Владислав Романов-Медсестра.

Как редко мы получаем подарки от судьбы! Как часто желаем их всей душой! И даже в самые страшные моменты жизни надеемся на близкое счастье...

Удача наконец-то заметила ее! Беды, лишения, смерть близких — все осталось позади. Началась новая жизнь — мирная, счастливая, радостная. И пусть в другой стране, среди чужих людей — главное, чтобы сердце больше не болело от горя. Но у судьбы свои причуды, она не делает подарков просто так...

Часть первая.

УЗНАВАНИЕ СЕБЯ.

Первое ощущение: она попала в снежную пустыню Вокруг бескрайнее белое поле. Через секунду догадалась : не пустыня, а ее родное Онежское озеро, которое всегда напоминало море — дальний берег сливался с полоской горизонта. Море, затянутое льдом и засыпанное снегом.

Алена испуганно огляделась и не сразу догадалась, что черные точки вдали — словно черная смородина рассыпана на снегу — и есть домишки ее родного рыбацкого поселка, а убедившись, бросилась к ним, заполошно крича и размахивая руками, будто уже разглядела и крыльцо родной избы. Алена неслась не чуя ног. Падала, проваливаясь в глубокий снег, но резво вскакивала, снова принималась бежать, несмотря на резкие порывы ледяного ветра, веря , что домчится , достигнет родного порога, упадет на дощатое, вытершееся до блеска от грубых подошв крыльцо, прижмется к материнской груди. От передника.

Всегда пахло душистой корочкой хлеба, мать с раннего утра выпекала две жаркие ковриги, от которых к . вечеру не оставалось ни крошки.

Она снова упала и, обессилев, вдруг вспомнила,

Что дома ее никто не ждет, а мать лежит на кладбище.

Горло сдавили спазмы, она хотела заплакать от отчаяния,но решительно поднялась и снова побежала вперед. Бежала больше получаса, но расстояние между ней и черными точками поселковых домов не уменьшалось. Наоборот, они понемногу стали отдаляться, таять и скоро исчезли с белого горизонта. Померк дневной свет, а холод жестче стал проявлять свою власть, больно кусая за ноги и натирая точно теркой щеки.

"Это проклятие, проклятие Грабова!" — мелькнуло в сознании. Из последних сил Алена продолжала мчаться, не желая сдаваться, однако тело вдруг отяжелело, ноги подогнулись — и крепкая молодая женщина как подрубленная повалилась в снег.Тот мгновенно протаял, и Алена оказалась на прозрачном зеленом льду, за которым, как за стеклом аквариума шла своя повседневная жизнь: резвились стайки молодой корюшки, со дна, извиваясь, поднимались диковенные водоросли, изредка, покачиваясь всем телом и пугая мелюзгу, проплывали большие пучеглазые и усатые сомы.

Она засмотрелась на подводный мир и на минуту позабыла обо всем,

Столь красочной и необыкновенной открылась перед ней озерная глубина. И холод неожиданно отступил, словно со дна били горячие гейзеры. Еще через мгновение прочный толстый лед стал тонким, как оконное стекло, лопнул — и Алена стала медленно погружаться в воду. Неведомая сила вдруг потянула ее на дно, ей хотелось закричать, попросить о помощи ,но простая догадка осветила душу, если она закричит, то неминуемо захлебнется.

А ее стремительно тащило вниз, и она не сопротивлялась этому жесткому напору. Странное тепло, похожее на тягучую дрему, разливалось по всему телу, и новая страшная мысль пронзила сознание: а ведь это и есть та самая смерть, один шажок — и тебя больше нет. Вильнула хвостом желтобрюхая корюшка, устремилась наверх, откуда еще пробивался еле мерцающий, но.

Спасительный свет. Алена же падала на дно, понимая: еще секунда-другая — и Алены Нежновой не станет. Ее красивое, сильное тело сожрут рыбы, а бедная душа так и не вырвется наружу, оставшись пленницей холодных онежских вод..

«Не хочу! — страстно зашептала она про себя, - Не хочу, не хочу, не хочу, я не хочу умирать!» Она выкрикнула последние слова, сжалась и выпрыгнула, изогнув спину, как росомаха, ощущая, как неведомая сила вдруг подхватила и стремительно понесла вверх. С каждой секундой вода светлела, ее с силой вытолкнуло на поверхность, она зажмурилась от яркой вспышки — и тотчас проснулась.

На матово-светлой стене висел подлинник Пауля Клее, странная картинка, похожая на детский рисунок: кораблик с большой трубой, адмирал с сигарой, машущий кому-то рукой, — видимо, его корабль уходил в дальние страны и он прощался с близкими. Эта картинка напоминала ей детство, родной дом и пятилетнюю дочь Катю, которая рисовала никак не хуже.

-Если б я знала, что вы любите такие вещи, я бы много таких рисунков привезла! — развеселилась она, когда хозяин виллы, Мишель Лакомб, в первый раз показал ее комнату. — Моя дочь даже лучше рисует! Правда-правда!

Мсье Лакомб приветливо улыбнулся в ответ, слушая ее напевную северную речь.

— Хотите, я попрошу дочь, и она мне в конверте уйму таких почеркушек пришлет? — загорелась Алена. — Хотите?

Мсье Мишель кивнул. Потом помедлил и сказал:

— Алин, но это табло стоит миллион доллар...

Он сам ее попросил, чтобы все разговоры велись только по-русски, и неплохо владел языком, но ударения ставил только на последний слог, как принято во французском.

У Алин, как все на французский манер звали здесь, на вилле «Гранд этуаль», Алену, округлились глаза. Она снова подошла к небольшой картинке с кораблем и адмиралом, контуры которых, казалось, были очерчены обыкновенной шариковой ручкой или тушью. Но все было нарисовано так, как рисуют дети, не задумываясь ни о ровных линиях, ни о расположении фигур, ни о чем.

— Неужели миллион долларов?

Мишель утвердительно качнул головой, а она вспыхнула, покраснела.

- Значит, я ничего не понимаю в вашем искусстве, — обидчиво поджав губы, объявила Алена.

Слабый утренний свет вскипал за окном. Откуда-то доносился тихий разговор, смысл которого она никак не могла понять. Слова не поддавались разгад ке, и ею снова овладел панический страх. Алене показалось, что она все-таки утонула, умерла и попала на небеса в чистую келью, за стеной же —смешение всяких языков и наречий. Но, прикоснувшись к своему телу, проведя рукой по нежной коже, поняла, что -жива, вспомнив и остальное.

Выглянув из окна, Алена узнала садовника Анри.

И молочника Стефана. Анри высокий, как цапля, с узким, землистым лицом, тихим и печальным, Стефан же маленький, приземистый, как бочонок, с круглой красноватой рожей, балагур и хохотун. Оба встречались по утрам, когда Стефан приносил на виллу сливки, молоко и местные новости, подчас не давая Анри выговорить и слова. Алена знала уже много французских слов и выражений, но бегло переводить на слух их разговор, замешанный на местных оборотах, еще не могла.

Круглые часы на подоконнике показывали двадцать минут восьмого. Хозяин завтракал ровно в девять. Просыпался он обычно в восемь тридцать, чистил зубы, умывался, готовился к завтраку, в течение которого пробегал глазами заголовки утренних газет, отмечая, какую статью чуть позже проглотит за обедом, а какую — за ужином.

Алена входила к нему в спальню в восемь тридцать, с этого времени начинался ее рабочий день. И вплоть до отхода хозяина ко сну — в двадцать два ноль-ноль — она должна была находиться рядом, откликаясь на любую его просьбу. Помимо обычных забот сиделки она исполняла и обязанности медсестры: через день мерила давление, следила за тем, чтобы мсье Лакомб регулярно принимал витамины и предписанные ему врачом лекарства. Когда подопечный заболевал, делала и уколы, вызывая восторг хозяина тем, что он при этом не чувствовал никакой боли.

Контракт подписывался на три года, и он не предусматривал ни отпуска, ни выходных. Зарплата полторы тысячи долларов в месяц плюс бесплатное трех.

Разовое питание, обувь и рабочая одежда. Также отдельная; комната в доме. Ей запрещалось пользоваться косметикой. Днем часовая прогулка в саду или в.

Окрестностях,после этого полуторачасовой сон. Жизнь как в санатории.

Проезд из России во Францию оплачивала вызывающая сторона, обратный — за счет приглашенной. Кроме того, наниматель мог расторгнуть договор в любой момент, предупредив об этом сиделку за месяц до расторжения и ,не объясняя причин отказа от ее услуг. Но в этом случае ей оплачивали авиабилет до Москвы. Если же договор прекращал свое действие по нерадивости сиделки или из-за немотивированного отказа выполнять какие-либо обязанности, то последняя возвращала восемьдесят процентов заработанной суммы. Если-же отказ был связан с неожиданной болезнью работающей, требующей серьезного и длительного лечения, то сиделка должна была возвратить нанимателю пятьдесят процентов заработанной суммы.

Договор был составлен на тридцати двух страницах, и не всё в нем Алена поняла. Но она не стала требовать разъяснения всех пунктов у юриста, поскольку гюследний запросил за консультацию двести долларов; а их будущая сиделка не имела. Она лишь подсчитала, что сможет получить: восемнадцать тысяч «зеленых» в год, пятьдесят четыре за три. От этой суммы дух захватило.

-- Мало, — скривив губы, вздохнула ее подружка медсестра Варька, с которой они вместе вкалывали в мытищинской райбольнице.

Последние два года они с Варькой были не разлей вода. Как-то прикипели друг к другу. — Почему мало? — не поняла Алена.

— Ты почитай контракт: три года без отпуска и выходных! - возмутилась подруга. — С девяти до десяти, тринадцать часов, полторы смены в день, и все на ногах! Это ж каторга! Болеть нельзя, трахаться тоже, да еще тебя же могут в любой миг выставить за.

Дверь без объяснений!Ладно у меня восемь классов и коридор, а у тебя медицинское училище за плечами! Ты у нас девушка образованная!

Что оно дает, медучилище?! — с горечью выдохнула Алена. — Двадцать пять долларов в месяц! В год триста. Чтоб заработать полторы тысячи, мне надо проработать пять лет, а чтобы пятьдесят четыре, то и жизни не хватит, а тут всего три года!

-Я же тебе предлагала клевый заработок, — закурив, усмехнулась Варька. — Я за ночь свои триста беру без хлопот; а ты с твоими ногами и мордашкой могла бы пятихатник брать!

— Спасибо, подруга,уж лучше я без выходных попашу!

Варька хоть и подрабатывала таким образом, но на подругу никогда не давила, не тянула за собой. И подкидывала Алене то колготки, то кофтенку, которая почему-то разонравилась, то модные туфли словно не подружку имела, а младшую сестру. И Нежнова это ценила.

— Только не строй из себя святую невинность! Для французов переспать с кем-нибудь все равно что высморкаться!

— Ничего я не строю! Да и шансов попасть туда у меня кот наплакал! Мое заявление было зарегистрировано шестьсот тридцать вторым. Желающих, как видишь, полно, а у меня дочь на руках, так что...

— А на кого Катьку оставишь? — скривилась подруга.

— С теткой. Катька уже взрослая, сама посуду, полы моет, девка смышленая, шестой год, тетке подспорье. Когда вернусь, купим мы с ней квартирку и закайфуем! —Алена, улыбнулась. — Три года пролетят.

Незаметно. Да и ей оттуда что-то буду посылать,приодену немного,а то в дырявых колготках ходит!

Стыдоба! Да и деньги на еду, на прожитье высылать понемногу стану. Лишь бы тетка дожила!

За те пять лет, что незаметно пролетели в Мытищах, Алена похудела, ее круглое лицо чуть вытянулось, она постройнела. Раза два заводила романы, но замуж не шла. Последний роман с инженером Женькой из королевского центра уже готов был перерасти во что-то серьезное, но тот вдруг погиб, разбился на Ярославке, когда гнал под утро к ней, чтобы увезти Алену и Катьку к себе на новую квартиру, которую только что получил в Королеве.

Алена подолгу плакала, ходила в церковь, ставила свечки — сильно переживала: какая нелепая смерть! Даже на исповедь к батюшке сходила. Тот молча выслушал, вздохнул и проговорил: «Гордыню надо укротить, не к бесу, а к Богу оборотиться». Алена долго не могла расшифровать значение этих слов, лишь через несколько дней поняла — ведь это она Женьке ультиматум выкатила: пока своей квартиры не будет, она к нему не переедет, несмотря на то что он снимал однокомнатную. Вот парень и летел на радостях, себя не помня.

—Жалко, если уедешь, — вздохнула Варвара.

— Не стони, никуда не уеду! — отмахнулась Алена. — Девица в той фирме, куда я заявление носила, по секрету шепнула: «Восемь ваших конкуренток имеют высшее медицинское образование, у пятерых дипломы профессиональных сиделок, двадцать девушек говорят по-французски, а одна завоевала титул королевы красоты Подмосковья. У меня медучилище и скверный французский. Так что шансов никаких! А жалко! Как причитала моя училка по литре: «Хоть бы на минуточку в Париж! Босиком бы ушла!» Чего уж там такое, не знаю, но хотелось бы!

Когда ее пригласили в фирму для подписания контракта Алена поначалу не поверила, но показали.

Письмо, подписанное Мишелем Лакомбом, ему и требовалась сиделка, где говорилось, что он остановил свой выбор на мадемуазель Алин Нежновой и просит ее прибыть как можно раньше.

— Мы сами тут в большом недоумении, — усмехнулся менеджер Шурик, так нагло ее разглядывавший, что ей захотелось влепить ему по роже.

Но она сдержалась. Лишь получив на руки контракт, билеты, подъемные, небольшую сумму во франках, указания, кто ее будет встречать в аэропорту Шарля де Голля, Алена пальчиком подозвала менеджера. Тот радостно подбежал, надеясь получить вознаграждение или интимное рандеву на прощанье.

— Козел ты, Шурик, а рожа твоя кирпича просит, — шепнула она ему, уходя.

Стефан каждое утро оставлял на крыльце две литровые бутылки — одну со сливками, другую с молоком, которые забирала Алена. Она готовила завтрак для хозяина, мсье Мишель всегда пил кофе только со сливками, а по вторникам, четвергам и воскресеньям ел поджаристые кукурузные хлопья с теплым кипяченым молоком. Поначалу Алена только на вкус отличала, где молоко, а где сливки, последние напоминали жидкую сметану, но уже через две неделй научилась различать бутылки на глаз: молоко всегда имело желтоватый оттенок.

— Bon matin, mademoiselle Aline! — послышался радостный голос Виктора Рене.

Их сосед остановился, удерживая на поводке двух норовистых коричнево-белых пятнистых биглей с обвислыми до земли ушами, и почтительно приподнял шляпу. Высокий, подтянутый, с крупными чертами лица, неизменно доброй улыбкой и мудрыми грустными глазами, он чем-то походил на тех загадочных.

Писателей, которые смотрели на Алену с портретов, висевших в школе, и со страниц книг. Она была им очарована, словно школьница, сама не понимая почему — неужели влюбилась?' — и, выскакивая На крыльцо, глазела по сторонам, боясь, что он уже ушел. Но он неизменно в этот миг появлялся у ворот и помахивал ей рукой.

Воаn matin; monsieur Victor! приветствовала она его.

Это бьли странные свидания по утрам, которые длились не больше полутора минут, а то и секунд сорок. Они, улыбаясь, жадно впивались друг в друга взглядами, после чего Виктор начинал кричать по-французски: «Холодно! Идите в дом! Простудитесь!» — потому что Алена выскакивала в легком халатике на осеннее крыльцо. Правда, осень здесь — это плюс семь — десять, что для северянки Алены равносильно лету.

Виктор Рене жил уединенно, его вилла, стоявшая рядом, была чуть скромнее «Гранд этуаль», со старым садом, за которым никто не ухаживал. Изредка он нанимал Анри, и тот в свой выходной чистил ему дорожки, подрезал вишни и виноградники, подсыпал на зиму перегной, подравнивал кустарник.

Когда-то родители Мишеля и Виктора дружили, потому и купили дома по соседству, выбрав небольшой поселок Овер, расположенный между Лионом и Греноблем. Сыновьям эта страстная дружба не передалась, хотя оба с симпатией относились друг к другу, а в последнее время даже вместе справляли праздники. Это случилось после того, как Виктор, выйдя в отставку ..(«Он работал в разведке», — шепотом сообщил ей Мишель), неожиданно развелся с женой, уехал из Парижа, чтобы постоянно жить в Овере. Но Лакомб до сих пор не зйал, что у Рене стряслось с женой и почему тот, как бирюк, заперся в деревенском доме. Таких вопросов они друг другу не задавали и сами с откровенностями не лезли. Могли часами сидеть в гостиной у камина, слушать любимого ими Моцарта, играть в шахматы или в карты, не произнося ни слова.

Раньше она думала, что французы —это нечто вроде цыган. Ветреные, легкомысленные, гоняются за юбками да ищут утех, могут давать любые обещания, но никогда их не выполнять, а потому решила держаться строго. Мишель же Лакомб оказался трепетньм, застенчивым, почти "с девичьим обликом — подружка, да и только. И Алена прониклась к нему сочувствием. Виктор же повергал ее в трепет, лицо ее вспыхивало, и странный пожар занимался в душе ,да такой, хоть в прорубь кидайся, чтоб погасить.

— Он всегда заверял мне, что станет старый холостяк, — ощущая ее тайный интерес к своему соседу, словно пытаясь оттолкнуть от него, сообщил Лакомб. Когда он волновался, то путал падежи, окончания и забывал нужные слова.

— А почему они разошлись? — спросила Алена.

— О таких вещах не спросить, — вздохнул Мишель.

— Как это?- удивилась Алена. — Человек развелся -и не узнать почему?!

Мсье Мишель улыбнулся, пожал плечами. Ему исполнилось пятьдесят два года. Он выглядел молодо, свежо, а очки в тонкой золотистой оправе придавали ему вид молодого, обаятельного профессора. Но когда он снимал их, сразу же проявлялись темные круги под глазами.

— О таких вещах не спросить, — категорично повторил Мишель.

— У нас наоборот: когда что-то случается, дают людям выговориться, выплакаться, горюют вместе.

С ними и тогда беда быстрее проходит, — объяснила Алена.

— Вот как? — удивился Лакомб. — Я не знал о такой традиции.

— Это не традиция. Это сочувствие, сердоболие.

-Как-как?! Сердо...

-Сердоболие, когда разделяют чью-то сердечную боль, тоску! — обрадовавшись, что Мишель этим заинтересовался, подсказала Алена.

— Я не знал этого слова. Сердоболие...— повторил он. — Надо записать!

Осень продолжала еще красить деревья в красножелтые цвета, но утром уже становилось прохладнее. Вилла мсье Лакомба находилась на юге, совсем рядом Марсель и теплое Средиземное море, и все же, выскакивая в тонком халатике на крыльцо, Алена ощущала робкое дыхание наступающей зимы. Рене, выгуливая собак, надевал теплую куртку, плотные брюки и шерстяное кашне, ужасаясь тому, что русская сиделка выпрыгивает за молоком столь легко одетая, и сразу же начинал размахивать руками, требуя, чтобы она шла в дом. Алена же только смеялась в ответ и не торопилась уходить.

Обедать Мишель спускался на коляске в столовую, где ему накрывала сама повариха, Колетт. Для спуска со второго на первый этаж и обратно сконструировали особое кресло, а хозяин любил передвигаться по своей огромной вилле, где наверное, половину всей площади занимали коридоры и коридорчики -то извилистые, подобно змее, то широкие, почти квадратные, то прямые и длинные. Виллу проектировал знаменитый архитектор, он и напридумывал эти коридоры, считая, что они должны рождать фантазию и вдохновение. Эта вилла радовала Мишеля, он.

С лихим азартом гонял по гулким и длинным коридорам, обдумывая очередную книгу.

Мишель завтракал и обедал один, Алена перекусывала на кухне, слушая болтовню стряпухи, которую со временем стала даже понимать. А поначалу Колетт учила ее по-свойски. Вырывала из ее рук хлеб и вопила диким голосом, тыча пальцем в очередной соус, которые великолепно готовила, и русская сиделка без перевода понимала, что все едят с соусами, и никак иначе. Алена пробовала кислые, горько-сладкие, с горчинкой разные соусы и соглашалась. Колетт, с выдвинутой вперед нижней челюстью и большими, как у лошади, желтыми зубами, заливисто хохотала, глядя на русскую как на дикарку.

Стряпуха служила у Лакомбов уже лет десять, вкусно готовила, но была страшной неряхой. Очистки от овощей валялись на полу, раковина полна грязной посуды, все кипело, чадило, а Колетт, зажав папиросу, в углу рта, носилась по кухне, громко топая и всюду рассыпая пепел; Алену это ужасало.

Два месяца пролетели как один день. Алена первым делом установила в доме сразу три аптечки: в кабинете Мишеля, на кухне, где Колетт могла порезаться, обвариться, и у себя в комнате, чтоб всегда иметь лекарства под рукой. Сама составила список необходимых снадобий, в том числе и трав, сама сходила с Анри в местную «фармаси», часть выкупила сразу, на часть оставила заказ, чтобы Себастьян, торговавший медпрепаратами, выписал недостающие из Лиона.Заказала себе и Колетт белые халаты.

Первые дни она как угорелая носилась по дому, жесткой рукой наводя чистоту, потребовала от Колетт , не только покончить со всеобщей антисанитарией, но и пройти медицинское освидетельствование.

— Зачем?! — не понял этого Мишель,вступаясь за стряпуху, которая тут же ему пожаловалась.

—А вдруг у нее СПИД, мсье Лакомб, или саркома в скрытой форме, она же имеет дело с продуктами! Мы едим то, что она готовит! И любой вирус, микроб может через пищу передаться нам.

-У мсье Лакомба глаза округлились от такого ее заявления.

-Нет, я верю, что мадам Колетт абсолютно здорова, но у нас в России продавщицы каждый месяц проходят медобследование, а уж повара тем более! Так положено. Пусть Колетт пропустит один день, я сама обед приготовлю!

Ноги к концу дня гудели, но душой она отдыхала. Это была ее работа, приносившая ей радость. А кроме того, Алена знала, что утром увидит Виктора, днем прогулка по саду — и, быть может, снова нечаянная встреча. Непонятно, что на нее нашло. Точно пришла пора влюбиться и она влюбилась в первого встречного. В соседа.

На лицо постоянно выползала глупая, по ее мнению, улыбочка, но окружающие приветливо улыбались в ответ, — видимо, русская медсестра им нравилась. Уже и Анри, завидя ее, останавливался, сгибаясь в поклоне и приподнимая шляпу,а молочник Стефан нелепо подпрыгивал на месте,весело лопоча на смеси собственных выражений, разгадать смысл, которых.

Мог лишь Анри, знавший его с детства.

В Овере восемнадцать домов: десять вилл, два коттеджа и шесть крестьянских подворий со скотом и мелкой живностью, они-то и снабжали виллы овощами, молоком и мясом. В двадцати километрах от Овера — Гренобль, некогда столица зимних Олимпийских игр, где проживают триста тысяч жителей. Почти на том же расстоянии — Лион,который поменьше Парижа, но в нем около миллиона жителей. Но ни в Лион, ни в Париж пока ни ногой.

Алена принесла завтрак и отошла в сторону,

Дожидаясь кивка хозяина, чтобы покинуть, кабинет да самой наскоро перекусить. За учетом продуктов никто не следил, и Колетт без зазрения совести этим пользовалась, набивая каждый день огромную сумку и унося домой остатки ветчины, жаркого, соусов, салатов, всего, что сама готовила.

— Алин, останьтесь со мной завтракать, — послышался тихий голос мсье Лакомба, и ей показалось, она ослышалась.

Но он повторил свою просьбу, наморщил нос, потёр кончик. Он всегда так делал, когда нервничал.

Через минуту они сидели друг против друга. Алена разрезала хрустящий круассан хозяина, намазала его маслом, сверху полила черничным джемом и протянула ему. Тот улыбнулся.

— Я еще люблю полоскать круассан в горячий кофе, так отец делал.

— Ой, а я намазала! — рассмеялась она. — Возьмите мой, а я ваш съем!

— Нет-нет, мне так тоже нравится, — мсье Лакомб.

В один миг проглотил круассан с джемом. —Вкусно!

Она просияла, и мсье Мишель невольно залюбовался ею.

Еще просматривая фотографии претенденток, которые месяца четыре назад привозил его сын Филипп, Лакомб сразу же обратил внимание на Алену. Это был. обыкновенный снимок анфас, сделанный, видимо, в провинциальной фотографии без всяких ухищрений: девушку посадили на стул, залили светом, она напряглась,и съемщик щелкнул. Но даже на. снимка этого неумелого фотографа проявляется ее природное обаяние и тот светоносный ореол, который окутывает облик русской медсестры из Мытищ.

Филипп, заметив его интерес, тотчас обронил:

— Эта красотка отсеяна, как и все остальные из той толстой пачки фотографий, что ты смотришь! Я принес их лишь для того, чтобы ты убедился, какую огромную работу мы провернули с Даниэль и что твои денежки потрачены не зря! — Он протянул пять снимков. — Вот твои настоящие сиделки! Все имеют высшее медицинское образование, бегло говорят по-французски, хороши собой, умеют готовить; две, вот эти, знают кун-фу, так что и охранника брать не надо!

Филипп никогда не говорил с отцом по-русски, несмотря на то что язык знал неплохо. Россию презирал, считая ее азиатским ханством.

Сыну исполнилось двадцать семь. Он довольно успешно окончил Сорбонну, освоив русский, польский, венгерский, финский и шведский, устроился сотрудником в восточноевропейский отдел Министерства иностранных дел и быстро установил связи с депутатами Национального собрания. Не раз выезжал в .Россию, Польшу и Венгрию, организовал там несколько собственных совместных фирм и вскоре совсем бросил службу, целиком уйдя в бизнес.

— Я бы хотел, чтобы ты заключил контракт вот с этой девушкой. — Мишель нащел фотографию Алены в резервной пачке,протянул сьну.

Филипп взглянул и тут же взбесился:

— Ты думаешь, я хочу, подсунуть тебе негодный.

Товар?!

— Пусть приедет она, — помедлив, упрямо проговорил Лакомб.

Алена приехала, Мишель спустился вниз, взглянул на нее, задал несколько вопросов, понял, что сын был прав. От фотографии, как ему показалась, исходило сияние, а от той, что приехала, лишь неприятный запах пота, смешанный с дешевым едким дезодорантом. Хоть заворачивай и отсылай обратно.

Алену встречала и привезла на виллу Даниэль, подруга сына, тот, обидевшись на странный выбор отца, даже не появился. Мишель, проявляя деликатность, не решился сразу отказать русской, какой-нибудь повод для замены сам сыщется, подумал он, но вдруг несколько дней назад обнаружил тот светящийся ореол и возликовал. Это был живой свет, проникающий изнутри, из ее тела, и Мишель так обрадовался.

Этому, словно перед ним живой предстала Мария Магдалина или Жанна д’Арк.

— Колетт сказала, что у нас сегодня на обед луковый суп и тушеная крольчатина со спаржей, — весело объявила Алена, убирая со стола.

— Посиди со мной,, — смущаясь, попросил мсье Лакомб.

Алена отставила в сторону грязные чашки и послушно присела за стол.

— Колетт замечательно готовит луковый суп, — помолчав, обронил мсье Лакомб. — Ее мой отец научил .

-А ваши родители живы?

Мишель напрягся и как-то странно взглянул на нее, не сразу ответив.

— Они погибли.

— Простите, я не знала. — Алена вспыхнула, покраснела , его словно обдало жаркой волной, вырвавшейся из её крепкого тела.

— Мы неслись зимой из Парижа, очень спешили сюда на Рождество, — помолчав, вдруг стал рассказывать он. - Еще утром хотеть выехать, когда светло, но у всех звонки, ах, ох, подарки, магазины, все спешат , дайте мне срочно! Паризьен, люди Парижа бестолковые, нет, беспечные, вот как! Они все оставляют на последний день, а когда все на последний день, то бедные продавальщики...

Продавцы, — поправила хозяина Алена;

-Да, продавцы, они не могут со всеми быстро управляться. Мы поздно задержали, ехали тоже быстро. Я, отец, мать, в одной машине... Авария произошла здесь, недалеко...

— Извините...

— Ничего. А Фанни, жена, поехала поездом и спаслась. Только потом мы разбежались — так? — Он грустно улыбнулся.

— Можно и так сказать.

Он умолк. Она тоже не решалась заговорить, боясь потревожить погруженного в воспоминания Мишеля.

— А Ты тоже ходила за мужа?

— Да, я писала об этом в анкете.

— Зачем анкета? Я не для анкеты, мне просто интересно для себя,— смутился Лакомб. — Мы с Фанни увиделись в одном парижском кафе. Она была... как это сказать... пьяна, так?

2.

Она помнила ту ночь, словно все случилось вчера. Желтый фонарь под жестяным колпаком с резким и царапающим слух скрипом болтался из стороны в сторону на деревянном столбе от резких порывов ветра, и всполохи желтого света, врываясь в окно,

Стремительно пробегали по лицу и белым стенам. Алена Нежнова сердито морщилась, отмахиваясь от них, но через несколько секунд все повторялось: Можно было прилечь на жесткую кушетку, но за ширмой спал хирург Кузовлев, с кем медсестра обычно дежурила; и она охраняла его сон.

Станислав Сергеевич два часа назад закончил третью, сложнейшую операцию за день, и Алена в приказном порядке уложила его до первой оказии. Подменить единственного хирурга было некем, а во время путины администрация поселка требовала и ночных дежурств, поскольку рыболовецкие бригады работали круглосуточно и всякое могло у рыбаков случиться. Второй хирург, однокашник Кузовлёва Миркин, из поселковой больницы сбежал пол года назад., Станислав Сергеевич же, как ни странно, остался, и все гадали, когда и он даст деру. Потому что Заонежье — обыкновенная дыра, здесь все живут рыбой, ею кормятся, из-за нее и ссорятся, одна чайная, вечерами с ценами парижского «Максима», один замызганный Дом культуры со сталинскими колоннами, консервный завод по переработке рыбы, чудом уцелевший, оставшийся как памятник райпотребкооперации, и быткомбинат. Для молодого,, двадцатипятилетнего врача, выросшего в Москве, прижиться в Заонежье само по себе-уже чудно, и все этому удивлялись, не понимая, что его тут держит, поскольку и зарплата в райбольнице до смешного низкая.

Алена сидела под лампой, читала душещипательный роман "Ночи страстной любви», повествующий.

О нежных чувствах неистового Армандо и белокурой Терезии. К счастью, по ночам медиков редко кто беспокоил. В Заонежье дрались обычно по выходным, когда напивались до одури и начинали вместо физзарядки молотить друг друга. Вот тогда Алена с Кузовлёвым трудились без передышки до утра, обычные же.

Дни дежурства даже в период путины проходили спокойно.

Когда кто-то в поселке умирал, то на вопрос: почему «скорую» не вызвали или до больницы не добежали? — отвечали однозначно: «Так надеялись, что отлежится. Чего же вас беспокоить?» Да и телефоны в Заонежье имело лишь начальство и трое ветеранов Великой Отечественной, непонято как уцелевших во всеобщей разрухе последних лет.

Даже«новых русских» в Заонежъе увидели только в середине девяностых. Когда первый из них приехал на шестисотом «мерседесе» в поселок, все сбежались на него поглазеть, потому что анекдотов слышали много, а вот видеть не приходилось. Прибежали еще и потому, что ожидали раздачи бутылок с водкой. Многие слышали, что «новые русские» всегда возят в багажнике ящика по два и всем бесплатно раздают. Но с водкой заонежцы просчитались, а потому интерес к приезжим быстро угас. Однако, когда толстосумы посягнули на святая святых заонежцев — рыболовецкую артель и рыбозавод, пытаясь все это перевести в свою «ООО», мужики словно очнулись, похватали батоги, изничтожив вдребезги два «мерседеса» , три «БМВ» и прогнав наглых покупателей. Те драпали, только пятки сверкали.

Из города примчался следователь УВД, намереваясь найти зачинщиков бунта и требуя возместить двести тысяч долларов за причиненный бизнесменам ущерб, но все заонежцы разом и дружно оглохли и ослепли. Оказалось, что иикто ничего не видел и не слышал. Даже начальство пожимало плечами. Один признался, что сидел в ДК, оберегая гостей, другой-принял вечером лишнего и все забыл — такой у него оказался склад организма, третий еще раньше умчался смотреть хоккей, милиционеры. оказывается, играли на втором этаже Дома культуры в шахматы, а.

Когда их позвали, то они обнаружили только малолетних пацанов, и вдребезги разбитые иномарки.

Следователь три дня бился со всеобщей глухотой и слепотой, внезапно постигшей Заонежье, но так и не нашел ни одного свидетеля.

— Так что ж выходит, финны из леса понабежали, расколотили пять иномарок да скрылись? — отчаявшись чего-либо добиться, весь багровый от ярости, возопил он.

— А что, может быть и такое, — неожиданно высказался глава поселковой администрации Ефим Матвеевич Конюхов, в прошлом бригадир рыболовецкой артели. — Помните, в девяносто шестом вроде к нам трое финнов нечаянно забрело. Сбились с дороги, заблудились в лесу, случайно перешли границу...

— Да, точно, в середине девяностых! В августе, — подтвердил заместитель Конюхова Родион Ермолаевич, бывший рыбинспектор. — Только они еще на.

Воздушном шаре прилетели.

— Да какой шар? Пешком протопали, охотники же! — горячо возразил глава. — Один из них, Ярко Виноне, мне еще винчестер подарил, а я ему свою тулку!

— Нет, Ермолаич прав, то на шаре! — вступился за зама директор рыбозавода Гребенкин, присутствовавший на встрече со следователем. — Они нас над озером прокатили, а потом мой младший, Антон, при высадке ногу сломал!

— Так Ефим Матвеич про тех говорит, кто в девяносто первом пешком к нам приходил, про охотников! — вступила в разговор секретарша главы администрации — дородная Полина Сергеевна. — А на шаре позже прилетали, в девяносто третьем!

— Ну вы и дали маху — в- девяносто третьем! — расхохотался рыбинспектор. — В девяносто третьем.

Я в Петрозаводске грыжу вырезал, аккурат в августе, а щар прилетал при мне! Он еще такой, малахитовый был!

-Тогда в девяносто втором могли прилетать. -невнятно пролепетала Полина Сергеевна и густо поккраснела, потому что в девяносто втором она как-раз крутила страстный роман с Родионом Ермолаевичем, а такая последовательность событий свидетельствовала о том, что грыжу, он из-за этого и заработал.

В таком вот. поселке жила Алена Нежнова, где все друг про друга всё знали, но часто делали вид, ,что ничего не знают.

Алена дочитала роман до того мгновения, когда Армандо повалил Терезию на теплый еще от жаркого солнца вечерний песок пустынного пляжа, почувствовал нежный аромат ее тела», и нервно зевнула. Кузовлев.сладко посапывал. Часы показывали 02.20. Она поднялась, заглянула за ширму. Кузовлев. спал, свернувшись калачиком и подложив ладонь под щеку.

«Прямо как дитя!» — усмехнулась про себя медсестра, с нежностью взглянув на хирурга. .

Сегодня после третьей операции Станислав Сергеевич, развязывая бахилы, признался ей, что остался в Заонежье из-за нее.

— Вот как?! — ничуть не смутившись, удавилась Алёна, — А вы же говорили, что хотите руку набить, потому что столько оперировать вам нигде не дадут.

— И это важно, но практика не главное. - он неожиданно покраснел, взглянул на улыбающуюся Алену, хотел сказать что-то еще, важное, но тут с сияющим лицом из операционной вышел Дмитрий Дмитриевич Семушкин, главврач поселковой больницы, в последние месяцы ассистировавший Кузовлеву вместо сбежавшего Миркина.

Семидесятилетний старик с восторгом заговорил.

О молодом хирурге, о его растущем таланте, р том что и ему,- Семушкину, удалось тряхнуть стариной, выстоять на слабых ногах столь сложнейшую операцию и так зашить брюхо моториста рыболовецкого траулера, что наверняка и сам Станислав Сергеевич позавидует.

— Да, с шитьем у меня всегда было не очень хорошо, — признался Кузовлев.

— Bo-от! — обрадовался старик. — А это значит, надо активнее привлекать молодую смену! — И Семушкин с хитрецой взглянул на Алену. — Пусть учится, поступает в институт — молодым везде у нас дорога! — пропел он.

Семушкин не случайно так лукаво улыбался медсестре: в больнице ни для кого не было секретом, что Кузовлев неравнодушно дышал в сторону Алены, и многие удивлялись лишь одному: чего она ждет и почему не тащит хирурга под венец, какого принца ей еще нужно?

Но Нежнова ждала, не торопилась, потому что, несмотря на все уважение к молодому дарованию, окончившему знаменитую Пироговку и дерзнувшему приехать в этот медвежий угол из трехкомнатной родительской квартиры рядом с метро «Профсоюзная», Кузовлев никогда не смущал своим появлением ее сердце, оно билось ровно- шестьдесят ударов в минуту.

«А ведь придется прожить с ним всю жизнь, всю жизнь! — пугаясь этих слов, восклицала в душе Алена. — Родить от него много детей, которые будут носить его фамилию, и самой покоряться ему во всем. Стать Аленой Кузовлевой и смотреть на собственных детей, которые будут носить такие же соломенные челки, иметь золотушные лица и светлые, чистые глазки. Свихнуться можно!».

Дети ей представлялись другими — не золотушными, а нежными и черноглазыми.

Ее мать, Аграфена Петровна, рассказывала, что будущего мужа, Алениного отца, она увидела лишь в день свадьбы, родителями все было сговорено заранее,

А увидев, обомлела: черный, остроносый, небритый, на грача похожий, нахохлившийся, будто с горбом, и желтым зрачком косит, а она мечтала о русоволосом, румяном и голубоглазом — тут же полная противоположность, хоть плачь, хоть, в голос реви да кричи: «Не хочу!».

Но не закричала, не заревела, а пошла и сказала: «Согласна». Смиренно расписалась, хоть давно уже набрала силу советская власть, провозгласившая равенство между мужчиной и женщиной. Однако родителю на эти указы было наплевать, за ослушание он мог и убить, тяжелую руку Аленин дед имел.

— Однажды мать сгоряча ударил, так та больше не вставала, а через полгода угасла, похоронили, — видно, отбил ей что-то папаня .. — вздыхала мать, сидя на кровати и расплетая косу, которую столь же методично закручивала каждое утро, — Потому-то и я не пикнула, а сразу покорилась его воле.. И всю жизнь прожила. Недаром говорят: стерпится — слюбится...

— И. что, слюбилось? — удивлялась, дочь.

— Еще как слюбилось! — пропела на северный манер Аграфена Петровна. — Души в нем не чаяла!

Отец, Василий Терентьевич, был рыбаком и погиб года четыре назад во время путины. Неожиданно поднялся шторм, и его снесло за борт. Потом неделю с водолазами, искали, но так и не нашли. Бесследно исчез Василий Терентьевич. Теперь и могилки на заонежском кладбище нет, и в родительскую субботу даже прийти не к кому.

Тяжелые шаги оборвали нить воспоминаний. Алена вздрогнула: кого еще принесла нелегкая в столь поздний час? Она шагнула назад к ширме, чтобы.

Разбудить -Кузовлева, но дверь распахнулась, и на пороге, заполнив собой весь дверной проем, возник могучий Петр Грабов. Он держал на весу левую руку, залитую кровью. Капли застучали об пол.

— Надо бы зашить, — прогудел он.

Грабов прибыл из Чечни полгода назад и сразу устроился в рыбацкую артель. Орден за мужество и несколько медалей украшали широкую грудь сержанта. Поговаривали, что Петр мог получить и звезду Героя России, но с кем-то повздорил, и его вычеркнули из списка, а после двух лет срочной служил еще два года контрактником, вернулся с деньгами и в ореоле славы. Девятого мая Ефим Конюхов даже вытащил сержанта на трибуну. Сказал, что подвиг.

Ветеранов Великой Отечественной продолжает сегодня молодое поколение заонежцев, и дал слово Петру. Грабов подошел к микрофону, несколько секунд молчал, не зная, о чем говорить.

- Продолжаем, конечно, куда деваться, — усмехнувшись в усы, весомо произнес Грабов. — А дедов наших как не позорили, так и не опозорим!

Петр замолчал, пожимая плечами и давая всем понять, что сказать ему больше нечего, однако всё заонежцы дружно зааплодировали. Хлопала тогда и Алена, не в силах оторвать восхищенных глаз от его боевых наград и бравой осанки. Грабов был старше ее всего на четыре года, она его и по школе помнила, но чувствовала себя перед ним десятилетней девчонкой.

— Ну чего встала? Зашить бы надо, пока вся кровь не вытекла! — сердито одернул он медсестру.

Алена закивала:

— Садись!

Петр сел. Она вытерла кровь, промыла рану. Ta оказалась глубокой и сантиметров десять длиной.

К счастью, кость и вена оказались не задеты, борозда прошла рядом, по мышце.

— Ты шить-то умеешь? — вдруг спросил он.

— У меня хирург здесь. Он спит. Я его сейчас разбужу!

— Не надо, сам зашью, — вдруг решил Грабов. — На войне и не такие пробоины зашивал, а Кузовлев, как мне рассказывали, сам никогда не зашивает, Се-мушкина просит. Старика же будить ни к чему. Ты мне только иглу прокали, нитку вдень да налей стакан спирта, чтобы боль притупилась, — все полегче.

Во время путины алкоголь в поселке не продавали, запрещая всякие пьянки-гулянки, и Алена заколебалась.

— Можно местную анестезию сделать...

— Ни к чему. Стакан спирта лучше всякой химии.

Он посмотрел на ее испуганное, побелевшее лицо, ожёг странным взглядом, от которого у Алены мурашки пробежали по коже, усмехнулся:

— И сама выпей для храбрости, а то на тебя смотреть еще страшнее, чем на мою руку.

Алена принесла спирт, прокалила иглу, вдела нитку, снова Промыла рану. Грабов уложил руку на стол, выдохнул, легко выпил стакан спирта, задержал .дыхание, что-то пожевал, потом выдохнул. Помедлил и стал аккуратно сшивать рваные концы кожи. Делал . он это столь ловко и расторопно/ что медсестра, позабыв обо всем, во все глаза следила за его действиями. При этом он ни разу не чертыхнулся, не стискивал зубы от боли, словно сшивал иглой куски чужого кожного покрова. Его угрюмое широкоскулое лицо с темным, будто пороховым загаром, с острыми, цепкими глазками даже чуть посветлело, и странная улыбка то и дело вспыхивала на губах.

— Ну вот и все...

Он сделал петлю, чтобы нить не могла развязаться.

Алена отрезала оставшийся кончик, смазала шов йодом. Петр снова никак не отреагировал, словно никакой боли вообще не чувствовал.

— Что, совсем не жжет? — не выдержав, спросила медсестра.

— Пиши на неделю, но через четыре дня все одно , выйду.

— Хватит выкобениваться! — урезонила Грабова медсестра. — У нас месяц назад один герой сходил! Так мы его еле откачали!

Они и не заметили, как к ним подошел Кузовлев. Видимо, их голоса его разбудили.

— Где это тебя угораздило? — зевая, спросил он,разглядывая зашитую рану, и, не дожидаясь ответа восхищенно проговорил: — Ален, да ты, оказывается, Марья-искусница! Сам бы Дим Димы такому шву сейчас позавидовал!

— Руки у нее золотые, — поддакнул Грабов, не глядя на нее.

— Я на неделю ему бюллетень вьшисываю — смутившись от незаслуженных похвал, но и не оспаривая их, отозвалась Алена.

— Можно и на две, — пробормотал хирург. — Швы снимем дней через десять, не раньше. И Алена Васильевна права, геройствовать попусту не надо. Шов может разойтись, в рану попадет инфекция, и начнется гангрена. Тогда без руки останетесь! Этого хочется?

— Нет, не хочется!

—Тогда слушайте,что вам говорят!

Кузовлев сам забинтовал рану.

— Руку держи в тепле, поднимать тяжелое нельзя и лучше бы держать на весу,чтоб мышца не напрягалась. Давай-ка в локте согнем и и шее подвяжем!

— Не надо! — поднимаясь, сердито отрезал Грабов. — Нечего из пустяка геройство разводить!

— А вы что, анестезию не делали?— удивился Кузовлев, взглянув на нераспечатанный флакон.

—Вот распишитесь! — точно не заметив его вопроса, сунула лист бюллетеня Алена. .

Хирург расписался, поставил печать. Пётр забрал.

Больничный, сунул в карман, бросил долгий, не укрывшийся от Станислава Сергеевича, заинтересованный взгляд на медсестру, и она тотчас вспыхнула,

Опустила глаза.

— Извините, что всех перебудил, — хрипло прогудел он. — Спасибо за помощь!

—Через десять дней швы снимать! — выкрикнула ему вслед Алена, но рыбак, не отозвался.

Вскоре и шаги его стихли. Станислав Сергеевич вытащил из своей сумки большой термос, налил себе и Алене горячего кофе, развернул пакет с бутербродами: с рыбой и колбасой. Медсестра тотчас достала, принесенные из дома картофельные шанежки,

Испеченые матерью, которые очень любил хирург,выложила их на общий стол.

— Кто-то мне говорил,что Грабов в этой Чечне не одну сотню людей погубил, — помолчав, заметил Кузовлев.

— Не людей, а врагов Отечества, террористов, и не погубил, а уничтожил! — поправила его медсестра.

— Какие же они враги, Аленушка? Они такие же люди, как и мы, только еще несчастнее! — с грустью заметил хирург. — Еще неизвестно, как нас за эту войну история рассудит!

— А у них всегда противоположные рассуждения! — не задумываясь, ответила Алена. — Наш президент говорит нам, что мы воюем в Чечне против сепаратистов, — значит, так оно и есть, а шпионам хочется нам побольше навредить, вот они и говорят все наоборот!

— Весьма любопытная точка зрения! — сохраняя снисходительную улыбку, заметил хирург. — И где же эти шпионы проживают, с твоей точки зрения?

— Да везде! Москва же просто кишит шпионами! — обидчиво поджав губы, проговорила медсестра. — Они там и в правительстве, и в парламенте и в министерствах! Даже в больницах! И рядом метро «Профсоюзная» в том числе?

— При чем здесь метро "Профсоюзная»?-нахмурившись, не понял Кузовлев.

— Шпионы же на метро ездят, чтобы быть незаметными в толпе! Они скромные и пожилым людям уступают места в транспорте. На самом же деле разрушают нашу жизнь!

— Да у тебя полная каша в голове! — Он бросил взгляд на книгу, которую Алена читала, и невольно усмехнулся.

— Да, мы обожаем романы про страстную любовь, — заметив этот ехидный взгляд, с вызовом бросила она. — Мы любим далекие страны, где все не так, как в нашей жизни, где мужчины вежливые и романтичные, и мне лично очень не хватает таких, как Армандо! Во всяком случае, я бы хотела такого встретить!

— Но для этого надо как минимум стать Терезией, — усмехнулся Станислав Сергеевич, но Алена на эту иронию не отозвалась.

Кузовлев допил горький кофе, решив не развивать далее опасное направление их нелепого разговора. Иногда на Алену нападало странное упрямство и она могла упорно доказывать самые абсурдные вещи.

Заступая на каждое ночное дежурство с Аленой, Станислав Сергеевич рисовал в своем воображении совсем другие сцены. Ему грезилось, будто в разгар ночи их руки невольно касаются друг друга, пальцы переплетаются, а тела сближаются — и вот уже совсем рядом ее красивое лицо, полные розовые губы и большие зеленые глаза; Медсестра была так обворожительна, что хирург влюбился на второй день их совместной работы решительно и бесповоротно, готовый жить здесь, рядом с ней до самой смерти, и возвращаться в Москву не торопился. Он знал, что ликом не уродился в Армандо, знойного латиноса и красавца: белесые ресницы, веснушчатое лицо, совсем не выразительное «золотушное», как говорили здесь, но время — лучший лекарь. Алена привыкнет.

К нему, оценит его ум, душевные качества, и в ней обязательно вспыхнет к нему тот самый женский интерес, который обычно заканчивается свадьбой. Он все рассчитал и не торопился с сердечным объяснением, завлекая медсестру пока другим — своими знаниями. Терпеливо рассказывал ей про язву кишечника, двенадцатиперстной кишки, про гепатит и геморрой, рак молочной железы, и она не только слушала,но и восхищенно восклицала: «Ой, а нам этого в училище не говорили! Как интересно!» Глаза ее загорались, щеки розовели, она смотрела на него восторженно, почти влюбленно, и у Станислава Сергеевича кружилась голова от первых побед.

Кузовлева покоряла даже Аленина наивность. И сейчас он в душе умилился ее рассуждениям о шпионах и слепой вере в непогрешимость своего президента.

«Это еще не самое страшное человеческое заблуждение», — вздохнул про себя хирург!

— Так вь| согласны, Станислав Сергеевич, что мы в Чечне воюем против злостного сепаратизма? - не выдержав, нарушила молчание Алена.

— Да, согласен, — улыбнувшись, кивнул Кузовлев.

3.

Алена подробно рассказала Мишелю о встрече с Грабовым и о спорах с Кузовлевым. Мсье Лакомб неожиданно поддержал точку зрения хирурга, заявив, что он даже опубликовал статью в «Монд» в поддержку свободолюбивого чеченского народа и, несмотря на разгул терроризма во всем мире, считает русско-чеченскую войну несправедливой по отношению к горскому народу.

Алена пожала плечами. Она уже и не знала, на чьей она теперь стороне.

Заканчивался октябрь, зачастили дожди, но они гуляли в любую погоду. Сначала направились в сад по дорожкам, выложенным белым и красным камнем. Мсье Лакомб увлеченно рассказывал о вечнозеленых кустарниках олеандра, посаженных еще отцом, потом о китайской бегонии, дальневосточном лимоннике и других растениях.

— Деревья выживать, когда чувствуют любовь, — негромко заметил мсье Мишель.

Раньше на прогулках они почти не разговаривали. Алена неторопливо толкала коляску, из сада они выезжали на луговую дорожку, которая вела к речке Роне, заросшей по берегам густым ивняком. Мсье Лакомб любил посидеть на обрывистом склоне, глядя на быстрое течение мутной воды, игривый всплеск рыбешек и на туман, уползающий на поля. Но в тот день из-за резкого ветра они вернулись домой на полчаса раньше.

Колетт сама встретила их в прихожей, доложив, что обед готов и можно его подавать. Мсье Лакомб, увидев повариху, приказал поставить еще прибор — обедать он будет не один.

— У мсье гости? — уточнила Колетт.

— Нет. — Хозяин чуть смутился. — Отныне я всегда буду завтракать и обедать с мадемуазель Алин.

Алена мгновенно поняла, что речь идет о ней, и вспыхнула, словно сама напросилась.

— Да, вот еще: захватите-ка нам, мадам Колетт, бутылочку бордо десятилетней давности, — добавил Мишель.

Стряпуха вытаращила глаза, с трудом веря услышанному. Алена вкатила коляску в ванную комнату, протерла мокрой тряпкой колеса, сполоснула руки и.

Хотела выйти, чтобы хозяин мог умыться, но Лакомб ее остановил.

— Я хочу, Алин, чтоб мы и обедали теперь вместе, — объявил он.

Она застыла, не зная, то ли радоваться ей, то ли огорчаться.

— Это не понравится вашим домашним, — робко возразила Алена. „

— Моим домашним? Но их нет. Колетт же — кухарка. Завтра я возьму другую. —Он смутился и добавил: — Если вы, Алин, этого захотите. Кстати, мне сообщили, что ваш перевод тетушка Глафира получила, все в порядке, можете не волноваться!

«Дорогие тетя Глаша и Катюшка!

Рада была узнать, что деньги мои вы снова получили и что у вас все в порядке! У меня тоже все хорошо, понемногу учу французский язык, со мной занимается сам хозяин, мы с ним подружились и живем, как говорится, душа в душу, не ссоримся, а наоборот даже. Мсье Мишель, что по-нашему Михаил, Миша, человек очень умный и пишет книги. Для взрослых. Две из них уже опубликованы, третью он пишет сейчас, и её тоже издадут. Я многое узнаю из того, о чем раньше не догадывалась. Думала, что будет страшно — все-таки чужие люди, но сейчас с каждым днем все интереснее. Вот только о вас вспоминаю. Катька всю грязь в рот тащит, руки не моет, а с антисанитарией надо бороться. Яблоки мыть горячей водой, босиком по полу не бегать, холодное молоко не глотать!

Проснусь порой часа в три ночи, вспомню вас: как вы там? — и сердце так защемит, что спасу нет, хоть бросай все, садись в самолет и лети обратно! Иной раз и хочется все бросить, плюнуть на все деньги и, не чуя ног, мчаться к вам! Всего-то три часа лета! Но утром увижу мсье Лакомба, позавтракаем мы с ним -

Вместе, поговорим, он успокоит меня — и все полегче. Тут он к Новому году собрал в подарок для Катюшки -много-много разных книжек, кукол, игр, часы даже и другие подарки, каких у меня в детстве отродясь не было. Завтра эту посылку срочной доставкой отправят, и она через три дня будет у вас, раньше письма дойдет. А ты, тетя Глаша, скажи Катюшке, что все это от дяди Миши или дяди Мишеля, у кого я работаю, пусть дочь знает, какой он добрый и хороший человек. Люди тут вообще добрее, не бросаются как звери друг на друга, а при встрече улыбнутся, скажут несколько приветливых слов, а если требуется помощь, то помогут и взамен ничего не попросят. Такие уж они, эти французы, я сама раньше о них ничего не знала. Зато живут каждый сам по себе, в гости друг к дружке ходят редко, ждут, когда позовут. Лицами на нас похожи, мы даже посимпатичнее в женской половине будем, мужчины же у них, наоборот, поприятнее, хоть в плечах поуже. Глазами не щелкают, а смотрят вежливо и робко. Пишу на ночь, обо всем не расскажешь. Передайте всем привет, особенно Варьке, я ей, стерве, отписала, она в ответ ни строчки, шалава мытищинская, ну да Бог ей судья! Целую вас всех крепко, ваша Алена».

Она дописала письмо, легла, надеясь побыстрее заснуть, но сон точно корова языком слизала. Разговор с дочерью, даже такой, через письмо,

Разбередил душу, да и рассказ о первой встрече с Грабовым, вытребованный хозяином, неожиданно взволновал ее, потому что с той роковой ночи все и началось.

Танцы в заонежском Доме культуры проходили под духовой оркестр. Его руководитель, Валентин Никодимович Серов, никаких академий не кончал,

Зато сам виртуозно играл на трубе, знал ноты и сумел.

Сколотить неплохой коллектив, с которым рыбаки встречали все праздники и провожали в последний путь ветеранов.

Валентину. Никодимовичу было за пятьдесят. Точный возраст он и сам не знал, так как несколько раз терял паспорт и последний раз важный документ ему выписывали с его слов. А поскольку страсть к горьким настойкам стала со временем частью его незаурядной творческой натуры, то память как-то сама собой ослабела, и Серов, как любая артистическая личность, заимел свои принципы, которые не уставал всем декламировать. К примеру, он считал, что в борьбе с алкоголем формируются лучшие качества человеческой личности, такие, как стойкость, дружба, терпение, умение без ропота переносить невзгоды, коллективизм и взаимовыручка. Никодимыч, как его звали в Заонежье, на дух не переносил две вещи: географию и точные даты. Спроси его, где находится Сингапур, он наморщит лоб и спросит: «Это за озером, что ли?» У него весь остальной мир находился за озером.

В Заонежье он попал случайно. Ехал в другое место, воспользовался попуткой, а шофер оказался заонежский, Сергей Мызин. По дороге разговорились, у Серова за пазухой хранилось заветных поллитра калганной настойки, гаишника же на северных дорогах лучше в вечернее время не искать. И они за душевной беседой пол-литра уговорили прямо в кабине. Заехали домой к Мызину, там основательно подкрепились и два дня выходных не упускали случая просветлять сознание, благо пятилитровый бидон самогона у Сергея стоял в сенях. А к понедельнику Валентин Никодимович не только забыл, куда направлялся, но и откуда выехал.

Сергей выспросил, что гость умеет, а узнав nро.

Тягу к музыке, привел Никодимыча в клуб. Так и возник два года назад духовой оркестр.

Высокий, с седыми до плеч волосами, с прямой спиной, во фраке, сшитом полгода назад к областной олимпиаде искусств, с бабочкой на шее и пижонскими усиками, Валентин Никодимович, стоя перед оркестром с дирижерской палочкой в руке, выглядел как Эдди Рознер, чью фотографию постоянно носил в нагрудном кармане и кто по случайности уцелел в его музыкальной памяти.

На праздник окончания путины пускали по приглашениям, небольшой Дом культуры не мог вместить всех желающих. Получил билет на двоих и Кузовлев, как единственный хирург в Заонежье, а в качестве второго лица он пригласил Алену. После официальной части предполагались танцы.

Станислав Сергеевич оказался танцором искусным: он блестяще вальсировал, умело вел партнершу в ритмичном танго, легко переключался и на современные ритмы, так что минут через десять медсестре уже завидовали. Лучше хирурга никто не танцевал, да и Алена танцевала не хуже, а потому все восхищенно следили за ними, и ей это нравилось.

Через час на танцплощадку набилось много народа, но большинство лишь подпирали стенки, дули пиво, которое завезли по случаю праздника. Алена сразу же разглядела Грабова, чья мощная фигура заметно выделялась среди зевак.

— Завтра Грабову швы снимаем, — вдруг вспомнила она, но ее слова потонули в грохоте большого барабана.

— Что? — выкрикнул Кузовлев, но она отмахнулась, оркестр не перекричать.

Грабов, не отрываясь, смотрел на нее. Нежнова надела на вечер розовое длинное платье с широким вырезом на спине и скромным декольте на груди.

Этот нежный цвет шел Алене, перекликаясь с румянцем щек и блеском больших глаз. Даже Валентин Никодимович, едва хирург с медсестрой, двигаясь по кругу, приближались к оркестру, оборачивался и одаривал первую красавицу бала ласковой улыбкой.

— Наш горячий привет работникам Минздрава! — восклицал он.

Герой же Чечни точно окаменел, не сводя глаз с медсестры, и она чувствовала на себе его пронзительный взгляд, он будоражил, внося и странную тревогу, заставлявшую Алену сильнее прижиматься к Станиславу Сергеевичу.

Станцевав десятый танец, бурный и ритмичный, она запросила передышку, и Кузовлев, как и положено галантному кавалеру, побежал в буфет купить шоколадку с фантой для дамы, а себе пива.

Алена осталась одна, продолжая обмахиваться платком. Ее школьные подружки, из тех, кто проник в Дом культуры, продолжали танцевать, а подходить к говорливому Семушкину, который заявился на праздник с супругой, не хотелось. Замучит намеками про Станислава Сергеевича, словно она для того и родилась, чтобы принести себя в жертву и спасти для Заонежья хорошего хирурга. Это раньше партия приказывала, комсомол отвечал: «Есть!» Теперь шабаш, силком никого не затащишь, а диплом не отберешь.

И Семушкин, и глава районной администрации Конюхов боялись, что Станислав Сергеевич, дорабатывавший в Заонежье второй год, в одночасье соберется и уедет, как Миркин. А тогда хоть караул кричи, соседняя больница, где есть свой хирург, в сорока километрах, но про районного эскулапа шла дурная слава: двоих «зарезал» на операционном столе, стал крепко попивать, а за сложные операции вообще не брался, отсылал в город.

Про Кузовлева же добрая молва разнеслась мгновенно, даже из города приезжали и просились под нож, вот почему все и поглядывали на Алену Нежнову. Взяла бы да вышла за хирурга, удержала его здесь хотя бы лет на пяток. Алене хоть и приятно такое внимание, но она сама бы удрала отсюда куда глаза глядят. Да и мать талдычит то же самое.

— Пропадешь тут, девка, ой пропадешь! — заводит она свою вечернюю песнь. — Таким старикам, как ваш Семушкин, другой жизни нет. Он сам по молодости было нырнул в город, пожил там, да через три года прилетел обратно. Не приветили его там, а здесь на главврача посадили, а какой он глав и врач, все знают. Старуха Мятлева поносом страдала, так он ей дизентерию прописал и угробил бабку. Потому к вам никто и не ходит! Как кто пойдет, ляжет на койку — сразу пора деревянный бушлат заказывать!

— А меня кто в городе-то ждет? — фыркая, усмехалась Алена.

— Вон сестра моя двоюродная Глафира из Мытищ.

Мужа недавно похоронила, живет одна, не возражает, чтобы ты к ней переехала. Все, пишет, не так боязно будет по ночам, да и медсестра под боком, не надо лишний раз в поликлинику бежать. Чем плохо-то? А медсестрой везде устроишься. Если на завод какой-нибудь закрытый, так еще лучше. Там и платят побольше, и льготы всякие. А Глафира умрет, глядишь, квартирка тебе отойдет! Я уж который день об этом думаю, недаром же она написала. Надо будет ей рыбки сушеной отослать, сама не съест, так продаст, расчесывая на ночь свои густые темно-каштановые волосы с редкими блестками седины, рассуждала мать, выговаривая эти слова не столько дочери’, сколько вслух самой себе.

Волосы были ее гордостью: мягкие, шелковистые, чуть вьющиеся, с редким отливом, они не секлись, сохраняя крепость и густоту по сей день. И седина их не трогала. Алене же достались отцовские волосы: жесткие и столь редкие, что Аграфена Петровна в детстве их смазывала собольим жиром — боялась, что девка вообще лысой останется. До шестнадцати Алену стригли под мальчишку, но после волосы пошли в рост, и она даже заплетала косу, но жесткость так и осталась.

Эти материнские причитания занозой сидели в мозгу, и Алена понимала: мать права. Миркин перед отъездом, когда справляли отвальную, в сердцах бросил Кузовлеву: «Ты хочешь животы за десять рублей здесь резать? Режь! Я же в Москве за штуку баксов буду это делать! И никто мне не втолкует, что последнее аморально!».

Красавчик Миркин с первого дня стал кокетливо поглядывать на Алену, ловя ее в укромных уголках, нахально поглаживал по бедру, а однажды попробовал завалить на кушетку. Она не растерялась и так двинула хирургу в глаз, что тот у него заплыл— и бедняга два дня не мог оперировать. После этого он обходил Нежнову стороной и язвительно кривил губы, стакиваясь с ней лицом к лицу.

Воспоминания о Миркине на мгновение вынесли ее из душного фойе Дома культуры, но когда она вернулась обратно, то с удивлением узрела перед собой Грабова.

— Разрешите вас пригласить, — хриплым голосом выговорил он, и она не смогла, ему отказать.

Он специально выбрал медленный танец,властно прижал ее к себе, коснувшись крепкой, узловатой рукой ее обнаженной спины, и сердце Алены вмиг затрепыхалось, пытаясь выскочить наружу. Она сама не ожидала от себя столь сильного волнения.

— Я в эти дни только и думаю о вас, —неожиданно сказал он.

— Зачем? — покраснела она.

— Выходит, полюбил, — сокрушенно выдавил Петр и шумно вздохнул, показывая, как ему это тяжело. — Прямо мучения какие-то! Вот уж не ожидал!

Он усмехнулся, покачал головой.

— Совсем не надо мучений, — еле слышно проговорила Алена,

— Об этом судьба не спрашивает. Увидел тебя, и будто навылет пуля через сердце прошла! Аж искры из глаз посыпались! — Грабов снова усмехнулся. — Такого еще не было! Выходи за меня замуж!

— Зачем? — прошептала она, не в силах более произнести ни слова.

— Об этом тоже не спрашивают.

Ее точно парализовало. Ноги стали ватными, она с трудом их передвигала, глядя вниз. Если б он захотел ее поцеловать она бы не смогла сопротивляться.

Она видела, что вернулся Кузовлев, держа в руках шоколад, фанту и мороженое, а себе пиво, поджидая ее. Ей вдруг показалось, что она к нему больше не вернется, и Алене стало жалко золотушного хирурга, которого конечно же подберут, станут помыкать им, а руки у него действительно золотые — тут Семушкин прав, — и за ним она будет как за каменной стеной. Только вот любви нет. А как без нее? С Грабовым же она будто в обмороке, вот-вот сознание погаснет.

— Я даю вам два дня на раздумье, — проговорил он.

— И что? — не поняла она.

— Через два дня ты должна мне сказать: «да».

— А если «нет»?

— Такого быть не может.

— Вы самоуверенный, товарищ Грабов! Кстати, завтра у вас снятие швов.

— Я их уже снял.

— Как это — сняли?!

— Обыкновенно. Выдернул нитку и выбросил.

— Без нас вы не имели права этого делать! — рассердилась Алена. — Мы вот возьмем и ваш больничный аннулируем!

— Мне и не надо. Я на другой день вышел на работу.

— Да это самовольство какое-то! — чуть не задохнулась от возмущения медсестра. — Мы что для вас, пешки какие-то? Неучи?!

Музыка закончилась. Грабов повел ее на место, где медсестру поджидал Кузовлев.

— Через два дня я буду ждать ответ на мое предложение, — шепотом напомнил он.

— Можете не ждать. Я говорю: «нет»!

Слова невольно сорвались с языка, и она увидела, как потемнело от внезапной боли лицо Грабова, точно его занавесили черным покрывалом. Странный уголек вдруг вспыхнул в его черных глазках, спрятанных под мощными надбровными дугами, и ей стало страшно, точно колючий снежный иней просыпали на обнаженную зябкую спину.

—Я все же буду ждать вашего ответа, — повторил он и, не доходя до Кузовлева, резко повернул назад.

— Что это с ним? — не понял хирург, передавая Алене шоколад, фанту и мороженое.

— Самовольно швы снял, а на другой день на работу вышел, несмотря на ваш запрет! Что за безобразие?!

— Вольному воля, — равнодушно пожал плечами Станислав Сергеевич, потягивая пиво прямо из бутылки. — Будем надеяться, что инфекцию в рану не занес.

Через пять минут они снова пошли танцевать неспешный вальс, Алена глазела по сторонам, ища Гра-бова, но, нигде не обнаружив, огорчилась. Видимо, он поднялся в бильярдную, где обычно собирались мужики — не столько сразиться на шарах, сколько.

Вообще выпить и почесать языком, потому что заядлых игроков в Заонежье не водилось. И это странное пренебрежение к ней Нежнову даже обидело.

— Наш горячий привет работникам Минздрава! — нежно ворковал Валентин Никодимович, стоя за дирижерским пультом уже третий час, но желающих танцевать не убавлялось.

Однако ей уже было неинтересно кружить на танцплощадке, глаза потухли, словно с уходом Грабова исчез ее единственный поклонник.

— Вы не проводите меня домой? — попросила она хирурга.

— Почему так рано? — удивился Кузовлев. — Вы же любите танцевать, и у нас это неплохо получается!

— Я устала.

Они вышли из Дома культуры, и на мгновение остановились, чтобы вдохнуть глоток свежего сырого воздуха, пахнущего рыбой и водорослями. Ветер дул с озера, похожего на бескрайнее море, ибо дальний берег, сливаясь с горизонтом, еле угадывался. Озеро еще дышало, гневно бурлило, словно не соглашаясь со скорыми холодами, которые вот-вот скуют его живой дух, укротят мощь и силу.

Хирург жил в другой стороне, Конюхов выделил Станиславу Сергеевичу двухкомнатную квартиру в небольшом четырехэтажном доме, построенном совместно с рыбозаводом. Квартира со всеми удобствами, на втором этаже, но Кузовлев приходил туда только ночевать, не спеша обзаводиться скарбом.

— Я могу пригласить тебя к себе... на чашку кофе, — неуверенно проговорил он. — А к нему даже коньяк найдется!

— Я устала. Да и платье это дурацкое хочется снять!

— Почему, хорошее платье.

— В самый раз больных принимать!

Он проводил ее до дома. Всю дорогу молчал, а едва.

Она взошла на крыльцо, Станислав Сергеевич нарушил молчание:

— Я никогда не говорил с тобой об этом, считал разговор пока преждевременным, но хочу, чтобы ты знала, насколько все это серьезно!

— Что —серьезно?

— Мое отношение к тебе, точнее, моя любовь к тебе! — Он допил вторую бутылку пива. — Я ведь действительно остался здесь ради тебя и буду ждать, если потребуется, пять, десять лет, пока ты не выйдешь за меня замуж. Я не говорил об этом, но хочу, чтобы ты знала. Я терпелив и уверен, что добьюсь твоей благосклонности и любви!

— А если я выйду замуж за другого? — усмехнулась Алена.

— За кого? — встрепенулся Кузовлев.

— В Заонежье много мужчин, загадочно сказала она. — Я говорю к примеру: а вдруг?

— Я все равно буду тебя ждать, — помедлив и все взвесив, ответил хирург. — Дождусь, когда ты его разлюбишь и придешь ко мне!

— А вы решительно настроены, Станислав Сергеевич! — весело рассмеялась Алена.

— Да, я настроен решительно, Алена Васильевна, а потому предлагаю не испытывать мой характер, а сразу ответить согласием на мое предложение! — уверенно заговорил хирург. — Чего откладывать? Ты должна составить, как говорили раньше, мое счастье! Давай завтра же пойдем в ЗАГС и, не откладывая, сыграем свадьбу! Я попрошу Конюхова, чтобы он не давал нам испытательного срока. Поживем немного здесь, а рожать я тебя отправлю в Москву. Подыщу тут замену и следом приеду за тобой. Обменяем родительскую трехкомнатную на двух- и однокомнатную квартиры, мы переедем в двушку, заживем.

По-человечески! Такая программа жизни тебя устраивает?

Кузовлев, не дожидаясь ответа, подошел к ней, неуклюже обнял медсестру за плечи, хотел поцеловать в губы, но Алена опустила голову, давая понять, что этого не хочет. Станислав Сергеевич нахмурился, нервно передернул плечами, достал сигареты, закурил.

— Вы что, курите? — удивилась она.

— Иногда. Ты мне не ответила.

— Надо подумать, — вздохнула Алена, отгораживаясь воротником пальто от холодного ветерка. — Тем более ,что это второе предложение за нынешний вечер.

— Как — второе? — Станислав Сергеевич замер, услышав столь неожиданную новость.

— Грабов просил стать его женой и дал два дня на раздумья.

— Надеюсь, у тебя хватит ума не выходить за него! — Кузовлев фыркнул, и, судя по насмешливой интонации, он не считал героя Чечни для себя серьезным соперником.

— Что он, хуже других?! — возмутилась Алена.

— Но он убийца.

— Грабов — защитник Отечества.

— У него руки по локоть в крови! Для него убить человека все равно что высморкаться! — вскипел Кузовлев. — Да и не подходите вы друг другу!

— Почему?

— Он грубый, неотесанный мужлан привыкший всегда поступать по-своему! Ты у нас девушка с характером, прогибаться не привыкла. И что это будет за семья? Грабову нужна рабыня! Тихая, безропотная, которая бы ни в чем ему не перечила. Ты способна стать тихой и безропотной?

— А вам, Станислав Сергеич, какая нужна жена?

— Я могу быть мягким, уступчивым, даже покорным. Такого любая жена примет!

Алена состроила удивлённую гримасу:

— Ого-го! Я видела, как вы ведете себя во время операции! Да вы там просто деспот!

- Все верно! Мне хватает тирании в операционной и вообще в поликлинике, а выйдя оттуда, я становлюсь тихим и послушным, как овечка! — Он лихо крутанулся вокруг себя на одной ноге. — Так что лучшего мужа и вообразить трудно!

— Спасибо за столь внятные объяснения! Я приму их к сведению, но подумать мне все же не помешает!

Они простились. Кузовлев был потрясен всем происшедшим. До сих пор он единственный опекал и влиял на Алену, и вдруг на тебе, возник соперник. И не самый слабый. Этот, вцепившись в глотку своей жертвы, ее не выпустит и будет драться до последнего. А кроме того, печоринская угрюмость и могучее телосложение всегда подкупали женщин. Станислав Сергеевич тут ему явно проигрывает. Грабов в большей степени Армандо, нежели он, и ничего не попишешь.

Алена вернулась домой в смятении. Мать выталкивала ее из Заонежья, а тут два мужика жаждали ее сердечной взаимности. С одной стороны, пора замуж и детей рожать, не откладывая все на потом, с другой — хочется пожить для себя, не зарываться в пеленки и подгузники.

Мать на эту новость никак не отреагировала, хотя обоих ухажеров знала хорошо. Кузовлев не раз бывал у них в гостях, обхаживая ее и принося подарки. С матерью же Грабова они выросли в одном селе, в одну школу ходили и сейчас часто встречались, по-бабьи жалились друг другу, а потому Аграфена Петровна знала все, что происходит в семье подруги. Правда, полгода назад Петр после смерти бабушки Настасьи переехал в бабушкин дом, чтобы не зависеть от родителей и.

Зажить самостоятельной жизнью, но мать сына навещала и удивлялась лишь одному, что женщин сын к себе не водит, живет скромно, почти, по-монашески. Стоило переезжать от родителей, где Петр жил сытно и забот не знал.

— Ну так что скажещь-то? — так и не дождавшись от матери ни слова, снова спросила Алена.

— А чего мне говорить? Тебе, девка жить, вот ты и думай! — Аграфена Петровна помолчала, поджав губы, потом добавила: — По мне, так ни за одного бы не вышла! А ты решай!

— Это еще почему?! — удивилась дочь.

Но мать молчала как партизанка, отказываясь отвечать, пробормотав перед сном лишь свою любимую пословицу: «Жениться не шутя, да не попасть бы на шута, а то сам домовой!».

Два дня пролетели как минута. Алена и не думала принимать никакого решения, склоняясь к тому, что пока надо выждать и нечего торопиться. Прошло еще два дня, Грабов не появлялся, и Нежнова успокоилась, предположив, что на бывшего героя Чечни произвел впечатление ее отказ на балу и он не решается снова задавать ей тот вопрос. Хоть и не вязался этот робкий облик с прожигающими ее насквозь черными глазами сержанта.

Они снова дежурили с Кузовлевым. Он отсыпался после дневных операций, Алена сторожила его сон, но около четырех утра хирург вставал, умывался, они пили горячий кофе из термоса с его холостяцкими колбасными бутербродами и рыбными пирогами, которые стряпала мать Алены.

— Ну что твой Ромео? Два дня, кажется, прошли?

— Я ему отказала еще там, на балу.

— Вот как?! — обрадовался Станислав Сергеевич.

— Почему сразу не сказала? Захотела меня помучить? А я ведь после того разговора всю ночь не спал! Под утро собрал чемодан, задумал сбежать, душа рвалась на части, но и этого не смог сделать. Это безумство: любить тебя!

Она молчала, ощущая, что ее загоняют в угол. Еще немного — и она даст согласие, выйдет замуж за Кузовлева, составит его счастье, как хирург того просит, но кто же составит ее счастье? Он еще долго говорил о своей любви, она делала вид, что слушает, пока Станислав Сергеевич опять не начал засыпать.

В девять утра Алена сдала дежурство. Кузовлева вызвал к себе Семушкин, и она не стала его дожидаться, отправилась домой,чтобы выспаться. Еще ночью лил дождь, но к утру он стих, и в воздухе лениво закружились первые белые мухи. Зима стучалась в двери. Но дома наверняка тепло, печь к девяти утра протопилась, она выпьет чаю. с шаньгами, завалится в теплую постель и сразу же провалится в сон.

Она ввалилась в родную горницу, увидела сидящего за столом Грабова и остолбенела. Он сидел один, в камуфляжной армейской куртке, которую надевал по праздничным дням, перед ним стояла кружка с чаем.

— А где мать? — не поняла Алена.

— Убежала к моим, я подстроил, чтобы переговорить с тобой наедине, — не стесняясь такого признания, объявил Петр. — Хочу завтра ввечеру сватов заслать к тебе и к Аграфене Петровне, вот и хотел об этом предупредить...

—Я не собираюсь выходить замуж! — раздевшись, отрезала Нежнова. — Ни за кого! А уж за тебя тем более!

Петр тотчас потемнел от обиды, заиграл желваками на скулах, помолчал, отхлебнул чаю.

-За своего хирурга ты тоже не выйдешь, не мечтай.

-Почему это?—с вызовом бросила она.

— Если завтра ты моим сватам откажешь, я его убью! — Скулы Грабова взбугрились, глаза полыхнули огнем, и ее даже обожгло, она замерла, похолодела от его взгляда. — Мне плевать на свою жизнь, я со смертью не раз разговаривал, и, бывало, накоротке, так что ничего не боюсь, и меня ничем не запугаешь!

«А ведь он не шутит!» — молнией пронеслось у нее в голове.

— Чтоб этот медицинский выскочка тебя своей московской, квартирой больше не соблазнял, — злорадно пояснил Грабов. — Кроме того, он считает меня убийцей, у кого руки по локоть в крови! Так вот пусть я для него таким и останусь!

Ее вдруг обожгло: когда в разгар бала они ушли из Дома культуры, видимо, Петр незаметно шел за ними и подслушал их разговор. А Станислав Сергеевич тогда много обидного наговорил о Грабове.

— Не ожидал я от врачей таких подлых оговоров, ох не ожидал! Так что ты, прежде чем прогонять сватов, крепко подумай. — Он сидел сжав кулаки и глядя.

- даже не на нее, а куда-то в сторону. — Нехорошо может получиться, если наш райцентр такого искусного хирурга лишится. Можешь ему об этом рассказать, пусть к Конюхову бежит спасаться, всю милицию для своей охраны собирает, я все равно твоему эскулапу после отказа голову оторву, это уж вопрос, для меня решенный. Так что от твоего слова теперь судьба человека зависит! Прощай!

4.

За окнами лежал снег. С приближением Рождества он шел все чаще, покрывая землю плотным слоем, и Мишель радовался как ребенок. В кои-то веки они, возможно, будут встречать Рождество со снегом.

Прошло больше двух месяцев, как они начали.

Вместе завтракать, обедать и ужинать, отмечать праздники, сблизившись за это время. Алена уже не говорила всякий раз «мсье Мишель», оставив одно имя, а Лакомб не называл ее «мадемуазель», если, конечно, не было посторонних. Изредка он задерживал ее ладонь в своей, с нежностью глядя ей в глаза, но она осторожно забирала его руку и проверяла пульс.

— Сколько? — краснея, спрашивал Мишель.

— Слегка учащенный, — говорила она, — но в пределах нормы.

— Я не хочу предел нормы, — многозначительно говорил он.

Алена понимала, что нравится ему, и романтически настроенный хозяин ждет ответных чувств с ее стороны, но в договоре, был прописан и этот вопрос: Алена не имела права заводить любовные романы ни с кем из обслуживающего персонала виллы и местных жителей. Подпадал ли сам хозяин под этот пункт, она не знала, а вот Виктор считался уже запрещенным объектом.

Колетт отпускала злые словечки, смысл которых медсестра по-прежнему не понимала. В отместку ей Алена перестала ей помогать и даже здороваться, заходя на кухню лишь для того, чтобы передать распоряжение мсье Лакомба, связанное с обедом или ужином, когда хозяин просил подать бутылку светлого сухого вина или круг любимого им сыра, увлеченно рассказывая, что этот сыр надо запивать глотком именно этого двухлетнего виноградного вина, иначе вкус не почувствуешь.

Алена пробовала, во всем соглашаясь с Мишелем, открывая для себя вкус ароматных сыров, паштетов и нежного виноградного вина, каждый из сортов которого, как оказывалось, имел свой неповторимый вкус. Теперь, беря бокал, она не торопилась пригубить, а сначала оценивала душистый букет запахов и только после этого делала медленный глоток, ощущая, как язык покалывают легкие иголочки Диониса.

— Это те же стрелы Эрота! Эрот — божество любви, а Дионис — виноделия! — вдохновенно разъяснял Лакомб. — Они невидимы и даны нам лишь в ощущениях.

Его глаза сияли, щеки пламенели, а она, тревожась, проверяла пульс. Он смеялся как ребенок, покоряясь ей во всем.

— Никаких больше стрел Эрота! Уже семьдесят пять ударов в минуту, надо срочно смерить давление, боюсь, верхнее подскочило, а это опасно!

Мишель раскрыв глаза слушал ее медицинские наставления, терпеливо учил ее французскому языку и философии, искусству, щедро передавая знания, которыми обладал. И она была благодарна ему за это. Что она знала после медучилища? Что Волга впадает в Каспийское море, а Пушкин написал «Евгения Онегина». О том же, кто такие Дионис и Эрот понятия не имела. А Лакомб познакомил ее с древнегреческими мифами, с Гомером, Софоклом, Сафо, Данте, Петраркой, Вергилием, Боккаччо, все богатство мировой литературы, поэзии, живописи, музыки вдруг мощным ливнем опрокинулось на нее.

Завтра сочельник, — однажды за завтраком сказал Мишель. — В «Гранд этуаль» состоится праздничный ужин, это традиция, я пригласил Виктора, приедет мой сын Филипп, с которым ты еще не знакома. Я бы хотел, чтобы и ты сидела с нами за праздничным столом...

— Значит, опять нарушим, режим, — вздыхала Алена, но он сжимал ее руку, глядя с такой страстной мольбой, что она не могла ему отказать.

Виктор Рене явился на торжество в смокинге, вручил Алене небольшую коробочку, перевязанную красной лентой: флакончик духов «Коти», марку которых она уже знала, а также то, что стоили они жутко дорого,

— Что вы, я не могу принять такой подарок... — пролепетала она.

— От рождественских даров не отказываются, это грех! — шепнул он ей на ухо по-русски, причем фразу выговорил так чисто, без всякого акцента, что у Алены от изумления округлились глаза.

— Так вы говорите по-русски...

— На одиннадцати языках, сударыня, если вам вдруг понадобится!— улыбнулся он.

Она вспомнила, что Виктор бывший разведчик, потому и знает много языков, чему тут удивляться? И наверняка не раз бывал и в России.

«Боже, я влюбилась в шпиона!» — ужаснулась она.

— У вас кровь на щеке, пойдемте, я прижгу, иначе можете занести инфекцию, — прошептала она ему.

— Это я спешил, брился, люблю опасные бритвы и сам процесс бритья, но иногда задумаешься и...

Она прижгла ранку, ощущая тонкий аромат лосьона, исходившего от Виктора. -

— Не больно?

— Нет. — Он взглянул на нее, и Алена смутилась.

— Все, ранка затянулась, но впредь будьте осторожнее.

— Вы замечательная сестра милосердия, ведь так раньше в России называли медсестер.

— Да, я замечательная сестра милосердия, — пламенея, выговорила Алена.

Сын Мишеля Филипп приехал в полдень. Холодно кивнул, когда мсье Лакомб представил ему Алену. В золотистом кашемировом пиджаке, в черной водолазке, с черными кудрями, остроносый, с тонкими, язвительными губами, с золотой печаткой на безымянном пальце, он с ледяной вежливостью оглядел праздничный зал, где стояла елка, объявив, что.

Даниэль собиралась его сопровождать, но неожиданно разболелась, и пришлось ее оставить в Париже.

Мишель еще утром подарил Алене короткую шубку из чернобурки. Она так искрилась, так была хороша, что сиделка онемела. Когда хозяин успел заказать шубу, когда ее привезли, как он угадал размер — все оставалось загадкой, потому что Алена проводила с ним всё дни и часы. Мсье Лакомб сразу же объявил, что отказа не примет. Да и она не могла отказаться от подарка, такой шикарной вещи у нее никогда не было.

— Мой подарок тебя ни к чему не обязывает, — заметив ее восторг, просиял он. — Мне приятно доставлять тебе радость. Поверь, одного этого достаточно, чтобы самому испытать счастье!

Алена с изумлением взглянула на него.

— Никогда не видела людей, которые бы радовались лишь потому, что хорошо другим! — воскликнула она.

—В России таких нет?

— Есть, но мало.

Мишель удивился:

— Мне казалось, это самая обыкновенная человеческая черта.. .

— Но это же противоестественно! — возразила Алена.

— Почему?

— Чужому счастью и успехам не радуются, а завидуют, при этом чувствуют себя ущемленными, ну обойденными, что ли. Другое дело, когда родственник или любимый человек. — Алена смутилась.

Мишель вытащил из ящика стола коробку, перевязанную яркой лентой.

— А это кадо пур Колетт...

Хозяин, чтобы Алена побыстрее усваивала французский, иногда разговаривал с ней на странной смеси двух языков.

— Что за подарок?

— Электрик кофейник, она далеко мечтает. — Мсье Лакомб ласково улыбнулся. — Надо же вам помириться. Рождество — все мирятся!

Алена кивнула, соглашаясь на мировую со стряпухой.

— Только подари от себя, — ласково напомнил мсье Лакомб. — Мой кадо Колетт я уже сделал.

Алена тотчас отнесла подарок поварихе: Та обрадовалась, кофеварка стоила дорого, а получить такой презент от русской сиделки, с которой они не разговаривали уже несколько месяцев, было вдвойне приятно.

Стряпуха всплеснула руками, затараторила, обнажая большие желтые зубы, Алена уже кое-что понимала: та жаловалась, что у нее нет с собой подарка сиделке, но дома она что-нибудь поищет и завтра принесет.

Ужин начался ровно в девять вечера. Колетт сама внесла в столовую поджаристую утку с яблоками, поставила ее в центр стола, пожелала семейству Лакомб наступления счастливого Рождества и удалилась.

Филипп привез подарки всем, кроме Алены. Даже Колетт удостоилась от него поцелуя и разноцветных побрякушек, но сиделку он обошел вниманием. Лакомба-старшего это задело. Алена видела, как Мишель напрягся, еле заметная улыбка оставалась на неподвижных губах..

В углу высилась нарядная елка, которую сегодня с раннего утра старательно украшали вдвоем Мишель и Алена. На пушистых ветках мигали разноцветные лампочки. На столе в старинных канделябрах горели.

Свечи, пахло воском, апельсинами и шоколадом. Люстру, висевшую над столом, решили не зажигать, а чтобы не было сумрачно, горели восемь настенных светильников, декорированных по предложению Алены китайскими фонариками, на окнах красовались снежинки, вырезанные ею же, крутились зеркальные шары, бросая отблески на стены и придавая праздничному убранству зала особую таинственность.

Мсье Лакомб сел во главе стола, Алена по правую руку, Филипп слева, напротив нее, и чуть подальше от Лакомба-младшего Виктор Рене. Лишь место Даниэль пустовало, но прибор не убирали: дурная примета.

Первый тост выпили за наступающее Рождество, второй — за здоровье хозяина, третьим помянули его отца и мать, погибших именно в этот день много лет назад. Праздничный ужин покатился легко, утка оказалась вкусной, а соусы нежными, вино терпким и ароматным. Виктор пересыпал свою речь то русскими, то французскими словечками, но вскоре все перешли на русский, который, к удивлению Алены, знал и Филипп, рассказавший несколько новых московских анекдотов.

— Я хочу выпить за самую очаровательную даму нашего стола, за мадемуазель Алин, которая, появившись не так давно в «Гранд этуаль», стала ее полноправным членом, что доставляет мне огромную радость! — волнуясь, неожиданно заговорил Мишель, и на лице Филиппа мелькнула кислая гримаса, он ожидал, что следующий тост будет за него, но отец нарушил традицию: — За тебя, Алин!

Все чокнулись с дамой. Алена не понимала одного: за что ее ненавидит Филипп, ведь они виделись в первый раз. Возможно, Колетт успела наболтать всяких сплетен.

...У отца с сыном еще днем состоялся неприятный разговор.- Мишель объявил, что больше давать денег ему не станет. Они поскандалили, Филипп даже хотел уехать, но остыл и остался. Сочельник был для семьи. Лакомбов проклятым днем, а повторять злую дорожную судьбу отца и деда ему не хотелось.

После тоста за Алену, чтобы не нарушать традицию, Мишель поднял бокал с шампанским за Филиппа, дав этим понять, что сиделка ему милее сына. И все это поняли. Виктор нервно заерзал на месте, с тревогой взглянул на сиделку, но та скрытый смысл хозяина, изменившего порядок тостов, не разгадала, хоть и держалась за столом напряженно, стараясь не встречаться взглядом с Филиппом.

Алена раскраснелась от выпитого, глаза ее блестели, и Мишель не сводил с нее восхищенного взора. Филипп усмехнулся: отец сумел-таки разглядеть в замарашке красавицу, стоит отдать ему должное.

К российским красавицам у него было особое отношение. Нескольких из них он привез во Францию, снял для них большую квартиру, превратив ее в бордель, но, чтобы не платить налоги, устраивал вечера для избранного круга знакомых, назвав их «Русским салоном».

Русские девицы на этих вечерах пели, некоторые, кто знал язык, поддерживали светскую беседу, другие держали осанку, демонстрируя красивый профиль или декольтированную грудь. Пришлось закупать хоошие платья, костюмы, косметику, пригласить визажистов, чтобы русские Золушки превратились в красавиц. И деньги ему требовались позарез. Чтобы задобрить отца, Филипп привез ему в подарок бутылку бордо 1929 года, но, как оказалось, напрасно.

В половине двенадцатого все затребовали кофе и сладостей, чтобы встретить первые минуты Рождества и разойтись на покой. Алена собрала посуду, унесла на кухню.

Кухня «Гранд этуаль» покорила сердце Алены с первого взгляда. Колетт ей рассказала, что у французов все кухни такие удобные: большой крепкий стол посредине, на котором можно готовить с утра до вечера, и десять человек друг друга локтями не растолкают. Около глухой стены, во всю ее длину, несколько печей с духовыми шкафами и множеством конфорок, причем печи и газовые, и дровяные, и электрические — на любой вкус, много навесных и встроенных шкафов.

Кухня всегда просторная, от двадцати до сорока — шестидесяти квадратных метров. Стены, подобно богатому музею, увешаны начищенными до блеска сковородками, от маленькой, с ладонь, до огромной, во всю плиту, метра два в диаметре, терками, ножами, топориками и прочей утварью. На любой французской кухне всегда найдутся тяжелые древние ступы, в которых настоящая хозяйка толчет пряности, механические мельницы для кофейных зерен — считается, электричество вредит тонким ароматам.

На огромном столе всегда навалены горы овощей, фруктов, трав, для приправ приготовлены десятки пряностей. Какие диковинные блюда можно приготовить! Дожидаясь, пока вскипит чайник, она обошла стол, касаясь ладонью его отполированных временем боков,

Алена вдруг резко обернулась и застыла от неожиданности: перед ней стоял Филипп. Когда он появился, почему она не услышала его шагов — вот что ее удивило в первый миг, и несколько секунд сиделка не могла вымолвить ни слова.

— Позвольте вам помочь, — улыбаясь, проговорил он, забирая из ее рук поднос. — А ведь это я выбрал вас из тысячи медсестер и должен был встречать с Даниэль в Орли. Вы моя крестоница, так?

— Крестница, — поправила его Алена.

— А крестницы умеют понимать благодарность?

— Я должна вам деньги?

— Нет-нет! Это нежный долг, лямур! — приторно улыбаясь и пожирая ее плотоядным взглядом, промурлыкал Филипп. — Но это важный долг, как и деньги. Вы понимаете?

— Нет! — отрезала она, забрала поднос и первой вышла из кухни.

Мишель сразу же заметил ее нервозное состояние, поинтересовался, что случилось.

— Все нормально.

— А где Филипп?

Появился и он, застолье продолжилось. Они встретили Рождество стоя, с бокалами в руках. Мишель пожелал всем счастья и любви.

— Любви, папа, мне всегда не хватало, — ухмыльнулся Филипп, бросив откровенный взгляд на сиделку, и та опустила глаза.

— Я, наверное, пойду, — первым поднялся Виктор, и Алена, которая, боясь выдать свое чувство, редко поднимала на него глаза, вся вспыхнула, и Мишель удивился.

— Нет-нет, мы будем гулять всю ночь! — взмахнув руками, воскликнул Филипп. — Пусть старики спят, а мы еще молодые, в нас играет кровь! Давайте танцевать!

Но Виктор ушел, поцеловав руку Алене.

— Мне тоже пора, — проговорил Мишель.

Алена поднялась, подошла к креслу, чтобы повезти.

Хозяина в спальню, но он сделал предупредительный жест рукой.

— Когда будешь уходить спать, потуши свечи, — проговорил Лакомб сыну.

Алена отвезла Мишеля в спальню, выложила на постели поглаженную пижаму.

— Вам помочь раздеться?

Она каждый раз задавала хозяину этот вежливый вопрос и постоянно натыкалась на отказ. Мишель, улыбаясь, утверждал, что сам легко с этим справляется — он все-таки мужчина, крепкий и выносливый, только ходить не может, а во всем остальном у него полный порядок. Когда хозяин вьпалил эту фразу в первый раз, Алена даже покраснела, и Лакомб, заметив ее смущение, пробормотал: «Извините». Но сейчас отказа не последовало. Алена уже присела рядом, чтобы помочь ему расстегнуть рубашку, но хозяин схватил ее за руку.

-Нет-нет, я сам, — краснея, пробормотал он, шумно вздохнул и проговорил, глядя в сторону: — Вы мне нравитесь, Алин.

— Я знаю, — простодушно ответила она.

— Вы мне- нравитесь совсем по-другому. Вот уже несколько месяцев, как я безнадежно влюблен в вас и каждый день твержу себе, что я вас недостоин! Я говорю себе: кто я, а кто она? Ты жалкий обрубок, а она цветущая жимолость, алая роза, весенний цвет персика. Разве это соединимо? Вот я и боюсь даже до вас дотронуться, потому что во мне столько нервов и электричества, что иногда кажется, я вот-вот взорвусь!

Он умолк. Алена с грустью посмотрела на него, не зная, что ответить.

— Взрываться не надо, — смутившись, пробормотала она.

— Мне так хорошо с тобой, — сжимая её руку, прошептал Мишель.

— Меня в школе звали росомаха, — проговорила она, не зная, чем его отвлечь.

— Росо-маха, — разделив слово на две части, повторил он. — Почему?

— Я была такая несобранная и училась плохо.

Со двора донеслись два громких оружейных залпа, и Алена вздрогнула.

Это Виктор, — улыбнулся Мишель. — Он всегда поздравляет меня двумя залпами из ружья.

— Почему двумя?

— Слово «Виктор», «Виктория», «победа» начинается с латинского V, две палочки, два залпа...

— Эй, папа Миша! — закричал снизу Филипп. — Где наша красавица служанка? Я хочу, чтоб она постелила мне постель!

Мишель вздрогнул, напрягся, нахмурился:

— Вот негодяй, уже напился!

— Эй, папа Миша! — снова проорал Филипп.

— Посиди здесь!

Мсье Лакомб выехал из спальни, остановившись на небольшом балконе, выглянул вниз. Сын, голый по пояс, с бутылкой коньяка в руке стоял посредине гостиной.

— Чего тебе? — заговорил с ним отец по-французски.

— В этом доме есть слуги или служанки?

— В этом Доме нет слуг и служанок! Я советую тебе идти спать!

— Сегодня Рождество; я хочу веселиться!

— Поезжай в Лион! Там найдешь веселье!

— Ты меня гонишь?

— Если не уважаешь порядки этого дома, лучше уезжай!

—Ты хороший отец, папа Миша! — скривив тонкие губы, усмехнулся Филипп. — Bonne nuit, papa!

Он махнул рукой и, пошатываясь, двинулся в свою комнату. Мсье Лакомб въехал в спальню.

— Не знаю, стоит ли тебе покидать меня, — с тревогой пробормотал он. — Может быть, побудешь здесь.

— Вы боитесь, что он обидит меня?

Мишель кивнул.

— Я не робкого десятка, — рассмеялась она. —

Могу так треснуть, что мало не покажется!

Алена поднялась.

— Я устала и на ходу засыпаю! — солгала она.

Мсье Лакомб с грустью кивнул.

— Помочь вам раздеться?

— Нет-нет, я сам.

— Bonne riuit!

— Bonne riuit! Под твоей елочкой, Росо-маха, стоит сапожок, — неожиданно добавил Лакомб, — когда придешь, загляни в него!

Она недоумевала. Неужели Мишель приготовил еще один сюрприз? Алена заспешила, спустилась на второй этаж, где. находилась ее спальня с окном в сад, догадываясь, что и в новогоднем сапожке должно быть спрятано также что-то необычное.

«Да, он серьезно за меня взялся! — усмехнулась она про себя. — Разве можно бедную русскую девушку так баловать? Она, чего доброго, возомнит, что уже не Золушка, а настоящая принцесса, но об этом думать нельзя, Нельзя! Если б Виктор был на месте Мишеля, я сама бы, не раздумывая, бросилась ему на шею!».

Ей вдруг пришло в голову, что и здесь, во Франции, рядом с нею опять двое мужчин, к ней неравнодушных, потому что и Виктор посматривал на нее с явной влюбленностью. Что задумала судьба, какую каверзу приготовила? Дома бы наверняка сходила к экстрасенсу или колдунье, ибо ее настигает тот же рок, она кожей это чувствует.

Занятая этими мыслями, Алена зашла к себе в комнату, но кто-то напал на нее сзади она почувствовала сладковатый запах хлороформа, голова закружилась, и сиделка на миг потеряла сознание! Очнулась от того, что ее насиловали. Филипп, видимо, рассчитывал.

Все сделать до той минуты, как бывшая медсестра придет в себя, но сказалась работа в больнице, привычка к такого рода препаратам. Она хотела сбросить его, но он приставил нож к горлу:

— Тихо! Рождественские сладости — это твой подарок мне, русская шлюха! Ты же счастлива, когда на тебе мужик гарцует? Ну заводись, начинай стонать!

Она молчала, как чугунная статуя. Парижанин выдохся и отвалился, так ничего и не сделав. Она выхватипа у него нож и с силой отшвырнула негодяя в сторону. Сынок хозяина отлетел к стене, ударился головой и затих. Алена, вскочив, пнула его ногой в живот, подхватила под мышки и потащила. В его спальне бросила на пол. С силой пнула ногой в пах. Филипп застонал от боли.

— Чтоб у тебя все отсохло, гаденыш!

Она вернулась к себе, не выдержала и разревелась. Так радостно начинался вечер, а эта мразь все испортила. Алена спустилась в душ, зажгла газ для нагрева воды и долго терла себя мыльной мочалкой. Вымывшись, вернулась к себе и легла в постель. Но заснуть не удавалось. Ее сотрясал озноб, подавить который она не могла.

К снотворному она раньше никогда не прибегала, а будить Мишеля и просить у него было неудобно. Он расстроится, рассорится с сыном, а это ни к чему. Потом ее же обвинят в том, что она расколола семью.

«Надо выпить», — неожиданно сообразила Алена.

Она вспомнила, что в баре гостиной перед началом вечера стояло несколько бутылок коньяка. Открыли только одну, но пил лишь Филипп, Виктор едва пригубил. Поднялась, набросила теплый халат, прошла в гостиную, отыскала бутылку, налила полстакана и выпила. Когда прошло жжение во рту, она сразу же ощутила приятную теплоту, разливающуюся в груди. Двинулась обратно, но вдруг развернулась, ворвалась.

В спальню Филиппа. Тот, постанывая, сидел на кровати. Увидев ее, в страхе откинулся назад, но Алена, как заправский боксер, с маху врезала ему кулаком в челюсть, впечатав его в стену. Брызнула кровь.

— Не надо, я умоляю тебя! — взвизгнул он.

Она побоялась, что проснется Мишель, и опустила руку.

— Чтоб к утру, когда я проснусь, тебя здесь не было...

— Это мой дом, шлюха!

Она ударила его еще раз. Схватила, притянула к себе.

— Или я тебя придушу, мразь! — прошипела она ему в лицо.

Развернулась и вышла, громко хлопнув дверью. Добралась до остывшей постели; легла, свернувшись калачиком, как когда-то любил спать Кузовлев. Однако коньяк не действовал. Наоборот, Алена словно отрезвела. И ничего, кроме ясной трезвости и холодной пустоты в душе.

Проснувшись утром от болтовни Анри и Стефана, поднялась, набросила халат, прошла в спальню Филиппа, ногой распахнув дверь, и готовая выбросить его из окна. Но Филиппа в комнате не было. Она вернулась к себе, открыла форточку, чтобы глотнуть свежего воздуха.

— Да, дороги ужасные, — вздыхал обстоятельный Анри. — На ногах не устоишь!

Ее взгляд упал на красный сапожок, спрятанный под елочкой, и она вдруг вспомнила загадочную просьбу Мишеля. Подошла, запустила руку и достала красивые швейцарские часы с серебряным браслетиком. Они тикали и показывали половину восьмого.

Алена умылась, взяла косметичку, присела перёд. зеркалом, взглянула на свое лицо и ужаснулась, глаза пустые, мертвые, и чем восстановить их прежний.

Блеск — непонятно. Мишель сразу же заподозрит неладное, а трусливое бегство его сына усилит это подозрение. И что делать? Она попробовала улыбнуться, но улыбка превратилась в жалкую гримасу.

Нежнова выскочила на крыльцо, чтобы забрать сливки и молоко, и увидела Виктора в рыжей короткой дубленке, выгуливающего длинноухих биглей. Выпрямилась, попыталась улыбнуться, задорно махнула ему рукой, но бывший шпион, перехватив ее взгляд, Прочитал в нем все как по открытой книге.

— Что-то случилось? — неожиданно спросил он.

У Алены задрожали губы, две предательские слезинки скатились по щекам. Виктор привязал собак к калитке и метнулся к ней.

— Что случилось, Алин?

Она не выдержала, расплакалась. Он осторожно прижал ее к себе.

—Я видел, утром уезжал Филипп. Он вас обидел? — прошептал Рене.

Алена кивнула. Виктор еще крепче прижал ее к себе, погладил по волосам.

— Это я виноват, — вздохнул он. — Я хорошо знал нрав этого негодяя. Когда тот не в меру выпьет, способен на любую подлость. Я знал и мог предотвратить. Простите меня, Алин!

— Вы не виноваты.

— Нет, виноват. Я знал. Знал, видел! Мишель слеп, как все отцы, а я умыл руки, как Понтий Пилат.!

— Как кто?

— Неважно. Хотите, я отвезу вас в полицию?

— Ни к чему это.

— Я вас понимаю. Тогда забудьте обо всем! Этот мерзавец не стоит ваших слез!

Алена шумно вздохнула, шмыгнула носом.

— Когда пойдете на прогулку с Мишелем, скажите.

Ему. что я приглашаю вас после прогулки к себе! Обязательно! Договорились?

Она кивнула, слабо улыбнувшись.

— Ну вот и хорошо! Будем праздновать Рождество, а ваше присутствие станет самым счастливым мгновением в моей жизни!

5.

Ободряющие слова Виктора успокоили ее, она с -улыбкой вошла к Мишелю, поблагодарила его за часы, которые уже красовались на ее руке, даже поцеловала в щеку, и он так обрадовался, схватил ее за руку и долго не отпускал. И за завтраком, и потом на прогулке он болтал без умолку, прихватывал пригоршнями снег, пробовал его лизнуть, но Алена, делая вид, что крайне возмущена, немедля пресекала эту ребячью шалость, что лишь добавляло хозяину радостного настроения.

— Тебе хорошо, на твоей родине всегда много снега, — жалобно вздыхал Мишель, — у нас он выпадет и тут же растает! А у вас сколько снега зимой?

— Иногда столько навалит, что под самую крышу сугроб подходит!

— Я хочу к тебе, туда! — потребовал мсье Лакомб. — Ты пригласишь меня в Заонежье? Пригласишь? Я тебя умоляю, скажи «да»!

Алена кивнула.

Накануне прихода сватов пошел первый снег. И настала такая тишина, что тревожно защемило сердце. И мать, прибежав с обновкой от Грабовых, ярким, цветастым полушалком, стала вдруг уговаривать ее пойти за Петра.

— Бригада Грабова, говорят, лучшая во всей артели Его самого-то на орден выдвигать собираются, премию чуть ли не три тыщи выписали, Конюхов, видишь, как его двигает! Поближе к власти, поболе сласти... Сама решай, конечно, тебе жить. Только если между хирургом твоим и Петром выбирать, то Грабов-то посильнее будет! Этот уж золотушный больно!

Алена не выдержала и разрыдалась. Аграфена Петровна приласкала дочь, стала утешать:

— Да что с тобой? Иль влюбилась?!

Она вытерла слезы, схватила куртку и помчалась в больницу, но Кузовлев уже ушел домой отсыпаться. Алена побежала к хирургу домой. Матери рассказывать об условии Грабова бесполезно. Повздыхает и не поверит. А если поверит, то скажет: «Выходи за него, знать, судьба у тебя такая! Стерпится - слюбится!» Станислав же Сергеевич умный, он найдет выход, даст разумный совет.

Она взбежала на второй этаж, громко забарабанила в дверь, потом вспомнила про звонок, вдавила его и держала до тех пор, пока Кузовлев не открыл дверь.

— Что случилось? Кого-то в больницу привезли? Входи! — почему-то прикрывая руками длинные семейные трусы, бросил хирург. — Я сейчас!

Он забрал одежду и ушел в ванную. Алена прошла на кухню, увидела бутылку «Жигулевского», открыла ее и ополовинила прямо из горлышка, даже не почувствовав привычной горечи. Присела на табурет. Потом кинулась к холодильнику, достала кусок копченого сала, отрезала, стала жадно есть, запивая пивом. За этим занятием ее и застал Кузовлев. Он уже был одет.

— Ты, кажется, раньше не любила пиво.

— Раньше мне не отворачивали голову.

— Что случилось? Ты можешь толком объяснить?!

Она все ему рассказала, в том числе и о своей.

Догадке о слежке Грабова за ними. Он сначала не поверил.

— Ты меня разыгрываешь?

— Нет, я тебя не разыгрываю! И он нас не разыгрывает. Он услышал твои слова об убийце, о руках по локоть в крови, о мужлане — и готов мстить. Петр отказывается от мести, если я выйду за него. Все просто, но что делать, ума не приложу!

Она не выдержала, схватила сигарету и зажигалку, но он отобрал, принес початый пятизвездочный «Арарат», налил ей рюмку, и она ее залпом выпила.

— Коньяк пьют по глотку.

— Да пошел ты!

Станислав Сергеевич обиделся, но снова наполнил ее рюмку. Алена не стала опрокидывать рюмку залпом, а выпила ее в три глотка.

— Я думаю, надо идти к Конюхову, он тут глава, а я единственный хирург, они во мне заинтересованы...

— Они что, будут охранять тебя двадцать четыре часа в сутки и триста шестьдесят пять дней в году?! И потом, я не хочу выставлять себя на посмешище!

— Но есть же милиция, власть, черт возьми! — не выдержав, взорвался Кузовлев. — Мы живем в цивилизованной стране! Почему я должен пугаться этого отморозка?! Да, твой Грабов мастерски обучен убивать, но я тоже умею взрезать человека, и когда моя рука берет скальпель, то в ней нет предательской дрожи! Я не боюсь Грабова! Не боюсь!

— Ты хочешь его убить первым? — не поняла Алена.

Станислав Сергеевич не ответил. Он плеснул себе коньяка и также залпом выпил.

— Я не обучен убивать...

— Заладил: он обучен, я не обучен! Ему наплевать на твою милицию! Это человек слова. Он сказал, так и сделает. Убьёт тебя, чего бы ему ни стоило, даже.

Если ты прямо сейчас сбежишь в Москву! Завтра я отказываю его сватам, он едет за тобой в Москву и пристрелит тебя там. Грабов такой человек. Он не чувствует боли. Это он зашивал себе рану, я видела, как он это делает. Он шил так, словно рука была не его. Не ойкал, не кусал губы, не скрипел зубами, а шил и улыбался. Я такого еще не видела.

Она умолкла, глядя в сторону. Онемел от ее слов и Кузовлев. Он помедлил, разлил остатки коньяка.

— Тогда моя жизнь в твоих руках... — Он усмехнулся.

Алена не ответила, пригубила коньяк.

— И как ты намерена с ней поступить? — спросил он.

— А ты готов от меня отказаться?

— Зачем ты так говоришь?! Ты же знаешь, что я люблю тебя! Люблю больше всего в жизни!

— Тогда не сиди, придумай что-нибудь! — рассердилась она, глотая обжигающий коньяк. — Ведь ты такой умный, пошевели мозгами!

Я готов умереть за тебя, — неуверенно прошептал он.

Раздался телефонный звонок. Они оба вздрогнули. Станислав Сергеевич подскочил, схватил трубку.

— Слушаю!.. Понятно!.. Ладно, готовьте к операции... Да нет, нет, я уже проснулся. — Он взглянул на часы. — Хорошо, присылайте машину!

Он положил трубку, растерянно взглянул на Алену. У нее под глазами лежали глубокие тени.

— Ты так и не спала еще?

Она кивнула.

— Вот что! Ложись поспи, а я, как только закончу операцию, сразу же примчусь! Надеюсь, остальные больные смогут подождать до утра. По дороге куплю поесть и что-нибудь выпить. Мы сядем и спокойно все. обсудим! Выход конечно же должен быть! А как.

Же! — Он забрал из прихожей пальто, на ходу стал одеваться, разматывая длинный красный шарф. — Свободного человека нельзя. поставить на колени! Мы не поддадимся на его угрозы! Я готов выйти на площадь, собрать всех заонежцев и рассказать им обо всем! Пусть все знают! И пусть после этого он попробует меня убить! Да его изгонят из поселка, я уверен! Я лечу этих людей, я приношу им добро, я им нужен! Они не позволят меня убить! Да он просто тебя шантажирует. Это шантаж! Расчёт на то, что ты испугаешься и сдашься. Он молодой парень! Зачем ему себя губить? Что, мало вокруг красивых девчонок? Он подслушал разговор и хочет унизить меня. Это обычный шантаж, хитроумная месть! Он как бы говорит: «Вы плюгавые интеллигенты, я раздавлю вас как клопов, причем вашим же оружием, обычной трепотней!» Вот и все! Или ты считаешь, я не прав?

Алена молчала, положив голову на стол. Она у нее кружилась.

— Что ты молчишь?

— У меня кружится голова.

— Тогда иди ложись спать! Ты много выпила. Если станет тошнить, знаешь, что делать.

За окном просигналила подъехавшая машина.

— Ну все, я убежал! Поспи!

Хлопнула входная дверь, и наступила тишина.

Алена подошла к окну, увидела, как Станислав Сергеевич садится в «скорую». Взглянул на свое окно, радостно замахал рукой. Он хоть и испугался, но держался неплохо, хорохорился, готовый сражаться до конца.

А может быть, Кузовлев прав: Грабов блефует, берет на испуг. Ставка на то, что они оба испугаются и сами приползут к нему на коленях, а она перейдет в его безраздельную собственность. Лихой расчет, до такого еще додуматься надо. Только с мозгами ли.

Петра такие шарады сочинять? А вдруг это не игра? Вдруг он в самом деле рассвирепел и готов на все? Он способен на отчаянный шаг — в этом она не сомневалась. Слишком потрясла ее та ночная встреча в больнице.

Алена добрела до застеленной кровати Кузовлева, вытащила две подушки, упала на одну из них и сразу же заснула.

Она проснулась от яркого света, открыла глаза, увидела одетого, в пальто, Станислава Сергеевича, стоящего посредине комнаты с дохлой крысой, которую тот брезгливо держал за кончик хвоста. С ее заостренной мордочки капала кровь.

— Что это?

Кузовлев открыл окно и выбросил крысу. Алена повернула голову и заметила, что подушка, лежавшая рядом, залита кровью, отпрянула, подскочила в испуге:

— Откуда кровь?

Станислав Сергеевич стоял с бледным бескровным лицом, сам ничего не понимая.

— Когда я вошел и включил свет, то крыса с распоротым животом лежала рядом с тобой на подушке, — вяло объяснил он.

Вернулся в прихожую, разделся. Алена взглянула на часы. Прошло четыре с половиной часа, она спала как убитая, а хирург уходил на операцию.

— Значит, Грабов был здесь! — сразу же догадалась она.

— С чего ты взяла?

— У тебя в поселке еще есть недоброжелатели?

Хирург пожал плечами. Они перешли на кухню, где имелось две табуретки, сели, помолчали.

— Выходит, он продолжает следить за нами,

-помрачнев, усмехнулся Кузовлев. - А распоротая крыса рядом с тобой означает, что, если ты не выполнишь поставленное им условие, он поступит со мной точно так же, как с этой крысой! Крыса как бы лежала на моей подушке. Он, видимо, дождался, пока я уеду, проник в квартиру,..

— Как он проник в квартиру? Ты оставил дверь открытой?!

Хирург бросился к входной дверь, открыл, внимательно осмотрел её, проверил замок:

— Ни одной царапины. Словно моим ключом кто-то открывал! Грабов также дает нам понять, что весьма искусен по части закрытых дверей и бесшумной слежки. Ты есть хочешь?

— Нет, я поеду домой!

— Я тебя провожу.

— Не надо, я одна доберусь!

— Ты думаешь, что после всего случившегося я смогу здесь остаться один? Да я лучше поеду спать в больницу на свою кушетку!

— Он и там не оставит тебя в покое.

— Почему?

— Эта сволочь хочет дожать нас; — Она болезненно улыбнулась. — Чтоб завтра я не сомневалась, какой ответ сватам давать.

— Ты хочешь отказать им?

— А ты что посоветуешь?

Станислав Сергеевич пожал плечами.

— Если ты сомневаешься, значит, в глубине души хочешь, чтобы я сказала им «да» и вышла за него замуж.

— Я этого не хочу!

— Тогда я им отказываю?

— Подожди! Дай мне сосредоточиться.

Он достал из сумки новую бутылку армянского пятизвездочного «Арарата», налил полстакана себе,

Предложил Алене, но та наотрез отказалась. Кузовлев отхлебнул.

— Он ведь мог с тобой сделать все что угодно! — глотнув коньяка, сокрушенно вздохнул хирург.

- Наши мужики с бабами не воюют. А вот тебя он люто ненавидит! И тут есть о чем задуматься!

— О чем?

— Что выхода у меня другого нет! — Она оглянулась в сторону комнаты, где лежала окровавленная подушка. — Когда мужика так сгибает, то на выпрямление. одних суток- мало. Он ведь нарочно себе и нам двое суток дал, чтоб обратного хода не было. Всерьез это у него... .

— Но он больной! Как ты с ним жить будешь?

— Хорошо, давай не пойду за него! — язвительно парировала Алена.— Как скажешь, милый, так и сделаю! Какие наши планы на медовый месяц?!

— Все, шабаш, пошли к Конюхову! — поднимаясь, решительно проговорил Кузовлев.— Если раньше я еще сомневался, то теперь все! Я ему покажу, как такие фокусы вытворять! Робин Гуд, мать его так! Вот сволочь!

— Поосторожней, здесь и стены уши имеют!

— Пошли!

— Что ты Конюхову скажешь? — спросила она.

— Скажу, что Грабов меня убить хочет, крыс подбрасывает! Этого мало?!

Он снова налил себе коньяку.

— А доказательства есть?

— Ты же свидетель!

— А Грабов скажет: докажите! И угрозы в адрес хирурга Алене Васильевне померещились спьяну, поскольку коньяком от меня как из пивной бочки разит. Да и ты не трезвый! Зачем, скажет он, мне такие глупости? Я еще и ухаживать за медсестрой не начинал, один танец в клубе всего станцевали. Ошибочка.

Тут какая-то, явный оговор! И что мы в ответ предложим? -

— А крыса, крыса?!

— Это и мальчишки могли подбросить, да кто угодно! Кроме того, я спала, кто-то вошел, я даже не проснулась. И дверь никто не взламывал. Как мы сей факт нашему Конюхову объясним? «Странно все, очень странно!» — прогудит он. А Петр Грабов, орденоносец, ветеран войны, передовик труда, на хорошем счету у руководства, ни в чем плохом до сих пор не замечен. Конюхов дружит с его отцом. И что ему делать? Он попытается успокоить наше болезненное воображение, пообещает поговорить с Грабовым, на том все и закончится. Никаких реальных шагов предпринято не будет, мы же с тобой в дураках окажемся!

Кузовлев помолчал.

— Умно рассуждаешь, — пробормотал он.

— А я в школе выше всех прыгала. Меня даже росомахой звали...

— Да, ты похожа!

— Неужели? — усмехнулась она.

— Что-то есть. — Станислав Сергеевич допил коньяк. — Но что же делать-то?!

— Что делать, когда он нас в угол загнал!

Кузовлев вытащил круг копченой колбасы, ловко.

Почистил ее, аккуратно порезал, кружочками на до-щечке, потом достал хлеб, соленые огурцы, сделал бутерброды. Алена вспомнила, как хирург хвастался тем, что умеет вкусно готовить: варить борщи, делать судака под белым польским соусом, выдумывать разные закуски, салаты, а на котлеты он даже имеет патент от одного ресторана. Такой вот он необычный умелец. Единственный пробел — это всякие пирожки, шаньги, торты. К ним сознательно не подбирался, решив что-то оставить и на радость будущей жене, а так бы и по тесту смог научиться. Если б не страсть к хирургии, то, наверное, стал бы кулинаром, У него и в семье так: отец один из первых блестящих пластических хирургов, а мать — отличный кулинар.

— И что, теперь? Сидеть сложа руки? — снова завелся хирург, подавленный рассуждениями Алены. — Да, согласен, со стороны это выглядит глупо. Нелепые подозрения и прочее! Но быть овечкой на заклание тоже не хочу! Может, поговорить с Грабовым? Он же не дурак!

— И предложить ему денег, — усмехнулась Алена.

— А почему бы нет?!

— Во-первых, он никогда не возьмет, а во-вторых, я никогда до такого унижения не дойду!

— А идти за него замуж по шантажу — это нормально, да?! — озлился Кузовлев.

— Дурак вы, Станислав Сергеевич!

Слезы блеснули в ее больших глазах, она подскочила, бросилась в прихожую, и не успел хирург опомниться, как Алену вынесло за дверь. Он выскочил следом, пытаясь ее удержать, но медсестра сбегала уже по лестнице.

— Я ему откажу, так и знайте! — выкрикнула она. — Вы сами меня к этому вынудили!

Резко хлопнула входная дверь, и на улицу в тапочках Кузовлев уже не побежал, понуро вернулся в квартиру, присел на обувной ящик, точно собираясь шнуровать туфли и бежать следом за своей помощницей, но что-то вдруг надломилось в его душе, он обхватил голову руками и в голос застонал от отчаяния.

Весь следующий день им с самого утра не удавалось встретиться. Хирург с восьми работал в операционной, двух больных надо было вытаскивать с того света, оперировать неотложно, а Нежнова сидела в.

Перевязочной, раздавала лекарства стационарникам, консультировала старушек, крутясь как белка в колесе..

После второй операции Семушкин затащил Кузовлева к себе, налил рюмку коньяка, тот выпил и, увидев, что на настенных часах главврача двадцать минут седьмого, выскочил оттуда как ошпаренный, но в ординаторской Алены уже не было, а вахтерша тетя Маша лишь развела руками: медсестра ушла минут двадцать назад.

— Двадцать минут? — обомлел он.

— Ну минут пять седьмого, но не. позже.

Станислав Сергеевич увидел, в окно «скорую», выскочил, заставив шофера мчаться следом, за медсестрой, оправдываясь тем, что она унесла нитки и нечем зашивать больного, которого он только что прооперировал.

— Как же так она нитки-то унесла? — недоуменно ворчал шофер.

Они короткой дорогой примчались к дому Нежновой, хирург ворвался в дом, но в горнице, кроме Аграфены Петровны, никого не нашел.

— А где...

— Не пришла еще! Скоро сваты придут, а ее нет! Хотите, подождите.

— Да нет, мне надо в больницу.

Он застыл на месте, не решаясь, что делать: то ли дожидаться Алену, то ли ехать обратно.

— Может, чайку? — видя нерешительность доктора, предложила Аграфена Петровна.

— Нет--нет, спасибо!

Он резко развернулся и вышел. Сел в «скорую».

— Ну что, забрали? — спросил шофер.

Кузовлев кивнул. Они двинулись назад, стали сворачивать с улицы, где жила Нежнова, как вдруг шофер заметил Алену, идущую к дому. Тормозить он.

Не стал, двинулся дальше, недоумевая про себя, какие же нитки забрал хирург, коли медсестры дома не застал. Не мулине же и не сапожную дратву? Но мрачному погруженному в свои раздумья хирургу эти сомнения выговаривать не стал. Яйцо курицу не учит.

Сваты явились в половине восьмого. Вместе с отцом Грабова пришел сам Ефим Матвеевич Конюхов, принес полусладкое шампанское и собственную клюквенную настойку. Аграфена Петровна, не ожидая увидеть главу администрации, засмущалась; на столе, мол, лишь скромное угощение, хотя из разносолов имелись соленые белые грузди, маринованные белые грибы, соленые огурчики, черемша, капуста, горячие, из печи, шаньги с картошкой, пирог с рыбой, редька белая, тертая со сметаной и чесноком, морковь с кедровыми орехами и с клюквой и прочая и прочая снедь. У гостей глаза разбежались, и они потребовали самогона, что тут же было исполнено, и минут двадцать пили за здоровье хозяйки, ее дочери да поминали добрым словом безвременно погибшего хозяина, которого и Конюхов, и Грабов-старший хорошо знали.

Ефиму Матвеевичу было известно, что хирург Кузовлев неровно дышит к медсестре, но Петру Грабову, лучшему бригадиру рыбацкой артели, воину-орденоносцу Конюхов отказать не смог. А потому, хорошо выпив и закусив, гости не мешкая приступили к делу. Воспели целую оду жениху, отметили красоту невесты, помянув добрым словом оба рода, которые так и просятся к соединению.

Аграфена Петровна, выпив пару рюмок сладенькой, но крепкой клюквенной настойки, раскраснелась всем лицом и согласно кивала речам гостей в знак подтверждения головой, искоса поглядывая, на.

Дочь, которая сидела с бесстрастным лицом, словно речь шла не о ней, а о ком-то постороннем.

Выпив за дом Нежновых, за стол — полную чашу, сваты словно выдохлись. Левый глаз Ефима Матвеевича после пятого стакашка самогона светло засверкал, а кончик носа предательски покраснел, и он умолк на полуфразе, уставившись на Аграфену Петровну и требуя ее немедленного ответа:

— Что уж говорить, — выдержав паузу, неожиданно громко запела она и прослезилась, — одна крови-ночка у меня на весь белый свет, так как ей счастья не желать, как о добром муже не думать. Жил бы Василий Терентьич, он бы уж рассудил строже, а у меня теперь одна забота — помочь с внуками да самой следом за мужем отправиться. Сниться что-то часто он стал в последнее время. Придет во сне, сядет в отдалении и молчит, пристально так смотрит, точно желает знать, каково без него. Видно, и я к нему скоро отправлюсь, примета такая. Он ничего не говорит, а все без слов понятно!

Она нарочно увела разговор в сторону, давая время дочери подумать и подготовить достойный ответ. Таким людям не ответишь «не хочу, не выйду!», нужна веская причина для отказа, чтобы столь уважаемые гости не оскорбились.

— Так-вы не прочь, Аграфена Петровна, отдать.

Свою дочь за моего Петра? — спросил Грабов-старший.

—Я-то не против, я бы с радостью, да о том теперь у невесты спрашивают, ей с мужем жить, — с тяжким вздохом ответила она, и ее ответ не предвещал ничего хорошего.

Грабов-старший нахмурился, взглянул на Ефима, призывая его прийти на выручку.

— Никто невесту неволить не собирается, наоборот, мы ведь не лежалый товар пришли продавать,

А лучшего мужчину России в мужья предлагаем!- — заговорил Ефим, обращаясь прежде всего к Алёне. —^; Позаботимся и о доме для молодых, и о подарках, о будущей учебе. Они наша надежда! Алена Васильевна, мы с нетерпением жаждем услышать ваше слово! Ваша матушка свою волю огласила, нам важно узнать и ваше мнение.

Повисла пауза, все устремили на медсестру свои взгляды, даже Аграфена Петровна с грустью посмотрела на дочь, которая сейчас навсегда поссорит ее с Екатериной Грабовой, единственной подружкой здесь, в Заонежье, но мать в этом вопросе была, на стороне дочери.

«Уж больно черен ваш Петр, и ликом и душой, будто давно прогнил насквозь! — вздохнула про себя Аграфена Петровна. — Так черен, что аж страх берет!».

Молчание затянулось. Ефим Матвеевич нетерпеливо заерзал на табурете.

— Доченька, скажи гостям свое слово, — ласково попросила мать.

— Я согласна, — прошептала Алена.

— Ты и вправду согласна?! — просияв, обрадовался Мишель.

— О чем вы? — не поняла она.

— Я тебя спросил: ты пригласишь меня к себе в Зао-нежь-е, где много-много снега, и ты сказала: «Я согласна». Значит, да, я так понял?

Алена кивнула.

6.

Перед прогулкой заявилась шумная, в ярко-оранжевой дубленке Колетт с нарумяненными щечками, припозднившись из-за того, что ее домашние отмечали Рождество до четырех утра и она не могла заснуть.

-Они орали как резаные, словно справляли последнее Рождество в своей жизни! — смеясь, радовалась Колетт. — И все начисто сожрали!

Колетт сунула сиделке наполненный густой жидкостью стеклянный шар с Дедом Морозом, стоящим у Эйфелевой башни. Если шар резко встряхнуть, то Дед Мороз окажется в вихре падающих белых хлопьев.

— Шар волшебный! — по секрету сообщила стряпуха.

Алена удивленно взглянула на нее.

— Когда мне его подарили, я через месяц выскочила замуж! — добавила Колетт. .

Они заглянули к Виктору. В гостиной ярко пылал камин, звучал любимый обоими друзьями Моцарт, а вокруг гостей, радостно повизгивая, как заводные носились бигли. Сам Рене их встретил в смокинге, как и подобает аристократу, — он принадлежал к древнейшему роду, имевшему свой герб. При Наполеоне предки Виктора не устояли, их изгнали, они лишились фамильного замка, почти столетие жили в Англии и во Францию вернулись не все. Но Рене своей родовитостью не щеголял, за это его Мишель и любил.

На столе, накрытом белой скатертью, стояли три прибора с узкими хрустальными бокалами, со старинными серебряными вилками и ножами, Необычными соусницами и другой очень красивой посудой, вызвавшей неподдельный интерес Алены. На краю длинного стола разноцветная батарея бутылок вина, водки, виски, ликеров, выбор напитков был даже более разнообразный, чем в доме Лакомба.

От жареной, с оранжевой корочкой, утки, лежащей на фарфоровом блюде, еще исходил легкий парок, хозяин только что вынул ее из СВЧ-печки, на деревянном круге лежали сыры и паштеты. Запахи дразнили, будили аппетит, и гости, пришедшие с холода, не дожидаясь второго приглашения от хозяина, жадно набросились на еду.

Виктор варварским способом разорвал на части утку, предложив Алене самый вкусный кусок грудки, громко шутил, поднимал тосты за Рождество, Новый год и за прекрасную даму. Потом попросил ее поставить чайник, чтобы они смогли выпить еще кофе с коньяком, а заодно принести им из кухни фруктов и сладостей.

Алена ушла на кухню, а Виктор, помедлив, обронил:

— Твой Филипп этой ночью ее изнасиловал. Потому и удрал с утра пораньше. Испугался...

Алена, попав на просторную кухню, снова залюбовалась ею, рассматривая сковороды, висящие, на стенах. Поставила чайник, достала из холодильника сладости и фрукты, принесла их в гостиную.

Виктор взялся за бутылку Шампанского, чтобы наполнить бокалы, но Мишель махнул рукой, указав на коньяк.

— Я вижу, вы уже на коньяк перешли. Не рано ли?

Мужчины удивленно переглянулись, не поняв смысл последнего выражения.

— Стоп, я вспомнил! — выкрикнул Рене. — «Не рано ли» означает, не слишком ли быстро мы перешли на крепкие напитки?! Так, Алин?

Она кивнула.

— Ну как, мы не рано? — усмехнулся Виктор, взглянув на Мишеля.

— В самый раз, — мрачно обронил тот.

Она сразу же заметила перемену в настроении Мишеля и догадалась, что Виктор рассказал ему о ночном происшествии. Но не обиделась. В конечном счете отец должен знать о сыне не только хорошее.

— А у вас, Виктор, аптечки на кухне нет! Мало ли что, — попыталась поддержать разговор Алена.

— Аптека у меня в спальне, — сообщил он, обеспокоившись. — Тебе нужны лекарства?

— Нет, мы пока все здоровы.

Покинув дом Виктора, они двинулись к себе, но у крыльца хозяин неожиданно проговорил:

— Отвезите меня в сад, Алин, двадцать минут. Надо думать.

— О чем? — удивилась она, но тут же смутилась, поняв, что задала бестактный вопрос. — Прошу прощения, но я имела в виду не очень приятную погоду, вы простудитесь, и мне кажется...

— В плохую погоду лучше думается, — перебил он ее, чего раньше никогда не случалось.

Лицо хозяина, обычно подвижное и приветливое, на этот раз напоминало старую глиняную маску с трещинами.

Он взглянул на неё с тихой улыбкой:

— Дайте указания Колетт относительно ужина. Мне неважно что, а Виктору, которого я пригласил на ужин, пусть приготовит кусок мяса и какие-нибудь овощи. И себе что хотите.

Алена отвезла его в сад, оставив одного. Вернулась в дом, спустилась к Колетт, чтобы распорядиться об ужине.

— Я вижу, ты полноправной хозяйкой становишься, — усмехнулась Колетт. — Что ж, какой дом без хозяйки! А ты вон какая красавица! Я тоже в молодости была неотразимой!

Ее мокрые губы растянулись в кривой улыбке, обнажив большие желтые зубы. Алена хмыкнула, потому что ее немного испугала гримаса Колетт, вышла в.

Гостиную, выглянула в окно. Мишель, нахохлившись, сидел в кресле спиной к ней.

Как-то за завтраком он сказал ей: «Мы, по сути, рационалисты, сыновья Декарта. Я мыслю, — следовательно, существую. Je pense, done je suis. Но некоторые из нас обладают и горячим сердцем».

Через двадцать минут она привезла замерзшего хозяина домой, заставила выпить две аскорбинки, чашку горячего куриного бульона, но от второго мсье Лакомб отказался, сославшись на усталость.

— Я пойду отдохну...

— Мне помочь?..

— Нет, спасибо.

— В котором часу вас разбудить?

— Я думаю, часов в шесть. Виктор обещал подойти к семи.

Он отъехал на коляске, не улыбнувшись, не взглянув на нее, и Алена забеспокоилась. Отчуждение Мишеля ничего хорошего не сулило. Будь она на месте хозяина, то попыталась бы избавиться от такой сиделки. Филипп наверняка на этом будет настаивать. Разве выбирают между родным сыном и чужой девкой, да еще приехавшей из чертовой страны России?! Стоит свистнуть — и десятки опытных медсестер сбегутся на этот зов. И за меньшую сумму. Жаль только, что мало удалось заработать. И подарки, видимо, придется оставить. Что ж, может быть, оно и к лучшему.

- По Катьке она соскучилась, да и по тетке Глафире. Каждому свое. Алена вернется в Мытищи.

Она помедлила и стала собирать вещи. Впрочем, и собирать было нечего. Через полчаса все ее вещи уже лежали в спортивной сумке, с которой она прилетела в Париж. Взглянула на стеклянный шар с Дедом Морозом и Эйфелевой башней и, помедлив, положила его в сумку. Вряд ли Колетт затребует его назад.

Потом спустилась к поварихе, узнать, готов ли ужин, но та, зная, что можно убежать пораньше, взвалила остальные хлопоты на Алену, укладывая в сумку остатки вчерашней утки и закусок: на второй день их никто не ел, а Колетт всему найдет применение. Не забыла она прихватить и пару бутылочек красного вина. В праздничной суматохе трудно проследить,сколько выпито гостями.

— Все готово! — увидев сиделку, затараторила Колетт. — Мясо для Виктора, судак для мсье Мишеля, а тебе такой нежный цыпленочек, что пальчики оближешь...

В семь они сели ужинать. Мужчины пили красное вино, Мишель достал бутылку бордо 1929 года, от глотка которого у Алены закружилась голова, ели мясо, рыбу и овощи, время от времени перебрасываясь вялыми шутками.

Виктор включил музыку, выбрав из вороха лазерных дисков, собираемых Лакомбом, «Маленькую ночную серенаду» Моцарта, надел колпак Деда Мороза, красный нос, бороду, и оба француза тотчас стали подмурлыкивать известную мелодию.

Мишель по-прежнему сидел хмурый, будучи не в силах перебороть упавшее настроение, Виктор же смеялся, пил коньяк, отпускал шуточки, изо всех сил пытаясь поддерживать за столом праздничное настроение.

Алена старалась подыгрывать ему, улыбалась, хотя на душе скребли кошки и хотелось завыть от отчаяния. Не хотелось уезжать в свои мрачные Мытищи, покидать большую виллу, интересных людей, с которыми, казалось, почти сроднилась.

Как-то сама собой выветрилась и обида на Филиппа, Алена почти не помнила подробностей ночной.

\мерзости, тем более что у избалованного сынка так. ничего и не получилось. Лишь душа, как выброшенный на улицу щенок, поскуливает от воспоминаний о старой боли. Но это пройдет, она знает.

Алена всю ночь ворочалась, не могла заснуть, ожидая прихода нового дня, а вместе с ним и своего приговора, который оборвет, ее муки. До Москвы три часа лета, глядишь, к Новому году поспеет, справит его с глуховатой теткой и толстушкой дочерью, привезет им сладостей и подарков. Те конфеты, что посылал Мишель, наверняка уже съедены.

Она закрывала глаза, глубоко вздыхал а, ложилась на живот, ощущая исходящий от подушек и простыней запах лаванды, бумажными пакетиками с таким ароматом проложено все белье в доме, и воздух в комнатах пропитан им же. Дешево и хорошо. А что, в наших лесах мало таких трав? Та же мята, земляничник, ландыш. Траву стоит лишь подсушить да рассортировать по пакетикам, потом рассовать по шкафам, углам да полкам — вот и дух в доме приятный. А из русских изб несет кислыми щами, квашеной капустой да огуречным рассолом, не говоря уже о других, гнилостных запахах. Сами в дурном угаре живем и мерзостью дышим. А все оттого, что настолько себе неинтересны, что о других просто и не думаем.

«А все-таки я не зря сюда приезжала, многое тут повидав и немало полезного почерпнув, — повернувшись на другой бок и вздохнув, подумала Алена. — Когда бы я все это узнала, сидя в Мытищах, теперь и о серьезных вещах судить могу, да и на себя смотреть стала иначе...».

И последнее было правдой. Раньше она на себя как-то и не смотрела. Нет, заглядывала по утрам в.

Зеркало, замечая припухшие от недосыпания веки, но особой стати и красоты в себе не замечала. У них в хирургическом отделении имелись девчонки помоложе и посмазливее, а она так и оставалась «северной росомахой», как ее окрестил физрук за невероятные прыжки к кольцу. Одно время он уговаривал поступать в физкультурный, хоть и, вздыхая, оговаривался: «Конечно, этим надо было бы с двенадцати годков всерьез увлекаться, у тебя многие мышцы еще слабо развиты, а время упущено!» В школе парни только и пялились на ее крепкие бедра, ягодицы, хорошо развитую грудь, не обращая внимания на скуластое лицо с соломенной челкой, нависшей над светлыми, небесными глазами.

Уже потом, когда она убрала дурацкую челку, открыла большой красивый лоб, глаза, лицо сразу приобрело иные очертания, она совсем по-другому взглянула на себя, но это случилось уже в «Гранд этуаль», когда на второй или третий день после ее приезда мсье Мишель осторожно посоветовал ей переменить прическу: волосы гладко зачесывать назад, оставляя хвостик или пучок. Алена восприняла эту просьбу как приказ — и на следующий день предстала перед ним с открытым лицом, чем привела его в восхищение. Лишь после этого и сама, приглядевшись к своему новому облику, отметила не только его неожиданную перемену, но и странный магнетизм, появившийся на ее розовощеком личике.

Что ей нравилось в себе, так это шелковистая кожа, Кузовлев часами мог гладить ее спину и плечи. Сквозь тонкую кожу щек постоянно пробивался яркий румянец, он не затухал, окрашивая лицо волнообразно то рубиновыми, то алыми всполохами. В такие минуты оно притягивало к себе, и она чувствовала свою, власть над мужчинами. Она обратила внимание, как взгляд Виктора теплел и туманился при.

Встречах с ней, что свидетельствовало о его серьезном интересе, и у Алены взволнованно билось сердце.

И во многом благодаря мсье Лакомбу Алена действительно расцвела, обрела уверенность в себе, изменилась ее походка, осанка, речь. Сказалась и новая одежда. За полгода Мишель приодел,ее, даря кофточки, свитерки и блузки жены, оставшиеся после ее бегства. Они бесполезно пылились в шкафу, многие вышли из моды, но это были дорогие и качественные вещи, которые и со временем не теряли своего шарма и выделки. Точно так же, словно по наследству Алене перешла и косметика бывшей супруги, многие флакончики с духами были даже не распечатаны, но среди них нашелся и небольшой пузырек с «Шанель № 5», на дне которого чудом сохранилось несколько драгоценных капель, и их волшебный аромат окутывал Алену почти неделю. Судя по обилию всяких коробочек, тюбиков, баночек, мадам Фанни, их хозяйка, ни в чем себе не отказывала, тратя на косметику огромные деньги, но, воспользовавшись пудрой или кремом один-два раза, больше к ним не прикасалась. Мишель терпеливо переводил и объяснял сиделке назначение каждого крема — ночного, дневного, вечернего, его оттенки и особенности, благодаря чему Алена быстро и легко научилась разбираться в столь тонких вещах.

И вообще, эти полгода общения с мсье Лакомбом дали ей столько, что теперь ее родная тетка в Мытищах просто не узнает, а Варька будет охать и всему завидовать. Вот почему и обидно, что все закончилось.

Она сама не заметила, как заснула, проснувшись от веселого голоса молочника. Стефана за окном.

— Снег еще выпадет. В феврале, — задумавшись, вдруг отозвался садовник Анри, вообще не любивший.

Много говорить. — Лишь бы больших морозов не было!

Ровно в девять Алена, сделав строгое лицо, деловито вошла к мсье Лакомбу и увидела его одетым. Последние дни она помогала ему с утренним одеванием, а тут он сидел у стола, за которым они всегда завтракали.

Она молча выложила на поджаристые теплые круассаны масло, джем, сливки, налила себе и хозяину горячего кофе, села напротив, но ни к чему не прикоснулась, ожидая приговора, ибо сразу поняла: Мишель к нему подготовился: хозяин съел кусочек круассана с маслом и джемом, отхлебнул, кофе, доброжелательно посмотрел на Алену:

— Почему вы не завтракаете?

— Не хочется.

Он кивнул, словно его удовлетворил этот ответ. Снова намазал горячую булку маслом и добавил сверху ананасный джем. Не торопясь, с удовольствием съел, потому что именно так и стоило есть, ощущая букет ароматов и вкус пищи, — иначе никакого полезного усвоения, выпил, опять же наслаждаясь, чашку терпкого кофе и промокнул губы салфеткой.

— Мне трудно об этом говорить, это так ужасно, что мне даже... — Он покрылся красными пятнами, —Да, я хотел даже покончить с собой...

Он поднял чашку с кофе, но рука задрожала, кофе расплескался, пролившись на стол. Несколько капель попало и на брюки хозяина. Алена подскочила, пытаясь промокнуть их салфеткой.

— Не надо, ерунда, это домашние брюки! Алин, я прошу вас!

Она вернулась на свое место. Кофейная чашка хозяина была пуста.

— Вам налить еще кофе? — предложила она.

— Да, можно. Только кофе половину ложечки и побольше сливок.

Он никак не мог успокоиться. Они помолчали несколько секунд.

—Я готов вам заплатить... — еле слышно выговорил он.

Она взглянула на него с таким недоумением, что он вспыхнул и покраснел.

— Простите, я не знаю, чем искупить свою вину...

— Забыть обо всем, — ответила Алена.

Она одним глотком выпила кофе, потом намазала маслом круассан и стала с аппетитом есть. Мсьё Лакомб молча наблюдал за ней.

— То, что сделал мой сын, это чудовищно! — шепотом проговорил он. — Вам нанесено страшное оскорбление! Как такое забыть?

— Обыкновенно.

Она шумно вздохнула, доела круассан, оставив крошки на полных розовых губах, налила себе еще кофе.

— Нет-нет, так нельзя! — бурно запротестовал мсье Лакомб. — Мой сын совершил очень жестокое преступление, и этого нельзя так оставить!

— Не убивать же его.

Алена невольно улыбнулась-, легко и простодушно. Мишель был сражен этой простой и милосердной фразой и улыбнулся в ответ,

— Мне вдруг показалось, что вы хотите отослать меня обратно и вызвать другую сиделку, чтобы обо всем забыть. Я ведь буду постоянно напоминать, какой у вас непутевый сын. Кому это понравится!

— Но вы же не уедете? — испуганно прошептал Мишель.

— Вы вправе вызвать другую медсестру и сиделку...

— Нет-нет, я не вправе! — выпрямившись в кресле, возразил мсье Лакомб. — Я не хочу, чтоб вы уезжали! Но я хочу облегчить вам боль.

— Мне уже небольно...

И они отправились на прогулку, несмотря на противный моросящий дождь. Гуляли, двигаясь по кругу и не разговаривая друг с другом. На душе еще оставалась накипь, мешавшая обоим беззаботно воспринимать эту жуткую погоду.

— Я хочу, чтоб мы посмотрели сегодня «Смерть в Венеции»,— проговорил он.

Это была единственная фраза за все полтора часа прогулки под моросящим дождем. Фильм Лукино Висконти с Диком Богартом Мишель мог смотреть бессчетное число раз — и каждый раз не мог сдержать слез.

Но вечером во время просмотра мсье Лакомб неожиданно расчихался.

Алена тотчас уложила Мишеля в постель, напоила горячим молоком с малиной и медом, который выбирала, и пробовала сама, а на ночь растерла спину и грудь барсучьим салом, баночку которого прихватила из России. Потом тепло закутала, дала снотворное, чтобы мсье Лакомб мог заснуть. Несколько раз просыпалась ночью, приходила взглянуть на больного, поправляла одеяло, трогала лоб, но температура, к счастью, не подскочила. Наутро хозяин проснулся хоть и в поту, но с ощущением бодрости. К концу дня простуда улетучилась, и Мишель взирал на Алену как на колдунью,потому что раньше он ото всего лечился антибиотиками, но оказывается, можно запросто обойтись и без них.

— Бар-сучь-е са-ло, — по слогам повторял он за ней,вдыхая его неприятный, резковатый запах, и авторитетно заявлял: — У нас такого нет в списке лекарств.

— У вас много чего нет, и я, зная это, прихватила.

И корень калгана, это чтоб язву желудка лечить, и корешок кровохлебки от поноса, и подорожник, и кору крушины, и калину сушеную, а таблетки нужны только в кризисных ситуациях, когда лесная аптека бессильна. Из пушек же нечего по воробьям палить!

Через два дня к ним заехал домашний адвокат семьи Лакомбов.

— Возможно, мэтр Дюшан останется пообедать с нами, но сие не факт, — пояснил еще на прогулке Алене Мишель. — Дюшан, мой адвокат... как это у вас, русских, есть одно словцо, меня бабушка постоянно так называла... пригреда или привреда...

— Привереда, — подсказала Алена.

— Да, привереда. Так что он большой гурман, но на петушка Колетт в винном соусе и на старую бутылочку бордо мэтр, возможно, и останется!

И мэтр Дюшан, тучный,лысый, похожий из-за больших рыжеватых усов на моржа, снизошел до просьбы хозяина, усевшись напротив Алены и поглядывая на нее сладкими глазками. Он, громко крякая, попивал бордо, обвислые щеки его раскраснелись, адвокат весело шутил, рассказывая анекдоты, и сам же первый над ними смеялся, а мсье Лакомб с Аленой лишь вежливо улыбались.

— Я всегда любил женщин, мсье Лакомб, — вытирая жирный рот салфеткой и с кряканьем отпивая глоток вина, признался мэтр Дюшан. — И считал это единственной безобидной слабостью, полагая, что при своих доходах я смогу ей без особых трудностей потакать. Но увы! — Он скривил рот. — С любовницами постоянно не везет, они меня не любят, обирают, обкрадывают и придумывают всевозможные поводы, чтобы лишить меня маленьких сексуальных удовольствий. Последний раз, взглянув на меня, даже.

Проститутка мне отказала, заявив, что с таким уродом, как я, она и за тысячу долларов в постель не ляжет! Жуткий век! Прошу простить, мсье Лакомб, за столь фривольные разговоры, вы их не любите, я знаю, но у кого что болит...

Адвокат завистливо и плотоядно посматривал на русскую медсестру, сидевшую напротив, но из его маленьких голубых глазок выливалась столь жуткая тоска, что Алена невольно прониклась жалостью к мэтру Дюшану. Через десять минут адвокат, взглянув на часы, заторопился и, распрощавшись с Мишелем и «Несравненной Алин», откланялся и уехал.

— Я хочу, чтоб ты знала, зачем приезжал мэтр Дюшан, — необычайно посерьезнев, проговорил мсье Лакомб.

Он вытащил из кармана листок, который чуть подрагивал в его тонких пальцах, пробежал его беглым взглядом и неожиданно стал читать:

— Весь текст я написал на бумаге, чтобы не запинаться и не искать те слова, каковые мне надо тебе сказать. Вот... — Он надел очки и зачитал: — Мэтр Дюшан приезжал, чтобы переписать мое завещание. В старом варианте после моей смерти все мое движимое и недвижимое имущество переходило к моему.

Сыну Филиппу Лакомбу. Сейчас же я изменил свою волю. Нувель текст звучит теперь так: «В том случае, если мадемуазель Алин Нежнова, гражданка республики России на данный момент, согласится провести со мной остаток моей жизни и стать моей женой, она после моей смерти становится владелицей всего моего состояния, каково бы оно ни было, мой сын же не получает ничего. В случае отказа мадемуазель Алин Нежновой, гражданки республики России на данный момент, стать моей супругой и провести со мной остаток жизни я завещаю все мое состояние сиротскому приюту в Лионе, сыну же ничего» Такова.

Моя новая воля. Я принял это решение в здравом уме и здравой памяти и уже подписал все соответствующие бумаги. Завтра мэтр Дюшан известит моего сына...

Алена смотрела на хозяина с некоторой оторопью, потому что была потрясена и напугана этим известием. Напугана тем, что уже с завтрашнего дня станет самым ненавистным врагом Филиппа, человека непомерно злобного, жадного и мстительного. Причем в любом случае — выйдет за его отца замуж или нет.

Мишель, выдержав короткую паузу, продолжил:

Тебе совсем не нужно отвечать сейчас, ты должна очень хорошо думать, потому что я, увы, не самый лучший и даже очень невыгодный жених. — Он с грустью усмехнулся. — Состояние, мое составляет около миллиона долларов, и мне, как ты успела заметить, приходится работать и по сей день: писать книги, рецензии, комментарии, кое-что редактировать, то есть иметь постоянный заработок, и не заводить много прислуги, дабы не чувствовать себя стесненно. И ты станешь не такой уж богатой гранд дамой, как это вообще можно вообразить. А потому подумай, моя милая, и не спеши произносить свой окончательный приговор!

Алена помедлила и кивнула.

7.

Мишель нежно поцеловал сиделку в щеку и отправился наверх отдыхать, оставив ее, потрясенную, в столовой. Дождь не переставая моросил за окном. Алена не сразу опомнилась и понесла грязную посуду Колетт, которая набросилась на нее с упреками, так как хотела сегодня уйти пораньше: у невестки день рождения и надо помочь приготовить стол.

— Чего мэтр Дюшан приезжал? — ловко перемывая тарелки и успевая набивать сумку едой, оставшейся от обеда, заинтересовалась стряпуха.

Под давлением Алены Колетт грязную посуду в раковине уже не копила, мыла тарелки с мылом, а сама ходила в белом халате и поварском колпаке. И вообще, на кухне царила чистота, за которой строго следила медсестра, и Мишель, однажды спустившись туда, ахнул, обнаружив там идеальный порядок.

— Чего молчишь?! — не дождавшись от Алены ответа, сердито рыкнула на нее стряпуха. — Хозяин завещание переписал? На кого? Уж не на тебя ли?!

Она зыркнула в сторону сиделки, пробовавшей соус, приготовленный для рыбы на ужин. Ее вороний нос мгновенно учуял жареное, но и Алена кое-чему научилась в своей жизни, а потому таким сплетницам, как Колетт, не давала много пищи для пересудов.

— Я не знаю.

— А о чем же за столом говорили?

— Гость только и говорил что о женщинах.

— — Он старый греховодник! Как-то лет пять назад случайно забрел на кухню, увидел меня и сразу стал хватать за сиськи! —хрипло рассмеялась она. — Я сразу поняла, чего мэтр хочет, да больно уж он противный! Изо рта воняет, слюнявый, потный — ужас! Да и в штанах ничего путного не оказалось. К тебе тоже приставал?

— Нет.

— Еще бы! Сейчас он, наверное, еще противнее!

Алена кивнула:

— Мне даже его жалко стало.

— Таких жалеть не надо! — проворчала повариха. — У адвокатов всегда много денег, а их они высасывают из добрых людей!

Она вспомнила:в завещании говорится, что Алена должна будет провести с Мишелем остаток его жизни, то есть жить здесь, во Франции, а не в России, и это уже серьезно. Французы — хорошие люди, и жизнь в Овере, возможно, имеет свои преимущества, но провести тридцать или сорок лет, а Мишель при таком умеренно-правильном образе жизни дотянет до ста, пусть и в «Гранд этуаль», но в унылой деревушке, изо дня в день гуляя по тоскливому саду, от него к Роне и обратно, а вечерами слушая любимого Лакомбом Моцарта или глядя унылую «Смерть в Венеции» Висконти, — этак недолго и свихнуться!

Она вернулась к себе с чашкой черного кофе, который обычно варила себе Колетт. От него мозг начинал работать предельно активно, только что не выпрыгивал из черепной коробки, настолько кофе был крепок. Но ей сейчас как раз и хотелось взбодриться. Еще день-два она помолчит, но потом Мишель потребует ответа. Он не такой уж мямля, как может показаться с первого взгляда. И что она ответит? «Нет»? Или «да»? Ее подружка Варвара согласилась бы не раздумывая. А она? Неужели для того и рождена, чтобы стать медсестрой и сиделкой в «Гранд этуаль»? Мишель, даже если она станет его женой, новую сиделку не возьмет из экономии. И это вся ее жизнь? А что, разве у нее есть некая высшая цель? И кто будет содержать их с дочерыо? Дураков нет. Значит, придется ишачить медсестрой в Мытищах. Это ее мечта? Зато здесь Катерина выучится, станет тем же доктором медицины. Тогда жить ради дочери? А что сейчас? Разве не ради нее все?

Алена шумно вздохнула, допила горький кофе, прилегла на постель, решив тоже пару часов передохнуть, но в висках сразу же застучали маленькие молоточки, и она вдруг так явственно вспомнила ту свою свадьбу, заонежскую, словно все случилось вчера.

Женили Грабова всем поселком. Так настояли свекор со свекровью: если уж гулять, то пусть пыль столбом летит. Но восемь больших столов всех гостей не вместили, а потому многие менялись. Те, кто не числился в близких да друзьях грабовской семьи, приходили на час-полтора, дабы выпить чарку-другую за молодых да освободить свое место еще не сидевшим, толпившимся на крыльце Дома культуры, где происходил свадебный пир. Кузовлев на празднество не пришел, хотя сам Ефим Матвеевич уговаривал его заглянуть, поздравить молодых. Хирург отказался наотрез.

— Не понимаю хирургов, странные они люди! — вздыхая, признавался Конюхов дородной Полине Сергеевне, сидевшей рядом, поскольку жена Ефима Матвеевича по полгода, а то и больше проводила у дочери в Санкт-Петербурге, нянча внуков и смело поручая секретарше присматривать за мужем в вопросах питания и постирушек.

Сама же Полина Сергеевна, миловидная и отзывчивая, успела схоронить четырех мужей и теперь приглядывала себе пятого. Может быть, поэтому все с завидной смелостью за ней ухаживали, но вступать в брак не решались.

Молодожены сидели во главе стола, оба притихшие, серьезные, молчаливые, терпеливо покорясь заведенным веками свадебным порядкам. За стол все сели в полдень, и до десяти вечера молодым покидать стол не разрешалось, а значит, надо сидеть и ждать. Пётр вообще не пил, Алена же еле пригубливала, выслушивая поздравления и пожелания на будущее.. Еще раньше оба решили, что будут жить у Петра. Дом требовал ремонта, но надвигалась зима, и все перенесли на весну и лето.

Через три дня Нежнова объявилась на работе — и потянулась обычная жизнь, но Станислав Сергеевич.

Дежурил уже с другой медсестрой, веснушчатой Риммой, которая с восторгом смотрела на Кузовлева и громко хохотала, если он произносил что-то шутливое. Проходя мимо Станислава Сергеевича, Алена с ним здоровалась, и он отвечал ей приветливым кивком, но заговаривать друг с другом они не пытались,

Римма не раз подкатывалась к Нежновой, выясняя главный вопрос, почему она отказала Кузовлеву, предпочтя Грабова.

— Конечно, наш бригадир-орденоносец поосанистей, помощнее, да и всем видом повнушительнее Станислава Сергеевича, но Кузовлев умен, с юмором и перспективен в плане переезда, — болтала она. — Не жалеешь, что отдала такого мужика?!

— Ты возьми сначала! — холодно бросила ей Алена.

Вскоре Алена забеременела и родила дочь. Петр ждал сына, но и появлению девочки, которую назвали Катериной, в честь его матери, обрадовался несказанно, носил малютку каждый вечер на руках, сам ее укачивал, лаял по-собачьи, гоготал, шипел по-гусиному, мяукал по-кошачьи, разливался соловьем, развлекая младенца. И все, глядя на счастливого отца, только умильно вздыхали и радовались вместе с ним.

Через погода после рождения ребенка Грабов вдруг запил и почти, неделю не просыхал, поглощая по три-четыре литра крепчайшего самогона за день. Он даже же мог заползти в избу. Падал в сенях и мертвецки спал до утра. Потом, не заглянув в горницу, уходил пьянствовать с дружками. Ни отец Петра, ни Ефим Конюхов не могли-ни остановить, ни понять этого внезапного срыва лучшего рыбака Заонежья, вдруг запившего горькую. Сам же бригадир изливать душу никому не собирался, а Нежнова, которая при регистрации брака оставила свою фамилию, на все удивленные расспросы свекра и свекрови рассказала лишь, что они крупно повздорили и Грабов по-хамски ударил ее, разбив губу, нос и бровь. Других объяснений родителям не потребовалось.

Ровно через семь дней Грабов прекратил запой и уже ни капли не брал в рот спиртного, словно и не было в его жизни этой страшной недели. У его собутыльников вытягивались физиономии, когда он с угрюмым видом проходил мимо, не отвечая на их приветствия.

Даже Аграфена Петровна дивилась таким выкрутасам зятя. То по три-четыре литра самогона каждый день, то, зайдя к ней в гости, от кружки домашнего пива наотрез отказался. И оба молчали, набрав в рот воды. Раньше хоть дочь всем с матерью делилась, а едва замуж вышла, ни слова не добьешься. Еще большей молчуньей, чем сам Петр, стала.

—Что-то неладно у них, Петровна, — навестив как-то занедужившую подругу, призналась в своих тревогах Катерина Грабова. — Сын ласкуном-теленком у нас никогда не рос, но и когда с войны пришел, частенько улыбался и в глазах веселая искорка мелькала, а теперь будто выстужен взгляд, точно с кем-то смертельную битву ведет. Что у вас происходит, сынок, спрашиваю — молчит. Ты не бьешь ее? Говорит: пальцем не трогаю. А тут пришел, вижу — слезы на глазах. Что, про что — опять молчит. Я только чувствую, что болит у него все, извелся он, исстрадался, мучает твоя дочь его нещадно, кровь пьет, а за что, почему, понять не могу. Расскажи мне, ведь у нее кто-то другой был, хирург, что ли, а выходить Алена за Петра не собиралась, ты сама мне накануне сватовства в том призналась. Почему же вдруг пошла, что случилось?

Аграфена Петровна от таких слов сватьи даже поднялась, принесла пива позабористее, выставила блюдо с шаньгами. Неладное у молодых она и сама.

Ощущала, но особенно не переживала. Первый год и со своим Василием как Аника-воин сражалась, отвоевывая для себя малые житейские вольности: чтоб муж руку на нее не поднимал, когда пьяный приходил, не сквернословил в избе, чтоб по дому неизбежную мужскую работу справлял, а не храпел, отвалившись от стола кверху пузом, и множество других условий, каковые Аграфена Петровна через свою храбрость и отвагу утвердила в семье. Так то она, считавшая себя с юности смиренной и покорной, а то Алена, перенявшая еще в ее чреве нрав непокорного деда, который вообще не терпел, когда ему перечили. И младший Грабов такой же. Без войны мира не построишь. Но то, что высказала Катерина, Нежнову встревожило.

Я сама хотела поговорить с Аленой, но Петруша запретил даже подходить к ней. — Катерина не сдержалась, и две слезинки скатились по ее щекам. — Ты единственная, кто может разведать, что у них там происходит. Боюсь, как бы большей беды не случилось, вот о чем тревожусь! Мой медведь мучается, мучается, да взорвется. Тогда уж его не остановишь!

Алена надеялась, что после ее замужества Кузовлев плюнет на все, уедет в Москву — и вся история с мерзким шантажом забудется. Она будет считать, что в порыве безумной страсти Грабов поступил хоть и подло, но попросту не понимая, что делает. Это, хотя бы отчасти, мужа оправдывало. Но хирург не уезжал, его постоянное присутствие напоминало медсестре о том, что ее замужество лишь вынужденная уступка вероломному шантажисту, и ничего больше, цена за одну человеческую жизнь.

После рождения Катерины поползли слухи о свадьбе хирурга и Риммы. Рыжая дурнушка ходила сияющая, ничего не подтверждая, но и не отрицая, оправдываясь тем, что кое-кому дала суровый обет молчания. Алена поначалу не обращала внимания на эти сплетни, говоря себе: мне все равно, что делает Кузовлев и на ком хочет жениться. Она спасла его и вычеркнула из своей жизни. Но с каждым днем ей становилось все труднее сохранять выдержку и хладнокровие, не замечать его присутствие, видеть сияющую Римкину рожу.

И дома отношения с мужем расползались, будто сшитые гнилыми нитками. В один из таких дней Алена взорвалась, объявив, что никакой семьи у них нет и не было, а сохранялся лишь сговор террориста и заложницы.

— Я вышла-то за тебя, чтобы спасти жизнь нормальному человеку! — кричала она.

— Своему любовнику!

— Мы никогда с ним любовниками не были!

— Я спас тебя от этого медицинского гнойника и ничтожества!

— Ты скотина, ублюдок, зверь!

Они орали, наскакивая, как петухи, друг на друга, пока разъяренный Грабов, исчерпав все запасы слов, не выдержал и наотмашь не ударил жену со всей силы по лицу. Алена, как собачонка, отлетела в угол, из носа и рассеченной брови брызнула кровь. Петр сам побелел, испугался, бросился поднимать жену.

— Ненавижу, ненавижу тебя! — отталкивая его, рыдала она. — И буду ненавидеть всегда! Уходи, уходи!

Она завизжала так, что он зажал уши и как ошпаренный выскочил из дома. На другой день у Алены пропало молоко, и пришлось перейти на кормление дочери молочными смесями! Грабов же именно тогда и запил на неделю. Другого способа подавить, изничтожить душевную боль он не нашел, не придумал.

Петр ничего не рассказывал родителям о своей семейной жизни, да и что он мог им поведать? Что жена считает себя заложницей, а его террористом, смертельно ненавидит, не подпускает больше к себе, ничего не готовит и не стирает ему одежду? Он все делал сам, чтобы сохранять перед отцом и матерью видимость семейного благополучия, и молчал, стиснув зубы. Родители чувствовали неладное, но делали вид, что не замечают этих трудностей, не желая вмешиваться в отношения супругов.

И повиниться перед женой, превратить все в шутку, навести, как говорят, мирные мосты не мог, не умел, не привык, как это ни странно звучало. Его научили драться, не уступать никому, побеждать во что бы то ни стало. А как здесь победить? Держаться изо всех сил, несмотря на все атаки жены. Держаться и выстоять. Вообще-то он понимал, что такая тактика обычно ни к чему хорошему не приводит. Лучшее средство — бухнуться в ноги и умолять простить. И Алена бы сдалась, простила — и закончился бы этот затяжной неравный бой. Но отступать, признавать себя побежденным его не научили. Он мог только драться, и драться до конца, до победы. Или погибнуть в неравной схватке.

Нежнову вызвал к себе Семушкин около двух часов дня. В кабинете сидел Кузовлев, дымя сигаретой и меланхолично глядя в окно..

— Алена Васильевна, мы знаем, что у вас маленький ребенок, но Римма серьезно заболела, у нее высокая температура — и нас просто катастрофа: некому сегодня дежурить, — морщась от досады на самого себя, проговорил главврач и, вздохнув, добавил: — Конечно, вы вправе отказаться.

— Я согласна, — не раздумывая, сказала она, — но мне надо съездить домой, забрать ребенка и отвезти его к матери. Могу я взять машину?

— Да, пожалуйста.

Она вышла, не взглянув на Кузовлева.

Поначалу Алена хотела лишь отвезти Катерину к матери, но, приехав домой на машине, она решила собрать вещи, свои и дочери, и вообще переехать в родительский дом. Чего мучиться, когда жизнь не сложилась. Она так и сделала.

Аграфена Петровна была ошарашена этим возвращением, начала задавать вопросы, причитать, но дочь ее оборвала:

— Случилось то, что случается в каждой второй семье: мы расходимся! Жить заложницей его садистской натуры, обученной только убивать, я больше не хочу! Мы взрослые люди! Я его больше не люблю, а жить с ним лишь из-за того, что меня осудят соседи и наши поселковые, не хочу!

— Но ведь дочь... — Мать не могла сдержать слез.

— Дочери необходимо тепло, пища, одежда и ласка. Пока ей этого хватает, а дальше, кто знает, может быть,у нее появится и отец, только умный, образованный и культурный!

— Но как же ты ему ничего не сказала?! — снова всплеснула руками мать. —Разве можно так с мужем, отцом твоей дочери?! Он ведь тоже человек!

— Он не человек! — нахмурилась Алена, перестав разбирать свои вещи. — А записку я ему оставлю, ты права! А то он припрется сначала к тебе, а потом в больницу! Что касается денег, то проживем! Я даже не хочу ничего у него брать!

Мать, услышав про деньги и осознав, что это не блажь, а серьезное решение дочери, опять заохала, вытирая слезы.

— Ну хватит причитать! -рассердилась Алена. — Извини, у меня нет времени все объяснять и тебя.

Успокаивать! Позаботься лучше о малютке, ей через час надо поесть, потом ты ее уложишь и сама соснешь! Я сегодня остаюсь в ночь, приду утром, так что не волнуйся! Все, пока!

Она заехала снова к Грабову, оставив ему короткую записку: «То, что наша семейная жизнь не сложится, мы с тобой знали с самого начала. Кто-то должен был сделать решительный шаг и разрубить сгнившийузел. Давай обойдемся без фокусов, диких сцен, кровавых разборок и прочего. Если расстанемся по-человечески, я разрешу тебе видеться с дочерью. Обдумай все это на досуге и не делай глупостей! Прощай!».

Алена вовсе не верила, что ее спокойная и дипломатичная записка вразумит супруга и Грабов навсегда исчезнет из ее жизни. Он не привык сдаваться без боя. Глупая привычка военных. Ему бы снова вернуться в армию, там его ждут, он даже письма от бывших командиров получает — те зовут обратно, но он решил тут окопаться и вести войну с бабами.

— Наполеон хренов! — невольно вырвалось у Алены.

— Что? — не понял шофер.

— Француз был такой. Большой полководец, но мы ему пинков надавали!

Глубокой ночыо они Кузовлевым пили кофе. За полдня и вечер не успели переброситься и словом. Станислав Сергеевич допоздна оперировал, а потом, как обычно, свалился без сил. Нежнова, заглянув за ширму, с волнением смотрела, как хирург, посапывая, спал, свернувшись калачиком и подложив ладонь под щеку. И странная жалость, соединенная с нежностью, вдруг пронзила ее. Ее внимание привлекла аккуратно заштопанная дырочка на его шерстяном джемпере, и сердце невольно вспыхнуло ревностью:

Это Римка уже успела приклеиться, к хирургу, зная, чем можно увлечь одинокого мужчину.

«Вот тварюга! Знает ведь, что не ее кусок сладкого пирога! Нет, надо схватить и хотя бы надкусить со злости! Корюшка вспученная, саранча северная!» — ругалась про себя Алена, без всякой радости перелистывая старый, замусоленный роман «Страстные ночи любви».

Когда-то она любила перечитывать понравившиеся ей книги и всякий раз испытывала волнение, плакала, сопереживая героям, но тут с первых страниц не заладилось, а первая кровопролитная стычка Армандо с разбойниками,когда он спасает Терезию, вызвала острое неприятие. И медсестра тотчас поняла, в чем дело: темное от южного загара, мужественное лицо Армандо теперь напоминает ей лицо Грабова. И сейчас, открыв роман снова, через две минуты Нежнова захлопнула его и отодвинула от себя подальше.

В четыре утра Кузовлев по старой привычке проснулся, ополоснул лицо холодной водой и, подсев к столу, стал выкладывать из сумки термос с кофе и бутерброды с колбасой.

— А про шаньги я и забыла!. — спохватилась Алена. — Пока перевозила свои манатки от Грабова, пока мать успокаивала, все из головы вылетело!

— Ты ушла от мужа? — обалдел он, застыв с надкусанным бутербродом.

— Тебя это удивляет? Или тебе рассказывали, как мы счастливо и дружно живем?

— Рассказывали.

— И кто этот сказочник?

— Римма мне рассказывала... — смутившись, выдавил он из себя.

— Как же я забыла, что она у нас каждый вечер гостевала, наблюдая радостные картины семейного.

Счастья орденоносца Петра Грабова и его верной супруги?! —язвительно воскликнула Алена. — Впрочем, что уже неважно! Я вот тоже слышала, что вы женитесь на Римме?

—Вот как? Первый раз слышу! — искренне удивился он. — Неужели об этом говорят в больнице?

— Слухи ходят очень упорные, а Римма жмурится от счастья и твердит, что не имеет права разглашать.

— Мы как-то с ней целовались, это правда, — покраснев, признался Кузовлев. — Сам не понимаю, как все случилось, но дальше этого дело не зашло.

— Мужики редко помнят, как у них все случается, — усмехнулась Нежнова. — Умными же людьми подмечено: иногда и от поцелуев дети рождаются!

Она помрачнела. Ей почему-то было неприятно, что Станислав Сергеевич в ее отсутствие позволял себе такие вольности.

— Все из-за того, что я очень хотел забыть тебя.

— И как? Удалось? — возбужденно спросила Алена.

— Нет.

Она громко расхохоталась:

— Надо же! Это, наверное, оттого, что Римма приболела! Когда она выздоровеет, тебе это удастся!

— А ты все такая же!

— Какая?

— Веселая и язвительная.

— А чего мне? Я же не на том свете побывала, а всего лишь замужем!

Алена нервно рассмеялась. Ее словно черт под мышками щекотал, так и хотелось скалиться. Да и после первой чашки кофе вся сонливость исчезла, она почувствовала себя бодрой, и странный азарт разжигал ее изнутри.

— Я ведь и не уезжал из-за тебя. — помолчав, признался Станислав Сергеевич.

— Не поняла? — Она сделала удивленное лицо.

— Я как-то сказал тебе, если помнишь, что даже если ты выйдешь за другого, то я все равно дождусь, пока ты его разлюбишь и вернешься ко мне...

— Надо же, какой вы верный и упорный! — игриво усмехнулась Алена.

— Да, я такой! — посерьезнев, кивнул хирург и с бесстрашной влюбленностью взглянул на нее.

Она отвела взгляд в сторону, будучи не в силах ответить ему с той же искренней нежностью и любовью, взглянула на окно ординаторской и вдруг увидела Грабова, прилипшего раскаленным взором к верхней створке окна, потому что нижние были задернуты белыми занавесками. Темно-коричневый круг его лица с горящими черными глазами заставил ее вздрогнуть и оцепенеть. И в тот же миг оно исчезло. Кузовлев, посмотрев туда же, никого не увидел, удивился, не поняв, чего испугалась Алена.

— Там кто-то был?

— Нет, мне показалось, — прошептала она.

Она вдруг отчетливо поняла, что Грабов не оставит ее в покое и всеми способами заставит к нему вернуться. Его устраивала даже такая, не зримая ни для кого война между супругами, лишь бы Алена жила в его доме и для всех считалась его женой. Он тоже знал, что долго жена на баррикадах не протянет, что принцип «стерпится — слюбится» рано или поздно возьмет свое, и вот тогда она будет целиком принадлежать ему, и Петр возьмет свое в схватке со строптивой бабьей натурой. А война его пока устраивала: он привык жить в блиндажах и землянках, неделями носить одну и ту же рубаху, терпеливо выслеживая бандитов. И это обострение, ее попытка уйти от него придали ему новые силы, он снова двинулся по следу, выследил противника, и теперь, забившись в укрытие, бывший сержант обдумывает стратегию и тактику своих военных действий: с кем и как.

И что теперь? Опять сдаться на милость победителя? Последний только этого и ждет и наверняка будет выдвинут тот же довод: вернись, и я его не трону. Сколько можно ее шантажировать, пить из нее кровь?

— Я бы хотел, чтобы ты с дочерью переехала ко мне, — помолчав, неожиданно предложил Кузовлев. — У матери он тебя не оставит в покое. Станет приходить, а то, чего доброго, и угрожать. И этому будет способствовать неопределенность твоего положения. Вы как бы поссорились — и ты решила временно пожить у матери. А если переедешь ко мне, то тут все ясно и твое решение серьезно. Я, естественно, не хочу тебя торопить, ты сама должна все хорошенько обдумать, но так, мне кажется,будет лучше, и Грабов, я уверен, смирится. А через полгода найдет другую. Бабы тоже таких брошенных мужиков любят! Когда он ничей да неженатый, то боязно, а когда брошенный, обиженный, то почему бы не утешить да к рукам не прибрать!

— Да ты философ! — усмехнулась она.

— Ты меня еще не знаешь!

Станислав Сергеевич усмехнулся, достал фляжку, которую приобрел за то время, когда они не общались, или подлая Римка успела подарить, плеснул себе в кофе коньяку, предложил и ей, но она отказалась. Хирург вытащил сигарету, закурил, поднялся, чуть приоткрыл форточку, чтобы вытягивало дым.

Она вдруг подумала, что, может быть, Кузовлев и прав: если рвать, то рвать решительно,бесповоротно, не оставляя Грабову никаких надежд на возвращение, и тогда он смирится, поймет, что все кончено, и оставит ее в покое.

— Теперь его шантаж не пройдет! — уверенно продолжил хирург. — Раньше никто не знал, что он имеет.

На тебя виды, один танец в Доме культуры, и все, а теперь ситуация обнажена. Если со мной что-то случится, все сразу поймут, кого искать. Только я не думаю, что у него с головой не в порядке. Лучшйй бригадир в районе, ему карьера светит, зачем же в уголовщину лезть? Логики не вижу.

— У него ее нет.

— Логика у всех есть! — заспорил Кузовлев. — Даже у того, кто ее отрицает! Логика ведь не только наука, она есть образ жизни, поступков. И у сумасшедшего своя логика. А у Грабова вполне нормальная и даже расхожая. Он себе карьеру строит. И ты ему нужна была тоже как элемент этой карьеры. Как говорил мне один крупный начальник в ранге замминистра, в карьере мелочей не бывает. И жена, двое детей, желательно сын и дочка, тут важны не меньше, чем твои способности приникать к уху и сердцу вышестоящего начальника. А его тащит Конюхов, он сам мне в этом признался. Кого-то же надо выдвигать из народной среды на руководящую работу. А Грабов орденоносец, испытанный, закаленный, умеет людьми руководить, а проще говоря, командовать. И такой начальник среднего звена на местах важнее, чем тот, кто сидит наверху. Как у нас старшая медсестра значит больше, чем Семушкин! Бригадир, начальник рыбартели — опора всего районного начальства. Извини, я отвлекся, но ты подумай над моим предложением! Я уже второй раз его делаю. Говорят, третьего не бывает.

Станислав Сергеевич загадочно улыбнулся, влюбленно посмотрел на нее.

— Я вот просто сижу с тобой, но у меня так хорошо на душе, как давно уже не было, словно сегодня не ночное дежурство, а Новый год! Честное слово!

Он нечаянно коснулся ее руки, и Алена ее.

Не отдернула. Кузовлев вспыхнул, расцвел от одного этого факта, но ринуться к ней с поцелуем не решился, струсил, побоялся, что она его оттолкнет.

— Ты даже не представляешь себе, как сильно я люблю тебя! — прошептал он.

8.

Прошла почти неделя, однако Мишель ни о чем ее не спрашивал, словно никакого предложения он ей не делал. Они вместе завтракали, ходили гулять, потом обедали, ужинали, учили французский язык, смотрели в десятый раз «Смерть в Венеции» Лукино Висконти, и каждый раз на последних кадрах, когда умирал герой Дика Богарта, мсье Лакомб не мог сдержать слезинку, скатывавшуюся по щеке. Алена, хоть и удивлялась этому в душе, не понимая, что может уж так сильно трогать его в этой истории, но свое удивление, как и зевоту, подавляла, выказывая всем лицом грустную заинтересованность в финале знаменитой картины.

Однако Лакомб не мог не заметить, что знаменитый фильм медсестру в восторг не приводит, и очень этому удивился.

— Но кого может растрогать развратная любовь старика к мальчишке?! — не выдержав, возмущенно воскликнула Алена. — Что уж в этом такого чувствительного, что слезу сдержать не можете?! Ведь это педерастия, гомосексуализм! Или я дура набитая?!

Мсье Лакомб кивнул:

— Да, в фильме идет речь о любви старика к мальчику. У вас в России, насколько я слышал, таких людей осуждают? — спросил он. — И даже есть уголовная статья за подобные отношения. Это правда?

— Надеюсь, что разгул демократии ее не отменил!

А вам такая любовь нравится? — Алена вспыхнула, и на ее щеках проявились алые и рубиновые полосы.

— Нет, но... — Мишель улыбнулся. — Как ты относишься к тем, кто верит в Будду или Магомета?.

Алена пожала плечами.

— Вот и любовь— личное дело каждого, — улыбнувшись, обронил Мишель.

Алена на мгновение задумалась: как-то уж слишком просто Мишель все объяснил.

— Может быть, вы и правы... Хотя мне всегда казалось, что любовь между мужчиной и женщиной более естественна. Еще и потому, что благодаря этой любви продолжается человеческий род, цивилизация, а что дает близость между двумя мужчинами? Ничего.

Мишель снова ласково улыбнулся:

— А что дает запах чайной розы или букетика фиалок? Ничего, а между тем тысячи людей покупают цветы только для того, чтобы ощутить. И любовь между мужчинами на первый взгляд бесполезна, но в ней есть такой же сильный аромат. И кому-то это просто необходимо... Как это у вашего Маяковского: «Если звезды зажигать, значит, это кому-то нужно?» А Лукино Висконти очень тонкий художник, он чувствует такие вещи. И доказывает, что главному герою это необходимо.

Он не выдержал, налил себе пол стакана апельсинового сока, сделал глоток, потом вопросительно взглянул на свою собеседницу. Алена помедлила, посмотрела на него и пожала плечами.

Дождь шёл всю ночь, мелкий, моросящий, холодный. Под такой хорошо спится, и Алена вечером быстро заснула, но, проснувшись утром и выглянув в окно, снова забеспокоилась, вспомнив о предложении Мишеля. Он хоть и не спрашивает ее ни о чем.

Соблюдая деликатность, но во взгляде этот вопрос то и дело вспыхивает: да или нет? Почему она не дает ответа, что ее мучает?

«Здесь все чужое и моим никогда не станет, — вдруг тревожно пронеслось у нее в голове. — Тогда зачем оно мне, моей дочери, зачем влезать в ту упряжь, которая будет до крови растирать шею? Прижиться можно даже и в тюрьме, только зачем?».

Ее заставил вздрогнуть хрипловатый голос Стефана-молочника, радостно приветствующего Анри. Алена слушала их привычную дружескую перебранку, потом оделась, выскочила на крыльцо за молоком и сливками, не сомневаясь, что встретит у ворот Виктора с биглями. Так оно и случилось. Сосед заулыбался, приподнял шляпу. Сиделка взмахнула рукой, прося задержаться, подбежала к воротам.

— Я бы хотела посоветоваться, но так, чтобы об этом не узнал мсье Лакомб, — сразу же выпалила она. — Могла бы я рассчитывать на такую доверительность?

Еще выбегая на крыльцо, она и не собиралась делиться с Виктором своими сомнениями, но, увидев его, бросилась к нему, позабыв обо всем, точно бес в спину подталкивал.

— Конечно, разумеется! — Бывший разведчик слегка порозовел, выдав свое волнение.

— Мишель мне сделал предложение, но я не знаю,на что решиться. Боюсь пересудов здешних, да и Филипп злобу затаит, посчитает, что сама отца на себе женила. — Она не стала распространяться о наследстве: вопрос деликатный и не о том вообще речь. — Потом, и гражданства у меня нет, вот и получается, что я пришлая!

Виктор, услышав это сообщение, точно окаменел, будто Алена известила его о смерти Мишеля.

— Что значит «пришлая»? — не понял он.

— Пришлая? Ну чужая, нездешняя.

— Понятно. Но это нестрашно, да и значения никакого не имеет. И пересудов бояться нечего. Филипп, конечно, разъярится, но не это главное. — Он облизнул пересохшие от волнения губы. — Со мной Мишель говорил два дня назад...

— О чем? — удивилась Алена.

— Он просил меня поговорить с вами...

— О чем поговорить?! — не поняла она.

— Чтобы я сказал, как он любит вас...

— Почему он сам не скажет?

— Нет, он просил сказать, что никого еще так не любил! Даже свою жену Фанни!

— Странное объяснение в любви — через соседа! — фыркнула Алена.

— Мишелю никогда не везло с женщинами, — словно не заметив ее недоумения, продолжил Виктор, — хотя на самом деле он тонкий и необыкновенно одаренный человек, и это великая честь — заслужить его любовь. Он настоящий рыцарь, и, будь я женщиной, я бы влюбился в него без памяти!

— Вот как? — удивилась она. — Что-то слишком много мужчин здесь хотят походить на женщин.

— Что вы сказали?

— Вы хороший друг, — с грустью констатировала Алена.

— Обыкновенный. Когда твой товарищ детства слабый человек, то поневоле, даже в ущерб себе, хочется в первую очередь помочь ему...

— Я не понимаю, что значит «слабый», — перебив, заговорила она. — Если под слабостью подразумевается тонкость чувств, а под силой их грубость, то я отвергаю такую силу и охотнее приму слабость. И вообще, кто сильнее: лесоруб или музыкант? И не бывает ли, что слабые сильнее сильных? В дуб молния.

Попала, и он сгорел дотла, а иву сколько ни сгибай, она всегда выпрямляется!

Виктор был сражен этой неожиданной отповедью.

— Возможно, вы и правы, я об этом не подумал, — смутился он.

— Странно.

— Что?

— Я думала, что бывшим разведчикам свойственно задумываться о самых разных вещах,

— Откуда вы знаете, что я бывший разведчик?

На этот раз настала пора смутиться Алене. Она сама не заметила, как проговорилась.

— Прошу прощения, я не должна была об этом...

— Ничего страшного, — с грустью улыбнулся Виктор. — Я никогда не делал тайны из своей прежней профессии. И ваша фраза о том, что мой уровень мышления мог быть и повыше, также вполне справедлива. Видимо, я был неважным разведчиком, если мне предложили выйти в отставку и ныне в моих услугах не нуждаются. Это горько осознавать, но это так.

Она зябко повела плечами, не замечая его восхищенного взгляда.

— Мне пора идти.

— Да, конечно, вы всегда так легко одеваетесь!

— Так мне выходить за Мишеля или нет? — снова спросила Алена.

— Я его друг и был бы рад его счастью.

— Что ж, спасибо за совет! — с обидой в голосе проговорила она и убежала.

Виктор еще минут пять сиротливо стоял у ворот «Гранд этуаль», понимая, что совершил глупость, но разве он мог совершить вероломство и за спиной друга объясниться Алене в любви, самому предложить ей руку и сердце. Все-таки Лакомб первым.

Нашел ее, пусть и по фотографии, вызвал из России, завоевал ее симпатию.

Он долго стоял у ворот, пока бигли громким лаем не вернули хозяина с небес на землю. Он поплелся домой кормить своих любимцев, пить горький утренний кофе, ибо до полудня обычно ничего не ел.

— Не мог же я ей сказать: «Не выходи за инвалида, выходи за меня, мне нужна настоящая жена, такая, как ты, а не сиделка, и я готов составить твое счастье. Мы будем странствовать по свету, на Рождество возвращаться сюда. И еще ты родишь мне сына и наследника...» Да, это могла бы быть удивительная жизнь! Верно, мальчики?

Но «мальчики», уткнувшись в свои плошки, наполненные рисовой кашей с мясом и сухариками «Педигри», с жадностью ее пожирали, не обращая внимания на бормотание хозяина. Впрочем, если б они умели разговаривать, то вряд ли бы его поддержали: странствия для собак утомительны. То ли дело жить здесь, на вилле, где можно вволю порезвиться и поохотиться, тем более что их господин такого случая не упускает ни зимой ни летом. И менять эту сытую, сладкую жизнь на какие-то долгие странствия они были вовсе не намерены. К счастью, в отличие от кошек, собаки будущее провидеть не могли, а потому, набив животы, они минуты две с визгом носились друг за другом по комнатам, после чего, сытые и счастливые, улеглись у камина и быстро уснули, не ведая, какая страшная угроза пронеслась этим утром мимо них.

— Сегодня на обед фаршированная щука, — громко объявила Колетт, когда сиделка спустилась на кухню за завтраком. — Мсье Мишель очень любит это блюдо, а я делаю его сегодня по весьма радостному поводу: моя невестка забеременела! Николь вчера днем заезжала к врачу, и он ей сообщил эту радостную новость! Наконец-то! А то я начала уж подозревать, что мой пустобрюхую отхватил. Два года молодые прожили, а невестка не несет и не несет! Ан нет! Скоро бабушкой стану!

Стряпуха расхохоталась,обнажив большие желтые зубы.

Забрав завтрак, Алена поднялась к мсье Лакомбу. Тот, одевшись, уже сидел за столом, поджидая ее. Сиделка опоздала на пять минут, но Мишель ничего ей не сказал, хотя она знала, что хозяин этого не любит.

— Сегодня, кажется, холоднее, чем вчера, — намазывая хрустящий круассан маслом, проговорил он.

— Туман, — отозвалась она.

Мишель заметил улыбку на ее губах и замер в ожидании.

— Я никак не отважусь спросить, что ты решила? — робко проговорил он. — Если ты еще не придумала, как сказать, то я могу еще подождать...

Она с улыбкой смотрела на него,

— Ты придумала?

Она кивнула.

— И что ты придумала? — Чайная ложка выпала у него из рук.

— Я согласна выйти за тебя замуж.

Он несколько секунд молчал, точно не веря тому, что она произнесла.

— Это правда?

Алена кивнула, и Мишель радостно заулыбался, подъехал к ней на коляске, взял ее руку, поцеловал.

— Я так счастлив, моя Росо-маха, что готов вскочить на ноги и сплясать русскую барыню или как это у вас говорят...

— Вприсядку.

— Да, вприсядку! — сияя, воскликнул он. — Я так счастлив и сделаю все, чтобы ты полюбила меня и была счастлива!

Она кивнула.

— Я хочу тебе сказать еще одну важную вещь... — Мсье Лакомб внезапно запнулся и несколько секунд молчал, точно собираясь'с духом. — Я хотел сообщить, что с мужской стороны, то есть как мужчина, я вполне дееспособен, у меня только ноги сразу после колен... А в остальном я нормальный человек и мужчина! Ты меня понимаешь?

Она кивнула и, собрав все силы, грустно улыбнулась.

Виктор первым узнал о согласии Алены выйти замуж за Мишеля. После прогулки они без предупреждения заявились к нему, и Лакомб с порога объявил о своей радости.

Рене выдавил мученическую улыбку.

— Ты не хочешь Нас поздравить? — удивился Лакомб.

— Нет, наоборот, очень хочу!

Он старался не смотреть на Алену, боясь увидеть ее счастливое лицо.

— Алин сегодня сказала мне «да»! — сияя от радости, выговорил Мишель. — Я так счастлив!

— Сегодня сказала «да»?

— Да, сегодня!

— Я рад за тебя, Мишель!

— Спасибо! Меня так и распирает от счастья, что я совсем... как это? Шалеть, да?

Он сжал руку Алены. Виктор, сидя напротив них за столом, смотрел только на Мишеля. Наконец он не выдержал и перевел взгляд на нее. Стоило ему увидеть ее грустные глаза — и сердце защемило,

Улыбка погасла на его губах, и лицо превратилось в трагическую маску.

—У тебя неприятности? — заметив, эту перемену в настроении друга, поинтересовался Мишель. — Извини, мы ворвались, не предупредив...

— Мальчишки что-то не едят совсем. — Он бросил взгляд на биглей, дрыхнувших рядом с камином. — Кажется, запор у бедняг... Извините за такие подробности!

— Свози их к Пьеру в Данвиль, он хороший ветеринар!

— Да, придется.

— Ну все, мы пойдем. Приходи к нам на обед! Колетт готовит фаршированную щуку по случаю беременности своей невестки, — усмехнулся Мишель. — Такого замечательного пиршества пропустить нельзя! А ты прихвати бутылочку виски, потому что я хочу нарушить все правила и опьянеть!

— Ладно, — помедлив, согласился Виктор. — Я покормлю мальчиков, переоденусь и прибегу!

— Не надо их больше кормить, если у них запор! — напомнил Мишель.

— Да, конечно!

— Мы без тебя не сядем!

— Да-да, я прибегу!

Рене отважился взглянуть на Алену. В ее небесных глазах светилась нежная улыбка, адресованная ему, и никому больше. И он ласково улыбнулся ей в ответ.

Прежде чем возвращаться в дом, они снова заехали в сад. Туман спадал, и неожиданно выглянувшее солнце острыми лучами прокалывало густую белую пелену, сквозь которую проступали таинственные силуэты деревьев. Было так красиво, что они оба как завороженные смотрели на это величие природы.

— Словно сам Господь радуется нашему счастью, Росо-маха! — вздохнув, тихо проговорил Лакомб.

Он не выдержал и прослезился. Алена вытерла слезную дорожку на его щеке. Мишель перехватил ее руку, жадно припал к ней губами:

— Боже, как я люблю тебя!

За обедом мужчины пили свое виски, а она потягивала сухое сладковатое вино. Все ели фаршированную щуку и похваливали Колетт. Стряпуха, не вытерпев, специально пришла узнать, понравилась ли господам ее стряпня. Она наперед знала, что щука понравится, и явилась, чтобы выслушать похвалы в свою честь, выставляя в улыбке большие желтые зубы. Когда-то Фанни, жена Мишеля, запретила ей появляться при гостях, но стоило Фанни исчезнуть, как Колетт, словно прима-балерина, стала показываться снова.

— Ты, Колетт, сотворила чудо! — восхищенно воскликнул Виктор. — Такого и в «Максиме» не попробуешь!

— Я рада, очень рада, что вам нравится! — радостно выпевала повариха. — А тебе, Алин, нравится? Это же известное еврейское блюдо. Мишель знает, у него мама была еврейка, и она обожала фаршированную щуку! Помните, мсье Мишель?

Хозяин молча кивнул.

— А у вас в России евреев не любят и щуку, наверное, не готовят. Так тебе понравилось?

— Немного суховата, не хватает сочности жирных пород рыб, а в остальном ничего, — проговорила Алена, и ее фраза прозвучала как пощечина.

Колетт выпучила глаза, не зная, что ответить, ее лошадиное лицо посерело от обиды, она готова была наброситься на сиделку с кулаками, но при хозяине решиться на такое не могла, а потому и застыла, как памятник. Алена, заметив, сколь чувствительный нанесла удар, победно улыбнулась и сменила гнев на милость:

— Все чудесно, Колетт, щука удалась, мы тебя больше не задерживаем!

Повариха округлила глаза от новой наглости сиделки, посмевшей, подобно хозяйке, выпроваживать ее, с недоумением взглянула на мсье Лакомба, но тот, к ее удивлению, кивком головы подтвердил эти слова, и стряпуха, проглотив горькую пилюлю, развернулась и ушла. Мишель же, бросив взгляд на невесту, улыбкой подбодрил будущую хозяйку.

— Колетт большая заноза, но готовит отменно, — улыбнувшись, нарушил молчание Виктор. — Насколько я помню, Фанни ее тоже не любила.

Старые друзья усидели за обедом всю бутылку виски, и Мишель немного опьянел. Всю первую половину дневной трапезы он молчал, предоставляя возможность произносить тосты и речи будущему шаферу Виктору, а тут вдруг заговорил без умолку. Причем виски непонятным образом улучшило его русский, он перестал путать слова и падежные окончания, выводя свой монолог без запинок.

— Моя жизнь катилась сумрачно, без света, случались минуты, когда мне хотелось умереть, и я с трудом справлялся с этими приступами сплина, по-русски тоже так говорят. Здоровый человек в такие часы может сесть в поезд и уехать в путешествие. Мне и этого не дано. Но самым тягостным было отсутствие рядом близкой души. Кто-то из мудрецов сказал, что одиночество лечит. Да, когда много праздников подряд, то надо передохнуть. И тогда тишина как бальзам в душу... или на душу?..

— На душу, — подсказал Виктор.

— Да, на душу. Но для меня одиночество стало петлей, в которой я повис. И вот висишь, барахтаешься и понимаешь, что без посторонней помощи.

Выбраться не сможешь. И вдруг меня осенило; Осанна! Я попросил сына найти мне русскую сиделку. Да, сработал миф о русской женщине, загадочной и волшебной, Лев Толстой, Тургенев, Достоевский, Чехов, их яркие, пленительные женщины всегда волновали мое воображение, и мне вдруг захотелось познакомиться с одной из них. Я рискнул, и появилась Алин. Я намеренно не искал тех, у кого ум властвует над душой, я искал чувственных, душевных. И не ошибся. Я понял,что рядом со мной появился родственный мне человек, родственный по духу, столь же трепетный и нежный! И я ожил. Алин возвратила меня к жизни, и я хочу выпить за нее!

— Да, за Алин! — согласился Виктор.

Еще через полчаса Алена отвезла его в спальню, уложила в постель.

Мсье Лакомб заснул как младенец.

Когда Алена вернулась в столовую, грязная посуда со стола была убрана, унесена, а стол тщательно вытерт. Она спустилась в кухню, услышала шум воды и увидела, как Виктор моет тарелки. Облаченный в клеенчатый фартук, надев белые резиновые перчатки, ловко орудуя кухонной щеткой, сосед домывал их, выставляя в сушильный шкаф.

Заметив появление будущей хозяйки и ее удивленное лицо, он улыбнулся и объяснил:

— Дома я сам мою посуду, подметаю, стираю, готовлю и даже делаю себе уколы, если заболеваю, так что мастер на все руки! — не без гордости проговорил он. - Однако за свою нынешнюю услугу я попросил бы у вас чашку кофе. Это не слишком нахально с моей стороны?

Они пили кофе в столовой. Виктор закурил трубку, и ароматный дым голландского табака вскружил ей голову.

— При Мишеле я обычно не курю. Его отец тоже не переносил табачного дыма, да и сам он никогда не курил, зато мадам Фанни смолила как паровоз, и они постоянно цапались из-за этого. — Он грустно улыбнулся. — Ничего, что я упомянул про его домашних?

— Ничего. Я тоже в Москве покуривала. Сигареты.

— Хотите сигарету?

Она кивнула. Виктор вытащил пачку «Мальборо лайт», передал Алене, вытащил зажигалку. Та закурила.

— Когда надоедает табак, я курю обычные сигареты, так что всегда ношу с собой пачку «Мальборо», — объяснил он.

Рене поднялся, нашел в буфете полбутылки «Мартеля», налил им к кофе по рюмке коньяка. Они помолчали. Виктор, оставшись с ней наедине, неожиданно оробел и чувствовал себя скованно.

— Я очень расстроился, узнав о вашем решении, — помолчав, вдруг признался он ей.

— А мне показалось, что вы одобрили мой выбор...

— Мишель просил помочь, сказал, что вы единственный свет в его окошке, а я могу, как он недавно заметил, отправиться в путешествие. — Виктор старался на нее не смотреть. — Как же я мог обидеть увечного друга?

— А вы разведчиком у нас работали?

Он помедлил, потом усмехнулся:

— Да, года четыре. А может быть, пять Но я сразу скажу, что больших секретов у вас не украл. — Рене усмехнулся. — Работал в посольстве, был, так сказать, легальным разведчиком, и моя задача заключалась в том, чтобы анализировать все газетные статьи, выходящие у вас, и делать отчеты. Такой аналитический дайджест. Вот я и делал. А вот вас я мог бы украсть, — неожиданно без всякого перехода проговорил Виктор, — но красть счастье у друга непорядочно.

Счастья на несчастье не построишь, так у вас говорят?

Алена кивнула.

— А какое у вас звание?

— Полковник.

— Мне всегда нравились военные, — смутившись, призналась она. — А теперь вы чем занимаетесь?

— Пишу книгу о псовой охоте.. Начиная с французских королей и до наших дней. Собираю материалы, сам хожу на охоту, изучаю повадки собак. Материал из русской охоты я нашел в Москве — книги Сабанеева, Аксакова. Ваши прежние монархи понимали смысл в собаках и в охоте.

— Интересно!

— Я рад за своего старого друга Мишеля. Он заслужил это великое счастье. Он заслужил вашу любовь. А я сегодня ее потерял. И с горечью, болью этой Потери мне никогда не справиться! Прощайте!

Лицо его посерело, Виктор вдруг резко поднялся и ушел, оставив на столе свою трубку.

Часть Вторая.

ПОМИНКИ ПОСЛЕ СВАДЬБЫ.

1.

Мишель спал с блаженной улыбкой на лице. Алена заботливо поправила одеяло, чуть пошире приоткрыла форточку, зная, что жениху в столь ослабленном алкоголем состоянии нужно побольше свежего воздуха.

Поразмыслив, невеста принесла ему две бутылки минеральной воды без газа, налила полстакана, растворила таблетку аспирина, разбудила Мишеля и заставила выпить лекарство.

Лишь после этого вернулась к себе в спальню. Погасив свет, Алена присела у окна, не отрываясь глядя в рождественский сад, залитый таинственным голубым светом лунной ночи. Даже без снега он выглядел причудливо и красиво: деревья жили своей тихой, тайной жизнью, чтобы весной проснуться и впасть в буйство. И ей, несмотря на грусть, было покойно на душе. Мать всегда говорила: «На том свете высплюсь». Когда Алена была маленькой, «тот свет» ей так и представлялся: огромная больничная палата, где все лежат на койках и дремлют. Позже она поняла, что ее мать имела в виду: нельзя слишком много тратить драгоценных часов земной жизни на сон. Все же ночная спячка пусть и временная, но поездка на тот свет, а туда все рано или поздно отправятся на долгое время. Скорее всего, навсегда.

Ей хотелось иметь свой дом. О таком, как «Гранд этуаль», и не мечталось, не говоря уже о богатом саде и прислуге. Это как жизнь в раю. Человек ко всему привыкает, и рай через некоторое время ей покажется золотой клеткой', но пока от одной мысли, что она станет хозяйкой, владелицей всего этого имения, у нее кружилась голова.

Да и Мишель ей нравился: его ум, манеры, умение слушать, сопереживать. Но как все сложится, как? Еще есть возможность схватить сумку и убраться восвояси, не искушать судьбу. Еще есть такая возможность. Маленькая щелка, чтобы выскользнуть и не попадаться второй раз на острый крючок судьбы? Но неужели же все повторится? Нет, того, что с ней случилось когда-то, больше быть не может. Это исключено.

Она, перепуганная, прибежала утром домой, ей вдруг примерещилось, что Грабов в отместку за уход от него забрал дочь, чтоб заставить Алену вернуться. Она бежала по снегу как ошалелая, глотая морозный воздух. Она долетела до дома за пять минут, ворвалась в горницу, но Катерина радостно гугукала у матери на руках, пуская пузыри, а та светилась радостью, суетясь вместе с ней у печи и успевая жарить сырники.

— Грабов приходил? — прислонясь к дверному косяку, спросила Алена.

— Заглядывал вчера вечером, просидел больше часа, я его покормила, — доложила мать и, помолчав, с упреком добавила: — Извелся мужик весь. Говорит, сам не знаю, чего она хочет! Я уж и хожу по одной половице, и все ее капризы исполняю...

— Какие капризы он мои исполняет?! — тотчас взвилась Нежнова.

— Не знаю, я не спрашивала.

— А вы, маманя, взяли бы да поинтересовались! — приходя в себя, сбрасывая одежду и хватая из большой миски горячий сырник, зло бросила Алена. — Все капризы, видите ли, мои он исполняет! Капризы — это когда посередь зимы аленький цветочек жена вдруг запросит. Вот это капризы! А у нас с ним не капризы. Мы с Грабовым последних полтора месяца, можно сказать, врозь жили, ни словом не обмолвились! Я ему и готовить перестала, стирать отказалась, и спал он не со мной, а на печи! Другой бы на второй день после такой жизни в ножки бухнулся да лаской о прощении молил. Этот же нет! Башку набычит и ходит как тень. Я с ним не разговариваю, и он молчит, я не готовлю, и он в ответ ни полслова. Стирать перестала, и тут терпит! Мол, я тебя всё равно перегрызу,- не я, а ты передо мной стелиться будешь!

— Нашла коса на камень...

— Так и выходит! Но ведь он где-то питался на стороне, кто-то ему портки тайком стирал, кому-то жалобы свои носил! Уходит в грязной рубахе, а является в чистой! Да что же это такое?! Подумала, к матери, стервец такой, бегает, та втихомолку стирает! Встретилась с ней: нет, та и про размолвку нашу не слыхала! А рубашки, вижу, хорошо простираны, носки аккуратно заштопаны, сам бы так изладить не мог! Значит, под боком у меня зазнобу завел, которая его обихаживала! И что я, терпеть стану?!

— Я стирала, штопала да кормила его, — помолчав, призналась Аграфена Петровна.

— Это как это?! — изумилась Алена.

— А так это! Пришел, пожалился, вот я и приветила. Думала, как поссорились, так и помиритесь, мы с отцом в первый год тоже часто по пустякам лаялись, но потом всегда мирились...

— Надо ж, нашел себе портомою!

— Ты баба и пред мужем не должна саблей размахивать! Наоборот, лаской своей, кротостью да смирением его буйный нрав укрощать и облагораживать. В том и заключается женская мудрость...

— Ой, мам, мне эти твои домостроевские правила еще в детстве надоели! Мужикам от нас только одного и надо, как бы под юбку залезть! Ради этого они тебя на руках готовы носить, но все лишь до того момента, как до себя допустишь! Справят нужду, а все остальное им по хрену! Варка, стирка, дом, ребенок — все!

— Зачем ты. так? Твой отец этот дом возвел, и я никогда не знала, как дрова заготовлять, воду носить, а когда у меня руки заболели, их ломить стало, и я бельё в холодной воде на озере полоскать не могла, так он сам полоскал и с тобой над задачками сидел. Ужель не помнишь?

— Ну и что? — усмехнулась Алена, вспомнив и о Кузовлеве. — Это лишь одно доказывает, что встречаются среди них и нормальные особи! Но я же вижу,, что тебе без отца лучше живется! Сама рассказывала, как пьяный приходил да тебя колотил!

— Бывало, и поколотит, — смутившись, согласилась мать. — Нас если не колотить изредка, то мы в таких стерв превращаемся, упаси господь! Но я никогда от отца скверного слова не слышала; А если и поколотит, то первым всегда прощение просит. Твой отец добрую жизнь прожил, и я от него только доброе видела! И сейчас мне плохо без него! Аграфена Петровна посадила внучку на кровать, отвернулась, чтобы скрыть внезапно нахлынувшие. слезы. Алена нахмурилась, зевнула, ощущая, как сон наваливается на нее..

— Я считаю, тебе надо вернуться домой, людей не смешить и нас не позорить! Раз сошлись, то надо жить! И внучке ни к чему при живом отце безотцовщиной слыть! Вот мое последнее тебе материнское слово!

Мать высказала все столь суровым и непререкаемым тоном, что Алена взвилась и выложила ей все: и какой ультиматум Грабов ей выставил, и как крысу.

Окровавленную на подушку подбросил, а теперь она его и видеть не может, и прощения ему нет.

Аграфена Петровна была так потрясена тем, что услышала, что в первые минуты не могла выговорить ни слова.

— Я ведь за Кузовлева и замуж-то не собиралась, — помедлив, уже более спокойным тоном проговорила Алена. — Больше того, в Грабова даже влюбилась! С того момента, как он Девятого мая на трибуне стоял с ветеранами. И потом, когда в ординаторскую сам явился и при мне свою рану зашивал. Да прояви он уважение ко мне да ласку, я бы сама за него выскочила и прожила бы, как ты с отцом, всю жизнь. Я с виду только колючая, а внутри обыкновенная. Как все мы. А он такое мне выставил! Конечно, дала согласие, куда деваться?!

— А после свадьбы что тебе говорил?

— А что говорил? Смеялся в усы да твердил: мол, шутейно пригрозил, а про крысу знать не знает, ведать не ведает! Пацанва,мол, накуролесила, а он тут ни при чем! И поди докажи! А у меня этот его шантаж занозой в сердце остался. Оттого и видеть его не желаю, а не только что жить с ним! Испохабил он.

Мою жизнь, катком по ней тяжелым проехал, и заново ..её не начать. Вот тебе и весь сказ!

Выговорив эти слова, Алена поднялась из-за стола, прилегла на кровать рядом с дочерью, обняла ее, и они обе тут же заснули.

Аграфена Петровна присела на скамью, позабыв о сырниках. Ее всю колотило от услышанного. И не потому что Грабов хотел столь страшное зло содеять. Груша хорошо знала нрав северных мужиков, ничего никогда не страшившихся, а уж если полюбят кого-то, то эту любовь надо с сердцем вырывать. Она переживала оттого, что жизнь дочери в одночасье разломалась и собрать ее заново уже нельзя. Петр же пойдет на все, чтобы вернуть Алену с дочерью. И те же угрозы она в ответ и получит.

Сердце так колотилось, будто готово было выпрыгнуть из груди. Таблетки лежали в приступке печи, но Аграфена Петровна не могла подняться и взять их.

— Ален, Ален... — тихим голосом позвала она, но дочь даже не шевельнулась, мертвый сон сковал ее, и теперь хоть в пушки пали, не проснется.

Груша чувствовала, что еще немного — и ее хватит удар, в глазах уже роились темные мошки и сознание меркло. Она нашарила кружку с холодным брусничным чаем, который не допила дочь, с трудом поднесла ее ко рту, влила в себя, ощутив на языке острый привкус брусничного листа, и эти несколько кисловато-горьких глотков вдруг придали ей бодрости. Загнанное сердце стало потихоньку затихать, рой серых мошек в глазах сам собой рассеялся, испарина выступила на лбу.

Еще через несколько минут поднялась, дошла до печи, проглотила пару пилюль и снова беспомощно опустилась на лавку.

«Вот так хватит удар, некому будет воды поднести, — усмехнулась она про себя, глядя на спящих дочь с внучкой. — Чего я ввязываюсь? Пусть сама решает, где и с кем ей жить. Слава богу, вырастила, на медсестру выучила, на ноги поставила. Мою семейную жизнь мне никто не подсказывал, пусть и Алена сама себе шишки набивает! Ей сейчас с быком бодаться только в радость. Мне же слезы да попреки сносить. Пусть живет как хочет!

Вечером опять пришел Грабов. Он где-то достал девять алых роз, пришел тихий и торжественный, в светлой рубашке и при галстуке, в свадебном костюме, точно готовый снова идти к венцу. Вручил цветы Аграфене Петровне, присел на лавку у двери и стал терпеливо ожидать, что скажет Алена, которая в этот момент кормила ребенка манной кашей и на приход мужа никак не отреагировала.

Катерина же, увидев отца, мгновенно повеселела, заулыбалась, перестала есть и задрыгала ножками, чем рассердила мать, и та демонстративно отодвинула тарелку.

— Половину только съела, — недовольно проговорила Алена.

Аграфена Петровна сунула цветы в ведро с водой.

— Ты поешь? — спросила она Петра.

— Нет, я перекусил, — пробормотал он.

Алена унесла дочь в небольшую комнатку, где находилась родительская спальня, оставив мать наедине с мужем, словно тот вовсе не к ней пришел.

— Я не настаиваю, Аграфена Петровна, но мне бы с женой наедине поговорить, — вздохнув, произнес Грабов.

— Мам, никуда Не ходи! — тотчас повелительно отозвалась Алена и, выглянув, добавила: — Если ты что-то хочешь сказать, говори при матери, у меня от.

Нее секретов нет! Я тут, мне надо ребенка переодеть, и все слышу!

Он нахмурился, никак не предполагая такого поворота событий и приготовив страстную речь, а в конце надумал даже пасть на колени для пущей убедительности. Да и Аграфена Петровна, жаждавшая уйти, лишь бы не присутствовать при столь тягостном разговоре, в замешательстве замерла, и на ее лице появилась горькая гримаса. Грабов помолчал и, понимая, что другой возможности объясниться с женой не представится, поднялся и подошел к столу.

— Надо как-то заканчивать нам этот балаган, — отбросив всякие заготовки, грубовато заговорил он. — Чего людей смешить? Поженились, так надо жить, дочь поднимать, находить общий язык. Я уж и с Конюховым договорился. В одном из новых домов двухкомнатная квартира освобождается, инженер уезжает, он готов нам ее отдать взамен бабушкиной развалюхи. Там вода, газ, все удобства, да и до больницы недалеко. Заживем нормально, летом на море втроем съездим, отдохнем...

Грабов запнулся, вытер пот со лба. Эта короткая речь далась ему нелегко. Он чувствовал, что надо бы сказать совсем другие слова, более значимые, но они словно испарились. Во внутреннем кармане куртки лежала бутылка дорогого французского коньяка и шоколадка. Он намеревался предложить жене выпить по рюмочке, потому что слышал, как они пили его у хирурга, а сто граммов крепкого напитка развязали бы язык. Но при теще предлагать спиртное он не решился.

— Что было, то было, назад ничего не вернешь, — снова заговорил он. — Самое худое в жизни обиды считать, сколько у кого. Отбросить их в сторону, зачеркнуть да начать жить дальше, как бы с первого.

Дня, это самое лучшее. Так мне кажется. Как думаете, Аграфена Петровна?

Мать стояла у печи, скрестив руки на груди. Ей правилось все, что говорил зять, она видела его неподдельное волнение, его желание помириться, и будь она на месте дочери, то, не раздумывая, бросилась бы ему на шею. Василий Терентьевич ей таких слов не отпускал. Он лишь сердито подмечал: «Ну чего губы надула? Щас как щелкну по ним, вся охота надувать пройдет!» И она тут же укрощала обиду. А у Петра добрые интонации, и правым он себя не выставляет, как бы говоря, что готов и прощение попросить. Но мать чувствовала, что дочь уже не вразумить.

— Обиды забывать надо, — согласилась Аграфена Петровна, поддерживая зятя.

— Забыть крысу со вспоротым животом? Да меня никто так еще не унижал! — выскочив из спальни, с пол-оборота завелась Алена. — Без памяти, может быть, и лучше жить, только я так не умею! Ну чего ты ходишь? Что, девок мало? Да свистни, с тобой любая в новую квартиру поедет! Не рви ты нам душу, не мучай нас, пойми, разбитую чашку не склеишь, с первого дня уже не начнешь! Было бы все так легко, семьи бы не распадались! Чуть что, трах-бах, и снова с первой страницы, будто и знакомы до этого не были! И вовсе не обида это, товарищ Грабов, а тобой совершенное преступление, которое карается законом. Радуйся, что я в милицию не заявила и тебя не посадили. Забудь меня, не дергай нас с матерью! Мы ничего у тебя не просим и ничего не хотим! Чего тебе еще? Здоров, цел, крыша над головой, ордена на месте! Прощайте, товарищ Грабов, спасибо за науку, век не забуду, такой у меня характер!

И она снова упорхнула в спальню, ласково заговорила с дочерью, развеселила ее крякающей резиновой уточкой.

Петр с потемневшим лицом несколько секунд стоял у стола, с трудом переваривая гневную отповедь. Конечно, он мог и возразить в ответ, но Алена обрезала все концы, и связать их было уже невозможно.

— Ну вот!.. — в сердцах бросил он Аграфене Петровне, как бы говоря, разве можно ее хоть в чем-то убедить?

Грабов шумно вздохнул, развернулся и вышел из избы. На крыльце он достал из кармана коньяк, вырвал пробку и одним махом заглотил содержимое. Потом сунул пустую бутылку обратно в куртку, постоял на остром ветерке, закурил и двинулся прочь от дома жены.

Через час прибежала свекровь Катерина, снова начались уговоры. Та сразу же ударилась в слезы и просила не губить сына, уверяя, что он у нее такой: кого полюбил, на другую не сменяет, и нужно смириться. Она твердила только об одном, вернуться в их семейный дом.

— Можешь с ним не разговаривать, хоть месяц еще держать обиду, только вернись! — не выдержав и бухнувшись ей в ноги, завопила свекровь. — Не губи сына, он единственный у нас, в нем наша жизнь!

Не удержавшись, Алена и ей рассказала, как их сын принудил ее выйти за него замуж, но Катерина и тут нашла сыну оправдание.

— Все от любви у него, все от любви, касатка моя! Он и убить может, и сам себя задушить, каждый по-своему чувства выражает, а он вот так, по-дурному, ну что сделаешь! — с пеной у рта защищала его свекровь. — Ты только сама-то не заносись, тоже не сахар! Весь поселок судачил о том, как вы с хирургом через ночь дежурите, запираетесь ото всех в ординаторской.

Да свет выключаете! С такой-то молвой как было тебя замуж брать? У Петра ведь и собственная гордость есть, он орденоносцем с войны пришел да при деньгах, и парень из себя крепкий да ладный, и родители не последние люди, вот и пригрозил твоему хирургу, что ж тут такого, можно и по-человечески эту угрозу понять!

Она говорила почти без пауз, и трудно было вставить даже словцо в напористую речь свекрови, но зря она о слухах поселковых упомянула. Аграфена Петровна сразу заметила, как занялась огнем дочь, и, едва свекровь стала скисать, Алена выложила и ей свои козыри:она в невестки ни к кому не напрашивалась и Петру отказала сразу же. Если б не его угрозы уничтожить хирурга, она бы и близко к нему больше не подошла, а коли у их сына страсть к убийствам, так война в Чечне еще продолжается, можно снова записаться контрактником. Только ей такого мужа не надо, и она просит лишь об одном — чтоб ее оставили в покое. Девок в Заонежье пруд пруди, пусть любую берет, а ее забудет.

Свекровь застонала, схватилась за голову.

— Ой, что будет, что будет?! — утирая слезы, заголосила Катерина. — Он что решил, то топором не вырубить. И все мои слова ему как мертвому припарка! Разве бы я стала слезы лить да на коленях ползать, если б мы с отцом переубедить его могли. А у него как заклинило. Увидел твою Алену — и весь мир померк! Ой, что будет, что будет!

Она еще долго говорила без умолку, вздыхая и постанывая, говорила не столько для старой подруги, сколько для Алены, сидевшей в спальне и вынужденной выслушивать эти ненавистные мольбы, но чем больше свекровь причитала, тем сильнее росло сопротивление Алены.

Едва она ушла, как Нежнова схватила чемодан и стала собирать вещи.

— Ты куда собираешься? — прошептала Аграфена Петровна.

— Рвать так рвать до конца, Станислав Сергеевич был прав! Они меня тут в покое не оставят! Будут всем семейством теперь захаживать, мотать тебе и мне нервы, а нам это надо?! — гневно выкрикнула Алена. — Нет, ты скажи: нам это надо?! А так одним разом все и отрубим!

— Подумай, дочка, охолонись! Кабы хуже не было!

— А куда хуже-то?!

Она защелкнула замки на чемодане, присела к столу, схватила последний сырник с тарелки, стала нервно жевать, напряженно думая о своем. Мать не знала, как к ней подступиться.

— Ох, подумай, доченька, — застонала она. — Разбередишь ты Петра, растравишь, а он возьми да в зверя оборотись, что тогда станешь делать?

— Так ведь если не уйду, он станет думать, что я только дразню его, и каждый день начнет ходить,а за ним свекровь бегать, а там и свекра жди, и Конюхова, а потом я в нашей сарайке повешусь! Ты этого хочешь?

Аграфена Петровна ничего не ответила, поджав губы. Алена подошла к ней, обняла, прижалась.

— Я буду тебя навещать, Катюньку подбрасывать! — прошептала она. — А хочешь, вместе переедем? У Кузовлева двухкомнатная квартира, мы тебе одну комнату выделим. Чего здесь одной торчать?

— Еще чего?! — возмутилась мать. — У меня свой дом есть! В нем жила, в нем и умру!

— Ну как знаешь!

Алена схватила чемодан, дочь и пошла к Кузовлеву. На полпути остановилась. Одна дорога поворачивала к больнице, другая к новым домам. Хирурга, несмотря на вчерашнее ночное дежурство могли вызвать и на операцию. Постояв немного на холодном ветру, она все же направилась к дому. Не хотелось будоражить больничных. Завтра о ней заонежцы и без них узнают, но хоть этот вечер ее.

Она с трудом втащила тяжеленный чемодан на второй этаж, присела на него, чтобы отдышаться, приоткрыла Катюшкино лицо. Та смотрела на мать удивленно, радуясь прогулке на свежем воздухе.

— Ну вот мы и начинаем с тобой новую жизнь! — сказала ей Алена.

Она поднялась, вдавила кнопку звонка. За дверью никто не отозвался. Алена нажала еще несколько раз. Продолжительные трели звучали в пустой тишине.

«Значит, все-таки вызвали!» — с досадой чертыхнулась Нежнова. Ей и в голову не приходило, что хирург мог привести к себе ту же Римму или кого из заонежских «бабочек».

— Придется нам с тобой в больницу ползти, — вздохнув, бросила медсестра дочери.

Она уже взялась за свой чемодан, как вдруг послышались шлепающие шаги, а еще через секунду дверь открылась и в щель просунулась сонная голова Кузовлева. Он с хмурым видом оглядел Алену, дочь, которую она держала на руках, большой дорожный чемодан и не сразу связал все в одну логическую нить. Но когда в его голове все связалось, он неожиданно просиял, распахнул дверь и заключил Нежнову в объятия.

— Навсегда? — шепотом спросил он, затаив дыхание.

— Нет, зашла чаю попить, — язвительно ответила она, и хирург радостно рассмеялся в ответ на ее шутку.

Утром, как и прежде,ее разбудил заливистый смех Стефана-молочника, и несколько секунд она вслушивалась в его наполовину заглушаемые смехом, отрывистые реплики. Речь шла о его корове, с которой он повздорил, и она стала вдвое меньше приносить молока. Анри не верил этим россказням, но Стефан уверял , что все так и есть. Коровы как женщины, если их любишь, то они дают молоко, а стоит поссориться, все наоборот. Алена отметила и другое: она не стала вскакивать как сумасшедшая, не помчалась стремглав на крыльцо за молоком и сливками. Даже прежнего испуга, что она проспала, уже не было. Нет, Алена понимала, что пора вставать, готовить завтрак, его никто не отменял, но вот торопиться незачем. Можно еще несколько минут понежиться, и никто ее ругать за это не будет. Она невеста, будущая жена, хозяйка этого дома. К этой мысли надо постепенно привыкать. Поначалу будет трудно. Но Алена справится, она сильная. Не каждый час, не каждый день, но сильная.

Сбежала вниз, выскочила на крыльцо, чтобы забрать две бутылки — одну с молоком, другую со сливками. Сразу же ощутила кусачий морозец, хватанувший ее за икры, поежилась, увидев мсье Виктора у ворот, который с трудом придерживал рвущихся биглей, Помахала ему рукой. Сколько он так простоял, поджидая ее, сказать было трудно, но минут десять — пятнадцать сосед морозил уши и нос на утреннем холодке, поскольку именно на это время она сегодня запоздала.

— Поздравляю! — выкрикнул он.

— Спасибо!

— Завтра Новый год, празднуем у меня, я сегодня отправляюсь в Лион, набираю всяких сладостей и.

Деликатесов и сам все приготовлю! А Колетт пусть испечет гуся с яблоками, у меня он так не получится! Как моя идея? — снова выкрикнул он.

— Очень хорошо!

Он снова помахал рукой и, будучи не в силах больше сдерживать своих охотничьих любимцев, резво побежал за ними.

Алена приняла горячий душ, радостная, заскочила на кухню, желая объявить поварихе о великом чуде, которое с ней приключилось, и установить крепкий мир. Но Колетт встретила ее с мрачной миной и даже никак не поприветствовала, видимо всерьез обидевшись на вчерашнюю не очень лестную оценку фаршированной щуки.

Алена не стала заискивать и унижаться, приготовила завтрак и, даже не потеряв хорошего настроения, поднялась к Мишелю. Но в кабинете, где они обычно завтракали, ее суженого не оказалось, пришлось заглянуть в спальню, и там-то нашелся ее страдающий жених, который с измученной улыбкой все еще лежал в постели. В спальне было прохладно, обе литровые бутылки из-под минеральной воды опустели.

— Голова!.. — увидев Алену, жалобно простонал он.

Мишель показал ей, как пробовал подняться, но возникающее головокружение не давало ему встать с постели.

— Будто по мне пронеслось большое стадо слонов, — простонав, сообщил ее жених. — Вчера было так хорошо, а сегодня так ужасно!

— Вы раньше когда-нибудь напивались, сударь? — улыбнувшись, спросила Алена.

— В юности я как-то выпил много вина, и меня тошнило, — вздохнув, признался он. — И еще один.

Раз, когда я... — Он недоговорил. — Был один важный повод!

— Опыт небольшой, — заметила сиделка.

— А нужен большой опыт? — всерьез заинтересовался мсье Лакомб.

— Лучше его не приобретать. — Она оглянулась на поднос, где все было готово для того, чтобы позавтракать кукурузными хлопьями с горячим молоком и поджаристыми круассанами. — Тогда прежний завтрак отменяется, сейчас Я приготовлю другой! Минут пятнадцать продержитесь, радость моя!

— Попробую... — жалобно отозвался Мишель.

Алена спустилась на кухню. Не спросив разрешения у Колетт, она поставила кастрюлю с будущим холодцом на плиту, чтобы разогреть густой наваристый бульон.

— Ты что делаешь?! — накинулась на нее Колетт.

— С сегодняшнего дня я хозяйка в этом доме! — с бесстрастным лицом объявила ей сиделка. — Мсье Лакомб вчера предложил мне стать мадам Лакомб, и я согласилась. Все понятно?!

У Колетт отвалилась челюсть, а изо рта чуть не выпали все желтые зубы. Несколько секунд стряпуха молчала.

— Он вчера, бедняга, выпил больше обычного, и у него кружится голова. Вот я и хочу дать ему немного бульона. У нас есть лимоны?

Повариха показала на большой холодильник, где хранились фрукты. Алена достала лед, ананасный сок, два лимона, выжала их в упаковку сока, добавив лед. Потом налила плошку жирного бульона.

— Что у нас на обед?

— Я сегодня хотела сделать жаркое из мяса, вареных овощей и картофеля. Мсье Лакомб любит это марокканское блюдо... — не без робости доложила стряпуха.

Алена кивнула.

— Я надеюсь, мы с тобой поладим, Колетт, — улыбнулась Алена. — Делить нам нечего, верно?

— А что нам делить? — не поняла повариха и опасливо посмотрела на бывшую сиделку.

— Это так у нас говорят, такое выражение. Ты ведь рада за меня?

Вопрос был задан, что называется, в лоб, и Колетт потребовалось огромное усилие, чтобы изобразить на лице приветливую улыбку и кивнуть головой.

— Я рада за тебя, — помедлив и понимая, сколь неубедительна ее приветливая гримаса, добавила повариха.

— Вот и хорошо! Кстати, тебе придется выучить русский язык, поскольку в доме все будут говорить только по-русски! — объявила Алена, и у поварихи опять отвисла челюсть.

Алена забрала поднос с горячим бульоном и кислым питьем для Мишеля, двинулась к выходу. Стряпуха все еще находилась в столбняке. Остановившись на пороге, новая хозяйка обернулась и, улыбнувшись, проворковала:

— Ты ведь дорожишь своим местом, Колетт?

Стряпуха, выпучив глаза, утвердительно тряхнула головой.

— Впредь все обеды и ужины будешь согласовывать со мной. А также отчитываться по расходу продуктов.

Повариха тупо кивнула.

— На Новый год приготовишь нам гуся с яблоками. Говорят, он у тебя всегда получается! Никаких закусок, сладких пирогов — ничего! Одного гуся!

Алена озорно подмигнула стряпухе и вернулась в спальню Мишеля. Дав ему вволю выпить кисленького, Алена властными действиями заставила будущего супруга съесть весь бульон, поцеловала его, укрыла.

Одеялом и, открыв пошире форточку, посоветовала поспать еще два часа. Мишель с радостью заснул, проснувшись на удивление бодрым и без всякой головной боли.

— Какое замечательное лекарство: сок и бульон! Впервые его пробую! — воскликнул он.

— Поживешь со мной, еще не то узнаешь.

—Я даже очень хочу пожить с тобой! — сияя, промурлыкал Мишель, дотрагиваясь до ее обнаженной коленки.

— До свадьбы никаких вольностей! — отрезала Алена.

Мишель погрустнел, обидчиво поджав губы, как ребенок, у которого отняли конфету.

— Мы что, куда-то торопимся?! — тотчас рассердилась Нежнова. — Я собираюсь прожить с тобой всю жизнь. Всю жизнь, и ни днем меньше!

Венчание назначили на десятое января. Заминка вышла из-за нежелания священника соединять священными узами брака католика и православную. Поначалу кюре потребовал, чтобы Алена приняла католичество, но та не захотела менять веру предков. И не потому, что считала себя истово верующей, — ей не понравилась та спешка, с которой она должна была поменять одну религию на другую.

— Чуть позже я сама, возможно,перейду в католичество, — заявила она, — но почему это надо делать под таким давлением?

Вмешался Виктор, позвонил епископу Лионскому, и тот разрешил венчать молодых по католическому обряду, если к тому нет противодействия со стороны невесты. Алена «противодействия» не выказала. В связи с этими спорами венчание и было отодвинуто на десятое января.

Решилось все это уже после Нового года, который встречали у Рене в его большой гостиной при свечах, жарком, пылающем камине и шумных, резвящихся биглях. Все было чудесно: и стол, и подарки, и розыгрыши. Мишель хоть и веселился, но к виски не притрагивался, пил только шампанское и сухое вино, шутил и веселился как ребенок, не сводя влюбленных глаз со своей невесты.

И Алена не скучала, не испытывая недостатка в комплиментах. Лишь один раз она почувствовала неловкость, когда, чтобы помочь Виктору, спустилась с ним в подвал за сладким вином. Хозяин расхрабрился, обнял невесту друга, прижал к себе, потянувшись к губам, но, столкнувшись с ее испуганным взглядом, отпрянул назад, отпустил девушку, пробормотал извинения, и она его простила.

— А можно вам, Виктор, задать один деликатный вопрос? — уже сидя за столом и пробуя сочного гуся, спросила его Алена. — Почему вы разошлись с женой?

Старые друзья молча переглянулись, но Алена после четырех бокалов старого, выдержанного вина почувствовала себя очень раскованно.

— Если это бестактный вопрос, то прошу прощения! — улыбнулась она.

— Совсем нет.

— Тогда почему? — не унималась Алена, несмотря на напряженные взгляды Мишеля, всегда боявшегося столь бесцеремонного вторжения в чужую жизнь. — Мне просто интересно! Я ведь живая женщина, милые мои!

— Я был влюблен и бегал за женой по всем глупым вечеринкам, выставлял себя в качестве шута. Она любила шумные компании, она актриса, и вообще ночная жизнь ей больше нравилась, чем дневная. А я такой правильный, прихожу и спрашиваю, не хочет.

Ли она пойти домой. Вот почему на меня как на дауна и смотрели. В конце концов и она это заметила и, как я понимаю, устыдилась своего выбора. После этого достаточно было подвернуться первому попавшемуся мерзкому хлыщу с наглым взглядом и развратными манерами, чтобы она, не раздумывая, упала в его объятия. Нет, конечно, ей хотелось все это скрыть, но старого разведчика провести трудно. Я без труда их выследил, увидел все своими глазами и... — Виктор вывел свое «и» на высоту крещендо и замер, шумно вздохнул, давая понять, что дальше можно и не продолжать, вывод напрашивался сам собой, но Алена, заглотив крючок, потребовала продолжения:

— И что, что дальше?!

— А что может быть дальше? — не понял Виктор.

— Ну как же?! Вы же ее любили! Вы должны были сражаться за нее, отвоевать у этого хлыща!

— Сражаться?! — недовольно фыркнув, удивился он. — После всего, что я увидел?

— А что вы увидели?

— Ну знаете, Алин! — Рене недоуменно взглянул на Мишеля, словно призывая его на помощь.

— Ты понимаешь, дорогая, — вступился за друга Лакомб, — Виктор увидел нечто ужасное!

— А что ужасное?

Мужчины снова переглянулись, словно пересказать, что увидел Рене, было просто невозможно.

— Я увидел мою жену в постели с этим мерзким подонком, — тяжело вздохнув, обнародовал свой «ужас» несчастный супруг. — Сам увидел, своими глазами!

— И что? — пожала плечами Алена.

— Как — что?! — возмутившись, не понял Виктор. — Как — что?! Я выследил их квартирку, которую к тому же снимала моя жена на те деньги, что брала у меня, и увидел ее, извивающуюся, в постели с этим подонком! Свою жену! Ту, которую я боготворил и без которой не мыслил своей жизни! У меня все потемнело в глазах! Я чуть не сошел с ума! А вы говорите: «и что?» Мир перевернулся в моих глазах! Я чуть не умер! У меня едва сердце не разорвалось от боли, чуть не лопнуло! Я был потрясен! Как — что?

— Не надо кричать, я все поняла.

— Простите, Алин, но доя меня и сейчас это все непросто... — Он нервно поднялся, взял трубку, набил ее табаком, прикурил длинной лучиной, которую зажег от гаснущего камина.

— Я понимаю.

— Что вы понимаете? Объясните?!

Русская гостья выдержала паузу, взглянула на притихшего Мишеля, который чувствовал себя неловко из-за всего происшедшего, считая, что Алене не следовало развивать эту тему.

— Простите, Алин, но мне бы хотелось знать вашу точку зрения о том, что я рассказал,— не мог успокоиться Рене.

— Виктор, стоит ли нам дальше развивать эту тему? — деликатно намекнул Лакомб.

— Мне бы хотелось знать мнение Алин! — настойчиво потребовал хозяин.

— Я скажу. — Алена улыбнулась, дотронулась до руки Мишеля, пытаясь его успокоить. — Тут ничего запретного, мы же друзья, правда?

— Да-да, конечно! — поддержал ее Виктор.

Она на мгновение задумалась, глядя то на него, то на своего жениха. Мужчины замерли, ожидая ее слов.

— Я хочу сказать, что вы не любили свою жену, — неожиданно проговорила Алена.

У ее спутников вытянулись лица. Даже бигли, спавшие у камина, почуяв эту напряженную тишину за столом, вытянули морды, не понимая, что случилось.

— Да, это так, — повторила она. — Вы всегда любили только себя и до сих пор продолжаете любить только себя, не в силах простить вашей бывшей жене своего уязвленного самолюбия и унижения. Да, вас унизили, оскорбили, обидели и вам больно за себя, но вы так и не захотели, не смогли понять, чем жила ваша жена, к чему она стремилась, вы всегда жаждали, чтобы понимали только вас, обожали, носили на руках, и тогда вы бы смогли отвечать взаимностью, но, как только ситуация изменилась, как только ваша жена оказалась в постели другого, вы возненавидели ее, но кто в этом виноват, как не вы?! Разве настоящий мужчина, любящий женщину, смог бы допустить, чтобы она полезла в кровать к мерзкому подонку?! Да вы просто пренебрегали ею, а она хотела страсти и живых чувств, она искала поддержки не только вашего ума и благородства, но еще и вашей страсти, ваших чувств, потому что женщина довольно тонкое существо, которое не терпит ни фальши, ни лицемерия. А если и терпит, то совсем недолго!

Она умолкла, и несколько секунд мужчины сидели, глядя только на нее. Алена взяла сигарету со стола, прикурила от свечи, откинувшись на спинку стула.

— Я немножко в конце не понял, — растерянно промямлил Мишель, — ты так быстро говорила.

Он взглянул на мрачного Виктора, который, поднявшись молча достал из бара бутылку «Белой лошади», налил себе виски и залпом выпил.

— Я вас обидела, Виктор? — не выдержав, спросила Алена.

— Нет-нет, что вы! Это была сильная речь! Как это по-русски?.. Подобно холодному ушату воды!.. Так, кажется, у вас говорят?.. Нет, вы очень умная, Алин!

По-женски умная, ни один мужчина так не увидит! И вы, наверное, правы.

Мишель просиял, услышав эти слова друга. Проникновенная речь невесты, хоть жених не все в ней понял, тронула его до глубины души.

— Она права, Виктор!

— Странно, что я до этого не додумался, — вздохнул Рене. — А ведь это так просто!

— Со всеми такое случается, — улыбнулась Алена. — Бывает, и черт нами играет, туманит ум, а мы не понимаем, в чем дело. И еще могут быть тысячи причин.

— Не сотвори из себя идола, — скромно добавил Лакомб, украдкой взглянув на часы.

Уже шел второй час Нового года, Мишель с трудом сдерживал зевоту, но Виктор, изрядно выпив, ни за что не хотел отпускать гостей, принес сладкого вина, вытащил из холодильника торт, сладости, заварил крепкого кофе, включил музыку, пригласил Алену танцевать, на зависть Мишелю, они танцевали, он смотрел на нее безумными глазами и шептал на ухо только одну, фразу: «Не уходите! Не уходите так быстро! Я знаю, что вы не моя, потому и прошу лишь одного: не уходите!» И Лакомб с Аленой пробыли в гостях до трех утра.

Дома они разделись, упали в одну постель, обнявшись и прижавшись друг к другу, на большее были не способны.

— У меня до сих пор в ум не выходит, что ты меня любишь, — помолчав, прошептал Мишель.

— Не входит, — засыпая, поправила она его.

— Пусть не входит, — не унимался жених, — пусть не входит! Но почему ты меня полюбила? Почему?!

Алена открыла глаза, ласково взглянула на него.

— Если я скажу, что совсем тебя не люблю, ты ведь мне все равно не поверишь, — зевая, простонала Алена.

— Нет! Никогда! — с жаром выпалил он.

3.

Венчание должно было проходить в местной церкви, ведущей свою историю с 1341 года. Здесь когда-то венчался дед Мишеля, а потом его отец, мечтавший, чтобы и сын его со своей невестой рука об руку вошли под старинные своды. Но Фанни наотрез отказалась от религиозного опиума, точно предчувствуя будущий развод. Они расписались в парижском муниципалитете, свадьбы никакой не справляли,, отпраздновав это событие в первом же шумном и грязном бистро. Заказали по порции сосисок с горчицей и выпили по бокалу мутного пива, стоя рядом с какими-то бродягами. Это было начало семидесятых, все помнили революцию 1968-го, и максималистские идеалы еще не выветрились из молодых умов. Даже родители Мишеля, люди консервативные, поборники старых традиций, узнав о таком поступке сына, возражать не стали. Еще жив был философ и писатель Жан-Поль Сартр, призывавший в 68-м вешать старых профессоров и почтенных буржуа на фонарных столбах, а отец Мишеля и являлся профессором права в Сорбонне.

— А я и не знала про эту вашу революцию! — удивилась Алена.

— Она была не очень громкой, хотя были и баррикады, и горевшие автомобили, а мои родители были жутко напуганы и хотели бежать из Парижа. Фанни же всегда считалась атеисткой или, как у вас, безбожница, так? Она с юных лет читала вашего Карла Маркса и вслед за ним громко декларе... декларировала о дурмане религии!

Алена накануне свадьбы потребовала от жениха рассказать ей о предыдущей жене. Ей это знать теперь полагалось, да и просто было интересно, в кого же влюблялся будущий супруг, не говоря уже о том, что.

Фанни может запросто заявиться в «Гранд этуаль», судя по ее несколько эксцентричному характеру.

— Нет, она дважды не вступать в одну реку, — вздохнул Лакомб.

— Не зарекайся, в жизни все возможно!

— Да, конечно, но Фанни была всегда предсказуема, — помолчав, заметил Мишель. — В том смысле, что легко принимала форму тех обстоятельств, в которые попадала. Когда мы с ней решили сделать марьяж, то тогда было хорошим тоном справлять свадьбу в бистро или посадить за богатый стол парочку вонючих бродяг. Это считалось шиком, но, когда пет через десять в моду снова стал входить аристократизм, Фанни первая начала хвастаться именами моего отца и деда, потому что в ней никакой эксцентрики не было, типичный конформизм, я уж не говорю о том, как она поступила со мной. — Голос Мишеля дрогнул, и он умолк.

— Ладно, не будем о ней! Извини, что вообще заговорила на эту тему!

— Да нет, я давно уже, как это сказать... отгорел, да, и никакой боли не чувствую. — Он усмехнулся, взял стакан с апельсиновым соком, сделал глоток. — Кстати о ее эксцентричности. Моя супруга, уезжая из «Гранд этуаль», в качестве сувенира прихватила фамильные драгоценности моей маман. Та ее... — Мишель скорчил презрительную гримасу.

— Недолюбливала.

— Да, получался весьма большой недолюб! Потому что перед смертью моя маман объявила, что завещает свои драгоценности не ей, а будущей жене Филиппа. Назло Фанни. Мадам пришла в отчаяние. Да-да, плакала, потому что маменькины рубины и сапфиры парижские ювелиры оценивали в полтора миллиона долларов. — И ты не потребовал их назад?

— Какое-то время я надеялся, что Фанни съездит, отдохнет и вернется. Первые месяцы мы писали письма друг другу, а когда я понял, что все кончено, у меня словно все онемело, атрофия такая, и я никого не хотел видеть... Мне даже Колетт потом призналась: «А я ведь всерьез подумала, что вас больше не увижу, уж слишком вы...» Ну как это? Плохо выглядел. Загибался, так, кажется?

Алена кивнула.

— Мне было больно. Раньше я видел, как она меня любит, и мне казалось, что все это по-настоящему, искренне. Я не понимал, как можно так быстро разлюбить. И потом, наш сын — он был уже взрослый мальчик, ведь она бросила и его... — Мишель на мгновение задумался. — Потом уже я узнал, что они встречаются, он ездит к ней в Рим, но мне об этом не говорит, словно меня уже нет... Они оба выбросили меня из своего сердца...

В его глазах блеснули слезы. Мишель отвернулся, вытащил платок, захлюпал носом.

— Отец меня постоянно ругал: «Что за плакса растет?!» А я иногда не могу сдержать слез. Это, наверное, плохо?

— Почему?

— Мужчина не должен плакать.

— Моя мать говорила: «Неча попусту слезы лить!» А если нельзя сдержаться, значит, душа облегчается.

. — Как? — не понял он.

— Поплачешь — и легче на душе, так у нас говорят.

— Да-да, и у нас тоже! И теперь за все мои страдания Господь моя наградил тобой.

— Но ведь я могла и не приехать.

— Нет, этого быть не могло.

— Почему?

— Потому что я выбрал тебя и не захотел никого другого!

— По фотографии?

— Да, по фотографии. Я увидел твое лицо и сразу же понял, что это ты. Это как искра. Искра или головешка?

— Искра, а лучше сказать, озарение.

— Да, озарение! — воскликнул Мишель. — Я озарился твоим светом, Росо-маха!

— Но можно было и ошибиться.

— Нет! — воскликнул он. — Мне и подумать об этом страшно! Ты красивая,' искриться...

— Искришься.,.

— Да, искришься, светлая, и я так счастлив! А ты была там счастлива? С тем мужем?

— С тем?

Алена задумалась.

Кузовлев прямо на пороге отобрал у Алены Катюшку, потащил ее в ванную — купаться, сразу же нашел у дочери запотелости, запарил чистотела, сам искупал малютку, да с такой ловкостью, словно только тем и зарабатывал на жизнь, что лечил и купал малолетних детей. После ванны вытер малышку насухо, смазал детским кремом, погугукал с малышкой, покормил ее творожком и уложил спать, спев напоследок короткую песенку.

Катюшка, разомлевшая под его неожиданным напором, ни разу не пискнула, покорно заснув, едва он ей сказал:

— Хорошего понемножку! Глазки закрыли — спать!

Алена тем временем распаковала чемодан и готовила ужин из отбивных и размороженного картофеля. Станислав Сергеевич вытащил бутылку пятизвездочного «Арарата».

— Если честно, то я и сейчас этому не верю, —

Неожиданно посерьезнев и хлопая белесыми ресницами, заговорил он. — Мне кажется, что ты сейчас поужинаешь и уйдешь обратно. И твой приход для меня маленькое потрясение! За тебя! За нас!

Они чокнулись, выпили, начали есть. Кузовлев растерянно и пугливо посматривал на нее.

— Что с тобой? — не выдержав, спросила она.

— Просто я все ещё не верю.

— Треснуть тебя чем-нибудь, чтобы ты поверил?

— Тресни.

Она замахнулась вилкой, но передумала.

— Я сама приняла это решение около часа назад, — вдруг призналась Алена.

— Почему?

— Потому что ты был прав. Если рубить, то сразу и бесповоротно. Вот я это и сделала.

Хирург перестал жевать и пристально взглянул на нее. Та удивленно выгнула брови, не понимая его молчаливого вопроса.

— Когда он тебя оставит в покое, ты меня бросишь?

— Я что, похожа на идиотку? — тотчас возмутилась Нежнова. — Или на шлюху, которая привыкла менять мужиков каждую ночь? Я просто устала, Стасик, и рядом мне нужен верный друг и муж. Конечно, во мне много дерьма, много энергии, я успела наделать массу ошибок, но все же я хороший человек. И вышла тогда за Грабова, чтобы только спасти тебя. Честное слово. Я не скажу, что безумно любила тебя, нет. Я просто не хотела брать на себя твою жизнь. Знать и не спасти — это чудовищно! И сейчас не скажу, что люблю тебя. Но уважаю. Ты мне нравишься, и на этой основе у нас может получиться очень хорошая семья. Так она и должна строиться. Плохо, когда супруги безумно влюблены, плохо, когда вообще не испытывают никаких чувств. Кстати, моя мать с отцом.

Впервые познакомились на свадьбе. И прожили без ссор, и скандалов всю жизнь, впоследствии полюбив друг друга. Так что у нас все впереди. И жизнь, и любовь, и дети!

Он шумно вздохнул, обрадовавшись ее проникновенным словам, приподнялся и поцеловал в нос.

— Завтра же пойдем в ЗАГС! — решительно произнес Кузовлев.

— Для начала надо бы развестись, — усмехнувшись, напомнила она.

— Вот черт, совсем забыл! Ничего, попрошу Конюхова, он поможет!

— Вряд ли.

— Ах да, он же...

Они помолчали.

— Слушай, а во время дежурств мы можем Катьку брать с собой! — вдруг оживился он.

— Я буду ее оставлять у матери. Ей тоже надо общаться с внучкой.

— А Грабов знает, что ты ушла ко мне?

— Завтра узнает. — Она перехватила его беспокойный взгляд и проговорила: —Если ты боишься его мести, я уйду. И не стану тебя осуждать.

— С ума сошла?! Да я тебя самому черту не отдам! А уж сержанту теперь придется посторониться!

Он радостно хмыкнул:

— Помнишь, как однажды я тебе сказал, что если ты выйдешь за другого, то я дождусь, когда ты от него уйдешь! Помнишь?

Она кивнула.

— И это сбылось! Здорово!

— Все мужики собственники! — фыркнула Алена.

— Все влюбленные мужики собственники, — поправил ее Станислав Сергеевич.

Он наполнил свою рюмку и разом ее опрокинул.

Кузовлев заметно нервничал, думая лишь об одном,

Вот ужин закончится, надо будет стелить кровать, а она одна. Катюшку они уложили пока на раскладушку, хирург пообещал, что завтра он кроватку достанет — у директора школы стоит без пользы, заваленная вся книгами. Они лягут в одну кровать, и что тогда делать? Ему было стыдно признаться, что он не имел близости с женщинами, и это сегодня откроется. Не поднимет ли Алена его на смех? Или же, пока не поженятся, они не должны вступать в близкие отношения? Но как все выяснить? Не станешь же спрашивать: «Мы сегодня вместе ложимся или я постелю себе на полу?» На глупый вопрос найдется глупый ответ: «Конечно, стели на полу». Нормальные мужики много не болтают. Они хватают женщину и тащат в постель. Но у него так не получится. Он решителен только у операционного стола.

Алена с трудом подавила зевок.

- Ты хоть поспала днем?

— Немного. Часа полтора.

— Тогда будем ложиться?

Она кивнула. Поднялась и стала убирать со стола, а он отправился стелить постель. Постелил, взбив две подушки, но при одной мысли, что через несколько минут они окажутся вдвоем в постели, его охватила предательская дрожь.

— Ты иди первый в ванную, потому что иначе я тебя не дождусь, — сказала она.

Он кивнул и пошел первым. Вымылся, набросил халат на голое тело, вернулся в комнату. Алена сбросила трусики, бюстгальтер и молча отправилась в ванную. Он остолбенел, увидев ее обнаженной, так она была красива. Кузовлев лег в постель, с ужасом предчувствуя, что у него ничего не получится. Его сотрясала предательская дрожь, и он никак не мог возбудиться. Им овладела почти паника, когда услышал, что в ванной смолкли струи душа.

«Лучше застрелиться, чем такой позор! — с отчаянием прошептал он про себя. — Господи, помоги мне, не губи, ведь я ничего плохого в жизни не сделал, почему же ты заставляешь меня страдать? Почему?!».

Она прибежала, легко, по-кошачьи прыгнула в постель, дотронулась до него и вскрикнула. Он вконец перепугался.

— Да ты ледяной!

— У меня не получается...

— Это поправимо, — улыбнулась она.

Алена, выгнув спину, выпрыгнула из постели, погасила свет в комнате и запрыгнула обратно. Прижалась на мгновение к нему и тотчас отстранилась:

— Да что ж ты такой холодный-то?!

Она еще минут пять приноравливалась к его холодному телу, а привыкнув, все сделала сама: уняла дрожь, укрепила плоть, даровав, пусть на краткий миг, ему такое счастье, о котором он и мечтать не мог. Он еще шумно дышал, желая рассказать ей о великом чуде, которое он испытал, желая признаться, что все это с ним произошло впервые, но неожиданно услышал ее глубокое дыхание и сразу же понял, бедняжка уснула, прижавшись к нему.

Кузовлев же не мог заснуть. Почти час ворочался с боку на бок, но возбуждение было столь сильным, что хирург не выдержал, поднялся, прошел на кухню, налил себе сто граммов коньяка и в два глотка выпил. Помедлил, раздумывая, не выпить ли еще, чтобы уж наверняка погасить душевный пожар, и неожиданно ощутил странный приступ голода. Достал из холодильника вареную колбасу, отрезал несколько кружков, положил соленой капусты и жадно стал есть. За этим занятием его и застала Алена.

— Ты почему не спишь? — удивилась она. — Я проснулась, тебя нет — и перепугалась! Ты же съел большую отбивную! Ну и муженек мне достался!

— Привыкай, я теперь мужчина! — небрежно заметил он.

И весь следующий день хирург не ходил, а летал по больничным коридорам, всем улыбался, со всеми мило раскланивался, наконец взорвался, признавшись в своем счастье Семушкину. Дмитрий Дмитриевич порхал, повздыхал и изрек сакраментальную фразу: «Как мало человеку надо». Он даже сам решился вырезать фурункул, чтобы освободить Кузов-лева. Последний помчался к директору школы за детской кроваткой, привез ее домой, застелил, повесил погремушки и, радостный, кинулся обратно в больницу. Кузовлев уже подбегал к воротам, как перед ним, словно привидение, вырос Грабов. Это было так внезапно и неожиданно, что Станислав Сергеевич застыл, как памятник.

— Послушай, эскулап, ты сегодня же отправишь мою жену с дочерью домой, — потемнев, как перед грозой, глухо прорычал он. — Ты меня хорошо понял?

Несколько секунд хирург приходил в себя, потом столь же категорично сказал:

— Алена останется у меня, а Катерину я сразу же после вашего развода удочерю! И не надо мне тыкать, гражданин рыбак!

— Она моя жена, урод, ты хоть это понимаешь?! — взревел, приходя в бешенство, Грабов.

— Уже нет. Вчера ночью мы стали мужем и женой.

Скулы Грабова взбугрились, в черных глазах вспыхнуло дикое пламя, и Кузовлеву показалось, что рыбак сейчас набросится на него, собьет с ног и забьет до смерти.

— Я даю тебе последний шанс сохранить свою жизнь, — выдержав долгую паузу, еле слышно прошептал рыбак. — Если сегодня моя жена не вернется к своей матери, я убью тебя! Поверь, это уже не бол болтовня, парень! Ты уедешь в свою поганую Москву, а нам здесь жить. Зачем она тебе? Там найдешь получше, без довеска, а для меня другой не будет. Она моя, парень! И лучше по-доброму уйди с дороги, не шуткуй со мной!

Он развернулся и пошел прочь.

— Вот дурак! — усмехнулся Кузовлев.

Придя в больницу, он рассказал об этом Семушкину, который обедал у себя в кабинете после удачно проведенной операции.

— Так что скоро, дражайший Дмитрий Дмитриевич, вы лишитесь хирурга! — весело заявил Станислав Сергеевич, выходя из кабинета.

Однако главврача этот рассказ не рассмешил. Дмитрий Дмитриевич спешно набрал телефон Конюхова и поведал ему обо, всем. Но тот лишь грустно вздохнул.

— Но надо что-то делать, нельзя же пускать ситуацию на самотек! — взволновался главврач.

— Ты уговори-ка своего эскулапа на чужих жен не зариться, — посоветовал глава поселковой администрации.

— Но они любят друг друга! Я же тебе об этом говорил!

— Нежнова мне лично давала согласие на брак с Петром! — возразил Конюхов. — Никто ее не принуждал! И губить жизнь своего крестника, а также лучшего бригадира рыбацкой артели я никому не дам! Даже если речь идет о нашем лучшем хирурге!

На другом конце провода бросили трубку.

«Да он с ума сошел! — рассердившись, прошипел в душе Семушкин. — Все в уме повредились! Все! Всеобщий сумасшедший дом!».

Главврач помчался в ординаторскую, чтобы вразумить Станислава Сергеевича, но по дороге его перехватили. Рабочему с пилорамы отполоснуло полруки, и Кузовлев собирался на операцию, срочно затребовав Дмитрия Дмитриевича. Семушкин, забыв о Конюхове, заспешил в операционную.

Руку пришили, да так удачно, что хирург пообещал пилорамщику ее полную дееспособность.

Вы у меня еще на фортепьянах играть будете! — радостно добавил он.

— Это же сенсация! — закончив последний шов, объявил Семушкин. — Я завтра звоню на областное телевидение, в газеты, в Минздрав, это же сенсация! Страна должна знать своих героев!

— Вот этого не надо! — поморщился Станислав Сергеевич. — У нас тут не цирк! Понабегут, все изгадят, наврут, а мне надо, чтоб у парня рука работала. И сделать это будет не так-то просто. Но когда рука пилорамщика заработает в полную силу, зовите хоть чертей с музыкой, а пока никаких заявлений!

— Как прикажете, монсеньор! — вздохнул Дмитрий Дмитриевич, собрался уходить из ординаторской, где они находились вдвоем с хирургом, но неожиданно остановился: — Да, чуть не забыл! Это относительно нашего разговора об Алене Васильевне. Я все же считаю, что она должна вернуться к матери...

— Это мои проблемы, Дмитрий Дмитрич! — посерьезнев, ответил Кузовлев.

— Нет, батенька, это наши проблемы! — резко возразил ему главврач. — Петр Грабов не шутит, понимаете?! У него очень сложно с психикой. Когда он был еще подростком, то утопил своего товарища в проруби. Все это потом представили как несчастный случай. Отец Грабова тогда работал директором консервного завода, являлся одним из сильных мира сего, но я сам осматривал Петю, и тот без всякого стеснения признался мне, что ему доставляло огромное удовольствие наблюдать за предсмертными муками.

Сопливого щенка. Он имел в виду своего товарища...

Семушкин на мгновение запнулся, словно ему было тяжело об этом вспоминать.

— Но ведь это убийство... — прошептал Кузовлев. — Да еще с проявлениями садизма!

Главврач кивнул:

— Я конечно же сообщил об этом следователю! Неужели ты мог подумать, что я утаил этот факт? — возмутился Дмитрий Дмитриевич. — Следователь тут же вызвал Грабова и спросил, так ли все было, но Петр с невинной улыбкой прямо при мне вдруг объяснил, что доктор его-де не так понял и на самом деле он не может забыть гримасу ужаса на лице своего товарища. Мой разговор с Грабовым происходил один на один, и следователь сразу объяснил, что мое сообщение вовсе не улика, мальчик находился в состоянии сильного стресса, а тут у меня накануне произошла еще стычка с Грабовым-старшим, так что... Но ты-то мне веришь?

Станислав Сергеевич утвердительно качнул головой.

— Потом Петр ушел на чеченскую войну и стал героем. Мне военком потом признался, что парень сам попросился туда. Рост подходящий, да и силы не занимать, вот его и отправили. Там этих удовольствий он, судя по всему, вкусил вдоволь и приехал оттуда весь черный. Раньше у него такого лица не было. Он потом объяснил мне, что пролежал летом двое суток в горах на солнцепеке, был ранен, и с кожей что-то случилось. Да что я тебе рассказываю, ты и сам неплохой психолог и все понимаешь. А потому с ним лучше не связываться!

Они помолчали.

— Теперь ты понимаешь, в какую передрягу угодил и насколько все серьезно?!

— Я понимаю, но Алена моя жена! И этому скоту придется меня убить, чтобы разлучить нас!

— Любовь, любовь! — проворчал главврач. — Та же болезнь и, увы, чаще всего проходит. Когда человек излечивается, он с удивлением смотрит на ту, ради которой готов был пожертвовать собой, друзьями, и не понимает, что с ним в тот момент творилось. Так что пора бы эти вещи понимать!

— Увы, пока не созрел.

Прибежала Алена, и этот разговор пришлось прекратить. Семушкин, вернувшись в свой кабинет, позвонил начальнику милиции майору Маркоте, предупредив и его об этих угрозах. Но тот лишь радостно гоготнул в ответ на эти предостережения.

— Могу в целях безопасности твоего хирурга в городскую тюрьму отправить, там-то Грабов его уж точно не достанет! А вот охранников предложить не могу. Я один остался, как перст! Кто уволился, а кто болеет, вот начальство и приказало сидеть у телефона. Стыдить да корить нашего передовика тоже резонов нет, так что остается один выход: пусть твой костоправ вернет ему девчонку и спит спокойно. Чего, других не осталось?

— Для него, видать, не осталось.

«Вот деятели! Человека убить грозятся, а никому до этого и дела нет! — бросив трубку, вздохнул про себя Семушкин. — Верно сказано: «Ужасный век, ужасные сердца!».

Главврач не выдержал и, не дожидаясь окончания рабочего дня, отправился к Грабову. Последнего нашел у себя дома, в нетопленой избе. Бригадир в плотной рыбацкой робе сидел за столом, перед ним стояла пустая бутылка водки, лежала краюха хлеба, охотничий нож с костяной ручкой и половина большой луковицы.

— Доброго здоровья этому дому! — постучав и входя в горницу, громко проговорил гость.

Однако на приветствия главврача хозяин не ответил, словно вообще не заметив его появления. Дмитрий Дмитриевич, неловко потоптавшись у порога, без приглашения прошел в горницу и, сняв шляпу, сел по другую сторону стола напротив Петра. Несколько секунд они молчали. Бригадир рыбаков по-прежнему не проявлял никакого любопытства к пришедшему, погруженный в собственные раздумья.

— Я знаю о твоих угрозах! — набравшись храбрости, одним духом выложил все Семушкин.

Стариковский голос прозвучал неестественно визгливо, главврач этого и сам не ожидал. Грабов с трудом оторвал голову от столешницы и тусклым взором, выражавшим странное и непонятное сожаление, оглядел доктора, от которого за версту несло йодом и другими лекарствами. Рыбак с громким ревом чихнул, и взор его неожиданно прояснился. Он схватился за бутылку, но, обнаружив, что та пуста, сбросил ее под стол, к валявшимся там двум другим, нырнул к печке и вытащил еще одну. Сковырнул зубами завертку из фольги, разлил в два стакана по полному, до краев, как бы обозначив этим и свою позицию: если хочешь о чем-то говорить со мной, сначала выпей, а потом разговор заводи.

— Я не пью, Петя, ты знаешь,— выдавил из себя доктор, с нескрываемым ужасом глядя на водку.

Грабов ничего не сказал. Взял двумя пальцами свой стакан и одним махом влил в себя. Не поморщившись, занюхал ржаной горбушкой, отщипнул крошку, разжевал и, подняв голову, вполне осмысленно взглянул на главврача, удивившись его неожиданному появлению.

— Я знаю о твоих угрозах в отношении нашего молодого хирурга Станислава Сергеевича и пришел.

Заявить по этому поводу свой категорический протест! — повторил гость. — Алена Васильевна сама ушла от тебя и сама, добровольно пришла к Кузовлеву. Ты можешь оспорить свои действия в суде, нанять адвоката, потребовать ее возвращения обратно вместе : с ребенком, добиться, чтобы ребенок остался с тобой, но ты имеешь право оспаривать ее уход только законным путем, и никаким иным!

Дмитрий Дмитриевич в подтверждение своих слов даже громко стукнул ладонью по столу, и могучий Грабов с наивно-детским удивлением взглянул на старика, который неожиданно расшумелся у него в доме.

— Да-да, только законным! — сверкнув гневно глазами, жестким тоном повторил Семушкин. — Здесь тебе не Чикаго и даже не Чечня! Я не позволю угрожать убийством моему лучшему хирургу! Да, случилось, быть может, непоправимое: твоя законная, супруга разлюбила тебя и полюбила другого. В жизни так бывает. Но столь сложные катаклизмы надо решать по-человечески! Ты, Петр, молод, силен, орденоносец, девушек на твой век хватит! Почему сразу убивать?! Что, нельзя понять и посочувствовать другому, пожалеть, помилосердствовать, мы же русские люди, черт возьми!

Лицо Грабова неожиданно потемнело, исказилось злой гримасой, он схватил второй стакан с водкой и также залпом выпил. Занюхал хлебом, отщипнул, разжевал, и на мгновение его взгляд ожил, потеплел.

— Дмитрий Дмитрич? — вглядевшись в пришедшего и вспомнив старика, еле слышно прошептал Петр.

— Да, Дмитрий Дмитрич! — воинственно воскликнул Семушкин. — И я уже сорок пять лет работаю на ниве здравоохранения, сорок пять лет лечу и спасаю людей и хотя бы поэтому не позволю губить другого человека, даже если он с точки зрения образцовой морали поступил не совсем корректно. Не позволю!

Грабов ничего не ответил. Он сидел, опустив голову, казалось, не слушая своего гостя.

— Но, надеюсь, ты вспомнишь, как утопил в проруби своего школьного товарища?! — не зная, как вывести рыбака из состояния жуткого опьянения, снова заговорил доктор. — Я не забыл твои признания о том, что тебе нравится получать удовольствие от предсмертных судорог убиваемой тобой жертвы! Только жертв больше не будет!

Петр схватил нож и метнул его в главврача. Клинок просвистел в сантиметре от уха Семушкина, с глухим стуком войдя в стену. Старый врач опешил. Он оглянулся, увидел, как глубоко вошел нож в стену, и похолодел, представив на мгновение, что хозяин мог и не промахнуться.

— Пошел отсюда!

Дмитрий Дмитриевич столкнулся с тяжелым, давящим взглядом Грабова, и губы его затряслись.

— Что? — не понял главврач.

— Пошел отсюда, если собираешься еще немного пожить! — прохрипел Грабов.

Он нагнулся, достал из-за печи новую бутылку водки. Резким щелчком сбросил крышку, налил стакан и жадно выпил, словно внутри бушевал пожар. Сел на стул, занюхал хлебом, уронил голову на стол.

— Медицина в данной ситуации бессильна, — прошептал охваченный ужасом и морозным ознобом Семушкин и, как шар, выкатился из дома.

На скользком крылечном приступке нога его вдруг подвернулась, и он с воплем полетел в темноту с высоких ступеней.

4.

Старый, похожий на доброго сказочника местный кюре, приветливо улыбаясь, спросил каждого из них, согласны ли они взять друг друга в жены и мужья, и.

Оба смиренно ответили: «да». Алена была в бело-розовом подвенечном платье с длинным шлейфом, с красной розой на груди, красивая, сияющая. Маленькая церковь полнилась народом, всем окрестным жителям хотелось посмотреть на русскую сиделку, которая становится полноправной хозяйкой «Гранд этуаль».

Даже Колетт, оставив на время приготовление свадебного обеда, примчалась в церковь, чтобы украдкой полюбоваться обрядом венчания и рассмотреть наряд невесты. При выходе из церкви новобрачных под радостные возгласы осыпали рисом и лепестками роз, священник проводил их до крыльца и сфотографировался вместе с ними на ступенях. Такова была традиция.

Потом начался свадебный пир. Несколько давних приятелей Мишеля, два издателя и один писатель приехали из Парижа. Алена им всем очень понравилась. Пришел и местный кюре. Всех гостей набралось около двадцати человек. Все пили шампанское, вино, говорили милые, задушевные слова, желая молодоженам любви, счастья, радости и радостного медового месяца.

— Мы весной решили поехать с женой в Италию! Двинемся в Марсель, а там по морю в Неаполь, в Венецию, в Рим, во Флоренцию. Это будет наше свадебное путешествие, —поделился с гостями своими планами Мишель. — В Италии у меня много хороших друзей. Алин никогда там не была, и я очень хочу ей показать Европу. А осенью съездим в Мадрид. Я люблю пахнущие гранатом большие залы Прадо!

Он сначала сообщил об этом, по-французски, для гостей, а потом стал переводить на русский, для Алены, но она сказала, что все понимает.

— Вот уж не знал, что испанский музей пахнет гранатом, — насмешливо прогудел один из парижских.

Гостей, тучный писатель с бальзаковскими усами и карими навыкате глазами, как объяснил потом Мишель, создавший несколько нашумевших романов для детей о средневековых пиратах.

— Чем-то он всегда пахнет, — сострил другой.

— Просто, отправляясь в Прадо, я всегда беру с собой один или два граната, мне почему-то приятно именно их держать там в руках и чувствовать тонкий запах спелости, — ответил Лакомб. — Отсюда для меня и аромат этих залов.

Все восхищенно загудели, отдавая должное изысканному вкусу хозяина.

— Шиллер, кажется, любил запах гниющих яблок, — словно специально для Алены по-русски бросил реплику Виктор.

- Теперь вам придется держать в руках два граната и нежную ветку персика, — скаламбурил детский писатель, сорвав даже аплодисменты кое-кого из сидящих, словно шел концерт по заявкам.

— Но почему Прадо?! — состроив недовольную гримасу, подхватил этот веселый разговор моложавый седеющий издатель. — Оставьте немного впечатлений для жены и от нашего Лувра! Мы всё-таки французы, а не испанцы!

Парижане быстро завладели общим разговором за свадебным столом, отпуская шутливые остроты и осыпая невесту стихотворными одами в честь венчания на радость супругу и всем собравшимся. Виктор Рене, который открывал праздничное застолье и на правах старого друга пытался вести свадебный пир,

Был оттеснен столичными острословами, поник, сидя с грустным и каким-то отрешенным лицом. Алене даже стало жалко его.

— Виктор почему-то очень грустный, — шепнула она мужу.

Мишель тотчас предоставил ему слово, но произнесенный.

Им тост с приклеенной улыбкой на губах и самому Рене веселья не прибавил. Через полчаса, сославшись на недомогание, сосед покинул застолье, и оно само по себе стало гаснуть. Лишь один раз возник неловкий момент, когда тот же тучный писатель, вдруг вспомнив о Филиппе, весело спросил о нем, и за столом повисла напряженная пауза.

— Он сейчас в отъезде, — помедлив, с улыбкой сообщил Лакомб. — Филипп у меня бизнесмен.

На следующий день гости разъехались, у каждого нашлись причины для столь спешного отъезда, и новобрачные остались одни. Жизнь потекла своим прежним порядком, одна неделя ничем не отличалась от другой: завтраки с кофе, джемом и круассанами, прогулки в зимнем, а изредка в заснеженном саду — в феврале на неделю даже замело все дороги, так что нельзя было добраться и до Лиона — обед вдвоем в большом столовом зале, двухчасовой сон и семейные вечера за просмотром фильмов и слушанием музыки.

Алена познакомилась с доктором Гранье, лечившим Мишеля, добродушным толстяком, любящим пропустить стаканчик-другой хорошего вина. Гранье рассказал, какие лекарства необходимо принимать ее супругу, чтобы поддерживать себя в форме, и какие витамины следует попринимать в таблетках и уколами в переходные весенне-осенние периоды.

— Я рад, что мой друг теперь в надежных руках такого очаровательного доктора! — просиял он и, снизив голос, спросил: — А вы мне не дадите рецепт того снадобья, которым снимали похмельный синдром еще вашему жениху?

Мадам Лакомб все написала, сказав, что скоро из Заонежья ей пришлют барсучьего и медвежьего сала, и она им обязательно поделится. Для лечения простуды это вещь незаменимая.

Первое время они с Мишелем спали вдвоем. Несмотря на ущербность, он оказался сильным мужчиной, и Алена точно проснулась, снова ощутив себя женщиной. Воодушевленный ее восторгами, Лакомб перенес свой кабинет из соседней комнаты на второй этаж, расширив таким образом спальню. Алена понемногу стала забывать Виктора и свою внезапную любовь к нему, постепенно открывая для себя нежную и возвышенную душу Мишеля и влюбляясь в него.

Казалось, жизнь ее резко переменилась, и в то же время все осталось по-прежнему. Алена ошалело вскакивала в восемь, бежала в душ, затем забирала молоко и сливки с крыльца, готовила завтрак, тащила мужа на прогулку. Лишь Виктор, точно почувствовав себя лишним, больше не ждал ее у ворот со своими «мальчиками», чтобы взглянуть на нее и поздороваться, и это его утреннее отсутствие поначалу отзывалось тревогой.

Колетт укротила свою горделивую прыть, больше не кидалась на Алену с попреками и претензиями, но, оправившись после свадебного потрясения, потихоньку грызла молодую хозяйку уже по другим поводам.

— Коли сделалась госпожой, чего же на кухню шастаешь, лимоном брызжешь? — не переставая нарезать лук, спаржу и другие овощи, ворчала она без умолку. — Могла бы еще одну служанку завести, которая бы вам кофий и круассаны с джемом в постель подносила да молоко бы с крыльца забирала! Чего же не хочешь?.. Или ради экономии стараешься?.. На таких мелочах серьезные господа не экономят! Престиж знатной господской жизни: иметь побольше слуг! А так ты не пойми кто! То ли служанка, то госпожа.

— Да заткнись ты!.. — кривясь и не выдерживая ее гундеж, взрывалась Алена.

— Ой-ой, какие мы нынче грозные! А я взяла да испугалась! — радуясь тому, что прервала молчание хозяйки, оживилась стряпуха. — Слушай старую грымзу да благодари, что советы даю! А то все самостоятельные, слова поперек не скажи.

— Ты можешь помолчать? — на этот раз тихим, почти просящим тоном проговорила Алёна.

— А чего мне молчать? Когда я языком мелю, у меня руки быстрее крутятся и обед ловчее готовится! — И повариха в доказательство этого за считанные секунды нашинковала большую луковицу, -меня слушай потому, что худого не скажу, потому все, что говорю, только на пользу! Ты о наследстве то разговор хозяином не заводила? Мало ли что! Упадет наш кормилец невзначай с лестницы, явится настоящий наследник — и тебя под зад коленкой! Уйдешь в чем мать родила! Молодой хозяин жалости не заимеет!

— Мишель все на меня переписал. — Фраза вырвалась сама собой, хотя сообщать об этом Алена никому не хотела, просто хотелось заткнуть рот стряпухе.

— На тебя?! — Повариха даже перестала стучать ножом, и челюсть у нее снова отвалилась, обнажив большие желтые зубы. — Надо же, как ты его лихо окрутила! Ну девка!

— Заткнись, я сказала!

Алена схватила поднос и вылетела из кухни. Она пожалела, что сгоряча бросила эту фразу о наследстве, но слово воистину не воробей. И хотелось бы вернуть, да поздно, только горечь на языке осталась.

Они молча завтракали с Мишелем, ели хрустящие кукурузные хлопья с горячим молоком, каждый раздумывая о своем. Алена о Колетт, о том, что стряпуха права и взять еще одну служанку в дом бы не мешало,

Fпотому что она, мадам Лакомб, по-прежнему носится по вилле как помело и к вечеру так устает, что не в силах отозваться на призывные ласки супруга. Вчера, к примеру, легла, прижалась к нему и через секунду заснула. Муж и сам все видит, не дурак, но, видимо,не хватает денег, чтобы нанять дополнительную работницу.

— Я все время думаю... — заговорив, Мишель неожиданно осекся, и щеки у него порозовели. — Я думаю, мы, наверное, смогли бы с тобой иметь детей. Как считаешь?

— Конечно!

— Я только не знаю, по каким дням у тебя все происходит: овуляция и прочие вещи, это легко высчитать...

— Зачем?

— Как — зачем? — удивился он. — Очень важно, чтобы твой и мои дни совпадали! — воодушевился. Мишель.

Алена смутилась:

-— Наверное, важно, но и без этого угадать можно...

— Зачем угадать?! У меня есть хорошие справочники по сексологии с таблицами, с красочными картинками, фазами луны, расчетами. Научный подход, так?! Мы эти вещи с тобой изучим и тогда не промахнемся, так?

— Надеюсь, не сейчас?

Он рассмеялся.

— А это отличная идея! — Мишель кокетливо взглянул на жену. — Но лучше за ужином!

Он взглянул на календарь, висевший на стене.

— Осталась неделя до нашего отъезда в Италию! — Мишель загадочно улыбнулся. — Мы должны приехать оттуда втроем! А наша взрослая Катрин будет помогать нянчить сестренку’.

— Ты хочешь дочку?

Он погрустнел и кивнул.

— Дочки нежные, заботливые, а сыновья;.. — Мишель тяжело вздохнул, не договорив.

Днем от парижского издателя пришло срочное послание: за два дня написать предисловие к сборнику стихов Рильке, за которое тот обещал Мишелю полторы тысячи долларов. Муж тут же взялся за работу, несмотря на больное горло, но оно уже проходило благодаря Алене, заставлявшей полоскать его отваром ромашки. Лакомбу хотелось заработать побольше денег в первую очередь для их поездки в Италию, где обязательно будет много трат и соблазнов, ограничивать же себя в медовый месяц ему никак не хотелось. Потому он сразу же сел за компьютер и даже не стал отвлекаться на ужин. Алин кормила его из ложечки прямо на бегу, потом заставила выпить чай из трав для горла, запретив кофе и разрешив в качестве исключения пятьдесят граммов теплого коньяка, который не повредит горлу.

— А ты знаешь, кто такой Райнер Мария Рильке? — вдруг спросил Мишель.

— Нет, — заулыбалась Алена. — И кто же такой Рильке, которого зовут Мария?

- Это великий поэт. Как Петрарка, Кольридж, Ронсар, Вийон, дю Белле! Об этих я тебе уже рассказывал, а Рильке, знаменитый австрийский поэт, жил в конце девятнадцатого — начале двадцатого, бывал в России, восхищался Толстым и русской культурой. Я тут утоп в своем сексуальном счастье, и у меня, как ты говоришь... изба поехала?

— Крыша поехала.

— Да, крыша! Но я тебе обещаю, ты будешь знать все лучшее, что создало человечество за все века! Но знать не для того, чтобы знать, а знать для того, чтобы.

Получать радость и наслаждение! Я проведу тебя в мир искусств, как проводят в райские кущи! Мы будем путешествовать, заходить в лучшие музеи и соборы Европы, созерцать великие шедевры кисти и камня! Я тебе открою тот мир, которой ты еще не успела узнать! И ты полюбишь его, как я! — восторженно твердил Мишель, не отрываясь от экрана монитора, легко постукивая пальцами по клавишам и набирая текст для предисловия. — Музыку ты немного узнала. Моцарта, Брамса, Чайковского! Это уже что-то! .

Алена, не выдержав, так и заснула рядом с ним, на стуле, под тихий клекот компьютерных клавиш. Муж смилостивился над ней, поцеловал, разбудив жену, и отправил ее в постель.

Наутро они оба проспали, но Алена, проснувшись в девять и набросив халат, побежала сначала в горячий душ, а уж после него выскочила на крыльцо взять молоко и сливки.

Выпал легкий снежок, в конце февраля снова похолодало, и на дорожке, ведущей к крыльцу, она заметила три пары следов. Одни, широкие, явно принадлежали Стефану, Другие,поуже, — Колетт, а вот третьи на миг вызвали у нее удивление, Потому что она привыкла видеть всегда две дорожки следов, и третья сразу же бросилась в глаза.

Но обе литровые бутылки стояли на прежнем месте, — как всегда, молоко и сливки, и Алена, схватив их и ощутив легкий озноб, вернулась в дом, спустившись на кухню к Колетт, с которой они по-прежнему то ссорились, то мирились, стряпуха до сих пор не желала покоряться пришлой девчонке, которой еще недавно помыкала, и усмирить свой буйный нрав никак не могла. Молодая хозяйка даже пригрозила, что выгонит строптивую повариху, но та, как Зоя Космодемьянская, стояла насмерть в этой неравной схватке.

Я не знаю ваших азиатских святых, у нас тут, Зой-воительниц отродясь не было, мы чтим одну руанскую деву — Жанну, только я лично и ей не поклоняюсь! — проворчала Колетт. — У нас в Овере целомудрие и скромность почитают!

На любой довод Алены у стряпухи тут же находилось четыре своих, гнула свою линию, готовила свои соусы и те блюда, какие умела, не желая печь ни картофельные драники, ни творожные оладьи на ужин, ни люля, ни бифштексы на обед.. Если мясо, то отбивная из говядины или эскалоп из свинины, безвкусный марокканский суп из картофеля, мяса и овощей.

— На обед у нас сегодня судак с моим личным соусом «Колетт»! За уши не оттащишь, как говорит мой сынок! — И, не давая Апене возразить, стряпуха переходила на другие темы: — У Николь нет аппетита, а брюхо такое, что мы подозреваем тройню! У меня от страшного предчувствия стали выпадать волосы, а сынуля, стервец, запил! У кого густо, а у кого пусто!

При этом, скорчив кислую гримасу, Колетт бросила презрительный взгляд на подтянутый живот Алёны. Повариха уже не могла, даже походя, не лягнуть хозяйку. Но и поумневшая мадам Лакомб не реагировала на эти выпады. Молча, кипятила молоко, брала поджаристые круассаны и, ни слова не говоря, поднималась наверх.

Мишель еще спал, когда она примчалась в спальню, и все ее попытки разбудить еrо, поднять к завтраку не увенчались успехом. Он стонал, извинялся, лепетал, что лег уже около пяти, зато почти закончил предисловие к Рильке, и ему необходимо пару часов поспать, иначе он и пальцем пошевелить не сможет. Алена оставила его в покое, заварила себе покрепче.

Кофе, не стала даже добавлять сливок, съела теплый круассан с маслом и джемом, глядя одним глазом теленовости, где рассказывалось о заносах на дорогах, их расчистке и о том, как на одной из дорог перевернулся школьный автобус и шестеро подростков погибли. Позавтракав, она выключила телевизор, оделась, вышла во двор, ее так и тянуло на прогулку, которая должна была начаться у них по распорядку. Вспомнилась пословица: «Привычка — вторая натура».

Мадам Лакомб прошлась по саду, потом отправилась к Роне. Всего минус четыре без ветра, тепло, несмотря на снег, самая лучшая погода для променада. Она постояла на берегу, но никакой радости от прогулки не получила. Потому что рядом не было Мишеля. Алена даже удивилась самой себе: насколько сильно она за короткое время сумела привязаться к мужу. Хотя и года не прошло.

Послышался собачий визг. Она обернулась и увидела, как на нее несутся два бигля, которые сразу бросились к ней на грудь, чуть не повалив в снег. За ними вдогонку примчался и радостный Виктор.

— Мы с мальчиками тоже проспали! — рассмеялся он. — Я до трех ночи читал «Анну Каренину» Толстого! Потрясающая вещь! А где Мишель?

— Спит. Он до пяти утра писал предисловие для Марии... — Алёна запнулась, потому что забыла. — Нет, это не женщина, мужчина, он знаменитый писатель... .

— Эрих Мария Ремарк? '.

— Нет, тоже Мария, но не Ремарк.

— Тогда Рильке?

— Да, точно!—радостно воскликнула она.

— Только он поэт, мадам Лакомб.

— К своему стыду, я узнала об этом вчера! — призналась Алена.

— Это прекрасно!

— Что тут прекрасного?

— Когда есть, что открывать и от чего приходить в потрясение, — улыбнулся Рене.

— Тогда меня ждет еще много потрясений! — рассмеялась она.

Бигли радостно залаяли, запрыгав вокруг нее. Посьпал мелкий дождик.

— Устами мальчиков глаголет истина! — подняв указательный палец, весело изрек Виктор, морщась от дождя и накрывая голову капюшоном куртки. — Может быть, под крышу?

Несколько секунд они шли молча.

— А почему по утрам... — Она не договорила.

— Я тоже скучаю по тебе, — еле слышно выговорил он. — Все хочу научиться жить без тебя — и никак не могу.

— Нам не надо говорить на эти темы, потому что я учусь любить своего мужа и хочу быть только с ним. Я не умею изменять и никогда не предам Мишеля. И постараюсь сделать его счастливым.

— Я рад это слышать. Через два дня я уеду, думаю, надолго...

— Куда?

— В Венецию, к друзьям.

— Никогда не была в Венеции.

Он протянул руку, она ответила тем же. Виктор на несколько секунд задержал ее ладонь в своей, И Алена сразу же порозовела.

— До скорого! — проговорила она.

— Прощай!

Перед тем как подняться к Мишелю, она заглянула на кухню. Колетт крутилась, как бешеная пчела, в облаке своего пикантного рыбного соуса. На всех плитах кипело, парилось, шипело, на кухне ей не было равных, она одна заменяла шестерых.

— Буди своего муженька, через полчаса буду, подавать обед! — сообщила стряпуха.

Алена отправилась к мужу.

— Мишель, хватит дрыхнуть! — поднимаясь на второй этаж, громко крикнула она: — Пора вставать, моя радость!

Она вошла в спальню. Муж сидел в коляске у стола в ночной пижаме, чего не допускал никогда. Его голова была запрокинута, рот странно приоткрыт. На столе рядом с включенным компьютером стояла открытая бутылка сливок, которые он, видимо, добавлял в кофе. Посредине лежало отпечатанное на принтере предисловие. Алена сразу же ощутила ледяной холодок на спине, ее охватила безумная тревога, она подошла к супругу, заглянула ему в лицо, попыталась нащупать пульс, но, так его и не обнаружив, застыла от ужаса: Мишель был мертв.

5.

И точно молния прорезала мрак ночи: все вспомнилось.

В тот вечер было все как обычно: Станислав Сергеевич купал Катюшку, когда зашел Семушкин. Главврач жил в доме напротив, один, похоронив жену три года назад. Алена просияла, радуясь его приходу, она любила гостей.

— А я ужин собираю! Как раз к столу! Проходите!

— Да я ненадолго! — снимая грязный плащ и мокрые сапоги, пробормотал Семушкин. — Упал тут еще по дороге. А где Станислав Сергеич?

— Он Катюшку купает! Даже мне этот процесс не доверяет, вы представляете?! — радостно сообщила она. — Нечего, если мы сядем на кухне?

— Конечно! А где же еще?

Дмитрий Дмитриевич прошел на кухню, откуда.

Неслись аппетитные запахи, где в духовке дожаривалась курица, а на столе сверкали разносолы: семга, квашенная с клюквой и морковью капуста, соленые рыжики и горячая рассыпчатая картошка. Посредине стола появилась бутылка пятизвездочного «Арарата».

— Что за праздник мы отмечаем? — не понял Семушкин.

— Второй день нашей со Стасиком совместной жизни, — заулыбалась Нежнова. — Он сказал, что отныне будем праздновать каждый день нашего счастья!

— Да, вся жизнь праздник, — кивнул без особой радости главврач, усаживаясь на стул.

— Кто там к нам пришел? — выходя из ванной, громко выкрикнул Кузовлев.

— Дмитрий Дмитрич!

— Очень хорошо! Вы начинайте угощаться без меня, я уложу Катюшку и присоединюсь!

Она без него и засыпать уже не хочет! — рассмеявшись, сообщила Алена.

Она вытащила из духовки курицу, которую запекала в фольге, обмазав предварительно майонезом, развернула.

— Боже, какие ароматы! — застонал главврач, втягивая в себя парок специй, которыми была нашпигована курица и не отрывая глаз от ее янтарной кожицы.

Нежнова легко проткнула ее ножом:

— Кажется, готова!

Она отрезала гостю ножку, подала соус. Налила маленькую рюмку коньяка.

— С дороги да с холода для разжигания голода, как говорит Стасик! Разносолы уж берите сами! — объявила Нежнова.

Семушкин кивнул. У него язык не поворачивался рассказать о своем посещении Грабова. Отогреваясь здесь телом и душой, он вдруг подумал, как Алена.

Целый год смогла прожить с этим извергом и родить от него дитя. Конечно же Станислав Сергеевич — спасение для нее, сплошной праздник безо всяких будней, и каждый день — как Новый год!

— Ну что ж, за ваше семейное счастье, Алена Васильевна! Я рад, искренне рад!

Дмитрий Дмитриевич махнул наперсточек коньяка, потому что и ему надо было прийти в себя, позабыть о том жутком страхе, что он испытал у Грабова. Другому бы и литра водки хватило, чтобы концы отдать, а этому разбойнику три нипочем. Свалится, отоспится да дальше пойдет, будто ничего и не было.

И управы не найдешь. Все знают, но делают вид, что это их не касается.

— Ну как курочка?

Кузовлев вошел сияющий, уверенный в себе, с огненным блеском в глазах. В белой рубашке с закатанными рукавами, с крестом на груди, он выглядел лихим рубакой, готовым к подвигам. Алена улыбнулась, взглянув на него.

— Смотрю на вас, и сердце щемит от радости! Какая же вы замечательная пара! — не удержавшись и налив себе еще один наперсточек коньяка, проговорил Семушкин.— Зашел в ваш дом, и запахи, лица, счастливые улыбки — все напомнило собственную жизнь, когда была жива моя Вера, а дети бегали в школу. Как я в те времена спешил, торопился домой, как билось сердце, когда подбегал в заветным дверям! И как сладко пахло в прихожей от шуб, шалей и перчаток. Почему-то до сих пор помню запах яблок и ванилина! Простите за долгую речь! За вас!

Главврач засиделся у молодых до одиннадцати вечера, выпил еще три наперсточка, немного опьянел, расчувствовался, даже поплакал, пожаловался на то, что на старости остался один.

— Детей двое, выучил, на ноги обоих поставил,

Внуки уж взрослые, им помогал, и все вроде хорошо, а вдруг обнаруживаешь, что никому не нужен. Я же чувствую: звонят по большим праздникам и особого интереса к тебе не испытывают. Зато спрашивают, цела ли библиотека, как картины, не продал ли, а у меня собрано десять тысяч томов, есть и раритеты, все стены до потолка в полках, мебель хорошая, есть картины, да какие еще, подлинники! Да-да! Этюд Валентина Серова, например, Третьяковка даже просила! Картина Казимира Малевича, я уж не говорю о Василии Кандинском! Словом, кое-какое наследство имеем, а картины, по моим данным, около ста тысяч долларов потянут, если с умом продать. На аукционе Кристи, скажем... Вот за больницу душа болит. Коллектив подобрался хороший, опытный, его бы в надежные руки передать. Это моя самая заветная мечта...

Алена, .извинившись, ушла спать еще в середине затянувшегося ужина, Кузовлев же был вынужден сидеть с гостем на кухне и терпеливо выслушивать его грустную исповедь. Наконец, спохватившись, Дмитрий Дмитриевич ушел, так и не обмолвившись о своем посещении Грабова, решив не расстраивать молодых, сияющих счастьем и радостью.

Когда хирург потушил свет и залез в теплую кровать, Нежнова уже спала, и он не отважился ее разбудить, чтобы заняться с ней любовью. Кузовлев так расстроился, что поднялся, прошей на кухню, приоткрыл форточку и закурил, налив себе остатки коньяка. Вдвоем с Семушкиным они-пол-литра усидели. Даже голова немного кружится.

«Интересно, зачем заходил старик? — усмехнулся про себя хирург. — Что-то, видно, вызнал, что-то хотел сказать; но не сказал, не решился. А это «что-то», вероятно, касается Грабова: Да уж... Старик настырный, дотошный. Неравнодушный. Коли о чем печется, до тех пор не успокоится, пока до конца не доведет. Таким измором и деньги на операционную выбил, и аппаратуру заморскую завез. Заонежцы ему памятник должны поставить!».

Вспомнилась встреча с «чеченцем». Сегодня срок ультиматума истек. Завтра башку снимать будут. Ну да Бог не выдаст, свинья не съест. Он хоть и хорохорился, но легкий холодок нет-нет да и пробегал по спине.

Он уснул, уткнувшись в волосы Алены. Они пахли ромашковым , шампунем. А утром потянулось все как обычно: на завтрак омлет с ветчиной, поджаренные гренки, кофе с молоком и виноградный сок. Потом они вдвоем потащили Катьку к Аграфене Петровне.

С озера дул холодный северный ветер, резавший щеки, и дочь Станислав Сергеевич тащил на себе, укрыв ее еще и полой своей теплой куртки. Алена забежала в избу одна, но тотчас вернулась: мать вся в огне — видимо, простуда, всю ночь не спала. Дочь придется брать с собой, а теще выслать «скорую».

— Сама со «скорой» поедешь, сделаешь укол анальгина, температуру лучше сбить! — распорядился он — А с Катериной Римма посидит.

— Еще чего!

— Не переломится. А ты не ревнуй! Знаешь ведь, что, кроме тебя, никого не любил и любить уже не буду! Я ведь тоже однолюб.

Они пришли в больницу, Кузовлев распорядился отправить к будущей теще «скорую», с которой поехала Алена, а сам ушел в операционную и пробыл там до пяти. Потом выполз оттуда, еле волоча ноги, с землистым лицом, упал на кушетку, лег и закрыл глаза.

Алена подбежала к нему, присела рядом:

_ Что-то случилось?

— Ничего не мог сделать, опухоль такая, что смотреть было страшно. Сплошные метастазы, живого места на печени нет. Этот рак такая страшная вещь... Страшнее не бывает! Мы зашили, а он через час умер. От разрыва сердечной аорты. Ты представляешь?.. — Он вздохнул и снова закрыл глаза. — Когда я ощущаю свою беспомощность, мне становится плохо и хочется кричать!

— Ты же не Господь Бог!

Кто это тебе сказал?

-Что?

— Что я не Господь Бог?

— Ну как? Он оживлял мертвых...

— Я тоже. И не раз, кстати!

У него был нимб!

— У меня тоже. Только не виден.

— Ну хватит спорить на глупые темы! — рассердилась она. — Я не люблю!

— Это не глупые темы. И я не спорю. Просто стараюсь убедить тебя в одной истине. Что с матерью?

- Температура спала, но вид у нее жуткий, лицо отечное с желтоватым оттенком...

— С каким, ты сказала, оттенком? — Хирург вдруг поднялся, сел на кушетке, задумался.

— С желтоватым.

— Ты спрашивала, что у нее болит?

—- Так простыла же...

— У простуды совсем другой цвет лица. Это не простуда!

— Она все время за живот держалась.

— То-то и чую, что за живот! — подскочив, вдруг воскликнул он. — Вот дьявол! Это же отравление!

Он подскочил, схватил с вешалки куртку, выскочил во двор, но там, как назло, не было ни одной «скорой». Алену вызвали на перевязку.

— Иди на перевязку, а я возьму чемоданчик и побегу пешком! Почему я утром не зашёл?!

- Я тебе сама сказала, чтобы ты подождал во дворе, — напомнила Алена.

— Выслушай женщину— и сделай наоборот. Я побежал!

Он зашел к терапевту, взял необходимый набор лекарств и двинулся к будущей теще. Чтобы срезать путь, Станислав Сергеевич двинулся через низкую ложбину. К счастью, дожди прекратились, а по ночам уже крепко подмораживало, и тропинка затвердела. Он почти бежал, продолжая проклинать себя за то, что не зашел утром. Когда Алена сказала, что мать заболела, надо было зайти, проверить пульс и по визуальным признакам поставить предварительный диагноз. Торопясь, он смотрел под ноги, на кочки и выбоины, потому что сломать ногу на такой дорожке пара пустяков.

Кто-то шел ему навстречу, но Кузовлев не обратил на это внимания, потому что через ложбину ходили многие, однако, когда до встречи с незнакомцем оставалось несколько метров, хирург поднял голову и остолбенел. Перед ним в рыбацкой робе с капюшоном стоял Грабов. Но испуг длился всего несколько секунд. Вскоре он прошел, и Станислав Сергеевич даже усмехнулся:

— Вы что, следите за мной?

— Вроде того.

— Я рад за вас, вы делаете это неплохо.

Петр не ответил. Его потемневшее лицо почти ничего не выражало. Лишь потухшие черные глаза смотрели в одну точку, и во всем теле ощущалась странная скованность.

— Но я сегодня не намерен с вами долго разговаривать. Аграфена Петровна заболела, и мне надо идти к ней!

— Ты дурак... — обронил Грабов.

— Вот и хорошо! Но на эту тему поговорим в следующий раз!

Станислав Сергеевич сошел с дорожки, обогнул рыбака и двинулся дальше.

— Подожди! — раздался за спиной его хриплый голос.

Кузовлев обернулся.

— Ну что, что?! — возмущенно произнес хирург. — Я же сказал: меня ждет больная...

Он неожиданно осекся, увидев в руке Грабова охотничий нож с костяной ручкой.

— Я тебя предупреждал, доктор. — странным образом растягивая слова, проговорил он.

— И что?

— Меня за придурка, болтуна посчитал?

На стянутом, как резиновая маска, лице бывшего спецназовца промелькнуло некое подобие улыбки.

— Неважно, кем я тебя считаю, — выдохнув накопившийся за эти секунды страх, гордо проговорил хирург. — Она все равно к тебе не вернется. Никогда!

Лицо Петра потемнело, черные глазки вспыхнули, и он был уже не в силах затормозить свой бросок. Нож вошел точно в сердце. Чемоданчик выпал из рук, раскрылся, лекарства высыпались на дорожку. У Станислава Сергеевича удивленно расширились глаза, он секунду еще держался на ногах, после чего упал на спину, разбив в кровь затылок, но смерть наступила за секунду до падения.

Грабов помедлил, подошел к убитому, равнодушно взглянул на него, словно желая удостовериться, жив тот или мертв. Потом потянулся за ножом, но в последний миг передумал и двинулся в обратную сторону от больницы.

Еще через мгновение в воздухе замелькали первые белые мухи; Они медленно опускались в широко открытые, остекленевшие глаза хирурга и быстро таяли.

...Нежнова закончила перевязку, отобрала у Риммы дочь, которой та на ободранной кукле показывала,как надо накладывать шину и перевязку при переломе.

— Моя Катька медсестрой никогда не будет! — взвилась Алена.

— Подумаешь, царица Савская! — фыркнула дурнушка, выходя из ординаторской.

— Па-па, — вдруг отчетливо в наступившей тишине проговорила Катька, и молодая мать вздрогнула: это было первое слово, которое дочь сама произнесла вслух и, помедлив, уже громко повторила: — Па-па!

— Папа скоро придет, он ушел к бабушке! — обрадовалась Алена. — Наш папочка скоро вернется, мы вместе пойдем домой и снова устроим праздник!

Заглянул Семушкин, увидел Катьку, радостно загугукал, потащил их обеих к себе в кабинет, усадил Катерину на мягкий диван, дал ей шоколадную конфету, игрушки, чтобы ее занять, поинтересовался, где, Кузовлев. Алена объяснила.

- Да, Станислав Сергеевич прав, похоже на отравление! А мне все твой Грабов не дает покоя!— не выдержав, вздохнул главврач. — Я был у него вчера, пробовал урезонить Анику-воина...

Нежнова вмиг нахмурилась, поняв, о чем пойдет речь, помрачнела, но Дмитрий Дмитриевич тотчас замахал руками:

— Нет-нет, о возвращении к нему нет и речи! Что ты, упаси господь! Я вообще не понимаю, как ты согласилась за него пойти, да теперь что уж говорить...

Алена не стала объяснять главврачу всю подноготную своего замужества и представлять себя чуть ли не Жанной д’Арк, взошедшей на костер. Сейчас она так уже не считала. Не прояви она тогда глупый бабий героизм, не было бы нынешних сложностей. Хотя, с другой- стороны, вряд ли бы они с хирургом стали жить вместе. Неизвестно, где найдёшь, а где потеряешь.

— Вам надо, наверное, уехать. Хотя бы на месяц! Возьмите отпуск, съездите в Москву, погостите там. Возможно все и успокоится. Его бес терзает, покоя не дает, Грабов его водкой заливает, но тот, видно, и к ней привык. Боюсь, кабы страшного не случилось! Терзают меня такие предчувствия, ничего с собой поделать не могу! .

Алена помедлила и кивнула, соглашаясь с Семушкиным. Тот просиял, обрадовавшись, что не пришлось ее долго уговаривать.

— Вот и ладушки! Завтра и поезжайте! Я вам до города «скорую» дам, завхозу все равно надо из облздрава кое-какое оборудование прихватить. Прямо завтра и поезжайте! Ты иди-ка сейчас домой, собирайся, а как только появится Станислав Сергеевич, я его следом подошлю. Аграфену Петровну, если ей хуже станет, мы в стационар заберем, вылечим, куда она денется! И мне так спокойнее. А то я прямо извелся весь. Всю ночь сегодня не спал, только о том и думал... — Главврач шумно вздохнул, погладил седой клинышек бородки. — Ну вот и хорошо, что все решили!

Он не выдержал, подошел к ней, обнял, погладил по спине. Слезы навернулись у него на глаза.

— Вы для меня как дети, оба теперь близкие и дорогие! Я Станислава даже больше своего родного сына люблю, он мой восторг и мое продолжение! — не скрывая слез, радостно выговорил Дмитрий Дмитриевич.

Провожали в последний путь Кузовлева всем поселком. А на следующий день заонежцы простились с Аграфеной Петровной, умершей на другой день в.

Больнице. Семушкин утверждал, если б Кузовлев дошел тогда до будущей тещи, ее бы удалось спасти, а так лечить ее стали лишь наутро следующего дня. Алена привезла ее в больницу уже ночью, мать была без сознания, но Дмитрий Дмитриевич сам лежал на больничной койке с приступом стенокардии, который случился с ним сразу же, едва мертвого Кузовлева принесли в больницу рыбаки, случайно наткнувшиеся на окоченевшего хирурга. Семушкину полегчало лишь на следующий день, но спасти ее он уже не смог.

Родители Кузовлева, приехавшие из Москвы, захотели поначалу забрать сына и похоронить в Москве, но их отговорили, отвезли на кладбище. Оно возвышалось на берегу озера, в соснах, откуда открывался живописный вид на озеро. Глава администрации Конюхов, точно чувствуя свою вину за все происшедшее, быстро заказал памятник из гранита, который ко дню похорон уже сделали, с большой фотографией улыбающегося Станислава Сергеевича и датами его короткой жизни. Алену они не осуждали, но одна мысль, что именно она стала виновницей смерти их сына, оттолкнула их от Нежновой. Так и уехали, не попрощавшись с Аленой и не признав ее женой своего единственного и горячо ими любимого Стасика.

Грабов ни от кого не прятался, сам пришел с повинной, не отпирался, рассказал все как было: и как под страхом смерти предупреждал хирурга не завлекать жену московскими гостинцами, а отправить ее к матери, но тот не послушался, слово не воробей.

— Какое слово, какое слово?! — орал вне себя майор Маркота. — Да ты понимаешь, как это называется?!

— Знаю, убийство.

— Нет, герой войны, мать твою, это называется.

Предумышленное убийство, и тебе светит пожизненное! Пожизненное заключение, а в старые времена бы вышку дали! Ты это понимаешь, орденоносец, мать твою?!

Петр поднялся, схватил Маркоту за грудки и, притянув к себе, яростно прошипел:

— Ты мои ордена и мою мать не трожь, иначе я и тебе башку сверну!

Майор перепугался, посадил Грабова в КПЗ, доложил по инстанции. Приехал следователь прокуратуры, отправил арестованного в город, в тюрьму, сам оставшись, чтобы произвести допрос свидетелей. Но все подтвердили сказанное Петром.

— Надо бы вам в прокуратуре экспертизу провести... психиатрическую! — робко подсказал следователю Конюхов, когда тот зашел к нему проститься и попросить машину на обратную дорогу. — Парень пришел с войны, вот крыша-то и поехала!

— Проведем, — кивнул следователь.

Он был молодой, пришедший на работу в прокуратуру только что, после окончания университета.

— Только не псих Грабов, это и без экспертизы видно. И крыша у него не поехала. Вседозволенность, распущенность, великого героя из парня сделали! Но меня другое беспокоит: как же так, все знали, и никто даже пальцем не шевелил, чтобы убийство это и нечаянную смерть другого человека предотвратить?! — зло усмехнулся следователь. — Один Дмитрий Дмитриевич Семушкин бегал по Заонежью и пытался остановить одну поехавшую крышу! И ведь вам он тоже звонил, господин Конюхов. И майору Маркоте. Вот уж кто был просто обязан отреагировать на столь важный сигнал! А все лишь посмеялась. Как же так?

— Да ведь всерьез-то никто не поверил! -воскликнул глава администраций. Бригадир, орденоносец.

И вдруг кого-то убить задумал?! Как говорят, бред собачий!

— Так ведь не школьник звонил, а уважаемый всеми человек! Почему бы не прислушаться? — не унимался прокурор. — Если б прислушались, не было бы этой беды! Говорят, способный хирург был. Вон пилорамщику Матвееву руку пришил...

— Да, способный, — согласился Конюхов.

— Три семьи стали несчастны.

— Какие три? — не понял Конюхов.

— Родительские семьи Грабова, Кузовлева и его собственная семья. Как бы то ни было, Алена Васильевна Нежнова осталась вдовой...

— Ну она пока жена Грабова, — нахмурился Конюхов.

— Нежнова подала на развод. И думаю, ее просьбу удовлетворят.

Следователь уехал. Медицинская экспертиза признала Грабова вменяемым, а суд вынес ему пожизненное заключение, не найдя никаких смягчающих обстоятельств. На суде Петр не раскаялся, а в своем последнем слове сказал, что нисколько не жалеет о содеянном и, повторись все, он бы поступил так же. Это нежелание покаяться да еще уверенность в собственной правоте и рассердили судей, которые единогласно вынерли свой жесткий вердикт: пожизненное.

Алена на суде не была. Получив развод, она продала материнский дом и уехала к тетке Глафире в Мытищи, под Москву. С Заонежьем ее ничто больше не связывало.

6.

Сразу вспомнились те страшные дни, когда она сразу потеряла и мать, и Кузовлева, по которому на похоронах убивалась как по любимому мужу. И вот.

Второй, еще более страшный удар, точно судьба только и поджидала тот миг, когда Алена почувствовала себя наконец счастливой.

В первую секунду она в смерть Мишеля даже не поверила. Еще час назад ее муж был здоров, ни на что не жаловался, отчего же мог умереть? Она подняла его безжизненную руку, уронила, та упала как плеть. Она еще минуту ждала, что ее супруг вдруг откроет глаза, улыбнется и скажет: «Я пошутил». Убедившись, что Мишель бесповоротно мертв, Алена позвонила в полицию. Через полчаса приехал уставший инспектор с мешками под глазами в сопровождении двух экспертов. Последние молча обследовали спальню, сняли отпечатки пальцев. Инспектора по уголовным делам звали Луи Жардйне. Он допросил Алену, потом спустился на кухню к Колетт, заглянул к Виктору, которого давно и хорошо знал, после чего вернулся на виллу «Гранд этуаль».

— Я сожалею, но тело вашего мужа, мадам Лакомб, мне придется забрать, чтобы произвести вскрытие, поскольку у нас есть подозрение на убийство, — сухо доложил инспектор. — Я уже вызвал карету «скорой помощи».

— Убийство? — испугалась Алена. - Какое убийство?!

— Я говорю «подозрение на убийство», мадам! Большего, пока не будут готовы анализы и не произведено вскрытие, вам сам Эркюль Пуаро не скажет. Возможно, мне придется еще раз навестить вас и задать дополнительные вопросы.

— Но я ничего не знаю!

— Мадам, нам всегда кажется поначалу, что мы ничего не знаем, в то время как знаем все! — Жардине, позволив себе снисходительно улыбнуться приподнял. служебную каскетку и отдал поклон: — Моё почтение, мадам! Я позвоню!

Он уже открывал дверь, как вдруг Алена вскрикнула:

— Мсье, подождите, атанде! Я вспомнила! Утром на снежной дорожке перед крыльцом я увидела три пары следов!

— И что? — не понял инспектор.

— Как — что?! Утром к нашему крыльцу обычно подходят лишь два человека: Стефан-молочник, который приносит молоко и сливки, и повариха Колетт. И в то утро больше никто к дому не подходил, но я видела третью пару следов. Понимаете?! Третью пару следов! Значит, был кто-то третий!

Жардине кивнул, взглянул на окно, исчерканное полосками дождя. Оглянулась и Алена. Подбежала к окну, глянула вниз, на расплывшуюся от воды и грязи дорожку, ведущую к парадному крыльцу, на которой уже не было никаких следов.

— Весьма сожалею, мадам, что погода стерла столь важную для нас улику, — не без язвительной улыбки проговорил инспектор, снова поклонился и вышел.

«Кретин! — взвилась в ярости Алена. — Какой кретин!».

Она спустилась вниз, налила себе коньяка, хотела выпить залпом, но поперхнулась, долго кашляла, с трудом отдышалась, села за стол и расплакалась.

Появилась Колетт с надменно-постным лицом. Но на ее надутом лице проглядывало все же нескрываемое любопытство.

— Я пойду, мадам, ужин на кухне, — проговорила она. — Молоко у меня изъяли якобы на экспертизу! Это ужасно — все, что случилось! Завтра приходить?

— Да-да.

— Я приношу вам свои соболезнования! Крепитесь!

Стряпуха ушла, сгибаясь под тяжестью двух сумок.

Даже в такой трагический день она не растерялась, прибрав к рукам все, что плохо лежало.

В доме повисла звенящая тишина. Было слышно, как шуршит маятник старинных часов в новом кабинете убитого мужа. Алена вздрогнула, поднялась и, будучи не в силах выносить эти шорохи, бросилась к Виктору. Он был единственный, кому она могла довериться в этот страшный час.

Тот после ухода инспектора Жардине, сообщившего ему жуткую новость, пребывал в полной растерянности. Увидев Алену, он поднялся, сделал шаг ей навстречу, и она, не выдержав, бросилась ему на грудь, расплакалась. Виктор обнял ее, погладил по спине.

-Успокойтесь, Алин, возьмите себя в руки, — приговаривал он. — Да, это невероятно, я сам сижу как оглушенный!

— Но вы, надеюсь, не думаете, что это я убила Мишеля?! — воскликнула Алена.

— Что за чушь! О чем вы говорите, Алин?! Кто вообще способен такое придумать?! — искренне воскликнул он. — Я наблюдал ваши чудесные отношения, и у меня ни разу не возникло никаких подозрений, а уж в этом отношении я большой профессионал! Я потрясен другим: кто мог таить зло, посметь поднять руку на этого святого человека?! А действовал отнюдь не новичок. Чисто сработано!

В каком смысле? — не поняла она.

— Я имел в виду, что яд ловким образом; подсыпали в сливки и таким способом, судя по всему, намеревались отравить вас обоих...

- Яд подсыпали в сливки? Яд был в бутылке со сливками? — воскликнув, поразилась она.

— Луи Жардине мне по секрету сообщил об этом, мы с ним старые знакомые, — подмигнул ей Виктор, разливая коньяк по бокалам и подавая один из них Алене. — Хотя официально это еще не подтвержденная.

Истина, нужна проверка. Но эксперты не сомневаются. Жардине озабочен другим. Ведь обычно вы завтракали вместе с мужем, и тот, кто подсыпал яд в бутылку, хорошо это знал. Однако отравился один Мишель...

— Но я же вам рассказывала, что мой муж спал как убитый, то есть не как убитый, а как нормальный человек, а я утром решила выпить крепкого черного кофе, чтобы самой немного взбодриться, потому что вчера тоже легла поздно! В том вся причина! Разве это так трудно понять?! — покраснев, разволновалась она. — Или инспектор все-таки подозревает меня?!

_ — Инспектор подозревает всех, — усмехнулся Виктор. — У него такая профессия. Бьюсь об заклад, что на втором месте в этом списке стою я.

- Вы? — удивилась она.

— Я, Колетт, Анри, вы, Стефан, все, кто имел мало-мальское отношение к «Гранд этуаль»!

— Но что же мне делать?

— Ничего. — Рене, желая ее подбодрить, неожиданно улыбнулся, пожал плечами. — Понимаете, наш французский инспектор имеет право подозревать всех, кто связан с этим делом, но, чтобы предъявить столь серьезное обвинение кому-либо из подозреваемых и уж тем более арестовать его, он должен представить прокурору очень серьезные улики и доказательства вины этого человека. У вас в России, к примеру, любого можно было арестовать и посадить по звонку свыше, не знаю, как сейчас, но раньше такое часто практиковалось. У нас же подобное просто невозможно! Мы цивилизованная страна, форпост демократии! Наши власти, наш суд не примут во внимание никакие словесные аргументы господина Жардине, если у него не будет на руках твердых улик и прямых доказательств! Так что беспокоиться нечего!

— Как это - нечего, когда сегодня утром кто-то.

Хотел отравить нас с мужем?! --- выпив коньяк, в слезах выкрикнула Алена. — Как это - нечего?!

— Да, тут вы правы, Алин, — вздохнул Виктор. — Но кто мог это сделать, вот в чем вопрос! Мишель был само воплощение кротости, ангел божий...

— Филипп... — помолчав, обронила Алена.

Рене пожал плечами. Несколько секунд он смотрел на огонь камина и на биглей, лежавших рядом.

— Филипп Лакомб — вздорный, избалованный парень, согласен, — задумчиво промычал Виктор, пригубливая свой коньяк. — Но чтобы сын поднял руку на родного отца? Такое представить невозможно! Да и какой мотив, как говорят господа сыщики?

— Мишель лишил его наследства.

— Как — лишил наследства?

—После того случая в Рождество со мной... — Алена выдержала короткую паузу, схватила со стола Виктора сигарету, нервно закурила, - Мишель был потрясен поступком сына, вызвал своего адвоката, мэтра Дюшана, и переписал завещание. По нему, если я выйду за Мишеля замуж, все движимое и недвижимое имущество после его смерти переходит ко мне, Филипп же не получает ничего. Завещание было подписано еще до нашей свадьбы, оно вступило в силу, и Филиппа о том известили, он даже подписал один экземпляр, свидетельствуя, что ознакомлен с ним. И Филипп мог питать к нам обоим ненависть из-за этого...

Виктор нахмурился и продолжал смотреть на огонь.

— А вы согласились выйти за Мишеля,зная условия завещания? — неожиданно спросил он.

— Считаете, я сделала это из-за денег?

— Нет, я так не считаю, но ведь вы знали условия завещания, прежде чем сказать ему «да»?.

— Знала, и что?

— И вы его не любили.

Алена выдержала паузу, не отрываясь глядя на Виктора.

— Да, не любила. Но я, может, впервые встретила столь умного и образованного человека, чувственного и нежного, заботливого, что решила стать его женой и составить его счастье. Да, его! Да что я перед вами оправдываюсь, словно вы ничего этого не знали и не видели! В чем вы меня можете упрекнуть? В чем обвинить?! — запальчиво выкрикнула она. — В чем?!

Она не выдержала и разрыдалась. Виктор нахмурился, налил Алене стакан сока, протянул ей.

— Успокойтесь, никто вас не обвиняет, — проговорил он.

— Когда вы уезжаете?

— Должен был завтра, но конечно же отложу на несколько дней.

— Спасибо. Да, я вышла замуж по расчету, но мне не нужно было его убивать, потому что Мишель любил меня безумно и готов был выполнить любую мою прихоть, вы знаете! Какой смысл его убивать, когда у меня нет гражданства, кроме того, он хотел удочерить Катюшку...

У вас есть дочь?

— Да, у меня есть дочь!

Рене потянулся за трубкой, набил ее табаком, закурил, не глядя на гостью.

— Вы считаете, я убила Мишеля?! — выкрикнула она.

— Я так не считаю! — жестко оборвал ее Виктор,

Он впервые повысил на нее голос, и у Алены задрожали губы, слезы блеснули в глазах.

—Извините. Но не надо пороть горячку, как у вас говорят! Просто для полиции брак по расчету — факт не очень привлекательный. Знаете ведь, как все это можно истолковать?

— Как?

— Молодая девушка из бедной страны приезжает работать медсестрой и сиделкой к богатому человеку. В один из праздников она провоцирует подвыпившего сына хозяина на сексуальные приставания, тот пытается взять ее насильно, но все это с ее слов. Возможно, на самом деле ничего и не было, однако она данный факт использует в своих целях, заставив хозяина жениться и переписать на себя все состояние. Через несколько месяцев...— Рене не договорил, выпустив несколько колец дыма.

— Что — через несколько месяцев? — Губы у нее задрожали от негодования.

— Убивает, чтобы заполучить состояние и недвижимость, — усмехнулся Виктор.

— Вы все тут больные! —неожиданно взорвалась Алена. — Вы свихнулись на ваших деньгах, недвижимости, состоянии, ренте, прибавочной стоимости, и ради этого, по-вашему, любой человек способен убить другого! Да вам надо лечиться! Я ненавижу ваш сытый, богатый мир! Ненавижу!

— Подождите, Алин, это же предположение!..

Но слезы хлынули градом из ее глаз, рыдания захлестнули, она зажала рот и выскочила из соседского. дома. Бывший разведчик растерялся, ошарашенный напором ее чувств, вышел за ней следом на крыльцо, но Алена вбежала в «Гранд этуаль», захлопнув за собой дверь. Рене сердито топнул ногой, выругав себя за произнесенную гипотезу, которую ему высказал сам Жардине.

Вернувшись, Виктор набрал телефонный номер Лакомбов. После шести длинных гудков трубку сняли, и послышался сдавленный голос Алены. Виктор, облегченно вздохнул, извинился, сказал, что. такая точка зрения может возникнуть у полиции, он же об этом и не думает.

— Извините, я сорвалась... — выслушав его, пробормотала Алена. — Сама не знаю, что на меня нашло... Нервы ни к черту!

— Еще бы, — с облегчением вздохнул он. — Теперь вам надо держаться!

— Спасибо, что позвонили, иначе я бы думала, что вы принимаете меня за истеричку...

— Я все понимаю. -

— Это хорошо... Здесь мало таких людей, кто бы сейчас понимал меня.

— Их много и не бывает.

— Это правда. Но мне очень необходимо чьё-нибудь понимание! Звоните, не бросайте меня!..

— Да, конечно.'.

— Спасибо, что позвонили!

— Пока...

Он пососал потухшую трубку. Оставил ее, взял сигарету. Собаки спали, положив головы на лапы, и Виктор с нежностью улыбнулся, глядя на них. Они вносили в его душу успокоение.

— Может быть, мне и не нужно ничего менять в своей жизни, — закурив, вслух проговорил он, обращаясь к «мальчикам». — Мы дружно живем, охотимся, я в уединении и тишине пишу книгу, радуюсь созерцанию картин природы и наслаждаюсь свободой от женских чар, дамских капризов и вздорного характера супруги. Чего же еще желать? Как думаете?

Один из биглей оглянулся на голос хозяина и громко, с подвывом зевнул, словно соглашаясь с его доводами.

Похороны состоялись на третий день, когда тело вернули после вскрытия. Эспертиза подтвердила факт отравления, и Жардине посматривал теперь на Алену многозначительным взглядом, не мешая, однако, вдове готовиться к похоронам. Французы всегда с почтением относились к традициям. Инспектор вел разговоры с Колетт, Виктором Рене, Анри и Стефаном, обходя стороной Алену, но она чувствовала, как круг сжимается вокруг нее. Она чужая, пришлая, и легче всего обвинить ее. Сердце у нее замирало, ей снилось, что она падает в глубокую пропасть, не в силах удержаться.

Мсье Лакомба похоронили на местом кладбище, в той его части, где хоронили всех Лакомбов, начиная с деда, который первым поселился на вилле «Гранд этуаль». Могилу для Мишеля вырыли рядом с материнской. Алена поцеловала мужа в холодный, почти восковой лоб, поцеловала в последний раз и разрыдалась. Силы внезапно ее оставили, ноги подогнулись, и она упала на землю. Никто ее не поддержал, все равнодушно смотрели на упавшую вдову, и лишь Виктор после укоряющего взгляда кюре подбежал к Алене и помог ей подняться.

Подъехал Филипп, узнавший о погребении от Виктора. Младший Лакомб демонстративно не заметил Алену, не кивнул ей, не подошёл с утешениями. Он с застывшим, как маска, лицом выслушал скорбную молитву местного кюре, бросил горсть земли в могилу, сел в машину и уехал, не оставшись на поминки. Впрочем, на них никто из местных жителей не пришел, кроме Виктора и Колетт, заглянувшей на пару минут лишь затем, чтобы отпроситься пораньше домой Даже садовник Анри, сославшись на недомогание, отказался зайти в дом и пригубить вина за упокой хозяина.

— Почему они все меня ненавидят? — прикусывая губу и не скрывая слез, спросила Алена.

— Меня тоже,-- усмехнулся Рене, уминая жаркое.

— А вас за что?

—За то, что я сочувствую и стараюсь, помочь вам.

— Разве за это можно ненавидеть? Вы же цивилизованная страна, форпост демократии?!

— С форпостом, кажется, я погорячился, — усмехнулся он.

Сосед перестал есть, допил вино, взглянул на Алену, сидевшую за столом в траурном платье и с прозрачным газовым шарфиком на плечах. Черный цвет очень шел к ее небесным глазам и светлому облику, делая ее еще красивее, и Виктор отвел взгляд в сторону.

—Я завтра уезжаю, — негромко сказал он.

— А нельзя вообще отменить поездку?

— Увы, нельзя. -А ваши билеты до Неаполя вы отменили?

— Нет.

— Надо позвонить.

Она безучастно кивнула, глядя в конец стола, где обычно сидел Мишель.

— Они меня арестуют?

— Кто? — не понял Рене.

— Полицейские.

— За что?!

— За убийство.

— Вы кого-то убили? -

-Нет.

— Тогда за что вас арестовывать?

Она пожала плечами.

— Я чувствую, что все к тому идет, — упрямо выговорила она. — Я чувствую, понимаете!

— Алин, я вас умоляю! — поморщился Виктор, пригубливая коньяк. — Я понимаю, вы многое испытали за эти дни, не дай господь никому пережить такое, но вы же всегда были сильной женщиной, а потому в состоянии превозмочь и эту большую беду!

— Была, да сплыла.

Она продолжала смотреть в одну точку. Потом вытащила платок, высморкалась.

— Я когда приехала сюда, то сразу влюбилась вас и долгое время жила этой любовью, а наши утренние встречи, беглые, короткие, были для меня как глоток живой воды. Я летала по «Гранд этуаль», думая только о вас и живя одной мыслью о будущей утренней встрече. И мне казалось, что и вы любите меня. Но вы испугались этой любви, объяснив все дружеской расположенностью к Мишелю. Так бывает, когда боятся полюбить или не могут. А если любят, то готовы драться, стоять насмерть, защищать свое чувство. Любовь — это когда вы и секунду не в состоянии прожить без любимого человека. А вы высохшее дерево, мсье Рене, внутри вас пустота, которую вы заполняете разными вещами, в том числе и писанием книги об охоте, но это все предлог. Вы живете жизнью уже не существующего человека. Когда-то он жил-был, а лотом взял и умер.

Она умолкла, а он, посидев минуту, решительно поднялся, чтобы произнести резкую отповедь этой самоуверенной русской девчонке, но, взглянув на ее усталое, безразличное лицо, не нашел вдруг тех гневных слов, которые секунду назад вскипали в его сердце.Они растаяли как дым.

Утром, проснувшись, он, как обычно, вывел своих «мальчиков» на прогулку и сразу заметил полицейскую машину у ворот «Гранд этуаль». Еще минут через пять двое жандармов вывели Алену,провели к. машине, усадили на заднее сиденье; Она оглянулась, бросив через заднее стекло на соседа безучастный взгляд, как на незнакомого человека.

Виктор остолбенел, дождался появления инспектора Жардине, подошел к нему:

— Что случилось?

— Я вынужден был арестовать мадам Лакомб по подозрению в убийстве своего Мужа, — помедлив, не без гордости сообщил он.

— Но, Луи, этого быть не может!

— В отличие от вас, больших разведчиков, у нас все гораздо проще! И мотив, и прочее. Мы сегодня произвели обыск в доме и нашли в сумке, с которой гражданка Нежнова приехада из России, уйму всяких мазей, корешков, лекарств, а среди них и пузырек с тем самым ядом, лишившим жизни мсье Лакомба. Вот и вся разгадка. А уж мотивы, надеюсь, и тебе, Виктор, известны! Деньги, большое наследство, на нее переписанное, нежелание жить с калекой. — Жардине усмехнулся. — Ты скажешь, все лежит на поверхности, шито белыми нитками! Да, это не поиск Усамы Бен Ладена. Обычное убийство на бытовой почве. Бытовуха! Так я тебе скажу: за двадцать пять лет работы у меня лишь три или четыре дела потребовали по полгода кропотливых поисков и сложных умозаключений! Три или четыре!.. Угостишь рюмкой коньяка?

Рене кивнул. Они зашли к нему в дом. Виктор налил инспектору глоток «Мартеля», тот бросил взгляд на собранные чемоданы:

— Уезжаешь?

Хозяин кивнул:

— В Венецию.

Жардине посмаковал коньяк, выдержал паузу.

— Вообще-то в интересах дела и как важного свидетеля, я обязан бы тебя попридержать, — задумавшись, обронил он. — Но, думаю, больших сложностей в этом деле не предвидится. Но на всякий случай оставь адрес и телефон. Мало ли что. Если потребуется, попрошу коллегу из Венеции тебя допросить. Ты только мне скажи вот что и с полной искренностью: с мадам Лакомб любовных шашней не заводил?

-Нет.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно! Мы были друзья с Мишелем.

— Ну друзья еще не повод!

Инспектор допил коньяк, поднялся, надел каскетку.

- — Спасибо за угощение! — Он достал из внутреннего кармана записную книжку И шариковую ручку. — Запиши-ка сюда свой адрес и телефон в Венеции!

Виктор записал, плеснул Жардине еще коньяку. Тот помедлил, но взял.

— Только я на Библии готов поклясться: Алин его не убивала! — твердо проговорил Рене. — А тебе же гладкий отчет ни к чему — ты не карьерист, Луи!

— И кто же, ты думаешь, убил Лакомба?

— Филипп. Они давно не ладили друг с другом. И цель его была одна: отравить их обоих! Одним ударом!

Инспектор выпил глоток коньяка, облизнулся, взял ломтик сыра, не спеша разжевал.

— Хороший «Мартель»! — крякнул он, помолчав. — Ты меня обижаешь, Виктор! Я эту версию еще в первые дни следствия проверил. Но у мсье Филиппа алиби. Их с подружкой бармен видел с полуночи до двух в баре, рядом с его домом, они были изрядно навеселе, потом, как свидетельствует Жанна, его подружка, они отправились к Филиппу домой, и Жанна уверяет, что Лакомб-младший, как бревно, пролежал с ней до утра.

— Не похоже, на Филиппа! — сразу же отверг Виктор. — Он любит корчить из себя аристократа и знакомство водит с такими же, посещает изысканные салоны, хорошие рестораны, закрытые клубы и приличных женщин! И проводить время с какой-то подружкой в баре не в его стиле! Уж я-то знаю! Лжет он, подружка и бармен! Кто тебе сообщил про яд в чемодане Алин?

— Анонимка, обычное дело.

— Вот где собака зарыта! — воскликнул Рене.

— Но я обошел все дворы в Овере, опросил всех: никто чужаков в вашем поселке тем утром не видел! Ни одна машина не проезжала! Дух святой залетел? А кроме того, мадам Лакомб все время пила кофе со сливками, а тут вдруг без них! Странно, не так ли? Или одна без мужа побежала гулять в непогоду, аж на берег Роны, и домой не торопилась возвращаться!

О чем это свидетельствует? Ну а про завещание тебе все известно!

— Это свидетельство того, что тот, кто планировал убийство, хорошо знал порядки и обычаи «Гранд этуаль»! Это не посторонний, Луи!

— Она и есть не посторонний. И Колетт твердит, что никакой любви меж русской медсестрой и хозяином не было! Все это подтверждают.

-Она не убийца, клянусь!

Инспектор Жардине усмехнулся, взглянул на пустой бокал, и Виктор тотчас его наполнил на четверть. Луи пригубил, зачмокал, завздыхал.

— Жизнь готов отдать за хороший коньяк! Надо же заиметь такую слабость! — Он шлепнул себя по коленке. — Да, задал ты мне задачку. Знаешь, что произошло, когда мы при ней нашли этот пузырек с ядом? Она обреченно покачала головой и проговорила: «Я так и предполагала!».

— Она мне тоже сказала, что ее скоро посадят.

— Почему?

— Потому что всем удобнее считать, что русская распутная девка женила на себе богатого калеку, заставила его переписать на себя завещание, а потом отравила, чтобы найти муженька помоложе! Хотя ты знаешь, я работал в России, так вот должен тебе сказать, что русские жены самые преданные и верные. И еще, Луи: она пока подданная России, русские могут опротестовать результаты следствия, объявив, что оно подтасовало факты. Твоя карьера может пострадать!

— Не надо меня пугать! - Луи сам плеснул себе еще глоток коньяка. — Если ты так заинтересован в судьбе Алин Лакомб, то оставайся и нарой мне новых фактов! У меня сейчас даже помощников нет, все заболели гриппом! А на мне еще шесть дел, и каждое похлеще этого! Сейчас же поголовная юридическая грамотность! Все знают, что такое прямые и косвенные улики, отсутствие орудия взлома или убийства, признания на следствии, допрос в присутствии адвоката и сотни других вещей! Никого не прижмешь, все изворотливы, как ужи, а начальство требует свой процент раскрываемости! Я вижу, она тебе нравится?

Виктор помолчал и кивнул головой.

— Ну так что? Может, останешься?

Луи взглянул на бутылку «Мартеля», где остался глоток коньяка, и Виктор плеснул его в бокал инспектора.

— Ну так что, Виктор?

Рене вздохнул, выдержал долгую паузу, развел руками.

— Да нет, я уже пообещал старому приятелю. Мой приезд для него нечто вроде освобождения из тиранического плена жены. — Он усмехнулся. — Да и люблю я этот город!

— Друг из ваших?

Рене кивнул.

— Тогда понимаю. Жаль! Я постараюсь что-нибудь сделать, чтобы переломить ситуацию, но...

Луи допил коньяк, пожал Виктору руку и ушел. Несколько минут Рене сидел неподвижно, вжавшись в кресло и не в силах подняться, точно пустота, поселившаяся в душе, тяжелым грузом давила на него.

— Я, наверное, и вправду высохшее дерево, — неожиданно пробормотал он вслух, обращаюсь к биглям, зевавшим у камина. — И тут ничего уже не поделаешь.

Часть третья.

«НА МИНУТОЧКУ В ПАРИЖ».

1.

Инспектора Жардине с утра мучила изжога. Коньяк легко и приятно пьется, на языке буйство ароматов, тепло разливается по телу, легко думается, и голова на другой день ясная, но для желудка сей напиток смерти подобен, вот он и забастовал. И все еще оттого, как язвительно заметил доктор Гранье, что сыщик ничего не ест, закусывая коньяк исключительно лимоном или маслинами: Изредка кусочком сыра. Русские не дураки, предпочитая коньяку водку, а ее, родимую, пьют под хорошую закуску.

Жардине выпил полстакана содовой и поморщился: она уже не действовала — и придется снова глотать противный гель.

Из камеры привели мадам Лакомб. Она выглядела жалкой и потухшей. Тюрьма никого не красит, даже охранников. Луи передал подозреваемой ее обручальное кольцо, ключи от дома, кошелек, паспорт, брошь из серебра с черным агатом, золотую цепочку с православным крестиком, еще одну цепочку, серебряную, несколько визитных карточек, наборный браслет из малахита, косметичку — все, что у Алены отобрали, прежде чем препроводить ее в камеру.

— Распишитесь, что вы получили свои вещи, — подавая ей расписку, проговорил инспектор. — Проверьте, все ли на месте. Посмотрите содержимое кошелька.

Дрожащими руками она проверила содержимое кошелька и долго не могла расписаться: пальцы не держали ручку. Наконец ей удалось вывести на бумаге странную закорючку, и Жардине нахмурился, не зная, попросить ли подследственную повторить свою подпись — мало ли что, есть такие изворотливые, что потом с пеной у рта будут доказывать, что им ничего не отдавали, а там и золотая цепочка, браслет из малахита, обручальное кольцо, деньги — или же махнуть рукой и больше не мучить эту русскую.

Он покрутил расписку в руках, кашлянул.

— Вы меня выпускаете? - заикаясь, спросила мадам Лакомб.

— Да, я вас выпускаю, — проворчал инспектор, — но пока на подписку о невыезде. Дело еще не закрыто, а потому, я, возможно, к вам еще наведаюсь и задам ряд вопросов...

Она кивнула.

— Я могу идти?

— Да, вас подвезут, мадам Лакомб, но, возвратившись домой, я думаю, вам стоит поблагодарить мсье Рене. Это именно он с пеной у рта защищал вас и готов был написать даже поручительство, а также подсказал ряд ценных идей, которые направили следствие по верному пути. Звонил мне несколько раз из Венеции. Так что его неоценимая помощь во многом повлияла на то, что вы сегодня обретаете желанную для вас свободу. — Инспектор, сощурившись, взглянул.

На нее. — Это вас конечно же ни к чему не обязывает. Желаю вам всего хорошего!

Минуты две Алена сидела на стуле, будучи не в силах подняться. Жардине не покривил душой, воздавая похвалу Виктору. Именно Рене, позвонив вечером три дня назад, предположил, что пузырек с ядом Алене подкинули. Доказательства: она виллу не покидала, а значит, приобрести яд сама нигде не могла, круг общения ограничен, всех можно опросить, и они скажут, что такой просьбы от нее не слышали. Тогда остается одно предположение, которое более чем нелепо, она могла привезти пузырек с ядом из России, но легко установить, где произведен пузырек и само вещество. Жардине не поленился, сам съездил в Париж. Там установили, что пузырек изготовлен во Франции, а яд могли приготовить где угодно. Лишившись основной улики, Луи, несмотря на недовольство начальства, выпустил главную подозреваемую.

Алену отвезли на полицейской машине в «Гранд этуаль». Жандармы сняли печать с дверей дома, принесли свои извинения и уехали. Мадам Лакомб вошла на виллу, включила отопление, заварила себе кофе. Нашла кусок ветчины, сделала бутерброд. Проглотила с трудом, потому что последние сутки не могла есть, ее тошнило от тюремной пищи. Она сидела вместе с бродяжкой, которая сама попросилась на недельку подкормиться. Если никого не будет в тюрьме, то перестанут поставлять продукты, а ими кормятся не только заключенные, но и вся тюремная обслуга. Бродяжка, узнав, что Алена арестовала по подозрению в убийстве мужа, с ней не разговаривала, держалась особняком и даже побаивалась.

Мадам Лакомб проверила телефон, он работал. Она обрадовалась, позвонила в Москву, своей подруге Варваре, тетка жила без телефона. Приятельница.

Оказалась дома. Алена прослезилась, услышав родную речь и язвительный Варькин голосок. Та сообщила, что заходила вчера к ее тетке узнать, нет ли вестей от мытищинской француженки, видела Катьку, все живы-здоровы.

— Дочь твоя щеголяет в заграничных обновках — комбинезончик фирменный, маечка. Чую, ты там как сыр в масле катаешься! — с завистью бросила по телефону Варвара.

Алена ни своим домашним, ни Варваре еще не докладывала, что вышла замуж за Мишеля Лакомба и стала мадам Лакомб, хозяйкой и наследницей, ни к чему это знать пока ни дочери, ни тетке, ни тем более завистливой подруге, а посему Варвара не знала ни об этом, ни о последних событиях.

— У тебя-то что нового? — спросила Алена, не желая продолжать разговор про обновки.

— А ничего. С ночной работой завязала. Меня тут избил один придурок, две недели отвалялась, плечо до сих пор ноет, да и менты по-дружески предупредили, что если снова прихватят, то припаяют годика два зоны, найдут чего-нибудь. А клиенты сама знаешь какие: и наркоту, и оружие с собой таскают, да норовят в зубы дать. Так что сижу в глубокой заднице на одну зарплату и вспоминаю подругу, может быть, она подыщет мне среди тамошних буржуев теплое местечко. От наших одна блевотина!..

— Я подумаю.

- Подумай, подумай, а то хоть в петлю лезь! Там никому больше медсестра не нужна?

— Пока нет.

- Жаль, а то ты меня знаешь, я умелица проворная, всеми местами лечить могу!

— Я помню.

— Не. забудь!

— Я позвоню!

Она бросила трубку.

«Идиотка!» — выругалась Алена.

Еще через десять минут она сделала себе горячую ванну с лимонным шампунем и почти час отмокала, лежа в теплой пене, закрыв глаза, очищаясь от пота; и зловония камеры. Потом сполоснулась под душем, надела чистый халат, отыскала в буфете недопитую бутылку «Мартеля», налила себе три глотка и медленно, по капле, стала втягивать в себя божественный напиток. Походила по дому, увидела в саду Анри и, набросив шубу, выскочила к нему.

Садовник увидел хозяйку, ласково поздоровался, поклонился ей, приподняв шляпу. Слабая улыбка смягчила резкие морщины на его обветренном лице.

— У вас все в порядке?

— Да, меня отпустили.

— -Я рад за вас.

Она кивнула- Я, знаю, что вы следите за домом Виктора. Скажите,когда он приедет? — спросила она.

— Я не знаю, мадам, но вчера он звонил мне, справлялся о моем здоровье и спрашивал о вас..

А что он спрашивал обо мне?

Он говорил, мадам, что вы невиновны и вас обязательно должны освободить если не сегодня, то завтра, и просил меня позаботиться о вас, когда вы появитесь. Я и собирался, обойдя сад, взглянуть на двери вашей виллы, а тут и вы передо мной!..

- Спасибо, Анри.

- Мсье Виктор сказал, что у вас в доме наверняка холодно и нет никакой еды. Он просил вам передать, что вы можете пожить пока у него. В доме господина Рене достаточно еды, всяких напитков, там тепло, я дважды в день растапливаю камин, да и собаки вас немного развлекут...

— Мсье Виктор сейчас в Венеции?

— Да, мадам.

— А вы знаете его телефон там?

— Конечно, мадам.

— Я могу ему позвонить? Мне бы хотелось поблагодарить за его хлопоты перед инспектором Жардине.

— Телефон в доме, мадам Лакомб. Я полагаю, что мсье Рене будет рад вашему звонку!

Они прошли в дом Виктора. На письменном столе хозяина лежал листок, с кодом Венеции и номером телефона. Алена, не раздумывая, набрала венецианский номер. Женский голос затараторил по-итальянски, но, услышав имя «Виктор Рене», на другом конце умолкли, телефонную трубку взял мужчина, заговорив снова по-итальянски. Лишь поняв, что звонят из Франции, незнакомец перешел на французский.

— Мсье Рене сейчас нет дома, скажите, что ему передать, меня зовут Эжен, я его друг, — представился незнакомец.

— А когда он будет?

— Думаю, часа через два, мадам.

— Передайте ему, что звонила Алин.

— Обязательно передам, мадам Алин. — В голосе Эжена зазвучала заинтересованность. — Виктор очень много мне рассказывал о вас и я рад даже телефонному знакомству с вами! Кстати, я тоже француз!

— Очень приятно познакомиться, мсье Эжен!

- А может быть, вы приедете к нам?

Как-нибудь в другой раз, мсье Эжен!До свидания!

Она положила трубку и, почувствовав странное дыхание за спиной, резко обернулась: бигли сидели перед ней, глядя на нее нежно и предало. Алена потрепала их за загривки, и те облизали ей все лицо .

С охапкой поленьев вернулся Анри, и через пять минут жарко запылал камин.

— Ну -вот, тепло и светло! Так вы остаетесь у нас? — с улыбкой спросил садовник.

Она взглянула через окно на мрачный «Гранд этуаль» и кивнула. Через три часа позвонил Виктор.

— Вас выпустили, Алин?! Я очень рад этому обстоятельству! — закричал он по-русски в трубку.

— Спасибо вам за ваши хлопоты!

— Это пустяки по сравнению с тем, что вы на свободе! Сегодня первый день?

-Да.

— Вам, наверное, очень тоскливо?

— Немного.

— Мне жаль, что я не могу своим присутствием скрасить ваше одиночество! А вы оставайтесь у меня!

— Спасибо, я, наверное, так и сделаю.

— Вот и чудесно! — обрадовался он. — Вы знаете, у меня в кабинете рядом с книжным стоит шкаф с видеокассетами, и там, по-моему на третьей полке, есть семь фильмов на русском языке, купленных в России. «Война и мир» Бондарчука, «Летят журавли» Калатозова и еще какие-то. Посмотрите! Вам будет приятно!

-И скажите Анри, чтобы он тоже ночевал в моем доме. Вам будет не так скучно, и все-таки мужчина на страже прекрасной дамы.

-Хорошо,я ему передам...

-И еще хочу сказать вам, что на стволе моего высохшего дерева появились.

Первые зеленые побеги, и у меня зародилась странная, почти безумная надежда,что оно сможет ожить, — с особенной; волнующей интонацией проговорил он.

-Что ж я рада этому. — Она почувствовала, как щеки запылали румянцем.

-Вы правда рады?

-Да. ..

— Спасибо, я счастлив!

Они простились. Рене даже не сказал, когда приедет. Нет, она и не мечтала, что, услышав ее голос, он бросит все и помчится к ней. Французы опасливы и осторожны. Следствие не закончено, и мало ли что может заподозрить Жардине. Но сосед почти объяснился ей в любви, пусть не в любви — в симпатии, предложил ей остаться, пожить у него, это уже много для обычного соседского радушия.

Анри, узнав о просьбе Виктора, согласился остаться на ночь и вызвался даже приготовить ужин.

— Я в юности начинал работать в одном парижском ресторане помощником повара. И был способным учеником! Так что остается лишь вспомнить некоторые из старых навыков, — улыбнулся он.

И он приготовил замечательное жаркое из индейки со своим собственным майонезным соусом. Но не успели они сесть за стол, как явилась Колетт. Узнав об освобождении мадам, она поспешила выказать ей свою радость и почтение.

— Я никогда не верила грязным слухам, — с порога заявила она, жадно оглядывая стол, уставленный разными закусками и большим блюдом с индейкой, — да и самому Жардине сразу же о том сказала, потому что сама видела, с какой любовью мадам заботилась о нашем хозяине и как он любил её. И вот правда восторжествовала!

—Не хотите с нами пообедать, Колетт? - предложила Алена. .

Она читала показания стряпухи, которая утверждала, что если кто и отравил хозяина, то это русская, она ни от кого не скрывала своих преступных намерений завладеть деньгами мсье Лакомба. Но ссориться.

Сейчас с поварихой у Алены никакого желания не было.

Уезжая из полицейского участка, мадам Лакомб спросила: какие же новые обстоятельства повлияли на ее освобождение? Луи Жардине замялся, но, отослав жандармов, сообщил, что ему позвонил Виктор и подбросил одну идею: проверить, где изготовлялись яд и пузырек, что инспектор и сделал. Оказалось, что все сделано во Франции, в частности в одной парижской лаборатории.

— А мне также стало известно, что вы виллу не покидали и никаких знакомств с посторонними людьми не заводили. Отсюда и убеждение, что яд вам подбросили. Вот если б вы привезли его из России, тогда вам трудно было бы убедить суд в вашей невиновности. А так все доводы следствия рассыпаются.

Колетт не заставила себя просить дважды, быстро разделась и села к столу.

— Отчего не пообедать, когда такие запахи! Я знала, что Анри большой искусник! Он как-то заменял меня, когда я месяц провалялась в больнице. Помнишь, Анри?

Садовник кивнул, не испытывая большой радости от прихода Колетт, но поднялся, принес ей прибор и /и поставил бокал для вина. Стряпуха сразу углядела.

Соус, пододвинула к себе, попробовала.

— Переложил майонезу, и корица здесь совсем не нужна, а вот лишняя капля лимона не помешает! — сразу же раскритиковала она. — Чей рецепт?

— Это еще Из старых времен. Но к нему я обычно готовил собственный майонез, а теперь взял готовый, и он не очень хорош, — заметил Анри.

— А почему наша хозяюшка не дома? —поинтересовалась Колетт. — Хотя я понимаю, там все напоминает о мсье Мишеле. Но дом должен жить, иначе он погибнет! Так ведь, Анри?

Садовник кивнул.

— А моя невестка никак не может разродиться,! — вздохнула Колетт. —Я ведь была права: двойня у нее; две девочки. Сын переживает, а я рада! С девчонками все же полегче! Я эту недельку еще побуду дома, Николь не сегодня завтра должна разродиться, а потом могу снова вести у вас хозяйство! Вы не против, мадам?

— Попозже поговорим об этом, Колетт. Я еще не знаю, на каком свете нахожусь!

Алена усмехнулась, взяла сигарету из пачки «Мальборо лайт», лежавшей на камине, и закурила.

— А когда мсье Виктор приезжает? — поинтересовалась повариха.

Анри взглянул на Алену.

— Он ничего не сказал, — ответила она.

—Узнав, что вас выпустили, он быстро прискачет! — самоуверенно заявила Колетт, и мадам Лакомб смутилась.

Садовник нахмурился и сердито кашлянул, недовольный таким высказыванием.

— Я имела в виду, что наш соседушка всегда тоскует по своим кобелям и надолго их одних не оставляет; — заметив смущение своей хозяйки и почуяв недовольство садовника,быстро вывернулась стряпуха, тотчас расхохотавшись и обнажив большие желтые зубы - Верно, Анри?

Тот кивнул. Колетт съела два поджаристых куска индейки, а третий завернула в полиэтиленовый пакет для своей невестки,которой теперь нужны силы,чтобы выпихнуть на свет божий обеих девчонок. При этих словах она засобиралась,но свой бокал вина допила, и кончик ее рыхлого носа покраснел.

- А вот то, что вас не было, и вилла была опечатана,мне за эти дни не заплатят?-спохватившись,спросила она.

— Ты обратись-ка лучше к инспектору Жардине, он быстро тебе поможет в этом вопросе! — не выдержав, ответил вместо Алены садовник.

— А что я такого спросила? — ополчилась на него Колетт: — Хозяйку сажают в тюрьму, а я тут при чем? Я ведь не должна страдать! Кто мне эти дни компенсирует? Должно быть все по-честному!

— А я тебе и говорю: мадам Лакомб в этой ситуации не виновата! — побагровев и рассердившись, жёстко проговорил Анри. — Виновата власть, схватившая ее и зря державшая в тюрьме. Теперь ее выпустили, вины за ней не признают Кто виноват? Власть в лице инспектора Жардине! Мадам же не виновата. А ты не работала из-за ошибки, допущенной инспектором Жардине! Так почему мадам Алин должна за нее расплачиваться?!

Колетт, не ожидавшая такого напора со стороны молчаливого садовника, да еще выдвинутого столь остроумное оправдание недельного отсутствия хозяйки, растерялась и, выпучив глаза, смотрела на Анри как на привидение. До нее быстро дошло, что Жардине пошлет ее подальше, да еще пригрозит, поскольку, работая у Лакомбов, стряпуха долгое время вообще не платила никаких налогов, а потом предъявила договор на смехотворную сумму, хотя на самом деле Мишель ей платил в несколько раз больше .Дошлый Луи Жардине не раз ей намекал, что утаивание налогов добром не кончится, но она божилась, что часть зарплаты брала продуктами, и все видели, с какими сумками возвращалась повариха с виллы, но лишь домашние ведали, как все обстоит на самом деле. А потому обращаться к инспектору не в ее интересах.

— К Жардине, выходит,мне теперь надо обращаться? Колетт перевела взгляд на Алену, вынуждая и ее вступить в разговор, но та была безучастна .

-- К Жардине, — подтвердил Анри.

Стряпуха секунду молчала и, отчаявшись, решилась на последний штурм:

— Мадам Лакомб, да что же это такое?! — возмутилась она. — При чем тут инспектор Жардине? Я же у вас работала! С вами давайте и уладим этот вопрос! У меня ведь договор, юридическая бумага, я и в суд могу подать! А зачем нам судиться?!

— Подавайте в суд, — меланхолично проговорила Алена.

— Как это — подавайте?! Что ж, мы по-человечески не можем?! Вы мне заплатите за эти дни — и все!

— А вы работали?

— Я не работала, но не по своей вине! — не отступала Колетт. — Я по вашей вине не работала! Какая мне разница, где вы были, мадам?! В Венеции, в России или в тюрьме! Мне все равно!

— Мадам, разрешите, я ее выпровожу? — вступился Анри.

— Не надо.

— Что значит — выпровожу? Ты, Анри, веди себя поаккуратнее, а то ведь и я могу за себя постоять! Ишь — выпровожу!

— У вас с кем заключен договор, Колетт? — поинтересовалась Алена.

—- Как — с кем? С мсье Лакомбом.

- Вот к нему, и обращайтесь.- У Колетт отвалилась челюсть. Она даже не сразу взяла в толк, о чем говорит Алена.

-Но мсье Лакомб умер, мадам.

— Значит, и договор ваш больше юридической силы не имеет. Вам нужного его перезаключить со мной, но я этого делать не буду!

— И что это значит?

— Это означает, что вы больще не работаете в «Гранд этуаль»! — тихим голосом ответила мадам Лакомб.

Колетт умолкла и тяжело плюхнулась на стул. Анри победно улыбнулся. -

— Я пойду, мадам, принесу еще дров на вечер,-проговорил он.

Колетт шумно завздыхала, понимая, что ее штурм с треском провалился. Но уходить стряпуха не собиралась.

— Колетт, идите домой, я очень устала, и мне не до споров с вами! — предвосхитив ее новую атаку, произнесла Алена. — Потом как-нибудь поговорим!

— Но, мадам Лакомб, ради памяти Мишеля вы не можете меня уволить! — В глазах поварихи блеснули слезы, она вытащила платок, приложив его ко рту. — Поймите, я всю жизнь проработала на вилле «Гранд этуаль», всю жизнь, и было бы несправедливо лишать меня этой работы! Кто вы такая, в конце концов, что вы себе позволяете?! Пришла, все захватила, приличного человека на тот свет отправила и начала свои порядки устраивать?! Мы не позволим!

— Вон отсюда! Вон из моей жизни! — не выдержав и подскочив со стула, вне себя закричала Алена по-русски. — Вон! И чтоб я никогда тебя больше не видела! Вон отсюда!

Всё произошло столь неожиданно, что Колетт хоть и не знала ни единого русского слова, но все тотчас поняла, подхватила свою сумку и пулей вылетела из дома. Запнувшись за порог, кубарем выкатилась с крыльца и что есть мочи помчалась по дороге в поселок, оглядываясь назад, словно была уверена, что за ней обязательно снарядят погоню. Но никто и не думал ее преследовать. Анри, узревший насмерть перепуганную стряпуху и ее дикое бегство, был изумлен, не понимая, чем ее Алена проняла.

— Что вы ей такое сказали, что она убежала как ошпаренная? — полюбопытствовал он.

— Заговорила по-русски.

— Да, мне рассказывали, у вас есть в языке очень крепкие выражения! Жаль, что я их не слышал!

На следующий день позвонил Виктор и сказал, что сегодня вечером он выезжает поездом и завтра, тоже к вечеру прибудет в Париж, а домой примчится лишь послезавтра.

— Надеюсь, к этому времени застать всех живыми и здоровыми! — весело попрощался Виктор. — А тебя, моя очаровательная соседушка,буду рад обнять и поцеловать!

Когда из сада вернулся Анри, Алёна рассказала садовнику о скором возвращении Виктора.

— Вот и хорошо, — вздохнул он.

Она налила ему кофе.

— Что-то случилось, мсье Анри? — взглянув в его хмурое лицо, спросила мадам Лакомб.

— Темно-голубой ситроен стоит на берегу Роны с раннего утра.

— И что? — не поняла Алена.

— Странно все это? Я заметил,что у них есть бинокль и они постоянно им пользуются. И еще одно мое наблюдение: это явно не полицейские. Может быть, нам заявить в полицию?

- И что мы им скажем? Что темно-голубой «ситроен» стоит на берегу Роны?

Садовник ничего не ответил.

-Мне надо бы сходить в поселок к Стефану-взять у него электроточило. Я хочу два топора наточить, ножи, да и садовые ножницы мои притупились.

— Так сходите! - улыбнулась Алена.

— Теперь боюсь отлучаться из-за этого «ситроена»!

— Идите, я не из пугливых! При случае и сама отпор могу дать!

— Вот это уж ни к чему! — нахмурился садовник. — А хотите, вместе сходим?

— Нет-нет, идите, Анри, а я лучше посмотрю фильм. Не хочется никуда выходить, да и ветрено.

— Но ветер теплый...

— Нет-нет, идите!

Садовник ушел, а она по договоренности с ним заперла наружную дверь на замок. Пообещала: открывать никому не будет, а ключ у Анри есть, он вернется и откроет. Алена еще вчера среди десятка русских видеокассет присмотрела одну, этот фильм когда-то, в пору ее жизни в Заонежье, произвел на нее сильное впечатление. -Он назывался «Москва слезам не верит». А потому, едва ушел Анри, она приготовила себе горячего кофе со сливками, сделала бутерброд с овощами и ветчиной, забралась в большое кресло и начала смотреть, через пять минут позабыв обо всем на свете. И даже когда услышала скрежет ключа в замке,означавший,что вернулся Анри, она не смогла оторваться от экрана, продолжая смотреть фильм. Как раз шла смешная сцена приема кавалеров в доме-высотке, где две подружки из провинции изображали профессорских дочек, разгуливая по огромной квартире.

На мгновение почувствовала запах хлороформа, удивилась, хотела уже обернуться, но чьи-то сильные руки мертвой хваткой сжали шею и лицо, кто-то еще накрыл рот и нос марлевым усыпляющим тампоном. Она дернулась, пытаясь вырваться из страшных объятий, но словно стальные клешни сковали все тело. Она замычала, надеясь, что Анри ее услышит, но через мгновение тело обмякло, и те же сильные руки легко подняли Алену. Она услышала, как звякнула,

Разбилась кружка с остатками холодного кофе, стоявшая, на подлокотнике кресла и язвительный голос проговорил по-французски:

— А эта паскуда и впрямь ничего!

Анри, вернувшись и не обнаружив в доме мадам Лакомб, найдя в кабинете разбитую чашку с остатками кофе, мокрые следы от мужских ботинок на полу, распахнутые створки шкафов и другие явные признаки вторжения чужих в дом, сразу же позвонил в полицию, поднял на ноги Жардине, и тот, примчавшись, осмотрел кабинет, прихожую, крыльцо, выслушал сбивчивый рассказ садовника и нахмурился.

— А может быть, ваша мадам сама тихо скрылась, инсценировав таким способом свое похищение? -вдруг спросил он.

—Зачем это ей? — сказал Анри.

— Ну как — зачем? Все-таки подписка о невыезде, да и дело об отравлении мсье Лакомба не закрыто, нервишки, ностальгия по родине,где осталась маленькая дочь, страх перед чужим правосудием, да мало ли что!. Вот и решила сбежать?

— Она же не иголка, да и вот,—Анри принес ее сумку, в которой лежал паспорт и свидетельство о бракосочетании Алены и Мишеля. — Если б мадам задумала сбежать, она бы и документы прихватила. А куда она без них?

- Н-да, ты прав. — Жардине присел на стул, а садовник рассказал инспектору о темно-голубом «ситроене», дежурившем на берегу Роны.

--Я- еще днем тревогу почуял, даже уходить из дома не хотел, — вздыхал Анри. — И вон как все обернулось!

— А номер «ситроена» не запомнил?

— Тот далековато стоял, не разглядишь!

Жардине поморщился от изжоги, погладил себя по животу. Потом с большой неохотой записал рассказ садовника, заставил его расписаться и уехал, вяло пообещав, что примет меры к розыску.

— Когда мсье Рене приедет, попроси его со мной связаться, — ворчливо бросил напоследок инспектор.

Виктор приехал на следующий день после полудня, выслушал тревожный рассказ Анри и не мешкая отправился к Жардине. В полицейском участке сообщили, что инспектор заболел и сидит дома. Виктор приехал к нему, найдя Луи на удивление крепким и здоровым, вручил ему литровую подарочную бутылку коньяка Кьянти и, не раздеваясь, спросил, что известно о похищении мадам Лакомб.

— Пока ничего. Ты давай-ка сбрось куртку да посиди со своим старым приятелем! — сердито проворчал он, держа Ввруках коньяк. Жена неделю назад уехала в Гренобль погостить к дочери, я тут один, так что не стесняйся!

— Мне сказали, что ты приболел.

Рене разделся, прошел в гостиную, куда его пригласил хозяин. Луи выключил телевизор, по которому смотрел футбольный матч, вытащил из буфета два коньячных бокала, принес сыр и лимон.

— Это верно, поскольку само начальство отправило меня на этот больничный, чтоб я попросту не мозолил кое-кому глаза и не мешался под ногами, — усмехнулся инспектор, ставя бутылку коньяка на стол и нарезая сыр и лимон. Затем принес лепешку, которую разорвал на несколько частей. — Осталось полгода до пенсии, сам знаешь, как к тебе уже относятся! Впрочем, я даже рад. Отдыхать лучше, чем работать. Или ты уже устал от отдыха?

— Кто-то из ваших сотрудников ищет сейчас Алин и этот чертов «ситроен»? — еле сдерживая гнев, спросил Виктор. — Или вы даже не приняли дело к исполнению? Что вообще у вас происходит?

Инспектор не спеша открутил пробку коньячной бутылки, нюхнул запах, и блаженная улыбка появилась на его лице. Но она тотчас погасла, хозяин нахмурился, погладил себя по животу, однако не удержался и плеснул по глотку в оба бокала.

— Искать темно-голубой «ситроен» во Франции, мой друг, так же бесполезно, как «форд» в Америке! — отозвался он. — Придется останавливать и обыскивать каждую вторую машину! Да и без толку!.. Отменный вкус! — пригубив коньяк, похвалил он. — Итальянцы знают толк и в коньяках. Единственное, что я успел сделать, так это попросил своего старого парижского приятеля-сыщика Жака Девера проверить алиби Филиппа Лакомба. Но Лакомб оба дня присутствовал на международной конференции по рекламе и маркетингу. Жак, не поленившись, опросил многих, все дружно подтвердили алиби избалованного сынка, на сей раз, как утверждает Девер, железное, так что мы тут прочно забуксовали. Мне искренне жаль, что бедная мадам Лакомб,едва выйдя из тюрьмы, угодила в лапы негодяев! Сознаю также, что ее похищение выгодно Филиппу, но те болваны ,

Которых он нанял, в спешке забыли забрать ее документы. А вот как разоблачить этого ненавистного уже мне ловкача, признаюсь честно, не ведаю!

— Надо ехать в Париж, разрушать его алиби, искать улики, вам ли это не знать, Луи?! — возмутился Виктор, взял свой бокал с коньяком и залпом выпил. Хозяин недовольно покачал головой, выражая неодобрение столь варварскому отношению к божественному напитку.

— Вы правы, Виктор, — вздохнул Жардине.

-Но Филипп Лакомб ловкий малый, он дружит с комиссаром полиции и, берите выше, с бригадным полицейским комиссаром, благодаря усилиям которого меня со вчерашнего дня отстранили от этого дела, пригрозив, что вообще досрочно выпроводят на пенсию, если я не прекращу свои нападки на честного мсье Лакомба. Репутация у меня аховая, все знают, что я попиваю, так что и моим доводам веры нет, а самое главное — моему начальству наплевать на русскую, которая, по их версии, одурманила почтенного гражданина Франции, заставив его жениться и переписать на нее свое состояние. А потому к ней у наших властей никакого сочувствия, зато много сожалений по поводу Лакомба-младшего, никто не хочет верить, что сынок отравил папашу. Как сказал мой комиссар: «Луи, ты не патриот! Мы не можем внушать нашим добропорядочным соотечественникам, что Франция способна рождать таких выродков!» Дело гиблое, Виктор. Твою девчонку никто искать не будет. В России о ней тоже некому бить тревогу, так что...

Жардине наполнил свой бокал, предложил и Виктору, но тот отказался. Инспектор взял со стола лионскую «Суаре» и бросил Рене:

— Ты это читал?

Виктор развернул газету и сразу же увидел фото графию Алены. Крупный заголовок гласил: «Русская мафия хозяйничает на юге Франции?» В статье на первой полосе приводились новые подробности биографии Алены Нежновой. Рене пробежал ее глазами. Бойкий журналист Пьер Симоне раскопал любопытные факты ее жизни в России, в частности подробно остановившись на биографии первого мужа Алены Петра Грабова. Он был представлен автором как жестокий и хладнокровный садист и убийца. Два армейских года он провел в Чечне, где прославился тем, что расстреливал мирных жителей, за что военное начальство наградило его орденом, и он вернулся в. родные места прославленным героем, чем и завоевал сердце медсестры Алены Нежновой, которая воровала в местной больнице морфий и поставляла своему возлюбленному. Они поженились и жили счастливо, Пока Грабов в наркотическом приступе безумия не убил своего соперника хирурга, с кем параллельно жила Алена. Мать Нежновой умерла от разрыва сердца. Русское правосудие определило Грабову пожизненное заключение, но недавно он бежал из мест заключения и теперь находится на свободе. И не для него ли его бывшая женушка присвоила «Гранд эту-аль», чтобы сделать виллу центром русского разбоя? Статья была лихо написана, с издевкой по отношению к Алене и могла всерьез напугать провинциального обывателя.

— Кто-то, как видишь, заинтересован сделать из твоей соседки жуткого монстра! — глубокомысленно заметил Жардине.

— Это наглое и циничное вранье! — поморщился Рене.

Я отстранен. Кстати, в этой статейке и меня крепко приложили! — Он схватил газету и процитировал: — «За сколько сотен русских нефтедолларов вас купили, инспектор Жардине?!» Каково звучит? Мой двенадцатилетний сын вчера пришел с разбитой мордой. Ему сказали: «Если твой папаша-пьяница не успокоится, то мы и с ним проведем такую же задушевную беседу!» И вот я успокоился - точнее, меня успокоили.

И он снова плеснул себе коньяку.

Разговор с инспектором огорчил Виктора. Возвратившись, домой он не мог найти себе места, расхаживая по кабинету. Бигли с тревогой смотрели на хозяина, не понимая, что его могло расстроить.

«Получается, что Алин теперь и искать не будут? Злодеи могут надругаться над ней, убить, и им это сойдет с рук?! — пронеслось у него в голове. — Дожили!».

Имей он лишних пять тысяч франков в месяц, нанял бы частных сыщиков, и те за пару-тройку дней все бы раскопали, но Виктор жил всегда в обрез, экономил, чтобы позволить себе летом съездить в Венецию или Афины, а самому пускаться как гончая по следу как-то не с руки. Да и какой из него комиссар Мегрэ? Он всю жизнь проработал в посольстве, писал отчеты, собирал информацию. Нет; представление о таких делах он имеет, но практической стороны сыска толком не знает. Однако кто, кроме него, спасет Алин? Некому, раз Жардине отстранили. Легко сказать: «Я готов ввязаться в драку с негодяем Филиппом Лакомбом!» — но этот негодяй тут же нанесет ответный удар, и, стоит предположить, весьма чувствительный.

Когда-то он, мечтал о жизни разведчика, которая была бы наполнена риском и опасностями, но конторская служба «белого воротничка» мигом развеяла юношеские мечтания, душа разленилась, и он постепенно превратился в русского Обломова. Впрочем, гончаровский Илья Ильич Виктору нравился тонкостью чувств, чуткостью, деликатностью и удивительной фантазией.

Вечером зашел Анри, узнать, что слышно об Алин, но Рене лишь развел руками.

— И что теперь? — погрустнев, не понял садовник. — Наша мадам так и пропадет?

— Ну почему — пропадет? Не должна пропасть!

— Вы хотите отправиться на поиски? — посветлел лицом садовник.

— Я еще не знаю. — Рене поднялся; взял с камина свою трубку и стал набивать ее табаком.

Садовник, сам того не ведая, своей нехитрой репликой поставил его перед выбором.

— Это ведь нешуточное, дело, Анри, — выпуская кольцо дыма, промычал Виктор.

— Я бы мог за собаками присмотреть, мне нетяжело, — помолчав, вздохнул садовник.

И этого старого пентюха Алин сумела очаровать, вот это да!» — усмехнулся про себя бывший разведчик.

— Нет, я готов предпринять все шаги для спасения мадам Лакомб, надо только все обдумать, собраться с мыслями, — пробормотал. Рене.

— Как скажете, я так и перееду к вам, — кивнул Анри.

Он простодушно посмотрел на него, словно не понимая, к чему медлить, тем более что пошел уже третий день, как похитили Алену.

— Будь я помоложе, сам бы отправился на поиски! — радостно сказал садовник. — Да ноги не те. Часа два потопчусь на одном месте - и уже невмоготу. И одышка начала одолевать.

Он хотел что-то еще сказать, но умолк, с такой надеждой глядя на Виктора, что тому ничего не оставалась, как согласно кивнуть в ответ.

Но прошла почти неделя, прежде чем Рене выехал в Париж. Оказалось, его «ситроен», который он года три не ставил на диагностику и профилактический осмотр, требует серьезного внимания и даже мелкой починки. Виктор отогнал его в местную автомастерскую, где механикам пришлось с ним всерьез,повозиться.

Заменить карбюратор и тормозные колодки. Лишь на седьмой день новоявленный Мегрэ отправился спасать свою соседку.

По трассе гулял туман, и пришлось сбавить скорость, дабы избежать внезапной аварии. Бывший разведчик вспомнил, как Жардине убежденно говорил о том,, что появление пасквильной статьи в лионской «Суаре» и похищение Алин — звенья одной цепи. А значит, надо бы встретиться с этой газетной пираньей Пьером Симоне. Перед тем ,как уйти в отставку, Виктор работал в аппарате службы национальной безопасности, и ему удалось сохранить удостоверение за собой. Им теперь можно будет при случае воспользоваться.

Через полтора часа он прибыл в Лион и сразу же заехал в редакцию «Суаре». Как оказалось, Пьер Симоне в штате газеты не состоял, изредка пописывал на скандальные темы, но чаще прикладывался к бутылке. Он принес материал через три дня после того, как Алену арестовали. Тема была жареная, и за неё ухватились.

— И мы не прогадали, — закончил свою историю редактор отдела. — Тираж вырос почти вдвое, Сейчас Симоне заказали продолжение, над которым он и работает!

Добыть адрес пасквилянта сложности не составило, поскольку Виктор назвался менеджером кинокомпании «Гомон», которая живо заинтересовалась этой необычной историей и хочет купить на нее права, чтобы начать работу над фильмом. Редактор тотчас написал на листке, где можно найти Симоне, и каким кодом звонить в дверь,

Сообщил, что последние полгода журналист вообще ничего не писал. И вдруг такая удача! Теперь он ходит гоголем, старый репортер снова в фаворе, и это главное.

— Я рад, что Пьеру наконец-то повезло, — улыбнулся редактор, прощаясь с Виктором.

...Благодаря адресу и коду через полчаса Рене проник в священное обиталище творца, который конечно же ничего не писал, а откровенно пьянствовал. Хотя компьютер был включен, а в принтере торчала пачка бумаги, чтобы в любой миг можно было изобразить сложный процесс писания, но достаточно было беглым взглядом окинуть, комнату, чтобы понять, что здесь живёт пьяница.

-Но кто же тогда пишет? Парижский ловкач, которого нанял Филипп, а чтобы замести следы, нашли и спивающегося аборигена. Последнему наверняка заплатили, взяв с него обещание о строгом сохранении тайны, — пронеслось в голове Виктора, который, улыбаясь, подал руку нетрезвому и заросшему рыжей щетиной журналисту. — А потому представляться киношником нельзя, нужен другой ход!

— Но кто вам дал код звонка? — недоуменно произнес Симоне. — Вообще-то я работаю и мне сейчас не до гостей!

Виктор подошел к столу, взял бутылку шотландского виски, наполовину опустошенную, рассмотрел ее и поставил на место.

— Вы слышите, мсье, я сказал, что мне сегодня не до гостей! — повторил Симоне.

— А я не гость, мсье Симоне. — Рене достал свое удостоверение, показав лишь название грозного учреждения и не давая журналисту возможности развернуть документ. — Я здесь по важному делу, и от тебя сейчас зависит, останешься ли ты радостно лакать свое виски, или мы уйдем вместе. А там, куда ты попадешь, условия будут намного похуже. Так что сядь и слушай, что я тебе буду говорить!

— Но в чем дело, мсье? — вскинулся было журналист, но Виктор его резко перебил:

— Заткнись! Ты вляпался в большую кучу дерьма со своей статьей! Тебя подставили, понятно?

— Кто меня подставил? — не понял Симоне.

— Тот, кто воспользовался твоим именем и подсунул тебе грязную статейку!

— Я не понимаю, о чем вы говорите? Статью о этой русской написал я и не стыжусь этого!

— Ты от начала до конца?

Журналист замялся, чем окончательно и выдал себя.

— Что значит — от начала до конца? Да, я написал эту статью! — с гордостью бросил он. — От начала до конца!

— Так ты, выходит, большой специалист по России? — усмехнулся Виктор.

— Да, я спец по России!

— И ты знал, что гражданка Нежнова работала на русскую разведку?

Этот вопрос застал Симоне врасплох. Он не нашелся что ответить, и Рене этим воспользовался.

— Я думаю, вам все же придется проехать со мной, мсье Пьер Симоне.

— Я никуда не поеду! — снова завелся он. — Вы не имеете права! Где ордер на мой арест?!

— Там тебе покажут ордер и предъявят обвинение.

Виктор достал мобильный, набрал свой домашний номер и сказал:

— Мне нужно еще двоих, он собирается оказать сопротивление!

— Кто вы такой, что вам нужно? Давайте поговорим, я же не собираюсь отказываться от разговора! —испугавшись, заюлил Симоне. — Что вы хотите знать?'.

— Хорошо, я все расскажу, только никого не надо! — вскрикнул он.

Виктор снова набрал свой домашний телефон и дал отбой своим гориллам.

— Я тебя слушаю! — сев на стул, бросил Рене.

— Я их не знаю! Они свалились как снег на голову. Пришли, привезли выпивку, спросили, слышал ли я про ту русскую, которую подозревают в убийстве своего мужа-калеки? Я говорю: да, слышал, потому что об этом только и говорили в новостях! Эти двое сразу же оживились и выложили мне статью...

— А как они представились?

Обыкновенно, я сейчас и не помню. Один вроде бы Жан-Поль, а второй назвался русским именем, одну секунду... — Симоне наморщил лоб. — Вспомнил! Вадим! Он назвался Вадимом! И даже показал свое удостоверение, нет, карточку аккредитации, где было написано, что он, Вадим... сейчас, одну секунду... что он, Вадим Баранов, является собственным корреспондентом, а вот какой русской газеты или журнала, я уже не помню... Забыл! И вот этот Баранов сказал, что у него есть материал о нашей русской, мадам Лакомб, но в России снова введена негласная цензура и есть установка, чернуху, то есть негативные статьи, больше не печатать, а уж тем более о плохих русских за границей. Но здесь за это схватятся. А поскольку у него жесткий договор со своей редакцией — ни строчки не продавать другим изданиям, то не мог бы я выдать все это под собственной фамилией, а гонорар пополам.

Симоне облизал пересохшие губы, выразительно посмотрел в сторону бутылки виски, стоявшей на столе, но неожиданно пересилил эту вспышку жажды и опустил голову, выдержав короткую паузу.

— Я прочитал материал и сразу понял: это готовая статья с явной направленностью против своей соотечественницы, что меня немного удивило. Я даже предложил им смягчить прокурорский тон, все-таки речь идет о красивой женщине, но тут они оба встали на дыбы, а второй, до сей поры молчавший Жан-Поль, даже заявил, что единственное их условие — это неизменность тона и стиля. Если редактор сам вздумает что-либо заменить, то надо будет забрать статью. Но и в этом случае я не буду внакладе и не получу пятьсот франков. В моем положении спорить было бессмысленно, но я знал, что «Суаре» это проглотит и мне еще будут благодарны, не говоря уже о деньгах... Так оно все и случилось, а я вот... — Он проглотил комок, вставший в горле. — Даже заказали продолжение!..

— Они заезжали за своей половиной гонорара? — спросил Виктор.

— Да, но один Вадим. Он оставил мне свой телефон в Париже...

— Когда он хотел приехать?

— Сегодня или завтра, я уже не помню, сейчас гляну!

Он подошел к столу, нашел нужный листок в ворохе бумаг.

— Сегодня! — Симоне взглянул на часы. — Если приедет, то через полчаса на метро, он не любит на машине. Вы эту статью заберете?

Виктор кивнул.

— Мне редактор голову снимет... — еле слышно пробормотал он. — Я уж и аванс взял.

— Выход всегда найдется, — философски проговорил Рене.

Через полчаса раздался звонок. Вадим Баранов звонил с вокзала. Он сообщил, что привез статью и через десять минут будет у Симоне.

Бывшего разведчика журналист представил водопроводчиком. Рене, переодевшись и вооружившись слесарными инструментами, разбирал и, прочищал засорившийся смеситель, чему научился, живя у себя в загородном доме. Подозрений у приехавшего Вадима Баранова не возникло, а через приоткрытую дверь ванной Виктор услышал весь разговор. Русский журналист передал Симоне новую статью и бутылку виски, заявив, что условия их договора прежние, а если газета потребует продолжения, то Пьер должен согласиться.

На вид русскому собкору было около сорока: спортивный, поджарый, с узким, волевым лицом. Рене, следуя всем законам разведки, рассмотреть свое лицо русскому журналисту не дал, а вот его за несколько секунд успел изучить досконально. Гость ушел, а Виктор, собрав кран, который стал работать лучше прежнего, вернулся к хозяину квартиры. Тот передал ему статью.

Большая часть ее была посвящена подруге Алёны, некой медсестре Варваре Анохиной, живущей в Мытищах. Та с шестнадцати лет занималась проституцией и довольно подробно рассказала, как привлекла Алену к старинному ремеслу, и та с большим удовольствием этим занималась, обслуживая за десятку в больнице всех желающих, а некоторых и бесплатно, чем Варвара жутко возмущалась, широко используя ненормативную лексику. Русский журналист делал правку прямо по набранному им на компьютере варианту, а в конце статьи своей рукой дописал, что Пьер может смело вносить любые коррективы в данный текст, по заведенной привычке поставил число, дату и расписался. По-русски.

«Святая наивность!» — усмехнулся про себя Виктор.

— Кстати, вам, мсье Симоне, скорее всего,

Придется предстать перед судом за клевету, изложенную в вашей опубликованной статье, — пробежав глазами статью и поморщившись, проговорил он. — Вы, надеюсь, будете готовы представить доказательства всех тех фактов, которые столь красноречиво изложили...

У журналиста вытянулось лицо от столь неожиданной реплики.

— Но мне сказали, что все факты подлинные...

— И что истица вообще скоро исчезнет? — уточнил Рене.

— Мне. сказали, что она имеет твердое намерение покинуть Францию и больше сюда не возвращаться.

— Кто вам это сказал?

— Второй, Жан-Поль...

Виктор вытащил любительскую фотографию Филиппа, которую предусмотрительно захватил с собой, показал ее Симоне:

— Это он?

Пьер взял фотографию. Вглядевшись, он вернул ее гостю, молча кивнул.

— Вы давно за ними следите?

— На этот вопрос я не могу вам ответить, — улыбнувшись, лаконично ответил Рене.

3.

Она очнулась от леденящего холода, пронизывающего все ее тело, да еще от странного попискивания над ухом. Резко взмахнула рукой, сбив с плеча огромную мерзкую крысу. И еще несколько тварей шарахнулось от нее в сторону. Сразу же шибануло в нос сырой землей, смешанной с чем-то вонючим и кисло-радостным. Очнувшись, Алена не сразу поняла, где находится. Потому что свет не вспыхивал в глазах,хотя мадам Лакомб понимала, что не спит, к ней вернулось сознание, но почему вокруг темно? Ей.

Выкололи глаза? Но они оказались на месте. Еще через мгновение отдаленно;откуда-то сверху, донеслись звуки музыки. Алена подняла голову и лишь тогда заметила узкую серую полоску, оттуда пробивалось странное свечение.

Прошло две минуты, и она вспомнила, как ее привезли в холодный, пустой дом., сбросили в погреб или в замерзшую выгребную яму, где она теперь и очнулась. Кончиков пальцев на ногах заонежская росомаха уже не чувствовала, хотя температура здесь, наверное, минус пять, не ниже, но в яме очень сыро и переносить такой морозец в сыром месте очень трудно. Наверху явно кто-то был, сторож или охранник, потому что, когда она стала звать на помощь, он лишь громче сделал музыку, чтобы не слышать ее воплей. Еще через секунду она вспомнила: да, остался охранник, даже двое.

В щели проникал холодный ветер, и помещение наверху темное, нежилое, — значит, там никто не живет и без толку кричать. Единственное утешение — ее вопли метра на два отогнали крыс, которые, чуя лакомый кусок живой плоти, только и ждали удобного момента, чтобы напасть и вонзиться зубами в кровавую мякоть.

Сама мысль о том, что придется умереть столь жутким образом, сотрясла ее ознобом, и Алена быстро подползла к серой полоске, которая понемногу светлела. Видимо, наступало утро, а свет пробивался сквозь щель крышки погреба. Подобравшись поближе, попробовала поддеть ее плечом, послышалось глухое звяканье замка, однако мадам Лакомб почувствовала: запор хлипкий, точнее, даже не сам замок, а железные петли. Вогнанные в прогнивший пол, они сразу же поддались. Только не надо спешить, двое сторожей — это не шутки. С одним она бы как-нибудь справилась, а с двумя сложнее.

Но наверху только звучала музыка, какой-то джазмен-виртуоз перебирал клавиши фортепьяно, и никто ни с кем не разговаривал, хоть это и ничего не значило: один мог спать, а другой сторожить. Мадам Лакомб снова поддела крышку плечом. Образовалась щель, сквозь которую она увидела большую комнату и ноги того, кто слушал или спал под импровизацию пианиста. Прошло секунд двадцать, охранник не шевельнулся, притулившись к стене. Судя по башмакам, размер сорок один — сорок два, не геркулес. Теперь самое главное — не разбудить.

Крысы, почувствовав, что лакомая добыча собирается сбежать, тотчас обеспокоились, угрожающе запищали, созывая всех и, видимо, готовясь к атаке. Крыса-вожак, самая крупная из стаи, уже вонзила свои зубы в ее каблук, пропоров его, но он в ее зубах и застрял, от чего тварь запаниковала. Она завизжала, закрутилась на месте, пытаясь избавиться от вязкого каблука, и остальные крысы на время переключили свое внимание на вожака, следя за его отчаянными попытками освободиться. Алена поняла: ее час пробил. Либо она выберется, либо ее заживо съедят.

Пленница резко ударила плечом по крышке, и та мгновенно поддалась. Выглянув, она увидела спящего парня лет тридцати с грязным, небритым лицом. Музыка раздавалась из транзисторного приемника, стоящего на подоконнике. Мадам Лакомб выбралась из узилища, скорее всего, это был овощной погреб, где хранились лук, капуста, картошка. Остатки их догнивали, образуя невыносимо гадкий запах, и крысы, видимо, там раньше кормились, а теперь, оставшись без припасов, были готовы наброситься и на человека.

Алена закрыла крышку, размозжив голову одной из крыс, потому что та отважно бросилась вдогонку.

Послышался хруст костей, и мерзкая тварь умолкла навсегда, оставив брызги крови на деревянном полу. Охранник заворчал что-то бессвязное. Алена напряглась, схватила кочергу, валявшуюся на полу, готовая вступить в схватку и сражаться до конца, но сторож так и не проснулся. Медсестра, подойдя к окну, обнаружила у дома тот самый темно-голубой «ситроен», не зря напугавший Анри, а в салоне и второго спящего похитителя.

Жаль, что она не умеет водить. Мишель как-то пообещал, что, когда настанет лето и дороги подсохнут, Виктор обучит ее вождению. В его гараже, говорил Лакомб, стоит новенький «пежо», на котором обожаемая женушка сможет ездить сама и возить его.

Она выбралась из пустого, холодного дома, заглянула в машину. Второй охранник, закутавшись с головой в куртку, спал на заднем сиденье, а ключ торчал в замке зажигания.

«Явно не профи, — скривилась Алена. — Мерзкий Филипп пожадничал, нанял непрофессионалов!».

Она огляделась. Дом стоял на возвышении, от него тропинка уводила вниз, к пустынной асфальтовой дороге, а та вела к лесу. За минуту, что она простояла у крыльца, по шоссе не проехала ни одна машина. Но эта дорога куда-то же выводила, возможно, на большую трассу или к поселку, по ней наверняка можно добраться до Овера, хотя Алена не знала, где он теперь находится и сколько времени прошло с начала ее похищения. Она попыталась вспомнить. В погреб она попала не сразу, потому что сначала ее привезли в какой-то мотель и почти сутки похитители держали ее там, привязав к кровати и заткнув рот кляпом. Они по очереди ходили звонить, — видимо, Филиппу, но сначала его не было, а потом им не понравились его требования. Совещаясь друг с другом, они возмущались тем, что наниматель хотел взвалить на них грязную.

Работенку, за которую они вообще не хотят браться. И денег им за нее не надо. Они не говорили вслух, что за «работенка», но по тому, как избегали смотреть на пленницу, она поняла, что речь идет об убийстве. Однако вмешаться в их спор она не могла. Понемногу они заговорили об окончательной сумме, глазки разгорелись, и один из них побежал звонить, часа два торговались, пока не пришли к согласию.

В дешевом мотеле ее не кормили. Давали пить и водили в туалет, все остальное время Алена сидела привязанной на стуле. Ночью увезли. Ехали долго по проселочным ухабам, пока ранним утром не прибыли на брошенную ферму. Иней лежал на траве. Втащили в дом, сунули в погреб, не посмев убить. Она поняла это по вонючему поту, исходившему от них. Ее еще Грабов на сей счет просвещал: «Страх имеет свой запах, он самый мерзостный и тошнотворный!» Налетчики не умели убивать. Видимо, решили, что она сама издохнет. Или крысы сожрут. И даже развязали ей руки, вытащили кляп изо рта, чтобы придать всему естественный вид. Значит, вот еще один день и одна ночь. Три дня и три ночи. Без пищи. Но как ни странно, ни в мотеле, ни в погребе голода она не чувствовала, Он не мучил ее, — видимо, из-за всех страхов, что пришлось пережить. Лишь теперь, пройдя метров десять по тропинке к шоссе, мадам Лакомб неожиданно ощутила ватную слабость в ногах. Они сами собой подогнулись, и она упала.

Посидев на холодной земле, Алена с трудом поднялась, разогнулась, но в глазах замелькали серые мушки, голова закружилась, и она снова упала, на этот раз потеряв минут на пять сознание. Открыла глаза оттого, что ее кто-то обнюхивал. Она увидела собачьи глаза, но собака была сытая и даже не заурчала от недовольства.

Брезжил рассвет, ей надо поспешить, а она не.

Может подняться. Стоит ей присесть, как начинает кружиться голова и ее магнитом тянет к земле. От такой жуткой, беспомощной слабости Алена даже заплакала. Видимо, и тюрьма, и последние трое суток стрессов и голодания ее доконали.

Она оглянулась: дом возвышался на пригорке метрах в десяти от нее. Вот-вот эти стервятники проснутся, обнаружат ее исчезновение и бросятся в погоню.

А уж с рассветом они без труда обнаружат беглянку и засунут обратно в погреб, крысы же ей не простят смерти одной из них, и месть их будет страшна.

Алена вдруг подумала, что человеку вовсе не безразлично, как он умрет. Вот она бы не хотела быть съеденной крысами. Согласна на любую другую смерть, готова сама себе вены перерезать, броситься с камнем на шее в омут, но только не крысы. Надо объявить об этом стервятникам. Если уж им нужна ее гибель, то она сама выберет, как ей умереть. В мытищинскую больницу часто привозили девчонок, пытавшихся резать себе вены. Одну из таких сумасшедших они еле откачали, и она рассказывала, что когда вытекает кровь, то умирающий испытывает даже легкую эйфорию, кружится голова, и его точно уносит за облака. Вот она так и сделает. Прямо при них.

Мадам Лакомб снова попыталась подняться, но, едва выпрямилась, опять упала, на этот раз до крови рассадив коленку. Силы окончательно покинули ее, и судьба решила поставить на ней крест. А может быть, мстит за нелепую смерть Кузовлева. Не уйди она к нему, он бы жил и приносил добро людям. Нет, ей захотелось испытать судьбу, заставить ее покориться. В итоге Стасик давно на том свете, вслед за ним отправился и Мишель — такая же голубиная душа, и всему виной она. Вот судьба и торопится свести с ней счеты, дабы избежать очередной напрасной жертвы.

Но надо бороться из последних сил. Если Алена.

Не может подняться, то надо ползти. И она поползла, обдирая в кровь коленки и оставляя за собой кровавый пунктир. Время от времени оглядывалась назад, но дом почти не отдалялся, так медленно она продвигалась. Ей бы доползти до леса, а там свернуть с дороги, забраться в чащу, быть может, сыщется съедобный гриб или какие-нибудь ягоды. Кто-то ей говорил, что в некоторых странах едят жуков, и это считается даже деликатесом. Ах да, . Мишель рассказывал.

Когда солнце показалось над краем горизонта, Алена остановилась и несколько секунд любовалась восходом. Он был так красив, что она расплакалась. Передохнув, поползла дальше, но адская боль в коленках заставила ее остановиться. Беглянка поднялась и попыталась удержаться на ногах. И ей это удалось. Она знала: стоит выдержать одно мгновение, и голова перестанет кружиться. Главное — не торопиться и добраться до леса, он ее укроет. Мадам Лакомб осторожно сделала шаг, потом второй и так двинулась дальше, по шажкам, изредка взмахивая руками, потому что ноги подгибались и тело плохо ее слушалось, словно она шла по скользкому гимнастическому бревну. Четвертый, пятый, шестой. Она не падала,- с великим трудом одолевая метр за метром, останавливаясь, чтобы отдышаться. Одышка, как у гипертоника.

До лесной кромки оставалось метров семь-восемь. Там можно идти, хватаясь за деревья. Они ее и спрячут. Или отлежаться в сухом валежнике. Но прежде спуститься в низину, найти ручей, родник, речушку, напиться, смыть кровь с ног, поймать любого малька и съесть. Она и в Заонежье любила есть сырую корюшку. Это очень вкусно. Алена поест; и это прибавит ей сил. Тогда можно идти дальше. Она сильная, она выдержит.

Остановившись, оглянулась и увидела, как из дома выскочил охранник, застыл на крыльце и сразу ее обнаружил. Он замолотил руками по машине, заставляя проснуться напарника и пуститься в погоню. Мадам Лакомб заторопилась, сделала несколько шагов и, потеряв равновесие, упала на дорогу. Подняться уже не смогла и от бессилия заколотила руками по твердой, наезженной колее. Слезы потекли по ее щекам.

Через минуту примчались похитители, подняли ее, как пушинку, засунули в машину. Она не сопротивлялась. Они привезли ее обратно в дом, потащили к погребу, и она вдруг с неожиданной силой вывернулась из их лап, забилась в истерике на холодном полу, отползая подальше от погреба. Добралась до угла и там замерла. Охранники растерянно наблюдали за этими дикими движениями. Один из них решительно направился к ней, но второй его удержал:

— Да оставь ты ее, пусть сидит! Она мне всю руку расцарапала! Здесь хоть на виду.

Они вышли на крыльцо, закрыли дверь на засов, спустились к машине, достали термос и бутерброды, устроившись на заднем сиденье. Алена почувствовала горьковатый запах кофе, ноздри защипал душистый ветчинный дух, рот наполнился слюной. Голова закружилась, и она погрузилась в томительную дрему. Ей приснился странный склад, где на крюках свисали сверху большие круги колбас, окороков, копченых кур, индеек, кроликов. Но еда была так высоко, что она не могла достать. Подпрыгивала изо всех сил, но безрезультатно, однако голод заставлял тянуться вверх. От этих прыжков так измучилась, что стала терять сознание прямо во сне, вдруг вспомнила, как это нехорошо, еще Кузовлев ей об этом рассказывал, говоря, так можно и не проснуться, и Алена, испугавшись, начала отчаянно сопротивляться этому,

Пытаясь вырваться из липкого сна и вернуться хотя бы в первый, реальный слой, но ничего не получилось. Смерть уже цепко держала ее в когтистых лапах.

Вдруг кто-то плеснул на лицо водой, и она сразу же проснулась. Перед ней, ухмыляясь, стоял Филипп. Он присел на корточки, презрительно взглянул на нее, весело сказал:

— Я сохраню тебе жизнь, если во всем будешь слушаться моих указаний и делать то, что тебе будут приказывать! Уяснила? — спросил он, кое-как ворочая во рту русские слова и делая ударение на последний слог.

Алена не ответила. Ей не хотелось выказывать свою слабость, кивать головой, соглашаться на все его мерзкие требования. Она понимала, что всё равно.

Придется их принять, она хотела выжить, выстоять и наказать мерзавца за все, а потому пока изобразит покорность, но тем страшнее будет ее месть!

— Ты слышишь меня? Эй, мачеха! — рассмеялся он, — Это твой сыночек пришел! Подумай, маман, о своей дочери, которая никогда не узнает, где твоя могилка!

Он рассчитывал, что напоминание о ребенке вернет ее к жизни. Но эти слова лишь привели ее в ярость, она стиснула зубы и молчала.

— Ты что, онемела?! — взъярился Лакомб-млад-ший. — А ну-ка поднимите ее!

Ее поставили на ноги, но стоять она не могла. Голова вмиг закружилась, и Алена упала на дощатый пол. Сознание работало, она все слышала, каждый звук.

— Принесите еще воды! — приказал Филипп. —

Надо привести ее в чувство!

Один из охранников побежал за водой.

— Вам повезло, и ей тоже,—усмехнулся Лакомб.

— А нам-то в чем? — не понял охранник.

— Не надо будет ее закапывать живьем. Хотя мне бы хотелось посмотреть!..

Прибежал охранник, вылил на нее целое ведро холодной воды. Она снова очнулась.

— Так ты, дрянь, согласна или нет на мои условия?

Она помедлила и кивнула.

— Так-то лучше! — Он поднялся, поморщился, достал из кармана платок, приложил к носу. — Ну и воняет от нее! Отвезите на своей машине в Париж, к моим девушкам, пусть займет место Нины. Но сначала пусть ее вымоют хорошенько, приведут в порядок, а я пришлю врача!

Утром Виктор Рене прибыл в Париж и сразу же отправился на встречу с Люсьеном Дюкло, с которым последние три года работал в Москве. Люсьен, выйдя в отставку, организовал частное сыскное бюро, имевшее солидную репутацию, к услугам которого нередко обращались и государственные службы, когда не хотели большой огласки при расследовании тех или иных деликатных дел. Как хвалился Люсьен, в девяноста пяти случаях из ста его сотрудники справлялись со своими заданиями: находили воров, шантажистов или похитителей.За убийства, отравления и террор Дюкло не брался, чтобы не конкурировать с уголовной полицией и прочими серьезными ведомствами. Рене знал, что услуги бюро платные, но надеялся, что старая дружба с Люсьеном позволит договориться на льготных условиях. Работая в Москве, и будучи шефом отдела, Виктор помог молодому разведчику стать на ноги, а уезжая, порекомендовал его на свое место. И к мнению Рене прислушались.

Они встретились тепло, как старые друзья. На стене за спиной Дюкло висел портрет создателя Мегрэ Жоржа Сименона. Писатель, видимо, был снят.

Незадолго перед смертью и смотрел на ускользающий уже от него мир с доброй, но грустной улыбкой.

Молодая секретарша, вежливая и сияющая,принесла кофе, печенье и по рюмочке коньяка.

— Ну давай выкладывай, что за надобность привела тебя ко мне? — сразу же перешел к делу Люсьен.

Он выглядел моложаво, и сорока пяти ему Виктор бы не дал. Легкая седина на висках, уверенный взгляд, блуждающая улыбка на губах. Дюкло держал себя в форме, любил велосипед, гоняя на нем по сотне километров в неделю. Он излучал обаяние и оптимизм, которые наверняка подкупали клиентов, приходивших к нему со своими бедами.

Рене вкратце пересказал суть своей просьбы.

— Стоп! — вдруг вспомнил шеф сыскного бюро. — Ведь эта Алин твоя соседка?!

Виктор кивнул. Дюкло читал об этой истории в газетах.

— А она хорошенькая! — разглядывая ее фотографию в газете, заметил Дюкло.

— Тут ты прав.

— Уверен, что ты знаешь и того, кто ее похитил.

— Филипп Лакомб, сын покойного хозяина «Гранд этуаль». Нет никаких сомнений. Это он состряпал клевету в лионской «Суаре». Симоне его опознал, Филипп приезжал с Вадимом Барановым, собкором из Москвы.

— Знаю такого. Коли у тебя все козыри на руках, зачем мы тебе? — удивился Дюкло.

— У твоих ребят большой опыт по части таких дел, а один я не справлюсь.

Люсьен допил своей коньяк и кофе, помолчал, глядя на друга:

— Обычно мы берем от трех до пяти тысяч долларов за такую работу, в зависимости от сроков и трудности задач. Часть их ты уже исполнил. По счастливой случайности несколько дней ,назад мы передали одному нашему клиенту досье на Филиппа Лакомба, таков был заказ, нам заплатили, так что и эта задача решена. Копия этого досье имеется в нашем архиве...

— Кто заказывал? — не удержавшись, перебил его Виктор. — Я понимаю, такие вещи не подлежат разглашению, но тут возможна какая-то связь...

— Не думаю. — Люсьен выдержал паузу. — Заказчица — молодая дама. Насколько я понял, она воспылала ревностью. Дама, видимо, собирается его шантажировать. Там есть чего, опасаться. Одного человека на неделю тебе хватит?

— Пока да.

— Тогда..— Люсьен вытащил из нагрудного кармана калькулятор, быстро помножил несколько цифр и пояснил: — Как старому другу, считаю все без интересов фирмы, учитывая лишь заработок моего сотрудника. Тебе это обойдется в пятьсот долларов, или две тысячи семьсот франков. Ну как, потянешь?

-Да.

— Тогда по рукам! Заплатишь наличными или выпишешь чек?

— Выпишу чек.

Через две минуты они пожали друг-другу руки.

— Кого же тебе дать в напарники?

— А может быть, того парня, кто собирал досье на Лакомба? — предложил Рене. — Он в материале, многое знает!

— Это неплохой вариант! Тогда посиди, я тебя познакомлю!

Он вышел, а Виктор пригубил коньяк, ощутив легкое жжение на языке и благоуханный аромат напитка, Ему повезло. Он предполагал, что придется заплатить как минимум полторы тысячи долларов, и это было бы еще по-божески, а тут почти символическая сумма. Люсьен явно ему потрафил. Все-таки старая дружба не забывается.

Открылась дверь, и в кабинет вошла хрупкая, молодая дама, невысокая, на вид около тридцати, с прической каре — прямые, черные волосы. Она чем-то напоминала Мирей Матье, возможно, скуластым личиком, такими же полными, яркими губами и большими темными глазами. Видимо, потому и прическу носила как знаменитая певица. Сходство портил лишь чуть крупноватый и длинный нос. Строгий костюм, белая блузка и никаких украшений. Даже обручального кольца нет, но, скорее всего, замужем успела побывать.

— Познакомься, Виктор, одна из лучших наших сотрудниц Катрин Ларош, с который ты и будешь работать, — представил ее Дюкло. — Она и готовила досье на Филиппа Лакомба.

— А что, опять работать с этим мерзким типом? —поморщилась она.

— Считаешь, бывают приятные преступники? — усмехнулся Люсьен.

— Да, шеф! Есть отморозки, гнусные злодеи, интеллектуалы, тупые быки, но есть и трогательные экземпляры, натуры артистические, вдохновенные...

— Катрин пять лет проработала в криминальной полиции, — вставил Люсьен.

— И с последними приятней работать, чем с таким выродком, как Лакомб. Он переродился во что-то нечеловеческое.

— Но Виктор прав, ты в материале, а твой Лакомб похитил девушку и в его интересах ее уничтожить, но тут я согласен со своим другом.

— Речь идет о похищении этой русской? — уточнила Катрин.

Виктор кивнул.

Они попрощались с Дюкло и отправились в ближайшее кафе, чтобы обсудить тактику действий.

— Вы знаете, что Филипп Лакомб содержит втайне от властей под видом салона публичный дом? — с ходу выложила ему Ларош, едва они расположились за столиком в кафе и заказали по бокалу пива.

— Скажем так: я догадывался, — кивнул Виктор. — Вы знаете, где он находится?

— Конечно. Но проникнуть туда практически невозможно. Мне дверь вообще не открыли, разговаривал мужчина на ломаном французском, твердил как попугай одну и ту же фразу, что открывать он не имеет права. Я набралась наглости и представилась хозяйкой, знала, кому квартира принадлежит, но и тут он не сплоховал, сказал, чтобы я обращалась к Филиппу Лакомбу. Вот и вся одиссея с попыткой проникнуть внутрь. А все клиенты приезжают только с Лакомбом. Он сам и есть потайной шифр замка. Возит в бордель избранных, а каждый расплачивается на свой лад: кто деньгами, кто протекцией, связями и прочее. Сутенерство лишь небольшая часть его бизнеса и совсем не главная. Но когда надо подписать выгодный контракт, умаслить заказчика, тут и срабатывает его десерт с русскими девушками...

— Откуда вы знаете, что там русские девушки? — заинтересовался Виктор.

— Поняв, что попасть не удастся, я познакомилась с одним из тех, кого Филипп туда возил. — Катрин закурила.

— Может быть, виски? — предложил Виктор, заметив, с какой жадностью она бросила взгляд на посетителя, который нес к угловому столику стакан с темно-коричневым напитком.

— Да, надо согреться! — Ларош зябко повела плечами.

Рене заказал два виски и попросил к ним несколько бутербродов с ветчиной, но Катрин от них категорически отказалась.

— Чтобы не потерять шарм и изящество при моем скромном росте приходится о фигуре заботиться, — кокетливо улыбнувшись, пояснила она. — А виски я люблю!

Она начала рассказывать, как добыла эту информацию, и Виктор заметил, что ей хотелось этим даже похвастаться.

— Мужчине тяжело добывать информацию такого рода, а женщина, как любит повторять наш шеф, «в игольное ушко пролезет»! Вот я и пролезла. Легко заарканила этого мужика, уложила в постель, увы, старый дедовский способ срабатывает лучше других, а уж в интимном ворковании я его раскрутила, и он все мне выложил, вплоть до имен девушек. Увы, Алин среди них не было, — заметив напряжение во взгляде Виктора, сразу же проговорила она. — Но это ничего не значит, красотки живут там под вымышленными именами: Кэти, Биби, Мими и так далее. Церемония такова: сначала легкий ужин и парад красоток, во время которого каждый выбирает свою, потом все расходятся по комнатам, и девочки их там ублажают, выполняя любые капризы. После полуночи разъезд. Там пять девушек, а потому и гостей больше не бывает. Звучит классическая музыка, комнаты декорированы разными тканями, картины на стенах, такой образчик классического стиля. Девицы выходят не в колготках и лифчиках, а в строгих, а-ля девятнадцатый век, декольтированных нарядах и, как говорил мой боров, от них веет девственной порочностью. Это особый шарм для таких сексуальных маньяков, каким оказался мой маргариновый король. Он подписал контракт с Россией, а оформлял контракт Филипп, так что денежки у Лакомба водятся — и охрана, и девочки, и наряды — все окупается!

Бывший разведчик раскурил трубку.

— Этот маргариновый король боится вашего Филиппа. Говорит, тот способен на все. И советовал мне держаться от него подальше.

4.

Алена медленно выздоравливала. Поднявшись первый раз, почти не ощутила своего веса, настолько она похудела, превратившись в травинку. Ей даже показалось: стоит оттолкнуться от пола, и она зависнет в воздухе, полетит, подгоняемая легким сквозняком с кухни. В ней вдруг снова появилась та невероятная легкость прыжка росомахи, когда тело не мешало и не тянуло вниз.

Побродив по гостиной, она могла часами смотреть в окно, вниз, на шумную парижскую улицу, по которой беспрерывно катились машины разных цветов и оттенков, и эта большая оживленная улица с четырехсторонним перекрестком напоминала детскую игру. Окна были плотно закрыты, и отдаленно, волнами закатывал уличный шум,а посидев так минут десять, она погружалась в странную, почти наркотическую дремоту, вывести из которой ее мог лишь свистящий удар плетки да резкий окрик охранника Хасана, злобного татарского пса со сплющенным, сломанным когда-то на ринге носом и узкими щелками глаз.

Он, как и четверо, прекрасных обитательниц большой пятикомнатной квартиры, из дома не отлучался. В его обязанности входило следить за каждым их шагом, подслушивать все разговоры и обо всем докладывать хозяину, Филиппу Лакомбу. Раньше девушек было пять, но одна из них, самая младшая, Нина, за два дня до прибытия Алены покончила с собой, не выдержав полуторагодичного плена. Почему-то именно ее больше других невзлюбил Хасан, садистски унижая, заставляя ублажать его столь мерзкими способами, что Нину трясло, выворачивало всякий раз наизнанку. И она, улучив момент, когда Хасан набросился на еду, а подруги легли отдыхать, закрылась в ванной и вскрыла себе вены. Через час ее хватились, вышибли дверь, но было уже поздно.

Примчался Филипп, тело завернули в полиэтиленовый мешок и ночью тайком вывезли неизвестно куда. Ужас охватил остальных пленниц. Они взбунтовались и потребовали немедленно отправить их домой, наотрез отказавшись работать и требуя свидания с русским послом или консулом. Назревал большой скандал. Лакомб-младший не на шутку перепугался, сам приехал уговаривать «своих подружек», как всегда ласково их называл, объявил, что готов выслушать и пойти на уступки. Пленницы не хотели его и слушать.

— Все, успокоились, хватит! — жестко обрубил всех Лакомб. — Мне самому жаль, что так все получилось! Я обещал устроить ваши судьбы — и сделаю это! Кое-кто из моих постоянных клиентов уже намекал мне, что был бы счастлив иметь такую жену...

— Про кого говорили? — загоревшись и тряхнув золотистыми кудряшками, пропищала Мими, похожая на хрупкую статуэтку. — Кто хочет моего счастья?

— Я не могу пока открыть эту тайну, это деликатный, вопрос, меня просили не разглашать...

— Кому ты нужна, пискля зеленая?! — рассмеялась Кэти. — Жди, завтра графиней станешь!

— Зря смеешься, Кэти! — снисходительно улыбнувшись, загадочно проговорил Филипп. — Между прочим, тобой тоже интересовались! Да что говорить, наши француженки вам в подметки не годятся! Вы все настоящие красавицы, а с таким опытом еще.

Желаннее! Нормальные французы без предрассудков, для нас девственность вовсе не достоинство, а недостаток. Молодость должна перебеситься, чтобы уступить место зрелости, а какая нормальная жена без чувственного и сексуального опыта? Вы же дипломированные жрицы любви, вам уже подвластны все тайны сладкой страсти, вы способны оживить мертвеца, а это дорогого стоит, не так ли?

Филипп умел убеждать, и две другие девушки, Биби и Лили, завороженно слушали хозяина, веря каждому его слову. Да и Мими уже недовольно посматривала на Кэти, готовая присоединиться к ним.

—Поэтому зачем нам ссориться, подружки мои? — видя, что ситуация меняется, ласково пропел он. — Решим дело миром. Ну что вас не устраивает, выкладывайте!

Лакомб выслушал все претензии, и пообещал возобновить воскресные прогулки, а сам день вообще сделать выходным. Чтобы окончательно их задобрить, он выплатил каждой «подружке» по полторы тысячи долларов за год работы, объявив, что по окончании второго последует такая же сумма. Строго приказал Хасану к девушкам не притрагиваться, а быть лишь их охранником, а также по их просьбе согласился добавить в ежедневный рацион йогурты, овощи, соки и улучшить набор косметики и кремов. Но звонить и писать письма домой по-прежнему запрещалось.

У оставшихся четырех девушек, как и у Нины, был заключен контракт на два года с одной московской фирмой, направившей их на работу в Париж. Девушки знали, какая работа их ждет: «развлекать гостей песнями, танцами, веселыми разговорами и создавать им хорошее настроение», так было записано в контрактах, но все они хорошо понимали, что кроется за этими словами. И не жаловались.

Поначалу все было внове, интересно, даже, фильмы и телепрограммы, пусть на незнакомом им языке. Они старательно учили французский, раз в неделю, по воскресеньям, выходили в город. Поднялись на Эйфелеву башню, посетили Лувр, съездили в Фонтенбло, поглазели на собор Нотр-Дам и на знаменитое варьете «Мулен руж», прошлись по Елисейским Полям, Монмартру, постояли на набережной Сены, посидели в летнем кафе, выпив по чашке кофе, на большее денег не выделили. Но и этих впечатлений хватало, чтобы не сетовать на гнусную и однообразную работу. Но однажды эти прогулки отменили. Филипп в ответ на их возмущенный ропот ответил лаконично:

— В контракте не записано. Как не предусмотрены и выходные, тем более что вы не очень утруждаетесь! Пить шампанское, есть фрукты, да еще получать удовольствие с избранными мужчинами Франции — за такие вещи вы мне еще приплачивать должны! Я представляю, кто бы в Москве вас пользовал: разные хачи да тупоголовые охранники. Так что радуйтесь тому, что есть!

Но они до поры не роптали. И только жуткая смерть близкой подруги заставила их взбунтоваться.

Когда Алену привезли сюда, доктор Жан Пике, ровесник Филиппа, пришедший по вызову, осмотрев Алену, констатировал у нее сильное истощение, воспаление легких, сердечную аритмию и еще несколько болезней. Лакомб молча выслушал своего врача, который не первый год осматривал и лечил девушек, пожал плечами.

— Мне нужно, чтоб ты за неделю поставил ее на -ноги! - рассерженно бросил ему Филипп.

— Это невозможно!

— У меня здесь не госпиталь Сен-Дени! — вспылил Лакомб.

— Я забираю ее в больницу и могу обещать, что через две недели она встанет на ноги...

— Никуда ты ее не заберешь, и никаких двух недель у тебя нет. Неделя — и точка! — жестким тоном перебил его Лакомб. — Я за что деньги плачу?!

— Я буду ее лечить столько, сколько понадобится! — грозно прорычал Пике. — Иначе будешь разбираться с властями! И кончай свои замашки местного дона Карлеоне, меня мутит от них!

Филипп не нашелся что и ответить, а Пике ушел, хлопнув дверью. Лакомб помрачнел и вышел из комнаты, где лежала Алена, но тут же вернулся, бросил Мими, жившей когда-то вместе с Ниной:

— Я тебя прошу: давай ей по часам все лекарства! Пои и корми! Мне только второго трупа здесь не хватало!

Мадам Лакомб, не вставая, пролежала трое суток. Лекарства и хорошее питание вернули ее к жизни. На четвертый день она сама поднялась, но, сделав несколько шагов, упала на пол. Снова голова закружилась. Мими едва успела ее подхватить. Во второй половине дня Алена сумела добраться до окна, села у подоконника на стул и не могла оторвать глаз от большой парижской улицы. Собственно, Парижа она и не видела, Даниэль промчала ее когда-то по окраинам, быстро свернув к Лиону. Теперь она могла любоваться одной из шумных столичных магистралей, смотреть и. медленно погружаться в дрему.

К вечеру, выпив чашку горячего куриного бульона и приняв новую порцию лекарств, она выслушала взволнованный рассказ Мими об их полуторагодичном заточении. В тот вечер гости почему-то не пришли, и девушки, одевшись в длинные прозрачные платья, сквозь тонкий шелк которых можно было рассмотреть все родинки на теле, больше часа слонялись по комнатам в ожидании новых дружков. Лишь в восемь вечера раздался резкий звонок. Хасан взял трубку, и Филипп мрачным тоном сообщил, что сегодня никого не будет, но его подружки могут выпить пару бутылок шампанского и бутылку водки, лишь бы не вопили и не теряли форму.

— А вы, хозяин, придете?

— Нет!

И он отключился. Хасан объявил новость, переданную Филиппом. Девушки обрадовались.

— А может быть, и меня кто-нибудь из вас обиходит, коли никто не пришел?! — с упреком бросил им.

И все внезапно застыли, со страхом и с явным неприятием глядя на него. Хасан кашлянул.

— Ну не хочете так не хочете! — хмуро обронил он. — Хозяин с барского плеча дарит вам две бутылки шампанского и бутылку водки. Гуляйте, девки, вечер ваш!

— А то мы и без его разрешения не погуляли бы! — язвительно заметила нахальная Кэти.

— Ох и договоришься ты у меня когда-нибудь! —

Предупредил ее Хасан.

— Испугала-ась! — язвительно пропела она. — Ох, испугала-ась! Прямо подол обмочила!

Все захохотали. Хасан задергал желваками, сжал в руках плетку, но Кэти, уперев руки в бока, с презрением, не мигая, смотрела на него, и татарин сдался. Бросил плетку и ушел к себе в комнату. Он жил в бывшей кладовой, но помимо цветного телевизора имел у себя и видеомагнитофон с дюжиной видеокассет на русском языке, которыми заглушал тоску по родным местам.

Полтора года назад он польстился на богатые посулы Филиппа: вольготная жизнь в Париже, знакомство с избранным обществом, бесплатная жратва,

Шампанское, водка и классные девочки, коих надо держать в узде, — вот и вся работа, да еще полторы штуки долларов за год в кармане. Хасан тогда переживал нелучшие времена: ему сломали нос на чемпионате Европы по боксу и выбросили за ненадобностью. Предложили постоять вышибалой в баре. За сто баксов в месяц, жратву и пару кружек пива. Он был взбешен и мог наломать дров, потому и решился отбыть на два года в Париж, остыть, успокоиться, кроме того, познакомиться с влиятельными людьми, а там, может быть, что-нибудь и подвернется стоящее. Да и хороших шлюх повалять тоже не грех. А то постоянные сборы, соревнования, режим, и по-настоящему девок он еще «не ломал». Но все оказалось впустую. К влиятельным людям его не подпускали, а теперь запретили трогать и шлюх, и он вместе с ними сидит, как лох, взаперти. Его пленницы хотя бы по вечерам пьют шампанское, едят клубнику со сливками, а потом еще и удовольствия срывают, а он, как цепной пес, обречен лишь рычать да лаять.

Из гостиной донесся взрыв женского смеха. Хасан заскрежетал от ненависти зубами, выключил фильм «Белое солнце пустыни», который уже знал наизусть, и повернулся к стене.

Оставалось полгода до конца срока. Хасан доработает до конца, иначе хозяин деньги не отдаст, и возьмет расчет. Слетает напоследок в Ниццу, понежится на Лазурном берегу, на песочке, загорит, как негр, и вернется в стильных шмотках в Россию, как нормальный человек. А там видно будет, чем займется. Может быть, свое дельце откроет, бизнес — прибыльная штука...

Девки разгулялись, а обнаружив, что Хасан храпит, нахальная Кэти спустилась вниз, купила бутылку виски, упаковку пива и два килограмма креветок. Они вытащили в гостиную Алену, чтобы познакомиться.

Усадили ее за стол, угостили шампанским. Узнав, что она мадам Лакомб, а Филипп ее пасынок, вознамерившийся ее убить и захватить наследство, они обомлели. Она же рассказала о своих злоключениях: как сидела в тюрьме по обвинению в убийстве мужа, о похищении и о погребе с крысами, где чуть не сдохла.

— Он тебя живой не выпустит! — выслушав ее и захмелев от шампанского и виски, мрачно проговорила Кэти. — Я и за наши жизни опасаюсь...

— А за наши почему? — недоуменно пропищала трусиха Мими.

— Потому что мы свидетели убийства Нинки! Этот татарский выродок Хасан убил ее, а Лакомб скрыл все от властей, от расследования, значит, хозяин — его соучастник. Мы же свидетели, и стоит нам заявить об этом, как наш Филиппок загремит в тюрьму. А потому ему легче перебить всех нас и закопать в Булонском лесу, чем отпустить обратно в Россию! — глотнув виски, заявила Кэти и меланхолично добавила: — Я полагаю, что он так и сделает, когда наш контракт закончится.

У Мими глаза чуть не вылезли из орбит от страха. Она схватила первый попавшийся бокал и вместо шампанского хлебнула водки, открыла рот и почти минуту не могла прийти в себя. А придя, завыла в голос.

— Да замолкни ты! — оборвала ее Кэти.

— А зачем ты нас пугаешь, зачем?! — заверещала она. — Я не хочу быть закопанной в Булонском лесу!

— Заткнись! Я тебя не пугаю, я говорю правду.

— Но если это правда, то нам надо отсюда бежать! — Мими даже поднялась.

— Куда? — спросила Кэти.

— Куда угодно!

— Без паспорта далеко не убежишь, — задумчиво.

Вздохнула Кэти и, повернувшись к Алене, твердо произнесла: — А ты беги! Заявишь на этих тварей, чтоб им на нарах до старости париться, может, и мы благодаря тебе выпутаемся!

Алена не сразу поняла, о чем говорит Кэти, а поняв, засомневалась. Ноги по-прежнему ее не держали, хотя и здесь оставаться было нельзя.

— Я не знаю, смогу ли я... — пробормотала Алена. — В голове словно вентилятор.

—Да мы тебе поможем спуститься, дадим денег, поймаем такси! У тебя есть знакомые в Париже?

Алена помедлила и кивнула.

—Не боись, подруга! — горячо заверила ее Кэти. — Мы бы вместе с тобой сбежали, да нам бежать некуда! Ни контрактов, ни документов, ни одежды, кроме этих проститутских пеньюаров! Я представляю, как будут хохотать полицейские, когда засунут нас в кутузку в этих нарядах! Мы весь Париж насмешим! А насмешек я не терплю!

— Я тоже... терпеть этого... не буду! — вмиг осоловев от выпитого, храбро пропищала Мими.

Остальные две красотки, Биби и Дили, в разговор не вмешивались. Они и бунтовать против хозяина поначалу не хотели. Им нравилась их теперешняя жизнь, потому что в России они вечно торчали на панели, их били клиенты, обирали сутенерши, использовали милиционеры. А тут центр Парижа, они нежатся в холе, неге и в радости, а некоторые господа, кто приходит к ним во второй и третий раз, даже делают небольшие подарки: то браслетик, то нитку жемчуга, то колечко, не говоря уже о сладостях и вкусном вине. Так зачем же им бежать? Чтобы возвратиться в Москву, на холодную Тверскую? Но крепкая Кэти взяла обеих предательниц за горло и прошептала:

— Если не станете бунтовать вместе с нами, я вас, сучки, как котят придушу!

И те сразу на все согласились, промолчав всю беседу. Впрочем, большего от них и не требовалось.

— Ты собираешься отсюда чесать или нет?! — не поняла Кэти, взглянув на Алену.

— Да! — твердо сказала Алена. — Только дай мне выпить, а то ноги совсем не держат!

Кэти налила ей четверть стакана виски. Алена помедлила и залпом выпила. Рот и горло обожгло, несколько секунд она не могла вдохнуть. Кэти, взглянув на нее, стукнула ее по спине. Мадам Лакомб судорожно задышала.

— Ну что?

Алена кивнула, поднялась, однако ноги сами собой подогнулись, и она снова села.

— Ноги.

— Другого раза, беби, не будет. Это сегодня наш цепной пес неожиданно заснул, обычно же он сидит и бдит до тех пор, пока мы все в койки не падаем! А сегодня идеальный случай! — горячо настаивала Кэти, прикладываясь к стакану с виски и потроша креветки, — Спроси у Мимишки!

— Она правду базарит! — отозвалась Мими.

Алена заколебалась, не зная, на что решиться. Она.

Вдруг вспомнила, как Виктор называл вслух имя своего друга Антуана, владельца небольшой гостиницы «Глобус» где-то здесь, в центре столицы, и Алена могла бы остановиться там на сутки или двое, попросив хозяина связаться с Виктором. А тот непременно бы помог или хотя бы что-то посоветовал.

— Ну чего ты молчишь? — взъелась на нее Кэти. — Согласна или нет, черт возьми?!

— Да! — выдохнула Алена.

Кэти помогла ей подняться, довела до ее комнаты, нашла ее старую одежду, которую Филипп забыл спрятать. Она по-прежнему воняла гнилостным погребом, но Кэти решительно махнула рукой, сама натянула на нее джинсы, надела рубашку и свитер. Нашлись и туфли.

— Пошли! — Взяв Алену под руку, Кэти повела ее к выходу и сунула ей в карман сто долларов. — Не забудь попросить сдачи, здесь сотня! Эти лягушатники возьмут и не поморщатся! Стой!

Кэти отключила сигнализацию, открыла дверь. Оглянулась. Все девки сгрудились в прихожей, глядя на них.

— Брысь за стол! Если пес очухается, ведите себя как шлюхи! Скажите, что я ушла спать!

Подруги исчезли. Кэти с Аленой вышли на лестничную площадку,

— Не дрейфь, подруга! Сразу заяви в полицию, и пусть они едут сюда!. Мы уж тут выведем этого подлеца на чистую воду! Мы тебе, ты нам, другого, спасения нет. У французов не может быть вся полиция коррумпирована!

Девицы молча сидели за столом; когда появился сонный Хасан. Он оглядел своих подопечных и сразу же обеспокоился.

— Где эта стерва? — прорычал он.

Но ему никто не ответил. Все сидели, словно набрав в рот воды.

Татарин кинулся к входной двери. Он сразу же увидел отключенный блок сигнализации, выскочил на лестничную клетку и помчался вниз, догнав беглянок На первом этаже. Кэти первой отважно бросилась в бой, закрыв собой Алену и попытавшись нанести апперкот в челюсть, но боксер легко увернулся и крюком справа нанес удар в живот и левой — в ухо. Кэти зашаталась, схватилась за лестничный поручень, присела на пол: Хасан схватил мадам Лакомб за руку, рывком притянул к себе.

— Поднимайся наверх, если не хочешь, чтобы я тебя изуродовал! — прошипел он..

Новенькая неожиданно улыбнулась и насколько хватило сил ударила его головой в лицо. Хасан явно не ожидал столь отчаянного и внезапного нападения. Брызнула кровь. Цепной пес схватился за сломанный нос, застонал. Алена подняла Кэти. Но Хасан пришел в себя и, несмотря на сильное кровотечение, пригнул голову, принимая боевую стойку.

—Я вас обеих угроблю, если кто-то из вас еще хоть пальцем шевельнет! — в ярости выпалил он, и эта угроза подействовала на беглянок. — Наверх!

Кэти, поддерживая обессилевшую Алену, стала подниматься с ней на четвертый этаж. Татарин дотронулся до своего носа, застонал от боли и поплелся следом за девицами.

Через полчаса все сидели за столом. У Кэти вздулся синяк под глазом и распухло ухо, Охранник держал у носа полиэтиленовый пакет со льдом, пытаясь остановить кровь. Мими принесла ему водки, налила полстакана, тот залпом выпил, ожег Алену яростным взглядом. Лили заботливо вытерла кровавые полосы на его лице. Все ждали реакции Хасана на эту дерзкую стычку. .

— Значит, так, — нарушив молчание, наконец заговорил он. — У нас в этот вечер ничего не случилось! Мы с вами все из России, я не хочу быть гестаповским надзирателем, но вы не должны изображать из себя краснодонцев-подполыциков. Нам заплатили по полторы штуки за год, как и было обещано. Осталось проработать еще полгода. Получим свои деньги, а дальше каждый по себе. Подрядились на два года, надо свои обязательства выполнять, никто вас на аркане сюда не тащил! Знали, куда и зачем едете! Дальше кто хочет — остается, кто не хочет — отправится обратно. Я вам обещаю, что условия договора.

Нарушены не будут! Если же хозяин вздумает нас надуть, я первый встану в ваши ряды и буду драться с ним до смертельного исхода! Все понятно?

Биби радостно заулыбалась, а Лили, чуть смутившись, даже зааплодировала. Мими растерянно взглянула на Кэти с Аленой, но те сидели с угрюмыми лицами.

— Кто не согласен?

— А что с ней будет? — кивнув на Алену, спросила Кэти.

— Тут я не знаю, — помрачнев, отрезал Хасан. — Хозяин сказал, что это новенькая, вот и все. Как, мол, окрепнет, займет место Нины. Его последние слова. Надо с ним говорить. Про вас всех я знаю, а про нее ничего...

Охранник, видимо, ожидал объяснений, но новенькая не проронила ни слова.

— Тогда праздник окончен, и все по комнатам! — объявил Хасан.

— Спасибо тебе,— прошептала Алена, прощаясь с Кэти.

— Хочешь, с Филиппком вместе поговорим? — предложила та.

— Нет, я его хорошо знаю. Если за эти дни сбежать не удастся, то либо я его убью, либо себя. Как уж получится.

5.

Напротив дома, где Филипп держал свой притон, стоял такой же дом в стиле ампир. Первые два этажа занимали магазинчики, кафе, офисы, а на третьем и четвертом располагались дорогие квартиры. Виктору потребовался целый день, чтобы с помощью Люсьена и знакомых из спецслужб получить доступ в одну из них для наблюдения за «салоном» Лакомба.

Хозяин квартиры Гийом Сотэ, известный коллекционер и собиратель живописи, согласился впустить человека из разведки лишь потому, что полгода назад благодаря энергичным поискам сотрудников Интерпола удалось найти и вернуть один из малоизвестных этюдов Дега, принадлежавших Сотэ. Это был поразительный этюд с танцовщицами. Четыре балерины в свободных позах сидели в репетиционном зале, отдыхали, наблюдая за танцующими подругами. В небольшом по размеру этюде великий импрессионист блистательно разыграл музыку поз, наметив и психологию характеров.

— Все утверждали, что Дега музыкален, что он великий колорист, но я смею говорить, что он еще и мастер психологического портрета, — представляя этюд, с гордостью проговорил старый коллекционер.

Хозяину перевалило за девяносто. Тонкая, с коричневыми пигментными пятнами, кожа обтягивала скуластое лицо. Светлые, некогда голубые глаза выцвели, капали и с трудом угадывались за резко выступавшими вперед надбровными дугами и кустистыми бровями: Вместо губ две еле угадываемых полоски. И рука, которую он протянул, была хрупкая, еле теплая. Домашний бархатный пиджак, сшитый искусно, по хозяину, как и легкие модные брюки, дорогая рубашка из шелка, платок на шее, прикрывающий шейные морщины, — все это смягчало ужасное впечатление; которое производил старик. Виктор, не считавший себя сентиментальным, вдруг почувствовал, как защемило в груди: неужели и он сам когда-нибудь превратится в такое же жуткое подобие человека?

Картин в гостиной он насчитал не больше пятнадцати, но каждая приводила в неподдельное восхищение.

— Да, вы правы, мсье Рене, я оставил только те полотна, души которых закроют мне глаза и проводят в последний путь, — точно угадав мысль гостя, продолжил Сотэ.

Он говорил с трудом, изредка взмахивая правой рукой, словно помогая этим выталкивать слова из гортани.

— Я специально услал экономку, — пояснил Гийом, — она непомерно болтлива, и бесполезно ее просить держать язык за зубами. А я подумал, что вашей конторе ее реклама ни к чему. В вашем распоряжении часа три, не больше. Кофе хотите?

— Спасибо, не откажусь. Хотите, сам сварю?

— Нет, вы работайте, у вас не так много времени, а мне полезно двигаться, — проворчал он. — Хотя бы по квартире. На улицу один я уже боюсь выходить, а по квартире стараюсь ходить побольше. Кармен, моя экономка из Каталонии, постоянно долдонит: «Вот вы все ходите и ходите, чего ходить?! Неужели посидеть нельзя?» — но я ее не слушаю и стараюсь чаше двигаться, потом хорошо спится, когда находишься...

Он ушел на кухню,a Виктор, присев на стул у окна, вытащил бинокль. Окна были не зашторены, но в гостиной Лакомба он никого не обнаружил. Прошло минуты две, никто не появился. И через десять минут та же картина. Бывший разведчик не на шутку разволновался. Неужели Филиппа вспугнули и он в спешке переселил своих девиц в другое место?

От этого предположения Рене даже пот прошиб и во рту пересохло. Ситуация складывалась простая: Катрин собрала досье на Лакомба, Люсьен передал его какой-то ревнивице, и та могла напугать Филиппа, пригрозить разоблачением, и осторожный сутенер быстренько перебросил свой бордель в более безопасное место. Если это так, то Виктору не повезло. На поиск нового пристанища уйдет неделя, и придется продлевать срок работы Катрин,платить новые деньги, но даже не в них дело. Любая оттяжка в спасении.

Алин чревата риском для ее жизни. Если через десять минут никто не объявится, он призовет на помощь Ларош, пусть подключается.

Гийом, шаркая шлепанцами, принес на подносе кофе, сахар и печенье в вазочке.

— Я с детства пью только чай, но время чаепития еще не настало, — заговорил Сотэ, бросив взгляд на старинные часы с амурами, стоявшие на белом рояле. — Через сорок минут. В моем возрасте приходится соблюдать жесткое расписание, чтобы ни желудок, ни другие органы не сбивать с ритма. Что делать, мсье Рене, выкручиваюсь как могу, экономлю на всем энергию, даже на общении с людьми. Ко мне редко кто заглядывает. Вы ведь из разведки?

Виктор кивнул, бросил в кофе два кусочка сахара, стал тихо помешивать.

— Это хорошо, — улыбнулся Гийом. — В детстве я тоже хотел стать разведчиком. Многие мальчишки мечтают о профессии сыщика и уж тем более нелегала в чужой стране. Вы ведь работали в чужой стране?

Виктор снова кивнул.

— Я сразу это понял. Вы не болтун. И это хорошо. Мне нравится, когда люди умеют слушать. И уж совсем не нравится моя Кармен. Это сплошное болтливое бедствие. Но мы вместе уже двадцать Лет, она знает мои вкусы, привычки, распорядок, ей не надо ничего объяснять, и за это я вынужден терпеть ее глупый, несносный характер и вульгарный вкус. Представьте, эта шестидесятилетняя корова обожает комиксы и карикатуры. — Он хрипло рассмеялся. — И еще она страшно сексуальна. До сих пор! Носит черные ажурные колготки, прозрачные блузки, цепляет на бедра всякие резинки и время от времени устраивает мне стриптиз, считая себя неотразимой. Это тоже очень смешно. И страшно возбуждает. Да, вы не поверите, я еще могу возбуждаться. — Он снова.

Хрипло рассмеялся. — Это кажется настолько невероятным, что сам удивляюсь. И, задумавшись, я вдруг понял: Кармен меня возбуждает своей страшной безвкусицей и вульгарностью. А что еще может возбуждать? Не Венера же Джорджоне или Тициана. Даже Рубенс и Ренуар при всей брутальности их обнаженных богинь пробуждают во мне только восхищение своими формами, игрой света и тени, колоритом и композицией. Безобразное, низменное столь же необходимо человеку, как прекрасное и возвышенное. Без одного не познать другого... — Гийом выдержал паузу, пожевал воздух, как бы сомневаясь в сказанном, но через мгновение, словно очнувшись, неожиданно спросил: — Я сказал «познать»?

Рене кивнул. Гийом пожевал узкими полосками бывших губ, и в его глазах неожиданно сверкнула огненная искра.

— Глупости! Не получить удовольствия, вот что! Ведь то и другое приносит нам чувственные удовольствия. Вкус шампиньонов, ананасов, глоток бордо начала века, даже ложка отвратительной овсянки, которую готовит моя Кармен, — все это ни с чём не сравнимые удовольствия! Потому-то человек и не хочет умирать. Он не хочет Лишаться привычных приятных ощущений! А там этого нет. Здесь юдоль страдания, но все-таки я чувствую, — следовательно, существую. Декарт был полным дураком, выставив в дурном свете всю нацию перед человечеством. Куда бы я ни приехал, мне только и говорят: а, французы, вы все по Декарту живете! Потом доказывай, что мы не умственные дегенераты, а вполне нормальные, полнокровные! — Он улыбнулся, пронзительно взглянув на Виктора. — А вами, я чувствую, тоже верховодит страсть! Хоть вы этого и не понимаете. Ну вот, опять разболтался! Все, ухожу, вы работайте,

А то меня понесло! Вот ведь до чего несносный характер!..

И он снова двинулся на кухню. Виктор бросился к окну, навел окуляры на резкость: никого. Гостиная довольно большая, в центре овальный стол, картины на стенах, живопись неплохая, но не французская. Скорее всего, из России. Не выдержав, он набрал номер мобильного телефона Катрин, поделился своими сомнениями.

— Хорошо, попытаюсь соединиться с нашей дамой. Хотя вообще-то я не имею на это никакого морального права, как вы понимаете. Люсьен мне голову оторвет, если узнает, но вы приглянулись одинокой девушке, так что пойду на служебное преступление! — усмехнулась она и отключилась.

Вчера вечером он пригласил Катрин поужинать. Выбрал знакомое местечко, русский ресторан «Анна Каренина», где любил бывать. Там работал знакомый метрдотель, очень неплохо готовили и цены были умеренные. Виктор пригласил ее без всякой задней мысли, просто для того, чтобы установить нормальный контакт с напарницей и снова поболтать о деле. Иногда в таких пустопорожних разговорах возникают ценные идеи. Важно было придумать, как проникнуть в эту злосчастную квартиру. Если там один охранник, то можно сделать дубликат ключей, ворваться, всех положить на пол, ребят для такой операции Рене бы подобрал. Осталось из старой компании несколько крепких гвардейцев. Лишь бы только не вышло перестрелки. Вот в чем проблема. Но Катрин, закурив, неожиданно перевела разговор на своего шефа, заявив, что Люсьен слишком правильный, потому что до сих пор ни разу не изменил своей жене.

— Вы ведь вместе работали в России? — глотнув.

Виски и облизав губы, проговорила она. — Неужели там не ходили по девочкам?

— Не получалось, — пожал плечами Рене. — Настоящий разведчик вовсе не похож на Джеймса Бонда, внешне он довольно скучная фигура...

— А вы, и в отставку выйдя, остались таким же скучным? — надув губы, кокетливо спросила она. — После ужина мы можем поехать ко мне. Я не замужем, как вы успели заметить, и живу одна. Даже милого дружка нет. Всех разогнала. Это случилось неделю назад, тогда я никого не хотела видеть. А теперь, кажется, начинаю испытывать дискомфорт. Вы никогда не испытываете дискомфорта по этому поводу?

— Я не люблю мужчин.

Она расхохоталась, пригубила виски, жадно поедая его глазами.

— А я, знаешь ли, люблю мужчин... с юмором. — Она перешла на «ты», отбросив всякие церемонии.

После двух глотков виски сознание Ларош затуманилось. Ни к русской семге, ни к красной икре, ни к своим любимым тартинкам с гусиной печенкой — Рене расщедрился на хорошие закуски, забыв о жесткой экономии, — его милая напарница даже не прикоснулась, проглотив маринованный грибок и пару фаршированных оливок.

Когда принесли второе ,— Катрин сама выбрала жареную осетрину, — она взяла лишь листик салата, вишенку и маслинку, ко всему остальному не прикоснулась, зато ее бокал Виктор наполнял виски уже в третий раз.

— Ты на диете? — не выдержав, спросил он.

— Сегодня нет аппетита, — отмахнулась Ларош. — С женщинами так бывает. Хочешь, съешь мою рыбу! Ты же мужик, ты должен есть!

— Нет-нет, спасибо! Я сыт отбивной.

— Ты ж мой котик!

Однако, к его удивлению, после третьей порции виски Катрин неожиданно протрезвела, перестала открыто с ним кокетничать и томно облизывать губы, превратившись в нежную и трогательную даму,какими часто оказываются одинокие женщины. А протрезвев и окинув зал ресторана, наполовину заполненного посетителями, Катрин поморщилась.

— Пойдем отсюда! — предложила она.

Рене кивнул и попросил счет. Когда они вышли, она прижалась к нему и прошептала:

— Поедем ко мне!

И он не смог ей отказать.

«Боже, какой я сговорчивый, даже противно! Впрочем, меня этому и учили: легко приноравливаться к обстоятельствам. Я всю жизнь этим занимался, а теперь вдруг решил, что пришла пора меняться», — усмехнулся он.

Катрин нашла в бардачке машины фляжку с «Наполеоном», которую он хранил для всяких непредвиденных ситуаций, и опустошила ее. Но, к его изумлению, двести пятьдесят граммов коньяка никак на нее не подействовали, Виктор бы уже потерял способность к ориентировке в пространстве, а эта женщина — хрупкий слепок с Мирей Матье — стала лишь трезвее прежнего.

Они вошли в дом, Катрин нежно его поцеловала, разбросала по всем комнатам свою одежду, взяла Виктора за руку, увлекая его в спальню.

— Нет, мне надо зайти в ванную.

— Только быстро! — возбужденно проговорила она.

Он вышел через несколько минут. Катрин уже спала мертвым сном. Рене разобрал постель, уложил напарницу, прикрыв теплым одеялом. Она не издала ни звука, превратившись в бесчувственное бревно. Виктор ушел, захлопнув за собой дверь.

Наутро она позвонила ему и спросила, почему он не остался.

— Я привык засыпать в своей постели.

— Мне это знакомо. Я тоже всегда так делаю! Но надеюсь, что у нас все получилось?

-Да.

— И как это было? — помедлив, поинтересовалась она.

— Потрясающе!

— Ну ты преувеличиваешь немного,— смущенно проворковала Ларош, но похвала ей понравилась.

— Да нет, я серьезно!

— Вообще-то мужики от меня всегда тащились! — помолчав, не без гордости заявила Катрин. — Может быть, потому я и не тороплюсь снова выскакивать замуж. Как говорят, имела такое счастье! А твои похвалы меня ободряют!

- Я не умею кривить душой.

— Ты классный мужик, я это сразу поняла! — обрадовалась Катрин. — Извини, не в пример Люсьену! Он держится за свою жену, словно она единственная баба на этом свете! А вот искры, огня в нем нет, а в тебе бурлит мощная сексапильность, я сразу учуяла!

Рене снова взглянул на окна салона Филиппа и неожиданно увидел Алин. Она сидела на стуле и смотрела в окно. Он сразу же узнал ее без всякого бинокля, несмотря на то что ее круглое лицо странным образом осунулось, видимо, так невероятно она похудела за этот месяц, но все же «росомахину скуластость» в лице нельзя было ни с чем спутать. Виктор навел на резкость окуляры, сумев рассмотреть и бледность щек, обычно легко пламенеющих, и тусклый, болезненный блеск в глазах.

«Неужели он ее мучает, истязает?!» — пронеслось.

У него, и сердце невольно сжалось, он готов был, не раздумывая, броситься на спасение Алин, и лишь годами наработанное самообладание помогло ему удержаться от мальчишеского порыва.

Виктор тотчас набрал номер мобильного телефона Катрин, но тот был занят.

Алин жмурилась от яркого света, наблюдая за бурным движением внизу. Ее светлые волосы были вымыты и расчесаны, Виктор сумел заметить и это, на лице никакой косметики. Выходит, что Лакомб ее к своим грязным делишкам пока не привлекает? Или же еще рано, гости наверняка съезжаются к восьми вечера, а сейчас еще день, и веселые барышни просыпаются.

За ее спиной промелькнул невысокий крепыш с плеткой и перебитым носом. Большего разглядеть не удалось. Прошло около минуты. Мужчина вернулся, но к Алин не подошел. Еще через мгновение к ней подошла еще одна девица с желтыми кудряшками, обняла ее, устремив свой взгляд на уличный поток машин.

«Что уж там интересного, внизу? — усмехнулся Виктор. — Они с таким увлечением смотрят на уличную чехарду, словно никогда не видели суеты большого города».

Он снова набрал номер Катрин Ларош..

— Я еще не дозвонилась, — сказала она.

— И не надо, я спас твою служебную честь. Я вижу ее!

— Тогда стоит заявить в полицию и с помощью бравых жандармов освободить вашу соседку, да и вообще ликвидировать этот чертов бордель! — предложила Катрин. — Похищение любого человека— уголовно наказуемое преступление.

—Надо подумать, — помедлив, проговорил Рене.

— А что тут думать? —не поняла сыщица ,

— Внезапность, натиск, решительность,— и через час-полтора ваша милая Алин повиснет на вашей крепкой шее! Разве вас не радует такая перспектива?

— Я сам готов броситься хоть сейчас, но все же подождем.

Ларош нетерпеливо вздохнула, но больше настаивать не стала.

— Хорошо, я дома.

Он отключился. В словах Катрин был резон, но, хорошенько обдумав ее предложение, ничего выигрышного в нем не усмотрел. Жандармам нужно будет получить ордер на вторжение и обыск, а для этого необходимы веские аргументы. В Овере вряд ли завели дело о похищении Алин. Пока мелкие чиновники будут проверять его заявление как заявление частного лица, Лакомба предупредят. Филипп за считанные часы перепрячет Алин в такое местечко, которое им и за год не найти. Или, разъярившись, пасынок прикончит ненавистную ему «мачеху».

Алин по-прежнему сидела у окна, закрыв глаза и погрузившись в дрему. Быть может, ей невмоготу лежать, вот она и перебирается к окну, а вернуться оттуда на кровать не хватает сил, вот и засыпает на стуле. Можно ведь и так все объяснить? Тот факт, что ее никто не трогает, на нее не обращают внимания, свидетельствует о том же.

Остальные девушки уже встали и лениво безо всяких одежд бродили по комнатам, как сомнамбулы. Это час их пробуждения. Без пятнадцати два, А часов в семь-восемь утра у всех еще глубокий сон. И лучшее время для нежданных визитов. Но только без полицейских.

Скорее всего, похищение и нервные стрессы, пережитые Алин за последний месяц, ослабили ее организм настолько, что она не выдержала и слегла.

Филипп явно рассчитывает присоединить ее к остальной компании,заставитьработать на него и тем более унизить. Ждет лишь ее выздоровления ,значит пара дней в запасе есть.

Позади Алены неожиданно вынырнул молодой парень со скуластым азиатским лицом и приплюснутым носом.

Филипп явно рассчитывает присоединить ее к остальной компании, заставить работать на него и тем больнее унизить. Ждет лишь ее выздоровления. Значит, пара дней в запасе есть.

Позади Алены неожиданно вынырнул молодой парень со скуластым азиатским лицом и приплюснутым носом, нагло уставившись на Виктора, и тот спрятался за тяжелую портьеру Сотэ.

«Ну вот, кажется, засветился!» —усмехнулся бывший разведчик.

Отдышавшись, Рене набрал телефон Жардине. Инспектор уже «выздоровел» и находился на своем рабочем месте.

— Привет, Луи! Рад, что ты снова в строю! Слушай, я бы хотел переговорить с твоим парижским приятелем-сыщиком Жаком Девером. Ты можешь дать мне его телефон?

— Ты нашел ее? — тотчас спросил Луи.

— Нет пока, потому я и хочу поговорить с твоим коллегой, — без запинки проговорил Виктор.

Жардине неплохой полицейский, но ему осталось полгода до пенсии, он не захочет рисковать, и лишняя информация ему пока ни к чему. Луи продиктовал ему номер телефона Девера.

— Хочешь, я сам ему позвоню? — предложил инспектор.

— Было бы неплохо.

— Я сейчас его наберу, а ты перезвони минут через.

Десять!

— Спасибо, дружище!

— Успехов тебе!

В гостиную вернулся взволнованный Гийом Сотэ.

— Она возвращается! — разведя руками, сокрушенно объявил он.

— Кто? — не понял Виктор.

— Моя корова! Кармен!

— Она что, звонила? — Рене посмотрел на часы.

— Я чувствую ее запах! — прорычал Гийом. — Чтоб её черти забрали! Эта дура считает, что я втайне от нее пригласил в дом легкомысленную красотку и развлекаюсь напоследок, потому и мчится сюда на всех парах. Перед смертью у меня открылся этот редкий талант, видимо, следующую жизнь я проживу котом или собакой. Хорошо бы где-нибудь на ранчо, да у не злого хозяина... — Он погрустнел, почесал затылок. — Впрочем, если вас, Виктор, не волнует ее длинный язычок, вы можете и дальше наблюдать!

— Спасибо, я уже выяснил все, что мне надо, — улыбнулся Виктор и добавил: — А вашей экономке скажите, что я приходил глянуть на этюд Дега.

— Я ей уже сказал, что придет коллекционер выторговывать у меня пейзажик Курбе, он мнителен и не терпит посторонних во время разговора, — усмехнулся Гийом. — Но она мне не поверила.

Перед уходом он снова позвонил Жардине, но тот его огорчил: Девер уехал в Эльзас, погостить к родной сестре. Виктор очень рассчитывал на помощь старого сыщика.

С Кармен Рене столкнулся в прихожей. Грузная, килограммов под девяносто, больше похожая на быка, чем на корову, с иссиня-черными, гладко зачесанными назад волосами, она обожгла Виктора настороженным взглядом и, не ответив на его приветствие, с Мрачным лицом прошла вперед.

— Видели? Глаза Эльзы Кох! Освенцимская выучка! Теперь вы понимаете?! — испуганно округлив глаза, прошептал Гийом. — Мои родственники думают, что Кармен меня на руках носит, что я как сыр в масле катаюсь! Спасибо, что навестили, мсье Рене, и порадовали старика разговорами о Курбе! — громко проговорил он, видимо, специально для Кармен и, понизив голос до прежнего шепота, добавил: — А теперь снова восхождение па Голгофу!

Филипп дожидался врача Жана Пике на кухне, куря и потягивая холодный апельсиновый сок. Напротив него в темно-синей майке с лиловым синяком на перебитом носу сидел Хасан и негромким бубнящим тоном излагал свои сбивчивые претензии хозяину. Они сводились к двум' вещам: мсье Лакомб, нанимая его на работу в Москве, обещал познакомить охранника с влиятельными парижскими людьми, а так получается, что его к ним вечерами даже не подпускают, запрещая сидеть за одним столом. Также хозяин давал ему слово, что Хасан станет пользовать русских шлюшек, а тут снова облом.

— А я, между прочим, в надежде на крепкие деловые связи и согласился на эту собачью работу, из-за которой приходится кровью харкать, чтоб усмирять не в меру разбушевавшихся, но два важнейших условия договора оказались нарушены. Как же быть?

— А что вчера случилось? — насторожился Филипп.

— Все нормально, все под контролем! Вчера ничего не случилось, и вообще ничего не может случиться! Меня интересует, как насчет нашего договора?

— Знаешь, что такое форс-мажор? — усмехнулся Филипп. — Бунт на корабле, мне пришлось пойти им на уступки! А как иначе? Ты сам, кстати, переусердствовал. Мог бы и поделикатнее справлять свою нужду. Тут я ничего не могу поделать. По воскресеньям вместо прогулок можешь снимать девочек, я тебе покажу, где стоят наши, они ничуть не хуже!

— Кто будет это оплачивать? — спросил Хасан.

— Ты! Не я же! — возмутился Филипп, допил сок и закурил новую сигарету. — Ас влиятельными людьми я тебя познакомлю! Такой ответ устраивает?

Хасан, побагровев, молчал. Он понимал, что хозяин.

На взводе, а в такие минуты Лакомб мог наломать дров. Выгнать и вообще ничего не заплатить.

— Так устраивает тебя или нет? — не скрывая угрозы в голосе, повторил свой вопрос Филипп.

— Когда состоится это знакомство?

— Скоро! Я не могу назвать день, но скоро! В течение этого месяца.

— Ладно, договорились.

Филипп шумно вздохнул, а татарин, увидев Пике, лениво поднялся и вышел из кухни.

— Кофе будешь?

Доктор кивнул. Филипп налил ему чашку черного кофе, вытащил сливки, пододвинул вазочку с печеньем.

— Ну что с ней?

— Я попытался ради тебя форсировать процесс лечения, давал очень сильные антибиотики, состояние ее улучшилось, но мощный лекарственный залп превратил ее временно в идиотку. Теперь необходимо дня три-четыре, чтобы преодолеть это отравление, — сухо проговорил Пике. — Я жутко рисковал, она могла не выкарабкаться, но у нее сильная натура, и вроде бы все обошлось.

— Ты хочешь сказать, что заслужил премиальные, — усмехнулся Филипп.

— Я хочу сказать, что я на тебя больше не работаю! Поищи себе другого врача.

Жан допил кофе и поднялся.

— Подожди, Жан! Подожди и выслушай меня! — кинулся за ним следом Лакомб, остановил, изобразив на лице искреннее дружеское расположение. — Сядь, я прошу тебя, на секунду!

Пике.помедлил, вернулся, сел на место.

— Да, я жался, недоплачивал тебе, вел себя паскудно, но дело только разворачивалось, тут еще мой родитель отколол фортель, сначала перестал мне.

Подкидывать деньжат, а потом вообще лишил наследства, — скороговоркой заговорил Филипп. — Я запсиховал, задергался, но сейчас все в порядке, да и дела пошли в гору. Я пересмотрю наши деловые отношения и непременно увеличу сумму твоего гонорара. Кроме этого, обязательно рассчитаюсь с тобой по долгам! Слово джентльмена!

— Ты не понял меня. Это не связано с деньгами, просто я решил заняться всерьез научной работой.

— Ты мне нужен, Жан! Пойми, ты мне нужен! Мы учились в одном коллеже, мы люди одного круга, а ты самый надежный и крепкий друг, которого я знаю и на кого бы мог всегда положиться! — искренне и взволнованно заговорил Филипп. — Да, то, чем я занимаюсь, на первый взгляд может показаться грязным и низким делом! Но согласись, что секс — одна из мощных и важных пружин бытия. Быть может, посильнее других, социальных, нравственных и прочее! И я создал ее не только для того, чтобы заработать много денег. Тут много не заработаешь. Гораздо важнее связи, которые я уже приобрел и приобретаю. Министры, политики, крупные чиновники, воротилы бизнеса, у всех этих ярких персонажей лишь одна ахиллесова пята — секс, ради которого они готовы жертвовать многим. И года через два я тебе обещаю должность главного врача клиники, пост в министерстве, кафедру, лабораторию в институте, чего захочешь и куда пробиться без связей, без серьезной рекомендации просто невозможно. Сделав карьеру, мы отпустим девочек домой и прочно займем свое место в истеблишменте, создадим семьи, войдем в высокие деловые круги. Увы, наши родители не советники президента и не депутаты Национального собрания, нам все придется прошибать своей головой. Чем я и занимаюсь! И ты знаешь, какими связями я уже обзавелся, круг их будет расти день ото дня. Ты со мной?

Лакомб поднялся, протянул ему руку для дружеского пожатия. Но Пике ее не пожал. Филипп побледнел, с трудом погасив в душе вспышку ярости, прикусил губу.

— Ты красиво говоришь, но я уже не тот наивный маменькин сынок, кого могут погубить сладкоголосые сирены...

— Погубить? О чем ты говоришь?!

— Ты прекрасно знаешь, что давно переступил черту закона и все твои действия уже чистой воды криминал, за который дают срок, и немалый! И вместо теплого местечка под солнцем тебе уготована камера на теневую сторону. И все связи, вместе взятые, тебя не спасут!

— Вон как ты заговорил! — злобно прошипел Филипп. — Может быть, пойдешь и сдашь меня? Как раз удобный случай!

—К сожалению, меня этому не обучили...

— К сожалению?! — тотчас подхватил Лакомб. — Ты жалеешь, что не можешь предать лучшего друга и получить свои тридцать сребреников?!

— Я жалею, что не могу помочь этим несчастным русским, которых ты затянул, как паук, в свои сети и держишь в заточении, как рабов, вот уже полтора года! Мне стыдно, что все это происходит во Франции, в стране, которая первой провозгласила свободу, равенство и братство и кровью нации заплатила за эти принципы! Мне стыдно, что француз вдруг превратился в дикого феодала, в мерзкого работорговца, продающего к тому же любовь и красоту! Из всех преступных мастей я всегда презирал и ненавидел сутенеров, а ты, кого я когда-то называл своим лучшим другом, им стал. И мне стыдно за тебя!

Он стоял перед Филиппом худенький, длинноносый, с горящими глазами и раскрасневшимся от волнения лицом. В коллеже его звали Сирано де Бёржерак Он был робким и застенчивым, писал блестящие и язвительные стихи, потому красавчик Лакомб и приблизил его к себе, сделав гадкого утенка своим придворным виршеплетом. Одноклассники пророчили ему судьбу великого поэта конца двадцатого века, но Жан неожиданно пошел по стезе матери и стал врачом.

После столь суровой отповеди Лакомб несколько секунд молчал, не в силах прийти в себя. Он ожидал возмущенного ропота, горьких упреков, даже дружеских стенаний, но только не разрыва. Пике, воспользовавшись этим замешательством, вышел из-за стола и прошел в прихожую. Хлопнула входная дверь. Филипп не смог заставить себя побежать за ним вдогонку, хоть и понимал, что без врача его «Русский салон» существовать не может. Пике осматривал девочек каждую неделю, а при всяких происшествиях мчался к ним как «скорая помощь». Лакомб гордился перед клиентами тем, что у него все стерильно и он гарантирует стопроцентную чистоту и свежесть каждой красавицы. Кроме того, Жан консультировал подружек и по другим вопросам, лечил от простуды, ринита и бронхита и вообще являлся его мощным тылом. Теперь же словно одна стена прочного дома обрушилась — и вот-вот в дыру хлынет непогода.

Теперь не так-то просто будет найти нового врача, не каждый еще согласится на столь сомнительную работенку и станет держать язык за зубами. Его же тихий Жанчик вкалывал почти бесплатно. Лакомб платил ему двести пятьдесят долларов в месяц, и тот и не требовал большего. Теперь самый плюгавый докторишка заломит как минимум полторы, а то и две тысячи баксов, да еще начнет выкручивать руки и его же шантажировать.

«А если Жан предаст? — яркой молнией вспыхнуло в сознании Филиппа. — Для такого глупого чистоплюя с принципами эгалите-фратерните ничего не стрит заявить обо всем в полицию, а там помимо моего комиссара коптят небо и наступают друг другу на пятки еще десятки честолюбцев, готовых отправить начальника в отставку и занять его место. К примеру, таких, как лионский инспектор Жардине! И эти шакалы без всякого сожаления меня растерзают!».

Филипп неожиданно оглянулся, на пороге, как привидение, стоял Хасан.

—Что тебе надо?! — резко бросил ему Лакомб.

— У вас проблемы, хозяин?

В наглых глазах татарина промелькнула усмешка, и это заставило Лакомба рассердиться.

— Дурацкая привычка отвечать вопросом на вопрос! Я спрашиваю: что тебе надо?!

— Я бы мог вам помочь.

— В чем ты хочешь мне помочь? — с откровенной издевкой в голосе произнес Филипп.

— Ну как же, мсье Жан Пике больше не хочет у нас работать. А он знает очень многое... — Глазки Хасана превратились в две узкие, острые щелки. — Достаточно ему кому-нибудь шепнуть о том, что здесь происходит, и сюда нагрянут жандармы. А значит, и моя жизнь под угрозой!

— Ты снова подслушивал?! — потемнев от гнева, взвился хозяин.

-— Мсье Жан мне сам сказал, что работать у нас больше не будет, и просил проследить за приемом очищающих лекарств этой новенькой. Кроме того, вы кричали так, что только глухой не услышит, — усмехнулся охранник. — Пусть и по-французски, но и так все ясно.

«А он хоть и наглый, но вовсе не глупый, и в его отбитой на ринге башке еще осталось несколько извилин!» умеряя ярость, отметил про себя Филипп.

— Что ты предлагаешь?

— У нас в России таких свидетелей убирают,— откровенно проговорил охранник. — Вы слишком беспечны, хозяин...

— Заткнись! — вне себя выкрикнул Лакомб. — Это мой друг, и вообще, такие вопросы не твоего ума дело!

—- Извините, мсье! Я могу уйти.

Он поклонился и собрался уходить.

—Подожди!

Хасан остановился.

— Мне просто интересно, как ты его уберешь?! — усмехнулся Филипп. — Да так, чтобы ни на меня, ни на наш салон не упала бы и тень подозрения!

— Очень просто, — обрадовавшись, улыбнулся татарин. — Мсье Пике мне рассказывал, что он сейчас работает с растительными ядами и хочет узнать, как они помогают человеку. Между прочим, он как-то сказал, что у него есть и такие, что достаточно одной капли — человеку каюк. А так как наш доктор, бывает задумчив и рассеян, то немудрено и каплю уронить на свежую царапину. Страшное дело эти яды! Секунда — и хорошего человека нет. Родители горюют, невеста в слезах! А вам, насколько я знаю, он приносил какой-то из этих ядов.

У Филиппа от последних слов потемнело в глазах, но он укротил гнев, понимая, что услуги этого урода ему непременно понадобятся и лучше с ним не ссориться.

— У тебя неплохая фантазия!

— Меня мой тренер этому учил.

— Чему —этому?

— Чтобы выиграть бой на ринге, надо сначала выиграть его в голове — так он говорил, мой тренер.

— Он был умный человек.. .

— А я раньше этого не понимал...

И сколько ты хочешь за эту царапину на руке? — помолчав, спросил Филипп.

— Разве такое измеряется деньгами? — Слабая снисходительная улыбка вспыхнула на его лице.

— А чем еще? — не понял Лакомб.

— Такие вещи более подвластны дружбе или партнерству, что я считаю одним и тем же, — без всякого смущения изрек Хасан, сохраняя почтительную улыбку на лице.

Лакомба точно подбросило от этих слов. Еще никто не смел предлагать ему делиться своими доходами. Даже самые отъявленные парижские выжиги, дававшие в долг большие суммы, зная его связи и мстительный характер, всегда шли ему навстречу, проявляя такт и терпение, а этот татарский охвосток смеет посягать на долю его заработка.

— Пошёл вон! — побледнев, прошипел Филипп.

— Жаль, что мы не поняли друг друга, — нагло усмехнулся татарин и вышел из кухни. — Хотя я пришел и с одной важной весточкой!

— Пошел вон! — выкрикнул Лакомб.

Хасан хотел рассказать хозяину о том, что за их квартирой кто-то наблюдает в бинокль из дома напротив. Неплохо было бы проверить, что за любопытный там объявился, но босс повел себя по-свински, а с таким самоуверенным нравом Филипп долго на плаву не продержится. И не такие упрямые ломали себе шею. Хотя, может быть, в Париже и принято вести дела столь неосмотрительно, однако при всех высоких покровителях, именами которых любил щегольнуть хозяин, все же стоило бы себя укоротить.

Алена с трудом, медленно, но приходила в себя. Все тело так пропиталось едкой химией таблеток, что даже от капель пота исходил неестественно-ядовитый запах. Девушки, видя ее муки, не донимали болтовней, заходили навестить, и каждая приносила что-нибудь.

Вкусненькое: сладости, фрукты и соки. Кэти, расщедрившись, подарила ей карманный радиоприемник с наушниками, сообщив, что эта радиокозявка ловит даже русские станции.

— Жаль, что не получилось с побегом! Хасан поставил на замок новое сигнальное устройство, он мне сам сказал. Стоит к замку притронуться, как включается сирена. А эта скотина просит три тысячи баксов.

У меня только полторы, а из наших никто не дает. Я их понимаю, они за эти деньги горбатятся. Такие вот у нас трудности, мадам Лакомб! — горестно вздохнула она и, задумавшись, проговорила: — Есть один способ их обойти...

— Какой? — поинтересовалась Алена.

— Удавить Хасана, — рассмеялась она.

К важным гостям, приходившим по вечерам, Алена еще не выходила, но Филипп, зашедший ее навестить после ухода врача, объявил, что дает ей еще два дня для окончательного выздоровления, а потом ей придется отработать то, что она ему задолжала.

— И много я тебе должна?

— Много! — Он скривил тонкие губы. — Так что придется покрутить задом под клиентами!

— Я этого делать не буду, — помедлив, ответила она.

— Будешь. Или отправишься туда, откуда я тебя вытащил!

Ни один мускул не дрогнул на лице Алены, и Филиппа поразила ее выдержка. Она несколько секунд бесстрастно смотрела на него, потом отвернулась лицом к стене.

— Подумай, подружка! Я даю тебе два дня!

Он дошел уже до двери, но неожиданно вернулся.

— И запомни: никаких уговоров я вести не стану! Ты мне и без того надоела! Видеть тебя, мразь, не могу! — прорычал Филипп. — А спас я тебя лишь.

Потому, что слишком легко ты хотела от меня отделаться! Сначала все отработаешь до сантима! Все, что я потерял из-за тебя, шлюха! И будешь очень стараться! А я еще подумаю, дарить тебе после этого жизнь или нет! Не воспользуешься этим шансом — твое дело. Значит, исчезнешь. Пойдешь на корм тем же крысам, от которых я тебя спас! А они, я уверен, только тебя и поджидают! Вот уж радость-то я им доставлю!

Алена снова повернулась к стене. Ее вдруг затрясло в ознобе, и несколько слезинок скатились по щеке. Лакомб не упомянул о ее дочери, а значит, угрозы всерьез. Вспомнилась Катюшка, по которой страшно истосковалась, и сухой комок встал в горле, перед внутренним взором поплыли тихие Мытищи, вынырнула, подкрашивая губы, матершинница Варька, которая бы горевала в ее положении только об одном, что всего по сотне баксов с хвостиком в месяц выходит, а не по триста. Вот бы с кем Алена сейчас поменялась судьбами. Как говорят, не глядя.

Она попыталась подсчитать, сколько же дней прошло с момента ее похищения в Овере: десять, двенадцать? Не больше. А кажется, целая вечность, которая разделила ее пополам. Та, заонежская, мытищинская, ее душа трепыхалась уже, как сухой листок на осенней ветке, готовая отлететь в любой миг, потому что народилась новая, к которой придется еще привыкать и с которой жить дальше. Только сколько вот? День, два, неделю?

Что-то подсказывало: Виктор рядом и ждет лишь случая, чтобы ее выручить. Очень хотелось в это верить. Конечно, Алена могла и ошибаться, но чувствовала: он где-то здесь, неподалеку, стоит лишь руку протянуть. А потому надо держаться и накапливать силы. Еще возможен побег, Кэти ей поможет. Мими может дать недостающие полторы тысячи. Под проценты Взамен получит три. Тот новенький «пежо» в гараже стоит семь, четыре с половиной за него дадут сразу же. Вот и расплатится. Выход найдется. Она верит,найдется. Алена успокоилась и заснула.

Перед уходом Филипп призвал к себе Хасана.

— Ладно, не будем собачиться! — примирительно проговорил Лакомб, стараясь на него не смотреть. — Нам еще полгода вместе работать, так что лучше без обид! Нового врача я найду. Жан мой старый друг, стучать не побежит, я гарантирую. А о какой весточке ты говорил?

— Вчера кто-то наблюдал из бинокля за нашими окнами. Бинокль мощный. Я этого наблюдателя засек, он тут же спрятался. Дом напротив. Окна также на четвертом этаже. Неплохо бы узнать, что за любопытный там объявился.

Хозяин насторожился. Он тотчас позвонил в полицию своему комиссару, и тот по его просьбе через десять минут передал ему все, что удалось узнать о Гийоме Сотэ: старый, сумасбродный коллекционер шедевров мировой живописи, миллионер, девяносто три года. Живет в пятикомнатной квартире со своей экономкой шестидесяти лет, родом из Испании, зовут Кармен. Старик никого к себе не подпускает, ни критиков, ни друзей, ни ближайших родственников, то бишь сына с дочерью и с внуками, сам никуда не выходит, имеет оружие и любому разбойнику всадит пулю в глаз, сберегая свои картины, так что вряд ли кто-нибудь мог у него появиться. А поскольку старому богачу скучно все время жить в заточении, то немудрено, что он рассматривает в бинокль своих соседей напротив.

Лакомб передал эту информацию Хасану.

Как видишь, твои волнения беспочвенны, —

Усмехнулся Филипп. — Но молодец, что заметил и доложил! Мало ли что, всегда надо быть начеку!

— Нам нужно чего-то опасаться? — притворно удивился Хасан.

Эта привычка охранника задавать лишние вопросы давно раздражала Филиппа, и он вмиг нахмурился:

— Ничего. Еще вопросы?

— Я ведь не праздно спрашиваю, — заметив гнев хозяина,бесстрастно проговорил Хасан. — Поскольку я отвечаю за безопасность этих красоток, то имею право знать, кто нас напрягает? А то вдруг кто-то звонит в дверь, прикидывается хозяйкой, требует, чтобы ее впустили. Подозрительно!

— Объясняю, одна местная сумасшедшая вдруг решила, что должна , стать моей женой! — помолчав,жестко сообщил Филипп. — Она небедна, нанимает детективов, которые следят за мной и суют свой нос куда не надо! Но я с ней уже веду переговоры о перемирии. И думаю, мне удастся поставить ее на место. Вот на сегодняшний день вся наша проблема. Но я сказал, что ее решу!

Он не успел договорить, как сработала сигнализация у входа, резко и громко запищал предупреждающий сигнал. Хасан, не раздумывая, бросился к двери, бесстрашно открыл ее, но на площадке никого не было. Он выскочил, глянул в лестничный пролет. Женская фигурка мелькнула внизу, выпорхнула на улицу. Охранник вернулся, взглянул на прорезь замка, отковырнул оставшиеся крохи то ли глины, то ли пластилина. Понюхал: пластилин. Выбежал перепуганный Филипп.

- Кто там?! Зачем дверь открывал?!

Хасан не ответил. Выглянули в прихожую голые Кэти с Биби.

— Вы что, одурели?! Мы еще спим! — возмутилась Кэти.

— А ну брысь на место! — рыкнул на них татарин.

Девушки исчезли.

— Почему ты вышел?! — рассердился Лакомб. — Сколько раз можно напоминать, что при любой ситуации входную дверь открывать нельзя!

Он захлопнул ее, и снова запищала сигнализация. Охранник отключил устройство.

— Видимо, кто-то попал не туда, только и всего! — пробормотал Филипп.

— Да нет, туда, — сощурившись, зло процедил Хасан. — Очень даже туда!

Он показал хозяину крошки застывшего пластилина.

— Кому-то понадобился ключ от нашего замка, —пояснил Хасан и усмехнулся. — Слепок сделала дама, мне удалось увидеть, как она убегала, но вот лица я не разглядел. Впрочем, это, возможно, снова по вашей части!

На скуластом лице Хасана вспыхнула насмешка, и Филипп с трудом удержал себя, чтобы не наброситься на охранника с кулаками.

7.

Катрин ворвалась в кафе как фурия, бросила сумочку на стул, вытащила сигареты:

— Меня чуть не схватили! Они поставили сигнализацию на замок! Как только я к нему притронулась, тут же взвыла сирена! — закуривая и прося жестом официанта принести ей двойную порцию виски, взволнованно заговорила Катрин, — Противный крысиный писк! Я из подъезда вылетела как сумасшедшая!

— Удалось сделать слепок? — спокойно спросил Рене.

- Да..

Она протянула коробочку с оттиском. Виктор взглянул на него и спрятал ее в карман.

— Что толку от этого ключа, если к замку нельзя прикоснуться! — сердито заметила Ларош. — И потом, они наверняка обнаружили, что я сделала слепок, остались крошки пластилина на замочной скважине, я не успела их стереть, спасаясь бегством!

— Ты же не первый день в сыскном деле, и Люсьен очень высоко отзывался о тебе! — удивился бывший разведчик. — Откуда вдруг девичий испуг и потеря самообладания?

— Я не терплю этого проклятого крысиного писка, а звуки предупреждающих сигналов имитируют их один к одному!

— Это не оправдание.

— Возможно.

Ларош смутилась. Ее впервые отчитывал за деловой промах чужой человек. Виктор допил пиво.

— Ты хочешь ворваться к ним в квартиру как налетчик и таким образом освободить свою соседку?

— Ты знаешь другой способ?

Она пожала плечами.

— Успокойся, на захват я тебя не возьму.

— Почему?

— Неженское это дело.

-Но я тебе ничем так и не помогла, — устало сказала Катрин. — Ведь за досье платили другие.

— Кстати о досье. Там написано, что лечит девушек Жан Пике, с которым Филипп учился в одном коллеже.Это не сын судьи Себастьяна Пике?

— Да, он самый. Ты его знаешь?

Рене кивнул. В ее глазах мгновенно вспыхнули искорки азарта.

— Я видела этого, доктора Пике! На вид он производит впечатление. порядочного парня, не мерзавца и, думаю, в душе не разделяет пакостных идей своего однокашника!.— загорелась она. — Надо попробовать использовать его!

Виктор помедлил и кивнул. Он давно обдумывал разные варианты вторжения в эту квартиру, но теперь, когда сигнализация соединена с замком входной двери,план с ключом и в самом деле отпадает. У охранника наверняка есть оружие, и он экстренным каналом связан с комиссариатом полиции. Те примчатся за пять минут, а попадать в лапы полицейских нелучшая концовка операции.

Идеален был бы тихий и незаметный налет. Так, чтобы открыли, и они вошли.

Он взглянул на часы.

— Ты куда-то спешишь? — заволновалась Катрин.

— Да, у меня назначена встреча.

— С кем?

— Со старым приятелем.

— Без меня?

Виктор кивнул.

— Ты мне не доверяешь?! — обиделась она. _

— Мой друг работает в разведке и не любит привлекать к себе внимание, а потому попросил меня прийти одному.

— А вечером у тебя нет встречи?

— Не знаю.

— Просто я хочу пригласить тебя к себе на ужин, — с нервным напряжением проговорила Катрин.

— Если меня не затащит к себе Пике, то я буду у тебя, — улыбнулся Виктор.

— А к Пике мне тоже нельзя? — с вызовом спросила она.

Он замялся, не зная, чем ее успокоить.

— Себастьян давно меня знает, и разговор без посторонних пойдет быстрее.

— Я уже посторонняя? — Ларош сощурилась.

«Только Люсьен мог взять бабу на работу! — сердито проворчал про себя Рене. — Какая бы храбрая и находчивая она ни была, ей никогда не будет хватать терпения! Нормального мужского терпения и хладнокровия!».

— Частный детектив для судьи, всегда лицо постороннее, если, конечно, они не друзья с детства, — улыбнувшись, заметил Виктор. — А вы с ним даже не знакомы.

— Так представь меня как свою спутницу, которую.

Ты снял на вечерок, — язвительно предложила Ларош.

— Тебе не Занимать остроумия!

— Да, я как гейзер! — рассмеялась Катрин. — Значит, ужин готовить не надо и ждать звонка тоже, Это упрощает мою жизнь!

— Я должен идти! — уже кипятясь в душе, поднялся Рене. — Мы еще созвонимся.

— Не сомневаюсь, лет через двадцать, если доживем. Извините, если что не так и я не оправдала ваших надежд! — прошипела она, с трудом сдерживая ярость . и снова переходя на «вы», но он не стал ее успокаивать и вселять надежду. — Кстати, завтра я тоже в вашем распоряжении, и, если вы не позвоните, я верну назад все ваши деньги. Ферштейн?

-Я, я, натюрлих!— ответил Виктор.

Он встречался в небольшом кафе с русским пасквилянтом Вадимом Барановым, и условия встречи конечно же не допускали присутствия на ней другого человека, а уж тем более Катрин, которая с ее бурным темпераментом непременно бы все испортила.

Рене пришел на встречу, хорошо подготовившись и продумав весь разговор до мелочей. Едва появился Вадим, волевой,. уверенный в себе, и заказал бокал.

Пива, бывший разведчик сразу же бросился в атаку. Пригрозил судебным процессом, на котором все откроется, тем более что на второй статье есть правки, сделанные собственной рукой журналиста и его подпись. Весьма необдуманный поступок. Обо всем будет извещено и руководство русской газеты, от которой прислан Вадим, и Союз журналистов России.

В послании будет ярко прописана его роль в похищении русской сиделки и в преступном сговоре с Филиппом Лакомбом. На карьере придется поставить крест. На профессии тоже. За клевету его заставят выплатить такую сумму, которая его несомненно разорит, если, конечно, он богат. Если же нет, то миллион долларов придется выплачивать пожизненно. Или же тянуть срок. И возможно, он его и потянет — как сообщник по будущему процессу Лакомба.

Вот такой ком информации с ходу, в лицо, как горчицу в нос.

— Кто вы такой? — выслушав этот беспощадный приговор и побледнев от угроз, спросил Баранов.

Куда только подевались его воля и самоуверенность! Узкое лицо скукожилось, мужественные губы затряслись, а руки не смогли даже донести до рта бокал с пивом. Стальные, серые глазки забегали, и русский журналист превратился в жалкого мышонка.

Рене показал свое удостоверение. И оно произвело на газетчика должное впечатление. Виктор знал, что все русские до сих пор побаиваются своих спецслужб, помня долгую тиранию неистовых чекистов с «горячим сердцем».

— Вы ведь знали о похищении Алин Нежновой! — уверенно произнес Виктор. — А это уже соучастие и немалый срок. Лакомб молчать и выгораживать вас не будет, я его хорошо знаю. Он трус! Вляпались вы, господин Баранов, в большую кучу дерьма!

Журналист молчал, стиснув зубы.

— Для бойкого пасквилянта вы не очень-то красноречивы сегодня! — усмехнулся француз.

— Что вы от меня хотите?

— За сколько же Филипп вас купил?

Он молчал. Это был решающий момент. Либо Вадим сломается и тогда переметнется на сторону Рене. Либо выстоит, покатится к Филиппу, и они начнут открытую борьбу против него, чего нельзя допустить. Требовался еще один удар, который бы окончательно поставил журналиста на колени.

— За Филиппом давно следят мои люди, за каждым его шагом, так что вы-то хоть будьте благоразумны и не затягивайте петлю на своей шее! — усмехнулся бывший разведчик. — Она у вас небычья. Так как все же Лакомб заставил работать на себя?

Баранов, не мигая, смотрел на Рене, но Виктор выдержал его безумный взгляд, усмехнулся, заказал себе пятьдесят граммов «Мартеля». Вадим облизал сухие губы и стал говорить:

— Мне как-то срочно потребовалось одно дорогое лекарство для матери, я обошел все парижские аптеки, но безрезультатно. Филипп достал несколько упаковок за один день и не взял денег, так мы подружились. Потом он оказал мне ещё несколько мелких, но важных услуг... — Баранов вздохнул, задумался.

-— Каких? — тотчас поинтересовался Рене.

— Мне заказали интервью с одним министром, начальство газеты попросила об этом администрация нашего президента. Нет смысла объяснять, насколько, для меня было престижно его сделать, от этого зависело, продлят мне срок командировки в Париже или нет, а ваш министр, замешанный в скандале, наотрез отказывал всем газетчикам. Я обратился к Филиппу, и тот каким-то чудом добился его согласия. Тут я и... — Баранов пожал плечами, жадно глотнул пива,

Стер с губ пену. — Потом он водил меня ужинать в рестораны.

— А взамен попросил нарыть компромат на Алин Нежнову и написать эти две статьи, —закончил Виктор.

Вадим кивнул.

— Он сказал, что тогда я ему ничего не буду должен. Тем более что их напечатают под другой фамилией, в Лионе, а я за них никакой ответственности нести не буду...

— Да еще получите гонорар, — усмехнулся Рене.

— Да, и большой гонорар. Лакомб сказал, что Нежнова убила его отца, он хочет отомстить, ее посадили, но могут выпустить, ему надо накачать общественное мнение, он всегда умел убеждать... — Вадим нахмурился. — Он даже сам правил эту статью, вписывал в нее выдуманные абзацы. Я пытался остановить, но он утверждал, что у них все журналисты любят приврать для остроты, в этом ничего такого нет! Хотя многие факты в той статье подлинные.

— Какие именно?

— Про ее мужа Петра Грабова, он действительно убийца и садист, а недавно совершил побег из тюрьмы, эти факты мне прислали из России, я могу их подтвердить. Ну а легкий домысел не возбраняется...

— То, что Нежнова воровала в заонежской больнице наркотики и передавала их своему мужу, у вас называется легким домыслом? — перебил его Рене. — Этот факт вы тоже сможете подтвердить в суде?'.

Баранов смутился и ничего не ответил.

— Про русский бордель Лакомба ты, надеюсь, знаешь? — в упор спросил Виктор.

— Мы были там, но Филипп сказал, что всем заправляет не он... — Вадим покраснел.

— Он, он! — перебил его Виктор. — Твой друг — сутенер, который получает с русских пленниц.

Немалые деньги, а потом на них, кстати, покупает тебе лекарства и водит тебя по ресторанам! Не Алин, а сам Филипп убил своего отца и сделал так, чтобы вина пала на Нежнову, а когда ее выпустили из тюрьмы, поскольку все улики рассыпались, он похитил ее, и сейчас она находится в том же борделе. Вот в какую пылкую дружбу вы вляпались, неистовый Виссарион Белинский, он же Вадим Баранов!

— Я чувствовал, что Филипп скользкий, не всегда правдивый, многое недоговаривает, но как-то не обращал внимания... — побледнев, начал оправдываться Вадим. — Да, я вляпался в жуткую дружбу, вы правы! Но вы пришли ко мне с каким-то предложением, я правильно вас понял?

— Да, у меня есть к вам конкретные предложения, — помедлив, проговорил Виктор.

С Себастьяном Пике они не виделись лет двадцать, и неожиданный звонок Виктора к нему, желание встретиться — все это произвело на судью столь сильное впечатление, что он сразу же согласился, пригласив его, как и рассчитывал Рене, к себе домой на ужин, ибо для судьи вечернее кафе не очень приличное место даже для встреч с друзьями. Сухонькая, небольшого роста, но любезная и улыбчивая Аньес, его верная жена, приготовила для них ужин в гостиной и оставила одних, чтобы не мешать мужчинам общаться.

— У тебя замечательная жена, я всю жизнь мечтал о такой, — улыбнулся Рене.

— Но так и не женился! — рассмеялся Себастьян.—Поверь, я тебе завидую.

— В чем это ты мне завидуешь? — удивился бывший разведчик.

— Ты что, считаешь, что у меня и глаз уже нет и все чувственные желания давно пропали?! Мы ведь с тобой одного возраста, а в душе законника бушуют такие же великие страсти, как у любого другого, и он, бедняга, сидя за судейским столом и глядя на мэтрессу в адвокатском кресле, точно так же вожделеет ее в сердце своем! Так что иной раз, подвозя ее до дома и слыша, как она нежным, журчащим голоском приглашает зайти на чашечку кофе, судейский крючок уже готов выкрикнуть «да», но в последний момент почему-то говорит «нет». — И Себастьян, точно в подтверждение своих слов, несколько раз грустно кивнул.

Себастьян, высокий, но сохраняющий хорошую внешнюю форму, несмотря на сверкающую лысину, с крупными чертами лица, чем-то похожий на знаменитого Мишеля Пикколли, обаятельный и остроумный, несомненно притягивал к себе женщин. У некоторых мужчин пик их чувственного расцвета не всегда совпадает с молодостью. В молодости, наоборот, они как бы сторонятся женщин, чувствуя, что не вызывают у тех бурных восторгов. Чересчур крупный нос или рот, отсутствие обаяния, шарма, косноязычие или чрезмерная худоба вычеркивают их из списка донжуанов, и они счастливы, если невзрачная Аньес выбирает их в супруги. Но к пятидесяти годам их фигура и лик обретают свое совершенство, они ловят на себе восхищенные взгляды, сердце бьется, как в молодости, а воображение полночи не дает заснуть. И ничего делать не надо, стоит лишь кивнуть, благосклонно улыбнуться — и юная красотка твоя, но у тебя высокое служебное положение, семья, репутация почтенного гражданина общества. Это сродни катастрофе, трагедии, и, если кто-то, потеряв голову, переступает черту, борзые писаки начинают травить его, как дикого кабана.

— Как говорил Оскар Уайльд: «Чтобы избежать искушения, надо поддаться ему», — не без иронии заметил Виктор. — Мне кажется, тебе пора уже сменить судейскую мантию на нечто более привлекательное! Не задумывался об этом?

— Задумывался. Но тогда уж точно от чашечки кофе не откажусь, а значит, брошусь с головой в греховный омут. Жена рано или поздно узнает, и эта новость нанесет ей жесточайший удар и... — Он задумался, вздохнул, отхлебнул глоток виски и грустно улыбнулся. — Моя Аньес хрупкая и очень болезненная, эта новость убьет ее. А мантия сдерживает мои порывы.

Себастьян деликатно не спрашивал о причине неожиданного визита Виктора к нему, надеясь, что тот сам заведет этот разговор, но гость болтал о всяких пустяках.

— Слышал о смерти Мишеля, — горестно вздохнул хозяин. — Ужасная новость. В этом замешана какая-то русская девчонка, соблазнившая его ради денег.

Хлопнула входная дверь, послышались голоса. Хозяин, заметив недоумение гостя, пояснил:

— Кажется, сын пришел! — и просиял радостной улыбкой. — Жан у меня врач по профессии, а сейчас занят одним важным исследованием, хочет защищать диссертацию и, представь себе, исследует яды! Говорит, есть такие, что без вкуса и запаха, но достаточно одной капли — и человека нет!

— Ее зовут Алин Нежнова...

— Кто? — не понял Себастьян.

— Она была женой Мишеля, он очень любил ее, — продолжил Рене. — И она его любила. Меня во всем этом удивляет лишь одно: мы вроде бы нормальная страна со старой, сложившейся демократией, а порой ведем себя как туземные князьки, строя столь серьезное расследование на одних предубеждениях, когда очевидно, что этой русской незачем было убивать мужа. А вот заинтересованность сына в смерти отца лежит на поверхности, но ее словно не замечают...

— Так ты его подозреваешь? — нахмурил брови Пике.

— Я не подозреваю, я знаю, что это его рук дело!

— Так чего же ты молчишь?! — изумился Себастьян.

— «Чего же, чего же»! Местного инспектора Жардине, который неплохо вел это следствие, я его хорошо знаю, отстранили, пригрозив раньше срока отправить на пенсию. Приказ поступил отсюда, от бригадного комиссара полиции Линака. Интересно, правда? Вот с ним-то и водит дружбу Филипп Лакомб, их не раз видели вместе в ресторане, и я не сомневаюсь, что сыночек Мишеля водил важного сановника и в свой русский бордель...

— В какой бордель? — удивился хозяин.

В гостиную вошел Жан Пике, чтобы поздороваться с гостем.

— Добрый вечер! — заулыбался он.

— Жан, это мой старый товарищ по лицею Виктор Рене. Я тебе о нем рассказывал, — представил гостя Себастьян.

Рене пожал руку Жану.

— Очень приятно, рад познакомиться, — проговорил тот, уже поглядывая на дверь, чтобы уйти и не мешать родителю общаться с другом детства.

— А о русском борделе нам подробнее может рассказать твой сын, ведь он там работает, — неожиданно проговорил Виктор, и оба, отец и сын, застыли на месте, точно пораженные громом.

Еще отправляясь в гости к Себастьяну, Рене решил поначалу не втягивать старого друга в эту историю. Хотел дождаться прихода Пике-младшего и переговорить с ним с глазу на глаз, пригрозив ему: если тот.

Не будет откровенен и не поможет, Виктор все откроет его отцу. Рене на сто процентов был уверен, что Жан скрывал от отца эту часть своей бурной деятельности. Но, видя, как судья мается, гадая, что же привело старого приятеля в его дом, и пользуясь тем, что возвращение сына совпало с началом важного разговора о загадочной смерти Мишеля, бывший разведчик и решился выложить все карты сразу.

Судья первым опомнился от потрясения, поднялся, потом снова сел на место, продолжая недоуменно смотреть на сына и ожидая от него объяснений.

— Это правда? То, что сказал Виктор? — не выдержав, хриплым голосом поинтересовался Себастьян.

— Работал. До сегодняшнего дня, — признался Жан.

— Садись, расскажи нам, в чем состояла твоя работа и сколько Филипп Лакомб платил тебе? — попросил отец.

Пике-младший присел за стол. Налил в бокал виски и сделал пару глотков.

— Да, он платил что-то, мелочь — двести, триста долларов, я, честно говоря, не подсчитывал, мне было стыдно брать эти деньги, и я сразу тратил их на книги, на покупку ядов для лаборатории, чтобы они не жгли карман. Филипп вечно совал что-то, я не помню... — Пике-младший допил виски, взглянул на бутылку, помедлил и, несмотря на мрачное лицо отца, налил еще, залпом выпил. — Я брал деньги на лекарства, а за работу почти ничего не просил, считая себя временным врачом у него. Филипп так слезно просил помочь, что я согласился у него немного поработать, пока он найдет кого-то постоянного. Думал, это обычная работа, кому-то надо и проституток лечить, что тут такого? Но когда они довели до самоубийства одну из них и привезли полумертвой вторую...

— Кого довели до самоубийства? — тотчас спросил Виктор.

— Ее звали Нина, она русская, самая младшая из этой группы, я ее плохо знал...

— А имя второй?

— Алин.

— Это и есть мадам Лакомб, которую Филипп похитил из моего дома! — бросил Рене Себастьяну.

Судья побледнел, губы у него задрожали, он начал задыхаться, захрипел.

— Папа! — Жан сорвался с места, нашел лекарство, передал отцу.

Тот принял несколько таблеток, запил водой, тяжело задышал. Почти минуту все молчали..

— Рассказывай дальше, — придя в себя, потребовал Себастьян.

— Но, папа!..

— Рассказывай, я хочу знать все!

— Алин держали без еды несколько дней в сыром, холодном погребе где-то на заброшенной ферме, — продолжил Пике. — Она уже умирала, когда ее привезли,пульс почти не прощупывался. Мне пришлось вводить большие дозы антибиотиков, чтобы ее спасти, но я боялся, что она не выдержит этих сверхдоз, однако организм оказался сильным и она сейчас идет на поправку.

— Что с ней хочет делать Лакомб?

— Заставить ее обслуживать клиентов, Филипп заявляет, что она ему много задолжала, — объяснил Жан. — Я в подробности не вдавался. Но он как-то бросил, что если она не станет двигать задом вместо Нины, то он отправит ее в тот же мерзкий погреб!

— Хороший у тебя дружок, Жан! — усмехнувшись, заметил Виктор. — Он распоряжается людьми, словно рабовладелец. И похоже, что никого не боится.

— Он мне как-похвастался, что вся полиция у него в руках, сам бригадный комиссар Линак пользуется его девочками и бывает на этой квартире. Потому, мол, и нам всем нечего бояться. Я Линака не видел, но полицейских, которым он передавал какие-то конверты, наблюдал, — заметил Жан.

Себастьян шумно вздохнул, с мрачным лицом слушая обоих. Вся его налаженная семейная жизнь, легко продвигающаяся карьера судьи, будущая известность Пике-младшего — все разрушилось в один миг. Даже если Жана признают невиновным, хотя недоносительство уже считается преступлением, а сын напрямую участвовал в жизни тайного борделя, получал зарплату, не платил налоги, — все это уголовные деяния. Пике-старшему надо срочно подавать в отставку, пока не разразился громкий скандал. Теперь понятно, почему Виктор попросил принять его безотлагательно. Старый товарищ сразу же понял, в какую неприятную историю влип Жан и чем это грозит отцу.

— А кто — они? — припомнив одну фразу Пике, не понял Рене.

Жан с удивлением взглянул на гостя, не понимая, о чем тот спрашивает.

— Ты сам сказал, что «они довели одну из них до самоубийства». Кто такие— они?

— Их двое. Филипп и его охранник Хасан. Бывший русский боксер со сломанным носом, парень с явными садистскими наклонностями и способен на убийство. Он никуда не выходит из квартиры, расхаживает по комнатам с плеткой...

— Боже, какой ужас! — воскликнул Себастьян.

— У этого Хасана есть оружие?

— Не знаю, наверное, есть.

— Как же ты мог, Жан, связаться не просто с преступниками, но с самыми отъявленными негодяями?! — не выдержав, еле слышно проговорил Себастьян.

— Мы с Филиппом учились в одном коллеже, он.

Часто бывал у нас дома, и ты сам советовал мне дружить с ним, .поскольку хорошо знал его отца, — усмехнулся Пике-младший. — Вот мы и подружились! Если б это был не Лакомб, а кто-то другой, я бы и разговаривать с таким человеком не стал! А тут Филипп!..

Хозяин дома вздохнул, покачал головой, не в силах что-либо ответить. Заглянула Аньес, не понимая, почему сын задержался в гостиной, хотела позвать его ужинать, но муж махнул рукой, прося оставить их одних, и она, увидев его расстроенное лицо, прикрыла дверь.

Несколько минут все сидели молча, не зная, что сказать друг другу. Верная Аньес, сразу же угадавшая, что случилось несчастье, не выдержала этой странной тишины в гостиной и снова заглянула.

— Может быть, кофе всем сделать? — мило улыбаясь, предложила она.

— Да, всем, ма шери! — тотчас откликнулся Себастьян и, заметив опустевшую бутылку виски, попросил: — К кофе принеси нам коньяку, пожалуйста!

8.

Жан Пике позвонил в дверь. Звук колокольчика пролетел по сонной квартире, наверняка разбудив кого-то из девчонок, но уж совершенно точно Хасана, который первым делом взглянул на часы и, обнаружив, что нет еще и девяти утра, насторожился: для хозяина и прочих посетителей слишком рано. Тогда кто бы это мог быть?

Виктор, выспросив все о Хасане и обитателях борделя, отважился один, пойти на освобождение соседки. Жан Пике должен был помочь ему только войти. Рене взял с собой электрошок, поставив разряд на.

Триста восемьдесят вольт, и наручники. Обезвредить татарина, про которого рассказал Пике, можно за две-три секунды. Жан уйдет, а бывший разведчик поможет Алин спуститься к машине, уложит на заднем сиденье и помчится к себе. По дороге позвонит Себастьяну, а тот свяжется со специальным подразделением при правительстве, которое и произведет арест остальных участников драмы.

— Но без моего звонка ничего не делайте! — предупредил Себастьяна Рене. — Я обязательно позвоню!

Мелодичный звонок повторился, и охраннику пришлось подняться. Он взял из стола газовый пистолет, снял предохранитель, загнал патрон в патронник, надел спортивные брюки, подошел к двери и в.

Глазок увидел доктора.

— Чего тебе, док? — спросил Хасан, стоя перед закрытой дверью, и зевнул, - Ты же у нас вроде больше не работаешь?

Жан на ломаном русском и на французском стал объяснять, что он забыл про два укола Алин, иначе селезенка у нее может не справиться и начнется отравление, а также что оставил на кухне «резус Левиталя», который ему крайне необходим. Обе причины были надуманными, а последняя явно рассчитана на то, что Хасан тупое и ограниченное существо и ложь проглотит без возражений.

— Резус Левиталя! — несколько раз взволнованно повторил доктор, стоя перед глазком. — И еще сделать укол, иначе ля морт! Компрене? Понимаш?

— Понимаш, понимаш!-усмехнулся Хасан.

Он засунул пистолет за пояс, отключил сигнализацию, открыл дверь, но первым влетел Виктор, чиркнув мощным электрическим разрядом по голому телу татарина. Тот упал. Рене забрал пистолет, надел.

Татарину наручники, поднялся, взглянул на бледного испуганного Пике и улыбнулся:

— Ну вот и все! Иди, отцу я сам позвоню!

Жан кивнул, улыбка исчезла с губ. Он двинулся вниз по лестнице.

Виктор закрыл дверь, оставив татарина лежать в прихожей. Вышел в коридор, двинулся по нему, заглянул в пустую гостиную. Дальше, как рассказал Жан, комнаты девушек, и в последней справа находится Алин. Он заглянул туда. Его соседка спала. За ширмой кто-то еще посапывал. Рене наклонился над ней и несколько секунд слушал ее дыхание.

— Алин!.. Алин!.. — негромко позвал он, но она даже не шевельнулась, столь крепок был ее сон.

Он оглянулся: за ширмой кто-то сладко зевнул, потянулся, и выставилась маленькая нога с лодыжкой. Филипп Лакомб в своих владениях раньше одиннадцати не появляется. Сейчас хоть и половина десятого, но надо торопиться.

— Алин, Алин! — он снова попытался ее разбудить, но она лишь слабо простонала, будучи не в силах открыть глаза.

- Ему ничего не оставалось, как подхватить ее на руки и двинуться к выходу. Она почти ничего не весила. Он, правда, никогда не поднимал ее раньше, но Алин всегда выглядела крепкой и атлетически сложенной, а значит, и тяжелой, а тут как пушинка. Рене, стараясь не шуметь, ногой приоткрыл дверь, вышел в коридор, двинулся к прихожей. Он уже ступил в нее, когда на него что-то обрушилось сзади и Виктор потерял сознание. Но, падая, он до последней секунды старался не уронить свою драгоценную ношу, и это ему удалось.

Кэти, ударившая похитителя тяжелой вазой; бросила презрительный взгляд на лежащего без чувств Хасана, забрала из рук незнакомца Алену и отнесла обратно в кровать. Та даже не проснулась.

— Кто это был? — высунувшись из-за ширмы, испуганно пропищала Мими. — Я до смерти перепугалась!

— Я думаю, наш Филиппчик решил разыграть похищение Алены, с тем чтобы ее убить, — поразмыслив, сделала свой вывод Кэти. — Алена же сказала хозяину, что ни под кого не ляжет, вот он и решил от нее избавиться, пока она слаба. А что еще? Но мы ему этого сделать не дадим! Верно, говорю?

— Да, — испуганно зевнула пискля.

— Что только с похитителем делать?

— А у нас нет серной кислоты? — поинтересовалась Мими.

— Зачем? — не поняла Кэти.

— Можно растворить, я где-то читала...

— Ты что, дура?! — возмутилась Кэти. — Филипп мог подослать и переодетого полицейского! Нам только убийства не хватало! Куда же его деть?

— Отдай его Хасану! — предложила Мими. — Пусть татарин с ним и разбирается!

— Хасана самого вырубили, он лежит в наручниках, путь свободен! Хочешь, беги!

— Куда? — испугалась Мими. — Я не хочу никуда бежать, мне и здесь хорошо! Да и куда, куда бежать?! — запищала она.

— Ты права, бежать нам пока некуда, Аленку же лекарствами накачали! — вздохнув, согласилась Кэти и, зевнув, прилегла рядом с Аленой, прикрывая ее своим телом.

Хасан очнулся быстрее. Он подполз к Виктору, нашёл в одном из его карманов ключ от наручников, открыл их, связал Рене, надавав ему тумаков за электрошок, и перетащил в свою комнату. Тотчас вызвал Филиппа. Тот примчался, увидел связанного, с.

Синяками, Виктора и, не выдержав, от души расхохотался.

— Всего ожидал, но только не твоего появления, дядюшка Виктор! Ты притащился сюда ради изъезженной русской шлюхи? Так их здесь пятеро! Ты остальных еще не видел! — Лакомб поморщился, взглянув на связанного соседа. — Развяжи его, Хасан!

— Но он меня вырубил электрошоком! — угрюмо прорычал татарин.

— Не убил же, — скривив губы, усмехнулся. Филипп, но, видя, что охранник не трогается с места, прикрикнул на него: — Я что тебе сказал?!

Хасан развязал Виктора. Тот растер затекшие руки.

— Какими судьбами, дядюшка Виктор? Захотелось клубнички? Так надо было мне позвонить, я бы и так пригласил. Все-таки ты друг моего отца, а память о нем я священно храню в своем сердце, чтобы злые языки не говорили о наших ссорах с ним. Отцы всегда не понимали своих детей, дети ополчались на родителей, но когда родители умирают, не можешь сдержать рыдания души! — Филипп дернул желваками, отвернулся, словно хотел скрыть набежавшую слезу. — Я сейчас о многом жалею. Не всегда бывал почтителен и тому подобное. Искренне жалею. Сколько глупостей мы совершаем за свою жизнь, кто бы только знал! А исправить уже ничего нельзя. Человек поздно это понимает! — Он помолчал, изобразив на лице скорбное выражение. — Хасан, свари-ка нам по чашке кофе! И налей по рюмке коньяку!

Охранник помедлил и ушел на кухню, оставив их одних.

— Так зачем ты тут? Да еще рано утром? Решил, что самое удобное время кого-то выкрасть? Когда все спят, верно? — хитро сощурившись, проговорил Филипп. — Только зачем нужно было втягивать в эту авантюру Жана? Он и без того наделал много глупостей, а сейчас мне придется наказать его за этот проступок!

— Ты отрежешь ему ухо, палец, полступни? Или отправишь в тот холодный погреб, где держал Алин?

Лакомб несколько секунд молчал, настороженно глядя на него.

— Не строй из себя героя лишь на том основании, что ты когда-то служил в разведке, — понизив голос, мрачно обронил Лакомб. — Знаю, чем ты занимался, протирая штаны в московском посольстве! Перекладывал бумажки с места на место да передавал шифровки местным резидентам! Пистолет когда-нибудь держал в руках? Убивал кого-нибудь?..

Запахло кофе. Виктор вдруг вспомнил слова Себастьяна о том, что сын исследует яды и одна капля без вкуса и запаха может убить человека. Тогда, сидя у старого друга, Рене только и думал о том, как бы подкатить к сыну, быстро сломать его и заставить участвовать в своей игре, дабы через Пике-младшего проникнуть в квартиру и пропустил мимо ушей эту важную информацию. Вспомнил позже, когда заново воспроизводил в памяти весь разговор. Но в том, видимо, и кроется разгадка смерти Мишеля. У Жардине есть данные анализа. И скорее всего, яд был взят из коллекции Пике. У него Филипп этот яд и приобрел. Круг замкнулся.

Интересно, кто из девушек его огрел вазой?

— Пойдем-ка выпьем кофе, дядюшка! — усмехнулся Лакомб-младший, видя, как тот призадумался. — А то из-за тебя меня подняли на час раньше — и я хожу как вареный!

Они прошли на кухню. Хасан уже приготовил кофе и коньяк разлил по рюмкам. Филипп занял свое кресло, указав Рене место напротив.

«А что, если эта капля без вкуса и запаха уже, в моей чашке с кофе или в рюмке коньяка и достаточно.

Одного глотка, чтобы отправиться следом за Мишелем, — молниеносно пронеслось в голове Виктора. — Меня отвезут в тот же сырой погреб и закопают вместе с Алин. Вот мы с ней и соединимся!».

Он взял рюмку, вдохнул аромат, сразу же определив сладковатый привкус «Мартеля», и отважно пригубил, почувствовав легкое жжение на языке.

Хасан покрутился в кухне и вышел:

— Ты, дядюшка-соседушка, не ответил на мой главный вопрос: зачем ты тут? — помолчав, зло бросил ему Филипп. — А я попусту их не задаю. От этого будет зависеть твоя жизнь.

Виктор не удержался, насмешливо фыркнул.

— Это не смешно! — заметил Лакомб.

— Мне просто никогда не приходилось видеть тебя в роли беспощадного мафиози. Вот что смешно.

— И что в этом смешного?!.

— Десятки людей знают, что этим утром я отправился к тебе.

— Какие еще десятки?

— Оба Пике, отец и сын, все сыскное бюро моего друга Люсьена Дюкло, мой друг Антуан из национальной службы безопасности, моя приятельница Катрин и еще несколько человек, посвященные в мои поиски Алин. Так что тебе придется поочередно убивать и их, а это, дружок, тяжелая работа. Тут и Линак тебе не поможет. Да и вообще, не стоит на него надеяться. Мои ребята-сослуживцы, кто еще остался в аппарате, советуют на комиссара не ставить, поскольку его вот-вот отправят в отставку, — много разных грешков за ним, да и министр недоволен. Так что не обольщайся!

Почти минуту Филипп молчал, точно раздумывая, можно ли верить его словам.

— Я вижу, ты серьезно подготовился, — помрачнев, проговорил Лакомб.

— Я вообще человек серьезный.

- Да, ты прав! Мне всегда нравился твой хладнокровный ум, дядюшка-миноискатель! Меня надолго не хватает!

— Это верно. У тебя еще многого не хватает.

— Что ты имеешь в виду? — дернув желваками, насторожился Филипп. — Ненавижу эти фразочки со всякими обобщениями и скрытым смыслом!

— Отпусти Алин! — глухо проговорил Виктор. —Я заберу ее, и мы уедем!

— Нет! — прорычал Лакомб. — Эта шлюха должна отработать свое! Она мне много задолжала!

— Запомни, Алин тебе ничего не должна! — отчеканил, как формулу, Рене. — Это ты ей всегда будешь должен.

Филипп неожиданно подскочил со стула, схватил бывшего разведчика за отвороты куртки, перевернув чашку с кофе, до которой гость так и не дотронулся, притянул его к себе и прошипел прямо в лицо:

— Не лезь в мои дела, если хочешь еще немного пожить! У тебя есть бабы в Венеции, вот поезжай туда и веселись! А ко мне не лезь, дядюшка-дедушка! Нос откушу!

Он отбросил его на стул, схватил сигарету и закурил, злобно поглядывая на Рене. Тот одернул куртку, не спеша поправил галстук, съехавший набок.

— У тебя зубов не хватит, чтоб мой нос откусить, — спокойно возразил Виктор.

— Вот как?! Хасан! — выкрикнул Лакомб, и цепной пес тут же примчался. — Надень-ка для начала на него браслетики и посади в темную. А там посмотрим, что с этим смельчаком делать!

Татарин вытащил из кармана электрошок, высек мощную дугу искр.

— На себе, мсье налетчик, эту игрушку не пробовали?

— Оставь, дай-ка сюда! — оборвал его хозяин.

Охранник скорчил недовольную рожу, но приказу подчинился. Вытащил наручники и, поигрывая ими, стал медленно приближаться к Рене. Тот поднялся, принял оборонительную стойку. Однако хозяина борделя это ничуть не встревожило, наоборот, он повеселел, решив понаблюдать за этим поединком.

Виктор знал, что Хасан бывший боксер, сам же он лет двадцать пять назад изучал кое-какие приемы самообороны, теперь все забылось, но не стоять же послушным теленком перед этой мразью. Хасан, увидев, что налетчик без боя сдаваться не хочет, тоже почему-то развеселился.

— Лягушатник, да ты у нас крутой? — усмехнулся он, бросив эту фразу по-русски.

— Он бывший разведчик и русский знает получше тебя, — предупредил охранника Филипп.

— Надо же, какие у нас сегодня непрошеные гости! — не принимая никакой воинственной стойки, но цепко следя за каждым движением противника, промычал Хасан. — Негоже только без спроса в чужой дом врываться да электрошоком баловаться. За это непослушных дядей крепким тумаком наказывают!

Боксер сделал обманный финт, якобы намереваясь нанести боковой удар, заставив Рене отклониться в сторону и на секунду разрушив его оборону, и этого оказалось достаточно, чтобы нанести мощный удар правой. Искры посыпались из глаз Виктора, все потемнело, и он рухнул на пол. Но сознание не потерял. слышал, как зааплодировал Филипп и как защелкнулись наручники. Чья-то сильная рука подняла его и усадила на стул.

—Я боюсь, глаз заплывет у дядюшки! — рассмеялся Лакомб.

— Сам напросился, — усмехнулся Хасан.

— Да, плохо еще наших разведчиков готовят — цикнув зубом, вздохнул хозяин. — Потому-то мы и бегаем, как шавки, за Америкой!

Рене отвели в небольшую комнату без окон, втолкнули туда и закрыли дверь на ключ. Лишь через несколько секунд он сообразил, что это бывшая кладовая, из которой сделали нечто вроде спальни, потому что, когда глаза привыкли к темноте, он увидел кровать, узкий стол, одежду, висящую на стене. В потайном карманчике брюк лежал заранее заготовленный еще один ключ от наручников, которым Виктор тотчас воспользовался, освободившись от них. Обнаружил в углу бейсбольную биту, которой можно было сокрушить хвастливого боксера, схватил ее и стал в узкий простенок перед дверью. Теперь оставалось только ждать, когда Лакомб с Хасаном примут какое-то решение. Вряд ли Филипп захочет его держать здесь, но и на убийство едва ли решится. Пока в его интересах сломить упрямство бывшего разведчика и договориться с ним полюбовно.

«Интересно, какой ответный ход предпримет Лакомб?! — уже увлекаясь этой игрой, размышлял Рене. — В последние минуты Филипп явно запаниковал, потому-то и схватился за кнут. Но это средство, быть может, хорошо лишь для изнеженного и слабого Жана Пике. Поступая так со мной, он только удесятеряет мою энергию».

Рене вспомнил убийство Мишеля, и легкий холодок пробежал по спине. Филипп уже перешел черту. А таким страшно бывает только в первый раз.

Замурлыкал мобильный. Звук донесся с кухни, видимо, его недруги там вдвоем и обсуждали сложившееся положение. Заговорил Филипп, но разговор длился недолго. Еще через секунду послышались легкие, крадущиеся шаги охранника. Щелкнул замок. Хасан, уверенный в своем превосходстве, шагнул в комнату и тут же получил увесистый и точно рассчитанный удар по голове. Ноги боксера подогнулись, Виктор подхватил его, уложил на кровать, прихватив наручниками ноги, а руки затянул ремнем от брюк, висевшим на стене. Помедлил и засунул в рот кляп, чтобы охранник, очнувшись, не пугал окружающих.

— Хасан! Ну чего там? — выкрикнул с кухни Филипп, но сам за ним не двинулся, барская привычка не пускала.

Рене включил свет в кладовой, огляделся. Схватил один из галстуков охранника, сунул в карман и двинулся на кухню. Филипп, увидев его с битой, испуганно подскочил, схватил электрошок, но Виктор метким ударом выбил его из рук негодяя, второй удар пришелся в живот, заставив мерзавца согнуться, а третий поверг на пол. Не мешкая он связал похитителя, усадил на стул и, найдя в одном из кухонных шкафов прочную бечеву, привязал его еще и к стулу. Поднял электрошок, сунул р карман, забрал мобильный телефон.

Лишь после этого, отдышавшись, достал из буфета полбутылки «Мартеля», налил рюмку и выпил, чтобы немного успокоиться. Брызнул водой на лицо пленника. Тот застонал, приходя в себя. Сразу же дернулся, но, поняв, что связан, со злобой уставился на Виктора.

— Недооценил я тебя... — еле ворочая языком, прорычал Филипп.

— Я же сказал, что тебе еще многого не хватает, — усмехнулся Рене. — А теперь слушай меня внимательно! Я тебя разбудил для более серьезных выводов! Ты убил отца, доказательства этого уже есть, над этим работает серьезная бригада людей, и самое лучшее для тебя — прийти с повинной! Я уже не говорю о тайном содержании борделя, удерживании в плену русских граждан, доведении до самоубийства одной из них, похищении и попытке умертвить Алин Лакомб, сокрытии налогов. Статей, по которым тебе будут предъявлять обвинения, набирается немало, и вторую половину жизни тебе придется провести за решеткой. Присяжные же явку с повинной и осознание вины примут во внимание! Это твой шанс, используй его! Ты все понял, дерьмо собачье?!

Лакомб, сверля его змеиными глазками, задергал желваками. Была бы его воля, он бы задушил, растерзал своего соседа в клочья. Виктор выпрямился.

— Подумай над моим советом! Я редко кому их даю! Слишком большую волну я поднял в Париже, чтобы она сошла на нет. Да и на Линака срочно требуется компромат. Вот тебя и решили разыграть наверху: убийца, сутенер, похититель и близкий друг. Теперь-то ты понимаешь, что твоя игра закончена?

У Филиппа от ярости и бессилия задрожали губы, и он плюнул в лицо бывшему соседу. Виктор достал платок, утерся.

— Тварь! Если б я знал, то и тебя бы вместе с отцом прикончил! — заорал он, но Виктор засунул ему кляп в рот.

— Не надо кричать, я этого не люблю! Посиди и подумай над тем, что я сказал!

Газовый пистолет Хасана он возвращать негодяям не стал, сунув его в карман куртки.

Отчасти это была правда: разговоры о шатком положении бригадного комиссара Линака уже циркулировали наверху, но министр пока медлил с его отставкой. Рене, встретившись со старым своим приятелем, действующим полковником службы национальной безопасности, рассказал о преступлениях Лакомба, который их творил, пользуясь благосклонностью высокого чиновника. Полковник был потрясен этим рассказом и попросил составить рапорт на его имя, что и было сделано. Начальство отнеслось к этому весьма одобрительно. Бывшая контора Рене всегда была рада восторжествовать над коллегами из комиссариата по уголовным делам.

Виктор зашел в комнату, где находилась Нежнова, застав ее и Кэти уже не спящими, а мило болтающими друг с другом. Кэти тотчас напряглась, готовая броситься на защиту подруги, но Алена, увидев его, мгновенно расплакалась, бросившись ему на шею.

— Ну все, все, нам надо идти! — прижимая ее к себе, прошептал он, огляделся. — У тебя есть какая-то одежда?

— Они все отобрали, —вытирая слезы, ответила она.

— А ты наш, русский? — удивилась Кэти.

— Нет, я француз.

— Это Виктор, я тебе говорила о нем, — повернувшись к подруге и сияя всем лицом, объявила Алена.

Кэти грустно кивнула. Мордочка Мими появилась из-за ширмы.

— Это тот самый Виктор?! — пропищала она.

— У меня есть теплый халат, я могу дать, — проговорила Кэти и отправилась за ним.

— А почему у тебя синяк? Ты с кем-то дрался?

— Упал.

Кэти принесла ярко-розовый, но плотный, стеганый халат, помогла надеть.

— Нам надо идти, — напомнил Рене Алене и взглянул на Кэти: — Ваш охранник лежит связанный у себя в комнате, а хозяин в аналогичном состоянии на кухне. Вот его мобильный, можете позвонить парижским знакомым и даже в Россию.

Он передал Кэти телефон.

— А как в Москву звонить? — растерянно спросила она.

Виктор написал ей код.

— Минут через сорок вы можете Их развязать.

— А вы не хотите с нами сбежать? — Неожиданно спросила у подруг Алена.

— Как мы сбежим, если у нас нет документов? — усмехнулась Кэти. — Он забрал их и не отдает. Да некоторым и здесь хорошо!

Она взглянула на Мими.

— При чем здесь я?! — недовольно пропищала та. — Это Биби и Лили готовы остаться!

— А ты готова пойти на завод разнорабочей.

— Я хочу замуж!—фыркнула Мими.

На улице рядом с машиной Рене его поджидала Катрин. Судя по ее замерзшему виду, она проторчала на холоде не один час. Виктор усадил пленницу в машину, подошел к Ларош. Та скривила губы, взглянув на его синяк.

— Ерунда, пройдет. Где здесь можно недорого купить что-нибудь из одежды? — Он оглянулся на Алену.

— Я покажу!

Они заехали в один из недорогих магазинчиков, купили джинсы, рубашку, свитер, туфли и спортивную теплую куртку. Алена переоделась в примерочной магазина, но халат Кэти забрала с собой.

Виктор, взглянул на Катрин, давая ей понять, что пора прощаться.

— Я вчера вела себя глупо, болтала много лишнего, вы не обижайтесь, хорошо? — смущенно проговорила она.

Он кивнул .

— Привет от меня Люсьену, а в качестве отчета передайте эту бумагу: я тут изложил всю ситуацию с Филиппом Лакомбом и еще кое-какие советы в связи с этим.

Рене протянул ей запечатанный конверт, пожал руку, но, заметив обиженный взгляд, поцеловал в.

Щеку. Она также ответила поцелуем, привычно стерла следы помады.

— Она хорошенькая! — подмигнув, шепнула Ларош и добавила: — Будешь в Париже, звони! Непременно!

9.

Виктор уже хотел повернуть на автостраду, ведущую к Лиону, как вдруг притормозил, съехал к обочине и набрал телефон Жана Пике.

— Нужно встретиться, срочно! — объявил он.

— Что-то случилось? — Голос врача дрогнул.

— Нет, все нормально, но встретиться надо! Срочно! Есть ряд вопросов!

После этого он позвонил Себастьяну, сообщил, что Алин он забрал и правительственный спецназ может освобождать русских. Через двадцать минут примчался бледный и растерянный Пике на голубом «жуке»-«фольксвагене». Увидел Алену, заулыбался, подсел к ним в машину.

— Я вам прихватил витамины в таблетках, — передавая Алене яркую упаковку, проговорил Пике. — Принимайте их каждый день перед едой, они помогут вывести остатки, вредных примесей антибиотиков из организма. Еще недельку придется полежать, а потом начинайте ходить, возвращайтесь к жизни.

— Спасибо вам за все. — В глазах у Алены блеснули слезы.

Виктор кивнул Жану, и они вылезли из машины. Рене, не теряя времени, спросил, интересовался ли Филипп ядами.

— Очень живо и... — Пике запнулся, но уже через секунду глаза его расширились от ужаса, и он испуганно посмотрел на Виктора. — Ведь его отца, кажется, отравили! Так вы считаете...

— Он мне сам сегодня признался.

Пике не мог выговорить ни слова.

— Жан, вы теперь один из главных свидетелей, и Филипп это хорошо понимает. Вы давали ему яд?

Пике помедлил, несколько раз утвердительно кивнул и лишь после этого заговорил:

— Сразу после Нового года он попросил у меня миллиграммов десять того самого сильнодействующего яда, который не имеет ни цвета, ни запаха, а действует мгновенно и достаточно одной капли в любой раствор, чтобы умертвить человека. Филипп объяснил, что крысы в подвале похожи на лошадей и надо от них избавляться. Я не хотел давать яд, но он пристал с ножом к горлу, и я прыснул несколько капель, объяснив ему все меры предосторожности... — Пике разволновался и закурил.

— Понятно. Тебе надо исчезнуть на неделю. Все, что мне рассказал, подробно опиши на бумаге. Сделай в двух экземплярах. Один отправишь инспектору Жардине в Овер, вот его адрес, а второй пошлешь на этот абонентский ящик. — Виктор протянул визитку своего приятеля из национальной службы безопасности. — Сделай лишь пометку: «К вашему разговору с мсье Рене». Полковник в курсе этого расследования. Родителей не пугай. Им и всем остальным скажешь, что срочно отъехал по работе в Рим, профессор Фиччино готов тебя принять завтра, а послезавтра он уезжает на полгода в Южно-Африканскую Республику. Прямо так и говори, это производит хорошее впечатление.

— А кто такой профессор Фиччино?

— Специалист по древним манускриптам Римского университета. — Рене сунул Жану Пике вчерашнюю «Монд», на первой странице которой была небольшая заметка: «Профессор Фиччино снова уезжает на край света». — Надо иногда читать газеты!

— Я действительно хотел съездить в Рим...

— Съездишь позже. Наш друг Филипп Лакомб теперь, очень опасен. И отцу скажи, чтоб Лакомба не принимал. Все понял?

Жан кивнул. Они пожали друг другу руки.

- Записки напишешь прямо сейчас, в машине, и немедленно отправишь по адресам! -жестким тоном инструктировал его Виктор. — Не заходи ни домой, ни на работу, ни к друзьям, о которых знает Лакомб, уезжай немедленно, родителям и на работу позвонишь с дороги. Самое главное, чтоб Филипп не знал, где ты. Это не шутки? Ты понял меня?! Да, чуть не забыл: к записке обязательно приложи химический состав яда, криминалисты свою экспертизу провели, я думаю, ваши формулы совпадут! Договорились?

-Да.

Он так напуган, что, скорее всего, послушается данного совета и все исполнит в точности. Его показания весьма важный козырь. И Жардине свой авторитет восстановит, а то, чего доброго, запьет. Он неглупый инспектор.

Виктор взглянул на заднее сиденье: Алена дремала. Сейчас половина двенадцатого. В три они будут дома. К тому времени должны арестовать Филиппа. Машину чуть тряхнуло на ямке, и его пассажирка проснулась.

— Я вдруг захотела есть, — призналась Алена.

— Аппетит — признак выздоровления! — улыбнулся Рене.

Мелькнул указатель: «Кафе через 2 километра».

— Через пять минут чего-нибудь съедим. Ты прими пока витамины!

— Я, наверное, месяц ничего не ела, — призналась она, вскрывая упаковку с витаминами.

— Тогда тебе можно только горячий бульон.

— А кофе?

— И кофе.

...В кафе было малолюдно, все мчались в Лион, перекусывая на ходу, притормозив на секунду рядом с автозакусочной и взяв, не выходя из машины, хотдоги или гамбургеры с колой в закрытых стаканах.

Рене заказал себе эскалоп с картофелем фри. Алена выпила полчашки горячего куриного бульона и отвалилась от стола, осоловело взглянув на него.

— Ты как?

— Я больше не хочу. — Она с грустью взглянула на чашку с кофе и пирожное.

— Мы возьмем кофе и пирожное с собой! По дороге выпьешь.

- Мы скоро приедем?

Он кивнул, вытащил пустую фляжку из-под коньяка, влил туда две чашки кофе и еще одну попросил для себя.

— Я раньше много ела, — сказала Алена. — А сейчас полчашки еле одолела. В рифму сказала!

Она улыбнулась, глядя на него. И он улыбнулся в ответ.

—А я знала, что ты придешь, — прошептала Алена.

Он кивнул.

— А где ты меня искал?

— Везде.

— Где — везде?

— Я поднял на ноги всю службу безопасности Франции и сыскное бюро своего приятеля. Кстати, дама, которая ждала у машины, профессиональный сыщик.

— Похожа на вашу певицу...

— Мирей Матье. А зовут ее Катрин Ларош. Люсьен, мой приятель, директор бюро, подключил ее к моим поискам, потому что она раньше занималась Филиппом Лакомбом и собрала на него неплохое досье. Потом я проник в квартиру напротив и увидел тебя: ты сидела у окна и дремала. Как только я тебя, нашел, оставалось лишь миновать охранника и пройти в дом. Но вся моя операция чуть не сорвалась из-за Кэти, которая оглушила меня вазой и отдала в руки Филиппа.

— Она решила, что ты собираешься меня похитить и убить, — улыбнулась Алена.

— Хорошо, что все обошлось и мы едем домой, — вздохнул он.

Виктор помог ей подняться, усадил в машину и выехал на Трассу. Постепенно набрал скорость до ста двадцати. Больше разгоняться не стал. С утра в Париже сияло солнце, но, как только они выехали, все затянуло тучами и стал накрапывать мелкий дождик. Шоссе засверкало, и Рене погасил скорость до ста. Взглянул в зеркало: Алена снова заснула.

Еще издали заметил догоняющий его черный «мерседес», который шел под двести, и все, видя, как тот спешит, вежливо уступали ему первую полосу, которая и предназначалась для такой сверхскоростной езды. Виктор же шел по четвертой. Несколько таких торопыг уже пронеслись вперед, а потому Рене лишь отметил взглядом несущийся автомобиль и на мгновение перестал им интересоваться.

Тот пронесся мимо, но неожиданно стал тормозить, съехал на вторую, а потом на третью полосу, сбрасывая скорость, так что «ситроен» бывшего разведчика неумолимо приближался к нему. Виктор вдруг испытал странную тревогу. Чтобы напрасно не рисковать, он с четвертой перекатил на пятую. По ней мчался точно такого же темно-вишневого цвета «ситроен», но, увидев перед собой гасивший скорость автомобиль Виктора, догонявший его водитель перескочил на четвертую полосу, прибавил газу, обогнал Рене и вскоре поравнялся с «мерседесом». В тот же миг из последнего прозвучало два громких хлопка.

Стрелявший вильнул влево, нагло проложил себе путь на первую полосу и резко рванул вперед.

Обстрелянный «ситроен», теряя управление, стремительно скатывался на обочину, и столкновение с ним для Рене становилось неминуемым. Виктор резко увеличил скорость, ушел сначала на третью, а потом и на вторую полосу. «Ситроен» же с убитым водителем, врезавшись в железные поручни заграждения, через несколько секунд после удара взорвался.

— Я, кажется, снова заснула, — очнувшись, сонно пробормотала Алена. — После еды меня всегда клонит в сон...

Рене ей не ответил. «Мерседес», из которого был обстрелян «ситроен», по-прежнему стремительно несся по первой полосе. Рене отставал от него метров на пятьдесят.

Мелькнул указатель: «Бистро через 500 метров».

Неожиданно черный «мерседес» стал тормозить, перестраиваться, съезжая на обочину и пробираясь на съезд к закусочной.

Виктор последовал за ним. Он не видел сидевшего за рулем, но уже точно знал, что это Филипп. Видимо, освободившись и придя в себя, он бросился за ними в погоню, желая лишь одного: отомстить и наказать обидчиков. А потому, ослепленный гневом, действовал глупо и безрассудно: расстрелял ни в чем не повинного водителя, приняв его за Рене, да еще на глазах многих водителей на трассе, которые наблюдали за этими выстрелами и наверняка уже сообщили о них в полицию. Но сейчас Филипп спешил бросить машину на стоянке и скрыться либо на попутке, либо на первой попавшейся захваченной машине.

Рене мог бы набрать скорость и двинуться дальше, но что-то подсказывало ему: не стоит торопиться. «Мерседес» вырулил на стоянку, из него выскочил Филипп и, увидев, как в белый «пежо» садится пожилая дама, подбежал к ней, отшвырнул от машины и сам сел за руль. Виктор вытащил мобильный телефон и набрал номер полиции:

— Человек из черного «мерседеса», его зовут Филипп Лакомб, житель Парижа, застреливший водителя темно-вишневого «ситроена» на стоянке бистро у сто второго километра, захватил белый «пежо», номер триста пятьдесят четыре. — Он дважды повторил сообщение.

Его попросили назваться, но бывший разведчик отключил телефон, медленно поворачивая к бистро, чтобы понять, куда же помчится этот мерзавец. Филипп ринулся вперед, вдогонку, и Виктор тотчас догадался, что, застрелив невинного человека, его преследователь понял, как хитроумно его подставили, и, решив, что Рене умчался, опять кинулся в погоню. Он теперь не остановится, пока не отомстит. Уповать на полицейских глупо и спасаться от разъяренного убийцы придется самому.

Рене остановился у бистро. Алена проснулась.

— Ничего не могу с собой поделать, сплю как убитая! Извини, что не могу поболтать с тобой. Нам еще далеко?

Он кивнул.

— Спи, я пойду возьму себе кофе.

— У нас же есть кофе! — Она вытащила фляжку.

— Я хочу горячий. Тебе взять?

— Нет, я лучше посплю.

«Километров двадцать эта тварь будет лететь сломя голову, а потом скумекает, что его снова объегорили, и помчится с такой же страстью обратно. Вот уж поистине исчадие дьявола!» — усмехнулся про себя Виктор, глотая горячий кофе.

Можно было съехать с трассы и пробираться окольными путями или же вернуться снова в Париж.

Но как-то непривычно отступать, да и мучить Алену не хочется.

Он вернулся к машине, закурил. Пожилая дама, потеряв у всех на глазах свою машину и дозвонившись в полицию, теперь, охая и возмущаясь, ожидала прибытия жандармов, чтобы дать показания и получить справку о бандитской расправе над ней и разбойном угоне автомобиля. Ее «пежо» наверняка застрахован, и, если Лакомб его разобьет, ей возместят его стоимость, и она сможет купить новую машину.

Алена безмятежно спала. Виктор сел за руль, помедлил и двинулся дальше, надеясь, что обратно Филипп снова будет мчаться как угорелый и они смогут проскочить незамеченными. Надежда была хлипкая и глупая. Он пожалел, что не вернулся в Париж. Но это бы означало еще и трусость, страх перед этим мерзким скотом, а выказывать страх Виктору не хотелось. Потому и поехал в сторону дома.

Держался под сто десять — мелкий дождик еще накрапывал, — цепко глядя вперед, пока не услышал отдаленный вой сирен, а потом и не увидел, как навстречу ему по другой стороне автобана, сверкая разноцветными мигалками, мчатся три полицейских машины, и лишь после этого разглядел и белый «пежо», за которым они гнались. Значит, его информация все же сработала. И полиция расторопно взяла след.

Белый «пежо» на огромной скорости промчался мимо. Филипп, несмотря на зловещий «хвост», также цепко следивший за второй стороной автострады, сразу же обнаружил знакомый «ситроен», впился в него взглядом, узнав соседа, а тот, усмехнувшись, помахал ему рукой. Виктору показалось, что лицо Лакомба исказилось в отчаянной гримасе.

— Кому ты помахал рукой? — прошептала Алена.

Он взглянул в зеркало: она улыбалась, и на ее щеках появился бледный румянец.

— Одному знакомому.

— Нам еще далеко?

— Полпути почти проехали.

— Я опять так и не увидела Париж. Одну только улицу. Но она мне понравилась.

— Как выздоровеешь, мы съездим, и я тебе все покажу! — пообещал он.

— А Филиппа арестуют? —спросила она.

Он кивнул и неожиданно услышал далекий вой сирен уже у себя за спиной. Полицейские машины и «пежо» с Лакомбом теперь с воем неслись за ними и с каждой секундой все приближались.

Виктор нажал на педаль газа, доведя скорость до ста восьмидесяти и выехав на первую полосу.

— Ты мне не ответил! — переспросила его Алена,

— Извини, дорогая, но у нас возникли небольшие сложности, и я вынужден сосредоточиться на дороге.

— Что за сложности?

— Нас преследует Филипп, он вооружен, и хоть полиция гонится за ним, но если он настигнет нас и откроет пальбу, это не лучший поворот в нашей истории!

Алена побледнела. Некоторое время Рене удавалось держать дистанцию, и все же расстояние между их машинами неумолимо сокращалось. Филипп гнал под двести пятьдесят, ему было наплевать на чужой «пежо», который шел на пределе своих сил, на мокрую дорогу, на возможность врезаться в кого-нибудь или разбиться. Виктор, помня об Алене, гнать с такой скоростью не мог, да и водителем он был средним.

Он видел, что Лакомб настигает их, и никуда не мог свернуть, потому что еще километров двадцать никаких съездов и остановок не предвиделось. Рене довел скорость до двухсот, потом до двухсот двадцати.

«Ситроен» ревел, дрожал, казалось, еще немного — и он рассыплется. Филипп не сбавлял скорость.

Прозвучали выстрелы.

— На пол, быстро! — приказал Рене, и Алена послушно сползла с сиденья.

Он сам инстинктивно пригнул голову, достал газовый пистолет, положил его рядом на сиденье. Снова послышались резкие хлопки, но, к удивлению бывшего разведчика, пули за окном не просвистели и ни одна из них не задела ни обшивку, ни заднее стекло машины. Еще через секунду он понял, что стрелять начали полицейские, желая остановить сумасшедшего захватчика и убийцу. Тот ответил им тем же, и тогда полицейские открыли беспорядочную стрельбу по белому «пежо». Одна из пуль пробила скат машины Лакомба, «пежо» отбросило в сторону, на вторую полосу, в него тотчас врезалась серая «тойота», за ней полицейский «форд», а дальше уже пошла куча-мала, автомобили взлетали в воздух как ракеты и падали обратно. После пикирования в одной из малолитражек вспыхнул огонь, и пламя мгновенно охватило несколько машин.

Виктор затормозил, свернул на обочину и остановился. Несколько секунд он приходил в себя.

— Я могу подняться? — выглянув, испуганно спросила Алена.

Он кивнул. Она снова забралась на сиденье, оглянулась, наблюдая за горящими машинами.

— Не выходи, я пойду узнаю, что там, — проговорил Виктор, прихватив с собой газовый пистолет.

Полицейские вытаскивали пассажиров и водителей из ближайших автомобилей, еще не охваченных огнем. В центр пекла, где застрял белый «пежо», сдавленный со всех сторон, они не лезли и никого близко не подпускали, потому что могли взорваться бензобаки пылающих там машин. И через несколько секунд они рванули, слегка опалив волосы Рене и жаркой волной отбросив его в сторону.

Полицейские, подбежав, помогли Виктору подняться и спросили, не знает ли он, за кем гнался водитель белого «пежо». Рене все рассказал. После необычной истории его и Алену попросили проехать в полицию, чтобы записать показания. Лишь через час, составив протокол, их отпустили, и они отправились домой. Перед этим пришло сообщение, что водитель белого «пежо» скончался по дороге в боль ницу от ожогов. В его кармане нашли водительское удостоверение на имя Филиппа Лакомба.

— Значит, его нет? — спустя почти полчаса после того, как они отъехали, тихо спросила Алена.

— Да, его нет.

10.

Через неделю Алену вызвали В полицию Овера, и Луи Жардине принес ей официальные извинения за арест и необоснованные подозрения. Он сообщил, что сегодня уже точно установлено, что мсье Мишеля Лакомба отравил его собственный сын. На счету Филиппа не только это убийство, но и много других преступлений, сейчас в Париже идет следствие, где восстанавливается полная картина его подлых деяний.

Алена жила в «Гранд этуаль». Она быстро окрепла и встала на ноги. Полностью в права наследования всем имуществом и состоянием умершего мужа она вступала лишь через четыре месяца, но Мишель предусмотрительно держал в кабинетном сейфе около десяти тысяч франков, так что деньги на текущие расходы у нее имелись.

В парижской «Монд» появилась разоблачительная статья о деятельности Филиппа Лакомба, о его грязном сутенерстве, жестоком обращении с. русскими девушками и о причастности к «Русскому салону» ряда высокопоставленных лиц, а также об убийстве им своего отца и попытке очернить имя русской медсестры Алин Нежновой, ставшей женой и владелицей виллы «Гранд этуаль».

Через неделю после возвращения Алены к ней нагрянула Кэти, и новая хозяйка виллы Лакомбов оставила ее пожить у себя. Остальные девушки, дав показания, уехали в Россию, так ничего и не получив за второй год «сладкой жизни», поскольку никаких договоров с ними у Филиппа вообще не оказалось. Хасана же как сообщника Филиппа арестовали, и он без утайки рассказывал обо всем, что происходило в салоне, называя следователю имена сановных посетителей борделя, о которых слышал от хозяина.

С приездом русской подружки Алена словно забыла о своем соседе, не расставаясь с Кэти ни на минуту. Они вместе ездили в Лион, ходили там по музеям и магазинам, потом укатили на пару дней в Гренобль, покататься в горах на лыжах. Все эти сведения Виктор узнавал от Анри, который по старой привычке заходил к бывшему разведчику выпить чашечку кофе.

— А наша русская хозяйка расцвела! — вздыхал садовник. — Ей бы теперь хорошего мужа, серьезного, опытного, крепкого. Как считаешь?

— Я думаю, Алин его найдет. Она не ветреная девчонка. В ней есть стержень!

— Да, в ней есть стержень, — с грустью соглашался Анри, ожидая услышать от Виктора совсем не те слова.

Алена и сама не понимала, что с ним случилось. Первые два дня она прожила у него, а потом, заглянув в «Гранд этуаль» и обнаружив повсюду слой пыли, затеяла генеральную уборку: целый день пылесосила, мыла, приводя дом в порядок. К вечеру приготовила.

Ужин, пригласила Рене. Они мило поболтали, выпили вина. Глаза у нее горели, она не сводила с него влюбленного взгляда, надеясь, что тот сам проявит инициативу, останется с ней на ночь и навсегда, но ее спаситель выпил после ужина чашку кофе с коньяком и, поблагодарив хозяйку за прекрасный ужин, попрощался и ушел к себе.

Виктор боялся форсировать любовные события, полагая, что после всего происшедшего Алене надо прийти в себя и трезво все взвесить. Он пенсионер и старше ее на двадцать лет, да и, возможно, она не захочет оставаться во Франции, вернется в Россию, а что ему там делать?

Когда, поужинав, Виктор ушел, так и не объяснившись с ней, не захотев обнять, остаться, она всю ночь проплакала, не зная, что и думать. Ей вдруг показалось, что Виктор, некогда говоривший ей о любви и желавший ее, перегорел в своей страсти и расхотел связывать с ней свою судьбу. Она впала в отчаяние и весь следующий день просидела взаперти, даже не выйдя во двор. Наутро приехала Кэти. Алена уцепилась за нее как за соломинку, заставила остаться, чтобы только не быть одной и не встречаться со своим соседом.

- Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, — выслушав отчет о ее страданиях, усмехнулась Кэти. — Твой Виктор комплексует, но это и понятно.. Он намного старше тебя. Кроме того, ты теперь богата, свободна — и вдруг захочешь вернуться домой, а он привык жить здесь. Все не так просто, подруга. Мсье Рене умен и деликатен, он дает тебе время подумать и не хочет, чтоб ты становилась его женой лишь потому, что он спас тебе жизнь. Мужики все такие, надо их просто знать.

— Ты думаешь, он любит меня?

- Если б не любил, не стал бы рисковать, вызволяя.

Из плена. Я видела, как он на тебя смотрел. И когда я его тюкнула, он, даже падая, боялся уронить свое сокровище!

Алена с облегчением вздохнула и улыбнулась:

— Может быть, останешься, еще поживешь?

— Нет, надо лететь в Россию. У меня своя квартирка В Москве, в черемушкинской пятиэтажке. Звонила Верка, бывшая подружка, которая там обитает, сообщила, что дом собираются сносить, предлагают новые квартиры, и мне надо срочно появиться и выбить хату не в Жулебино или Митино, а где-нибудь поближе к центру. Знаешь, сколько сейчас стоит однокомнатная?

— Около двадцати тысяч долларов, по-моему.

— Да, подруга! А это больше ста тысяч франков! Так что кое-какое приданое у меня имеется!

И она улетела. Накануне ее отъезда Алена хотела попросить Виктора, чтобы тот отвез Кэти в парижский аэропорт Шарля де Голля, а на обратном пути они могли бы все выяснить или даже поужинать в Париже в каком-нибудь ресторанчике, оставшись на одну ночь в отеле. Алена так разволновалась, представляя, как они возвращаются после ужина в гостиницу, остаются одни, что напрочь забыла его номер телефона. Пришлось бежать и самой стучаться к нему в дом. Дверь открыл Анри, и оба бигля, визжа от радости и стремясь лизнуть в нос, бросились на нее. Однако садовник лишь развел руками:

— Уехал с утра в столицу, его вызвал следователь, ведущий уголовное дело Филиппа Лакомба, и мсье Рене сказал, что беседа, видимо, затянется и он вернется только завтра.

— Жаль...

— Я скажу мсье Виктору, что вы заходили, мадам Алин, — улыбаясь и кланяясь, проговорил садовник.

Проводив на следующий день Кэти до аэропорта, Алена не выдержала, заехала в Париже в гостиницу «Глобус», нашла хозяина, улыбчивого колобка Антуана, школьного друга Виктора. У него Рене обычна останавливался, бывая в столице. Антуан, увидев ее, восторженно зацокал языком и, сотворив загадочную гримасу, произнес:

— Мы вчера полвечера проговорили о вас!

— И о чем именно? — порозовев, спросила она.

— Виктора нельзя было удержать, он только и повторял: «Алин, Алин, о Алин!» Я был потрясен. Но еще больше меня удивило другое его признание. Он заявил, что влюбился как мальчишка и - ничего не может, с собой поделать. Пробовал даже бороться с собой, но все без толку! «Я, говорит, встаю ночью, выхожу во двор и смотрю на ее окна». То есть на ваши окна. Мы дружим со школы, но я впервые его вижу таким. Даже когда он решил жениться, то сообщил мне об этом с грустной улыбкой. Знаешь, Тони, он иногда звал меня так, я, наверное, женюсь. Я говорю:-Тебе же не хочется! Да, я не большой ценитель семейного счастья,- ответил он, но надо и этого пирога попробовать. Он попробовал и сказал: «Я не думал, что он горький!» И мне не верилось, что он когда-нибудь снова женится, а вы сделали его безумным! Как вам это удалось?

— Вы меня разыгрываете?

— Что вы, мадам Алин! —восхищенно пропел владелец «Глобуса». — Но я безмерно счастлив, что мой друг по-настоящему влюбился, что он сумел познать эту радость любви и что я вижу ту, которая смогла в него вдохнуть это счастье! Я теперь его понимаю! Вы само божество, а ваша красота повергает и меня в трепет!

Она вышла из отеля и остановилась, потому что у нее самой кружилась голова от счастья. Теперь она знала, что он любит ее, любит сильно и страстно, но боится в том признаться. Антуан также сообщил, что Виктор уехал утром около одиннадцати. В полдень он собирался с кем-то пообедать из старых приятелей по службе и отправиться домой.

Алена поехала на вокзал, чтобы на экспрессе добраться до Лиона, но опоздала. Пришлось ехать на обычной электричке, а из Лиона до «Гранд этуаль» добираться на попутке. Она вернулась уже в сумерках, прошла мимо дома Виктора, отметив, что его «ситроен» стоит во дворе, а в окнах горит свет. Ей очень хотелось зайти к нему, но, решив, что после утомительной дороги вид у нее не самый привлекательный, заторопилась сначала принять душ, переодеться и лишь тогда идти в гости.

Алена вошла в дом, ощутив в воздухе странный привкус дешевого табака и селедки, и очень этому удивилась: зайти, к ней мог только Виктор, но тот всегда курил душистую «Амфору». Она уже хотела включить свет в прихожей, но чья-то сильная рука мертвой хваткой обхватила ее сзади, а вторая зажала рот. От этой второй руки и воняло мерзкой смесью табака и сельди.

Алена попыталась вырваться, но басовитый голос на чистом русском, языке произнес:

— Тихо, моя голубка, тихо!

- И она сразу же узнала этот голос.

Рене возился с биглями. Анри сразу же доложил ему, что мадам Лакомб вчера заходила, а сегодня отправилась провожать Кэти и должна была вернуться. Случай удобный для возобновления прежних отношений: она проводит подругу и вернется одна,

Грустная, одинокая, а тут вдруг неожиданно появляется он с бутылкой яичного ликёра. Шел мимо, вот и заглянул по-соседски поболтать. У русских так принято, заходить без приглашения. И чего он так трусит? Рассказать кому-нибудь, не поверят.

Наконец, собравшись с духом и взяв бутылку ликера, Виктор вышел на крыльцо, но, взглянув на окна виллы «Гранд этуаль», помрачнел, света в них не было. Он знал, что самолет Кэти улетает около двенадцати, а добираться обратно три — максимум четыре часа. Пусть пять. А сейчас десять минут восьмого. Конечно, Алин могла прогуляться по Парижу, которого никогда не видела, подняться на Эйфелеву башню или сходить в Лувр, а потом решила остаться на ночь и выедет в Овер завтра утром. Или встретила кого-то. Десятки причин. А может быть, едет, еще в пути и вот-вот объявится.

Он постоял на крыльце, выкурил сигарету. Было тихо, и лишь деревья шумели в саду. Ему вдруг показалось, что в доме Лакомбов хлопнула дверь. Странный слабый звук вдруг донесся оттуда. Но свет по-прежнему никто не зажигал, и Виктор усмехнулся, у него уже начинаются галлюцинации.

С реки дул холодный ветерок, а Рене набросил легкую куртку. Чтобы дойти до крыльца соседнего дома, теплее одеваться и не стоит. Но, постояв несколько минут, он замерз и вернулся к себе, обрадовав биглей, дремавших у теплого, только что прогоревшего камина. Собаки запрыгали, заскулили, облизав ему лицо.

— Она задерживается, и вам повезло, — вздохнув, похлопал он каждого по холке. — Только почему ее до сих пор нет?.. А, мальчики? Вряд ли бы она стала задерживаться в Париже. Он еще полон для нее неприятных воспоминаний. А потому наша соседка наверняка поспешила домой. Она и вчера приходила,

Чтобы попросить меня отвезти Кэти в аэропорт и одной не ехать в Париж. Нет, она не стала бы бродить одна по Парижу! Не стала бы... Почему же не вернулась?..

Виктор задумался. Но в голову ничего не приходило. Конечно, могло случиться все что угодно: ей стало плохо, у нее украли кошелек и нет денег на обратную дорогу. Все что угодно. Могла приехать, лечь спать. Все что угодно! Но почему у него снова так тревожно на душе?

Да и оба бигля при этих словах настороженно притихли, а старший, Робин, даже угрожающе заворчал, точно почуяв грозного противника. А его псы человеческий язык понимали, в этом Рене был уверен.

Петр Грабов с чавканьем пожирал на кухне цыпленка, потребовав не зажигать света и не дав жаркое даже разогреть. Он с глухим урчанием перемалывал железными фиксами кости и хрящи, изредка бросая на бывшую жену подозрительные взгляды. За все эта время она задала ему лишь один вопрос: как он попал во Францию? На что Грабов, утолив первый голод, зловеще усмехнулся и прорычал: .

— Как все! Купил билет да приехал!

Сам же он, схрумкав цыпленка, приготовленного еще Кэти, стал интересоваться разными вещами. И многое каким-то непонятным путем успел разузнать: и то, что она стала мадам Лакомб, а мужа-калеку нежданно отравили, и что Алена сидела в тюрьме, а потом была похищена, и теперь, после снятия с нее всех подозрений, она полновластная владелица виллы и всего состояния бывшего мужа.

— Я верно излагаю? — ухмыльнулся он.

— Чего тебе нужно, Грабов? — не выдержав, спросила она.

Он доел курицу, разорвал на части длинную булку и, макая большие куски в холодный чесночный соус, вмиг проглотил и ее. Потом вытер пучком зелени рот, проглотил и его, схватил полотенце, вытер губы и руки. Зацыкал зубом, ковыряя пальцем во рту. Алена с омерзением и ужасом смотрела на него. Грабов перехватил ее взгляд, сощурился, полыхнув злобой.

— Мне многое нужно, — закурив свои мерзкие сигареты с вонючим запахом, многозначительно усмехнулся он. — Только теперь я не Грабов. Никогда не произноси больше эту фамилию. Я не Грабов, понятно?! Теперь я...

Петр хотел назвать другую фамилию, но неожиданно передумал.

— Это неважно, кто я теперь, но я не Грабов. Вбей это в свою куриную голову! Зови меня Пьер. Этого достаточно.

— Так чего ты хочешь, Пьер? — с язвительной насмешкой повторила свой вопрос Алена.

— Не стоит задирать хвост,который легко обрубить, — предупредил Грабов. — Один раз ты его уже задрала — и что получила взамен? Труп. Еще помнишь?

Она не ответила.

— Так-то лучше. Для начала мне придется изменить внешность, чтобы сбросить со своего «хвоста» легавых. Такая пластическая операция стоит немалых денег, потому все должно быть сделано втайне, в частной клинике. Потом потребуются денежки на дальнейшую жизнь. На свое дело. Автомастерская, гараж, маленькая закусочная. Так что придется раскошелиться, мадам Лакомб. А там подумаем. Свобода стоит очень дорого, моя красавица! — Он пробуравил ее хищным взглядом. — У тебя что, кто-то уже есть на примете?

— Нет.

— Не финти! Я же все равно узнаю. И накажу за вранье! Тут какой-то, мне говорили, нестарый сосед живет. Теперь тебе придется некоторое время пожить для моих интересов, и я бы не хотел, чтобы кто-нибудь крутился вокруг этой виллы. Ни к чему мне это. Оба будем вести себя по-честному. Страсть моя к тебе поостыла, а потому рваться в твою койку не буду, но свои долги ты выплатишь сполна. Не станешь жульничать, делать из меня лоха, расстанемся по-хорошему. Замечу подлянку — милости не жди, ты меня знаешь. Терять мне нечего. Таким вот макаром поступим, милая голубка. Лакомб ведь «голубь» по-здешнему?

Она кивнула, с трудом сдерживая холодный озноб.

— Да сядь ты, не стой столбом! — рявкнул он.

Алена послушно села.

— Я тут заезжал к твоей тетке, на нашу Катюшку посмотрел.

Она вздрогнула.

— Не бойся, открываться не стал. Ни к чему. Да и был бы сын — тогда другое дело. Но старуха все про тебя и рассказала и даже адресок дала. Я сказал, что маляву надумал тебе сочинить, — он хрипло рассмеялся. — Та и поверила. Устал я бегать, Алена. Хочу пожить тихо и спокойно. Полжизни воевал и понял, что ничего хорошего в этом нет. Но у мужиков по молодости, видимо, норов такой: пострелять, покрушить, поломать. Куда денешься? У баб все другое, потому и ужиться с вами не можем.

Он говорил уже с трудом, слова вязли, глаза сами собой закрывались, Грабова утягивало в сон, но тот сопротивлялся, еще не чувствуя себя полностью в безопасности. Алена сидела в двух метрах от него, не сводя глаз с бывшего мужа, а мозг сверлила лишь одна мысль, стоит протянуть руку, схватить тяжелый черпак из нержавейки, лежавший на столе, и нанести.

Удар, от которого беглый убийца не сразу очнется. Она и мысли не допускала, что начнет плясать под его дудку, но, зная его дикий нрав, молчала, как бы со всем соглашаясь. Ее беспокоило лишь одно, а вдруг не успеет нанести удар. Реакция у бывшего десантника да и сила были волчьи, и Петр отомстит ей жестоко. Он жалости никогда ни к кому не испытывал.

— Чего молчишь-то? Давай говори, рассказывай, как без меня жила, не молчи, тварь, говори, ну?! — В его голосе послышалась угроза.

— Жила как жила. Не на курорт приехала, работала.

— Калеке богатому подмахивала?

— Помогала, а не подмахивала.

— Нажрался — и в сон потянуло. Два дня не хавал, а тут дорвался! — еле ворочая языком, признался он, не сводя с нее подозрительного взгляда. — Вот ведь — встретились черт знает где, а хуже злыдней сидим! Скажи, женка, хоть одно ласковое слово. Все-таки отец твоей дочери. Нечужой вроде...

— Ты мне хуже чужого! — отрезала она.

— Вот как?! — встрепенулся он, вспыхнув дикой яростью.

В минуты гнева Петр бывал страшен, и она пожалела, что не удержалась и разозлила его.

— Значит, я для тебя хуже чужого.

Он словно пробовал на вкус эти жесткие слова.

— Тебе не стоило ко мне вором врываться и применять силу.

— А что стоило? — зевнув, оскалился он.

— Ничего не стоило.

— Ничего не стоило?.. — растягивая слова, ухмыльнулся Грабов. — Ничего не стоило... Какие мы тут стали храбрые в этой чертовой Франции! Да судьба, вишь, опять меня к тебе прислала. А ее надо.

Слушать, она худого никому не пожелает, если ее слушать!

Петр огляделся по сторонам, ища чайник, — так захотелось пить. И она этим воспользовалась. Схватила увесистый черпак и в одну секунду опустила его на голову убийцы. Грабов на мгновение застыл, глаза громилы округлились, он секунду удивленно смотрел на бывшую жену — и рухнул со стула. Маленькая струйка крови потекла на плиточный пол.

Алена растерялась, но лишь на несколько мгновений. Опомнившись, отбросила черпак в сторону и двинулась к двери. Вбежала к Виктору и упала ему на грудь.

— Что случилось? — не понял он.

— Он там, я его убила!

-Кого?

— Своего бывшего мужа, Грабова! Он ворвался ко мне и не отпускал, а я ударила его черпаком!

— Где он?

— На кухне, лежит на полу.

Рене тотчас связался с инспектором Жардине, заявив лишь, что на вилле «Гранд этуаль» скрывается русский преступник. Едва Виктор назвал подлинную фамилию бывшего мужа Алены, Жардине осознал сложность ситуации. В полицию Овера сегодня утром поступило сообщением том, что,возможно, русский убийца, некто Петр Грабов под фамилией Дмитрия Степанова, две недели назад приехал в Париж в составе делегации российских пожарных по обмену опытом. Труп настоящего Степанова из Костромы был обнаружен два дня назад в подмосковном лесу. Другой Степанов, прибывший по обмену опытом, перед отъездом из Парижа российской делегации неожиданно исчез. Русские поначалу хотели не поднимать шума, но когда был найден труп настоящего пожарного, забили тревогу. Степанов и Грабов внешне.

Оказались похожи, и беглому убийце паспорт подделывать не пришлось, а истинного костромича никто из московских руководителей раньше близко не знал.

— Так что будь осторожнее! — предупредил Луи.

Виктор не стал сообщать инспектору, что Грабов мертв, потому что решил сначала сам в том удостовериться. Он взял газовый пистолет, отнятый им еще у Хасана, приказал Алене закрыть дверь на замок и никого, кроме него, не пускать.

— А когда я приду, собаки сразу меня узнают по запаху и будут радостно скакать возле двери, — заметив ее недоуменный взгляд, улыбнулся Рене. — Это лучший пароль!

— Подожди!

Алена прижалась к нему. Он обнял ее, заметив, как бигли обрадовались их объятиям.

— Я люблю тебя! — прошептала она.

— И я тебя тоже.

- И еще я очень хочу, чтобы ты всегда был рядом! Я не могу больше одна!

— Я всегда буду рядом! — ответил Виктор.

— Меня не посадят за него в тюрьму?

— Ты же защищалась. Черпак — неплохое средство для обороны. — Он улыбнулся. — Выпей граммов пятьдесят коньяка, чтобы расслабиться.

Она закрылась на два прочных замка, плеснула себе глоток «Мартеля», подбросила пару чурбаков в камин и уселась в кресло перед ним, глядя на разгорающийся огонь. Бигли тотчас улеглись рядом, положив головы на лапы.

Алене всегда нравился дом Виктора. Небольшой, уютный, обжитой, со старой, добротной мебелью и узкими викторианскими окнами, он имел, как посмеивался Рене, свой особый нрав, напоминавший ему нрав чопорного, изысканного англичанина, который.

Никогда не вступит в разговор с незнакомым собеседником, не будучи представленным.

Через полчаса бигли неожиданно всполошились и радостно запрыгали около входной двери. Алена, не дожидаясь стука Рене, тотчас открыла и остолбенела, на пороге с залитым кровью лицом и с петлей на шее стоял Виктор. За ним, победно усмехаясь, возвышался Грабов.

— Ну вот и мы, голубка! — возбужденно прошептал он. — Ты не ждала нас в такой компании? Принимай гостей, боевая подруга!

11.

Он грубо втолкнул Виктора, и тот, запнувшись о порог, полетел на пол. Бигли мгновенно ощетинились, грозно зарычали, приняв боевую стойку и готовые броситься на враждебного пришельца.

— Убери этих уродов, иначе я размозжу эти собачьи головы! — прорычал Грабов.

—Робин, Питер, на место! — собрав последние силы, приказал им хозяин, и собаки, грозно поворчав, не спеша, с достоинством повиливая короткими хвостами, удалились в кабинет.

— Так-то лучше, — усмехнулся убийца.

Алена намочила полотенце, стерла кровь с лица Рене. Оказалось, бровь глубоко рассечена, и было необходимо срочно ее зашить. Хозяйка «Гранд этуаль» стала искать подходящие нитки, иглу, но Петр, державший, как палицу, в руках черпак из нержавейки, потребовал сначала заклеить ему рану на голове.

— Ударчик вышел неплохой, голова как медный таз гудит! — усмехнулся он. — Посильнее бы замах — и черепок могла бы раскокать!

Она прижгла йодом рану на голове Грабова, заклеив ее пластырем.

— В доме есть спиртное?! — проскрежетал тот в ярости.

Рене указал на бар. Русский налётчик схватил початую бутылку виски и в несколько глотков опорожнил ее. Многое повидавший в своей жизни Виктор не без удивления смотрел на громилу. Алена налила Рене полстакана коньяка и прокалила на огне иглу.

— Придется зашивать без наркоза, так что лучше выпить, — объяснила она.

Он кивнул, мелкими глотками выпил предложенный коньяк и попросил еще. Грабов нашел литровую бутылку гавайского рома и принялся без задержек опустошать ее.

Она сделала первый стежок и Виктор застонал, стиснув зубы.

— Потерпи, родной мой, я знаю, очень больно, зато зашью так, что и следов не останется!

Она налила ему еще коньяка, и он залпом выпил. Кровь натекала на глаз, и приходилось ее убирать.

— Я не успел войти, как он тяжелейшим ударом свалил меня с ног! Это чудовище, а не человек! — сдерживая боль, зашептал Рене на русском, но потом перешел на французский. — Сюда едет инспектор Жардине, наше спасение. Монстр знает французский?

— Вряд ли.

— Тогда я буду говорить только на нем.

Она кивнула, К ним подошел Грабов.

— О чем воркуете, недобитые буржуи? — ухмыльнулся он,взглянул на шов. — А ты смотри-ка, лихо шьешь!

Алена знала, когда Петр выпивал, сначала становился простецким, свойским парнем, даже ласковым, но, едва перебирал, мог убить и брезгливо переступить через труп. Злоба тогда переливалась у него через край. Сейчас же пока еще им владело щедрое благодушие.

— Я чувствовал, что ты кого-то успела заарканить! — хохотнул Грабов. — Она прыткая! Со мной кувыркалась, а хирурга придерживала. Теперь по старикам пошла? Он по-русски-то кумекает?

— Нет.

— На хрен тебе эта развалина?! Чтоб через пять лет горшки за ним выносить? Мало в больницах натаскалась? Я еще понимаю, почему за инвалида пошла! Прислуживала, привыкла, да и хоромы стоящие, бабки есть, а тебе хотелось из теткиной нищеты выскочить. Все понятно. А тут чего ловить? Геморрой и ревматизм? Какой он тебе защитник, если его соплей перешибить можно! Ему, понятное дело, к старости сиделка потребуется и такая ломовая лошадь, как ты, чтобы по дому убиралась да жратву готовила. А проживет этот хмырь еще лет тридцать! Сейчас ты баба в самом соку, похудела и конфеткой сделалась, так пососать и хочется! Найди крепкого, молодого, который бы так окучивал, что искры из глаз, сыпались! Я тебе дело говорю! Они на жалость тебя давят, а ты по уму живи! Как эти сволочи!

Виктор, выслушав эти русские откровения, задергал желваками, забыв на мгновение даже о своей жуткой боли.

— Заткнись ты! — не выдержав, оборвала советчика Алена.

Грабов засверлил бывшую жену колючими глазками.

— Я с тобой, шалава, пока по-хорошему базарю и лучше не зли меня! Знаешь, чем кончится! Я вас обоих тут урою!

Бывшая медсестра сделала последний стежок,

Завязала узелок, стерильным тампоном промокнула кровь.

— Подержи, — привычно бросила Алена Виктору, с которым всегда разговаривала по-русски, и тотчас поняла, что проговорилась. — Тьен! — мгновенно повторила она, оглянулась, чтобы узнать, заметил ли ее прокол Грабов.

Но тот, несколько секунд назад еще изрыгавший страшные угрозы, теперь, казалось, дремал, закрыв глаза, приоткрыв рот и откинув голову на мягкую спинку кресла. Штоф виски и литр крепкого гавайского рома могли свалить и слона. Однако стоило Алене подняться на ноги, как Грабов встрепенулся и, набычившись, с подозрением уставился на них, готовый отразить любой неожиданный удар. Лишь поняв, что никто нападать не собирается, повернулся к бару, схватил штоф английского джина, сделал пару затяжных глотков. Громко крякнул. После чего его туманный взор прояснился и заонежский громила скривил тонкие губы. Первый признак того, что прежнее спиртное благодушие закончилось — и они теперь остались наедине с выродком и убийцей.

— Сходи пожрать принеси! — бросил он Алене.

Та вышла на кухню. Форточка была открыта, и она.

Услышала, как к дому подрулила машина. Погасив свет, она заметила две фигуры, крадущиеся к ее дому.

В одной из них она узнала инспектора Луи Жардине. Напарник же инспектора оказался щуплым и тщедушным. Когда Виктор сообщил о скором приезде полицейских, мадам Лакомб обрадовалась, предположив, что нагрянет целая группа захвата. Этим же двоим Грабов без всяких усилий свернет шеи.

Жардине с помощником осторожно поднялись на ее крыльцо, и Алена увидела молоденького, с цыплячьей шеей, остроносого жандарма, который наверняка.

Поступил на работу неделю назад. Даже форма на нем топорщилась.

«Старый дурак, не мог взять парня покрепче! — разозлилась она. — К тому же, скоро выяснится, что оба приехали без оружия».

— Тебя за смертью посылать?! — Из гостиной донесся грозный рык.

Алена схватила кусок ветчины, сыру, плетенку хлеба, принесла, молча выложила перед Грабовым. Тот наполовину опустошил уже и штоф с джином, но к ветчине не притронулся. Отрезал лишь кусок сыра, лениво разжевал. В таких стрессовых ситуациях алкоголь, видимо, взбадривал, придавал сил, а еда, наоборот усыпляла.

— Жардине э веню! — бросила она Рене.

Что ты ему сказала?! — прорычал Грабов.

- Я сказала, надо покормить собак!

— При мне говорить только по-русски! — потребовал громила. — Иначе голову разнесу!

— Хозяину можно пойти покормить собак? — спросила Алена.

- Нет!

Через пять минут Петр допил джин, и тотчас раздался резкий стук в наружную дверь. Грабов встрепенулся, выхватил газовый пистолет, который отобрал у Виктора, знаками велел хозяину выйти в прихожую, сам схватил Алену, зажав ей рот, приставил пистолет к ее виску.

— Кто там? — на французском спросил Рене.

— Переводи! — прошипел налетчик.

Алена замычала, и он отнял руку от ее рта.

- Это я, Виктор, инспектор Жардине!— послышался голос Луи.

— Пришел полицейский инспектор, старый друг Виктора, он часто заходит к нему, — перевела Алена.

— Я заходил к мадам Лакомб, но у нее никого нет, — продолжил из-за дверей Луи. — Она не у вас?

— Инспектор заходил ко мне, не застал меня дома и теперь спрашивает, здесь ли я, — перевела Алена.

— Нет! — прошипел Грабов.

— Я могу войти, Виктор?

— Одну минуту, господин инспектор! — Рене в страхе посмотрел на Алену. — Я только оденусь...

— Полицейский просится войти, во Франции не принято держать инспектора перед закрытой дверью. Если его не впустить, это вызовет еще большие подозрения!

— Нет! — полыхнул злобой Петр.

— Не дури, полицейские знают, что ты был у меня!

—Продала, сука! Убью! — побагровел от ярости заонежский убийца.

— Давай убивай, — усмехнулась Алена. — Только не забудь, что держишь в руках газовый пистолет!

— Придушу , сука!

— Что у вас происходит, Виктор? — встревожился Жардине, не получив ответа. — Может быть, вас взяли в заложники?

Алена перевела. Грабов затравленно огляделся, увидел лестницу, ведущую на второй этаж, и потребовал, чтобы Алена шла туда.

Скажи ему, пусть передаст легавым, что мы с тобой подались в Лион! — на ходу придумал он,-Пусть чешут туда!

— Возьми у Жардине оружие и пристрели подонка.-

На французском бросила Виктору Алена. — С ним по-другому не справиться. Если его даже арестуют, он все равно сбежит.

— Что ты ему лепишь, сука?- вспыхнув как спичка, зажегся подозрением Петр. — Что ты ему лепишь?

—Я перевожу, что ты просил, идиот!

Выдохнув эти слова, она решительно направилась наверх. Грабову ничего не оставалось, как последовать за ней. Виктор, подождав, пока они оба скроются, отодвинул запоры и впустил инспектора Жардине с его юным помощником.

— Где этот негодяй? — ворвавшись, сразу же спросил Луи, прикрывая собой молоденького напарника.

— Он приказал вам сказать, что захватил Алин в заложницы и отправился с ней в Лион, — показывая пальцем, где на самом деле находится преступник, ответил Рене, напуганный всем происшедшим. — Французского он не знает, Алин не выдаст. Грабов необычайно силен, живым его вам вдвоем не взять.

Инспектор, глядя на опухшее, окровавленное лицо друга, и без его объяснений понял, насколько сложна ситуация.

— Мне необходим ваш пистолет, Луи. Лишь ранив или убив негодяя, мы сможем его захватить. Сейчас вы уходите, как бы поверив моим словам, а я постараюсь сам справиться с этой задачей, иначе, если вы начнете штурм второго этажа, он убьет ее. Решайте!

Жардине задумался, взглянул на напарника, который, вытянув цыплячью шею, со страхом озирался по углам. В сообщении, полученном из России, имелось предостережение, Грабов необычайно силен, жесток и умеет пользоваться любым видом оружия. А потому инспектор не предавался долгим сомнениям и передал Виктору свой старый «смит-вессон», с которым не расставался уже десять лет.

—Ты все же поосторожнее, — уходя, ворчливо напомнил он. — Там полная обойма!

Они ушли, но двери на замок хозяин запирать не стал, чтобы иметь маневр для отступления.

— Можно спускаться! — сняв предохранитель и пряча тяжелый «смит-вессон» под жилет, выкрикнул он. — Полицейские мне поверили!

Грабов е Аленой спустились не сразу. Ее бывший муж проявил тут необычайную осторожность, не желая попадать в лапы полицейских и отправляться снова на пожизненное. Лишь убедившись, что жандармы уехали на машине, а внизу действительно никого нет, он спустился, ведя впереди себя Алену и прикрываясь ею на тот случай, если Виктор вздумает выстрелить.

— Они мне поверили, — повторил Рене, стараясь вести себя как можно естественней.

Последний раз Виктор стрелял лет тридцать назад в учебном тире разведшколы, выбивая девяносто шесть из ста. Но с той поры оружие в руки не брал и сейчас мучился лишь одним вопросом, сумеет ли он вообще выстрелить в человека. Этот ублюдок жестоко избил его, до сих пор трудно дышать, но все же...

Громила просверлил хозяина диким взглядом, двинулся на него, и это сближение ничего хорошего не предвещало.

— Не трогай его! — попыталась остановить Грабова Алена.

— Заткнись!

Выжидать уже нельзя. Виктор сделал шаг назад и выхватил «смит-вессон», наставив его на противника. Тот мгновенно прижал к себе Алену, прикрывшись ею, скривил тонкие губы в язвительной усмешке.

— Ах ты мразь! — зловеще выдохнул Петр. — Ну давай стреляй!.. Чего ждешь?.. Кишка тонка?! Смотри не промахнись, сопля лягушачья! Я могу и увернуться, а ты нашу голубку по стенке размажешь! Я от сотни чеченских пуль ускользнул, а от твоей и подавно!

Он вдруг улыбнулся такой милой и обаятельной улыбкой, что у Рене опустилась рука.

— Вот так-то лучше! — выхватывая пистолет у.

Француза, усмехнулся Грабов. — Ух ты, «смит-вессон»! Всю жизнь о такой игрушке мечтал!

Громила приставил его к голове Виктора:

— А теперь на колени, падаль! Я не шучу! Я твою безмозглую черепушку в крошку разнесу и не поморщусь! И. считать до трех не буду! На колени, сказал!

Рене упал на колени.

— Так ты и по-русски у нас понимаешь, падаль? Отвечай!

Он с силой воткнул ему дуло в рот, и оттуда брызнула струйка крови. Виктор послушно кивнул.

— Вот как, значит?! Решили меня, как лоха, наколоть?!

Он начал было разворачиваться, чтобы взглянуть на Алену, но в ту же секунду мощный удар железным черпаком снова обрушился на его голову. Он выстрелил; пуля просвистела рядом с ухом Алены. Глаза Грабова широко раскрылись, и он рухнул на пол.

Жардине с помощником ворвались в дом. Увидели кровь, сочившуюся из головы русского, и остановились как вкопанные.

— Кто стрелял? - взволновался инспектор.

— Русский мерзавец в мадам Лакомб, — поднявшись с коленей и вытирая кровь, с трудом выговорил Виктор.

— Забирайте, он жив, я его черпаком огрела, только и всего, — проговорила Алена. — Это для него как укус комара.

Жардине надел на Грабова наручники, забрал свой «смит-вессон», взглянул на Алену.

—Вы будете настаивать, мадам, на том факте, что беглый из России стрелял в вас? — осторожно спросил Луи, обращаясь к Алене. — Дело в том, что я не имел права отдавать свое табельное оружие кому бы то ни было, а тут получается, что им воспользовался еще. и_; преступник. Сами понимаете.

Луи подошел к ней и поцеловал ей руку.

— А можно и вас попросить об одолжении, инспектор?

— Я вас слушаю, мадам!

- Я бы не хотела фигурировать в вашем отчете как лицо, его задержавшее. — Алена поморщилась. — Ведь его могли захватить и вы с вашим помощником, не так ли? А он после сильного удара немногое вспомнит.

Жардине, услышав это необычное предложение, расплылся в милейшей улыбке:

— Вы хотите сказать, мадам, что именно мы с жандармом Переном, собственными силами...

— Да, именно так!

— Что ж, мадам, вы окажете большую услугу для меня накануне моего ухода на пенсию, да и для Перена, начинающего свою службу в жандармерии!

— Что ж, так и будем считать! — сказала она.

— Вы не возражаете, Виктор? — Жардине обратился к хозяину дома.

— Нет, Луи.

Хозяин, смыв кровь, достал бутылку «Мартеля» налил всем четверым.

— За удачный денек! — предложил тост Луи.

— Я бы этого не сказал, — вынимая изо рта два зуба, хмуро заметил Рене.

Грабов, видимо услышав запах алкоголя, застонал от боли, и все обернулись к нему.

— Ну вот и наша с тобой премия, Перен, очнулась! — ставя на стол пустой бокал, проговорил Жардине. — Виктор, ты не поможешь нам погрузить эту тушу в машину?

Рене кивнул. Они втроем подхватили Грабова и потащили к полицейскому «ситроену», стоящему у виллы «Гранд этуаль». Но как только они попытались запихнуть его на заднее сиденье, этот громила сбил с ног Перена, потом одним ударом уложил Виктора и, отпихнув Жардине, кинулся бежать по дороге в сторону Роны. За поворотом уже начинался лес, куда и стремился убийца.

Алена кинулась к полицейской машине, включила фары, ярко осветив бегущую фигуру Грабова.

— Стреляйте, Жардине, стреляйте, иначе он уйдет! — закричала она, и этот выкрик подстегнул старого инспектора.

Тот выхватил «смит-вессон», опустился на одно колено, прицелился — и промазал, поскольку преступник петлял из стороны в сторону, как заяц.

— Кто-то же должен его остановить?! — в отчаянии выкрикнула Алена.

Виктора словно подтолкнули в спину. Он подбежал, выхватил у Луи оружие, прицелился — русскому разбойнику оставалось несколько метров до кромки леса — и выстрелил. Грабов вскинулся и рухнул на траву, больше не шевельнувшись.

Через несколько минут подошедший к лежащему россиянину Жардине констатировал смерть. Пуля вошла точно в сердце.

—Что ж, вроде все по правилам, — поморщившись, негромко пробормотал инспектор. — Два выстрела в воздух, а третий в убегающего преступника. Должны и премию дать.Ты не возражаешь, Виктор, если я этот выстрел возьму на себя? Дело в том, что я не имею права передавать свое оружие кому бы то ни было. Сам понимаешь...

— Да-да, конечно, Луи.

Он оглянулся на Алену, сиротливо стоящую позади них. Та, перехватив его взгляд,улыбнулась и бросилась ему на грудь. Рене обнял ее. Она дрожала, как листок на сильном ветру, будучи не в силах успокоиться, и Виктор, крепко прижав ее к себе, поцеловал в висок.

— Ну что стоишь? — неожиданно набросился Жардине на Перена, который, раскрыв рот, глазел на обнявшихся. — Иди подгони нашу машину! Хоть это-то ты можешь сделать сегодня?

Жандарм кивнул и, нелепо вихляясь из стороны в сторону, побежал к машине. По дороге подскользнулся, упал, но, поднявшись и потирая ушибленную коленку, поковылял дальше.

Одних сосунков набирают в жандармы! — глянув ему вслед, без всякой злобы проворчал инспектор, переводя взгляд в сторону Роны, над которой клубился холодный туман. — Какие вот из таких олухов стражи порядка?! Так, насмешка одна!.. Давно собираюсь рыбку на Роне половить да огненной ушицы на бережку поесть. Почему бы нам, Виктор, не отправиться в эти выходные на рыбалку?

Ему никто не ответил. Он обернулся, увидел, что Алена и Рене продолжают целоваться, и недовольно хмыкнул.

— Вы бы хоть подождали, когда я уеду! — сердито проворчал Жардине. — Никакого терпежа нет? Вот что за глупое существо — человек?! — удаляясь от них и продолжая вполголоса беззлобно ворчать, завздыхал инспектор. — Еще полчаса назад оба находились на грани смерти и не чаяли, как выжить! А как только опасность миновала, сразу же все забыто и опять, хвосты задрав, побежали! Куда? Зачем? Хвала Господу, что пока никто наперед не знает! Ни-к-то!

Эпилог.

В Заонежье стояли легкие морозы. Столбик термометра не опускался ниже минус десяти, для середины апреля погода весенняя. Алена выпросила у Ефима Конюхова, которого вновь избрали главой администрации, старенький «Буран», чтобы успеть покатать, пока лед держался, Катюшку и Виктора по Онежскому озеру. Дочь с первой же минуты знакомства привязалась к отчиму.. Она приняла его за Мишеля, который в последние месяцы перед смертью почти каждую неделю посылал падчерице то новые платья, то игрушки, то разные сладости. Алена же не стала ее разубеждать.

— Почему по озеру?— не понял Рене.

— В детстве отец вез меня в кошелке, лошадь вдруг рванула в галоп, понеслась, и я визжала от восторга. Лучшего воспоминания у меня нет, и я хочу, чтобы все это повторилось!

— А это не вредно... — Виктор не договорил.

— Кому не вредно? — почуяв неожиданный секрет в этих словах, ухватилась за них Катя.

Остроглазая, самоуверенная, похожая на Грабова, она требовала к себе уважения. Виктор даже побледнел, увидев впервые на ее лице грабовский прищур, манеру сверлить собеседника острым взглядом, тень.

Угрюмости на круглом лице и тонкие губы.И всякий раз ,когда Катерина, смотрела на него, спину бывшего разведчика обжигала ледяная изморозь.

— Так кому из вас вредно кататься по озеру? — снова спросила она.

Алена была на четвертом месяце. Они спешно собрались и прикатили на неделю в Заонежье. Столь остро владелице «Гранд этуаль» перед родами захотелось посетить родные места и вдохнуть глоток морозного заонежского воздуха. А родив, бывшая заонежская медсестра сможет приехать сюда лишь года через два, и Виктор эту прихоть понял и принял. Поехал на север России еще и с той целью, чтобы разузнать, как тут охотятся на волков, лишь одна эта глава оставалась незаконченной в книге, а издатель уже торопил со сдачей. Да и надо было забирать, перевозить Катюшку. Словом, все сошлось. Однако Рене беспокоился еще и потому, что Алена носила его первенца, мальчика, пол ребенка им установили в одной из парижских клиник.

— Катя, хватит задавать дурацкие вопросы! — рассердилась Алена.

— Почему —дурацкие, я же член семьи, а вы что-то скрываете от меня! — Она скривила губы.

— Мама ждет ребенка, только и всего. Потому я и беспокоюсь.

— Ба, как интересно! — язвительно ухмыльнулась дочь.

— Катя! — Выкрикнула Алена.

— А что — Катя? Я пока не беременна.

Они отправились кататься на «Буране». И уже через пять минут Виктор понял, почему жена так рвалась на эту прогулку. Стоило ему прибавить скорость, как Алена радостно заголосила, а Катька следом за ней. Его и самого увлекла бешеная езда, вихрь снега, взвивающийся из-под полозьев, и морозный ветерок,

Покалывающий кожу. Снегоход легко слушался, и.

Можно было закладывать лихие виражи, да такие, что у него самого замирало сердце.

Рене и сам не заметил, как съехал с привычной колеи, покатил по снежной целине, но снег не проваливался, а потому можно было закладывать любые развороты. Виктор ничего не знал о рыбачьих прорехах, где огромные полыньи затягивались тонким ледком.

Бывший разведчик увидел одну из них совсем неожиданно и растерялся. Он мог резко вывернуть руль, но тогда либо Катюшка, либо Алена, а то и обе резко вылетели бы из снегохода. Ему вдруг показалось, что они проскочат, что это просто ледяная залысина, с которой сдуло снежное покрывало. Однако едва они влетели на полынью, как лед мгновенно затрещал и «Буран» стал медленно погружаться в воду.

— Катюшку спасай! — выкрикнула Алена.

Виктор, подчиняясь этому приказу, схватил падчерицу, вытолкнул ее на край полыньи, а потом выпихнул и на снег. Помог выбраться жене, а она уже вытащила его.

«Буран» ушел под воду. Когда, промокшие до нитки, они поднялись на ноги и огляделись вокруг, то ни берега, ни примет поселка Заонежский не обнаружили. Бескрайняя , снежная равнина простиралась до самого горизонта. У Рене тревожно сжалось сердце. Тотчас стал усиливаться ветер, с запада потянулись грязные тучи, и одежда мгновенно покрылась ледяной коркой, став тяжелой, как стальной скафандр.

— Куда идти-то? — не выдержав, спросил он.

— Подожди! — оборвала его Алена, оглядываясь и напряженно ища хоть одну черную точку на горизонте, которая бы обозначила дом или жилое строение.

Ей вдруг вспомнился тот страшный сон, когда она вот так же очутилась посреди заснеженной пустыни. Но тогда гроздью спелой смородины на снегу вспыхнуло видение поселка и она побежала к нему. Эти черные точки.

Алена искала на белой линии горизонта, ощупывая его сантиметр за сантиметром. Неожиданно она радостно закричала, вытянув вперед руку, но ни Катя, ни Виктор ничего в той стороне не увидели.

— Там ничего нет! — предостерег Рене.

— Мам, ты что! — заныла Катька.

— За мной! За мной, я сказала! Не сметь возражать! — обрубив всякое сопротивление, взвилась Алена. — Вперед!

И она первой бросилась бежать, за ней нехотя поплелась и Катюшка, двинулся, подчиняясь ее неистовому напору, Виктор.

— Бежать! Всем бежать! — обернувшись, яростно закричала она. — Не стоять, не плестись, а бежать, иначе замерзнем! Вперед, за мной!

И они побежали. Даже Виктор не смог устоять под таким мощным напором и рванул следом. Они, не останавливаясь, мчались бешеным аллюром минут десять — пятнадцать, пока горячий пар не завихрился на мокрой одежде, а они не выдохлись и не почувствовали, что немного согрелись. Рене поднял голову и лишь сейчас заметил еле различимые на снегу черные точки у горизонта. Он мог поклясться, что у полыньи их еще не видел.

— Как же ты их разглядела, росомаха заонежская? — удивился Виктор. — Я и сейчас их то вижу, то не вижу. Ну у тебя и зрение!

— Я их не видела, я их почувствовала, — помедлив,, произнесла она, смахнув с его усов сосульки.

— А если б заблудились?

— Тогда, значит, не судьба. — Она взглянула на него и вдруг с нежностью улыбнулась, привалилась к нему;

Она не могла ни минуты прожить без него, ходила с ним даже на охоту и на рыбалку в Овере, а Жардине, увидев, как они целуются во время клева у Рене,

Обидевшись на старого друга ,смотал удочки и уехал домой.Потом,правда.извинялся, просил прощения и постоянно удивлялся, непонимая,как такого крепкого человека,как Виктор, могла в одночасье скрутить любовь. Лишь иногда, среди ночи, Алена внезапно просыпалась, бросалась к нему, орошая его грудь горячими слезами, ее мучили кошмары, оставшиеся после пережитых ужасов. Рене успокаивал ее,прижимал к себе, шепча ласковые и нежные слова, и она засыпала, обняв его мертвой хваткой, освободиться от которой до утра было никак невозможно. Виктор задыхался от ее горячего тела, просыпаясь утром мокрый, словно заснул в жаркой деревенской бане.

И стоило ей прижаться к нему, как он, несмотря на обледенелую одежду, почувствовал ее жар. Даже парок заструился меж ними.

— Но нам с тобой судьба улыбнулась, — помолчав, добавила Алена. — А это значит, что мы проживем долгую и хорошую жизнь.

— Счастливую, — добавил Рене.

— Даст бог, и счастливую, — задумавшись, с грустью кивнула Алена. — Мне иногда кажется, что чашу своих и твоих несчастий я выпила до дна. Так что, может быть, и счастливую. Ну все, пошли! А то закоченеем и пропадем! До полного счастья еще километра четыре, не больше! Ты как, Кятюш, осилишь?

—Ничего, попробую, — угрюмо выдохнула девочка.

И они побежали.