давно и прочно стал любимцем флота. Искренняя любовь, уважение к командующему начинались с командиров высоких рангов. Они чаще виделись, общались с ним, лучше могли оценить его способности большого военачальника и несли свои впечатления в, массы моряков. Но еще вернее будет сказать, что шло это одновременно и «снизу» и «сверху», потому что не было такой части или корабля, где бы хоть один раз адмирал не побывал. А если уж комфлот пришел на корабль, он обязательно поговорит с краснофлотцами и старшинами просто, без специального сигнала, собрав людей вокруг себя, поинтересуется делами и боевыми, и бачковыми — и как стреляете, и как вас кормят, — побывает на боевых постах и в кубриках. Словом, за какие-нибудь два часа станет совсем своим человеком на корабле, и краснофлотцы начинают мечтать: вот бы нам всегда с командующим в море ходить, то-то служба была бы!

Найдутся такие, что рассудят и по-иному, особенно те командиры, в хозяйстве которых не все благополучно. Сошел командующий, и на сердце легче, а то ведь он, пусть и душевный человек, все увидит, все приметит. В каком большом хозяйстве нет хоть малой малости недостатков? А может, и за эту строгость любили командующего, за строгость справедливую, за требовательность, необходимую на службе.

…В Доме флота, приняв рапорт дежурного, который давно уже с балкона, а потом и с крыльца следил за командующим, Арсений Григорьевич прошел в ложу. Фильм начался. Тут же, в ложе, сидели офицеры штаба, политуправления, редакции флотской газеты.

…Примерно в середине сеанса ко мне подошел адъютант комфлота и тихо сказал:

— Адмирал просит после сеанса задержаться.

Сеанс окончился. Зал почти опустел. Я увидел, что в ложе остались поэт Саша Ойслендер, вернувшийся ненадолго с Рыбачьего, и писатель Борис Яглинг.

Адмирал зовет поэтов в гости? И в этом сказывался характер командующего, по-настоящему любящего литературу и поэзию. Мы поблагодарили и вслед за адмиралом вышли из Дома флота.

Вот и командный пункт — «главный пульт» войны на Северном флоте. Мы прошли мимо служебных помещений и через низкую дверь вошли в кабинет комфлота.

— Садитесь, садитесь, — как гостеприимный хозяин, пригласил адмирал.

В эту минуту в дверях показался дежурный, и, обменявшись с ним взглядами, адмирал извинился и ушел вслед за офицером. Прошло немного времени, и Арсений Григорьевич снова сел с нами за стол.

— Хочу побеседовать с вами, вас послушать. И стихи тоже. О чем-то и вам рассказать… Нет возражений?.. Нет, нет, у меня не день рождения и не именины — просто более или менее спокойная ночь… Хотя я знаю, что вы, — адмирал метнул в меня красноречивый взгляд, — на «Баку» во время похода сочиняли в кают-компании спичи в честь новорожденных…

Не иначе, «Батя» — командир лидера «Баку» — рассказал командующему, как в том походе к Карским Воротам, когда наш отряд потопил подводные лодки из фашистской «волчьей стаи», за обедом не однажды находили случай для получения добавочных «наркомовских», отыскивая именинников. И тосты по этому поводу в стихах я действительно произносил.

— Не удивляйтесь, — предупредил мой вопрос адмирал. — Командующий должен знать обо всем происходящем на флоте, вплоть до мелочей. А тост у нас сейчас такой: «За хорошие новости!» Вас, как газетчиков, такой тост устраивает? Это пока все, что я могу сказать…

Через минуту он продолжал:

— Я не сомневаюсь: вы флот знаете, но хочу показать вам его весь сразу, правда, в значительно уменьшенном масштабе.

В комнату неслышно опять вошел кто-то из дежурных и подал адмиралу радиограмму. Он прочитал. И без того просветленное сегодня лицо комфлота озарилось улыбкой.

— Кстати, покажу место, — сказал он, — где несколько часов тому назад наша «эска» потопила вражеский транспорт. Пойдемте…

В соседних комнатах, было шумно. Звонили телефоны, работали и другие аппараты связи. То и дело велись радиопереговоры с кораблями и батареями, с аэродромами и базами. Поступали доклады. Передавались распоряжения. На огромной карте-макете представал во всем величии североморский театр военных действий. Знакомые по названиям и недавним посещениям бухты, заливы, острова, мысы, увеличенные по сравнению с обычной картой, приобретали здесь большую реальность, точно все это действительно находилось не где-то далеко, а рядом с нами, чуть впереди, и только уменьшено для того, чтобы нам легче охватить взглядом необозримое на самом деле пространство северных морей, Арктики и океана. Но главное заключалось в том, что, глядя на карту-макет, мы могли увидеть, где и какие корабли флота находятся в данный момент, где по донесениям находятся корабли противника, как и куда продвигаются наши конвои — союзные, арктические, местные, где располагаются бригады морской пехоты. И разве только не отмечалось на этой карте, а может, и отмечалось известным одному адмиралу значком, какими каменными тропками, темными ущельями пробираются по фашистским тылам отряды морских разведчиков.

— Вот место недавнего боя, — сказал Арсений Григорьевич. — Давно подводники сторожили тут конвой немцев. Он шел из Петсамо с важным грузом — вез никель. Не довез…

В тот вечер, а вернее уже ночь, мы еще не знали ничего определенного о предстоящем наступлении, кроме того, что оно не за горами. А командующий, глядя на карту, вероятно, в который раз снова и снова отметил для себя скорые дороги североморцев: потому что наступление уже готовилось.

Наверное, он уже представлял себе, где сосредоточатся катера с морскими пехотинцами, куда пойдут отряды разведчиков под командованием Виктора Леонова и Ивана Барченко (их давно уже знал весь флот), чтобы проложить пути десантам, в каких наиболее уязвимых для противника местах наши подлодки будут подстерегать его транспорты. Адмирал видел далеко, и ему, возможно, отмеченные сейчас кружочками на карте, предстали в дыму и пламени, но уже освобожденными нами Петсамо, Линахамари, Киркенес, и первые два он мысленно назвал старыми русскими именами — Печенга и Девкина Заводь.

Мы стояли, пораженные обстановкой командного пункта, чувствуя и себя в самом центре флотской жизни, хотя были всего-навсего гостями командующего. И, видимо, вспомнив об этом, адмирал ненастойчиво и очень мягко предложил нам вернуться в кабинет.

— Не все радостно, — сказал он, снова приглашая нас за стол. — Война быстро идет к завершению, а люди и корабли продолжают погибать. Совсем недавний случай, несколько дней тому назад…

Он умолк, посмотрел на нас внимательно, точно еще раз проверяя себя — а надо ли? И продолжал:

— Только не для печати пока. В Карском море погибло несколько кораблей, почти в один день — тральщик, гидрографическое судно. А какие там были люди — герои! Я их знал. Торпеда разорвалась в кормовой части тральщика. Корпус разбит. Все приборы вышли из строя. Но не растерялся командир. Выровнял крен. Людей переправил на катер и понтон. Крикнул еще им: «Шинель мою возьмите, Пригодится». И остался на верную гибель с тремя офицерами и артиллерийским расчетом. И еще стрелял по немецкой подводной лодке, но тральщик был обречен. Тут вообще история такая, что прямо готовый сюжет для повести о подвиге. После того как немецкая лодка потопила тральщик и гидрографическое судно, немцы высадили десант на полярную станцию — им надо было узнать пути наших конвоев. Взяли в плен одного из полярников, а он сумел при допросе выведать кое-какие подробности о них самих и, главное — район действия немецких подводных лодок и, представляете себе, убежал!..

— Геннадий Бахарев?! — вырвалось у меня. Это именно он мог так сделать. Мой знакомый и к тому же друг моего близкого приятеля.

Комфлот удивленно посмотрел на меня. Я рассказал ему о Володе, друге Геннадия.

— Знаю, знаю вашего Володю, — сказал адмирал. — Сообщаю вам, как его другу: мы ему тут вчера для семьи комнату выхлопотали…

Опять вошел кто-то из операторов. Адмирал вышел, затем возвратился. И снова ушел. Мы заметили, что он чем-то обеспокоен. Потом его не было долго. Но вернувшись снова, он как бы отбросил все утомление, волнение и, точно вспомнив о главном, ради чего пригласил поэтов, сказал:

— Теперь за стихи?

И, обращаясь больше к Саше Ойслендеру, напомнил:

— Как у вас там: «Я люблю этот город туманов…».

Выходило, что Саше и начинать. Потом Борис познакомил адмирала с небольшой главкой из новой книги, а я, кажется, невпопад заговорил в стихах о майской любви, хотя, возможно, все спасла последняя строфа:

На корабле готовность «раз». Стою, о прошлом вспоминая, В холодный наш военный час Другого — северного — мая.

— Ну, а теперь я вам почитаю, — сказал комфлот.

Мы изумились: адмирал пишет стихи? Он прошел в соседнюю комнату, вернулся с небольшой книжечкой и, не заглядывая в нее, продекламировал:

Если крикнет рать святая: «Кинь ты Русь, живи в раю!» Я скажу: «Не надо рая, Дайте родину мою».

На какую-то минуту для меня исчезли стены кабинета и эта военная ночь, и вспомнилось, как с такой же книжечкой стихов Есенина пришел я служить на флот и как со мною была она все годы, и как те же стихи, что прочитал сейчас командующий, и я часто твержу наизусть.

На прощание я спросил о Бахареве.

— Будет он здесь, ваш Геннадий. Сообщу. И ваш Володя тоже скоро будет. Ведь он…

И адмирал назвал подводную лодку, где служил Володя.

— Итак, за хорошие новости!

Мы уходили. Мы были уверены, что в ту, как назвал ее комфлот, спокойную ночь он еще долга не ложился, выслушивал донесения, беседовал с командирами, принимал важные решения. И мы думали: а какая же бывает у него беспокойная ночь, если эту он назвал спокойной?

Николай Струтинский. ПОХИЩЕНИЕ.

В библиотечке «Красной звезды» № 8 за 1975 год были напечатаны воспоминания Николая Владимировича Струтинского «По следу врага». В них рассказывалось об участии автора вместе с прославленным разведчиком Героем Советского Союза Николаем Ивановичем Кузнецовым в покушении на фашистского палача Пауля Даргеля. В этом выпуске писатель рассказывает еще об одной дерзкой операции советских разведчиков — похищении генерала фон Ильгена.

Прошло не так уж много времени после покушения на Даргеля, как мы начали го топиться к новой операции. Она была проведена столь динамично и эффективно, что не будь я сам участником случившегося, наверное, в глубине души усомнился бы в правдоподобности истории похищения генерала фон Ильгена.

Это была яркая страница из жизни советских разведчиков в годы Великой Отечественной войны, и, видимо, не случайно она послужила в свое время основой для создания фильма «Подвиг разведчика». О похищении генерала фон Ильгена писалось уже не единожды, и пусть простят меня читатели, если я повторюсь в главном. Вместе с тем как очевидец я постараюсь вспомнить и некоторые малоизвестные детали этой операции, рассказать о тех чувствах, которые испытал сам.

Прежде чем перейти к собственно воспоминаниям, необходимо коротко напомнить читателям некоторые сведения о фон Ильгене. То была зловещая фигура даже среди гитлеровцев: командующий «Остентруппен», т. е. «восточными войсками», главная задача которых заключалась в карательных акциях на оккупированной Украине. 8 ноября 1943 года генерал фон Ильген хвастливо заявил на одном из служебных совещаний, что он решительно покончит с партизанами и, наконец, будет иметь возможность побеседовать с партизанским командиром.

Этого палача партизаны приговорили к смертной казни, но, учитывая его желание встретиться с командованием отряда, решили доставить в лес живым.

Операция была поручена Николаю Ивановичу Кузнецову и мне. К ней мы подключили также партизан-подпольщиков Яна Каминского и Мечислава Стефаньского. Подготовительную часть операции должны были провести наши славные разведчицы Лидия Лисовская и Майя Микота, которые в особняке фон Ильгена уже давно «акклиматизировались» и считались своими…

И вот мы в Ровно.

— …Пора. — сказал Кузнецов, взглянув на часы, и откинулся на спинку сиденья.

Делал он это всегда так, что даже мне, знавшему Николая Ивановича не первый год, начинало казаться, будто рядом сидит не боевой мой товарищ, а всамделишный офицер гитлеровского вермахта.

Вот так, важно восседая в перекрашенном на всякий случай «адлере», мы стремительно мчимся по центральной улице Ровно, не обращая внимания на военные патрули и жандармов. Вот и Млынарская улица, на которой белеет особняк фон Ильгена.

Мы останавливаемся. Дверь особняка открыта. В доме ни одной живой души. Занавеска на окне сигнализирует, что операцию проводить нельзя.

— Вперед! — командует Кузнецов. Мы направляемся к ресторану, где была назначена встреча с Лисовской на тот случай, если она даст сигнал «отбоя».

Быстро включаю передачу, и «адлер», разбрызгивая грязь, уносит нас дальше. Останавливаемся возле ресторана.

— В чем же дело? — тихо спрашиваю Кузнецова.

— Сейчас узнаем, — говорит он и направляется к ресторану.

Мы трое остаемся в машине, курим, изображая праздно болтающих вояк. Вскоре замечаем, что к Кузнецову подошла Лидия Лисовская.

Я вижу: ребята нервничают. Уже третий день подряд мы подъезжаем к особняку, а генерал почему-то не является домой. Чревоугодник и гурман, фон Ильген не приходит на обед! Тут что-то не так… Может, у генерала возникло подозрение и он хочет убедиться, что за ним идет охота, а затем устроить нам засаду? Может быть, мы уже в прорези десятка прицелов? Но вокруг вроде все спокойно. Хотя кто знает, какую хитрость затеял враг!

Наконец появляется Николай Иванович. Он по-прежнему строг, но я уже вижу — в глазах живой блеск. Значит, опасности нет.

— Операция откладывается до четырех часов, — сообщает нам Николай Иванович. И весело добавляет: — Откладывается, но не отменяется. Что будем делать до четырех?

— Может, вернемся ко мне? — предложил Стефаньский.

— По городу покатаемся, — высказался Ян Каминский.

— А может, за город? — вслух подумал я.

— Правильно, Коля, — согласился Кузнецов, — погуляем по лесу.

Загнав «адлер» в кусты, мы часа два гуляли в осеннем лесу, наблюдали за птицами. Николай Иванович отпускал остроумные шутки по поводу офицерских мундиров рейхскомиссариата, надетых Каминским и Стефаньским. К моей форме солдата он уже давно пригляделся. Не остались в долгу и мы. Кузнецов в этот день старательно навесил на мундир все «свои» награды: железный крест первого класса, ленточку от железного креста второго класса, медаль «За зимний поход на Восток» и золотой отличительный знак за тяжелое ранение.

— Щедро фюрер одаривал вас за подвиги, господин обер-лейтенант, — смеялись мы…

Все это было разрядкой перед опасной операцией.

В назначенный час я остановил серый «адлер» у особняка на Млынарской. Прогулка в лес сняла напряжение, появилась уверенность в успехе. Часовой у дома (он был из полицаев) вытянулся. Кузнецов что-то сказал ему по-немецки и, не слушая ответа, прошел в дом. За ним проследовали Каминский и Стефаньский. Навстречу Кузнецову вышел денщик Мясников. Увидев направленный на него пистолет, он безропотно дал себя обыскать. Выйдя из дома, Кузнецов шепнул мне, что будем снимать часового. Мы подошли к нему и потребовали зайти в особняк. Он, видимо, сразу понял, в чем дело. Надев его каску, я занял место часового у особняка.

Надо сказать, что наши пленные Луковский и Мясников попали в домашние охранники к Ильгену не по доброй воле. Оставаясь в душе людьми советскими, они только ждали случая, чтобы связаться с партизанами. Именно теперь им такой случай и представился, поэтому оба охотно согласились перейти к партизанам а оказать нам помощь в захвате фон Ильгена. Мое место на посту вновь занял Луковский. Я прохаживался рядом. Кузнецов с Каминским и Стефаньским в это время обыскивали квартиру и упаковывали в чемоданы то, что могло пригодиться партизанам. Стать на пост у особняка предложил сам Луковский, чтобы не вызвать подозрений. Генерал знал его в лицо.

Просто удивительно, как своевременно все было сделано. Буквально через несколько минут к особняку подкатил черный длинный «мерседес», из него вышел энергичный, крепко сложенный человек в генеральской форме. Он что-то сказал своему водителю, и «мерседес» удалился. Генерал легко взбежал на крыльцо, даже не взглянув на часового…

— Ну все, генералу крышка, — сказал я Луковскому, когда фон Ильген скрылся за дверью. Теперь оставалось только ждать развязки…

Конечно же, у меня не было сомнений, что Кузнецов со своими помощниками блестяще справится с фашистским генералом, но в моей голове пронеслись тревожные мысли: а вдруг оставшийся на кухне Мясников предупредит генерала о засаде, вдруг не очень опытные в подобных операциях Стефаньский и Каминский растеряются, сделают что-то не так, вдруг уже сейчас там нужна моя помощь? И хотя я обязан был оставаться у машины и следить за подступами к особняку, под впечатлением нахлынувших мыслей я рванул дверь, за которой скрылся генерал.

И сразу увидел: фон Ильген оторопело стоит под пистолетом Кузнецова. Однако мое появление заставило Николая Ивановича на мгновение отвлечься, генерал же решил, что пришла подмога, и с кошачьей ловкостью бросился на Кузнецова.

Сейчас уже трудно вспомнить подробности этой схватки, но нужно отдать должное командующему «Остентруппен» — это был здоровый, с тренированными мускулами генерал. Схватка в коридоре длилась несколько минут, и мы, пятеро молодых хлопцев (нам активно помогал денщик Мясников), не без труда скрутили Ильгена и всадили ему в рот тугой кляп. Я дал Яну Каминскому кусок парашютной стропы, я он связал фашисту руки. Связал, как оказалось потом, не очень надежно.

— Надо торопиться, — предупредил Луковский, — скоро придет разводящий со сменой.

Мы начали спешно грузить в машину генеральскую одежду, чемоданы, оружие, боеприпасы. Денщик оставил на столе записку:

«Немцы, спасибо за кашу. Уходим к советским партизанам и забираем с собой генерала фон Ильгена. Луковский, Мясников, 15 ноября 1943 г.».

Текст ее продиктовал Николай Иванович. Чтобы запутать след.

Помятый и связанный, генерал шел к машине покорно, однако Кузнецов на всякий случай держал его под руку. Я распахнул дверцу «адлера», дескать, битте, господин генерал. Но гитлеровец внезапно освободился от пут, вырвал кляп, заорав на всю улицу; «Хильфе!» («На помощь!»), и тут же вцепился в Кузнецова. Я был ближе всех к генералу и первым бросился ему под ноги. Рванул на себя, свалил, а подоспевшие Каминский и Стефаньский снова скрутили генералу руки и плотно всадили в рот кляп, прихватив его парашютной стропой.

Я сел за руль Кузнецов еще что-то говорил Лидии Лисовской. Уже можно было трогаться, как вдруг мы услышали торопливый топот. Вынимая на ходу пистолеты, к нам спешили четверо офицеров. Что они успели увидеть и понять, мы не знали. Однако первая мысль, которая пришла в голову, — стрелять! Я привычно потянулся за автоматом, лежащим рядом с сиденьем…

Нельзя не восхищаться тем, что сделал Кузнецов в следующее мгновение, ибо этот поступок свидетельствовал не только о выдержке и хладнокровии разведчика, но и о его глубоком уме, тонком знании психологии фашистов, феноменальной реакции. Кузнецов резко повернулся к офицерам, которые были значительно старше его по чину, и строго, почти недовольно спросил:

— В чем дело, господа?

Фашисты опешили, остановились.

— Я офицер службы безопасности, — продолжал Николай Иванович и быстро показал номерной жетон СД. — Мы выследили и арестовали советского террориста, переодетого в нашу форму…

Кузнецов спрятал жетон, и я подумал, что сейчас он сядет в машину, и мы как можно быстрее уедем. Но Николай Иванович потребовал у офицеров документы, записал их фамилии, а одного попросил поехать с нами в качестве свидетеля. Все это было проделано с поразительной выдержкой и достоинством.

— Вы свободны, господа, — сказал он остальным. Прозвучало дружное «хайль», и я включил передачу. Но когда семь человек сели в машину, оказалось, что восьмому, Каминскому, не осталось места. Я кивнул на багажник. — Ян сразу все понял, быстро втиснулся между генеральскими чемоданами и захлопнул крышку.

Попетляв в сумерках по переулкам, мы выехали за городскую черту и вскоре оказались на хуторе, который приютился неподалеку от двух сел, занятых немецкими зенитчиками.

Здесь мы узнали, что партизанский отряд «Победители», куда мы спешили, принял неравный бон с карателями, нанес им немалый урон, однако и сам, потеряв много людей, сменил место дислокации. Искать партизан в окружении карателей было бессмысленно, ждать на хуторе — не менее опасно, поэтому после долгого и тщательного допроса фашистов Кузнецов принял решение: смертный приговор генералу фон Ильгену и захваченному в «свидетели» гауптману Гранау, личному шоферу рейхскомиссара Коха, привести в исполнение тут же.

Так закончилась эта операция.

Борис Ласкин. ОДИН ИЗ УЧАСТНИКОВ. Рассказ.

Все получилось неожиданно. Маслюков собрался уже выехать на линию, но его вызвал Петренко — завгар и сказал:

— Поскольку вы отличный водитель, передовик автохозяйства, я остановился на вашей кандидатуре. Завтра в семь ноль-ноль автобус должен стоять у гостиницы. Там заберете пассажиров, которые поедут штурмовать безымянную высоту южнее поселка «Строймаш».

Петренко сделал паузу. Желаемый эффект был достигнут — лицо Маслюкова выражало крайнее удивление.

— Вам ясно? — спросил Петренко.

— Более или менее ясно, — сказал Маслюков, пожав плечами. — Завтра в семь…

— Обрисую обстановку. В районе идут съемки кинофильма под названием «Комбат». Ваша задача, Павел Филиппович, обеспечить своевременную доставку людских резервов на передний край.

— Понятно, — улыбнулся Маслюков. — Разрешите выполнять?

— Разрешаю, — Петренко козырнул. — А пока повозите гражданское население.

Выехав на линию. Маслюков не переставая думал о том, что ему предстоит увидеть завтра. На съемках он не бывал, но кино посещал аккуратно. Особенно нравились ему картины про войну. Почти в каждой Маслюков узнавал что-то знакомое и близкое, мысленно сравнивая увиденное на экране с тем, что довелось испытать ему самому, прошагавшему с боями от снегов Подмосковья до германской столицы…

Встал Маслюков чуть ли не в пять часов. На вопрос жены: «Куда так рано?», коротко ответил: «Дела, Маруся, дела. Ты давай спи».

Он умылся, старательно проутюжил лицо электробритвой, достал выходной костюм — серый в полоску. Одеваясь, прицепил галстук на резинке и вдруг подумал: что если вместо костюма и галстука он надел бы свое обмундирование, то, в котором вернулся с войны?..

Ровно в семь надраенный до блеска автобус с табличкой «Заказной» стоял у городской гостиницы.

Из подъезда выглянул парень в очках и захлопал в ладоши:

— Товарищи! Все на выход.

Маслюков поднялся в кабину и, немного погодя, вышел в салон. Делать там ему было нечего, он вроде бы решил проверить, все ли б порядке. Проход был свободен, справа и слева сидели военные, но не те, аккуратные, в отглаженных мундирах, каких встречаешь сегодня. В салоне сидели «фронтовики» в выгоревших гимнастерках, потемневших от пота. У некоторых белели повязки. Голова обмотана бинтом, на нем бурое пятно. «Конечно, краска это, а не кровь», — отметил про себя Маслюков. «Раненый» читал журнал «Здоровье».

— Братцы, — сказал он. — Оказывается, лишний вес в основном-то дают углеводы…

— Учтем, — отозвался «солдат» с узким лицом, загорелый и усатый. Маслюков сразу догадался, что усы у него наклеены, артист прижимал их и легонько оттягивал, проверяя, хорошо ли держатся.

Вернувшись в кабину, Маслюков подогнал зеркальце и опять стал смотреть в салон. В зеркальце отразилось лицо, показавшееся ему знакомым. Этого артиста он видел в кинофильме из колхозной жизни, в роли агронома. А сейчас «агроном» вроде бы в действующей армии…

Обогнув рощу за поселком «Строймаш», автобус проехал еще с километр и остановился. Со скрипом отворились двери. Артисты начали выходить из автобуса. Смеясь и переговариваясь, они зашагали туда, где стояли прожектора, а повыше на холме громоздился покореженный танк.

Очкастый обратился к Маслюкову:

— Товарищ водитель, ваше имя-отчество?

— Павел Филиппович.

— Прекрасно. Павел Филиппович, езжайте обратно в гостиницу, возьмите там остальных героев войны и с ними сюда. Только прошу в темпе.

Маслюкову не понравилось «возьмите остальных героев». Причем тут герои?

Когда он доставил вторую группу, на месте съемки вспыхивали и гасли прожектора, клубился дым и был слышен спокойный мужской голос, усиленный динамиком:

— Пиротехники на месте? Настенька, проверьте у Кирилла Павловиче грим. Саша, не вижу солдат. Вы меня слышите?..

«Слышу!» — долетело издалека. Маслюков узнал голос очкастого. «А я-то поначалу думал — он самый главный».

Саша вел группу солдат. Шли они строем, у них уже были автоматы и каски.

Пропустив артистов вперед, Саша задержался у автобуса и, встретив напряженный взгляд Маслюкова, спросил:

— Бывали на съемках?

— Первый раз.

— Автобус нам будет нужен поздней. Вы имеете возможность принять участие в бою. — Саша улыбнулся и уточнил: — Как зритель, разумеется.

— Ясно, — сказал Маслюков. «Удачно вышло — не сам напросился, а приглашение получил».

Место предстоящего штурма с тыла ограничивала натянутая на колышках веревка с красными лоскутками, чтобы посторонние, а главное, ребятишки, уже набежавшие неизвестно откуда, не мешали людям работать. Не будь веревки, ребятня давно бы уже путалась в ногах у артистов, отвлекала бы от дела бородатого дядьку в синих брюках, в куртке и в белом картузике с пластмассовым козырьком. «Режиссер, — определил Маслюков. — Держится солидно, сидит на кране у киноаппарата и по сторонам смотрит, как генерал со своего НП».

— Напоминаю: танк в кадре должен дымиться, — тихо но строго сказал бородач в микрофон.

Маслюков выбрал себе место, сел на пенек. Неподалеку на ящиках, на скамейках сидели солдаты. Узколицый что-то нашептывал девушке, которая кисточкой разрисовывала ему лицо — небритое, темное, только зубы блестят. Тут вопросов нет — артисту делают грим, чтобы на экране выглядел натурально. Если уж насчет небритости, то бывало по-всякому. Многие, в том числе и он, Маслюков, если позволяла обстановка, старались перед боем привести себя в порядок, в первую очередь побриться и так далее… И он в итоге себя лучше чувствовал, и на людей это хорошо влияло.

На все происходящее вокруг Маслюков смотрел заинтересованно и пристрастно, с удовлетворением отмечая, что все здесь выглядит совсем, как там. — и земля, словно бы перепаханная снарядами, и участок полосы укреплений в путанице колючей проволоки, и подбитый танк, который издали нипочем не отличишь от настоящего.

Маслюков глядел на лица артистов и думал: «Сплошь молодежь. Но вообще-то, по правде говоря, мы тогда тоже молодые были…».

Маслюков отвлекся от своих мыслей. Пиротехник в комбинезоне и в каске рассовывал в ямы фугасы, забрасывал их рыхлой землей, затем он произвел в отдалении пробный взрыв, и все вышло как надо: земля взлетела, а шума не было. Потом в кинофильме и звук нужный будет, и орудийные залпы, и разрывы. Большое это искусство — так все в точности исполнить, как и было на войне.

— Павел Филиппович! Можно вас?.. Андрей Ильич просит к нему подойти, — Саша указал на режиссера.

Маслюков бросил недокуренную сигарету. «Интересно, для чего я ему понадобился?».

Когда он подошел, режиссер протянул ему руку:

— Меня зовут Андрей Ильич. Я заметил — вы сидите и терпеливо ждете, когда мы наконец начнем снимать…

— Точно.

— Объясню вам, в чем дело. Как видите — светит солнце, а нам нужна облачность.

— Понятно, — вежливо кивнул Маслюков, хотя это ему было еще не совсем понятно.

— Товарищи! — обратился режиссер к артистам и ко всем, кто находился поблизости. — Разрешите вам представить Павла Филипповича Маслюкова. Сейчас он работает водителем автобуса, а в годы Великой Отечественной войны геройски защищал Родину, награжден орденом Славы и многими медалями…

Маслюков удивился. Откуда режиссеру известны такие подробности? Наверное, это Петренко сообщил ему.

Андрей Ильич взял Маслюкова под руку и отвел в сторонку:

— Павел Филиппович, консультант нашего фильма полковник Рябцев, к сожалению, загрипповал и остался в гостинице…

Маслюков молчал. Вот будет номер, если режиссер скажет: «Товарищ Маслюков, вы нас не выручите? Поглядите и скажите, правильно ли мы тут все делаем?».

Андрей Ильич, улыбаясь, смотрел на Маслюкова, и можно было подумать, что он читает его мысли.

Маслюков вздохнул, потом спросил:

— Вы сами с какого года?

— Мне уже сорок три.

— Ясно. Борода ваша меня с толку сбила, я думал, вы постарше…

Он почувствовал себя увереннее. «Выходит, сам не воевал по возрасту. Тогда, конечно, почему ж не послушать ветерана».

— У меня к вам, Павел Филиппович, вот какая просьба. Все, связанное с эпизодом, который мы будем снимать, уже проконсультировано самым подробным образом, но вы-то здесь, на съемочной площадке, а полковник Рябцев в гостинице…

— Он полковник, а я старшиной вернулся.

— Дело в том, что вы фронтовик, товарищ старшина…

Не прошло и часа, как в небе, точно по заказу режиссера, появились первые клочья облаков, и на съемочной площадке все пришло в движение.

В выходном костюме и в галстуке Маслюков выглядел довольно солидно. Он выделялся в группе людей, одетых в солдатское обмундирование, среди операторов, осветителей, остальных членов киногруппы, одетых по-рабочему — в спецовки, в потертые джинсы. Маслюков снова прикинул: будь он в военном, слился бы с коллективом. А с другой стороны, хоть он не штатный, а все же консультант, значит, и вид должен иметь соответствующий.

Маслюков побеседовал с артистами, «сержанту» дал ценный совет, «ефрейтору» перевесил гранату на другой бок, ответил по-деловому на несколько вопросов Андрея Ильича и почувствовал, что здесь, на съемке, он даже необходим.

Спустя некоторое время, когда после команды «Тихо!» включились прожектора и из динамика раздался строгий голос: «Внимание! Начали»! — Маслюков на какое-то время перестал дышать. Одно дело — сидишь в кино, смотришь на экран, рядом в кресле Маруся. А тут все по-другому, тут вступили в бой солдаты и офицеры; все живое, всамделишное — люди, земля, дымное небо.

Проводив взглядом яростный бросок автоматчиков, он не сдержался и громко, с нарастающей силой закричал:

— Впе-еред! Ура-а-а!..

— А-а-а! — кричали солдаты. Треск автоматных очередей, клубы сизого дыма, взлетающие фонтаны земли — все это, словно могучая волна, подняло и отбросило старшину Маслюкова далеко назад, в суровые и победные дни войны…

Во время перерыва Маслюков познакомился с Кириллом Павловичем, исполнявшим роль комбата. Беседуя с ним, он вспомнил старшего лейтенанта Агеева. Отличный офицер и душевный человек, он держался до удивления скромно. Кто б глянул на него летом сорок третьего в короткие часы затишья, подумал бы, уж не о таких ли, как он, сказано было в давние времена: «В бою застенчив». Подумал бы так — и ошибся. Был Агеев храбрейшим из храбрых, и осталась у него, страстного голубятника, мальчишеская привычка: идя в атаку, он иной раз лихо свистел, увлекая за собой солдат.

— Интересно, — сказал Кирилл Павлович. — Неожиданная деталь!..

— И хорошо, что неожиданная, — сказал режиссер.

— Давайте попробуем.

Они снимали очередной вариант начала атаки, и комбат свистнул. Получилось здорово. Маслюков закрыл глаза и как во сне увидел старшего лейтенанта Агеева, его смуглое лицо и белозубую улыбку.

Когда оператор и осветители готовили новую точку, к Маслюкову подошел Андрей Ильич.

— Спасибо за помощь. Я вишу, вас по-настоящему волнует наш фильм…

«Меня не фильм, война меня волнует», — хотел сказать Маслюков, но промолчал.

— Павел Филиппович, может, хотите принять участие?.. — режиссер взглянул на Кирилла Павловича, и тот быстро кивнул. — Хотите?

— А что именно? — спросил Маслюков. Он уже догадался, что сейчас на уме у молодого бородача.

— Вы скажете: «Я не актер, но я от вас ничего особенного не требую. Переоденьтесь, на часок-другой станете солдатом и вместе с ними…

Маслюков глянул на Андрея Ильича, на Кирилла Павловича, на оператора, на артистов. Все они с интересом ждали его ответа.

— Что же, я не против, — сказал Маслюков и после короткой паузы спросил: — Где можно переодеться и получить оружие?..

Игорь Червяков. ГО-О-О-ОЛ! Рассказ.

Удар от ворот. Я ставлю мяч на левый угол вратарской площадки. Отхожу за линию ворот. Футболисты команды противника тянутся от нашей штрафной к центру поля: они думают, что я сильным ударом пошлю мяч подальше на авось. На этом тактическом приеме и строится завязка атаки нашей «сборной Европы». Так в академии называют команду нашего факультета, потому что в ней выступают слушатели — представители армий почти всех братских социалистических стран. Противник освободил нашу половину поля, и я легонько толкаю мяч левому защитнику Курту Вайсбергеру — капитану Национальной народной армии ГДР.

Курт Вайсбергер… Мы начинали играть в «сборной Европы» еще на первом курсе. В тот год с моим немецким товарищем приключилась забавная история.

В одно из воскресений наша футбольная команда и группа участников художественной самодеятельности при клубе академии отправились в подшефный колхоз. Мы сыграли товарищеский матч с местной командой, самодеятельные артисты дали концерт, и два наших автобуса тронулись в обратный путь. Дорога шла через лес. Кто-то предложил остановиться на полчасика и набрать грибов, которых в тот год уродилось видимо-невидимо. Все разбрелись по лесу. Точно в срок собрались у машин. Каждый хвастал успехами. Но больше других был доволен Курт.

— Завидуйте, — старательно справляясь с русским, воскликнул наш левый защитник, — я первый раз в жизни собираю грибы, а нашел больше всех, и каких красавцев!

Мы заглянули в его спортивную сумку и разинули рты. Сумка была полна… мухоморов!

— Но они же такие красивые! — до самого дома оправдывался Курт.

Курт передает мяч неутомимому полузащитнику старшему лейтенанту венгерской Народной армии Дьюле Золнаи. Дьюла, как всегда, начинает обводить в центре поля и чужих, и своих, а я в это время вспоминаю, как мы познакомились.

Старший лейтенант Золнаи приехал в Советский Союз, почти не зная по-русски, и его определили в подготовительную группу. Незнание языка не помешало ему, однако, появиться на очередной тренировке «сборной Европы». Золнаи молча продемонстрировал нам свое умение обращаться с мячом и был принят в команду безоговорочно. После тренировки в раздевалке кто-то громко спросил у меня, имея в виду саквояж для спортивной формы:

— Чемоданчик с собой?

— А как же! — ответил я.

И вот в следующей игре, когда я сжимал в руках только что пойманный «мертвый» мяч, разгоряченный Дьюла крикнул мне:

— Чемоданчик, пас!

Кажется, это были первые русские (если «пас» тоже считать русским) слова, которые я от него услышал. «Что за «чемоданчик»? — подумал я тогда. — Или мне померещилось?».

Позднее выяснилось, что он понял обращенную ко мне реплику как мое имя: «Чемоданчик!» Теперь старший лейтенант Дьюла Золнаи прекрасно говорит по-русски, но в игре, особенно когда мы проигрываем, любит подбежать ко мне и подбодрить: «Давай, давай. Чемоданчик!».

Наконец-то Дьюла обвел всех и кинжальным пасом вывел в прорыв правого крайнего Мирослава Штикачека, старшего лейтенанта чехословацкой Народной армии.

Ох, уж этот Штикачек!.. Из-за него я сделался болельщиком-«нейтралом», как говорит Штикачек. А все потому, что мы с Мирославом живем на одной лестничной площадке и во время хоккейных баталий на первенство мира или Европы вместе смотрим телевизор. Как переживает Штикачек, если шайба влетает в ворота сборной Чехословакии! Руки его делаются холодными, лоб бледнеет, уши краснеют, дыхание останавливается, а глаза… Это зеркало души наливается у него отчаянием. Честное слово, если бы игроки сборной Чехословакии видели его в этот момент, они, как говорят, костьми легли бы, но шайбы не пропустили! И я, и жена Мирослава Власта втолковываем ему, что это игра. Игра! Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает… Не надо делать из поражений или «незапланированных» ничьих мировой катастрофы. Штикачек соглашается, послушно пьет валерьянку, приготовленную женой, дает слово вообще не смотреть телевизор и не думать о хоккее, а на следующий день все повторяется сначала.

Когда у любимцев Штикачека выигрывает сборная команда Советского Союза, я, старый, «железный», испытанный болельщик, притворяюсь «нейтралом» я всячески выражаю соболезнование моему другу, чтобы хоть немного скрасить горечь поражения. Но если выигрывает сборная Чехословакии!.. О, видели бы вы нашего Мирослава!.. Но об этом в следующий раз, потому что правый крайний «сборной Европы» уже промчался до углового флажка, и сейчас оттуда последует передача.. Я знаю, кому. Христо Попову — вот кому. Наш гигант-центрфорвард уже крадется к одиннадцатиметровой отметке, куда сейчас будет послан мяч. Штикачек бьет, а я смотрю на высоченную фигуру майора болгарской Народной армии Попова и думаю: «Да, для такого богатыря ведро ухи по-сегедски, что слону дробина!».

…Дело было так. «Сборная Европы» выиграла осеннее первенство академии, и на зимних каникулах нас премировали путевками в загородный пансионат. Там каждый нашел себе развлечение по вкусу. Кто бегал на лыжах, кто постигал конькобежную науку, кто сидел в библиотеке. Я, например, ловил рыбу на ближней речке и, когда мне случалось ее поймать, отдавал на кухню. Но однажды Дьюла Золнаи спросил:

— Кто из вас, товарищи, пробовал настоящую уху по-сегедски?

Оказалось, никто. Дьюла вызвался угостить команду ухой, если, конечно, будет свежая рыба… Христо Попов тут же обязался помогать Дьюле «на общественных началах». Мы запаслись всем необходимым и отправились в лес. Разложили костер и стали наблюдать, как колдуют над ведром с водой и рыбой Дьюла Золнаи и Христо Попов.

Через некоторое время морозный воздух и дразнящие запахи из ведра сделали свое дело: мы с деревянными ложками наперевес подступились к кулинарам — уж пора бы!

— Одну секундочку, — сказал Христо.

Он сыпанул в еду черного перца из пакета, попробовал, крякнул и передал ложку главному шеф-повару. Тот отхлебнул из ложки и заметил:

— Одну секундочку. Перчику надо добавить!

И сыпанул в ведро изрядную дозу красного перца. Размешал и пригласил отведать Попова. Тот съел ложку и доложил главному шефу:

— По-моему, недостаточно!

С этими словами он опустил в дымящуюся уху несколько стручковых перчин. Попробовал и заулыбался: порядок!

Мы без команды ринулись к благоухающему ведру. Каждый зачерпнул ложкой, поднес ко рту и… все дружно принялись кашлять и потихоньку отступать.

— Перец!

— Перцу переложили, канальи!

— Эка наперчили, кухари!!

— Не может быть! — воскликнул Золнаи, взял ложку и стал с аппетитом уплетать творение своих и Христо Попова рук.

— Конечно, не может такого быть! — поддержал товарища Христо. — А раз уж вы записались в отказчики, ребята, то мы с Дьюлой добавим перца себе по вкусу! — и он вытряхнул в ведро остатки перца всех сортов.

— Браво, Христо! — одобрил Дьюла.

Обедали мы в пансионатской столовой. Не было с нами только «перцеедов» — ведро ухи по-сегедски на двоих что-нибудь да значит!

…Мяч летит над головами обороняющихся. В воздух взлетает наш гигант Христо, удар головой — го-о-о-о-ол!!!

Противник начинает с центра. Пусть не особенно старается: разве кому-нибудь под силу победить нашу команду?!

Владимир Рощин. ТЕЛЕГРАММА. Рассказ.

Так уж получилось: в тот вечер, когда мы с женой, упаковав чемоданы, ожидали дежурную машину, чтобы ехать на вокзал (меня после окончания офицерских курсов направляли к новому месту службы), пришлось вызывать другую машину — с красным крестом. У жены начались родовые схватки. Отвез я ее, а утром двойня на свет явилась — мальчик и девочка: Евгений и Евгения. Естественно, мы позже их так назвали… Словом, сдал я билеты, доложил начальству о случившемся, мне и отсрочили прибытие к новому месту службы.

— Все отлично, — сказал наш замполит Аркадий Алексеевич, — жаль другого: по нашим данным, в том гарнизоне дом новый построили, к Новому году заселят. Как бы вам теперь к шапочному разбору не угодить. Впрочем, попробуйте телеграмму отбить: так, мол, и так, прошу убедительно предоставить площадь. Попытаюсь и я с ними связаться.

Теперь у меня вся работа заключалась в том, чтобы передачи жене возить и до самой темной ночи, невзирая на мороз, под окном ее палаты дефилировать.

Про телеграмму я не забыл. Попал на телеграф, правда, поздновато, уже одно окошко только работало. Девушка там сидела, на Снегурочку похожая. Взял я у нее бланк, текст сочинил.

«Начальнику Н-ского гарнизона тчк К вам направлен для дальнейшего прохождения службы лейтенант Антонов С. А. тчк Убедительно прошу выделить жилую площадь тчк».

Телеграфистка прочла и молвит:

— Подписаться забыли, — и дописывает: «Антонов».

— Почему «Антонов»? — спрашиваю.

— Вы же в обратном адресе такую фамилию написали.

Что ж, права она. А девушка добавляет:

— И предлоги можно убрать.

— Нет, — говорю, — пусть остальное остается, как было у автора.

Не люблю я, когда в мои личные дела посторонние вмешиваются. Достал деньги — двадцать пять рублей одной купюрой, а девушка заявляет:

— Сдачи не будет, только смену приняла. Ищите помельче.

А помельче оказалось всего несколько монет.

— На половину телеграммы хватит, — подводит итог Снегурочка, — остальное потом занесете, если не забудете.

Хотел спросить, когда она снова будет дежурить, но вовремя спохватился: еще подумает, что свидание назначаю, а я ведь уже солидный человек, отец двоих детей.

— Давайте сократим текст, — говорю. — Надо в сумму укладываться.

Она быстро убрала «убедительно», «для дальнейшего прохождения службы», вместо «жилой площади» написала «квартиру».

Получилось:

«Ваш гарнизон направляется офицер Антонов С. А. Прошу выделить квартиру. Антонов тчк».

— Отлично, краткость — сестра таланта, — выдал я на прощание афоризм и поехал домой.

Настал день, когда врачи разрешили моей Людмиле и двум наследникам переезд на дальнее расстояние. Ехали мы в фирменном поезде «Россия». Мне сосед по купе, капитан, посоветовал дать телеграмму уже с дороги, чтобы встретили. А прибывал я на свою станцию 31 декабря в полдень.

Когда соседи по вагону вытащили наши чемоданы, помогли нам сойти, подходит ко мне майор интендантской службы и говорит:

— Здравствуйте, товарищи Антоновы Людмила Ивановна и Сергей Александрович. Поздравляю с прибытием на нашу землю.

— Спасибо. А как вы догадались, что я — Антонов?

— Так с поезда всего одна лейтенантская семья сошла. Прошу в «Волгу».

Взял он из рук супруги Евгению или Евгения, я их тогда не различал еще, шофер подхватил чемоданы.

По дороге майор гарнизон расхваливает: народ, мол, дружный и места замечательные — зимой охота, рыбалка летом. Спросил мимоходом:

— Антонов из штаба округа вам не родственник?

— Нет, — отвечаю, — в первый раз слышу. Нет у меня родни среди начальства.

Миновали КПП, подъехали к девятиэтажному дому. В лифте на третий этаж поднялись.

Майор повернул ключ в двери. Заходим — не квартира, а хоромы. Тепло, уютно, просторно, а света столько, что хочется к любому предмету в этой квартире обратиться: «Ваша светлость». Две комнатищи, все удобства, лоджия. Мы с Людой аж зажмурились; живут же люди!

В одной из комнат две детские кроватки стоят, елочка украшенная в углу, стол с какими-то яствами.

— Вот здесь и будете жить-поживать и добра наживать, — обращается к нам майор. — Командир сегодня занят очень, просил меня поздравить вас с новосельем, вручить ключ от квартиры, пожелать счастливой жизни на новом месте.

— Спасибо, — говорю, — только, товарищ майор, определите мне мою комнату.

— А это, — улыбается майор, — как вы с Людмилой Ивановной решите. Наверное, кухня. Это по ночам самое лучшее место для того, кто в академию поступать готовится. На себе испытано.

— А как соседи по квартире на это посмотрят?

— Не будет соседей. Квартира, как говорится, отдельная. Пользуйтесь.

— И долго мы можем пользоваться этими хоромами? — спросил я, все еще не веря такой удаче.

— А это от вас зависит. До перевода в другой гарнизон или если еще двойню родите… Устраивайтесь потихоньку. Вечером жена моя заскочит, она детей страсть как любит. Пирогами занята сейчас. Это она с женсоветом постаралась, — майор кивнул на стол и елочку. Потом добавил:

— Столовая военторговская сегодня закроется рано. А в Доме офицеров у нас новогодний бал. Только вам с вашим детсадом сегодня не до карнавала, конечно.

И ушел. Переглянулись мы с женой. Ничего не понимаем. Откуда на нас все это свалилось? Мы ведь о комнатенке мечтали. Выскочил я на лестницу, догнал майора:

— Товарищ майор, я действительно не родственник того Антонова.

А майор нахмурился и говорит:

— Меня ваши родственные связи не интересуют.

— И телеграмму я сам давал.

— Догадываемся. Очень категорично получилось. Ну, молодой вы еще человек, а то бы на вас обиделись. А командир у нас очень справедливый. Герой войны.

Потом его глаза потеплели:

— Понятна была ваша тревога. Вы лучше вот что: после праздника не забудьте документы на квартиру оформить, прописку, ордер. И на ребятишек справку надо. В личном деле вы еще бездетным значитесь. А сегодня в двадцать часов прибыть к командиру и представиться, как положено по уставу…

Где-то через год был я назначен в комиссию по проверке делопроизводства. Нашел и свою телеграмму. Прочел ее другими глазами, и показалась она мне оскорбительно требовательной: выделить квартиру — и все дела. И подпись: «Антонов». Между прочим, подшита она была рядом с телеграммами, подписанными тем Антоновым — из штаба округа. Но что интересно — никакой резолюции командир не наложил. Просто дежурный расписался, поставил дату.

Понял все я только тогда, когда в другом гроссбухе еще одну телеграмму обнаружил:

«Окончанием курсов направлен офицер Антонов Сергей Александрович тчк Убедительно просим обеспечить жилплощадью тчк Состав семьи тире четыре человека тчк. Двое близнецов зпт родились декабре».

И подпись моих наставников по учебе — командира и замполита.

Вот на этой-то телеграмме была виза полковника. Я запомнил дословно:

«Председателю жилищной комиссии. Прошу рассмотреть возможность размещения семьи Антоновых в новом доме. Учесть рождение близнецов».

Владимир Рощин. ОДИН НА РИНГЕ. Рассказ.

Внешность прапорщика Андрея Андреевича Кряжа не соответствовала его фамилии. Он был высок, статен, хотя несколько раздобрел и фигурой напоминал Илью Муромца с известной картины. Терапевт гарнизонного госпиталя нашел Кряжа вполне здоровым, а насчет полноты констатировал:

— У вас, батенька, конституция такая. Диета вряд ли поможет. На новом месте службы про спорт не забывайте. Сердце не беспокоит?

— Мотор в порядке. Насчет спорта — тоже не волнуйтесь…

Разговор этот случился, когда прибыл наш прапорщик для прохождения дальнейшей службы в отдаленный гарнизон. И по воле случая первым, с кем столкнулся Кряж в новом полку, был капитан Галагурия, начальник физической подготовки и спорта, оказавшийся дежурным по части. Изучив предписание, он довольно бесцеремонно оглядел прапорщика с головы до ног.

— Дорогой, не земляк? Жаль-жаль. Ах, как жаль! А личность знакомая. Видел я вас, видел, генацвале. Непременно видел… Вы пудов на семь потянете?

И, убедившись, что «потянет», обрадовался так искренне, будто встретил самого близкого родственника.

— Ах, дорогой, мне такой человек во как нужен!.. Через неделю первенство гарнизона по боксу, а у меня двух весовых категорий не хватает Проклятое явление акселерации. Всех маленьких вверх повытягивало, «мухачей» не стало. Да и таких, как вы, здоровяков-тяжеловесов, тоже не сыщешь. Длиннные-то, они средневесы.

— Оно молодежи ни к чему тучнеть.

— Золотые слова, дорогой. А здоровье в порядке?

— Спасибо зарядке, — ответил в рифму прапорщик. — А вообще-то могу и провериться лишний разок…

Капитан сводил прапорщика в спортзал, лично взвесил на весах, обнял с довольной улыбкой и от широты своей кавказской души вручил дубликат ключей от спортзала.

— В любое время, дорогой, приходите и тренируйтесь. Наш спортзал — ваш спортзал. И сына приводите, если есть. Один плюс один — это же два спортсмена. А вас, Андрей Андреевич, я прямо в сборную включаю… Нет, нет, это не больно. У всех наших соперников всегда с «тяжами» завал. Станете чемпионом без единого боя. Один на ринге! Вся ваша роль — выйти на ринг, раскланяться. Рефери поднимет руку в знак победы, и точка.

Возражать Андрей Андреевич не стал. «Надоть — так надоть», — повторил он с улыбкой слова первого своего старшины, под началом которого начинал когда-то срочную. Вечером состоялась беседа с командиром.

— Рады мы, — говорил полковник, — что в вашем лице получили не только опытного инструктора практического вождения, но и спортсмена. Это похвально. Вдвойне похвально, что в сорок лет с рингом не расстаетесь… Эх, еще бы «мухача» в команду!

— «Мухач» найдется.

— Если бы!.. Кстати, — полковник положил руку на объемистую папку с бумагами, — на вас сразу две выписки из приказа пришло. И почему-то из разных инстанций. Где-то намудрили кадровики; в одной бумаге Кряж Андрей Андреевич и в другой…

— То не ошибка, товарищ полковник, сын у меня есть. Я хлопотал, чтоб его после школы прапорщиков прямо сюда, в мои родные места… А он у меня тоже потомственный Андрей Андреевич.

…Сын действительно оказался Кряжем Андреем Андреевичем, вот только гены отца на его внешности не отразились. Был Кряж-младший среднего роста, худощав, даже хлипковат на вид. В общем, тот самый «мухач», которого так недоставало полковой команде.

Через месяц боксеры капитана Галагурия выиграли первенство гарнизона, а оба Кряжа стали чемпионами соответственно в своих категориях. Правда, если в весе «мухи» младшему Кряжу пришлось основательно поработать на ринге, то старший получал победу за победой, ведя «бой с тенью».

Над этим уже начинали подшучивать: мол, специалист по борьбе с призраками. Но прапорщик невозмутимо тренировался, а потом разминался перед каждым боем, выходил, как положено, на ринг, принимал душ после «бокса»… Будь в команде массажисты, он и на массаж лег бы. Даше Галагурия не сдержал улыбку, когда, в ответ на просьбу фотографа гарнизонного Дома офицеров — сняться для стенда «Лучшие спортсмены», Андрей Андреевич, ни слова не говоря, переоделся в спортивный костюм и спокойно встал перед объективом: «Надоть — так надоть».

…В одном островном гарнизоне проходили соревнования в честь открытия нового спортивного комплекса. Прилетев в гарнизон и пройдя взвешивание, часть гостей поехала осматривать достопримечательности острова. Когда возвращались, заглох мотор автобуса. Старший Кряж занялся с шофером ремонтом, остальные вышли «голосовать» на шоссе. Но «козлик» геологов, пробегавший мимо, мог взять только одного.

— Кряж-младший, убыть с попутной машиной, победить и ждать нас! — приказал Галагурия. — Схватки начинаются с наилегчайшего!..

Прапорщик Андрей Кряж-младший вбежал в спортзал, когда по трансляции уже предупреждали:

— В последний раз вызывается Кряж Андрей, спортколлектив «Ракета».

Быстро обрядившись, Андрей пробрался к рингу. Тренера нет, секунданта нет… Но тут подошел коротко стриженный парнишка из их команды и стал надевать на руки боксера перчатки.

По рядам публики прошел смешок, и тут только Андрей увидел противника. В противоположном углу стоял коротенький, но чрезвычайно толстый, глыбистый, на вид абсолютно несокрушимый дядя.

Андрей раскрыл было рот, чтоб объяснить ошибку: он мол, не «тяж», хотя и Кряж, он «мухач», «тяж» — это отец… Но в его раскрытый рот сразу же была вставлена резинка для предохранения зубов. А рефери скомандовал:

— Бокс!

Если бы у Андрея было время осмотреться, он заметил бы, что и судьи волнуются не меньше участников: для них, только вчера сдавших судейский минимум, это было первое в жизни судейство. Они и матч начали не с наилегчайшего, а с самого тяжелого веса. Заметив неладное, хотели остановить бой, но чья-то басовитая реплика успокоила:

— Молодой — хоть и тощой, а жилистый. А «кэп», хоть и тучноват, да жир-то всегда легче жилы…

Бой меж тем закипел. Андрей мужественно ринулся на противника. Он молотил его, словно грушу, и сам отскакивал от тугой глыбы, как от резинового мяча, согласно второму закону Ньютона. И быстро раскусил противника: видимо, из-за дефицита в весовой категории тот привык побеждать без боя… Короче, хоть и был Андрей вдвое легче соперника, но победил по очкам… Уже садясь в вертолет, чтобы лететь домой, Кряж-младший услышал, как его «секундант» — тот самый стриженый паренек. — посмеиваясь, рассказывал:

— Это был не бой, а мультфильм «Ну, погоди!», сразу во всех сериях. У Андрея-то противником был кок из флотской столовой по прозвищу «Кэп» — центнер с гаком. Но наш «мухач» задавил его и технически, и психически.

— Для большего психологического эффекта надо было по радио объявить, что выступает А. А. Кряж, сын известного начинающего спортсмена А. А. Кряжа, — сострил кто-то. — А все-таки жаль, что Андрей карты смешал. Вот бы свести этих чемпионов по борьбе с призраками — то-то потеха была бы…

И тут улыбавшийся Андрей вдруг вспыхнул:

— Вы что это? Да вы знаете?..

Рванув крышку спортивного чемоданчика, он со дна вы хватил журнал и показал цветную обложку. На ней был изображен Кряж-старший с чемпионской лентой через плечо и бесчисленными медалями…

— Этот «известный начинающий» имел первый разряд по боксу, когда нас еще на свете не было.

И, успокоившись, добавил:

— Батя же не виноват, что соперника ему не находится…

Валентин Сергеев. СОЛДАТЫ ТРАССЫ МУЖЕСТВА. Заметки писателя.

Это была не дорога — сплошная вода. Темная, как нефть, она плескалась между лесистыми обрывистыми берегами, а по ней, вздымая фонтаны брызг, шли машины, груженные гравием.

В кабинах КрАЗов сидели солдаты. Заметив стоявшего у крутого спуска к «дороге» подполковника Федоренко, они чуть притормаживали: не забрызгать бы! Но подполковник этого не боялся. «Давай, давай, браток!» — говорил он вполголоса (все равно ведь никто, кроме меня, не услышит) и махал рукой: «Вперед!» Шоферы охотно прибавляли газ.

Мы стояли у ровной белой — ленты Гилюя, который в летнюю пору ворочает каменные глыбы, крушит скалы, и рев его сотрясает воздух.

— Поедем на карьер? — предложил Федоренко. — Недалеко, восемь километров. Посмотрим, как наши экскаваторщики работают. А рядом — гражданские. Соревнование пока в нашу пользу, там у нас такой парень орудует — артист!

— Рискованно, — заметил я, глядя, как чей-то газик погнал перед собой темную высокую волну. — Захлестнет мотор, насидишься на крыше…

— Риск есть, — согласился Федоренко. — Но есть и расчет. Есть и опыт. Командиры подобрали сюда лучших водителей, проинструктировали их. Ну, допустим, встанет машина…

— Нырять придется, иначе трос для буксировки не зацепить.

— Нырять в ледяную воду?! — Федоренко улыбнулся. — Рационализаторы придумали приспособление, которое позволяет зацеплять трос, не замочив ноги.

Степан Степанович Федоренко — политработник, но, как и любой офицер железнодорожных войск, хорошо, по-инженерному разбирается во всех вопросах строительства.

Я познакомился с ним на одном из участков, зимой. На временной автодороге солдаты сооружали деревянный мост Быстрая горная речка, через которую нужно было навести мост, промерзла почти до дна. Вначале работа шла ходко; солдаты сколотили огромные пустотелые «кубики» — срубы, трактор затащил их на лед. Оставалось вырубить во льду колодцы, опустить туда срубы, забутовать их камнем — и опоры готовы, можно настилать мост. Не очень широкая речка, однако, оказалась коварной — у самого дна подо льдом шла вода. Мало сказать — шла. Трехметровой толщины лед давил на нее, как пресс, в ледяном панцире образовались отверстия, и из них, словно из жерла гидромонитора, била вода.

Когда под опору прорубили колодец глубиной примерно в два с половиной метра, один из солдат вдруг почувствовал, что отбойный молоток в его руках заметно полегчал. Стальное долото словно провалилось куда-то… И в ту же секунду в пробитое долотом отверстие хлынула вода. Солдаты, помогая друг другу, выскочили наверх. В считанные минуты колодец заполнился водой. Вся работа пошла насмарку.

Как раз в этот момент подъехал Федоренко.

Сразу же уловив настроение солдат, донельзя удрученных случившимся, он пошутил, угостил перестаравшегося парня сигаретами (хотя сам некурящий) и попросил шофера включить в машине приемник: «Покрути, найди что-нибудь повеселее…» После короткого перекура сказал:

— Не тужите. Есть выход. Этот колодец оставьте пока в покое: ночью обещают мороз за сорок, так что к утру вода замерзнет. Начинайте пробивать второй. И аккуратнее. Заметит кто, что в каком-то месте лед темнеет, держите наготове деревянную пробку, забивайте в промоину и ждите, пока вода — часть ее, конечно, попадет в колодец — замерзнет. Потом снова углубляйте. Мороз поможет добраться до дна. Как только доберетесь, считайте, что овладели методом вымораживания. А вы, товарищ прапорщик, — обратился подполковник к возглавлявшему группу, — оставьте за себя старшего и сходите к соседям, там тоже такой мост строят. У них вчера колодец дважды заливало, а сегодня они уже поднабрались опыта.

…Восемь километров по водяной дороге остались позади. Наш газик вылез на отлогий берег и засвиристел колесами по мелкой гальке.

— Вот и карьер. — сказал Федоренко. — Гравием, взятым отсюда, уже засыпано около сорока километров дороги.

В кабине ближнего экскаватора виднелось сосредоточенное лицо солдата, ловко управляющего рычагами. Он вскинул на нас глаза, приветливо улыбнулся и снова углубился в работу. За полчаса под стрелой его экскаватора побывало шесть самосвалов. У соседних — по пять.

— Вашего «артиста» зовут?..

— Иван Кузнецов, рядовой, — ответил Федоренко, и тут до меня дошло, что это именно тот экскаваторщик, который на митинге по случаю пуска дороги Бам — Тында сказал, что самый главный и мощный механизм на БАМе — социалистическое соревнование, ударный труд.

Судьба у этого парня самая обычная. Родом он из Поволжья, из села Ерыкла Алексеевского района Татарской АССР. Отец, Петр Васильевич, солдат-артиллерист, израненный на фронте, как он любил говорить, «и бомбой, и пулей», десять послевоенных лет проплотничал в совхозе и, едва дождавшись рождения сына, умер от старых ран.

Анастасия Петровна, его жена, вырастила сына. Иван работал механизатором в своем совхозе, работал старательно, и товарищи мужа говорили: «Отец бы видел — порадовался!».

Иван Кузнецов с охотой пошел служить в железнодорожные войска, даже обрадовался, когда узнал, что направлен в техническую часть; механизмы для него — хлебом не корми, дай только повозиться с ними.

А повозиться пришлось. Ремонтной команде, в состав которой зачислен был рядовой Кузнецов, поручили восстановить вышедшую из строя на мерзлых грунтах землеройную технику. Первым «клиентом» оказался экскаватор. Ремонтники, совсем еще зеленые юнцы, ломали голову: как подступиться к машине?.. А тут еще заболел их командир, лейтенант-инженер. Два дня Иван ползал от одного узла экскаватора к другому, то и дело заглядывая в наставление по эксплуатации и техническому уходу за агрегатом, пока, наконец, не разобрался в его устройстве и характере повреждений. Позвал в помощь двух земляков, тоже первогодков, растолковал, что надо делать.

С рвением взялись они за гаечные ключи и… переусердствовали: выздоровевший командир не обнаружил экскаватора на ремонтной площадке. Глазам его предстали только ровно уложенные ряды деталей…

— Соберем, товарищ лейтенант, — уверенно сказал Иван. — Разбирать труднее было. Заржавел очень, в плохих руках, видно, находился.

На сборку ушло меньше времени, чем на демонтаж. Иван еще в совхозе научился и газо- и электросварке, так что и эти виды работ бригада завершила без посторонней помощи. Агрегат стал, как новенький.

— Жалко отдавать, — признался Иван командиру. — Я бы сам попробовал на нем работать. Вот увидите: получится!

— Пишите рапорт: «Прошу перевести на экскаваторный комплекс…» — посоветовал лейтенант.

Командир части удовлетворил просьбу солдата, и вскоре, как только на Гилюе окреп лед, Кузнецов повел машину на карьер.

Водители самосвалов встретили нового экскаваторщика настороженно: и у самого опыта нет, и машина из ремонта. Но уже через несколько дней заметили: даже если под ковшом новичка ожидали загрузки три-четыре КрАЗа, а у соседа — два, все равно выгоднее стать в длинную очередь: быстрее уедешь. А прошел месяц, и Иван Кузнецов стал «королем» карьера. Это признали и опытные экскаваторщики. «Верная рука у парня, глаз точный. И машину любит», — сказал о нем кавалер ордена Ленина Владимир Васильевич Гончаров, механик карьера.

В январе нынешнего года ударил сильный мороз. Солдаты жгли в карьере костры. Шоферы, подъезжая, с тревогой всматривались в морозную дымку: не сложили ли экскаваторы свои железные «руки»?

В один из дней в первый же час ночной смены на экскаваторе, работавшем рядом с машиной Ивана, отказала система наводки стрелы. Молодой солдат Гудилин, незадолго до того сменивший ефрейтора Рябова — тот отслужил положенный срок и теперь работает «на гражданке», в мехколонне № 94 треста «БАМстроймеханизация», — превысил допустимую нагрузку на механизм. В обычную погоду, может, все и обошлось бы, а в мороз металл становится хрупким, вот и лопнул кронштейн. Ковш беспомощно повис на стреле, не поддаваясь управлению ни с автоматического пульта, ни вручную.

Осмотрев пострадавшую машину, Иван нахлобучил поглубже шапку и подмигнул своему помощнику Василию Соловьеву:

— Ну как, пересядем на этого коня?

— А наш стоять будет?

— Зачем ему стоять? Гудилин с помощником поработает. Не срывать же график!

Иван отправил один из самосвалов в военный городок за новым кронштейном, а сам полез на вершину стрелы снимать лопнувшую деталь. Мороз, ветер, качающаяся стрела, липнущее к рукам ледяное железо.

Двести сорок минут — ровно столько потребовалось солдату и его помощнику на ремонт экскаватора.

Не подкачал и Гудилин. Шоферы только утром узнали, что всю ночь на их любимом экскаваторе работал другой машинист…

Добавлю к рассказу о солдате Иване Петровиче Кузнецове: через неделю после той памятной ночи коммунисты части приняли его кандидатом в члены КПСС. Узнав об этом, я вынул из своей записной книжки рекламный календарик Аэрофлота и подсчитал: Кузнецов получит партийный билет как раз накануне XXV съезда партии.

От карьера к военному городку, построенному воинами-железнодорожниками на высоком берегу Гилюя, я ехал в кабине КрАЗа, за рулем которого сидел Петр Пасисниченко, солдат второго года службы.

Рассекая черную воду таежной реки-дороги, он рассказывал о своей довоенной жизни, расхваливал на все лады и Украину, и Донецк, куда частенько наезжал, и родной город Амвросиевку: «Сады, сады, куда ни глянь. Ни тайги, ни болот, ни комарья проклятущего — одни сады». И вдруг: «Отслужу — здесь останусь. Дивчину свою выпишу, в Тынде всем молодоженам по комнате дают».

Я подивился столь неожиданному повороту.

— А кто же БАМ будет строить? — сказал он. — Я уеду, другой, третий. Приедут новые — опять привыкай, осваивайся. Так его и за сто лет не построишь. А надо — за десять. Раз уж я начал, мне и заканчивать. А на Украину в отпуск полечу, раз — и там.

Он помолчал, огибая крутой поворот, и бесхитростно добавил:

— Орден заработаю. Обязательно!

— Ишь, как вы все спланировали: и дивчину, и комнату, и орден.

— А как же! На этот год многие наши солдаты взяли обязательство выполнять ежедневно по полторы нормы — и выполняют…

Вечером, отыскав меня в одном из домиков военного городка, Пасисниченко попросил, как он выразился, «личной беседы». Мы вышли с ним на крылечко.

— Вы, может, чего не так поняли, ну, насчет ордена и прочего, — заговорил он. — Думаете, наверное, вот карьерист какой… А я не карьерист. Когда у себя в Амвросиевке на курсах шоферов учился, при ДОСААФе, был там один преподаватель, из фронтовиков. Всю войну за баранкой — какое может быть геройство? А у него вся грудь в орденах. Оказывается, он на войне новый способ придумал: как переправлять машины через обстреливаемый участок. А я окончил курсы, сел на машину, стал на базе «Сельхозтехники» работать. Что бы такое сделать, думаю, исключительное? Ничего не придумал. В армию взяли, на БАМ посылают! Обрадовался я, не передать!.. И разве зазорно, что я хочу отличиться?..

Солдат посмотрел на высокие звезды в ясном ночном небе, бросил взгляд на ровные ряды бревенчатых домиков, где спали его друзья, неожиданно сказал:

— Разрешите идти?..

Я подумал, как быстро мужают люди здесь, на БАМе. И вспомнил недавно рассказанный мне случай.

…На одном из участков магистрали мостовой железнодорожный батальон возводил мост. Минувшим летом во второй половине мая и в районе строительства, и выше, в горах, где берет начало река, зарядили проливные дожди. Вода прибывала с каждым часом и грозила опрокинуть, снести ряжевые опоры, еще только наполовину забутованные камнем.

Командир батальона и его заместитель по политчасти собрали коммунистов и комсомольцев обсудить грозное положение. «У меня есть план, — сказал комсомолец сержант Нодар Шенгелия. — Надо добраться вплавь до опор, закрепить на них тросы и, пока не пройдет наводнение, удерживать опоры тракторами. Добровольцы, уверен, найдутся».

Добровольцы нашлись. Отличные спортсмены и опытные монтажники сержанты Н. Шенгелия, В. Кудьба, рядовые Н. Филиппов и Р. Чонкошадзе несколько часов проработали в ледяной воде и наконец закрепили стальные петли на всех опорах. Мощные тракторы, регулируя натяжение тросов, трое суток удерживали опоры.

В другом подразделении, строившем мост на соседнем участке, крановщик подал на монтаж очередную железобетонную панель. Солдаты-монтажники, закрепив панель в ячейке опоры, высвободили стропы крана. В этот момент лопнул один из крепежных болтов, и плита весом почти в десять тонн заскользила вниз. На пути ее движения, не подозревая об опасности, спокойно клепал деталь рядовой Василий Лебедев. Он обернулся на крик товарищей, мгновенно оценил обстановку. Отступать некуда, единственный шанс уцелеть — прыгнуть на панель и вместе с ней падать в воду с двадцатиметровой высоты…

Когда до воды оставалось совсем немного, Василий, сильно оттолкнувшись, спрыгнул в реку. Вынырнув, оглянулся-вдалеке из воды торчал угол панели, поблескивало стальное кольцо арматуры.

«Держи круг!» — кричали ему с берега, но Василий поплыл к «утопленнице». Попробовал влезть на плиту — получилось. Падая торчком, плита нижним концом глубоко ушла в илистое дно. «Кидайте конец!.. — попросил он столпившихся на берегу солдат. — Все равно вытаскивать». А когда удалось передать ему трос, он прочно закрепил его в кольце, добрался до берега и с интересом следил, как над рекой зависла и поплыла к ферме, чтобы стать на уготованное ей место, злополучная плита…

В Москву мне прислали с БАМа фотографии. На одной — группа воинов у огромного щита, установленного при въезде в военный городок. На щите нарисованы двое высоких, налитых силой парней с мужественными, одухотворенными лицами — рабочий и солдат. Сверху крупная надпись:

«БАМ — стройка всенародная».

Солдаты стоят обнявшись, улыбаясь. Сегодня выходной день, работа была вчера и будет завтра, а сейчас — отдых, солнце, незамысловатые радости, которые несет с собой увольнительная записка в близлежащий поселок строителей. Жизнь хороша, дорога строится, и есть молодость, здоровье, силы, радость!

Валентин Старицын. ЖЕЗЛ ВОЕННОГО ДИРИЖЕРА. Очерк.

Чеканя шаг, идут по площади подразделения полка. Впереди, сияя трубами, движется оркестр. Во главе оркестра шагает военный дирижер — офицер с отличной строевой выправкой. Голова его слегка приподнята, лицо одухотворено. В правой руке он держит дирижерский жезл — тамбурмажор, объемистую трость, увитую разноцветными лентами и увенчанную медным украшением. В такт шагам он то опускает, то поднимает трость, задавая темп оркестру и колоннам.

И у кого из тех, кто идет в строю и кто наблюдает за воинами со стороны, не возникает чувство душевного подъема, радостного настроения, прилива сил от этой четкости движения, слитности рядов, мощных звуков военного марша! Да, военный оркестр не просто эмоционально окрашивает то или иное действие, но и увлекает за собой, объединяет волю людей, связывает воедино их поступки, рождает новую энергию.

Участники Великой Отечественной войны хорошо знают, какую волну боевого порыва вызывала музыка в трудные минуты на поле боя. Бывало и так: большая часть оркестра, отложив трубы, действует в окопах с автоматами и гранатами в руках, а 8—10 музыкантов, перекрывая треск автоматных и пулеметных очередей, несмотря на разрывы мин и снарядов, начинают играть Гимн Советского Союза. И распрямляются спины у бойцов, рукн крепче сжимают оружие, люди поднимаются из окопов с твердой решимостью добиться победы.

Советская военная музыка органично входит в службу и жизнь воинов и в мирные дни. Парад и марш войск, почетный караул, развод караулов, «заря» на вечерней поверке, торжественная заря, строевой смотр, вынос Боевого Знамени, возложение венков к памятникам и могилам воинов. Эти и другие воинские ритуалы, предусмотренные уставами Вооруженных Сил СССР, выполняются при непосредственном участии военных оркестров. Рождая высокие чувства, музыка усиливает воспитательный, патриотический смысл ритуалов, подчеркивает красоту воинской службы, побуждает каждого солдата и офицера вспомнить о своем долге защитника Родины. Вместе с тем музыка способствует строевому совершенствованию личного состава.

Но роль музыки в войсках не ограничивается службой военного оркестра в строю. Она оказывает огромное нравственное и культурное воздействие в быту, во время отдыха военнослужащих. Вот почему и скромная дирижерская палочка, мелькающая в часы досуга, превращается в магический жезл, помогающий эстетическому развитию, возвышению личности.

Конечно, для этого на определенной высоте должен находиться сам оркестр и его дирижер. Мы можем гордиться тем, что основные кадры наших военных дирижеров проходят первоклассную школу — их готовит Военно-дирижерский факультет при Московской государственной дважды ордена Ленина консерватории имени П. И. Чайковского. Побываем там, познакомимся с теми, кто учится и кто учит.

Старинное здание факультета с утра до позднего вечера наполнено разноголосыми звуками. Звучат валторны и тромбоны, флейты и гобои, саксофоны и фортепиано. Пять лет длится учеба. В основе учебного процесса — принцип индивидуального обучения. Военно-дирижерская кафедра, кафедры инструментовки и чтения партитур, инструментов военного оркестра, общего фортепиано распределяют курсантов по классам, где педагоги с помощью большого отряда опытных концертмейстеров учат каждого курсанта в отдельности.

Вместе с начальником ведущей на факультете военно-дирижерской кафедры полковником Владимиром Семеновичем Петровым. 15 лет руководившим войсковыми оркестрами, мы входим в просторный зал. Здесь осваивают методику репетиционной работы с оркестром.

Сегодня дирижируют курсанты 3-го курса: первый час — Виктор Макаров, второй час — Павел Рагиня. Ведет занятия старший преподаватель полковник в отставке Игорь Георгиевич Миронович. Он выпускник этого факультета, окончил его в 1940 году, воевал и участвовал в Параде Победы — прибыл в Москву военным дирижером оркестра 2-го Украинского фронта. С большим тактом педагог помогает вести репетицию.

Особой похвалы заслуживает Павел Рагиня. Он репетировал с оркестром сюиту из оперы «Евгений Онегин». Предварительно, как обычно, изучил партитуру и прослушал магнитофонные ленты в кабинете звукозаписи, но, кроме того, побывал в Московском академическом музыкальном театре имени К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко. Там понаблюдал за дирижером и за исполнением оперы на сцене, проникаясь духом гениального творения П. И. Чайковского. Поэтому и дирижировал с экспрессией, со страстью.

В одном из классов занятия ведет доцент, заслуженный деятель искусств РСФСР полковник в отставке Валентин Константинович Волков. У двух роялей — концертмейстеры консерватории М. Маевская и Т. Кодинская. Перед ними к дирижерскому пульту становится адъюнкт факультета старший лейтенант Игорь Бойко. Взмах палочкой, и вот торжественно и мощно на роялях начинает звучать Токката и фуга ре-минор Баха, произведение высокой сложности. Педагог время от времени прерывает дирижера, делает замечания. Он требует точного прочтения партитуры — лишь это открывает возможности для последующей импровизации; он обращает внимание Бойко на монументальность и виртуозность формы бессмертного творения, на его эмоциональный накал. У Бойко спокойный, выдержанный характер. Валентин Константинович добивается, чтобы в рамках этой сдержанности все же ощущался внутренний, душевный настрой дирижера.

На факультете в большом объеме изучается русская и зарубежная классика. Широко представлена в учебных программах также современная советская музыка, причем особое место занимает военно-патриотическая тема. Достаточно посмотреть, что исполнялось в минувшем году на государственном экзамене по дирижированию. Звучали фрагменты из кантаты «Александр Невский» С. Прокофьева, увертюра из музыки к кинофильму «Укрощение огня» А. Петрова, симфоническая поэма «Партизанская быль» В. Оловникова, Героический марш Н. Ракова, Фанфарная увертюра М. Мирзоева, другие произведения того же характера.

На государственные экзамены выносится и служба военного оркестра в строю. Это сложная военно-специальная дисциплина, требующая не только знания особого репертуара маршевой музыки, различных сигналов — боевых, регламентирующих, строевых, языка жестов по управлению оркестром, но и совершенного знания строевой, внутренней, гарнизонной и караульной служб, умения точно сочетать звучание оркестра с командами начальствующих лиц и действиями подразделений.

На факультете есть большие знатоки и энтузиасты преподавания этой дисциплины. С одним из них мне довелось познакомиться поближе. Это подполковник А. Г. Мигалук. Его высокий профессионализм и компетентность зиждутся на глубокой любви к армии. На своих занятиях он раскрывает перед курсантами романтику воинской службы.

Недавно Аврелий Георгиевич Мигалук получил письмо от выпускника 1975 года лейтенанта Владимира Ошерова, который служит в одной из частей Краснознаменного Уральского военного округа. Он пишет:

«Очень о многом сейчас хотелось бы с Вами поговорить, посоветоваться. Многое теперь вспоминаю с улыбкой (свои взгляды, иногда поведение). Чувствую, знаний у меня хватит, хватило бы умения пустить их в дело. Часто вспоминаю подготовку к государственному экзамену по службе, Вашу скрупулезность в проведении церемониалов. Все это оказалось очень важным. На третий день после приезда пришлось собирать сводный оркестр (60 человек) и готовить спортивный праздник к Дню физкультурника. Комдив с трибуны в микрофон сказал, что наконец-то в дивизии появился дирижер, на которого приятно посмотреть в строю. Значит, среди нашего брата я еще не самый тяжелый случай! А пятерку по службе я со временем и правда заслужу. Будем работать…».

Ошеров в письме скромничает и подшучивает над собой. Но то, что первое письмо выпускника на факультет адресовано преподавателю службы военного оркестра в строю, убедительно характеризует и самого педагога, чья наука оставила след в душе молодого офицера.

Обучение на факультете сочетает специальную, военную и политическую подготовку. Специальное образование курсанты получают в объеме консерватории, военное и политическое — в объеме общевойскового командного училища. Ведь выпускник факультета становится не только руководителем профессионально-творческого коллектива, но в то же время и командиром-единоначальником воинского подразделения.

Занятия по тактике и по уставам, изучение оружия и выезды на стрельбище, строевая и физическая подготовка — все идет, как и должно идти, в военном учебном заведении. Кафедру общевойсковой подготовки возглавляет Герой Советского Союза полковник Николай Павлович Тимофеев. Дружный коллектив кафедры решает свои задачи успешно. Летом для 1-го и 2-го курсов наступает пора лагерной жизни — у факультета есть свой лагерь, преподаватели кафедры перемещаются поближе к палаткам. Второй курс после трехнедельного пребывания в лагере отправляется на войсковую практику. Положено стажироваться в должности командира отделения, но до 40 процентов курсантов бывают готовы к роли командира взвода. И приезжают с благодарностями. А коммунисты старший сержант М. Земсков и младший сержант Ю Милиженко стажировались в роли заместителей командиров рот по политчасти.

Боевая подготовка тесно связана с изучением партийно-политической работы. Преподает эту дисциплину полковник Анатолий Алексеевич Немиров. Он ведает на факультете всем циклом общественных наук, куда, помимо партийно-политической работы, входят философия, политэкономия, научный коммунизм, эстетика, история КПСС, основы военной педагогики и психологии. Военный дирижер — это и воспитатель своих подчиненных. Он должен уметь проводить политзанятия в оркестре, знать, как строится комсомольская и агитационно-массовая работа среди молодых музыкантов, как развернуть в оркестре социалистическое соревнование. Он должен сам обладать глубокими знаниями марксизма-ленинизма. В этом ему помогают преподаватели цикля общественных наук.

Формированию у курсантов навыков партийно-политической работы, их идейно-политическому развитию способствует вся многообразная воспитательная деятельность, которую проводят командование факультета, начальники курсов, партийная и комсомольская организации. Растут ряды коммунистов. На последнем отчетно-выборном собрании партбюро было преобразовано в партком. Активно готовились к XXV съезду КПСС. В честь съезда был проведен общефакультетский конкурс рефератов по общественным наукам, истории и теории музыки, исполнительского мастерства.

В конце 1975 года факультет отметил свое 40-летие. За 40 лет многое сделано для подъема музыкальной культуры в Вооруженных Силах, факультет стал одним из ведущих центров советской военной музыки. Свыше 25 лет готовят военных дирижеров профессор полковник в отставке Б. Диков, начальник кафедры теории и истории музыки полковник В. Тутунов, доценты полковник М. Казанов, полковники в отставке Б. Кожевников, Г. Калинкович, Н. Зудин, И. Лысенко и другие. На кафедрах идет научно-исследовательская работа. Силами педагогов и курсантов выполнено большое количество переложений для духового оркестра. Создаются оригинальные сочинения на героико-патриотическую тему.

Вырастают целые «династии» военных дирижеров. В 1950 году окончил факультет и уехал в полк Михаил Николаевич Халилов. В 1975 году стал военным дирижером его сын Валерий. Другой сын — Александр учится сейчас на 2-м курсе. Многие годы прослужил в войсках Иван Георгиевич Зуев. В одном только Заполярье провел 8 лет. Теперь он — полковник, заслуженный деятель искусств РСФСР, старший преподаватель и секретарь партбюро военно-дирижерской кафедры. Два сына И. Г. Зуева — Юрий, а затем Владислав стали дирижерами. Один отправился на восток, другой — на запад. На 2-м курсе учится Евгений Марецкий. Старший брат его — Виталий закончил факультет минувшим летом и уехал служить на Дальний Восток. А осенью мать привезла младшего сына — Леонида. Он пока принят воспитанником в учебный оркестр факультета.

Идет время, и сменяются выпуски военных дирижеров. Каждый выпуск несет с собой что-то новое, потому что новое непрерывно входит в жизнь. Все выше становится культура, общее развитие курсантов и все глубже проникают они в мир музыки, в мир человеческих отношений и чувств. Я знакомлюсь с курсантами разных курсов — ленинским стипендиатом Владимиром Вепринцевым, Борисом Ефаровым, Владимиром Гарбарем. Виктором Худолеем, Владимиром Подгорбунских, Михаилом Земсковым. Все они — коммунисты или комсомольцы, большинство — отличники и активные общественники. Интересно слушать их рассуждения о ценности личности, о композиторах, о дирижерском искусстве, о своей роли в армии. Придет срок, родина вручит им жезл военного дирижера, и, повинуясь этому жезлу, с новым вдохновением зазвучат звонкоголосые трубы, рождая благодарный отзвук в сердцах многих тысяч слушателей.