Улица Чехова, 12.

Часто говорят, что дома, как и люди, имеют свои судьбы. И так же, как людские судьбы, складываются они по-разному. Есть в Москве адреса, которые стоит только произнести, и дома уже предстают перед нашим мысленным взором, потому что либо знамениты они своими архитектурными достоинствами, либо происхо­дили в их стенах события, вошедшие в энциклопедии и учебники, либо в сегодняшней жизни чем-то они примечательны.

Есть дома на первый взгляд незаметные, рядовые. Таков и дом № 12 по улице Чехова. Но недаром Антон Павлович Чехов, чье имя получила бывшая Малая Дмитровка, писал о Москве: «Что ни песчинка, что ни камушек, то и исторический памятник!» Глубокая правда этих слов открывается не сразу. Она скрыта от беглого взгляда, и никогда не знаешь, какой звук, ка­кая деталь, как капля живой воды окропит мысль и сделает ее реальной, осязаемой. И вдруг услышишь цо­канье копыт по булыжной мостовой, ощутишь запах гари от пожарища не покорившейся Наполеону Моск­вы. Хватаешься за возникшее чувство, как за соломин­ку, вот она — невидимая нить, следуя за которой мож­но выстроить, воссоздать минувшее.

Для большинства людей, знающих и любящих исто­рию Москвы, дом на улице Чехова, о котором идет речь, прежде всего — дом Михаила Федоровича Орло­ва, декабриста, друга А. С. Пушкина.

М. Ф. Орлов — человек глубоко драматичной судь­бы. Блистательный взлет его карьеры, наполненная военными подвигами и дипломатическими победами мо­лодость, вольнолюбивые устремления и попытки демо­кратических преобразований в армии, активная дея­тельность в «Союзе благоденствия»,— все было похоро­нено после 14 декабря, и почти два десятилетия, которые еще были отпущены ему, он, по словам А. И. Гер­цена, «был осужден праздно бродить между Арбатом и Басманной». Избежавший сибирской каторги благода­ря заступничеству брата Алексея, любимца Николая I, постоянно ощущавший муки совести перед осужденны­ми товарищами за свое благополучное существование и в то же время до конца дней не избавленный от тай­ного полицейского надзора и тяготившийся двусмыс­ленным положением «полупрощенного», «бедный Ор­лов был похож на льва в клетке,— продолжал Герцен.— Везде стукался он в решетку, нигде не было ему ни про­стора, ни дела, а жажда деятельности его снедала». Вер­нувшись в Москву из пятилетней деревенской ссылки, Михаил Федорович Орлов жил и на Малой Дмитровке.

Однако немногим известны дальнейшие события, происходившие в стенах дома. По сути дела, именно от­сюда ведут начало московские художественные вузы: М. Ф. Орлов был одним из основателей Художествен­ного класса — предтечи Училища живописи и ваяния, из которого вырос Московский художественный инсти­тут имени В. И. Сурикова; два десятилетия спустя в доме помещалась Рисовальная школа, ставшая впослед­ствии составной частью Художественно-промышленно­го училища (бывш. Строгановское). В 1890—1893 годах здесь располагалось училище драматического искусст­ва А. Ф. Федотова.

В том, что Малая Дмитровка была названа улицей Чехова, есть и заслуга дома № 12. Здесь жила Мария Павловна Чехова, и, приехав в 1899 году в Москву из Ялты, Антон Павлович остановился у сестры.

И наконец, вступив в двадцатое столетие, дом не остался в стороне от событий бурных послереволюци­онных лет: в 1921 году в его стенах размещается Госу­дарственный институт журналистики — первое в рус­ской истории учебное заведение, готовившее работни­ков печати.

Сейчас этот дом, как и многие другие исторические особняки, стал пристанищем разных учреждений.

Перелистаем же наиболее яркие страницы биогра­фии этого обманчиво неприметного московского дома.

НА СТАРОМ ДМИТРОВСКОМ ТРАКТЕ.

Малая Дмитровка — одна из старейших московских улиц. Название ее, как и Большой Дмитровки (Пуш­кинская ул.), указывает на то, что но ним пролегал путь из Москвы в Дмитров. О том, что Малая Дмитров­ка была прежде всего, так сказать, магистралью меж­ду исстари важными русскими городами, говорит и наз­вание самого древнего из дошедших до нас зданий на этой улице — церкви Рождества Пресвятой Богороди­цы в Путинках, или, как еще говорили, «на путях». По преданию, на этом месте по пути в Дмитров разреши­лась от бремени одна из русских цариц, в память об этом была воздвигнута в 1649—1652 годах церковь. За ней располагался Посольский двор — место, где оста­навливались иностранные послы.

Малую Дмитровку с Петровкой и ее продолжени­ем — Каретным рядом соединял, как и сегодня, Успен­ский переулок. Во всяком случае, так показано уже на планах XVIII века. Название это переулок получил по деревянной  церкви  Успения  Пресвятой Богородицы, построенной еще в царствование Алексея Михайловича. Кстати, из многочисленных Успенских переулков, в разное время переименованных, он один сохранил свое название.

На углу Малой Дмитровки и Успенского переулка и стоит дом, ставший героем нашей книги. Местность эта находилась в так называемом Земляном городе. Как шутили в XIX веке, Москва состояла как бы из трех го­родов: Москвы — столицы (в пределах современного Бульварного кольца, по-тогдашнему Белого города), Москвы — губернского города (между Бульварным и теперешним Садовым кольцом, то есть в пределах Зем­ляного города) и Москвы — уездного города (между Садовым кольцом и заставами, как прежде говорили, «за Земляным городом»). Земляной город в XVI — пер­вой половине XVIII века был главным образом занят различными слободами: стрелецкими, дворцовыми, чер­ными и т. д. Как писал историк Москвы И. Е. Забелин, «слободами разрастался и весь город; слобода была его растительною клетчаткою». В районе Большой и Ма­лой Дмитровки и Тверской улицы (ул. Горького) рас­полагались несколько слобод, в том числе Дмитровская и Новгородская черные слободы, образованные некогда выходцами из Дмитрова и новгородских земель. Эти ре­месленные и торговые слободы были тяглыми, то есть несли целый ряд повинностей, прежде всего связанных с благоустройством города. Они были обязаны, напри­мер, следить за состоянием бревенчатой мостовой и, где требовалось, настилать новую, несли они и пожарную службу. Слободы расширялись, образовывались новые, сливались с соседними старые.

В течение XVIII века прежнее деление на слободы постепенно утрачивает свое значение и содержание, они заселяются «разных чинов людьми». Происходит интенсивный процесс перехода земель в руки дворян, причем нередко новое владение включает в себя не­сколько бывших слободских дворов. В 70-х годах, как видно на плане Москвы того времени, на Тверской ули­це размеры владений доходили до полуквартала. На соседней же Малой Дмитровке еще в основном стояли мелкие слободские дворы. К 1805 году все эти земли стали считаться городскими.

В документах второй половипы XVIII века дома на интересующем нас участке именуются как «строения в Земляном городе в приходе церкви Успения Пресвятой Богородицы, что на Дмитровке, на тяглой земле Новго­родской сотни, справа — переулок проезжий на Пет­ровку». Участок часто переходит из рук в руки. Так, например, в 1751 году «Петра Артемьева сына Авра-мова жена вдова Ирина Петрова дочь» продала дом «капитана Степана Иванова сына Змеева жене вдове Авдотье Афанасьевой дочери», а в 1776 году «коллеж­ский асессор Илья Иванов сын Беляев» купил строение за 60 рублей у купца из Малоярославца Григория Гав-рилова сына Гаврилова.

Полностью цепь владельцев выстраивается с бри­гадирши Татьяны Васильевны Майковой, купившей участок не позднее 1805 года у надворного советника Михаилы Антоновича Хлюстина. В квартирной книге за 1811 год сказано, что дом этот «бри­гадирской дочери Веры Васильевны Майковой, а ныне капитана Ивана Александровича Уварова». Ка­питану Уварову уже в- 1805 году принадлежал сосед­ний участок (теперешний дом № 14), так что не позд­нее 1811 года он купил еще один, а бывшее свое вла­дение вскоре продал «московской купецкой дочери Марье Игнатьевне Соловьевой». В 1817 году к чину и имени капитана Уварова добавляется «покойный». Возможно, что кончина Уварова и была причиной про­дажи дома № 12.

В вышедшем в Москве в 1818 году «Алфавитном списке всех частей столичного города Москвы, домам и землям с показанием, в каком квартале и на какой ули­це или переулке стоит» находим на угловом участке дом Шубина Николая, ротмистра. Надо полагать, что сведения для этого справочника собирались не позднее 1817 года. Дом переходит в руки семейства Шубиных, которое будет владеть им в течение почти всего девят­надцатого столетия. Но о дальнейших владельцах чуть позже. Рассмотрим вопрос о датировке дома.

Первый план, хранящийся в деле этого дома в Мо­сковском городском историко-архитектурном архиве, разочаровал: он был датирован 1823 годом и представ­лял собой план, «сочиненный по поданному объявлению об освобождении от постойной повинности для взноса единовременных поземельных денег в Комиссию для строений в Москве». Выдан план ротмистрше Анне Михайловой дочери Шубиной — владелице дома. Та­ким образом, ответа на вопрос о времени постройки до­ма архив не давал.

Не удалось отыскать более раннего плана дома и в Центральном государственном историческом архиве го­рода Москвы. Но к счастью, соседним владениям по­везло больше, и благодаря этому мы имеем хоть и не подробные планы с экспликацией, но хотя бы схема­тичные планы нашего участка за 1805 и 1806 годы, при­сутствующие в этих делах как планы «смежеств», то есть соседних участков. На этих планах видно, что вла­дение уже тогда имело сегодняшние очертания и гра­ницы. На заднем дворе был сад или огород, а быть мо­жет, и то и другое, мелкие нежилые хозяйственные по­стройки. Самое важное для нас то, что уже на плане 1805 года нанесены два каменных строения, сохранив­шиеся до нашего времени и являющиеся боковыми флигелями. На плане 1806 года появляется и центральный корпус, деревянный, имеющий ту же конфигура­цию, что и на подробном плане 1823 года, ту же, что и реальный дом сейчас.

Исходя из этого напрашивается вывод, что перед нами городская усадьба, построенная в начале прошло­го века. Однако утвердиться в этом мнении мешает со­бытие, коренным образом изменившее облик Москвы: пашествие  Наполеона  и  пожар  Москвы  в сентябре 1812 года.

Сретенская полицейская часть, в которую входила Малая Дмитровка, относилась к наиболее серьезно по­страдавшим от огня: в ней сгорело более 90% домов, точнее, из 519 домов осталось 16. В то же время именно Малую Дмитровку пожар пощадил, и в документах она указывается, как одна из немногих улиц, которая «осталась цела». Однако уже упоминавшаяся церковь Успения в одноименном переулке, находящаяся бук­вально метрах в 30 от углового участка на Малой Дмитровке, обгорела. Весьма вероятно, что огонь мог перекинуться и на дом Уварова.

Для отстройки Москвы после пожара была создана Комиссия для строений в Москве, в ведении которой с 1813 по 1843 год находилась планировочная и соб­ственно строительная деятельность в городе. Разме­стилась комиссия в Сверчковом (тогда — Малый Ус­пенский) переулке, во дворе современного дома № 8, в здании, которое еще в XVIII веке было центром мо­сковского строительства: в 1775—1782 годах здесь ра­ботал Каменный приказ. Комиссия разделила Москву на четыре строительных участка. Сретенская часть вхо­дила во 2-й участок, возглавлявшийся архитектором И. Д. Жуковым. Как было сказано в объявлении, по­мещенном в газете «Московские ведомости» 20 июня.

1813  года, «желающие производить вновь и отделывать и исправлять старые строения могут подавать в оную заявления на получение на сие планов и фасад». Та­ким образом, ни одно здание не могло строиться или перестраиваться без разрешения и утверждения чер­тежей комиссией. Но комиссия не только занималась проектированием домов, но и выдавала застройщикам ссуды из суммы, выделенной на это казной, закупала строевой лес (причем цены на лес и кирпич в комис­сии были значительно ниже, чем у промышленников), сформировала специальные батальоны, в которых мож­но было нанимать солдат для строительных работ. С 1814 года руководство «фасадической частью» было возложено на выдающегося архитектора Осипа Ива­новича Бове. Всем известны его великие творения, украшающие Москву: Триумфальные ворота, 1-я Град­ская больница, спроектированная им Театральная нло-щадь. Но далеко не все знают, что чертежи каждого дома, построенного или перестроенного в первые пос-лепожарные годы, прошли через руки этого большого мастера и что единством и ансамблевым характером застройки города мы обязаны главным образом ему, его огромному таланту, невероятному трудолюбию и рабо­тоспособности: ведь только за 1813—1816 годы было построено 4486 деревянных и 328 каменных домов.

Но какова же все-таки была участь дома Уварова? В «Ведомости Сретенской части 1-го квартала о домах, которые при нашествии неприятеля были сожжены и потом выстроены вновь или исправлены поправкою с показанием, что именно выстроено — весь ли дом или какая часть строения и когда постройка окончена» сказано следующее: «...два каменных двухэтажных флигеля исправлены починкою, окончена работа 19 января 1814 года». Итак, судьба боковых флигелей стала ясна: они обгорели и были отремонтированы. Что же касается центральной части дома, то пока при­ходится   ограничиваться предположениями:  вряд ли могло уцелеть деревянное здание, если стоящие по обеим сторонам каменные флигеля обгорели.

Пытаясь все же найти более точный ответ, листа­ем месяц за месяцем толстенные «Журналы Комиссии для строений в Москве», в которых содержатся, как мы теперь сказали бы, протоколы заседаний, в том числе разрешения на постройку и отделку домов. На заседа­нии 29 сентября 1814 года комиссия рассмотрела и удовлетворила просьбу капитана Ивана Александро­вича Уварова об отпуске ему от Усть-Сетунского за­вода на отстройку дома в Сретенской части в приходе Успения божьей матери, что на Дмитровке, пяти ты­сяч кирпичей по двадцать четыре рубля за тысячу. Но, как мы знаем, к этому времени строительство боковых флигелей уже завершилось. Быть может, кирпич тре­бовался для восстановления центрального дома? Еще один аргумент: для приобретения кирпича через ко­миссию непременно представлялась справка от полиции, что дом сгорел в 1812 году!

Следующее упоминание о капитане Уварове в жур­налах комиссии относится к октябрю того же года. Оно является ответом на запрос, не подходит ли данный дом «в расширение улиц или под другое какое по плану употребление». Документ очень интересен и, надо по­лагать, заставил немало поволноваться Ивана Алек­сандровича: «Дом капитана Уварова состоит в Сретен­ской части на улице Малой Дмитровке и по плану, со­чиненному Архитектором Гесте, по высочайшему по­велению чрез показанный дом назначена вновь улица для сведения улицы Большой Дмитровки с Малою. План сей новой улицы с назначением домов, подхо­дящих под оную, представлен на усмотрение Его Императорскому величеству. Приказали: об оказав­шемся сообщить в палату с тем, что по неполучению еще разрешения на учиненное сею комиссией помянутое представление, утвердительного об этом доме ныне ни­чего сказать еще не можно...».

Что это означало? Дело в том, что после пожара Москвы Александр I поручил составление нового пла­на города главному архитектору Царского Села В. И. Ге­сте. План был составлен очень быстро и утвержден вы­сочайше Александром I, возглавлявшим в то время за­граничный поход русской армии против Наполеона и вряд ли серьезно разобравшимся в плане. Однако глав­нокомандующий Москвы Ф. В. Ростопчин и Комиссия для строений имели серьезные возражения против пла­на Гесте. Начальник Чертежной этой комиссии С. С. Кесарино, выступая на заседании комиссии 17 ок­тября 1813 года и доказывая невозможность осущест­вления проекта Гесте, сказал, что «прожектированный план, хотя заслуживает полное одобрение касательно прожектов теоретических, но произвести оные в испол­нение почти невозможно, ибо многие годы и великие суммы не могут обещать того события, чтобы Москву выстроить по оному плану, поелику художник, полагая прожекты, не наблюдал местного положения». Дейст­вительно, «гладко было на бумаге», а осуществление плана потребовало бы уничтожения огромного числа домов, приостановило бы послепожарную отстройку, да и суммы, которые пришлось бы выплатить домовла­дельцам в качестве компенсации, были просто устра­шающими. В итоге к 1817 году составляется новый план, более скромный и реалистичный. Но план Гесте самым непосредственным образом коснулся дома Ува­рова. Среди прочих предложений Гесте в своем про-жектированном плане намечал прокладку трех боль­ших магистралей. Две из них — между Серпуховской и Тверской заставами и от Моховой улицы до Преснен­ской заставы — были сразу же Комиссией для строений отвергнуты, а вопрос о третьей обсуждался дольше.

В конце концов и ее отмели и не включили в новый план. Эта третья магистраль должна была соединить конец Большой Дмитровки с Малой Дмитровкой близ начала Успенского переулка, вероятно сровняв с зем­лей владения Уварова.

В списке допущенных к постройкам по разрешению комиссии от 1 декабря 1814 года встречаем имя Уваро­ва, но, принимая во внимание еще не полностью от­вергнутый план Гесте, нельзя сказать с полной уверен­ностью, получил ли он разрешение отстраивать имен­но центральный дом. Возможно, речь шла о каких-то сооружениях в глубине двора.

Таким образом, точных документальных данных о времени постройки центрального дома у нас нет, но множество косвенных доказательств говорит в пользу того, что центральный дом горел и между 1815 и 1823 годами был отстроен на старом фундаменте. За это го­ворят и его архитектурные особенности.

Строительство Москвы после пожара могло идти быстрыми темпами во многом благодаря тому, что уже существовало несколько альбомов «образцовых» проек­тов фасадов жилых домов, имевших целью помочь в застройке губернских и уездных городов, не распола­гавших порой достаточно квалифицированными архи­текторами. Случилось так, что альбомы эти оказали не­оценимую помощь при застройке Москвы. Не будь этих образцов, едва ли Москва возродилась бы так быстро и целостно. И как бы странно для нашего слуха ни зву­чало — «типовой дом первой трети XIX века» — поня­тие это вполне правомерно. Вместе с тем постройкам этого периода, несмотря на схожесть силуэтов, харак­терных для господствовавшего нового классического стиля, чужда стандартность: архитекторы, используя арки, колонны, портики, все многообразие архитектур­ных деталей и лепных или резных украшений, добивались огромного разнообразия. О. И. Бове, утверждая рисунки фасадов, также нередко улучшал «образцо­вые» чертежи. Имя архитектора, проектировавшего дом на Малой Дмитровке, неизвестно, но можно пред­положить, что Бове утверждал проект, и как знать, быть может, рукой его были сделаны и на этих черте­жах, как на многих других, какие-нибудь изменения или дополнения.

Участок, на котором расположился дом, был доволь­но велик и спланирован согласно наиболее распростра­ненной схеме: дом стоит фасадом на красной линии, а вход, вернее, несколько входов устроены со двора, куда могли через ворота въезжать экипажи.

Поскольку любая, даже незначительная, перестрой­ка и даже ремонт требовали разрешения, в архивном деле дома все они нашли отражение. С 1823 по 1906 год (последний, имеющийся в деле) серьезным изменениям главный дом не подвергался, они касались в основном хозяйственных построек на заднем дворе. Единствен­ная перестройка, сказавшаяся на его облике, предпри­нята в 1893 году, когда был снесен портик с шестью колоннами и заменен висячими балконами на крон­штейнах в центре и по бокам. Эти преобразования, бесспорно, обеднили фасад, и центр восприятия пере­местился на угловой флигель с полукруглым балконом. Рисунок фасада, относящийся к концу XIX века, поз­воляет сделать вывод, что в остальных архитектурных деталях дом сохранил свой вид.

Как большинство московских жилых домов, в отли­чие от Петербурга, где преобладала каменная застрой­ка, этот дом деревянный, «на каменном этаже». Дом двухэтажный, с мезонином, с двумя асимметричными ризалитами, направленными в сторону двора,— по тем временам обширный. Это можно утверждать, посколь­ку в альбомах «образцовых» проектов, соблюдающих определенные пропорции между этажностью и коли­чеством окон, а тем самым и между высотой и длиной здания, не встречается двухэтажных домов более чем в 11 окон. Судя по рисунку конца XIX века, их было именно столько, и вряд ли со времени постройки это число резко увеличилось. Вообще же нечетное коли­чество окон по фасаду было одним из архитектурных правил послепожарной застройки.

Помимо центрального дома на красную линию вы­ходят два несимметричных боковых флигеля. Между ними и главным домом располагались ворота, все три строения имеют общий декор (междуэтажный пояс, клейма с изображением лир и венков), составляют еди­ный ансамбль. Строение, образующее угол Малой Дмит­ровки и Успенского переулка, здесь закруглено, а дуго­образный балкон на втором этаже, появившийся в кон­це XIX века, придает ритмический рисунок повороту, подчеркивает архитектурную значимость этого отрез­ка улицы. Угловым участкам вообще с начала прошло­го века отводилась особая роль: недаром выходящая в переулок стена дома также считалась фасадом.

Чтобы представить себе более полно, как выгля­дел дом, скажем несколько слов об окраске. С 1816 года архитекторы стали брать с домовладельцев подписку «о неупотреблении грубого цвета красок». Разрешены были только светлые колеры: белый, дикой (светло-се­рый), палевый, бледно-желтый, с прозеленью. Вскоре ограничения коснулись и цвета крыш — допускались дикой, зеленый и красный.

В течение двух третей XIX столетия хозяйственный Двор постоянно пополнялся различными подсобными помещениями и пристройками. В глубине двора был сад или, по меньшей мере, огород. На заднем дворе по­являются подвалы, сараи, деревянный крытый коло­дец, каретный сарай, перестроенный впоследствии в конюшню, несколько деревянных одноэтажных неболь­ших строений, обозначенных как нежилые. Позднее •наблюдается противоположный процесс: число мелких подсобных построек уменьшается, едва ли не каждый год испрашивается разрешение на их слом. Это впол­не естественно и отражает процесс развития промышленности и торговли, утрату значения подсобного хо­зяйства при городском доме.

К сожалению, мы почти не располагаем сведениями о внутренней планировке дома, неоднократно подвер­гавшейся изменениям. Единственное, что можно ут­верждать,— парадные комнаты располагались во вто­ром этаже и выходили окнами на улицу, скорее всего растянувшись анфиладой. Жилые помещения смотрели во двор и занимали мезонин. Все внутренние перепла­нировки диктовались функциональными соображени­ями. Мы знаем, что, по крайней мере, с 30-х годов дом сдавался внаем, с течением времени он дробился на все большее число помещений, приближаясь по харак­теру к доходным домам. Львиная доля прошений в ар­хивном деле содержит просьбу о переделке окон в две­ри, очевидно для устройства отдельных входов с ули­цы. Особенно интенсивно идет этот процесс в 60—80-х годах.

Помимо жилых квартир и крупных учебных заве­дений, о которых речь пойдет ниже, в доме в разное время располагались самые различные заведения: вин­ная и пивная лавка крестьянина Кулькова, контора пе­ревозки мебели Третьякова, модное заведение Соловь­евой, овощная лавка Толокнова и прочие.

Только в 1905 году владелец дома А. Е. Владими­ров решил превратить центральный дом в особняк для своей семьи, соответственно перестроив его внутри. Испрашивая на это разрешение, он указывал, что в нем в то время имелось четыре квартиры, сдающиеся внаем разным лицам. Дробление боковых флигелей было еще более мелким.

Судьба дома сложилась так, что самые интересные главы его истории оказались связаны не с домовладель­цами, а именно с теми, кто занимал сдающиеся внаем помещения. Тем не менее перечислим имена владель­цев, о которых, правда, известно немногое.

Итак, не позднее 1817 года дом переходит в руки семейства Шубиных.

Как отмечал В. Андросов, автор «Статистической за­писки о Москве», вышедшей в 1832 году, «целая треть домов в Москве написаны на имя женщин». К этому числу относился и наш дом, который числился за же­ной, а с 50-х годов вдовой ротмистра Николая Петрови­ча Шубина Анной Михайловной. С этого времени про­щения о перестройках подаются ее дочерью «девицей, дочерью ротмистра Александрой Николаевной Шуби­ной, опекуншей над имением матери своей». Старый москвич Д. И. Никифоров, издавший в 1901 году кни­гу «Из прошлого Москвы» с подзаголовком «Записки старожила», писал: «На углу Успенского переулка сто­ял большой дом дворян Шубиных... Я помню послед­него представителя семьи владельцев этого дома, быв­шего офицера л.-гв. гусарского полка, покинувшего полк после случившегося с ним инцидента в бытность его караульным офицером в Петергофском дворце в царствование императора Николая I. Шубин был, хотя и добрый, но весьма вспыльчивый человек. Заметив, что один из караульных солдат напился пьян, он так рассердился, что тут же приказал наказать солдата. Крик наказуемого в караульной комнате достиг слуха императора, и он приказал узнать причину. Шубин на Другой день был подвергнут аресту и, обидевшись, вы­шел в отставку». Трудно сказать, конечно, насколько можно доверять этому свидетельству. Имя ротмистра Н, Шубина мы встретили в списке лиц, которые в 1826—1833 годах просили разрешения открыть в Мо­скве литографии «для печатания эстампов, портретов, ландшафтов и т. п.». Шубин просил позволения открыть литографию для печатания на своей обойной фабрике «обоев на манер французских». К сожалению, никаких следов этой фабрики обнаружить не удалось. Трудно поэтому сказать, реализовал ли Шубин свои намерения. Между 1881 и 1885 годами дом числится совмест­ным владением Шубиной и Оболенского, а с 1895 года целиком переходит в руки князя Владимира Владими­ровича Оболенского. Но ненадолго. Не позднее 1898 го­да он становится собственностью коммерции советника Александра Ефимовича Владимирова, который и владел им до 1917 года.

НЕ ПО СВОЕЙ ВИНЕ ПРОЩЕННЫЙ.

13 мая 1831 года шеф III отделения Бенкендорф уве­домил московского генерал-губернатора князя Д. В. Го­лицына о том, что Михаил Федорович Орлов удостоил­ся получить дозволение жить в Москве. Одновременно он просил Орлова «по прибытии в Москву возобновить знакомство с генерал-майором корпуса жандармов гра­фом Апраксиным, и в случае, если вам угодно будет сообщить правительству какие-либо сведения, достав­лять оные ему, графу Петру Ивановичу Апраксину, для представления мне». Недвусмысленное указание на по­лицейский надзор! Дозволение вернуться в Москву Ор­лов получил в своем имении Милятине Калужской гу­бернии, куда был сослан в 1826 году после полугодово­го заключения в Петропавловской крепости и следствия по делу декабристов.

Михаил Орлов родился в Москве 25 марта 1788 года. Он был побочным сыном генерал-аншефа и обер-прокурора Сената Федора Григорьевича Орлова и по­мещицы Татьяны Федоровны Ярославовой. Братья Ор­ловы— Григорий, Алексей и Федор стояли в 1762 году во главе заговора, результатом которого был дворцовый переворот: свержение Петра III и провозглашение его жены императрицей Екатериной II. В 1796 году благо­дарная императрица узаконила детей Федора Григорь­евича Орлова, которые получили дворянские права, фамилию Орловы и фамильный герб. Учился Михаил Орлов в Петербурге, в пансионе французского эмигран­та аббата Николя, был «первым учеником в отношении учебном и нравственном, и был уважаем наставника­ми и товарищами», как вспоминал его соученик декаб­рист С. Г. Волконский. Кстати, в пансионе товарищами Михаила были и другие будущие декабристы — А. П. Барятинский и В. Л. Давыдов. Мы практически ничего не знаем об отрочестве и ранней юности Миха­ила Орлова. Известно, что несколько лет он числился юнкером по коллегии иностранных дел, а в 1805 году поступил в кавалергардский полк эстандарт-юнкером. Так, в неполных восемнадцать лет Орлов стал военным и в составе гвардии выступил в долгий заграничный по­ход против армии Наполеона. Боевое крещение Миха­ил получил в знаменитом Аустерлицком сражении, уча­ствуя в атаке кавалергардов против французских коя-ных гренадеров и егерей, атаке, описывая которую в «Войне и мире» Лев Толстой заметил, что «это была та блестящая атака кавалергардов, которой удивлялись сами французы».

Вторжение полумиллионной армии Наполеона в Россию в 1812 году поручик Орлов встретил, уже прой­дя многие битвы с французской армией, находясь при штабе Барклая-де-Толли. Истинный герой Отечествен­ной войны, Орлов разделил с русскими войсками горечь должность начальника штаба 4-го корпуса, располагав­шегося в Киеве. Командиром корпуса был прославлен­ный генерал Николай Николаевич Раевский, герой Бо­родина.

15 мая 1821 года женой Орлова стала Екатерина Ни­колаевна Раевская, по определению Пушкина, «женщи­на необыкновенная». В известной степени она послу­жила поэту прототипом Марины Мнишек в «Борисе Го­дунове». «Моя Марина — славная баба: настоящая Ка­терина Орлова! знаешь ее? Не говори, однако ж, этого никому»,— писал Пушкин П. А. Вяземскому. Екатерина Орлова, по свидетельствам современников, не была кра­савицей, но выделялась умом, образованностью и твер­достью характера, за что была прозвана «Марфой По­садницей». Так Орлов породнился с семейством Н. Н. Раевского, которое оказалось тесно связанным с декабристским движением: его младшая дочь, Мария Николаевна, была замужем за С. Г. Волконским и по­следовала за ним на каторгу в Сибирь; к вечной каторге был приговорен и В. Л. Давыдов, единоутробный брат генерала Раевского.

Энергичная натура Орлова требовала деятельности. Главным для него в этот период становится организа­ция ланкастерской школы взаимного обучения. Малень­кая школа грамотности для 40 человек, существовав­шая там до его приезда, в короткий срок вырастает в серьезное учебное заведение, где обучаются грамоте 1800 солдат — и взрослых, и подростков-кантонистов.

Но Михаил Федорович мечтал о самостоятельной должности, пять раз в ответ на свои прошения он по­лучал отказ и наконец летом 1820 года добился перево­да на должность командира 16-й пехотной дивизии, сто­явшей в Кишиневе. По дороге из Киева в Кишинев Ор­лов заехал в Тульчин, где находилась главная квартира 2-й армии. Там он встретился с П. И. Пестелем, 24.

М. А. Фонвизиным, А. П. Юшневским. Давая показа­ния, Орлов утверждал, что именно тогда вступил в члены тайного общества, но, по-видимому, это произо­шло еще в 1818 году, что, впрочем, до сих пор является предметом споров исследователей.

Встав во главе дивизии, Михаил Федорович стремит­ся завоевать доверие и авторитет прежде всего солдат­ской массы, чтобы иметь в своем распоряжении реаль­ную военную силу, на которую можно было бы опереть­ся в случае восстания.

Сохранились приказы Орлова по 16-й пехотной ди­визии, которые красноречивее всяких слов доносят до нас весь пафос его благородных устремлений. Читаешь эти приказы, и становится понятно, почему впоследст­вии в доносе на М. Ф. Орлова корпусному командиру И. В. Сабанееву сообщалось: «...нижние чины говорят: дивизионный командир — наш отец, он нас просвещает. 16-ю дивизию называют Орловщиной...».

Популярность Орлова среди солдат была чрезвычай­но велика, хотя возможно, что Орлов ее все же немного переоценил, заявив в январе 1821 года на московском съезде «Союза благоденствия», где представлял Киши­невскую управу, что предлагает немедленное вооружен­ное выступление, ядром которого должна стать 16-я ди­визия, готовая, по его мнению, к революционным дейст­виям. Это предложение не было поддержано, и взволно­ванный Орлов объявил о своем разрыве с тайным обще­ством. Как известно, на этом съезде, происходившем на московской квартире братьев Михаила и Ивана Фонви­зиных, было принято решение о роспуске «Союза бла­годенствия».

В ото время за Орловым уже велась слежка. Выступ­ление солдат одного из полков, когда Орлов встал на сторону солдат и отстранил от командования ротного командира, стало поводом и для фактического отстранения самого Орлова от командования, который давно искало правительство. По всей видимости, сведения о пропаганде в дивизии были уже собраны.

18 апреля 1823 года он получил приказ «состоять по армии» без ноеого назначения, что было равносильно отставке и означало конец военной карьеры.

Два с половиной года, которые пролегли между от­странением Орлова от должности и восстанием на Се-патской площади, прошли для него в постоянных разъ­ездах и, надо думать, в душевном смятении. Он жи­вет то в Киеве, то в Одессе, то в своем поместье Миля-тине в Калужской губернии.

В сентябре 1825 года М. Ф. Орлов приезжает в Мо­скву. Здесь его застанет весть о выступлении на Сенат­ской площади. Орлов будет первым арестованным в Москве декабристом.

В записке, которую вез офицер, сопровождавший Орлова в Петербург, московский генерал-губернатор Д. В. Голицын написал Николаю I слова, из которых становится ясно, что за Орловым велась слежка: «...за эти три-четыре месяца, что он находится в Москве, он не дал повода ни к каким подозрениям, что я могу удо­стоверить, так как я распорядился установить за ним здесь наблюдение ввиду того, что прежнее его поведение давало администрации право на такой надзор».

Формально Орлов так и не стал членом тайного об­щества, ни Южного, ни Северного, однако связей с то­варищами не порывал, неоднократно виделся он с П. И. Пестелем, встречался с Никитой Муравьевым. Бесспорно, декабристы продолжали видеть в нем вер­ного друга и единомышленника. Это еще раз подтверди­лось накануне восстания, когда к Орлову был послан из Петербурга в качестве курьера корнет П. Н. Свисту­нов, узнавший о поражении восстания по дороге в Мо­скву и уничтоживший предназначавшееся Орлову письмо. Все вспоминавшие о его содержании декабристы, хотя и расходились в ряде конкретных деталей, сходи­лись в том, что Орлову отводилась значительная роль — не то главы восставших войск, не то одного из членов временного правительства. Итак, Свистунов до Орлова не доехал, но 16 декабря к нему пришел И. Д. Якуш-кин, рассказавший все, что он знал, о разгроме восста­ния. В это время приехал П. А. Муханов и сказал Ор­лову, что необходимо во что бы то ни стало выручить арестованных. Для этого он поедет в Петербург и убьет императора. В ответ Орлов подошел к нему и поцело­вал в лоб.

Орлов был арестован 21 декабря в 7 часов пополудни в доме своей двоюродной сестры А. А. Орловой-Чесмен-ской на Большой Калужской улице (Ленинский про­спект) и в сопровождении конвойного офицера отправ­лен в Петербург.

Комендант Петропавловской крепости генерал-адъю­тант А. Я. Сукин получал от императора записочку о каждом прибывавшем арестованном. Ирония судьбы: в то время как многие важнейшие документы той эпохи оказались утраченными, записочки эти, часто нацара­панные на обрывках бумаги, сохранились. Сукин как зеницу ока хранил начертанные императорской рукой повеления, а после его смерти они были сданы на хра­нение в Государственный архив как документы, имею­щие государственное значение.

Итак, 29 декабря Сукин получил записку: «...присы­лаемого при сем генерал-майора Орлова посадить в Алексеевский равелин... и содержать хорошо». Но это­му предшествовал допрос, лично сделанный Николаем I в присутствии генерал-адъютанта Левашова. В 1831 го-ДУ Николай I написал для своего семейства «Записки» о восшествии на престол. Допрос Орлова он описывает так подробно, как немногие другие:

«...Я его принял как старого товарища и сказал ему... что других я допрашивал, а его же прошу, как благородного человека, старого флигель-адъютанта покойного императора, сказать мне откровенно, что знает.

Он слушал меня с язвительной улыбкой, как бы на­смехаясь надо мной, и отвечал, что ничего не знает, ибо никакого заговора не знал, не слышал, и потому и к нему принадлежать не мог; но что ежели б и знал про него, то над ним бы смеялся, как над глупостию. Все это было сказано насмешливым тоном и выражением че­ловека слишком высоко стоящего, чтоб иначе отвечать, как из снисхождения...».

В журнале следственного комитета сказано по пово­ду показаний Орлова: «Комитет по выслушании пока­заний генерал-майора Орлова находит, что в оных не видно чистосердечия и что объяснения его неудовлетво­рительны...» Отвечая на вопрос о том, почему он, зная о планах заговорщиков, не донес на них, Орлов выдал свою подлинную позицию: «Теперь легко сказать: «Дол­жно было донести», ибо все известно и преступление со­вершилось. Но, к нещастию их, обстоятельства созрели прежде их замыслов и вот отчего они пропали». Выде­ленные слова Николай I своей рукой дважды подчерк­нул, а над словами «но к нещастию» поставил один­надцать восклицательных знаков, а сбоку на полях еще один — двенадцатый огромного размера.

Улики против Михаила Орлова были велики. Пока­зания декабристов давали ясное представление о том, что он был чрезвычайно заметной и популярной фигу­рой в их среде, к делу были присовокуплены данные о попустительстве революционной пропаганде в 16-й пе­хотной дивизии.

Картина складывалась весьма внушительная. Но брат декабриста Алексей Орлов на коленях вымолил у царя снисхождение. Как точно сказал Герцен, если Ор­лов «не попал в Сибирь, то это не его вина, а его бра­та, пользующегося особой дружбой Николая и который первым прискакал со своей конной гвардией на защиту Зимнего дворца 14 декабря».

Да, Орлов избежал сибирской каторги «не по своей вине». Но освобождение его из крепости и .мягкость при­говора поразили обе стороны: недоумевали осужденные декабристы, негодовали приближенные императора. До конца дней суждено будет Михаилу Федоровичу посто­янно ощущать муки совести перед товарищами за свое избавление от сибирской каторги или ссылки рядовым на Кавказ и в то же время жить до последнего часа под неусыпным полицейским надзором.

16 июня 1826 года после полугодового заключения в сопровождении фельдъегеря, как арестапт, Орлов был вывезен из Петропавловской крепости под надзор в свое имение Милятино Калужской губернии без права въезда в столицы.

Не приходится сомневаться, что годы эти были для Орлова трудными: не давала покоя судьба друзей — кто казнен на кронверке Петропавловской крепости, кто заточен в сибирские остроги. Оставшиеся в стороне от следствия старые знакомые опасались поддерживать связь с опальным генералом.

В милятинском заточении Михаил Федорович ста­рался не предаваться безделью. Много времени он от­давал работе над книгой «О государственном кредите». Несмотря на деятельную натуру, Орлов, по-видимому, не стал хорошим хозяином: имение было расстроено, фабрика цветного стекла приносила убытки. Он испы­тывал постоянные денежные затруднения.

Жизненная сила Михаила Федоровича требовала вы­хода, В 1831 году он подал прошение о том, чтобы пой­ти рядовым солдатом в армию, но получил отказ. Вместе с тем Николай I передал ему разрешение поселить­ся в Москве. Такому благоприятному повороту судьбы Михаил Федорович опять-таки был всецело обязан хло­потам брата Алексея, остававшегося любимцем импе­ратора.

Итак, Орлов в июне 1831 года возвращается в род­ную Москву, где и проживет до конца своих дней. Вско­ре по прибытии Орлова в Москву свиты его величества генерал-майор граф Строганов 1-й доносил царю: «По­явление в Москве отставного генерала М. Орлова про­извело странное влияние на жителей сей столицы, и будущее постоянное пребывание в оной подает повод к толкованиям, заслуживающим при нынешних обстоя­тельствах оставаться не без внимания». Последовавшая на это высочайшая резолюция: «За Орловым смотреть должно и строго» — предопределила тайный надзор, продолжавшийся до самой смерти Михаила Федоровича.

В течение многих десятилетий считалось, что пер­вым московским адресом М. Ф. Орлова был дом Шуби­ной на Малой Дмитровке. Однако недавние исследова­ния москвоведа С. К. Романюка позволили ему на осно­вании архивных документов установить, что сначала Орлов поселился в доме Кашкиной на Земляном валу, потом переехал на Малую Дмитровку в дом Бобринской, а в доме Шубиной он жил с 10 октября 1833 года до 7 сентября 1834 года. Затем Орловы перебираются в дом Цициановой на Садовой-Кудринской (№ 13, не сохра­нился), в 1836 г.— в дом Щербатова в Большом Нико­лопесковском переулке (ул. Вахтангова, 13—17) и, на­конец, в 1839 году покупают собственный дом на Пре­чистенке (Кропоткинская ул., 10).

Во владении Шубиной в 30-е годы жилых построек, как видно на плане этого времени, было еще немного, и, не считая главного дома, были они малы и неказисты. Поэтому, несмотря на отсутствие прямых доказательств, нет и тени сомнения, что семейство Орловых заняло особняк, выходивший фасадом на Малую Дмитровку, тогда еще украшенный портиком с шестью колоннами. Улица была тихой, но принадлежавшей к числу доста­точно аристократических. Впрочем, тогдашняя Москва, где, как писал современник, «сено, скошенное, стоящее в копнах, можно, впрочем, встречать и на местах, бли­жайших к центру города», еще не утратила черт старого русского, в известной степени провинциального города.

Время берет свое. Немногое в сегодняшнем обита­лище служебных кабинетов напоминает обстановку дво­рянского особняка. Но сохранились ведущая на второй этаж парадная лестница с резной балюстрадой, упираю­щаяся в огромное зеркало, увенчанное барельефом, изображающим женскую головку, ряд колонн, лепные украшения на потолке большого зала и одпой из неболь­ших комнат, повторяющие изображение на фасаде: ли­ры, венки цветов, женские головки... Остальное подска­жет фантазия: парадный зал, в стенах которого встре­чались многие лучшие и честные московские умы, мог быть по тогдашней моде отделан под мрамор или оклеен обоями светлых тонов — фисташковыми, палевыми, светло-голубыми. Углы зала и комнат, скорее всего, за­нимали печи-камины, согревавшие их долгими зимними вечерами.

Среди комнат был кабинет хозяина дома. Здесь за столом или бюро Михаил Федорович замышлял множе­ство колоссальных общественных предприятий, лишь немногим из которых в застойную николаевскую эпоху суждено было осуществиться. Здесь он завершал работу над книгой «О государственном кредите», вел хлопот­ную переписку об ее издании. Путь книги к публикации был чрезвычайно труден, едва ли не десяток высоких инстанций решал вопрос о такой возможности. В январе 1832 года Орлов писал П. А. Вяземскому, принимавшему активное участие в этом сложном деле: «Я долго-был изгнан, в несчастии, под строгим присмотром по­лиции; но бедствия, мною претерпенные... не потушили в сердце моем священной любви к России и ко всему родному. Я все-таки остаюсь человеком, известным моею честностью и не совсем безызвестным умом и не­которыми способностями. Неужели можно отвергать мысли, полезные для всего отечества, единственно от того, что они принадлежат человеку, находящемуся в бедствии и опале?».

Наконец книга увидела свет, но вышла анонимно, без указания имени автора. Власти боялись назвать его, хотя рука цензора весьма добросовестно прошлась по рукописи. Книга носила следующее название: «О го­сударственном кредите. Сочинение, писанное в начале 1832-го года». Таким образом, снимались опасения, что книга написана была в годы членства Орлова в тайном обществе, хотя на самом деле, по крайней мере, многие ее страницы родились именно тогда.

Не вдаваясь в подробный анализ книги, отметим, что она занимает, по мнению исследователей, выдающееся место в истории финансово-экономической науки. Орлов выступил как страстный приверженец государственного кредита, займов и в то же время умеренности налогов. По своей классовой сущности книга была капиталисти­ческой, по сути дела опережала свое время и, быть мо­жет, поэтому не была широко замечена современника­ми. Кроме того, возможно, многих отпугнул узкоспеци­альный на первый взгляд характер книги.

Один из экземпляров Орлов послал Пушкину. Так Пушкин входит в наш рассказ о доме на Малой Дмит­ровке.

Для нас дружба с Пушкиным уже сама по себе слу­жит свидетельством человеческой неординарности. Для характеристики Михаила Федоровича Орлова, личности огромного масштаба, современника поэта, эта друж­ба органична. Знакомство Пушкина и Орлова состоя­лось еще в 1817 году, когда они оба были членами ли­тературного общества «Арзамас». Пушкин чаще всего в письмах называет Орлова старым арзамасским про­звищем Рейн. Однако по-настоящему они сблизились в Кишиневе, во время южной ссылки поэта. Их обще­ние было очень тесным. Е. Н. Орлова в письмах брату Александру рассказывает: «У нас беспрестанно идут шумные споры — философские, политические, литера­турные и др. ...»; «Мы очень часто видим Пушкина, ко­торый приходит спорить с мужем о всевозможных пред­метах». А вот свидетельство самого Пушкина: «Пишу тебе у Рейна — все тот же он, не изменился, хоть и же­нился»,— это из письма П. А. Вяземскому.

Несмотря на многолетнюю разлуку, связи Орлова и Пушкина не прерывались. Будучи в Москве осенью 1832 года и живя в своей любимой гостинице «Англия» в доме Обера в Глинищевском переулке (ул. Немирови­ча-Данченко, 6), Пушкин заходил к Орлову. Екатерина Николаевна Орлова писала брату Николаю 11 октября: «Пушкин провел здесь две недели, я его не видела, он был у нас только один раз утром, и больше не появ­лялся...».

Возможно, что посещение Орлова Пушкиным, о ко­тором пишет Екатерина Николаевна, .было ответом на записку Орлова Александру Сергеевичу, предположи­тельно относящуюся к этому пушкинскому пребыванию в Москве:

«Вот, милый Пушкин, письмо к моему брату (А. Ф. Орлову.—Е. X.) и два ящика с цветным стеклом. Передай брату и то, и другое, и третье.

Обманщик! Неужели ты способен уехать из Москвы, не простившись со своими лучшими друзьями?

Весь твой М. Орлов».

Новые хронологические рамки жизни Орлова в доме Шубиной ставят вопрос: бывал ли здесь Пушкин? На это время падают два приезда Александра Сергеевича в Москву: в ноябре 1833 года он останавливался здесь проездом с Урала, где собирал материалы о пугачевском восстании; в конце августа 1834 года — по дороге из Петербурга в Болдино. Оба эти приезда были чрезвы­чайно кратковременны, и найти следы посещения Пуш­киным Орлова не удалось. Так что остается только пред­полагать, что Пушкин бывал в доме Шубиной на Малой Дмитровке. Но многолетняя дружба и свидетельства о неоднократных встречах в Москве в другие приезды Пушкина дают основания для таких предположений и дальнейших поисков.

Итак, из дома на Малой Дмитровке в начале 1834 го­да Орлов послал Пушкину в Петербург экземпляр кни­ги «О государственном кредите» с дарственной над­писью: «Милостивому государю Александру Сергееви­чу Пушкину от сочинителя М. Орлова в знак дружбы и уважения». Это был один из нескольких подготовлен­ных Орловым для друзей экземпляров, в которые были вплетены рукописные вставки, то есть цензорские ку­пюры. Любопытно, что в личной библиотеке Пушкина был найден еще один экземпляр книги Орлова без вста­вок, очевидно приобретенный им до получения в пода­рок от автора, что говорит об интересе, проявленном Пушкиным к книге Орлова. До нас дошли немногочис­ленные заметки Пушкина о книге, однако они настоль­ко фрагментарны, что не позволяют сделать вывод о том, как оценил Александр Сергеевич те или иные по­ложения книги, но являются еще одним свидетельством внимательного к ней отношения.

Имя М, Ф. Орлова стоит в списке тех, кому Пушкин намеревался послать первый том «Современника». В дневнике Александра Ивановича Тургенева, друга Пушкина, находим несколько упоминаний про Орлова, разговоры с ним о произведениях Пушкина и наоборот: например, 15 декабря 1836 года А. И. Тургенев записы­вает, что говорил с Пушкиным о Михаиле Федоровиче Орлове.

В последний свой приезд в Москву в мае 1836 года, меньше чем за год до роковой дуэли, Пушкин, живший в доме своего друга П. В. Нащокина (Воротниковский пер., 12), не раз встречался с Орловым, бывал и у него дома, в Большом Николопесковском переулке.

Орлов остро переживал трагическую гибель Пуш­кина. Отец поэта, Сергей Львович Пушкин, узнал о кон­чине сына в Москве. Он жил у своей сестры Елизаветы Львовны в Милютинском переулке (ул. Мархлевско­го, 16, во дворе). Получив письмо В. А. Жуковского, в котором содержались подробности последних часов Александра Сергеевича, он передал его Чаадаеву. Тот попросил разрешения немного задержать письмо, чтобы показать его Орлову, как он писал С. Л. Пушкину, «од­ному из самых горячих поклонников нашего славного покойника».

Жизнь Орлова в Москве, лишенного настоящего де­ла, парализованного своим поднадзорным положением, была тягостна. А. И. Герцен в «Былом и думах» дает ей такую оценку: «От скуки Орлов не знал, что начать. Пробовал он и хрустальную фабрику заводить, на ко­торой делались средневековые стекла с картинами, об­ходившиеся ему дороже, чем он их продавал, и книгу он принимался писать «о кредите»,— нет, не туда рва­лось сердце, но другого выхода не было... Смертельно жаль было видеть Орлова, усиливавшегося сделаться ученым, теоретиком».

М. С. Лунин из сибирской ссылки, получив какие-то сообщения о московской жизни, желчно писал в од­ном из писем, имея в виду Орлова, что некоторые из «помилованных» «берут на себя роль угнетенных пат­риотов и возбуждают к себе удивление в своем околод-ке изданием книг, которых никто не читает, и попечи­тельством над школами живописи».

Думается все же, что подобные приговоры слишком суровы. Бесспорно утверждение Герцена, что «не туда рвалось сердце», но позволим себе усомниться в том, что вся бурная разнообразная деятельность Орлова предпринималась им всего лишь «от скуки». И мепыне всего это относится к художественным классам.

Имя Михаила Федоровича Орлова вошло в историю русского искусства, он стал одним из организаторов Московского художественного общества и Художествен­ного класса, который в 1843 году был реорганизован в Московское училище живописи и ваяния (разместилось на Мясницкой — ныне ул. Кирова, 21), а в 1865 году после объединения с архитектурным училищем — в Училище живописи, ваяния и зодчества, с которым свя­заны наиболее демократичные, реалистические тенден­ции в русском искусстве второй половины XIX века. Как впоследствии напишет В. В. Стасов: «Московская школа выполнила все горячие ожидания, она сделалась истинным рассадником лучшего, нового русского искус­ства, самостоятельного, национального».

Но возвратимся к истокам. Художественный класс вырос на основе небольшого кружка художников-про­фессионалов и любителей живописи, которые в 1832 го­ду стали собираться на Ильинке (ул. Куйбышева, 14, дом не сохранился) для рисования с натуры. Это были Е. И. Маковский, А. С. Ястребилов, В. С. и А. С. Доб­ровольские, И. Т. Дурнов, И. П. Витали и другие. 1 июня 1833 года был учрежден Московский художест­венный класс. Его первыми директорами стали адъю­тант московского генерал-губернатора Ф. Я. Скарятин, знаменитый историк, археолог и библиофил А. Д. Чертков и М. Ф. Орлов. Класс существовал на ежегодные взносы членов общества, составлявшие 250 рублей ас­сигнациями. Каждый такой член мог послать на обуче­ние в Художественный класс двух учеников любого со­словия, не исключая даже крепостных. Первоначально класс открывался на четыре года. В проекте устава указывалось, что главная задача класса «доставить жи­телям Москвы способы образования в художествах», ибо, как отмечалось далее, «сколько людей, рожденных для художеств, остаются без всякого образования и здесь, и в отдаленных частях России».

Для занятий было снято помещение в доме № 1 по Китайскому проезду, однако вскоре пожар прервал за­нятия, погубив часть учебного оборудования. Некоторое время класс помещался на Страстном бульваре (дом № 4, не сохранился), а затем переехал на Большую Ни­китскую (ул. Герцена, 14, во дворе).

В отчете о деятельности класса, быть может напи­санном в том же кабинете и напечатанном в мае 1835 года в журнале «Московский наблюдатель», М. Ф. Орлов отмечал: «Нам кажется, что успехи учени­ков значительны. Классы наши посещаемы были по­стоянно 37-ю учениками, присылаемыми по бесплат­ным билетам от гг. Членов, и 33-я учениками, вносив­шими за себя платы по 5 рублей в месяц».

Орлов отдавал много сил Художественному классу. Он привлек к преподаванию В. А. Трошгаина и К. И. Ра-буса.

В 1837 году, когда истек четырехлетний испытатель­ный срок, отпущенный классу, он оказался на грани закрытия из-за нехватки средств. Докладная записка о Художественном классе от 18 августа 1842 года так рас­сказывает об этом трудном моменте: «Класс стремился к падению и пал бы непременно, если бы деятельность учителей и бывшего директора генерал-майора Орлова не удержала его на краю погибели. Целые шесть меся­цев класс колебался и изнемогал. Но все это время уче­ние ни на один день не прекращалось, г. Орлов под­держивал собственными деньгами, а гг. учителя, новые академики, отказавшись от жалованья, преподавали уроки без всякого возмездия; наконец, после шестиме­сячных усилий, надежд и сомнений Общество состави­лось...».

Таким образом, решительное и бескорыстное пове­дение Михаила Федоровича Орлова во многом опреде­лило дальнейший путь русского художественного обра­зования.

Но Художественный класс был не единственной точ­кой приложения энергии Орлова. Сразу по приезде в Москву он становится членом Московского общества испытателей природы. Это общество возникло при Мо­сковском университете в 1805 году. Несмотря на то что непосредственные задачи общества лежали в пределах естественных наук, к нему, как к культурному центру, тянулись люди, от наук далекие. Достаточно сказать, что одновременно с Орловым членами общества были молодой Герцен, Николай Раевский, декабристы Ф. Н. Глинка и В. П. Зубков, а сосланный в Сибирь Н. А. Бестужев с оказией передал для коллекции об­щества образцы набранных в Сибири руд. Что каса­ется М. Ф. Орлова, то он вошел даже в состав совета Общества испытателей природы, а в ноябре 1836 года сделал па одном из заседаний доклад «Некоторые фи­лософские мысли о природе», текст которого, к сожа­лению, до нас не дошел. Орлов попытался усилить об­щественный характер общества и предложил внести не­которые изменения в его устав. Однако министр просве­щения граф Уваров запретил пересмотр устава.

М. Ф. Орлов был одним из активных деятелей Мо­сковского скакового общества. Возможно, здесь сыграло определенную роль семейное пристрастие к лошадям:, дядя Михаила Федоровича А. Г. Орлов-Чесменский на Хреновском конном заводе в Воронежской губернии собрал мирового класса коллекцию лошадей различных пород, руководил серьезной зоотехнической работой и создал знаменитую впоследствии орловскую рысистую породу. Он был основателем первых в России скачек, которые проводились с 90-х годов XVIII века на Дон­ском поле, неподалеку от Нескучного дворца графа.

Так или иначе, возможно отчасти и следуя семейной традиции, Михаил Федорович участвует в работе Мо­сковского скакового общества, пишет несколько работ по коневодству, устройству скачек и распределению призов.

Но общественная деятельность была как бы внеш­ней стороной жизни Михаила Федоровича. Москва 30-х годов стала после разгрома декабристского движе­ния в большей степени, чем Петербург, очагом свободо­мыслия. Это естественно: репрессии обрушились в пер­вую очередь на северную столицу и расквартированную на юге армию. В Москве же в дни восстания декабри­стов не произошло открытых выступлений, и соответ­ственно удар реакции был не столь силен. Новая волна оппозиционных настроений накатила на Московский университет, где в эти годы образовались студенческие кружки Н. П. Сунгурова, Герцена — Огарева, «Обще­ство 11-го нумера» В. Г. Белинского.

Но и Москва не оправилась от удара, казалась опу­стевшей. Николаевская реакция, свирепствовавшая цен­зура печати загоняли передовую мысль в салоны и го­стиные, которые были в те годы как бы клапаном, от­части дававшим выход в беседах и дискуссиях назрев­шим мыслям. Дом М. Ф. Орлова становится одной из точек притяжения передовых москвичей.

Дом Шубиной на Малой Дмитровке... Эти слова не стали адресом великосветского салона, где дамы щего­ляли парижскими туалетами, а мужчины кичились чи­нами и наградами. Но в ворота дома чередой нередко въезжали экипажи. Как вспоминал поэт Я. П. Полон­ский, «вся тогдашняя московская знать, вся московская интеллигенция как бы льнула к изгнаннику Орлову; его обаятельная личность всех к себе привлекала... Там, в этом доме, я встретил впервые Хомякова, проф. Гра­новского, Чаадаева, И.Тургенева». Этот список можно было бы продолжить многими славными именами. Дру­жеский круг Орлова был велик, но друзей выбирать ⁴ он умел. Думается, не будет преувеличением сказать, что дверь его дома открывали едва ли не все достой­ные люди того времени. Выдающаяся личность Михаила Федоровича Орлова порой незаслуженно обходится мол­чанием исследователями общественной жизни Москвы 30-х годов, а ведь он был как бы водоразделом между прогрессивными и консервативными кругами. Послед­ние до конца дней Орлова считали его общество непод­ходящим. Об этом красноречиво говорит, например, дневниковая запись сильно к тому времени «поправев­шего» М. П. Погодина летом 1840 года, когда в Москву приехал оппозиционный депутат французской палаты депутатов Могэн: «Получил приглашение от Павлова на Могэна, но не поеду, ибо там, верно, будут Орлов, Чаадаев».

В полицейских донесениях об Орлове сказано: «...знакомство имеет большое и в высшем кругу... поль­зуется от многих к себе благорасположением». Т. П. Пас-сек вспоминала, что «большая часть молодого поколе­ния поклонялась ему».

10 июля 1834 года .Герцен узнал о том, что прошед­шей ночью в дом Н. П. Огарева на углу Большой Ни­китской и Никитского бульвара (ул. Герцепа, 23) на­грянула полиция и, произведя обыск, арестовала Огарева. Декабрист В. П. Зубков, к которому обратился Герцен, отказался помочь. В тот день Герцен был при­глашен на Малую Дмитровку к М. Ф. Орлову на зва­ный обед. Узнав о случившемся, Орлов, не колеблясь, предложил помощь и обратился к московскому гене­рал-губернатору Д. В. Голицыну. В этот раз заключе­ние Огарева было недолгим: через три дня он был от­пущен на поруки к родственникам, однако вновь арес­тован через три недели.

В тот же день 10 июля на обеде у М. Ф. Орлова Гер­цен познакомился с П. Я. Чаадаевым: «Друзья его были на каторжной работе; он сначала оставался совсем один в Москве, потом вдвоем с Пушкиным, наконец, втроем с Пушкиным и Орловым. Чаадаев показывал часто, по­сле смерти обоих, два небольшие пятна на стене над спинкой дивана: тут они прислоняли голову» (П.Я.Ча­адаев жил в доме Левашовой, на месте дома № 20 по Новой Басманной ул.).

П. Я. Чаадаев в те годы был ближайшим другом и в то же время антагонистом Орлова по многим вопро­сам, прежде всего их разделяло решение основного воп­роса философии: в то время как Чаадаев склонялся к идеализму и мистицизму, Орлов доказывал, по свиде­тельству Т. И. Грановского, «que la science est athee» (наука безбожна). Но их расхождения отнюдь не ме­шали, а, быть может, только способствовали дружбе. В 1836 году, когда было опубликовано знаменитое «Фи­лософическое письмо» Чаадаева, по Москве ходили слу­хи о том, что адресатом его якобы была Екатерина Ни­колаевна Орлова, а Михаил Федорович перевел письмо на русский язык. Орлов вынужден был написать Бен­кендорфу объяснение по этому поводу.

Имена Орлова и Чаадаева в глазах правительства и раньше были связаны между собой. За год до «Фило­софического   письма» по заказу   Николая I М. Н. Загоскин написал пьесу «Недовольные», в которой грубо пародировал Чаадаева и Орлова. Пасквиль Загоскина вызвал негодование и осуждение Белинского и многих других московских журналистов, а Пушкин написал: «Лица, выведенные на сцену, не смешны и не естест­венны. Нет ни одного комического положения, а раз­говор пошлый и натянутый не заставляет забывать от­сутствие действия».

Идейные споры в московских домах чем-то напомина­ли обстановку кишиневского дома Орлова. Московские маршруты Михаила Федоровича были разнообразны. Александр Иванович Тургенев писал П. А. Вяземско­му о том, что у него целые дни в шумном споре про­водят Чаадаев, Орлов, Свербеев и другие (А. И. Турге­нев жил в доме № 11 по Большому Власьевскому пер.). Герцен писал: «В понедельник собирались у Чаадаева, в пятницу у Свербеева, в воскресенье у Елагиной», при­чем разговаривали «до четырех утра, начавши в де­вять». Салон Д. Н. Свербеева, который посещал и М. Ф. Орлов, предположительно находился в доме № 6 по Страстному бульвару (дом надстроен), хотя с уве­ренностью можно сказать, что Свербеев жил здесь в 40-е годы; во второй половине 30-х годов, возможно, его адрес был иным.

Михаил Федорович Орлов был завсегдатаем воскрес­ных сборов у Авдотьи Петровны Елагиной, племянницы и большого друга В. А. Жуковского (ее сыновья от пер­вого брака И. В. и П. В. Киреевские жили там же). О доме Елагиной — Киреевских поэт Н. М. Языков ска­жет: «...у Красных ворот в республике привольной на­уке, сердцу и уму...» Сюда в те же годы, что и Орлов, приходили А. С. Пушкин, Е. А. Баратынский, П. А. Вя­земский, А. И. Тургенев, П. Я. Чаадаев. Можно пред­положить, что Орлов встречался в этом салоне с Гого­лем.

В последние годы М. Ф. Орлов мог бывать у В. П. Бот­кина (Петроверигский пер., 4), наверняка бывал у поэ­та Е. А. Баратынского, сначала в Большом Чернышев­ском переулке (ул. Станкевича, 6) в доме родителей его жены Энгельгардтов близ старинной церкви Малого Вознесения, сохранившейся с XVI века до наших дней, а затем на Спиридоновке (ул. Алексея Толстого, 14—16, дом не сохранился).

По возвращении в Москву Орлов дружен был с круп­нейшим врачом М. Я. Мудровым, жившим на Прес­ненских прудах, на Прудовой улице (Дружинников­ская ул., 11, дом не сохранился), который оказывал помощь А. Г. Муравьевой, последовавшей за мужем-де­кабристом в Сибирь, посылая ей медикаменты для боль­ницы в Чите. Но общение их было недолгим: в 1831 го­ду Мудрова вызвали в Петербург для борьбы с эпиде­мией холеры, и там, как начертано на его могильной плите, он пал «от оной жертвой своего усердия».

Так проходили годы. Но за всей вроде бы бурной жизнью Михаила Федоровича стояла тень правительст­венной опалы и полицейского надзора, с одной стороны, и тень отчужденности, непонимания, а порой и осуж­дения — с другой: родственников и друзей казненных или гниющих в сибирских рудниках декабристов. Се­годня, с дистанции полутора столетий, мы можем с го­речью понять, сколь тяжким было положение Михаила Федоровича, но современники видели это не всегда.

В 1841—1842 годах он серьезно болел. Герцен, на­вестивший Орлова, в январе 1841 года писал: «Он уга­сал. Болезненное выражение, задумчивость и какая-то новая угловатость лица поразили меня; он был печален, чувствовал свое разрушение, знал расстройство дел — и не видел выхода...».

19 марта 1842 года Михаил Федорович Орлов скон­чался. Домашний архив Орлова был немедленно опечатан московским обер-полицеймейстером Цынским, который оставил семейные и денежные бумаги, а осталь­ные отправил в Петербург, в III отделение Бенкендор­фу. Сохранился «Краткий разбор рукописных сочине­ний, найденных в кабинете генерал-майора Орлова пос­ле его смерти» за подписями Бенкендорфа и генерал-майора Дубельта, содержащий перечень бумаг с крат­кой характеристикой каждой.

С. П. Шевырев написал некролог об Орлове, который был высоко оценен Чаадаевым, однако статью не про­пустила цензура. По этому поводу А. И. Тургенев писал П. А. Вяземскому: «Здесь, как слышно, болярин-цензор, не пропустив статью Шевырева, назвал Михаила Орло­ва каторжным». В результате чуть ли не единственным откликом на кончину Орлова в прессе было небольшое сообщение в «Бюллетене» Московского общества испы­тателей природы.

Узнав о смерти Орлова, Герцен, находившийся в новгородской ссылке, сделал 25 марта в своем дневнике такую запись: «Вчера получил весть о кончине Миха­ила Федоровича Орлова. Горе и пуще бездейственная косность подъедает геркулесовские силы, он верно про­жил бы еще лет 25 при других обстоятельствах. Жаль его... С моей стороны я посылаю за ним в могилу искрен­ний и горький вздох; несчастное существование оттого только, что случай хотел, чтобы он родился в эту эпоху и в этой стране».

Михаил Федорович Орлов похоронен на старом Но­водевичьем кладбище, у Смоленского собора, рядом с Екатериной Николаевной, пережившей его на сорок три года. На полированной черной гранитной плите выбита надпись: «Генерал-майор Михаил Федорович Орлов. Ро­дился 25 марта 1788 года. 19 марта 1814 года заклю­чил условие сдачи Парижа, Скончался 19 марта 1842 года».

ШКОЛА ИСКУССТВ.

Часто в жизни и в истории все оказывается теснейшим образом переплетено, образуя причудливые, порой нео­жиданные связи, пересекаясь в совершенно непредска­зуемой точке. Михаил Федорович Орлов, стоявший у ис­токов московского художественного образования, есте­ственно, не мог знать того, что сегодня известно нам: дом, где он руководил делами Художественного класса, два десятилетия спустя станет адресом рисовальной школы, представляющей еще одну ветвь подготовки ри­совальщиков. Речь идет о прикладном направлении. Если из класса, созданного Орловым и его единомыш­ленниками, вырастет Училище живописи и ваяния, то эта рисовальная школа станет составной частью худо­жественно-промышленного училища, прародителя сего­дняшнего московского вуза, по традиции часто называе­мого Строгановкой.

В роковом 1825 году, незадолго до восстания декаб­ристов, граф Сергей Григорьевич Строганов открыл в Москве рисовальную школу. Род Строгановых, один из богатейших в России, имел давние связи с развитием искусства, многие Строгановы были обладателями об­ширных коллекций картин и предметов искусства, бо­гатейших библиотек.

С. Г. Строганов, предполагая открыть школу на соб­ственные средства, мыслил ее бесплатной и, что осо­бенно важно, желал видеть в числе ее учеников кре­постных: «Сие заведение имеет целью ремесленников, подмастерьев, мальчиков и детей бедных родителей (свободного и крепостного состояния), без всякой со стороны их платы, обучить начальным правилам прак­тической Геометрии, Архитектуры и разным родам рисования».

«Школа рисования в отношении к искусствам и ремеслам» начала работу осенью 1825 года в доме на Мяс­ницкой (ул. Кирова, 43) — замечательном творении ар­хитектора Ф. И. Кампорези,— выстроенном в конце XVIII века. По списку учеников, переведенных во вто­рой класс в 1826 году, можно подсчитать, что из 34 уче­ников семеро были крепостными, большинство предназ­началось к живописному, столярному, футлярному и пе­реплетному ремеслам.

Начинание Строганова было очень своевременным и вытекало из объективных потребностей развития капи­талистических отношений и соответственно роста про­мышленности, одним из центров которой становилась Москва. Пришло время, когда чрезвычайно расшири­лись потребности в предметах искусства, в том числе прикладного, причем нужны были не только уникаль­ные и дорогостоящие произведения мастеров, но и до­ступные ремесленные изделия. Вот колоритная записка смоленской помещицы Свиступовой, никогда не бывав­шей в Москве, содержащая просьбу привезти ей оттуда «кружев английских на манер барабанных (брабант-ских.— Е. X.), маленькую кларнетку (лорнетку.— Е. X.), так как я близка глазами, сероги писаграмовой (серьги филигранной.— Е. X.) работы, а для обстановки комнат картин тальянских на манер рыхвалеевой (Рафаэле-вой.— Е. X.) работы на холстинке и поднос с чашечка­ми, если можно достать с пионовыми цветами. Еще не забудьте,— добавляет она,— почем животрепещущая малосольная рыба фунт». Эта записка, написанная в глубокой российской провинции малокультурной домо­седкой-помещицей, несмотря на свою курьезность, очень показательна.

Россия никогда не была бедна талантливыми само­учками, однако время диктовало необходимость профес­сионального художественного образования, не только в сфере академической живописи и ваяния, но и применительно к нуждам растущего мануфактурного произ­водства.

В начале 30-х годов в числе учеников школы был будущий архитектор и академик И. А. Монигеттт* (крупнейшая его работа — проект здания Политехни­ческого музея в Москве); в семье Монигетти воспиты­вался известный писатель Д. В. Григорович, также посещавший занятия рисовальной школы. В своих «Литературных воспоминаниях» он писал, что при по­ступлении в инженерное училище экзаменаторы отме­тили его прекрасную подготовку, чему он был обязан строгановской школе.

«Журнал мануфактур и торговли» в 1830 году пи­сал, что школа Строганова «есть из лучших в Европе», а собранные в качестве учебных пособий «коллекции моделей, рисунков весьма примечательны... Заведение его примером своим поощрило и других».

Действительно, в 1833 году при дворцовом архитек­турном училище было открыто мещанское отделение, где дети беднейших московских мещан и сироты долж­ны были учиться на рисовальщиков для мануфактур.

Здесь нам придется сделать вынужденное отступле­ние в сторону, вернуться на несколько десятилетий назад, чтобы понять, откуда ведет начало Московское дворцовое архитектурное училище.

В XVI—XVII веках подготовка мастеров-строите­лей на Руси сосредоточивалась прямо на стройках, где под руководством мастеров постепенно, иногда в тече­ние полутора десятилетий ученики постигали секреты мастерства, начиная, как правило, с простого каменщи­ка или плотника. При Петре I начали возникать «ар­хитектурные команды» во главе с опытными архитек­торами; вся команда состояла на государственной службе и получала заказы на постройки.

Наиболее известной из московских команд была команда архитектора Д. В. Ухтомского, автора знаме­нитой колокольни Успенского собора в Троице-Сергие-вой лавре, Красных ворот в Москве (не сохранились), Сенатского дома в Немецкой слободе. В 1749 году он получил разрешение на открытие школы и помещение для команды в доме близ Охотного ряда. Школа суще­ствовала до 1764 года.

Воссоздана она была в конце 1780-х годов М. Ф. Ка­заковым, окончившим, кстати, школу Ухтомского в 1760 году с чином «архитектуры прапорщика».

Не оставляя своего великого архитектурного труда (здание бывш. Сената в Кремле, Московский универ­ситет, дом бывш. Дворянского собрания и т.д.), Каза­ков становится директором училища и размещает его в собственном доме близ Мясницкой улицы. В начале XIX века оно переводится в Кремль, в помещение Се­ната.

Среди воспитанников училища были такие выдаю­щиеся архитекторы, как О. Бове, Ф. Соколов, И. Его-тов, Е. Тюрин, М. Быковский и другие.

В 1804 году правительством был утвержден устав училища, а в 1814 году уже после смерти М. Ф. Каза­кова оно стало именоваться Московским дворцовым архитектурным училищем. При этом училище и было открыто Мещанское отделение по примеру Строганов­ской школы.

В 1843 году С. Г. Строганов, без малого два десяти­летия содержавший школу на свои средства, обратился к правительству с просьбой о передаче ее государству. Следствием этого был Именной указ от 30 апреля: «Его Императорское величество... высочайше повелеть соизволил: состоящее при Московском Архитектурном училище Мещанское отделение принять в ведение Ми­нистерства финансов и назвать Первою Рисовального школою; Строгановскую рисовальную школу в Москве принять на содержание под названием Второй Рисо­вальной школы». Такое деление сохранялось до 1860 го­да, когда обе школы слились в Строгановское училище технического рисования.

Первой рисовальной школе нришлось основательно попутешествовать по Москве. Сменив несколько адре­сов, 1 февраля 1855 года она перебралась в дом Шуби­ной на Малой Дмитровке, где и оставалась до слияния школ. Классы помещались во втором этаже, занимая две большие комнаты. На плане 1859 года видно, что во владении Шубиной было три двухэтажных здания. Но точно сказать, в каком именно здании разместилась школа, трудно. Однако можно предположить, что шко­ла занимала часть главного дома. Помещения в нем хорошо освещенные, есть двусветные залы. Да и разме­ры комнат таковы, что школа, скорее всего, могла быть именно там. В одной из них помещалось три младших класса и стояло три ряда из пяти столов, причем, веро­ятно, солидных, так как за каждым сидело по три-четы­ре человека; другая комната предназначалась для двух старших отделений и вмещала семь столов по три че­ловека.

Среди учеников преобладали бедняки. В грязную погоду они снимали при входе сапоги, чтобы не испач­кать паркетных полов, и шли в классы босиком, неся сапоги под мышкой. Обучение было не только бесплат­ным, но ученики помимо бесплатных материалов полу­чали ежемесячное пособие, которое в зависимости от возраста и показанных успехов колебалось от 1 до 7 рублей.

Поскольку Москва становилась центром прежде всего текстильной промышленности, основной задачей школы была подготовка рисовальщиков «по ткацкому и набивному делу». У школы были тесные связи с владельцами мануфактур, ученики нередко выполняли их заказы, а по окончании школы поступали рисоваль­щиками или конторщиками на фабрики.

Ткацкое рисование, разбор образцов и заправку станков преподавал выдающийся мастер-самородок Иван Герасимович Герасимов, автор первого солидного руководства по ткацкому делу.

Помимо специальных предметов в программу вхо­дили и общеобразовательные: русский язык, арифме­тика, геометрия и счетоводство, чистописание и закон божий. Однако им придавалось второстепенное значе­ние, соответственно и успехи были невелики. При вы­даче документов об окончании школы преподавателям приходилось всячески исхитряться, чтобы завуалиро­вать этот факт. Так, например, в аттестате одного из учеников значилось, что успехи его в счетоводстве были посредственные, а в русском языке «старательные» — весьма остроумная и изобретательная формулировка. Такое положение вынудило ввести в учебный процесс новое лицо — репетитора по словесным предметам.

Несмотря на это, главную свою задачу школа ус­пешно выполняла: готовила искусных мастеров для на­циональной русской промышленности.

Рисовальная школа была далеко не последним учебным заведением, расположившимся в этом доме. В 1874—1875 годах здесь помещается женское учили­ще Кудряковой, а с 1876 до 1890 года, то есть почти полтора десятилетия, дом занимает женское учебное заведение княжны Ольги Николаевны Мещерской. Как сообщала газета «Московские ведомости», «открыты приготовительный, 1, II и III классы. Плата за прихо­дящих — 60 руб., за живущих — 460 руб». Таким обра­зом, помимо классов, очевидно, были в доме и жилые комнаты для пансионерок.

В сентябре 1890 года в бывшее помещение пансио­на   Мещерской,   как   было установлено москвоведом В. В. Сорокиным, переводится училище драматическо­го искусства А. Ф. Федотова. Так дом на Малой Дмит­ровке становится приютом театральных муз, сценой, на которой обучают еще одному виду искусств — дра­матическому, на сей раз сценой в прямом смысле этого слова.

Организатор училища Александр Филиппович Фе­дотов имел громкое имя в театральном мире. Зародив­шееся еще в юности с игры в любительских домашних спектаклях увлечение привело двадцатилетнего Федо­това, исключенного из Московского университета за участие в студенческих беспорядках, на сцену. Он был принят в труппу Малого театра, где за десять лет сыг­рал множество ролей. По единодушным свидетельствам современников, наиболее удавались ему характерные жанровые роли, особенно в пьесах А. Н. Островского, комедиях Шекспира.

Но пожалуй, самые яркие страницы жизни Федото­ва связаны не с его актерскими работами, не с его пьесами, сейчас забытыми, в свое же время не сходив­шими с афиш и имевшими прочный успех («Хрущев­ские помещики», «В деревне», «Рубль» и др.), а с его режиссерской деятельностью. В 1872 году во времена жесткой монополии императорских театров Александру Филипповичу удалось добиться разрешения на откры­тие Народного театра в рамках Политехнической вы­ставки, организованной в Москве в честь 200-летия со дня рождения Петра I. Народный театр, просущество­вавший неполных четыре месяца, оставил тем не менее заметный след в истории русского театра. Федотов су­мел собрать и сплотить интересную труппу, в основном состоящую из крупных провинциальных актеров. В На­родном театре играли Н. X. Рыбаков, М. И. Писарев, А. И. Стрелкова, Е. Д. Линовская, К. Ф. Берг; стави­лись «Ревизор», «Недоросль»...

Имя А. Ф. Федотова по праву стоит рядом с имена­ми К. С. Станиславского и Ф. П. Комиссаржевского, организаторов Общества искусства и литературы — предтечи Художественного театра. К. С. Станиславский писал о Федотове как об одном из своих учителей: «Впервые я встретился с настоящим талантливым ре­жиссером, каким был А. Ф. Федотов. Общение с ним и репетиции были лучшей школой для меня».

Драматическое училище Федотов открывает осенью 1889 года в доме Щербаковой в Дегтярном переулке. Спустя год оно переезжает в дом Шубиной и Оболен­ского.

Училище находилось в ведении министерства на­родного просвещения, программа предполагала трехго­дичный курс обучения. В объявлении, помещенном газетой «Русские ведомости», перечислены такие пред­меты: выразительное чтение и ораторская речь; сцени­ческое искусство; теория словесности; история драмы; история литературы; французский язык; пластика и мимика; фехтование; выразительное пение; сцениче­ская практика (грим, репетиции и спектакли). В мо­мент открытия училища было набрано 30 учеников.

Ученические спектакли проходили в разных поме­щениях: упоминаются театр Горевой, здание Охот­ничьего клуба. Но бывали спектакли и в здании учили­ща. В рукописном отделе Государственного централь­ного театрального музея имени А. А. Бахрушина хранится приглашение на ученический спектакль, написанное рукой Федотова на бланке училища и от­правленное театральному критику С. В. Флерову (Васильеву). В нем говорится, что спектакль будет дан в здании училища, сбор пожертвован Обществу попечения о неимущих детях, поэтому Федотов имеет право всего на 12 приглашений. «Спектакль закрытый, приезд во фраках, начало ровно в 7 час»,— пишет Александр Филиппович. Письмо датировано 14 декабря 1890 года, спектакль должен был состояться 23 декаб­ря. Представлялась в тот вечер пьеса П. Д. Боборыкина «Ребенок» '.

Так что, вероятно, парадная зала старинного особ­няка  каким-то образом была приспособлена под теат­ральный   зал,   вмещавший   несколько десятков   зрителей.

В 1893 году после двадцатилетнего перерыва А. Ф. Федотов решает вернуться на сцену. Правда, играть на подмостках Александрийского театра в Пе­тербурге ему пришлось недолго, зимой 1895 года он скончался.

Переезд Федотова в Петербург означал закрытие его московской театральной школы. Но просветительская миссия дома на Малой Дмитровке не оборвалась, ему предстояло увидеть в своих стенах еще многих творцов отечественной культуры.

ЧЕТЫРЕ ДНЯ.

1881 год... По Малой Дмитровке идет высокий молодой человек. Мы, присмотревшиеся к хрестоматийным фо­тографиям с бородой и непременным пенсне, вряд ли узнали бы в нем Антона Павловича Чехова. Он направ­ляется в дом № 1, где помещалась редакция журнала «Зритель», одного из многих, печатающих его юмори­стические рассказы под самыми неожиданными псев­донимами, среди которых чаще всего мелькает «Антоша Чехонте». Но именно сюда он приходит едва ли не ежедневно,   поскольку редакция, как вспоминал его брат Михаил, «была более похожа на клуб», а сам жур­нал «стал специально «чеховским», так как в нем все литературно-художественное производство целиком пе­решло в руки сразу троих моих братьев — Александра, Антона и Николая» (Александр был в числе авторов, Николай — делал иллюстрации).

Так судьба еще в юности прокладывает маршрут Чехова через Малую Дмитровку, где позднее, в 90-е го­ды, три дома, пусть на короткое время, станут его адресами. Потому что та же судьба жестоко распоря­дится, вынудив Антона Павловича, полюбившего Моск­ву еще в первый свой приезд из Таганрога на каникулы семнадцатилетним гимназистом и сказавшего: «Я на­всегда москвич», так и не иметь в любимом городе постоянного адреса, пошлет ему сжигающую болезнь, скитальческую жизнь и даже смерть на чужбине.

Но Малая Дмитровка, хранящая его следы, увеко­вечит имя Чехова в Москве, спустя десятилетия она будет названа улицей Чехова. Не миновал Антон Пав­лович и дома на углу Успенского переулка.

Впервые Чехов поселился на Малой Дмитровке во флигеле дома Фирганга (ул. Чехова, 29, во дворе), от­меченном ныне мемориальной доской, в конце 1890 го­да, вернувшись из поездки на Сахалин.

Уходила в прошлое дворянская Москва, уступая место Москве капиталистической, менялся ее силуэт. Рядом с уютными особняками росли многоэтажные и многоквартирные дома, строящиеся по заказам купцов, уверенных, что у них «денег хватит на все стили». Це­ны на наемные квартиры подскочили, и такие дома получили меткое название «доходных домов». Город охватила домостроительная лихорадка. Промышленная и торговая Москва настойчиво теснила традиционные обители московского дворянства, лишь небольшие ост­ровки, главным образом в районе Арбата и Пречистенки, упорно сопротивлялись натиску. Пыталась сохра­нить свой характер и Малая Дмитровка. Здесь не было промышленных предприятий, больших магазинов. Это дало основания Чехову написать не без иронии в 1891 году своему другу архитектору Ф. О. Шехтелю: «Я уже аристократ и потому живу на аристократической ули­це». Современник отмечал: «...Перейдя через Тверские ворота, вы на Малой Дмитровке очутитесь опять в бар­ской Москве. Эта улица одна из самых красивых, чи­стых, широких и с постоянной ездой, особенно летом; тут пролегает путь на дачи через Бутырки в Петров­ско-Разумовское».   Но время  брало  свое.  И именно Малая Дмитровка стала первой улицей города, по кото­рой в 1899 году от Страстного монастыря прошла линия электрического  трамвая.  Звонки трамвая  заглушали стук карет и экипажей, извозчичьих пролеток и линеек. Возвратившись из путешествия по Сахалину, Чехов переживает трудные дни, мечется, терзаясь неудовле­творенностью собой, страдая от непонимания многих друзей, видевших в нем по-прежнему коллегу по жур­нальной круговерти, тогда как Антоша Чехонте уже превратился в Антона Павловича Чехова; закончилась эпоха   газетно-журнальной   текучки — наступила зре­лость, а с ней и первое подведение итогов:  «Я не шантажировал, не писал ни пасквилей, ни доносов, не льстил, не лгал, не оскорблял, короче говоря, у меня есть много рассказов и передовых статей, которые я охотно бы выбросил за их негодностью, но нет ни одной такой строки, за которую мне теперь было бы стыдно». Эти слова были написаны в 1890 году в доме на Садо­вой-Кудринской улице, ставшем теперь по праву До­мом-музеем А. П. Чехова, поскольку в нем он прожил с 1886 до 1890 года, дольше, чем в других московских квартирах. В короткой жизни Чехова временные поня­тия как-то странно смещены: всего четыре года? целых четыре года? Сколько бессмертных страниц написано здесь, какие замечательные люди открывали дверь с медной дощечкой «Доктор А. П. Чехов»... В марте 1892 года Чехов покупает имение Мелихово, которое на семь лет станет его домом.

В эти годы болезнь, зловещие признаки которой появились еще в студенческие годы, неуклонно обостря­ется, но, верный выработанному жизненному кредо, Чехов всячески лелеет в себе надежду на невозможное и пытается убедить в этом окружающих: «Я жив и здо­ров. Кашель против прежнего стал сильнее, но думаю, что до чахотки еще очень далеко». Однако наступает все же день 22 марта 1897 года, поставивший все точки над i, когда в Москве во время обеда в «Эрмитаже» у Антона Павловича открывается сильное легочное кро­вотечение, заставившее его лечь в клинику профессора Остроумова (Б. Пироговская ул., 2). Необходимость пе­ремены климата становится очевидной: «...бациллы го­нят меня, и я опять должен буду скитаться всю зиму». Надо было думать о постоянном пристанище на юге. В октябре 1898 года умер отец Чехова — Павел Егоро­вич. Это событие подстегивает решение, и вскоре Чехов покупает участок в Ялте и приступает к строительству дачи, а спустя некоторое время Мелихово было продано.

Но еще до этого Мария Павловна с матерью переез­жают из опустевшего Мелихова в Москву и поселяются вновь на Малой Дмитровке, на этот раз в уже хорошо известном нам доме № 12. В этот период отношения Ан­тона Павловича с единственной сестрой становятся еще более близкими, и не случайно ее долгая жизнь, протя­нувшаяся на полвека после кончины брата, была отда­на увековечению его памяти.

«В нашем кругу она всегда была ноткой «тургенев­ской» женственности, тихо веющей от нее даже в самые шумные минуты. Она вся, с ее лучистыми глазами, неслышными шагами и тихим голосом, была олицетворе­нием женственности и чистоты. Но — недаром она была Чехова: умела и понимать шутку, и сама подразнить — все это незлобиво и умно»,— вспоминала о Марии Пав­ловне писательница Т. Л. Щепкина-Куперник, дружив­шая с семьей Чеховых.

Письма Марии Павловны брату осенью 1898 года рассказывают об обстоятельствах переезда:

И ноября: «Вчера уже дала задаток за квартиру на углу Малой Дмитровки и Успенского пер., не знаю, не посмотрела, чей дом. К 20-му мы с матерью уже будем жить вместе. Я бесконечно рада этому. Из Мелихова мы привезли только белье, ковры и немного посуды. Мои друзья снабжают меня мебелью. Квартира из четырех маленьких комнат. Ты можешь приехать и остановить­ся, как у себя дома».

16 ноября: «Мой адрес: угол Малой Дмитровки и Ус­пенского .пер., дом Владимирова, кв. № 10... За кварти­ру я буду платить 45 р. в месяц, дешевле не нашла». Как поднялись за десятилетие цены на наемные квартиры! За обширные помещения в доме на Садовой-Кудринской Чеховы платили 650 рублей в год, здесь же почти за ту же цену «четыре маленькие комнаты».

20 ноября: «Наконец-то мы переехали вчера в Мо­скву и теперь устраиваемся, получается некоторый уют. Комнаты очень маленькие, но остановиться приезжему есть где».

29 ноября: «Наняла я квартиру в Москве и думала: как-то я буду без мебели... И что же ты думаешь? Ста­ли возить со всех сторон мне обстановку, очень при­личную. Малкиели с удовольствием обставили мне гос­тиную и комнату матери, шелковые табуретки, кресла и драпировки. Хотяинцева дала хороший турецкий ди­ван, на котором ночуют гости, и дюжину венских стуль­ев. Купчиха прислала два стола. Я привезла ковры, скатерти и подушки для дивана, две вышитые подушки взяла у тебя в кабинете».

И уже весной 1899 года, ожидая приезда брата, Ма­рия Павловна пишет: «Милый Антоша, если ты прие­дешь в начале апреля, то я тебе советую ехать прямо в Москву и остановиться у нас. Квартира приличная, прислуга своя, место центральное, повидаешься со все­ми. Квартиру я думаю оставить за собой до 15 апреля».

Антон Павлович последовал совету сестры и, выехав 10 апреля из Ялты, 12-го обосновался в ее квартире.

Когда в 1905 году домовладелец коммерции совет­ник Александр Ефимович Владимиров подает прошение в строительное отделение Московской городской управы о переделке главного дома в особняк, он сообщает, что в нем имеется четыре квартиры, сдающиеся разным лицам. Сомнительно, чтобы одна из квартир этого боль­шого дома была всего лишь из четырех «очень малень­ких» комнат. Мария Павловна в письмах говорит о до­ме на углу Успенского переулка. Так что логично пред­положить, что квартира № 10 размещалась в боковом корпусе, именно том, который выходил одной стороной в переулок.

В 1892 году часть этого корпуса, тянущаяся вдоль Успенского переулка, была снесена и выстроена вновь. Возможно, уже при строительстве помещение предпо­лагалось сдавать внаем, поскольку на плане предусмот­рены отдельные входы в квартиры. Именно в этой час­ти, как видно на поэтажном плане, и были квартиры из четырех комнат, одинаковые на первом и втором эта­жах. Внутренняя планировка в основном сохранилась до наших дней, так что можно удостовериться, что ком­наты действительно невелики, а вот от интерьеров, к сожалению, ныне нет и следа. Итак, остается вопрос, где была эта квартира: на первом или втором этаже. В «Деле об оценке владения, принадлежащего Владимирову Александру Ефимовичу», датированном 1900 го­дом, то есть всего год спустя после отъезда Чехова, зна­чится свободная квартира из четырех комнат под номе­ром 10, приносящая 540 рублей годового дохода (то есть те самые 45 рублей в месяц), расположенная в угловом корпусе на первом этаже. Думается, что и последний вопрос тем самым снимается.

Четыре дня провел Чехов в этом доме. Опять-таки: много это или мало? Заслуживают ли они пристально­го внимания? Что значили эти дни в быстротечной жиз­ни Антона Павловича? Ответ один: для нас драгоцен­ны любые мгновения его жизни. А что значили эти четыре дня в биографии дома? Одну из самых ярких его страниц, умещающихся в три захватывающих дух сло­ва: «Здесь жил Чехов».

Константин Сергеевич Станиславский оставил опи­сание кабинета Чехова в доме напротив, куда через не­сколько дней он переехал (ул. Чехова, 11), но можно предположить, что те же вещи окружали писателя и в доме Владимирова: «Самый простой стол посреди ком­наты, такая же чернильница, перо, карандаш, мягкий диван, несколько стульев, чемодан с книгами и записка­ми, словом, только необходимое и ничего лишнего. Это была обычная обстановка его импровизированного каби­нета во время путешествия».

Чем же были заполнены эти дни с 12 по 16 апреля 1899 года? Прежде всего заботами о пьесе «Дядя Ва­ня», для сценического воплощения которой они оказа­лись решающими.

Судьба Чехова-драматурга складывалась трудно. Если подавляющее большинство его прозаических про­изведений не встречало серьезной критики, то вокруг пьес, особенно после их постановки, неизменно разы­грывались бури. Антон Павлович как-то сказал о теат­ре: «Сцена — это эшафот, где казнят драматургов», но глубокая тяга к театру пересиливала все намерения его расстаться с драматургией. В письмах после постанов­ки «Иванова» и «Лешего» встречаем такие фразы: «Не улыбается мне слава драматурга», «В другой раз уж больше не буду писать пьес», но обет молчания он вы­держать не может. После неудачных постановок «Ива­нова» и «Лешего», после провала «Чайки» в Александ­рийском театре упоминания о работе над новыми пье­сами исчезают из чеховской переписки. Сам по себе этот факт очень показателен: практически весь творче­ский процесс от рождения замысла до его воплощепия буквально всех произведений отражен в письмах Анто­на Павловича. Покрыта тайной лишь работа над пьесой «Дядя Ваня». Исследователи не нашли ни одного упо­минания о ней до 2 декабря 1896 года, когда Чехов пи­шет А. С. Суворину в связи с подготовкой сборника пьес, отмечая среди прочих «не известного никому в мире»  «Дядю Ваню». До сих пор не закончен спор о времени написания пьесы, но большинство сходится на 1896 годе. По свидетельству Вл. И. Немировича-Дан­ченко, «Чехов не любил, чтобы говорили, что это пере­делка того же «Лешего». Где-то он категорически зая­вил, что «Дядя Ваня» — пьеса совершенно самостоя­тельная». Действительно, несмотря на сохранение дей­ствующих лиц, основной сюжетной линии и ряда сцен из «Лешего», «Дядя Ваня» отличается от него в глав­ном: если там во главу угла поставлены личные кон­фликты, то в «Дяде Ване» центр тяжести перенесен на несовместимость гуманистических устремлений героев с требованиями и укладом окружающей жизни.

Вполне понятно воинствующее неприятие публикой чеховских пьес. Она не хотела видеть такого беспощад­но обнаженного изображения жизни. М. Горький имел полное основание написать Чехову: «Ваш «Дядя Ва­ня» — это совершенно новый вид драматического искусства, молот, которым Вы бьете по пустым башкам публики...».

А публика, отталкивая откровенную разоблачитель-ность чеховских пьес, как в свое время и пьес Остров­ского, отдыхала на слепленных ремесленниками от ли­тературы пьесах с мало-мальски подходящими ролями для бенефиса того или иного актера, год от года развра­щавших ее вкус. «Реакция обезличивала театр цензу­рами всех форм и видов, мещанство принижало его по­шлостью своих вкусов. Грибоедов, Гоголь, Островский тонули в тучах их quasi последователей... Быт и серые будни грозили завоевать всю сцену. Тусклые ноябрь­ские сумерки висели над русским театром»,— писал А. И. Сумбатов-Южин. Театр все больше отдалялся от подлинной литературы, томились в ожидании живых че­ловеческих характеров и диалогов замечательные ак­теры.

Поразительная общность взглядов на пути разви­тия театра, которая обнаружилась у Чехова и создате­лей МХТ, поразительная тем более, что со Станислав­ским до 1898 года Чехов встречался всего несколько раз, а с Немировичем-Данченко хоть и был более зна­ком, но все же не состоял в близкой дружбе, дала Чехо­ву возможность сказать: «...я благодарю небо, что, плы­вя по житейскому морю, я, наконец, попал на такой чу­десный остров, как Художественный театр». Вокруг но­вого театра формировалась и новая зрительская ауди­тория, которая была так необходима Чехову и которой, с другой стороны, так необходимы были его пьесы. Но на воспитание публики требовалось время, поэтому та­кой радостной была триумфальная премьера «Чайки» в Художественном театре 17 декабря 1898 года.

«Дядя Ваня», который уже шел в ряде провинци­альных театров, был обещан Чеховым Малому театру. После успеха «Чайки» в МХТ Вл. И. Немирович-Данченко обратился к Антону Павловичу с просьбой отдать им «Дядю Ваню», но тот не мог нарушить обещания. 6 фев­раля 1899 года Чехов пишет Немировичу-Данченко: «Я не пишу ничего о «Дяде Ване», потому что не знаю, что написать. Я словесно обещал его Малому театру, и теперь мне немножко неловко. Похоже, будто я обегаю Малый театр. Будь добр, наведи справку: намерен ли Малый театр поставить в будущем сезоне «Дядю Ва­ню». Если нет, то я, конечно, объявлю свою пьесу porto franco; если же да, то я напишу для Художест­венного театра другую пьесу. Ты не обижайся: о «Дяде Ване» был разговор с малотеатровцами уже давно...» Малый театр был театром казенным, поэтому каж­дая пьеса перед включением в репертуар должна была пройти через театрально-литературный комитет, кото­рый Чехов еще за десять лет до того назвал «военно-по­левым судом». 8 апреля 1899 года «Дядя Ваня» был представлен на рассмотрение комитета в составе про­фессоров Н. И. Стороженко, А. Н. Веселовского и И. И. Иванова и, по существу, забракован.

Вл. И. Немирович-Данченко также был членом театрально-литературного комитета, однако на заседа­ние не явился. Вполне возможно, что это был тактиче­ский ход режиссера МХТ. Отсутствие его подписи под протоколом развязывало ему руки в случае непринятия «Дяди Вани» к постановке и давало возможность ста­вить его в Художественном театре.

Едва Антон Павлович переступил порог дома Вла­димирова на Малой Дмитровке, как получил копию протокола заседания, в котором было сказано, что пьеса будет достойна постановки лишь «при условии измене­ний и вторичного представления в комитет». В качест­ве «недостатков», отмеченных в протоколе, указыва­лось, что до третьего акта дядя Ваня и Астров сливаются  в  один  тип  неудачника,  что ничем не подготовлен взрыв страсти у Астрова в разговоре с Еленой Андреевной, что непонятна перемена в отноше­нии Войницкого к профессору, которого он раньше обожал, что совсем необъяснимым представляется то состояние невменяемости, в каком Войницкий гонится за Серебряковым с пистолетом, что характер Елены Андреевны нуждается «в большем выяснении», что ее образ «не вызывает интереса в зрителях», что пьеса нуждается в устранении длиннот и пр.

Можно представить себе душевное состояние Анто­на Павловича. Молчание, которым он окружил работу над пьесой, уязвленность и измученность зрительской реакцией дают право предположить, что отказ в поста­новке «Дяди Вани» переживался им крайне болезнен­но. На протоколе остались сделанные рукой Чехова карандашные пометки: подчеркивания, вопросительные знаки, свидетельствующие о его глубоком возмущении и решительном несогласии с мнением членов коми­тета.

В доме на Малой Дмитровке А. П. Чехов получил письмо от управляющего конторой московских импера­торских театров В. А. Теляковского с просьбой зайти к нему 13 апреля вечером или 14 днем. В. А. Теляков-ский пишет в своих воспоминаниях: «Мне представля­лось необходимым переговорить с Чеховым... Надо было знать взгляд самого автора на этот неприятный инци­дент... Я попросил Чехова ко мне зайти, и мы стали обсуждать создавшееся положение». В разговоре Теля-ковский предложил Чехову жаловаться на театрально-литературный комитет директору императорских теат­ров, однако писатель отклонил это предложение и задал Теляковскому такой вопрос: «Можно ли быть уверен­ным в том, что если «Дядя Ваня» будет поставлен в Малом театре, то пьеса эта будет иметь успех и будет должным образом режиссирована?».

Окончание разговора Теляковский описывает так: «После некоторого обсуждения мы оба пришли к зак­лючению, что это сомнительно, а в таком случае лучше и не рисковать, ибо пьеса эта требует особого настрое­ния... Может быть, для самой пьесы даже лучше, если ее попробует разыграть Художественный театр, с кото­рым автор уже вел переговоры... В конце концов он стал меня же успокаивать и просил только одного — никакой истории не поднимать, ибо она будет ему неприятна; обещал даже написать новую пьесу спе­циально для артистов Малого театра, и такую, которая не оскорбила бы гг. профессоров театрально-литератур­ного комитета».

К. С. Станиславский оставил горькое описание че­ховской реакции на случившееся:

«Чехов краснел от возмущения, говоря о глупом разговоре, и тотчас же, цитируя нелепые мотивы пере­делки пьесы, как они были изложены в протоколе, разражался продолжительным смехом. Только один Чехов умел так неожиданно рассмеяться в такую минуту, когда меньше всего можно было ждать от него веселого порыва.

Мы внутренне торжествовали, так как предчувство­вали, что на нашей улице праздник, т. е. что судьба «Дяди Вани» решена в нашу пользу. Так, конечно, и случилось. Пьеса была отдана нам, чему Антон Павло­вич был чрезвычайно рад».

Старая пословица гласит: «Все хорошо, что хорошо кончается». Но как подсчитать те моральные потери, то душевное смятение, которое пережил sa несколько дней Антон Павлович, вышагивая по тесной квартирке на Малой Дмитровке...

В мае, побывав на репетиции в Художественном театре, Чехов пишет: «Я видел на репетиции два акта, идет замечательно». Астрова репетировал К. С. Станиславский, Елену Андреевну — О. Л. Книппер, Соню — М. II. Лилина, Войницкого — А. Л. Вишневский.

27 октября 1899 года артисты Художественного театра телеграфировали Чехову в Ялту по окончании первого спектакля «Дяди Вани»: «Вызовов очень мно­го после первого действия, потом все сильнее, по окон­чании без конца. После третьего на заявление, что тебя в театре нет, публика просит послать тебе телеграмму. Все крепко тебя обнимаем».

Из письма Вл. И. Немировича-Данченко Чехову от 28 ноября 1899 года: «Любопытно по невероятному упрямству отношение к «Дяде Ване» профессоров Моск. отд. Театр.-литер. комитета. Стороженко писал мне в приписке к одному деловому письмецу: «Гово­рят, у Вас «Дядя Ваня» имеет большой успех. Если это правда, то Вы сделали чудо».

Последний месяц, проведенный Чеховым в Москве, был май 1904 года. Тяжело больной, он почти не выхо­дит из снятой квартиры в Леонтьевском переулке (ул. Станиславского, 24). За два дня до отъезда на лечение за границу, откуда ему уже не суждено было вернуться, он в сопровождении Ольги Леонардовны садится на извозчика и катается по городу. Кто знает, не пролегал ли его маршрут по Малой Дмитровке? И все же едва ли, прощаясь с любимым городом, Чехов мог миновать улицу, с которой связаны все периоды его московской жизни. 2 июля в Германии на курорте Баденвейлер Антон Павлович скончался.

9 июля по московским улицам молодежь на руках пронесла от Николаевского (Ленинградский) вокзала до Новодевичьего кладбища тяжелый свинцовый гроб с телом писателя.

КАДРЫ ДЛЯ КРАСНОЙ ПЕЧАТИ.

Отгремели над Малой Дмитровкой выстрелы с рабочих баррикад в 1905 году, смолкли победные раскаты рево­люционных октябрьских боев, капитулировали и сняли с фасада черные флаги засевшие в начале 1918 года в бывшем Купеческом клубе (ул. Чехова, 6) анархисты... Начиналась невиданная эпоха, неповторимые первые го­ды молодой Советской Республики. Иностранная интер­венция, гражданская война, разруха, голодная, холодная Москва. Многие здания заброшены, пусты. Но время то­ропит. И, решая первоочередные задачи, республика ста­вит в их число культурные, просветительские, образова­тельные.

Район Страстной (Пушкинской) площади и приле­гающих улиц, прежде всего Тверской и Малой Дмит­ровки, еще с прошлого века считался центром журна­листской и издательской жизни. Действительно, место­положение было чрезвычайно удачным, поскольку под рукой находились органы городского управления, теат­ры, музеи, библиотеки. Удобным было это место и в транспортном отношении: вездесущие репортеры мог­ли без особого труда добраться отсюда в разные концы Москвы.

Продолжилась эта традиция и после революции. Во­круг Страстной площади расположились многие редак­ции: бывшее здание «Товарищества печатания, изда­тельства и книжной торговли И. Д. Сытина» на Твер­ской (ул. Горького, 18) стало с 1918 года адресом ре­дакций газет «Правда» и «Известия»; в 20-е годы в доме на углу Тверской и Страстного бульвара разместилось издательство «Рабочая Москва» и объединение «Теа-кинопечать». Позднее на этом «пятачке» помещались редакции газет «Труд», «Московские новости», журнала «Новый мир» и др. В годы войны в глубине участка.

№ 16 по Малой Дмитровке работала редакция газеты «Красная звезда»...

Именно здесь после Октября делала первые шаги молодая советская журналистика. В те годы порази­тельно переплетается старое и новое. Так, например, строящееся в середине 20-х годов здание газеты «Из­вестия», как писали тогда газеты, должно было «отве­чать всем новейшим требованиям, предъявляемым к та­кого рода сооружениям. Подача бумаги в типографию, а также транспортирование готовых газет будет меха­низировано». В то же время проектируемый во дворе дома № 16 по Малой Дмитровке гараж для редакцион­ных машин «Известий» по привычке к конному транс­порту именуется в документах как «гараж для автомо­билей на три стойла».

Вполне естественно, что в этом районе расположи­лось и учебное заведение, готовящее журналистов.

Осенью 1921 года открывается Московский институт журналистики (МИЖ; с 1923 г. Государственный инсти­тут журналистики — ГИЖ). В выходивших в 20-е годы справочниках «Вся Москва» находим адрес института — Малая Дмитровка, 12. Старинный особняк на шесть лет принял в свои стены шумную студенческую толпу. Впервые у него стало так много хозяев. Открылась но­вая страница истории дома. Здесь институт журналисти­ки провел годы своего становления, быть может самые сложные годы. В 1927 году разросшийся к тому времени институт переезжает на Мясницкую (ул. Кирова, 13).

Институт журналистики — первое в русской истории учебное заведение, которое поставило цель подготовки кадров специально для печати. Огромная читательская аудитория, зачастую едва постигшая грамоту, настоя­тельно требовала принципиально нового подхода к га­зетному делу.

Первая попытка создать курсы подготовки журналистов была предпринята осенью 1918 года. Это была ор­ганизованная Российским телеграфным агентством (РОСТА) и московским Пролеткультом «школа журна­лизма», существование которой, правда, можно изме­рить неделями. Недолго работали и созданные в Москве в 1919 году краткосрочные курсы подготовки газетных работников. Но острая нужда в учебном заведении по­добного профиля была очевидна.

Весной 1921 года Народный комиссариат просвеще­ния утвердил Положение об институте журналистики. В составлении проекта положения принимали участие видные ученые, в том числе историк В. П. Волгин (впо­следствии — ректор МГУ, академик, вице-президент Академии наук СССР). Одним из инициаторов этого на­чинания был К. П. Новицкий, который и стал первым ректором института. К. П. Новицкий был известен как опытный журналист, сотрудничавший в «Известиях Мо­сковского Совета», газетах «Коммунистический труд», «Рабочая Москва», других газетах и журналах. В 1924 году издательство ГИЖ выпустило его книгу «Газетове-дение как предмет преподавания» — первую работу на эту тему. К. П. Новицкий был горячим энтузиастом жур­налистского образования.

Торжественное открытие Московского института журналистики состоялось 15 октября 1921 года. С речью «Задачи пролетарской печати» выступил нарком просве­щения Анатолий Васильевич Луначарский. Заключая свою речь, он сказал, обращаясь к гижевцам, которых назвал «пионерами систематической подготовки моло­дых красных журналистов»:

«Вы призваны делать великое, исполинское дело, ко­торое может выполнить только большой и дружный кол­лектив при страшно трудных условиях и огромной не­подготовленности страны.

При нормальных условиях нормальные люди сказали бы, пожалуй, что тут ничего не поделаешь, но мы лю­ди не нормальные, живем в не нормальное время и та­ких исполинских задач не боимся, а выражаем полную уверенность в том, что мы их безусловно выпол­ним».

В числе преподавателей были многие видные деяте­ли партии. Курс лекций по истории большевистской и рабочей печати в России читали М. С. Ольминский и Н. Н. Батурин, курс истории ВКП(б) —А. С. Бубнов. С лекциями и докладами выступали М. И. Ульянова, А. В. Луначарский, Ю. М. Стеклов.

Теоретические курсы читали крупные ученые: об­щую психологию и психологию творчества — профессор П. П. Блонский, научные основы языкознания — про­фессор А. М. Пешковский. Занятия проводили и журна­листы-практики, в том числе редактор газеты «Рабочая Москва» и сатирического журнала «Перец» Б. М. Волин, редактор журнала «Журналист» С. Б. Ингулов, извест­ный фельетонист Н. К. Иванов (Грамен).

При открытии института было принято 110 студен­тов, из которых к 1 июля осталось 80 человек, а перед выпускной комиссией в ноябре 1922 года предстали 32 дипломника.

Несмотря на эти красноречивые цифры, раскрываю­щие прежде всего сложные условия учебы, результаты первого года были обнадеживающими. Полученные зна­ния позволили окончившим ГИЖ во время торжествен­ного заседания по поводу первого выпуска красных жур­налистов оперативно составить отчет о вечере и произ­несенных речах, отредактировать, сдать в типографию, в течение считанных часов отпечатать специальный но­мер газеты «Вечерние известия» — органа ГИЖа — и успеть раздать четырехстраничную газету всем собрав­шимся.

Учиться в институте было действительно нелегко, программа была очень насыщенной. Известный драма­тург Александр Афиногенов, закончивший ГИЖ в 1924 году, отмечал, что «отличительной чертой учебной программы института была некая универсальная энци-клопедичность. В моем удостоверении об окончании пе­речислено тридцать девять предметов (причем общеоб­разовательные тогда не проходились)». К этому надо добавить практику в редакциях московских и провин­циальных газет.

Время требовало как можно более быстрых резуль­татов. Поэтому наряду с основным курсом, рассчитан­ным сначала на год, а затем увеличенным до трех лет, при ГИЖе организовывались всевозможные краткосроч­ные курсы: для работников крестьянской печати, нацио­нальной печати, открывались курсы для рабкоров, фи­лиалы на заводе «Серп и молот» и в ряде районов Моск­вы и Московской области.

Вот как описал будни института журналистики один из студентов ГИЖа:

«День студента начинается в 8—9 часов. До 10 ча­сов нужно успеть на утреннюю гимнастику и к завтра­ку. В спортивном зале — зарядка на целый день упор­ного труда. В десять — открываются кабинеты и быстро заполняются студентами. Работают. Утомившись, идут в коридор, в комнату отдыха перекинуться парой слов, выкурить папироску. А потом — опять в кабинет.

Общежитие для студента — ночевка. Вся его работа протекает или в кабинетах — в них он заряжается тео­рией, или в рабкоровских и юнкоровских кружках мос­ковских фабрик и заводов — там его практика...

Учеба заставляет студента жить педелями, жестко заполненными беспрерывной работой. Учеба трудна тем, что много времени отнимают собрания, лекции, кружки, да и недостаточно еще хорошо приспособились студен­ты к работе над книгой... Упорно въедаются глаза в бесконечную четкость строк. Времени мало, а задания боль­шие...

В воскресенье студенты отдыхают. Организуются эк­скурсии на лыжах, идут в музеи, по выставкам, пишут письма, бродят по городу. Уставший за неделю студент готовится к новому нападению на книгу».

В общежитии, которое располагалось на углу Малой Дмитровки и Старопименовского переулка (ул. Чехова, 21/18), было очень тесно, ели впроголодь, но молодой оп­тимизм и энтузиазм, неистовое желание быть в гущо строительства новой жизни брали верх.

Один из студентов института, В. Кузьмичев, вспоми­нал:

«Двухэтажный особняк на Малой Дмитровке... Ос­татки былой купеческой роскоши и грубо сколоченные, некрашеные столы и табуретки в тесных комнатенках, в коридоре — сбитая из досок пепельница...

Жилось студенту тех лет тяжело. Многого не хвата­ло. Селедка — изюминка нашего харча — иногда лишь снилась нам. Но спросите тех немногих, что еще жи­вы,— они вам расскажут с юмором и теплотой о времени бурной молодости, полной удивительных забот и прекра­сных мечтаний... Наш рабочий день был насыщен. Надо подготовить уроки, написать памфлет, который задал Левидов, торопиться в редакцию, потом на завод, вече­ром — интересная публичная лекция или дискуссия в Политехническом...

Не хватало лекторов. Штатных было мало, а «совме­стители» или опаздывали, или просто не приходили, воз­буждая взрыв ярости «эльвистов» — членов ячейки су­ществовавшей тогда в стране «Лиги времени» (она ставила своей целью экономию времени в делах). И опоздавшего лектора встречало гневное обвинение — сделанный на классной доске подсчет: сколько человеко-часов он украл у общества».

ГИЖ не ограничивался учебной работой. Он вел и издательскую деятельность: выпустил «Справочную книжку для журналиста», включавшую различные све­дения о периодической печати СССР и других стран мира, краткий политический, орфографический и поли­графический словари и т. п. Некоторое время ГИЖ из­давал газеты «Вечерние известия» и «Гижевец», пытал­ся наладить выпуск собственных журналов*. Вышли два номера журнала «Современник», содержавшие статьи по истории, теории и практике печати, обзоры зарубеж­ной прессы. Был задуман журнал «Борьба миров», за­дачей которого провозглашалось «дать массовому чита­телю, преимущественно молодежи, материал в духе «Красного Пинкертона». Журнал обещал давать на сво­их столбцах революционные приключения, социальную фантастику, эпизоды рабочего движения, завоевания науки и техники, новинки социальной литературы и пролетарского кино. Обещал даже в целях разнообразия давать шахматы, задачи, конкурсы». Насколько извест­но, вышел лишь один номер журнала. Были и другие начинания. Например, журнал «Красная печать» пуб­ликовал такие объявления:

«Всем редакциям газет и журналов Московский Институт Журналистики просит регуляр­но высылать по 2 экземпляра всех периодических из­даний для архива и для «Музея печати» Института. Издания эти необходимы Институту также и для учеб­ных целей».

«Центральное бюро газетных выре­зок при Государственном институ­те журналистики,

Основанное Всесоюзным газетным объединением, всем Советским, Партийным, Комсомольским и Кооператив­ным учреждениям, Торговым и Промышленным пред­приятиям и отдельным лицам по разовым и месячным абонементам высылает ежедневно систематически подобранные вырезки из всей союзной прессы по любо­му вопросу».

Учившийся в институте журналист Б. В. Игрицкий вспоминал: «Москва — вот что было нашим доподлин­ным университетом... Много было возможностей для нашего общекультурного, идейного, эстетического раз­вития и для профессиональной выучки и вне стен ин­ститута: повременная работа в редакциях московских газет, посещение музеев, театров, кино, публичных лек­ций, занятия с рабкорами и военкорами — все это было нашей «стихией», такой же близкой, родной, как и уче­ба в МИЖе, но несравненно более разнообразной и при­влекательной. Мы не пропускали ни одного диспута в Политехническом музее, ходили на интересовавшие нас лекции в университет и Свердловку (Коммунистический университет имени Я. Свердлова.— Е. X.), посещали литературные вечера с участием писателей и поэтов всех направлений, «школ» и «школок», а имя им бы­ло — легион».

Всем известно о широко распространившихся в 20-е годы «живых газетах», о «Синей блузе» — родоначаль­нице советской агитационной эстрады. Но немногие зна­ют, что колыбелью ее был дом на Малой Дмитровке, ин­ститут журналистики. Александр Афиногенов расска­зывал об этом:

«А дело было так. Перед Всесоюзным съездом жур­налистов в 1923 году институт на общем собрании ре­шил отметить день открытия выпуском особой «Универ­сальной газеты» (сокращенно «Унигаз»), проект и на­звание которой представил собранию Игрицкий. Газета включала в себя все жанры эстрадного искусства, вплоть до чемпионата борьбы и бокса (боксировал сту­дент Бухвостов — ныне заправский боксер,).

Во время съезда «Унигаз» демонстрировался в Доме печати  (Суворовский бульв., 8а.— Е. X.) и прошел с большим успехом».

По всей стране действовали ликбезы, до всеобщей грамотности было еще далеко, и уже одно это обстоя­тельство может прояснить значение, которое приобрета­ли «живые газеты». Недаром в ноябре 1923 года бюро ячейки РКП (б) ГИЖа приняло постановление о том, что работа в «Унигазе» считается партийной работой. Название «Синяя блуза» было всем попятно, имелась в виду рабочая спецовка, в сипих блузах выступали уча­стники представлений. «Живая газета» была сходна с газетой по злободневности и тематике своих выступле­ний, а методы, которыми она пользовалась, позволяли донести до аудитории любую информацию: от повседнев­ной — бытовой — до сложных международных проблем и важнейших вопросов, которые решала молодая Со­ветская страна.

В июньском номере журнала «Журналист» за 1924 год в статье за подписью «Сияеблузиик» читаем:

«Студенты Государственного института журналисти­ки осенью 1923 года выдвинули новую форму и методы подхода к обслуживанию рабочей аудитории — теат­рализованную живую газету.

«За рабочим — в пивную, в место его отдыха». Мос­ковский союз потребительских обществ идет навстречу планам группы студентов ГИЖа. МСПО имеет сеть сто­ловых-чайных на рабочих окраинах Москвы. Оно под­водит экономическую базу под начинания студентов.

Задача — заставить рабочего-посетителя вместо част­ной пивной с хором, гармоникой,— пойти провести ве­чер досуга в кооперативной столовой. Заставить рабо­чего тащить за собой и семью.

Цель — культурное обслуживание данной, конкрет­ной аудитории.

Чем заинтересовать?

Начались поиски.

Прямая агитация, даже в частушках, райке — вос­принимается плохо. Хвалебные оды кооперации, анти­религиозный материал,— не доходят или встречаются враждебно...

Перешли  на  сплошной  юмор   и   са­тиру,

Иначе — на скрытую агитацию. Весело и смешно. Слу­шают внимательно».

Постепенно вырисовывались контуры программ. Они, как правило, включали в себя частушки, коллек­тивную многоголосую декламацию, танцы, пение, акро­батику, мимические номера. Поскольку выступления проходили в самых разных помещениях и репертуар по­стоянно обновлялся, естественно, не могло быть и речи о каких-либо больших декорациях, приходилось прояв­лять максимум изобретательности: делались двусторон­ние занавесы и задники, кулисы с прорезями для рук и глаз, всевозможные плакаты и аппликации, маски, вы­разительные головные уборы.

Все, что волновало массы, все, что требовало порой серьезного разъяснения, находило отражение в репер­туаре «Синей блузы»: международное положение, лик­видация неграмотности, развитие кооперации, денежная реформа, формирование нового, советского быта. Номе­ра для «Синей блузы» писали А. Афиногенов, И. Шток, В. Масс, В. Ардов, В. Типот, авторами были и многие из исполнителей. Диапазон был чрезвычайно широк: от героического пафоса до гротескного юмора:

Мы от старья отличаемся тем, Что в нашей игре — бодрость и темп. Всегда и во всем веди одну линию — Требуй в клуб блузу синюю!

Среди режиссеров, работавших в «Синей блузе», бы­ли А. Мачерет, С. Юткевич, музыку к представлениям писали К. Листов, И. Дунаевский.

«Синяя блуза» очень быстро завоевала популярность. Только за апрель и май 1924 года «живая газета» ста­вилась 104 раза по заводским клубам, ее зрителями ста­ли 50 тысяч человек. «Синяя блуза» могла удовлетво­рить самые различные вкусы. Например, «Электрочас­тушки»:

На опушке три кукушки Галкам делали доклад... Снова электрочастушки Мы споем на новый лад.

У милашки с крышей хата И внутри культурный вид: Счетчик на три киловатта Вместо «боженьки» висит...

А непосредственно за такими частушками могла ид­ти инсценировка «История партии» или «Марш Буден­ного».

Коллективы типа «Синей блузы» возникли и в дру­гих городах. Один из ее основателей, авторов и исполни­телей — Б. Южанин писал:

«СИНЯЯ БЛУЗА» — в медвежьем углу,

Сколько б против.

Ни говорили. «БЛУЗУ» имеет.

Любой клуб СССРовой периферии».

Какими бы наивными, упрощенными, а порой и курь­езными ни казались нам сегодня тексты и приемы си-неблузников, тогда, в далекие 20-е годы, роль их была огромна.

Чтобы помочь институту встать на ноги, в феврале 1923 года приняли решение организовать коллективное шефство над профессиональной школой работников пе­чати, к которому должны были быть привлечены газеты и книгоиздательства. Первым из издательств отклик­нулся «Московский рабочий», правление которого (из­дательство было тогда кооперативным) ассигновало для этой цели 100 рублей золотом ежемесячно.

Материальная база постепенно крепла. В 1925 году институт располагал солидной библиотекой, насчитывав­шей 9 тысяч томов, профком «усиленно занимался оты­сканием мест в домах отдыха и санаториях для студен­тов института» и планировал отправить на отдых не менее 20 человек, при ГИЖе был открыт бесплат­ный зубоврачебный кабинет. Это большие достиже­ния.

Разъезжались по всей стране выпускники институ­та. Школу института журналистики прошли драматург Александр Афиногенов и поэт Иосиф Уткин, писатель Виктор Кин (В. П. Суровикин) и поэт Макар Пасынок, журналист и критик М. Чарный, поэт и прозаик Н. Н. Панов (Дир Туманный), многие журналисты, ре­дакторы центральных и местных газет. Входили в дом на Малой Дмитровке новые первокурсники, росло число студентов, достигнув к концу 1926 года 250. Институт журналистики, преодолевая все трудности, уверенно де­лал свое дело.

Продолжал служить людям и старинный особняк на Малой Дмитровке. После переезда института на Мяс­ницкую стали заполняться жильцами бывшие аудито­рии и кабинеты. Множество основательных и временных перегородок, перерезав лепнину на потолке, превратили их в комнаты, посреди которых могла неожиданно воз­вышаться пышная колонна. Поднявшись по парадной лестнице, можно было попасть в многолюдные комму­нальные квартиры с их непременными атрибутами: шумными кухнями, тесными коридорами.

Шли годы. Постепенно жильцы меняли адреса, про­щались со старым домом, становясь хозяевами отдельных квартир где-нибудь в Черемушках, Вешняках или Бескудникове...

А комнаты вновь стали кабинетами, в которых раз­местились различные учреждения. Так дом пережил очередное превращение.

И сегодня в центре Москвы, раскинувшейся далеко за границами Земляного города, поглотившей не только ближние пригороды, но и далекие по прошлым меркам деревни и села, стоит особняк, так много повидавший на своем долгом веку, а в его стенах идет своим чередом стремительная жизнь, готовясь вот-вот перешагнуть грань еще одного, XXI столетия.

Этот дом не отмечен мемориальной доской. Но наша память не подвластна внешним атрибутам. И многое без­возвратно ушло бы из нашей жизни, если вдруг выпало бы хоть одно звено истории. Антон Павлович Чехов на­писал о герое рассказа «Студент»: «Прошлое,— думал он,— связано с настоящим непрерывной цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой». Подобные чувства испытываешь, приоткрывая тайны, скрытые за толщей стен старых домов.

Заканчивая рассказ, пройдем дальше по бывшей Ма­лой Дмитровке к Садовому кольцу. Мы увидим ряд зда­ний, также построенных в начале прошлого века. За­вершает их красивый ампирный особняк под номе­ром 18, принадлежавший в 1813—1850 годах А. Н. Сой-монову, отцу близкого друга Пушкина С. А. Соболев­ского. В 20-х годах здесь жил племянник Соймонова, декабрист М. Ф. Митьков. В сегодняшней Москве, по­жалуй, не много найдется кварталов, в которых, не пе­ремежаясь с современными зданиями, стояли бы мол­чаливые свидетели русской истории.