Уральская матрица.

^{Цикл очерков.}

ГРАНИЦА ПРЕОБРАЖЕНИЯ.

В 1829 году знаменитый натуралист Александр фон Гумбольдт после серии измерений и вычислений провозгласил: водораздельная линия Уральского хребта — это граница Европы и Азии. «Ура! — закричала учёная Россия. — Нашли! Наконец-то!» Мало кто вспомнил, что об этом же самом век назад уже сказал Татищев. Но кто будет слушать Татищева, русского? «Произведите меня в немцы», — просил, кажется, Ломоносов.

Граница Европы и Азии почти незаметна, и всё же это не умозрительная черта, вроде Гринвичского меридиана. Разница есть, пусть даже неспециалисту её и не различить.

Уральский хребет — это линия, по которой тектоническая плита Европы «налезла» на тектоническую плиту Азии. Поэтому западный склон Урала относительно пологий, а восточный — относительно обрывистый. Малые меридиональные хребты Урала — это смятые в «гармошку» края европейской и азиатской материковых плит. И этот геологический удар имеет «феномен преображения». Вывернутые наизнанку недра земли вывалили на белый свет толщи пестроцветных глин с костями древних звероящеров. По красным глинам в 1841 году английский геолог Родерик Мэрчисон открыл на Урале Пермский геологический период. Почему именно на Урале? Потому что только здесь «культурная матрица» позволила сойтись уму и артефакту, как Европе и Азии. Урал — место встречи, граница преображения. И геологическая история Земли была «преображена» Мэрчисоном, едва он попал в эту загадочную зону невероятного — на Урал.

Урал всегда — место встречи. Встречи Европы и Азии; Руси и Сибири; христианства, мусульманства и язычества; славян, тюрков и финно-угров. И зона этой встречи — зона преображения. Появления чего-то нового — третьего, получившегося из первых двух. (Как в познании, где самые важные открытия делаются на стыках наук.) Такова «культурная матрица» Урала.

В уральских чащобах в XVII веке встретились беглые раскольники и местные язычники. Раскольникам нужна была «свежая кровь», и они крестили инородцев в свою веру. Что дала эта встреча? Не только выживание микроколлективов, а преображение культа. Инородцы внесли в верования раскольников свои представления о поклонении божеству, и в раскольничьих храмах появились идолы Христа — Пермская деревянная скульптура. Это был откровенный вызов православию, где запрещено изображение святых в круглой скульптуре. Но церковь ничего не смогла поделать с этим новым явлением. В конце концов, церковь разрешила Пермской епархии иметь в храмах такие святыни. А сидящие «Христы в темницах» оказались настолько значимы и выразительны, что в 1974 году, пока в Москве демонстрировали «Мону Лизу», в Лувре залогом сидели четыре пермских Иисуса. Вот тебе и «код да Винчи».

Что Урал — «место встречи», многие народы поняли уже очень давно. В X–XIII веках на Каме и Волге расцвело государство Волжская Булгария. Древнерусские князья отлично знали булгарские города Бряхимов (столица Булгарии, он же «город Ибрагима», город Булгар), Биляр, Сувар, Джукетау (по-русски — Жукотин). На месте булгарского Казана теперь татарская Казань, на месте Ала-Буги — Елабуга. Булгары торговали с сибиряками, выменивали меха. Соваться в Сибирь, в страшную страну «яджуджей и маджуджей», они не рисковали. Они построили на Урале четыре города-фактории: Афкул, Чулман, Ибыр и Сибыр. Сюда приходили местные торговцы и выменивали здесь песцов и соболей на персидское серебро. На Ближнем Востоке воцарился ислам и запретил изображение людей и животных. Вот и поехали на Урал серебряные кубки и блюда, покрытые чеканными изображениями. А уральские шаманы нашли, куда приспособить посуду шахов.

Солнце финно-угров на рогах нёс по небу Великий Лось. Земля для него была скверна, и он не мог на неё ступить. На камланиях шаманы раскладывали по земле серебряные блюда — по четыре, под каждое копыто Великого Лося. На блюда высыпали подношения богам — в том числе и самоцветы. От персидских блюд стало серебряным копытце оленя из сказа Бажова. Этот олешек — переосмысленный русскими Великий Лось. И снова на Урале, на «месте встречи», является феномен преображения. Булгарская торговля и уральское шаманство порождают новое и неожиданное, совершенно самобытное явление — сказки русских горняков.

Для людей, живущих на «месте встречи», дороги всегда имеют обострённую значимость. На чём взвилась народная любовь к Юрию Трутневу, главному «Петровичу» Пермского края? На том, что Трутнев занялся дорогами. Вечный сюжет наших СМИ — колдобины федеральной трассы Пермь-Екатеринбург. Для уральцев дороги важнее даже огородов и дач.

Не случайно «последним героем» уральской «эпохи титанов» стал не воин, а землепроходец. Соликамский житель Артемий Бабинов подкараулил вогулов у священной Чаньвинской пещеры и по следам их каравана проложил дорогу в Сибирь. В 1596 году Бабиновскую дорогу объявили Государевой. Был город Соликамск на Каме и были вогулы на реке Туре, а в сумме, встретившись, они дали не только дорогу, но и «сверхприбыль», бонус, носителя нового смысла — народного героя-землепроходца, уральского Микулу Селяниновича.

На перекрёстке Волжско-Камской речной дороги и Сибирского тракта маленький посёлок Егошиха раздулся до масштабов столицы гигантской губернии. На старинном перекрёстке расцвела Ирбитская слобода со своей ярмаркой — второй по значимости в России. Здесь Россия встречалась с Азией и Востоком: торговала, плутовала, глядела глаза в глаза.

Гражданская война на Урале носила «эшелонный» характер — по железным дорогам, среди гор, под прикрытием бронепоездов наступали белые и красные, китайские отряды и чешские легионеры. Да и сами железные дороги — Горнозаводская, Самаро-Златоустовская, Главная — были не просто событиями в истории края, а ключами к развитию территорий. Когда уральская промышленность впала в кому, по железным дорогам в 1899 году покатился спецвагон с экспедицией Менделеева, которая должна была поставить горным заводам диагноз и назначить лекарства. В конце концов, даже царская семья была расстреляна в доме железнодорожного инженера Ипатьева. Хотя к дорогам эта история не имеет отношения — и тем не менее…

…Народ двигался из северного Причерноморья куда-то на восток. Путь длился многие годы. Но вот остановились огромные деревянные колёса повозок, скрипнув последний раз. Волы потянулись к сочной траве. Женщины, шедшие пешком, спускали с рук детей, выводили из повозок стариков. Конные воины с высоты сёдел ещё тревожно оглядывали неизвестные просторы, но всем уже стало ясно, что они, великие арии, пришли. Конечно, это ещё не конец Исхода, но искать Земли Обетованные пойдут только следующие поколения…

И вовсе они не походили на Штирлица, а были смуглые и черноволосые. Они поклонялись солнцу и воде. Они чтили огонь, изображая его в виде свастики. У них был культ равенства и суровой простоты — женщины даже не знали украшений. Четыре тысячи лет назад арии пришли на южный Урал, в челябинские степи. Построили города и прожили здесь лет 50-100. А потом почему-то внезапно всё сожгли и ушли дальше. На Урале остались только могильники, заброшенные рудники и заросшие ковылём руины крепостей.

Павел Глоба сказал, что Заратустра, пророк древних ариев, родился на мысе Стрелка — там, где Чусовая впадает в Каму.

Своё летоисчисление зороастрийцы, последователи Заратусты, ведут по календарю «фасли» с 1738 года до нашей эры. В том году царь Виштаспа в древнем Иране принял зороастризм от самого Заратустры. Ну, а Заратустра создал своё учение, упорядочив воззрения древних ариев. Он расставил по местам их богов, разделил всё сущее на добро и зло и написал гимны «гаты», которые составили древнейшую часть книги Ясны, — одной из четырёх книг Авесты.

Никто не скажет точно, когда родился Заратустра. Историки называют разные даты с диапазоном больше тысячелетия — с XVIII по VI века до нашей эры. Никто не скажет точно, где родился Заратустра. Предание утверждает, что «на слиянии двух великих рек». Никто не скажет точно, на какой территории впервые появился зороастризм. Называют и Восточную Европу, и Южный Урал, и Афганистан, и Иран. Никто ничего не скажет точно, кроме Павла Глобы.

Первый город ариев, Аркаим, обнаружил челябинский археолог Геннадий Зданович в 1987 году — и стал Шлиманом ХХ века. Зданович нашёл Аркаим, когда обследовал долину, предназначенную для затопления колхозным водохранилищем. Аркаим — словно гигантское тележное колесо, или даже колесо Зодиака, скатившееся с небосвода. По сути, весь город был единым круглым зданием-крепостью, в котором жило около двух тысяч человек. Сейчас археологи отыскали уже 21 город ариев: Синташту, Чекотай, Берсуат, Исиней, Журумбай… Всех вместе, их называют Страной Городов. Может быть, в эту Страну Городов с устья Чусовой, действительно, пришёл Заратустра и объявил здесь своё пророчество, которое преобразило народ. Так говорил Павел Глоба. А «переформатированные» Заратустрой арии обрели цель и тотчас снялись с места.

Но мало ли, что говорил Глоба. Дело не в том, где и когда родился Заратустра. Хотя мыс Стрелка — действительно, «место силы». Здесь в 1240 году объединённые войска уральцев разбили монголо-татар. Здесь в 1919 году полыхал гигантский пожар, в котором колчаковцы, спустив в Чусовую нефть, сожгли весь Камский флот. Но дело, повторимся, не в Заратустре. Дело в том, что слова Павла Глобы (наверное, неожиданно и для самого Глобы) очень точно попали в уральскую «культурную матрицу». Мгновенно всосались в сознание уральцев, как вода в песок. И тотчас стали мифом о том, что мыс Стрелка — родина Заратустры.

Стараниями Здановича и его единомышленников Аркаим с 1991 года стал заповедником. И сюда повалили разные эзотерики и экстрасенсы. На центральной точке городища археологи даже положили для них камень — чтобы эти паломники, отыскивая центр Аркаима самостоятельно, не вытоптали Аркаим, как табун. А на въезде на территорию заповедника эзотерики облюбовали сопку Огненную — базальтовый купол древнего вулкана. Они переименовали сопку в гору Шаманку (хотя у зороастрийцев и ариев не было шаманов), из булыжников выложили на вершине магические круги и спирали, и теперь проводят там свои доморощенные обряды. Входят в контакт с астралом.

Этот контакт с астралом — профанация, потому что мистика Урала не в том, что Урал — некий «портал» в иные миры. Да и мистики-то нету. Есть «культурная матрица», «культурный код», который подчиняет себе и людей, и народы, и явления истории. При чём здесь астрал, при чём здесь Зодиак?..

«Уральская матрица» производит сверх-продукт: новые идеи, образы, смыслы. Она работает как плавильная печь. То, что попадает в неё, выходит совсем иным. А процесс плавления в этой печи начинается как цепная реакция: тогда, когда в печи Урала сходятся какие-либо разнородные явления. Словно сливаются два цвета, например, жёлтый и синий, — и появляется не жёлто-синий цвет, а зелёный: новый, третий. Словно медь соединяется с оловом, и получается не медно-оловянный сплав, а особый металл — бронза. Словно металл натрий соединяется с газом хлором, и образуется не химически-абстрактный хлорид натрия, а драгоценная и незаменимая соль — новый минерал.

Особенность преображения в том, что получается не механическое смешение исходных элементов, а нечто новое и неожиданное, со своими неожиданными качествами. Имеющее сугубо уральское происхождение и сугубо уральский смысл. Как Серебряное копытце. Как «Христы в темницах». Как соль-«пермянка». Как Пермский период. Как Аркаим и Страна Городов, где «уральская матрица» породила новые смыслы если и не для древних ариев, то для нынешних эзотериков. Как Ермак.

Кто он был, Ермак Тимофеевич? Мы не знаем. История «бросила концы в воду». Кама подмыла Орёл-городок, из которого Ермак вышел в путь, и подмыла Искер — сибирскую столицу, где путь Ермака завершился. Ермак как из легенды выплыл с Волги на разбойничьем струге и, одетый в царскую кольчугу, ушёл в воды реки Вагай, как в легенду. Достоверно мы знаем лишь то, что соответствует «культурному коду» Урала.

В северной Сибири нет ни полей, ни степей. Одни леса да болота. Но именно здесь при Иване Грозном в последний раз сцепились в схватке Русь и Орда, мир пашен и мир пастбищ. Они делили последний «ничейный» ресурс — пушнину. «Мягкая рухлядь» была одной из главных валют эпохи. Из Сибири меха утекали в Европу, где конвертировались в золото конкистадоров. Кто и как повезёт пушнину королям Атлантики? Бухарские ханы будут отсылать караваны верблюдов или московские цари — санные обозы?

В борьбе за пушнину Грозный не полагался на уральских воевод — ленивы, трусливы… Грозный сделал ставку на солепромышленников Строгановых. Грозный подарил Строгановым гигантские земли по Каме. А Строгановы подмяли под себя важнейший перекрёсток речных дорог Урала — устье реки Чусовой, и перехватили пушной торг. Отряды Кучума преодолевали невысокий Урал и громили крепости конкурентов. Грозный же истрепал всё своё войско в бесплодной войне с Ливонией и Строгановым мог помочь только вольностями. И Строгановы — «взяв суверенитета столько, сколько смогли проглотить» — сами решили «проблему Сибири». Они призвали с Волги вольных казаков атамана Ермака.

Ермак был разбойником. Строгановы пообещали ему наживу — лишь бы он разгромил Искер. Ермак перешёл Урал и разгромил Искер. Но не вернулся к Строгановым за платой, а остался в Сибири и послал посольство Ивану Грозному — «подарил» Сибирь царю. Вольный разбойник вдруг стал принимать «шерть» — присягу от местных князьков. На кой чёрт она разбойнику? Или разбойник вдруг сделался «государственником»? История не даёт ответа. Она очистила образ Ермака от подробностей, чтобы явить народу эталон в его законченном виде. Но кое-что про Ермака можно понять и домыслить, зная об «уральской матрице».

Что-то случилось с Ермаком, с его душой, пока он пересекал Урал. Не «выход в астрал», как у эзотериков с горы Шаманки, а преображение. Дружине Ермака было не до астрала, не до медитаций: казаки прорывались в Сибирь с боем. Жестоко дрались с татарами у Берёзовского и Караульного яров, у Бабасанских юрт. Штурмом брали Тарханный городок, Епанчин и Карачин городки, город Чинги-Туру (нынешнюю Тюмень). И вот на одном из привалов меж казаками началась ссора. Ведь казаки и были казаками, а не суровыми древнерусскими богатырями, что стерегут покой родной земли на половецких курганах. Яростный атаман Иван Кольцо стремился к главной сокровищнице Сибири — к Искеру. Осторожный атаман Никита Пан предлагал вернуться: поживились уже довольно. А Ермак молчал.

Без сомнения, он уже принял решение: идти на Искер. Если бы он принял решение отступить, то присоединился бы к Никите Пану. Но вот с решением идти на Искер он не мог присоединиться к Ивану Кольцо. И потому молчал, не вмешивался в ссору. Атаманы чуть не изрубили друг друга. «Казачье сидение» продолжалось 40 дней. И всё: впереди замерцал скорый ледостав, а значит, что вернуться за Урал дружина не успеет. Надо идти на татарскую столицу. «Либо в тёплую избу, либо в мёрзлую землю», — как в декабре 1918 года говорили красногвардейцы, в седьмой раз штурмуя завод Кын. Своим молчанием Ермак добился, что казаки двинулись на Искер по собственной воле. Двинулись, преодолев искушение бегством, искушение спасением. Так поступить мог лишь тот, кто для себя уже сделал выбор и знал: такой выбор нельзя навязывать, люди должны делать его самостоятельно, лишь от себя самих. Кто уже был преображён и потому понимал, как это происходит.

В лице Ермака Европа встретилась с Азией, и эта встреча преобразила Ермака. Не было больше рвача и разбойника. Не было наёмника. Был человек, переросший собственную шкуру. Человек, которого от статуса народного героя отделял только пока не совершённый подвиг. Но и подвиг ждал не за горами. Разбойник и наёмник, перейдя Урал, преобразился. И в долгой, безнадёжной, кровавой и великой обороне Искера родился герой последних русских былин.

Урал и сам преображает себя. Ермак первым увидел Сибирь, словно Данила-мастер — Каменный цветок. И, как Данила-мастер, Ермак обрёл небывалый дар: превратился в демиурга. Подарив Ивану Грозному вторую половину его державы, Ермак преобразил Урал. До Ермака Урал был окраиной, границей — то есть, пределом русских владений. А через полвека после Ермака русские землепроходцы уже стояли на берегу Тихого океана.

Применительно к временам Ивана Грозного мы говорим «Русь». Это 1580-ые годы. А в 1612 году поляков изгоняли уже из России. Что было такого в истории нашего государства между Грозным-Годуновым и Мининым-Пожарским, отчего Русь преобразилась в Россию? Убийство царевича Дмитрия? Появление Лжедмитриев? Позорная возня Семибоярщины? Это события не могли сделать Русь Россией. Россией Русь сделало присоединение Сибири. Урал — скрепа на этом соединении. Русь началась в Киеве, а её преображение в Россию началось на Урале. Это не «гумилёвщина», не «перетягивание одеяла на себя», не «СССР — родина слонов». Это факт, который, как ни странно, всегда остаётся в подсознании русской истории и не озвучивается. Видимо, потому что Москве слегка стыдно, что Россия начала рождаться не в Кремле, где Гришка Отрепьев миловался с Мариной Мнишек. Ментально Русь преображалась в Россию на костромских болотах, где шёл Сусанин, и на волжских берегах Нижнего Новгорода, где собиралось ополчение. А географически — на Урале, где Ермак распахнул ворота в Сибирь. И в новой, свежей России Урал из окраины державы преобразился в самый что ни на есть центр — в становой хребет.

ДЕМОНЫ ПОДСОЗНАНИЯ.

Примерно в то время, когда мусульманство пришло на южный Урал, на северный Урал пришла вера в Христа. Но на Урале и христианство, и ислам легли на мощнейшую толщу язычества. И язычество не могло исчезнуть. Оно питалось образами ландшафта — пещерами и причудливыми скалами, бесчисленными «Шайтанами» и «Чёртовыми городищами». Ничто, кроме язычества, не могло совладать с диким ужасом каменных истуканов какого-нибудь плато Маньпупунёр. И ничем, кроме язычества, невозможно было объяснить «уральскую матрицу», которая продолжала работать. Ландшафт и «матрица» оставались неизменны — а потому и язычество оказалось неискоренимым. Оно просто «скрылось с глаз», «ушло в подсознание».

Как социокультурный феномен, нынешний Урал начался только в XIV веке. И родился он по воле двух полководцев, которые, скорее всего, про Урал никогда и не слыхали. Эти полководцы — Тамерлан и Мамай.

С Тамерланом прочно связывают своё обращение в мусульманство жители южного Урала: башкиры.

Башкиры, «люди-волки», произошли от смешения местных финно-угров и пришлых тюрков-монголов. Свадебный венец держала Золотая Орда. Поэтому к XIV веку южный Урал принадлежал уже не финно-уграм, а новому этносу — башкирам. На лицо они были вполне себе азиаты, но по духу — невесть кто: язычники. А Золотую Орду к тому времени пропитало мусульманство, принятое ордынцами от покорённых булгар. Слыша грохот битв непобедимых татарских туменов, башкиры-язычники поняли, какой бог самый сильный. Аллах. И призвали к себе его сынов, чтобы принять новую веру. С тех времён повсюду в Башкирии стоят каменные «мазары» — почитаемые могилы мусульманских миссионеров. А на Иртыше, в Западной Сибири, — бревенчатые «астаны», подновляемые новыми поколениями.

Первого проповедника в 1341 году пригласил в Башкирию Барач-хан. Этим проповедником был Хусаин-бек. От него ислам принял первый мусульманский правитель Башкирии — Тура-хан. Руины его 24-гранного дворца возвышаются близ деревни Нижние Тирмы. Никто уже не скажет, как шла исламизация Башкирии. Если спросить мулл, то они, скорее всего, в один голос ответят: «Мирно! Добровольно!». То же самое о христианизации Урала говорят православные священники. Хотя наверняка многие из тех, кто лежат под мазарами, умерли не своей смертью, убелённые сединами.

Но Тамерлан оказался сильнее даже Золотой Орды. Его войска взяли Дели, Дамаск, Анкару и Багдад, дошли до Ганга на юго-востоке, до Иртыша на севере и до Терека на западе. Они растоптали Астрахань и взяли бы Москву, если б не заступничество иконы Владимирской Богоматери. Столицей мира был не Париж и не Рим, а знойный Самарканд.

Башкиры уверены, что именно Тимур повелел построить на их землях мавзолеи-кешэнэ. И доныне на древнем кладбище Акзират близ посёлка Чишмы стоит мавзолей Хусаин-бека. А возле деревни Максютово — мавзолей мусульманской царевны Бендэбике. А неподалёку от казачьей станицы Варна в Челябинской области — кешэнэ уже забытого хана. Удивительные обломки Средней Азии, залетевшие на Урал… Жаль, что в Варне кешэнэ отреставрировали — точнее, построили заново. Нелепо читать на мемориальной табличке «XIV век», а на кирпичах, из которых сложен мавзолей, — «Магнитогорский кирпичный завод». Только над крышей новодела возвышается кривоватый гранёный купол, чьи камни слегка позеленели от времени. Зато название железнодорожной станции в посёлке Варна говорит обо всём сразу: станция Тамерлан.

Христианизация Урала парадоксально связана с именем другого великого полководца: Мамая.

Новгородцы знали про Урал уже давно — века с одиннадцатого. Новгородские разбойники как на работу ходили на грабёж уральцев. Новгородцы добирались до Урала по реке Вычегде на лодках-ушкуях, а потому звались ушкуйниками. Сам же Господин Великий Новгород считал Урал своей вотчиной. И у Москвы, что набирала силы, от зависти горели глаза. «Серебро закамское», «златокипящая Сибирь», меха, меха, меха — «мягкая рухлядь», одна из главных валют Средневековья наряду с пряностями и золотом… Но драться с Новгородом за Урал Москва не могла: приближался Мамай. Овладеть «пушной Голкондой» можно было только лукавыми средствами Византии.

В 1379 году Сергий Радонежский благословил на подвиг монаха Стефана — будущего святого Стефана Пермского. Стефан основал на Вычегде вольное и независимое княжество Пермь Вычегодскую (Старую) со столицей в городке Усть-Вым. Княжество перекрыло новгородцам дорогу на Урал. И спустя какое-то время Москва посадила в Усть-Выме своего князя — Ермолая Вереинского. А Ермолай расширил владения к юго-востоку — до реки Колвы.

На Колве в 1451 году появилось другое вольное княжество — Пермь Великая. Князем её стал сын Ермолая Михаил. Пермь Великая оказалась последним русским княжеством, а её столица — город Чердынь — первым русским городом Урала. Земли были уже разведаны: ещё в 1430 году солепромышленники Калиниковы на Каме основали поселение с варницами — будущий Соликамск. Православные миссионеры пошли по уральским северным чащобам с крещением. Сколько бы нынешние священники не твердили о его мирном характере, факты говорят сами за себя: из первых шести пермских епископов двое были убиты, а третий сошёл с ума. Однако несовершенная практика христианизации не означает краха евангельских истин.

Но Москва посылала на Урал князей и епископов не затем, чтобы те творили, чего хотели. Едва новгородцы потерпели поражение в битве на реке Шелонь, Москва тотчас отправила войско князя Фёдора Пёстрого на Чердынь — прибрать бесхозную вотчину разгромленного торгаша. Это было в 1472 году. Пермяки яростно обороняли свою главную твердыню — горную крепость Искор, но московские ратники прорубились через все частоколы. И Пермь Великую присоединили к Московскому княжеству. А в 1505 году Москва вообще упразднила её — словно обанкротила и присвоила. В Соликамске и Чердыни сели воеводы.

Весь XVI век русские селения Урала вели войну с инородцами. Одна только Чердынь выдержала десять осад и ни разу не сдалась. А инородцы Урала не были жалкими аборигенами, что падают ниц перед «белым человеком». Ко времени прихода русских инородцы — в первую очередь пермяки-коми и вогулы-манси — уже знали, что такое государство. Они имели свои княжества с князьями и дружинами. Самым сильным было вогульское (мансийское) княжество со столицей в селении Пелым (ныне это посёлок на севере Свердловской области). Пермяки приняли русских, а вогулы — нет. И покорить их не смог никто. То есть, вообще никто. Сначала вогулы сражались, а потом просто отступали на север. Отступали до самого Полярного круга, до самого ХХ века.

Но в XVI веке вогулы были ещё сильны. К тому же их подпитывало Сибирское ханство, не желавшее сдавать русским пушные месторождения Сибири. Вогулы и татары переходили Урал и обрушивались на русские селения. Русские крепости Урала сражались с врагом в одиночку. Когда изнемогающий Соликамск попросил поддержки у Ивана Грозного, Грозный прислал на Урал икону. Одолеть силы татар и уральских инородцев оказалось по плечу только Ермаку.

Можно было драться с уральцами, можно было торговать, можно было жить в мире — всё равно «уральская матрица» поглощала пришельцев и пронизывала, как радиация. И свидетельством тому — гора Полюд в междуречье Колвы и Вишеры. По преданию, на вершине этой горы жил богатырь Полюд, который охранял Чердынь. Если по Вишере на Чердынь шли вогулы, Полюд зажигал сполох. Полюд стал первым из недлинного ряда героев уральской «эпохи титанов». И все предания говорят о том, что Полюд не погиб, а окаменел или ушёл в недра, в пещеры. Образ Полюда ещё не обрёл сугубо уральских черт; Полюд ближе к Святогору, чем к Ермаку. Но, погружаясь в хтонические глубины конкретного Урала, Полюд оказывался связующим звеном между русской и уральской «культурными матрицами». Русские врастали в Урал — а Урал врастал в русских.

В XVII веке «очаг возгорания» с северного Урала переместился на южный. В 1557 году Башкирия вошла в состав Русского государства. А спустя век башкиры поняли, что лично для них в этом ничего хорошего нет. И началась полоса башкирских войн за независимость. 1662–1664 годы: война под руководством Сеита Садиира. Садиир поднял башкир под зелёное знамя независимого мусульманского государства в пределах бывшего Казанского и Сибирского ханств. 1681–1683 годы: война «Кучумовичей» — внуков хана Кучума Кучука и Абугая. Цель: независимость. 1704–1728 годы: война «Святого Султана». Башкиры осаждали Уфу, Казань и Астрахань, завели сношения с исламистами Кавказа, Крыма и Константинополя. Цель: независимость. 1734–1740 годы: война проповедника Каракасана. Цель: независимость. 1754–1756 года: война Батырши Алеева. Цель: независимость.

Наконец, в 1773–1775 годах — в общей буре пугачёвщины — башкирское течение Салавата Юлаева. В 1993 году, на пике пост-советского сепаратизма, в городке Малояз в Башкирии Салавату отгрохали пятиэтажный музей-мавзолей из мрамора и с куполом. Это — память не о пугачёвском атамане, вроде Хлопуши или Чики-Зарубина; это память о герое, боровшемся за национальную государственность. Мало кто помнит, что Салават сражался с русскими и после пленения Пугачёва, а Екатерина не казнила Салавата, как других атаманов бунтовщиков, — потому что Салават не имел ничего против Екатерины. Он хотел независимости Башкирии, а в России для правителя политический враг — всегда нечто менее опасное, чем враг личный.

Конечно, бунтующие башкиры убивали русских, сжигали города и заводы. Конечно, русские войска, подавляя восстания, зверствовали (давя Каракасана, русские солдаты сожгли и вырезали почти семьсот башкирских деревень). Конечно, противоборствующие стороны принадлежали к разным конфессиям. Но никогда эти войны не носили религиозного характера. На Урале башкиры бились с русскими, но не мусульмане с христианами. Почему?

На Урале христиане не дрались с мусульманами за богов именно потому, что подсознание у них было общее — языческое. Здесь им делить было нечего. Присмотревшись, это язычество мы видим и сейчас. Оно глядит на нас даже из глазниц христианских святых, даже из глаз Иисуса — пермской деревянной скульптуры, идолов Христа.

Язычество Урала — оно не только в местных преданиях. Предания — лишь верхний пласт, картинки. А язычество переформатировало взаимоотношения человека с миром. Это видно даже по структуре уральского города-завода (тип селения всегда отражает понимание вселенной). На Урале заводчики селили работников не потому, что работникам здесь хорошо было жить, а потому, что здесь было удобно производить металл. Линия реки пересекалась линией плотины — получался христианский крест. В самой его сердцевине, под плотиной, стоял завод. В символическом смысле завод — это намертво завязанный узел всех четырёх стихий, необходимых для выплавки металла: воды, воздуха, земли и огня. А крест — символ жертвы. И получалось, что на Урале, где селения строили не для людей, а для железа и меди, люди приносились в жертву языческим стихиям. Это не библейское языческое поклонение золотому тельцу. Это уральское языческое поклонение железу. И саму возможность поклонения кому-то, кроме бога или золота, русские на Урале переняли от язычников.

Квинтэссенцией язычества стал знаменитый идол Золотая Баба. Гонялись за ней, конечно, из-за золота, но для язычников золото было символом солнца и огня, а вовсе не богатства. Никому не известно, что какой была Золотая Баба. Первые упоминания о ней восходят веку к десятому, а последние — к восемнадцатому. Уральцы уносили своего идола всё дальше и дальше от алчных охотников. Любой чужак, увидевший святыню, был обречён на смерть. В XVIII веке миссионер Григорий Новицкий подкараулил её у вогулов где-то на реке Конде. Новицкий успел переслать письмо, что вот-вот он заполучит идолицу — и всё. Ни слуха от него, ни следа. Золотая Баба осталась недоступной, осталась мистической невестой другого ключевого персонажа уральской ментальности: Мастера. Мастер и вытеснил Золотую Бабу «в подсознание» народа.

Страшная и опасная Золотая Баба вернулась в актуальность в образе Бабы Яги. Русский фольклор сложился к XV веку, то есть, ко времени колонизации русскими Урала. И на Урале русские столкнулись с местной обрядовой практикой. Уральцы устраивали свои святилища на тайных полянах в глухом лесу. Поляну огораживал частокол, на котором вывешивали черепа животных, принесённых в жертву. Посреди поляны стоял священный амбарчик — маленькая избушка. Он назывался «сомъях», а по-русски — чамья. Его водружали на стволы подрубленных деревьев, чтобы не забрались дикие звери. В амбарчике не было ни окон, ни дверей — зачем они нужны? Внутри лежала резная деревянная кукла — «иттарма». В неё вселялся дух умершего. Кукла была одета в национальную одежду — в ягу, например. И если к образу этого святилища добавить предания о Золотой Бабе, несущей русским смерть («тьфу-тьфу-тьфу, русским духом пахнет!»), то получится Баба Яга. Золотая Баба — кукла в яге, живущая в глухом лесу в избушке на курьих ножках. На Урале тип древнего святилища, утратив тайный смысл, сохранился в виде охотничьей заимки. Такая заимка стоит, к примеру, в «Хохловке». А Баба Яга — всё-таки совсем русский персонаж — обрела двойника: бабку Синюшку из сказа Бажова. Поскольку сказ повествует об искателях самоцветов, Синюшка сидит не в чамье, а в колодце — точнее, в затопленной грунтовыми водами «чудской копи». А «копь» — это древняя шахта, в том числе и для добычи самоцветов. Копями изрыт весь Урал. Только под домами Перми несколько сотен медных копей.

Золотая Баба объявилась в сказах Бажова и Огневушкой-Поскакушкой — маленькой рыжей девчонкой, которая пляшет в пламени костра, если костёр разведён над месторождением золота. «Золотая Баба» — исключительно вульгарное русское название божества. Манси называют Золотую Бабу «Сорни-Най». Дословный перевод — «золото-огонь». Вот и выстраивается смысловой ряд: женщина — золото — огонь. И в костре над золотом рождается девчонка Огневушка-Поскакушка.

Бажов по интуиции, но исключительно точно ухватил суть уральской ментальности. Сказы Бажова, конечно, не фольклор. Но в данном случае не важно, народное или авторское происхождение у сказовых героев. Важно то, что Бажов транслировал древние архетипы, которые русские переняли от местных жителей. С такой точки зрения лебеди Ермака из сказа и гуси-лебеди из сказки — варианты единого изначального образа, архетипа Утки — Прародительницы Мира. А Каменный Цветок, цвет папоротника, мандрагора алхимиков и яблоко Евы — все они с древнего Древа Мира, о котором догадались ещё шумеры.

Урал небогат артефактами своего языческого подсознания. Легенды легендами, но хотелось бы ещё и руками потрогать. Кроме немногочисленных идолов вроде Шигирского, есть только одно явление — зато какое!.. Бляшки Пермского звериного стиля. Это не просто «художества» — это древняя, почти непонятная нам «система мира» с его членением на разные уровни, с его неуловимым перетеканием обличья в обличье, с его борьбой начал и мрачным, застывшим торжеством финалов. Страшные, как татуировки рецидивистов, эти маленькие изделия рисуют картину бесконечной и многообразной языческой вселенной. Она была бы безмерно чужой — если бы не сказы Бажова.

Все персонажи Пермского звериного стиля имеют свои аналоги в сказах. Лось — олень Серебряное Копытце; Утка — лебеди Ермака; Змеи — Великий Полоз; Ящер — ящерки Хозяйки Медной горы. Так русские перетолковали и переосмыслили древнеуральские мифы. Но самое удивительное в другом. Если разобраться, то персонажи звериного стиля ведут себя так же, как бажовские.

Верхний ярус бляшек — ярус неба — занимают лосиные и утиные головы. В древних представлениях о мире Лось и Утка были примерно одним и тем же, потому что распластанный лосиный рог походит на утку, раскинувшую крылья в полёте. И в сказах Бажова Серебряное Копытце (аналог Лося) и лебеди Ермака (аналог Утки) исполняют одну и ту же роль: ведут героев (Ермака и девочку Дарёнку) к земным богатствам Урала.

Средний ярус бляшек — ярус земной жизни — занимают человеческие фигуры и змеи. И в сказах Бажова змеи обретают человеческий облик: и Голубая Змейка, и Великий Полоз, и «рыжая девчонка» — дочь змеиного царя.

Нижний ярус — ярус подземелья — занимают Ящер и пауки. Аналог пауков у Бажова — муравьи в золотых лаптях. Они приводили старателей к месторождению золота. А вот с Ящером история интереснее.

Специалисты утверждают, что образ Ящера сложен из двух образов: ящерки (змеи) и Мамонта. Ящерок и змей в сказах Бажова целый серпентарий. А Мамонт — брендовый персонаж Кунгурской пещеры, знакомый ещё Татищеву. Это он, Подземный Зверь Мамонт, живёт в недрах Ледяной горы. Когда он движется под землёй, то оставляет за собой проходы-галереи. А если выходит на поверхность земли, то появляются «следы зверя Мамонта» — карстовые воронки, которыми Ледяная гора покрыта как после ковровой бомбардировки.

Древний Мамонт представлен у Бажова в образе Земляной Кошки из сказа «Кошачьи уши». Эта Кошка ведёт тот же образ жизни, что и Мамонт, но указывает на золото. Поблизости от тех мест, где происходит действие сказа, находится деревня Кунгурка: понятно, как Мамонт перебрался на другую сторону Урала. А ещё поблизости находится урочище Кошкарихинский торфяник. «Торфа» — это верхний слой почвы, который снимали старатели, чтобы добраться до золотоносных песков. «Кошкарихинский» — значит, принадлежавший «кошкарям», жителям посёлка Кочкарь в Челябинской области. Наряду с речкой Ис, Рублёвиком и Золотой Долиной Миасса Кочкарь был центром «золотой лихорадки» конца XIX века. «Кочкари» переделались в «кошкарей», потому что в русских поверьях рыжая кошка — символ золота. А русская рыжая кошка слилась с уральским Подземным Зверем Мамонтом и превратилась в Земляную Кошку. Но один из её предков отлит из бронзы Пермского звериного стиля.

Образы Урала — ящерка в короне или Зверь Мамонт — через длинную цепочку превращений пришли к нам из глубины веков, из подсознания этноса. Эти образы кажутся нам понятными и однозначными, хотя цепочки смыслов уводят в недра культуры. Но не всегда всё так сложно и туманно. Чудь Белоглазая не погибла под землёй. Она живёт: гранит кристаллы, рисует картины на малахите и яшме, плавит самородки. И живы её страшные языческие демоны. Случается, что они рвут привязи и вылетают на поверхность, в наш мир, — порождая ужас и непонимание.

В 1959 году на северном Урале зимой погибла группа туристов Свердловского политеха. Группу возглавлял Игорь Дятлов. Лыжный поход был сложным, но не более. Но вдруг случилось нечто. Группа ночевала на перевале близ горы Мертвецов. Гора получила своё мрачное название потому, что в XIX веке на её вершине нашли мёртвыми девятерых охотников-манси. Причину их смерти так и не удалось установить. В группе Дятлова тоже было девять туристов. И ночью внезапно они вдруг распороли свою палатку изнутри ножом и выбежали на мороз даже без обуви, помчались прочь с перевала. Кто-то разбился о камни, кто-то сумел добежать до леса, но не сумел разжечь костёр и замёрз. Погибли все.

Что их выгнало из палатки посреди ночи? Причины называют самые фантастические. Например, вызванный завихрениями ветра в скалах инфразвук, внушающий ужас, — что-то подобное предполагают в Бермудском треугольнике, где находят корабли без экипажей. Или, например, вспышка ядерного взрыва, которым военные уничтожили толпу заключённых, поднявших бунт в какой-то северной зоне. А ещё, ходит слух, туристы Дятлова не вняли предупреждениям и для костра нарубили сучьев со священного дерева. Демоны уральского культурного подсознания вырвались из заточения и уничтожили группу Дятлова.

Затоптанное язычество всё равно осталось на Урале, как подземные воды. Стоят бесчисленные Молёбные хребты, горы и камни. Текут бесчисленные речки Шайтанки. На месте древних святилищ стоят древние селения, сохранившие нечеловеческие имена: Бондюг, Пянтег, Сурмог. Хребет Басеги называется не от слова «баско», а от имени забытого бога Басега, а горы Лунёжки — от имени забытого бога Лунега. На северном Урале горы Ялпынги, Эквы и Нёройки — окаменевшие боги. На среднем Урале один из самых старых заводов — Шуралинский — называется от слова «шурале»: «бес». На южном Урале самая высокая гора — Яман-тау, «дурная гора». Может, это языческие демоны потешаются над экстрасенсами и контактёрами в «аномальной зоне» Молёбки?..

Но дело, опять же, не в топонимике. Сам склад уральского ума устроен по-язычески. Мастер — ключевая фигура уральского менталитета. Мастер — демиург, творец уральского мира. Архетип Мастера воплощается в других образах. Например, в образе Ермака. Это ведь он сотворил русский мир Урала. И Ермак, судя по фольклору, — колдун. «Образцовый» Мастер — это камнерез Данила из сказов Бажова. И Данила за тайной мастерства ходил в Медную гору, к Каменному Цветку. За своим мастерством Мастер не идёт к богу. Его мастерство — это не боговдохновенность и не христианское озарение. Перед тем, как взять в руки резец, Данила не молится, как молился Андрей Рублёв перед тем, как взять в руки кисть. Потому что в христианском мире творец — один. Бог. И если Мастер — тоже творец, демиург, соперник бога, то его из христианства «вышибает» в язычество. За своей тайной он идёт к демонам и сам становится колдуном. Поэтому и Ермака по Чусовой ведут не ангелы, которые вели святого Трифона Вятского по речке Мулянке, а языческие лебеди. Поэтому гравёр Иванко Крылатко на златоустовском булате рисует не Георгия Победоносца, а языческого крылатого коня.

Тайна уральского мастерства всегда связана не с молитвой, а со стихиями творения металлов и минералов: с огнём, с водой, с землёй, с воздухом. С судьбой. С демонами языческого подсознания Урала.

МАСТЕР.

Кто не видел эту рекламу: дюжие, весёлые мужики сидят в бане и пьют пиво. Пиво называется «Уральский мастер». Морально ситуация вполне оправданна: сделал дело — гуляй смело. Да пожалуйста, пусть гуляют. Только эти мужики — не мастера. Они — профессионалы. А профессионал и мастер — на Урале разные понятия. Профессионал — везде, и на Урале тоже, — это тот, кто освоил свою профессию в совершенстве. А мастер, точнее, Мастер, — на Урале, и только на Урале, — это творец мира, демиург. Он, в общем, и не отдыхает. Трудно представить бога на ланче. Хотя, конечно, господь, когда создавал наш мир, устроил седьмой день… Но в этом поступке чувствуется некая дидактичность, назидательность, — чтобы люди давали себе и другим передышку. Седьмой день — не для Мастера.

Не для Мастера хотя бы потому, что Мастер не подчиняется христианскому богу. Он язычник. Даже если на груди у него — православный крест. Мастер творит свои миры из языческих стихий — огня, земли, воды и воздуха. Мастеру не нужна молитва, он не просит помощи у всевышнего. Он не богоборец — богу он «параллелен». А потому бог может «спихнуть» Мастера в ад, а может «втянуть» в сонм святых. Христос пришёл с неба ангелом, который принёс Марии Благую Весть, и после смерти вознёсся на небо. А Мастер, как идол, вырос из камней и корней — и ушёл в камни, в глубины и в недра. Как Полюд, как Ермак, как Салават Юлаев. Как множество уральских мастеров — литейщиков, механиков, камнерезов, сплавщиков, рудознатцев, чьи могилы затерялись.

Плотины Леонтия Злобина до сих пор держат пруды в Екатеринбурге, Ревде, Невьянске, Тагиле, — а где могила мастера? По дороге Артемия Бабинова и сейчас ещё иногда проезжают, но уже не могут вспомнить, где схоронили землепроходца: то ли в Верх-Яйве, то ли в Усть-Боровой. Кто не слышал о «велосипеде Артамонова» — «дурацком двухколёсном костотрясе» (так написано в полицейском донесении), а могилу Артамона Кузнецова, тагильского изобретателя, потеряли на кладбище в Суксуне. Мастера уходят в землю, в хтонь, в «уральскую матрицу», и кресты на их могилах не могут устоять — в чёрством суглинке, будто в зыбком болоте.

За образцом Мастера следует обращаться всё к тому же неиссякаемому источнику: к сказам Бажова. В Даниле и воплощён архетип уральского Мастера. Хотя, конечно, Бажову, который писал «Малахитовую шкатулку» в годы Большого Террора, приходилось учитывать идеологические установки своего времени. «Пролетарская культура» во многом базировалась на облагороженной народной культуре, а точнее — на маргинальной, «приблатнённой». Отторженность Данилы от христианской традиции, от «веры отцов», Бажов реализовал в виде сиротства — любимого мотива жалостливых песен попрошаек и уголовников. А заводчик, с которым у мастера не должно было возникать особенных конфликтов (зачем заводчику «давить» мастера — «резать курицу, несущую золотые яйца»?), превратился в злобного тирана и самодура, как и положено при классовом подходе к литературе. Но суть понятия «Мастер» Бажов сберёг и донёс.

Мастер — это квинтэссенция уральского понимания мира и человека. Наведённый фокус «уральской матрицы». «Культурообразующая фигура», которая отформатировала уральский космос и уральский миф. Но происхождение Мастера — не хтоническое и не божественное.

Мастер «начался» с культа труда, который на Урал принесли беглые староверы — суровые ревнители «древлего благочестия».

В 1655 году Россию расколола церковная реформа патриарха Никона. Те, кто принял реформу, — «никониане», — остались подле власти и на своих местах. А раскольники побежали во все стороны, на окраины державы. Простым крестьянам вряд ли так уж важна была аутентичность обряда (хотя, конечно, была важна). Энгельс тонко подметил, что в средневековье любое социальное недовольство могло выразиться лишь в форме религиозного неповиновения. А народу, как обычно, было, за что серчать на бояр и царя. И тайные селения беглых раскольников усыпали реку Керженец, окрестности города Повенец, студёные земли Соловецкого монастыря. Укромные места сыскались и на Урале, и немало. Это река Яик — нынешний Урал, Ирюмские болота, Весёлые горы, таёжные просторы по берегам Конды.

Раскольники бежали, словно опьянённые какими-то дикими надеждами — в «праведную страну Беловодье», в «Опоньское царство», на «блаженные острова Макарийские», в «чудный град Веденец». Кстати, раскольничьи предания о Макарийских островах и городе Веденец послужили причиной известного мифа о том, что Венеция стоит на столбах из уральской лиственницы. Хотя 400 тысяч лиственничных столбов были забиты в дно Венецианской лагуны в VI–X веках нашей эры, когда про Урал никто ещё и не слышал. Миф о Венеции — очередное «чудо преображения»: как с ариями и Заратустрой.

Во второй половине XVII столетия на Урале кипели лютые раскольничьи страсти. В Соликамске и Верхотурье, по пути в ссылку, проповедовал Аввакум. Спустя годы, в низовьях Печоры, в городе Пустозёрск, Аввакум был «посажен в сруб», а потом сожжён заживо. Но в срубе он просидел долго, и к нему пробирались местные расколоучители. Они разносили «аввакумов завет» по всем слободам и скитам Урала. С благословения Аввакума пылали страшные «гари» — массовые самосожжения. Огнища зажигали руки восприемников Аввакума.

Русские «гари» начались в 1679 году, когда в Западной Сибири, в Ялуторовском уезде, на реке Берёзовке «сожглись» 1700 человек. Особенно ярко горели Тура, Пышма и Обва. В 1722 году Пётр I приказал разорить скиты на Керженце. Староверы побежали с Керженца на Урал. Здесь их стали называть кержаками, а потом это название распространили на всех уральских раскольников.

Выжить на Урале кержакам было очень непросто. Климат суровый, земли неплодородные, кругом леса, воеводы рыщут по урманам в поисках еретиков, инородцы стерегут свои капища… Молитвой здесь не спасёшься. Спасёшься только трудом. Истовым, одержимым, каторжным — необходимым. Хочешь уцелеть — трудись. Труд был не залогом процветания, а залогом выживания. Но плоды труда принадлежали труженику, а не барину. И потому значение труда оказалось на Урале более глубоким и актуальным, нежели обычно в России.

Труд стал всем: смыслом жизни, доблестью, карой, способом познания и преобразования мира. Не случайно век спустя иностранные горные инженеры называли раскольников «русскими протестантами». Причиной тому была трудовая этика раскольников, а вовсе не их политическая позиция: протестанты — реформаторы, а раскольники — кондовые традиционалисты.

Руками кержаков возводились и заводы Урала. Людей не хватало, и власти брали в дело всех: и староверов, и беглых, и татей. Так раскольничий культ труда из скитов проник на горные заводы. Этот культ не был характерен для центральной, равнинной, крестьянской России. Зачем крестьянину избыточный труд? Сколько ни вспахивай, на одном поле не вырастишь три урожая. А вот на Урале избыточный труд был плодотворен. Кто больше вкалывает, тот вырубит больше леса, добудет больше руды, выплавит больше металла. Труд — мера всех вещей. И на Урале не складывали сказки, где Иван-дурак получает «полцарства в придачу». Для уральца это неприемлемо, потому что полцарства — не заработаны.

В XVIII веке борьба не утихла. Горели Тавда и Межевая Утка. Василий Татищев, столь милый сердцу государственников-патриотов, растоптал немало раскольничьих гнёзд. Особо памятен раскольникам стал беспощадный тобольский митрополит Сильвестр. В Екатеринбурге специально для раскольников возвели страшную тюрьму — «Заречный тын». В 1761 году разгорелась Ирюмская «гарь», в которой в «огненную купель» окунулись полторы сотни человек. Чуть ли не в каждом бунте обнаруживался кержацкий след. Раскольники вместе с пугачёвцами под картечью шли в атаки на крепости и заводы, ведь Пугачёв обещал староверам вернуть «крест и бороду».

Даже русский самовар придумали раскольники, которые записывались в казаки, потому что казакам дозволялся любой обряд. В ночных секретах, чтобы не выдать себя башкирцам открытым огнём, казаки-раскольники придумали этот чудо-прибор. Холодной степной полночью он согревал и душу, и тело. Вернувшись на заводы, раскольники принесли самовар с собой. И с демидовского завода Суксун самовар переехал в демидовскую Тулу. А уж Тула «приватизировала» его, как Лиса — Колобка.

В 1800 году государство учредило единоверческую церковь — компромиссный вариант между никонианством и раскольничеством. Единоверие начало «отсасывать» человеческие ресурсы. Правда, вряд ли оно одолело бы раскол. Но государственные мужи сделали ставку не на веру, а на природу человека. Раскольникам запретили заниматься торговлей, руководить производствами, добывать золото. Раскол держался на кошелях купцов и промышленников, «столпов веры». Но без выгоды «столпы» стоять не хотели.

Морщась от неловкости, раскольничьи лидеры потянулись в единоверческие храмы. И раскол рухнул. Его подрубила мамона, а не репрессии. В 1905 году раскольников уравняли в правах с никонианцами, потому что беззубый раскол уже не представлял угрозы государственной целостности. Противостояние завершилось.

Но в «уральскую матрицу», в образ Мастера непокорные кержаки внесли свой бесценный вклад: культ труда.

Однако образ Мастера культом труда не исчерпывается. Образ Мастера созидается ещё и другим уральским культом — культом знания.

Пытливость — безусловно, свойство русской души. Но пытливость бессистемна, а знание — системно. Культ знания не мог родиться на крестьянских равнинах. В крестьянской среде «знание» подразумевало «знание традиции». Следовательно, культ знания существовал в виде культа традиции. «Как прадеды делали, так и мы будем». Гигантский опыт русского земледелия означал, что всё принципиальное, чего можно было открыть без науки, было уже открыто, опробовано, принято или отвергнуто. И сложился оправданный механизм сельского производства — то есть, традиция. Культ традиции, перенесённый в область религии, и послужил причиной церковного раскола.

А вот в промышленности без знания — никуда. Причём, не просто знания, а знания в постоянном его развитии и умножении. Если бы это было не так, вместо сотен заводов мы и сейчас имели бы миллионы сыродутных горнов, как в Китае времён Мао. Промышленностью управляет технический прогресс, поэтому форма жизни промышленности — постоянное развитие, а знание — необходимый фактор существования. Но это в теории.

Практика же показывала, что знания — тот капитал, который конвертируется в жизненные блага. Рабочий живёт лучше крестьянина. Мастер живёт лучше рабочего. Инженер живёт лучше мастера. Какой ещё аргумент требуется для доказательства необходимости знания? Идеалом «знающего» работника выступали иностранные специалисты. В простодушном, вульгарном восприятии они были до того «знающими», что даже русского языка уже не понимали.

Для таких абсолютных «носителей знаний» нужно было придумать какой-нибудь «противовес». Таковым стала насмешка, с которой иностранцы описаны у Бажова. Хотя в реальности они вряд ли заслужили ухмылки в свой адрес. И нет ничего унизительного в учёбе у иностранцев. Бажов всё это, конечно, понимал, но у него были веские причины, чтобы изображать иностранцев сатирически.

Смысл труда и смысл знания для рабочих и для крестьян были разными. И эти два класса ментально противостояли друг другу, хотя социально оказывались близнецами: все крепостные. Но почему-то наличие общего врага — угнетателей-заводчиков — не объединило рабочих и крестьян, как обычно общий враг объединяет Россию. Поэтому пугачёвщина на Урале приобрела черты гражданской войны. Экономически рабочие и крестьяне различались не настолько, чтобы одни пошли убивать других. Но ментально это были уже два разных народа.

Горнозаводский культ знаний проявился в первую очередь в феномене мастеров-самоучек. Многие из них превратились в легенду. «Хрестоматийной» — значит, архетипической — стала история тагильских мастеров Мирона и Ефима Черепановых, которые в 1834 году покатили по «колёсопроводам» с Выйского рудника на Тагильский завод первый русский паровоз. Но были не только мастера-механики. Были самородки-химики вроде Андрея Худоярова, который изобрёл немутнеющий «хрустальный лак» и унёс его тайну в могилу. Были самородки-инженеры — строители кораблей, зданий, доменных печей и плотин. Скажем, крестьянин Климентий Ушков построил «канаву» — канал, который подал в Тагильский пруд воду Чёрного озера и тем спас завод от «обсыхания». Были самородки-металлурги. Сплавщики. Наконец, рудознатцы — самоучки-геологи, открывшие все подземные богатства, на которых выросли могучие горные заводы.

Культ знания лёг в основу образа Мастера. В сказе Бажова земное, реальное знание Данила получил от старого камнереза Прокопьича. Но Даниле как Мастеру этого оказалось мало. И Данила ушёл за Каменным Цветком к Хозяйке Медной горы — ушёл не за сокровищем, а за вечным, абсолютным и сакральным знанием.

Культ труда и культ знания, слагаясь, дают фигуру Мастера. Но творчеству Мастера требуется формат. Говоря проще — идеал. Что было для Мастера идеалом? «Красота», которая «спасёт мир»? Это слишком поэтично для творца индустриального мира. Слишком обобщённо и неконкретно.

За идеалом Данила ушёл в Медную гору. Но он не вынес Каменный Цветок на божий свет. Хозяйка понимала, что этот идеал не нужен «уральской матрице». Экзистенциальным двойником Данилы можно считать мастера Ивана Ползунова. В 1764 году, за двадцать лет до Уатта, на Екатеринбургском заводе он построил первую в мире паровую машину. Но она оказалась никому не нужна. Впервые паровая машина заработала на Урале только в 1793 году. Англичанин Джон Хилл собрал и запустил её в руднике Гумёшки, в Медной горе, — там, где Данила видел Каменный Цветок. История высказалась весьма назидательно.

Смысл назидания в том, что идеал, образец должен быть доставлен на Урал извне. «Чудо преображения» возможно только на привнесённом материале, а не на созданном здесь и сейчас. Легитимно только чужое. В такой установке отразились провинциальность и маргинальность «уральской матрицы». Даже то, что создано на Урале, должно быть «переозвучено» авторитетом — столицей или заграницей. Конечно, при этой «переозвучке» своё станет чужим, но зато получит право на жизнь. Только такой образец можно «присвоить» полноценно: то есть, развивать и улучшать.

В этой установке отразилось уральское понимание красоты. Красота — чужой образец, доведённый до совершенства своими руками. Образец дают авторитеты — столица или заграница.

Не Черепановы придумали паровоз — они увидели его во время поездки в Англию, а уже потом построили свой в Нижнем Тагиле. И первый пароход на воды Гудзона в 1817 году спустил Роберт Фултон, а инженер Пётр Соболевский в 1819 году на Пожевском заводе на Каме построил свой пароход уже по чужой идее. Инженер Лев Брусницын, который в 1814 году изобрёл золотопромывальный ковш, знал, как старатели промывают золотоносные пески в ситах. Инженер Павел Аносов, который в 1831 году воскресил умершую в средневековье тайну булата, не изобретал булат как таковой.

Почти всегда новый принцип открывал кто-то другой, вне Урала. Зато на Урале инженеры и мастера-самородки придумывали, как применить этот принцип здесь и сейчас. По сути, их изобретения были «чудесами преображения». «Креативность» Урала определилась не по античному принципу, а по «ренессансному». Уральские мастера — не Архимеды, а Леонардо.

Конечно, на Урале были совершены и абсолютно свои, небывалые открытия. Изобретение электросварки Николаем Славяновым или изобретение радио Александром Поповым не имели мировых аналогов. Были принципиально новыми. Но гений Славянова и Попова породила не «уральская матрица». В годы их открытий она была «размыта» эпохой перемен. «Размыта» — на время, до новой фазы кристаллизации.

Уральское понимание красоты и уральский образ творчества ярче всего воплотились в уральском феномене «промышленного искусства». Это камнерезный промысел, каслинское чугунное и екатеринбургское бронзовое литьё, тагильский подносный и усольский изразцовый промыслы, златоустовская гравюра на стали. Можно назвать явления и помельче, вроде суксунских колоколов или лысьвенской эмали. «Промышленное искусство» олицетворило уральское творчество, порождённое «уральской матрицей». Хотя его принцип не стоит искать в каждом отдельном произведении, в каждой отдельной судьбе художника, как от каждого отдельного дня человеческой жизни не стоит требовать, чтобы утром совершилось зло, а вечером оно было наказано.

Понятие красоты как культ совершенства (точнее, совершенствования) и было форматом творчества. Инженеры совершенствовали машины и системы. Задача художников оказалась сложнее — потому и Мастер на Урале в первую очередь ассоциируется с художником: с Данилой-мастером или с Иванко Крылатко. С одной стороны, художники совершенствовали заданный образец, подгоняя его под материал. Так делали камнерезы и литейщики. С другой стороны, художники совершенствовали технологию, чтобы реализовать задуманное, — так в Златоусте гравёры развили технику своих немецких учителей из Золингена, а в Каслях литейщики подыскивали новые составы чугуна и песчаных смесей для отливок. В Каслях мастера «бились на оба фронта». Потому, наверное, каслинское литьё и стало символом «промышленного искусства».

Каков механизм его производства? Всё начиналось с образца или модели, которые придумывались художниками в столице. Камнерезам (и Даниле-мастеру) присылали чертежи ваз и секретеров. Литейщикам предъявляли скульптуры — к примеру, тех же знаменитых коней Клодта с Аничкова моста в Петербурге. И «на месте» мастера уже смотрели, как им воплотить чужой замысел. Литейщики уменьшали и «редуцировали» оригинал, разрабатывали технологию каждой конкретной отливки. Камнерезы подбирали камень под каждую конкретную задачу. Так и получалось произведение, которое можно были тиражировать промышленным способом.

Но «промышленное искусство» уничтожало или нивелировало многие «канонические» понятия художества. Кто автор? Столичный художник или местный мастер? Где оригинал, а где копия? Ответов на эти вопросы нет, а потому для тех искусствоведов, которые пожелают, всегда оправдано право снобистски и брезгливо отмахнуться от каслинской скульптуры, екатеринбургской вазы или златоустовского клинка: «Это не искусство!».

Проблема в том, что в набор понятий, определяющий суть «искусства», уральские мастера добавили ещё одно, доселе не значимое: технология. Она не выявляла свойства изначального замысла художника; она сама участвовала в формировании замысла. Поскольку технология зависит от материала, выходило, что уральцы «допустили» в искусство не только личность художника, но и внеличную стихию природы, создающей материал.

Европеец, гордый индивидуалист, оказался оскорблён тем, что ему навязали соавтора. Соавтором была «уральская матрица». Не случайно все мастера так или иначе связывались с язычеством. Про Данилу уже было сказано достаточно. Но можно вспомнить предание о том, как Хозяйка Медной горы разгневалась, что малахитовые колонны украсили Исаакиевский собор Огюста Монферрана, православную церковь, — разгневалась и «спустила» весь малахит в недра. Больше месторождений промышленного малахита на Урале не найдено.

И каслинская скульптура «Пряха» — «чугунная бабушка» — в сказе Бажова являлась «барыне» призраком. И златоустовский мастер Иван Бушуев, Иванко Крылатко, для украшения булата выбрал Пегаса — языческого крылатого коня. Чего уж говорить про лысьвенских художников супругов Колюпановых, эмали которых уже сами по себе и есть древний уральский миф. «Уральская матрица» неизбежно «форматировала» искусство под себя. Лишь в соавторстве с «матрицей» — с судьбой, с древними смыслами Урала, — уральский художник, Мастер, обретал полный объём и значение своей личности и своего творчества.

Писатели Мамин-Сибиряк и Бажов, академики Карпинский и Ферсман равно уважали одного человека — уральского горщика Данилу Зверева. Более всего он знаменит открытием многих самоцветных копей легендарной Мурзинки. Однажды кто-то сказал ему, что на Урале нет алмазов, — Зверев поспорил, пошёл и отыскал два алмаза на реке Серебряной. Зверев говорил об Урале: «Здесь есть всё. А если чего и нету, значит, плохо искали».

Уральских рудознатцев на сокровища недр выводила не слепая удача, а твёрдое знание примет. Бывало, что золотой слиток случайно выплавляли, сжигая выкорчеванный пень. Но чаще сокровища открывали, заметив «следок» и пересыпая землю в ладонях. И слова Зверева означают то, что рудознатец верит не в фарт, не в удачу, а в силу знания, потому что удачу невозможно «искать хорошо». Умение рудознатцев находить месторождения вызывало такой трепет, что искателей прозвали «чёртознаями». «Чёртознаем» был и Данила Зверев. Чёртознаем — и, конечно, Мастером.

Потому что в уральском понимании Мастер — это не только производитель чего-то, машин или художеств. Это человек, открывающий или формирующий облик уральского мира. И многие значимые персонажи уральской истории отформатированы «уральской матрицей» по образцу Мастера.

Из чего складывается Мастер? Мастер трудится, познаёт, совершенствует и связан с язычеством. Если перевести эти понятия в план литературного сюжета, то окажется, что труд будет переосмыслен как цепочка подвигов. Познание — как движение, путешествие. Созидание — как улучшение жизни ближних. А язычество — как творимые чудеса.

Если с этой позиции посмотреть на многих героев, живущих в памяти уральской истории, то окажется, что они существуют именно по такому сценарию. Сам факт его наличия свидетельствует, что уральский Мастер — мифологическая фигура, вырастающая из «матрицы», а не из идеализации «высокого профессионала». «Профессионал» был включён в «матрицу» позже, во времена «горнозаводской державы».

Можно попробовать разобрать значимые для Урала персоны — и всегда окажется, что под кольчугой Ермака, рваньём Золотого Атамана или армяком Симеона Верхотурского обнаружится Мастер. Ермак — это обобщённый образ Героя, Защитника, Богатыря. Ермак громит татар — совершает подвиги и облегчает русским жизнь; Ермак плывёт по уральским рекам — путешествует; и — о, чудо! — Ермака по его дорогам ведут сказочные лебеди!

Вариант Ермака — Салават Юлаев, тоже ходивший по Уралу, сражавшийся с царскими войсками и громивший заводы. Юлаеву не хватало чуда — и народ вместо каторги в эстонском Рогервике отправил Салавата на вечное укрытие в недра хребта Таганай.

Золотой Атаман, реальный разбойник Андрей Плотников, убивший на Шайтанских заводах заводчика Ширяева, аккумулировал в себе тип Уральского Разбойника. Он путешествует — плавает по Чусовой; он трудится — грабит богатых; он облегчает жизнь — раздаёт награбленное. А чудеса входят в арсенал необходимых Разбойнику деяний: чудесные исчезновения под носом у погони, чудесные бегства из застенков, чудесные заколдованные клады…

Антагонист Разбойника — Труженик. На Чусовой таковым выступает тоже реальный человек — бурлак Василий Балабурда. Но его фольклорный образ строится по прежней схеме, пусть Балабурда и противоположность Плотникова. Он путешествует — плавает по Чусовой; он трудится — совершает подвиги силача; он облегчает жизнь — заменяет собой других людей. Ему нужны чудеса? К эпопее о вполне земном Балабурде народ спокойно «прикрепляет» чужеродную сказку: про то, как Балабурда дрался в бане с чёртом, и вышла ничья. Нелепая, ненужная с точки зрения стилистики сказка оказывается просто необходимой, если учесть, что Балабурда входит в сонм Мастеров «уральской матрицы».

«Матрица» сама порождает недостающие для «канонизации» компоненты. Для вхождения в число Мастеров святой Стефан Пермский слишком мало путешествовал. И, пренебрегая «Житием», народ сочиняет историю, что Стефан приплывал в село Бондюг по реке на камне. И теперь Стефан не только святой, но и Мастер. В Бондюге ему ставят поклонный крест. В 20-х годах ХХ века крест снесли, а в 2007 году — восстановили. И при этом тотчас засвидетельствовали чудо: на спиле бруса, из которого сделан крест, годовые кольца обрисовали фигуру Богоматери с младенцем.

«Матрице» для Мастера нужны чудеса. Их происхождение «матрице» по-язычески безразлично. Но оно небезразлично церкви, и потому чудеса уральских святых всегда не просто чудеса, а «чудеса соперничества», доказывающие христианское превосходство над местным язычеством/

Происхождение уральского святого от Мастера всегда прочитывается в житийном сюжете. Безостановочно путешествуют и вечно гонимый Трифон Вятский, и Симеон Верхотурский — портной на отхожем промысле. В этом движении они познают мир — как и положено Мастерам. Они трудятся: неистовый Трифон насаждает более суровый порядок монашеской жизни, а безмятежный Симеон просто шьёт шубы слобожанам. Трифон и Симеон облегчают людям жизнь: яростный Трифон изгоняет воинственных инородцев, а добродушный Симеон просто не берёт платы за свой труд.

Христианство вырвало у «матрицы» её героев, потому что малолюден был Урал, не хватало своих подвижников. И языческие чудеса заменили чудеса православные.

Как для канонизации, так и для звания Мастера годятся далеко не все значимые персоны. «Матрица» чувствует это очень тонко. Например — Татищев. Основатель Перми и Екатеринбурга не вошёл в «уральский пантеон». Видимо, слишком жесток он был к раскольникам и башкирам — носителям «матрицы». И потому никак не удаётся на Урале «протащить» Татищева в миф.

Не повезло и Мамину-Сибиряку, который, как и Татищев, выполнил все условия «матрицы». Кроме последнего — чуда. Мамин-Сибиряк оказался беден талантом, не было в нём этого чуда, а потому и «матрица» осталась глуха, сколько бы ни цитировали Мамина краеведы.

Зато уже в «матрице» фигуры Данилы Зверева и Павла Бажова. Им только ещё не хватает «патины времени». Будет стоять Урал — появится и патина. «Матрица» же никуда не делась. Где-то там, в недрах хребта, в глубинах сознания её плавильная печь работает по-прежнему. И какого нового кузнеца она перекуёт в Гефеста, — не знает никто.

ДЕРЖАВА В ДЕРЖАВЕ.

Даже не специалист догадается, что название села Орда отсылает к татарам. Но местные краеведы стеснительно говорят: возможно, село наше получило своё имя от страны Артании. Орда расположена в Сылвенско-Иренском поречье. Артания славян Х века лежала на Волге где-то в районе нынешнего Ростова Великого. Ни к Сылве, ни к Ирени её и за уши не подтащить.

Более известна ситуация с другой мифической страной — Биармией. В Биармию на разбой ходили варяги — норманны, мурманы. Отождествить Биармию с Пермской землёй догадался шведский вояка Страленберг. После поражения под Полтавой он попал в русский плен, очутился на Урале и выдал идею, которая мгновенно превратилась в уральский миф. Хотя если Биармия и могла найтись, то, скорее всего, в низовьях Северной Двины, где стоит Архангельск.

Впрочем, всем народам свойственно придумывать себе великих предков и легендарные страны, что существовали на их землях в незапамятной древности. Однако на Урале это свойство мышления внезапно обрело особенную живучесть. История Урала — словно река, струи которой то и дело завиваются в воронки. И рождаются «страны» — вроде страны Вису или страны Югра. Будто бы в перенасыщенном растворе народов стихийно начинается процесс кристаллизации государств. Будто бы какие-то отдельные течения вдруг заворачиваются в кольцо, замыкаются на себя, изолируются от общего потока.

Удивительное свойство порождать внутри себя новые «страны» присуще Уралу и ментально, и исторически. То есть, эта свойство «вмонтировано» в «уральскую матрицу». Едва отыскивается какое-то отличие — этническое, культурное, социальное, — как носители этого отличия тотчас выгораживаются из окружающего мира. Так «выгородились» арии, что построили Страну Городов. Так «выгородились» булгары, которые не «подселялись» в местные городища, а возвели собственную «державу в державе»: города-фактории Ибыр, Сибыр, Афкуль и Чулман. Но всё-таки арии и булгары были пришельцами.

А на Урале отгораживались не только от чужаков, но и от своих одноплеменников. Даже от тех, кто был «гарантом независимости». И этническая принадлежность «отщепенцев» не играла никакой роли. То есть, это свойство порождал Урал, а не ментальность этноса. Первыми это испытали русские.

В 1451 году на Колве было провозглашено княжество Пермь Великая — последнее удельное древнерусское княжество. Первым русским городом Урала стала его столица — Чердынь. Княжил здесь князь Михаил — сын князя Перми Вычегодской Ермолая. А Ермолай обрёл свой северный престол под московским мечом. Но Пермь Великая не считала себя колонией Москвы — или Новгорода, или Устюга, или Вятки. Под крыло московского орла Пермь Великую в 1472 году вернул воинский поход князя Фёдора Пёстрого, да и то лишь тогда, когда Москва на реке Шелони разгромила Новгород. От греха подальше, в 1505 году Москва вообще упразднила княжество Пермь Великая.

Татары вели себя точно так же. От Золотой Орды «отложилось» Сибирское ханство. Хан Ахмет из династии тайбугинов в 1495 году убил хана Ибака и тем самым откололся от Восточного улуса Золотой Орды со столицей в Бухаре. Хан Он-Сон перенёс столицу Сибирского ханства на Иртыш в Искер. Только в 1563 году Бухара вернула Сибирь, когда хан Кучум убил сибирского хана Едигера — железной палкой переломил ему позвоночник и бросил живьём на съедение зверью. Кучумово ханство простояло 19 лет — до похода Ермака.

Но свято место пусто не бывает, и на руинах рухнувших держав поднялась новая — вотчина Строгановых. Она появилась на Каме в 1558 году, когда Иван Грозный дал сыновьям своего любимца Аники Строганова Жалованную грамоту на земли в Приуралье.

У Строгановых было не просто землевладение, а именно «внутренняя империя». Со своими законами, со своим войском, с правом крещения инородцев и с правом ведения внешней политики на востоке. Выделяя Строгановых из общего «контекста», в 1610 году русская власть дала им небывалое звание — «именитые люди». Свод русских законов — Соборное Уложение 1649 года — перечислил наказания: за измену, за убийство, за воровство… и за то, что Строгановых назовут без отчества.

Такой же самодостаточной, изолированной структурой стала и «империя» Демидовых. Правда, её никто не утверждал де-юре, официально. Но де-факто, на деле, на демидовских заводах царил свой закон и порядок — не похожий на общероссийский, отдельный. Убеждённость в том, что демидовские владения — это «держава в державе», до сих пор подпитывает легенду о мастерах, что в подвалах Невьянской башни чеканили деньги Демидовых. Акинфий Демидов испугался императорских ревизоров и открыл шлюзы тайного канала: затопил подвалы вместе с мастерами. Может, этого преступления и не было, но легенда — уральское «чудо преображения» на «месте встречи» рода Демидовых и понятия «самостоятельное государство, у которого всегда есть своя валюта».

И, конечно, лучшим примером уральской «державы в державе» является держава горнозаводская. В её организации и в её судьбе проявились все «матричные» свойства Урала, в том числе и склонность порождать «внутренние империи».

Советская эпоха стала временем возрождения «уральской матрицы». От начала эпохи и до её финала, а то и позже, по Уралу шагал специфический «парад суверенитетов».

Самостоятельным государством всегда стремилась стать Башкирия. Бесконечные бунты XVII–XVIII веков — лучшее свидетельство неискоренимой жажды «официальной самобытности». Впервые она была удовлетворена (конечно, не полностью) лишь в 1917 году, когда на курултае в Оренбурге шуро (совет) объявил о создании республики Башкурдистан. В 1919 году Башкирское правительство заключило с Советской властью соглашение об учреждении Башкирской автономной республики (БАССР). Её территория была расширена в 1922 году. А в 1992 году БАССР превратилась в республику Башкортостан.

В 1991 году, в разгар эпохи сепаратизма, в селе Малояз был открыт огромный пятиярусный музей Салавата Юлаева. Он облицован белым камнем и увенчан куполом. Этот башкирский Тадж-Махал — памятник не пугачёвскому атаману вроде Чики-Зарубина или Хлопуши, а борцу за национальную независимость.

Немногим уступали башкирам и другие крупные этносы Урала. В 1921 году был создан первый в РСФСР автономный округ — Коми-Пермяцкий. В 1936 году появилась Коми АССР, ставшая ныне республикой Коми. В 1930 году на карте СССР появился Ханты-Мансийский национальный округ (с 1930 по 1940 года он назывался Остяко-Вогульским). В 1977 году он стал автономным, а в 1993 году вернул себе своё главное имя — Югра. Но ревнивое самоопределение не означает сепаратизма или полной изоляции. (Так, например, Коми-Пермяцкий АО легко слился с Пермской областью в единый Пермский край.) Скорее, это какое-то ментальное напоминание всем вокруг: у нас есть нечто своё, и если вы об этом забываете — вот вам в нос наша ксива.

С этносами всё более-менее ясно. Этническая принадлежность и есть тот принцип, вокруг которого «окукливается» жизнь. Но в России, тем более — на Урале, даже в национальных объединениях подавляющее большинство жителей — русские. Поэтому «принцип» не есть «причина». Принцип может быть и вовсе не этническим. Может быть и экономическим. И политическим.

По политическому принципу в океане ГУЛАГа на Урале в 1972 году вдруг самоизолировались три зоны: «Пермь-35», «Пермь-36» и «Пермь-37». Один из островов «архипелага» вдруг превратился в «крепость». Причина — в контингенте. В этих зонах держали «политических»: диссидентов, антисоветчиков, националистов, церковников. Конечно, этот жуткий «треугольник» мог появиться и в Сибири, и на Колыме. Но появился он на Урале. Пока политические зэки сидели в лагерях Мордовии, их лагеря существовали в советской пенитенциарной системе равноправно с прочими. Едва они переехали на Урал, как сразу «схлопнулись», будто космическая чёрная дыра, «зоной в зоне».

На советском индустриальном Урале, и без того закрытом для иностранцев, такой же «зоной в зоне» выросла «держава» из пяти «атомных городов» (ЗАТО): в 1948 году Челябинск-40 (ныне Озёрск), в 1949 году Свердловск-45 (ныне Лесной), в 1950 году Свердловск-44 (ныне Новоуральск), в 1952 году Златоуст-36 (ныне Трёхгорный), в 1955 году Челябинск-70 (ныне Снежинск). В 1964 году «страну городов-ЗАТО» пополнил город Белоярский, где пустили в ход Белоярскую АЭС.

В каждом конкретном случае для обособления были свои поводы. Роль «уральской матрицы» заключается в том, что эти поводы находились всегда, и всегда они выглядели очень убедительными. Само наличие «матрицы» весь Урал подталкивает к обособлению от России. В 1993 году свердловский облсовет во главе с Эдуардом Росселем провозгласил Уральскую республику. «Матрица» и в целом, и в частностях работает по-прежнему. Там, где её власть заканчивается, она упрямо проводит границы, обособляя себя и свою территорию среди прочего пространства иных смыслов.

Чужеземные историки и географы древности всегда подчёркивали странную самобытность жителей Урала. Греки писали о каких-то «козлоногах» и «псоглавцах», арабы — о «яджуджах и маджуджах». Даже библейских «Гога и Магог» примеряли на Урал. Всё это, конечно, здорово: самопознание, самоидентичность… Поэзия. Но по мышлению Урал прагматичен, как мясорубка, — иначе он дал бы миру не меньше культурных феноменов, чем, к примеру, Италия.

Евреи искали «землю обетованную», а македонцы — край мира; бушевало Великое Переселение Народов; Чингисхан рвался к «Последнему морю»; рыцари шли отбивать Гроб Господень, а конкистадоры мечтали об Эльдорадо. Русские не уступали миру в пассионарности: землепроходцы, раскольники, даже большевики с их бредом о мировой революции… А Урал стоял, как вкопанный. Пожалуй, только один раз уральцев занесло куда-то к чёрту на рога — угров в Венгрию; но и угров сорвали с места прошедшие мимо них гунны.

Уральцам незачем было мотаться по свету. Они обрели свой ресурс очень рано. И ландшафт позволял уральским социумам поделить ресурс и разграничить территории по естественным рубежам: по рекам и по горным хребтам. А, разграничившись, мгновенно «окуклиться» какой-нибудь «страной». Или археологической культурой. Конечно, случались междусобойные «разборки», вроде войны угров и финнов в начале II тысячелетия нашей эры. Тогда была уничтожена неволинская археологическая культура, а предки вогулов-манси выбили предков коми-пермяков с Чусовой и Сылвы. Но такой передел не был пассионарным «выплеском». Археологические памятники хранят следы пожаров, а последние могилы уходящих выкопаны прямо на брошенных городищах. Это следы трагедии, а не романтического порыва за горизонт.

Какой ресурс обрели уральцы? В поиске ответа не придётся шарить по всем углам. Этот ресурс — металлургия. Для нас она уже привычное дело, а в древности металлургия наверняка была уральским «чудом преображения». Не случайно первыми металлургами стали шаманы. «Чудо преображения» и есть тот эксклюзивный ресурс, то ноу-хау, на основе которого какое-то сообщество — племя или народ — могло вдруг «окуклиться» собственной отдельной «страной».

Пример — иткульская археологическая культура. Иткульцы были народом-металлургом. Это их копи изрыли знаменитую Медную гору, указав русским месторождение медной руды и малахита. Иткульцы «сели» на медные поля и никуда с них не сдвигались. Они стали «буфером» между северными добытчиками пушнины и южными скотоводами. Но не смешались ни с теми, ни с другими, потому что «замкнулись» на территории, в недрах которой и лежал их ресурс.

Не подпускать чужаков к ресурсу — свойство архаического мышления. Идол тоже был ресурсом, ведь у него можно выпросить и дождь, и удачу. Поэтому идолы стояли на тайных святилищах, дорогу к которым знали только избранные. Только свои. Чужакам грозили смертью. Христианам в христианской стране прятать храм немыслимо. В язычестве также немыслимо выставлять святилище на всеобщий доступ — страждущие выпотрошат бога своими просьбами. А чужаки и вовсе могут его спереть, как русские хотели спереть Золотую Бабу.

Народы-пришельцы, очутившиеся на Урале, быстро усваивали эту нехитрую мысль. И арии тоже замкнулись в Стране Городов, ведь у них было своё ноу-хау, свой эксклюзивный ресурс: колесницы и печи-колодцы. Примерно в то же время, что и арии, севернее Страны Городов появились племена турбинской археологической культуры. Турбинцы шли ариям навстречу: с Байкала и Алтая. Их «эксклюзивом» были кони и бронза. Турбинцы замкнулись не хуже ариев: не смешавшись с местными, они пожили-пожили и ушли дальше — до Балтики.

Ресурс уральцев таился в недрах земли, а ландшафт помогал его сберечь. Потому уральцы и сидели на своих горах, как приколоченные. Разнообразие этносов помогло быстрее уяснить выгоды «сепаратизма», и тяга к нему вошла в «уральскую матрицу». А уж потом началась эволюция понимания «ресурса» и понимания «сепаратизма».

Урал — земля неплодородная. На Урале пашни не прокормят большой народ. Потому актуальность ресурса была выше, чем где-либо. Если утратишь свой ресурс — медь это, пушнина или соль, не важно, — то грозит уже не прозябание, а вообще голодная смерть. А защитить свой ресурс можно только воинской силой. И оформление собственных государств на Урале шло быстрее, чем в Сибири. Когда «на Камень» пришли русские, здесь уже были местные княжества. Правда, куда более архаичные и малолюдные. Тем не менее, они простояли под ударами русских дружин два века.

Разнообразие ресурсов и малолюдство «оформили» Урал как мозаику раннегосударственных образований, мозаику малых этносов. Выстоять против супер-этноса уральцы не могли. С одним супер-этносом им повезло: конным монголо-татарам «не глянулись» непроезжие уральские леса, а потому Золотая Орда предпочла союзнические отношения, обязав уральцев платить дань — харадж. Но вот русский супер-этнос был пешим и речным. И он накрыл собою Урал со всей чересполосицей его народцев.

Под супер-этносом поменялось и понимание «сепаратизма». «Сепаратизм» — это в первую очередь приватизация ресурса, а вовсе не государственный суверенитет. Приватизация ресурса и есть «держава в державе». Для неё и нужно выстроить особые отношения с верховной властью супер-этноса — с Москвой и царём, с Петербургом и императором. Однако яснее уральцев это понимали сами пришельцы — русские. Они и оттеснили коренных уральцев.

Оттеснили, но не истребили. Оставили им наиболее трудоёмкие сферы деятельности — охоту, добычу пушнины, оленеводство. Поневоле коренные уральцы на своей земле вдруг стали «инородцами» и очутились в глухих северных лесах. С ресурсом ошиблись и башкиры. На практичном Урале они почему-то решили, что их главный ресурс — ислам. Видимо, сработала горячка неофитства. И на башкирские земли поползли горные заводы, а башкиры всё дрались под зелёным знаменем газавата, не понимая, что для супер-этноса недра важнее веры. Храм (а в данном случае — мечеть) можно поставить и потом: сначала же надо заполучить землю. Об этом догадался первым только Муртаза Рахимов, «за науку» поклонившись Салавату «мавзолеем» в Малоязе.

Пермь Великая и Сибирское ханство оказались «государствами-ошибками». Они заполучили свой ресурс — пушнину. В средневековье пушнина была одной из мировых валют наравне с золотом, драгоценными камнями и специями. Но, овладев этим ресурсом под полой супер-этноса, нельзя было строить отношения с супер-этносом как равный с равным. Карман не может быть равнозначен всему тулупу, даже если денег в нём хватит на десять других тулупов. Для своего хозяина карман не имеет права быть зашитым. И хозяин не потерпел строптивости.

Совсем иначе повели себя Строгановы. Их кошель был открыт для любого русского царя. И Строгановы получили свободу рук, чтобы наполнять этот кошель. Со Строгановых начинается политика «невидимых ниток», крепко связывающих уральские «внутренние империи» напрямую с главой государства — поверх всей прочей России. Потому что земные богатства — это только пол-ресурса. Целый ресурс — это земные богатства плюс милость государя. А милость государь оказывает тогда, когда это дешевле капиталовложений.

Эпоха рубежа XVI–XVII веков выявила эту тенденцию во всём объёме. Жалованными грамотами Ивана Грозного Строгановы обрели земли, сравнимые по площади с европейским государством. Зато Грозный избавился от расходов на войну с сибирскими татарами. И Ермак «поклонился Сибирью» именно царю — чтобы его поход стал «легитимен», а с его воинов сняли опалу. Грозный легко оказал Ермаку эту милость — потому что она была «с предоплатой». Борис Годунов объявил Бабиновскую дорогу «государевой» и сделал Артемия Бабинова её главным «менеджером» — и больше у него не болела голова за Сибирский тракт.

Даже Трифон Вятский кружил вокруг трона, пряча в каком-то из своих монастырей одного из Лжедмитриев, — но его труды были напрасными. Он верно понял ресурс, догадался о необходимости царской милости, — но вот ошибся с персоной государя. Потому и прогнали его с Вятки из собственной обители.

Та эпоха на Урале памятна и «ныробским узником». Борис Годунов сослал в деревушку Ныроб одного из своих конкурентов — боярина Михаила Романова. Стрельцы не желали караулить узника и сидеть в такой дыре, как Ныроб. Они перестали кормить пленника. Жители Ныроба тайком помогали боярину — пока их не поймали и не отправили на пытки. Михаил Романов умер от голода.

Когда же Романовы стали Царствующим Домом, они осыпали Ныроб милостями. С жителей сняли бремя налогов и даже доплачивали им, чтобы сберегали яму, где умер дядя царя и брат митрополита. Чтобы хранили его кандалы, которые прослыли чудотворными. На романовские деньги был построен храмовый ансамбль. Его дивная Никольская церковь — возможно, самая красивая церковь на Урале: уральский храм Покрова-на-Нерли.

В помощи крестьян не было корысти, но вот в сохранении ямы был расчёт. Расчёт не подлый, потому что подвиг имел место, — но всё равно прагматичный. Подвиг милосердия стал «ресурсом», на котором выросло благополучие Ныроба. И чудотворность кандалов здесь не при чём.

К примеру, захоронения расстрелянного Николая II и его семьи никто не искал — даже когда Екатеринбург почти год был под властью Колчака. Могил не искали, потому что они не стали бы «ресурсом». Вместо могил по Уралу пошёл призрак «неумирающей Анастасии» — одной из царевен. Призрак ходил просто так, по исторической инерции, «на всякий случай». Вдруг Романовы опять окажутся «ресурсом»? Они и оказались — в 90-е годы ХХ века. И тотчас призрак вернулся в могилу, а могила отыскалась на Старой Коптяковской дороге. «Матрица» сработала.

Отношение к царю на Урале всегда какое-то интимное и трепетное. Не даром же возникла традиция ставить памятные столбы «Европа — Азия» там, где какая-либо царская особа пересекла эту границу. Не даром после отмены крепостного права рабочие на свои деньги поставили государю два десятка монументов.

Эта особенность поразила Дмитрия Менделеева, который в 1899 году ехал в спецвагоне по уральским железным дорогам, чтобы понять, почему горные заводы не могут развернуться во всю мощь. Менделеев поражался — и не замечал, что и сам он движется по колеям «матрицы», ибо его экспедицию направило и финансировало правительство и государь.

Личному знакомству с Петром своим взлётом обязаны Демидовы. Стали бы они уральскими магнатами, если бы Пётр не подарил Никите Невьянский завод, а попросил Никиту просто «поруководить» им, так сказать, в качестве «кризисного управляющего»? Не стали бы. Потому что милость государя вне уральской экономики. Она в «уральской матрице».

Недаром совсем иначе сложились отношения Петра со Строгановыми. Пётр ввёл госмонополию на торговлю солью. Чёрт дёрнул Петра взять в любовницы жену последнего «именитого человека» — всеми уважаемого «собирателя рода» Григория Строганова. Как-то неудобно получилось… И Пётр посоветовал Григорию Дмитриевичу строить заводы, подобно Демидовым. Григорий Дмитриевич послушался: первый завод — Таманский — был поставлен на Каме в 1722 году. Но совет остался советом, извинением перед рогоносцем, и не превратился в милость. Без милости государя Строгановы так и не сравнялись с Демидовыми по размаху предприятий, хотя земли были собственными, а богатства хватало.

«Горнозаводская держава» тоже стояла на покровительстве царя, потому что горные генералы подчинялись не губернаторам и даже не своему министерству, а сразу Сенату и самодержцу. Именно на Урале объявил себя Петром Фёдоровичем Пугачёв, потому что нигде больше не поверили бы, что он — царь. А на Урале поверили, потому что императорский трон одной ножкой стоял в «матрице».

И Верхотурскому монастырю, чтобы стать жемчужиной, мало было одного ресурса в виде святого Симеона. Требовалась «интимная», личная, без регламента связь с монархом. Такую связь обеспечил бывший послушник Григорий Распутин.

«Ресурс» Урал отыскивал себе сам — как месторождения меди или гроб Симеона, всплывший из земли на берегу Туры. Но вот построить на ресурсе «державу в державе» и зажить лучше соседей можно было только по милости Главного Начальника. Индустриальная мощь и удалённость от границ — вот причины строительства на Урале «атомных городов». Но жажда генсека обладать атомной бомбой стала вариантом царской милости, по которой города-ЗАТО превратились в процветающую «державу в державе».

И пермские политзоны тоже должны были превратиться в отдельную «страну», чтобы ресурс диссидентов и милость государя к их охранникам смогли реализоваться в блага повышенной зарплаты и карьерного роста.

Чтобы «матрица» порождала свои «державы в державе», всегда должна быть связь ресурса с государём. И её всегда надо чувствовать не умом, а нюхом. Урал породил Бориса Ельцина — какая же ещё связь может быть роднее и крепче этой? Казалось, на таком ресурсе не будет проблем, чтобы выстроить Уральскую республику. Выстроить по образу и подобию «матрицы».

Но ресурс и милость не могут совмещаться — получится политический гермафродит. Это невозможно, как невозможно подогреть обед, разводя огонь в котелке с кашей. И Ельцин не утвердил Уральскую республику. Его нюх и его понимание «матрицы» оказались тоньше.

НЕВОЛЯ ПОД РУЖЬЕМ.

На Урале Ермак — демиург, творец мира. Ермак — «это наше всё», потому что он собрал в себе все смыслы и дал образ всех ответов на все вопросы. Завоеватель он или освободитель? Разбойник или герой? Наконец, он принёс волю или принёс неволю? Масштаб личности Ермака ещё и в том, что Ермак не был жертвой, хотя и лёг на алтарь под нож. Ермак сам принял все решения не только за тех, кто был до него, но и за тех, кто придёт после.

У гуманитариев есть размытая формулировка: «невозможно точно сказать…» Ермак опровергает и её. Сказать точно — возможно, потому что образ Ермака ясен, как день. «Уральская матрица» не терпит вопросов без ответов. Вопрос о свободе, ключевой для европейской культуры, для русского героя Ермака не особенно значим: это вопрос «технический». Свобода — это всего лишь поиск алтаря. А Урал и сам стоит посреди державы, будто алтарь. Только на этот алтарь нельзя валить человека неволей.

Урал смешал волю и неволю воедино, как металлы в сплаве. Рождённый волей Строгановых и Демидовых, русский Урал возведён на неволе своих мастеров, вбитых в землю, как сваи. Но ведь рядом свободная Сибирь, где можно укрыться от любого угнетателя. Однако уральцы оставались при заводах. Значит, выбор неволи — это выбор вольный. Значит, свобода — это ценность, а Урал — сверхценность.

Для тех, кто в «матрице», крепостное состояние — социальная неволя — было только одним из условий жизни. Неплохо было бы изменить это условие, но такое желание не превращалось в точку приложения всех сил. В пределах действия «матрицы» — то есть, на географическом Урале, — крепостной человек был достаточно свободен, а вне этих пределов он себя и видеть не желал.

Заводские мастера наследовали заводскую работу от отцов, дедов, прадедов. Конечно, объективно эта работа была принуждением, неволей. Но субъективно она выглядела естественной и органичной, как рост или цвет глаз. Или даже как вера. От такого наследства невозможно было отказаться, да кроме него ничего и не было.

Обретение «воли» порой оборачивалось трагедией. Вольному работнику заводчик должен был платить больше, чем крепостному, а потому вольных часто изгоняли с заводов. Мастер оказывался отлучён от дела. И он шёл обратно в кабалу уже без принуждения. «Выход на волю» на Урале для мастеров был чем-то вроде символа своей состоятельности, вроде яхты у миллионера — но никак не целью, ведь и миллионер не собирается становиться капитаном дальнего плавания.

Над теми, кто этого не понимал, «матрица» просто насмехалась. Тагильский мастер Климентий Ушков подрядился за свой счёт построить канал от Черноисточинского до Тагильского пруда; плату он назначил Демидовым очень простую — «вольную». Демидовы согласились. Мастер построил канал. Демидовы дали ему вольную. А через год в России отменили крепостное право. И Ушков никуда не ушёл из Тагила.

Крепостной рабочий жил не так уж и плохо. Конечно, не катался как сыр в масле, но и ложки не грыз. Завод сам выдавал работникам продукты и отводил участки земли, где трудились «заводские жёнки». Так в России появились огороды — русское спасение. Получая вольную, мастер лишался и хлеба, и куска земли, и любимого дела. Поэтому песни о воле слагали крестьяне, солдаты, каторжники, — но не рабочие. Дело на Урале было важнее и выгоднее свободы.

Мастер своего дела обретал благосостояние и относительную свободу даже «в формате» неволи. Крепостное положение позволяло заводским работникам жить так, как они хотели. Крепостные рудознатцы имели право бродить везде, где пожелают, без «открепительного талона». Крепостные купцы не платили налогов. Крепостные промышленники заводили свои предприятия и прииски. Случались курьёзы вроде истории с кыштымским купцом Климом Косолаповым, который вместо себя много лет нанимал на завод батраков, а сам торговал. Но в 1822 году он разорился и был возвращён на завод, откуда написал начальству гневную жалобу, что работать не может, потому что «отвык».

Простой крепостной кричный мастер Григорий Зотов поднялся до управляющего Верх-Исетским горным округом — в то время крупнейшим на Урале. Зотов построил канал от Чусовой к Исети, завёл на Каслинском заводе художественное литьё, имел золотые прииски, в 1824 году принимал в своём доме императора Александра I. И никакой снисходительностью к «собратьям по неволе» Зотов не отличался, а потому через какое-то время «за зверство» был отправлен в тюрьму в Кексгольме.

Конечно, рабочие бунтовали. Против огромных норм выработки, против низких выплат, против условий труда. Бунтовали и против крепостной зависимости — как без этого? Бежали с заводов. Поджигали склады или засаживали в доменную печь «козла». Но не бунтовали «против завода» как такового. «Свобода» означала только лишь угрозу уйти со своего завода, если справедливость на нём окажется попранной. Но уйти на другой завод, на пристань, на прииск — то есть, на горнозаводское предприятие, остающееся, как и завод, в «уральской матрице». А не на пашню, которая вне «матрицы».

На Урале рабочие были прикованы именно к заводу, а не к его владельцу. Прикованы и крепостной зависимостью, и «божественной предназначенностью». Завод для рабочего почти всегда был «своим», а заводчик — зачастую чужаком. Его и ненавидели.

На Шайтанских заводах владелец Ширяев лютовал и дурил. Люди работали у печей в кандалах и сидели в клетках, конторские служащие за мелкой бумажкой ходили в Петербург пешком. Такой «беспредел» спустили бы Демидовым, которые построили эти заводы. Но братья Ширяевы получили заводы «в обмен» на свою сестру, выданную замуж за Демидова. И для Ефима Ширяева всё закончилось «киллером». Заводчане практически наняли разбойника Золотого Атамана, который убил заводчика при всём честном народе.

В сознании рабочих не завод был угнетателем, а заводчик, который и сам владел заводом постольку-поскольку — «посессионно». Но на заводчика можно было написать жалобу. Если его злодеяния, действительно, «взывали к небу», горное начальство ограничивало власть людоеда или вообще изгоняло его с Урала. Приструнить удавалось даже частников.

Например, в 30-х годах XIX века заводчики Всеволожские довели свои предприятия до того, что зарплату рабочим пришлось выплачивать «кожаными деньгами». Рабочие пошли к «горному генералу» Глинке. Пожевской завод братьев Всеволожских был взят в опёку. Горное начальство из своего кармана рассчиталось с работниками за мотовство хозяина.

В пределах физического мира полная свобода — это свобода перемены «матрицы». То есть, системы правил жизни. Переменить крестьянскую «матрицу» на рабочую. Или «батрацкую» на «эксплуататорскую». Или русскую на американскую. А требование свободы внутри одной «матрицы», одной системы, на самом деле означает требование справедливости — кто уж как её для себя понимает.

В вульгарном сознании свобода и справедливость сплошь и рядом подменяют друг друга. Но когда человек требует свободы, хотя не желает менять «матрицу», он требует справедливости. Поэтому на Урале все заводские бунты означали не то, что озвучивали. Свобода от крепостной зависимости не означала свободу вообще, потому что и вольный, и подневольный рабочий оставались в одной общей «уральской матрице» и всё равно подчинялись её порядку. Бунтовщики Урала на свободу и не замахивались. Как пугачёвские мятежники не замахивались на учреждение республики.

Именно пугачёвщина и выявила «уральскую матрицу». Пугачёвщина состояла из многих течений: и башкирской борьбы, и раскольничьей, и казачьей. Был и просто разбой, и просто месть. Однако была и «матричная» составляющая, когда крестьянская «матрица» пошла войной на рабочую — то есть, уральскую.

Силами одних только рабочих заводы не могли обеспечить себя рудой и углём. Потому с самого начала XVIII века государство стало «приписывать» к заводам крестьян. Их брали из окрестных сельских районов. Уральские земли неплодородны. Кормильцами горнозаводского Урала были кунгурские деревни, зауральские слободы, оренбургские станицы. Отсюда крестьян и сгоняли на заводские работы — в качестве барщины. Крестьяне ломали руду, выжигали на уголь дрова, возили продукцию, строили. И всё это — вместо того, чтобы пахать и сеять на своих полях.

Крестьянам просто некогда было растить хлеб. «Приписка» к заводам ставила крестьян на грань голодной смерти. Первый бунт не заставил себя долго ждать. Он вспыхнул в 1703 году в Кунгуре. Повстанцы осадили бревенчатый кремль и обещали «убить до смерти» воевод.

Шквалы крестьянских мятежей качали дредноут горнозаводской державы все годы его плавания — пока власть сама не затопила дредноут.

Император Пётр III своим указом отменил «приписку» крестьян к заводам. Крестьяне молились на «Петра Фёдорыча». Но Пётр III правил всего полгода, а потом во дворце в Ропше его убили братья Орловы, и на престол взошла Екатерина. Она «скопом» отменила все указы бывшего императора, в том числе и указ об упразднении «приписки». И едва «Пётр Фёдорыч» воскрес, крестьяне двинулись под его знамёна — под знамёна Пугачёва.

«Горнозаводскую» линию пугачёвщины возглавил атаман Иван Белобородов. Он был родом из деревни Медянки на Ирени — одной из демидовских «приписных» деревень. Войско Белобородова сначала громило заводы по Сылве — Уинский, Ашапский, Бымовский, Суксунский, Тисовский, Шаквинский, Сылвенский. Потом Белобородов перешёл на Чусовую. Свою ставку он поместил на Шайтанских заводах. Отсюда он планировал поход на горную столицу — на Екатеринбург. Крестьянская «матрица» готовилась раздавить заводскую.

Пугачёвщина охватила примерно половину уральских заводов. Очень многие заводы сами сдавались бунтовщикам. Рабочие были не прочь отомстить начальству и хозяевам, восстановить справедливость. Но когда речь пошла о жизни и смерти, «уральская матрица» преобразилась. Теперь при виде мятежников заводчане выкатывали на плотины пушки. И война превратилась в гражданскую — рабочие против крестьян, «матрица» против «матрицы».

Рабочие и крестьяне были «социальными близнецами»: все подневольные. Но между ними разверзлась ментальная пропасть — пропасть между «матрицами». Драться друг с другом с такой яростью могли только свои, которые внезапно осознали, что в реальности они — чужие.

Повстанцы Белобородова дважды штурмовали ледяные стены завода Старая Утка. Повстанцев сметали картечью. Пушечная канонада была столь сильна, что ядрами рабочие разнесли 49 собственных домов. В третий раз крестьяне пошли на штурм по льду пруда, толкая перед собой возы с горящим сеном. В дымовой завесе они укрылись от артиллерийского огня и ворвались на плотину, где стояла заводская батарея. Порубили всех. Старая Утка пала.

Но неподалёку сумел выстоять завод Сысерть. Здесь догадались взорвать на пруду лёд. Бунтовщики затащили пушки на Караульную гору и несколько дней бомбардировали завод. Заводчик Турчанинов под обстрелом гарцевал на коне. Бунтовщики пошли на приступ. В рукопашной схватке заводчане отбросили их на Щелкунскую дорогу. Сысерть отбилась. За храбрость Екатерина даровала Турчанинову дворянство.

Прозрение рабочих не могло обойтись без санкции свыше. Кто-то должен был обеспечить «легитимность» противостояния рабочих крестьянам. Эту роль взвалили на святых. И защитники Полевского и Северского заводов, что готовились дать отпор пугачёвцам, получили одобрение авторитетов: увидели над Думной горой явление святого Николая и апостолов Петра и Павла.

В схватке с заводами деревни потерпели поражение. Это повторилось и потом, при сталинской индустриализации, которую проводили за счёт коллективизации села. Но пугачёвская метель обмела кровавым снегами и тем впервые выявила незримые стены «горнозаводской державы», что стояла не просто на Урале, а в «уральской матрице».

Пугачёвщина, страх перед разрушением «уральской матрицы» восстановили «матричные» нормы неволи. Но бунт был не единственной угрозой горнозаводской державе. И даже не самой страшной. Самая страшная угроза зрела за морями — в Британии.

Для горных заводов пугачёвщина стала в некотором смысле даже благом. Среди сожжённых заводов было немало таких, что устарели, но власти никогда бы не раскошелились на модернизацию. А теперь заводчики выпросили гигантские ссуды на восстановление. Молёбский завод, близ которого на Сылве инопланетяне устроили ныне форменную вакханалию, построен Демидовыми как раз на эти субсидии. И обновлённый Урал вскоре вырвался в мировые лидеры металлургии. Завалил Европу своим железом так, что греческие купцы на английском железе подделывали уральское клеймо «старый соболь» — иначе не продать товар.

К концу XVIII века Англия вырубила свои леса, а рек для прудов не хватало изначально. Английские заводы умирали. И тогда началась научно-техническая революция пара. В 1784 году инженер Уатт изобрёл паровую машину. С ней английским железным заводам стали не нужны ни пруды, ни леса. Паровые машины англичане строили из русского железа. В индустриальной войне русским железом Англия разбила Россию, как сто лет назад Россия в обычной войне разбила Швецию шведским железом. И с XIX века Урал начал сдавать позиции.

Заводчики не могли понять, на кой чёрт им паровые машины, если руды, лесов и рек у них немерено. Только вот железо, произведённое с помощью паровых машин, оказалось более дешёвым. Уральское железо перестали покупать — кому охота платить лишнее? Уральское железо тоже надо было удешевить.

Европой правил прогресс. Он и заставил сменить технологию: пруды на паровые машины. И железо стало стоить меньше. Уралом же правила «матрица» с её культом совершенства. Как удешевить железо, исходя из культа совершенства? Совершенствовать плотины и водобойные колёса дальше некуда. Можно совершенствовать лишь общественные отношения на заводах. То есть, неволю. И с 1834 года начинается апофеоз горнозаводской державы: то, что получило название «военно-заводской режим».

Это была полная милитаризация горнозаводской жизни. Горных инженеров приравняли к офицерам. Подчинили жизнь новому Горному уставу. Ввели шпицрутены, гауптвахты, военно-полевой суд. На заводскую работу работников рекрутировали, как на службу. Обязали подчиняться безжалостной военной дисциплине с её нарядами и пайками. Зато через 35 лет работы на заводе — по выслуге лет — стали давать вольную, как в армии. Контора Гороблагодатских заводов, отказывая рабочим-просителям в какой-то гражданской просьбе, простодушно пояснила: «потому что рабочие суть солдаты».

На Урале из военно-заводского режима получилось что-то вроде «горнозаводской аракчеевщины». Мамин-Сибиряк писал, что Урал, едва ли не самая дальняя от границ провинция, был военизирован, «как осаждённая крепость».

Русский Урал начинался с войны — с походов и осад Перми Великой, со схватки Строгановых с Сибирским ханством, с Ермака. Всю русскую историю Урал оставался неспокойным краем: то вогулы, то ногайцы, то башкиры налетали на русские слободы. Войска усмиряли бунты и ловили раскольников. Первые заводы были построены последними воеводами. И сразу Урал перепоясался линиями крепостей, что начались с Исетской линии от Екатеринбурга до Кунгура, а закончились Яицким казачьим войском и оренбургской «полосой заграждения».

Крестьянские мятежи превращались в маленькие войны, вроде «Дубинщины», которая в 1762 году держала в осаде каменную крепость Далматовского монастыря. И, конечно, Пугачёв. И, конечно, пушки. Пушками до сих пор украшены мемориальные комплексы на старых заводах — в Сатке, в Каменске, в Мотовилихе, в Златоусте. В уральских урманах никогда не смолкала ружейная пальба и треск солдатских барабанов. Если, согласно культу совершенства, совершенствовать уральский порядок до его логического финала, то завод превратится не в фирму, а в полк. Так и вышло.

Только милитаризация заводам не помогла. Дело-то было в машинах, а не в дисциплине. Урал проиграл. Канонада Севастопольской обороны показала, что в производстве оружия важна не строевая выправка горного офицера, а свобода решений горного инженера. Возможность инженера менять «матрицу» мышления. Менять прадедовские водобойные колёса и доменные печи на современные локомобили и конвертеры Бессемера. При новых вызовах «матрица» оказалась неспособна к адекватному ответу.

В 1861 году в России отменили крепостное право. Для заводов Урала это значило то, что «матрицу» отвергли. Неволя и милитаризация могли существовать лишь в крепостном бесправии. И последней демонстрацией обессиленной мощи «матрицы» в 1863 году стала Пермская Царь-пушка. Мотовилихинский завод изрыгнул это стальное чудище, которое не смогло устрашить никакого врага, потому что в мире не нашлось силы, чтобы дотащить орудие до границы.

Неволя и милитаризация — вот формула уральской промышленности на протяжении трёх столетий. Исключением стали полвека между отменой крепостного права (и военно-заводского режима) и началом Первой Мировой. Что успел сделать Урал, отставив свою «матрицу»? В общем, почти всё главное. Перешёл на паровые машины и новые способы производства металла. Проложил железные дороги. Породил пролетариат (хотя и непохожий на европейский, но всё равно пролетариат). Акционировал предприятия и привлёк капитал. Дотянулся до угольных копей Кизела, Егоршино, Кузнецка. Построил 14 заводов нового типа. Изобрёл электросварку. Отвоевал мировой рынок. Вошёл в общероссийское правовое поле.

Но дальше началась война, революция, террор, хаос — «матрица» вновь вышла «из подсознания», и всё скатилось в её наезженную колею. Советская власть восстановила «уральскую матрицу» в её самых примитивных, грубых, вульгарных формах. Восстановила в промышленности неволю и милитаризацию. Потому что «матрица» является простейшей, «природной», наиболее органичной и совершенной формой возрождения индустрии.

Всё началось с «трудовых армий» 20-х годов, когда молодая Страна Советов принудительно мобилизовала людей на работы. На смену «Трудармиям» быстро пришёл ГУЛАГ не только с его зэками, но и со спецпереселенцами, которых было гораздо больше, чем зэков. Неволя выстраивалась обратно с пугающей скоростью и слаженностью.

Новая власть практически пренебрегла прежними заводами. Упор был сделан на супер-комбинаты. Первым стала Магнитка. Из 72 тысяч её строителей 12 тысяч были зэками, а 40 тысяч — спецпереселенцами. Магнитка вступала в строй поэтапно — с 1931 года. И значимость Магнитки для Урала не в том, что здесь работали комсомольцы-добровольцы, а Свиридов написал музыкальную пьесу «Время, вперёд!», чья мелодия стала саунд-треком программы «Время». Значимость Магнитки в том, что один этот комбинат давал столько же металла, сколько все остальные заводы Урала, вместе взятые.

А потом гиганты пошли строем — Уралмаш, Уралвагонзавод, Челябинский тракторный, Коркинский разрез, Бакальский рудник, Соликамский, Березниковский и Вишерский комбинаты… Неволя плодоносила. Не хватало милитаризации — так Урал получил её во время Великой Отечественной. Милитаризация въедалась в сознание и подсознание. Не случайно для Урала культовым героем стал Уральский добровольческий танковый корпус. Городишки, где и заводов-то нету, ставили на постаменты «тридцатьчетвёрки». Война давно прошла, но если по площадям уральских городов собрать все пушки, танки и «Катюши», можно вооружить целую армию. Дело не в памяти солдат той великой войны, а в том, что уральский менталитет — менталитет агрессивный и мобилизационный.

Война возродила «матрицу» до её полного объёма. Бесчисленные «секретные», «оборонные» заводы привели к тому, что сам Урал стал закрытым для иностранцев, а на Урале появились «атомные города», недоступные даже для собственных граждан. И символично, что главного вояку страны — маршала Жукова — сослали на Урал. Где ещё он мог почувствовать себя «в своей тарелке»?

Урал с его ментальностью не боится конфликта, хоть ты тресни. Он готов идти на конфликт. Уралец Борис Ельцин вверг Россию в «передел» 90-х годов, а уралец Станислав Говорухин назвал это время «криминальной войной». Массовый криминальный выплеск — это следствие неволи и милитаризации. Где в России бандюган просто так, от широты души стрелял из гранатомёта по зданию областного парламента? В Екатеринбурге. Нечего и удивляться, что президент-екатеринбуржец не побоялся приказать танкам открыть огонь по российскому парламенту. Слишком давно ни с кем толком не воевали, чтобы спустить пар милитаризации. Вот и передрались между собой. Если всё время готовиться к войне, рано или поздно её придётся начать. «Шоу должно продолжаться».

Оно и продолжается. Как бильярдные шары по столу, мы и сейчас катаемся по «матрице», наугад отыскивая свою лузу. Надо или отгонять от себя азартных игроков с киями, или падать в лузы — встраиваться обратно в «матрицу». «Неволя и милитаризация», бесправие и насилие подыскивают себе эквиваленты в нынешнем мире. Что подойдёт лучше? Бедность? Безработица? Конкуренция? Госзаказ? Корпоративная культура?

В мире много вещей, которые изначально кажутся вегетарианскими, но вполне могут вырасти в людоедские. И если заменить дорогостоящий прогресс привычным культом совершенства, то «матрице» будет вполне по средствам, «отделив от котлет», раздуть сегодняшних мух в завтрашних слонов. «Матрица» ждёт.

«ДИКОЕ СЧАСТЬЕ».

Этот посёлок переименовали в Ленинск, и тем самым словно закрыли маской его дикое, фантастическое прошлое. А до революции посёлок назывался Царёво-Александровским. Император Александр I посетил его в 1824 году и даже соизволил немного подолбить землю кайлом, чтобы узнать, каково это. (Помнится, Екатерина Великая спрашивала у помещика: «Голод — это как? Живот болит или просто скушно?») Из-под императорского кайла вывалился золотой самородок весом в три кило. Государь был в восторге. Местное начальство — тоже. Посёлок переименовали в честь царя, а царское кайло выставили на всеобщее любование.

Конечно, государя обдурили. Самородок ему подсунули. В народе этот самородок так и прозвали — «Подкидыш». Царь приехал на золотой прииск потому, что услышал о безумном богатстве местного месторождения, открытого британским геологом Джозефом Меджером. Меджер был прав. Долина речки Ташкутарганки, притока реки Миасса, оказалась первой в мире по концентрации золота. Оно лежало в земле полосой длиною в 8 километров, а шириной от 100 до 600 метров. В 40-х годах ХIХ века на этой полосе работало 54 прииска. Они давали по 6 тонн золота в год. Здесь бушевала «золотая лихорадка» — не хуже, а точнее, не лучше, чем на Клондайке. Те же тысячи старателей, самородки, тайные скупщики, убийства, взлёты и падения, карты, водка и ножи.

В Золотой Долине Миасса перерыли каждую пядь земли. К 1842 году нетронутой осталась только земля под золотопромывальной фабрикой. Фабрику тотчас снесли к чертям. И под ней 17-летний мастеровой Никифор Сюткин откопал гигантский самородок весом 36 кг. Самородок прозвали «Большим треугольником». Сейчас он мерцает под бронестеклом Алмазного фонда России.

А Сюткина тоже облапошили: выплатили ему разве что сотую долю стоимости самородка. Но и это были огромные деньги. И парня завертело. Запил, забуянил, закуражился — и закончил кандалами и публичной поркой. А Урал не удивился. Урал уже знал, что случилось с парнем. Этому уже было название, которое потом Мамин-Сибиряк оттиснул на своём романе: «дикое счастье».

Сначала бывал «фарт» — удача старателя. Самородок. Золотоносная жила или россыпь. Гнездо самоцветов. Потом приходило богатство. Иногда — баснословное. А потом начиналось «дикое счастье», когда счастливец золотил сабли городовым, усыпал площади ассигнациями, мыл коней шампанским. В финале — в лучшем случае горькое похмелье. А то и петля, пуля в висок, сума нищего, каземат.

Екатеринбург славился своими купцами-миллионщиками, сделавшими капитал на сибирском и уральском золоте. В центре города на Вознесенской горке стоит настоящий Акрополь — усадьба промышленника Расторгуева. Его дочь Мария вышла замуж за промышленника Петра Харитонова. Свадьба изо дня в день бушевала целый год. Расторгуев успел умереть, а вот жениха через несколько лет заковали в кандалы «за покушение к лиходейству». Как он закончил жизнь — неизвестно. Дворец с парком и прудом опустел.

Богатство не давалось даром. Свои миллионы промышленники наживали каторжной работой, напряжением всех сил, талантом и смёткой. В надежде на фарт люди переворачивали горы. Золото было щедро оплачено трудом, хотя и не всякий труд вознаграждался золотом. Но искатель счастья был готов приложить — и прилагал — титанические усилия. Если везло — начинался фарт. И за поворотом уже ждала вакханалия «дикого счастья», когда всё, что обретено, пускается в распыл, по ветру, на причуды во всю ширь души и фантазии.

В селе Косой Брод на Чусовой старатель Василий Хмелинин нашёл самородок «Лошадиная голова». Два года Хмелинин провёл в кабаках, спустил всё нажитое, до смерти споил любимую жену. А потом вновь взял лопату и лоток старателя. Но фарта больше не было. Старика Хмелинина прозвали «дедушка Слышко» — за любимое присловье: «Слыш-ко, братец». Дедушка Слышко сидел в сторожке на вершине Думной горы возле Полевского завода и оглядывал горизонты. Если видел пожар — бил в колокол. А вокруг старика толклась заводская ребятня. Старик рассказывал ей сказки: про Великого Полоза, про Огневушку-Поскакушку, про Каменный Цветок и Хозяйку Медной горы, про оленя Серебряное Копытце… Среди той ребятни был мальчик Павлик Бажов.

Фарт и «дикое счастье» распространялись не только на добытчиков золота, платины и самоцветов. Распространялись на всех. И на все времена. Нельзя сужать «дикое счастье» только на старателей. Просто золото всегда на виду.

Волшебный фарт выпал Никите Демидову — даром получить от царя целый завод! Сын Акинфий трудился на Урале как каторжный и оставил своему наследнику уже 15 заводов. Внук Никита тоже не упустил фарта. А вот дальше род Демидовых сорвался и закружил в «диком счастье». Проигрывали в карты, строили дворцы, покупали бриллианты…

В целом, Демидовы на Урале в разное время владели 55 заводами. Но те, кто тащит Демидовых в уральские святцы, не вспоминают, что большевики на Урале не отняли у Демидовых ничего. К 1917 году Демидовы продали всё сами. Продали просто подчистую. Шаром покати. «Дикое счастье» развеяло их капиталы.

Конечно, не всякий фарт вёл к «дикому счастью». Вечным укором Демидовым были Строгановы. Ведь оба этих рода очень похожи. И Строгановы, и Демидовы поднялись милостями деспотичных государей — Ивана Грозного и Петра I. Оба рода развивали горнозаводскую промышленность: солеварение — Строгановы, чёрную металлургию — Демидовы. Оба рода достигли предельных высот: стали графами и князьями, браками породнились с Царствующим Домом (и друг с другом). Но если вглядеться внимательнее, какая обнаружится разница!

Заводовладение Демидовых не представляло единого семейного комплекса. Все ветви рода были по-отдельности. Когда в 1731 году Василий Демидов пожелал построить Шайтанский завод, за деньгами он обратился к дядюшке — легендарному Акинфию. Василий намекнул ему, что ведь его отец — брат Акинфия, и получил блистательную отповедь: «Моему карману брата нет!». А сын Акинфия Прокофий долго судился с братьями, отсудил Невьянские заводы, родовое гнездо, — и вопреки завещанию батюшки продал их чужаку, Савве Яковлеву.

Строгановы вели себя противоположным образом. В середине XVIII века они начали терять родовые вотчины, которые уходили в качестве приданого. И в 1817 году Павел Строганов оформил «майорат» — институт неделимости владений. Отделить можно было ренту, дивиденды, а не землю и заводы. Так в XVI веке завещал ещё Аника Строганов: «Родовые владения остаются в роду!». Но и с уже «отделёнными» заводами строгановские заводы работали «в кооперации». Благодаря Строгановым, на Урале сложился «сиятельный альянс» из благородных семейств Шаховских, Голицыных, Всеволожских, Лазаревых. В строгановском Усолье особняки Строгановых, Лазаревых и Голицыных стоят бок о бок.

Но Уралу важнее было даже не это. Демидовы не владели землёй, а владели — посессионно — только заводами. Поэтому они первыми сформулировали и реализовали принцип «срывания вершков». Это когда при свеженьком месторождении быстро возводится завод и снимаются «сливки». А потом завод со всеми появившимися проблемами продаётся, кому получится, и история повторяется на новом, нетронутом месте. Такой способ хозяйствования называется экстенсивным, «количественным». И 55 демидовских заводов — это только количество, не перешедшее в качество.

А строгановские заводы вырастали на строгановских землях. И землю продать никто не мог. Поэтому Строгановы заботились, чтобы заводы работали, не закрывались. Кончалась медная руда — переходили на железную. Дорожало железо — совершенствовали доменные печи. Не могли угнаться за техническим прогрессом — изменяли социальные отношения на заводе. И первая в России фирма возникла у Строгановых в 1864 году. Ею стал завод Кын, который после отмены крепостного права закрылся бы как нерентабельный. Но, став фирмой, он проработал ещё 47 лет.

Фарт навязал Демидовым «дикий», хищнический способ хозяйствования. А при нём заводской человек для Демидовых стал никем. Или же вором, разбойником, которого надо устрашать плетью. «Много в них лукавства и пронырства живёт», — говорил о своих рабочих Акинфий. «Всех вас как раков раздавлю!» — писал своему управляющему Никита Никитич Демидов. С такими хозяевами рабочему приходилось думать о себе самому. И ковался новый человеческий тип: активный в поиске знаний и благ, ищущий удачи здесь и сейчас, готовый принять насилие над собой и применить его к другому. Человек такого типа при фарте сразу срывался в круговерть «дикого счастья».

И совсем иными получались люди из вотчин Строгановых. Строгановы были внимательными патерналистами. Заводили школы и больницы, отправляли одарённых детей учиться в столичные и заграничные заведения. За благочестивую жизнь награждали своих работников медалями. Уже в XVIII веке Строгановы ввели на своих заводах пенсии по старости или увечью. В синодике строгановской церкви в Орле-городке на помин души крестьяне записывали своих родственников рядом с господами: для бога все были равны. Строгановский порядок вырабатывал другой тип личности. Эти люди могли сберечь и обустроить землю — но не смогли бы завоевать её. Смогли бы устоять против «дикого счастья» — но не смогли бы вырвать у судьбы фарт.

Строгановы и Демидовы — только самый яркий пример удивительной «двойственности» Урала. На Урале по гребню хребта словно бы поставлено зеркало, и чуть ли не все явления существуют в двух экземплярах. Словно в двух ипостасях. Екатеринбург и Пермь — «исторические близнецы», основанные одним и тем же деятелем — Василием Татищевым. Екатеринбург отличается от Перми тем же, чем и памятник Татищеву в Екатеринбурге отличается от памятника в Перми. Екатеринбургский Татищев — вельможный, барочный, на пару с генералом де Геннином. А пермский похож на Медного всадника, из-под которого ускакала лошадь.

На «пермском Урале», западном, — живёт народ коми. На «екатеринбургском Урале», восточном, — народ манси. На западе — святой Трифон Вятский, на востоке — святой Симеон Верхотурский. На западе — «падающая» Соборная колокольня в Соликамске, на востоке — «падающая» башня в Невьянске. Торговый Кунгур и торговый Ирбит. Культовая Чердынь и культовое Верхотурье. Пожевские пароходы и тагильские паровозы. Монетный двор в Екатеринбурге и монетный двор в Аннинске. Губернатор Огарёв и горный начальник Глинка. Пермские пушки и екатеринбургская броня. Более-менее точные подобия можно найти чему угодно. Вплоть до курьёзов. Главный архитектор Перми — Иван Лем, а главный архитектор Екатеринбурга — Эрнст Сарториус. Фамилию «Лем» мы больше знаем по Станиславу Лему, писателю, у которого в романе «Солярис» один из главных героев — доктор Сарториус.

Можно оспаривать эту странную закономерность и называть местные уникальности, которым нет аналогов за хребтом. Или апеллировать к тому, что религия, этнография, торговля и металлургия не могут иметь общих культурологических свойств. Но интерпретировать — плодотворнее. И в таком случае «двойственность» Урала будет означать то, что «уральская матрица» — это нечто вроде спектра, диапазона, а «близнечные противоположности» — края спектра, границы диапазона. Например, Строгановы и Демидовы — самые яркие воплощения двух типов хозяйствования: патерналистского и фартового. И любой другой уральский промышленник находится в этом спектре ближе к одному или к другому его краю.

Строгановым «не повезло». Вне Урала вообще мало кто ассоциирует их с Уралом. Даже на Урале строгановским солеварням почему-то отказывают в праве числиться среди предприятий «горнозаводской державы». Хотя в этой державе не только горные заводы, но и рудники, прииски, лесосеки, пристани, курени, гранильные фабрики. И среди шести «горных городов», учреждённых в 1834 году, был город Дедюхин, ныне затопленный Камским водохранилищем, — город солеварен. В советское время Строгановых упоминали как абстрактных вельмож, зато Демидовых гвоздили конкретно за Урал. А в пост-советское время Демидовых отмыли и потащили на постамент.

Объяснить это можно тем, что ни в советское, ни в пост-советское время строгановские принципы хозяйствования не были актуальны. А демидовские — были. Весь ХХ век на Урале — сплошная и тотальная «демидовщина». Легендарная Магнитка, которая одна давала столько же металла, сколько все остальные заводы Урала, — фарт советской эпохи. А Уралмаш, «завод заводов», вдруг ставший бизнесом частного человека, — фарт современности.

Свобода — это возможность перемены «матрицы», а «дикое счастье» — свобода вообще от любой «матрицы». Мечтать о таком фарте может лишь тот, кто совсем не имеет свободы, кто задавлен неволей, нищетой, работой. Кому надо «оторваться» (очень удачное жаргонное словечко). Россия никогда не испытывала недостатка в подобных бунтарях. А Урал — тем более.

«Дикое счастье» легко сочетается с криминалом, с уголовщиной, ведь оно само — забвение всех законов и правил. И «дикое счастье» логично выводится из «уральской матрицы». Но корни его не только в «неволе под ружьём».

Корни «дикого счастья» в маргинальности, провинциальности самой «уральской матрицы». Уральское «чудо преображения» возможно только из того, что привнесено извне, ведь Урал — это «место встречи». Получается, что значимо и дорого только то, что «извне». Говоря по-бандитски — то, что чужое. Присвоить чужое силой — беспредел. Но, став своим, оно дешевеет. Значит, его не жалко разбазарить. А это — «дикое счастье».

«Диким счастьем» стали 90-е годы — время свободы от «матрицы», время «Великой криминальной революции» (определение Станислава Говорухина). Но говорить о том, что криминальный взрыв 90-х был следствием «советского тоталитаризма», то есть, неволи, не совсем верно.

«Криминальная революция» выводится из советского тоталитаризма через промежуточный этап — через внедрение маргинальных ценностей. После отмены крепостного права в 1861 году не было никакого криминального взрыва, хотя было всё остальное: банкротства, безработица, растерянность. Но в сознание народа крепостники не вбивали маргинальных ценностей, вот потому народ потихоньку сориентировался и начал работать, а не взял кистень и не пошёл на большак.

Маргинальные ценности — это ценности рабов. Советская система исподволь внушала их трудовым людям. Внушала, когда окружала и замещала рабами. Когда потихоньку закабаляла и стирала границу между волей и неволей.

С самого начала советской эпохи Урал становится зоной ссылки, а потом и каторги. В 20-х годах — на Урале работали трудармейцы, мобилизованные на работу как на армейскую службу. В 1930 году появился ГУЛАГ и закрыл своей тенью весь Урал. В девяти свердловских лагерях, в пяти пермских и в трёх челябинских было сосредоточено около миллиона человек — столько же, сколько на Урале имелось своих работников. И ещё полмиллиона спецпереселенцев, рассыпанных по лесам. И депортированные народы. И военнопленные. Рабы «транслировали» и навязывали «вольным» свои ценности. Такого напора не выдержит ни один народ — и пропитается чужими ценностями, примет их за свои.

Эти ценности и «отформатировали» 90-е годы, когда власть объявила: «Тоталитаризм окончился. Всем спасибо!» И наступила свобода от «матрицы» — «дикое счастье». Его криминальный вариант — беспредел. И уралмашевские «беспредельщики» вошли в историю России наравне с солнцевскими.

Хотя одних только маргинальных ценностей для «великой криминальной революции» мало. Ещё нужна «демидовщина», то есть, возведение маргинальных ценностей на уровень политики. И весь ХХ век государство кренило «уральскую матрицу» на сторону демидовских принципов и образцов — то есть, приучало жить в надежде на фарт. На залежи руды, угля, нефти. А где надеются на фарт, туда вместе с фартом придёт «дикое счастье».

Экстенсивная промышленность СССР, которая эксплуатировала богатства недр, а не технологии, — это фарт государства, которое вдруг по-демидовски хапнуло все недра и заводы. Рабство бесчисленных зэков, — фарт государства, которое вдруг по-демидовски хапнуло целую армию бесплатных рабов — от дремучего крестьянина до академика из «атомного города». Государство было словно пьяным от «дикого счастья», пока не растрясло своих богатств, как растряс их род Демидовых. Но пока государство трясло богатствами, в подсознание народа въедалась отрава: вот так и надо жить.

Оставалось только придумать механизм Великого Хапка. «Дикое счастье» и здесь давало подсказку: приватизация.

В 1702 году Пётр I подарил Никите Демидову Невьянский завод. Готовый, целый, работающий казённый завод. Это, в общем, и есть приватизация.

Фарт Демидовых не мог оставить равнодушными тех, кто желал поживиться. Их время пришло в эпоху бироновщины. С подсказки фаворита, герцога Эрнста Иоганна Бирона, императрица Анна Иоанновна в 1736 году щедро «приписала» крестьян к казённым горным заводам, а потом объявила приватизацию этих заводов. Бирон успел спустить 18 предприятий. Лучшие заводы попали в руки его партнёра барона Курта фон Шемберга. В том числе и недавно построенный Кушвинский завод при богатейшей горе Благодать — самый мощный казённый завод России.

«Дикое счастье» длилось недолго. Анна Иоанновна умерла. Бурхард Миних, фаворит новой императрицы Анны Леопольдовны, сверг Бирона и отправил в ссылку на северный Урал — в Пелым. Миних не собирался менять политику, но и сам был вскоре тоже низвержен — и тоже отправился в ссылку, и тоже в Пелым, откуда ему навстречу в Россию ехал освобождённый Бирон. В отличие от Бирона, Миних прожил в Пелыме 20 лет. И «дикое счастье», и тюрьма всегда связаны одной верёвочкой. А Курт Шемберг, разорив заводы, похитил 400 тысяч из казны и бежал за границу. Так закончилась вторая приватизация.

Но не последняя. Третья началась в 1754 году при императрице Елизавете. Желающие хапнуть больше не стеснялись. К раздаче в частные руки приговорили все — все! — заводы Урала, кроме двух: Екатеринбургского и Каменского. Приговорили — и раздали. В то время заводчиками и заделались графы Воронцов и Ягужинский, генералы Гурьев и Глебов. По той приватизации Полевской завод с Хозяйкой Медной горы достался безродному соликамскому промышленнику Алексею Турчанинову.

Турчанинов — исключение из общего ряда. А правилом была история вроде истории графа Шувалова. За 179 тысяч он выкупил у казны Гороблагодатский округ (с Кушвинским заводом), разорил его и за долги был вынужден вернуть в казну, а точнее — продать государству, но уже за 680 тысяч. Неудачливые владельцы не оставались в накладе. Казна обратно выплачивала им деньги за заводы — но теперь уже «по рыночной стоимости». Или же заводы покупали промышленники «со способностями» — вроде Саввы Яковлева, у которого из 22 заводов 12 были бывшими приватизированными.

Это для старателя, для бородатого купца понятие «фарт» означало «найти золотой самородок». Деятели государственного масштаба составляли себе капитал, не касаясь земли. Для них понятие «фарт» означало «приватизация».

Борис Ельцин, первый президент России, вряд ли знал историю Урала. Но он был уральцем до мозга костей. Он родился в маленьком посёлке Бутка Свердловской области, учился в школе в городе Березники Пермской области (в этом городе родился и Станислав Говорухин), высшее образование получил в Уральском политехническом институте, партийную карьеру сделал в Свердловске, где и стал секретарём обкома. Ельцин не вылезал за географические пределы «уральской матрицы». Думал он об Урале или не думал — он всё равно вырос в уральской системе ценностей, в уральской ментальности. Разумеется, скособоченной на «демидовщину».

Путь к президентству был очень непрост. Чтобы добиться этого титанического результата, надо было приложить титанические усилия. Но что может ждать уральца там, наверху, на плодах фарта? «Дикое счастье». И Ельцин обрушил в него всю страну, потому что в эпоху «Великой криминальной революции» Россия вела себя, как загулявший купец-миллионщик.

Если судить уж совсем по-крупному, то Ельцин, безусловно, желал России добра. Счастья. Но каков образ счастья в ментальности уральца? Не в уме — в ментальности. Потому что если делать по уму, то всё получится, как задумано, а если делать по ментальности — то всё получится, как всегда. По ментальности — это как в советском анекдоте: «наворовал я на работе деталей, чтобы швейную машинку собрать, да всё у меня пулемёт выходит».

Образ счастья для уральца — это сперва фарт. Фартом для России стала приватизация. А вслед за фартом в ментальности уральца идёт «дикое счастье». Им для России стали малиновые пиджаки и беспредел — «Великая криминальная революция».

Эпоха Ельцина всю Россию запихала в «уральскую матрицу». Но «матрица» эта годится только для Урала. Она не плохая и не хорошая. Она такая, какая есть. Каждый должен выбирать для себя сам: подходит она ему или нет. И не надо никого и ничего силком заталкивать в неё внутрь или выталкивать из неё наружу.

«Практика счастья» всегда очень много говорит о «матрице», в которой и формируются представления о счастье. Но «дикое счастье» в народе воспринималось — и воспринимается — одновременно и с завистью, и с неодобрением. Как-то изначально ясно, что «дикое счастье» — вовсе и не счастье. Просто истерика на том месте, где должно быть счастье.

Потому что в «уральской матрице» отдельного счастья нет. «Уральская матрица» завершена и совершенна. Уральское счастье — это находится в «матрице», в её обыденности и повседневности. Просто жить здесь по тем правилам, которые органичны, и так, как выпало по судьбе. Быть здесь нужным и востребованным. Двигаться вверх, не отрываясь от земли. В горах это возможно. Даже в невысоких.

ОТ ВОСХОДА ДО ЗЕНИТА.

В эпоху индустриализации писатель Максим Горький решил поддержать пролетариат художественным словом и бросил писателям почин: писать романы для общего цикла «История заводов». Идея Горького мало кого вдохновила. И всё же стоит попробовать описать историю заводов — хотя бы уральских. Но не как историю технологий или рабочего класса, а с точки зрения культурного кода. Судьба уральских заводов — это квинтэссенция уральской специфики и основной материал для воплощения «уральской матрицы».

Сама металлургия уже была «чудом преображения». Она родилась на Урале задолго до появления здесь русских — и вообще задолго до появления русских на белый свет. На Урале осваивать металлургию русские начали далеко не сразу, а лишь в XVII веке. В 1629 году «гулящий человек» Тимофей Дурницын и кузнец Невьянского острога Богдан Колмогор нашли первую руду на берегу речки Ницы. Тобольский воевода Трубецкой приказал ставить здесь завод.

«Завод» XVII века состоял из несколько сыродутных горнов, каждый величиной с термитник, из кузницы размером с баню и земляных ям, где копали руду. Такие заводы назывались потом «мужицкими». Здесь работало по десять-двадцать человек. Однако продукции и прибыли хватало: разное железо купцы не возили на Урал из России, а устроители «заводов» насовсем оставляли свои пашни. При 80 уральских слободах коптило небо около 40 «мужицких» заводиков. Если же такой заводик затевал сам воевода, а не слобода, то к производству воевода неотлучно прикреплял определённое количество работников из крестьян. Так зарождалась система «приписки».

Эти неказистые «мужики» дали начало уральской индустрии. «Мужики» разведали руды и научили крестьян железному делу. На базе «мужиков» выросли первые настоящие заводы: Невьянский при заводике Невьянского острога и Каменский при Железянском заводике Далматовского монастыря. «Мужики» поставили большие заводы на ноги — чтобы этими ногами большие заводы их и растоптали. В 1717 году вышел Указ о запрете выплавки металла «в малых печах». Государство боролось за доход от продажи железа и лишило крестьян возможности самим изготовлять себе гвозди, серпы и плуги.

Период от первого Ницынского заводика (1629 год) до Указа о запрете «малых печей» (1717 год) можно считать временем «мужицких заводов». Эпохи заводской истории Урала накладываются друг на друга, и следующая эпоха наступает, когда ещё не успела завершиться предыдущая. Время первых заводов началось в 1699 году — с закладки Невьянского завода.

Пётр I собрался серьёзно воевать со Швецией. Но как с ней воевать, если у неё же Россия и покупала железо? Собственные заводы России истощались чуть ли не быстрее, чем строились. И в Туле, и на Олонце заводам не хватало руд, лесов и рек. Урал казался спасением. Уже в 1696 году дьяк Сибирского приказа Андрей Виниус получил задание добыть образцы уральских руд. Руды оказались замечательными. И Пётр распорядился ставить на Урале два завода — Невьянский и Каменский. Оба они вступили в строй в 1701 году.

Но Урал был слишком далеко. Слишком затратно казне было вкладываться в заводы где-то у чёрта на куличках. Было бы лучше переложить эту ношу на чужие плечи. И плечи отыскались сразу же: плечи тульского кузнеца Никиты Демидова. Никита просил у Петра разрешения построить завод в Туле, а Пётр послал его на Урал, щедро «подарив» Невьянский завод. Раздражённый Никита отправил на Урал сына Акинфия.

В поступке Петра не было никакой горькой вынужденности: якобы, мол, Невьянский завод загибался, и Демидов его спас. Да, дела Невьянска шли не блестяще. Но за 1702 год Невьянский и Каменский заводы отлили столько пушек, что восстановили артиллерийский парк, утопленный Петром в болотах под Нарвой. А это были все пушки, накопленные Россией за двести лет. Для Петра «подарок» стал формой экономии. Так свойственно «уральской матрице», где милость государя дешевле капиталовложений. Для Урала же «подарок» стал началом новой стратегии горного дела: началом частной инициативы. Ну, а для Демидовых «подарок» оказался фартом. Правда, Демидовы осознали это не сразу. А может, осторожничали. Но сначала Никита долго скармливал доходы Петру — карточными проигрышами и прямыми взятками. Лишь в 1716 году Акинфий заложил второй уральский завод — Быньговский.

А государство потихоньку определялось с «правилами игры». Зимой 1702–1703 годов Андрей Виниус поехал в Тобольск к картографу Семёну Ремезову. Хитроумные дьяки придумали, как возить тяжеленные пушки с Урала в Россию: по реке Чусовой на судах. Этот путь подсказал Ермак. Он прошёл от Камы до Тобольска, а Ремезов — от Тобольска до Камы. Семён Ремезов служил памяти Ермака словно апостол: он отыскал в Кунгуре старейшую летопись о легендарном походе и сам написал свою хронику. Трудами Ремезова Ермак как демиург продолжал творить уральский мир.

Весной 1703 года на Чусовой для Каменского завода Семён Ремезов основал Уткинскую пристань. Уловив замысел Ремезова, Демидовы для своего Невьянского завода тотчас основали на той же Чусовой пристань Курья. Так «горнозаводская держава» начала прирастать «отраслями производства»: к рудникам, лесосекам и заводам прибавились пристани и плотбища.

В 1704 году казна заложила ещё два горных завода — Алапаевский и Уктусский. В облике первых заводов уже проступила общая система. Завод стоит на перекрестье речки и плотины, и всё селение предназначено в жертву заводу. Эта рациональность была совершенно языческой, без всякой гуманности. Да и сами язычники, уральские инородцы, вдруг оказались при деле: они потребовались заводам, чтобы указать месторождения в своих горах и лощинах. Рационализм продиктовал и приписку к заводам крестьян из окрестных слобод. Первый же опыт большой приписки дал и первый бунт: в Кунгуре в 1703 году. А первый бунт дал понять, что пушки пригодятся не только на границе со шведом, но и подле собственных печей. Над Уралом забрезжила «неволя под ружьём».

На излёте второго десятилетия XVIII века на Урале дымило около десятка заводов. У Петра назрела необходимость как-то выделить заводы из общего контекста, потому что общий контекст связывал промышленность по рукам и ногам. С помощью Чусовой молодые заводы решили проблему дорог; на подходе была проблема дураков. Наступило время Берг-привилегии.

В 1719 году Пётр провёл реформу горного дела. Вместо Приказа рудокопных дел была учреждена Берг-коллегия. Она управляла пятью Обер-бергамтами, которые вели заводские дела по всей России. Причём Обер-бергамтам подчинялись конторы не только казённых заводов, но и частных. Сами же Обер-бергамты подчинялись не Берг-коллегии, а Сенату и государю. Так от горных заводов «невидимые нитки» протянулись прямо к трону.

А государева милость воплотилась в Берг-привилегии. Этот странный документ был вовсе не законом, а перечнем нарушений закона, которые можно допускать ради процветания горного дела. (Потому, собственно, и «привилегия».) Например, по Берг-привилегии заводчик имел право оставлять у себя изловленных беглых крестьян, хотя любой помещик обязан был возвращать их хозяину. По Берг-привилегии любой, кто найдёт месторождение, мог «объявить» его властям, и не важно, кому принадлежит земля. А казна обеспечит такого счастливца крестьянами, лесами, отводом территории и деньгами в долг — лишь бы строил завод. Этот порядок получил название «горная свобода». Название очень точное, потому что оно как раз и подразумевает свободу в смысле смены «матрицы»: любая прочая меняется на горнозаводскую.

Горным командиром, главой уральского Обер-бергамта (со временем он получил название Екатеринбургского), Пётр поставил капитана артиллерии Василия Татищева. Татищев прибыл на Урал. Сначала он разместил свою «ставку» в Соликамске, потом перебрался в Кунгур, а потом — на Уктусский завод. Татищев только-только начал выстраивать «горнозаводскую державу», как «прищемил хвост» Демидовым — отнял их пристань Курью. Демидовы тотчас настрочили донос. В 1722 году Татищева сняли с должности с позорной формулировкой «за казнокрадство». Его место занял генерал Виллим де Геннин. Честный служака, он оправдал своего предшественника, причём в письме Петру написал о своём отношении к Татищеву напрямую: «…хоть и рожу его калмыцкую не люблю».

Ресурсом, вокруг которого начала «окукливаться» уральская «горнозаводская держава», разумеется, были горные заводы Урала. Монаршей милостью стала Берг-привилегия. «Невидимыми нитками» — личное знакомство горных командиров с Петром. Причём эти «нитки» натягивались с обеих сторон: Петру нужны были пушки, а горным командирам нужна была независимость, иначе вороватые чиновники сожрут их заводы со всеми железками. «Уральская матрица» форматировала жизнь и работала не на какой-то там «самобытности», а на здравом смысле, на трезвой логике, на жёстком расчёте.

И заводы принялись «плодиться и размножаться». В 1722 году Демидовы основали Нижне-Тагильский завод и перенесли в Тагил своё «родовое гнездо». В том же году и Строгановы основали свой первый завод — Таманский на Каме. «Горнозаводская держава» легла на Уральский хребет как седло на лошадь — на обе стороны. Увернуться от горного дела Строгановы не смогли. Пётр объявил госмонополию на скупку соли, и строгановские варницы начали оглядываться на окрики бергамта. «Держава» властно присоединяла к себе новую отрасль производства: к заводам, рудникам и пристаням приплюсовала солеварни.

Этапным стал 1723 год. Почти одновременно вошли в строй Егошихинский и Екатеринбургский заводы: будущая губернская столица Урала и вновь учреждённая горная. Так из общего корня рождалась уральская «двоичность», «зеркальность». Де Геннин перенёс из Уктуса в Екатеринбургский завод Обер-бергамт (в состав которого вошли Пермский, Казанский, а потом и Оренбургский бергамты). Так кристаллизовалась государственная структура «горнозаводской державы». Заводами руководил горный командир и Екатеринбургский Обер-бергамт, а не губернаторы в Казани или Тобольске (Оренбурге или Уфе). И не важно, что стояли заводы во владениях губернаторов. Де Геннин обозначил пределы «горнозаводской державы»: четыре казённых завода (Екатеринбургский, Уктусский, Алапаевский и Каменский), 18 приписных слобод и две пристани. Потом границы «державы», конечно, раздвинулись.

Время Берг-привилегии «активировало» и другие черты «уральской матрицы». В первую очередь — милитаризацию. Заводы изготовляли пушки и пушками отчитывались не перед Берг-коллегией, а перед Военной коллегией. Горными командирами назначались люди служивые: капитан Татищев и генерал де Геннин. Уральская неволя всё отчётливее определялась как «неволя под ружьём». Точнее, не как «неволя под угрозой оружия», а как «неволя армейской службы». «Конституцией» горнозаводского государства стал Горный Устав.

В 1722 году Пётр ввёл новый порядок престолонаследия, и по России прокатилась волна раскольничьих волнений. Староверы не хотели целовать крест «царю неназванному». Близ Урала особенно ярился Тарский бунт — мятеж раскольников у крепости Тара. В центральной России вскипели гневом скиты на реке Керженец. Войска подавили бунты, а бунтовщики с Керженца побежали на Каменный Пояс — и стали уральскими кержаками. Бездомных, гонимых, их хватали заводчики и приставляли к заводам — ведь имели полное право не выдавать беглых. И в «уральскую матрицу» вошёл раскольничий культ труда.

Впрочем, на Урале не хватало не только рабочих; инженеров тоже не хватало. Иностранным специалистам платили впятеро больше, чем русским, да ещё и приплачивали за дорогу, за кров и за дрова. Европейские мастера с охотой поехали в Россию. Среди них встречались всякие люди. Кое-кто, подделав аттестат, не мог отличить чугун от железа и вскоре, почёсывая бока, укатывался восвояси. А кое-кто вкладывал в Урал все навыки, все силы, да и всю жизнь. От европейцев в «уральскую матрицу» вошёл культ знаний.

Новое время началось в 1736 году. Настала эпоха «двойной игры». «Горнозаводская держава» поглощала частные ресурсы — подчиняла себе заводской порядок на предприятиях Демидовых, Строгановых и разных мелких заводчиков. А частник поглощал горнозаводские ресурсы: приватизировал заводы. Пример Невьянска и Никиты Демидова окончательно сформировал понятие «высшего фарта»: приватизация по милости государя.

Первую приватизацию начал герцог Эрнст Бирон, фаворит императрицы Анны Иоанновны. Бирона сверг Бурхард Миних, фаворит новой императрицы Анны Леопольдовны. Сверг, но политику продолжил. Фавориты успели раздарить 18 горных заводов. Но оба они, и Бирон, и Миних, завершили свою важную государственную деятельность бесславной ссылкой в старинное селение Пелым на северном Урале. Заводы же казна через некоторое время выкупила обратно.

Однако для российской знати опыт этой приватизации показал отнюдь не вероятность Пелыма на долгий срок жизни. Опыт этой приватизации показал недостаточность размаха затеи Бирона и Миниха. Курляндцы побоялись достичь «точки невозврата», до которой всё можно отработать назад, — за то и поплатились. Преодолеть «точку невозврата» новые фавориты осмелились уже при императрице Елизавете.

С 1754 года началась вторая волна приватизации. Теперь на подарки предназначили все заводы Урала, кроме Екатеринбургского и Каменского. Предназначили — и методично раздарили. Графы, князья и генералы в одночасье стали уральскими заводчиками, хотя даже не знали, в какой стороне от Петербурга находится Урал.

Почти все сиятельные заводчики оказались пустодырами. Уже через 5–7 лет они разорили свои заводы и принялись их продавать. Многие предприятия казна милосердно выкупила обратно, но остальные достались настоящим хозяевам. Этим хозяевам никогда «не светило» получить заводы по приватизации — «рылом не вышли», но вот купить приватизированный и разорённый завод они всё-таки могли. И вошли в ареопаг уральских заводчиков.

Самая известная персона того периода — Савва Яковлев, бывший Собакин. По преданию, свою фамилию он получил за уличную торговлю пирожками с собачатиной. Торговец пирожками таинственным образом вырос до винного откупщика, составил капитал и принялся покупать, а затем и строить заводы. В конце XVIII века именно Яковлев оказался главным заводчиком Урала, а вовсе не Демидовы. Савва Яковлев владел 22 заводами, из которых 12 были бывшими приватизированными.

Приватизации своим блеском затмили куда более важные события. В 1745 году раскольник Ерофей Марков нашёл золотой самородок. Это было первое собственное золото не только на Урале, но и в России. В 1748 году близ Екатеринбурга заработал Берёзовский золотопромывальный завод. В это же время первые копи появились и на самоцветных полях Мурзинки. В 1768 году итальянцы братья Торторри близ Мурзинской слободы откопали копь Тальян — подземную сокровищницу сказочных по красоте аметистов. Золото и самоцветы — это был фарт для бедных, кому никогда «не светит» получить задаром целый завод.

«Горнозаводская держава» довела до полного комплекта «ассортимент» своих предприятий: медеплавильные, чугунолитейные и железоделательные заводы; механические и гранильные фабрики; соляные варницы; лесосеки и пильные мельницы; углежжения; пристани и плотбища; рудники и шахты; копи и прииски.

Этот «ассортимент» сугубо горнозаводских производств был своеобразным аналогом сугубо государственных учреждений типа армии, флота, суда, полиции, почты. То есть, «горнозаводская держава» стала действительно особым государством с такими производствами, каких не могло быть нигде, кроме Урала. Или нигде, кроме Урала, они не были собраны все вместе. Культ совершенства сформировал «горнозаводскую державу» до логического конца.

А пока на поверхности горнозаводского моря бушевали штормы приватизаций, в глубинах зрели совсем иные течения. Они вышли на поверхность в 1753 году, и началась новая эпоха — эпоха роста.

Пределы среднего Урала оказались уже тесны и заводчикам, и заводам. Государство тонко уловило это ощущение. Оренбургская экспедиция Ивана Кириллова, Василия Татищева и Ивана Неплюева оковала южный Урал цепями казачьих крепостей. Яицкие казаки встали дозорами на путях мятежных башкирских отрядов.

В 1753 году казна запретила горным командирам строить заводы на землях башкир. Казна заботилась, конечно, не о башкирах, — она самоустранялась, чтобы своей конкуренцией не отпугнуть частных заводчиков от южного Урала. Новоиспечённый оренбургский губернатор Неплюев призвал частников приходить под его защиту. И заводчики ринулись на нетронутые месторождения. Впереди всех неслись, как всегда, Демидовы. В 1757 году Никита Акинфиевич основал завод Кыштым и перенёс в него из Нижнего Тагила «родовое гнездо». В ту эпоху среди башкирских медовых лугов и гольцовых гор появились Златоустовский, Каслинский, Миасский, Саткинский, Кусинский, Белорецкий заводы.

Северный Урал привлекал меньше, хотя и там было, чем поживиться. Ямщик Максим Походяшин на сарафан жены выменял у простодушных вогулов месторождение самородной меди. На нём в 1753 году Походяшин основал в северной тайге Богословский завод. Потом этот завод станет центром могучего горного округа, а Походяшин — одним из богатейших людей России.

На запад уральская «горнозаводская держава» вылезла камскими Ижевским и Воткинским казёнными заводами, а на восток — алтайскими Колывано-Воскресенскими заводами Демидовых (эти заводы казна у Демидовых отберёт).

Урал дымил и грохотал. Полторы сотни горных заводов отливали пушки и ковали железные полосы. Уральское железо завалило европейские рынки. Не было железа дешевле и лучше, чем уральское. Хитрые греческие купцы на партиях английского металла обманом ставили клеймо «старый соболь»: иначе не продать товар. Урал превратился в главную домну цивилизации.

Проблем, конечно, хватало. Но основными были две: недостаток мощностей и недовольство народа. Обе проблемы разрешились в русле «уральской матрицы».

Заводы не испытывали нужды в рудах и лесах. Но они не могли выплавлять железа больше, чем позволяло количество воды, которое удерживал пруд. Ведь все заводские машины работали на водобойных колёсах. Кончилась вода в пруду — и хоть лоб расшиби, но машины останавливаются. Культ совершенства подсказал решение: «удвоить» заводы. И на многих предприятиях выше или ниже их по течению появились заводы-близнецы: Верхний и Нижний Алапаевские заводы, Верхний и Нижний Сысертские, Верхний и Нижний Шайтанские, Синячихинские, Юговские, Салдинские, Сергинские, Каменские, Кыштымские… Подобным образом к тяжёлому железнодорожному составу цепляют два локомотива.

С недовольством народа оказалось сложнее. Недовольны были чуть ли не все. Недовольные рабочие Шайтанских заводов наняли киллера — Золотого Атамана — и убили заводчика Ширяева. Недовольные крестьяне устроили «Дубинщину» — целую войну, когда монахи в каменной крепости Далматовского монастыря почти два года отбивали приступы. Недовольные раскольники выжгли все свои селения на Межевой Утке. Недовольные казаки требовали уравнять в правах Яицкое войско с другими казачьими войсками России. Башкиры же были недовольны всегда. Выход недовольству дала «уральская матрица».

Беглый казак Емельян Пугачёв провозгласил себя императором «Петром Фёдорычем». Вряд ли где в России поверили бы, что император может воскреснуть не в Петербурге, не в Москве и не в Варшаве, а на каком-то казачьем умёте. А на Урале — поверили. Потому что — «невидимые нитки». Потому что на Урале все жители знали о милостях государей, о фарте заводчиков. Может, теперь милость государя обратилась на простой народ, и пришло время его фарта? Ведь и Аника Строганов, и Никита Демидов, и Савва Яковлев были из смердов… Чем они хуже Емельяна Иваныча?

Пугачёвщина заметалась по Уралу. Она собрала в одно русло множество разных потоков гнева: башкирский гнев, раскольничий, казачий… А самое главное — крестьянский. Крестьяне желали оставаться в своей «матрице» — в крестьянской. Они не желали ломать руду, жечь уголь, возить пушки, тонуть в Чусовой на «железных караванах». Они хотели пахать, сеять и жать. А «уральская матрица» силком выкорчёвывала их из привычной жизни. И разразилась гражданская война — «матрица» против «матрицы». Огненная и кровавая линия очертила границы миров — крестьянского и горнозаводского, русского и уральского. Громом рабочих пушек впервые была озвучена мысль: «мы — разные!».

Пугачёвщиной в истории заводов закончилась эпоха роста… чтобы продолжиться эпохой зенита. Эпохой славы. Потому что для заводов пугачёвщина подоспела очень вовремя. Нож пугачёвщины вскрыл все нарывы, топор бунта обрубил все мёртвые ветви. Как волк — «санитар леса», так и Пугачёв — «санитар Урала». Он порушил устаревшие заводы, которые никто не собирался реконструировать. А государство выделило деньги на восстановление хозяйства — то есть, на реконструкцию.

Но, затеяв реконструкцию, власть одновременно принялась ломать то, что строила. Отстёгивая миллионы на возрождение заводов, власть параллельно начала и реорганизацию той системы, которая показала столь блестящий результат. Сначала власть учредила наместничества — Вятское (1780 год), Пермское и Уфимское (1781 год). Затем в 1782 году отменила «горную свободу» и Берг-привилегию. А в 1783 году взяла в осаду закопчённый феодальный замок уральского барона совсем всерьёз.

В этом году была упразднена Канцелярия Главного заводов правления (бывшего Екатеринбургского Обер-бергамта). Заводы от горных генералов перешли под власть губернских чиновников. Горнозаводскую отрасль «развинтили» на отдельные узлы — Горные экспедиции, и эти узлы подключили к совсем другим машинам — к губерниям. В 1784 году в Петербурге закрыли и Берг-коллегию. Держава горных заводов де-юре прекратила своё существование.

Правда, всё это было ненадолго. На престол поднялся Павел I и перевернул реформы Екатерины вверх тормашками. В 1796 году он восстановил Берг-коллегию. Пространства России вновь перекроили и «нарезали» губернии: Вятскую и Пермскую. Чтобы Пермь не занеслась, в 1797 году в Екатеринбурге воссоздали Канцелярию Главного заводов правления и вернули ей все полномочия. «Горнозаводскую державу» собрали обратно.

Но главный итог был в том, что на Урале равную легитимность получили два взаимоисключающих центра власти: гражданская (губернская) власть в Перми и горная (заводская) власть в Екатеринбурге. «Двойственность» Урала оформилась окончательно; диапазон «уральской матрицы» раздвинулся до своих крайних пределов.

А XVIII век заканчивался. За XVIII век на Урале было построено около 180 заводов: к 1750 году — около 70; к 1770 году — ещё около 80, с 1770 по 1800 год — около 30. Это был умопомрачительный результат. Россия начинала век, покупая железо везде, где могла, и заканчивала, продавая железо всему свету. В среднем, каждые два года строилось три завода. Такого не бывало нигде и никогда. Парадокс в том, что своей мощью Россия и выковала своё грядущее падение. В России так всегда: богатство — залог застоя.

А бедной была Англия. Для своих заводов Англии не хватало лесов и рек, которыми в избытке владел Урал. Англия покупала русское железо — и из этого железа строила паровые машины. Ими-то она и начала «бить» Россию, как сто лет назад Россия начала бить Швецию оружием из шведского железа. На Урале же первая паровая машина появилась в 1793 году на руднике Гумёшки. Ну, и всё. Появилась — и бог с ней. Уральские заводчики и горные власти не желали верить, что этот громоздкий агрегат потенциально сильнее сотен рек и тысяч лесосек. Перестраивая промышленность на паровые машины, Англия мощно пошла вперёд, догоняя Россию. А в России посчитали, что для сохранения лидерства достаточно будет административных реформ.

Реформы начались в 1806 году с весьма здравого замысла: отменить «приписку». К тому времени на Урале было около 85 тысяч рабочих и около 200 тысяч приписных крестьян. Но здравость замысла вскоре превратилась в «административный кордебалет». «Приписку» отменили, но вместо неё ввели неких «непременных работников». Они оставались крестьянами, но 200 дней в году были обязаны работать для завода. То есть, власть сменяла шило на мыло. Уменьшилось число недовольных, но корень недовольства (и тормоз развития) остался сидеть в «матрице» так же глубоко и прочно, как и прежде.

Берг-коллегию опять упразднили. Горное начальство опять переехало из Екатеринбурга в Пермь в подчинение пермскому губернатору. Из-под его власти освободили только шесть «горных городов»: Кушвинский, Богословский, Ижевский и Юговский заводы, Екатеринбург и Дедюхин — городок солеварен. (Екатеринбург, Кушва и Ижевск — ныне города, Богословский завод — город Карпинск, Юговский завод — посёлок Юго-Камск, а городка Дедюхин уже нет: в 1953 году он затоплен водами Камского водохранилища). Заводское хозяйство Урала разделили на 30 горных округов.

И всё было прекрасно, только металлургия не развивалась, а Британия догнала — и перегнала Россию.

БАРОН УМЕР — ДА ЗДРАВСТВУЕТ БАРОН?

Российские власти и российские заводчики ничего не могли понять. Как так? Заводов — две сотни, труд — дешевле не бывает, руды целые горы, лесов хватит на сто лет… а русское железо дороже английского! Но всё пошло по привычному русскому образцу: если непонятна причина, должен быть найден козёл отпущения.

Кроме народа, никто на роль козла не соглашался — а у народа и не спрашивали. Виновен — и точка. Разболтался! И с 1834 года началось очередная эпоха в истории горных заводов: эпоха военно-заводского режима.

Вместо того чтобы переводить заводы на паровые машины, власти ужесточили дисциплину. И получилась некая «горнозаводская аракчеевщина». Зато «горнозаводская держава» переживала пик своего воплощения. Всё было при ней: и суверенность, и подневольные подданные, и языческая жертвенность, и милитаризация, и все культы работников: культы труда, знаний и совершенства. Полный комплект «уральской матрицы».

И прежде рабочих набирали на заводы рекрутским способом, но с 1834 года заводскую работу приравняли к военной службе. Всё стало как в армии: командиры, гауптвахта, шпицрутены… Продукты превратились в провиант, который распределялся бесплатно и поровну. Благословение на свадьбу давали не родители и не поп, а начальник завода. Вместо суда — трибунал. Вместо закона — устав. По выслуге лет рабочий, как солдат, получал вольную. Заводские начальники стали офицерами, и высшим учебным заведением стал военный Корпус горных инженеров.

Правда, во главе «горнозаводской державы» оказался человек исключительной порядочности, некогда — либерал и почти декабрист: генерал Владимир Глинка. Конечно, он был сторонником жёсткой дисциплины, но никак не солдафон. Благодаря его личным качествам «держава» сохранила «человеческое лицо».

Но индустриальный потенциал неудержимо падал. Горнозаводского барона подтачивал смертельный недуг, хотя рык барона ещё был зычным. Ещё казалось, что всё, в общем, нормально. Грела душу надежда на фарт — вроде того, что в те же годы выпал старателям Золотой Долины Миасса.

Владения Горного начальника располагались в пяти губерниях: Пермской, Тобольской, Оренбургской, Вятской и Казанской. Законы недостаточно чётко разграничивали полномочия, и часто у горного начальника случались конфликты с губернаторами, особенно — с пермским, потому что большинство заводов располагалось в Пермской губернии.

Соперничество генерала Глинки и губернатора Ильи Огарёва стало темой сотен уральских анекдотов. И во всех анекдотах генерал посрамлял губернатора. Значит, военно-заводской режим в народной душе был оправдан — приемлем и даже органичен. Значит, уже и менталитет жителей Урала был отформатирован «уральской матрицей».

А технический прогресс на Урал не спешил. Да и не было для него условий. На реорганизацию производства нужны деньги, а где их взять? Русский банковский капитал не верил заводам. Только в 1846 году в Екатеринбурге было открыто первое представительство Кредитного банка. Но в 1858 году правительство взяло курс на тотальную экономию и запретило выдавать ссуды даже под недвижимость. Капитал парализовало, и он ничем не мог помочь заводам.

Акционирование тоже не приживалось. Первая акционерная компания появилась по инициативе министра финансов в 1848 году. Она была создана на базе Суксунского горного округа Демидовых. Суксунский округ Демидовы вогнали в долги настолько, что над округом уже установили государственную опёку. Акционирование было кризисной мерой, которая спасала заводы от разорения, а вовсе не частной инициативой — чем, собственно, и должен быть бизнес.

К середине XIX века на Урале работало 154 горных завода. В рёве Севастопольской канонады старые уральские заводы окончательно проиграли европейцам конкурентную войну. Феодальный барон «горнозаводской державы» был разбит. Никого не пугала его Царь-Пушка, которую он не мог выкатить из ворот своего замка.

Спрос на уральский металл падал, да и сам металл стал считаться низкосортным. Исчерпались рудники, поредели леса. Слишком хлопотным и дорогостоящим стал вывоз продукции по Чусовой. Терпеть далее не представлялось возможным. Россия погрязла в средневековье. Надо было менять всё: и технологии, и заводские агрегаты, и отношения с рабочими. Разум и жизни рабов стали обходиться заводчикам дороже найма свободных людей.

В 1861 году в России крестьяне получили личную свободу, а в Лондоне была запущена первая линия метро.

Только по официальным, заниженным данным свободу получили 300 тысяч горнозаводских работников. Рабочие благословляли государя. На собственные деньги они поставили по всему Уралу два десятка памятников Александру II, царю-освободителю. Каждый второй храм из тех, что сейчас ещё имеются в заводских посёлках, возведён в честь отмены неволи.

Вслед за крепостным рабством рухнула и «горнозаводская держава». Подневольные рабочие и приписные крестьяне были тем ресурсом, которым «рулило» горное чиновничество. Этим ресурсом оно держало в узде горные заводы, а «упряжью» были порядки «державы». Но исчез ресурс — и «рулевые» оказались не нужны.

Была упразднена власть горнозаводской администрации, и начальник завода больше не решал, можно жениться Ивану на Марье или «не судьба». Трибунал и «горную стражу» распустили, а горнозаводский мир стал подчиняться общим законам государства. Ликвидировали статус «горного города». Заводы перешли в подчинение хозяевам, гражданским властям и министерствам.

«Горнозаводскую державу» никто не истреблял, как римляне — Карфаген. Её сшибла с ног логика промышленного развития, а государство добило строптивого и свирепого уральского барона, потому что перестало в нём нуждаться.

Хотя живы были и заводы, и люди, горнозаводский мир начал постепенно утрачивать свою индивидуальность и растворяться в общероссийской индустрии. «Уральскую матрицу» вытеснили в «подсознание». Однако уничтожить её никто не мог, как никто не может уничтожить свой генетический код.

Реформы, как всегда, обсчитали и обманули людей. Реформы требуют денег, а не энтузиазма и духовного подъёма. Рабочие стали вольными — и заводчики все средства пустили на зарплату. Проводить реконструкцию оказалось не на что.

Доменные печи не ломали и не заменяли на современные конверторы, а печам требовался древесный уголь. Поэтому заводы не могли отдать рабочим земли, на которых росли леса, а рабочие без земельных наделов не могли уйти с завода и упрямо добивались работы, которая имелась только у доменных печей. Образовался заколдованный круг — месть «матрицы». Урал засосало в этот водоворот, выхода из которого никто не видел.

Банковский капитал на заводы не стремился, потому что имелись и другие, более прибыльные сферы вложения. Акционирование же целиком и полностью зависело от воли хозяев заводов. Но ни государство, ни частники не желали расставаться со своей собственностью, пускай та и разваливалась на ходу.

Исключение составили только Строгановы. В 1864 году они акционировали умирающий завод Кын на Чусовой — и завод воскрес, проработал ещё более 40 лет. Однако пример Строгановых никого не вдохновил.

Над заводскими трубами нависла мрачная тень кризиса. Заводы закрывались. Росла безработица и смертность. Росли цены, а государство вводило новые налоги. На работающих заводах падала зарплата — или же её выдавали продукцией.

В 1866 году Александр II утвердил план продажи убыточных казённых заводов. Но при всём при этом казна вынуждена была сама получать обратно от частников такие же убыточные заводы. И ничего не менялось.

Спасение пришло оттуда, откуда его и не ждали. В России грянул бум железнодорожного строительства. От государства и от банков на уральские заводы пролился животворный ливень заказов на рельсы. С усмешкой поглядывая на мелких «капиталистов» вроде Кына, старинные заводы раздули обомшелые домны. Мол, мы и без ваших акций и паровиков востребованы, не пропадём и так!

Но старые заводы обманули только самих себя. Они не просто выпускали рельсы — они тем самым переделывали себя на новый лад. Чтобы освоить щедрые средства, они подтягивали к себе нитки железных дорог, волей-неволей модернизировали печи, приспособились к каменному углю вместо дров, закупили паровые машины… Сами не замечая того, один за другим они теряли перья из орлиных крыльев прадедовских гербов. Ржавчина денег разъёла цепь «горнозаводской державы».

Первую железную дорогу на Урале начали строить в 1874 году. С этого года и можно отсчитывать новую эпоху в жизни заводов. Хотя для многих предприятий — тех, которых обошёл «рельсовый бум», — старая эпоха не закончилась. Ни шатко, ни валко, они влачились дальше, как получалось, — «с хлеба на воду».

Последний горный завод — Ивано-Павловский — был построен в 1875 году на реке Белой. К Уралу уже подбирались паровозы, а здесь по-прежнему шлёпали плицами водобойные колёса.

В 1899 году по новым железным дорогам Урала проехал вагон с экспедицией Дмитрия Менделеева. Правительство попросило великого мыслителя съездить на Урал и разобраться, почему же там всё как-то не так и ничего не получается?

Менделеев разобрался и поставил диагноз: заводы не отдают землю, а потому не могут догнать прогресс и выйти на уровень рентабельности. С кандалами на ногах не побегаешь. «Старое здесь не старится», — желчно сказал Менделеев об Урале.

Менделеев начал свой путь, пересев с парохода в вагон на станции Пермь I. От Перми до Екатеринбурга пролегла первая железная дорога Урала, которая и называлась Горнозаводской. Её сдали в эксплуатацию в 1878 году. И сразу начали строить другие дороги: от станции Чусовская — к Соликамску, от Екатеринбурга — к Челябинску.

Поначалу эти дороги были «островными» — то есть, не соединялись с общероссийской сетью. Соединение произошло в 1892 году, когда Самаро-Златоустовская дорога через Челябинск «подключила» Урал к России.

Второй линией «подключения» стала Главная дорога, прошедшая через Вятку, Пермь и Екатеринбург на Тюмень. Она напрямую связала Урал с центром и с Транссибом. Заводы Урала получили всё, чего было нужно: доступ к углю Кизела, Егоршино и Кузнецка, к рудам Бакала, к рынкам Поволжья, Средней Азии и Сибири.

Но «матрице» благоприятная конъюктура безразлична. «Заколдованный круг», из которого не могли вырваться старые заводы, и был «матрицей». Чем бороться с ней, проще было начать всё с нуля и сразу вне «матрицы». Так и сделали. В 1883 году заработал новый Чусовской завод. В 1884 году — Теплогорский и Сосьвенский. В 1885 году — Инзерский. К 1905 году таких новых заводов было уже 14.

Все они стояли при железных дорогах. Все они работали на каменном угле, а потому им не нужны были ни пруды, ни лесные дачи. И на всех этих заводах дымили новые паровые машины и мартеновские печи. Никаких домн, никаких водобойных колёс. Это были поистине заводы нового поколения. Уже не «горные». Просто металлургические. Время горных заводов закончилось.

Остались только призраки «непогребённых мертвецов» — фарт и «дикое счастье». Именно в эту эпоху они овладели душой масс, блеском золота затмили убожество старой жизни. Десятки тысяч старателей в угаре «золотой лихорадки» рыли пески в Золотой Долине Миасса, на кривых полях Кочкаря, на диких берегах реки Серебряной и реки Ис, на угорах Косого Брода, на платиновом «Рублёвике» — речке Мартьян в бассейне Межевой Утки.

Власти в гневе запрещали старателям уничтожать копями свои покосы — тогда в деревне Крестовоздвиженской на Койве алмазы стали искать в истлевших костях на кладбище.

Сотни самоцветных копей испещрили окрестности Мурзинки, луга вдоль речки Адуй, лесные склоны Ильменских гор. Сколько безвестных хитников зимними ночами в своих балаганчиках ждали, когда по крыше затопочет олень Серебряное Копытце? Сколько их до слепоты вглядывалось в костёр, отыскивая Огневушку-Поскакушку?

Но удача не улыбнулась никому. Пропил счастье Василий Хмелинин, бажовский «дедушка Слышко». Закопал «от коммуняк» и забыл место клада великий старатель Сергей Южаков, окончивший жизнь полусумасшедшим стариком в тайной лесной избушке за огромной копью Мокруша. А знаменитый горщик Данила Зверев, прототип Данилы-мастера, под старость лет угрюмо оценивал чужие каменья на экспроприированных ожерельях и диадемах, привлечённый советской властью как эксперт. «Матрица» была беспощадна.

Рубеж веков выявил все «родовые травмы» русского капитализма. Недальновидность, хищничество, картельные сговоры, монополии, экспансия зарубежного капитала, владельцы которого не утруждали себя соблюдением кодекса чести в отношении к аборигенам. Бездарная политика государства, равнодушие заводчиков к своему делу… Конечно же, ещё и отмеченная Менделеевым бессмысленная тягомотина с землёй для рабочих.

Каждую беду можно было превозмочь по отдельности. Но нелепая и трагичная русско-японская война сгребла все беды в одну кучу. Новая эпоха попала между Русско-Японской и Гражданской войнами как между молотом и наковальней.

Критическая масса неурядиц вызвала цепную реакцию кризисов. 32 уральских завода обанкротились и закрылись; 8 горных округов прекратили своё существование. В таких условиях ошалевший от безнадёги пролетариат, конечно, задумался о перемене власти. Управлять страной так же плохо он мог и сам.

Попыткой исцелить заводы Урала стало создание акционерных обществ на базе горных округов. В них призвали иностранный капитал. Из 22 оставшихся округов 18 акционировались. Но история не дала возможности узнать, помогло бы это спасти горные заводы или нет.

Маховик недовольства был раскручен уже так, что остановить его у правительства не хватило сил. Революция и Гражданская война завершили историю горных заводов. Под канонаду бронепоездов «горнозаводская держава» как погасший вулкан величественно опустилась на дно.

Из Гражданской войны Урал вышёл разорённый и обожжённый. У новой власти средств на восстановление заводов не хватало. Советская Россия не могла выбраться из разрухи Гражданской войны на одной лишь вере в грядущий коммунизм. В стране была объявлена новая экономическая политика — НЭП, временный возврат к частной инициативе.

Началась краткая эпоха «реставрации» — а может, ренессанса. «Лебединая песнь» свободы от «матрицы». НЭП возрождал торговлю, лёгкую промышленность, отчасти — сельское хозяйство. На индустрию его сил не доставало. Силы нашлись «за бугром».

В Советскую Россию были допущены иностранные компании. Наиболее крупной из них было английское акционерное общество «Lena Goldfilds Limited». В 1925 году ему в концессию передали Полевской, Северский, Сысертский, Бисертский и Ревдинский заводы, рудники Дегтярки и Гумёшек, угольные шахты в Егоршино и огромные лесосеки. Компания заработала необыкновенно успешно.

Акционеры вложили огромные средства в реконструкцию старых заводов. Перспективы обрисовались просто блестящие. Но едва они заблестели, советская власть «прикрыла лавочку». В начале 30-ых годов договор о концессии был расторгнут, а компания выброшена из СССР. Убытков концессионерам никто не компенсировал. Так и надо буржуям. Обманули дурака на четыре кулака.

Причина расторжения концессии была не только в желании заполучить всю наметившуюся прибыль. Причина заключалась в том, что советская власть поверила в себя. А точнее — интуитивно поняла все выгоды «уральской матрицы».

«Матрица» была самым простым, самым логичным и экономичным способом ведения дел. Самым простым — следовательно, самым понятным для невеж. И плевать, что этот способ не сопрягался с мировой экономикой или с понятием «права человека». Главное — железо. Кроме «уральской матрицы», никто и ничто не произведёт железа так много с таким минимумом усилий.

В 1926 году был принят план индустриализации СССР. По этому плану упор делался не на реконструкцию старых заводов, а на строительство новых сверхгигантов. Внешне это выглядело так, как было с 14 заводами пореформенной эпохи — «на новом месте с нуля». Но на деле — просто восстановление «матрицы» в сверхгигантских масштабах.

В 1931 году вступила в строй первая очередь Магнитки. А Магнитка одна давала столько же продукции, сколько все горные заводы Урала, вместе взятые. Возводя Магнитку, власть возрождала и «матрицу» в её базовом принципе: принципе неволи. Две трети строителей Магнитки были заключёнными и спецпереселенцами.

В ближайшей перспективе намечались вторая и третья очереди Магнитки, Челябинский тракторный завод, Уралмашзавод, Нижнетагильский, Соликамский, Березниковский комбинаты, Бакальский рудник, Кизеловские шахты, Коркинский разрез, Кузнецк… Для такого грандиозного строительства «матрица» требовала рабов. И на Урале параллельно заводам строились «фабрики узников» — лагеря ГУЛАГа. Главное — начать с неволи. Неволя сама доведёт всё остальное до нужного формата.

Все составляющие «матрицы» возрождались из небытия, из генокода, словно сами собой. Лозунг «искупление трудом» и энтузиазм — это культ труда. Страх попасть в мясорубку рабочих бригад — это культ знаний, дающих возможность пробиться в бригадиры, в мастера, в мелкое начальство.

Советская ориентация на «валовые показатели» и штурмовщина — это культ совершенства. Индустриализация проводилась за счёт крестьянства; это повязало заводы и власть «невидимыми нитками» общего социального преступления. Но заводам от преступления достался ресурс, а власти — фарт и «дикое счастье».

А старые горные заводы оказались в роли стоптанной обуви. И надеть неловко, и выбросить жаль. Что с ними делать? И тогда «стариков» разделили на три группы по количеству необходимых капиталовложений. В первую, наиболее многочисленную группу попали заводы, обречённые на умирание. Денег в них не вкладывали вообще. Так, платили мизерные зарплаты работникам, лишь бы люди выжили, а заводы развалились. Эти заводы позакрывались в 30-е годы ХХ века.

Заводы второй группы были слегка модернизированы. Они ещё могли приносить пользу. Малоощутимую экономически, но значительную социально: потому что перерабатывали не столько руду, сколько недовольство работников. Эти заводы внезапно оказались востребованы в годы войны, когда на их базе монтировали оборудование эвакуированных предприятий.

Наконец, в третью, самую малочисленную группу вошли те горные заводы, которые были реконструированы и получили новый профиль работы. Если сейчас мы говорим о горном заводе, который проработал почти три века и работает доныне, значит, мы говорим о заводе-счастливчике из этой третьей группы.

«Матрица» уже не существовала как «держава в державе», но зато расползалась на весь Урал, пожирая и то, что раньше ей никогда не принадлежало. Заводские посёлки превращались в маленькие города. В деревни приходили совхозы, МТС, мелкие производства, подсобные хозяйства промышленных гигантов — и деревни порабощались заводами.

Молох металлургии, машиностроения и промышленной химии по-язычески требовал принести ему в жертву всё, а христианское человеколюбие сгинуло в ГУЛАГе вместе с попами из обезглавленных храмов. Заводские трубы и заводские гудки заменили колокольни и благовест.

Возрождение «матрицы» завершила война. Урал был мобилизован: заводы-великаны гнали броневую сталь, танки и пушки, двигатели для машин и самолётов. Химические заводы производили порох и взрывчатку. Даже мебельные мастерские стругали приклады к автоматам, а шерстобитные и портняжные артели валяли солдатские валенки и шили маскхалаты. И везде были охрана, КПП, пропускной режим.

И дембеля после победы никто не дождался. Оказалось — рано. В Великую Отечественную Урал вполне обошёлся без иностранцев — так какого чёрта их пускать снова? А ведь начинается холодная война. И танки с автоматами нужны по-прежнему: в непокорной Восточной Европе, в Египте и в Корее, в Африке, в Азии и в Латинской Америке.

Да и на самом Урале растут «атомные города», где сквозь свинцовое стекло реакторных окошек люди могут поглядеть прямо в глаза сатане. После войны Урал сделался тем самым «запасным путём», на котором и стоял «наш бронепоезд». Отменять охрану бронепоезда страна не собиралась.

Военный импульс, слабея, дотащил старые уральские заводы до 70-х годов. Только в 70-е исчерпался «запас плавучести», который принесла старым заводам эвакуация. По Уралу покатилась предпоследняя волна ликвидаций. И наступил покой.

Средств в заводы вкладывалось немного — но и спрос был невелик. Лишь бы всё было шито-крыто. Без истерик. Так над аэродромом кружит аварийный самолёт, сжигая остатки топлива. А топлива оказалось много до безобразия — крупнейшие в мире залежи калийных солей Соликамска, подземные нефтяные моря Ишимбая, десятки других уникальных месторождений. И самолет кружил, кружил, кружил… Пока не сбили из зенитки.

Советский Союз разлагала энтропия. Она же разлагала и «уральскую матрицу» — как местный вариант «русской матрицы». «Уральская матрица» ещё ни с чем подобным не сталкивалась. Её грубо отстраивали, грубо ломали, отменяли и загоняли «в подсознание» — да, это было. Но чтобы вот так, на медленном угасании, на анемии, на бессилии… Однако «матрица» — это скелет, и без него организм существовать не может, будь он хоть здоровым, хоть больным.

И в 90-е годы «матрица» попёрла к жизни дурным цветом «дикого счастья». Не беда, что заводы и рудники, дома и дороги устарели и обветшали. На пропой годится любое наследство. «Дикое счастье» рушило Урал не хуже пугачёвщины.

Рано ещё делать выводы, но можно понадеяться, что «дикое счастье» окажется таким же залогом расцвета, каким оказался великий крестьянский бунт. Что в конечном итоге именно «дикое счастье», перетасовав заводскую колоду, приведёт к выигрышу не шулеров, а игроков расчёта и удачи.

Эпоха «дикого счастья» уже миновала. Закрылись те старые заводы, что исчерпали инерцию жизни. Уцелевшие — разобраны новыми хозяевами. Угар прошёл, и похмелье, вроде бы, закончилось. В чехарде советских новоделов, не затерявшись среди гигантов, по-прежнему стоят и работают кряжистые, узловатые горные заводы: Каменск, Невьянск, Алапаевск, Кушва, Мотовилиха, Салда, Куса, Пашия, Касли, Ревда, Златоуст, Сатка, Северка, Шайтанка, Миасс, Белорецк, Катав, Кыштым, Берёзовск, Миньяр, Лысьва, Нытва, Синара, Суксун, Сысерть…

На своём веку заводы повидали столько, сколько никогда не повидать и олигарху, облетевшему Землю на личном самолёте, хотя все триста лет заводы не двигались с места.

Философ Бодрийар называл ситуацию постмодернизма состоянием «после оргии». Сейчас Урал — в постмодернизме. И в искусствоведческом, и в индустриальном смысле этого термина: постмодернизм как постиндустриальная цивилизация. Хотя, наверное, рано сбрасывать заводы со счетов.

Но на Урале — и вправду «после оргии». «Дикое счастье» отбушевало. Взятки взяты, козыри биты. Начинается новый кон. А игра всё та же, правила не поменялись, «матрица» цела. Что дальше? Удастся ли вырваться из неё, или снова придётся вживлять в себя её жестокие рычаги и поршни? Или спасение только в «матрице»?

Как всегда: QUO VADIS?