Удивительная история освоения Земли.

Предисловие.

Человек – существо на редкость непоседливое. Все нормальные млекопитающие старательно и неспешно обживали свои родимые ареалы, отведенные им природой, а непутевый и шебутной род Homo всегда стремился заглянуть в неведомое. У себя дома человек тяжело скучал, ибо его манил вечно убегающий горизонт. Помните хитроумного Одиссея, воспетого гениальным древнегреческим слепцом? Быть может, Итака и не самое лучшее место на земле, но ты царь – живи один! Да и о каком одиночестве мы толкуем? Верная жена, дом – полная чаша, подрастающий сын и бьющие челом подданные, которые только что не молятся на своего благодетеля… Какая шальная муха укусила уездного царя? Неужто пещера кровожадного Циклопа, резня под стенами Трои или убийственный водоворот между Харибдой и Сциллой предпочтительнее, чем родная Итака? Ответ лежит на поверхности. Одиссей не рвался в герои и не выпендривался, он просто не мог иначе.

Муза дальних странствий толкала людей в дорогу уже тогда, когда человек едва вылупился из животного состояния и не был еще человеком в полном смысле этого слова. Современные ученые почти единодушно помещают прародину человечества на востоке Черного континента, в области современных Кении, Танзании и Великих африканских озер. Австралопитек, наш гипотетический предок, уже вполне уверенно стоявший на двух ногах (Homo habilis и другие, еще более древние гоминиды), был, пожалуй, единственным представителем рода Homo, никогда не покидавшим Африку. Но даже он кочевал весьма широко и под давлением более прогрессивных и деятельных собратьев проник на крайний юг Африканского континента, где миллион лет назад охотился на павианов, проламывая им черепа увесистой бедренной костью, зажатой в правой руке. А вот пришедший ему на смену прямоходящий человек, Homo erectus, башковитый и рослый парень, вооруженный ручным рубилом и длинным копьем, посредством которого он легко убивал крупных копытных, быстро заселил всю Африку, но этим не ограничился. (Этого стройного антропоида голландский врач Эжен Дюбуа, его первооткрыватель, назвал обезьяночеловеком прямоходящим – Pithecanthropus erectus, потому что его прямому бедру мог позавидовать любой из наших современников.).

По всей видимости, уже около 1,8 миллиона лет назад прямоходящие люди проникли через Суэцкий перешеек в Палестину и на Ближний Восток и приступили к освоению немереных просторов Евразии. Это был первый по времени великий африканский исход, в результате которого человек стремительно распространился практически по всему Старому Свету. Ископаемые останки эректусов различного геологического возраста сегодня обнаружены не только на Африканском континенте, но и в Юго-Восточной Азии, Китае, Восточной и Западной Европе и даже в Тамани и на Кавказе. Географическая изоляция сравнительно небольших коллективов древнейших людей, разделенных огромными расстояниями, привела к тому, что внутри некогда единого вида возникло множество локальных вариантов. Современная наука считает, что питекантропы, синантропы, атлантропы и так называемый гейдельбергский человек – не что иное, как географические расы, или подвиды единого вида Homo erectus, населявшего нашу планету на протяжении большей части четвертичного периода. Впрочем, совершенно не исключено, что и первичная популяция прямоходящих людей, выплеснувшаяся за пределы Африканского континента, уже была в значительной степени неоднородной. Во всяком случае, знаменитый «череп 1470», возраст которого оценивается почти в 2 миллиона лет, следует, видимо, причислить к ранним эректусам, еще до их исхода из Африки. Между тем, несмотря на сравнительно небольшой объем (810 см3), он обладает целым рядом прогрессивных, истинно «сапиенсных» черт по сравнению с черепами более молодых эректусов: довольно слабое развитие надбровных дуг, почти плоское лицо, меньшая массивность челюстных костей и некоторые другие признаки.

По всей вероятности, именно Homo erectus впервые приручил огонь. Если еще совсем недавно считалось, что первый костер запалил могучий неандерталец (он же палеоантроп) чуть больше 200 тысяч лет назад, то сегодня практически не осталось сомнений, что честь приручения огня по праву принадлежит прямоходящему человеку. Жаркие костры горели на нашей планете и 300, и 400, и 500 тысяч лет тому назад, а недавно на стоянке древних антропоидов в Северном Израиле археологи обнаружили остатки очага возрастом 780 тысяч лет. Между прочим, эта находка не только переворачивает привычные представления о том, когда люди овладели огнем, но и замечательно согласуется с географией расселения Homo erectus в диахронии. Как мы помним, прямоходящий человек покинул Африку около 2 миллионов лет назад, но первые переселенцы, осваивая Евразию, предпочитали селиться в зоне тропиков и субтропиков. И только около миллиона лет назад люди начинают понемногу проникать в приледниковые регионы с гораздо более суровым климатом – в Центральную и Северную Европу и Северный Китай. Возраст древнейших останков эректуса в Восточной Англии составляет 700 тысяч лет. Понятно, что выжить в этом суровом краю без огня едва ли было возможно.

Наконец, раскопки, проводившиеся в Испании в конце 1990-х – начале 2000-х годов, заставили ученых немного подправить историю заселения человеком Европы и допустить, что, возможно, уже около миллиона лет назад прямоходящие люди с великолепной осанкой умели преодолевать такие серьезные водные преграды, как Гибралтарский пролив. А самые горячие головы не сомневаются, что Homo erectus строил простейшие плоты и совершал на них отчаянные морские путешествия протяженностью в несколько десятков километров, и даже поговаривают о наличии у прямоходящего человека достаточно развитого языка, ибо спланировать и осуществить такую акцию без членораздельной речи весьма затруднительно. Справедливости ради следует отметить, что подавляющее большинство ученых не разделяют точки зрения пылких энтузиастов относительно морских свершений эректуса и не без оснований полагают, что заселение Европы происходило традиционным кружным путем – вокруг Средиземноморья через Переднюю Азию и Балканы.

Люди в своих миграциях всегда следовали за травоядными копытными, а изучение ископаемых останков животных неопровержимо свидетельствует о том, что просачивание африканской фауны на Европейский континент осуществлялось через Ближний Восток. Кроме того, внес уточнение ДНК-анализ. Митохондриальная (внеядерная) ДНК передается исключительно по материнской линии. Поскольку уровень спонтанных мутаций – величина относительно постоянная, а митохондриальная ДНК не обменивается участками с ядерной ДНК полового партнера, мы можем сравнивать по степени ее вариабельности отдельные биологические виды и популяции.

Попросту говоря, чем больше мутаций обнаруживается в генах митохондриальной ДНК, тем дольше живет на свете данная популяция. Так вот, сравнительный анализ митохондриальной ДНК многих североафриканских и европейских видов показал, что если прямой обмен между Африкой и Европой все-таки имел место, то был крайне незначительным.

С другой стороны, известно, что некоторые сухопутные животные могут преодолевать значительные морские пространства: например, древние слоны добирались до Кипра, проплывая расстояние более 60 километров. Однако Гибралтар почему-то не стал торной дорогой, хотя его ширина сегодня колеблется от 14 до 44 километров, а в ледниковые эпохи, когда уровень моря заметно понижался, он был еще ýже. По мнению некоторых исследователей, осложняло переправу очень сильное поверхностное течение в проливе и довольно большая его глубина.

А что же наш ближайший предок, Homo sapiens, человек разумный, чьи останки впервые обнаружил французский археолог Ларте в гроте Кро-Маньон? Из каких глубин вынырнули бравые кроманьонцы? Это были высоченные европеоиды (средний рост – 187 сантиметров) с идеально прямой походкой и огромным черепом – от 1 600 до 1 900 см3 (емкость черепной коробки современного европейца колеблется в пределах 1 300 – 1 400 см3). Конечно, не все ископаемые Homo sapiens отличались гренадерским ростом, но популяция, проникшая в Европу в разгар последнего оледенения, была, похоже, очень высокорослой.

Мы знаем, что в Европу представители Homo sapiens явились во всеоружии передовых технических достижений и, следовательно, никак не могли произойти от местных неандертальцев. Сначала прародину великолепных мигрантов искали в Передней Азии, на плодородных землях Ближнего Востока, Северной Африки и Восточного Средиземноморья (так называемая гипотеза широкого моноцентризма), но современные достижения генетики и молекулярной биологии вкупе с новыми археологическими открытиями не оставили от этой изящной теории камня на камне. Сначала из числа возможных предков человека разумного пришлось исключить неандертальца. Анализ митохондриальной ДНК показал, что общих с палеоантропами генов у нас практически нет, и расхождение этих линий произошло еще в незапамятные времена, когда на планете безраздельно хозяйничал Homo erectus. Разумеется, ученые на этом не успокоились. Митохондриальный метод приспособили не только к анализу ископаемых останков неандертальцев и Homo sapiens, но и применили для изучения генетических последовательностей современных людей, принадлежащих к различным расам. Наиболее вариабельной оказалась митохондриальная ДНК некоторых этнических групп Африканского континента, что говорит о ее глубочайшей древности. Праматерь всего современного человечества, так называемая «митохондриальная Ева», жила, по всей видимости, где-то в Восточной или Северо-Восточной Африке примерно 200 тысяч лет тому назад. Спустя несколько десятков тысячелетий начался великий исход ранних африканских сапиенсов – сравнительно небольшая популяция людей современного типа, пройдя через узкий перешеек, разделяющий Красное и Средиземное моря, заселила Ближний Восток, а затем постепенно разлилась по необозримым просторам Евразии. Таким образом, мы с вами являемся прямыми потомками этих отчаянных доисторических землепроходцев.

Итак, первыми Африканский континент покинули пите кантропы (Homo erectus, или прямоходящие люди), придумавшие ручное рубило нового типа и освоившие охоту на крупных копытных. Это было примерно 2 миллиона лет тому назад. Заселяя шаг за шагом земли Евразии, они продолжали эволюционировать и образовали в результате веер локальных форм – от гейдельбергского человека в Северной Европе до дальневосточного синантропа и яванского питекантропа, открытого Эженом Дюбуа. Около 300 тысяч лет назад Homo erectus приказал долго жить, оставив после себя головастого неандертальца – поздний подвид эректусов, заблудившийся в коридорах эволюции и сгинувший 30 тысяч лет назад. Но эректус был далеко не дурак. Он поставил и на красное, и на черное – что-нибудь да сыграет. И пока свирепый неандерталец истреблял пугливую ледниковую дичь, его двоюродный брат набирался сил в теплой африканской саванне. По всей вероятности, популяция Homo erectus была весьма полиморфна, и группы, давшие начало палеоантропам и людям современного типа, разошлись еще очень давно. Во всяком случае, молекулярно-генетические исследования однозначно свидетельствуют, что неандертальцы отщепились от общего с нами ствола на несколько сотен тысяч лет раньше, чем начались процессы расообразования внутри вида Homo sapiens.

Крайне запутанная проблема образования рас – отдельная песня. Бесспорно только одно: новорожденная популяция ранних сапиенсов, появившихся в Восточной Африке около 200 тысяч лет назад, была, по-видимому, в высокой степени гомогенной. Палеоантропологические находки свидетельствуют, что она несла в своем физическом облике еще достаточно много архаических черт своего предка – человека прямоходящего (Homo erectus), но никаких рас в ту далекую эпоху еще не было. Они образовались много позже, по мере расселения Homo sapiens по земному шару. Около 100 тысяч лет назад наши предки проникли в Палестину и на Ближний Восток, а 60–70 тысяч лет назад заселили Азию вплоть до Тихого океана. Во всяком случае, молекулярно-генетические исследования, проведенные среди некоторых племен, населяющих Малайзию, показали наличие в отдельных фрагментах ДНК уникальных мутаций, которые могли возникнуть никак не раньше 60 тысяч лет назад, причем этот процесс совершился уже в Азии. Древнейшая генетическая линия, с которой эти мутации можно сравнить, сформировалась в Африке примерно 84 тысячи лет назад. Ученые сумели даже приблизительно оценить скорость заселения азиатского региона. Оказалось, что темп колонизации был весьма высок и составлял величину от 0,7 до 4 километров в год.

На пике глобальных миграций Homo sapiens человеческие расы уже существовали, причем география их распространения заметно отличалась от современной. Скажем, около 40 тысяч лет назад в гротах Гримальди (Италия), как и вообще в ту пору в Европе, обитали высокорослые европеоиды, но в одном из гротов нашли два типичных негритянских скелета. Останки несомненных негроидов были обнаружены и близ нынешнего Воронежа, причем эти «евроафриканцы» соседствовали с другим расовым типом, вроде бы европеоидным, но отличным от классических кроманьонцев. Возраст находки – 30 тысяч лет.

Чуть менее 40 тысяч лет назад человек разумный проник в Европу и примерно тогда же неведомыми нам путями достиг Новой Гвинеи и Австралии. В Сибири сапиенсы впервые появились 60 тысяч лет назад, а около 20 тысяч лет назад приступили к освоению Американского континента, пройдя по так называемому Беринговому мосту, сухопутному коридору, существовавшему в ту эпоху между Евразией и Америкой. Впрочем, единого мнения относительно точной даты заселения Америки у специалистов нет; по мнению некоторых ученых, проникновение людей в Новый Свет осуществлялось толчкообразно, в несколько приемов на протяжении сравнительно большого временног´ о промежутка – от 32 до 12 тысяч лет назад.

Что же влекло наших далеких предков в неизведанные края? На протяжении почти 100 тысяч лет головастые сапиенсы благоденствуют в африканских саваннах. Охотники не знают горя и каждый день возвращаются в родное стойбище с добычей. Ведь неповоротливые гиппопотамы по-прежнему спокойно пускают пузыри, плескаясь в воде, и лани исправно приходят на водопой, а птичьи яйца великолепно испекаются в горячих источниках на склоне вулкана. Так для чего выдумывать новый наконечник или какое-то иное приспособление? Размеренная жизнь не сулит никаких сюрпризов, население растет как на дрожжах, а творческие порывы обленившихся мастеров колеблются около точки замерзания.

Постепенно дичи становится все меньше, климат – все неприветливее; некогда привольные угодья съеживаются наподобие шагреневой кожи, и охотники все чаще вынуждены возвращаться домой ни с чем. А быть может, всему виной был вовсе не климат, а банальное относительное перенаселение – как известно, присваивающий тип хозяйства накладывает жесткие ограничения на плотность населения. Так или иначе, но встревоженные люди снимаются с насиженных мест и спешат на север вслед за уходящей дичью. Начинается великий африканский исход.

Около 40 тысяч лет назад одна из популяций сапиенсов, оказавшись в холодной Европе, селится на самом краю ледника. Трескучие морозы и пронизывающие северные ветра не дают расслабиться, но зато здесь видимо-невидимо зверья – олени, бизоны, дикие лошади, мамонты, горные козлы… Охотничьи приемы пришельцев, отшлифованные до совершенства в многовековых блужданиях на чужбине, не идут ни в какое сравнение с косной технологией аборигенов-неандертальцев. Переселенцы неизменно одерживают верх. Давным-давно забыв об оранжерейных условиях своей далекой исторической родины, они превратились в бодрое, динамичное племя, готовое выжить любой ценой. Суровое существование будит фантазию и требует предельного напряжения всех сил.

Потом случилось то, что неминуемо должно было случиться: грянула ориньякская промышленная революция, и техника обработки камня взлетела до неслыханных высот. (Ориньяк – пещера на Пиренейском полуострове, где был найден изумительный по качеству выделки каменный инвентарь человека разумного.) Охота стала еще успешнее, мяса сделалось вдоволь, и у человека появился досуг, может быть, впервые в истории. Некоторые исследователи даже полагают, что свободного времени у верхнепалеолитических охотников было куда больше, чем у нас с вами.

Но идиллия продолжалась недолго. Высоколобые пришельцы с юга принесли с собой новые приемы охоты, и беспечному зверью северных широт сразу же пришлось туго. По всей вероятности, навыки коллективной охоты на крупную дичь сапиенсы приобрели еще в Африке, но животные саванн за много поколений успели неплохо узнать охотничьи ухищрения человека разумного. Не исключено, что это обстоятельство (в сочетании с демографическим взрывом) и стало главной причиной великого африканского исхода. Похоже, охота на крупных зверей (любимое занятие верхнепалеолитического человека) регулярно срывала с насиженных мест наших далеких предков, способствуя расселению людей по планете. Когда охотники появлялись в очередном краю непуганых животных, они поначалу были в полном восторге. Но со временем дичь, основательно изучив навыки и привычки своих двуногих соседей, становилась умнее и осторожнее. Выбор у первобытного социума был невелик – или радикально поменять приемы охоты, или двигаться дальше. Наверняка не раз и не два происходил раскол: наиболее предприимчивые уходили в неизвестность, а робкие и нерешительные оставались дома. Но и на новом месте переселенцев рано или поздно поджидал перепромысел – неизбежный бич великих охот. Это вновь раскалывало популяцию; часть людей уходила, а домоседы совершенствовали приемы охоты на редких и осторожных животных. Если инновации имели успех, то через некоторое время вовне выплескивалась еще одна волна землепроходцев. Вот так, шаг за шагом, сапиенсы освоили сначала просторы Евразии, потом вслед за отступающим зверьем проникли в Америку (в то время Чукотку и Аляску соединял сухопутный мост) и даже добрались до Австралийского континента.

А нет ли в распоряжении современной науки каких-нибудь зримых, материальных свидетельств дальних странствий первобытных охотников? Косвенным аргументом могут служить примитивные календари каменного века. Ученые долгое время считали, что календарь – это изобретение первых земледельцев, и все находки древних календарей автоматически приписывали им. Но на стенах палеолитических пещер сохранились значки, которые проще всего истолковать как счетные, и загадочные рисунки, весьма напоминающие топографические планы местности. Археологи находят камни со стрелами-указа телями, и опять же в сопровождении каких-то загадочных значков. В 1977 году была обнаружена пластина, изготовленная из рога коровы, на которой последовательно нанесен ряд углублений. Американский исследователь А. Маршак выдвинул гипотезу, согласно которой рисунок этих углублений является разновидностью лунного календаря, а цветные полосы, пересекающие изображение, добавлены для лучшего разграничения лунных фаз. Это не единичная находка: с тех пор было найдено несколько лунных календарей, определенно относящихся ко времени охотников и собирателей, с насечками по числу дней и обозначениями над ними фаз Луны.

Вообще-то ничего удивительного в этом нет, поскольку оседлому земледельцу лунный календарь как-то без надобности. В гораздо большей степени его занимают вещи фенологические, то есть связанные с природными циклами: когда именно то или иное растение начинает цвести, когда оно плодоносит, когда появляются первые птицы и т. д. Лунные фазы, совершающиеся по строгому математическому закону, никак не могут помочь в этих зыбких материях. Совсем иное дело – охотники, ушедшие далеко от родного очага. Представим себе, что группа из тактических соображений решила разделиться надвое и обозначила некий пункт встречи вдали от родных мест. Как им встретиться, если наручных часов и мобильных телефонов тогда не было? Проще всего это сделать по фазам Луны, поскольку наш естественный спутник висит у всех над головой, и его видимая форма меняется в соответствии с положением относительно Земли и Солнца. Охотники могут договориться, что две части группы сойдутся там-то, когда лунный диск превратится в крутой серп, обращенный выпуклой стороной к восходящему солнцу.

Быть может, каменные палеолитические святилища, которых много в Европе, первоначально использовались для того, чтобы отслеживать перемещение небесных светил, а сакральную нагрузку получили много позже, когда оседлые земледельческие племена окончательно потеряли интерес к бестолковой небесной мельтешне и сделали ставку на более понятные земные явления. Знаменитый британский Стоунхендж – гигантская каменная счетная машина, позволявшая с высокой точностью определять даты весеннего равноденствия и зимнего солнцестояния. Но Стоунхендж не уникален – на рубеже мезолита и неолита в Европе (и не только в Европе) возникает тьма-тьмущая впечатляющих каменных сооружений, которые могут работать как солнечно-лунная обсерватория. Исполинские конструкции из необработанного камня заполняют Евразию: тут и спиральные лабиринты на побережье Ледовитого океана, и нагромождение тяжеленных каменных плит, и вертикально стоящие менгиры – огромные камни, отдаленно напоминающие человеческую фигуру.

Специалисты даже придумали красивый термин – мегалитическая культура (наука вообще тяготеет к изящным дефинициям), но объяснить, зачем и каким образом люди верхнего палеолита громоздили камень на камень, разумеется, не берутся. Самые неосторожные заявляют, что торчащие многотонные менгиры дали начало монументальной скульптуре последующих веков.

Первые земледельцы тоже не сидели на месте. Древние египтяне торговали с Критом, Финикией и странами Ближнего Востока, снаряжали экспедиции в загадочные страны Пунт и Офир. Где искать эти страны, в точности не знает никто, но большинство ученых сегодня считают, что Пунт, вероятно, располагался в области Африканского рога, на территории нынешних Эфиопии или Сомали, а страна Офир лежала еще южнее – за экватором, на восточном берегу Африки. Шумеры торговали с не менее загадочной страной Дильмун, местонахождение которой не установлено, и плавали далеко на восток, к устью Инда, где в III–II тысячелетиях до н. э. процветала высокоразвитая городская цивилизация (Мохенджо-Даро и Хараппа). Между прочим, при археологических раскопках в долине Инда были найдены фаянсовые бусы, привезенные с острова Крит в XVI веке до н. э. (по данным тонкого химического анализа). А на самом Крите находят изделия из янтаря, который мог попасть в Восточное Средиземноморье только из прибалтийских стран. Наскальный рисунок в Восточной Нубии, изображающий парусный корабль, датируется VI тысячелетием до н. э. Финикийцы плавали вокруг Африки, греки проникли в северные моря, омывающие берега Ютландии и Скандинавии, а римляне, похоже, имели некоторое, пусть смутное, представление о дальневосточных странах. Так что уже в глубокой древности между культурами существовали экономические связи, и люди смело пускались в далекие путешествия.

Даже средневековое общество, которое нам видится ярким примером неподвижности и застоя, в действительности было весьма динамичным. По Великому шелковому пути с востока на запад текли рекой экзотические товары, а христианскую Европу из конца в конец пересекали бойкие купцы и ремесленники, бродячие жонглеры и студенты, пилигримы и странствующие монахи. В междуречье Камы и Вятки, среди лесов и болот, использовали серебряные изделия, сработанные в Персии и Средней Азии, а из земель Крайнего Севера везли на юг дорогие меха, моржовый клык и мамонтовую кость. В Средние века европейцы ринулись открывать мир. И всюду они находили не голые пустоши, а обжитые земли, заселенные давным-давно.

СТОЛПЫ МЕЛЬКАРТА.

Однажды древнегреческий философ Эпименид, уроженец Крита, заявил: «Все критяне – лжецы!» До сих пор этот забавный парадокс наряду с апориями Зенона и вывертами античных софистов продолжает исправно гулять по страницам учебников, и не цитировал его только ленивый. Суть простенького изречения упорно не дается в руки: если все критяне лжецы, а Эпименид тоже критянин, то наш мудрец не мог сказать правду по определению. Выходит, фраза неверна, и тогда не все критяне лжецы, что опять-таки противоречит исходному тезису. Оставим эту забаву логикам и философам, нас же интересует лишь причина столь нелестного отзыва о критянах.

Судя по всему, континентальные греки действительно не жаловали уроженцев самого большого острова в Восточном Средиземноморье, считая их редкими выдумщиками. О Крите ходили байки одна удивительнее другой. Гомер в XIX песне «Одиссеи» рассказывает об острове, лежащем посреди «виноцветного моря», где «разные слышатся языки» в «девяноста великих городах». А в старинных преданиях говорится, что отцом первых царей Крита был владыка богов и хозяин Олимпа Зевс-громовержец, в образе быка похитивший красавицу Европу – финикийскую царевну. Дети, рожденные в экзотическом браке олимпийца и смертной женщины, – Минос, Сарпедон и Радамант стали первыми правителями Крита. Говорили, что по приказу Миноса великий зодчий Дедал воздвиг лабиринт, удивительное сооружение, в запутанных переходах которого прячется Минотавр – кровожадный получеловек-полубык. По преданию, Афины ежегодно присылали ему на съедение семь юношей и столько же девушек. В конце концов Тезей, сын царя Эгея, убил чудовище, но, возвращаясь домой, забыл поменять, как было условлено, черные паруса на белые. Увидев на горизонте черный прямоугольник, Эгей в отчаянии бросился со скалы в море, которое с той поры зовется Эгейским.

Классические греки, современники Платона и Сократа, знали совсем иной Крит – бедный провинциальный остров, населенный скотоводами и рыбаками. Величественные дворцы и многолюдные города словно канули в небытие. Рассказы о могущественных царях, некогда повелевавших миром, стали восприниматься как забавные небылицы седой старины. Все это досужие толки и бабкины сказки, говорили просвещенные афиняне, и тысячу раз прав Эпименид, когда называет своих соплеменников лжецами.

Вплоть до второй половины XIX века европейские историки тоже не сомневались в правоте античного мудреца. Становление блистательной древнегреческой цивилизации традиционно относили к рубежу IX–VIII веков до н. э., тем более что и сами греки вели свое летоисчисление от первых Олимпийских игр (776 год до н. э.). Но когда немецкий археолог Генрих Шлиман раскопал в 1870 году легендарную гомеровскую Трою на холме Гиссарлык в Малой Азии, а через несколько лет отыскал златообильные Микены и крепкостенный Тиринф, стало ясно: в этом регионе открыта высокоразвитая культура бронзового века. А в 1900 году наступил черед острова лжецов, и афоризм Эпименида пришлось отправить в архив. Артур Эванс, выдающийся британский археолог, обнаружил на Крите развалины Кносского дворца, монументального сооружения площадью 16 тысяч квадратных метров. Чтобы как следует описать это запутанное нагромождение бесчисленных помещений и коридоров, Эвансу потребовалось четыре объемистых тома. Кносский дворец был резиденцией царей могучей Критской державы, и миф о лабиринте имеет, похоже, самое непосредственное к нему отношение. Грандиозные многоэтажные руины царского дворца и сегодня поражают туристов великолепием своей архитектуры.

Средиземноморье в эпоху античности.

На карте цифрами обозначены: 1 – Геракловы столбы (Гибралтарский пролив); 2 – Мессинский пролив; 3 – полуостров Пелопоннес; 4 – острова Киклады.

Если древнейшие цивилизации планеты – египетская, шумерская, протоиндийская – рождались в долинах крупных рек (Нил, Тигр и Евфрат, Инд), то критская культура бронзового века, получившая название минойской в честь легендарного царя Миноса, сложилась на острове. Уже в конце III – начале II тысячелетия до н. э. на Крите расцветают монументальное зодчество и фресковая живопись, возникает письменность, растут города и широко распространяется обработка бронзы. В отличие от земледельческих цивилизаций египтян, шумеров и протоиндийцев Крит с самого начала был в первую очередь морской державой, да и в континентальной Греции мореплавание всегда стояло на высоте. Ларчик открывается просто. Гористый рельеф Эллады скуповат на плодородные земли, а вот ее фестончатое восточное побережье, омываемое теплыми водами Эгейского моря с россыпью больших и малых островов, представляет собой почти идеальный испытательный полигон для оттачивания мореходных навыков. Балканское береговое кружево изобилует удобными бухтами, среднее расстояние между клочками скалистой суши обычно не превышает 50 километров. В ясную и безоблачную погоду, которая в этих краях не редкость, моряки никогда не теряли из виду землю, даже если их путь лежал поперек всего Эгейского моря – к берегам Малой Азии. Природа распорядилась так, что Эгеида стала не только колыбелью европейской цивилизации (ибо современная Европа взросла на устойчивом фундаменте античной натурфилософии, математики и естествознания), но и колыбелью мореплавания.

Мореплавание в бассейне Эгейского моря возникло примерно 8–10 тысяч лет назад. Не так давно на полуострове Пелопоннес близ древних Микен археологи обнаружили стоянку каменного века, где люди обитали на протяжении 17 тысяч лет – с XX по III тысячелетие до н. э. В слое, относящемся к VIII тысячелетию до н. э., удалось отыскать изделия из обсидиана – вулканического стекла. Между тем единственное месторождение черного обсидиана в Восточном Средиземноморье находится на острове Милос (прославленную Венеру Милосскую нашли именно там), который лежит в 140 километрах от континентальной Греции. Получается, что уже 10 тысяч лет назад жители Эгеиды смело выходили в открытое море.

В XVI веке до н. э. минойская культура переживает период максимального расцвета. К этому времени относятся лучшие памятники критской архитектуры, бурно развивается изобразительное искусство, совершенствуется кораблестроение. На смену легким ладьям приходят палубные суда, заметно оживляются торговые связи Крита с Египтом, Финикией и особенно с микенской Грецией, которая в ту пору находилась в зависимости от могущественной критской морской державы. Критские купцы постепенно осваивают практически все Средиземноморье. В ту пору флот правителей Кносса не знал себе равных, а их корабли ходили не только в Египет и Ливию, откуда доставлялась слоновая кость для резных безделушек, но через паутину северо-восточных проливов проникли в Черное море. По мнению некоторых историков, критяне были первыми европейцами, чьи весельные и парусные суда миновали Гибралтарский пролив (Столпы Мелькарта финикийцев и Геракловы столпы/столбы древних греков) и вышли на просторы Атлантики; за 4 тысячи лет до португальцев они побывали на Мадейре и Канарских островах, лежащих у западных берегов Африки. Возможно, критские мореходы посещали туманный Альбион на севере и даже остров Мадагаскар на юге, но столь экстравагантные версии доказать нелегко.

Беда в том, что документов минойской эпохи в нашем распоряжении весьма мало. И мы не умеем их читать. Расшифрована только самая молодая азбука – так называемое линейное письмо Б, которым пользовались и на Крите, и в Элладе. Язык линейного письма Б оказался греческим языком (правда, очень архаичным), и ученые полагают, что он проник на Крит в XIV веке до н. э., когда островом овладели ахейцы – выходцы из материковой Греции. А вот тексты, написанные линейным письмом А, которые датируются как раз временем расцвета минойской эпохи (1750 –1450 годы до н. э.) и представляют наибольший интерес, не прочитаны до сих пор. Точнее, читать мы их можем, но вот понять решительно не в состоянии, поскольку они написаны на неизвестном языке. Ясно только, что этот язык не греческий, и, вполне вероятно, не индоевропейский. В некоторых областях Крита линейное письмо А оставалось в ходу вплоть до XII века до н. э., то есть уже после ахейского завоевания. Еще хуже обстоит дело с критской иероглификой, возраст которой, по оценкам специалистов, составляет 40–45 веков. Таким образом, историки могут с известной долей уверенности говорить только о позднеминойской эпохе, когда Крит давно потерял самостоятельность.

В пору своего расцвета Крит, располагавший сильным флотом, был полновластным хозяином Средиземноморья, что в немалой степени объясняется его выгодным географическим положением. Этот остров, имеющий 250 километров в длину при ширине от 12 до 57 километров, лежит на равном расстоянии от Европы, Азии и Африки, угрожающе нависая над сопредельными странами. Аристотель пишет:

Кажется, что остров создан для того, чтобы повелевать Грецией. Его местоположение – одно из самых счастливых: остров господствует над всем морем, по берегам которого расположились греки. Крит отстоит весьма близко от Пелопоннеса в одном направлении и от Малой Азии, поблизости от мыса Триопия и напротив Родоса, по другому направлению. Вот почему Минос овладел морским могуществом и завоевал острова, из коих он составил свои колонии…

Античные историки пишут о талассократии критских царей, их безраздельном владычестве на море. В свое время критянам платила дань не только материковая Греция, но и Кикладские острова, и Сирия, и Сицилия, а их влияние распространялось до Балеарских островов и атлантического побережья Пиренейского полуострова. Миф о лабиринте и Минотавре – бесспорный отголосок этих даннических отношений, зависимости Микен от Кносса, особенно если принять во внимание широко распространенный на Крите культ быка. Орудием заклания жертвенного животного была двусторонняя секира «лабрис», поэтому греки называли дворец Миноса лабиринтом, что можно перевести как «дом секиры лабрис». В Кносском дворце есть целый зал, колонны которого украшены изображениями священной двойной секиры.

Причины глубокого упадка великолепной минойской культуры во второй половине II тысячелетия до н. э. окончательно не ясны. По всей видимости, талассократии Крита нанес смертельный удар природный катаклизм чудовищной силы – извержение вулкана на острове Санторин. Вообще-то Санторин – не отдельный остров, а небольшой архипелаг, лежащий на отшибе Кикладской островной дуги, протянувшейся на юго-восток от аттического острия Балканского полуострова. Он состоит из кривой подковы острова Тира (Тера, или Фера, в других транслитерациях) и нескольких мизерных клочков суши, расположившихся по соседству. Геологи свидетельствуют, что беспокойный вулкан на острове Санторин неоднократно пробуждался к активности в течение последних 100 тысяч лет, но извержение, приключившееся в середине II тысячелетия до н. э., было одним из самых катастрофических. Взрыв в 1883 году знаменитого вулкана Кракатау в Зондском проливе, выбросивший миллионы тонн грунта на высоту 70–80 километров и породивший 35-метровую волну, которая со скоростью 565 километров в час обрушилась на берега Суматры и Явы, в подметки не годится Санторинскому извержению. Средиземноморский катаклизм скорее можно уподобить извержению вулкана Тамбора в 1812 году, когда вулканический конус срезало почти вполовину, а тучи пепла закрыли небосвод на площади радиусом в 500 километров. Трое суток здесь стояла непроницаемая тьма. Метеостанции отметили выраженное падение среднепланетных температур в Северном полушарии (примерно на 0,5 градуса в течение года). Образовался кратер глубиной порядка 700 метров. Гигантская волна-цунами с корнем выворачивала деревья и выбрасывала далеко на сушу стоявшие на рейде корабли.

Архипелаг Санторин (острова Тира, Тирасия, Аспросини).

Архипелаг Санторин находится всего в 120 километрах от Крита, так что цветущий остров превратился в безжизненную пустыню. Прибрежные города были сметены чудовищной приливной волной. Гегемоны Средиземноморья в одночасье лишились своего великолепного флота, ибо корабли, предусмотрительно притаившиеся в удобных гаванях, были или разбиты в мелкую щепу, или выброшены на побережье. Тем, кто поспешил выйти в открытое море, тоже пришлось несладко. Суда беглецов застревали в густой каше из пемзы, их захлестывали грязевые волны, а люди гибли, задыхаясь от ядовитых газов. Редкие везунчики, сумевшие добраться до близлежащих островов, находили там лунный пейзаж, ибо пепел и пемза укутали их многометровым слоем. Уцелели только те, кто отчалил в дальнее плавание – за сотни миль от родных пенатов.

Крит, лежавший в руинах, был вскоре легко захвачен греками-ахейцами, предшественниками классических эллинов и создателями Микен и Тиринфа. Эстафетную палочку владык Средиземного моря (наравне с набиравшей силу Финикией) перехватили континентальные греки. Но победители торжествовали недолго: уже в XIV–XIII веках до н. э. начинается постепенный упадок бронзовых культур как на Крите, так и на территории материковой Греции. Победоносная Троянская война стала последним яростным усилием Микен. В XII–XI веках до н. э. в Грецию хлынули свирепые северяне – дорийские племена, разрушившие хрупкие ахейские царства до основания. Великолепную Элладу Агамемнона и Одиссея на 400 лет окутывает непроницаемый мрак (так называемые «темные века» греческой истории), и только в самом конце IX – начале VIII века до н. э. она выныривает из небытия, напитавшись свежей кровью пришельцев. Начинается «ползучий ренессанс», и греки вновь приступают к освоению Средиземноморья, отчаянно конкурируя с финикийцами.

О кораблях критян нам известно еще меньше, чем о царе Миносе. Бесспорно только, что их парусно-гребные суда были прочны, надежны и обладали неплохими по тем временам мореходными качествами. Именно критским мастерам принадлежит честь изобретения остойчивого килевого судна, снабженного шпангоутами, хотя суда подобного типа испокон веков строили и в Сирии, и в Финикии. В отличие от плоскодонных кораблей, на которых плавали древние египтяне, килевое судно прекрасно выдерживает удары волн и совершенно незаменимо при плаваниях в открытом море, особенно в непогоду. Находясь в зените своего могущества, критяне в погоне за скоростью начинают строить палубные корабли из ливанского кедра, оснащенные двумя и даже тремя мачтами. Главным движителем этих минойских бригантин становится парус, хотя весьма маловероятно, что они могли идти против ветра. Искусством ходить галсами, ставя парус наискосок к ветру, впервые овладели троянцы, располагавшие сильным флотом. Впрочем, это скорее исключение, чем правило, ибо на протяжении всей античной эпохи ведущей судовой тягой оставалась мускульная сила гребцов. Плавания в большинстве случаев были каботажными. Моряки остерегались потерять берег из вида, а паруса ставили только при попутном ветре. Это в равной степени касается и греков, и критян, и даже прославленных финикийцев, обогнувших Африку в конце VI века до н. э.

Средиземное море представляет собой обширный вод ный бассейн площадью 2,5 миллиона квадратных километров, стиснутый между тремя частями света – Азией, Африкой и Европой. На западе оно сообщается с Атлантикой через Гибралтарский пролив, а на северо-востоке через так называемую Черноморскую проливную зону, которая состоит из Мраморного моря и узких проливов Дарданеллы и Босфор, соединяется с акваторией Черного моря. Ширина Дарданелл колеблется от 1,3 до 27 километ ров при максимальной глубине 153 метра; Босфор, соединяющий Черное море с Мраморным, вообще больше похож не на морской пролив, а на узкую извилистую реку – его ширина в отдельных местах меньше 1 километ ра (700–800 метров), а средние глубины не превышают 65 метров (только редкие впадины достигают 90 метров).

Мраморное море со знаменитыми проливами Дарданеллы и Босфор.

Хотя изрезанная береговая линия Средиземного моря, чехарда внутренних морей и многочисленные острова благоприятствовали раннему становлению мореплавания, его освоение растянулось на многие сотни лет. Мореходы древности неплохо изучили господствующие ветра и течения Средиземноморья, но море не уставало преподносить сюрпризы кормчим ненадежных весельных скорлупок, поэтому можно с полным доверием отнестись к сообщениям античных хроник, повествующих о гибели целых военных флотов во время сильного волнения на море. На рубеже II–I тысячелетий до н. э. далекие морские вояжи таили в себе смертельный риск, и моряки населили темно-голубые воды Средиземного моря отвратительными чудовищами, глотающими корабли. К сожалению, реконструировать географию морских путешествий в те баснословные времена нелегко, поэтому можно только предполагать, о каких напастях толкуют сказители и певцы. И все же попробуем отыскать рациональное зерно в туманных преданиях.

Где, например, находились ужасные плавучие скалы Симплегады, разбивавшие в щепки корабли путешественников? Или блуждающие скалы Планкт, сулившие морякам неминуемую гибель? А ведь были еще жуткие Харибда и Сцилла, подстерегавшие неосторожных путников. Проплыть мимо этих чудовищ без помощи олимпийцев было весьма проблематично. В свое время они доставили немало неприятностей и царю Итаки Одиссею, воспетому Гомером, и легендарному Язону, отправившемуся в страну колхов за золотым руном.

Колхида – историческое название западной части современной Грузии, области в долине реки Риони. Следовательно, Язону удалось добраться до восточного побережья Черного моря, но далее рассказывается, что на обратном пути он поднялся по Истру (Дунаю), затем достиг Родана (Роны) в земле кельтов и, спустившись вниз по реке, вышел в Средиземное море. Что и говорить, весьма странный и едва ли осуществимый маршрут.

Многие ученые считают, что миф об аргонавтах, вероятнее всего, сложился в VIII веке до н. э. в виде не дошедшей до нас эпической поэмы с характерной для эпоса гиперболизацией и погружением в мифические рассказы о первых плаваниях греков в Черное море. Впрочем, существует и другая точка зрения, отодвигающая подвиги Язона в более далекое прошлое – к излету героической ахейской эпохи накануне Троянской войны (примерно 1190–1180 годы до н. э.). А запутанный маршрут аргонавтов объясняется сравнительно просто: анонимный автор, ничтоже сумняшеся, повязал одной сюжетной линией греческие плавания в диаметрально противоположных направлениях – в Черное море и в район Западного Средиземноморья.

Язон отправился в далекую Колхиду за золотым руном по приказу Пелия, родного брата его отца и царя Иолка в Фессалии. Уникальное судно в полсотни весел срубили из элитного леса, и сама воительница Афина, рожденная из головы тучегонителя Зевса в полном боевом облачении, благословила отважных путешественников, собственноручно укрепив в носовой части славного «Арго» кусок вещего дерева, сработанный из древесины додонского дуба. Подняв якоря, аргонавты взяли курс на севе ро-восток и вскоре, миновав извилистый Геллеспонт (Дарданеллы) и Пропонтиду (Мраморное море), оказались лицом к лицу с плавучими Симплегадами, преграждавшими выход в Понт Эвксинский – Гостеприимное море (сегодня оно зовется Черным). Два исполинских утеса то сталкивались с оглушительным грохотом, вспенивая воду, то разъезжались в стороны, открывая узкий проход. Благодаря помощи Афины кораблю удалось преодолеть сильное встречное течение, и «Арго» успешно проскользнул между кошмарными скалами. Симплегады лишь немного повредили корму судна, после чего застыли навсегда, оставив между собой неширокий пролив. Повернув на восток, аргонавты двинулись вдоль южного берега Эвксинского Понта и через некоторое время достигли кавказского побережья Черного моря.

Географические вехи плавания аргонавтов в Колхиду практически не оставляют сомнений, что Симплегады – это Босфорский пролив. А вот где искать Сциллу с Харибдой и блуждающие скалы Планкт, с которыми Язон повстречался на обратном пути? В греческой мифологии Сцилла – морское чудовище с шестью собачьими головами и на двенадцати ногах, подстерегающее путешественников на крутой скале узкого пролива. А на другом берегу этого же пролива притаилась прожорливая Харибда в виде страшного водоворота, трижды в день глотающая и снова выплевывающая непроглядно-черные воды. Даже сам повелитель морей Посейдон не в силах помочь человеку, оказавшемуся между Харибдой и Сциллой. Но хитроумный Одиссей все-таки сумел избежать гибели во время своего плавания на запад. Аргонавты, как мы помним, столкнулись с опасными тварями тоже в западной части Средиземного моря, так как возвращались на родину кружным путем – через Дунай и Рону.

Итак, у нас есть внятный опознавательный знак – узкий пролив, на берегах которого обитают чудовища. Историки не сомневаются, что речь идет о Мессинском проливе, изобилующем опасными водоворотами, который отделяет Сицилию от южной оконечности итальянского сапога. И погубители кораблей – блуждающие скалы Планкт – следует искать в Западном Средиземноморье. Почти наверняка это южный берег Сицилии, крутой и скалистый, который был настолько усеян рифами, что уследить здесь за направлением течений мог только корм чий-виртуоз. Куда ни кинь, всюду клин.

Апеннинский полуостров с пришвартованной к нему Сицилией и выступ африканского берега в районе современного Туниса на юге делят Средиземное море на западную и восточную части. Грекам, плывшим с востока на запад (или наоборот), приходилось выбирать из двух зол: или проходить капризным Мессинским проливом, или огибать Сицилию с юга, рискуя напороться на острые рифы. Конечно, всегда оставался третий вариант: взяв курс на юг, уйти подальше от коварного сицилийского побережья и просочиться в Западное Средиземноморье через относительно широкий Тунисский пролив. Однако подобный маневр тоже имел свои недостатки. Во-первых, античные мореходы остерегались потерять из вида берег (вспомним, что плавания в те времена были в основном каботажными), а во-вторых, проливы между Сицилией и Африкой контролировали финикийцы, точнее, их колония на африканском побережье – могущественный Карфаген, располагавший сильным флотом. Умные греки до поры до времени на рожон не лезли и потому плавали на запад через Мессинский пролив.

Карфаген, находившийся на территории современного Туниса, был основан выходцами из финикийского города Тира в 825 или 814 году до н. э. Финикия – это узкая полоска земли на восточном побережье Средиземного моря, прижатая к воде отрогами Ливанских гор. После заката микенской Греции города-государства Финикии – Библ, Сидон, Тир и некоторые другие – сделались полновластными хозяевами внутренних морей Средиземноморья, сменив на этом поприще легендарных критян. Их корабли, срубленные из прочного ливанского кедра – «круглые» торговые суда, увенчанные высоким форштевнем с конской головой, и хищные низкобортные биремы с двумя ярусами весел, снабженные мощным тараном, – бороздили Средиземное море от Гибралтарского пролива до дельты Нила. В начале I тысячелетия до н. э. колонии финикийцев вырастают на северном побережье Африканского континента, на южных берегах будущей Франции и Пиренейского полуострова. Они колонизуют Кипр, Мальту, Сардинию, Корсику и Балеарские ост рова. Карфаген (Карт-Хадашт по-финикийски) номинально подчинялся Тиру, но фактически пользовался полной самостоятельностью. Карфагенская олигархическая республика постепенно объединила разрозненные финикийские колонии североафриканского побережья, покорила многочисленные ливийские племена и стала самой влиятельной силой в Западном Средиземноморье. Карфагеняне успешно торговали с загадочным государством Тартесс на юго-востоке современной Испании, вывозя оттуда олово и серебро, первыми вышли в Атлантику (если не считать легендарных плаваний критян) и основали на юго-западе Пиренейского полуострова торговую факторию Гадес. Правители Карфагена не обошли вниманием и Сицилию, лакомый кусок, рассекающий Средиземное море надвое, но здесь им пришлось столкнуться с греческими колонистами. Сицилия всегда была яблоком раздора между греками и финикийцами, но греческая экспансия в Средиземном море развернется чуть позже – в VIII–VI веках до н. э.

Поначалу греческие колонисты устремлялись на восток и северо-восток – в бассейны Эгейского, Черного и Азовского морей, где возникли многочисленные поселения, но со временем вектор эллинской экспансии поменял ориентацию – их заинтересовало Западное Средиземноморье. Они обосновались в Сицилии и Южной Италии, изрядно потеснив финикийцев (эти земли стали называться Великой Грецией); выходцы из Фокеи (греческий город на побережье Малой Азии), пройдя через Мессинский пролив, основали в устье Роны богатую колонию Массалию (современный Марсель на юге Франции). Массалиоты в дальнейшем стали достойными конкурентами Карфагена в западной части Средиземного моря. К середине I тысячелетия до н. э. греки отхватили у карфагенян ряд поселений на южном берегу Пиренейского полуострова.

Примерно к этому времени относятся первые плавания в Атлантику, за Столпы Мелькарта, и это уже не велеречивые рассказы о богах и героях, а события, более или менее надежно документированные. Речь идет об африканской кругосветке финикийцев в самом начале VI века до н. э., экспедиции карфагенянина Ганнона в район Гвинейского залива (около 525 года до н. э.) и путешествии массалиота Пифея в Британию и Норвегию (IV столетие до н. э.).

Финикийцы называли Гибралтарский пролив Столпами Мелькарта в честь верховного божества города Тира (в буквальном переводе «царь города»), а греки переименовали его на свой лад – в Геракловы столпы (столбы). Они не сомневались, что обрывистые утесы на его берегах раздвинул некогда герой античных мифов Геракл. Ширина Гибралтара колеблется от 14 до 44 километров, глубина составляет порядка 275 метров. Между прочим, выход в Атлантику на старинных гребных кораблях был весьма непростой задачей, потому что океанические воды, вторгающиеся в Средиземноморский бассейн, создают сильное встречное течение в Гибралтарском проливе. В Средиземное море впадает сравнительно мало крупных рек (самые полноводные – Рона, Эбро, По, Нил), а дожди над ним редки, поэтому за счет испарения оно теряет больше воды, чем получает извне. Так создается отрицательный водный баланс, и в результате уровень Средиземного моря на 0,6–1 метр ниже уровня Атлантического океана. Кроме того, отрицательный водный баланс обусловливает повышенную соленость средиземных вод по сравнению с атлантическими и их неповторимый цвет – темно-голубой в открытых частях акватории. О трудностях, с которыми еще совсем недавно был сопряжен выход из Средиземного моря на просторы Атлантики, дает представление запись в вахтенном журнале, сделанная капитаном парусного судна в 1850 году:

…скопилось большое число судов, не менее 1 000 флагов, которые лишены возможности пройти пролив из-за полного штиля между нашим местом и Гибралтаром. За последние три месяца в Атлантику не удалось выйти ни одному судну.

О путешествии финикийцев вокруг Африки в 597–594 годах до н. э. нам известно из короткого сообщения знаменитого древнегреческого историка Геродота, жившего в V веке до н. э., более столетия спустя. В четвертой книге своей «Истории» он пишет, что по приказу египетского фараона Нехо II экспедиция финикийцев вышла из Красного моря, двинулась на юг, за три года обогнула Африку, плывя с востока на запад, и вернулась домой через Геракловы столпы. Правда, Геродот именует Африку Ливией, поскольку слово «Африка» появится много позже: римляне так назовут земли поверженного Карфагена. Однако послушаем самого Геродота.

Ливия же, по-видимому, окружена морем, кроме того места, где она примыкает к Азии; это, насколько мне известно, первым доказал Нехо, царь Египта. После прекращения строительства канала из Нила в Аравийский залив (Красное море. – Л. Ш.) царь послал финикиян на кораблях. Обратный путь он приказал им держать через Геракловы столпы… Финикияне вышли из Красного моря и затем поплыли по Южному (Индийскому. – Л. Ш.) океану. Осенью они приставали к берегу и, в какое бы место в Ливии ни попадали, всюду обрабатывали землю; затем дожидались жатвы, а после сбора урожая плыли дальше. Через два года на третий финикияне обогнули Геракловы столпы и прибыли в Египет. По их рассказам – я-то этому не верю, во время плавания вокруг Ливии солнце оказывалось у них на правой стороне. Так впервые было доказано, что Ливия окружена морем.

Долгое время историки и географы сомневались в реальности подобного плавания за шесть веков до н. э., да и сегодня отношение к этому фрагменту неоднозначное. Однако в тексте Геродота есть весьма примечательная деталь, на важность которой впервые обратил внимание знаменитый географ и путешественник Александр Гумбольдт. Самое невероятное в рассказе о плавании вокруг Африки заключается в том, что финикийцы видели солнце справа. Для современников Геродота это была чушь несусветная, и сам «отец истории» тоже не поверил этому сообщению, хотя добросовестно вставил его в текст, оговорившись «я-то этому не верю». Ведь экспедиция огибала Африку в направлении с востока на запад, а любой житель Средиземноморья прекрасно знал: если судно плывет на запад, то солнце находится слева по борту, то есть светит в полдень с юга. А вот финикийцы умудрились увидеть его на севере, – как можно поверить в этакую нелепость?

Все дело в том, что при движении с востока на запад в Южном полушарии солнце в полдень действительно будет светить справа по борту, то есть на севере. Но чтобы в этом удостовериться, необходимо пересечь экватор. Измыслить подобную дичь совершенно невозможно, поэтому рассказ путешественников о солнце справа, который Геродот посчитал развесистой клюквой, наоборот, является веским аргументом в пользу финикийской экспедиции.

Немецкий путешественник Пауль Вернер Ланге считает, что уже сама определенность маршрута исключает всякие сомнения. Он пишет:

Как протекало плавание, можно строить только догадки. Возможно, моряки покинули Египет в конце лета, проследовали на юг вдоль побережья Сомали, подгоняемые северо-восточным муссоном, который дует здесь в октябре – ноябре, а область юго-восточных пассатов преодолели с помощью Мозамбикского течения. Пассат, до сих пор препятствовавший продвижению вперед, по ту сторону мыса Игольного (самая южная точка Африканского континента. – Л. Ш.) услужливо наполнил их паруса. Наибольшие трудности подстерегали мореплавателей в экваториальной зоне штилей и там, где они задержались из-за северо-восточного пассата и Канарского течения. Совершенно неясно, на каком берегу они сеяли свое зерно, но для истории открытия Африки это не имеет значения, равно как и само предприятие. Как и смелые плавания викингов в Америку, оно не оказало влияния на ход истории.

Конечно, вопросы все равно остаются. Согласно тогдашней картине мира, Индийский океан представлял собой замкнутое внутреннее море, окруженное в том числе и африканским побережьем, поэтому Африку нельзя обогнуть в принципе. Как мог фараон (человек, надо полагать, образованный) отдать столь бестолковый и невразумительный приказ – обойти вокруг Ливии и вернуться через Геракловы столпы в Египет, если почти наверняка был убежден в совершенной невозможности подобного предприятия? С другой стороны, крайне маловероятно, чтобы он задался сугубо научной целью – подтвердить или опровергнуть общепринятую модель мироустройства. Вероятнее всего, экспедиция направлялась в Пунт или Офир, одну из тех полулегендарных, почти мифических стран на восточных берегах Африканского континента, о несметных богатствах которых испокон веков рассказывали удивительные вещи. Не найдя вожделенных сокровищ, путешественники двинулись дальше на юг и в конце концов обнаружили, что плывут уже в северо-западном направлении. А «приказ» фараона, видимо, – позднейшая вставка, призванная хоть как-то обосновать дерзкое предприятие. Так или иначе, но сам факт африканской кругосветки за 600 лет до н. э. сомнений практически не вызывает.

О плавании за Мелькартовы столпы Ганнона, уроженца Карфагена, информации у нас чуть побольше. Римляне называли карфагенян пунами, или пунийцами. Тороватые и ушлые пунийцы подошли к делу фундаментально. Лапидарный отчет, высеченный на каменной плите, установили в храме античного бога Кроноса, который символизировал всепожирающее время (аналог этого божества именовался у карфагенян Баал-Хамоном), но плита до наших дней не уцелела. Древние римляне, одержав блистательную победу в третьей Пунической войне, расколотили монумент вдребезги и сравняли Карфаген с землей. Текст Ганнона успел прочитать греческий историк Полибий, и с тех пор с этим интересным документом можно познакомиться только в переложениях, ибо оригинал, увы, утрачен. Вступительные строки гласят:

И решили карфагеняне послать Ганнона в плавание за Столпы Геракла, чтобы основать ливийско-финикийские поселения. И он отправился в сопровождении 60 пятидесятивесельных кораблей с 30 тысячами мужчин и женщин, съестными и прочими припасами.

Дальше рассказывается, как, миновав Гибралтарский пролив, колонисты вышли в Атлантический океан, повернули на юго-запад и двинулись вдоль побережья современного Марокко, основывая по пути торговые поселения – Тимиатерион, Арамбис и др. Термин «колонисты» может вызвать справедливые нарекания со стороны въедливых специалистов, но как иначе поименовать эту эскападу, особенно если учесть статус главы экспедиции и сам размах предприятия? Ведь Ганнон был не просто адмиралом большой флотилии в современном понимании этого слова, но одним из двух соправителей Карфагенской республики, которые избирались сроком на один год. Если же принять во внимание, что финикийцы, судя по всему, еще в VII веке до н. э. достигли Мадейры, а в VI столетии до н. э. обосновались на Канарах, то следует признать: они не плыли куда глаза глядят. Первые сотни миль побережья Западной Африки были им неплохо знакомы, так что экспедиция Ганнона есть не что иное, как продуманная миссия, нацеленная на освоение новых территорий и рынков сбыта.

Обогнув Зеленый мыс, путешественники вошли в большую бухту, которую можно отождествить с устьем Гамбии или Сенегала, потому что она кишела крокодилами и бегемотами. Правда, на всякий случай следует иметь в виду, что в середине I тысячелетия до н. э. климат Северной Африки был гораздо мягче. Пик глобального потепления, которым закончился вюрмский ледниковый период (8–10 тысяч лет назад), принято называть максимумом голоцена. Средние температуры в то время были на 3–5 градусов выше современных, и все климатические пояса уползли на 800–1000 километров к северу. Знойная Сахара была тогда цветущей саванной, где паслись стада копытных, а на широте Мурманска шумели дубравы. К IV тысячелетию до н. э. в Северном полушарии вновь ощутимо похолодало.

Даже через 500 лет после Ганнона римляне никак не могли поладить с воинственным племенем гарамантов (предположительно, предками современных туарегов), которые разъезжали по ливийской пустыне в колесницах, запряженных вовсе не верблюдами, а обыкновенными лошадьми.

Когда африканский берег, все время неспешно скользивший на юг, вдруг повернул на восток, Ганнону почудилось, что он достиг предела обитаемых земель.

Поспешно отплыв, мы прошли мимо знойной страны, полной благовоний. Из нее огромные огненные потоки выливались в море. Страна недоступна вследствие жары. Поспешно мы отплыли оттуда в страхе. Носились мы четыре дня и ночью увидели землю, полную пламени. В середине был весьма высокий огонь… Казалось, что он касался звезд. Днем это оказалось высокой горой, называемой Феон-Охема, Колесница богов. Через три дня, проплыв пламенные потоки, мы прибыли в залив, называемый Южным Рогом. В глубине залива был остров, полный диких людей. Более многочисленны были женщины с телами, покрытыми шерстью. Переводчики называли их гориллами. Мужчин мы преследовали, но не могли их поймать – они все убежали, цепляясь за скалы, защищаясь камнями. Трех женщин мы схватили, но они, кусаясь и царапаясь, не захотели следовать за ведшими их. Убив их, мы сняли с них шкуры и привезли в Карфаген. Дальше мы не плавали. У нас не хватало припасов.

Вообще-то довольно странно. Эка важность – провиант закончился! В тропиках еды хватало… Вероятнее всего, Ганнон распорядился отыграть назад, когда увидел, что берег, убегающий на восток, вновь поворачивает к югу. Тогда получается, что карфагенским мореплавателям удалось достичь берегов Гвинейского залива, ибо только там находится единственный в Западной Африке действующий вулкан, способный изрыгать пламя. Эта внушительная гора, свыше 4 километров высотой, располагается близ экватора и известна как вулкан Камерун. Географы XIX века считали его потухшим, но в 1909 году он вдруг плюнул огнем, и весьма основательно. В 1922 и 1925 годах вулкан Камерун снова ожил, причем одно из его извержений идеально ложилось в картинку, нарисованную Ганноном: потоки раскаленной лавы катились по склонам и с шипением гасли в море. Между прочим, местные жители свой вулкан уважали, почтительно именуя его горой или пещерой богов. А от горы до колесницы расстояние небольшое, тем более что у топонима Феон-Охема имеется и другой перевод – «обитель богов».

Полибий – не единственный историк, живописавший приключения карфагенян в Атлантике. Грек Флавий Арриан (около 95–175), тоже историк, а еще писатель и философ, проживавший в Риме, сообщает:

Ганнон, ливиец родом, двинувшись из Карфагена, выплыл в море через Геркулесовы столпы, имея слева Ливийскую землю. Он плыл по направлению к востоку 35 дней. Когда он повернул к югу, то встретился с большими трудностями: с недостатком воды, с палящей жарой, с потоками огня, вливающимися в море.

Замечательно! Сразу видно, что вулкан извергался на совесть. Почти как у отечественного энциклопедиста Михаила Васильевича Ломоносова: «Волкан Неаполя пылал». О гориллах, правда, ни слова, но разве древнеримский грек понимал хоть что-нибудь в высших приматах? Кстати, горилл в Западной Африке (на территории современного Габона) европейская наука обнаружила только в середине позапрошлого столетия. И хотя Ганнон пишет о волосатых мужчинах и не менее волосатых женщинах, он вряд ли путает человекообразных обезьян с людьми. Конечно, было бы любопытно взглянуть на канонический текст, но лингвистика исправно работает даже в переводе: шкуры снимают все-таки с животных, а вот с людей, если они того заслуживают, было принято заживо сдирать кожу.

Наш последний фигурант, отважившийся оставить за кормой Столпы Геракла, – массалиот (уроженец Массалии, древнегреческой колонии близ современного Марселя) Пифей, живший в IV веке до н. э. В отличие от Ганнона, который стремился на юг, он, пройдя Гибралтарским проливом, повернул на север. Его целью были Британские острова (греки их называли Касситеридами – Оловянными) и неведомые южанам земли, лежащие еще севернее, близ полярного круга.

Пифей.

К сожалению, путевые заметки Пифея не сохранились, и то немногое, что нам известно о его плавании, – это редкие скупые строки в трудах Плиния Старшего, Диодора Сицилийского, Страбона и некоторых других античных писателей. Северную одиссею знаменитого массалиота можно датировать примерно второй половиной IV века до н. э. – вероятнее всего, 330-ми или 320-ми годами. И хотя Пифей был весьма ученым человеком – астрономом, картографом и геодезистом (например, он с большой точностью вычислил географические координаты Массалии и установил, что направление на Северный полюс не вполне совпадает с положением Полярной звезды), почти все античные писатели относились к нему довольно скептически, а Страбон без обиняков назвал его «отъявленным лжецом». Но даже он признавал:

Со стороны астрономических явлений и математических вычислений в местностях, близких к холодному поясу, Пифей сделал верные наблюдения.

Реконструировать маршрут экспедиции Пифея сегодня нелегко. Это сделано только в самых общих чертах. Выйдя из Гибралтара и взяв курс на север, он обогнул Пиренейский полуостров, пересек неспокойный Бискайский залив, который и в наши дни пользуется дурной славой (знаменит частыми штормами), и достиг Британских островов (сам Пифей пишет, что за 40 дней «объехал весь остров Британию»). Вполне вероятно, что он посетил и «страну янтаря» – Гельголандскую бухту у юго-западного побережья Ютландии, после чего направился в загадочную страну Туле, местонахождение которой не удалось окончательно идентифицировать. Греческий географ Эратосфен (он тоже не жаловал Пифея и обзывал его лгуном) пишет, что эта земля, «по словам Пифея, отстоит от Британии на шесть дней плавания». Примерно то же самое пишет о Туле и другой античный автор (разуме ется, опять же со ссылкой на Пифея):

Плавание от Оркнейских островов (архипелаг у северной оконечности Шотландии. – Л. Ш.) до Туле продолжается пять дней и пять ночей. Туле плодородна и богата поздно созревающими плодами. С начала весны жители живут там со своим скотом и питаются кореньями и молоком; для зимы они запасают плоды деревьев.

Пифей указывает, что летняя ночь в этой земле продолжается всего два-три часа. Сопоставив клочковатые фрагменты Пифеева труда, современные исследователи пришли к выводу, что Туле следует искать на территории Норвегии, вероятнее всего, в районе Тронхейма, у 64° северной широты. По мнению некоторых других ученых, отважный массалиот посетил Исландию или даже Гренландию, но сторонников у таких экстравагантных гипотез немного. Впрочем, чем черт не шутит: Пифей первым из античных авторов сообщил о замерзшем море, поэтому вполне можно допустить, что во время своих плаваний он достиг Северного полярного круга.

Конечно, темных мест в его сочинениях тоже более чем достаточно, и у античных географов были все основания для недоверия. Вот что пишет, например, Страбон:

Пифей заявил, что прошел всю доступную для путешественников Бреттанию, он сообщил, что береговая линия острова составляет более 40 000 стадий (аттический стадий равнялся 185 метрам, а вавилонский – 195 метрам, но полной ясности в этих вопросах нет; таким образом, длина британской береговой линии, по Пифею, составляет 7 400 или 7 800 километров. – Л. Ш.), и прибавил рассказ о Фуле и об областях, где нет более ни земли в собственном смысле, ни моря, ни воздуха, а некое вещество, сгустившееся из всех этих элементов, похожее на морское легкое; в нем, говорит Пифей, висит земля, море и все элементы, и это вещество является как бы связью целого: по нему невозможно ни пройти, ни проплыть на корабле. Что касается этого, похожего на легкое, вещества, то он утверждает, что видел его сам, обо всем же остальном он рассказывает по слухам.

Что имел в виду Пифей, рассуждая о «морском легком»? Быть может, такой ему представилась морская отмель в густой туман, или он неверно истолковал рассказы о полярных туманах и плавучих льдах. Возможно, кое-что он и присочинил. Не будем его строго судить: в конце концов, он первым из античных путешественников побывал на краю Ойкумены, как греки называли обитаемый мир, а его экспедиция, в отличие от плавания Ганнона или африканской кругосветки финикийцев, была подлинно научным предприятием. Пифей не только рассказал об увиденном и услышанном, но и привел географические координаты (пусть не всегда точные) основных пунктов по ходу своего маршрута. Нельзя не отдать должное его решимости и мужеству, поскольку навигация у северных берегов Европы куда сложнее, чем у западного побережья Африканского континента.

Нередко поражает воображение гигантомания античности. Когда читаешь о гребных судах с двумя десятками весельных ярусов и водоизмещением свыше 4 тысяч тонн, приходишь в изумление. Если же вспомнить, что испанский парусный галион XV века водоизмещением 2 тысячи тонн был практически неуправляем и не мог ходить круто к ветру, поневоле задумаешься. Кстати, англичане учли горький опыт испанцев и не строили парусников водоизмещением более 600 тонн – такие корабли были не только легче, но и не в пример быстроходнее.

Что нам известно о мореходных качествах триремы (или по-гречески: триеры) – античного боевого корабля с тремя рядами весел по каждому борту? Если верить источникам, суда подобного типа были в свое время весьма популярны и составляли бóльшую часть военных флотов. В отдельные периоды своей истории Афины, например, располагали флотом в 200 триер, для чего требовалось примерно 34 тысячи обученных гребцов. Сам факт существования трехпалубных кораблей (не говоря уже о пентерах, гептерах и октерах – судах с пятью, семью и восемью рядами весел соответственно) вызывает большие сомнения. Средневековые галеры – парусно-гребные суда, благополучно дожившие до половины XVIII столетия (вспомните хотя бы Гангут), несли по каждому борту всего лишь один-единственный ряд весел. Они плавали вдоль берегов, не отваживаясь выходить в открытое море, а при малейшей непогоде спешили укрыться в ближайшей гавани. Их максимальная скорость не превышала 4 узлов, да и этот результат достигался крайним напряжением сил. А теперь зададимся простым вопросом: если бы дополнительные весельные ярусы могли хоть сколько-нибудь оптимизировать ходовые качества этих убогих посудин, неужто европейские корабелы упустили бы такой шанс?

Обратимся к весьма любопытному эпизоду Пелопоннесской войны – как афиняне усмирили город Митилену на острове Лесбос. Древнегреческий историк Фукидид пишет, что триера с отборной командой гребцов на борту всего лишь за сутки преодолела 345 километров между афинской гаванью Пирей и мятежным островом. Несложный расчет показывает, что средняя скорость корабля равнялась 14,4 километра в час (7,8 узла). А современный теплоход, совершающий регулярные рейсы на Лесбос, развивает на этом участке среднюю скорость 24,6 километра в час. Неужели греческие триеры, утыканные длиннющими веслами, как дикобраз иголками, были вдвое быстроходнее средневековых галер? Ведь если рассуждать здраво, трехпалубный корабль всегда тяжелее и неповоротливее однопалубного.

Недавно в одном из номеров журнала «Наука и жизнь» была опубликована статья под названием «Скоростные катера древних греков» со ссылкой на зарубежные источники. В ней говорится, что хотя ни чертежей, ни самих судов до наших дней не сохранилось, английским историкам удалось реконструировать судно. В своей нелегкой работе ученые опирались на свидетельства античных хроник, фрески и барельефы, изображения триер на старинных вазах, а также на остатки древнегреческих верфей в Пирее. В 1985–1987 годах современные греки, используя наработки англичан, построили точную копию триеры длиной 37 метров и водоизмещением 45 тонн. Ее неоднократно спускали на воду, причем в последний раз совсем недавно – в 2004 году, когда в Греции проходили летние Олимпийские игры. На веслах сидела отборная команда из 170 профессиональных гребцов, подготовленных заранее. Позволим себе небольшую цитату.

Этим случаем воспользовались английские физиологи, чтобы измерить возможную скорость плавания и затраты энергии гребцов. Оказалось, что развивать скорость 7,6 километра в час (4,1 узла. – Л. Ш.) сколько-нибудь длительное время – это все, на что способны современные спортсмены. Обмен веществ при этом находится на грани возможного. Максимально достигнутую скорость 16,7 километра в час (9 узлов. – Л. Ш.) гребцы могли поддерживать лишь менее минуты.

Быть может, Фукидид что-то напутал? Или преувеличил. Это свидетельство Фукидида, однако, не уникально. Другие античные историки пишут, что триеры (триремы) ходили со скоростью 13–16 километров в час (7,0–8,6 узла), причем такой темп без особого труда поддерживался на протяжении 16 часов даже не слишком опытной командой гребцов.

ПОКОРИТЕЛИ ВЫСОКИХ ШИРОТ.

В конце VIII – начале XI века у христианских королей Западной Европы не было никаких оснований высокомерно называть мужественных первопроходцев полярных широт варварами и дикарями. О какой дикости может идти речь, если древние скандинавы оставили впечатляющее культурное наследие – от эддических мифов с их суровым мрачноватым декором и мастерской резьбы по камню и дереву до великолепных саг и непревзойденных шедевров скальдической поэзии? Об искупительной жертве Христа наслышаны все, но редко кто вспомнит об Одине, сеятеле раздоров и верховном языческом божестве из пантеона немногословных северян. Непредсказуемый, переменчивый и коварный, он покровительствовал бесстрашным воинам и поэтам; в погоне за муд ростью собственноручно распял себя на исполинском ясене Иггдрасиль, пронзающем вселенную мировом древе, и без колебаний расстался с правым глазом, чтобы глотнуть живительной воды из чудотворного источника великана Мимира. Даже от фонетики эддических песен порой веет какой-то сладковатой языческой жутью! Гибель богов в конце времен обозначена скрежещущим словом Рагнарек, и разве хоть кто-нибудь усомнится, что страшная Гиннунгагап (вы слышите это гулкое эхо, тонущее в непроглядной тьме?) есть не что иное, как мировая всепоглощающая бездна?

Поэзия скальдов – не менее примечательное явление. Перед нами открывается хищный и жестокий мир викингов – мир звенящих мечей и обагренных кровью секир, остробоких парусников, скользящих по капризным волнам северных морей, и необузданных воинов, обуреваемых жаждой славы и золота.

Таланты северян, поклонявшихся Одину и Тору вместо Христа, не исчерпывались виртуозным стихосложением и резьбой по камню. Они были замечательными оружейниками и ювелирами, умели возводить надежные крепости вроде знаменитого Треллеборга, а в искусстве судостроения и кораблевождения не знали себе равных. На вертких драккарах, способных бойко идти против ветра под парусом, викинги поднялись до ледовых широт и освоили земли, лежащие за полярным кругом, – Исландию и Гренландию. Разумеется, дело не ограничивалось мирной колонизацией неведомых берегов. Викинги отправлялись в дальние походы не из любви к путешествиям. Они грабили и убивали, проявляя порой неслыханную жестокость, но разве христианские короли отличались милосердием и кротким нравом? О деяниях викингов мы знаем исключительно со слов их смертельных врагов, а сами они никаких письменных свидетельств не оставили. Первые саги были записаны много позднее, в XIII веке, когда героическая эпоха бури и натиска необузданных северян давным-давно завершилась.

Размах экспансии викингов на протяжении почти 300 лет – с конца VIII и по вторую половину XI века – способен поразить самое богатое воображение. Бородатые язычники в рогатых шлемах на юрких кораблях легко проходили по крупным рекам далеко в глубь континентальной Европы. Их боялись смертельно. Едва только завидев полосатые двуцветные паруса и острые форштевни, украшенные головами драконов и фантастических чудищ, жители прибрежных районов Англии, Ирландии, Франции и Германии бросали свои жилища и спешили укрыться в лесах вместе с домашней скотиной и нехитрым скарбом. Замешкавшиеся погибали под ударами мечей и тяжелых боевых секир свирепых северных варваров.

Корабль норманнов на рубеже IX и X веков.

В Скандинавии вырастали целые поколения, не желавшие ловить треску и селедку в холодных водах извилистых фьордов или возделывать тощую землю на отрогах невысоких скалистых гор, круто сбегающих к морю. Шебутная молодежь, которой не сиделось на месте, сбивалась в стаи, выбирала себе вождя из числа влиятельных представителей знати и, погрузившись на корабль, отчаливала в неизвестность – за подвигами, славой и золотом. Во Франции их называли норманнами, то есть северными людьми, в Англии – данами (не делая различия между выходцами из Норвегии или Дании), в Византии – варангами (скандинавы охотно нанимались в императорскую гвардию в качестве наемников), а на Руси – варягами.

Термин «викинг» впервые появляется у немецкого хрониста второй половины XI века Адама Бременского: он писал о «пиратах, которых датчане называют викингами». Между тем этимология этого слова не вполне ясна до сих пор. Одни ученые связывают его с Виком (Viken), областью Норвегии, прилежащей к Ослофьорду, другие настаивают на древнеанглийском wic, что означает город или укрепленный лагерь, а третьи производят его от слова vic (бухта или залив в переводе на русский). Таким образом, викинг – это тот, кто прячется в заливе, поджидая несчастную жертву. Но есть и четвертое толкование, ничуть не менее убедительное. Согласно этой версии, термин «викинг» происходит от старинного глагола vikja, что переводится как «поворачивать» или «отклоняться», то есть викинг – это обыкновенный джентльмен удачи, покинувший родину и промышляющий морским разбоем. Между прочим, весьма любопытно, что слово «викинг» отнюдь не было комплиментом, если верить древнеисландским источникам. В скандинавских сагах так называют необузданных и кровожадных людей, променявших размеренную мирную жизнь на пиратский промысел. Остается добавить, что это слово чаще всего применялось не к человеку, а к грабительскому предприятию: «уйти или отправиться в viking», причем торговая поездка и военный набег довольно строго разграничивались.

Шлем викинга.

Как бы там ни было, но в размахе начинаний викингам при всем желании не откажешь. Рунические надписи на могильных камнях говорят об этом совершенно недвусмысленно. Известный отечественный историк А. Я. Гуревич пишет об одном из таких непосед, шведе по имени Гардар:

Его усадьба находилась в Зеландии, женился он в Норвегии, поселился на Гебридских островах; штормом его прибило к неведомой тогда Исландии. <…> На недавно найденной на Готланде кольчуге викинга выбиты рунами названия стран, в которых он побывал: Греция, Иерусалим, Исландия, Серкланд (страна сарацинов). Руническая надпись на памятном камне в Швеции упоминает членов одной семьи, павших в походах: двое погибли в Греции, один на Борнхольме, еще один в Ирландии.

Приглядимся повнимательнее к географии норманнских походов. Христианская Европа впервые столкнулась с викингами в 793 году, когда смиренные монахи Линдисфарнской обители, расположенной на острове близ побережья Нортумбрии (англосаксонское королевство на восточном побережье средневековой Британии), увидели на горизонте незнакомые полосатые паруса. Корабли пришвартовались в монастырской гавани, и на берег как горох посыпались рослые светловолосые воины в кольчугах и с тяжелыми боевыми секирами в руках. Пришельцы разграбили и сожгли святую обитель, безжалостно вырезали монахов, а немногих оставшихся в живых погрузили на борт и увезли в неизвестном направлении. С тех пор и на протяжении всего IX века драккары безбожных язычников чуть ли не ежегодно совершали грабительские рейды к берегам Англии, Ирландии, Шотландии и континентальной Европы, повергая в трепет благочестивых христиан. Викинги разорили Лондон и Гамбург, Нант и Париж, Орлеан и Тулузу, сожгли и разграбили Шартр, Лимож и Бордо, обратили в груду развалин Лиссабон, Арль и Кадис. Горели Кордова, Валенсия и Севилья, а некоему Бьерну приписывают четырехлетнее странствие в Испанию, Италию и Северную Африку и даже еще дальше – в Восточное Средиземноморье. Красные норманнские паруса видели у берегов Марокко и на рейде Александрии, а в 860 году норвежцы разграбили Пизу (Северная Италия). Сравнительно недавно на плече мраморного льва в Пирее (портовый город близ Афин) была обнаружена руническая надпись, оставленная норманнами.

Маршруты морских походов норманнов.

Разумеется, дело не ограничивалось только лишь грабительскими набегами, поскольку морская торговля и военная служба по найму у правителей сопредельных стран были ничуть не менее доходным занятием. Остроносые корабли спускались по Волге и Днепру и бороздили воды Каспийского и Черного морей. Викинги с готовностью пополняли ряды наемников, и мы знаем об их дружинах, состоявших на службе у русских князей и византийских императоров. А. Я. Гуревич пишет:

Норманнские наемники играли немалую роль в жизни Византийской империи в X и XI веках. Среди них особенной известностью пользовался Харальд Сигурдарсон – будущий правитель Норвегии; о его подвигах на Руси, в Константинополе, на Ближнем Востоке, в Южной Италии и других странах пели скальды и слагались красочные легенды.

По Западной Двине (Даугаве) и через Финский залив, а затем по Неве, Ладоге и Волхову скандинавские торговцы и воины просачивались на Русь и в Восточную Европу. Само начало русской государственности теснейшим образом связано с северными пришельцами. Можно как угодно относиться к летописному преданию о призвании варягов (скорее всего, оно насквозь легендарно), но тот факт, что первые русские князья были выходцами из скандинавских стран, сомнению не подлежит. Это подтверждается и археологическими находками, и данными топонимики. Первые известные нам князья, сидевшие в Новгороде и Киеве (Олег, Игорь, Ольга), а равно и немалая часть их приближенных и дружинников были, вне всякого сомнения, скандинавами. О безусловном скандинавском происхождении многих дружинников и купцов, близких к князю, свидетельствуют их имена, зафиксированные в договорах Игоря и Олега с византийскими императорами в 911 и 944 годах. Правда, обрусели они очень быстро: уже сын Ольги носил славянское имя Святослав. Более того, сам этноним «русь», обозначавший в летописных источниках пришлых скандинавов, имеет североевропейские корни, что было убедительно доказано еще в 80-х годах минувшего века.

На крайнем востоке Европы норманнам приходилось сталкиваться не только со славянскими народами, но и с угро-финнами, волжскими булгарами и хазарами, а через Волгу и Каспий они достигали сожженных солнцем земель Арабского Халифата. Хроники скупо свидетельствуют, что викингам удалось обогнуть Скандинавский полуостров, выйти на просторы Студеного моря (так в старину называли Северный Ледовитый океан) и добраться до Шпицбергена и Новой Земли. Несколько столетий спустя их путем двинутся русские поморы, осваивая территории, лежащие за полярным кругом.

Чем же объяснить беспримерную трехсотлетнюю экспансию бедного и сравнительно немногочисленного народа? Известный отечественный историк Л. Н. Гумилев предложил в свое время гипотезу пассионарных толчков (от французского passion – «страсть»), которые порождают внутри этноса генерацию особых людей, решительно ломающих традиционный стереотип поведения и ориентированных на подвиги и походы неведомо куда. При всем уважении к эрудиции Льва Николаевича Гумилева согласиться с ним нелегко, ибо его теория слишком прямолинейна. Это даже не ключ, а универсальная отмычка в руках домушника. Оперируя весьма расплывчатым понятием этнической энергетики, она втискивает в прокрустово ложе жесткой схемы почти любое историческое событие.

Точно такой же абсолютизацией одного-единственного фактора грешит и подход в духе климатического детерминизма. Согласно этой точке зрения, похолодание и сопутствующая ему бескормица (в IX веке средняя температура в Северном полушарии ощутимо упала) выдавливали норманнов за пределы исконного ареала, а когда на рубеже X–XI веков климат заметно улучшился, экспансионистская активность скандинавских дружин моментально сошла на нет. Иными словами, холод подстегивает народы, а тепло убаюкивает. Если следовать этой логике, викинги в IX столетии должны были стремиться на юг, и только на юг, однако хорошо известно, что именно в это гиблое время они заселили и холодные Фарерские острова, и еще более холодную Исландию. С другой стороны, на излете X века, когда вновь потеплело, им можно бы было сидеть дома, но упрямые скандинавы ринулись осваивать Гренландию и Северную Америку. И разве не разумнее предположить, что потепление X века только стимулировало дальние вояжи норманнов в полярных широтах?

Подлинные мотивы норманнской экспансии нелепо трактовать в духе климатического детерминизма. Обычно историки выделяют несколько основных причин: относительное перенаселение и земельный голод; оживление торговли, познакомившее скандинавов с достижениями других народов и стимулировавшее прогресс в судостроении; наконец, классовое расслоение, сопровождавшееся выделением родовой знати, интересы которой почти сразу же обратились вовне – к богатым южным странам, видевшимся практически неисчерпаемым источником всевозможных благ. Вполне вероятно, что и климатические пертурбации сыграли свою роль, но едва ли они выступали в качестве ведущего фактора.

Чтобы плавать в неспокойных северных морях и пересекать Атлантику, бороться со свирепыми штормами и преодолевать мрак, туман, холод и плавучие льды, отважным скандинавам требовались надежные и быстроходные корабли, способные противостоять всем капризам стихии. В противном случае далекие морские странствия неминуемо обернулись бы коллективным самоубийством. По всей вероятности, необходимый уровень судостроения был достигнут норманнами уже к середине VIII века, а в последующие столетия их корабли стали еще совершеннее. Об этом говорят не только наскальные изображения и скупые летописные свидетельства, но и многочисленные археологические находки, поскольку элегантные корабли викингов неплохо сохранились в плотных глинистых почвах, не пропускающих воздуха. Дело в том, что, по языческим верованиям скандинавов, человек, ушедший в мир иной, продолжает вести привычный образ жизни – сражается, ловит рыбу и плавает по морю, поэтому знатных покойников нередко хоронили вместе с ювелирными изделиями, оружием, утварью и прочим имуществом, которое пригодится ему на том свете. Иногда тела усопших помещали в большие лодки и корабли, причем размер и оснащение судна находились в прямой зависимости от статуса погребенного. Как показали специальные исследования, многие из этих судов довольно долго (10–15 лет) использовались по своему прямому назначению, прежде чем обрели вечную якорную стоянку под толстым слоем могильной земли. Первые корабли норманнов были обнаружены еще в конце позапрошлого века при раскопках курганов в Юго-Восточной Норвегии (Туна и Гокстад), а сегодня на территории Скандинавии, Исландии и Британских островов уже насчитывается несколько десятков погребений в ладьях.

Как же выглядели эти замечательные корабли, наводившие в свое время смертельный ужас на жителей Западной и Восточной Европы? Давайте обратимся к ископаемому судну из Гокстада, бесспорному шедевру кораблестроительного искусства, обладавшему, по единодушному мнению экспертов, великолепными мореходными качествами. Эта сравнительно небольшая посудина, найденная в 1880 году, выставлена сегодня в университетском дворе города Осло на всеобщее обозрение.

Гокстадский корабль – воплощенное изящество, радующее глаз безупречным лаконизмом своих обводов. Его длина от носа до кормы чуть больше 23 метров (20,5 метра по ватерлинии) при максимальной ширине около 6 метров. Массивный 19-метровый киль изготовлен из цельного дубового ствола, а высота судна от основания киля до планшира составляет примерно 2 метра. Обшивка выполнена из дубовых досок, которые соединяются внакрой, наподобие черепичной крыши. К шпангоутам доски крепились частично с помощью деревянных и железных гвоздей, а частично – путем своеобразной шнуровки, для чего использовались еловые корни, лыко и полоски китовой кожи. Подобное конструктивное решение было весьма остроумной технической находкой, поскольку обеспечивало корпусу судна эластичность и прочность: гибкие доски легко смещались друг относительно друга и противостояли сильным ударам океанских волн. Мачта высотой 11 метров несла 12-метровую рею, на которой был подвешен большой прямоугольный парус из тяжелого сукна площадью около 70 квадратных метров. Площадь паруса регулировалась с помощью системы рифов и линей, так что судно из Гокстада могло идти не только в галфинд (при боковом ветре), но и в крутой бейдевинд, то есть против ветра, поворачивая с галса на галс. (Галфинд – от голландского halfwind, буквально: «половина ветра» – курс парусного судна, при котором его продольная ось перпендикулярна направлению ветра; бейдевинд – курс парусного судна, когда его продольная ось образует с направлением ветра угол меньше 90 градусов, если считать углы от носа судна.).

Гокстадский корабль.

Мачта была съемной: ее основание вставлялось в прочный дубовый чурбан со сложной системой пазов (на севере его называли «старухой»), который крепился к килю. Чтобы увеличить высоту борта, норманны подвешивали по обеим сторонам верхнего пояса обшивки судна впритык друг к другу свои круглые щиты, которые ярко блестели на солнце, точно шляпки исполинских гвоздей.

Драккары викингов могли ходить и на веслах (на гокстадском корабле было 32 весла), а из-за малой осадки идеально подходили для стремительных набегов на побережья. Однако в первую очередь они были все-таки кораблями открытого моря и задумывались как полноценные парусники, наподобие каравелл и фрегатов позднейших веков. Весла использовались эпизодически и служили, как правило, сугубо вспомогательным приспособлением, на случай штиля или при плавании в узких фьордах, на реках и мелководье, где было необходимо маневрировать. Вдали от берегов весла убирали, отверстия в бортах тщательно задраивали, поднимали паруса, и остроносый корабль легко скользил по пенным барашкам, лавируя против ветра.

Жесткий массивный киль и подвижные сочленения корпуса придавали норманнским судам одновременно прочность и гибкость, что позволяло скандинавским мореходам совершать беспримерные вояжи в бурных и капризных водах Северной Атлантики. Управление кораблем осуществлялось при помощи рулевого весла, которое всегда крепилось на корме по правому борту. Кстати, отсюда происходит термин «штирборт», что в дословном переводе означает «рулевой борт».

Высокие мореходные качества скандинавских судов удалось подтвердить экспериментально. В 1893 году была построена точная копия корабля из Гокстада, на котором норвежская команда менее чем за месяц пересекла Атлантический океан в штормовую погоду, проделав путь от Бергена до Нью-Йорка. По окончании плавания капитан Магнус Андерсен, затеявший это путешествие, отметил большую легкость в управлении, – даже в бурю с рулем без труда справлялся один человек. Как ни парадоксально, но конструкция тысячелетней давности с рулевым веслом по правому борту оказалась куда надежнее современного решения (руль в кормовой части, на ахтерштевне), так что редкая смекалка и высочайшее мастерство северных корабелов получили дополнительное весомое подтверждение. В 1932 году капитан Фолгар повторил одно из путешествий Колумба на корабле, построенном по образцу 18-метро вого норманнского судна, и на нем же вернулся обратно в Норвегию через остров Ньюфаундленд. Были и другие аналогичные попытки, причем капитаны, управлявшие новоделами кораблей викингов, всякий раз отзывались о них в самой превосходной степени. Весьма примечателен тот факт, что, хотя обшивка судна елозила взад-вперед (во время плавания Магнуса Андерсена планшир смещался на 15 сантиметров относительно первоначального положения), доисторический кораблик не давал течи, ибо все соединения и щели были добросовестно проконопачены просмоленной овечьей шерстью и щетиной – так делалось в старину.

Итак, высокие мореходные качества норманнских драккаров сомнений не вызывают. А вот как скандинавские штурманы находили дорогу в открытом море? Чтобы вычислить курс и строго его придерживаться вдали от берегов, не обойтись без навигационных приборов – лага, секстана и компаса. Лаг представляет собой вертушку, буксируемую на лине, и служит для определения скорости и расстояния, пройденного судном. Бывает еще гидравлический лаг, который измеряет возникающий при ходе судна динамический напор воды. Секстан (или квадрант, его более примитивная версия) – это угломерный инструмент, применяемый для измерения высоты небесных светил, с его помощью определяют местоположение корабля. Той же цели служит и компас – прибор для ориентировки по сторонам горизонта, указывающий направление географического (истинного) или магнитного меридиана, которые, как известно, не совпадают. Излишне говорить, что в распоряжении викингов ничего подобного, разумеется, не было, ибо все эти хитроумные устройства появились в Европе гораздо позже.

Даже прибрежное плавание в северных морях с их бесчисленными проливами и узкими извилистыми фьордами представляет немалые трудности и требует солидного опыта. Чтобы не заблудиться в лабиринте островов у западных и северо-восточных берегов Шотландии, штурману следовало помнить великое множество ориентиров. Между тем и Гебридские, и Оркнейские, и Шетландские, и даже лежащие далеко на отшибе Фарерские острова были колонизованы норманнами очень рано, что безоговорочно указывает на их высочайшее мастерство в непростом искусстве кораблевождения. Например, Фарерский архипелаг расположен почти в 400 километрах от северной оконечности Британии и более чем в 600 километрах от западного побережья Норвегии. Сам по себе он невелик – около 100 километров в направлении с юга на север, так что командирам норманнских флотилий требовалась изрядная меткость, дабы не промахнуться. Сегодня мы знаем, что мореходы тех далеких времен умели определять местоположение корабля по солнцу и звездам и измерять глубину с помощью линя. А в хорошую погоду они могли без труда пройти за сутки 200 и более километров.

Однако навигационное искусство норманнов не ограничивалось скупым перечнем стандартных приемов. Изучив вдоль и поперек окружавшие их моря, они замечательно умели ориентироваться по цвету воды и скоплениям облаков, по морским тварям и птицам, по сахарному блеску плавучих льдов, водорослям, течениям и ветрам. Иными словами, кораблевождение скандинавов опиралось на богатейшую историческую традицию, которая передавалась из уст в уста, от мастера к ученику. Это было в значительной степени интуитивное знание, обширный набор примет, которые следовало постигать и на своем собственном опыте.

Как известно, викинги не ограничивались осторожным прощупыванием изрезанного фьордами норвежского побережья и вояжами к Британским островам, но одолели грозный Бискайский залив и через Гибралтар проникли в Средиземное море. Им покорились Балтика и студеные воды полярных морей, и норманнские корабли, поднимаясь до ледовых широт, бросали якоря у негостеприимных берегов Шпицбергена и Новой Земли. Неукротимое морское племя заселило Исландию и Гренландию, а на излете I тысячелетия н. э. сумело пересечь Атлантический океан, высадившись на восточном побережье Североамериканского континента.

В те далекие времена главным навигационным параметром при плаваниях через Атлантику являлась широта. Если долготой еще можно с грехом пополам пренебречь, то определение широты – процедура совершенно необходимая, и скандинавские мореходы наверняка умели это делать, хотя мы не знаем в точности, какими инструментами они пользовались. В источниках упоминается исландец по имени Одди Звездочет, который жил на севере острова в конце X века. На протяжении года этот Одди еженедельно отмечал в специальной таблице полуденное склонение солнца. Если взять деревянный шест и нанести на него зарубки в соответствии с расчетами Одди, то он превратится в простейший угломерный инструмент. С помощью такого шеста мореплаватель в любой момент сможет определить местонахождение своего корабля: южнее он или севернее того места, где производились наблюдения. Курс по широте можно корректировать и с помощью самых приблизительных и грубых методов, например, измеряя длину полуденной тени или высоту Полярной звезды над горизонтом (норманны называли ее Путеводной). За единицу измерения принималась длина большого пальца, ладони или руки. Гвин Джонс, автор книги «Викинги», пишет:

Если морякам, попавшим в шторм (а такое случалось нередко), удавалось вернуться на нужную широту и избрать правильное направление, они рано или поздно добирались до цели. Плыть по широте было не слишком сложно, и, вероятно, именно поэтому в записанных в XIII веке сагах морские странствия выглядят вполне будничным и не слишком опасным занятием. Обычно говорится, что плавание, например, из Ослофьорда в Брейдафьорд в Исландии, или из Брейдафьорда в гренландское Восточное поселение, или из Восточного поселения в Лейфсбудир в Виноградной стране – Винланде было благополучным, либо что ветер был благоприятным, либо что корабль отнесло в сторону, но в конце концов он достиг берега.

Винландом называлась колония норманнов в Северной Америке.

Скандинавские мореходы умели вести навигационные наблюдения и в пасмурную погоду. Для этой цели применялся кальцит, или исландский шпат (в источниках его называют «солнечным камнем»), обладающий способностью к поляризации света, с помощью которого не составляет большого труда определить положение солнца, даже если оно скрыто за облаками. И хотя вопрос об использовании викингами «солнечного камня» до сих пор остается открытым, ряд эпизодов из «Книги Плоского острова» и некоторых других источников проще всего истолковать именно таким образом. Вполне вероятно, что в распоряжении норманнов имелся и простейший компас. При раскопках древнего гренландского поселения в 1948 году был обнаружен фрагмент прибора, который считают элементарным пеленгатором: деревянный диск, разбитый на 32 деления, вращался на рукоятке, продетой через отверстие в центре, а по диску ходила игла, указывавшая курс. Правда, Джонс полагает, что «такая подробность в определении направлений напоминает скорее о позднем Средневековье, нежели об эпохе викингов; у скандинавов существовали названия для восьми сторон горизонта, и естественнее было бы увидеть на их компасе восемь делений». Находка, бесспорно, заслуживает внимания, тем более что норманны, по мнению некоторых историков, умели ориентироваться по сторонам света с помощью кусочков магнитной руды.

Плавания в Северной Атлантике и за полярным кругом при таком скромном навигационном инструментарии требовали немалого искусства и отчаянной смелости, но мужества скандинавским мореходам было как раз не занимать. Суровый колорит их песен и саг рисует нам образы людей бесстрашных, дисциплинированных и всегда готовых прийти на помощь другу. В «Саге об Эйрике Рыжем» рассказывается о гибели Бьярни, сына Гримольфа, который плавал к берегам Северной Америки. Когда его корабль начал тонуть, он приказал своим людям покинуть судно и перейти в лодку. А поскольку она могла вместить только половину экипажа, Бьярни предложил тянуть жребий. Все согласились с предложением капитана, однако один юноша, которому выпал несчастливый билет, вдруг заартачился:

– Ты намерен меня здесь оставить, Бьярни? – Выходит, так, – отвечал Бьярни. – Не то обещал ты мне, – сказал парень, – когда я последовал за тобой из отцовского дома в Исландии. – Ничего не могу поделать, – сказал Бьярни. – Но ответь, что ты можешь предложить? – Я предлагаю поменяться местами, чтобы ты перешел сюда, а я пошел бы туда. – Пусть будет так, – ответил Бьярни. – Ты, я вижу, очень жаден до жизни и думаешь, что трудная вещь – умереть. Тогда они поменялись местами. Тот человек перешел в лодку, а Бьярни взошел на корабль…

Далее рассказывается, что Бьярни и его друзья погибли вместе с кораблем, а лодка благополучно добралась до берегов Ирландии. Имени человека, которого спас Бьярни, сага даже не упоминает, ибо малодушие перед лицом смерти – непростительный грех с точки зрения викинга. А вот рассказ о бесстрашном Бьярни, который спокойно принял свою судьбу, как и подобает настоящему мужчине, исландцы передавали из поколения в поколение.

Вера в судьбу и бестрепетное приятие своего жребия были типичной чертой скандинавского национального характера. В эддических мифах миром правит всемогущий Рок, и даже боги не в силах изменить того, что предначертано от начала времен. Быть может, дело тут даже не в специфике национального характера норманнов, а в языческой ментальности вообще, где вера в судьбу соседствует с редким мужеством, презрением к опасности и священным долгом гостеприимства. Стоит ли удивляться, что именно это беспокойное племя, сполна одаренное неукротимым первопроходческим духом, не только сумело переплыть студеные моря Северной Атлантики, но и заселило земли, лежащие возле самой макушки земного шара? Впрочем, справедливости ради необходимо отметить, что пальма первенства в покорении высоких широт далеко не всегда принадлежит отчаянным скандинавским мореходам. Так, например, Исландия, не говоря уже об Оркнейских или Фарерских островах, была колонизована ирландскими монахами почти за 100 лет до норманнов. На Фарерах – Овечьих островах – они обосновались вскоре после 700 года, а к концу VIII столетия наткнулись на обширную безлюдную землю, где наблюдали феномен белых ночей, типичный для приполярных стран. Ирландский монах Дикуил, видный деятель так называемого Каролингского возрождения и автор трактата «Об измерении круга Земли» (825 год), пишет:

Прошло уже 30 лет с той поры, как монахи, жившие на этом острове (Туле. – Л. Ш.) с первого дня февраля по первый день августа, рассказывали мне, что там не только во время летнего солнцестояния, но также и во дни до него и после него в вечерний час заходящее солнце скрывается лишь на краткое время, словно за небольшим холмом, и темноты не бывает, так что, каким бы делом человек ни желал заниматься, он справится с ним без труда, как при свете дня, даже если он возьмется выискивать вшей у себя в одеждах. А если кто поднимется на высокую гору, то он будет видеть солнце постоянно…

О стране Туле (где летней ночью светло как днем), лежащей в шести днях плавания от Британии на север, писал в своей книге «Дух времени» еще Беда Достопочтенный (673–735), один из крупнейших англосаксонских ученых раннего Средневековья, но современные историки полагают, что он заимствовал сведения о Туле из античных источников (в частности, из сочинений Пифея), а вовсе не имел в виду Исландию, поскольку умер за 60 лет до ее открытия. Ирландские монахи открыли неприветливый остров в 795 году и обосновались там всерьез и надолго, однако были выдавлены оттуда норманнами во второй половине IX века. По-видимому, первыми скандинавами, переоткрывшими Исландию, были швед Гардар и норвежцы Наддод и Флоки. В 860 году драккар Наддода сбился с курса и был отнесен свирепым штормом к берегам неведомой земли, которую норвежский викинг назвал Снэландом – Страной снегов, ибо налетевшая снежная буря затянула непроницаемой пеленой горные склоны. Семью годами позже Гардар обогнул Исландию, установив тем самым ее островной характер, и нарек ее своим собственным именем – Гардарсхольмом, то есть островом Гардара. Третий мореплаватель, Флоки, высадился в районе западных фьордов и провел на побережье все лето, занимаясь рыбалкой и охотой на тюленей. Ранняя зима застала норвежцев врасплох, так что незадачливым охотникам на морского зверя пришлось весьма несладко, и даже ранней весной, когда Флоки готовился навсегда покинуть неприветливый край, многие южные заливы были основательно забиты льдом. Поэтому Флоки дал острову имя Исланд – Страна льда, которое сохраняется за ним до сих пор.

Однако суровый климат не отпугнул норманнов. Планомерная колонизация Исландии началась около 874 года, когда некто Ингольф Арнарсон, покинувший Норвегию из-за совершенного его братом убийства, обосновался на юго-западном побережье острова, поблизости от горячих источников. К 930 году крохотное приморское поселение – Рейкьявик – уже насчитывало несколько сотен жителей и превратилось в самый дальний западный форпост новой островной колонии скандинавов. Поскольку пять шестых территории Исландии, представляющие собой обширные лавовые поля, черные пески, трясины и топи в оспинах гейзеров и клокочущих грязевых источников, были почти непригодны для жизни, колонисты селились в основном вблизи моря. Негостеприимные горные районы внутри страны, навсегда прихлопнутые ледовыми шапками, оставались пустынными и необжитыми. К середине X века, когда освоение Исландии практически завершилось, было учреждено общее для всего населения острова собрание – альтинг – и приняты первые законы по норвежскому образцу. Развивались искусства и ремесла. Создавались величественные саги, а изощренная скальдическая поэзия даже сделалась товаром на экспорт, ибо исландские стихотворцы не без успеха торговали своим искусством за рубежом. Но еще большую славу в глазах потомков исландцам принесли их далекие морские экспедиции, в ходе которых возникли поселения в Гренландии и на восточных берегах Северной Америки.

В 80-х годах X века землевладелец Эйрик по прозвищу Рыжий (или Красный), изгнанник, объявленный вне закона у себя на родине за жестокое убийство, отправился вместе со своими людьми в дальнее плавание на запад, где, по рассказам бывалых моряков, лежала неведомая страна. Около 982 года беглецы увидели неприветливые пустынные берега незнакомой земли, над которыми громоздились, карабкаясь друг на друга, вековые льды, ослепительно сверкавшие на солнце. Это было восточное побережье Гренландии, самого большого острова нашей планеты. Эйрик Рыжий повернул на юг и, пройдя более 600 километров, обогнул мыс Фарвель и бросил якорь у юго-западной оконечности острова. Место ему сразу понравилось, так как ледник здесь уползал на север, открывая взору плодородные долины и склоны холмов, поросшие сочной травой и густым кустарником. Исландцы высадились на берег и устроили поселение. Реки и озера кишели рыбой, у побережья резвились моржи и тюлени, на острых скалах гнездились тысячи непуганых птиц, а в глубине острова водились лисы, медведи и олени карибу. Эйрик окрестил новую землю Гренландией, что означает в переводе «зеленая страна». Возможно, в этом названии крылись лукавство и далекоидущий политический расчет, поскольку новый край был еще более суров, чем Исландия. Но с другой стороны, рубеж X–XI веков – это пик потепления в Северном полушарии, так что норманнам, смертельно уставшим от изнурительных путешествий по холодным морям, удивительный остров мог и в самом деле показаться землей обетованной. Как бы там ни было, но норвежский хронист Ари Торгильссон Фроде не обольщается на его счет:

Он (Эйрик Рыжий. – Л. Ш.) дал стране имя, назвав ее Гренландией; он сказал, что люди захотят туда отправиться, если у страны будет хорошее название. Они нашли на востоке и на западе страны следы жилья, а также остатки лодок и каменных орудий. Так рассказал Торкелю, сыну Геллира, в Гренландии человек, который сам был в этом путешествии с Эйриком Рыжим.

Благополучно перезимовав, Эйрик Рыжий и его люди приступили к тщательному обследованию западных берегов скованной льдами суровой земли на предмет поиска удобных мест для обустройства новых хуторов. Из вчерашнего изгоя, гонимого в хвост и в гриву, предприимчивый Эйрик в одночасье превратился в богатого землевладельца и хозяина обширной незаселенной территории. На протяжении без малого трех лет, пока не истек срок его ссылки (за крутой нрав ему вчинили три года изгнания), он исходил вдоль и поперек юго-запад Гренландии и подготовил почву для потенциальных колонистов. Вернувшись на родину, которая переживала жесточайший экономический кризис (за 10 лет до его путешествия на Исландию обрушился голод), он снарядил экспедицию из 25 кораблей, 14 из которых благополучно добрались до изрезанных фьордами скалистых берегов новоиспеченной колонии. В Гренландии возникли два постоянных поселения – Западное и Восточное, общественные институты которых один в один копировали демократическую республику метрополии с ее национальным тингом и жестким сводом законов. В лучшие времена в Западном поселении насчитывалось до 90 состоятельных хуторов. Гвин Джонс пишет:

Практически все первые поселенцы приплыли из Исландии. Их было не более 450 человек, но в конечном итоге население Гренландии возросло до 3000 человек.

Правда, к XIV столетию некогда процветавшая колония захирела и почти полностью обезлюдела, что многие современные географы связывают с наступлением так называемого малого ледникового периода, но эта интересная тема выходит за рамки нашего разговора.

Если взглянуть на карту Северной Атлантики, то сразу же бросается в глаза, что Гренландию и Северную Америку разделяет сравнительно небольшое расстояние – от 500 до 1 000 километров в зависимости от широты и выбранного маршрута. Морских волков это не пугало. Океанские просторы студеных северных вод с густой кашей из ледяной шуги и со свирепыми шквалистыми ветрами не могли остановить порыва скандинавских конунгов, жадных до славы и золота. Остроносые корабли уходили в неизвестность; редкие счастливцы, вернувшиеся назад живыми и здоровыми, травили байки о своих невероятных приключениях по ту сторону моря Мрака. Среди таких баловней судьбы оказался и Лейф Эйриксон, сын Эйрика Рыжего, которому за 500 лет до Колумба, примерно в 1000 году, пофартило открыть новый континент, за что он удостоился прозвища Лейф Счастливый (или Удачливый в других переводах). Впрочем, берега Нового Света впервые увидел не Лейф, а наш знакомец Бьярни, когда его корабль, попавший в густой туман, уволокло северным ветром незнамо куда. Пологие холмы, сбегавшие к пенной кромке прибоя, заросли дремучим лесом и даже отдаленно не напоминали каменистое и голое гренландское побережье. Осторожный Бьярни приказал повернуть в открытое море. На четвертый день плавания его корабль благополучно достиг берегов Гренландии.

Плавание Бьярни датируется 985 годом, и весть о том, что к западу от Гренландии лежит обширная плодородная земля, быстро облетела норманнские поселения. Так что Лейф Эйриксон задался целью повторить путешествие соотечественника. С 35 спутниками на борту он пересек Атлантику и двинулся на юг вдоль Североамериканского континента. Лейф трижды высаживался на берег и присваивал имена новым заморским территориям. Опираясь на исландские саги и некоторые другие источники, мы можем сегодня довольно точно реконструировать его маршрут. Сначала он достиг земли, которую назвал Хеллуландом, то есть Страной плоских камней. Продвигаясь в южном направлении, Лейф причалил к низкому берегу с белыми песчаными отмелями и густым лесом на горизонте. Эту землю викинги окрестили Маркландом – Лесной страной. Еще через два дня плавания норманны увидели цветущий край, где решили остановиться на зимовку. Они сошли на берег, срубили избы и устроили поселение под названием Лейфсбудир, то есть Дом Лейфа, а местность назвали Винландом – Виноградной страной, – поскольку в лесу им удалось отыскать дикую виноградную лозу. Вернувшись весной в Гренландию, Лейф поведал о мягком климате и плодородных землях Виноградной страны, об изобилии лосося в озерах и реках и отсутствии морозов в зимнее время.

Обычно современные исследователи отождествляют Хеллуланд с Баффиновой Землей, а Маркланд – с побережьем полуострова Лабрадор. Что касается идентификации Виноградной страны, то мнения ученых тут расходятся. Наиболее убедительна точка зрения, согласно которой Винланд – это северная оконечность острова Ньюфаундленд, но другие историки помещают его и в устье реки Святого Лаврентия, и в Новую Англию, и в Массачусетс, и на широту Бостона, и даже во Флориду. Как бы там ни было, но сам факт присутствия норманнов в Северной Америке сегодня сомнений не вызывает, тем более что на острове Ньюфаундленд норвежские археологи еще полвека назад раскопали остатки маленького хутора из нескольких жилых и хозяйственных построек. Особенности планировки и некоторые архитектурные детали позволяют говорить о типичном скандинавском поселении эпохи викингов. По оценкам специалистов, хутор был построен в самом начале XI века и просуществовал около 50 лет.

Саги рассказывают, что выходцы из Гренландии и Исландии не раз плавали через Атлантику и после Лейфа Счастливого. Они наладили бойкую торговлю с низкорослыми и широкоскулыми туземцами, которых называли скрелингами, что в буквальном переводе означает «карлики» или «карапузы». Аборигены были совершенно очарованы полосками красной ткани пришельцев и расхватывали ее, как горячие пирожки, тут же вплетая цветные ленты в свои длинные волосы. За молоко, которое туземцы тоже видели впервые в жизни, и экзотическую бижутерию они расплачивались шкурами редких животных и ценным мехом. Скрелинги не знали железа и помимо лука и стрел были вооружены пращами и каменными топорами. Однозначно идентифицировать этническую принадлежность аборигенов сегодня не представляется возможным: они могли быть индейцами или эскимосами. Первая версия все же надежнее, поскольку историки утверждают, что эскимосы познакомились с луком и стрелами сравнительно поздно.

Торговая идиллия продолжалась недолго. Население американских колоний год от года росло, и неуживчивые северяне, привыкшие решать любые конфликты в кровопролитных стычках, все хуже ладили между собой. Источники скупо свидетельствуют, что колонисты элементарно передрались друг с другом из-за женщин. В довершение всего участились столкновения с туземцами: например, Торвальд, родной брат Лейфа, отыскавший следы его зимовки в Винланде, был убит наповал скрелинговой стрелой с наконечником из лабрадорского кварцита. Однако норманны на протяжении почти 250 лет продолжали снаряжать корабли к берегам Нового Света, вывозя из-за океана строевой лес и пушнину. Последний звоночек прозвенел в середине XIV столетия: хроники сообщают, что в 1347 году к берегам Исландии прибило корабль с 18 гренландцами на борту, которые возвращались домой из путешествия в Маркланд. О том, что было дальше, источники вглухую молчат. О причинах можно только гадать, ибо природные и социальные катаклизмы сплелись в тугой узел. Наступление могущественной купеческой Ганзы, окончательный крах норвежского мореплавания, эпидемия чумы, выкосившая, по некоторым оценкам, до четырех пятых населения Норвегии… Малый ледниковый период тоже не следует сбрасывать со счетов. В середине XIV века вдруг совершенно неожиданно ударили трескучие морозы, а льды стремительно поползли на юг, и судоходство в высоких широтах сделалось весьма проблематичным делом. Героическая эпоха викингов закончилась.

БЕГУЩИЕ ПО ВОЛНАМ.

На старинных географических картах поперек большой небесно-голубой кляксы, растекшейся между восточными рубежами Евразии и западным побережьем обеих Америк, значится: Великий Тихий океан. Как известно, Тихим крупнейший из соленых водоемов планеты назвал выдающийся португальский мореплаватель Фернан Магеллан, хотя эпитет «великий», предложенный в 1752 году французским географом Жаком Бюашем, куда точнее. Магеллану повезло дважды: во-первых, он не испытал ни одной бури, пересекая западным путем необозримую водную пустыню, а во-вто рых, его название оказалось наиболее популярным и почти сразу же украсило географические карты. Но было некогда у Тихого океана и третье имя – Mar del Sur, то есть Южное море в буквальном переводе с испанского. Так его окрестил за шесть лет до кругосветного путешествия Магеллана конкистадор Васко Нуньес де Бальбоа, прорубавшийся со своим отрядом через непроходимую сельву на Панамском перешейке. В конце сентября 1513 года он взобрался на высокую гору и первым из европейцев увидел слепящую синеву великого океана.

А на берегу разыгралось красочное театрализованное представление. Васко Нуньес был глубоко набожным человеком и потому сначала «вознес хвалу господу нашему Иисусу Христу и его всеблагой матери, деве Марии». А затем в латах и парадном облачении, со знаменем в левой руке и обнаженным мечом в правой он вошел в воду и объявил Южное море «со всеми его землями, побережьями, гаванями и островами» владением испанской короны. Нотариус подготовил официальный документ о вступлении во владение морем, и Бальбоа его завизировал. Вторым на грамоте расписался священник, неизменно принимавший участие в подобного рода экспедициях, а третья подпись принадлежит человеку, имя которого скоро станет куда более известным, чем имя Васко Нуньеса, – Франсиско Писарро, бывшему свинопасу и будущему покорителю империи инков.

Акватория Тихого океана вместе с прилегающими к нему морями – это без малого 179 миллионов квадратных километров, что значительно больше площади всей земной суши (149 миллионов квадратных километров). Он по праву считается величайшим из океанов планеты, поскольку почти равен по площади трем другим – Атлантическому, Индийскому и Северному Ледовитому вместе взятым, и охватывает свыше трети поверхности Земли. Кроме того, ему принадлежит заслуженное первое место по числу островов, которые щедро рассыпаны на его тысячемильных просторах. За исключением Новой Гвинеи и Новой Зеландии, на которые приходится львиная доля островной суши (Новая Гвинея – второй по величине остров в мире площадью 829 тысяч квадратных километров), все остальные – сущая мелочь, ничтожные клочки земной тверди вулканического или кораллового происхождения. Одни из них – убежденные анахореты, предпочитающие жить в гордом одиночестве, а другие образуют причудливые архипелаги, протянувшиеся на десятки и сотни километров. Эта жемчужная россыпь распределяется крайне неравномерно, кучкуясь преимущественно в центральных и юго-западных областях величайшего океана планеты. Островной мир Тихого океана, лежащий между Австралией и Малайским архипелагом на западе и широкой полосой лишенных островов вод на севере, востоке и юге, выделяемый иногда в самостоятельную часть света, принято называть Океанией. Первым, кто сумел с грехом пополам разобраться в этой каше, был известный французский исследователь Жюль Себастьен Дюмон-Дюрвиль (1790–1842), океанограф и морской офицер, предложивший в 1832 году разбить океанические острова на три большие группы – Микронезию, Меланезию и Полинезию. Такое членение, основанное на этнических, культурных и географических особенностях, с некоторыми оговорками сохраняется до сих пор.

Австралия и Океания.

Микронезия – это мир малых островов (Марианские, Каролинские, Маршалловы и острова Гилберта), простирающийся к востоку от Филиппин до линии перемены дат. (Линия перемены дат – 180-й меридиан, разделяющий Тихий океан практически пополам. Суда, идущие с востока на запад, пересекая эту границу, прибавляют сутки, а идущие в противоположном направлении – убавляют.) Острова Микронезии большей частью кораллового происхождения, чуточные плоские лепешки, возвышающиеся над уровнем моря на считанные метры, и только некоторые из них являются «высокими» вулканическими островами. Численность населения Микронезии до начала европейской колонизации оценивается по-разному – от 80 до 200 тысяч человек.

Меланезийские острова значительно крупнее и разнообразнее, а число их коренных обитателей до прихода европейцев составляло 2,3 миллиона человек, причем 2 миллиона приходилось на Новую Гвинею, а 300 тысяч – население собственно Меланезии. Своим названием острова этого региона обязаны темному цвету кожи аборигенов, хотя в этническом, культурном и даже лингвистическом отношении меланезийцы, пожалуй, наименее однородная публика. По другой версии, происхождение топонима «Меланезия» связано с особенностями гористого рельефа островов этой группы, которые с борта приближающихся кораблей казались угольно-черными на фоне морской синевы. Эти острова имеют преимущественно материковое или вулканическое происхождение. Кроме Новой Гвинеи, второго по величине острова планеты, с ее горными пиками, уходящими за облака, девственными лесами и мангровыми зарослями, в состав Меланезии входят Соломоновы острова, архипелаг Бисмарка, Новая Каледония и Новые Гебриды, плодородные острова Фиджи и целый ряд более мелких островных групп.

Полинезия – совокупность бесчисленных вулканических и коралловых островов, самый большой регион Океании. Если мысленно начертить на карте Тихого океана гигантский треугольник, вершинами которого будут Гавайские острова на севере, остров Пасхи на востоке и Новая Зеландия на юго-западе, то внутри него как раз разместится вся Полинезия – крохотные зернышки суши, затерявшиеся в безмерных далях равнодушных морских просторов. Пока не появились европейцы, полинезийцев насчитывалось, по разным оценкам, от 550 тысяч до 1,1 миллиона человек.

Малайзия и Индонезия.

В свое время выдающийся британский мореплаватель Джеймс Кук, тот самый, которого съели злые дикари из песни Высоцкого, испытал настоящее потрясение, когда услышал, что полинезиец родом с острова Таити, сопровождавший его в первом плавании, запросто объясняется с новозеландскими маорийцами и вполне удовлетворительно – с малайцами. Быть может, Кук несколько преувеличил схожесть полинезийских языков, но факт остается фактом: речь маори, таитян, коренных обитателей Маркизских островов, Гавайского архипелага и острова Пасхи несет бесспорные черты достаточно близкого родства. Да и культура, верования и обычаи полинезийцев тоже имеют между собой немало общего. Такая этническая однородность тем более удивительна, что архипелаги и острова Полинезии рассыпаны в пределах морского ареала, простирающегося на 50 миллионов квадратных километров – в два с лишним раза больше территории бывшего Советского Союза.

Позднее выяснилось, что меланезийские и микронезийские наречия опять-таки большей частью восходят к малайскому. И что уже совсем поразительно, коренное население острова Мадагаскар тоже говорит на языке, родственном языкам Индонезии и Океании, хотя от Юго-Восточной Азии его отделяют тысячи километров Индийского океана, а от берегов Африки, где отмечены принципиально иные языковые семьи, – только узкий Мозамбикский пролив. Подобная лингвистическая и культурная гомогенность настоятельно требует внятного истолкования, равно как и сам факт обитаемости почти всех тихоокеанских островов. Европейцы исследовали Океанию на протяжении 300 лет – с XVI по XVIII столетие – и практически всюду находили людей, живших будто в каменном веке, но которые тем не менее были искусными земледельцами и блестящими мореходами. Каким таким чудом примитивные аборигены, не знавшие металлов, гончарного мастерства и ткачества, сумели заселить крохотные бесчисленные острова, разделенные тысячекилометровыми водными пространствами?

В гипотезах недостатка не было. Географ и филолог А. М. Кондратов пишет, что полинезийцев «одно время считали потомками таинственной “белой расы”, то ли неведомо откуда появившейся сначала в Южной Америке, а затем и в Полинезии, то ли пришедшей из Европы, то ли возникшей на “континенте Му” – тихоокеанском собрате легендарной Атлантиды». Однако довольно скоро выяснилось, что к европеоидам они не имеют ровным счетом никакого отношения, а являются особой ветвью южных монголоидов, о чем говорят их высокий рост, длинные прямые или волнистые волосы и светло-корич невый или желто-оливковый цвет кожи. Дюмон-Дюрвиль полагал, что в центре Тихого океана некогда существовал огромный материк Пацифида, канувший в морскую пучину, а острова Меланезии и Полинезии есть не что иное, как осколки горных цепей утонувшего континента. Полинезийцев и меланезийцев он объявил деградировавшими потомками носителей высокой цивилизации Пацифиды. Излишне говорить, что современная наука начисто опровергает существование в недавнем геологическом прошлом материка или крупного архипелага в центральной части Тихого океана, да и гипотеза автохтонного происхождения океанийцев не выдерживает самой элементарной критики. (Автохтоны – от греческого autos «сам» и chthonos «земля» – первоначальное, исконное, не пришлое население страны.) Во всяком случае, у специалистов она явно не в чести.

Но если народы Океании – не автохтоны, а переселенцы, то следует признать, что именно они впервые в истории вышли на просторы Великого океана и заселили его бесчисленные острова. Люди, не имевшие понятия о железных инструментах и простейшем навигационном оборудовании, сотворили настоящее чудо, перед которым бледнеют не только подвиги норманнов в Северной Атлантике, но и трансокеанские плавания европейцев несколько столетий спустя. Мы не сильно погрешим против истины, если скажем, что предки островитян были самыми выдающимися мореходами нашей планеты, ибо каботажные плавания в Тихом океане исключаются по определению. Чтобы преодолеть сотни и тысячи миль, разделяющие соседние архипелаги, нужно решиться на отчаянный шаг – выйти в открытое море, навсегда оставив берег (португальские капитаны, например, даже в XV веке старались не терять землю из вида). Откуда же пришли эти бесстрашные морские номады? Они слагали песни о вечно убегающем горизонте.

Рукоять моего рулевого весла рвется к действию, Имя моего весла – Кауту-ки-те-ранги. Оно ведет меня к туманному, неясному горизонту, К горизонту, который расстилается перед нами, К горизонту, который вечно убегает, К горизонту, который вечно надвигается, К горизонту, который внушает сомнения, К горизонту, который вселяет ужас. Это горизонт с неведомой силой, Горизонт, за который еще никто не проникал. Над нами – нависающие небеса, Под нами – бушующее море. Впереди – неизвестный путь, По нему должна плыть наша ладья.

Эту песню записал выдающийся этнограф и блистательный знаток полинезийской культуры Те Ранги Хироа (Питер Бак), ирландец по отцу и маориец по матери, одним из первых реконструировавший пути заселения Океании. Об этом – его замечательная книга «Мореплаватели солнечного восхода».

Те Ранги Хироа (Питер Бак).

Доброжелательные полинезийцы совершенно очаровали европейских путешественников. Особенно хороши были женщины, обходившиеся минимумом одежды и готовые дарить любовь первому встречному. Удивительная свобода нравов, пышная тропическая растительность под лучами щедрого южного солнца и ощущение вечного праздника оживляли в памяти миф об утраченном земном рае или благословенной Аркадии – вымышленной патриархальной стране, где реки текут молоком и медом. Вот, например, какие восторженные строки посвятил острову Таити один из участников экспедиции французского мореплавателя Луи Бугенвиля.

Остров показался мне таким, что я сразу назвал его «Утопия», тем самым именем, которое дал Томас Мор своей идеальной республике. Название, мною выбранное, подходит стране, возможно единственной на всей Земле, где люди живут, не зная ни пороков, ни предрассудков, ни забот, ни внутренних раздоров.

А философ-просветитель Дени Дидро в своем «Добавлении к путешествию господина Бугенвиля» изобразил таитян как «детей природы».

Разумеется, европейцы заблуждались. Очень скоро им пришлось столкнуться и с жесткими сословными перегородками, и с родовитой аристократией, возводившей свое происхождение к богам, и с запутанной системой запретов и предписаний (полинезийское слово «табу» вошло со временем во многие языки), и с человеческими жертвоприношениями, и даже с каннибализмом. Идиллией на островах Южных морей ничуть не пахло. Столь же ошибочным оказалось представление о полинезийцах как о беспечном и праздном народе, получающем дары природы в готовом виде безо всякой затраты труда. Первые исследователи находили технику и хозяйство островитян крайне примитивными, что в действительности было совсем не так.

Да, в Полинезии не знали лука и стрел, гончарного ремесла, металлов и ткачества, но как туземцы могли изготовить глиняный горшок или железный топор, если на мелких островах Океании нет ни глины, ни рудных месторождений? Для чего нужны лук и стрелы, если островная фауна крайне бедна? А вот на Новой Гвинее и в Меланезии, где все же есть на кого охотиться, лук и стрелы были давно и хорошо известны. Да и с гончарным ремеслом у папуасов и меланезийцев дела обстояли вполне благополучно, поскольку глины имелось в достатке. Что же касается ткацкого мастерства, то в условиях мягкого тропического климата аборигены прекрасно обходились элементарной набедренной повязкой, выделанной из тапы – битого луба. Но когда полинезийцы заселили Новую Зеландию с ее куда более суровым климатом, сразу же появились льняные плащи и накидки и был изобретен хитроумный способ ручного тканья.

Кокосовая и саговая пальма, хлебное дерево, бананы и корнеплоды (ямс, таро, батат), ставшие впоследствии визитной карточкой островной флоры, вместе с домашними животными и птицей (собаки, свиньи, куры) были завезены переселенцами за несколько веков до появления европейцев. Островитяне добились неплохих успехов в мотыжном земледелии (некоторые ученые выделяют особый хозяйственный культурный подтип – океанийский) и были отменными рыбаками. В Микронезии и Меланезии даже существовало своеобразное денежное обращение: в качестве всеобщего эквивалента использовались скорлупки кокосовых орехов, круглые раковины моллюсков, нанизанные на веревку, и перья райских птиц. Между прочим, «перьевые» деньги были весьма трудоемки в изготовлении. На микронезийском острове Яп в большом ходу была экзотическая каменная валюта: диаметр таких монет достигал порой 4 метров. А вот полинезийцы денег не знали и были совершенно равнодушны к торговле, но зато широко практиковали общественное разделение труда и рабовладение. Этнографы описывают у них сложную кастовую систему (знать, жречество, воины, ремесленники и др.), а на отдельных архипелагах социальная дифференциация привела к образованию зачаточных форм государства.

Особо надо отметить богатейшую мифологическую и религиозную традицию полинезийцев, которая нередко эксплуатирует чрезвычайно абстрактные понятия (пустота, мрак, бездна, мысль, зачатие, правитель вещей, находящихся наверху, и т. д.) и потому с большим трудом поддается переводу на европейские языки. Некоторые ученые ставят путаную и сложную религиозную систему островитян в один ряд с древнеегипетской или древнеиндийской.

В судостроении, мореплавании и навигации все народы Океании достигли небывалых высот, но все же первыми среди равных опять-таки приходится назвать полинезийцев. Океанийцы строили суда двух типов: лодки с одним или двумя балансирами и двухкорпусные лодки – катамараны. Суда первого типа представляли собой изящный узкий челнок, к обоим бортам которого с помощью поперечных перемычек крепился балансир (или аутригер) в форме длинного куска легкого дерева. Балансир лишь слегка касался воды, поскольку играл роль противовеса, увеличивающего остойчивость такой легкой и узкой лодки. Чтобы защитить верткое суденышко от ударов океанских волн, на борта долбленого челнока нашивались доски, которые крепили к шпангоутам и килю с помощью прочного шнура из волокон кокосовых орехов. Шнур пропускался через отверстия, просверленные по краям досок. В полинезийской песне о мастерах-судостроителях поется:

Проденешь ее изнутри – она выйдет снаружи, Проденешь ее снаружи – она выйдет изнутри, Туже затяни ее, крепче завяжи ее!

Подветренную сторону корпуса лодки, напоминающей каноэ, делали почти плоской, а борт, обращенный к балансиру, – выпуклым. Подобная форма кажется несуразной только на первый взгляд, а в действительности говорит о неплохом знании законов гидродинамики. Лодки с балансиром были весьма популярны в Микронезии, но их хорошо знали и туземцы двух других регионов Океании – полинезийцы и меланезийцы. Ходили они обычно под треугольным парусом, изготовленным из циновок или листьев пандануса (род древовидных растений). Треугольный парус был знаком еще арабам, от которых его позаимствовали народы Средиземноморья; норвежские викинги, впервые увидев непривычные треугольники на мачтах итальянских кораблей, назвали их «латинскими». Сегодня это слово стало морским термином.

Океанийский треугольный парус имеет свои особенности. Его острие направлено вниз, а в верхней части он имеет глубокий дугообразный вырез, так что вся конструкция напоминает по форме клешню краба и обладает весьма высоким коэффициентом полезного действия. При попутном ветре океанийские лодки с балансиром легко скользят по волнам, развивая скорость до 20 узлов (около 40 километров в час; узел – 1 морская миля в час; морская миля равна 1,852 километра). Это очень приличная величина, которая доступна далеко не всякой современной яхте и даже моторной лодке. Правда, у стремительных и поворотливых челноков с балансиром было два недостатка, осложнявших кораблевождение. Немецкий путешественник Пауль Вернер Ланге пишет:

Поскольку паруса из циновки невозможно зарифить тем же способом, что полотняные, при штормовой погоде, чтобы уменьшить площадь парусности, приходилось прибегать к помощи фалов. Кроме того, существовала еще одна трудность, свойственная лодкам с балансиром. Балансир, служащий противовесом парусу, наполненному ветром, должен быть всегда повернут к ветру. Поэтому на лодках с балансиром невозможно сделать поворот оверштаг способом, который обычно практикуется на парусных судах (поворот парусного судна против ветра с одного галса на другой, когда судно пересекает линию ветра носом. – Л. Ш.). Проблема решается настолько же просто, насколько и гениально. Лодку кладут в положение галфинд, то есть бортом к ветру, свободно отпускают парус, травят шкот и поворачивают всю оснастку вокруг мачты так, что корма превращается в нос. Как только парус поднят, галс закреплен, а рулевое весло перенесено на другой конец лодки, можно продолжать плавание.

Галс в данном случае означает не курс судна от поворота до поворота («Поворачивай на другой галс!» – кричал попугай Сильвера в «Острове сокровищ»), а корабельную снасть, удерживающую на должном месте нижний наветренный угол паруса. Иными словами, балансирные лодки океанийцев могли без труда ходить круто к ветру, только переход с галса на галс (а вот здесь галс означает «курс») осуществлялся несколько необычным способом, при котором нос и корма менялись местами.

Если лодки обитателей Микронезии были сравнительно невелики, то меланезийские суда – лакатои – нередко достигали в длину 18 метров и оснащались сложной системой балансиров, иногда из нескольких штук. Такие лодки имели два больших треугольных паруса, направленных острием вниз, с дугообразной выемкой наверху (уже знакомая нам клешня краба), и вмещали до 50 воинов или свыше 30 тонн полезного груза. Между фальшбортом и балансиром устанавливалась платформа, на которой размещались запасы продовольствия и груз. Суда подобного типа с высоко вздыбленными кормой и носом богато украшались цветными изображениями людей и животных и перламутровыми инкрустациями, а на форштевень насаживали панцири крупных улиток и талисман – резную деревянную фигурку духа-покро вителя. Бывало, что здесь же торчали отрубленные головы врагов – пиратские трофеи. П. Ланге пишет:

Еще на рубеже XIX и XX веков можно было наблюдать, как в конце сентября или начале октября, когда перестает дуть юго-восточный пассат, большие караваны парусных посудин, нагруженных глиняными горшками, покидали Порт-Морсби и окрестные деревни. Их путь лежал к устьям рек, впадающих в залив Папуа, где доставленный товар обменивался на саго и древесину – материал для строительства балансиров.

Однако, несмотря на столь впечатляющие успехи в судостроении, меланезийцы были все же куда бóльшими «домоседами», чем жители Полинезии и Микронезии. Их родина была значительно обширнее и плодороднее маленьких островков в других районах Океании, поэтому дальние морские странствия в поисках неведомых земель виделись меланезийцам пустой забавой. Они были вполне равнодушны к «вечно убегающему горизонту», а их плавания чаще всего преследовали совсем иные цели – или прибыльную торговлю, или захват военной добычи. Подобно норманнам меланезийцы были купцами и пиратами.

Абсолютные чемпионы океанийского судостроения – полинезийцы. Кроме балансирных лодок различных типов, предназначенных для ближнего плавания, они строили катамараны – двухкорпусные парусники внушительных размеров, способные преодолевать тысячи миль открытого океана. Как правило, длина таких лайнеров не превышала 20 метров, но нередко мастера спускали на воду 30-метровые или даже 40-метровые корабли, принимавшие на борт от 50 до 150 человек (до 300, по некоторым данным). На прочный киль и шпангоуты нашивали доски, пригоняя их друг к другу без малейшего зазора, так что конопатить внешний борт нужды не было. Обшивка фиксировалась вышеописанным способом – с помощью крепкого шнура, выделанного из волокон кокосовых орехов. Остов полинезийского катамарана – это две одинаковые большие лодки, соединенные между собой поперечными балками, на которые настилалась платформа. Такое оригинальное конструктивное решение позволяло не только взять на борт значительный груз, но и придавало судну хорошую остойчивость, сохраняя прекрасные ходовые качества.

Парусная оснастка двухкорпусных лодок дальнего следования у полинезийцев непрерывно эволюционировала. П. Ланге пишет, что первые катамараны несли на подвет ренном корпусе две вертикальные мачты с треугольными парусами, но со временем их место занял алебардо об разный парус (в виде половинки клешни краба) на одной-единственной мачте. Еще позже появился типичный океанийский треугольный парус, который устанавливали на короткой мачте, наклоненной вперед. Лодки подобной конструкции первым из европейцев увидел в XVII веке голландский мореплаватель Абель Тасман у берегов архипелага Тонга. Они резво бегали по волнам, оставляя за собой пенный след и развивая приличную скорость – не менее 8 узлов. А к XVIII столетию, когда у островов Тонга появились корабли Дж. Кука, полинезийцы реконструировали не только парусную оснастку, но и профиль своих катамаранов. Теперь корпус с наветренной стороны стали делать меньших размеров и широко практиковать точно такой же способ поворота, как у микронезийских балансирных лодок.

На палубе полинезийских судов, функцию которой выполняла платформа между корпусами, отводилось место для очага и размещались хижина, груз и продовольствие. Слово – П. Ланге.

Набор продуктов в дорогу состоял из большого количества вкусных «консервов», которые брали с собой в плавания, длившиеся неделями. Например, пои – кашеобразное, слегка кислое, очень долго хранящееся любимое кушанье полинезийцев, приготавливаемое из муки клубней таро, сушеные бататы и плоды хлебных деревьев, мелко нарезанная сердцевина плодов пандануса и вяленая рыба. Запеченные клубни ямса могли оставаться годными в пищу целый год, а кокосовые орехи, которые везли с собой в огромных количествах, являлись не только очень вкусной едой, но и дополнительным запасом жидкости.

Погрузив на борт своих вместительных двухкорпусных лодок запас провианта, женщин, небогатый скарб, домашних животных и культурные растения, «плывущие вдаль», как именовали себя полинезийские мореходы, навсегда покидали родные берега и уходили в неведомое, без устали штурмуя тихоокеанские горизонты. Размах и дерзость их начинаний не имеет аналогов в истории человечества: оставив за кормой архипелаги Западной Полинезии, они за несколько столетий расселились по всему Великому океану, проникнув до Гавайских островов, Новой Зеландии, острова Пасхи, берегов Американского континента и границы антарктических паковых льдов. И если вспомнить, что суда полинезийцев строились исключительно с помощью таких простейших инструментов, как акульи зубы, каменные тесла и раковины моллюсков, и не имели ни одной металлической детали, то уважение к этим морским бродягам возрастает стократ.

Мы говорили о трех основных разновидностях океанийских лодок, но в действительности их было, конечно же, много больше, причем некоторые считались пустячком, не заслуживающим упоминания. Об этом хорошо рассказал Те Ранги Хироа.

Небольшой долбленый челнок, необходимый каждой семье, чтобы добывать пищу на море… мог выдолбить любой туземец, но только опытный ремесленник мог расколоть дерево на доски, придать им форму, пригнать их друг к другу и ошвартовать более крупные лодки. Эта работа требовала большой тщательности и специальной сноровки. Однажды самоанский мастер-плотник перечислял мне различные типы самоанских лодок. При этом он не упомянул обыкновенный долбленый челнок, называемый «паопао». – Вы пропустили паопао, – сказал я. Он бросил на меня презрительный взгляд: – Да разве паопао – лодка?

Чтобы уверенно пересекать тихоокеанские просторы почти в любых направлениях, полинезийские мореходы должны были овладеть непростым искусством навигации вдали от берегов. Пускаться в далекое плавание на авось, не имея представления о господствующих течениях и ветрах, – затея безнадежная и смертельно опасная. Океанийцы, шлифуя навыки кораблевождения из года в год на протяжении веков, сделались непревзойденными навигаторами. Не имея ни секстана, ни компаса, ни лага, они безошибочно находили дорогу посреди убийственно однообразной водной пустыни. Днем им указывали верное направление солнце, устойчивый ветер, висящие в небе птицы, кучевые облака, неподвижно застывшие над клочком далекой суши, и морская зыбь (движение волн в Тихом океане отличается редким постоянством), а ночью ориентировались по звездам, хотя в тропических широтах это весьма нелегкая задача. Но первопроходцы Южных морей досконально изучили звездное небо и прекрасно знали, когда и какие звезды появляются над горизонтом. Они следили за их движением по небосводу, а путеводные светлячки, висящие низко над горизонтом, помогали им отыскать нужное направление. Они могли по памяти описать положение небесных светил в разные времена года, что вполне заменяет компас при почти всегда безоблачном экваториальном небе.

Кроме того, в распоряжении океанийских мореплавателей имелось весьма оригинальное изобретение – так называемая прутиковая морская карта, помогавшая вычислить оптимальный курс среди редкой путаницы тихоокеанских архипелагов. Разумеется, это причудливое и хаотическое переплетение стебельков и раковин даже отдаленно не напоминало карты европейцев на бумаге или пергаменте, но полинезийские моряки без труда ориентировались в своей «карте», где раковины морских улиток обозначали острова, а древесные прутья и жилки пальмовых листьев – океанические течения, господствующие ветра и наиболее предпочтительные маршруты. Не следует забывать и о песнях народов Океании (в первую очередь – полинезийских, ибо только они сохранили историческую память о своем далеком прошлом), которые не только славили деяния предков и учили, как строить лодки, но и выступали в качестве своеобразных лоций, поясняющих, как лучше всего добираться от острова к острову. Например, на Гавайских островах удалось записать старинные песни о сотворении мира, и в одной из них повествуется в частности о том, как были «развешаны» на небесах путеводные звезды (перечисляются названия 81 звезды). Указано не только взаимное расположение звезд, но и такие нюансы, над каким островом (из числа обжитых) одна из них поднимается над горизонтом выше прочих. В древнем таитянском предании говорится:

Поплывем, но куда же нам плыть? Поплывем на север, под Пояс Ориона.

Курс на это созвездие, которое у таитян именовалось иначе – Меремере, держали бесстрашные моряки, достигшие приблизительно в X веке Гавайского архипелага (впрочем, мнения специалистов на сей счет расходятся – в широком промежутке от VII до XIV столетия). Таити и Гавайские острова разделяет очень большое расстояние – 2 400 морских миль (почти 4 500 километров), и люди, которые умудрились его безболезненно преодолеть, ориентируясь по солнцу, звездам и морской зыби, по праву заслуживают почетного титула великих мореплавателей. Полинезийские песни содержат весьма точные указания по части океанских маршрутов. Известный русский путешественник позапрошлого века О. Е. Коцебу однажды спросил туземцев, каким образом они находят путь от одного острова к другому. Островитяне ответили, что подробное описание морских дорог можно легко отыскать в песнях. Коцебу замечает:

…Достойно удивления, что они на расстоянии 300 миль находят столь незначительный остров, как Гуагам (Гуам. – Л. Ш.), не имея иных путеводителей, кроме звезд и песен.

Да что там Гуам! А остров Пасхи, заселенный примерно в то же время, что и Гавайский архипелаг? Этот ничтожный клочок бесплодной вулканической суши площадью чуть больше 165 квадратных километров, лежащий на крайнем востоке Полинезии, почти в 4 тысячах километров от берегов Южной Америки и в 2–3 тысячах километров от ближайших обитаемых западных островов, был обнаружен в 1722 году голландским мореплавателем Роггевеном. Культура островитян, типично полинезийская по духу, имела целый ряд своеобразных местных черт (например, культ бога домашней и морской птицы, изображавшегося в виде человека с птичьей головой, который нигде больше в Полинезии не встречается), но подавляющее большинство серьезных исследователей не сомневается, что остров был заселен с востока.

Каменные истуканы на острове Пасхи.

О знаменитых каменных истуканах, вытесанных из вулканического туфа, наслышаны все, однако эта загадка скорее мнимая, чем подлинная, поскольку каменные изваяния найдены не только на острове Пасхи, но и на Гавайских и Маркизских островах, островах Общества и в Новой Зеландии. По-настоящему ценная находка – дощечки кохау-ронго-ронго с иероглифическими письменами, которые не расшифрованы до сих пор. Правда, Те Ранги Хироа считал, что они теснейшим образом связаны с ритуальными песнопениями во время религиозных церемоний и не являются письменностью в строгом смысле этого слова, но вопрос до сегодняшнего дня остается открытым.

Мореплавание островитян к приходу европейцев находилось в глубоком упадке и представляло собой довольно жалкое зрелище, хотя на груди одного из каменных истуканов можно видеть изображение типично полинезийской ладьи с надутым парусом. Кризис объясняется просто: на острове всегда ощущалась острая нехватка древесины, а к началу XVIII столетия леса были практически полностью сведены. Но выходцы с Маркизских островов, предположительно заселившие Рапануи (местное название острова Пасхи) в середине XII века, были отчаянными моряками, ибо обнаружить единичную точечную цель (165 квадратных километров!), лежащую далеко на отшибе, – задача архисложная. Между прочим, именно по этой причине остров Пасхи является самым уязвимым местом гипотезы Тура Хейердала о западном пути экспансии из Южной Америки. Дело в том, что древние перуанцы плавали на бальсовых плотах, которые не шли ни в какое сравнение по своим мореходным качествам с лодками народов Океании. Эти неуклюжие, неповоротливые суда не могли ходить против ветра и были игрушкой в руках капризной морской стихии. Конечно, чисто теоретически перуанцы могли достичь островов Полинезии, используя мощное Южное пассатное течение, но беда в том, что остров Пасхи лежит вне тропиков, в зоне менее устойчивых ветров и течений. Географ В. И. Войтов пишет:

Благоприятная навигационная обстановка здесь наблюдается не круглый год: лишь в июле – октябре дуют юго-восточные ветры, переходящие порой в восточные; их скорость в два с половиной – три раза меньше, чем в «ядре» юго-восточного пассата; южная ветвь Перуанского течения проходит миль на 300 севернее острова Пасхи.

Впрочем, о различных версиях заселения Океании мы поговорим чуть ниже, а пока разберемся с побудительными мотивами, толкавшими полинезийцев в неизведанные морские дали. Ведь в отличие от своих западных соседей они пренебрегали торговлей и не знали денежного обращения. Что же их заставляло искушать судьбу и пускаться в столь продолжительные и полные лишений плавания? Конечно, всегда можно предположить, что в лице «плывущих вдаль» мы имеем дело с редким и своеобразным психотипом морского номада наподобие степных кочевников Евразии. Всемирная история буквально пестрит грандиозными миграциями степняков за тысячи километров, которые не удается истолковать рационально. Нечто подобное могло приключиться и с предками современных полинезийцев: на протяжении сотен лет они все время находились в пути, и постепенно у них сложилась особая номадическая ментальность, своего рода «викингский» строй мышления, неуемная страсть к передвижению. Во всяком случае, этот акцент весьма отчетливо звучит в полинезийских песнях. Те Ранги Хироа сообщает:

Они отправлялись навстречу тайнам безбрежных далей большими караванами, растянувшимися по морю в форме серпа, под надутыми, отбеленными солнцем парусами из циновок, поддерживая связь с соратниками по плаванию с помощью раковин-горнов и факелов.

Что и говорить, версия любопытная, но все-таки в ней чересчур много поэзии. Реальные причины полинезийской экспансии наверняка куда прозаичнее. В первую очередь, это острейший дефицит жизненного пространства, ибо многие острова Южных морей так малы, что рост населения вынуждал людей покидать насиженные места. Кроме того, не следует сбрасывать со счетов и такие факторы, как неудачные военные акции, разного рода социальные конфликты и даже экологические проблемы, которые на изолированных от внешнего мира островах могли оказаться весьма чувствительными. Как морскому народу должна видеться борьба с трудностями? Решение лежит на поверхности: спустить на воду лодки, ускользнуть в океан и снова попытать счастья за горизонтом. Между прочим, Те Ранги Хироа тоже не исключает подобного развития событий.

История Мангаревы, вероятно, лучше, чем история какого-либо другого острова иллюстрирует побудительные причины, которые толкали полинезийцев к далеким исследовательским путешествиям; она показывает также и тот неустрашимый дух, которым были проникнуты участники этих предприятий. Главной причиной переселения была проигранная война. После битвы победители охотились за побежденными, как за дичью, и съедали их. Шанс на жизнь в открытом море побежденные предпочитали почти верной смерти на берегу. Иногда побежденное племя оставалось жить благодаря защите могущественных родственников в стане победителей; тем не менее оно было обречено на позор и рабство. Ни одна семья, сохранившая чувство собственного достоинства, не могла согласиться на такой позор. С течением времени переселение стало рассматриваться как средство сохранить свою честь.

Иногда приходится слышать, что заселение островов Микронезии и Полинезии – не целенаправленная акция, а чистая случайность, результат навигационных ошибок в знакомых водах. Дескать, туземные лодки вместе с их экипажами, промышлявшими рыбу и морского зверя, просто-напросто уносило ветрами и течениями в открытое море. Большинство рыбаков находили последний приют в морской пучине, а те немногие счастливчики, которым довелось уцелеть, рано или поздно оказывались у неведомых берегов вдали от своей родины. Так постепенно, на протяжении веков, были заселены все сколько-нибудь пригодные для жизни острова Великого океана. Спору нет, случайные факторы вполне могли иметь место, но все же маловероятно, что они играли определяющую роль. Как возникли новые поселения на необитаемых островах, если достоверно известно, что полинезийские рыбаки, уходя в море на промысел, никогда не брали с собой женщин? Кроме того, гипотеза непреднамеренного заселения Океании совершенно не объясняет повсеместное распространение культурных растений и домашних животных. Те Ранги Хироа справедливо пишет:

Банановые и хлебные деревья (не имеющие семян) выращиваются из ростков. Такие ростки ни в коем случае не могли служить провиантом в дальнем плавании, а потому факт произрастания этих деревьев на таких отдаленных островах, как, например, Гавайи, очень далеко находящихся от полинезийских центров экспансии, свидетельствует о преднамеренной доставке их на эти острова.

Вдобавок апологеты этой весьма сомнительной гипотезы неявно исходят из того, что лодки островитян – жалкие ореховые скорлупки, которым не под силу преодолеть тысячи миль открытого океана. Однако мы уже убедились в безосновательности этой точки зрения, ибо ходовые качества океанийских судов трудно переоценить. Принципиальная возможность дальних морских экспедиций была хорошо показана в эксперименте, проведенном в 1977–1978 годах. Группа энтузиастов построила классический катамаран по традиционному полинезийскому рецепту с грузоподъемностью в 11 тонн и размерами 18 x 4,5 метра. Экипаж состоял из 15 человек; на борт погрузили местные продукты питания в качестве провианта, а также свинью, собаку, двух кур и семена растений. Эта лодка под названием «Хокулеа» за 35 дней без особого труда преодолела 5 тысяч километров, разделяющие острова Мауи (Гавайский архипелаг) и Таити. Затем она повторила тот же самый маршрут в обратном направлении. И хотя временами приходилось идти против ветра и пересекать мощные океанские течения, путешествие завершилось вполне успешно.

Так откуда и когда пришли на острова Океании ее коренные обитатели, создавшие пестрый веер интереснейших морских культур, которые, несмотря на локальные варианты, имеют между собой немало общего? Полной ясности в этих вопросах как не было, так и нет, и ученые продолжают решать «полинезийскую загадку». Классическая версия, горячим сторонником которой был Те Ранги Хироа, настаивает на южноазиатском происхождении полинезийцев. Л. де Бугенвиль, Дж. Кук, Ж. Ф. Лаперуз и другие европейские мореплаватели XVIII столетия тоже не сомневались, что местом исхода могла быть только Юго-Восточная Азия. О. Е. Коцебу одним из первых обратил внимание на близкое родство микронезийских и полинезийских диалектов с языками малайской группы. Впоследствии удалось найти не только языковые, но и многочисленные этнокультурные пересечения между океанийцами и народами Юго-Восточной Азии. Антропологически высокорослые и смуглые полинезийцы являются особой ветвью южных монголоидов (правда, Те Ранги Хироа полагал их европеоидной расой и выходцами из Передней Индии); заметная австралоидно-негроидная примесь у населения Меланезии легко объясняется близким соседством Новой Гвинеи. Между прочим, вполне ощутимые австралоидные черты просматриваются и у многих типичных полинезийцев, а жители Микронезии, по мнению специалистов, сочетают в себе признаки меланезийского, полинезийского и индонезийского происхождения. Гипотеза южноазиатского исхода имеет под собой серьезную научную базу.

Те Ранги Хироа считал, что предки полинезийцев жили на территории современной Индонезии. Возделывая таро, ямс, батат и плоды хлебного дерева, разводя кур и свиней и занимаясь рыбной ловлей, они шлифовали свои мореходные навыки, чему способствовали россыпи бесчисленных островов Зондского архипелага. Но события однажды повернулись так, что под давлением монголоидов из материковой Азии им пришлось оставить насиженные места и пуститься в дорогу. Располагая прекрасными средствами мореплавания и будучи искушенными навигаторами, они легко расстались с родной землей и смело отчалили в неизвестность. Как писал Гораций: cras ingens iterabimus aequor – «завтра снова мы выйдем в огромное море». Одна ветвь переселенцев пересекла Индийский океан и осела на Мадагаскаре и в Восточной Африке, а другая неторопливо двинулась навстречу солнечному восходу. По мнению новозеландского ученого, их путь лежал от внутренних морей Зондского архипелага через Микронезию в центральные районы Тихого океана. Около V века они достигли острова Раиатеа близ берегов Таити, откуда впоследствии расселились и на другие архипелаги Океании. Беспримерная экспансия растянулась почти на тысячу лет – с VI по XIV век. По-видимому, именно этот небольшой остров стал точкой кристаллизации полинезийского этноса. Во всяком случае, жреческое сословие, чрезвычайно влиятельное у полинезийцев, и основной корпус мифологических текстов сложились на островах Общества. В маорийских преданиях рассказывается: «Мы пришли с Гаваики Великого, Гаваики Длинного, Гаваики Далекого». Вероятнее всего, Гаваики – это и есть остров Раиатеа – легендарная прародина всех полинезийцев. Те Ранги Хироа символически изобразил схему их расселения в виде исполинского спрута, голова которого покоится на островах Общества, а щупальца протянулись в разные части Полинезии.

С тех пор как «Мореплаватели солнечного восхода» впервые вышли из печати, утекло много воды, и версия новозеландского ученого требует существенных поправок. Он писал:

За время жизни в Индонезии морская соль пропитала кровь предков полинезийцев и превратила их в народ мореходов. И когда натиск монголоидных народов из глубинных областей Азиатского материка усилился, предки полинезийцев устремили свои взоры к восточному горизонту и пустились в одно из самых дерзновенных плаваний.

Возможно, на островах Общества выходцы из Юго-Восточной Азии действительно появились не раньше V века, но многие другие архипелаги Центральной Полинезии были заселены гораздо раньше. Если верить радиоуглеродным датировкам, предки полинезийцев появились на островах Тонга еще за 1200–1300 лет до н. э., а на Самоа – на рубеже тысячелетий – примерно в 1000 году до н. э. Как бы там ни было, но очевидно одно: едва ли экспансия далеких предков, «идущих вдаль», представляла собой дружный и организованный морской поход, который можно приурочить к какой-то определенной дате. Вероятнее всего, было несколько миграционных волн, которые в разное время и по разным направлениям выплескивались в океанийский островной мир.

Косвенно об этом свидетельствуют и длиннейшие полинезийские генеалогии, которые Те Ранги Хироа, преисполненный европейского скепсиса, подвергает решительному усекновению. Понять ученого можно. Скажем, на Маркизских островах некоторые родословные насчитывают 160 поколений, и если принять, что продолжительность жизни одного поколения составляет примерно 25 лет, то нам придется танцевать от 2000 года до н. э. Очень нелегко вообразить, чтобы устная традиция (как известно, письменности у полинезийцев не было) могла вобрать в себя такую бездну событий. С другой стороны, он специально подчеркивает, что начало генеалогического перечня тонет в откровенных мифологемах, которые совершенно не поддаются расшифровке. Почему бы тогда не допустить, что это все-таки память об очень давних событиях, но искаженная до полной неузнаваемости? Быть может, все-таки стоит прислушаться к мнению австралийского археолога П. Беллвуда, который пишет:

Установлено, что примерно в XIII веке до н. э. повсюду от Новой Гвинеи до островов Тонга, между которыми 5 тысяч километров, распространились носители однородной археологической культуры, которая, судя по данным радиоуглеродного анализа, расселялась очень быстро… Можно утверждать, что они были искусными мореходами. Именно эти «викинги Тихого океана» стали культурными героями полинезийских мифов.

Настаивать исключительно на микронезийском маршруте далеких предков полинезийцев современные ученые не спешат. Реконструировать точные пути их миграций сегодня вряд ли возможно (особенно с учетом нескольких переселенческих волн), поэтому они с равной вероятностью могли двигаться и через коралловые острова Микронезии, и вдоль северных берегов Новой Гвинеи, через Соломоновы острова, Новые Гебриды, Фиджи, Самоа, Тонга и далее на восток. Гавайские острова на севере, Новая Зеландия на юге и удаленные восточные архипелаги были освоены много позже. Не подлежит сомнению только одно: нулевой точкой следует считать Юго-Восточную Азию, чему имеется огромное количество этнокультурных, лингвистических и даже генетических подтверждений. А уж где конкретно следует искать прародину океанийцев – в Индокитае или на островах Зондского архипелага, – покажут будущие исследования.

Речь большинства туземцев Океании весьма напоминает малайский язык и диалекты других народов Индонезии и полуострова Малакка. В 1836 году немецкий лингвист Вильгельм Гумбольдт, брат всемирно известного ученого-энциклопедиста Александра Гумбольдта, неопровержимо доказал, что индонезийские и малайские языки, а также их далекая восточная ветвь – языки народов Полинезии – обнаруживают безусловное родство. Гумбольдт назвал эту семью малайско-полинезийской, но в наши дни, когда сравнительная лингвистика шагнула вперед, малайско-полинезийская семья изрядно подросла, включив в себя микронезийские и меланезийские наречия, и стала именоваться австронезийской, то есть южно-островной. Между прочим, весьма любопытно, что японский язык, который до сих пор не удалось отнести ни к одной из известных семей, обнаруживает бесспорное австронезийское влияние, по крайней мере, в фонетике и словаре. Таким образом, вполне вероятно, что японская речь, с корнями и грамматикой совсем иного генезиса, легла на австронезийский языковой субстрат, основательно им пропитавшись. В таком случае айны – народ, некогда населявший Камчатку, Сахалин, Курилы и Японский архипелаг, а ныне уцелевший только на острове Хоккайдо, – возможно, представляют собой архаический осколок древнего этноса, ушедшего с недружелюбных побережий Индокитая.

Притчей во языцех остается Новая Гвинея. Надо сказать, что этот второй по величине остров в мире – едва ли не самая большая загадка в сравнительно-историческом языкознании. Сколько там имеется языков, в точности не знает никто, но большинство специалистов называет фантастическую цифру – около 800. Это колоссальное, совершенно небывалое лингвистическое разнообразие, самое большое в мире. Правда, некоторые папуасские племена говорят на австронезийских языках, которые состоят в близком родстве с диалектами туземцев всей остальной Океании. Но большая часть папуасских языков не имеет никакого отношения к малайско-полинезийской группе, как, впрочем, и к другим известным макросемьям. С другой стороны, отдельные меланезийские этносы тоже говорят на неавстронезийских языках, весьма близких к папуасским наречиям (племена Новой Ирландии, Новой Британии и Соломоновых островов). Даже в Индонезии кое-где встречаются диалекты, разительно не похожие на австронезийские языки. Если при этом вспомнить предания микронезийцев с архипелага Гилберта о темнокожих и низкорослых аборигенах, поклонявшихся пауку и черепахе, то можно без труда согласиться с мнением некоторых археологов и лингвистов о нескольких волнах мигрантов, в разное время выплескивавшихся на океанийские острова.

Н. Н. Миклухо-Маклай в юности (слева) и в зрелом возрасте (С.-Петербург. Начало 1880-х годов).

Невероятную лингвистическую пестроту Новой Гвинеи отмечали еще первые европейские исследователи в позапрошлом веке. Например, наш соотечественник Н. Н. Миклухо-Маклай, проживший среди папуасов несколько лет, писал, что языки двух деревень, находящихся друг от друга всего в часе ходьбы, зачастую настолько разнятся между собой, что люди не могут обойтись без услуг толмача. Если все океанийские языки (за исключением папуасских) входят в австронезийскую семью, а крайне плохо изученные австралийские тоже, по всей видимости, образуют некое единство в рамках одной-единственной макросемьи, то на Новой Гвинее таких макросемей несколько. Выдающийся российский лингвист С. А. Старостин пишет:

…по предварительным оценкам, там по меньшей мере десяток макросемей (уровня ностратической); страшно глубокие языки, чудовищно друг от друга удаленные. Не территориально, разумеется, территориально они – в соседних деревнях.

Ностратические языки (от итальянского nostro – «наш») – гипотетическая языковая макросемья, древняя языковая общность, распавшаяся примерно 15 тысяч лет назад на индоевропейские, алтайские, уральские, дравидийские, афразийские и некоторые другие языки. Гипотеза о родстве ностратических языков была впервые выдвинута датским ученым Х. Педерсеном, а работы отечественного лингвиста В. М. Иллич-Свитыча доказали ее научную обоснованность. Правда, у некоторых лингвистов имеются большие сомнения относительно правомерности включения в эту макросемью афразийских (семито-хамитских) языков, распространенных в Передней Азии и Северной Африке. Например, С. А. Старостин полагает, что афразийские языки – такая же глубокая семья, как ностратические, а их единство восходит к более глубокому уровню – 18–20 тысяч лет тому назад.

Антропология вкупе с генетикой и молекулярной биологией тоже настаивает на азиатском происхождении океанийцев. Популяция ранних сапиенсов, появившихся в Восточной Африке около 200 тысяч лет назад, была, по всей вероятности, в высокой степени гомогенной. Палеоантропологические находки свидетельствуют, что она несла в своем физическом облике еще достаточно много архаических черт своего предка – человека прямоходящего (Homo erectus), но никаких рас в ту далекую эпоху еще не было. Они образовались много позже, по мере расселения Homo sapiens по земному шару. Около 100 тысяч лет назад наши предки проникли в Палестину и на Ближний Восток, а 60–70 тысяч лет назад постепенно заселили Азию, вплоть до Тихого океана. Во всяком случае, молекулярно-генетические исследования, проведенные среди некоторых племен, населяющих Малайзию, показали наличие в отдельных фрагментах ДНК уникальных мутаций, которые могли возникнуть никак не раньше 60 тысяч лет назад, причем этот процесс совершался уже в Азии. Древнейшая генетическая линия, с которой эти мутации можно сравнить, сформировалась в Африке примерно 84 тысячи лет назад. Таким образом, ученым удалось приблизительно оценить скорость заселения азиатского региона. Оказалось, что темп колонизации был весьма высок и составлял величину от 0,7 до 4 километров в год.

Чуть менее 40 тысяч лет назад человек разумный, как мы знаем, проник в Европу и примерно тогда же неведомыми нам путями достиг Новой Гвинеи и Австралии. Впрочем, о неведомых путях сказано больше для красного словца, поскольку Земля переживала в ту пору очередной ледниковый период. Уровень Мирового океана был тогда на пару сотен метров ниже современной отметки, поэтому Малакка, Зондский архипелаг и Новая Гвинея представляли собой единый массив суши. Люди пришли в солнечную Австралию пешком, даже не замочив ног. В Сибири сапиенсы впервые появились 60 тысяч лет назад, а около 20 тысяч лет назад приступили к освоению Американского континента, пройдя по так называемому Беринговому мосту, соединявшему в ту эпоху Евразию с Новым Светом. Впрочем, единого мнения относительно точной даты заселения Америки у специалистов нет; по мнению некоторых ученых, проникновение людей в Новый Свет осуществлялось в несколько приемов на протяжении сравнительно большого временного промежутка – от 32 до 12 тысяч лет назад.

Если люди пришли в Юго-Восточную Азию и на Новую Гвинею еще в незапамятные времена, то чем можно объяснить антропологический полиморфизм населения этого региона? Почему все такие разные? Папуасы и меланезийцы темнокожие и курчавые, австралийские аборигены несут в своем физическом облике целый ряд глубоко архаических признаков, изящные и смуглые полинезийцы похожи на европейцев, а туземцы Микронезии представляют собой некий микст, сочетающий полинезийские, меланезийские и австралоидные черты.

Решающее слово, как всегда, остается за генетикой. Вспомним, что популяция ранних сапиенсов, выплеснувшаяся из Африки в Евразию, была очень небольшой, а последующее освоение континентов опять же осуществлялось малыми группами. Каждая такая группа уносила не весь человеческий генофонд, а какую-то случайную его часть. Попросту говоря, расы – это не результат приспособительной эволюции в новых условиях, а элементарный продукт малых выборок. Между прочим, Чарлз Дарвин понял это еще более сотни лет назад и писал, что расы – отнюдь не продукт обычного естественного отбора. Расселение человечества по планете приводило к тому, что небольшие коллективы, отправившиеся за тридевять земель, рано или поздно оказывались в изоляции, и принесенные немногими членами случайные признаки усиливались со временем в результате инбридинга – близкородственного скрещивания. Исследования по гибридизации ДНК людей разных рас (есть такая методика, на которой мы не будем здесь останавливаться) показали, что первыми от африканской ветви отделились народы, давшие начало расам, образовавшимся вне Африки, то есть всем, кроме негроидов и эфиопов. Затем этот единый евразийский ствол пустил еще два побега. Западная ветвь дала начало европейцам и индийцам, а восточная образовала густую поросль локальных вариантов, среди которых находятся все прочие – от индейцев Америки, восточных и юго-восточных монголоидов до папуасов, океанийцев и австралийских аборигенов.

Резюмируем: имеющиеся на сегодняшний день факты – языковые, этнокультурные, антропологические и молекулярно-генетические – позволяют достаточно уверенно говорить, что прародина народов Океании находилась в Индокитае или на островах Зондского архипелага. После 2000 года до н. э. их стали выдавливать оттуда континентальные монголоиды, двинувшиеся на юг, и переселенцам, которые успели за это время стать морским народом, не оставалось ничего другого, как поднять паруса и двинуться навстречу солнечному восходу.

Однако теория азиатского происхождения океанийцев устраивает далеко не всех. Некоторым специалистам путь с запада на восток видится крайне маловероятным и сопряженным с многочисленными трудностями, поскольку преобладающие течения и господствующие ветра имеют обратное направление. Отметим, что последнее утверждение не вполне справедливо. Центральная часть Тихого океана – весьма динамичный регион, и вопреки распространенному мнению ветра и течения вовсе не препятствуют его освоению с запада на восток. П. Ланге пишет:

Такое утверждение полностью основано на воздействии пассата в Южном полушарии зимой и не учитывает те значительные изменения, которые происходят в Южном полушарии летом, когда термический экватор перемещается к 12-му градусу южной широты и в западной и центральной части Океании создаются совершенно иные условия.

Вспомним вдобавок о навигационном потенциале океанийских лодок под косыми парусами, способных ходить круто к ветру, и тогда дискуссия о невозможности миграций в направлении с запада на восток покажется неплодотворной.

Тур Хейердал на «Кон-Тики» (1947 год).

Тем не менее теория американского исхода предков океанийцев находит своих приверженцев, а впервые ее публично высказал испанский священник Х. М. де Суньига еще в 1803 году. В определенной логике «американистам» не откажешь, поскольку ветра и течения с востока на запад в тропических и субтропических широтах Тихого океана действительно могли благоприятствовать плаваниям древних перуанцев к архипелагам Океании. Горячим сторонником и пропагандистом американского пути был известный норвежский ученый и путешественник Тур Хейердал, повторивший в 1947 году гипотетический маршрут перуанских мореплавателей на бальсовом плоту «Кон-Тики». Вместе с пятью товарищами он двинулся в путь от перуанского побережья, и на сто первый день дрейфа течение Гумбольдта вынесло многострадальный плот к рифу у острова Рароиа (архипелаг Туамоту).

Плот «Кон-Тики» (Рисунок из книги Тура Хейердала Экспедиция «Кон-Тики», изданной в 1948 году).

Тур Хейердал в разные годы.

Однако при всем уважении к личности Хейердала его замечательно интересный опыт требует, на наш взгляд, одной существенной оговорки. Принципиальная возможность некоего деяния еще не означает автоматически, что подобное деяние было когда-то осуществлено.

Не следует забывать и о том, что участники экспедиции пустились в дорогу во всеоружии современных знаний о преобладающих ветрах и течениях в этой части Тихого океана, каковых по понятным причинам не было у древних перуанцев. Кроме того, совершенно непонятны мотивы, которые могли толкнуть американских индейцев в столь опасное плавание. Если же учесть тот факт, что ни одна из культур Мезоамерики – ни майя, ни ацтеки, ни инки, не говоря уже о доинкских культурах на территории современных Эквадора и Перу – никогда не была народом мореплавателей, то гипотеза Хейердала и вовсе повисает в воздухе. Да, они плавали по озеру Титикака на хрупких тростниковых лодках и даже, быть может, добрались до Галапагосских островов на своих неуклюжих плотах (там обнаружена древнеперуанская керамика), но какая неведомая сила могла их увлечь за тысячи миль от родных берегов, если в их распоряжении был огромный, почти неосвоенный континент?

Доисторическое мореплавание у западных берегов Южной Америки – штука вообще сомнительная, поскольку его развитию не благоприятствуют специфические природные условия региона: малое число удобных бухт, холодное перуанское течение, мертвая зыбь в прибрежной полосе и т. д. Цивилизации мореходов вырастали прежде всего там, где для этого имелись подходящие условия – изобилие островов и сравнительно небольшие внутренние моря (вспомним хотя бы Средиземноморье). Предки полинезийцев тоже отнюдь не исключение, ибо оттачивали свое навигационное и судостроительное мастерство в островных лабиринтах Индонезийского архипелага и только спустя много лет отважились на покорение Великого океана. Кстати, более чем трехмесячный дрейф «Кон-Тики» до атоллов Туамоту тоже говорит о многом, особенно если сравнить его с 35-суточным плаванием катамарана «Хокулеа» между Гавайскими островами и Таити.

Языки коренных обитателей Американского континента относятся к америндской макросемье (возможно, семей там даже больше), которая не имеет ничего общего с австронезийской семьей, а присутствие отдельных слов из языка индейцев кечуа в диалектах полинезийцев легко объясняется банальным заимствованием, так как вояжи мореплавателей солнечного восхода к берегам Америки сегодня считаются непреложным фактом. Хлопчатник и батат – культуры американского происхождения, весьма популярные в Полинезии, – тоже, бесспорно, завезены из Нового Света, но сделали это вовсе не мифические перуанские мореходы, а сами полинезийцы. Наконец, молекулярно-биологические исследования однозначно свидетельствуют о гораздо большей генетической дистанции между народами Океании и американскими индейцами по сравнению с населением Юго-Восточной Азии.

Итак, подавляющее большинство серьезных ученых весьма скептически относятся к теории американского исхода, справедливо полагая, что она очень слабо аргументирована. Пальма первенства в освоении Океании по праву принадлежит южноазиатским народам, и нам остается только восхищаться отвагой и предприимчивостью древних мореплавателей. «Никогда не затмится слава ваших лодок – лодок, бороздивших пучины океана», – сказано в одной из маорийских песен.

ФЛОТОВОДЦЫ ДИНАСТИИ МИН.

В 1211 году монгольские орды, ведомые непобедимым Чингисханом, вторглись на территорию Северного Китая, которым тогда владели племена чжурчженей (династия Цзинь). К 1215 году, после четырех лет упорных боев, в руки монголов перешла значительная часть Цзиньского государства, а его столица – город Яньцзин (современный Пекин) была сожжена и разграблена. Военные действия в Северном Китае возобновились через 15 лет, уже после смерти Чингисхана. В 1234 году династия Цзинь пала, император покончил с собой. Монголы сделались полновластными хозяевами огромной страны.

Во второй половине XIII века Хубилай, внук Чингиса (провозглашен в 1260 году великим каганом), форсировал Янцзы и обрушился на Южный Китай и Тибет. Монгольские войска огнем и мечом прокатились по стране, сея разрушения и смерть; к 1276 году южнокитайская династия Сун прекратила свое существование. Хубилай перенес столицу государства из монгольского Каракорума в китайский Яньцзин (Ханбалык на языке завоевателей) и нарек объединенные земли Монголии, Маньчжурии и Китая империей Юань.

Монголы владели Китаем почти 100 лет – до 1368 года, когда один из вождей освободительного движения, Чжу Юань-чжан, захватил город Цзиньлин (сегодня Нанкин), важный стратегический пункт в центральном Китае, и объявил себя императором, положив начало новой династии – Мин. Столицей возрожденной империи стал Нанкин. Впрочем, борьба с иноземной Юань растянулась почти на полтора десятилетия, и даже после взятия Яньцзина, который новый император переименовал в Бэйпин и сделал северной столицей государства, Китай все еще был похож на лоскутное одеяло. Когда в 1371 году будущий великий флотоводец Чжэн Хэ появился на свет, до полного объединения Срединной империи было еще далеко.

Этот человек родился в городе Куньян (ныне Цзиньин), который расположен в центре юго-западной китайской провинции Юньнань. Имя Чжэн Хэ он получил много позже, а с рождения его звали иначе – Ма Хэ. Динара Дубровская, автор статьи о прославленном адмирале, пишет:

Фамилия Ма – транскрипция имени Мухаммед – и поныне часто встречается в китайской мусульманской общине, а наш герой вел происхождение от известного Саида Аджаллы Шамсы аль-Дина (1211–1279), прозывавшегося также Умаром, – уроженца Бухары, выдвинувшегося во времена монгольских великих ханов Мункэ (внука Чингисхана) и Хубилая. Именно завоеватель Китая Хубилай в 1274 году назначил этого Умара губернатором Юньнани. Известно, что отец и дед будущего адмирала строго придерживались уложений ислама и совершали хадж в Мекку. Более того, в мусульманском мире бытует мнение, что и сам будущий адмирал побывал в священном городе, правда, с неформальным паломничеством.

Судьба мальчика сложилась весьма драматически. Когда имперские войска, добивавшие осколки монгольских владений в Китае, в 1381 году ворвались в Юньнань, отец будущего адмирала погиб, а десятилетнего Ма Хэ взяли в плен, оскопили и передали в услужение сыну императора – Чжу Ди, который вскоре будет назначен наместником в Бэйпин (Пекин), а через 20 лет узурпирует китайский престол. Надо сказать, что институт евнухов в Китае спокон веку был очень влиятельной политической силой, и потому многие честолюбивые юноши, не желавшие сеять постылый рис, шли на калечащую операцию добровольно, чтобы оказаться при дворе какого-нибудь важного принца или князя, а если повезет, то и самого императора. Впрочем, Китай в этом смысле отнюдь не исключение: точно такие же порядки долгое время сохранялись, например, в Османской империи. Так что юному Ма Хэ крупно пофартило, ибо для иноверца и представителя некоренной народности (в Китае выходцев из других стран называли цветноглазыми) не было лучшего пути сделать карьеру при дворе.

Государства на юге и востоке Азии.

А затем события понеслись вскачь. После смерти императора Чжу Юань-чжана в 1398 году придворное окружение возвело на престол его внука Цзяньвэня в обход единокровных сыновей. Четвертый отпрыск покойного государя, уже известный нам Чжу Ди, наместник Бэйпина, северной столицы империи, уязвленный такой несправедливостью, поднял восстание и начал борьбу за власть. Когда в 1399 году имперские войска осадили Пекин и судьба мятежного Чжу Ди висела буквально на волоске, юному сановнику Ма Хэ довелось оказать своему повелителю неоценимую услугу. Будущий флотоводец возглавил защиту городских водохранилищ (не тогда ли пробудился у него интерес к морским делам?), и благодаря его умелым действиям принцу удалось выстоять и переломить ситуацию. В 1403 году Чжу Ди со своими людьми взял штурмом южную столицу империи – Нанкин, оплот сторонников Цзиньвэня, и провозгласил себя императором. Девизом нового правления, растянувшегося на 21 год (1403–1424 годы), он объявил «Вечную радость» – Юнлэ по-китайски, и этот звонкий слоган стал не только тронным именем молодого императора, но намертво прирос к целому ряду культурных свершений Минской эпохи (фарфор Юнлэ, монеты Юнлэ, Большая энциклопедия Юнлэ и т. д.). Верные сподвижники тоже не остались без внимания: в 1404 году Ма Хэ за стойкость и подвиги торжественно переименовали в Чжэн Хэ в честь одного из древних царств, существовавших на территории Китая в V–III веках до н. э. (так называемый период Воюющих царств). Впрочем, этимология китайских имен – штука хитрая. В то же время в Китае был построен грандиозный канал длиной 300 ли (около 120 километров), получивший название «Чжэн Го» (так звали мастера, который в начале III века до н. э. руководил земляными работами по возведению канала).

При новом императоре возрожденный Китай уверенно поднялся с колен и быстро сделался абсолютным гегемоном в Дальневосточном регионе. Возобновилась борьба с монголами, но теперь уже на территории неприятеля. Китайская армия сокрушила монгольские войска на реке Онон и отбросила их далеко на север. Под власть Китая отошла вся Маньчжурия и район нижнего течения Амура. Вассалом минских императоров стала Бирма, а в 1407 году был подчинен Вьетнам. Но экспансия Поднебесной не ограничилась Индокитаем и северными рубежами страны. Император Юнлэ вдруг принял решение о создании мощного флота – вещь небывалая в истории Китая.

Дело в том, что Китай никогда не был великой морской державой, хотя дальние плавания в Индийском океане и Южных морях совершались издавна – еще в III веке до н. э. Во всяком случае, именно к этому времени относится начало китайского судостроения. Сыны Поднебесной изобрели джонку – плоскодонное судно оригинальной конструкции с бамбуковыми парусами, раскрывающимися наподобие веера. Специалисты единодушно говорят об отменных мореходных качествах этих кораблей, хотя плоское днище, лишенное киля, всегда является серьезным минусом при плаваниях в открытом море. Недаром все морские народы – норманны, финикияне, полинезийцы – строили только килевые суда.

Двухмачтовая китайская джонка.

Тем не менее уже в начале нашей эры китайцы предпринимают первые торговые плавания в Индийском океане, а в VIII–IX веках начинают пользоваться компасом. По некоторым данным, его изобрели еще раньше – в эпоху Воюющих царств, но первое упоминание о морском компасе относится к 1090 году. Картографы Поднебесной тоже были не лыком шиты: в распоряжении ученых имеется китайская лоция XV века с точным и подробным указанием метеорологических условий, очертаний побережий, морских глубин, приливов и отливов, способов ориентирования по созвез диям и т. д. Эта лоция предназначалась для капитанов китайских парусников и описывала наиболее удобные пути в Индокитай, к Малайскому архипелагу, на Филиппинские и Молуккские острова, в Японию, Индию, Ормуз и Аден.

Вполне вероятно, что китайцы имели даже некоторое представление об архипелагах Океании, хотя южная часть Тихого океана не слишком привлекала купцов Срединной империи. Когда Марко Поло остановился на Суматре, сопровождая ханских невест на пути из Китая в Тебриз, ему поведали об архипелаге Южного моря, состоящем из 7448 островов. Правда, о китайских плаваниях в Тихом океане нам ничего неизвестно, но исключить такую возможность на 100 процентов нельзя, особенно если учесть уровень навигационных знаний и судостроения в Поднебесной. Ибн Баттута, знаменитый арабский путешественник XIV века, был однажды пассажиром китайского корабля, экипаж которого состоял из 600 человек. Кроме того, на борту находилось не менее 400 солдат. Громадная палуба, украшенная искусственными садами, произвела такое впечатление на путешественника, что он сравнил корабль с плавучим городом. И если джонки великого кагана Хубилая плавали до Занзибара, как утверждает тот же Марко Поло, то они вполне могли добраться и до тихоокеанских островов.

Марко Поло.

Между прочим, в конце XIII века Хубилай организовал морскую экспедицию и захватил остров Ява, а в 1281 году направил к берегам Японии флотилию из нескольких тысяч (!) кораблей. Самураям повезло куда больше, чем малайцам, ибо на китайско-монгольскую армаду неожиданно обрушился сокрушительный тайфун, утопивший матросов и солдат в Японском море. С тех пор этот неистовый ветер, уберегший Страну восходящего солнца от неминуемого порабощения, называется божественным («камикадзе» по-японски).

Страница книги Марко Поло, написанной в 1298 году на французском языке.

Одним словом, достижения китайских кораблестроителей выглядят впечатляюще. Правда, вдумчивого исследователя немного настораживает одна мелочь: каким-то непостижимым образом китайцы умудрились выдумать все раньше всех – порох, бумагу, книгопечатание, компас и даже сейсмограф, но потом все эти выдающиеся изобретения как сквозь землю провалились, сгинули в одночасье. Кроме того, следует иметь в виду, что сохранившиеся до наших дней китайские хроники находятся в безобразном состоянии – в них царят хаос и бессистемность. Вдобавок они неоднократно переписывались, поэтому доверять уцелевшим документам весьма проблематично. Вот что, например, происходило в Китае начиная с 1722 года, после падения династии Мин и прихода к власти маньчжурских правителей (две цитаты – из 5-го тома Всемирной истории в 10 томах под редакцией АН СССР).

Маньчжурские правители, подражая китайским династиям, образовали особый комитет для составления истории предшествовавшей династии Мин. Политической целью такой истории был показ исторической неизбежности падения прежней династии и замены ее новой. Оппозиция не смогла примириться с такой трактовкой истории павшей династии... Поэтому появились «частные» истории Минской династии.

Власти, как водится, прибегли к репрессиям. Читаем дальше.

Неугодные правительству книги изымались, а виновные в их сокрытии подвергались строгим наказаниям. Так, в промежуток между 1774 и 1782 годами изъятия проводились 34 раза. С 1722 года был предпринят сбор всех печатных книг, когда-либо вышедших в Китае. Сбор продолжался 20 лет. Таким путем была образована огромная для тех времен библиотека из 172 626 томов (10 223 названия). Для разбора и обработки материала было привлечено 360 человек. Через несколько лет 3 457 названий были выпущены в новом издании, а остальные 6 766 названий были описаны в подробно аннотированном каталоге. По сути дела, это была грандиозная операция по изъятию книг… и не менее грандиозная операция по фальсификации текстов. В вышедших новых изданиях были изъяты все нежелательные места; менялись даже названия книг.

Между прочим, от знаменитой «Большой энциклопедии Юнлэ» – обширного свода китайской литературы всех предшествующих эпох в 22 877 томах – уцелело до нашего времени всего лишь несколько десятков книг, которые берегут как зеницу ока. Великому путешественнику (и великому фантазеру, по мнению многих исследователей) Марко Поло тоже не всегда можно доверять. Например, весьма любопытно, что, прожив в Китае 17 лет, он ни словом не обмолвился а) о китайском чае, б) о китайских иероглифах, в) об уникальном обычае бинтования ног у женщин, г) о книгопечатании. Вот его рассказ о дворце великого кагана Хубилая:

Чуть не забыл рассказать вам о чуде. Когда великий хан живет в своем дворце и пойдет дождь, или туман падет, или погода испортится, мудрые его звездочеты и знахари колдовством да заговорами разгоняют тучи и дурную погоду около дворца; повсюду дурная погода, а у дворца ее нет.

Впрочем, достоверность исторических хроник вообще и китайских в частности – отдельная тема. Вернемся к нашему великому адмиралу и китайскому мореплаванию. Решив превратить Китай в великую морскую державу, Юнлэ взялся за дело с размахом. В Нанкине, на одном из притоков Янцзы, заложили так называемую «верфь драгоценных кораблей» – баочуаньчан по-китайски, ибо ядром этой будущей могучей армады были бао-чуани, что в дословном переводе означает «драгоценные корабли» или «сокровищницы». Ценную древесину заготавливали в верховьях Янцзы специальные промысловые артели; руководителем всех судостроительных работ и адмиралом эскадры Юнлэ назначил своего верного сподвижника Чжэн Хэ. Высочайший приказ о создании океанского флота прозвучал в 1403 году, а уже в 1405-м в море вышла невиданная доселе армада, насчитывавшая 255 кораблей. На борт поднялись 27 800 человек – матросы, солдаты, купцы, навигаторы, картографы. По другим данным, кораблей было еще больше – 317. В хрониках тех лет имеется лаконичная запись:

Дворцовый сановник Чжэн Хэ и другие были посланы в страны Западного (Индийского) океана с письмами императора и дарами для их царей – золотая парча, узорчатые шелка, цветной шелковый газ, – все по их статусу.

Исполинские джонки дальневосточного флотоводца были гораздо больше европейских кораблей того времени. К сожалению, ни один баочуань не дожил до наших дней, но математические расчеты, сделанные на основании раскопок нанкинской верфи, позволяют в общих чертах воссоздать облик этих судов – красы и гордости китайской эскадры. Баочуани имели 134 метра в длину при ширине 55 метров. Как мы видим, отношение длины к ширине весьма невелико (меньше трех), поэтому трудно представить, чтобы мореходные качества такого толстяка были столь же хороши, как у европейских кораблей. И о размерах не следует забывать. Если для каботажного плавания в неглубоких водах близ побережья такие пропорции худо-бедно сгодятся, то вдали от берегов, в открытом море, непременно возникнут проблемы. Правда, первые каравеллы тоже были довольно пузатыми, но все же не настолько. Кроме того, они были несопоставимо меньше. При осадке свыше 6 метров «драгоценные корабли» Чжэн Хэ имели водоизмещение около 30 тысяч тонн, а их команда составляла почти тысячу человек. Судов такого класса в эскадре китайского адмирала было в разное время от 40 до 60. Для сравнения: «Санта-Мария», флагманский корабль Колумба, построенный почти на 100 лет позже, имел в длину 25 метров, водоизмещение 100 тонн и нес команду из 40 человек. Большие колесные пароходы, спущенные на воду в середине XIX века, были стальными кораблями с водоизмещением не более 27 тысяч тонн, и даже трансокеанские пассажирские лайнеры начала XX столетия, ходившие на дизеле или паровой турбине, только вдвое превзошли легендарные китайские «сокровищницы» по этому параметру (60 тысяч тонн).

Баочуани несли 9 мачт с 12 парусами, сплетенными из бамбуковых матов, которые раскрывались наподобие веера и тем самым ощутимо увеличивали парусность судна. Мачты европейских судов всегда располагались линейно, поскольку всаживались основанием в увесистый киль, а вот китайские корабелы размещали их на палубе произвольно, вне зависимости от центральной оси симметрии. «Драгоценные корабли» были бескилевыми судами (правда, иногда в днище встраивался длинный брус лунгу – «кость дракона», выступавший в роли своеобразного буфера при швартовке), и потому мачты фиксировались не на отсутствующем киле, а на поперечных переборках, разгораживавших судно на отдельные водонепроницаемые отсеки. Расположенные в шахматном порядке мачты не перекрывали друг друга, и корабль, поймав свежий попутный ветер в бамбуковые паруса, стремительно наращивал ход.

Кроме монструозных баочуаней, в реальное существование которых поверить несколько затруднительно, эскадра знаменитого адмирала имела в своем распоряжении около 200 джонок среднего класса длиной чуть больше 100 метров при ширине около 50. На таком корабле в 1292 году возвращался из Китая в Индию Марко Поло (его экипаж насчитывал свыше 300 человек). А венецианский купец Никколо ди Конти, посетивший Индию и Ормуз на рубеже XIV–XV веков, упоминает пятимачтовые джонки водоизмещением около 2 тысяч тонн. Отметим на всякий случай, что даже корабли среднего класса из флотилии Чжэн Хэ как минимум вчетверо превосходят океанские парусники европейцев.

Мы не станем взвешивать бесчисленные pro et contra относительно морских вояжей средневековых китайцев, а ограничимся только голыми фактами – маршрутом экспедиции китайского флотоводца. Была же какая-то сверхзадача у евнуха-адмирала? Ведь на борту его драгоценных кораблей сидело население большого китайского города тех времен – не только моряки, картографы и солдаты, но и купцы, гражданская публика, чиновники и мастеровые. Золотая парча и узорчатые газовые шелка для иноземных владык, бесспорно, впечатляют, но едва ли император Юнлэ, только-только разделавшийся с агрессивными соседями, вознамерился просто-напросто побаловать чужеземцев, не рассчитывая на элементарную выгоду и адекватный ответ. Если во главе угла стоял рутинный бизнес, то флотилии, исчисляемые сотнями кораблей, не нужны. Индийский океан с незапамятных времен был торной дорогой, связывавшей ближневосточные страны с экзотическими культурами Дальнего Востока. Народы Двуречья, персы, индусы, а затем арабы давным-давно наладили бойкую торговлю в Южных морях, и китайские династии Тан и Сун (618–907 и 960–1279 годы соответственно) принимали в ней самое активное участие. Арабы уже в IX веке заходили в южнокитайские гавани и плавали к островам Зондского архипелага, на которых обосновалась могущественная империя Шривиджайя, но сухопутный Китай даже не помышлял о создании океанских флотов. Легендарные плавания Хубилая в Японию и на Яву – редчайшее исключение. Морская торговля – промысел деликатный, и непомерные эскадры, насчитывающие сотни кораблей, ей решительно противопоказаны.

С другой стороны, Поднебесная империя никогда не предпринимала морских завоевательных походов, хотя на суше всегда с готовностью отхватывала лакомые куски, если обстоятельства тому благоприятствовали. Вместительные баочуани Чжэн Хэ были набиты оружием и солдатами, но его военные операции можно пересчитать по пальцам. Примерное наказание морского разбойника Чэнь Цзу’и, захватившего город Палембанг на Суматре, и пленение цейлонского царя с непроизносимым именем (мотивы этого деяния неясны) – вот и все боевые подвиги прославленного адмирала. Для семи дальних плаваний, растянувшихся на долгие 28 лет (1405–1433 годы), весьма негусто. Тогда, быть может, честолюбивый Юнлэ планировал завязать дипломатические отношения с государями сопредельных стран? Вполне возможно, но есть одна досадная мелочь: богдыханы Срединной империи предпочитали принимать иноземных послов у себя дома, а не отправлять своих подданных неведомо куда. Самодостаточный Китай всегда варился в собственном соку и не жаловал любопытных варваров. Когда Чжэн Хэ возвратился из последнего, седьмого, плавания, новый император встретил путешественников весьма прохладно (Юнлэ к этому времени уже умер). Разумеется, ритуал превыше всего, и команда получила пышные одеяния и бумажные деньги. Закончив церемонию, император сказал:

– У нас нет никакого желания получать вещи из отдаленных стран, но мы понимаем, что их прислали с самыми искренними чувствами. Раз уж они приехали издалека, их надлежит принять, но это – не повод для поздравлений.

Динара Дубровская, ссылаясь на мнение известного российского китаеведа Алексея Бокщанина, излагает любопытную версию относительно возможных побудительных мотивов китайской морской экспансии. В начале XV столетия Поднебесной империи мог угрожать железный хромец Тамерлан, ставший к 1370 году полновластным хозяином Средней Азии. Разгромив в нескольких походах Золотую Орду, изрядно пощипав Иран, Ирак, Армению, Грузию и малоазиатские страны, разграбив в 1395 году южные окраины Руси и совершив поход в Индию (1398 год), он в конце 1404 года сосредоточил большую армию у города Отрара на Сырдарье, готовую обрушиться на Китай. Дубровская пишет:

Соответственно Чжэн Хэ могли поручить дипломатическую миссию найти за морями союзников против Тимура. Ведь когда в 1404 году тот заболел, уже имея за плечами покоренные и уничтоженные города от России до Индии, в мире вряд ли нашлась бы сила, способная тягаться с ним в одиночку.

Откровенно говоря, аргументация слабая. Для чего строить огромный и безумно дорогой флот в несколько сотен кораблей, если речь идет всего-навсего о создании военно-политического альянса? Чем бездарно швырять деньги на ветер, куда разумнее озаботиться укреплением западных рубежей империи, дабы отразить предполагаемое нашествие. Кроме того, в феврале 1405 года Тамерлан умер, и кровавая междоусобица, немедленно взорвавшая изнутри рыхлое государство Тимуридов, навсегда похоронила восточную мечту жестокого эмира.

Вернемся на 30 лет назад, когда в 1405 году флотоводец Чжэн Хэ, получив высочайшее благословение, отбыл в далекие края, лежащие на берегах Западного, сиречь Индийского, океана. Все экспедиции на запад стартовали из Нанкина, пересекали Южно-Китайское море, а затем, сделав остановку в Чампе (индуистское царство на юге современного Вьетнама), направлялись к островам Зондского архипелага или, обогнув Малаккский полуостров, выходили в Бенгальский залив. Далее путь лежал на Цейлон и в Южный Индостан, на западном побережье которого располагался богатый город Каликут (не путать с Калькуттой в низовьях Ганга). Первые три плавания (1405–1411), видимо, этим и ограничились, а в четвертом (1413–1415), пятом (1417–1419), шестом (1421–1422) и седьмом (1431–1433) походах энергичный адмирал раз за разом проникал все дальше на запад. Корабли Чжэн Хэ посетили город Ормуз, лежащий в устье Персидского залива, прошли вдоль берегов Аравийского полуострова, заглядывая в богатые порты Джофар, Ласа и Аден, обогнули Африканский рог и, спустившись на юг вдоль восточного побережья Африки, достигли Занзибара. Вероятно, именно этот небольшой островок, притулившийся у восточных берегов Африканского континента (или портовый город Малинди, расположенный чуть севернее, на территории современной Кении), стал крайней южной точкой экспедиций Чжэн Хэ, хотя некоторые исследователи не сомневаются, что китайская флотилия проникла гораздо дальше на юг – прошла Мозамбикским проливом и даже обогнула мыс Доброй Надежды. Во всяком случае, на китайской карте, датируемой 1420 годом, вполне достоверно показана часть юго-западного побережья Африки. Более того, в распоряжении историков имеется свидетельство некоего фра Мауро, монаха-картографа из Венеции, который в 1457 году написал, что «тридцатью годами раньше джонка из Индии» заплыла на 2 тысячи миль в Атлантику.

Отдельные горячие головы не исключают, что прославленный китайский адмирал пересек Тихий океан и достиг берегов Американского континента, почти на 100 лет опередив Колумба, исследовал северо-западное побережье Австралии и даже обогнул земной шар задолго до Магеллана, но профессиональные историки весьма скептически относятся к таким экстравагантным гипотезам. Правда, совсем недавно на одном из аукционов почтеннейшей публике продемонстрировали карту 1763 года (якобы точную копию карты 1418 года), на которой отчетливо видны Америка и Австралия. Экспертиза вынесла положительный вердикт: бумага подлинная, XV века, а вот относительно чернил ясности пока нет. Поживем – увидим, хотя, вероятнее всего, удивительная карта – банальная фальсификация или сравнительно поздняя копия какого-нибудь западного источника. Бесспорно только одно: две последние экспедиции Чжэн Хэ были самыми дальними, но всю информацию о них, к сожалению, уничтожили, поскольку император Юнлэ со временем заметно охладел к морским делам, а его преемника далекие страны не интересовали вовсе. Большая часть замечательных лоций китайского адмирала тоже канула в Лету. Списанный за ненадобностью флот благополучно сгнил в порту. Точная дата смерти Чжэн Хэ неизвестна; кенотаф, который показывают туристам в Нанкине, – всего лишь дань памяти великого флотоводца.

Китай вновь замкнулся в своей непроницаемой ореховой скорлупе, полностью отказавшись от присутствия в Индийском океане. Единичные торговые операции отдельных купцов (в Японии, Индокитае и др.) погоды не делали. Опять возобладал традиционный изоляционизм, и огромная дальневосточная страна окуклилась, затаилась и на сотни лет прервала всякое общение с внешним миром. Поэтому пассионарный взрыв XV века (если рассуждать в терминах Л. Н. Гумилева), разметавший китайские корабли по Южным морям, следует рассматривать как редкое исключение на фоне многовекового послеполуденного сна. Трудно сказать, в чем тут дело. Похоже, всему виной национальная ментальность: если западные культуры еще со времен древних греков и римлян всегда были предельно динамичны и стремились переделывать мир под себя, то народы Дальнего Востока больше всего на свете ценили равновесие и гармонию и старались не делать резких движений. Но как тогда объяснить небывалый всплеск активности в первой половине XV столетия, этот короткий пароксизм открытости вовне? Едва ли разумно все списывать на своеобразный комплекс неполноценности императора, как это делает в своей статье Д. Дубровская. Юнлэ, дескать, пришел к власти путем дворцового переворота, и потому его одолевал некий деятельный зуд. Сидеть сложа руки и ждать, когда данники сами явятся на поклон, ему было просто невтерпеж. Однако, во-первых, дворцовые перевороты в китайской истории – вещь вполне заурядная, а во-вторых, не забудем, что Юнлэ отнюдь не человек без роду и племени, а как-никак четвертый сын покойного императора. Так что с правами на престол у него было все в порядке. Реальные причины наверняка лежат глубже. Видимо, так устроен социальный организм, что время от времени ему нужны основательные встряски, даже если его девиз – гармония, умеренность и постепенность.

Мы получили ответ на вопрос, почему Китай, несмотря на блистательные достижения в судостроении, проиграл Европе по всем пунктам в деле завоевания новых земель. Испанцев и португальцев, голландцев и англичан вел за море неукротимый первопроходческий дух, а китайская экспансия оказалась на поверку эпизодом, яркой вспышкой, оставившей после себя только пепел. И так ли уж важны подробности двух последних плаваний Чжэн Хэ, если даже первые пять не сыграли никакой роли в истории Китая? Вероятно, плавучим городам китайского адмирала не составило бы труда добраться и до Америки, и до Австралии (в 1846–1848 годах большая торговая джонка побывала в Англии и США, успешно обогнув мыс Доброй Надежды), но аналогия, увы, – не аргумент.

Быть может, «драгоценные корабли» Чжэн Хэ и его исторические морские походы – не более чем миф? Красивая сказка, легенда, позднейшая вставка китайских хронистов. Ведь если в Китае, как в Греции, все было – порох, компас, бумага, книгопечатание, – то разве могла страна обойтись без своего великого мореплавателя? В точности по Вольтеру: если Бога нет, его следует придумать. А уж если придумывать, то придумывать с размахом, не размениваясь на мелочи. Вот мы и читаем теперь, что девятимачтовые баочуани были самыми большими в мире деревянными кораблями…

ДОЛГАЯ ДОРОГА В ИНДИЮ.

В середине I тысячелетия за океан, в Америку, устремились ирландские монахи. Обычно вспоминают святого Брандана, который прожил почти 100 лет (484-577) и основал в Ирландии несколько монастырей. Удивляться столь раннему обращению ко Христу маленькой страны на севере Европы не следует, поскольку около 450 года в Ирландии был уже свой епископ, некий Патрик (родом из Британии), в письмах которого содержится первое географическое описание острова. Впрочем, по мнению некоторых историков, ирландское христианство гораздо старше, ибо действительной целью миссии Патрика было не воцерковление островитян, а искоренение возмутительной ереси монаха Пелагия (христианский монах, не принимавший, в частности, тезис о первородном грехе; пелагианство было осуждено как ересь на третьем Вселенском соборе в 431 году). Так или иначе, но в эпическом сказании о плавании святого Брандана по Северной Атлантике (некогда весьма популярном и обросшем легендарными подробностями) говорится об открытии Гренландии и берегов Североамериканского континента. Правда, далеко не все ученые склонны считать Брандана лицом историческим: например, известный американский географ Раймонд Рамсей полагает этот рассказ вымышленным и насквозь легендарным.

Скепсис американца вполне понятен, особенно если вспомнить о пещерном уровне географических представлений в Средние века. Даже просвещенный византиец Косьма Индикоплевт (Козьма Индикоплов), признанный специалист по средневековой космографии, рисовал Землю в виде мелкого корыта, прихлопнутого крышкой небесного свода. Понятно, что рядовой обыватель, чей кругозор ограничивался чаще всего околицей родного села, был куда более дремуч.

Хоттабыч, герой сказочной повести Л. Лагина, своему спасителю Вольке подсказывал на экзамене по географии несусветную чушь – о крае земного диска, золотоносных муравьях величиной почти с собаку, плешивых людях, которые питаются древесными шишками. Хотя Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб – могущественный джинн, подвизавшийся при дворе царя Соломона, жил около 3 тысяч лет назад, в действительности Лагин процитировал выжимку из средневековой космографии, которая была переполнена фантастическими измышлениями о далеких землях и не ведала четкой грани между истиной и выдумкой. Он еще забыл упомянуть отвратительные безносые племена с плоским лицом и людей, у которых уста срослись настолько, что они сосут еду через маленькую дырку с помощью овсяного колоса (надпись на полях карты из Люненбурга, 1284 год). Средневековый человек обитал внутри крохотного мирка, обнесенного надежной оградой, за пределами которой простиралась неведомая земля. Густые леса вплотную подбирались к человеческому жилью, и в этой глуши находили убежище не только монахи-отшельники и лихие люди, поставленные вне закона, но и огнедышащие драконы, мерзкие оборотни и вурдалаки. Феи, тролли и гоблины жили по соседству с лисицами, совами и волками. В русских былинах рассказывается, как Илья Муромец однажды повстречал на заброшенной лесной тропе сидящего на девяти дубах Соловья-разбойника. Так устроено мифологическое сознание, не ведающее разницы между чудом и былью. Хорошей иллюстрацией к этому тезису может служить знаменитая книга итальянского путешественника Марко Поло «О разнообразии мира», где точные наблюдения перемежаются с откровенным вздором. С одной стороны, он неплохо представлял себе очертания Юго-Восточной Азии или контуры полуострова Индостан, а с другой – рассказывал сущие небылицы о хвостатых людях, живущих в горах Суматры, или мифическом единороге, у которого на языке растут длинные колючки. Удивителен и его рассказ о птице Рух. (Историки почему-то считают, что у этого апокалиптического чудища непременно должен быть реальный прототип – или крупные хищные птицы, или даже нелетающий эпиорнис, который дав ным-давно обитал на острове Мадагаскар.).

Карта мира фра Мауро (1439 год).

Те, кто его видел, рассказывают, что он совсем как орел, и только, говорят, чрезвычайно большой. Схватит слона и высоковысоко унесет его вверх на воздух, а потом бросит его на землю, и слон разобьется; гриф тут клюет его, жрет и упивается им. Рассказывают еще, что если он расправит крылья, так в них тридцать шагов, а перья в крыльях двенадцати шагов; по длине и толщина их…

А вот как, по Марко Поло, на Востоке добывают алмазы: в горные расщелины, куда человеку не пробраться из-за кишащих там ядовитых змей, бросают куски сырого мяса, к которым алмазы благополучно прилипают.

В этих горах водится множество белых орлов, что ловят змей; завидит орел мясо в глубокой долине, спустится туда, схватит его и потащит в другое место, а люди меж тем пристально смотрят, куда орел полетел; и как только он усядется и станет клевать мясо, начинают они кричать что есть мочи, а орел боится, чтобы его невзначай не схватили, бросит мясо и улетит. Тут-то люди подбегают к мясу и находят в нем довольно-таки алмазов. Добывают алмазы и другим еще способом: орел с мясом клюет и алмазы, а потом ночью, когда вернется к себе, вместе с пометом выбрасывает те алмазы, что клевал; люди ходят туда, подбирают орлиный помет и много алмазов находят в нем.

Христианская Европа была пронизана динамизмом. Побасенки о чудищах и странных народах уживались с обменом между сопредельными землями и бойкой торговлей вдоль Великого шелкового пути. Эта протяженная транспортная магистраль связывала воедино Европу и Дальний Восток, пересекая Среднюю Азию, Иран, Закавказье и страны благодатного полумесяца, а ее северное ответвление через Булгар и русские княжества уползало к полярным широтам – «за Югру и Самоядь» (Северный Урал и Зауралье).

Жизнь не стояла на месте, и в конце XIV – первой половине XV века в Европе появляются все более точные карты, а географический кругозор европейцев заметно расширяется. Так, на карте мира фра Мауро 1439 года уже показано немало островов в Индийском и Атлантическом океанах, как реальных, так и вымышленных, а на карте флорентийца Паоло Тосканелли (известной, между прочим, Колумбу) в Атлантике обозначены острова Бразил, Антил, Азорские, Мадейра, Гомера, Зеленого Мыса, Канарские и Святого Брандана. На крайнем западе, что лежит за морем Мрака по ту сторону Атлантического океана, нарисованы Японские острова (страна Чипангу) и множество невнятных архипелагов. Из приведенного перечня хорошо видно, что рядом с подлинными землями соседствуют мифические острова, которые на современных картах отсутствуют.

На карте немецкого ученого Генриха Мартелла, относящейся к концу XV века, можно разглядеть очертания полуостровов и заливов Южной Европы, а также зыбкие контуры Аравии и Красного моря, но вместо треугольника Индостана на ней развалился большой остров (по всей видимости, Цейлон, или Тапробана, как его именовали в Средние века), а юго-восточный выступ Азиатского материка уползает в тропические широты. Западный берег Африки на карте Мартелла изображен более или менее правильно, но контуры материка в его южной части очень сильно искажены, а остров Мадагаскар вообще отсутствует. Специалисты полагают, что эта карта была составлена до плавания Бартоломеу Диаша, обогнувшего Африку в 1487–1488 годах.

Бартоломеу Диаш был родом из Португалии, но еще задолго до его исторического плавания к мысу Доброй Надежды эта небольшая страна на берегу Атлантического океана стала проявлять активный интерес к землям на западном побережье Африканского континента. Если Испания и другие европейские государства (в первую очередь Голландия, Англия и Франция, со временем отобравшие морскую гегемонию у романских стран) чаще всего направляли форштевни своих кораблей прямиком в бурные воды Атлантики, стремясь достичь вожделенной Индии западным путем, то португальцы осваивали традиционный южный маршрут. Обогнув Африку, они рассчитывали попасть в сказочно богатые Индию и Китай, держа курс навстречу солнцу. Однако сразу же возникает закономерный вопрос: для чего отыскивать морской путь в Южную и Юго-Восточную Азию, если экзотические восточные товары бесперебойно доставлялись посуху? Почему европейцев перестал устраивать Великий шелковый путь, исправно функционировавший на протяжении сотен лет? Почему свет вдруг клином сошелся на далекой Индии, и сошелся так основательно, что все европейские державы бросились наперегонки строить океанские флоты?

Дело в том, что середина и конец XV века ознаменовались быстрым ростом товарного производства и заметным оживлением международной торговли в Западной Европе, ибо феодализм откровенно трещал по швам. А одним из самых заманчивых способов стремительного обогащения в то время была торговля с Азией, значение которой еще больше выросло после окончания Крестовых походов. На посреднической торговле с Востоком возвысились крупнейшие итальянские города, в первую очередь Венеция и Генуя. Доставляемые из Индии и с Молуккских островов пряности – перец, имбирь, корица, гвоздика и мускатный орех – давно стали любимой приправой в богатых домах и ценились на вес золота. Кроме того, с Востока на Запад широкой рекой текли шелковые, хлопчатобумажные и шерстяные ткани, индийская парфюмерия, аравийский ладан и золотые изделия восточных ювелиров. Индия, Япония и Китай считались в Европе землями, сказочно богатыми золотом и драгоценными камнями, к чему приложил руку не только венецианский купец, выдумщик и баснописец Марко Поло, но и другие европейские путешественники.

Однако сверхприбыли получала только Италия (в основном Венеция и Генуя), оседлавшая посредническую торговлю и располагавшая сильным флотом на Средиземном море. Вдобавок в XV веке изменился геополитический расклад, в результате чего посредническая роль итальянских городов ощутимо съежилась. Распад монгольской державы привел к остановке караванной торговли Европы с Индией и Китаем через Среднюю Азию и Монголию. Турецкие завоевания в Передней Азии и на Балканах перерезали торговый путь на восток через Малую Азию и Сирию. А третья ветка, пролегавшая через Красное море, контролировалась египетскими султанами, которые в XV веке стали взимать со всех транзитных товаров заоблачные пошлины. Но каким образом экзотические товары Востока (пряности в первую очередь) попадали в Европу? В индийских портах на берегу Аравийского моря – Каннануре, Каликуте, Кочине – их покупали арабские купцы и на кораблях доставляли в портовый город Джидду, что неподалеку от Мекки. Здесь драгоценный груз вьючили на верблюдов, и караван плелся через пустыню в Каир, где товар сплавляли вниз по Нилу на баржах. В Александрии его продавали генуэзским или венецианским купцам, и уже эти ушлые ребята распространяли восточные прелести по всей Европе. Излишне говорить, что от этапа к этапу цены неуклонно росли, а в далеком Лиссабоне и вовсе взлетали до небес. После падения Константинополя в 1453 году и успехов турок на Балканах стала чахнуть и средиземноморская торговля. От берегов Ливана и до Гибралтара море контролировал сильный турецкий флот, и гавани Венеции и Генуи щедро украсились целыми лесами мачт стоящих на приколе кораблей. Итальянские города, бывшие на протяжении сотен лет центрами посреднической торговли с Востоком, мало-помалу приходили в упадок.

Испания с Португалией находились в это время на подъеме, и спрос на безработных итальянских капитанов моментально подскочил на Пиренейском полуострове. Испанцы и португальцы выходили в Атлантику на судах нового типа – трехмачтовых каравеллах с прямым и косым (латинским) парусным вооружением, способных идти круто к ветру. Был усовершенствован компас, появились сносные морские карты (портоланы), стали шире применяться астролябия и градшток – угломерные приборы для определения высоты небесных светил и определения широты. Правда, не вполне ясно, почему итальянцы – опытные мореходы, вместо того чтобы самостоятельно искать новый морской путь в Индию, перепоручили это весьма прибыльное дело испанцам и португальцам. Так или иначе, но венецианцы и генуэзцы даже пальцем не пошевелили, чтобы переломить ситуацию. Быть может, им не хватило элементарной пассионарности или же их чересчур встревожила турецкая угроза на акватории Средиземного моря, кто знает…

Реконкиста (испанское Reconquista, от reconquistar – «отвоевывать») – постепенное отвоевание коренным населением Пиренейского полуострова в VIII–XV веках территорий, захваченных маврами. Во второй половине XV века семисотлетняя Реконкиста близилась к завершению. В результате объединения в 1479 году Кастилии и Арагона – двух самых крупных пиренейских государств – возникла единая Испания, а в начале 1492 года пала Гранада – последний оплот мусульман на Иберийском полуострове. Испанское королевство на глазах превращалось в великую европейскую державу. Забегая немного вперед, скажем, что к началу XVI века Испания включала в себя весь Пиренейский полуостров (за исключением западной его части – Португалии), Балеарские острова, Сицилию, Сардинию и Неаполитанское королевство (с 1504 года). А когда в 1519 году испанский король Карлос I стал императором Священной Римской империи под именем Карла V, его власть распространилась почти на всю Центральную Европу и Нидерланды. В соседней Португалии дела шли еще бойчее, поскольку она сбросила ненавистное арабское ярмо на два с половиной столетия раньше Испании и очень быстро сделалась важной перевалочной базой в транзитной европейской торговле. Поэтому нет ничего удивительного в том, что уже в XIII веке венецианские и генуэзские банки и торговые дома открыли свои филиалы в Лиссабоне.

Колумб и королева Изабелла Кастильская (Фрагмент памятника Колумбу в Мадриде).

Португальцев занимала не только восточная экзотика, но и западный берег Африки, поскольку южнее Сахары лежали потаенные земли Черного континента, откуда в Европу через страны Магриба (Алжир, Марокко и Тунис) поступали золото, рабы и слоновая кость. Караванные пути через великую пустыню контролировали арабы и берберы, так что португальцам не оставалось ничего другого, как искать удобный морской путь, ведущий в изобильную кладовую по ту сторону тропика Рака. Еще в XIV веке в Лиссабоне при участии итальянцев открылась первоклассная школа по картографии и навигации, а в 1415 году, в период правления Жуана (Хуана) I (1385–

1433) португальцы захватывают Сеуту – разбойничье гнездо берберских пиратов на средиземноморском побережье Марокко близ Гибралтара.

При взятии Сеуты особенно отличился третий сын короля, дон Энрике, вошедший в историю под именем Генриха Мореплавателя (1394–1460). Обуреваемый первопроходческим зудом, он в 1416 году снаряжает экспедицию к атлантическим берегам Марокко, а два года спустя верткие португальские каравеллы натыкаются на остров Мадейру. В 1425 году они уже маячат на рейде Канарского архипелага, а в 1432-м достигают Азорских островов. В городе Сагриш неутомимый принц открывает обсерваторию и мореходную школу, португальцы между тем уходят все дальше на юг. Бесконечная Сахара остается наконец за кормой, и взору путешественников открываются полноводные реки, несущие свои мутные воды в Атлантический океан, – Сенегал, Гамбия, Нигер и Конго. В этих краях живут чернокожие люди, наивные и добродушные, которых ничего не стоит зазвать на борт корабля, поманив дешевыми безделушками. На португальских картах появляются названия, ласкающие слух, – Золотой Берег, Перцовый Берег, Невольничий Берег; когда в 1488 году, уже после смерти Генриха Мореплавателя, Бартоломеу Диаш обогнул заурядный, ничем не примечательный выступ суши, окрестив его мысом Бурь, стало окончательно ясно, что именно отсюда лежит прямая дорога в сказочную Индию. Правда, королю Жуану II (1481–1495) название не приглянулось, и он переименовал южную оконечность Африканского континента в мыс Доброй Надежды, лелея в глубине души ослепительные перспективы.

Вот к этому-то королю и обратился с деловым предложением нищий генуэзец по имени Кристобаль Колон (Колумб), утверждавший, что Индии (сиречь Восточной Азии) можно достичь куда быстрее, если не елозить вокруг Африки, пропадая в гиблых южных широтах, а все время держать курс на запад, то есть плыть через Атлантику напрямик. Разговаривать с царствующими особами – испытание не для слабонервных, и хотя Колумб с пеной у рта расписывал прелести западного пути («то ли дело материк индийский: не барахло – бирюза, жемчуга!»), португальский король не купился на дешевые посулы. Настырный иммигрант получил жестокий отлуп, а Жуан II, не без основания полагавший, что от добра добра не ищут и что короткая дорога к пряностям лежит вокруг Южной Африки, решил поддержать отечественного производителя. В логике ему не откажешь: для чего ввязываться в сомнительную авантюру, если португальские капитаны давным-давно обмусолили все западное побережье Черного континента и даже умудрились пощупать его изнанку? Восточный путь в Индию со дня на день станет торной дорогой, а тут приходят разные неадекватные люди и уговаривают плыть неведомо куда. Африка вот она – протяни руку и пощупай, а что за диво дивное скрывается по ту сторону атлантических вод, одному только богу известно. Старики были не глупее нас, грешных, и тоже не совались без надобности на закат, где во мглистых туманах тяжело ворочается и шумно дышит огромное море Мрака.

Христофор Колумб (Портрет работы Себастьяно дель Пьомбо. XVI век).

Досужие байки относительно причуд и капризов Атлантики меньше всего занимали Колумба, а вот решительный отказ португальского двора задел его до глубины души. Он переметнулся в сопредельную Испанию, где более 10 лет осаждал Изабеллу и Фердинанда, соблазняя монархов золотом и жемчугами восточных земель. На улицах маленького портового городка Палоса, где он с грехом пополам обжился после бегства из Португалии, его знали хорошо. «Меня зовут Кристобаль Колон, – нараспев декламировали мальчишки-оборванцы, – я мореплаватель из Генуи и вынужден нищенствовать, потому что глупые короли не хотят принимать тех богатств, которые я им предлагаю».

Проект Колумба, сметанный на живую нитку, никуда не годился, потому что генуэзец опирался в своих расчетах на труды флорентийского картографа Паоло Тосканелли и даже вроде бы состоял с ним в переписке. Тосканелли неоправданно преувеличивал протяженность Азиатского материка с запада на восток и недооценивал ширину океана, разделяющего Южную Европу и Китай, определяя это расстояние в 12 тысяч километров (в переводе на современные меры). По его мнению, Японские острова (страна Чипангу) лежали в 2 тысячах километров к востоку от китайского берега; таким образом, чтобы попасть из Лиссабона в Японию, нужно пройти по морю около 10 тысяч километров, а перевалочными базами на этом пути могут служить Канарские или Азорские острова. Это весьма грубая ошибка, но вины флорентийца в том нет, ибо картографы XV века имели смутное представление о балансе суши и воды на планете. Да, 10 тысяч километров – не фунт изюму, но Колумб сделал к расчетам Тосканелли собственные поправки, и у него вышло, что расстояние между Канарским архипелагом и Японией не превышает 4,5–5 тысяч километров. По словам Жана Батиста Анвиля, известного французского географа XVIII века, это была «величайшая ошибка, которая привела к величайшему открытию». Колумбу невероятно повезло: если бы между Азией и Европой не обнаружилось Американского материка, его экспедиция закончилась бы неминуемой катастрофой.

О личности и происхождении Колумба достоверной информации у нас негусто. Мы даже толком не знаем, как он выглядел: хотя сохранилось с полсотни старинных прижизненных гравюр, ни один его портрет не похож на другой. Судя по всему, он родился в 1451 году в Генуе, в небогатой семье мелкого ремесленника-ткача, состоял в цехе шерстяников, как и его отец, и учился, по-видимому, в цеховой школе. Какая нелегкая занесла его в Португалию, тоже в точности не известно. Самая вероятная причина – глубокий экономический упадок итальянских городов в результате краха посреднической торговли с Востоком из-за турецкой военной блокады. Когда наступают тяжелые времена, каждый выживает в одиночку, поэтому нет ничего удивительного, что молодой человек решил попытать счастья на чужбине. Надо полагать, что ткачей на Пиренейском полуострове было как собак нерезаных, а вот опытных профессиональных моряков – раз-два и обчелся, и потому наш герой, не мудрствуя лукаво, объявил себя капитаном дальнего плавания, ибо только на этом пути нищий эмигрант без роду без племени мог стяжать успех и славу. Излишне говорить, что никаким капитаном он, конечно, не был, но в азах морского дела с пятого на десятое разбирался, как, впрочем, и любой другой уроженец Генуи. За годы жизни в Португалии Колумбу, видимо, довелось немало поплавать по морю, правда, мы не знаем, в каком качест ве, но по его словам, он побывал и в Англии, и в Гвинее (на Золотом Берегу).

Герб Колумба.

В Испании Колумб оказался совершенно без средств, но сумел завести полезные знакомства, несмотря на вздорный характер и манию величия. Его ослиное упрямство в сочетании с неуемной энергией тоже в конце концов принесло плоды: король Фердинанд и королева Изабелла удостоили аудиенции напористого прожектера. Когда проситель заявил, что претендует на изрядную долю будущих богатств, звание адмирала (для себя и своих детей) и вице-короля всех открытых в перспективе земель, король распорядился вытолкать наглеца в шею, но Изабелла, поверившая в счастливую звезду Колумба, уговорила-таки супруга подмахнуть странный документ. Только в 1491 году, когда наш герой свел знакомство с братьями Пинсонами, опытными корабелами и моряками, и заручился поддержкой севильских купцов и банкиров, дело наконец сдвинулось с мертвой точки.

Испанская корона хотя и со скрипом, но все-таки дала свое согласие на дальний заокеанский вояж (особенно после того, как представители севильского купечества и трезвые финансисты единодушно поддержали проект), но раскошеливаться не спешила. Денежки, как известно, любят счет, а потому царствующие особы постарались свести расходы до минимума. Колумбу предоставили две каравеллы с прямым парусным вооружением, а экипаж, как было принято в те времена, принудительно навербовали по тюрьмам, из числа граждан Палоса, приговоренных к году каторжных работ. Третью каравеллу Колумб снарядил самостоятельно (деньгами помогли братья Пинсоны). Он сделался полновластным хозяином небольшой флотилии из трех кораблей. На флагманской «Санта-Марии» наш герой поднял адмиральский флаг, капитаном «Пинты» был назначен старший Пинсон, Мартин Алонсо, а капитаном «Ниньи» («Детка»), самым маленьким суденышком, – младший из братьев, Винсенте Яньес. Что касается размеров и тоннажа флотилии Колумба, то сколько-нибудь достоверных данных на этот счет не сохранилось. Как правило, историки определяют водоизмещение «Санта-Марии» в 100–130 тонн, «Пинты» – в 55–90 тонн, а «Ниньи» – в 40–60 тонн. Команда всех трех кораблей составляла около 90 человек.

Однако не следует забывать, что к подобным реконструкциям всегда необходимо относиться с известной долей осторожности. Если «Пинта» и «Нинья», по единодушному мнению специалистов, действительно были малотоннажными каравеллами, то относительно «Санта-Марии» полной ясности нет. Например, Хельмут Ханке, немецкий писатель-маринист и большой эрудит, полагает, что флагманский корабль Христофора Колумба скорее всего был судном типа нефа. Неф (французское nef, от латинского navis – «корабль») – это высокобортное грузовое транспортное судно, весьма популярное в Средние века. Городские республики Венеция и Генуя, подмявшие под себя всю средиземноморскую торговлю с Востоком, ссужали такими поместительными кораблями бравое крестоносное воинство, хлынувшее в Палестину для отвоевания Гроба Господня. Пузатые нефы брали на борт не только войска с оружием, конями и провиантом, но и цивильных людей с увесистым багажом и мелкий рогатый скот. Ханке пишет, что при воссоздании облика корабля ученые исходили из весьма сомнительных рисунков, аутентичность которых находится под большим вопросом, и записей, содержащихся в вахтенном журнале Колумба (точнее, его копии).

Корабли Колумба (модели): «Санта-Мария» (вверху) и «Нинья».

Из записей можно заключить, что «Санта-Мария» несла четыре паруса: фок, грот, бизань и блинд. Говорилось там и о надстройках на баке и юте. Данные эти настолько неконкретны, что становится понятным, почему существует более десятка различных рисунков и моделей «Санта-Марии».

Вероятнее всего, Ханке прав, потому что стандартные каравеллы несли смешанное парусное вооружение (косой латинский парус давал возможность ходить круто к ветру), а вот Колумб в своих дневниковых записях несколько раз говорит о плохой поворотливости «Санта-Марии» и упорно называет свой неуклюжий флагман словом «нао», то есть самым обыкновенным нефом. Дополнительным аргументом в пользу версии немецкого ученого является тот факт, что пушечное вооружение «Санта-Марии» заведомо превышало возможности легких каравелл. По некоторым данным, она несла батарею из четырех двадцатифунтовых орудий, шесть двенадцатифунтовых и восемь шестифунтовых пушек, множество орудий калибром поменьше и сотни тяжелых однофунтовых мушкетов. Малотоннажная каравелла просто не в состоянии взять на борт столь увесистый груз.

Карта Колумба (1490 год).

3 августа 1492 года небольшая флотилия Колумба снялась с якоря и вышла в открытое море, взяв курс на Канарские острова. И хотя день отплытия пришелся на пятницу, что с незапамятных времен считалось у моряков очень дурной приметой, великая авантюра генуэзца завершилась вполне благополучно.

Подлинник дневника Колумба не уцелел, сохранился лишь его пересказ, который принадлежит перу Бартоломео Лас Касаса. В дневнике Бартоломео Лас Касаса – католического епископа, историографа и спутника Колумба – читаем:

Мы отправились в пятницу 3 августа от отмели Сальтес в 8 часов утра и до захода солнца прошли 60 миль, или 15 лиг, в южном направлении при сильном бризе. Между прочим, Христофор Колумб вышел в море уже не сыном ткача, а совсем в ином качестве. В договоре от 17 апреля 1492 года говорится, что «их высочества, как господа морей-океанов, жалуют отныне названного дона Кристобаля Колона в свои адмиралы всех островов и материков, которые он лично и благодаря своему искусству откроет или приобретет в этих морях и океанах…

Титул «дон» указывает, что Колумб возведен в дворянское достоинство.

В первые же дни выяснилось, что состояние кораблей так себе, и они плохо приспособлены к трансокеанскому вояжу. Флагман «Санта-Мария» оказался неповоротливой посудиной, удерживать которую на курсе стоило немалых трудов, а дырявая «Пинта» очень скоро дала течь. Вдобавок ее гнилой руль превратился в труху и требовал срочной замены, поэтому на Канарских островах пришлось задержаться всерьез и надолго. Ремонт ветхой каравеллы отнял почти месяц, и только 6 сентября 1492 года экспедиция отошла наконец от острова Гомера и стремительно помчалась на запад, подгоняемая ровным севе ро-восточным пассатом. Земля за кормой растаяла, и путешественников со всех сторон окружило бескрайнее море, убегавшее за горизонт. Атлантическая зыбь мерно раскачивала утлые ореховые скорлупки, и корабли казались ничтожными маковыми зернами, танцующими посреди огромного круга воды. В команде начался глухой ропот, ибо ни один моряк никогда еще не уходил так далеко от родных берегов. Тогда Колумб принял решение заносить в судовой журнал липовые цифры о пройденных расстояниях. Чтобы не тревожить попусту экипаж, он намеренно занижал величину пройденного пути. Кроме того, он без конца травил досужие байки о золотых россыпях и самоцветах чистейшей воды, соблазняя матросов сказочными богатствами далекой Индии. Трудно сказать, верил ли сам Колумб в эти небылицы. Быть может, и верил, поскольку трактат Марко Поло «О разнообразии мира» всегда был его настольной книгой, и он даже взял этот увесистый труд с собой в плавание. А если не верил, то этот ловкий психологический ход тем более делает ему честь, потому что удержать от бунта отчаянный полууголовный сброд, с которым он отважился вый ти в море, можно было только сладкими посулами и обманом.

Переход через Атлантику занял у Колумба чуть больше месяца – совсем немного, если принять во внимание технические характеристики его кораблей. Поэтому возникает закономерный вопрос: почему команда так психовала и по малейшему поводу хваталась за топоры, если плавания в ту эпоху продолжались и гораздо дольше? Например, экспедиции португальцев вдоль западного побережья Африки занимали порой не один месяц, однако нам ничего не известно о неповиновении экипажей, вознамерившихся повернуть назад только лишь потому, что до цели долго плыть. Скажем, Бартоломеу Диаш, обогнувший Африку с юга, вышел в море в июле или августе 1487 года. У берегов современной Анголы он сделал короткую остановку, а затем двинулся дальше на юг, но его каравеллы подхватило свирепым штормом и утащило неведомо куда. На протяжении 13 дней суда дрейфовали с зарифленными парусами и закрепленным рулем, а когда море немного успокоилось, португальцы не увидели ничего, кроме воды. Диаш взял курс на север, и в последних числах января 1488 года путешественникам открылась неприветливая равнина, поросшая густым лесом. Атлантический прибой с грохотом разбивался о прибрежные скалы. Африканский берег круто забирал на северо-восток, и Диаш справедливо рассудил, что форштевни его кораблей нацелены прямиком в Индийский океан.

Иными словами, всем без исключения первопроходцам доводилось переживать весьма неприятные моменты. Разумеется, случались и мятежи, но они почти всегда были спровоцированы вещами сугубо прозаическими: или на редкость дурным обращением с командой, или острой нехваткой провианта и питьевой воды. У Христофора Колумба этих проблем не было, ибо трюмы его каравелл, набитые разносолами (матросов на его кораблях кормили от пуза), просто физически не могли опустеть за один месяц атлантической одиссеи. Короче говоря, сколько-нибудь внятных причин для недовольства и тем более мятежа не было никаких, но экипаж все равно глядел исподлобья и шушукался по углам. Где же собака зарыта?

Причин, как водится, несколько. Во-первых, морские путешествия европейцев (португальцев, испанцев, голландцев, англичан) вплоть до конца XV столетия были каботажными плаваниями. Героическая эпоха норманнов давным-давно канула в Лету, а убогие внуки и правнуки отважных мореходов превратились в заурядных рыбаков, ловивших селедку в прибрежных водах. Ганзейские капитаны осторожно ползали вдоль берегов, потому что не умели читать лоции и избегали технических новинок вроде компаса и градштока. Даже испанцы и португальцы были в ту пору унылыми каботажниками и боялись потерять из виду береговую линию. Конечно, честь открытия архипелагов в Атлантике (Канарские, Азорские и острова Зеленого Мыса) принадлежит именно им, но эти робкие вояжи при ближайшем рассмотрении оказываются всего лишь булавочными уколами, привычной суетой в знакомых водах. Так что подвиг Христофора Колумба трудно переоценить: впервые в истории он решительно направил бег своих кораблей в открытое море, без колебаний оставив за кормой береговую черту. На протяжении 30 с лишним дней путешественники видели вокруг себя только море да небо, как поется в популярной песне, и это был самый настоящий психологический шок, вогнавший экипаж в тяжелейшую депрессию. Куда ни глянь – всюду вода и ни единого клочка суши, только пологие волны катятся от горизонта до горизонта. Португальцам было не в пример легче: они могли сделать крюк и потерять берег из виду, но всегда твердо знали, что спасительная земля лежит слева по борту, стоит только переложить руль. Все познается в сравнении. В наши дни тренированные ребята тоже запросто пересекают Атлантику, кто на резиновой надувной лодке, а кто и на веслах, потому что знают наверняка, под каким градусом они увидят землю, а бедняга Колумб плыл в никуда, опираясь на зыбкие расчеты Паоло Тосканелли и собственные доморощенные выкладки.

Людей преследовал своего рода метафизический страх, ибо переменчивая и непредсказуемая Атлантика – море Мрака античных мыслителей и средневековых ученых – всегда пользовалась дурной славой. За мглистыми туманами ее бурных вод лежал край земного диска, далекий и непостижимый, куда ежесуточно ускользало дневное светило, а великая река Океан переменяла направление, обегая по кругу земную твердь. Край Земли – это заповедная зона, где неосторожного путника подкарауливают хтонические чудовища, стерегущие рубежи и не ведающие пощады. Хтонические существа (от греческого chthonos – «земля») – мифологические персонажи, связанные одновременно с производительной силой земли (воды) и умерщвляющей потенцией преисподней.

Горе тому смельчаку, который отважится плыть на закат! Если даже каким-то чудом он прошмыгнет мимо свирепых исполинов, его подхватят воды реки Океан, бурным потоком изливающиеся за край Земли, и неминуемо увлекут в неизвестность. Правда, ученый, ночи напролет без устали раздвигающий «циркуля» у себя в каюте, вроде бы толкует, что Земля – шар, и никакого края у нее быть не может, но стреляного воробья на мякине не проведешь. Какой шар, если плоское, гладкое море расстилается до самого горизонта!

Путешественников с некоторых пор стали беспокоить вполне реальные феномены, ничуть не похожие на бабушкины сказки о реке Океан или крае Земли, но от этого не менее пугающие. Что-то случилось с компасом, ибо магнитная стрелка вела себя как бог на душу положит и упорно не желала совпадать с показаниями квадранта. Широта, определенная визуально, по высоте небесных светил над горизонтом, не стыковалась с положением магнитной стрелки. Курс, выверенный строго по компасу, все время приходилось корректировать, и на корабле едва не вспыхнул бунт, поскольку матросы были абсолютно убеждены, что их сбивает с верной дороги некая дьявольская сила. Команда уже взялась за топоры, но находчивый Колумб вырвал опасную игрушку из рук какого-то зазевавшегося юнги и поднес ее к компасу. Как и следовало ожидать, стрелка немедленно поехала в сторону железяки, а многоопытный адмирал снисходительно усмехнулся и заявил притихшей команде:

– Это вовсе не дьявол. На морском дне лежат огромные запасы железной руды, вот она и притягивает к себе стрелку компаса.

Немного поворчав, матросы разбрелись кто куда, так что инцидент удалось спустить на тормозах. Однако сам Колумб ничуть не обольщался по поводу залежей руды на дне океана, ибо уже несколько дней подряд напряженно следил за странным поведением компасной стрелки. Разумеется, он ровным счетом ничего не знал о несовпадении географического и магнитного полюсов, но справедливо рассудил, что «магнитное поле не всегда верно указывает на север», поэтому «нужны дополнительные измерения».

В середине сентября флотилия неожиданно уткнулась в густую кашу травянистой зелени, которая струилась по поверхности воды и облепляла корабельные днища. Сначала корабли, увлекаемые попутными вет рами, легко скользили вперед, но затем ветер упал, и экспедиция почти целую неделю торчала посреди зарослей морской травы. Лас Касас пишет (запись от 23 сен тября):

Так как море было тихое и гладкое, люди стали роптать, говоря, что море тут странное и никогда не подуют ветры, которые помогли бы им возвратиться в Испанию.

Так было открыто Саргассово море – часть Атлантического океана, лежащая между Флоридой, Вест-Индией, Азорскими и Бермудскими островами. Этот уникальный соленый водоем, изобилующий плавучими водорослями, не имеет твердых берегов, так как замкнут внутри кольцевых океанических течений, поэтому размеры его акватории оцениваются приблизительно (6–7 миллионов квадратных километров).

Команда, напуганная зарослями бурой травы, цветущей посреди открытого моря (несколько раз бросали лот, но он не достигал дна, что неудивительно, поскольку глубина Саргассова моря превышает 7 тысяч метров), снова начала роптать, требуя немедленно переменить курс, и неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы 12 октября, в 2 часа пополуночи, вахтенный матрос Родриго де Триана с каравеллы «Пинта» не закричал как оглашенный: «Земля!» Корабли положили в дрейф и стали дожидаться рассвета. Утром выяснилось, что первая земля по ту сторону Атлантики – большой зеленый остров, плоский как стол. Аборигены, нагие меднокожие люди, которых адмирал сразу окрестил индейцами, оказали пришельцам радушный прием и с готовностью обменивали хлопковую пряжу, дротики и крикливых попугаев на стеклянные четки и прочую мелочь.

Одни приносили нам воду, другие пищу, иные же, заметив, что я не собираюсь выйти на берег, бросались в море и добирались до нас вплавь; и мы поняли, что они спрашивают, не явились ли мы с неба.

Все же Колумб сошел на берег, чтобы водрузить кастильское знамя и вступить во владение островом, о чем был составлен нотариальный акт. Адмирал заметил в носу у некоторых островитян кусочки золота, которое доставлялось откуда-то с юга, и специально отметил, что железа они не знают: «…когда я показывал им шпаги, они хватались за лезвия и по неведению обрезали себе пальцы». Туземцы называли свой зеленый остров Гуанахани, но Колумб присвоил ему христианское имя – Сан-Сальвадор (по всей видимости, один из островов Багамского архипелага, но имеет ли он отношение к современному Сан-Сальвадору, в точности не известно).

Испанцы около двух недель болтались среди островов Багамского архипелага, а затем взяли курс на юг. Вскоре они наткнулись на большой остров Куба, который Колумб принял за восточный полуостров Азиатского материка, а вслед за ним была открыта Эспаньола (ныне остров Гаити). Здесь европейцы впервые познакомились с табаком, маисом (кукурузой) и картофелем – культурными растениями аборигенов Вест-Индии, которые очень скоро станут весьма популярны в Старом Свете. Возле северо-западной оконечности Гаити притулился небольшой островок Тортуга (в буквальном переводе «черепаха»), который через полтораста лет станет оплотом так называемого «берегового братства» – пиратов Карибского моря.

В начале 1493 года Колумб принял решение возвращаться домой. У него оставалось только два корабля, потому что «Санта-Мария» села на мель близ берегов Эспаньолы. Это случилось на Рождество (25 декабря), но команде с помощью индейцев удалось снять с корабля весь ценный груз, пушки и провиант. Так как 39 человек пожелали остаться в Новом Свете, рассчитывая отыскать на острове золото, Колумб распорядился построить форт из обломков «Санта-Марии» и вооружить его снятыми с корабля пушками. Первое заокеанское поселение испанцев назвали Навидад (Рождество). 4 января Колумб вышел в море и взял курс на восток. Первый месяц плавания протекал вполне гладко, но в середине февраля поднялась сильная буря, разметавшая корабли. Адмирал, шедший на «Нинье», потерял «Пинту» из виду, и хрупкие суденышки добирались в Испанию порознь. Маленькая «Нинья», протекавшая как решето, несколько суток кряду беспомощно болталась в клокочущем штормовом котле с зарифленными парусами и закрепленным рулем, а матросы непрерывно откачивали воду из трюма. Когда шторм наконец утих, моряки увидели землю, и Колумб правильно определил, что корабль находится поблизости от Азорских островов. Как только архипелаг растаял за кормой, буря с новой силой обрушилась на истерзанное судно, пригнав «Нинью» к португальскому берегу неподалеку от Лиссабона. Отсюда Колумб послал в Испанию гонца с вестью о благополучном возвращении, и снова вышел в море. 15 марта 1493 года «Нинья» бросила якорь в гавани Палоса, откуда она двинулась через Атлантику больше семи месяцев назад, а днем позже на рейде показалась и «Пинта». Колумб привез в Испанию удивительные рассказы о плодородных землях по ту сторону океана, немного золота, несколько островитян, которых в Европе стали называть индейцами, невиданные прежде растения и плоды, а также перья диковинных птиц.

В последующие 10 лет Колумб организовал и возглавил еще три экспедиции в Новый Свет (1493–1496, 1498– 1500 и 1502–1504 годы). Второе плавание было самым многолюдным (флотилия из 17 кораблей и 1,5–2,5 тысячи человек на борту), а в ходе третьей и четвертой экспедиций он исследовал дельту Ориноко и берега Южной и Центральной Америки. И если рассуждать беспристрастно, точной датой открытия Американского континента следует считать не 1492 год, а 1498-й, когда Колумб впервые ступил на землю Южной Америки, поскольку в первых двух экспедициях он обследовал только прилегающие к Новому Свету острова и архипелаги. Но в таком случае у него придется вообще отобрать пальму первенства, ибо годом раньше, в 1497-м, итальянец Джованни Кабото, находившийся на британской службе (в Англии его звали Джоном Каботом), по приказу короля Генриха VII вышел в Атлантику и двинулся в юго-западном направлении. Судя по всему, он высадился где-то в районе Лабрадора и острова Ньюфаундленд, потому что сообщал об огромных косяках сельди на мелководье (вероятно, Ньюфаундлендская банка). В апреле следующего года Кабот возглавил более представительную экспедицию, но пропал без вести между Лабрадором и Чесапикским заливом (на берегу этого залива стоит американский город Балтимор), а руководство перешло к его сыну Себастьяну. Англичане поплыли на юго-запад вдоль побережья Северной Америки в расчете отыскать богатые города, но всюду находили только полудиких туземцев, облаченных в звериные шкуры. Впоследствии Себастьян Кабот организовал еще несколько экспедиций в Америку, но англичане на несколько десятилетий потеряли всякий интерес к земле за океаном.

Как бы там ни было, но первооткрывателем Нового Света все-таки следует считать Колумба, хотя он до конца жизни был свято уверен, что достиг западным путем восточной оконечности Азиатского материка. Тем не менее Колумб был первым европейцем (суровые норманны не в счет), который отважился бросить вызов судьбе, оставив за кормой надежный берег и повернув форштевни своих каравелл в неизведанное и пугающее море Мрака. Все остальные двигались по его следам, прекрасно зная, что по ту сторону Атлантики их рано или поздно обязательно встретит твердая земля. Разумеется, Колумб оставался сыном своего времени, и в его записях надежная информация, заслуживающая безусловного доверия, чередуется с откровенными домыслами и плодами буйной фантазии. Да, генуэзец недооценил размеров земного шара, но кто бросит в него камень, если Тихий океан впервые увидит испанский конкистадор Васко Нуньес де Бальбоа в 1513 году, а пересечет Магеллан еще спустя несколько лет? На рубеже XV–XVI веков ни одна живая душа не имела даже отдаленного представления о взаимном балансе суши и воды на планете.

Вот что пишет Колумб:

Мир мал. Из семи частей его – шесть заняты сушей, и только седьмая покрыта водой. Все это доказано теперь на опыте, и я об этом написал в других письмах со ссылками на Священное Писание и авторитеты святой церкви касательно местоположения рая земного. И я говорю, что мир не велик, вопреки мнениям людей несведущих…

Между прочим, насчет земного рая Колумб рассуждал вполне серьезно. Он был убежден, что Земля имеет форму груши, а то полушарие, куда он проник, представляет собой как бы ее половинку, «у черенка которой имеется возвышение, подобное соску женской груди, наложенному на поверхность мяча». По его мнению, именно здесь и лежит земной рай, потому что «места эти наиболее высокие в мире и наиболее близкие к небу». Впрочем, пышная богословская риторика периодически сменяется вполне трезвыми рассуждениями. Полноводная Ориноко не дает Колумбу покоя, и он приходит к выводу, что столь мощный водный поток мог образоваться только на обширной земле. Иными словами, эта могучая река бежит по неизвестному Южному материку, «если, конечно, не вытекает из земного рая», оговаривается он на всякий случай.

Но почему Колумб решил поместить «райский выступ», пуп земли, именно в устье Ориноко? Точные замеры уровня воды в заливе Пария, куда впадает южноамериканская река, показали, что этот уровень немного выше, чем совсем рядом, в море. Колумб не сумел найти рационального объяснения этому странному факту, хотя никакой хитрости тут нет: пресная речная вода ощутимо легче морской и не сразу с ней смешивается, вторгаясь в море. Поэтому в заливе образуется своего рода горб, пресная река с выпуклой поверхностью в соленых берегах.

Коротко подытожим результаты четырех экспедиций Христофора Колумба. Он впервые пересек Атлантику в тропических и субтропических широтах Северного полушария и первым из европейцев основательно изучил акваторию Карибского моря. Он исследовал северное побережье Южной Америки и берега Центральной Америки в области перешейка, открыл все Большие Антильские острова (Куба, Гаити, Ямайка, Пуэрто-Рико), цент ральную часть Багамского архипелага, большинство Малых Антильских островов (от Доминики до Виргинских включительно), остров Тринидад и ряд мелких островов в Карибском море. Правда, сказочных золотых россыпей ему найти не удалось, и король Фердинанд несколько охладел к его затее. Ситуация переменилась уже после смерти Колумба (он умер в 1506 году), когда началась Конкиста – завоевание индейских царств на территории Центральной и Южной Америки (ацтеки, майя, инки). В Европу неспешно потянулись караваны «золотых» галионов и «серебряные флотилии», трюмы которых буквально ломились от благородных металлов в слитках, ювелирных украшений и драгоценных камней. Но это уже сосем другая история.

По иронии судьбы, новый континент за океаном назвали в честь другого итальянца – Америго Веспуччи родом из Флоренции, который в 1492 году поселился в Севилье, состоял в дружеских отношениях с Колумбом и принимал активное участие в подготовке его второй и третьей экспедиций. Итальянский торговый дом Берарди, где служил флорентиец, выделил знаменитому мореплавателю немалые деньги – 180 тысяч мараведи. Для Веспуччи это был весьма солидный капитал. Чуть позже, в 1499–1504 годах, он уже сам плавал к берегам Южной Америки в составе одной испанской и двух португальских экспедиций. Обладатель бойкого пера, он писал живо, ярко и увлекательно (впоследствии его красочные отчеты были опубликованы в виде популярной брошюры под названием «Новый Свет»), поэтому многие читатели решили, что именно флорентиец первым увидел берега неведомого Южного континента. Справедливости ради отметим, что вины самого Америго в этой невольной путанице нет никакой. Так уж рассудил его величество Случай.

Х. Ханке пишет:

Если бременский ученый Вальдзеемюллер в своей «Космографии» назвал именем Америго лишь Южную Америку, то нюрнбергский географ Меркатор на своей карте мира впервые отправил в плавание под именем Америка весь Американский континент, который по справедливости должен был бы называться Колумбией.

Итак, Христофор Колумб, мечтавший западным путем достигнуть сказочно богатой Индии, воспетой авантюристом и фантазером Марко Поло, в действительности обнаружил неведомый европейцам огромный материк, простирающийся от Северного полюса до Южного. Что же касается «всамделишной», а не мифической Индии, то честь ее открытия принадлежит португальскому мореплавателю Васко да Гаме, хотя тверской купец Афанасий Никитин побывал в этих краях по крайней мере за 20 лет до знаменитого португальца, о чем и написал в своем «Хожении за три моря».

Васко да Гама, потомственный аристократ (его отец был алькальдом городка Синиш и ветераном Крестовых походов в Марокко), родился предположительно в 1469 году, изучал навигацию и математику в Эворе (португальский город в сотне с небольшим километров от Лиссабона), получил патент офицера королевского флота и зарекомендовал себя хорошим командиром в столкновениях с кастильцами, мусульманами и французскими каперами. Жестокий, решительный и непреклонный, он обладал всеми необходимыми качествами, чтобы возглавить экспедицию по отысканию восточного морского пути в Индию. Бартоломеу Диаш, открывший в 1488 году мыс Доброй Надежды и доставивший в Лиссабон подробные карты полутора тысяч миль африканского побережья, был к этому времени уже убеленным сединами морским волком, поэтому король Мануэл I остановил свой выбор на молодом талантливом офицере.

Подготовка к экспедиции началась в 1495 году, и Бартоломеу Диаш принимал в ней живейшее участие. Испытав на собственной шкуре капризы морской стихии у берегов Южной Африки, он распорядился заменить косые латинские паруса на прямые и потребовал уменьшить осадку судов. Следовало спешить, потому что из соседней Испании просочились неприятные слухи о том, что Христофор Колумб, адмирал короля Фердинанда, вроде бы достиг побережья Индии западным путем.

8 июля 1497 года из лиссабонской гавани вышли четыре каравеллы – «Сан-Габриэль», «Сан-Рафаэль», «Сан-Мигель» и безымянное грузовое судно. Через неделю они достигли Канарского архипелага, а на островах Зеленого Мыса пополнили запасы провизии и пресной воды. И вот тут португальцы столкнулись с неожиданным препятствием. Огибая западный выступ Африканского материка, Васко да Гама не сумел войти в Гвинейский залив, потому что ему прямо в лицо дул мощный восточный пассат, который пятью годами ранее наполнял паруса каравелл Колумба на протяжении всего пути – от Канарских островов до Карибского моря. Вдобавок из-за сильного прибоя лавировать у западных берегов Африки было весьма затруднительно, поэтому в районе 10-го градуса северной широты Васко да Гама принял ответственное решение и повернул в открытый океан – на зюйд-вест. Этим курсом ему пришлось идти до 40° южной широты, пока он не потерял западного ветра и не оказался в так называемых «конских широтах» между 30° и 40° южной широты.

Монета в 50 эскудо, которой в Португалии отметили 500-летний юбилей Васко да Гамы.

Васко да Гама.

Вот такое объяснение мы находим у Х. Ханке.

Это странное название штилевой полосы, проходящей в экваториальных районах Атлантики, возникло в связи с тем, что испанские и португальские корабли на пути к своим заморским владениям надолго задерживались в этих широтах. При этом от недостатка питьевой воды страдали прежде всего лошади.

Португальцы удалились от африканского берега почти на 800 морских миль и долгих три месяца не видели ни единого клочка суши, немилосердно страдая от жажды. Пресная вода пришла в негодность под палящими лучами экваториального солнца, так что люди пили морскую. И только в конце октября путешественники увидели береговых птиц – верный признак близости суши. Наконец, 4 ноября корабли встали на якорь в бухте Святой Елены, неподалеку от южной оконечности Африканского материка. С немалыми трудами обогнув мыс Доброй Надежды (налетевший шторм изрядно потрепал флотилию), португальцы взяли курс на восток и 16 декабря миновали место последней стоянки Диаша, где тот в свое время установил падран – каменную стелу с королевским гербом. Впереди лежали неведомые земли. На юго-восточном побережье Африки, в устье полноводной реки Лимпопо, Васко да Гама решил немного передохнуть, чтобы как следует подлатать ветхие корабли. К великому его удивлению, чернокожие аборигены этих богом забытых земель отнюдь не выглядели нищими дикарями, ибо предлагали на обмен не связки бананов или желтые черепа, но полновесные слитки меди. А вот португальцам приходилось весьма несладко, поскольку половина команды страдала от цинги: у моряков гноились и кровоточили десны, а колени распухли настолько, что они передвигались по палубе как сонные мухи. Ни о какой работе даже речи быть не могло, и несколько десятков человек легли в южноафриканскую землю, хотя в двух шагах от бестолковых европейцев цвели и пахли тропические плоды – животворный источник витамина C.

Прибытие Васко да Гамы в Каликут (С картины Эрнесто Казановы. 1880 год).

Еще дальше к северу лежали богатые страны, регулярно посещаемые арабскими купцами. Хронист Васко да Гамы добросовестно записал, что здешние мусульмане одеваются в лен и хлопок и носят головные уборы, прошитые золотой нитью. В гавани большого портового города Мозамбик португальцы увидели корабли, нагруженные золотом, серебром, слоновой костью, жемчугом, пряностями и дорогими тканями. Однако заносчивый Васко, не поладив с местным властителем, распорядился поднять якоря и вышел в открытое море. В Мозамбикском проливе, что разделяет Африку и Мадагаскар, экспедиция застряла надолго, отыскивая безопасный путь среди бесчисленных рифов, мелей и крохотных островков. Неутомимо петляя и выписывая замысловатые кренделя, дырявые каравеллы ползли с черепашьей скоростью, и только когда прямо по курсу замаячил наконец очередной порт, штурманы воздали хвалу пресвятой деве Марии и кое-как перевели дух. Но высокомерный и хамоватый адмирал, начисто лишенный дипломатического такта, и тут умудрился обмишуриться: султан Момбасы (так назывался этот город) прислал ему в подарок отару тонкорунных овец, полную лодку фруктов и дорогой перстень, а в ответ получил невзрачное коралловое ожерелье (по другим данным, красный колпак). Разумеется, эти «дары» были с негодованием отвергнуты. Какая-то нелепая история: неужели родовитый португальский гранд откровенно и в упор не понимал, что имеет дело с цивилизованными людьми, а не с голыми дикарями?

Из Момбасы адмиралу пришлось удирать сломя голову, потому что возмущенные арабы готовились силой захватить чужеземные каравеллы, а вот в Малинди Васко да Гаме повезло. Правитель этого города смертельно ненавидел своего вечного конкурента, момбасского султана, а потому не только снабдил провизией сомнительных оборванцев, но и предоставил в полное их распоряжение весьма опытного лоцмана Ахмеда ибн Маджида, который знал южные моря наизусть. Когда невозмутимый араб развернул перед изумленным капитаном подробные карты юго-западного побережья Индии с точным обозначением господствующих ветров и течений, у Васко будто камень упал с души. Теперь можно было послать к чертовой матери извилистые постылые берега недружелюбного континента и плыть курсом норд-ост прямиком через Аравийское море. Не прошло и пяти суток, как Южный Крест (созвездие Южного полушария в форме креста, одна из перекладин которого прямиком указывает на Южный полюс) бесшумно канул за горизонт, а на небесах засияла Большая Медведица с путеводительной Полярной звездой. Ровный муссон без устали надувал паруса португальских каравелл, и через 23 дня путешественники увидели чаек и богатый город Каликут на Малабарском берегу Индостана (юго-западный берег Индии; Каликут не следует путать с современной Калькуттой, расположенной на противоположной стороне полуострова Индостан).

Шумный восточный рынок поразил воображение европейцев. Терпкие ароматы мускатного ореха и перца смешивались с едва уловимым тонким запахом лекарственных трав, а прилавки ломились от апельсинов, дынь, кокосового волокна, лимонов и манго. Драгоценная слоновая кость удивляла ослепительной белизной. Местный раджа, усыпанный с ног до головы редкими самоцветами и восседавший на резном троне, покрытом зеленым бархатом, благодушно принял незваных гостей и одарил их сквозными невесомыми тканями, сотканными будто из воздуха. Говорят, что доброе слово и кошке приятно, но отгадайте с трех раз, как реагировал на эти авансы наш несгибаемый адмирал? Во-первых, он сразу же заявил, что представляет могущественного заморского короля, и потребовал, чтобы его несли на прием не иначе, как в паланкине, в окружении знаменосцев и трубачей. Во-вторых, он снова попытался всучить радже красные колпаки и ящик сахара. Разразился жуткий скандал. Вдобавок правителю Каликута прозрачно намекнули, что этот невоспитанный чужеземец уже отличился в Момбасе и Мозамбике.

В результате на корабли португальцев немедленно наложили арест и потребовали сдать все парусное снаряжение и корабельные рули. Арабские купцы радостно потирали сухие ладошки: нечистоплотных конкурентов вот-вот возьмут к ногтю. Васко да Гама два месяца крутился как уж на сковородке, пытаясь разрулить зашедшую в тупик ситуацию. Ничего не добившись на дипломатическом поприще, он решил удариться в бизнес, но и тут возмутительно осрамился. С грехом пополам ему удалось выменять несколько килограммов вялых пряностей на янтарь, ртуть и медь, которые в абсолютном выражении стоили гораздо дороже. Вдобавок ушлый раджа потребовал заплатить непомерную таможенную пошлину в казну. Одним словом, негоцианта из португальского адмирала тоже не получилось, и поэтому он рубанул сплеча. Захватив десяток заложников, он отпугнул пушечным залпом лодочное оцепление, вышел в море и немедленно взял курс на запад. Спешка, как известно, нужна при ловле блох, но у Васко да Гамы элементарно не оставалось выбора. Бодрый попутный ветер, споро доставивший португальцев в Каликут, дул теперь каравеллам прямо в лоб, ибо тропические муссоны отличаются редким постоянством и меняют направление два раза в году. В результате путь до восточного побережья Африки растянулся на целых три месяца – с начала октября 1498 года по второе января 1499-го. Неумолимая цинга унесла еще несколько десятков жизней, и когда в туманной дымке прорезался наконец долгожданный Малинди, работоспособных матросов оставалось буквально наперечет. Поэтому «Сан-Рафаэль» сожгли и пустились в обратную дорогу на двух кораблях (безымянный грузовой транспорт был потерян еще раньше).

И тут фортуна повернулась к португальцам лицом. Без приключений они обогнули мыс Доброй Надежды, поймали в паруса юго-восточный пассат и всего через 27 дней достигли островов Зеленого Мыса, откуда уже было рукой подать до родной Португалии. Путешественников встречали с великой помпой, а Васко да Гаме пожаловали титул адмирала Индийского моря, право беспошлинного вывоза любых товаров из восточных земель и пожизненную пенсию. Но что мы имеем в сухом остатке? Об этом хорошо написал П. Ланге:

…Их предприятие, действительно проложившее новые пути, при ближайшем рассмотрении теряет значительную долю блеска, каким его наделили европейские историки. Не были завязаны узы дружественной торговли, соединившие разные континенты, нигде «дикие» народы не падали ниц перед «белыми богами», нигде не встретились «варвары», чью темноту могло бы просветить сияние креста. Плавание да Гамы даже не было из ряда вон выходящим морским предприятием: из Малинди в Каликут его привел арабский лоцман.

Если бы не Ахмед ибн Маджид, то надменный португальский адмирал, обуреваемый непомерными амбициями, сгинул бы бесславно где-нибудь на восточных берегах Африканского материка. Строго говоря, именно Ахмеду обязана Европа открытием морского пути в Индию.

Король Мануэл I поспешил закрепить успех. Уже в следующем году по проторенному пути отправилась внушительная эскадра из 13 кораблей с полутора тысячами человек на борту под командованием дона Педру Алвариша Кабрала, которому пофартило между делом открыть Бразилию и остров Мадагаскар. Пушки – весьма серьезный аргумент, так что раджа Каликута в бутылку не полез, и между странами быстро установились нормальные коммерческие отношения. Баснословные прибыли хлынули широкой рекой, и Португалия на целых 90 лет сделалась абсолютным монополистом в торговле с Южной и Юго-Восточной Азией. В 1502 году очередную экспедицию к Малабарскому берегу (десять больших кораблей плюс пять быстроходных военных каравелл) возглавил уже сам Васко да Гама. Но теперь это были не нищие оборванцы, кое-как перебивающиеся с хлеба на квас, а вершители судеб, хозяева жизни и гроза неверных. Наш героический адмирал Индийского моря действовал как самый настоящий пират – захватывал и топил арабские корабли, приводил к покорности города, расстреливая их из пушек, изобретательно и жестоко пытал пленных. На Малабарском берегу одна за другой выросли португальские торговые фактории. С несчастным раджой Каликута, который изрядно перетрусил, Васко да Гама и вовсе не церемонился. Обрушив на крыши мирного поселения град каленых ядер, он потребовал, так сказать, полной и безоговорочной капитуляции, но и тут по своему обыкновению хватил через край. Позволим себе небольшую цитату.

Он потребовал изгнать из Каликута всех арабов. Раджа, как ни опасался пришельцев, отказался. Португалец реагировал опять же в своем духе – повесил 38 захваченных на берегу индусов и начал планомерный обстрел города. Правитель отправил нового «переговорщика» – своего верховного жреца, которого португальцы отправили обратно, отрубив нос, уши, руки и подвесив все это на шее несчастного. А дон Васко, оставив семь кораблей для блокады Каликута, уплыл в Кочин торговать.

Ну что тут скажешь? Добрейшей души человек. Великий адмирал Индийского моря прожил еще долго и мирно скончался в своей постели 24 декабря 1524 года. Дона Васко торжественно похоронили в католическом соборе португальской колонии Гоа на Малабарском берегу, и только через 15 лет доставили его прах в Лиссабон, где он и покоится по сей день.

Еще за четыре года до плавания Васко да Гамы, когда Христофор Колумб вернулся из своего первого путешествия в 1493 году, Испания и Португалия – две крупнейшие колониальные державы того времени – решили урегулировать взаимные претензии, поделив между собой планету к обоюдному удовольствию. В роли третейского судьи выступил папа Александр VI Борджиа – весьма мрачная фигура, убийца, развратник и лжец, «самое совершенное воплощение дьявола на земле», по меткому выражению Стендаля. Специальной буллой Inter cetera («Меж д у прочим») папа благословил притязания Кастилии на земли, открытые Колумбом, а сферы влияния Испании и Португалии разграничили следующим образом: в 100 лигах (около 600 километров) западнее островов Зеленого Мыса провели от полюса до полюса виртуальную демаркационную линию по меридиану. Все земли к западу от этой линии отходили Испании, а территории, лежащие на восток от нее, становились собственностью Португалии. В 1494 году на основании папской буллы в испанском городе Тордесильяс между двумя колониальными державами был заключен договор, согласно которому демаркационную линию отодвинули на 370 лиг (свыше 2 000 километров) западнее островов Зеленого Мыса, что примерно соответствует 46° западной долготы.

Открытие Нового Света и вспыхнувшая вслед за ним золотая лихорадка имели самые печальные последствия для коренного населения Американского континента. Надо сказать, что Колумб обращался с туземцами довольно мягко (по меркам того времени, разумеется), а его историограф Бартоломео Лас Касас даже вошел в историю как последовательный защитник индейцев. Но дни хрупких оригинальных культур Нового Света все равно были сочтены, ибо на смену подвижникам и героям пришли совсем иные люди, вроде Эрнана Кортеса, идальго из Эстремадуры, у которого, по словам современника, «денег было мало, зато много долгов».

Эрнан Кортес в разные годы.

Когда испанские конкистадоры в начале XVI века пересекли Атлантику и ступили на душные берега только что открытого континента, им пришлось столкнуться с народами, чья жизнь и внешность не укладывались в привычные представления европейцев. Ступенчатые пирамиды в непролазной сельве, кровожадные боги и человеческие жертвоприношения, циклопические постройки из монолитных блоков, покрытые загадочными письменами, – все вокруг дышало подлинной ветхозаветной древностью, от которой в Старом Свете остались только бледные отрывочные воспоминания. Среди других чудес и диковин были высушенные головы поверженных врагов, экзотические плоды, острые специи с незнакомым вкусом и запахом, горький шоколад, неизвестный в Европе, и удивительные колдовские настои краснокожих шаманов.

Разумеется, Кортеса меньше всего занимали архитектурные красоты или обычаи чужеземных племен. Ему требовалось золото, золото и еще раз золото. Он умело сыграл на межплеменных распрях аборигенов, и в ходе ожесточенной трехлетней войны (1519–1523 годы) подчинил империю ацтеков в Центральной Мексике, разрушив ее величественную столицу – город Теночтитлан.

В начале 30-х годов XVI века другой испанский конкистадор Франсиско Писарро, неуч и свинопас, сокрушил государство инков в Андах и стал полновластным хозяином огромной страны. К 1540-м годам испанцы завоевали Чили, а португальцы – Бразилию, а в 1546 году, после нескольких вторжений, пал Юкатан, где обитали майя – культурный народ, создавший монументальную архитектуру, фресковую живопись, иероглифическую письменность, сложную систему счета и весьма точный календарь. Их астрономические познания поражают воображение: они умели рассчитывать солнечные затмения и вычислили периоды обращения Луны и планет.

Франсиско Писарро.

Еще печальнее оказалась судьба индейцев, населявших острова Вест-Индии, ибо через каких-нибудь две сотни лет после начала европейской колонизации от них остались одни воспоминания. Когда в 1492 году каравелла Христофора Колумба «Санта Мария» бросила якорь у берегов Гаити («земля гор» в переводе с местных наречий), а остров был объявлен владением испанской короны, на первых порах ничто не предвещало беды. Но к началу XVII столетия коренное население Эспаньолы (так патриотично испанцы назвали свою колонию) было полностью истреблено, и трудиться на плантациях сахарного тростника стало решительно некому. По некоторым данным, в 1508 году на Эспаньоле проживало 60 тысяч индейцев, а спустя четыре десятилетия их осталось всего 500 человек. Острая нехватка рабочих рук породила своеобразный промысел – бойкую торговлю живым товаром. От берегов Западной Африки через Атлантический океан потянулись флотилии кораблей, емкие трюмы которых были набиты чернокожими невольниками. Новое ремесло оказалось весьма прибыльным делом, и вскоре к португальцам с испанцами охотно подключились французы, голландцы и англичане. Только за 100 лет, с 1680 по 1780 год, и только на Антильские острова и в британские колонии Северной Америки было вывезено около 2 миллионов невольников, а за весь период активной работорговли в Новый Свет попало не менее 8 миллионов африканцев. Ко второй половине XVIII столетия чернокожее население Вест-Индии стало преобладать абсолютно: например, в плантационном хозяйстве и на золотых рудниках Гаити трудились почти полмиллиона негров-рабов, тогда как число европейцев не дотягивало и до 70 тысяч.

Среди причин, повлекших за собой вымирание целых народов и племен Нового Света, нельзя не упомянуть и инфекционные болезни, завезенные европейцами, в первую очередь – натуральную оспу, которую сегодня относят к числу особо опасных инфекций. При геморрагической форме натуральной оспы сливные высыпания образуют обширные зоны подкожных кровоизлияний, покрывающие лицо, руки и ноги больного. В старину эту болезнь называли «черной оспой», и она вызывала наиболее опустошительные эпидемии. Солдаты Эрнана Кортеса завезли в XVI веке эту жуткую инфекцию на Американский континент, что имело поистине катастрофические последствия для коренного населения Центральной Америки. На протяжении тысячелетий Атлантика служила надежным щитом, разделяющим Старый и Новый Свет, а когда этот бастион в одночасье рухнул, варившиеся в собственном соку американские индейцы оказались совершенно беззащитны перед сонмом грозных инфекционных болезней, к которым европейцы приспосабливались веками. По самым скромным оценкам, в Мексике за несколько лет умерло от натуральной оспы более 3 миллионов человек, и многие историки убеждены, что эпидемия этой смертоносной заразы стала главной причиной молниеносного краха великолепных культур ацтеков и майя. Во всяком случае, крайне маловероятно, чтобы пять с небольшим сотен головорезов Кортеса сумели в считанные годы сокрушить могучие империи Центральной Америки, даже если на их стороне выступили племенные вожди варварской периферии цивилизованной ойкумены Нового Света.

ВОКРУГ ШАРИКА.

Говорят, что мысль о сферичности Земли была впервые высказана современником Сократа, неким Филолаем из Тарента. Это знаменательное событие произошло во второй половине V века до н. э. Платон и Аристотель уже твердо знали, что Земля – шар, причем Аристотель даже добавил в копилку древнегреческой астрономии свой собственный аргумент. Он догадался, что причиной лунных затмений является отбрасываемая Землей тень, когда наша планета оказывается между Луной и Солнцем. А поскольку поперечное сечение земной тени на диске Луны всегда бывает круглым, он справедливо предположил, что это может произойти только в том случае, если Земля имеет форму шара. Будь Земля плоским диском, картина была бы совершенно иной. Аристотель даже попытался вычислить длину экватора нашей планеты, взяв за основу разницу в положении Полярной звезды в Греции и Египте, но получил совершенно невразумительные цифры.

А вот Эратосфен Киренский, живший в III веке до н. э., справился с непростой задачей блестяще. Из его расчетов следовало, что окружность земного шара составляет (в переводе на метрические меры) 39 700 километров (современные вычисления дают почти 40 000 километров). Результат Эратосфена удалось слегка подправить только в конце XVIII столетия, а ведь инструменты, которыми пользовался греческий астроном, были примитивны.

К началу XVI века просвещенные европейцы уже не сомневались, что наша планета имеет форму шара, однако, как справедливо заметил поэт, «суха теория, мой друг, но вечно зеленеет жизни древо». Одно дело – теоретические выкладки и головоломные расчеты, другое – реальное плавание вокруг шарика. Вдобавок картографы Ренессанса (например, флорентиец Тосканелли, чьим мнением руководствовался Колумб) неверно оценивали баланс океана и суши на планете.

Как известно, перво открыватель Нового Света до конца дней своих был убежден, что достигнутые им берега по ту сторону Атлантики принадлежат Азии, а мир мал, ибо из семи его частей шесть заняты сушей и только одна седьмая покрыта водой. Но 30 лет спустя, во времена Магеллана, большинству разумных людей стало ясно, что Индия Христофора Колумба в действительности представляет собой огромный неведомый материк, перегораживающий Мировой океан в меридиональном направлении. А вот насколько далеко простирается Mar del Sur – Южное море, впервые открывшееся испанскому конкистадору Васко Нуньесу де Баль боа, когда он пересек Панамский перешеек в 1513 году, оставалось тайной за семью печатями. И можно ли проникнуть в эти воды, обогнув Американский континент с юга?

Мелкопоместный португальский дворянин Фернан ди Магальяйнш, родившийся около 1480 года в небольшом городке Саброза, полагал такой вояж вполне осуществимым, ибо, находясь при дворе короля Мануэла I, он старательно изучал отнюдь не только тонкости придворного этикета, но и астрономию с космографией. Однако утечет еще немало воды, прежде чем наш герой обратит взоры на запад, а пока молодой 25-летний идальго готовится к путешествию встречь солнцу. Совсем недавно Васко да Гама отыскал восточный морской путь в Индию вокруг мыса Доброй Надежды, и Португалия отчаянно конкурирует с испанцами за господство в Индийском океане.

В 1505 году Магальяйнш завербовался в очередную экспедицию к Малабарскому берегу (Малабар – историческая область в Южной Индии) и в середине марта следующего года принял участие в сражении при Каликуте, где 11 португальских каравелл противостояли 22 арабским кораблям. В неравной схватке португальцы одержали блистательную победу, потеряв 80 человек убитыми и 200 ранеными. Годом позже он отличился при взятии Малакки и был даже произведен в офицеры за исключительную отвагу и редкое хладнокровие, но дальнейший карьерный рост не заладился по причине неуживчивого характера нашего героя.

В 1512 году он вернулся в Лиссабон, но уже через год ввязался в новую военную авантюру – на этот раз в Марокко. В одном из боев он получил тяжелое ранение и на всю жизнь остался хромым. Как нередко случается, боевой офицер и ветеран малаккских походов сразу же стал никому не нужен, и его быстро спровадили на пенсию. Оскорбленный до глубины души Магальяйнш сначала долго и безуспешно хлопочет об увеличении пенсии, а затем, с немалым трудом добившись королевской аудиенции, предлагает проект морской экспедиции к сказочно богатым «островам пряностей» – Молуккским островам (восточная часть Малайского архипелага в Индонезии). Магальяйнш настаивает на западном морском пути – вокруг южной оконечности Америки и через Южное море Васко Нуньеса де Бальбоа. Однако король далеко не в восторге от предложения вете рана-от ставника: для чего швырять деньги на ветер и тратить порох на сомнительную затею, когда страна и без того цветет и пахнет, крепко удерживая в своих руках единственный морской путь из Европы в Индию? От добра добра не ищут, и упрямый офицер получает решительный отказ.

Тогда Магальяйнш решил попытать счастья в соседней Испании, тем более что, согласно его выкладкам, легендарные Молукки со всеми их баснословными богатствами должны лежать в той части света, которую папа отдал испанской короне по Тордесильясскому договору. Вспомним, что в соответствии с этим договором 1494 года о разделе сфер влияния Испании и Португалии в Западном полушарии демаркационная линия проходила в 370 лигах (около 1 180 морских миль) к западу от островов Зеленого Мыса, что примерно совпадает с 46° западной долготы. Земли к западу от этой воображаемой линии (так называемого папского меридиана) отходили Испании, а страны, лежащие к востоку от нее, попадали в сферу влияния португальской короны. Беда в том, что лига как мера длины имеет в романских странах различные значения, но если речь идет о морских расстояниях, то можно поладить на более или менее строгой пиренейской морской лиге (legua maritima) – 5,555 километра. Правда, неясно, о каком именно из островов Зеленого Мыса разговор, но и это форменные пустяки, если принять во внимание, что долготу в то время толком определять не умели.

Фернан Магеллан (Портрет работы неизвестного художника. XVII век).

Около 1517 года Магальяйнш навсегда покидает родину и понемногу обживается в Севилье – форпосте испанских морских эскапад, где в то время располагалась колония португальских эмигрантов, и принимает кастильское подданство. Отныне он уже не хромой офицер в отставке, а бравый моряк с обширным колониальным опытом по имени Фернан де Магеллан. Его сопровождает некий Руй Фалейру, астролог, математик и единомышленник, готовый следовать за боссом хоть на край света. Магеллан убеждает молодого испанского короля Карлоса I (мы помним: вскоре его изберут императором Священной Римской империи под именем Карла V), что благословенные Молуккские острова, вне всякого сомнения, находятся под юрисдикцией испанской короны, и если плыть западным путем вокруг Америки, то можно без труда их достичь, не нарушив ни единого пункта пресловутого Тордесильясского договора. Излишне говорить, что наш герой выдает желаемое за действительное, потому что, во-первых, сильно преувеличивает удаленность вожделенного архипелага от португальских колоний, а во-вторых, недооценивает размах предприятия, так как понятия не имеет о протяженности Южного моря. Короля больше всего занимает вопрос, каким образом его новый подданный собирается форсировать сухопутную перемычку, рассекающую Мировой океан надвое от полюса до полюса, но Магеллан говорит, что знает дорогу, ведущую прямиком на запад, только этот пролив – его тайна. Трудно сказать, что он имел в виду. Быть может, он опирался на сведения из так называемого Аугсбургского листка 1507 года, автор которого на голубом глазу утверждал, что они, обогнув на 40° южной широты некий мыс на оконечности страны Бразил, поплыли на северо-запад и что оттуда до Малакки не более 600 миль. А может быть, Магеллан и не нуждался в подсказках фантазера из Аугсбурга, поскольку был знаком с картой Леонардо да Винчи (1512 год) и глобусом ученого немца Иоганна Шенера (1515 год), где проливы из Атлантики в Южное море изображены весьма отчетливо (на глобусе Шенера их даже два). Между прочим, будущий историограф Магеллана, папский посланник Антонио Пигафетта, свидетельст вует, что капитан видел некий пролив на карте Мартина Бехайма, известного нюрнбергского ученого, создавшего модель земного шара в виде глобуса диаметром 54 сантиметра.

Одним словом, темна вода во облацех, но испанский король, ознакомившись с проектом Магеллана, страшно возбудился и заключил с ним договор, согласно которому к Молуккским островам будет отправлено пять кораблей с экипажем из 234 человек. П. Ланге сообщает об условиях этого договора:

Магеллану и Фалейру гарантируются исключительное право в течение десяти лет использовать морскую дорогу, которую они откроют, и для прибыли от торговли специями и управления «Островами пряностей». Но все это при условии, что Молукки действительно находятся в полушарии, на которое распространяется власть Испании.

Интриги португальских властей, вознамерившихся на корню погубить затею конкурентов (по принципу «сам не ам и другим не дам»), мы здесь опустим, хотя имеются сведения, что соотечественники Магеллана сделали все возможное, чтобы эскадра не вышла в море. В июле 1519 года португальский консул в Севилье писал своим доверителям:

Флот состоит из пяти кораблей водоизмещением около 110, 80, 80, 60 и 60 тонн; все пять – старые и залатанные. Я их видел, когда их вытащили на берег для починки. Корабли ремонтировались одиннадцать месяцев, а теперь их конопатят на плаву. Я неоднократно бывал на борту и заверяю Вашу милость, что я не рискнул бы плыть на них даже до Канар, ибо дерево их шпангоутов ветхое. Всю артиллерию составляют восемь малокалиберных пушек, и только самый большой корабль, который будет вести Магеллан, вооружен четырьмя очень хорошими железными пушками. Численность команд всех пяти кораблей достигает 230 человек.

О реальном состоянии кораблей Магеллана в наши дни судить очень трудно. Если П. Ланге считает, что письмо консула – откровенная и гнусная инсинуация, призванная скомпрометировать идею кругосветного плавания, то другие исследователи не без оснований полагают, что наш прямолинейный герой сам во всем виноват, ибо пал жертвой запутанных дворцовых интриг, получив в свое распоряжение рассохшиеся посудины, которые нужно было перебирать от киля до клотика. Корпуса, изъеденные червем-древоточцем, гнилые палубы и ветхий такелаж рассыпáлись при малейшем прикосновении и требовали неотложного ремонта. Х. Ханке убежден, что простодушному Магеллану достались корабли, списанные в архив и давным-давно исключенные из судового реестра (о ходовых качествах кораблей XVI–XVII веков довольно подробно рассказывается в главе «Люди и корабли»). Справедливости ради необходимо отметить, что не все историки солидарны с Ханке. Ланге, например, пишет, что только на приведение магеллановых кораблей в порядок было израсходовано около полутора миллионов мараведи (мелкая серебряная монета, введенная маврами: 1 песо равнялся 700 мараведи; масштаб тогдашних цен реконструировать нелегко, но достаточно сказать, что не слишком изношенный корабль грузоподъемностью около 100 тонн стоил в те времена примерно четверть миллиона мараведи). Что же касается восьми малокалиберных пушек, то по другим источникам, на борт было взято 58 полевых орудий, семь фальконетов, три бомбарды и три тяжелых осадных пушки с порохом и боеприпасами. В трюме помимо провизии лежали изысканные колониальные товары, общая стоимость которых достигала 2 миллионов мараведи. Далее позволим себе цитату.

В общей сложности король <…> и другие финансисты выложили около восьми с половиной миллионов мараведи, чтобы осуществить испанскую атаку на «Острова пряностей». Один только король, которого в том же году избрали императором Священной Римской империи и который стал именовать себя Карлом V, вложил в дело шесть с половиной миллионов мараведи. Таким образом, оснащение флотилии Магеллана оказалось одним из самых значительных политических и коммерческих предприятий, претворение в жизнь которого стало в значительной степени возможно благодаря стараниям финансистов. Крупное королевское вложение на первый взгляд противоречит этому утверждению, но мы помним, что оно было обеспечено с помощью банка Фуггера. Что касается якобы безнадежного состояния кораблей «Сан-Антонио», «Тринидад», «Консепсьон», «Виктория» и «Сантьяго», то оно относится к области фантазии, так же как и легенда, что будто бы Магеллан вышел в море с пестрой бандой разбойников. Конечно, тогдашние моряки были далеко не цветом общества. И когда многозначительно указывается на то, что среди двухсот шестидесяти пяти членов экипажа, помимо испанцев, были еще португальцы, итальянцы, французы, а также греки, немцы, фламандцы и африканцы, то это говорит скорее за, чем против ситуации, сложившейся в Севилье в 1519 году.

Не станем спорить с профессиональными историками, но все-таки отметим, что интернациональный состав экипажа в те времена – заурядное дело, и потому не очень понятно, для чего автор уделяет этому банальному обстоятельству столько внимания. Что же касается «пестрой банды разбойников», то на флотах XVI–XVIII веков служило редкостное отребье, так что капитанам всегда приходилось быть начеку (впрочем, плавание Магеллана великолепно это доказывает). И трудно вообразить чиновников и судовладельцев, которые больше всего пекутся о благополучном исходе плавания неведомо куда. Поэтому скепсис Ханке представляется куда более обоснованным, чем безудержный оптимизм его соотечественника. Между прочим, парусники Колумба – «Санта-Мария», «Пинта» и «Нинья» – тоже были старыми лоханями с ветхим такелажем и весьма основательно пропускали воду еще на пути к Новому Свету.

Итак, 20 сентября 1519 года флотилия Магеллана оставила за кормой гавань Сан-Лукар де Баррамеда и взяла курс на Канарские острова. На борту пяти кораблей (флагман «Виктория» водоизмещением 85 тонн, «Сан-Антонио» – 120 тонн, «Тринидад» – 110 тонн, «Консепсьон» – 90 тонн и «Сантьяго» – 75 тонн) находилось 265 человек, из которых только двум десяткам счастливцев – оборванным, изголодавшимся и беззубым – повезет вновь ступить на родную землю. Магеллана, увы, среди них не будет, а вот Антонио Пигафетта, души не чаявший в адмирале, вернется через три года домой и представит на суд почтеннейшей публики краткое описание беспримерной изнурительной кругосветки. Итальянец посвятил Магеллану такие слова:

Каракка «Виктория», флагманский корабль Магеллана: на старинной гравюре (вверху) и в реальности (на фото – современная копия).

Слава о столь благородном капитане не изгладится из памяти в наши дни. В числе других добродетелей он отличался такой стойкостью в величайших превратностях, какой никто никогда не обладал. Он переносил голод лучше, чем все другие, безошибочнее, чем кто бы то ни было в мире, он умел разбираться в навигационных картах. И то, что это так и есть на самом деле, очевидно для всех, ибо никто другой не владел таким даром и такой вдумчивостью при исследовании того, как дóлжно совершать кругосветное плавание, каковое он почти и совершил.

Через шесть дней экспедиция достигла Канар и, пополнив запасы провизии и пресной воды, вышла в Атлантику, держа курс на юго-запад – к восточному побережью Южной Америки. Ветер благоприятствовал путешественникам, корабли резво скользили по крутой атлантической волне, и казалось, что все складывается как нельзя лучше. Однако идиллия продолжалась недолго, ибо очень скоро между Магелланом и капитанами других кораблей возникли серьезные разногласия. И виной тому отнюдь не только пресловутая неуживчивость хромого адмирала, но и заносчивость испанских грандов, не желавших подчиняться безродному иноземцу. Еще на острове Тенерифе (Канарский архипелаг), Магеллан получил от своего тестя предостерегающее письмо, в котором тот сообщал, что испанские капитаны приняли единогласное решение убить адмирала, коль скоро дело дойдет до конфликта. Так что мятеж назревал исподволь, и было очевидно, что рано или поздно произойдет взрыв. Это был тот сравнительно редкий случай, когда организаторами бунта выступили капитаны, а не команда.

Атлантику пересекли без проблем, а вот путь на юг вдоль восточного побережья Южной Америки совершенно измотал людей, ибо проклятый континент, казалось, не имел конца. И когда в середине января 1520 года петляющая береговая линия наконец-то повернула на запад, у Магеллана словно камень упал с души: он почти не сомневался, что вот-вот покажется неуловимый пролив. Но путешественников ждало жестокое разочарование, ибо глубокая трещина, расколовшая материк, несла в океан пресную воду. В действительности экспедиция обнаружила Ла-Плату, банальный залив, змеиный язык Атлантики длиной 300 километров, и эстуарий двух полноводных рек – Параны и Уругвая. Среди экипажей начался ропот, а испанские капитаны в полный голос заговорили о том, чтобы немедленно поворачивать оглобли и плыть к Молуккским островам проверенным восточным путем, вокруг мыса Доброй Надежды, поскольку экспедиция и без того проникла на юг дальше, чем кто бы то ни было. Но несгибаемый Магеллан, абсолютно уверенный, что пролив уже близок, распорядился продолжать плавание в юго-западном направлении. Кроме того, заявил он, преждевременное возвращение стало бы прямым нарушением приказа императора, который строго-настрого запретил искать дорогу к «Островам пряностей» в «португальском» полушарии. Однако еще через два месяца, в марте 1520 года, почти на 50° южной широты, ледяное дыхание зимних вьюг, свирепые шторма и хроническое недоедание все-таки вынудили адмирала причалить к берегу и встать на зимнюю стоянку. Рослые аборигены этих неприветливых мест показались невысокому адмиралу настоящими великанами, и потому он окрестил их «патагонами» («большеногими» в дословном переводе с испанского), их родную страну соответственно – Патагонией.

Зимовка в бухте Сан-Хулиан оказалась трудным испытанием. Легко одетые путешественники, не готовые к суровому климату Патагонии, жестоко страдали от холода, и давным-давно назревавший бунт вылился в открытое неповиновение. Магеллан, истинный сын своего жестокого века, безжалостный, непреклонный и не терпящий возражений, действовал как всегда решительно и без проволочек. Мятеж удалось подавить в зародыше. Антонио Пигафетта оставил лаконичную запись об этом событии:

В этой бухте, названной нами бухтой Св. Юлиана, мы пробыли около пяти месяцев. Тут имело место немало происшествий… Расскажу, что, как только мы вошли в бухту, капитаны остальных кораблей замыслили измену с целью убийства капитан-генерала (Магеллана. – Л. Ш.). Заговорщиками были: смотритель флота Хуан де Картахена, казначей Луис де Мендоса, счетовод Антонио де Кока и Гаспар де Кесада. Заговор был раскрыт, и смотритель был четвертован, а казначей умер от ударов кинжала. Спустя несколько дней после этого Гаспар де Кесада вместе с одним священнослужителем был изгнан в Патагонию.

Другими словами, их высадили на берег и предложили убираться на все четыре стороны – весьма распространенное наказание на флотах той эпохи. Между прочим, Себастьян Эль-Кано, который возглавит экспедицию после трагической гибели адмирала на Филиппинских островах и приведет в Испанию один-единственный уцелевший корабль, тоже принял участие в мятеже и был приговорен Магелланом к смертной казни в числе 40 других бунтовщиков. Их помиловали только потому, что для продолжения плавания не хватало людей.

В мае, в разгар тяжелой зимовки, на Магеллана обрушился новый удар. Корабль «Сантьяго», отправленный в дальнюю разведку на юг, вдребезги разбился на острых патагонских скалах. Весть об этом принесли два матроса с погибшего корабля, вернувшиеся в зимний лагерь пешком, в драной одежде и до предела изможденные. Слово – П. Ланге.

Правда, команде удалось спастись, но люди оказались на пустынном голом берегу в 80 милях к югу от бухты Сан-Хулиан и, не имея крыши над головой, страдали от цинги и мороза. К счастью, им удавалось более или менее удачно охотиться на морских львов, да и высланная группа спасателей довольно быстро добралась до потерпевших кораблекрушение. Тем не менее прошло восемь недель, прежде чем оставшиеся в живых после катастрофы, перенеся неописуемые мучения, возвратились в бухту Сан-Хулиан.

В августе зимние бури начали понемногу слабеть, и когда изрядно потрепанные корабли худо-бедно привели в порядок, экспедиция снова двинулась на юг в поисках пролива. Но доплыть удалось только до бухты Санта-Крус, той самой, где четыре месяца назад потерпел крушение «Сантьяго»: не утихающие ни на минуту бешеные шторма задержали флотилию еще на два долгих месяца. Магеллан твердо решил добраться до 75° южной широты, а если искомый пролив не обнаружится и там, он поворачивает на восток и идет к Молуккским островам в высоких широтах.

Однако менять курс не пришлось: 21 октября 1520 года корабли обогнули скалистый мыс, получивший название Кабо-Вирхенес – мыс Дев (21 октября – день святой Урсулы, в который вспоминают также и 11 тысяч дев, принявших мучения с нею вместе: по католической легенде, корнуэльские девы, совершавшие паломничество в Рим во главе с кельтской королевой Урсулой, на обратном пути были перебиты гуннами, осаждавшими Кельн). Взору путешественников открылось устье извилистого пролива, залитое ослепительным солнцем. Удобные и просторные бухты, хорошо различимые мели и густой кустарник на берегу…

Но чем дальше к западу, тем ýже становится коварный пролив и все бесплоднее – его обрывистые берега. Грозные скалы карабкаются друг на друга и застят солнечный свет, а петляющий фарватер изобилует острыми подводными камнями. Погода портится на глазах: проливные дожди сменяются жестокими снежными бурями и порывами ураганного ветра, и рулевые у штурвалов прилагают невероятные усилия, чтобы держать корабли на курсе. Такелаж охает и скрипит под ударами шквалистых ветров, а людей окружает какая-то дикая доисторическая природа, кипящая штормовой пеной и швыряющая в лицо колючую ледяную пыль. Седые голые скалы, которым не видно конца, и беснующаяся вода под низким и тяжелым библейским небом.

В довершение всех бед неожиданно пропал «Сан-Антонио», самый большой корабль с 60 членами экипажа и львиной долей провизии, которой и так хронически недостает. Впоследствии выяснилось, что на судне произошел мятеж, и «Сан-Антонио», воспользовавшись густым туманом и непогодой, повернул на восток и двинулся обратным курсом к берегам Испании. Когда дезертиры вернутся в Европу, они обвинят Магеллана во всех смертных грехах, и его жена и ребенок, лишенные денежного пособия, умрут в бедности. Правда, после триумфального возвращения «Виктории» покойный адмирал будет реабилитирован.

Утрата 60 человек и большей части провианта была почти катастрофой. В распоряжении исхудавшего и разом постаревшего Магеллана остались всего три корабля – «Виктория», «Консепсьон» и «Тринидад». Встав на якорь, они тщетно дожидались, что неведомо куда пропавший «Сан-Антонио» в один прекрасный день все же объявится, но тут вернулись посланные в разведку матросы и доложили, что впереди – открытое море. Говорят, что при этом известии на глазах измученного сурового адмирала впервые выступили слезы. Грянул пушечный салют, поредевшая флотилия снялась с якорей и двинулась на запад. По правому борту тянулся Южноамериканский материк, а слева мерцала загадочными ночными огнями Tierra del Fuego (Земля Огней в буквальном переводе), на современных географических картах – Огненная Земля. Через 37 дней изнурительной толчеи в жутком проливе, который впоследствии назовут именем Магеллана, путешественники увидели распахнувшийся до горизонта бескрайний океан. «Море такое огромное, – растерянно писал Антонио Пигафетта, – что слабый человеческий дух вряд ли способен его осмыслить». Пионерам кругосветки открылся величайший океан планеты, Южное море Васко Нуньеса де Бальбоа, и восторженный хромой адмирал, уже отчаявшийся увидеть когда-нибудь большую воду, нарек его Тихим, поскольку за три с лишним месяца плавания отважных землепроходцев не побеспокоил ни один даже самый захудалый шторм. А вот Фрэнсис Дрейк, обогнувший земной шар через полстолетия после Магеллана (и чуть позже разделавший под орех испанскую «Непобедимую армаду»), писал, что этот капризный и переменчивый океан следовало бы назвать не Тихим, а Бешеным морем.

Памятник Магеллану в городе Пунта-Аренас (Чили).

Когда измотанные и голодные путешественники наконец вырвались на оперативный простор, оставив за кормой теснины извилистого пролива и неумолкающий прибой, с грохотом разбивающийся о скалистые берега Огненной Земли, Магеллан принял решение плыть на север, чтобы как можно скорее распрощаться с промозглыми штормовыми широтами, где свирепые морозы пробирали непривычных южан до костей. Примерно в середине декабря адмиралу показалось, что он уже поднялся достаточно высоко, и приказал взять курс на северо-запад, надеясь таким образом достичь в ближайшее время заповедных Молуккских островов. Сначала верный и надежный пассат благоприятствовал путешественникам, но затем их занесло в район экваториального штилевого пояса, где истрепанные паруса немедленно повисли как тряпки, а впереди лежал простирающийся до горизонта равнодушный океан, неподвижный и раскаленный, как суп в тарелке. Солнце палило немилосердно, и экспедиция еле-еле продвигалась вперед с черепашьей скоростью верблюжьего каравана, изнывая от зноя и невыносимой жажды. Антонио Пигафетта писал:

Мы питались сухарями, но то были уже не сухари, а сухарная пыль, смешанная с червями. Она сильно воняла крысиной мочой. Мы пили желтую воду, которая гнила уже много дней. Мы ели также воловью кожу, покрывающую грот-рей, чтобы ванты не перетирались; от действия солнца, дождей и ветра она сделалась неимоверно твердой. Мы замачивали ее в морской воде в продолжение четырех-пяти дней, после чего клали на несколько минут на горячие уголья и съедали ее. Мы часто питались древесными опилками. Крысы продавались по полдуката за штуку, но и за такую цену их невозможно было достать. Однако хуже всех этих бед была вот какая. У некоторых из экипажа верхние и нижние десны распухли до такой степени, что они не в состоянии были принимать какую бы то ни было пищу, вследствие чего и умерли. От этой болезни умерло девятнадцать человек, в том числе и великан (патагонец. – Л. Ш.), а также индеец из страны Верзин (Бразилия. – Л. Ш.). Из числа тридцати человек экипажа переболело двадцать пять, кто ногами, кто руками, кто испытывал боль в других местах, но здоровых оставалось очень мало. Я глубоко уверен, что путешествие, подобное этому, вряд ли может быть предпринято когда-либо в будущем.

Над экспедицией тяготел какой-то злой рок: пока все новые и новые жертвы цинги уходили за борт, зашитые в неподатливую парусину, флотилия Магеллана исправно скользила мимо живописных тропических островов, где путешественников ожидали не только экзотические фрукты и холодная ключевая вода, но и нежное мясо, исходящее горячим соком и распространяющее восхитительный аромат. Странным образом испанцы миновали зеленые берега плодородных архипелагов (чуточный клочок необитаемой земли по имени Сан-Пабло, где истомившиеся мореплаватели нашли только птичьи яйца, не в счет) и вновь погрузились в густую синеву бесконечных водных пространств, уходящих в туманную неизвестность. Маленькому адмиралу хронически не везло, ибо острова Туамоту, где он мог встать на якорь и перевести дух, незримо промелькнули по левому борту его разбитой флотилии. На протяжении почти четырех месяцев Магеллан и его спутники не видели ничего, кроме воды. Была съедена не только обивка грот-рея, но и вся вообще кожа, какую удалось отыскать на судах, включая сапоги и кожаные пояса. Корабельные крысы сделались изысканным лакомством, а некоторые обезумевшие от голода моряки пытались даже поедать мертвецов, благо их было более чем достаточно.

И только в самом начале марта 1521 года путешественникам наконец открылся цветущий архипелаг, напоминающий библейский Эдем: верткие лодки на берегу, которые совершенно очаровали испанцев скоростью хода и небывалой маневренностью (они впервые увидели суда с балансиром), опрятные хижины на сваях и гостеприимные рощи кокосовых пальм. По всей вероятности, это был остров Гуам из группы Марианских островов. Антонио Пигафетта свидетельствует:

Капитан-генерал намеревался было сделать стоянку около большого острова, чтобы запастись свежей водой, но он не мог выполнить своего намерения, потому что жители этого острова забирались на корабли и крали там все, что было под руками, мы же не могли защититься от них. Наши решили было уже спустить паруса и высадиться на берег, но туземцы весьма ловко похитили у нас небольшую лодку, прикрепленную к корме флагманского судна.

Чем закончился инцидент, неизвестно, но Пигафетта рассказывает, что бойкие темнокожие аборигены отличаются высоким ростом, великолепно сложены, красят зубы в черный цвет и носят самый минимум одежды – плетеные фартучки вокруг бедер из пальмовых листьев. Балансирные лодки туземцев он тоже не обошел вниманием, специально отметив, что эти голые невежественные дикари замечательно управляются с косым латинским парусом.

Через полторы недели экспедиция достигла Филиппинских островов, которые были тогда неизвестны в Европе. Здесь адмирал решил устроить продолжительную стоянку, чтобы путешественники могли восстановить здоровье и как следует отдохнуть. Испанцев ожидал радушный прием. Столы ломились от изысканных блюд, а красочные фейерверки, пышные церемонии и показательные бои непрерывной чередой сменяли друг друга. На острове Себу Магеллан заключил кровный союз с местным вождем, крестил его в католичество и даже уговорил его присягнуть на верность императору Карлу. Казалось, торжественным приемам не будет конца, но тут адмирал, взбудораженный небывалым успехом и ослепительными перспективами, совершил роковую ошибку. Вынашивая честолюбивые планы по колонизации богатейших земель, он необдуманно вмешался в запутанные межплеменные распри. Чтобы еще больше расположить к себе вождя Себу, он решил преподнести ему в подарок соседний остров Мактан и создать на Филиппинах католическое королевство во главе с себуанским правителем. Более того, желая произвести максимальный эффект и воочию продемонстрировать силу испанского оружия, Магеллан даже отказался от военной помощи себуанцев. С небольшим отрядом солдат он высадился на Мактане, произнес короткую речь, напомнив им о подвигах Кортеса, в пух и прах громившего многотысячные ацтекские армии, и сам повел бойцов в атаку. Этот опрометчивый поступок стоил ему жизни. В ожесточенной схватке с островитянами испанцы потерпели сокрушительное поражение, а Магеллан был убит. Это случилось 27 апреля 1521 года.

А затем события повернулись совершенно неожиданным образом. Вождь острова Себу все-таки вмешался в битву и прикрыл отступление испанцев, но через короткое время продал своих верных союзников, что называется, с потрохами. Сегодня трудно сказать, какими мотивами он руководствовался, но, пригласив на торжественный обед капитанов двух кораблей, он приказал убить сопровождавших их матросов. Одним словом, испанцам надо было срочно уносить ноги, а поскольку людей оставалось раз-два и обчелся, «Консепсьон» пришлось сжечь. Экспедицию возглавил Хуан Себастьян де Эль-Кано, и два ветхих суденышка – «Тринидад» и «Виктория», не злоупотребляя более непредсказуемым гостеприимством филиппинцев, подняли якоря и вышли в открытое море. Примерно через семь месяцев, в ноябре 1521 года, путешественники достигли наконец Молуккских островов – официально заявленной цели кругосветки (столь долгое плавание объясняется тем, что испанцы, по мнению некоторых исследователей, промышляли пиратством в морях Зондского архипелага), где взяли на борт большой груз пряностей. Уже в декабре они планировали отплыть на родину, но этим надеждам не суждено было сбыться, ибо человек предполагает, а бог, как водится, располагает. Неожиданно выяснилось, что многострадальный «Тринидад» протекает как решето и только чудом держится на плаву, поэтому его пришлось оставить на Молукках. А вот «Виктории» повезло чуть больше: ее с грехом по полам подлатали, заменив пришедшие в негодность части такелажем и рангоутом с брошенного на произвол судьбы «Тринидада». По сути дела, из двух кораблей собрали один, и сметанный на живую нитку флагман неуклюже отшвартовался, оставив за кормой уютную гавань, которая уже давно находилась в руках португальцев. Началась изнурительная и полная лишений девятимесячная одиссея «Виктории» через Индийский океан.

На 40° южной широты, в неспокойных водах около мыса Доброй Надежды, судно лишается фок-мачты, но упрямо продолжает путь. Искалеченный корабль дышит на ладан и плохо слушается руля, а ветхие шпангоуты превратились в труху, и поэтому измотанный экипаж вкалывает круглые сутки: матросы или суетятся возле помп, откачивая воду из трюма, или без устали конопатят дырявый гнилой корпус. Суровая Атлантика отнеслась к путешественникам благосклонно, и 6 сентября 1522 года видавшая виды каравелла кое-как вползла в гавань Сан-Лукар, бросив якорь в устье Гвадалквивира. Когда три года назад импозантная «Виктория» готовилась уйти в кругосветное плавание, это было прочное и надежное судно, окрашенное в веселенький желтый цвет. Боже, во что она превратилась сейчас! На рейде Сан-Лукара качалась на волнах облезлая гнилая посудина с вдребезги разбитой бизанью, сломанной на одну треть, драными парусами и провалившейся палубой. Фок и грот, не единожды латанные, собраны из разномастных обломков и держатся на честном слове. Команда оказалась под стать кораблю. Когда неуклюжая шлюпка ткнулась носом в мокрый песок, на берег ступили 18 человек – немытых, босых, беззубых, в истлевших лохмотьях и со свечами в руках. Заросшие нечистыми бородами до самых глаз, они двинулись к ближайшей церкви, чтобы принести покаяние святой Марии Антигуа. Грех был велик: плывя с востока на запад, они пересекли в Тихом океане линию перемены дат и тем самым на целые сутки опередили календарь. А за такие фокусы по головке не гладят, ибо на протяжении полутора лет наши благочестивые христиане неверно отмечали воскресенья и церковные праздники.

Груз пряностей, доставленный «Викторией», в значительной мере окупил расходы на экспедицию, а Хуан Себастьян де Эль-Кано получил звание рыцаря, щедрую пожизненную пенсию и роскошный герб, на котором, помимо всего прочего, красовались две скрещенные палочки корицы, гвоздика и земной шар, опоясанный девизом «Ты первый обошел вокруг меня». А вот о маленьком хромом адмирале, сгинувшем на далеких островах во славу Испании, как-то очень быстро забыли. К сожалению, так устроен мир: если на карту ставятся государственные интересы, то кому какое дело до нищего португальца, кости которого давным-давно истлели в чужих краях? Правда, Эль-Кано счастливчиком тоже не назовешь, да и с пенсией у него вышла незадача.

П. Ланге пишет:

В сопровождении двух вооруженных телохранителей, ибо он жил теперь под постоянной угрозой покушений со стороны португальцев, он часто появлялся при дворе и в конторах королевских учреждений, где тщетно добивался выплаты ежегодной пенсии в 500 дукатов, обещанной императором. В конце концов в 1525 году он принял участие в экспедиции Гарсии Хофре де Лоайсы, которая на семи кораблях должна была повторить плавание Магеллана к «Островам пряностей», но окончилась провалом. Эль-Кано, бывшему в бухте Сан-Хулиан в числе мятежников, а потом удостоившемуся чести завершить самое смелое начинание в истории человечества, не было суждено совершить второе кругосветное плавание. Он умер в Тихом океане.

В 1529 году император Карл V отказался от своих притязаний на Молуккские острова (где португальцы, между прочим, обосновались раньше испанцев) и уступил их португальской короне за 350 тысяч дукатов.

Потомки оценили величие подвига Магеллана по достоинству. Он окончательно доказал шарообразность Земли и воплотил в жизнь голубую мечту Колумба достичь Востока, плывя на запад. Он установил, что Южное море Васко Нуньеса де Бальбоа – это не залив Индийского океана, а самостоятельный океан, превышающий по площади всю земную сушу. Это необозримое водное пространство равно всем другим океанам, вместе взятым, и занимает треть поверхности Земли. Если до исторического плавания Магеллана открытый Колумбом Новый Свет нередко рассматривали как восточную оконечность Азии, то теперь стало ясно, что он представляет собой отдельный континент, рассекающий Мировой океан по направлению с юга на север. Наконец, экспедиция Магеллана распахнула новые горизонты, а экзотические дальневосточные товары – гвоздика, перец, мускатный орех, шелка и фарфор – сделались заурядным объек том купли-продажи на международном рынке. И мы не сильно погрешим против истины, если скажем, что плавание Магеллана – высочайшее достижение в истории Великих географических открытий. Об этом замечательно написал Стефан Цвейг.

Но в истории духовное значение подвига никогда не определяется его практической полезностью. Лишь тот обогащает человечество, кто помогает ему познать себя, кто углубляет его творческое самосознание. И в этом смысле подвиг Магеллана превосходит все подвиги его времени… Он не принес в жертву своей идее, подобно большинству вождей, тысячи и сотни тысяч жизней, а лишь свою собственную.

Вплоть до середины XVI века на морях почти безраздельно хозяйничали испанцы и португальцы, разграничив между собой сферы влияния посредством незримой демаркационной линии, прочерченной в соответствии с Тордесильясским договором 1494 года примерно по 46° западной долготы. Однако другие европейские державы, в первую очередь Англию, Голландию и Францию, такая дележка никак не могла устроить. Во второй половине XVI столетия эти страны начинают весьма чувствительно пощипывать испанские владения в Новом и Старом Свете, откровенно претендуя на свой кусок пирога. Английская королева Елизавета I (1558–1603) не торопилась ввязываться в открытое военное противостояние с могущественной Испанской империей, зато смотрела сквозь пальцы на лихие вылазки британских капитанов, грабивших на свой страх и риск испанские галионы. Замирившись с Францией и негласно поддерживая борьбу Голландии за независимость от испанской короны, она налево и направо раздавала каперские свидетельства (каперство – от голландского kapen «хватать», «захватывать» – по сути, морской разбой, но разбой узаконенный, когда частные лица на кораблях под флагом своей страны и с ведома своего правительства захватывают и уничтожают торговые суда неприятельских или нейтральных стран, не забывая при этом и о государственном кармане, ибо изрядная часть награбленного оседала в королевской казне). Заметим, что когда Голландия сбросила испанское ярмо в ходе Нидерландской буржуазной революции (1566– 1609), она быстро стала морской державой номер один и оплотом европейского либерализма, а Испания навсегда утратила гегемонию в Европе. В руках голландцев оказалась вся посредническая торговля между европейскими странами; созданная в 1602 году Ост-Индская компания, которую принято считать первой транснациональной корпорацией в истории, обеспечивала их интересы в Индийском и Тихом океанах. Не чурались голландцы и откровенного грабежа: в 1628 году адмирал Пит Питерсон Хейн захватил испанский серебряный флот, и все серебро было потрачено на финансирование войны против бывшей метрополии.

Фрэнсис Дрейк.

Говоря о морском соперничестве Испании, Голландии, Англии и Франции, нельзя не упомянуть прославленного британского адмирала, корсара и работорговца Фрэнсиса Дрейка (1540–1596), произведенного Елизаветой в рыцари, который в пух и прах разгромил «Непобедимую армаду», чем положил конец испанскому первенству на морях. Через полвека после Магеллана он указал соотечественникам дорогу в Тихий океан и совершил второе в истории плавание вокруг света. Разумеется, Дрейка меньше всего занимала чистая наука: за три моря его погнал не высокий исследовательский дух землепроходца, а банальная жадность и запах золота. В те героические времена непомерные состояния возникали буквально из воздуха, а географические открытия совершались попутно, вскользь, мимоходом. И хотя девять десятых рыцарей удачи возвращались из чужих краев без гроша в кармане, а чаще всего не возвращались вовсе, некоторым удавалось стать обеспеченными людьми. К числу таких редких счастливцев относится и наш адмирал.

Фрэнсис Дрейк, по одной версии сын матроса, а по другой – отпрыск духовного лица, начинал как заурядный работорговец (он командовал невольничьим судном «Юдифь»). Англичане в ту пору возили в Новый Свет чернокожих африканских рабов, а в обмен на живой груз получали в испанской Вест-Индии хлопок, сахар, ром и табак. Но со временем добрые отношения между европейскими державами разладились, а потом и вовсе затрещали по швам. Испанцы начали беззастенчиво совать англичанам палки в колеса и даже конфисковывать британские корабли. Вспыльчивый как порох Ф. Дрейк мгновенно воспламенился и дал страшную клятву рассчитаться с проклятым супостатом сполна. Х. Ханке пишет, что жажда мести обуревала его до такой степени, что он объявил испанской короне нечто вроде личной войны. В 1570 году он промчался как вихрь по морям Мэйна (Мэйн, испанский Мэйн – старинное название испанских колониальных владений в Центральной и Южной Америке, начиная от устья Ориноко и до полуострова Юкатан), потопил несколько испанских галионов, разграбил несколько городов и, обремененный богатой добычей, исчез так же стремительно, как появился. Два года спустя, теперь уже во главе двух кораблей, он снова появился в Вест-Индии, сжег город Вера-Крус, обобрал до нитки Номбре-де-Дьос, золотую кладовую Испании, и пустил ко дну испанские корабли, стоявшие на рейде Картахены.

Однако самым знаменитым предприятием, навсегда прославившим имя Дрейка, стал его поход 1577 года, в ходе которого он обогнул земной шар. Английский капер вышел в море на флагмане «Пеликан» (вопреки старой морской традиции он уже в дороге получит новое имя – «Золотая лань») в сопровождении четырех других кораблей. Водоизмещение флагманского корабля не превышало 100 тонн, и он имел на борту всего-навсего 18 пушек, а остальные суда небольшой флотилии были еще меньше (самое маленькое – 15 тонн). Однако нехватка огневой мощи с лихвой искупалась опытным и дисциплинированным экипажем, поскольку Дрейк лично отбирал людей из числа бывалых рубак и проверенных в деле старых моряков. В те времена судовые команды обычно вербовались в портовых притонах и тюрьмах, но англичанин и тут решительно пренебрег традицией – все его люди были исключительно добровольцами. На борту «Золотой лани» нашлось даже место для священника Фрэнсиса Флетчера, который плавал с Дрейком в качестве судового капеллана. Благодаря его записям мы имеем неплохое представление об экспедиции британского адмирала.

План английского капера поражал воображение своей дерзостью. Он намеревался обогнуть с юга Американский континент, чтобы обрушиться, как снег на голову, на испанские владения вдоль его западного побережья (территория современных Чили и Перу). Испанцы чувствовали себя здесь в полной безопасности и даже мысли не допускали, что кто-нибудь рискнет пройти коварным Магеллановым проливом или осмелится обойти вокруг Огненной Земли. Более того, они сами предпочитали не соваться в пролив, если в трюме кораблей лежало инкское золото, а практиковали безопасный кружный маршрут. Испанские суда доставляли благородный металл в порт Панама на тихоокеанском побережье Центральной Америки, а затем вьючили ценности на мулов, которые неторопливо брели через Панамский перешеек. На атлантическом берегу сокровища вновь грузили на корабли, и поместительные галионы отчаливали в Испанию.

В апреле 1578 года флотилия Дрейка благополучно достигла залива Ла-Плата и двинулась дальше на юг. Сделав остановку в Патагонии, он убедился, что туземцы, населяющие эти суровые земли, отнюдь не дикие великаны, как их описывал Магеллан, а просто рослые люди атлетического сложения. Впоследствии выяснилось, что рост аборигенов, как правило, не превышает 193 сантиметров, но капюшоны из шкур гуанако делают их заметно выше. Флетчер писал:

Они оказались добродушными людьми и проявили столько жалостливого участия к нам, сколько мы никогда не встречали и среди христиан. Они тащили нам пищу и казались счастливы нам угодить.

У восточного побережья Южной Америки Дрейк потерял два корабля, но три оставшихся без проблем спустились на юг и вошли в устье Магелланова пролива, который британцам удалось преодолеть вдвое быстрее, чем португальцу 50 лет назад, – всего за 16 дней. Именно здесь, среди отмелей, подводных камней и кипящей штормовой волны, флагман переименовали в «Золотую лань».

Тихий океан встретил Дрейка в штыки. Впору было подумать, что сбывается наяву старинное матросское суеверие. Свирепая буря разметала корабли: один из них разбился о скалы и затонул, а другой бесследно исчез, будто канул в небытие. «Золотая лань» целую неделю болталась, дрейфуя с зарифленными парусами, в тщетной надежде, что корабли сопровождения рано или поздно обнаружатся. Наконец адмирал решил продолжать плавание в гордом одиночестве (впоследствии выяснилось, что уцелевший корабль сумел войти в Магелланов пролив и благополучно вернуться на родину). Шторм бушевал на протяжении двух месяцев, а небо до самого горизонта сплошь затянуло черными тучами, так что днем не было видно солнца, а ночью – звезд. Только в конце октября ветер стал понемногу стихать. Когда долгожданное светило кое-как прорезалось, вынырнув невыразительным бледным пятном из полосы сплошной облачности, то оказалось, что беснующийся океан и коварные течения отнесли «Золотую Лань» далеко на юг, примерно к 56° или 57° южной широты. Англичане смогли воочию убедиться, что Земля Огней, открытая Магелланом, не продолжение мифической Terra Australis Incognita (Неведомая Южная земля), а всего лишь сравнительно небольшой треугольный остров, за южной оконечностью которого лежит бескрайнее море. Флетчер писал:

Дальние отроги… этих земель находятся вблизи пятьдесят шестой параллели. За ними в южном направлении не видно никакого континента или полоски суши, повсюду лишь Атлантика и Южное море, сливающиеся воедино в этом гигантском и ничем не затмевающемся просторе.

Дрейк отнюдь не горел желанием продолжать плавание в этих ледяных широтах, где его спутники безбожно страдали от холода и пронизывающих ветров, а потому немедленно приказал взять курс на север. Тем не менее широкий пролив между Южной Америкой и Антарктидой получил впоследствии его имя, и в какой-то мере это вполне справедливо, поскольку он был первым европейцем, увидевшим крайний юг Американского континента.

Оставив за кормой промозглые широты Антарктики, Дрейк помчался вдоль западного побережья Южной Америки, безжалостно предавая огню и мечу испанские поселения и емкие пузатые галионы. «Золотая лань» летела как на крыльях. Сначала разграблению подверглись безмятежные Вальдивия и Сантьяго, а потом Дрейк обрушился на город Вальпараисо, на рейде которого он взял на абордаж неповоротливый корабль, груженный золотом и вином. Улов превзошел все ожидания, поскольку на судне, кроме всего прочего, удалось найти секретные карты западного побережья Южноамериканского материка. Правда, вскоре выяснилось, что испанцы не совсем верно рисовали береговую линию, и обстоятельный Дрейк сразу же внес необходимые уточнения. Ему необыкновенно везло. Под покровом непроглядной тропической ночи он тихой сапой просочился в порт Лимы, где стояли рейде три десятка хорошо вооруженных испанских кораблей, а рано утром, снявшись с якоря, легко нагнал и захватил одинокий галион, на борту которого находилось 26 тонн серебра, 40 килограммов золота и 13 ящиков, под завязку набитых золотыми изделиями и редкими самоцветами. Он изрядно пощипал так называемый «серебряный флот», который на всех парусах стремился в Панаму. Дрейк обрушился на него с волчьей яростью, наподобие голодного сокола в смертоносном пике, и взял на абордаж самые тяжелые галионы, низко сидевшие в воде. Поскольку трюм «Золотой лани» и без того ломился от несметных богатств, Дрейк приказал грузить на борт только золотые слитки, потому что для серебра места уже не хватало. Одним словом, первая британская кругосветка оказалась причудливым симбиозом откровенного беззастенчивого грабежа и географических открытий по ходу дела.

Корабль Дрейка в полной мере оправдал не только свое первое, но и второе имя (пеликаны, как известно, не упускают возможности как следует набить свое ненасытное брюхо). Поскольку ветхий трюм «Золотой лани» уже буквально трещал по швам от золота и самоцветов, Дрейк справедливо рассудил, что возвращение домой прежним курсом (через капризный Магелланов пролив или вокруг мыса Горн в так называемых «гремящих пятидесятых») смерти подобно, а разъяренные испанцы не упустят случая перехватить одинокий беззащитный корабль. Поэтому, взвесив все pro et contra, он двинулся прямиком на север, рассчитывая отыскать удобный проход в Атлантику по северной кромке Американского континента. Нам в точности не известно, до каких широт удалось подняться английскому каперу. В записках Флетчера фигурирует некий Новый Альбион (по всей видимости, современная Калифорния), где «даже в июне деревья стоят без листьев, а земля лишена зелени». Впрочем, бесплодные земли тянулись узкой полосой вдоль берега, потому что тот же Флетчер свидетельствует, что «местность, лежащая в глубине страны… весьма сильно отличается от побережья. Славная страна, плодородная почва, таящая в себе премногие блага для человека».

Вероятнее всего, Дрейк достиг приблизительно 48° северной широты (южная оконечность острова Ванкувер), где свирепые арктические морозы и уползающий на запад берег остановили его вдохновенный демарш. Когда пахнуло студеным полярным ветром, а потрепанные снасти сковало льдом, адмирал распорядился повернуть на зюйд-вест. Ему опять повезло: если Магеллан полз со скоростью улитки по гладкому, как стекло, морю, то Дрейк, подгоняемый устойчивым пассатом, летел через Великий океан мелкой пташечкой. Его отчаянный прыжок в пустоту Южного моря датируется концом сентября 1579 года, а уже 4 ноября «Золотая лань» неспешно барражирует вдоль Молуккских островов. Поменяв золото и серебро на свежие запасы продовольствия и пряности, он взял курс на Яву, умело избегая встречи с испанскими и португальскими военными кораблями. Между прочим, Ф. Дрейк был первым мореплавателем, который не суетился возле южной кромки Евразии, повторяя причудливые изгибы береговой линии, а направил свое судно прямиком к мысу Доброй Надежды. В конце сентября 1580 года вторая кругосветка благополучно подошла к концу, а «Золотая лань» бросила якорь в гавани Плимута, что на берегу Ла-Манша. Рассказывают, что когда королева Лисси (прозвище английской королевы Елизаветы I) ступила на борт легендарного корабля, дабы пожаловать Дрейку рыцарский чин, вахтенный матрос, не признавший коронованную особу и взбудораженный столь вопиющим нарушением этикета (по старинному морскому поверью, женщина на корабле приносит несчастье), взревел: «Куда, потаскуха?» Но умница Елизавета повела себя по-английски – сделала вид, что ничего не заметила. Впрочем, у нее были все основания для скромности, ибо Дрейк привез товаров и ценностей на сумму в 2,5 миллиона фунтов стерлингов (1,5 миллиона гиней), каковая сумма в 47 (!) раз превышала капитал, ссуженный ему на подготовку экспедиции. Более того, годовой доход британской короны был в ту пору ощутимо меньше.

Наступил звездный час Ф. Дрейка. Во главе флотилии из 25 кораблей (теперь уже по официальному указанию королевы) он сжег дотла испанский город Сантьяго на островах Зеленого Мыса, а потом прошелся огнем и мечом по заокеанским владениям Испании. Кульминацией его поистине головокружительной карьеры стал 1588 год, когда он вместе с Рейли, Фробишером и другими английскими флотоводцами разгромил испанскую «Непобедимую армаду», на борту которой находилось 55 тысяч солдат, 1 200 лошадей, 1 400 мулов, 1 150 корабельных пушек и 200 полевых орудий. Это рыхлое воинство, вознамерившееся призвать Англию к порядку, потерпело сокрушительное поражение в морской битве при Кале, которая вошла в историю под именем сражения при Гравелине, а остатки флотилии, какой еще не видывал свет, рассеялись на просторах Северного моря. В родной Кадис на юге Испании сумели добраться только жалкие осколки великой армады. Подвиг Дрейка оценили по достоинству: по высочайшему распоряжению плечи вчерашнего корсара увенчались эполетами вице-адмирала флота ее величества. Отчаянный адмирал, гроза испанцев и «вооруженная десница Господня», как он нередко сам себя именовал, погиб в 1596 году, во время неудачного Карибского похода, когда жестокая дизентерия и тропическая лихорадка подчистую выкосили экипаж британских кораблей. Говорят, что великолепный цинковый гроб с его бренными останками, обшитый златотканой парчой, был опущен в море близ Портобелло. Для тяжести к нему привязали пушечные ядра из чистого серебра.

Последующие плавания вокруг света (третье по счету – английского корсара Томаса Кавендиша и четвертое – голландца Оливера Ван-Норта) не оставили сколько-нибудь заметного следа в истории географических открытий. Несмотря на разгром «Непобедимой армады» и проникновение голландцев, французов и англичан в Новый Свет (первое постоянное британское поселение появилось за океаном в 1607 году), испанцы еще довольно долго оставались самой влиятельной силой и на Тихом океане, и в бассейне Карибского моря. После неудачи при Гравелине они извлекли уроки из поражения и отказались от неповоротливых галионов и тяжелых пушек. По примеру северян испанцы стали строить легкие быстроходные корабли, оснащенные дальнобойными орудиями, и англичанам пришлось весьма нелегко, о чем свидетельствует не только гибель Дрейка у берегов Панамы в 1596 году, но и провал нескольких британских экспедиций в Америку. Несколько особняком стоит феномен «берегового братства», своеобразной республики джентльменов удачи, обосновавшейся на островке Тортуга у берегов Гаити, но сия история не имеет прямого отношения к нашей теме. Поэтому не станем вдаваться в подробности, а отметим только, что англичане и французы, стремясь ослабить Испанию, откровенно поддерживали карибских пиратов или по крайней мере не чинили им препятствий. Однако «географический выход» их бравых разбойничьих эскапад был совершенно ничтожен, так что ожесточенную резню на морях Мэйна можно со спокойной совестью здесь опустить. А вот об Уильяме Дампире (1652–1715), странном корсаре, не похожем на корсара, и человеке, совершившем кругосветное плавание, стоит поговорить.

Дампира и Дрейка разделяет столетие, но у двух этих людей немало общего, поскольку время в ту пору текло куда медленнее, чем сегодня. Дампир, как и любимец королевы Елизаветы, находился под покровительством британской короны, совершал пиратские набеги на испанские владения в Америке и грабил тихоокеанские порты испанцев. Однако это всего лишь биографическая канва, несущественные внешние черточки, роднящие наших героев. В отличие от «железного корсара» Дрейка Дампир был в первую очередь увлеченным исследователем и открывателем новых земель, а также человеком, обладавшим бесспорным литературным даром. Мы не сильно погрешим против истины, если скажем, что в его лице науки о Земле потеряли первоклассного ученого.

Уильям Дампир.

Уильям Дампир родился в семье крестьянина-арендатора из графства Сомерсет, но после смерти родителей нужда погнала его в море. Семнадцати лет он нанялся на английский парусник, а потом довольно долго служил на кораблях, совершавших рейсы к берегам Ньюфаундленда и в Ост-Индию. Известно, что ему довелось принять участие в двух крупных морских сражениях (в начале 70-х годов XVII века Англия вела борьбу с Голландией), но через некоторое время ушел из флота по болезни и осел в Вест-Индии, где пытался работать мелким служащим на табачной плантации. Позже Дампир вновь завербовался на торговое судно и отправился на нем к буканьерам, валившим лес на берегах залива Кампече (Центральная Америка). Буканьеры – это лихие люди, занятые своеобразным промыслом – охотой на диких быков, которых стараниями выходцев из Европы развелось видимо-невидимо на Антильских островах, копчением и продажей говядины. Основными покупателями копченого мяса были «береговые братья» с Тортуги. Впрочем, нередко буканьеры нанимались на пиратские корабли, где их принимали с распростертыми объятиями, потому что они славились как умелые охотники и отменные стрелки. Слово «буканьер» происходит от индейского bucan, которое дословно означает «решетка для копчения мяса на углях».

Вольная жизнь буканьеров пришлась Дампиру по вкусу, и он не раз нанимался к ним на работу, тем более что платили за этот нелегкий труд весьма прилично. В 1679 году он примкнул к «береговым братьям» и долго плавал под началом знаменитых корсаров Свана и Девиса, пока сам не выбился во флибустьерские капитаны. Именно в этом качестве Дампир пустился в кругосветное путешествие на собственном корабле. Конечно, он был неординарным пиратским капитаном, ибо вел подробный дневник, больше всего напоминающий заметки натуралиста, а все свободное время посвящал изучению природы и отслеживанию ветров и океанских течений. Похоже, Дампир занимался морским разбоем исключительно для того, чтобы обеспечить себе средства к существованию. Один из его биографов позже писал:

Он предпочитал наблюдать и описывать природу во всех ее проявлениях: растения, животные, приливы и отливы, ветры или образ жизни разных племен и народов. Для своего времени он проявлял на редкость малый интерес к золоту и пряностям, и, что самое удивительное, к собственному обогащению.

Когда он в 1691 году вернулся в Плимут (английский порт на берегу Ла-Манша), все его состояние исчерпывалось подробнейшим дневником. Приведя в порядок свои путевые заметки, Дампир с головой погрузился в литературную деятельность. Его «Новое плавание вокруг света» произвело эффект разорвавшейся бомбы. За два неполных года книга выдержала четыре издания, а через некоторое время Дампир опубликовал еще два тома своего замечательного труда. В первой половине XVIII века его книга многократно переиздавалась в Англии и была переведена на голландский, французский и немецкий языки. Автора торжественно приняли в члены британского Королевского общества – солидную организацию, подобную академиям наук в других странах. Ученых мужей особенно заинтересовал раздел во втором томе «Нового путешествия…» Дампира, озаглавленный: «Рассуждение о пассатах, бризах, штормах, временах года, приливах и течениях жаркого пояса всего света». Это был серьезный научный труд.

П. Ланге пишет:

В 1699 году вышли в свет его «Рассуждения о ветрах» – вполне научная работа, посвященная одной из областей метеорологии, в те годы практически не изученной и не освоенной. Она была издана как раз в то время, когда его бывший «коллега» Амброуз Коули глубокомысленно заявлял, что разговоры о женщинах, если их заводить на борту корабля, якобы вызывают шторм.

Академические связи помогли вчерашнему корсару, а ныне модному литератору и подающему надежды ученому снарядить корабль и оформить каперский патент. Дампир еще раз обогнул земной шар (всего он совершил три кругосветных плавания), открыл у берегов северозападной Австралии архипелаг, который сегодня носит его имя, прошел вдоль северной кромки Новой Гвинеи на восток, где отыскал незнакомую землю, названную им Новой Британией (впоследствии выяснилось, что это архипелаг). Пролив у берегов Новой Гвинеи, отделяющий Новую Британию от острова Умбой, тоже назван в его честь. Одним словом, Уильям Дампир, несмотря на свое бурное прошлое, внес ощутимый вклад в изучение Океании.

Между прочим, плавания Дампира и его книги обнаруживают весьма любопытные пересечения с литературной деятельностью Даниэля Дефо и Джонатана Свифта, знаменитых современников нашего героя. Прототипом Робинзона Крузо был, как известно, боцман Александр Селкирк, который принимал участие в плавании двух кораблей, снаряженных Дампиром для каперского промысла. Вздорный боцман не поладил с капитаном своего корабля, неким Страдлингом, и его высадили на небольшой необитаемый остров в составе архипелага Хуан-Фернандес у западных берегов Южной Америки. Спустя четыре с половиной года одетого в козьи шкуры Селкирка подобрала другая пиратская эскадра под командованием Вудса Олджерса, а капитаном одного из кораблей вновь оказался Дампир. Что же касается «Путешествий Лемюэля Гулливера» Джонатана Свифта (полное название этой книги – «Путешествие в некоторые отдаленные страны света Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а потом капитана нескольких кораблей»), то многие исследователи творчества английского сатирика не без оснований полагают, что некоторые места «Путешествий Гулливера» пародируют стиль дампировского «Нового путешествия вокруг света». И в самом деле: Гулливер отправляется в дальнее плавание на судне по имени «Антилопа» в 1699 году, а вполне реальный Дампир в том же самом году отплыл к берегам Австралии на корабле «Косуля» («Робак»). «Антилопа» Гулливера терпит крушение, но отважному моряку удается без помех добраться до берега, который оказывается Лилипутией, страной, в Европе не известной. Дампир в том же году открыл Новую Британию, неведомый европейцам остров, а на обратном пути угодил в кораблекрушение и был вынужден провести больше месяца с экипажем «Косули» на пустынном островке Вознесения в Южной Атлантике. Параллели можно множить без конца, но лучше обратиться к предисловию свифтовской книжки, где имя Дампира упомянуто: «…мой родственник Демпиер со своей книгой “Путешествие вокруг света”» («Письмо капитана Гулливера к своему родственнику Ричарду Симпсону»). Кстати, «Антилопа» Гулливера заставляет вспомнить не только «Косулю» Дампира, но и «Золотую лань» Дрейка…

В XVIII веке пришло время подлинно научных экспедиций. Это и Луи Антуан де Бугенвиль (1729–1811), еще раз обошедший вокруг света на фрегате «Будез» водоизмещением около 500 тонн, и Жан Франсуа де Лаперуз (1741–1788?), руководивший французской экспедицией к острову Пасхи, Гавайскому архипелагу и островам Самоа, и, конечно же, великий Джеймс Кук (1729–1779), который совершил аж целых три кругосветных плавания и вдоль и поперек избороздил всю Океанию.

Ж. Ф. Лаперуз.

Л. де Бугенвиль.

Французско-японский монумент в честь Ж. Ф. Лаперуза на мысе Соя (остров Хоккайдо, Япония), установленный в октябре 2007 года.

Российский остров Сахалин и японский остров Хоккайдо, разделяемые проливом Лаперуза.

Капитан Джеймс Кук (Портрет работы Натаниэля Дэнса. 1775 год. Национальный морской музей в Гринвиче).

Памятники Джеймсу Куку: на острове Кауау, Гавайский архипелаг (слева), и у арки Адмиралтейства в Лондоне.

В экспедиции Бугенвиля впервые принимали участие люди науки – астроном, ботаник и геодезист. Французы подробно исследовали Таити, открыли Соломоновы острова и архипелаг Луизиада и повторно изучили острова Самоа. А вот путешествие Лаперуза закончилось трагически. Пройдя от Филиппин до Камчатки и вдоль западного побережья Северной Америки, он посетил Гавайи и Самоа, после чего два его корабля – «Буссоль» и «Астролябия» – бросили якорь в заливе Порт-Джексон (около нынешнего Сиднея). Лаперуз сообщил, что он намерен исследовать южную часть Новой Каледонии, Соломоновы острова, Новую Гвинею и север Австралии, и это было последнее известие от капитана (февраль 1788 года). И только в 1826 году английский капитан Питер Диллон высказал догадку, что «Астролябия» и «Буссоль» потерпели крушение на острове Ваникоро (острова Санта-Крус), а Дюмон-Дюрвиль подтвердил его предположение. Слово – Ланге.

Островитяне привели его к мелководью у рифов, поясом окружающих остров, где, покрытые коркой коралловых нагромождений, лежали якоря, пушки и остатки металлической обшивки. Лишь в 1964 году французская экспедиция подняла то, что осталось от «Буссоли». Очевидно, ночью оба корабля наскочили на рифы, экипаж одного из них, должно быть, сразу утонул, члены экипажа другого могли, по крайней мере некоторые, спастись на острове и жить там до конца дней своих, кроме тех, кто пытался построить самодельные лодки и на них выбраться с острова.

Англичанину Куку, как известно, тоже не повезло. Этот выдающийся мореплаватель и очень порядочный человек, уберегший экипажи своих кораблей от ненасытной цинги с помощью лимонного сока и кислой капусты, отличавшийся гуманным отношением как к матросам, так и к туземцам, был убит и частично съеден на Гавайских островах в 1779 году.

ЮЖНЫЙ КРЕСТ.

Миф о Неведомой Южной Земле – Terra Australis Incognita – родился в незапамятные времена, задолго до нашей эры, но к реальной Антарк тиде никакого отношения не имеет. Если бы в районе Южного полюса, грешным делом, не обнаружилось ничего, кроме холодного неприветливого океана, легендарный континент все равно проложил бы себе дорогу на старинные карты, поскольку взывал к чувству симметрии, которым были сполна наделены древние греки.

Античные географы твердо знали, что обитаемый мир – ойкумена греческих мыслителей – составляет не более четверти поверхности земного шара, а природа, как известно, не терпит пустоты. Кроме того, увесистый массив суши, лежащий далеко на юге, совершенно необходим из элементарных соображений физического равновесия, иначе наша Земля неминуемо опрокинется вверх тормашками. Подобной точки зрения придерживался, например, Феопомп Хиосский, древнегреческий историк и философ, работавший в IV веке до н. э. А на географических картах таких корифеев античности, как Помпоний Мела или Клавдий Птолемей, Неведомая Южная Земля уже приобрела вполне внятные очертания. Но вот о форме этой южной земли ученые мужи договориться не сумели: Помпонию она виделась материком в Южном полушарии, со всех сторон окруженным морями, а Птолемей нарисовал ее в виде исполинской подковы, соединенной с Малайским полуостровом и Африкой, которые длинными языками сползают на юг. Таким образом, Индийский океан фактически превратился в замкнутый водоем, своего рода внутреннее море, наподобие Средиземного, а Африка – в гигантский вырост Южной Земли. Впрочем, реконструкции античных географов были насквозь умозрительными, потому что, согласно их представлениям, жара по мере продвижения на юг неуклонно растет, достигая на экваторе запредельных величин. Испепеляющий зной этих богом забытых мест немедленно убивает все живое, так что опытная проверка исключена по определению.

Справедливости ради отметим, что подлинники античных карт не сохранились до наших дней, поэтому карта с подковообразной Южной Землей, приписываемая Птолемею, датируется концом XV века и является копией более раннего оригинала.

Весьма сомнительно, чтобы Птолемей ничего не знал об успешном плавании финикийцев вокруг Африки на рубеже VII–VI веков до н. э., но вероятно, он посчитал эту историю досужей выдумкой (как, между прочим, и Геродот, рассказавший об африканской кругосветке), так что Terra Australis Incognita продолжала уравновешивать Землю на античных и средневековых картах. Впрочем, мнения насчет таинственного Южного континента в Средние века бытовали самые разные. Сторонники Южной Земли опирались на авторитет древних греков, а противники (особенно после изобретения компаса) указывали на тот факт, что магнитная стрелка всегда указывает на север, так как притягивается огромным массивом суши в Северном полушарии. Следовательно, на юге никакой неведомой земли быть не может.

Большим успехом пользовалась и теологическая аргументация: если Terra Australis необитаема, как утверждают греки, то разве мог Всевышний допустить подобную нелепость? Разве Он станет разбрасываться землями? Правда, если на юге нет ничего, кроме воды, сие тоже попахивает невообразимым расточительством, но это уже отдельный вопрос.

Момент истины наступил в конце XV столетия, когда португальские мореплаватели сначала благополучно пересекли экватор, не обнаружив там никаких признаков сожженной дотла земли, а потом и вовсе обогнули южную оконечность Африканского континента. Terra Australis как в воду канула: за мысом Доброй Надежды лежало открытое море. Однако Южная Земля не исчезла с карт и после экспедиции Диаша, а только отодвинулась дальше на юг. Открытие Колумбом Нового Света изрядно подстегнуло воображение ученых. Если упрямый генуэзец сумел обнаружить огромный континент, о котором даже греки не имели понятия, быть может, и Южная Земля рано или поздно найдется? В 1520 году Магеллан отыскал узкий извилистый пролив, ведущий из Атлантического океана в Тихий. Справа по борту у него лежал Южноамериканский материк, а слева раскинулась неведомая Tierra del Fuego – Огненная Земля (в буквальном переводе – Земля Огней), мерцавшая загадочными огоньками. И хотя ни сам Магеллан, ни его спутник Антонио Пигафетта, который вел дневник экспедиции и начертил примерную карту пролива, ни единым словом не обмолвились, что якобы открыли Неведомую Южную Землю, европейские географы пришли к этому выводу самостоятельно. На протяжении целого столетия Огненная Земля украшала географические карты Южного полушария под видом Terra Australis Incognita, и только после второго кругосветного плавания Ф. Дрейка стало окончательно ясно, что Земля Огней – не пресловутый Южный материк, а сравнительно небольшой остров (точнее, архипелаг). Итак, Южной Земле пришлось в очередной раз съежиться и отступить, но в запасе у неутомимых энтузиастов оставался еще Тихий океан, самый большой океан планеты, на тот момент из рук вон плохо изученный.

Однако без малого двухсотлетняя суета в Южных морях странным образом так и не дала ожидаемого результата. Земли, куда втыкали флаг отважные путешественники, оказывались на поверку чуточными клочками вулканической или коралловой суши, мельчайшей звездной россыпью крохотных островков, рассеянных на просторах Великого океана. Именно так были открыты Соломоновы и Маркизские острова, где жили свирепые людоеды, и обширный архипелаг Туамоту, населенный любознательными и радушными туземцами. Безобидных островитян немедленно окрестили, но этот замечательный конфессиональный успех никак не способствовал поискам Южной Земли. Неуловимый континент упорно не давался в руки, ускользая неведомо куда, и даже Новая Гвинея, дикая страна, утопающая в пене тропических лесов, вдоль берегов которой португальские каравеллы елозили добрых два месяца, оказалась заурядным островом, только очень большим. Правда, Луис Торрес, участник испанской экспедиции 1606 года, взял быка за рога и решительно обогнул этот второй по величине остров на планете: Новая Гвинея уступает по площади только Гренландии – самому большому острову в мире (829 тысяч и 2176 тысяч квадратных километров соответственно). Пройдя утомительной полосой рифов и мелей вдоль южного побережья Новой Гвинеи, он увидел на горизонте незнакомую землю. Это была Австралия (точнее, северный ее выступ – полуостров Йорк), но осторожный Торрес не стал спешить с выводами. И хотя пролив между Австралией и Новой Гвинеей носит имя Торреса, честь открытия нового континента досталась голландцу Абелю Тасману.

В начале XVII века маленькая Голландия переживала небывалый экономический подъем. Разделавшись в ходе ожесточенной полувековой борьбы с ненавистными испанскими оккупантами, она быстро сделалась морской державой номер один. Корабли Ост-Индской компании бороздили не только Атлантику, но и моря Индийского и Тихого океанов, постепенно выдавливая оттуда неповоротливые флотилии южан. К 40-м годам XVII столетия голландцы уже основательно изучили и даже нанесли на карту бóльшую часть побережья Западной Австралии, хотя эти скудные и тощие земли, населенные первобытными дикарями, большого интереса не представляли. Тем не менее следовало уяснить, как далеко на восток простираются эти бесплодные территории и не являются ли они частью Неведомой Южной Земли. Сказано – сделано, и Ван Димен, губернатор голландской Восточной Индии, отрядил в плавание капитана Абеля Тасмана, чтобы тот разобрался в этом непростом вопросе. Тасман прошел вдоль западного берега Австралийского материка, а затем взял курс на юго-восток. Через две недели плавания в неспокойных сороковых широтах, в конце ноября 1642 года, он увидел лесистые холмы «очень высокой земли». Тасман назвал ее Землей Ван Димена, но впоследствии выяснилось, что это большой остров, лежащий к югу от Австралии, и англичане переименовали его в Тасманию, в честь первооткрывателя. Пройдя еще около тысячи миль в восточном направлении, Тасман вскоре обнаружил незнакомые гористые берега. Сквозь неверную мглистую дымку он с трудом разглядел ослепительный блеск ледников, зеленые луга и заснеженные горные пики, вздымающиеся на 2–3 тысячи метров. Голландец нарек эту суровую землю Новой Зеландией, хотя не понял, что в действительности она представляет собой архипелаг, состоящий из двух больших островов. Пролива между ними он не заметил (точнее, принял его за широкую бухту, разрубившую побережье), поэтому двинулся на север вдоль западных берегов предполагаемой Terra Australis. Открыв по пути острова Тонга и Фиджи, Тасман повернул на северо-запад и благополучно прибыл в Батавию (остров Ява). В 1644 году он снова вышел в море (на этот раз под его началом было уже три судна), обогнул Новую Гвинею с юга, исследовал огромный залив Карпентария, глубоко внедрившийся в тело Австралийского материка, и прошел более 3 с половиной тысяч километров вдоль северного и северо-западного побережья Австралии. И хотя восточный берег страны утконосов и кенгуру остался вне сферы его внимания (он будет обследован позже и другими людьми), две экспедиции Тасмана позволили сделать вывод, что Австралийский континент является единым массивом суши и вряд ли может претендовать на гордое звание Terra Australis Incognita (по причине его сравнительной малости).

Через 100 с лишним лет после Тасмана поисками Неведомой Южной Земли всерьез озаботился знаменитый английский мореплаватель Дж. Кук. Он установил, что Новая Зеландия, открытая голландцем, вовсе не оконечность Южного континента, а два крупных острова, разделенных нешироким проливом. Кук обошел восточный берег Австралии и нанес его на карту, после чего приблизительные очертания этого самого маленького материка (7,7 миллиона квадратных километров) стали более или менее ясны. Вот что пишет об исследованиях Кука Раймонд Рамсей, известный американский географ:

Проблема Южной Земли приковала к себе внимание Кука, и к 1772 году ему удалось найти средства для организации новой экспедиции, в задачу которой входили тщательные поиски континента. Два его судна – «Резолюшн» и «Эдвенчер» – были идеально приспособлены для разведывательных работ. Это были северные угольные суда (угольщики) с небольшой осадкой, очень емкие, маневренные почти в любых водах и легко выволакиваемые на берег, когда их днища требовали очистки. Во время этого плавания Кук исколесил всю южную часть Тихого океана, открыл много островов, включая Новую Каледонию и группу, в настоящее время носящую его имя (острова Кука), но не нашел никакого континента. Три раза он первым из европейцев пересекал Южный полярный круг.

Надо сказать, что Кук очень близко подошел к берегам реальной, а не мифической Южной Земли, но Антарктиды, увы, так и не обнаружил, поскольку это, можно сказать, находилось за гранью технических возможностей его века. В январе 1774 года он проник за полярный круг и оказался в районе, который впоследствии получит название моря Амундсена (море у берегов Антарктиды площадью 98 тысяч квадратных километров, лежащее между 100° и 123° западной долготы), но сплошной ледяной барьер преградил ему дорогу и заставил повернуть назад.

Упрямый британец сделал еще одну попытку отыскать неуловимый материк к югу от мыса Горн (где в январе 1739 года молодой честолюбивый француз по имени Жан-Батист Буве якобы видел два ледяных пика, которые неясно вырисовывались на горизонте), но и там не нашел ровным счетом ничего. А ведь до северной оконечности Антарктического полуострова, нацеленного в сторону мыса Горн, было уже не очень далеко.

Так или иначе, но полярная одиссея Кука не принесла желаемых результатов и свелась к открытию Земли Сандвича (позже выяснилось, что это архипелаг) и острова Южная Георгия. Вернувшись в Англию, он заявил, что если какой-то Южный континент и существует, то его следует искать в пределах Южного полярного круга.

Однако несмотря на скепсис (историки любят цитировать высказывание Кука, что неведомый континент может быть обнаружен «лишь вблизи полюса, в местах, недоступных для плавания»), британец не исключал существования Антарктиды: «…ибо я твердо убежден, что близ полюса есть земля, которая является источником большей части льдов, плавающих в этом обширном Южном океане». Ну что же, абсолютно здравое соображение. Правда, целесообразность новых плаваний в южных морях вызывала у него большие сомнения: «Если кто обнаружит решимость и упорство, чтобы разрешить этот вопрос, и проникнет далее меня на юг, я не буду завидовать славе его открытий. Но должен сказать, что миру его открытия не принесут никакой пользы…» Так была закрыта Terra Australis Incognita, тревожившая воображение европейских географов на протяжении столетий. Однако ирония судьбы заключается в том, что до открытия Антарктиды оставалось всего-навсего чуть менее полувека.

Честь открытия шестого и последнего континента нашей планеты выпала на долю русской экспедиции под командованием Ф. Ф. Беллинсгаузена и М. П. Лазарева. Миновав Южные Шетландские острова и заснеженный клочок суши, получивший название Земля Тринити (Троица), путешественники сумели разглядеть в густом полярном тумане две высокие вершины, которые находились на северной оконечности Антарктического полуострова – клинообразном выступе ледового материка, протянувшемся на 1 200 километров в сторону Южной Америки. Известный отечественный географ и геодезист В. В. Глушков пишет:

В декабре 1819 года русская экспедиция в составе двух кораблей (шлюп «Мирный», командир и руководитель экспедиции капитан 2-го ранга Ф. Ф. Беллинсгаузен; шлюп «Восток», командир лейтенант М. П. Лазарев) достигла Южной Георгии, затем, взяв курс на юго-восток, открыла три вулканических острова, обследовала Землю Сандвича, оказавшуюся архипелагом (новое название – Южные Сандвичевы острова), и 28 января 1820 года была у берегов «льдинного материка», в точке с географическими координатами 69° 21′ южной широты и 2° 14′ западной долготы. Так состоялось открытие Антарктиды: существование ледового континента перешло из области легенд в реальность, стало научно доказанным фактом.

Правда, Р. Рамсей указывает, что в том же 1820 году на землю Антарктического полуострова высаживались шкипер американского зверобойного судна Натаниель Палмер и капитан британского военно-морского флота Эдвард Брэнсфилд, но все же пальма первенства в открытии шестого континента остается за русскими исследователями. В следующем году экспедиция Ф. Ф. Беллинсгаузена, перезимовав в Австралии, снова направилась в южные широты и обошла Антарктиду морем. В ходе этого плавания были открыты остров Петра I и Земля Александра I, составлены точные карты антарктического побережья и проведены магнитные наблюдения, на основе которых удалось вычислить местонахождение Южного магнитного полюса на 1820–1821 годы. Географические полюса (условные точки, где воображаемая ось вращения Земли пересекает поверхность нашей планеты) и магнитные полюса (точки на поверхности Земли, в которых вектор магнитной индукции направлен вертикально) не совпадают. Например, Южный магнитный полюс, по данным английского исследователя Джеймса Росса, находился в 1841 году в 300 километрах от побережья (на Земле Виктории) и в 800 километрах – от географического Южного полюса. Кроме того, магнитные полюса все время «кочуют», переползают с места на место внутри некоторой строго очерченной области.

М. П. Лазарев.

Ф. Ф. Беллинсгаузен.

Шлюпы «Восток» и «Мирный» у берегов Антарктиды (Работа художников Е. В. Войшвилло и Б. М. Стародубцева).

Впервые после русских шестой континент обследовал английский шкипер Джон Биско, отправившийся к берегам Антарктиды на двух судах, принадлежавших торгово-промышленной фирме «Эндерби». На картах появились Земля Эндерби и остров Биско, но само плавание 1831 года закончилось трагически: жестокие шторма разлучили корабли и безбожно трепали их всю зиму. Среди матросов началась цинга, и когда яхты кое-как добрались до Тасмании (одна в мае, а другая в июне), из всей команды в живых оставалось только три человека. Год спустя Биско вновь плывет в Антарктику и обнаруживает сушу, которая является продолжением Земли Александра I. Он назвал ее Землей Грэхема (Грейама), увековечив тем самым имя первого лорда британского адмиралтейства Джеймса Грейама. Правда, на современных картах Землю Грейама не найти: в 1961 году ее переименовали в Антарктический полуостров, уже знакомый нам кривой клинок, рассекающий воды Южного океана. В 1838 году французская экспедиция под командованием Ж. Дюмон-Дюрвиля высадилась на Земле Адели (названа в честь жены руководителя), точнее, на крохотный остров близ ее берегов. А первым на ледовый щит шестого материка ступил, по-видимому, американец Чарлз Уилкс, хотя, как выяснилось позже, это был все еще не сам континент, а его продолжение – шельфовый ледник Шеклтона, один из многочисленных ледовых потоков Антарктиды, сползающих в океан. Что же касается его предшественников – от русских моряков до Жюля Сезара Дюмон-Дюрвиля, – то они почти всегда имели дело с островной сушей, ибо значительная часть Антарктического полуострова, как показали исследования, проведенные во время Международного геофизического года 1957–1958 годов, представляет собой не материковый вырост, а группу островов, спаянную ледником в единое целое.

В первой половине XIX века наибольший вклад в изучение шестого континента внес, пожалуй, англичанин Джеймс Кларк Росс, поставивший своеобразный рекорд, ибо он провел за Южным полярным кругом ровным счетом 63 дня. Росс обнаружил два вулкана – Эребус и Террор (первый – действующий, а второй потухший), определил местоположение Южного магнитного полюса, открыл бухту Мак-Мердо (через 70 лет из этой бухты двинется к полюсу экспедиция Роберта Скотта) и неожиданно столкнулся с удивительным природным явлением – исполинской ледяной стеной 50-метровой высоты, протянувшейся на сотни километров. Во всяком случае, корабли Росса прошли около 500 километров вдоль этих чудовищных нагромождений векового льда и нигде не нашли прохода. В ноябре 1841 года Росс занялся ледовым обрывом вплотную и проследил его на всем протяжении (свыше тысячи километров). Великий Барьер, или Барьер Росса (так его именуют сегодня), занимает всю южную часть моря Росса и представляет собой мощную ледовую плиту, лежащую на воде и плотно спаянную с материком. Фронт барьера образует крутой обрыв от 7 до 70 метров высотой. Величественный барьер – это северная кромка гигантского шельфового ледника Росса площадью свыше 500 тысяч квадратных километров, лежащего между Землей Мэри Берд и Землей Виктории. Толщина льда достигает 700 метров. Первые исследователи полагали, что ледник сползает в океан по коренным породам морского дна, но в середине прошлого века было установлено, что эта ледовая плита, не уступающая по размерам Франции, почти целиком находится на плаву.

Как ни странно, но после исторических вояжей Росса скепсис снова возобладал, и европейские географы, методично раздвигавшие «циркуля» в тиши уютных кабинетов, всерьез усомнились в реальном существовании Южного материка. Куда ни плюнь – один сплошной лед, и ровным счетом никаких признаков земли. Дело дошло до того, что Фридрих Ратцель, один из ведущих немецких географов, человек не только весьма уважаемый, но и знающий, категорически заявил:

В высшей степени вероятно, что из этой суши, которая теперь наносится на карты в пределах Антарктиды, значительная часть не имеет никакого права изображаться под видом суши. Вся та суша, которую видели только издали, сомнительна…

Капризный научный мир вдруг почему-то охладел к Антарктике, и в плаваниях вокруг Южного полюса наступил полувековой перерыв.

Интерес к ледовому континенту неожиданно прорезался на рубеже столетий, когда китобойные флотилии, привыкшие от души резвиться в тучных арктических водах, вдруг стали замечать, что поголовье морских млекопитающих тает как на дрожжах. Взоры промысловиков немедленно обратились на юг, и в конце января 1895 года на берега Антарктиды сошли бравые норвежские китобои с парохода «Антарктик» (капитан Леонард Кристиансен). Это была первая зимовка европейцев на берегах сурового Южного материка, причем не в шельфовых льдах, а на континентальном щите, поскольку биолог Карстен Борхгревинк сумел отыскать лишайник, доказав тем самым, что в Антарктиде могут выживать растения. Четырьмя годами позже в море Беллинсгаузена на судне «Бельжика» зимовала бельгийская научно-исследовательская экспедиция под руководством Адриена де Жерлаша. Зимовка оказалась исключительно тяжелой, и если бы не опыт, мужество и находчивость врача Фредерика Кука и старшего штурмана Руала Амундсена, будущего покорителя Южного полюса, членам экспедиции едва ли удалось бы выжить в ледовом плену. В 1901–1904 годах на берега шестого континента высадилась экспедиция Роберта Скотта, капитана морского флота Великобритании. Англичане отыскали проход в Ледяном барьере, который так и не сумел найти Росс, выяснили, что барьер представляет собой внешний край грандиозного шельфового ледника Росса, вытекающего из центральных областей ледового щита, исходили вдоль и поперек Землю Виктории, открыли полуостров Эдуарда VII и Трансантарктические горы и санным путем впервые попытались достичь Южного полюса. Однако попытка не увенчалась успехом: достигнув отметки 82° 17′ южной широты (менее половины расстояния до полюса), экспедиция была вынуждена повернуть назад. Второй санный поход к полюсу предпринял в 1909 году англичанин Эрнст Генри Шеклтон, добравшийся до 88° южной широты (88° 23′), но и ему не пофартило: нехватка продовольствия вынудила его прервать путешествие, хотя до полюса оставалось совсем немного – около 180 километров. Тем не менее именно Шеклтон первым ступил на льды полярного плато Антарктического материка. Как известно, южную макушку Земли покорил выдающийся полярный исследователь норвежец Руал Амундсен в декабре 1911 года. Его уникальная экспедиция может служить образцом безупречной организационной работы, а по ювелирной точности исполнения она просто не знает себе равных. Впоследствии В. Ю. Визе, известный арктический исследователь, писал:

Поход Амундсена к полюсу, сперва по шельфовому льду, затем по антарктическому плоскогорью, можно сравнить с безупречным разыгрыванием музыкальной пьесы, в которой каждый такт, каждая нота были заранее известны и продуманы исполнителями. Все шло именно так, как это предвидел и рассчитал Амундсен.

Со стороны его стремительный поход может показаться увеселительной прогулкой, настолько легко, буквально играючи, норвежец вихрем промчался по антарктическому плато и воткнул флаг в условную географическую точку, где сплетаются в тугой узел все меридианы планеты. Разумеется, это не более чем иллюзия. За кажущейся легкостью путешествия Амундсена стоит долгая изнурительная подготовка и суровый расчет. Один неглупый человек в свое время сказал, что верный признак высочайшего мастерства – отсутствие удушливого запаха трудового пота. Если некая изящная штучка (сонет, фуга, ученый трактат или полярная экспедиция – значения не имеет), родившаяся под капризным пером уважаемого мастера, несет на себе отпечаток яростного усилия, мы начинаем морщиться, поскольку любой безусловный шедевр – полное торжество естественности. Хорошая работа должна смотреться так, будто она выполнена играючи.

Успех Амундсена выглядит особенно впечатляющим на фоне катастрофического провала экспедиции Роберта Скотта, который достиг полюса в январе 1912 года, только через две недели после норвежца, хотя стартовал намного раньше. На обратном пути англичане, как известно, погибли, но при всем уважении к их стойкости и редкой отваге следует признать, что причиной этого трагического исхода стали непродуманные действия и многочисленные промахи руководителя экспедиции. Впрочем, об отчаянной битве за полюс, развернувшейся в начале прошлого века, мы в свое время поговорим отдельно.

После окончания Первой мировой войны Антарктиду начали изучать с воздуха, а также при помощи более совершенной наземной техники – вездеходов и тягачей, что позволило проникнуть в ранее недоступные области шестого континента и уточнить его береговую линию. Однако даже в конце 30-х годов прошлого столетия на теле Южного материка оставалось еще немало белых пятен. Например, в довоенной Малой советской энциклопедии (ее 1-й том вышел из печати в 1937 году) можно прочитать следующее:

Берега Антарктиды известны далеко не везде, так как окружены непроходимым поясом льда. Более точно установлены и сняты на карту два крупных участка Западной Антарктиды против Южной Америки и значительно большая Восточная Антарктида к югу от Австралии; помимо того известны лишь отдельные участки материка.

Перелом наступил лишь после Второй мировой войны, когда появилась сеть первых антарктических станций и баз, откуда в глубь материка стартовали тщательно подготовленные и хорошо экипированные экспедиции. В ходе масштабных исследований, проводившихся по единой программе Международного геофизического года в 1956– 1958 годах, удалось впервые пересечь шестой континент через Южный полюс от моря Уэдделла до моря Росса и картировать обширные внутренние районы. Неменьшую роль сыграл и международный договор об Антарктиде 1959 года, благодаря которому на ледниковом щите, островах и побережье выросли 57 баз, принадлежащих 11 странам мира, где велись комплексные научные наблюдения и откуда осуществлялись внутриконтинентальные походы. Во второй половине XX века появились надежные карты, составленные по данным аэрофотосъемки, радиолокационного зондирования увесистых ледников и сейсморазведки материкового основания. Были обнаружены протяженные горные хребты до 3 тысяч метров высотой, навсегда погребенные под километровым слоем льда, удивительные антарктические оазисы посреди мертвой ледяной пустыни и сотни новых географических объектов. Тем не менее шестой континент, казалось бы, немилосердно истоптанный поколениями неутомимых исследователей, до сих пор таит в себе немало загадок. Что же мы знаем сегодня о самом холодном материке нашей планеты?

Антарктида, почти целиком лежащая внутри Южного полярного круга, по форме отдаленно напоминает легкоатлетический диск, если к нему сбоку приварить изогнутую ручку наподобие турецкого ятагана. По площади она почти вдвое больше Австралии и без малого в полтора раза превосходит Европу, причем долины и взгорья полярного континента раз и навсегда прихлопнуты увесистой двухкилометровой ледовой крышкой (в некоторых местах толщина льда составляет более 4 300 метров). Площадь Антарктиды чаще всего оценивают примерно в 14 миллионов квадратных километров (13,975 млн км²), хотя полной ясности в этом вопросе нет. Все зависит от того, как считать – с учетом шельфовых ледников или без оных, поэтому территория шестого материка плавает в широких пределах: от 13,5 млн км² (некоторые авторы даже приводят цифру порядка 12,3 млн км²) до 16,4 млн км². Сравним: площадь Австралии составляет примерно 7,7 млн км², а Европы – около 10 млн км₂. Так или иначе, но антарктические просторы в любом случае ощутимо превосходят колыбель человеческой цивилизации. Вечные льды Антарктиды – это свыше 90 процентов всех ледников земного шара (24 млн км3), и если их растопить, уровень Мирового океана повысится на 60 метров. Свободные ото льда участки – так называемые оазисы – занимают не более 0,06 процента площади материка. Все остальное – сплошной ледниковый щит поверх расплющенных коренных пород (его толщина возле Южного полюса достигает 2 850 метров), голый щербатый панцирь ослепительной белизны, который формирует за счет высокого альбедо уникальный антарктический климат – очень сухой и холодный, сопровождаемый ураганными ветрами, снежными бурями и густыми туманами. Альбедо (от позднелатинского albedo – «белизна») – величина, характеризующая отражательную способность поверхности. Выражается отношением отраженного потока лучистой энергии ко всему потоку, упавшему на поверхность. Например, альбедо черноземной почвы составляет 0,15, а песка – 0,4. Альбедо антарктического щита, сложенного вечными снегами и льдом, приближается к единице (он отражает почти всю лучистую энергию, пришедшую из мирового пространства), чем и объясняется исключительно холодный климат шестого континента.

Средние летние температуры во внутренних областях материка колеблются от минус 30 до минус 50 градусов (на побережье – 1 –2 градуса выше нуля), а зимние достигают минус 60–80 градусов. Антарктическая зима исключительно сурова: даже на берегу столбик термометра нередко опускается до минус 35 градусов. В 1959 году на станции «Восток» была зарегистрирована температура минус 89,3 градуса – абсолютный мировой рекорд. При таких почти космических температурах лопается зубная эмаль, а резина становится хрупкой, как стекло. Станция «Восток», названная в честь шлюпа, которым командовал лейтенант М. П. Лазарев, располагается на высокогорном плато Восточной Антарктиды. Когда она в 1957 году приступила к работе, будущих зимовщиков предупреждали, что им предстоит столкнуться с кислородным голоданием, проявлениями высотной болезни, исключительной сухостью воздуха (большей, чем в любой из пустынь) и сверхнизкими температурами. В то время представление о климате и природных условиях в центральных областях антарктического щита было еще достаточно смутным, поэтому мало кто ожидал, что температура на Земле может опускаться почти до минус 90 градусов Цельсия. Одним словом, шестой континент – это гигантский холодильник, ощутимо влияющий на климат всего Южного полушария.

Антарктида не только самый холодный, но и самый высокий континент нашей планеты. Его средняя высота над уровнем моря составляет 2 040 метров – почти втрое больше соответствующих величин для всей остальной суши. Наибольшая высота ледяного материка – 5 140 метров (массив Винсон в горах Элсуорт). Рельеф материкового основания, прихлопнутый многокилометровым ледяным панцирем, весьма разнообразен – от горных хребтов, вздымающихся на тысячи метров, до плоских долин, иногда лежащих ниже уровня моря. Одни горные цепи намертво замурованы в толще льда, а другие прокалывают сверкающую кору и возносятся над поверхностью ледника. Такие горные вершины и скалы, радующие глаз фантастической игрой красок, принято называть эскимосским словом «нунатак». Ледниковый щит Антарктиды таит в себе немало опасностей, потому что изобилует чудовищными разломами, глубина которых порой достигает нескольких тысяч метров. Нередко трещины прикрыты коркой наста или хрупкими ледовыми мостиками, так что путешественникам следует быть всегда настороже. Один неверный шаг, и человек проваливается в бездонную пропасть, откуда нет возврата. Берега Антарктиды омываются водами Индийского, Атлантического и Тихого океанов, которые формируют мощное циркумполярное течение, своего рода исполинский океанический водоворот, в несколько раз превосходящий по мощности Гольфстрим и Куросио, вместе взятые. Шестой континент лежит в сердцевине этого Мальстрема, устойчивого и ровного морского вихря, который иногда называют Южным океаном. Пятикилометровая толща воды неутомимо движется по часовой стрелке. Убедительного объяснения этот интересный океанологический феномен пока не имеет.

Не менее любопытны антарктические оазисы – свободные ото льда области в глубине континента, имеющие характер полярных пустынь. Таких глубоких оспин, пятнающих белоснежный лик Антарктиды, сравнительно немного (на сегодняшний день их известно около 20), а их суммарная площадь не превышает 10 тысяч квадратных километров. Здесь наиболее богата растительность (по антарктическим меркам, конечно) – грибы, лишайники, водоросли, встречаются озера с теплой водой, много бактерий и насекомых, иногда залетают птицы. Однако самая большая загадка – мумифицированные трупы морских млекопитающих (в основном тюленей), хотя эти антарктические цветники лежат в десятках, а то и сотнях километров от побережья. Каким чудом их туда занесло, совершенно непонятно; ученые предполагают, что когда-то оазисы имели связь с морем, но потом резко изменились природные условия.

Но послушаем очевидцев.

Оазис оправдывает свое название; здесь непривычно тепло, температура плюс семь градусов, кучевая облачность, как над горами. В антарктической пустыне среди холодного белого ледяного мира возник теплый коричневый каменный мир со скалами вместо льда. Голубые и зеленые озера расположены у подножия коричневых и черных сопок… Над оазисом расплывчатыми столбами поднимаются кверху потоки нагретого воздуха, дрожащие в лучах заходящего солнца. Камни к вечеру пышут жаром, так как разогрелись почти до 20 градусов.

Первый такой оазис увидел американский пилот Дэвид Бангер в феврале 1946 года, когда скользил на бреющем полете возле 101° восточной долготы. Ослепительная белизна вечных снегов вдруг растаяла, и под брюхом его машины неожиданно распахнулись бурые холмы, пересеченные запятыми озер. Вода блестела на солнце, отливая зеленью и синевой. Одно из них извивалось настолько причудливо, что впоследствии, когда им вплотную занялись отечественные специалисты, получило название Фигурного. Геолог Михаил Равич пишет:

Лодка скользит по широким плесам озера, обходит скалистые острова и утесы, проносится мимо каменных берегов, где породы смяты в крупные складки. Острова сложены однотонными черными базальтами, мраморами и ноздреватыми кварцитами… Ближе к леднику, нависшему над оазисом, синяя водная гладь сменяется изумрудной, а затем оливковой. В лучах пламенеют полосы гнейсов и сверкают своей девственной белизной линзы мраморов… Ледник высится над сопками, и кажется, что оазис лежит на дне глубокой ледяной чаши.

В оазисе Бангера (он один из крупнейших, его площадь составляет 952 квадратных километра) в 1956 году была открыта отечественная полярная станция, которую в 1959-м передали Польше. Не так давно российские гляциологи обнаружили на Земле Виктории теплое озеро Ванда: в придонном слое на глубине около 60 метров температура воды – плюс 27 градусов Цельсия, что на 50 градусов выше средней годовой температуры этих мест. Полагают, что придонная вода имеет повышенную соленость и активно аккумулирует солнечное тепло. Механизм образования оазисов до конца не прояснен, но вероятнее всего, они возникают в тех местах, куда затруднен приток больших масс льда, поэтому ледники огибают эти участки, скользя по подледным долинам. И стоит только новорожденному малютке-оазису с грехом пополам проклюнуться, как он тут же начинает отчаянно бороться за жизнь и понемногу расти, поглощая солнечное тепло, отраженное высящимися вокруг ледниками.

Но есть в Антарктиде и совсем другие озера, где на лодке при всем желании не покатаешься, потому что они надежно похоронены в толще вековых льдов. Одно из таких озер-невидимок лежит на глубине 3 500 метров в районе станции «Восток». Это даже не озеро, а самое настоящее пресноводное море около 300 километров длиной и до 50 километров в поперечнике с максимальными глубинами в 500–700 метров. Впервые его обнаружили российские гляциологи еще в 1958 году, во время санно-тракторного похода, а спустя пару десятков лет ученые приступили к бурению антарктического ледникового щита. Ледяной керн – длиннющий цилиндр, извлеченный из скважины, – весьма информативен. Изотопный и химический анализ образцов льда (в первую очередь по соотношению изотопов кислорода ¹⁶O и ¹⁸O) позволяет реконструировать древний климат – сотни тысяч и миллионы лет тому назад, так как изотопное соотношение достоверно коррелирует с температурой воздуха. Однако в настоящее время буровые работы приостановлены, потому что скважина оказалась в опасной близости от ледового свода, нависающего над поверхностью озера Восток. На международном совещании исследователей Антарктики было принято решение соблюдать крайнюю осторожность, чтобы ни в коем случае не загрязнить реликтовые воды, изолированные от внешней среды на протяжении миллионов лет. В них могут обитать древние экзотические бактерии, создавшие уникальные биоценозы, и вторжение современной микрофлоры будет, разумеется, смерти подобно.

О чудесах шестого континента можно рассказывать бесконечно. Но нам давно уже пора поближе познакомиться с замечательным человеком, который в середине декабря 1911 года первым ступил на Южный полюс нашей планеты.

Руал Амундсен родился 16 июля 1872 года в норвежской провинции Эстфолд, в семье потомственного капитана дальнего плавания и владельца судоверфи. Он был младшим из четырех сыновей, и мать надеялась, что хотя бы он выберет нормальную сухопутную профессию (братья плавали на китобоях). Но Руал с детства бредил полярными путешествиями, хотя рос слабым и болезненным. Решив однажды, что главное для полярника – отменное здоровье, он стал усиленно работать над собой. Плавание, лыжи, атлетическая гимнастика, футбол… Даже в сильные морозы он всегда спал с открытым окном. Классический пример self-made man, человека, сделавшего себя самостоятельно. По настоянию матери он поступил на медицинский факультет университета, где учился весьма посредственно – исключительно на одном самолюбии. Когда мать скоропостижно скончалась от пневмонии, Руал немедленно бросил опостылевший университет и с головой ушел в любимое дело.

Руал Амундсен в разные годы.

В 1897–1899 годах он принимал участие в бельгийской антарктической экспедиции в качестве старшего штурмана. У берегов Антарктики, когда судно безнадежно затерло во льдах, он прошел хорошую полярную школу. Экипаж слег от цинги, и если бы не находчивость Амундсена и знания корабельного врача Фредерика Кука, неизвестно, чем бы закончилась эта экспедиция. По возвращении в Норвегию он приобрел одномачтовую парусно-моторную яхту с небольшой осадкой водоизмещением 47 тонн (22 метра в длину и 6 метров в ширину) и собственноручно ее отремонтировал. Суденышко называлось «Йоа». На этой яхте летом 1903 года Амундсен с запасом продовольствия на пять лет и шестью спутниками отправился на поиски Северо-Западного прохода из Атлантического океана в Тихий. Мореплаватели не могли отыскать этот проход на протяжении 500 лет, но молодой полярник, благополучно перезимовав на острове Принца Уэльского, легко добился успеха. Впервые Америку удалось обогнуть с севера. Заслуг Амундсена не перечесть. В. В. Глушков пишет:

Он первый прошел Северо-Западным проходом; обогнул все берега Северного Ледовитого океана; совершил кругосветное плавание в антарктических водах; вступил на Южный полюс; применил самолет и дирижабль для проникновения в центральную Арктику; пролетел на дирижабле над Северным полюсом и пересек Ледовитый океан от берегов Европы до Аляски. Поистине – чудесная жизнь!

Викинг XX века, как его нередко называли, трагически погиб в 1928 году.

Амундсен все-таки удивительный человек. Его деятельная натура совершенно не терпела праздности, и любую пустопорожнюю минуту он стремился использовать с максимальной отдачей. Когда семеро норвежцев зимовали на южном берегу острова Принца Уэльского, тесно общаясь с эскимосами племени нетсилик, Амундсен не ограничивался заурядными этнографическими наблюдениями, но вникал в детали материальной культуры аборигенов глубоко и дотошно. «Я достал образцы буквально всех предметов эскимосского обихода, начиная с одежды обоих полов, – писал он, – и кончая образцами утвари, служащей для приготовления пищи и для охоты». Идеи посещали его ежечасно. Однажды он удивил своих товарищей, радикально видоизменив стандартный палаточный вход. Когда вы шнуруете жесткий брезент в свирепую метель, говорил Амундсен, в палатку обязательно нанесет много снега, пока петли не будут затянуты как следует. Мало того, даже если все сделано на совесть, герметика все равно оставляет желать лучшего. А ларчик между тем открывается просто. Сначала вырезаем в палатке круглое отверстие нужных размеров, а потом частыми стежками пришиваем к нему длинный мешок с распоротым дном. В результате получается узкий рукав. Забрался внутрь, как через тоннель, – и завязываешь конец рукава, как самый обычный мешок. В палатку со сплошным полом и таким рукавом не проникнет ни одна снежинка, если даже на улице разгулялся буран. На вопрос, как это ему пришло в голову, Амундсен честно ответил, что подглядел решение у эскимосов и сразу же подумал: «Кое-что для нас». Между прочим, палатки с таким входом со временем найдут применение не только в Арктике или Антарктике, но и в тропиках.

Он никогда не уставал учиться. Например, овладел труднейшим навыком изготовления эскимосских саней, которые делают из нескольких кусков дерева или китовой кости, искусно связывая отдельные фрагменты ремнями. А у старого Аиленнака взял несколько уроков по строительству иглу – уютных теплых домиков, сложенных из снеговых плит. Строгий учитель неспешно покуривал ароматный табак норвежца (ничто не дается даром!), щурился сквозь голубоватый дымок и говорил: «Мало найдется людей таких же мудрых и таких же умелых, как ты, Амункьенна. Но построить дом ты не умеешь. Скажи мне, чему учил тебя в детстве отец? Попробуй-ка еще раз начать заново». Только тридцатый дом удовлетворил придирчивого мастера.

Но труднее всего ему давалась наука езды на собаках – полудиких и злобных тварях, мало чем отличавшихся от волков. Почувствовав в санях неофита, они вели себя нахально и беспардонно, откровенно игнорируя его неумелые потуги, запутывали упряжь и грызлись между собой. Суровые законы этого мира не знали жалости. Поначалу у Амундсена сжималось сердце, когда он видел, как эти вечно голодные псы с жадностью хватают куски мороженого мяса, твердые, как камень, и проглатывают их, не жуя. Аиленнак его поучал:

Такой кусок льда долго пролежит в желудке, прежде чем растает и начнет перевариваться. А все это время собаке будет казаться, что она сыта. Никогда на это животное не напасешься еды: оно съест все твои запасы да и тебя в придачу, если ты еще раньше не умрешь с голоду. Так уж все устроено.

Со временем Амундсен горячо полюбил эскимосских собак и всегда считал, что в полярных экспедициях они совершенно незаменимы. Забегая немного вперед, сразу скажем, что его весьма удивил выбор Роберта Скотта, который сделал ставку на маньчжурских пони (в других переводах – исландские или шотландские, но принципиального значения это обстоятельство не имеет). Норвежец не без оснований полагал, что хозяин, видимо, просто не поладил со своей собакой – отсюда и все проблемы. Разумеется, с безропотной и послушной лошадью гораздо меньше забот, чем с умным и хитрым полудиким псом. Надлежащие отношения следует устанавливать незамедлительно: собака должна точно знать, кто в доме хозяин. Впрочем, послушаем самого Амундсена.

Еще более веский довод в пользу собаки заключается в том, что маленькое животное гораздо легче преодолевает многочисленные хрупкие снежные мосты… Если провалится собака, ничего страшного. Взял ее за шиворот, дернул хорошенько, и она опять наверху. Совсем другое дело пони. <…> Вытаскивать их – дело трудное и долгое. И еще одно очевидное преимущество: собаку можно кормить собакой. Можно постепенно уменьшать количество собак, забивать тех, что похуже, на корм тем, что получше. <…> Им бы только получить свою порцию, набросятся на тушу своего товарища – одни зубы от жертвы останутся. А после тяжелого дня и зубов не оставалось. <…> Они не только без труда проходят могучие ледники, ведущие к плато; они на весь путь годятся. А пони приходится оставлять у подножия ледников, чтобы дальше самим играть роль пони – сомнительное удовольствие. Судя по тому, что пишет Шеклтон, не может быть и речи о том, чтобы втащить пони на крутые трещиноватые ледники.

Амундсен всю жизнь мечтал о Северном полюсе, однако судьба распорядилась так, что ему довелось покорить Южный. Когда 15 декабря 1911 года он стоял на макушке антарктического плато, где все меридианы сплетаются воедино, его обуревали сложные чувства. Впоследствии он писал, что еще ни один человек не оказывался в точке, диаметрально противоположной цели его стремлений в столь буквальном смысле этого слова. «Район Северного полюса – чего там! – сам Северный полюс манил меня с детства, и вот я на Южном полюсе. Поистине все наизнанку!» Но выбора не оставалось: американец Роберт Пири достиг Северного полюса на собачьих упряжках в 1909 году, и Амундсену пришлось переменить свои планы. Вдобавок он узнал, что англичанин Роберт Скотт готовит экспедицию к Южному полюсу, и решил во что бы то ни стало опередить британца. Задуманный арктический дрейф был отложен на неопределенное время, и «Фрам», старый корабль выдающегося норвежского полярника Фритьофа Нансена, взял курс на юг. О своем решении Амундсен уведомил не только Нансена, но и Скотта: с Мадейры он отправил ему письмо, в котором сообщал о своих намерениях, и тот получил его в Австралии, когда готовился отплыть к берегам шестого континента. А «Фрам» двинулся прямиком через Атлантику, чтобы успеть в южные широты к середине января 1911 года. Амундсен оставался Амундсеном: поход к Южному полюсу был расписан как по нотам. Он вникал в каждую мелочь – от провианта для людей и собак до научного оборудования и полярного снаряжения. На первом месте стояли вопросы питания.

В дневнике Амундсен писал:

Обольщаться не стоит: разнообразным оно не будет, но зато будет очень калорийным и легким. Основной пищей будет, как всегда, пеммикан (пеммикан – от английского pemmican, слово заимствовано из языка индейцев алгонкинов – брикеты из сушеного и растертого в порошок оленьего или бизоньего мяса, смешанного с жиром и соком кислых ягод. Этот сублимированный мясной продукт выдумали индейцы Северной Америки, хранившие его в кожаных мешках; отличается высокой питательностью и легкой усвояемостью при малом объеме и весе, незаменим в дальних переходах. В начале XX века говяжий пеммикан входил в рацион полярных экспедиций, в настоящее время постепенно вытесняется пищевыми концентратами. – Л. Ш.). Но к обычной смеси сушеного мяса и жира я велел добавить немного овощей, овсяной крупы и соли. Полкилограмма нашего пеммикана должно хватить каждому на день. Эту пищу легко можно приготовить, а усваиваться она тоже будет неплохо. Кроме того, на каждый день придется по 60 граммов специально приготовленных сухарей, по 125 граммов молочного порошка, по 40 – шоколада и по 15 – чая. И еще по 80 граммов керосина или спирта для приготовления пищи. Для собак я беру по полкило мясного и рыбного пеммикана.

Меховая одежда, теплое шерстяное белье, обувь и рукавицы, отменные лыжи, сани с полозьями из лучшего американского гикори (особый сорт субтропического орешника) со стальной оковкой, запас ремней из свиной кожи, снежные очки, стройматериалы для зимовочного домика – ничего не было упущено. А собачья упряжь имелась в двух вариантах – аляскинском и гренландском. Одним словом, высший пилотаж, образцовая подготовка к трудному походу.

Море Росса оказалось свободным ото льда, и «Фрам» легко скользил по чистой воде. В полдень 11 января путешественники увидели яркий блеск на южном горизонте, и вскоре перед ними во всем своем великолепии предстал знаменитый Ледяной барьер, неторопливо выраставший из моря. Амундсен писал:

Трудно передать на бумаге, какое впечатление производит эта могучая ледяная стена на человека, впервые оказавшегося с ней лицом к лицу. Это вообще невозможно описать; во всяком случае, сразу понимаешь, почему этот 30-метровый барьер не один десяток лет считался неодолимой преградой для продвижения на юг.

Целые сутки «Фрам» шел на восток вдоль этого удивительного творения природы, пока взору норвежцев не открылись искомые ворота – Китовая бухта, где решено было высадиться на берег. Судно пришвартовалось к прочной кромке льда, которая протянулась в море от барьера километра на два, и полярники, встав на лыжи, двинулись вперед. Первым делом следовало отыскать удобное место для разбивки базового лагеря. Стык между морским льдом и барьером удалось преодолеть без труда, потому что его высота в этой точке не превышала 6 метров. Определившись с местом (в 4 километрах от корабельной стоянки), приступили к разгрузке снаряжения. На борту остались десять человек, а девять во главе с Амундсеном – сухопутная команда – сошли на берег.

Собаки разленились за время долгого безделья и поначалу упорно не желали работать. Они не слушали команд и отчаянно грызлись между собой, безнадежно запутывая постромки, или просто ложились в снег. Но добрая плетка довольно быстро привела их в чувство, хотя на первых порах повозиться пришлось основательно. В конце концов испытанный метод кнута и пряника дал результаты, и во второй половине января работа развернулась вовсю. На берегу выросли надежные 16-местные палатки, а тяжело груженные сани неутомимо сновали между лагерем и кораблем. Плотники расчищали площадку под стационарный дом, а специальная охотничья бригада стреляла тюленей и пингвинов, запасаясь впрок свежим мясом. Прошло совсем немного времени, и Фрамхейм – так норвежцы назвали свой лагерь – приобрел вполне обжитой и весьма внушительный вид. Амундсен записал:

Всего палаток было 14. Восемь предназначались для наших восьми упряжек; шесть служили складами. Из них в трех лежала сушеная рыба, в одной – свежее мясо, в одной – разный провиант, еще в одной – дрова и уголь. Ставили их по заранее продуманному плану, и вместе получился целый лагерь.

Когда обустройство городка шло полным ходом, в Китовой бухте появилась «Терра Нова», судно Роберта Скотта. База англичан находилась в 650 километрах к западу, в бухте Мак-Мердо, а корабль возвращался в Новую Зеландию, высадив на берег походную бригаду. Капитан «Терра Новы» нанес норвежцам визит, и разговор, в частности, зашел о собаках. Амундсен, большой поклонник своих полудиких свирепых подопечных, заявил, что эскимосская собака – совершенно незаменимое животное в полярных условиях. Она умна, вынослива, неприхотлива и замечательно ходит в упряжке, легко преодолевая трещины и снежные мосты. Если же во время похода собакам будет угрожать голод, можно закалывать слабых, как это делал Пири, и кормить их мясом тех, кто еще способен работать в упряжке. У меня много собак, добавил Амундсен, и если вы пожелаете, я готов передать вашему руководителю несколько десятков. Английский капитан ответил, что они не делают ставку на собак, а перспектива запланированного убийства несчастных животных просто отвратительна. У нас всего две упряжки, сказал он, и мы полагаем, что этого вполне достаточно. Девиз Скотта звучит так: «Как можно больше людей и как можно меньше собак». Впрочем, на первом этапе он рассчитывает на моторные сани, а в дальнейшем – на маньчжурских пони, которых у нас несколько десятков. Моторные сани крайне ненадежны, подумал Амундсен, неужели Скотт забыл, что из-за этого капризного агрегата чуть не погиб Шеклтон? Вслух он сказал:

– Ну что ж, у каждого свой метод. Мой проверен в Арктике, и он совершенно противоположен вашему: я беру как можно меньше людей и как можно больше собак. Это мне подсказывает мой опыт. Известна старая истина: тому легче идти, у кого легче ноша. Итак, во-первых, фураж, который вам надо будет взять для пони, займет много места, а людей в случае крайней необходимости все равно не прокормит. Во-вторых, если собака провалится в трещину – а трещин на пути к полюсу, вероятно, будет немало, – ее легко вытащит один человек. А пони? Кроме того, пони, даже маньчжурские, менее выносливы, чем собаки, и слишком тяжелы для здешних предательских мест. Под ними будут проваливаться снежные мосты через трещины. А без жертв все равно не обойдется: в конце концов ваши люди будут вынуждены убивать пони, точно так же, как я собак. Это закон белой пустыни, жестокий, но неизбежный.

Англичанин ответил, что когда до полюса останется около 200 километров, вперед пойдут только люди. Они вместо лошадей впрягутся в сани и будут их тащить, поскольку капитан Роберт Скотт справедливо полагает, что настоящей победы человек достигает лишь наивысшим напряжением своих сил. Нельзя требовать самоотверженности и стойкости от бедных животных, на это способен только человек, поставивший перед собой великую цель. Амундсен поморщился, услышав эту высокопарную тираду, а вслух произнес: «Я могу только склонить голову перед столь благородным решением», – думая про себя, что ни за что не захотел бы стать участником такой экспедиции…

Первый бросок на юг был предпринят 10 февраля. Амундсен с тремя спутниками на трех санях (18 собак – по шести в каждой упряжке) решил пройти около 200 километров, чтобы заложить на 80° южной широты продовольственный склад.

На санях лежал главным образом собачий пеммикан для будущего склада – по 160 килограммов на сани, – немного тюленьего мяса, сала, сушеной рыбы, шоколада, маргарина и галет. Десять длинных бамбуковых шестов с черными флажками предназначались для разметки маршрута. Из прочего снаряжения мы взяли две трехместные палатки, четыре одинарных спальных мешка и кухонную утварь.

Хотя местность была ровная и собаки резво бежали на юг, не следует думать, что это увеселительная прогулка, когда вальяжно развалившийся седок поигрывает кнутом. Один человек бежит на лыжах впереди кавалькады, задавая направление и подбадривая собак. Тем, кто едет в санях, тоже приходится несладко, так как за нартами нужен глаз да глаз, иначе они в два счета перевернутся, налетев полозьями на какой-нибудь неприметный бугорок. Рассиживаться особенно некогда: прыгаешь в снег и толкаешь груженые сани, помогая собакам. А замыкающий ездовой внимательно следит за поклажей, чтобы не растерять по дороге ценное снаряжение и провиант. Направляющему, конечно, тяжелее всех. Хотя он и не воюет с собаками, но пристально вглядывается в белую муть перед собой, а сзади ему без конца кричат: «Чуть вправо – чуть влево!» Амундсен пишет:

Нелегко выдерживать прямой курс, когда нет никаких ориентиров. Представьте себе, что вам надо пересечь по прямой безбрежную равнину, а кругом туман, да еще царит безветрие, и снег ровный, ни одного гребешка. Как вы поступите? Только эскимос справится с такой задачей, нам она не под силу. Мы отклоняемся то вправо, то влево, то влево, то вправо, доставляя уйму хлопот первому ездовому с морским компасом.

Особенно неприятно, когда все вокруг затягивается белесой мглой. Тени пропадают, земля и небо тонут в этом молоке, сливаясь воедино, а горизонта не видно вовсе. Неровности рельефа дают о себе знать только тогда, когда сани вдруг опрокидываются, и ты кувырком летишь в снег. При этом ни в коем случае нельзя снимать темные очки, хотя искушение велико, иначе мигом заработаешь снежную слепоту. Тем не менее норвежцы бойко продвигались вперед, неукоснительно выдерживая суточную норму порядка 30–40 километров. 80-я параллель была достигнута 14 февраля, а весь маршрут был аккуратно размечен флагами на шестах через каждые 15 километров. Полярники возвели склад, внушительное сооружение около 4 метров высотой, и двинулись в обратный путь. Через каждые полкилометра Амундсен втыкал в снег сушеную рыбу, которая оказалась весьма кстати, когда в очередной раз пришлось возвращаться с оголодавшими собаками.

Норвежцы заложили еще два продовольственных склада – на 81 и на 82° южной широты и неустанно мотались взад-вперед, завозя провиант и снаряжение на промежуточные базы. Чтобы не потерять их из виду на обратном пути, решили дополнительно оборудовать каждый склад 20 темными флажками на высоких бамбуковых шестах. Вправо и влево от склада флажки стояли с интервалом в 900 метров, так что с обеих сторон на восток и запад разметка тянулась на 9 километров. Теперь точно не промахнешься. А группа, оставшаяся во Фрамхейме, довела тем временем до ума стационарный зимовочный дом, оборудовала палатки для собак и продолжала охоту на тюленей, пополняя запасы свежего мяса. К середине апреля подготовительный этап был завершен. Амундсен резюмирует:

Позвольте вкратце подытожить, что было выполнено нами с 14 января по 11 апреля. Построена и оборудована база на 9 человек, способная прослужить не один год. Заготовлено на полгода свежее мясо для 9 человек и 115 собак. Вес убитых тюленей достигал 60 тонн. И наконец, заброшено 3 тонны провианта на склады на 80°, 81° и 82° южной широты. На 80-й параллели: тюленье мясо, собачий пеммикан, галеты, масло, сухое молоко, шоколад, спички и керосин, а также разное снаряжение. Общий вес заброшенных сюда грузов – 1 900 килограммов. На 81-й параллели оставлено полтонны собачьего пеммикана. На 82-й – пеммикан для людей, собачий пеммикан, галеты, сухое молоко, шоколад, керосин и разное снаряжение. Общий вес – 620 килограммов.

Приходилось спешить: неумолимо приближалась зима, и столбик термометра уже в первой половине марта нередко опускался до минус 45 градусов. А ведь месяц март в Южном полушарии соответствует сентябрю в Северном, когда на дворе, по сути дела, еще стоит лето!

Антарктическая зима – не фунт изюму, но команда Амундсена была во всеоружии. Безупречно отстроенный дом уходил в шельфовый ледник почти на полтора метра и успешно противостоял ураганному натиску полярных ветров. Собачьи палатки тоже не оставляли желать лучшего, и когда ударили серьезные морозы, псы, набегавшись вволю за день, со всех лап мчались к знакомым шатрам, тявкая, визжа и отпихивая друг друга. Ели они от пуза – тюленье мясо и сушеная рыба не переводились, но мясо им явно нравилось больше. В разгар зимы температура сплошь и рядом падала до 55–56 градусов ниже нуля (минус 60 – тоже не редкость), а ведь Фрамхейм располагался всего в 4 километрах от побережья. В такие свирепые морозы даже выносливые гренландские псы делались квелыми и начинали откровенно скучать, попеременно поджимая лапы на холодном снегу. Зимовщикам тоже хватало работы: подгонка снаряжения, латание дыр в меховых парках и теплом белье, шитье и реконструкция спальных мешков и починка обуви, ибо ноги – самое уязвимое место. Отдельная песня – нарты и лыжи, которые следовало перебрать буквально по косточкам и тщательно проверить все ременные крепления, застежки и петли. В первой декаде сентября решили сделать вылазку и забросить на 80-ю параллель дополнительный груз. Подморозило изрядно (минус 56), и собак пришлось поднимать силком, чтобы надеть на них сбрую. Кое-как доползли до намеченной широты, освободили нарты и сразу же повернули назад.

В начале октября стала понемногу устанавливаться весенняя погода – пахнуло волглым ветерком, появились антарктические буревестники, скользящие надо льдом, а температура поднялась до минус 25 градусов – чистое лето. Старт назначили на 20 октября. Двинулись впятером на четырех санях (по 13 собак в каждой упряжке), почти налегке, поскольку на 80° южной широты полярников дожидался богатый склад. Погода капризничала – то мороз, то метель, то туман, то оттепель, но до первого склада добрались без приключений, если не считать такой сущей мелочи, что одна упряжка едва не провалилась в бездонную трещину. Через каждый десяток километров возводили двухметровые пирамидки из снежных кирпичей – гурии, чтобы обозначить дорогу. Собаки наелись до отвала, но следующий переход дался на редкость тяжело, и одного пса, совершенно выбившегося из сил, пришлось пристрелить. Температура неожиданно свалилась до 35 градусов, и вдобавок задул неприятный юго-восточный ветер, набиравший обороты с каждым часом. Плоская равнина без конца и без края, оглушительное безмолвие и слепящая белизна. Еще две собаки отправились в мир иной, и наконец в начале ноября из белесой мглы вынырнул склад на 82-й параллели. Дальше простирались неведомые земли – воистину Terra Australis Incognita. Слово – Амундсену.

Здесь мы решили дальше ставить пирамидки через каждые 5 километров и устраивать склады на каждом градусе широты. Сейчас собаки хорошо тянули сани, но мы-то знали, что им в конечном счете станет туго, если груз не убавится. Чем скорее мы их разгрузим, тем лучше.

Собаки были в прекрасной форме, и дневные переходы выросли почти до 40 километров, так что вечером 9 ноября норвежцы достигли 83° южной широты, где оставили склад с четырехдневным запасом продовольствия на 5 человек и 12 собак. Через два дня пути на горизонте замаячила впечатляющая горная цепь, протянувшаяся с востока на запад и перегородившая путь на юг. Рябые горы, пощипанные жестокими ветрами, вздымались на высоту до 4 с половиной тысяч метров, вспарывая слабую голубизну полярного неба. Голые бесснежные склоны отливали непроницаемой угольной чернотой. В середине ноября, на 84-й параллели, путешественники сделали короткую остановку, разбив очередной лагерь (стандартный четырехдневный запас провианта на 5 человек и 12 собак плюс спички и 17-литровый бидон керосина). Рельеф стремительно менялся. Шельфовые поля ледника Росса, плоские и гладкие, как стекло, остались далеко позади. Неведомая сила будто скомкала растрескавшийся лед, собрав его в острые гребни и складки. На 85° южной широты был разбит очередной склад, а затем дорога стала круто забирать вверх.

Через некоторое время путешественники остановились у подошвы обширного горного района, который неограниченно простирался на восток и запад. Амундсен предположил, что этот горный хребет пересекает весь континент от западных берегов моря Росса до восточного побережья моря Уэдделла, и, как впоследствии выяснилось, не ошибся. Предстояло хорошо подумать, осмотреться, взвесить все pro et contra и принять взвешенное решение, так как до полюса оставалось примерно 1 100 километров. Но эти километры пролегали через совершенно гиблые места. Однако Амундсен был спокоен, как полководец перед решающей битвой. Все должно быть продумано заранее, и если противник вдруг сделает неожиданный ход, необходимо ответить толково, по существу и без промедления. Он писал:

Перед нами долгий подъем, вероятно, и другие препятствия. И можно не сомневаться, что сил у наших собак заметно убавится. Поэтому мы решили взять с собой продовольствия и снаряжения на 60 дней и оставить склад – продовольствие и снаряжение – на 30 дней. Опыт подсказывал нам, что мы, наверное, сумеем обернуться, сохранив 12 собак. Сейчас их у нас было 42. Поднимемся с этим количеством на плато, там 24 собаки забьем, а дальше пойдем на трех санях с 18 собаками. Из них, по нашим расчетам, шесть придется убить, чтобы на 12 дойти обратно. Одновременно с сокращением числа собак и сани будут становиться легче. И когда останется только 12 собак, мы сведем число саней до двух.

И как всегда, ювелирный расчет, когда ни одна мелочь не остается без внимания:

Все продовольствие было упаковано так, что не надо взвешивать, только считай упаковки. Пеммикан кирпичиками по полкилограмма. Шоколад, как и всякий шоколад, в плитках, вес каждой известен. Сухое молоко – в «колбасах» по 300 граммов, ровно на один раз. Галеты тоже можно было сосчитать: правда, это была долгая процедура, ведь галеты мелкие. <…> Конфеты, варенье, фрукты, сыр и прочее мы оставили во Фрамхейме. Меховую одежду (она нам пока еще не понадобилась) уложили на сани. Может пригодиться теперь, когда мы начнем набирать высоту. Мы не забывали и о том, что на 88° южной широты Шеклтон отмечал минус 40 градусов. Если и нас ждут такие морозы, меховая одежда выручит. <…> Единственную смену белья мы надели здесь, а старую повесили проветриваться. Повисит два месяца, а когда вернемся сюда, вполне можно будет надевать ее снова. Помнится мне, и этот расчет тоже оправдался. Больше всего мы взяли с собой обуви. Сухие ноги – великое дело.

Хотел бы я знать, какой расчет Амундсена не оправдался. Идеальный руководитель – за ним хоть в пекло, хоть на Луну. Вспоминается Александр Васильевич Суворов, тоже вникавший в мелочи: «Держи голову в холоде, живот в голоде, а ноги в тепле». А ведь фельдмаршалом был и даже генералиссимусом.

В горах полярникам досталось изрядно. Суровым оказался Трансантарктический хребет. Острые, как нож, заструги не давали расслабиться ни на минуту. Посреди зияющих провалов, рыхлого снега и кремнистых откосов, в белой мути низкой облачности, лежащей на уровне колен, когда бредешь на ощупь, ежеминутно рискуя сорваться в незримую щель, следует держать ухо востро. На скалистом перевале, где злой ветер будто с цепи сорвался, норвежцы застрелили десять собак, а их верные братья по нелегкому бурлацкому ремеслу, тащившие из последних сил тяжелые нарты, пожирали горячие внутренности своих товарищей. Это жуткое место получило название Бойни.

Пятерка норвежцев и свора эскимосских собак были единственными живыми существами посреди этого беспорядочного нагромождения диких вершин и незнакомых перевалов. Даже собаки чувствовали себя не в своей тарелке: шерсть у них вставала дыбом, а в глазах прятался страх. Время от времени ураганный ветер стихал, и тогда наступала мертвая тишина, которую нарушали только скрежет собачьих когтей по льду да учащенное дыхание людей. Разреженный морозный воздух обжигал легкие. Амундсен писал в дневнике:

…Продвижение ощупью среди трещин и пропастей казалось чем-то нереальным. Проваливаясь местами по пояс в пушистый снег, мы с трудом вытаскивали сани и подталкивали их вверх, помогая собакам. На крутых спусках, когда не помогали даже веревки, которыми мы обматывали полозья, приходилось удерживать сани тросом и тормозить их бег, целыми часами бороня снег лыжами.

День за днем полярники упорно карабкались на перевал, петляя и спускаясь вниз на сотни метров, чтобы отыскать более удобный путь среди трещин и ледяных скал. Лучшая характеристика этих диких, богом забытых мест – названия, которые им дали норвежцы. Вот «Ледник дьявола», растрескавшийся, как среднеазиатский такыр, с отполированной и гладкой, как зеркало, поверхностью, на которой не могла удержаться ни одна снежинка. А вот «Адские врата», глубокий провал, уводящий в жуткое ледяное ущелье через огромные сугробы легкого, как пух, снега. В этих сугробах безнадежно увязали собаки, а люди проваливались по самую шею. Амундсен писал:

Мы поднялись на высоту двух тысяч шестисот десяти метров над уровнем моря… Солнце освещало высокий, полный величия горный массив. Это был сказочный пейзаж: белизна, лазурь, пурпур и черный цвет сменяли друг друга. Эта игра красок не поддается никакому описанию… Я никогда не видел ничего прекраснее, чем горы Нильсена. Вершины самых различных очертаний поднимались высоко вверх, и некоторые из них скрывались в облаках. Одни вершины были остры, словно пики, другие – более округлы. Куда ни глянь, везде блестели грозные безмолвные изрезанные трещинами ледники, беспорядочно облепившие крутые склоны. Но удивительнее всех была гора Хансена. Ее округлая вершина напоминала перевернутую чайную чашку, и на ней лежала своеобразная ледяная шапка, рваная, потрепанная. Во все стороны из нее торчали, словно иглы ежа, остроконечные сераки (ледовые образования. – Л. Ш.), ярко сверкавшие на солнце. Другой такой горы, вероятно, не отыщется на целом свете. Ледник, по которому мы карабкались, поднимался все выше и выше. По обе стороны от нас тянулись огромные трещины, ширина которых насчитывала сотни метров, а глубина – тысячи. Путь наш то и дело преграждали нагромождения льда, за которым скрывались широкие трещины. Их приходилось обходить. Мы продолжали брести вперед, а все новые и новые преграды по-прежнему заставляли нас петлять. Не каждому из нас удавалось сохранить хорошее настроение. Последним испытанием стала «Гостиная дьявола», воплощенный первобытный хаос, невообразимый лабиринт ледяных завалов, глубоких трещин, диких ущелий и мрачных бездонных пропастей. Вдобавок совершенно некстати разгулялась стихия, и на путешественников вдруг обрушился ветер такой ураганной силы, что им почудилось, будто все это стылое ледяное великолепие готово с грохотом посыпаться им на головы. Еще одно усилие, и полярники наконец смогли перевести дух: перед ними распахнулось слепящей белизны плато, убегавшее к далекому горизонту. Горный хребет остался за спиной, и впереди лежала только плоская, как стол, равнина, ведущая прямиком к полюсу. Хансен, один из участников экспедиции, невесело пошутил: Дьявол, верно, заснул, или у него был какой-то серьезный разговор с женой, иначе он не выпустил бы нас из этого ада. Не смейтесь, так часто говорили наши друзья эскимосы.

Чем дальше на юг, тем ровнее и выглаженнее становился рельеф, и упряжки резво мчались вперед. Собаки, казалось, тоже воспрянули духом: забыв свары и ожесточенную грызню, они бодро тянули сани, налегая изо всех сил на постромки. Седьмого декабря путешественники миновали 88-ю параллель, а еще через сутки Амундсена остановил ликующий крик. Громогласное «ура!» спиралью ушло в зенит. Оказалось, что норвежцы пересекли историческую широту – 88° 23′. Именно отсюда 22 месяца назад повернул Шеклтон, не дойдя до полюса каких-нибудь 180 километров, потому что ему не хватило сущего пустяка – лишней горсти сухарей. Впереди расстилались нетронутые заповедные снега под выстуженным полярным небом. Еще ни один человек в мире не проникал так далеко на юг. Руал Амундсен, всегда подтянутый, суровый, деловой и напрочь лишенный глупых сантиментов, приказал водрузить флаг на эпохальном рубеже, а потом неожиданно расчувствовался и даже пустил слезу. Пройдя еще несколько километров, норвежцы разбили очередной лагерь – последний на пути к полюсу. На складе оставили около 100 килограммов собачьего пеммикана и галеты. Продовольствия на санях оставалось еще примерно на месяц, и предусмотрительный Амундсен, утерший мимолетные слезы, справедливо рассудил, что если даже их бес попутает, грешным делом, и на обратном пути экспедиция промахнется мимо этого небольшого лагеря, они без труда сумеют дотянуть до склада в Трансантарктических горах (это 86° 21′ южной широты). Путешественники отменно питались и чувствовали себя великолепно, если не считать обмороженных щек, которые превратились в сплошную рану и непрерывно сочились гноем и сукровицей. Амундсен писал:

Эти болячки нам очень докучали на последнем этапе. От малейшего ветерка появлялось такое чувство, будто кто-то резал лицо тупым ножом. Болячки долго не заживали. Помню, Ханссен снял последнюю корку, когда мы уже подходили к Хобарту (портовый город и административный центр штата Тасмания в Австралии. – Л. Ш.) – это было три месяца спустя.

Дни мелькали как в калейдоскопе – 9, 10, 11 декабря. Нарты легко скользили по рыхлым снегам высокогорного плато, и с каждой минутой полюс становился все ближе. Погода стояла отменная – тихо и солнечно, а температура все время держалась в пределах минус 25– 28 градусов. 14 декабря полуденное наблюдение дало результат около 89° 37′ южной широты, а рано утром 15 декабря норвежцы стояли уже на полюсе. Поскольку абсолютно безупречное определение широты было исключено (экспедиция не располагала столь точными приборами), Амундсен приказал сделать возле стоянки круг с радиусом 18 километров. На полюсе норвежцы установили небольшую палатку из тонкой ветронепроницаемой ткани и водрузили флаг с лоскутком судового вымпела. Впрочем, предоставим слово руководителю экспедиции.

Палатку со всех сторон надежно укрепили растяжками. Внутри я оставил в мешочке письмо на имя короля с сообщением о результатах экспедиции. Кто поручится, что нам доведется лично доложить о своем путешествии: до дома еще далеко, всякое может случиться. Я написал также короткое письмецо Скотту, полагая, что после нас он первым попадет сюда. Из вещей мы оставили секстант со стеклянным горизонтом, футляр от гипсометра, три ножных мешка из оленьего меха, камики и варежки. Напоследок все по очереди зашли в палатку, чтобы расписаться на дощечке, привязанной к шесту.

В полдень 18 декабря экспедиция двинулась в обратный путь. Назад летели как на крыльях – от гурия к гурию и от склада к складу, и даже собаки будто бы понимали, что дорога ведет домой. Ветер дул теперь в спину, потому что Центральная Антарктика – это область устойчивого антициклона. Ветра здесь только рождаются, а потом устремляются вниз по склону ледникового щита, разгоняясь до ураганной силы. 26 января 1912 года двое саней, пятеро полярников и 11 собак лихо затормозили у палаток Фрамхейма. И люди, и животные – все находились в добром здравии. Да и могло ли быть иначе, если Амундсен предусмотрел каждую мелочь, а маршрут был размечен, как хорошая спортивная трасса? Дорога назад заняла немногим более месяца, а путешествие в оба конца растянулось на долгих 99 дней, то есть поход к полюсу продолжался вдвое дольше, чем обратный бег по накатанной колее. За неполную сотню дней изнурительного труда норвежцы легко преодолели почти 3 тысячи километров. Так что выдающийся российский полярник был совершенно прав, когда сравнил поход Руала Амундсена с безупречно разыгранным музыкальным сочинением в манере «престо». Более того, он напоминает композиции незабвенного Ференца Листа, на полях которых гениальный маэстро оставил собственноручные пометки: «быстро», «быстрее», «быстро, как только возможно», и наконец – «еще быстрее». В точности как один маленький глупый мальчик, окончивший учебный год на круглые пятерки: «Получив эту высокую награду (речь идет о похвальной грамоте), торжественно клянусь учиться еще лучше»…

А что же Роберт Скотт, как известно, сгинувший в антарктических льдах на обратном пути? Англичане стартовали из бухты Мак-Мердо ненамного позже норвежцев – 1 ноября 1911 года. Амундсен как в воду глядел: моторные сани оказались сущим барахлом, а хваленые пони скользили на льду и проваливались в бездонные трещины. Поэтому весь груз англичанам пришлось тащить на себе, а затяжные метели, туманы и свирепый мороз не давали им перевести дух ни на минуту. Люди в роли вьючной скотины… 4 января 1912 года, когда до цели остается еще немалый кусок – 200 километров с лишним, уходит последняя вспомогательная группа. Пятерка обессилевших британцев снова впрягается в тяжелые сани. Они изо всех сил налегают на постромки и бредут сквозь пургу, едва переставляя ноги. Скорость – меньше 2 километров в час. Норвежцы двигались вчетверо, а то и впятеро быстрее, даже на самых трудных участках.

Дневник Роберта Скотта – удивительный документ. В каждой строке – жалобы, обреченность и неверие в свои силы. Англичане идут к полюсу на голом самолюбии и, кажется, уже сами давно не верят в успех.

Пятница, 5 января. Температура – минус 26 градусов, высота над уровнем моря – 3 129 метров. Очень мучительный день: с неба беспрестанно сыплет ледяной крупой. Полозья саней с трудом скользят по ней. Это самый тяжелый из всех предыдущих этапов… Наша скорость не превышала 2 километров в час. …Невероятно тяжело тащить сани. …Местность ужасная, просто невозможно описать. Пройдено всего 9 километров за четыре часа… …Идти вперед невероятно утомительно… Мы мерзнем, наша обувь в плачевном состоянии… Что еще нас ожидает?

Британцы все-таки добрались до полюса, но там их ждало жестокое разочарование – на длинном бамбуковом шесте полоскался норвежский флаг. На полюсе они пробыли недолго – всего два дня – и 19 января сразу же повернули назад. Дорога домой была медленным самоубийством. Недоедание, изматывающие двенадцатичасовые переходы, отморожения и травмы делали свое дело. Всех беспокоят сильные боли в суставах – верный признак прогрессирующей цинги. Люди ползут как сонные мухи, ежеминутно спотыкаются, падают и бестолково кружат на месте, не в силах отыскать плохо обозначенные склады. В конце февраля умирает один из участников экспедиции, а другой, обмороженный и в глубокой депрессии, уходит в метель, не желая больше обременять товарищей своим бесполезным присутствием. Однако несгибаемый Роберт Скотт упорно ведет записи, иногда уже путая даты.

Пятница, 16 или 17 марта. Впервые я потерял счет времени… …Продуктов осталось на один-два дня. Больше надеяться не на что. Конец наш недалек, но мы решили, что не будем стремиться ускорить его.

Тела начальника экспедиции и двух его товарищей разыщут спустя восемь месяцев в палатке, установленной в 20 километрах от склада с продовольствием и топливом. Среди вещей нашли дневник, фотоаппарат с пленками и 14 килограммов геологических образцов.

Костенеющей рукой Скотт вывел: «Этот дневник предназначается моей жене». Последним усилием слово «жене» зачеркнуто и сверху криво приписано – «вдове». Дальше идут только чистые страницы.

АЛЬФА МАЛОЙ МЕДВЕДИЦЫ.

Альфа Малой Медведицы – это Полярная звезда. Средневековые норманны называли ее Путеводной, а тюрки и монголы, широко и вольготно кочевавшие в бескрайних евразийских степях, – Кол-звездой, ибо она водит по кругу несметные стада небесных быков, коней и баранов. Самые продвинутые звездочеты усматривали в неторопливом кружении светил тугие колчаны, набитые стрелами, и даже тусклый блеск смертоносных астральных клинков. Весьма примечательно, что у северных народов Полярная звезда тоже водит хоровод небесных светил: например, по-чукотски она называется Унпенер – Неподвижная звезда или Ылкэпэнер – Пригвожденная звезда.

Эта яркая искра, указывающая путникам дорогу на север, была прекрасно знакома еще античным мореплавателям. Наблюдательные греки подметили, что картина звездного неба ощутимо меняется во время путешествия с юга на север. Часть звезд уплывает за южный горизонт, а на севере загораются новые созвездия, которые невозможно разглядеть в южных широтах. Полярная звезда взбирается все выше и выше, из чего следовало заключить, что рано или поздно она повиснет прямо над головой путешественника. Разумеется, грекам было невдомек, что подобное событие может состояться лишь на Северном полюсе, но тенденция говорила сама за себя. С другой стороны, при поездке на юг Полярная звезда начинает скользить вниз, увлекая за собой северные созвездия, а из-за южного горизонта неспешно выплывают незнакомые звезды. На линии экватора Полярная звезда должна лечь на северный горизонт. Умные греки привыкли верить своим глазам, а потому справедливо рассудили, что если даже Земля и не является шаром, то уж во всяком случае изогнута с севера на юг. Если бы наша планета была плоским диском, рисунок созвездий менялся бы крайне незначительно, чуть-чуть смещаясь по перспективе. Звездное небо всюду выглядело бы одинаково, и не было бы вышеописанных сложных эволюций.

Вопреки распространенному мнению о спекулятивности античного знания, греки не чурались эксперимента. Так, массалиот Пифей, живший в IV веке до н. э., сумел не только с большой точностью вычислить географические координаты родного города, но и установил, что направление на Северный полюс не вполне совпадает с положением Полярной звезды. Если принять во внимание уровень инструментальной базы античной науки, то это совершенно блистательный результат.

Между прочим, Пифея с известными оговорками можно назвать и первым полярным исследователем, поскольку он проник на север гораздо дальше, чем кто-либо другой из его цивилизованных современников. И хотя труд Пифея изобилует темными местами вроде знаменитого пассажа о «морском легком» – загадочной смеси моря, земли и воздуха, по которой невозможно плыть на корабле, некоторые историки склонны полагать, что отважному массалиоту удалось достичь берегов Норвегии на широте Тромсе или даже Тронхейма. А почему бы и нет, если он уверенно пишет о летних ночах продолжительностью два-три часа и скованном льдами море?

Бесспорно одно: с арктическими морями люди познакомились еще в незапамятные времена, тогда как в суровые антарктические воды, омывающие безжизненные ледовые поля шестого континента, европейцы проникли по историческим меркам буквально вчера – на рубеже XVIII–XIX веков. А вот полюсы покорились человеку практически одновременно: Северный – в 1909 году и Южный – в 1911 году. Слово «Арктика» восходит к греческому arctos – «медведь»; Южный материк назвали Антарктикой по аналогии: anti arctos, то есть «противостоящий медведю».

Геологические катаклизмы, сотрясавшие нашу планету на протяжении 4 с половиной миллиардов лет, не единожды меняли очертания материков, тасуя их как карточную колоду, и сегодня макушка земного шара даже отдаленно не напоминает его увесистое подбрюшье. Если в районе Южного полюса вздымаются чудовищные хребты и плато, одетые в неподъемный ледовый панцирь, то на севере континентальные плиты гостеприимно разъехались, отворив дорогу стылым водам Северного Ледовитого океана – самого холодного и самого маленького океана планеты (площадь Северного Ледовитого океана составляет 4,75 миллиона квадратных километров – впятеро меньше Индийского, вшестеро – Атлантического и более чем в 12 раз меньше Тихого океана). Впрочем, Арктика далеко не исчерпывается заливами и морями Северного Ледовитого: в ее состав принято включать материковые окраины Евразии и Северной Америки, подковообразно охватывающие полярную область, значительную часть Гренландии, многочисленные архипелаги, щедро рассыпанные на акватории Ледовитого океана, а также примыкающие к арктическим широтам северные оконечности Атлантики и Тихого океана.

Площадь Арктики оценивают по-разному: от 27 миллионов квадратных километров, если южную ее границу проводят по зоне тундры, до 21 миллиона квадратных километров, когда она скукоживается внутри Северного полярного круга (66° северной широты с минутами).

Что же касается Северного полюса – голубой мечты всех бородатых полярников, то это понятие сугубо условное. Он лежит в центральной части Северного Ледовитого океана и представляет собой точку, где меридианы сплелись в тугой узел, а воображаемая ось вращения Земли пересекает ее поверхность в Северном полушарии. В этой удивительной точке отсутствует географическая долгота, значение широты составляет 90°. Нет там и привычных сторон света – в любом направлении лежит юг и только юг. Излишне напоминать, что на Южном полюсе дело обстоит с точностью до наоборот: все дороги ведут на север. Поскольку ось вращения нашего шарика наклонена к плоскости эклиптики (плоскости земной орбиты) под углом 23,5 градуса, Солнце вблизи полюса не в силах подняться над горизонтом выше этой величины. Едва вспорхнув мелкой пташечкой над окоемом, оно принимается бойко нарезать круги, цепляясь за торосы и айсберги дрейфующих льдов, а через полгода, утомившись от непосильной работы, вновь проваливается за горизонт. В районе Северного полюса полярный день продолжается 193 дня, а полярная ночь – 172.

Когда светило елозит над горизонтом, упорно не желая расправить плечи, погода не шепчет. Поэтому и климат в районе Северного полюса – не для отдыха: до минус 40 градусов зимой и около ноля летом, к тому же свирепые шквалистые ветры, пурга, метели. Древние не пришли к единому мнению относительно формы Земли, ибо слово «климат» в буквальном переводе с греческого означает «наклон». Однако абсолютизация одного-единственного параметра всегда грешит некоторым упрощением. Спору нет, угол падения солнечных лучей – фактор весьма существенный, но если бы дело заключалось только в нем, арктические температуры упали бы так же низко, как и в Антарктике, на противоположном конце планеты, чего в реальности не наблюдается. Как ни странно, но самые жестокие морозы в Северном полушарии отмечаются не среди паковых льдов близ полюса, а много южнее – в континентальных районах Евразии. Например, в якутском Верхоянске столбик термометра зимой нередко опускается ниже минус 70 градусов по Цельсию, а на Земле Франца-Иосифа, которая лежит далеко за полярным кругом, около 80° северной широты, средние температуры февраля вполне сопоставимы с уральскими морозами (чуть меньше 30 градусов). Относительная мягкость арктического климата объясняется не только равномерным дыханием Мирового океана, чьи воды обладают огромной теплоемкостью, но и теплыми морскими течениями, в частности Гольфстримом, отдельные ветви которого проникают в Арктику достаточно далеко.

Гренландия, Шпицберген, Земля Франца-Иосифа, Новая Земля.

Новая Земля, Северная Земля, Ямал, Таймыр.

Тем не менее север есть север, и освоение арктических архипелагов всегда было и остается непростой задачей, поскольку от 8 до 11 миллионов квадратных километров Северного Ледовитого океана с прилегающими морями (в зависимости от сезона) постоянно сковано дрейфующими льдами. И хотя в районе Северного полюса никогда не бывает таких поистине космических температур, как на высокогорном антарктическом плато (в 1959 году на российской антарктической станции «Восток» была зарегистрирована рекордно низкая температура – 89,3 градуса ниже нуля по Цельсию), преодоление мощных торосистых льдов, перемежающихся с участками открытой воды, сопряжено с немалыми трудностями.

Если легендарному Пифею доверять на все сто нелегко (даже земляки и младшие современники массалиота без обиняков называли его лжецом, например историк Страбон и географ Эратосфен), то в отношении средневековых норманнов никаких сомнений быть не может. В Северной Атлантике они чувствовали себя как дома, а по мнению некоторых историков, отдельным смельчакам удалось обогнуть Скандинавский полуостров, просочиться в Белое и Баренцево моря, основать поселения на Шпицбергене и даже посетить Новую Землю. Что и говорить, размах впечатляющий.

Конечно, норманны на пике своей экспансии были блистательными мореходами, непревзойденными покорителями высоких широт, однако и другие народы не сидели сложа руки. К началу IX века в основном завершились арабские завоевания, в ходе которых возник так называемый Халифат – сильное феодально-теократическое государство, подмявшее под себя страны Ближнего и Среднего Востока, Северной Африки и Юго-Западной Европы. На рубеже тысячелетий в кругах знати от Испании до Китая резко подскочил спрос на драгоценную пушнину. Собольи, куньи, бобровые, горностаевые и беличьи меха шли на отделку головных уборов, шуб и кафтанов, но особенно ценились шкурки соболей и черно-бурых лисиц. Спрос, как известно, определяет предложение, и тороватые арабские купцы немедленно устремились в северные края, богатые пушниной. Кроме отборных мехов, из «полночных стран» вывозили мамонтовую кость и хитрый продукт под названием «рыбий зуб» (моржовый клык), из которых искусные хорезмские резчики выделывали шкатулки и гребни. Обычно торговля велась через Волжскую Булгарию (государство в Среднем Поволжье и Прикамье, населенное финно-угорскими народами, было громадным рынком по продаже мехов на среднем участке волжской магистрали). В междуречье Камы и Вятки, среди лесов, болот и холмов-увалов, еще в конце XVIII века стали регулярно находить клады так называемого «восточного серебра». В наши дни эти ценные предметы – светильники, серебряные блюда, витые шейные обручи-гривны – датируются в широком диапазоне: от IV до VIII века н. э., однако большая часть находок попала на Урал и в Предуралье не раньше IX века. Историк В. П. Даркевич пишет:

Но даже предприимчивые арабские купцы дальше Булгара предпочитали не ездить: риск был слишком велик, а преувеличенные слухи об опасностях, подстерегающих путников в «Стране Мрака», отпугивали самых неустрашимых. Меновую торговлю с таежным Прикамьем вели сами булгары. О далеких скитаниях булгарских скупщиков пушнины свидетельствуют серебряные украшения из их страны – браслеты, подвески-лунницы, шейные цепи, собранные археологами на Чепце, верхней Каме, Вычегде и Тоболе. Вверх по Чусовой «восточное серебро» проникало на Средний Урал и в Зауралье. Булгары достигли и земель Йуры (Югры русских летописей) – предков хантов (остяков) и манси (вогулов), живших по обоим склонам Северного Урала и в низовьях Оби.

Нельзя исключить, что отдельные смельчаки из числа арабских купцов сумели проникнуть гораздо дальше – за полярный круг и даже к берегам Ледовитого океана. Вот что пишет, например, Абу Хамид ал-Гарнати, арабский путешественник (родом из Гранады), побывавший в Булгарии и русских землях в XII веке:

Лето у них бывает очень длинным. Так что, как говорят купцы, солнце не заходит сорок дней, и зимой ночь бывает такой же длинной. <…> А дорога к ним по земле, с которой никогда не сходит снег; и люди делают для ног доски и обстругивают их… Перед и конец такой доски приподняты над землей, посредине доски место, на которое идущий ставит ногу, в нем отверстие, в котором закреплены прочные кожаные ремни, которые привязывают к ногам. А обе эти доски, которые на ногах, соединены длинным ремнем вроде лошадиных поводьев, его держат в левой руке, а в правой руке – палку длиной в рост человека. А внизу этой палки нечто вроде шара из ткани, набитого большим количеством шерсти, он величиной с человеческую голову, но легкий. Этой палкой упираются в снег и отталкиваются палкой позади, как делают моряки на корабле, и быстро двигаются по снегу. И если бы не эта выдумка, то никто не мог бы там ходить, потому что снег на земле вроде песка, не слеживается совсем.

Итак, что мы видим? Добросовестное, документально точное описание древних лыж, которое делает честь наблюдательности автора. Нечто подобное сумел в XIII веке подсмотреть и монах Гийом Рубрук, отправленный французским королем Людовиком Святым в составе большого посольства к великому хану монголов в легендарный Каракорум (1259 год). Об этом событии весьма поэтично рассказал Николай Заболоцкий:

Уйгуры, венгры и башкиры, Страна китаев, где врачи Из трав готовят эликсиры И звезды меряют в ночи. Из тундры северные гости, Те, что проносятся стремглав, Отполированные кости К своим подошвам привязав.

А вот знаменитый арабский путешественник Ибн Баттута (1304–1377), исколесивший едва ли не всю средневековую Ойкумену, оставил следующее любопытное свидетельство о том, как товары из Волжской Булгарии доставлялись в страну Йура:

Путешествие туда совершается не иначе как на маленьких повозках, которые везут большие собаки, ибо в этой пустыне [везде] лед, на котором не держатся ни ноги человеческие, ни копыта скотины; у собак же когти, и ноги их держатся на льду. <…> Путеводитель в этой земле – собака, которая побывала в ней уже много раз; цена ее доходит до 1 000 динаров и около того. Повозка прикрепляется к ее шее; вместе с нею прикрепляется [еще] три собаки. Это авангард, за которым следуют прочие собаки с повозками. Остановится он, и они останавливаются. Такую собаку хозяин не бьет, не ругает. Когда подается корм, то он кормит собак раньше людей, в противном же случае собака злится, убегает и оставляет хозяина своего на погибель.

Откровенно говоря, немного настораживает чересчур мягкое обращение с вьючной скотиной – вспомните беспощадный закон полярной пустыни из предыдущей главы, убедительно изложенный Руалом Амундсеном. Похоже, Ибн Баттута в этом пункте слегка приврал, но в целом собачья упряжка описана довольно неплохо. Видимо, аборигены этих мест начали практиковать езду на собаках давным-давно.

Люди Крайнего Севера (эскимосы, чукчи) живут в экстремальных условиях на кромке вечного льда и чувствуют себя при этом прекрасно. Они охотятся на морского зверя (тюленей, китов и моржей), умеют из китовых ребер и снежных глыб соорудить теплое жилище, а из дерева и костяных пластин изготовить надежный лук и затейливый гарпун, которые не подведут на охоте.

В языке азиатских эскимосов, кроме общего названия моржа (айвык), есть более 15 отдельных слов для обозначения «спящего в воде моржа» (у которого виден только нос), «спящего моржа с головой над водой», «годовалого моржа», «моржа на льдине», «моржа, плавающего с места на место», «моржа, плывущего без определенного направления», «самки моржа», «моржонка», «моржа-самца», «моржа, пасущегося на одном месте», и т. д. А это говорит о том, что эскимосы с незапамятных времен занимались охотой на моржей и выработали специальные слова-сигналы, которые помогают охотнику быстро ориентироваться в обстановке. По-русски мы бы сказали: «морж плывет в северном направлении», «морж может уплыть», а эскимос выразит смысл одним словом каврык. Этой же цели служат и более 20 указательных местоимений в эскимосском языке (не синонимов, а слов, обозначающих разные направления и разные точки в пространстве) и свыше 80 производных от них слов. Они позволяют передавать информацию, необходимую охотнику, быстро и точно. В языке чукчей, занимающихся оленеводством, этого нет. Зато в чукотском языке мы находим десятки различных наименований оленей по масти, повадкам, возрасту, полу: слово нитльэн обозначает важенку, ищущую утерянного теленка; слово кликин – бычка до одного года; слово пээчвек – самку однолетку и т. д. И это помимо «основного слова» – короны, означающего «олень». От состояния снежного покрова зависит корм оленей. У чукчей, помимо общего слова, обозначающего снег, есть особые слова-наименования для первого снега, который должен растаять; для первого снега, который больше не будет таять; для снега, уплотненного ветром после снегопада; для снега, подтаявшего днем; для мягкого снега, легшего на плотный снег после снегопада; для плотного снега; для мерзлого снега; для весеннего снега с проталинами; для мокрого, размякшего, тонкого снега…

Напрашивается параллель с океаническими народами, заселившими бесчисленные тихоокеанские острова за сотни лет до появления первых европейцев (что, разуме ется, совсем не умаляет достижений выдающихся мореплавателей). Равным образом и Крайний Север был совершенной Terra Incognita только лишь для выходцев из Европы, поскольку испокон веков эти суровые земли населяли десятки больших и малых народов, создавших свою вполне оригинальную и богатую культуру, замечательно вписанную в ландшафт. Именно им следует отдать пальму первенства в деле освоения высоких широт.

Героическая эпоха норманнов постепенно уходила в небытие. На акваториях северных морей и у ледовых широт появились совсем другие персонажи, не менее предприимчивые, чем бородатые витязи в рогатых шлемах. Это были русские мореплаватели, уроженцы Господина Великого Новгорода, который быстро сделался посредником в меховой торговле между странами Западной Европы и племенами Урала и Прикамья. «Еще мужи старии ходили за Югру и за Самоядь», – свидетельствует летописец. А Самоядь русских летописей, между прочим, есть не что иное, как Зауралье, Западная Сибирь в нижнем течении Оби и Таза, исконная земля финно-угорских народов ханты и манси, которых русские называли остяками и вогулами. Новгородские искатели добычи проникли в моря Северного Ледовитого океана не позднее XI века и совершали регулярные плавания у берегов Белого моря и северного побережья Кольского полуострова. По-видимому, уже в самом начале XI столетия состоялись первые экспедиции к Новой Земле: в старинных хрониках рассказывается о путешествии двинского посадника Улеба в 1032 году к Железным Воротам, в которых некоторые историки усматривают пролив между Новой Землей и островом Вайгач. Впрочем, по мнению других ученых, «Железные Ворота» русских летописей находились на Северном Урале и представляли собой горное ущелье (Улеб шел посуху), однако сути дела это обстоятельство не меняет: влияние Новгорода простиралось за Урал и на Крайний Север. Торговых новгородских людей называли «ушкуйниками», потому что они ходили по Белому морю, Северной Двине и Печоре на плоскодонных ладьях-ушкуях, беззастенчиво обирая местное население. Торговля во все времена идет рука об руку с откровенным грабежом и разбоем. В. П. Даркевич пишет:

Система рек и озер соединяла Великий Новгород с далеким северо-востоком. Два речных пути связывали его с Северным Уралом и Зауральем. Северный вел по Сухоне и Вычегде в бассейн Печоры, а из Печоры по ее притоку Усе, через северные отроги «Земного Пояса» (Уральского хребта) в Собь – приток Оби. Другой путь из Печоры на Обь (через Щугорь – приток Печоры и по Северной Сосьве) выводил южнее – к Березову. Вторая трасса вела из Новгорода по Мсте и Тверце на Верхнюю Волгу, затем по Нерли, Клязьме и Оке к волжским булгарам. Отсюда вверх по Каме или Вятке плыли к северу. «Повесть о стране Вятской» сообщает: в 1174 г. по этому маршруту проплыли новгородские «самовластцы с дружиною своею», «пленяюще остяцкие жилища». Их путь проходил по Волге и Каме, где они построили торговую факторию – «градец мал».

Новгородские северо-восточные вояжи сопровождались ползучим заселением берегов Северного Ледовитого океана. В 1342 году боярин Лука Варфоломеев построил на Северной Двине крепость Орлец (неподалеку от выросших много позже Холмогор – родины Ломоносова), которая стала центром колонизации в Беломорье. Со временем на побережье Белого и Баренцева морей сложилась своеобразная этническая общность рыбаков и охотников на морского зверя – поморы. Почти все они были потомками выходцев из Великого Новгорода. Суровая природа Арктики, зверобойный промысел, требующий выносливости, смекалки и предприимчивости, и дальние походы по Студеному морю (так поморы называли Ледовитый океан) закалили поморский характер и превратили переселенцев в замечательных мореходов и судостроителей. Они научились строить быстроходные и надежные корабли, идеально приспособленные для ледового плавания, – так называемые кочи. Пузатые поморские кочи были снабжены второй обшивкой, предохранявшей от напора льдов, а по своей конструкции и мореходным качествам не имели себе равных в тогдашней мировой практике кораблестроения. Поморский коч – первое в мире настоящее арктическое судно. Между прочим, знаменитый «Фрам» норвежского полярника Фритьофа Нансена, предназначенный для дрейфа во льдах, был выкроен по поморским лекалам. Его округлый корпус с крепкими обводами напоминал в плане расколотый надвое кокосовый орех. Такая конструкция позволяет успешно противостоять арктическим льдам: они никогда не раздавят корабль, а будут выталкивать его наверх.

Фритьоф Нансен (Фото 1896 года).

«Фрам» Нансена во льдах.

А вот неуемный реформатор Петр Алексеевич изящного решения поморских кораблестроителей не оценил. Побывав однажды на русском Севере, он углядел неуклюжие «старомодные» корабли и строжайшим указом немедленно повелел строить суда исключительно на «голландский» манер. Эстетическое чувство царя – доморощенного фортификатора и геометра – потряслось до глубины души при виде этих неказистых посудин. Недаром говорят, что полуобразованность гораздо опаснее полного невежества: то ли Петру было невдомек, что голландские корабли предназначались для плаваний в южных широтах, то ли он решил, что существует универсальное инженерное решение на все случаи жизни. Так или иначе, но перечить всесильному самодержцу, разумеется, никто не посмел, и уникальные поморские кочи стали безжалостно ломать…

Капитанов и штурманов поморы готовили по старинке – в семейном или артельном кругу. Из поколения в поколение передавались мореходные навыки, знание ледовой обстановки, ветров, течений, приливов и отливов. До появления компаса поморы ориентировались по солнцу, звездам и неуловимым морским приметам (цвет воды, состояние облачного покрова, направление полета птичьих стай и т. д.). Созвездия они именовали по-своему: так, Большая Медведица называлась Лосем, Орион – Коромыслом или Граблями, Плеяды – Утиным гнездом, а Млечный Путь – Гусиной или Птичьей дорогой, потому что связывали его с отлетом птиц в юго-западном направлении.

Первые упоминания о магнитном компасе на кораблях русских мореплавателей появляются в XV веке. Поморы называли его «маткой». Он представлял собой костяной цилиндр, основание которого пронзала выточенная из моржовой кости ось, несущая магнитную стрелку. В западных источниках тоже сохранились свидетельства о поморском компасе. Вот как описывает один из участников экспедиции Баренца встречу с поморским судном близ устья Печоры 12 августа 1597 года:

Русские принесли свой небольшой компас и стали показывать, что Кандинес (Канин Нос. – Л. Ш.) находится к северо-западу от нас; это же самое показывал и наш компас…

Были у поморов и карты, причем весьма неплохие, хотя и без градусной сетки и масштаба. На одной из таких карт отчетливо видны остров Вайгач и Новая Земля, рассеченная узким проливом на два острова, что говорит о хорошем знакомстве русских мореходов с этим регионом.

Преследуя морского зверя, поморские кочи ходили не только встречь солнцу, на восток, но и поднимались до ледовых широт Баренцева моря, где около 80-й параллели лежит внушительный архипелаг Шпицберген. Это было долгое и опасное плавание сквозь пояс сплошных льдов: путь из Архангельска или Холмогор занимал около двух месяцев, но дело того стоило, поскольку тюленей и китов в тех местах было видимо-невидимо. Поморы называли эти суровые края землей Грумант (или Груланд) и считали ее продолжением Гренландии, а имя «Шпицберген» закрепилось за ней после экспедиции голландского мореплавателя Виллема Баренца в самом конце XVI века. Однако голландцы явились к шапочному разбору: по крайней мере за сотню лет до Баренца (и уж совершенно точно – за несколько десятилетий) поморы регулярно плавали к далекому северному архипелагу. Правда, в исландских сагах рассказывается, что самым первым острые скалы Шпицбергена, торчащие из вод Ледовитого океана, увидел викинг по имени Торкиль, корабль которого был отнесен свирепым штормом далеко на север, в «туманное море». Но даже если путешествие Торкиля не выдумка хрониста, никаких следов пребывания норманнов на Шпицбергене, подобных тем, что были найдены в Гренландии, Исландии или Северной Америке, обнаружить не удалось. А вот поморские поселения на земле Грумант – бесспорный факт. Археологи отыскали десятки жилых и хозяйственных построек, раскинувшихся по всему побережью Шпицбергена, многочисленные предметы быта и характерные поморские могильные кресты. Радиоуглеродный анализ неопровержимо свидетельствует, что уже в первой половине XVI века русские мореходы промышляли зверя у берегов архипелага не только летом, но и оставались на длительную зимовку. Так что первыми мореплавателями, проникшими в высокие арктические широты, были, по-видимому, именно поморы.

Со временем неудержимая поморская экспансия выплеснулась за Уральский хребет (или Камень, как его называли в русских летописях). Не позднее 1572 года в низовьях Таза возникло растущее как на дрожжах торговое поморское поселение, вскоре получившее статус города (по указу Лжедмитрия I в 1601 году). «Златокипящая» Мангазея стала центром бойкой меховой торговли и первым в мире городом за полярным кругом. Земли за Уралом и Обской губой населяла самоядь (многие историки толкуют этноним «самоядь» более расширительно – как летописное название различных племен, населявших север Европейской России и Сибири) – ненецкие племена, отношения с которыми у переселенцев далеко не всегда складывались мирно: хроники пестрят жуткими рассказами о «кровавой самояди». Одно из этих племен носило звонкое имя «малканзеи» (по крайней мере, в таком виде они попали в новгородские летописи), откуда и происходит название города – Мангазея, что означает в переводе «земля около моря». Дело в том, что река Таз в нижнем течении образует изрядную кишку, своего рода лиман – Тазовскую губу, которая соединяется с еще более внушительной Обской губой – обширным заливом Карского моря. Морской путь от устья Северной Двины по Ледовитому океану до Обской и Тазовской губы и далее по Оби получил название «Мангазейского морского хода». Между Архангельском и Мангазеей довольно долго поддерживалось регулярное водное сообщение. По свидетельству современников, из Архангельска в «Мангазею по вся годы ходят кочами многие торговые и промышленные люди со всякими немецкими (сиречь западноевропейскими) товары и с хлебом». Плавали колонисты и на восход – к устью Енисея, до которого было рукой подать (на Енисее, близ современного Туруханска, возникло со временем поселение Новая Мангазея), вокруг Таймыра и вплоть до устья Лены.

Надо сказать, что заслуги русских полярных мореплавателей сложно переоценить. Их трудами было исследовано северное побережье Евразии на огромном протяжении и открыто большинство арктических островов. Не менее чем за 250 лет до экспедиции знаменитого шведского полярника Эрика Норденшельда, в первой четверти XVII столетия, они обогнули мыс Челюскин, а в 1648 году Семен Дежнев прошел на кочах от устья Колымы в Тихий океан вокруг Чукотского полуострова, открыв тем самым пролив между Евразией и Северной Америкой задолго до Витуса Беринга. Следы русских землепроходцев и полярников обнаруживаются на Новой Земле, острове Вайгач и архипелаге Шпицберген, на Ямале, Таймыре и Новосибирских островах, в низовьях Оби, Таза, Индигирки и Лены. Разумеется, не одних только россиян манили ледовые широты Крайнего Севера. Европейские мореплаватели тоже внесли посильную лепту. Более других стран поисками так называемого Северо-восточного прохода были озабочены державы, опоздавшие к разделу мира, в первую очередь – Англия и Голландия. Предполагалось, что плывя вдоль северной кромки Евразийского материка, можно отыскать удобную дорогу к сказочным богатствам Индии, Китая и Юго-Восточной Азии. Впервые такую идею высказал итальянский географ Паоло Джовио, которому довелось побеседовать с Дмитрием Герасимовым, членом Большого посольства из далекой Московии, отправленного Василием III к папе римскому Клименту VII в 1525 году. Русский посланник поведал, что их корабли давным-давно плавают за Урал по Ледовитому морю, и между делом в частности заявил:

– Достаточно хорошо известно, что Двина, увлекая бесчисленные реки, несется в стремительном течении к северу и что море там имеет такое огромное протяжение, что, по весьма вероятному предположению, держась правого берега, оттуда можно добраться на кораблях до страны Китая, если в промежутке не встретится какая-нибудь земля.

Географы эпохи Возрождения полагали, что льды, затрудняющие плавание в высоких широтах, несут в океан великие сибирские реки, а вот ближе к полюсу море относительно свободно. Дело было за малым – проверить этот сомнительный тезис на практике. Первую экспедицию в 1553 году снарядили британцы. Во главе отчаянного предприятия стоял родовитый дворянин Хью Уиллоуби, а его помощником был назначен опытный моряк Ричард Ченслер. Корабли обогнули Нордкап – самый северный мыс материковой Европы, но, попав в сильный шторм, потеряли друг друга из виду. Судно, ведомое Уиллоуби, предположительно достигло южной оконечности Новой Земли (или острова Колгуев), однако сплошной паковый лед преградил дорогу на север, и англичанин повернул к мурманскому берегу. Ченслер оказался удачливее: отчаявшись пробиться сквозь непроходимые льды, он поменял курс и высадился в устье Северной Двины, положив тем самым начало торговым отношениям между Россией и Западной Европой. Иван IV Грозный пригласил его ко двору, и Ричард Ченслер стал первым англичанином, побывавшим в Москве. Тремя годами позже британцы увидели берега Новой Земли и достигли устья Печоры. А затем настал черед голландских мореплавателей.

Новая Земля – архипелаг, протянувшийся с юга на север почти на тысячу километров, – торчал как кость в горле у искателей Северо-восточного прохода, не пуская их в Карское море. Впервые его попытался обогнуть с севера голландец Виллем Баренц в 1594 году, но не добился успеха. В последующие годы он совершил еще несколько плаваний в ледовых широтах, открыл Шпицберген (буквально – «острые горы») и еще целый ряд островов на обширной акватории Студеного моря, которое впоследствии назовут его именем. Он умер от цинги в 1597 году, во время тяжелейшей зимовки голландцев на Новой Земле.

Виллем Баренц готовится к экспедиции (С картины Христофела Биссопа. 1863 год).

Карта Баренца.

Во второй половине XVIII столетия преодолеть арктические льды столь же безуспешно пыталась русская экспедиция под руководством В. Я. Чичагова. Все тщетно – вожделенный Северо-восточный морской проход, казалось, намертво запечатан необозримыми ледовыми полями. И только в 70–80-е годы XIX века удача наконец улыбнулась знаменитому шведскому полярнику Адольфу Эрику Норденшельду. На пароходе «Вега» он впервые сумел пройти из Северного Ледовитого океана в Тихий, да и то лишь в две навигации.

Коротко остановимся на ожесточенной борьбе за Северный полюс, развернувшейся на рубеже XIX–XX веков. Надо сказать, что попытки оседлать макушку земного шара предпринимались начиная с XVII века, но особого успеха не имели. Так, англичанин Г. Гудзон в 1607 году остановился на отметке 80° 23′ северной широты. Более или менее ощутимый результат был получен только в конце XIX столетия, когда Фритьоф Нансен во время беспримерного ледового дрейфа на своем яйцевидном «Фраме», похожем на расколотый кокосовый орех, пересек 86-ю параллель (86° 14′ северной широты). Отдельные оригиналы пытались высадиться на «крышу мира», используя модные технические новинки индустриальной эпохи. Например, шведский инженер Соломон Андрэ решил штурмовать полюс на воздушном шаре «Орел». В 1897 году пузырь взмыл в небеса, и подхваченный шквалистым ветром, быстро затерялся в облаках. Однако хитрый аппарат с гордым именем оказался неважным летуном: Андрэ и двое его спутников пропали без вести. Больше тридцати лет о них не было ни слуху ни духу, и только в 1930 году на острове Белый, что к северу от Шпицбергена, были обнаружены останки экипажа «Орла» и журнал экспедиции.

Честь покорения Северного полюса выпала американцу Роберту Пири в 1909 году, хотя сегодня имеются большие сомнения, что он был действительно первым. Впрочем, обо всем по порядку.

Роберт Эдвин Пири, родившийся в 1856 году в крохотном городке Крессон-Спрингс (Пенсильвания, США), был настоящим американцем. Получив образование инженера-геодезиста, он самозабвенно трудился в душных тропиках Центральной Америки, изыскивая удобные пути для межокеанского канала, который должен был рассечь пополам узкий Панамский перешеек, дабы повенчать капризную Атлантику с Великим Тихим океаном. Но судьба распорядилась так, что подающий надежды инженер прочитал книгу шведского барона Нильса Адольфа Эрика Норденшельда (1832–1901), выдающегося полярника, впервые обогнувшего северную кромку Евразии по направлению с запада на восток. Впечатлительного геодезиста навсегда очаровала Арктика: бескрайняя тундра, лихорадочно оживающая весной, сахарный блеск ледников, сползающих в студеные воды полярных морей, и радужные сполохи северного сияния.

Р. Э. Пири.

Пири в меховом костюме.

Настоящий янки не может ждать милостей от природы, а спортивного азарта вчерашнему инженеру было не занимать. Заручившись поддержкой весьма влиятельных американских финансистов (флотское начальство тоже пошло ему навстречу, предоставив бессрочный отпуск), он ринулся сначала в Гренландию, намереваясь пересечь самый большой остров нашей планеты, когда его вдруг неожиданно опередил норвежец Ф. Нансен, прошедший на лыжах гренландские ледники с пятеркой крепких ребят. Пири был раздосадован и обижен до глубины души: ему показалось, что коварный Нансен украл его голубую мечту, о чем он и написал в своей книге «По большому льду к северу» (1898), хотя в отличие от американца норвежский полярник был не только отменным лыжником (как-никак двенадцатикратный чемпион Норвегии), но и серьезным ученым. Более того, Нансена меньше всего тревожила приоритетная суета, а план его экспедиции был заранее опубликован в печати. Впрочем, обида не помешала американцу продолжить изыскания в высоких широтах. На протяжении 90-х годов позапрошлого столетия он совершил несколько походов в самое сердце гренландских ледников, буквально истоптав вдоль и поперек северную часть острова. Гренландия стала для него не только отличной полярной школой, но и замечательным полигоном, откуда он через десяток лет стартовал к полюсу.

Р. Пири был весьма колоритной фигурой. Высоченного роста и атлетического телосложения, с роскошной шевелюрой и густыми темно-рыжими усами, он сразу же обращал на себя внимание. С избытком наделенный специфически американской ментальностью – успех превыше всего, он был поразительно упорен в достижении своей цели и не терпел конкурентов. Обуреваемый болезненной ревностью, он сплошь и рядом вел себя не по-джентльменски, ибо ему повсюду мерещились хитроумные интриги и козни многочисленных недругов, якобы вознамерившихся перебежать ему дорогу. Несмотря на внешнюю простоту в обращении, его отличали крайнее высокомерие и самонадеянность. При этом он был мужественным человеком и замечательным организатором – энергичным, деятельным и внимательным к мелочам.

В отличие от старых добрых полярников, которые нередко свысока поглядывали на неумытых «дикарей», населявших арктические пустыни, Пири не считал для себя зазорным вникать в детали и тонкости эскимосского быта. Как и Амундсен в свое время, он приглядывался к одежде аборигенов, внимательно знакомился с их удивительной техникой и материальной культурой и научился строить иглу – прочное и удобное жилище из снега и льда. Как и Амундсен, он сделал ставку на ездовых собак, которым посвятил настоящий панегирик в своей книге «Северный полюс». По его глубокому убеждению, без этих замечательных созданий экспедиция к полюсу не могла бы увенчаться успехом.

Это крепкие великолепные животные. <…> Возможно, и собаки других пород могут работать так же хорошо и совершать такие же быстрые и длинные переходы, когда они досыта накормлены, но нет другой такой собаки на свете, которая могла бы работать столь же долго при низких температурах, практически на голодном пайке. Кобель эскимосской собаки весит в среднем от 80 до 100 фунтов (1 фунт – 453,5 грамма. – Л. Ш.), хотя у меня был один, весивший 125 фунтов. Суки несколько меньше. Особенностями их экстерьера являются заостренная морда, широко поставленные глаза, острые уши, очень густая шерсть с мягким плотным подшерстком, мощные мускулистые лапы и пушистый, похожий на лисий, хвост. Существует всего лишь одна порода эскимосских собак, но окраски они бывают самой разнообразной – черные, белые, серые, рыжие, коричневые, пегие. <…> Питаются они исключительно мясом. На основании опыта я убедился, что они не выносят никакой другой пищи. Вместо воды они едят снег.

Эскимосские собаки круглый год живут под открытым небом; и летом и зимой их держат на привязи около палатки или иглу. Им никогда не позволяют бродить, где вздумается. Иногда хозяин на время берет к себе в иглу особенно любимую собаку или суку с щенками; впрочем, щенки уже через месяц после рождения становятся такими крепышами, что могут выдерживать суровые зимние холода.

Пири воздал должное и эскимосским саням – легким, надежным и прочным и даже (по его собственным словам) несколько усовершенствовал их конструкцию. Он в совершенстве овладел искусством управления собачьей упряжкой, а это совсем не простая задача, требующая изрядного усердия и немалой выдержки. Полудикие псы, в которых порой вселяется бес, отчаянно скачут друг через друга и затевают свары между собой, не обращая никакого внимания на горе-каюра и безнадежно запутывая постромки. Пири пишет:

Собак впрягают в сани веерообразно. Обычно упряжка состоит из восьми собак, но для быстрых поездок с тяжелым грузом число собак иногда увеличивают до 10–12. Управляют собаками с помощью бича и окриков. Бич имеет в длину от 12 до 18 футов (1 фут – 30,48 сантиметра. – Л. Ш.), и эскимосы пользуются им так искусно, что ударяют собаку именно по тому месту, в которое метят. Белый тоже может научиться пользоваться эскимосским бичом, но для этого требуется время.

Хотя влажный арктический климат несравненно мягче свирепой стужи ледовых плато Антарктики, путешествие к Северному полюсу – отнюдь не увеселительная прогулка. Около тысячи миль пакового льда, которые предстояло преодолеть экспедиции Роберта Пири на собачьих упряжках, ничуть не похожи на идеально гладкий каток. Дорога остается более или менее ровной, пока идешь по так называемой ледниковой кромке, заполняющей все заливы северной оконечности Земли Гранта, а дальше начинается сплошное нагромождение торосистых гряд, которые тянутся параллельно берегу. Тяжелые плавучие льды неустанно сражаются с подошвой припая, вздымая и перемалывая ледовые глыбы самых причудливых форм и размеров. Высота торосистой гряды может достигать 10 и более метров, а ее ширина порой составляет около четверти мили. Чтобы благополучно пересечь этот импровизированный горный хребет, приходится прибегать к помощи ледоруба и впрягаться в тяжело груженные сани вместе с собаками. Между торосистыми грядами простираются обширные ледовые поля всевозможных размеров и очертаний, которые то раскалываются на части, то сталкиваются друг с другом, порождая новые лабиринты торосов. Ни минуты покоя и никакой статики – голая динамика в чистом виде. Арктика живет по законам дрейфующих льдов.

Однако торосистые нагромождения – далеко не единственный неприятный сюрприз полярного льда. Гораздо опаснее разводья и полыньи – полосы открытой воды, возникающие по воле ветров и течений. Ледовый дрейф – это сущий кошмар полярного путешественника. Внезапно открывшаяся полынья может остановить экспедицию на пути к цели или, наоборот, отрезать дорогу домой. Их появление невозможно предвидеть или рассчитать, они открываются без предупреждения и упорно не желают подчиняться никаким определенным правилам или законам. «Полыньи, – пишет Р. Пири, – неизвестная величина полярного уравнения».

Впрочем, в распоряжении опытного полярника имеется богатый арсенал приемов по борьбе с этой напастью. Проще всего сделать крюк и попытаться обойти открытую воду по твердому льду или, если полынья сравнительно неширока, навести мост из длинных саней. Если ледовый разлом начинает понемногу съеживаться (льдины ползут навстречу друг другу), нередко удается дождаться самопроизвольного закрытия полыньи. В случае резкого падения температуры тоже не следует спешить: когда молодой лед затянет черный разлом, летящие во весь опор сани без труда преодолеют опасный участок. Наконец, можно отыскать подходящую свободную льдину (или вырубить ее с помощью ледорубов), и перевезти на этом импровизированном пароме людей, сани и собак.

Одним словом, трудностей на пути к полюсу более чем достаточно, так что покорение Крыши мира, особенно в начале прошлого столетия, было весьма непростой задачей. Да и насчет сравнительно мягкой погоды тоже обольщаться не стоит, поскольку Арктика – все же не тропики. Пири сообщает:

Во время нашего последнего похода часто бывало так холодно, что коньяк замерзал, керосин становился белым и вязким, а собак было едва видно за паром от их дыхания.

Первый бросок к полюсу американец запланировал на 1899 год, но в январе ударили такие жестокие холода, что Пири отморозил себе ноги. Поход сорвался, а восемь пальцев пришлось ампутировать. Походы 1901 и 1902 годов тоже закончились крахом – несолоно хлебавши экспедиция поворачивает назад с отметки 84° 17′ северной широты. Лето 1905 года – очередная неудачная попытка, но Пири тем не менее торжествует: достигнута 87-я параллель (87 ° 06′ северной широты) и наконец-то побит рекорд Ф. Нансена! До полюса оставался сущий пустяк – всего-навсего 332 километра. Тяжелейший поход продолжался 160 дней, и только дорога домой отняла почти четыре месяца.

Момент истины наступил в 1909 году. Годом раньше судно «Теодор Рузвельт», на борту которого находилось около полусотни эскимосов и 250 собак, после тяжелого плавания в арктических льдах встало на якорь у мыса Шеридан (Земля Гранта – северная оконечность острова Элсмир, одного из островов Канадского Арктического архипелага близ северо-западного побережья Гренландии). Предстояли подготовительные работы и долгая зимовка. 1 мар та 1909 года 24 человека с внушительной сворой из 133 собак, впряженных в 19 саней, двинулись по направлению к полюсу. Схема была стандартной: несколько вспомогательных партий обеспечивали успех головного отряда, а по сути – одного-единственного человека. На полюс должны были ступить только пятеро – сам Пири, его негр-слуга и четыре эскимоса. Крыша мира покорилась американцу 6 апреля 1909 года. Торжествующий Пири записывает:

Наконец-то полюс! Трехвековая цель. <…> Нет вокруг меня теперь полуночи, восхода и захода, во всех направлениях – юг.

Один день и одна ночь составляют здесь год, а сто таких дней и ночей – век.

После двух суток пребывания на полюсе экспедиция двинулась на юг. Стояла великолепная погода, и обратный путь проходил на редкость гладко. Был даже поставлен своеобразный рекорд: резвые эскимосские псы ежесуточно пробегали около 50 километров – поразительный результат для этих широт. Уже 29 апреля группа Пири ступила на побережье Земли Гранта, откуда стартовала два месяца назад. Однако только через четыре с лишним месяца, 6 сентября, когда «Теодор Рузвельт» прибыл в Индиан-Харбор на полуострове Лабрадор, где имелась телеграфная станция, Пири смог отправить первую депешу о своем небывалом успехе. Но долго ликовать ему не пришлось. Американца ждало жестокое разочарование. Оказывается, почти за год до его триумфа, в апреле 1908 года, Северный полюс покорил Фредерик Кук, тот самый Кук, который зимовал вместе с Амундсеном 10 лет назад на борту «Бельжики» у берегов Антарктиды. Сообщение Кука поступило в Международное бюро полярных исследований первого сентября 1909 года, всего на пять суток раньше, чем депеша Пири. Оно гласило: «Достиг Северного полюса 21 апреля 1908 года…» Почему же Кук так долго молчал? На обратном пути он был вынужден зазимовать на севере Гренландии, а потом прошел более 700 километров вдоль береговой линии, пока не достиг Шетландских островов, откуда только и смог сообщить о своем успехе.

На Р. Пири было больно смотреть. В который раз у него отнимают пресловутую пальму первенства. Он горько сетует:

Я положил всю жизнь, чтобы совершить то, что казалось мне стоящим, ибо задача была ясной и многообещающей… И когда наконец я добился цели, какой-то… самозванец все испакостил и испортил…

Однако придя в себя, Пири действует более чем решительно. Он собран, энергичен и деловит. Разве такое возможно, чтобы какой-то прохвост испохабил его святую мечту? В прессу летят срочные телеграммы: «Примите к сведению, что Кук просто надул публику. Он не был на полюсе ни 21 апреля, ни в какое другое время. Данное заявление сделано мною намеренно, а в должный срок будет подкреплено соответствующими доказательствами…».

Между тем Ф. Кук, заслуженный полярник и неисправимый романтик в душе, не лгал ни единой буквой. Он действительно побывал на полюсе 21 апреля 1908 года, стартовав в самой северной точке острова Аксель-Хейберг (небольшой остров в составе Канадского Арктического архипелага, чуть западнее Земли Гранта) и пройдя свыше тысячи километров «по льду Полярного моря». Просто его экспедиция готовилась безо всякой помпы и громких заявлений и не сопровождалась традиционной шумихой. Он не взывал к правительству и даже не пытался собирать пожертвования у частных лиц, как это делал Пири. На «крышу мира» (выражение Ф. Кука) он вступил без суеты, в компании двух молодых и преданных ему эскимосов. Подготовка к штурму Северного полюса заняла у бывшего корабельного врача немногим более месяца.

Стоит ли говорить, что искушенный в политических интригах Р. Пири в конце концов одержал победу? Он пользовался безусловной поддержкой правительства, всегда умел неплохо ладить с сильными мира сего и являлся, по сути дела, частью американского истеблишмента. Кроме того, его сторону приняли именитые члены Арктического клуба (успех Пири сулил им вполне реальные дивиденды), богатые люди, ссужавшие его деньгами, и такие мощные коммерческие организации, как Национальное географическое общество. Профессор В. В. Глушков пишет:

В конце концов Р. Пири был официально признан победителем, осыпан наградами и титулами, получил чек на 40 000 долларов, обещанный за покорение СП и подписанный еще покойным М. Джессапом, а Ф. Кук в глазах общественного мнения был выставлен лжецом и обманщиком.

Между тем усомниться скорее следовало бы в бесспорности заслуг Р. Пири, поскольку он весьма небрежно вел астрономические наблюдения. По оценкам современных специалистов, перепроверивших его выкладки и расчеты, Пири остановился на отметке или 89° 55′ или даже 88° 30′ северной широты, то есть не дошел до полюса 10 или 167 километров соответственно. Вдобавок настораживает стремительность его полярного броска. Известный отечественный полярник В. Ю. Визе подчеркивает:

Одним из доводов, нередко приводившимся против Пири, является изумительная быстрота, с которой он совершил обратный переход с полюса до суши… Расстояние в 485 миль (около 900 километров) Пири прошел в 16 дней, что дает средний суточный переход по морскому льду в 56 км – скорость, далеко оставляющую позади все аналогичные переходы, совершенные [на собачьих нартах] до и после Пири…

Сегодня Ф. Кук полностью реабилитирован, но энциклопедии и справочники предпочитают не сталкивать лбами двух американцев. Решение принято соломоново: «Первыми достигли района Северного полюса американцы Ф. Кук в 1908 году и Р. Пири в 1909 году». Ну что же, победила дружба…