Туман идет по следу.

НА ФУТБОЛЕ.

С Туманом я познакомился в 1962 году на стадионе. В Лужниках гремел футбольный май. Теперь уже точно не скажу, какие команды встречались тогда. Кажется, донецкий «Шахтер» и московский «Спартак».

После первого тайма, в перерыве, была показана сценка из тревожной жизни границы. «Нарушитель», по следам которого шла собака, открыл огонь. Пограничник ответил очередью из автомата и бросился на землю. Легла и собака. Теперь они не бежали, а ползли. Где-то возле ворот собака, словно стремительно посланный мяч, понеслась вперед, рассекая широкой грудью воздух. Она в несколько прыжков догнала «нарушителя» и повалила. «Гол», как видите, был забит.

Когда начался второй тайм, старшина-пограничник и собака сели на восточной трибуне, неподалеку от нас. После футбольного матча я познакомился с пограничником.

— Старшина сверхсрочной службы Дунаев, — представился он.

На груди старшины сверкали два значка «Отличный пограничник» и медаль «За отличие в охране государственной границы СССР». Рядом отливал позолотой Туман — на собаке было надето ожерелье из сорока двух золотых и пяти серебряных медалей.

Узнав о том, что старшина воспитал собаку еще в юности, до армии, я подумал, что неплохо бы написать об этом очерк или даже документальную повесть. Теперь вот она перед вами.

Работая над повестью, я часто встречался с ее героем, а точнее с двумя героями — старшиной Вячеславом Дунаевым (он учился в высшем учебном заведении и жил в Москве) и с Туманом. Когда же кто-либо из нас был в отъезде, приходилось прибегать к почте. Как-то я поинтересовался в письме, почему Туман хромает. Вот что рассказал Дунаев.

«Однажды несколько нарушителей перешли границу и скрылись в плавнях. Это случилось южнее, за сотни километров от нашей заставы. В оперативную группу включили и меня с Туманом. Прочесывая местность и на катерах, и на вертолетах, однажды увидели внизу неизвестных. Вертолет начал спускаться. Люк мы открыли раньше времени, Туман не стал дожидаться, прыгнул с высоты примерно трех метров. Приземлился он неудачно, сломал ногу.

Врачи наложили гипс. Нога срослась. Теперь вот припадает на нее. К непогоде она дает себя знать. Видно, ноет, болит. Туман жалобно повизгивает. Но тут уж ничем не поможешь».

Вскоре я побывал в музее пограничных войск. Сотни свидетельств доблести и славы увидел я здесь. Увидел и часы с надписью: «Дунаеву В.П. за храбрость от командования оперативной группы».

Храбрость проявил и Туман. Он спас жизнь своему хозяину, помог задержать опасного преступника. Кстати, он не единственный. За три года службы на границе Дунаев вместе со своим четвероногим другом задержал четырнадцать нарушителей.

В Покровско-Стрешневе, на учебно-дрессировочной площадке ДОСААФ, Вячеслав Дунаев готовит сейчас группу допризывников и их верных четвероногих друзей к службе на границе. Десятки последователей у нашего героя! Это и понятно. Для нас, советских людей, мало крепко любить, надо еще зорко беречь Родину.

ТАК НАЧИНАЛАСЬ СОБАЧЬЯ ЖИЗНЬ.

Хрустальные сосульки роняли холодные слезы. Исплакавшись, они срывались с крыш и водосточных труб, льдинками разлетались на бульварах и мостовых. Весна бомбардировала столицу.

Апрель дерзко хрустел под ногами. Ухали глыбы влажного снега. На крышах хозяйничали дворники с лопатами. Одна такая глыба, сползая, захватила с собой частокол сосулек и ударилась так, что брызнувшие во все стороны льдинки заставили прохожих испуганно шарахнуться.

— Ух ты-ы! — Славка стремительно взял влево, чуть ли не на противоположную сторону улицы. У Василия Петровича Дунаева по вискам пробежали веселые морщинки.

— Испугался небось? — спросил он племянника.

Тот еще крепче прижал к груди драгоценную ношу. Встречные с любопытством окидывали взглядом подростка. Ребенка, что ли, несет?

Славке было в то время пятнадцать лет, а на вид и того меньше. Хотя в голосе и пробивался временами басок, что-то детское проглядывало в его карих глазах, в тонкой фигуре. И трудно было не улыбнуться, увидев, как осторожно пробирается паренек между ледяными осколками, боясь поскользнуться, как бережно прижимает к груди сверток в детском одеяле.

Василий Петрович, увидев «Победу» с зеленым огоньком, поднял руку. Такси мягко прошуршало у бульвара и замерло.

— Далеко?

— На Авиационную.

— Это что, возле Тушина?

— Да, в тех краях.

Левая рессора недовольно проворчала, принимая тяжесть дядиного тела. Опустившийся рядом Славка с третьей попытки захлопнул дверцу, и машина тронулась. Улицы и дома понеслись вспять.

Вдруг водитель резко повернул руль вправо. Сила инерции бросила Славку на дядю. К счастью, ничего страшного не произошло. Просто встречная машина опасно вильнула. Водитель чертыхнулся:

— Гололедица, будь она проклята.

— Осторожней надо бы, — несмело заметил Василий Петрович.

— Сам знаю, — отвечал водитель хмуро. — Не собак, людей вожу. За всех отвечаю головой.

Озорные искорки опять вспыхнули в дядиных глазах, он готов был рассмеяться, но сдержался. Славка даже не улыбнулся — лишь откинул уголок одеяла и потрогал собачий нос. Хотя какой это собачий — всего-навсего щенячий. До собаки расти да расти. Ну, чего копошишься? Душно стало? Вот тебе отверстие, дыши на здоровье. Хочешь, открою окно, посвежее станет. А ну-ка.

Славка взялся правой рукой за блестящую ручку в дверце и медленно начал крутить.

— Смелее, парень! — подбодрил водитель, но, спохватившись, кивнул на одеяло:

— Как бы не простыл пацан, слышишь?

Славка уже открыл окно, выставил правую руку наружу, будто ощупывая ею воздух.

— Не простынет. Закален.

Водитель только пожал плечами: тебе виднее, парень.

Но Славка все-таки стал крутить ручку в обратную сторону. Стекло медленно поползло вверх. Он оставил лишь узкую щель — ведь и в самом деле щенок может, чего доброго, простыть. Вон как копошится — так и старается высунуться. Ладно уж, покажи носик, но так, чтобы незаметно. Нечего разочаровывать водителя. Вот подрастем, встанем на все четыре лапы и не нужно нам тогда никакие такси. Так ведь?

Славке показалось — щенок подморгнул, будто хотел сказать: «Так, так. Языка пока не знаю, но погоди научусь и тогда мы с тобой побеседуем об этом обстоятельно. Если, конечно, будем вместе. Какой ты? Я тебя не знаю. Знакомы мы всего час, от силы — два. Жил я, не тужил, мать меня ласково причесывала языком, кормила теплым молоком. Был у нее не один — пятеро нас, шутка ли! Всех она любила, меня особенно. Хотя и задавала время от времени трепку».

Так, а может, и не совсем так, «думал» щенок, — кто его знает. Это уже Славка размышлял за него, вспоминая рассказы человека, у которого покупал собаку.

«Посмотрите на него. Не носик, а черная пуговица. Уши свисают лопухами. Это пока. Придет время — встанут торчком. Любопытные темные бусинки глаз — все им хочется увидеть, обо всем узнать».

Хозяин сказал, что у этого щенка глаза прорезались раньше, чем у его братьев и сестер. Как только прозрел, в тот же вечер обследовал комнату. Прополз вдоль мягкого дивана, побывал под кушеткой, посидел чуток у волшебного окна — телевизора. И страху же натерпелся! Из цирка, что ли, была передача. Пока там белоснежные собачки выступали, да белка крутилась в колесе, он не боялся. Но тут на арену выбежали чудовища-львы, да еще человек с бичом. Звери рычат, вот-вот прыгнут и растерзают. Он повернулся и быстро закосолапил к матери — уж она-то сумеет защитить. Ан нет — задала она трепку! Целую минуту скулил. А потом опять незаметно улизнул. Лапы у него короткие, кривые, шерсть на них длиннее, чем на животе. Живот почти весь лысый. Заковылял он к шкафу. А хозяин рассмеялся:

— Смотри, — сказал он жене, — похож на железнодорожную цистерну. Только вместо колес — ноги.

Он, конечно, не размеры имел в виду, сравнивая. Цистерна в тысячи раз, поди, больше. Просто такое уж у щенка тело тогда было круглое. И мордашка совсем не острая, как у взрослой овчарки, а широкая и тупая. Так что, если смотреть сверху или сбоку, напоминал он цистерну с коротким хвостом, ковыляющую по ковру на четырех ногах.

Забился щенок под шкаф в дальний угол и стал тихонько дремать. Только вдруг слышит: кто-то у шкафа «чух!», «чух!» — втягивает воздух. Сжался он в крохотный комок, задрожал. Приоткрыл глаз, глядит, мамашин нос у самого пола. Ноздри так и раздуваются. Сердится, видно, что не может проползти под шкафом. Даже не видит сына, только чутьем знает — здесь. Щенок приободрился, но по-прежнему сидит тихо, выползать и не собирается. Мать нетерпеливо взвизгнула, даже залаяла, но не в полный голос, чтоб не рассердить хозяина. А щенку хоть бы что. Матери надоело вызывать его из-под шкафа. Стала принимать срочные меры: запустила лапу чуть ли не по самое плечо, выгребла сына из укромного места, схватила в зубы и ну трясти, как тряпку, и зло ворчать. Заскулил щенок, да так громко, так жалобно, будто и в самом деле больно.

Подействовал визг. Отпустила его мать на пол и давай подгонять, подталкивать носом: иди, мол, домой, я тебя там проучу, как уходить без спросу. Ишь, не успели открыться глаза — уже норовит убежать!

Взяла в зубы, потрясла для острастки еще разок и бросила к братьям и сестрам, тесно прижавшимся друг к другу. Сама легла рядом.

Вот так, судя по рассказам первого хозяина, и начиналась его собачья жизнь — в городской квартире, в комнате, где, кроме двух обычных окон, было еще и волшебное. В нем рычали львы, пели и плясали люди, летали птицы и плавали по морям корабли.

«Непослушный он — это верно. Уж такой характер. Но ты бери, бери не бойся, — говорил Славке хозяин. — Пора уже ему начинать самостоятельную жизнь. Только ты уж не обижай его. Он ведь не какая-нибудь дворняжка, у него порода. Вот она, родословная. Читай: европейская овчарка, зовут Туманом, родился в 1955 году. Что еще? Ах, да, родители! Самое главное чуть было не забыл! О матери уже знаешь: овчарка чистых кровей, зовут ее Лайма. Отец Альтон…».

— Ты чего бормочешь? — раздался возле Славкиного уха дядин голос.

Славка вздрогнул, очнулся.

— Вылезай, приехали!

ПРЕДАТЕЛЬ.

Фадей Ашпин изменил Родине. Случилось это на дальних подступах к Сталинграду, ставшему тем крепким орешком, о который гитлеровская армия обломала зубы.

Среди сотен и тысяч героических поступков, совершенных советскими людьми в то грозное время на берегах Волги, предательство одного человека не повлияло, конечно, ни на ход великой битвы, ни даже на результат боя, хотя тогда оно могло иметь роковые последствия для подразделения, в котором изменник значился первым в алфавитном списке.

Отнюдь не робость явилась причиной предательства Ашпина. Назвать его трусом было бы не совсем правильно. Он умел обмануть смерть. Где увернется, где опередит и первым пошлет пулю. Но он ни разу не бросился на выручку товарищей. Фадей умел постоять лишь за себя, показывал и сноровку, и силу только в тех случаях, когда его жизни угрожала опасность. Тут он бил ударом «скуловорот», посылал меткую очередь из автомата, кидал без промаха гранату.

Временами его пухлое лицо как-то нехотя, с трудом морщилось ленивой улыбкой. Какие мысли одолевали Фадея, никто не знал. Он прятал их где-то в темных уголках своей души.

Ашпин перебежал ночью.

Третий день рота лейтенанта Захарова вела тяжелые оборонительные бои. На небольшой высоте, которую она занимала, не осталось ни одного живого места. Казалось, все было перемешано здесь снарядами и уже некому защищать важный рубеж. Но как только немцы поднимались в атаку и настырно начинали лезть по склону вверх, на нравом фланге вдруг зло заговаривал станковый пулемет, редкие окопчики разражались автоматными очередями, а где-то в середине позиции отрывисто и резко откликалась одинокая винтовка.

По нескольку раз в день «юнкерсы» устраивали над высотой дьявольскую карусель. Самолеты один за другим пикировали с включенными сиренами. Несясь с ревом вниз, затем выходя из пике и круто взмывая вверх, гигантские дьяволы зловеще выли и охали взрывами на многие версты вокруг.

К концу третьего дня бой начал стихать. То ли выдохся враг, то ли отложил окончательный штурм на завтра. Пулемет на правом фланге еще больше ощерился, видя, что отступают фашисты, одобрительно строчил: так-так-так-так-так…

Наконец, когда совсем стемнело, умолк и пулемет. Высыпали звезды. Дохнуло прохладой. Солдаты, прокопченные гарью, получили передышку.

— Ско-о-лько ж мы покосили за день, а! Ой-ой-ой! А он все прет и прет… — сказал кто-то.

Усталый голос лейтенанта Захарова ответил:

— Выдохнется, сержант, дай срок.

Фадей криво усмехнулся. Держи карман шире. Эвон какая тьма, разве ее остановишь.

Лейтенант Захаров и помкомвзвода с редко встречающейся, будящей воспоминания фамилией Земляк (командир взвода младший лейтенант Коровиков был убит еще вчера) с трудом продвигались вдоль хода сообщения. Местами окопы были полузасыпаны, там и тут валялись стреляные гильзы, разорванные вещевые мешки, противогазы. В одном месте путь преградила куча бревен — все, что осталось от блиндажа, в который угодила бомба. Из-под обломков виднелись кирзовые сапоги, измазанные глиной. Бревна дымились, пахло горелым. Лейтенант Захаров окликнул ближайшего бойца — им оказался Ашпин — и приказал (чтоб одна нога здесь, другая там) бежать в соседний взвод.

— Найдете старшего сержанта Нечипоренко, пусть пришлет пятерых солдат. Надо немедленно расчистить это место.

— Есть, найти старшего сержанта Нечипоренко!

Фигура Фадея растаяла в темноте. Старшего сержанта Ашпин нашел на правом фланге. Он помогал чистить пулемет, хотя левая рука у него была перевязана. Неподалеку часовой время от времени стрелял из ракетницы. Ракеты медленно опускались, выхватывая из темноты склон, усеянный телами убитых.

— Что вам? — спросил Нечипоренко подошедшего Ашпина.

— Товарищ старший сержант, несу донесение командира полка.

— Донесение? — переспросил Нечипоренко.

— Да, от командира роты. Должен передать в полк, чтобы пришли на выручку.

— Мы окружены. Как же вы прорветесь один?

— Ужом проползу. Только чтоб ракетница хотя бы минуты четыре помолчала. А то демаскирует.

— Что ж, друг, доброй тебе дороги, — сказал старший сержант и поморщился от боли.

— Эй, кто там? Щегольков, что ли? Погоди-ка минут пять с фейерверком, человек вниз пойдет. А то увидит фриц, подстрелит чего доброго.

Закинув ремень автомата на шею, Фадей подтянулся на руках, вылез из окопа. Прощай, братская ты могила, даст бог, больше не свидимся.

Через три минуты он уже был далеко от окопов. Ни одна ракета не потревожила за это время небо. Неподалеку от ложбинки Фадей услышал хрип. Нагнулся. Гитлеровский офицер. Видно, умирает. Ну, да шут с ним, и умирающий что-то да значит. С пустыми руками в гости не ходят. Снял автомат, бросил на землю. С трудом поднял фрица, взвалил на спину и осторожно, боясь поскользнуться, шагнул в ложбину.

Он не мог сказать точно, что ждет его впереди. Если случайно не подстрелят на подходе, будет жить. В этом он был уверен. Иначе бы не стал предавать. Но ведь и жить можно по-разному.

А Фадею всегда хотелось жить на широкую ногу. Не сорить, разумеется, деньгами. К этому он не привык. Напротив, с детства отец Зиновий Кириллович приучал сына беречь копейку. Копейка к копейке, глядишь, рубль в шкатулке, а там и тридцатка. Катится колобочек, все больше обрастая и хрустя радужными бумажками, ай, да колобочек, ай, да толстая дева, ай, да звонкий голос. Хе-хе! К чему нам тоненькая, нам дай пожирнее, чтоб не пачка, а целая жменя в руках.

Одно угнетало Зиновия Кирилловича: пустить бы капитал в оборот. Целиком ли, по частям ли. Чтоб доход приносил. Но где там! Не та власть. Воспрещает: эксплуатация, то, се! Сейчас бы старые времена. Уж и развернулся бы он тогда! Достал бы из тайников то, что нажито годами, и пошел, пошел в гору, только пыль столбом! Под проценты деньги давал бы, заводик бы какой-никакой отхватил, хотя бы и на паях с кем. Фу ты, ну ты! Чем мы хуже, скажите, пожалуйста?

Он годами выжидал. По его глубокому убеждению власть, если только она не опирается на золото, на хозяев, рано или поздно должна рухнуть. Но шли годы, а страна, к его удивлению, вовсе не хирела.

В двадцать девятом он было обрадовался, когда узнал о коллективизации. Сломят, мол, теперь большевики шею. Где там мужика заставить уничтожить межи. Это не городской пролетарий. Нет, мужик — хозяин, он горло перегрызет за свою землицу. Хоть плохонькая, да своя. И пошлет вас с вашей коллективизацией подальше.

Раком-отшельником жил Ашпин-старший. Жена, царство ей небесное, умерла вскоре после революции, рожая сына. Что ж, бывает. Он не сердился на Фадея за это. Хороша была Матрена Григорьевна, слов нет, да ведь на все воля всевышнего. Бог дал, бог взял. Надо будет, еще женимся.

Через год в доме появилась молодуха. Сама не первой свежести, зато прибыли с ней как бы помолодели. Уж такая хозяйственная, ничего из дому, все в дом да в дом.

Хозяин же, торгуя пивом в астраханских банях в Москве, потихоньку скупал золото, драгоценности и закапывал все это в саду своего дома, что по первому Зборовскому переулку неподалеку от Преображенской площади. Никто — ни сын, ни тем более вторая жена — не знали, куда деваются деньги. Глава семьи умел держать язык за зубами. Думал: сменится власть, тогда уж он и порадует сына и жену. Дождется золотишко своего времени.

Шли годы, а власть оставалась все той же — властью рабочих и крестьян. Он темнел лицом, когда читал в газетах сообщения об успешном ходе коллективизации. Оказалось, что крестьяне сами записываются в эти артели. Одни охотно, другие после долгих и мучительных раздумий.

Одна надежда оставалась у него: а ну, как возьмут нас в железное кольцо иностранные государства. Ведь не устоим, да нет, куда нам устоять, непременно ляжем своими пролетарскими костьми. Вот было бы дело! В мутной водице всегда можно всплыть наверх. Крепко ему хотелось, чтобы началась война и пришла другая власть, а какая наплевать. Лишь бы открыла дорогу настоящим хозяевам. Боялся только, как бы бомба сдуру не махнула в сад. Плакало тогда его будущее.

Темной осенней ночью половину драгоценностей он выкопал и тайком отвез в подмосковный лес. В трех километрах от деревни Ромашково зарыл возле приметной сосны. Другая половина осталась в саду. На душе вроде полегчало.

Мало-помалу Ашпин-старший начал вводить в курс дела Фадея. Собственно, даже не в дело. Он рисовал сыну будущее, то будущее, которое ожидает их, если… «И деньги, сынок, у нас есть, а где, скажу позже, не сейчас, и умом нас бог не обидел, и хваткой жизнь наделила. Уж своего не упустим. Умей только ждать, умей приноравливаться. И чтоб с друзьями ни-ни об этом. Приглашают в пионеры — иди, с тебя не убудет. В комсомол? Тоже запишись, а сам себе на уме. И жди, жди, жди. Когда-нибудь да пробьет твой час».

Молодой волчонок и сам оттачивал зубы. Бывало, даст взаймы товарищу два гривенника, а просит отдать на пять копеек больше. В пятом или шестом классе — точно он уже не помнит — поднялся шум. Кто-то из ребят схватил Фадея за грудки. Вышла потасовка, а с нею получилась огласка на всю школу. Тут комсомол подключился. Как, да что., да почему?

Фадей не оробел:

— Подумаешь, взял пять копеек. А что, задаром должен давать? Государство, когда кладешь деньги, тоже начисляет процент.

Фадей к тому времени с одобрения отца открыл счет на свое имя и, как только накапливал пять-шесть рублей, относил их в сберкассу. Где брал? И отец понемножку ссуживал, и от мачехи тайком что-нибудь да отламывалось, и сам подрабатывал. Правда, после того случая ссужать деньгами товарищей уже не решался. Но он развил кипучую деятельность старьевщика, подбирая все, что плохо лежит, сдавал в утиль, не забыв надеть при этом постиранный, аккуратно выглаженный красный галстук.

С малых лет он научился выколачивать деньги там, где серебром, казалось, и не пахло. Ловил певчих птиц и продавал любителям. Снабжал рыболовов червями. Вылавливал на улицах диких голубей и, выдав их за домашних, сбывал по выгодной цене.

Когда радио сообщило о том, что фашистская Германия вероломно напала на Советский Союз, в первые часы вся Москва словно оцепенела. И только в доме Ашпиных началась радостная суматоха. Мачеха затеяла побелку, словно гитлеровцы уже на следующий день должны были войти в столицу, и она хотела встретить победителей в квартире, сияющей чистотой. Отец потирал руки. Ну, теперь-то должно выгореть. Это вам не Финляндия, дорогие товарищи, это сама Германия. Пол-Европы подчинила, с ней шутки плохи. Правда, Фадея, видно, возьмут в армию — парню исполнилось двадцать лет. Тут уж ничего не поделаешь, броню на буфетчиков — а сын пошел по родительской дорожке — не достанешь ни за какие деньги. Что ж, пусть поедет на фронт.

— Только знаешь, сынок, одна у тебя голова, не две. Дурак будешь, если сложишь ее задарма, свою головушку, — поучал он.

За два дня до призыва отец повел Фадея в лес. Указал сосну, отмерил четыре шага точно на север — для этого случая захватил с собой компас, — поплевал на руки и взялся за лопату.

Наконец лопата стукнулась о что-то твердое. Ашпин-старший осторожно разгреб землю, вытащил ведро с крышкой. Оно было залито варом и завернуто в брезентовый, густопросмоленный мешок. Бережно, будто ребенка над пропастью, передал ведро сыну. Шепотом, но с гордостью спросил:

— Тяжело?

Фадей не ответил. Глаза у него алчно горели. «Ах, черт, ах дьявол, ай, да старый хрыч! На пуд, поди, потянет». Перевел дух и спросил тоже шепотом:

— Неужели все золото?

— Вычти ведро да брезент. Остальное золото, сынок.

Они закопали клад на старом месте, прикрыв его свежим срезом дерна.

Отец долго объяснял Фадею, как найти клад. Сколько шагов до ручья, сколько до белого камня — эвон какая глыба, ее и трактором не увезешь. Назавтра передал схему, начерченную карандашом. Крестиком был означен клад. Все ориентиры указаны точно, только вместо деревни Ромашково стояла деревня Иславское. Это, чтоб сбить с толку, если золотая схема, не дай бог, попадет в чужие руки.

«Только бы не погибнуть от шальной пули», — думал Фадей, трясясь в теплушке воинского состава, который мчался на всех парах туда, где громыхала и грозно ворочалась война. Уж он-то постарается выскочить из этой кутерьмы. «Не сегодня-завтра фашисты по всей России установят новый порядок, тогда можно будет жить так, как хочешь».

…Думы разбередили душу Фадея, заставили прибавить шаг. Когда в темной ночи резко прозвучала команда «Хальт!», а вслед за нею — «Хенде хох!», Фадей осторожно опустил со спины офицера и послушно поднял руки вверх…

В РОДНОМ ДОМЕ.

Василий Петрович распахнул калитку, сделал приглашающий жест рукой. Добро, мол, пожаловать!

Чтобы не задеть драгоценной ношей калитку, Славка поставил сверток чуть ли не в вертикальное положение. Щенок во всю раскрыл глаза: куда-то уплыли дома и деревья, все в глазах стало пронзительно синим. Но вот и бездонная синева уплыла в сторону и опять появилась земля с ее многочисленными загадками.

Туман еще плохо соображал. Иначе бы он наверняка пришел в восторг от двора, в котором он оказался, и где ему предстояло жить долгие годы.

В наше время такой огромный участок редко встретишь. Когда Дунаевы поселились здесь, все было так же, как сейчас. Дело в том, что около дома на десятки метров вокруг растут сосны и березы. Мало их осталось в Москве, особенно сосен. И озеленители решили сохранить эти редкие для города деревья.

Сосны стоят высокие, статные, румянятся под солнцем золотистой корой. Гладкие стволы будто по струнке идут прямо вверх, и лишь там венчаются зеленой шапкой.

Вокруг дома — сад. Тут и яблони, и вишни, и сливы, и груши. Напротив окон горбатится клумба. Все лето и осень не переводятся на ней цветы.

В тот день возле клумбы хлопотал человек, коренастый и уже загорелый. Это Славкин отец — Петр Иванович Дунаев. Услышав стук калитки, Петр Иванович разогнулся, посмотрел, кто идет, и поспешил навстречу.

— Дай-ка посмотрю.

— Дома, папа, дома.

Дома Славку обступили домашние — мать, бабушка, брат, сестра. Тут же и дядя с отцом. Освобожденный от одеяла Туман встал четырьмя своими лапами на пол, помотал головой и, переваливаясь с боку на бок, поспешил к миске с молоком. Вдруг откуда-то сверху — то ли с лавки, а может, и с печи — прыгнула кошка. Туман даже зажмурился от страха. Подобное чудовище он видел впервые. Спина изогнута, зеленые глаза не предвещают ничего хорошего. Из пушистых лап выпущены когти.

Щенок попятился, жалобно скуля. Все рассмеялись.

— Ничего, Туман, — сказал Славка, поглаживая щенка по спине, — будет у тебя своя миска, не плачь, пожалуйста.

Он достал из шкафа деревянную чашку, покрошил в нее хлеба и налил молока.

— Ешь!

Туман не заставил ждать. Пока мелькал его розовый язык, семья делилась впечатлениями.

— Неуклюжий какой, — сказала мать.

— Хвост уж больно короток, — заметил отец.

— Глаза как будто косят, — счел нужным вставить брат.

А там пошло: и грудь узковата, и морда слишком широка (да овчарка ли это?), и тело короткое. Будет ли жить?. Славка чуть не расплакался. Бабушка первая заметила это и замахала руками:

— Хватит вам. То не так, это не этак. Подрастет, все встанет на свои места. И хвост, и грива.

Плохо спалось Туману на новом месте в первую ночь. По матери ли скучал, по старой ли квартире, кто знает. Славка бросил на пол старую шубу. С вечера в печке весело потрескивали дрова, огонь отсвечивал на стене. До самого утра Туман беспокойно ерзал, пробовал скулить. Не спал всю ночь и Славка. Он то и дело выходил на кухню, склонялся над своим маленьким другом.

— Спи, Туман, спи. — Славка и впрямь, как ребенка, готов был убаюкивать щенка.

Наутро Туман стал осваиваться. Чего без конца печалиться, в самом деле. Тем более, что худа ему, кроме пушистого чудовища, никто не желает, разговаривают все ласково. Да и кошка больше не изгибается, не делает из себя вопросительный знак. Только глазами — зырк, зырк!

Славка грозит пальцем: «Не балуй, Мурка!» Мурка отворачивается от Тумана: «Ладно уж, пусть живет, мне не жалко».

Вредно, когда собаку учат уму-разуму всей семьей. Но и оставаться в стороне, не замечать нового жильца семья никак не может. Первое время, когда ночами еще стояли холода, Туман жил в доме. Несмотря на Славкины старания, сразу он, конечно, не мог хорошо запомнить свое место. А может, и надоедало ему сидеть все время в одном углу. Скучно же! Он бегал по кухне, заглядывал в комнаты. Вертелся у всех под ногами. Взрослые снисходительно относились к маленькому Туману. Они выходили из себя только, когда щенок набедокурит. А тут многое можно было отнести на его счет: спрятанная под диваном кукла, утащенный в сени ремень Петра Ивановича, разорванные бабушкины чулки.

Могла ли бабушка ждать, когда Славка, полновластный хозяин Тумана, вернется из школы и накажет виновника? Не могла она ждать. Во-первых, была рассержена, во-вторых, не имеет смысла наказывать спустя какое-то время. Щенок не поймет. Он успеет забыть свою проделку. А если и не забудет, все равно не разберется, за что его все-таки наказали: за чулки, за ремень или еще за что. Мало ли он проказничал в этот день?!

Взрослые строги и сердиты. «А ну-ка, где у нас ремень?» Ремня бабушка не находит. Почему, мы уже знаем. Для острастки она все-таки треплет щенка за ухо. И хотя делается это легонько и почти безболезненно, Туман поднимает отчаянный визг. Так, на всякий случай.

Но, в общем-то, бабушка добрая. В доме она просыпается раньше всех, разжигает плиту и принимается за стряпню.

По воскресеньям топят русскую печь. Сквозь сон Туман слышит, как гремит ухват, отправляя в дышащую жаром пасть чугуны. Вкусные запахи расползаются по кухне. Туман бы рад поспать еще, но где там! Запахи щекочут ноздри.

Мурка давно уже трется о бабушкины ноги, стараясь обратить на себя внимание. Иногда она мяукает, но и это не помогает.

— Брысь, ты! — говорит бабушка и делает вид, что замахивается ухватом. Кошка втягивает голову и замирает. Или же пригибается и на полусогнутых лапах отбегает в сторону. Ее место занимает Туман. Он не Мурка и не подхалимничает. Просто держится поближе и не спускает глаз с румяных пирогов. Бабушка тихо открывает дверь комнаты и, убедившись, что Славка спит, угощает щенка.

Славку бабушка побаивается, потому что он всегда сердится, если его любимого Тумана кто-то кормит. У молодого хозяина составлен рацион. Все по-научному: крупяной суп — пожалуйста, это можно, манную кашу тоже, если только она жидкая. Что еще? Сырой фарш, куриное яйцо. Пусть ест. Но что поделаешь — не выдерживает бабушка: нет-нет да тайком от Славки угостит щенка.

Кроме бабушки, живут в доме ее дочь Елизавета Петровна, внучата Володька и Люся и знакомые уже нам Петр Иванович и Славка. Обычная семья, каких в стране миллионы. В ней редко говорят о том, что такое Отчизна, но и старые, и малые хорошо чувствуют и знают, что это такое.

Мой дом, моя семья, моя школа — это тоже ведь Родина. Моя работа, к которой я привык и которую не променяю ни на какую другую, — тоже моя Родина. Моя улица, мой город, река, на которой я отдыхаю в воскресный день, — все мне близко и дорого. Пунктирным треугольником летят журавли в апрельской синеве, торопясь к родным гнездовьям. Плещется рыба в реках и озерах, разливается половодье. Славка мастерит скворечник. Туман щурится на приветливое солнышко. Пахнет талым снегом и землей. Все это Родина, ничего не уберешь и не выкинешь. С ликующей песней в синеве, со скворечней над домом, с резвым щенком на крыльце.

А где-то дымят заводы, где-то строятся города и поют в тайге пилы. В каменных карьерах гремят взрывы. Плывут корабли и шагают по большим стройкам экскаваторы. Весна разливается по стране. Пашет и сеет, прокладывает дороги, поет в цехах.

Родина!… Сколько же ты всего вобрала в себя — целый океан. И если мы порой мало говорим о тебе взволнованных слов — ты пойми нас. Мы любим тебя! Пусть чаще всего и молча.

ПЛАН ГЕСТАПОВЦА.

То обстоятельство, что перебежчик притащил на себе офицера, не произвело на гитлеровцев никакого впечатления. Остановивший его дозор крикнул солдат. Пришли двое с носилками, положили раненого и унесли. Повели и Ашпина. Месяц еще не показался, и было темно. Электрический фонарик мало помогал Фадею, поскольку свет его падал сзади и освещал не столько дорогу, сколько спину Фадея. Видимо, гитлеровцы боялись, как бы «залетная птица» не выпорхнула из рук.

…«Убьют — нет, убьют — нет, убьют — нет». Так Фадей продвигался вперед. Шагал левой ногой — с замиранием сердца шептал «убьют», ступал правой — беззвучно шевелил губами «нет».

Судя по всему, его не думали убивать. Во всяком случае сейчас. Ступили на проселочную дорогу, идти стало легче.

На небе показалась луна. Фадей увидел справа, в километре от дороги, хутор.

— Рехтс! — отрывисто скомандовал один из конвоиров и ткнул дулом в левый бок. Фадей стиснул зубы, чтобы не охнуть то боли.

— Рехтс! — пролаял снова конвоир, награждая теперь уже не дулом, а прикладом.

Как назло, Фадей забыл, что означало это слово. Вертится на уме, а вспомнить не может. Он было остановился, но теперь уже два дула впились ему в спину. Луч фонарика скользнул в сторону. А! И Фадей торопливо свернул вправо — туда, где пробивался сквозь шторы свет.

Чем ближе подходили к хутору, тем громче Фадей слышал рокот. Был он глухим и равномерным. Метрах в двухстах он увидел танки. Сколько их! Лунный свет серебрил это скопище стальных коробок — штук сорок, если не больше. Белели кресты на броне. Танки медленно разворачивались, некоторые уже ползли к дороге. Колонна, судя по всему, готовилась совершить ночной марш.

«Вовремя я смылся, — подумал Фадей. — Если всю эту лавину двинуть на высотку…».

У дома резко окликнул часовой, конвоиры что-то ответили. То ли пароль, то ли просили доложить кому следует.

Допрашивал Фадея офицер с опухшим лицом. К широкому носу прилипло хрупкое пенсне. Стеклышки поблескивали при свете керосиновой лампы, казалось, еще острее преломляли колючие взгляды.

Офицер начал приветливым голосом:

— Ви в плену германской армий. Ми, немци, очень гумани. Ви говорить нам фсо, мы сохраним фаша шиснь, — последние два слова прозвучали слитно, как «фашизм».

— Я перешел на вашу сторону добровольно, господин офицер, — торопливо и подобострастно сказал Ашпин, — раненого вашего спас, офицера по званию…

— Мне говориль зольдат. Ми вас вознаградить.

— Спасибо, — Фадей немножко осмелел. — Я ничего не утаю, господин офицер, спрашивайте.

Через час допрос был окончен. Предатель рассказал все, что знал: сколько примерно осталось бойцов на высоте, назвал номер полка, выдал позиции батальона, роты. Указал запасные точки станкового пулемета. «Пулемет, господин офицер, то и дело меняет место. Он стреляет то из одного окопчика, то вот отсюда». Немец в пенсне подал карандаш, бумагу. Фадей прочертил линию окопов, крестиками обозначил запасные позиции станкового и ручного пулеметов, сообщил, сколько осталось гранат и патронов «Совсем мало, господин офицер, по неполному магазину на автомат».

Офицер аккуратно записал все, что рассказал Ашпин, и похлопал по кобуре.

— Если навраль — пух-пух! — указательный палец правой руки он направил в лицо перебежчика. — Пух-пух! — повторил немец с любезной улыбкой.

После некоторого молчания он спросил:

— Вас обижаль Совецка власть?

— Так точно, господин офицер. Уж так притесняли, так притесняли, и сказать трудно. Спину гнул, а на кого — неизвестно. Деньжата, правда, водились, а пустить в оборот не мог.

Офицер усмехнулся.

— На кого гнуль спину, ты не знай, а теньки фатились. Фароваль?

Фадей в душе ругал себя: «Переборщил, дубина, — вот черт очкастый и уцепился».

— Не воровал я, — сказал Ашпин глухо. — На пиве прирабатывал.

— Все рафно. Фароваль не фароваль. Ти теперь плен. И ти помогай нам. Фся рота твой, чтобы плен.

— Это, что же, мне идти уговаривать?

— Да.

Фадей медленно пополз со стула, но дюжие конвоиры в четыре руки пригвоздили его к сиденью.

— Господин офицер, меня же расстреляют! — рыдающим голосом закончил Фадей. — В изменниках я по-ихнему числюсь. Понимаете?!

— А зачем так бояць! Ночь, ви, как невидимка. Радио близ окоп, агитация, понимайть?

Ашпин с облегчением кивнул головой. Это еще куда ни шло. По радио можно.

Плохой из Фадея получился агитатор. Крича в динамик, сулил он жизнь с молочными реками и кисельными берегами, призывал прекратить «бессмысленное сопротивление» и сдаться на милость германской армии. Ему отвечали пулеметом. Отовсюду. И с высотки, с которой он бежал, и с окраины Сталинграда, но это уже позже, осенью, когда завязались ожесточенные уличные бои. Вплоть до ноября змеей подползал он ночами поближе к окопам, устанавливал динамик, пятился назад, туда, где на безопасном расстоянии поджидал микрофон. Лил он в микрофон медовые речи — а в ответ лишь крепкие русские слова да автоматные очереди.

Собачье положение занимал Фадей у новых хозяев. Не пленный, но и не солдат «великого рейха». В общем-то, пленный, конечно. Но теперь на него все реже замахивались прикладом, не охраняли, хотя и зорко следили. К окопам он ползал не один, с двумя или тремя немцами. Правда, они не рисковали. Бывало, укроются в воронке, а Фадею приказывают ползти с динамиком. Ползет он и знает, что дула немецких автоматов направлены ему в спину.

Но гадине везло. Он извивался, как угорь, смерть никак не могла ухватить его — всякий раз выскальзывал из ее костлявых рук.

В передачах он не раз назывался Ашпиным. Правда, чаще выдавал себя по приказанию гитлеровцев за советского офицера, фамилию придумывал или брал из документов убитых. Раз назвался даже генералом. Но и вымышленный генерал не помог. Защитники Сталинграда умирали, но не сдавались.

А Фадея точил червь. Когда перебегал к врагу, рассчитывал на другое. «Попаду в лагерь военнопленных, пережду месяц, два, полгода, наконец. А там и война закончится. Вернусь домой, где поджидает меня старая сосна».

Но прошел месяц, второй, а войне не было конца. Хуже того, Фадей по-прежнему дрожал за свою шкуру, каждую минуту он мог оказаться на том свете. И тогда плакали зарытые денежки.

«Вот ведь не крупная я рыба, можно сказать, обыкновенная плотва. А на какой крючок посадили, — думал он в минуты отдыха. — Крючок-то с зазубринкой. Для одних я предатель, для других слуга. Попаду к своим — расстреляют и ухом не поведут. Сбегу от этих — тоже, если схватят, пулю схлопочу. И там нехорошо, и здесь худо. Нет, уж лучше быть с ними. Крепкий орешек — этот Сталинград, но ведь разгрызут, а там пойдут до самой Москвы».

Неизвестно как бы сложилась жизнь Ашпина в ближайшие два-три месяца. Скорее всего, попал бы он вместе с армией Паулюса в мышеловку. Но в конце октября Фадей был ранен. Случилось это ночью у микрофона. Мина рванула совсем рядом. Разбросала аппаратуру, выпустила кишки из тощего и вечно злого Курта, достала осколком и Фадея.

Санитары приняли его за своего, благо был в немецкой шинели, доставили в лазарет. Как тяжелораненого его отправили в тыл.

Еще в лазарете санитар спросил у Фадея фамилию. Тот сделал вид, что без сознания. И потом, сколько мог, прикидывался. После операции быстро пошел на поправку, хотя по-прежнему притворялся, что не может говорить.

Игра была зыбкой и опасной. Ну хорошо, сочтут за контуженого, потерявшего речь, выпишут, освободят от службы. Куда он пойдет? И на чье имя будут выписаны эти самые документы?

Как ни крути, а выкручиваться надо. В глубине душонки он еще надеялся: как-нибудь обойдется. Не дураки же гитлеровцы, в самом-то деле. Свой свояка видит издалека.

Колебался он дня четыре, пока однажды утром не позвал медицинскую сестру. Крутил пальцами и твердил два слова:

— Дас папир, фрейлейн, дас папир (бумагу, фрейлейн, бумагу).

Вместе с бумагой и карандашом фрейлейн принесла дощечку. Фадей положил на нее лист и четкими буквами в правом углу написал по-русски: «Начальнику госпиталя от бывшего военнопленного Ф. Ашпина».

Фадей не пожалел красок, описывая свои заслуги перед великой Германией: «Спас жизнь офицера, перебегая на вашу сторону, господин доктор. Морально подавлял своих соотечественников, ведя пропаганду под Сталинградом и в самом Сталинграде…».

Вот это упоминание о Сталинграде все ему испортило. В то время армия Паулюса была окружена советскими войсками и доживала последние дни. Гитлер еще не объявил по всей Германии трехдневного траура. Но в госпитале многие, и не только врачи, знали: под Сталинградом капут… Раненые офицеры, главным образом старшие, прибывшие из сталинградского котла, рассказывали о неслыханной трагедии, разыгравшейся на жестоких для них берегах Волги. Вот в такую неудачную минуту и напомнил Ашпин в своем письме-рапорте о городе, который вселял в немцев ужас, страх и ненависть.

Начальник госпиталя побагровел, когда переводчик прочел ему длинное послание раненого из двадцать седьмой палаты. Как, русский! Каким путем этот мерзкий тип пробрался в госпиталь?

Из мягкой постели Фадея в два счета вытряхнули на цементный пол тюремной камеры. Он проклял день, когда надумал писать начальнику госпиталя. Его таскали на допросы, где лупили так, что он рад был богу душу отдать. Но бог не торопился взять темную душонку.

Гестапо добивалось ответа на вопросы: кто подослал его в госпиталь под видом раненого солдата германской армии? Какое имел задание? Кто сообщник? Где явки?

Но вдруг все переменилось. Озлобленного и вместе с тем дрожащего Фадея на очередном допросе следователь встретил любезной улыбкой. Поставил горячий чай. Фадей осторожно прихлебывал из фарфоровой чашки и трусливо размышлял, чтобы это могло значить.

В отличие от офицера на передовой, который первым допрашивал Фадея, гестаповец говорил на русском языке почти без акцента. Голос у него был тих и вкрадчив.

— Вы напились? Вы довольны? — рыбьи глаза улыбаются и тут же цепко прощупывают с головы до ног.

— Побаловался чайком, спасибо и на добром слове, — отвечает Фадей, стараясь казаться и говорить проще.

— Отлично. Теперь мы с вами побеседуем, не торопясь. Время у нас есть. — Гестаповец достает пачку папирос, угощает Фадея, закуривает сам. — Мы навели справки. Через Мильцера, твоего начальника, — без видимой причины переходит на «ты» следователь. — Он тоже ранен и вывезен на самолете.

Лицо Фадея просияло. Наплевать на Мильцера, а все-таки молодец, ей-богу! Сам выкрутился и мне помог.

— Спасибо, господин…

— Макс Гросс, называй меня так.

— Спасибо, господин Макс Гросс. Век вам этого не забуду.

Гестаповец поднял палец вверх:

— Век — слишком большой срок. Сто лет в наше время не проживешь… А ты не проживешь даже месяца, если забудешь нашу заботу о тебе.

С полминуты гестаповец смотрел на Ашпина, не мигая, потом сказал:

— Пойдете в партизаны.

Глаза у Фадея округлились.

— В партизаны?! Это как же?

Следователь осуждающе покачал головой:

— Не притворяйтесь, Ашпин. Опыт у вас есть уже. Я имею в виду ваше сотрудничество с нашей армией. Сейчас будете работать в гестапо. Разницы нет. И там, и здесь вы служите нам. — Гросс затянулся папиросой, потом, словно согласия Ашпина вообще не требовалось, продолжил: — Ваша задача такая. В течение месяца вы обязаны узнать связи партизан с подпольщиками Львова. А теперь… готовьтесь к расстрелу.

Фадей вздрогнул и побледнел. Гестаповец нахмурился.

— Спокойно, Ашпин! Никто вас не расстреляет. Нужен маскарад. Мы вывозим в лес на расстрел двадцать человек. Среди них один из партизанского отряда. Но он нем, как рыба. Или на самом деле мало знает. Ни одной явки, ни одного имени не вырвали. Возьмем хитростью. Так вот, выводим группу в лес, вы подаете команду и вместе с партизаном бежите.

— А остальные?

— Бегут, понятно, и остальные. Об этом договоритесь заранее. После крика — врассыпную. Охрана поднимает пальбу. Восемнадцать расстреляны при попытке к бегству, двоим посчастливилось уйти.

— Эти двое — я и партизан?

— Вы удивительно догадливы. Да, вы и партизан.

И еще, может быть, пощадим двоих — для отвода глаз. Четверо мучеников прямо из-под пули.

— А что это даст? — спрашивает Фадей.

— Сколько волка не стреляй, он все в лес глядит, — по-своему переиначивает поговорку гестаповец. — Так и партизан. В отряд пойдет, куда же еще. Тут вы и пустите слезу. Возьмет с собой, никуда не денется. Нравится вам маскарад? Ну?

Это «ну» означало — решай: либо к нам, либо…

Ашпин заторопился:

— Конечно, нравится! Опасно, слов нет, но ведь хитро задумано! И синяки, и рубцы мои тут пригодятся. У кого же возникнут сомнения? Из могилы, можно сказать, вышел вместе с ним… Только, чтоб не подстрелили, — с опаской произнес Фадей. — Хоть и врассыпную кинемся, а как начнут очередями…

Гестаповец успокоительно помахивает рукой:

— Бегите за партизаном, не спускайте с него глаз. Остальное пусть вас не беспокоит. Не бойтесь, не подстрелят.

Полгода Фадей верой и правдой служил гестаповцу. Удалось-таки ему разнюхать насчет связных и в конечном счете провалить явку. Через полтора месяца он скрылся из партизанского отряда и явился к Максу Гроссу. Свой рассказ Фадей сдобрил хорошей порцией лести: «Господин Гросс очень и очень проницателен. При побеге нас двоих (а всего четверых) и в самом деле не убили. Я в конце концов попал в лес, зарекомендовал себя в первом же бою, не пощадил живота, как и советовали вы, господин Гросс».

Но Гросс остался недоволен.

— Плохо, что сбежали. Надо было свое исчезновение обставить иначе: пасть в перестрелке с нами, например, сделать вид, что вы убиты. Партизаны отходят, вы остаетесь.

Кроме того, когда через неделю Фадей привел карательный отряд на высоту, заросшую буком и ясенем, партизан там не было. Ашпин, по-собачьи заглядывал гестаповцу в лицо, пытался объяснить: неделя — большой срок, долго готовилась операция.

Гестаповец орал, топал ногами, потом сменил гнев на милость: все-таки этот паршивый тип успел взять кое-какие сведения, были схвачены двое связных, пришедших из леса. Для первого раза неплохо. Можно бы его послать еще в одно партизанское гнездо. Но найн, найн! Следует быть осторожным.

Два месяца Фадей работал смазчиком в железнодорожном депо. Где шепотом выражал недовольство новым порядком, где вполголоса, где и кулак из-под полы показывал. Гросс считал: в депо действует диверсионная группа. Поезда летели под откос на перегонах. И не всегда от партизанских мин, подложенных под рельсы. Взрывались паровозные котлы, вагоны с боеприпасами. Не надо быть проницательным, чтобы понять: взрывчатка закладывалась либо в уголь, который пожирался паровозной топкой, либо в вагоны, начиненные бомбами и снарядами. Это было наверняка так. Но кто, кто тот негодяй? Этого Гросс, увы, не знал.

Шепотки и недовольное бурчание по поводу гитлеровцев не очень-то открывали души. Каждый ходил по краю пропасти и каждый понимал, что слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Кто он, этот новичок? Люди сторонились Фадея, либо угрюмо отмалчивались, когда он говорил: «Эх, мне бы верных товарищей, показал бы я подлым захватчикам».

Гросс опять был недоволен. Прошел месяц — и никаких следов. Еще полмесяца. Опять ничего? «Шлехт, Ашпин, шлехт!» («Плохо, Ашпин, плохо!»).

А не устроить ли опять маскарад? Дня через два на перроне гитлеровские солдаты стали избивать мальчишку. За что — никто не знал. Фадей в это время шел вдоль состава вместе с напарником Евгением Кротовым. Они осматривали буксы. Было это ночью.

— Убьют пацана, как пить дать убьют… — прошептал Евгений.

— Гады, ну погодите, за все рассчитаемся, — так же тихо ответил Фадей и присел за вагонами. Дал знак Евгению. Тот сделал то же самое.

— Что ты задумал?

— Молчи, — Фадей приложил пальцы к губам, вытащил из кармана пистолет.

— Ты с ума сошел! — Кротов попробовал ухватить Ашпина за руку. Фадей отмахнулся.

— Не мешай!

Прицелился и выстрелил три раза в сторону тускло освещенного перрона.

Не сговариваясь, оба нырнули под один состав, под другой, под третий. С перрона донеслись автоматные очереди. Стреляли, видно, не по ним, поскольку свиста пуль не было слышно.

У четвертого состава оба выпрямились, но, прежде чем разбежаться в разные стороны, Кротов успел крикнуть:

— Спрячь оружие!

Через месяц Макс Гросс потирал руки. Рыба сунулась-таки в расставленные сети.

И в самом деле, кое-что Фадею удалось вынюхать. Но только не главное: кто руководит диверсионной группой, какова ее численность, кто входит в нее? Этого провокатор пока не знал.

— Познакомил бы ты меня со своими товарищами, — попросил как-то Фадей сменщика.

— Не время сейчас.

— Когда же?

— Когда-нибудь. Через полгода, например.

Ждать полгода Фадей не мог, поскольку не мог ждать полгода Гросс. Гестаповец нервничал, поторапливал, хотя понимал, что спешка тут только все напортит. На всякий случай установил слежку за Кротовым. Узнал, с кем он встречается, послал и за ними сыщиков.

Гестаповец ждал еще полмесяца. У Ашпипа никаких сдвигов. Тогда было решено арестовать Кротова и всех, с кем он чаще всего виделся в последний месяц.

Не очень-то многого они добились. Кротов молчал, хотя дома, в сарае, у него нашли взрывчатку. Молчали или говорили «не знаю» все семеро, кого гестапо схватили в ту ненастную, осеннюю ночь.

Как бы там ни было, Фадей и тут оказал услугу врагу. Молчат схваченные или отрицают свою вину, не это важно. Взрывчатка налицо, тут слов особенных не надо, хотя клубок следует раскручивать до конца. И гестапо старалось распутать клубок, хваталось за нити — иногда правильные, иногда совсем не те.

В те дни сразу после того, как семеро были отправлены в застенки, у Ашпина хоть и ушла душонка в пятки, но ушки были на макушке. Подойдет к рабочим, прислушается, выдавит соболезнующий вздох — ах, ах, да как же это случилось, сразу семерых, а?

Он чувствовал: рабочие косятся на него. Кто-то, оказывается, видел, как он входил в гестапо.

С работы Фадей возвращался поздно вечером. Сворачивая в переулок к дому, где жил, заметил, как справа, из-за плетня, метнулась тень. Он выхватил пистолет, выстрелил и тут же потерял сознание: сзади его ударили по голове чем-то тяжелым.

На выстрел примчался патруль, обнаружил распластанного на дороге человека в замасленной спецодежде и черной затасканной шапке. Рядом валялся немецкий пистолет «Вальтер». Фадея увезли в комендатуру города.

И на этот раз гад ускользнул от смерти. Полмесяца он провалялся в больнице, а потом снова за работу. Теперь уже не в депо. Там делать было нечего.

Фадея направили в батальон «Нахтигаль» («Соловей») дивизии «Бранденбург». Дивизию называли войском адмирала Канариса — руководителя армейской разведки (абвера). История не припомнит, чтобы в какой-либо стране когда-либо существовало подобное соединение. Оно родилось в фашистской Германии — точнее, там был создан костяк его. Батальоны дивизии — это диверсионные отряды, разбойничавшие во время войны по всей Европе. Во Франции, в Чехословакии, в Югославии, в Польше — везде можно было встретить лейб-гвардию главаря фашистской разведки.

За пять дней до вероломного нападения на Советский Союз батальон в спешном порядке погрузился в вагоны и помчался на восток. Он был выгружен в тридцати километрах от города Разымно — неподалеку от советской границы. В ночь на 23 июня 1941 года «соловьи-головорезы» начали свои зловещие трели.

Тридцатого июня батальон вступил во Львов. На другой день на балконе оперного театра были повешены двенадцать человек.

Теодор Оберлендер мог быть доволен. Занимая в абвере пост референта по украинскому вопросу и осуществляя политическое командование батальоном, он докладывал Канарису, что «соловьи» оправдали доверие, несмотря на то, что среди них были русские, вернее, оголтелые белоэмигранты и другое отребье, набранное еще в Бранденбурге.

Ученые с мировыми именами, тридцать четыре европейских светила были расстреляны «соловьями» во Львове. Среди них профессор политехнического института, бывший премьер-министр Польши Казимир Бартель, профессора Ломницкий, Вайгаль Гильярович, ректор Львовского университета профессор медицины Сарадский… И это, конечно, не все. Три тысячи ни в чем не повинных людей уничтожили «соловьи» в первые же дни разбоя.

Вот в эту семейку и попал Фадей. Распознали птицу по полету и приняли. Батальон действовал, впрочем, уже не во Львове. Его кровавые следы вели в Витебск, в Смоленск, в другие города и села Белоруссии, вернее, в те места, что остались от них.

Угрызений совести Ашпин не знал. Не знал по той причине, что у него ее никогда не было. Раз и навсегда он сказал себе: воюю за свое, батей нажитое, и баста! Ради этого готов на все. Среди карателей Ашпин чувствовал себя, как рыба в воде. И вешал, и убивал, и насиловал. И выдавал себя за партизана, и в леса ходил, обросший и худой.

Под Винницей, перебегая во время боя к немцам, предатель получил партизанскую пулю в спину. Однако дополз-таки до своих хозяев.

На этот раз он провалялся в госпитале более трех месяцев. Батальон «Нахтигаль» куда-то исчез. То ли был переброшен в другую страну, то ли разгромлен. Этого Фадей тогда не узнал. Его залатали и послали в батальон «Бергман» («Горец»). Он тоже входил в дивизию «Бранденбург». Канарис создал его для карательных акций на Кавказе. И молодчики из «Бергмана» ликвидировали в Пятигорске госпиталь, расстреляв более двухсот раненых бойцов и командиров, уничтожили сотни невинных людей в Нальчике, свирепствовали в кабардинских и балкарских аулах.

Командование батальоном осуществлял все тот же Оберлендер. Должность референта показалась ему скучной. Хотелось убивать и вешать своими руками. И он часто наезжал к своим любимцам и вместе с ними убивал, вешал, взрывал школы, больницы, жилые дома с детьми, больными стариками.

Когда Фадей попал в батальон «Горец», тот разбойничал уже в Крыму. Предатель оказался в знакомой стихии. «Горец» расстреливал военнопленных, истязал мирное население. Тысячи советских людей уничтожили абверовские бандиты в Крыму. Не щадили ни старого, ни малого.

Но ни пули, ни петли не страшили народ. Для него честь и свобода были превыше всего. Шла Великая Отечественная война. Она громила врага в открытом бою, набрасывалась из-за угла, рвалась подложенной миной в офицерском казино, словом, подстерегала на каждом шагу.

Смерть гналась за негодяями и палачами, настигала и хватала мертвой хваткой. Зверь пятился к своей берлоге. В числе немногих, кому посчастливилось унести ноги с советской земли, был Фадей Ашпин — изменник, провокатор, убийца, по которому давно скучала петля.

ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ.

Туман с первых же дней привязался к Славке. Не кожаным ремешком, прикрепленным к ошейнику, — до него еще не дошло. А самым прочным и надежным поводком — своим маленьким щенячьим сердцем.

Он просыпался утром и слышал приветливый голос из комнаты:

— Ту-ма-н!

Щенок вскакивал и торопливо косолапил на зов. Если двери были закрыты, начинал повизгивать. Крутясь у порога, жалобно поглядывал на бабушку, хлопотавшую у печи. Софья Антоновна сердито выговаривала:

— И чего людям спать не даешь? Со Славкой небось хочется поздороваться? Ладно уж, поздоровайся.

Она приоткрывала дверь, щенок неуклюже переваливался через порог и спешил к дивану. Не знал Туман, сколько надежд возложил на него юный хозяин. Косолапый, смешной, маленький. А пройдет пять лет и станет другим, пойдет вместе с хозяином служить на границу. Об этом мечтал Славка.

Из неуклюжего и неповоротливого увальня Туман через два месяца превратился в веселого и быстрого пса. Глаза у него потемнели, ноги стали более прямыми, хотя передние лапы пока оставались толстоватыми. Тем не менее они бодро бегали по двору, доставляя Тумана в интересные уголки. В сад, в огород, в сосновую рощу.

Все, что ни увидит, щенок готов был попробовать зубами, на худой конец лапой. Если нельзя достать зубами или лапой, Туман не унывал. Есть глаза, есть уши, есть нос.

Мир был полон загадок и сюрпризов. В конце мая в небе кто-то стал перекатывать пустые железные бочки. Они так грохотали, что никому не давали покоя. Потревоженные тучи метали молнии.

Туман играл неподалеку от калитки. Он и не думал прятаться от непогоды, хотя видел, что все живое притихло. Куда-то под застреху юркнул воробей вместе с напуганной воробьихой. Спряталась в дупле старой сосны белка; длинноусый жук, который только что полз по тропинке, провалился как сквозь землю.

Не смутили щенка и крупные капли дождя. А когда хлынул ливень, Туман стоял под прохладным небесным душем, отряхивался, смотрел вверх и обиженно лаял.

Ливень прекратился неожиданно, как и начался. Заголубело небо, заблестел молодой подорожник. Только тогда щенок побежал на крыльцо посушиться.

— С характером ты, однако, — тихо сказал Славка.

Он видел из окна все. И был горд за своего Тумана. В повадках щенка проглядывала порода. Непослушен, правда, но ведь это и понятно. Все ему хочется знать.

Как только ночь опускалась на землю и в доме укладывались спать, где-то за печкой начинал концерт сверчок. Он знал всего несколько нот, но не умолкал до самого утра. Ночной певец мешал в первое время заснуть Туману, щенок вскакивал на ноги и бегал вдоль печи, желая узнать, кто же это там стрекочет. Но сверчка он так и не видел. Зато уж Мурку досконально узнал в какой-нибудь месяц. Чистюля, каких свет не видывал. Умывается в день по нескольку раз. Морду, спину, живот — все оближет. Она и за когтями тщательно следит, эта Мурка: широко раздвигает свои коротенькие пушистые пальцы и самым добросовестным образом вылизывает лапы.

В мае у Тумана появился домик. Будку сделал Славка. Щенок ловил стружку, которая, извиваясь под рубанком, падала на пригретую землю. Домик вышел на славу. С полом, с покатой крышей, с широким лазом, сдвинутым к правому краю.

Туман с некоторой опаской влез в новое жилище. Сильно пахло свежей сосной. Славка укладывал маленького друга на лежанку, ласково приговаривая: «Место, место!».

И опять не спалось Туману на новом месте. Мешали таинственные ночные шорохи. Вот ветер прошелся по вершинам сосен. Где-то пискнула мышь. Испуганно чирикнул воробей. Щенок хотел выбежать из будки, но лишь высунул морду из лаза и тут же попятился. Его испугали звезды и большой серп луны.

Утром выплыло солнце, и Туман забыл о ночных страхах. Он сладко зевнул, вытянув передние лапы и прогнув спину к земле.

Тут Славка показался с миской.

— Ешь, Туман.

Щенок жадно набросился на завтрак и в минуту разделался с супом.

Шерсть у Тумана за эти два месяца подросла и заблестела. Что там шерсть! Подрос и сам Туман.

Хозяин затевал со своим другом разные игры. То мячик начнет прыгать по дороге, то прутик, будто живой, поползет по траве, то палка, описав дугу, глухо ударится о землю. «Беги, Туман, погрызи ее!» Щенок в восторге!

Иногда Славка ставил на кирпичи низенькие препятствия — рейки, палки, прутики — то, что оказывалось под рукой. Бросал через них мяч или другую игрушку. Туман кидался за нею. Бывало, особенно в первое время, что сбивал препятствия. «Плохо, Туман», — говорил с укоризной Славка. Щенок вскоре понял: чтобы не сбивать, надо подскакивать посильнее. И он стал прыгать выше, даже не замечая этого.

Резвясь, он забыл и об ошейнике. Десять минут назад хозяин надел на него какую-то кожаную штуку. Гав, как неприятно! Начал было скулить, да тут как раз мячик взлетел в воздух, до ошейника ли!

Щенку с малых лет, то бишь месяцев, приходилось делать пробежки и даже рывки. А все дело в том, что Славка садился на велосипед и начинал вовсю крутить педали. Туману, конечно же, не хотелось отставать, и он напрягал все силы, лишь бы хозяин не ушел вперед.

В перерывах между физкультурными занятиями Славка учил своего любимца командам «Барьер!», «Сидеть!», «Рядом!», «Лежать!», «Апорт!». О каждой из них можно было бы написать много. Тут и капризы Тумана, и Славкино, поистине «собачье», терпение, тут и награждение щенка лакомствами и шлепками. Тут дни и ночи, отданные собаке.

Взять хотя бы апортировку. Что это такое? Апортировка это значит — я брошу предмет, ты подай. Я оставлю — вернись, возьми и принеси. Я прикажу — неси в зубах и не смей выпускать.

Славка сделал апортировочный предмет из дерева. Этакий кругленький чурбачок, похожий на гантели. В середине он тоньше, чтобы удобнее было брать в зубы. Но сколько хозяин ни крутил перед глазами щенка новинкой, тот не понимал, чего от него хотят. Славка и подразнит, Славка и так, и сяк — Туман смотрит, а хватать не хватает.

— Ну что с тобой делать?

Сказав это, Славка сел под яблоней и задумался. Рядом лег Туман. Ничто, казалось, не нарушало покоя друзей. Лето шло на убыль. Август мирно дремал в саду, дыхание его было теплым и грустным. Казалось, последний месяц лета весь пропитан запахами цветов и фруктов. Прежде чем уйти на отдых до будущего лета, он так и струил аромат.

Славка положил щенячью морду себе на колени. «Вот и кончается наше детство, Туман. Юность стучится в двери. Давай-ка продолжим без ссоры домашнее воспитание. Надо готовить тебя к жизни. Ну, чего уставился?».

— Вовка!

В окне показалась взлохмаченная голова младшего брата:

— Чего тебе?

— Принеси шпагат.

— Зачем?

— Нужен, раз прошу.

— А где я его возьму?

— В сенях.

— А если там нету?

— Ну, знаешь!

Славкин голос не предвещал ничего хорошего, а потому через полминуты из окна вылетел шпагат. Туман вскочил, кинулся вперед и стал трепать его.

— Ко мне!

Туман побежал к хозяину, не разжимая зубов. Сзади разматывался моток.

— Хорошо!

Славка привязал апортировочный предмет к шпагату и, кинув подальше, стал резко подергивать конец. Щенок весь насторожился, затем бросился в траву, где пойманной рыбой трепыхался апорт. Приняв его за игрушку, придавил лапами и стал грызть. Деревянный кругляш выскользнул из-под лап и, будто живой, пополз к ногам хозяина. Не тут-то было! В собаке проснулся охотничий инстинкт. Она догнала.

— Апорт!

Схватила.

— Ко мне!

Принесла.

— Дай!

Туман неохотно разжал зубы. В порядке компенсации Славка дал ему кусочек сахара.

Август сменился дождливым сентябрем, октябрь высушил слезы на деревьях и траве, глянул сухими, прозрачными закатами. Перед тем, как уйти, он подбрасывал по утрам холодный иней.

Туман по-прежнему жил в своей уютной, хотя и без особых удобств квартирке. Голос его ломался. Когда к дому приближался кто-то незнакомый, Туман выскакивал из будки и уже баском извещал всю улицу о том, что он жив-здоров и никого не пропустит к крыльцу без злого собачьего приветствия.

Как-то утром, это было в начале декабря, он выглянул в единственное окошко своего нехитрого домика и прищурил глаза от удивления. Кругом белым-бело. Снег притушил запахи, это больше всего взволновало молодую собаку.

В январе ударили морозы. Под вой пурги и треск мороза Туман матерел. Славка не мог нарадоваться на своего дружка. Но в феврале нежданно-негаданно пришла беда.

Никогда Туман не был таким притихшим. Когда Славка появился на крыльце с миской в руках, пес не встретил его радостным лаем. И завтракать не стал.

— Что с тобой, Туман?

Тот грустно посмотрел на хозяина, опустил голову между передними лапами и закрыл глаза.

Последние Славкины сомнения исчезли. Собака больна и, как видно, тяжело. Он похолодел от мысли, что все это может плохо кончиться.

— Как же так, Туман?

Пес чуть приоткрыл глаза, будто хотел сказать: «Сам не знаю, как это случилось. Хвороба подкралась неслышно — без шума, без запаха. Еще ночью всего меня ломало, а к утру горел, как в огне. Ладно, иди к себе, я уж выкарабкаюсь из этой истории как-нибудь один».

— Что это ты вдруг? — спросил Петр Иванович, когда сын переступил со своей ношей порог.

— Заболел, — коротко ответил Славка. — Дай, мама, денег. Повезу в поликлинику.

Елизавета Петровна, ни слова не говоря, полезла в комод.

— Вези на такси, — сказала она.

Славка накинул пальтишко и побежал на шоссе ловить зеленый огонек. Через двадцать минут он подкатил к калитке на «Победе».

Петр Иванович вызвался ехать тоже. Когда все трое сели в машину, водитель спросил:

— Далеко?

— До ветеринарной поликлиники, — торопливо сказал паренек.

Шофер наморщил лоб.

— Не припомню такую.

Славка со страхом спросил:

— То есть как это? Нету, что ли?

Лицо у него стало бледнеть. Водитель поспешил успокоить.

— Ну, почему же нету? Есть такая в Москве поликлиника, и не одна, наверное. Только адреса я не знаю.

— Тогда вот что, — решил Петр Иванович, — едемте до справочного киоска у метро «Сокол», там узнаем.

И в самом деле девушка в справочном, полистав толстую книгу, сразу же написала на бумажке улицу и номер дома.

Не везет так не везет! Когда они приехали в поликлинику, оказалось, что там выходной. Туман сдавал. То ли его укачало в «Победе», то ли болезнь все больше забирала, только у него бока учащенно ходили. По всему видно — свет не мил ему.

Славка умолял открыть двери и пустить его к дежурному врачу, ведь должен быть хотя бы один на поликлинику. Оказывается, такого врача штатом не предусмотрено.

— Если овчарке очень плохо, позвоните в скорую помощь, только в «скорую» не для детей, а для животных. Есть такая в Москве. — И угрюмый санитар прокричал через стеклянные двери номер телефона. Петр Иванович аккуратно записал.

Звонили из автомата за углом. Отец, волнуясь, объяснял, доказывал. Наконец:

— Спасибо, мы быстренько, — и повесил трубку.

Осмотрев собаку, ветеринарный врач покачал головой и вдумчиво произнес:

— М-да…

— Что с ним? — спросил Славка.

— Чума.

— Чума!!!

— Чума, молодой человек. Будем надеяться, выживет. Сколько ему месяцев?

Славка сказал.

— Ага, еще не прошел, значит, полный курс дрессировки.

Врач забарабанил пальцами по столу, раздумывая над тем, говорить или не говорить. Решил сказать.

— После такой болезни собаки, если остаются живыми, как правило, не пригодны к службе…

— Неправда! — крикнул Славка.

Врач пожал плечами.

— Чего ты шумишь, — тихо сказал отец. — Доктора больше нас с тобой знают.

А врач уже протягивал бумажку.

— Вот, отвезите собаку в лечебницу. Необходимо стационарное лечение. Если, конечно, вам нужна дворняжка.

Это было жестоко — так сказать о собаке с родословной, о его друге, к которому он так привязался и полюбил.

Славка чуть не расплакался: «Дворняжка… Ты овчарка, Туман, и останешься овчаркой! Пойдем, мой милый. Ух, какой ты стал тяжелый!».

Три недели провел Туман в лечебнице. И все три недели Славка не находил себе места. Больную собаку он навещал каждый день. Лечебница находилась далеко, от дома надо было ехать часа два — не меньше. Но расстояние паренька нисколько не смущало. Он трясся в трамвае, мчался в метро, жался в автобусе. Привозил из аптеки пенициллин для вливаний, а из дома молоко, мягкую косточку, бабушкину шанежку или мясной бульон. Славка ухаживал за больным другом, будто это не собака вовсе, а по крайней мере меньший брат, попавший в жестокую переделку. «Открой, Туман, рот, проглоти таблетку, да не упрямься, пожалуйста. Давно бы так!».

Вечерами обоим было тяжело расставаться. Четвероногий больной пробовал вскочить и бежать следом, но слишком много сил отняла у него болезнь. Славка говорил:

— Лежи! Завтра опять приду. Ну, что ты волнуешься?

Лекарства ли, которыми щедро пичкали собаку, молодой ли организм, а может быть, заботливый уход был причиной, а только через семь дней кризис миновал.

Но прав, прав был, видно, доктор. Это была уже не та собака. Другая, совсем не похожая на резвого и веселого щенка.

Вернувшись домой, Туман не выразил радости. Весь он был какой-то угнетенный. К тому же болезнь дала осложнение на задние ноги. Он не в состоянии был прыгнуть на стул — настолько они ослабли.

Ко всем бедам прибавилось нарушение нервной системы. Славка попробовал вспомнить с собакой команды. Куда там! Туман то не понимал их, то путал. Ему приказывают сидеть, а он ложится. Хозяин подает команду «Рядом!» — начинает лаять.

Что делать? Махнуть на все рукой, будь что будет? Но Славка не мог бросить друга на произвол судьбы.

Он обратился за советом к врачам. «Время покажет. Не следует торопиться, молодой человек. Организм, будем надеяться, победит окончательно. А пока — ждать». Было в этом что-то от пословицы — ждать у моря погоды. Славка же решил во что бы то ни стало помочь Туману.

Он засыпал вопросами ветеринарных врачей, ездил в клуб служебного собаководства, советовался с бывалыми собаководами. Накупил книжек по ветеринарии — какая сложная, оказывается, наука. Животных лечить не легче, чем людей. Человек хоть скажет, где и что у него болит.

Животное молчит, лишь стонами да взглядами выдавая свои страдания.

Многое пережил Слава за этот черный месяц. И постоянно твердил себе — нельзя, нельзя опускать руки!

Он часто и подолгу прогуливал своего больного друга. Кажется, и во дворе хорошо, ан нет, едут за город, где гуляют до вечера. Пахнет талым снегом и прелыми листьями. На проталинах прыгают грачи.

Два друга не спеша идут и беседуют. Точнее, Славка говорит, собака слушает.

— Вот поправишься, Туман, и заживем мы с тобой лучше прежнего. И станешь ты опять умненьким и резвым. Разве нет? Вильни-ка хвостом. Правильно.

Собаке нравились эти прогулки по лесным и проселочным дорогам, она мало-помалу веселела, в ней временами проглядывал прежний Туман с любознательными глазами и живым характером.

С середины апреля Славка возобновил занятия. Надо было, по сути, все начинать сначала. Младший брат как-то утром брякнул насчет того, чтобы купить другого щенка, но Славка так глянул на него, что Вовка прикусил язык.

— Другого? Я тебе покажу другого! Посмотрим, что ты скажешь, когда голова у Тумана прояснится и ноги окрепнут.

Ноги, впрочем, уже окрепли, да и все тело (спасибо прогулкам) стало более послушным, хотя и не таким сильным, как раньше. Вот только нервы! Они все еще давали себя знать после болезни, и пареньку приходилось набираться большого терпения во время уроков с собакой.

Он продолжал выезжать со своим другом за город. Первое время раздавалось две-три команды, не больше. Чаще всего «Гуляй!». Туман поднимал в воздух испуганных птах. По характеру он был добрый — не ел насиженных яиц и не обижал голых птенцов, горланивших и широко разевавших рот. Но иногда хотелось «почесать» лапы. Он с фырканьем обнюхивал норы, совал туда нос, втягивал воздух и, почувствовав мышиный запах, громко лаял. Потом начинал рыть. И не столько роет, сколько делает вид. С полминуты поработает лапами, фыркнет для острастки в последний раз и, убедившись, что у мышонка душа давно уже в пятках, побежит своей дорогой.

Так бегает он час, другой, наконец устает. Хочется отдохнуть. К этому времени приурочивал Славка команду «Сидеть!» и «Лежать!» — вынужденное «повторение пройденного». Он учил Тумана сидеть так, как тот умел это делать до болезни. Собственно, «сидеть» — не то слово. Сидеть — значит ничего не делать. А для собаки сидеть по команде — значит все время подавлять в себе желание сорваться с места. Мало ли всяких соблазнов вокруг.

В правую руку Славка брал кусочек мяса, сыра или сахара и поднимал над самой мордой Тумана.

— Нюхай!

Туман с удовольствием нюхал. Славка поднимал лакомство над вздрагивающим носом и отводил чуть назад, держа на таком расстоянии, чтобы собака не могла ухватить его. Следя за рукой хозяина, Туман задирал голову все выше и выше. Вот-вот сядет на задние лапы.

Вот-вот… Славка умел улавливать этот момент — резко приподнимал гостинец. Туман тянулся за ним и вдруг слышал:

— Сидеть!

Подавшись вверх, собака оказывалась посаженной на пятую точку и тут же получала вознаграждение.

Вот так, помаленьку-полегоньку вспоминал Туман то, чему его учили в детстве и что улетучилось из головы во время болезни. День ото дня его глаза становились все более живыми и смышлеными. Время ли было исцелителем, свежий ли воздух с запахом сосен и елей, говорливые ли ручьи, через которые он так любил перепрыгивать? Скорее все это, вместе с лаской и заботой хозяина, послужило тем лекарством, которое возродило былую силу.

Одолев болезнь, Туман с помощью Славки возвращался к жизни с ее радостями и печалями, ее запахами и шорохами, с ее науками и загадками. Эта победа была, пожалуй, самой прочной нитью в том поводке, который плел Славка вот уже больше года.

ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ.

…Вырвал себя Фадей Ашпин из родной земли и ничто теперь не могло остановить его.

Он попал в американскую зону оккупированной Германии. Три месяца провел в лагере военнопленных, без малого полгода в лагере перемещенных лиц, больше всего на свете боясь, как бы его не выслали на Родину. Чем черт не шутит. Начнут копаться, что да как, да сколько на его душе темных дел — и доставят куда следует.

Но ветер погнал Фадея все же подальше от расплаты. Выдул из одного, а потом и из другого лагеря и начал перекатывать из города в город, из страны в страну.

Для начала Ашпин поспешил расстаться с Западной Германией. Слишком много в ней колючей проволоки. Да еще каким-то образом так называемые перемещенные лица разузнали, что он за птица. Колючую проволоку можно было бы терпеть, но колючие взгляды! Как-то он получил записку, в ней всего два слова: «Смерть предателю!».

Побежал к коменданту лагеря, молча показал замусоленную бумажку.

Комендант приказал найти его карточку. Внимательно изучив ее, спросил на чистом русском языке:

— Служили в карателях?

— За кем греха нет, господин комендант?

— Это верно, — рассмеялся тот. — Слишком много грешков развелось в Европе. Потому она время от времени и горит, как в аду.

Комендант выслушал исповедь Фадея, помолчав, сделал какую-то отметку в его карточке и тихо произнес:

— Вы можете нам пригодиться, Ашпин.

— То есть как это? — притворился непонимающим Фадей.

— Вы ненавидите Советы, любите, по вашим словам, бизнес, вы предприимчивы и по-своему смелы, если верить тому, что вы рассказали. Такие люди, скажу честно, нам нужны.

По мере того как комендант говорил, Фадей распрямлял плечи. «Так и знал! Такие, как он, не испортят борозды и на новой пашне. Только согласись. Тут же потреплют по шее и накинут хомут».

Откровенно говоря, предложение Ашпину не очень понравилось. Совать шею в петлю он больше не намерен. Хватит с него хозяев. Проживу без вас.

Ничего этого Фадей, разумеется, не сказал. Он лишь пожаловался на здоровье — оно не то-де, надо бы отдохнуть от порохового дыма, а там видно будет. Оно лестно, конечно, такое услышать. Бог даст, наладится здоровье, тогда я уж вспомню ваши слова, господин комендант. А сейчас, сделайте милость, оградите меня от подобных угроз.

На другой день Фадея отправили из лагеря. И, разумеется, не из жалости. Коменданту что-то подсказывало: придет время — парень будет наш. На всякий случай он дал Фадею номер телефона и сказал на прощание:

— Надумаете, звоните. Не забудьте, какой город, а номер у вас в руке. Лучше, если выучить его наизусть, а бумажку порвать.

Он выучил наизусть. Но звонить не звонил и постарался убраться подальше.

Затевать свое дело нечего было и думать. Нет главного — капитала. Нет — так будет. В стране, где он жил до войны, одна из самых высокооплачиваемых профессий была шахтер. Фадей решил, что и в свободном мире горняки загребают лопатами не столько уголь, сколько деньги. Он попробовал поработать на шахте в Бельгии, во Франции. Жизнь всюду косилась мачехой. На то, чтобы не умереть с голоду, с грехом пополам хватало. Но чтобы позволить себе такую роскошь — сколачивать капитал — дудки, браток!

— Хотя кому как. На одного окуня тысяча пескарей, — раскидывал умишком Фадей. Обстоятельства сделали его пескарем, но это не значит, что он уже лишился острых зубов. В одно прекрасное время он всплеснет красноперым хищником. Важно найти подходящий омут, где вместо чертей обитают караси. А не омут, так тихую заводь, где можно нагулять жирок, выковать, не спеша, стальную челюсть и открыть ее для начала хотя бы на мальков.

Подвернулся очередной вербовщик, расписал яркими красками прелести нового света. Терять Фадею было нечего, и он отбыл в Южную Америку. Помотался на медных рудниках в Чили, попытался без успеха через брачные объявления жениться на богатой старухе. Из Чили перебрался в Боливию на оловянный рудник, потом на каучуковые плантации Бразилии. Но нигде не мог пустить корни. Заморское счастье не давалось ему в руки. Его «английское» счастье осталось в Москве под яблоней.

Как-то в Кордильерах Фадей услышал знакомую фамилию. Строил там шоссе. Прибыла новая партия и в ней двое немцев. Укладываясь поздно вечером спать, один сказал другому:

— Не вздыхай, Пауль. Полгода потерпим, а там Оберлендер что-нибудь сделает. Теодор теперь министр.

Фадей насторожился, весь превратился в слух.

— Министр, да не юстиции.

— Министр по делам перемещенных лиц. Это не меньше.

Фадей дальше не прислушивался. Он вышел на воздух. В черном небе мерцали звезды, горы дышали прохладой, неподалеку гремела речка.

«Неужели?! Тот ли Оберлендер? Значит, министр… Ну и ну! И это после всего, что творил в войну? А я, я-то!

Дурак, идиот, дубина! Задыхался в шахте, гнил в лесах, ворочал камни, боясь, как бы кто ни припомнил прошлого».

Ашпин выведал все, что хотел. Сомнения исчезли. Тот самый Оберлендер. Засобирался в дорогу. Золотой поводок потянул его назад, в Европу.

Удалось устроиться матросом на старое, видавшее виды судно. Прибыл в Гамбург. Сойдя на берег, Фадей больше не вернулся на корабль.

Отдождила нудная осень, оттаяла зябкая зима, отгремела весна и отпылило лето. И опять осень. Ашпин работал в порту. Зарабатывал неплохо, хватало и на еду, и на тряпки. Но разве такой представлял он свою жизнь? Не было размаха, золотые ручейки плыли мимо. Для других журчали, звенели, смеялись. К нему же подбегали с пересохшим руслом. Да, не было главного, с чего можно начинать дело — золотого родничка, бьющего из-под земли.

Все чаще и чаще возвращался Фадей в своих мыслях к сосне и яблоне. Отец, если жив, бережет тайну пуще глаза. А если умер, унес с собой в могилу. Что же, погибать добру? Все, что угодно, только не это. Чтобы его, кровное, наследственное, выстраданное — да навеки осталось в земле. А еще хуже, если станет случайной находкой.

По утрам вставал с мыслью о запрятанных драгоценностях. Засыпал с теми же затаенными думами. А ночами снились почти одни и те же сны: раскапывает клады и перебирает трясущимися руками браслеты, ложки, вилки, часы, тарелки, отливающие червонным золотом… Фадей просыпался в холодном поту. Какая-то петля душила горло. Поводок натягивался все туже и туже. Еще какое-то время он упирался, страшился сделать этот шаг. Но прочна, прочна веревочка. Тянет за собой, и нет уже сил сопротивляться.

Что делать? Поехать в Москву туристом? Перейти границу тайком? Не всех же задерживают… Болван! Скотина! Телефон! Пожалуйста, господа, я вам нужен? Вы мне тоже надобны.

Неожиданно для всех Фадей взял расчет, купил железнодорожный билет. Номер телефона, который дал комендант лагеря несколько лет назад, Ашпин все еще носил в своей голове, глубоко врезав цифры в цепкую память.

ТУМАН УЧИТСЯ.

И для служебных собак наступает пора идти в школу. В одно прекрасное утро отправился туда и Туман. Как и все первоклассники, он шагал под заботливым присмотром того, кто вот уже больше года заменял ему родителей. И хотя собака не знала, куда ее ведут, она ступала по тротуару важно и чуточку горделиво.

В «портфеле» у Тумана не было ни чернильницы, ни пенала, ни тетрадей. В сумочке, которую он нес в зубах, находился обед. Шесть котлет с хлебом — для него и для хозяина, десять кусочков мяса с наперсток величиной, предназначенных для награды в тех случаях, когда Туман будет правильно решать «задачки». Славка положил в собачий «портфель», кроме того, и учебник по дрессировке служебных собак. По этому «букварю» Туман будет учиться.

«Букварь» мало волновал четвероногого первоклассника. Но вот котлеты! Вкусный дух сверлил в носу. И хотя Туман перед тем, как пойти в школу, плотно позавтракал, его так и подмывало разорвать зубами или лапами свой «ученический ранец» и посмотреть, что за блюдо издает такой волнующий запах.

В первый день учебно-дрессировочная площадка встретила новичка рычанием. Туман не остался в долгу. Отдав «портфель» Славке, он тут же оскалил зубы и встал в боевую позу, готовый задать трепку любому агрессору.

Собачьи страсти, к счастью, быстро улеглись. Туман и Славка могли теперь оглядеться. Они увидели на площадке несколько коротких заборов разной высоты, подстриженный кустарник, лестницу, канаву, бум.

С десяток молодых собак сидели у ног своих хозяев, встречая очередную пару ворчанием. Но вот показался инструктор. Это был совсем молодой русоволосый человек. Звали его Владимир Иванович Дымов.

— Все в сборе? Ага, и новенький. Помню, помню. Значит, выздоровел твой пес. Как его — Туман, если не ошибаюсь?

— Туман чувствует себя хорошо.

— Сколько ему?

— Больше года.

— Поздновато привел.

Славка хотел промолчать, но не удержался:

— Курс общей дрессировки Туман прошел дома.

— Сейчас проверим. Подай несколько команд из тех, которые он знает.

Во втором классе, как шутя назвал инструктор группу, уже прошедшую курс общей дрессировки, оказалось восемь собак разных пород. Немецкие (восточноевропейские) овчарки, одна шотландская с узкой головой, с рыжими подпалами, вся покрытая длинной и густой шерстью. Был еще черный терьер. Хвост у него обрублен, шерсть на голове и груди кудрявится, уши висят. Привели на поводке учиться уму-разуму и эрдельтерьера — пса почти квадратного, с узкими темными глазами, с плоским лбом и приподнятыми ушами. Но чем гордился эрдельтерьер — так это своими усиками и бородой. Ни у одного ученика не было таких украшений. В группу еще зачислили двух боксеров с мускулистыми телами и короткой лоснящейся шерстью.

Но самым внушительным на площадке выглядел, пожалуй, Туман. Несмотря на болезнь, он превратился за год с небольшим в крупного пса. Прямая, широкая и длинная спина его оканчивалась хвостом, похожим на саблю.

Грудь широкая. Морда клином, и на ней — живые недоверчивые глаза цвета перезрелой вишни. Над глазами белые подпалины, словно брови. Уши направлены чуточку вперед, живот подтянут. Шерсть дымчатая, похожая на осенний туман. Отсюда, видно, и кличка.

Вся площадка с настороженным любопытством наблюдает за инструктором. Хозяева и собаки стоят в одной шеренге. Точнее хозяева стоят, а собаки сидят рядом, у правой ноги. После общей дрессировки, полученной дома, Туману, как и всей группе, предстояло пройти курс защитно-караульной службы. Инструктор рассказал, чему предстоит научиться собакам. Вступительное слово он закончил сообщением:

— Буду давать домашние задания. Так что и дома вам придется продолжать дрессировку. А теперь усаживайте собак по кругу.

Но не так-то просто усадить Рексов, Факиров и других четвероногих. То и дело слышались команды и шлепки. Пока хозяева и собаки образовывали круг, инструктор успел переодеться в деревянном сарайчике и вновь появился в дрессировочном костюме — стеганых широких штанах и длинном пиджаке, толстом и тоже простеганном. Он попросил хозяев крепче держать поводки, а сам зашел в оскалившийся круг и стал дразнить собак. Длинным, почти до земли, рукавом он махнул перед одним собачьим носом, перед другим, задел слегка третий. Хозяева стали науськивать своих воспитанников. Но где там! Добрая половина собак была обескуражена. Лишь Туман рванулся вперед, но тут же виновато посмотрел на Славку. То ли я сделал?

— Фас, Туман, фас!

Но Туман до поры до времени, как ни старался хозяин, решил не связываться с этим странным человеком. Он лишь недовольно помотал мордой и метнул на инструктора пару сердитых взглядов.

Первым понял, что от него хотят, эрдельтерьер. Он зарычал, залаял, вырывая поводок. Бородка у него негодующе тряслась.

Хозяин подбадривал, приговаривая:

— Хорошо, Кот, хорошо!

Эрдельтерьер со странным кошачьим именем еще больше вознегодовал. Он рвался наброситься на инструктора. А за ним мало-помалу входили в азарт, натягивали с лаем поводки и другие новички.

Это был лишь наглядный показ. Когда Дымов сделал вид, что спасается бегством, нырнул в сарайчик, собаки постепенно успокоились.

Сняв дрессировочный костюм, инструктор вернулся и пояснил:

— Вот так будете разжигать у собак злобу. У вас должны быть помощники. И здесь, и дома. Вот ты, например, — обратился он к Славке, — надень-ка костюм.

Сказав Туману «Сидеть!», Славка направился в сарай, где с помощью Владимира Ивановича облачился в дрессировочный костюм и, выйдя на открытую площадку, с некоторой опаской стал приближаться к собакам.

— Дразни Пирата, — сказал Дымов.

Имя этой собаке дали, видимо, по ошибке. Славка и так и эдак, но Пират лишь скулил да жалобно оглядывался на хозяина.

— Стань с Котом рядом, — приказал инструктор хозяину эрдельтерьера. Славка махнул рукавом и задел бороду Кота. Такого оскорбления тот не мог вынести. Он залаял и начал бесноваться на поводке. Глядя на него, и сосед, носящий разбойничье имя, проявил воинственность.

— А теперь беги! — крикнул инструктор Славке.

Когда Славка побежал к сарайчику, инструктор скомандовал:

— Пускайте Пирата и Кота!

Паренек был уже возле дверей, когда два озлобленных пса набросились на него, схватили за болтающиеся рукава и стали трепать. Но тут к сарайчику с оглушительным лаем бросился Туман, до этого с тревогой наблюдавший, как развертываются события. Могучей грудью он сбил с ног Кота и набросился на Пирата, пустившегося наутек. На помощь Пирату кинулся Кот, успевший к тому времени вскочить и возмущенно потрясти бородой. Началась потасовка, еле удалось разнять драчунов.

Учил инструктор на площадке и тому, как заставить собаку отказаться от корма, предложенного посторонним. Тут много было всяких коварств. Сидит себе Туман и щурится на ласковое солнышко. Чуть сзади стоит хозяин с поводком в руке. На небе ни облачка, ветерок ласкает. Вдруг осторожно подходит незнакомый и протягивает кусочек колбасы: у Тумана и в мыслях нет отказываться от угощения, и он уже тянется мордой. Но поводок резко дергается, раздается строгая команда:

— Фу!

«Нельзя, значит. Но почему? Вкусно же…» Собака не может пока победить в себе искушения, пробует схватить колбасу, но незнакомый человек (ну не свинство ли!) больно бьет ее по морде, после чего бросает колбасу, но так, чтобы пес не дотянулся, и быстро уходит. Туман огрызнулся, но урок не пошел впрок. Он пробует достать лакомый кусочек, пытается даже лапой пододвинуть поближе, однако получает шлепок — теперь уже от Славки, который, указывая на удалявшегося «злодея» ни с того, ни с сего ударившего по морде, четко произносит:

— Фас!

И если собака в нерешительности, начинает натравливать на «незнакомца».

Проучить Тумана услужливо помогало и… электричество. Славка прикреплял к ошейнику коробочки с батареями, концы длинных проводов брал в руки. Туман не подозревал, на каком коварном поводке он находится. Отбежав на почтительное расстояние от хозяина, а то и скрывшись от него куда-нибудь за угол, собака поднимала с земли кусочек колбасы. Всевидящий Славка тут же замыкал концы. Туман подскакивал и ошалело смотрел по сторонам, стараясь понять, кто же его так здорово хлестнул.

Все воскресные дни Славка пропадал на площадке. Дымов проводил здесь наглядные уроки по разным темам. Потом задавал еще на дом отработать то или иное упражнение так, чтобы команда выполнялась уверенно, без малейшего колебания.

Собака обязана защищать своего хозяина. Славка ведет своего Тумана на поводке. Навстречу шагает одноклассник Колька Субботин в дрессировочном костюме. Поравнялись. Колька делает вид, что хочет напасть на хозяина, он замахивается пустым рукавом. Знакомый жест! В глазах Тумана зажигаются зеленые огоньки, он злобно ворчит, а после громкого «Фас!» хватает помощника за костюм и яростно треплет.

За полгода учебы в клубе служебного собаководства ДОСААФ Туман, помимо всего того, о чем здесь говорилось, научился брать высокие барьеры, свободно ходить по буму, прыгать, как заправский легкоатлет в длину, лазать по лестнице. Прививая собаке любовь к спорту, Славка и тут отдавал воспитанию своего четвероногого друга всего себя, каждую минуточку своего свободного времени.

А со временем стало туговато.

Когда Славка, закончив семь классов, сказал, что хочет идти работать, родители не стали падать в обморок. Больше того, не стали отговаривать. Не всем же кончать очно десятилетку, а после этого непременно поступать в институт. Пусть с юных лет засучит рукава.

Бить баклуши паренек не привык, работой не тяготился. Закончил курсы водолазов и стал через день дежурить на спасательной станции.

Когда Туман впервые увидел Славку в водолазном костюме, он опешил. Запах хозяина отбивала резина. Но за стеклом иллюминатора виднелось знакомое лицо. Собака озадаченно залаяла. Но вот Славка (это было на учебных занятиях), с трудом поднимая свинцовые подошвы, ступил на трап катера и стал медленно погружаться, пока не скрылся совсем. На поверхности лопались лишь пузырьки воздуха. Туман бросился в воду, крутясь возле шланга, подающего воздух. Он беспокойно повизгивал, не зная, что предпринять.

Наступил, наконец, день, когда Туман начал грызть вершину собачьей науки — след. Ах, эти следы! Их тысячи вокруг. Муравьиные, мышиные… Вот тут, верно, прыгал воробышек, здесь вот, переваливаясь с боку на бок, важно прошел голубь. Собачий нос не знает отдыха. Чует он, конечно, и следы человека. И не просто человека. След, ведущий на огород, принадлежит главе семьи. Другой — он уходит в сторону интерната — оставила старшая хозяйка дома. А на дорожке, если бежать по ней к калитке, можно обнаружить добрых два десятка, если не больше запахов. Столько разных людей прошло за день.

Розыскная служба программой клуба в то время была не предусмотрена. Но Славка перешагнул границы программы и дал своему питомцу «высшее собачье образование».

Начал с небольшого. Привяжет Тумана, помашет перед мордой любимой игрушкой, раздразнит. А потом возьмет да и отнесет ее метров за двести и спрячет. Собака не видела, куда пошел Славка — он ведь быстро скрылся в саду. Но ей жаль игрушки. Да еще хозяин будто предчувствует ее желание, возвращается, тут же отвязывает, расправляет поводок, подводит к следу, по которому шел туда и обратно, стараясь не отклоняться.

— Нюхай!

Что нюхать? Туман не знает. Славка нагибается и показывает рукой на след. Урок проходил ранним июньским утром, когда не сошла еще роса. Там, где ступала Славкина нога, трава чуточку темнее. Туман улавливает здесь запах хозяина, начинает принюхиваться.

— След! — командует Славка и голосом, и поводком подсказывает собаке идти вперед.

Туман пошел было, но тут его отвлек воробей, сидящий на нижнем суку березы. Он — засоня — расправлял после сна крылышки и жмурился от удовольствия. Но хозяин чуть дернул поводком и строго сказал два слова: «Нюхай!» и «След!». Пришлось подчиниться. Туман наклонил морду, его нос низко поплыл над травой, направляя ноги, а за ними поводок, а за поводком и Славку туда, где лежала любимая игрушка. «Ага, вот она!» Туман попробовал взять ее в зубы, но резиновый мяч со скрипом выскользнул и покатился по траве. Славка в награду за первую победу разрешил собаке поиграть с мячом и угостил сахаром.

Труднее всего было идти по чужому следу. Тут надо разобраться в запутанных запахах.

Привяжет Славка Тумана. Через некоторое время показывается помощник в дрессировочном костюме. Начинает дразнить. Раздразнит и убегает. А куда — собака не видит. Славка отвернул ей морду. Как только он отвяжет и скажет «Нюхай!», Туман опускает голову. Уловив запах, натягивает поводок. Пошел! Кончик хвоста у него подрагивает. Прошел сто метров, прошел двести, свернул к дереву, где спрятался помощник. С рычанием начал трепать его.

Через неделю Славка попросил своих помощников усложнять след, заканчивать его, скажем, не дугой, а тупым углом, идти не сто пятьдесят метров, а триста. Еще через две недели он поехал с Туманом и помощниками за город. Тут уже прокладывали след на полкилометра, даже больше, пускали собаку не сразу, а минут через десять, а то и пятнадцать.

В сентябре, когда лес начал редеть и на землю упали с деревьев первые листья, Туман уже довольно уверенно, как говорят собаководы, прорабатывал след. Помощники переправлялись через небольшие речки, перепрыгивали через канавы. Подойдя к воде, Туман беспокойно повизгивал, крутился на месте. Куда девался запах? Совсем не понятно.

Славка брел по воде вместе с Туманом и, выйдя на другой берег, заставлял пса брать нужный след.

Юному собаководу хотелось проверить своего друга. Но где и как?

Однажды в 99-е отделение милиции Москвы пришел паренек. Он попросил принять его в бригадмильцы. Старший лейтенант милиции Григорий Ярцев, выслушав его и прочитав характеристику, сказал:

— Что же, добро пожаловать. Помощники нам нужны.

— Только я не один.

— Товарища, что ли, привел? Тем лучше. Зови его сюда. Ну, чего мнешься?

Юноша подошел к открытому окну и крикнул:

— Туман!

Длинное собачье тело пролетело над подоконником и опустилось на пол.

Старший лейтенант заморгал глазами.

— Эй, паренек. Откуда собака? Зачем она? Чего это ты придумал?

— Да вы же сами сказали — зови.

Ярцев улыбнулся:

— Ах, вот оно что! Так бы сразу и сказал. Значит, овчарка и есть твой товарищ?

— Вроде бы так. Товарищ и друг.

— Молодец! — Славка так и не понял, к кому относилась похвала — к нему или к Туману. — Молодец, честное слово, — повторил Ярцев.

Как-то вечером Вячеслав патрулировал с Туманом в парке Покровско-Стрешнева. Был с ними еще один бригадмилец Вячеслав Арсентьев. Уже за полночь, когда свет в парке погас и тревожно шептались деревья, вдруг откуда-то издали донесся крик:

— Спасите!

И все смолкло.

Трое кинулись вперед. Собака оставила людей далеко позади. Метров через триста увидели на земле девушку.

Лицо в крови, ничего ответить не могла. Рядом крутился Туман.

Преступник успел скрыться.

Славка отстегнул поводок. Собака бросилась по свежему следу. Оставив Арсентьева с девушкой, он побежал за Туманом, освещая дорогу фонариком.

Собака скрылась. Где она? Но вот слева раздалось рычание, испуганный крик. Он кинулся на шум. Через несколько метров увидел распростертого на земле человека. Рядом валялась финка. Славка нагнулся, поднял нож.

Туман стоял возле лежащего, настороженный и злой.

— Вставай и шагом марш! — приказал Славка человеку. И ласково Туману:

— Охраняй!

В милиции преступник с ненавистью взглянул на Тумана:

— Проклятый пес! Подожди, сведу с тобой счеты!

Дежурный офицер усмехнулся:

— Лет через десять, когда выйдешь на свободу. Только не советую вновь испытывать собачьих зубов.

Сказав это, кивнул милиционеру:

— В камеру!

На месте преступления Туман нашел еще и кепку бандита. За разбойничье нападение, за поножовщину негодяй получил пятнадцать лет. Славка выступил на суде в качестве свидетеля. Эта ночная история могла бы окончиться убийством, если бы не Туман. Бандит услышал, что кто-то пробирается сквозь кусты, и не успел нанести второй удар.

Через полгода в кинотеатре, где Славка смотрел фильм, раздался тревожный голос администратора:

— Дунаев, вас ждут у выхода.

На улице только что был убит шофер такси. Собака из угрозыска взяла след, но до конца не дошла, отказалась. Может, Туман сработает лучше.

Сиденье все в крови. Водителя ударили сзади. Чем? Ножом? Гадать некогда. Славка быстро сбегал за собакой, благо что близко.

— След!

Туман принюхался и пошел. Пересек площадь — и к остановке. Подошел автобус. Пассажиры уже начали садиться, когда собака с рычанием вцепилась в один рукав. Человек, ступивший было на подножку, побледнел.

— Что такое?

— Это мы выясним, — сказал подоспевший сотрудник угрозыска. — Руки назад!

Славка увидел, как задрожали руки грузного детины.

Много было таких историй. Одни благодарили Тумана, другие проклинали, грозились прибить «проклятого пса», отравить, задушить. Но шли месяцы, а Туман оставался жив, здоров. Отравить его было нельзя. Он не брал из чужих рук корм. Задушить? Попробуй! Теперь это был сильный, грозный пес, завоевавший звание чемпиона и несколько золотых медалей. Он поступал так, как учил хозяин, ничего не боялся и игнорировал все угрозы.

Благодаря Туману познакомился Славка с сотрудниками угрозыска, в работе которых столько увлекательного и отважного. Правда, пришлось ему тут посмотреть на жизнь и с теневой стороны, но ведь не узнаешь плохого — не будешь так крепко ценить все светлое, хорошее. Благодаря Туману познакомился Дунаев и с Валей, своей будущей женой. Случилось это так:

— Скажите, это ваша собака?

— Моя.

— Ах, какой милый пес. Можно его погладить?

— Можно, только осторожнее.

У Вали были карие глаза и длинные косы. Она вместе с подругами по работе шефствовала над детской комнатой милиции.

Теперь уже втроем ходили по парку. Туману, откровенно говоря, не нравилось это. Не усторожил он хозяйское сердце.

— Дурачок! Чего ты сердишься, чего косишься? — спрашивал хозяин, когда, проводив девушку, друзья медленно возвращались домой.

О чем говорил хозяин, Туман не понимал. Он лишь чувствовал в голосе укоризну и виновато опускал голову.

Славка гладил его по спине.

— Брось дуться, Туман. Ведь мы уже взрослые…

Как-то вечером, когда Славка вернулся с работы, его встретила притихшая мать.

— Повестка тебе, сынок. Из военкомата.

Вячеслав Дунаев призывался в ряды защитников Родины — в Советскую Армию. Ему было и радостно — наконец-то он отведает ратной жизни — и немножко грустно. Жаль было расставаться с домом, с Валентиной. А как же Туман?

В назначенный час он явился по повестке военкома Ленинградского района столицы.

Его спросили:

— Где бы вы хотели служить?

— На границе.

— К сожалению, нам в этом году не дали пока ни одного места. Есть в артиллерию, в авиацию, на флот. А на границу… — И офицер, ведавший призывниками, развел руками.

— Можно мне обратиться к военкому? — спросил Вячеслав.

— Что ж, обратитесь.

Военком тоже ничем не мог помочь.

— Понимаете, у меня овчарка. Чемпион страны, волновался Дунаев. — Я так мечтал о границе. Хотел служить вместе со своей собакой.

Подполковник подумал и сказал:

— Вот что мы сделаем. О Карацупе слышали?

Славка кивнул головой. Еще бы не слышать! Прославленный пограничник.

— Он и сейчас служит. Здесь, в Москве, в управлении погранвойск. Я вам дам номер телефона.

На другой день в кабинете полковника пограничных войск Никиты Федоровича Карацупы раздался телефонный звонок.

— Обожди, обожди, парень, — Карацупа пододвинул к себе блокнот. — Говори толком. Кто ты? Откуда?… Вот это молодец! Да ну! Это мы утрясем, не волнуйся. А пока, знаешь что, приходи-ка через недельку в управление. Пропуск я закажу. Кстати, где ты живешь?

Назавтра Карацупа сам приехал к Дунаевым. Собакой он остался доволен. Работает уверенно и быстро. Внимательно просмотрел родословную, другие документы.

Славка, как и все остальные члены семьи, с восхищением смотрел на знаменитого пограничника, задержавшего не одну сотню нарушителей. Готовя себя и Тумана к границе, Славка прочел о Карацупе книгу. Это был настоящий герой — смелый, отважный, находчивый. И вот теперь даже не верится, что этот герой рядом, у него в доме.

— Хороша собака, — еще раз похвалил Никита Федорович.

На другой день Карацупа позвонил в военный комиссариат, побывал в одном из его отделов. И когда через неделю Славка робко переступил порог кабинета Карацупы, тот крепко пожал парню руку, усадил на стул, широко улыбнулся и густым баском весело пророкотал:

— Дело сделано. Поедешь на ту же заставу, на которой служил в свое время и я.

— А Туман?

— Едет с тобой.

Увидев, как вспыхнуло лицо молодого человека, Карацупа похлопал Славку по плечу и сказал:

— Так-то, брат. Понимаю и поздравляю тебя.

В ВОЛЧЬЕЙ СТАЕ.

«Волк» попал в свою стаю. Фадей учился теперь в разведывательной школе. Изрядная дрессировка необходима не только собакам, но и «волкам», чтобы незаметно перейти границу, выбрать укромное место, осмотреться и, если нет ничего тревожного, начать действовать.

Фадея готовили не только для диверсий. Лишь поначалу к нему отнеслись с прохладцей. Когда же узнали его прошлое, выяснили, что он за птица, тут же его обласкали вожаки организации, именующие себя «друзьями свободы России».

В нужный город Ашпин прибыл поздно вечером. Прежде чем направиться в гостиницу, решил позвонить по телефону, который несколько лет назад дал комендант лагеря. Откровенно говоря, он не надеялся на скорую удачу. Много воды утекло с тех пор. Однако, когда он набрал номер и на ломаном немецком языке попытался объяснить вкратце, кто он, на другом конце провода спросили:

— Вы русский?

— Да.

— Кто вам дал телефон?

Фадей сказал.

Послышались приглушенные английские слова, видимо, тот, кто поднял трубку, советовался.

— Где вы находитесь?

— На вокзале.

— Вы, что, с поезда?

— Да.

Опять короткое совещание на другом конце провода. Наконец в трубку на чистейшем русском языке сообщили:

— Вас встретят в вокзальном буфете.

— Когда?

— Через полчаса.

Фадей подхватил свой чемодан и помчался навстречу новой судьбе.

Разведывательная школа, куда через неделю был направлен Ашпин, находилась в дачном местечке. Ни на зеленом дворе, ни в доме в первые минуты Фадей не увидел ни единой души, если не считать охранника у ворот.

Через час он уже кое-что знал о своей будущей жизни. Начальник школы был немногословен. Напоследок он сказал:

— Сейчас ваше имя Джек. Нравится?

Фадею ничего не оставалось, как кивнуть головой, хотя и послышалось в кличке что-то собачье. Когда жил в Москве, у соседа был пес Джек.

На другое утро, пасмурное и холодное, приступили к «дрессировке». Сначала Ашпин попал на выучку к инструктору Чарли. Настоящее это имя или кличка, он не знал. Спрашивать боялся, да и не все ли равно.

Чарли начал без вводных лекций.

— Ты знаешь, что такое граница?

Фадей пожал плечами.

— Конечно. Полосатый столб, а рядом пограничник с собакой.

— Сам ты — «полосатый столб». Современная граница — это и технические средства и контрольно-следовая полоса.

— Что за полоса?

— Вспашут землю, пройдутся по ней граблями, хоть семена бросай. Оставишь след — пустят по нему собаку…

Где-то в Москве Славка дрессировал Тумана. Под Мюнхеном «американские друзья» дрессировали Фадея. Туман учился задерживать и конвоировать нарушителя. Фадей учился защищаться от собаки. Пулей, ножом, руками. «Если промахнешься или пес перехватит руки, не теряйся, — учил Чарли. — Навались, души, рви зубами. Зубы — тоже оружие. Поменяйся с собакой ролями. Тебе важно уйти от преследования, разделаться с собакой, спущенной с поводка, до того, как подоспеет к ней помощь».

На тренировочной площадке Фадею приходилось вести борьбу с овчарками. Одетый в ватный дрессировочный костюм, он бросался врукопашную с собакой. Наваливался, как учил инструктор, всем телом. Не всякому четвероногому удавалось вывернуться из-под пыхтящей туши.

— Ну, ну, хватит, — останавливал Чарли своего ученика. — На тот свет ведь отправишь пса.

Первый месяц инструктор занимался с одним учеником. Где другие курсанты, Ашпин не спрашивал. В небольшой комнате стояло четыре кровати, а жил он один. Через пару недель, вернувшись с занятий, Фадей увидел, что все койки заняты. Остановившись у порога, он бросил:

— Будем знакомы, Джек.

Трое, не поднимаясь с коек, ответили:

— Тихий.

— Вилли.

— Боб.

Через несколько дней появилось еще трое: Петр, Смелый, Корж. Теперь занятия велись со всей группой.

Инструктора Чарли сменил некий Джон. Одет он был в военную форму, но без погон.

— Самое сложное в работе разведчика, — любил повторять он, — это переход границы. Не сумеете перейти — все остальное не нужно.

Семь потов сошло, пока Фадей научился преодолевать инженерные сооружения на границе.

В день занимались по нескольку часов. Вечерами пили виски, резались в карты. Говорили мало. Не о чем.

Утром — опять занятия. Изучали рукопашный бой.

Чарли охотно передавал все, что знал о способах отправлять людей на тот свет ударом руки, ноги, сжатием пальцев на горле. Сперва тренировались на манекене, а когда немножко поднатаскались, схватывались между собой. В перчатках Чарли разрешал бить и в солнечное сплетение, и в подбородок, и в живот. Случалось, Фадей снопом валился на пол, но чаще отправлял туда охнувших противников.

Изучали самбо. Месяца через три шутя кидали друг друга через плечо или, как змеи, сплетались телами и катались по полу. Тут уж борьба была мало похожа на самбо. Но Чарли снисходительно улыбался.

— Я готовлю вас, ребята, не на первенство Европы, — говорил он, показывая белые зубы, вперемежку с металлическими. — Учитесь вести борьбу без правил.

Еще один инструктор натаскивал Фадея. Русский язык он не знал, разговаривал через переводчика. Назвался Ричардсом. Голова у Ричардса походила на череп из учебника по анатомии. Не осталось на ней ни единого волоска.

Читал Ричардс курс применения ядов.

— Человечество еще в древние века научилось пользоваться ядом. Яд подсыпали в пищу императорам, султанам, королям, царям, графам, мужьям, конкурентам. Отличный способ, знаете ли, сводить счеты. Яд, как правило, не имеет цвета и запаха. Капнули в тарелку или в стакан — и вашего недоброжелателя нет.

С упоением рассказывал Ричардс о предмете, которому он посвятил жизнь. Как-то упомянул вскользь, что он даже изобрел несколько ядов.

— Мы живем в двадцатом веке. Яд выступает теперь как средство массового уничтожения. Без бомб и снарядов вы можете, господа, покончить с заводом, точнее с людьми, которые обслуживают завод. Сколько яда для этого нужно? Цистерна? Нет. Бочка? Нет. Бутыль? И ее много. Маленького пузырька более, чем достаточно.

Ричардс, не мигая, смотрел на притихших подопечных, наслаждаясь впечатлением, которое произвел.

— Яд — это смерть! Яд — это больше, чем смерть. Это паника в городе, в стране. А паника — это поражение!

На последнем слове Ричардс сделал ударение, отчего «поражение» прозвучало торжественно и громко.

Настало время, когда Фадей превратился в хорошо выдрессированного диверсанта. Весь период учебы инструкторы, руководители школы внимательно присматривались к Ашпину. Он производил, прямо скажем, неплохое впечатление. Предприимчивый. Сильный. К тому же с исконной хитрецой, умеет, если надо, притвориться.

Пятеро из группы незаметно исчезли. Куда — можно было только догадываться. Для дальнейшей дрессировки были оставлены Джек и Боб. Наука пошла посложнее взрывов и ядов.

Занятия с ними вел теперь сам Джимми, начальник школы. Он учил сбору экономической, военной, политической информации секретного характера. Стратегической разведке учил он. Объяснял обстоятельно, не торопясь.

— Очень интересен третий раздел, — поучал Джимми. — Называется он изучение намерений. То есть, что может сделать народ в ближайшие годы, способен ли он выступить против правительства или строя? Прислушивайтесь к голосу обиженных на собраниях, прислушивайтесь на рынках, в очередях у магазинов, в домашних стенах. Здесь больше развязываются языки. Но мало собрать факты. Надо их еще правильно истолковать, выжать из них все. Оценивайте их, квалифицируйте, подвергайте анализу, уясняйте до конца. Лишь после этого стройте гипотезу, делайте выводы.

Начальник учил вербовать агентуру с помощью денег, учил вербовать, применяя угрозы, когда у человека в прошлом есть темное пятно и он тщательно скрывает его. Учил методам маскировки, технике подделки документов, тайнописи.

Словом, теперь Фадей стал разведчиком с законченным, если можно так выразиться, высшим шпионским образованием. Умел, запутывая следы, одурачивать собак. Мог взрывать, травить ядами, убивать ударом ладони, работать на рации. Отлично знал шифровальное дело и коды.

Ашпин возликовал, узнав, что после переброски в СССР в одном из банков Западной Германии будет открыт на его имя счет и потечет туда неплохой ручеек. Если удастся через пару лет, пусть через три года, вырваться из-за железного занавеса, да еще прихватить с собой клад — черт возьми, да ведь он станет сразу состоятельным человеком, сможет показать зубы.

Наступил наконец день, когда Джимми вызвал Фадея к себе. В кабинете, кроме начальника школы, Ашпин увидел человека средних лет. Он сидел, закинув нога на ногу, и сосредоточенно полировал ногти.

— Я вас слушаю, сэр, — сказал Фадей, останавливаясь у стола.

Джимми внимательным взглядом окинул его.

— Знакомьтесь.

При этих словах незнакомец поднялся и протянул руку.

— Называйте меня капитан Браун. А вы, если не ошибаюсь, Ашпин?

— Меня зовут Джек.

— Похвально, — одобрил Браун. — Вы поступаете, Джек, в мое распоряжение.

Фадей вопросительно взглянул на Джимми. Тот выпустил изо рта ароматную струю табачного дыма и кивнул.

— Такие-то дела, Джек, — приглушил голос начальник. — Мы учили вас быть разведчиком. Пришел ваш черед. Этот джентльмен знает все. Я думаю, нет необходимости напоминать вам о том, что второй раз изменять опасно. У нас вы получили вторую родину. Ведь последние годы вы жили, в общем-то, неплохо? Вернетесь после выполнения задания, будете кататься как сыр в масле. И вот вам мое напутствие. Главное — перехитрить врага. А Россия, я имею в виду советская, ведь с детства ваш личный враг!

Джимми замолчал.

— Могу я проститься с друзьями по школе? — спросил Ашпин.

— У нас это не принято. Собирайтесь. Капитан Браун через двадцать минут увезет вас.

Начальник школы поднялся со стула, обеими ладонями потряс Фадею руку и проникновенным голосом произнес:

— Желаю вам удачи, Джек. Да хранит вас бог.

Фадей поблагодарил и вышел из кабинета. Надо было успеть собраться.

Время неумолимо шло вперед.

ГРАНИЦА.

Тревожная и строгая, тянешься ты на тысячи верст. Ты проходишь лесами и нивами, реками и морями, горами и долинами.

Граница! С тебя начинается Родина, тобой она кончается. Оттого ты всегда торжественна и чутка. Лишь изредка нарушит тишину пограничный катер, автомобиль или конь. И опять все спокойно.

Темными ночами, случается, крадется незваный гость. У тебя много глаз, зорких, внимательных. И вот уже раздается команда «Застава в ружье!». Спешат солдаты туда, где нарушена граница, начинают преследование.

Таковы твои будни, с приглушенным рокотом мотора, с цоканьем копыт, стремительным бегом овчарки, с неожиданным выстрелом.

Впереди лежат чужие земли. Кажется, и лес тот же, и с полей несет знакомым ароматом, и птицы точь-в-точь, как у нас. А вот нет же, нет. И птицы будто поют не по-нашему и цветы цветут по-другому.

А позади на тысячи верст раскинулась земля наших отцов, дедов и прадедов. Звенит она медовыми лесами, плещет она студеными водами, поет она голосистыми соловьями.

Небо синее и высокое. Туманы в ложбинах. Смеющиеся ручьи в апреле. Тракторы рокочут в поле, шагают по тайге линии высоковольтных передач, огоньки светятся в тундре. Ревут на старте ракеты, беря курс к другим планетам.

Родина!

Ты сильна и могуча потому, что твои нынешние хозяева — рабочие люди — пятьдесят с лишним лет назад завоевали Советскую власть. Немало гроз пронеслось над тобой за эти полвека. Но ты выдержала, прошла через все испытания.

Где-то у горизонта занимается робкая заря. Оживает все вокруг. Запело небо, покатились янтарные волны по бескрайним полям, поплыл земляничный дух над звенящими полянами. День начинает шагать с тихоокеанской границы. Он идет по стране, строя, творя, радуясь. Через десять часов достигает западных рубежей. Он нисколько не устал. Полон сил, счастья, задора.

Страна моя!

Ты мое прошлое, настоящее, будущее. Моя судьба, честь, достоинство. И я обязан беречь тебя. Когда нависнут тучи, я должен суметь пойти на грозу. Не колеблясь и не робея.

Чем ближе граница, тем меньше оставалось в поезде пассажиров. Когда подъезжали к конечной станции, в вагоне оказалось всего несколько человек.

Карацупа ли позаботился, из военкомата ли дали телеграмму, а только не успел Славка ступить с собакой на перрон, как к нему подошел сержант в форме пограничника.

— Дунаев?

— Точно, Дунаев.

— Я из погранотряда. Начальник приказал встретить. Прошу!

Сержант широким жестом показал на «газик», стоявший у забора.

Через десять минут въехали в широкие ворота. Вячеслав с интересом выглядывал из окна машины. Это был целый городок. Ровной шеренгой, будто солдаты, стояли казармы. Неподалеку виднелся небольшой стадион с натянутой волейбольной сеткой, баскетбольной и городошной площадками, скамейками для зрителей. Чуть в стороне звенела кастрюлями столовая.

Судя по обилию деревьев, летом все это утопало в зелени. Теперь же стояла осень, листья на березах и ясенях пожелтели, начали облетать.

Октябрь позолотил все вокруг, и только фуражки у пограничников по-прежнему оставались зелеными. Их цвет не подчинялся временам года.

Вячеслав вышел из машины. Следом выпрыгнул Туман. Сержант попросил подождать и скрылся за дверями штаба. Он вернулся через несколько секунд.

— Идите к начальнику, — сказал он новичку. — Вторая дверь направо.

— С собакой?

— Нет, собаку оставьте.

Вячеслав привязал Тумана кожаным ремешком к забору и несмело переступил порог штаба. Возле двери направо он нерешительно потоптался, наконец, постучал.

— Войдите.

Начальник отряда Александр Иванович Махалев встал из-за стола, подошел к окну и раздвинул шторы пошире, словно хотел получше разглядеть новобранца.

— Призывник Дунаев прибыл в ваше распоряжение, — по-военному коротко и четко доложил Вячеслав.

— Вот и отлично. Как доехали? Без приключений?

— Хорошо доехал, товарищ начальник.

— А собака?

— Тоже.

— Кстати, где она?

— Привязана у забора.

— Добре. О службе поговорим позже, а теперь давай-ка принимай солдатский вид.

Через пять минут старшина-сверхсрочник с короткими, мохнатыми, похожими на шмелей бровями открыл каптерку и, смерив фигуру новичка внимательным взглядом, подал брюки и гимнастерку.

— Не мала? — спросил Дунаев.

— Будет мала, скажешь. А вообще-то, ошибаюсь редко.

Затем, переведя взгляд с лица новобранца на ноги, подал сапоги.

— Сорок первый размер, — сказал старшина. — Твой?

Дунаев удивленно кивнул. Вот ведь глазомер.

— На строевой подготовке сапоги можешь не жалеть, — счел нужным заметить старшина. — А теперь пойдем в баню.

По дороге Вячеслав еще раз проверил ремешок у Тумана, потрепал пса по шее, не скучай, мол, дружок, и отправился мыться.

Не успел он намылиться, как дверь бани распахнулась.

— Есть тут Дунаев?! — крикнул в парную дежурный офицер. — Закругляйся, потом допаришься. Мигом к начальнику!

Натягивая брюки, гимнастерку, Вячеслав передумал все самое страшное: «Пожар!», «Нарушитель!», «Тревога?!».

С грехом пополам всунул ноги, неумело обернутые портянками, в кирзовые сапоги. И бегом направился к штабу.

Влетев в коридор, он застал любопытную картину. Вторая дверь направо была широко распахнута, на пороге стоял с оборванным поводком Туман.

Начальник отряда сидел за столом со спокойным, даже со скучающим лицом. Увидев новобранца, рассмеялся:

— Освободи меня из плена. Ни выйти, ни войти. Вот ведь какой сердитый.

Сказав это, офицер ласково взглянул на своего неожиданного сторожа. Да, это был преданный друг. Туман полчаса терпеливо ждал у забора хозяина, после чего начал беспокоиться, повизгивать, даже пробовал лаять. Но все напрасно. Хозяин не показывался. Тогда он рванулся раз, другой, ремешок лопнул. Туман, принюхиваясь к следу, вошел в коридор. Двери кабинета открывались внутрь. Туман без труда распахнул их и встал на пороге, сердитый и решительный. Глазами и носом собака искала хозяина, но хозяина не было, хотя запах очень свеж. И тогда Туман решил никого не впускать и не выпускать из кабинета.

А потом Вячеслав проходил курс молодого бойца на заставе. Тот, кто служил в армии, знает: самое трудное время — первые месяцы. А там втягиваешься.

Застава стояла на таком участке, где нарушения границы были наиболее вероятны. Неподалеку проходило шоссе и железная дорога. Лучший способ сбить со следа собаку — сесть в автобус или поезд. Ищи ветра в поле.

Жила застава жизнью беспокойной и напряженной. Редкая неделя обходилась без того, чтобы не раздался сигнал тревоги. В осенние ночи, темные и дождливые, пограничные наряды спешили к месту нарушения. И хотя порой тревогу били напрасно — через границу прошел всего-навсего дикий кабан, тем не менее на каждый сигнал надо было бросаться, что называется, со всех ног. А вдруг не кабан?

Как и все новички, Вячеслав рвался в наряд. Начальник заставы не спешил. Надо сначала принять присягу, закончить курс молодого бойца, а уж тогда…

Дневальный будил Вячеслава минут за пятнадцать до подъема. Три секунды наш герой отпускал на то, чтобы протереть глаза, четыре минуты на одевание, обувание, умывание… Остальное время — минут десять — уделял своему другу. Позже некогда будет. Сразу после общего подъема — физзарядка, за физзарядкой заправка коек, утренний туалет, политинформация. И так весь день. Одним словом — служба.

Через месяц Славка и Туман были посланы днем вдоль границы. Они шли дозорной тропой вместе с инструктором сержантом Василием Волковым. Тот вел Дунаева глухими тропами. Надо натаскать новичка, пусть будет добрый пограничник.

Сержант несколько ревниво относился к неожиданному пополнению. Он, Волков, является инструктором службы собак на заставе, он, а не кто-нибудь, прорабатывает след. А тут — нате вам, приехал со своей собакой! Сержант понимал, что надо отбросить эту, в общем-то, ненужную и даже вредную в данном случае ревность и тем усерднее показывал новичку местность, особенно обращая внимание на участки, где вероятнее всего могло произойти нарушение.

Через неделю Туман и хозяин пошли на охрану границы уже самостоятельно. Правда, днем. Но все честь по чести. На шее у Вячеслава автомат. Он зорко всматривается вдаль, то и дело останавливается, прислушивается.

Тихо на границе. Горят яркими кострами рябины, не желая даже в ноябре расставаться со своим красивым нарядом. Дятел усердно долбит старую сосну, удары звонко разносятся по лесу.

Пора бы, по мнению новичка, выпустить его на дозорную тропу и ночью, но начальник заставы Дмитрий Егорович Топорков считает иначе. Дунаева направили в школу инструкторов.

Вместе с хозяином учится и Туман. Все-таки маловато оказалось той науки, которую он прошел на учебно-дрессировочной площадке. Здесь, на границе, особые условия. Розыскной собаке строго запрещено, например, лаять. И тут уроки велись с помощью помощника.

Вячеслав и Туман идут темной ночью по учебной дозорной тропе. Где-то в стороне залег помощник. Метров за двадцать Туман коротко взвизгнул и тут же услышал:

— Фу!

А запах сильнее. Надо дать знать хозяину об опасности. Туман начинает лаять. Вячеслав резко дергает поводок, мало того — награждает своего любимца шлепком. Туман смолкает. Однако он и не думает обижаться. Видно, сделал что-то не так, а что именно, пока не поймет. Лаять, правда, перестал. Теперь он молча тянет поводок в сторону, где лежит невидимый помощник.

— Молодец! — ласково шепчет хозяин.

Увлекательную науку — следопытство — изучал в этой школе Вячеслав. Кто-кто, а инструктор службы собак обязан разбираться в следах не хуже майнридовского героя. Каким бы осторожным и опытным ни оказался нарушитель, он все же оставит следы, доступные не только собачьему носу (это само собой), но и человеческому глазу, если только он зорок и внимателен. Чуть примятая трава, потревоженный иней на ветке, перевернутый камень, брошенная спичка. Все это надо увидеть, ничего не пропустив.

Наступил, наконец, день, когда, вернувшись на заставу, Вячеслав пошел с Туманом в ночной дозор. Провожал новичка сам начальник заставы. Торжественно прозвучали слова: «Приказываю выступить на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик…» Потом Дмитрий Егорович Топорков поставил задачу, ознакомил по карте с местом несения дозора.

Застава быстро растаяла в темноте. Два Вячеслава — сержант Дунаев и ефрейтор Борткевич — бесшумно двигались вдоль границы. Все казалось необычным в ту ночь. Настораживали шорохи. Два зеленых огонька засветились в темноте. Это дикий кот из-под валежника проводил наряд злыми, немигающими глазами. Туман вздрогнул, потянулся было на зеленые огоньки, но Вячеслав, чуть дернув поводок, помог справиться собаке с охотничьим инстинктом.

Хотя лето шло на убыль, ночь была теплой, полной таинственных звуков. Впереди блеснула речка. Она не гремела, как в горах, текла спокойно и неторопливо. У самого берега кто-то шлепнул по воде. Трое замерли на месте. Тихо. И Туман спокоен. Верно, испуганная рыба ударила хвостом.

И опять трое бесшумно шагают вдоль границы. Услышат непонятный звук, прислушиваются, определяя, откуда он идет и что он значит. Собака втягивает воздух, поворачивается навстречу еле ощутимому ветерку.

Можно идти дальше, хозяин. Кругом сотни запахов, а постороннего человеческого нет.

Заалела на востоке кромка неба. Лес защебетал, запел, стряхивая на людей и собаку холодные капельки. Брызнувшее солнце высушило росу на траве и деревьях.

Позже у Вячеслава много будет ночных обходов границы. Но эта первая ночь запомнится на всю жизнь. А после: жара ли, леденящая стужа, промозглый ветер, а ты стой или лежи с напарником, не шелохнувшись, напрягая слух и зрение. Служба в любое время суток. На тебе маскировочный халат, ты идешь бесшумно, стараясь не наступить на сухую ветку. Уже через месяц Дунаев изучил дозорные тропы так, что знал каждый поворот и мог продвигаться, кажется, с завязанными глазами.

Очередной обход. Ты осматриваешь контрольно-следовую полосу. Нет ли на ней следов человека? И не только человека. Видишь звериные — не спешишь пройти мимо, выясняешь, зверь ли это? Может быть, прошел нарушитель — хитрый и коварный.

Однажды утром, двигаясь с Туманом вдоль полосы, Вячеслав увидел следы. Екнуло сердце, заколотилось гулко, взволнованно. Следы вели на нашу сторону. Он внимательно присмотрелся. Ошибки нет — на нашу. Шел кто-то спиной вперед. Каблук, это же сразу видно, вдавливал землю меньше, чем носок.

Граница была нарушена ночью. Но когда именно? Если с наступлением темноты, вряд ли собака возьмет след. Ведь прошло часов восемь. Это бы еще полбеды. Плохо, что была слякоть, она уничтожила запах. Дав сигнал тревоги на заставу, Вячеслав скомандовал: «След!».

Туман наклонил голову, принюхался. Пошел медленно и не совсем уверенно. След оказался и в самом деле сравнительно старым — граница, судя по поведению собаки, была нарушена примерно в полночь. Будь он посвежее, Туман поднял бы уши торчком и бежал куда увереннее. Теперь же он часто крутился на месте. С трудом все-таки находил след и натягивал поводок, как струну. Вскоре опять останавливался, нюхал воздух и прислушивался, будто надеялся, услышать шаги чужого…

Собака нырнула в кусты, за нею Вячеслав. Деревья роняли тяжелые капли. Дунаев промок насквозь, хотя и не замечал этого. Туман вывел хозяина на шоссейную дорогу, прошел по обочине с полкилометра, остановился, рыскнул туда-сюда, вернулся и сконфуженно взглянул на Вячеслава. След оборвался.

Дунаев задумался. Что же делать? К месту нарушения, видно, уже успели прибыть пограничники с собакой. Надо полагать, они теперь идут его же путем. Час назад у контрольно-следовой полосы он не стал дожидаться товарищей. След старый, нельзя было терять пи минуты.

Итак, след оборвался. На шоссе. Что же, логично. Не для того нарушитель вышел на дорогу, чтобы не спеша шагать по ней на глазах у всех. Наверняка сел в первый же пассажирский автобус или грузовик. Автобус проходит здесь — когда? Кажется, в шесть двадцать. Да, так. А сейчас девять утра. Если предположить, что нарушитель сел в машину, значит, он уже в городе.

Надо немедленно сообщить на заставу. Но каким образом? К счастью, показалась шумная ребячья ватага. Видно, спешили на речку.

— Ребята! — крикнул Дунаев. — Сюда!

Мальчишки притихли. Лица у них сразу стали серьезными. Пограничник зовет, не кто-нибудь. Да еще с собакой. Они осторожно приблизились.

— Знаете, как пройти на заставу? — спросил Вячеслав.

— Знаем! — хором ответили ребятишки. — Вон в ту сторону.

— Донесение надо передать.

Услышав о донесении, ребятишки наперебой стали предлагать свои услуги.

— Пошлите меня!

— Нет, меня. Я быстрее бегаю.

Пока шли препирательства, Вячеслав успел написать короткую записку начальнику заставы, и, свернув ее, обвел внимательным взглядом ватагу, готовую уже схватиться за грудки.

Выбрал двух парнишек, которые показались более рослыми и сильными, сказал одному:

— Держи. Смотри не потеряй. Отвечаешь головой. Ясно?

— Ясно.

— А ты, — обратился сержант к другому, — пойдешь вместе с ним.

Ребята побежали. В руках одного было крепко зажато донесение начальнику заставы.

Прежде чем отправиться с Туманом дальше по шоссе, Вячеслав спросил:

— Как зовут тех двоих?

— Витька и Володька.

— А фамилия?

— Кеда. Они родные братья.

Дунаев улыбнулся. Выходит, допустил семейственность. Сколько было желающих, а послал братьев.

Когда он отшагал по шоссе километров восемь, то и дело переводя собаку с одной обочины на другую (вдруг да возобновятся следы), сзади послышался шум автомашины. Оглянулся — с погранзаставы. Машина приняла его с Туманом и на полной скорости рванулась к районному центру.

Нарушителя задержали только через день — в автобусе, который шел в областной город. И хотя задержала его одна из групп, которые блокировали дороги и станции, благодарность от командования получил и Вячеслав Дунаев. Он первым обнаружил следы и поднял тревогу, первым начал вместе с Туманом преследовать, как оказалось впоследствии, этакого тихого и благообразного на вид старичка, пробравшегося на нашу землю по заданию разведки одного империалистического государства.

Служба на границе, тревожная и опасная, полюбилась Вячеславу. В сущности, в этом не было ничего непредвиденного. Ведь с пятнадцати лет, как мы помним, грезил он передним краем страны, готовил к этому себя и собаку.

Туману совсем мало пришлось доучиваться, такую основательную подготовку получил он в Москве. Здесь лишь развивал чутье, ходил по следу, спустя не три часа, а пять, шесть. При благоприятных же условиях, когда запах плохо выветривался, и через восемь-девять часов. Это была теперь собака высшего класса.

Пограничнику Дунаеву во многом помогали школьники. Вячеслав не забыл своих случайных помощников. Через неделю после того, как нарушитель был задержан, он пришел в село, где первый встречный показал ему дом, в котором живут Витька с Володькой.

— Узнаете?

Братья заулыбались. Еще бы!

— Начальник заставы просил передать вам благодарность.

На это следовало ответить: «Служу Советскому Союзу!», но братья не знали устава, они лишь смущенно переглянулись.

— Вот что, орлы, — сказал он братьям, — соберите ребятишек, которые побойчее, посмышленее, и на заставу.

— Сейчас? — в один голос спросили Витька с Володькой.

— Завтра. Начальник хочет с вами поговорить. Ну, как?

— Сделаем, товарищ пограничник! — важно ответил старший.

Назавтра с десяток «побойчее и посмышленее» пришли из села на заставу.

— Ребята, — сказал Топорков. — На днях братья Виктор и Владимир Кеда выполнили задание сержанта Дунаева. От лица службы объявляю им благодарность.

Витька с Володькой покраснели от удовольствия.

— А теперь, — продолжал начальник, — хочу задать один вопрос. Знаете, что такое ЮДП?

Пионеры смущенно переглянулись. Нет, они не знают, что это такое.

— ЮДП — это первые буквы организации. Полностью она называется так: юные друзья пограничников. Есть такое предложение: создать в селе ЮДП. Как вы считаете?

— Вот здорово!

— А в наряд возьмете?

— Стрелять научите?

Топорков с улыбкой ждал, пока затихнет шум.

— Всему свое время, — сказал он наконец. — Ваше село тоже граница. Станете нашими помощниками. Шефство над вами возьмет сержант Дунаев.

Так появились у Дунаева юные помощники. И хотя служба была напряженной, но находил время для ребят. На заставе был целый питомник маленьких четвероногих друзей, которых выращивали для погранотряда. И пионеры помогали ему дрессировать собак, добросовестно и старательно выполняя роль помощников. Учил их старший товарищ и следопытству. Кроме того, Дунаев договорился с сельской первичной организацией ДОСААФ, чтобы та создала специально для ЮДП стрелковый кружок, дала малокалиберную винтовку. А стрелять ребят учил он сам.

Отряд юных от всего сердца полюбил Тумана. Уж его не собьешь с толку. Как бы ты ни путал следы, куда бы ни запрятался — непременно найдет, схватит за рукав, потреплет для вида.

Бывало так. Утром попетляют по лесу, в двух или трех местах перейдут вброд речку и уйдут домой. Ну, думают, теперь-то, голубчик, не найдешь. Часов через семь, когда солнце уже начинает клониться к закату, Вячеслав пускает Тумана по следу. А мальчишка играет вечером, скажем, в волейбол. Откуда ни возьмись — на площадке тринадцатый игрок — Туман.

В делах и заботах бежало время. Дунаев иногда выезжал на другие заставы, учил правильно прорабатывать след. Продолжал нести дозорную службу. По-прежнему ходил с Туманом вдоль контрольно-следовой полосы, отправлялся темными ночами в наряды.

Застава жила суровой и беспокойной жизнью.

Двое совершили преступление и, желая избежать суда, решили скрыться на той стороне. Их видели в пограничных селах, известны приметы. Уже оповещены все заставы. Не сегодня-завтра двое попытаются, судя по всему, перейти границу. Будьте готовы! Знают о них многочисленные друзья пограничников: коммунисты и беспартийные колхозники, отряд ЮДП, комсомольцы, дружинники. Все начеку.

Тревожно зазвонил телефон. В трубке раздался голос Ромы Куницыной, активистки ДОСААФ и смелой дружинницы. Работает она дежурной на железнодорожном переезде. Ее обязанность — открывать и закрывать шлагбаум. Ее долг — шире. Она глаза заставы. Вот и теперь Рома сообщает, что через переезд прошли двое неизвестных. Приметы сходятся.

— Задержите! — приказал начальник Дунаеву.

Случилось так, что автомашины в это время на заставе не оказалось. Вячеслав оседлал коня, прикрепил корзину, усадил в нее Тумана, вскочил в седло. И понесся галопом к железной дороге. Следом побежали пограничники. Они, конечно, сразу отстали.

Оставив коня на попечение Ромы и перебросившись с нею всего двумя фразами, Вячеслав начал преследование.

Туман легко взял след, провел через кустарник, пересек поляну. След был свежим, собака ни разу не остановилась. Она рвалась вперед, чуть слышно повизгивая. Дело было осенью, по лицу хлестал косой дождь. После густого ельника попали опять в кустарник, да такой, что сам черт ногу сломит. Дунаев продирался за Туманом. Где на четвереньках, где ползком. Собака временами встряхивалась, стреляя водяной дробью.

То, что он не дождался товарищей и начал самостоятельно преследовать, было совершенно правильно. Дождь лил не переставая и мог смыть следы.

Миновав камышовые заросли, вышли к реке. В камышах Туман раза два терял след. Вячеслав приходил на помощь. Один раз заметил обломанную камышинку и повел туда собаку. Она сразу встрепенулась, натянула поводок. Второй раз выручила кочка. Увидел примятую осоку. Отчего бы это? А ну-ка, проверим, Туман.

Заросли камыша неожиданно кончились, вышли на сухое место. Метров через сто, уже на берегу, след был потерян в третий раз. Может быть, двое перешли реку? Что делать? Вспомнил, как в таких случаях действовал Карацупа.

Вячеслав прошел с собакой вверх по берегу. Прошел вниз — тот же результат. Видно, те двое уже на том берегу. Сейчас узнаем. Держа одной рукой над головой автомат, Дунаев вплавь пускается через реку. Вода обожгла, кольнуло в сердце. Следом плывет, чуть пригнув уши, Туман. Он даже перегнал хозяина. Выскочил на берег и беспокойно ждет. «Ага, ты уже выходишь из воды, тем лучше. Ну и холодище, хозяин!» Туман снова отряхнулся, рассыпав вокруг себя сотни ледяных брызг.

Собака взяла след возле ели. Под нею была чуть заметная лужица. Те двое выжимали, видно, здесь одежду. А может, дождь образовал лужицу? Вячеслав подвел к ней Тумана — нет, не дождь! Собака устремилась вперед.

Пересекли шоссе, вошли в лес. Неожиданно Туман рыскнул в сторону, туда, где трава была гуще. Он вытащил из нее сверток, завернутый в белый платок, и подал хозяину. Вячеслав развернул и увидел документы. Он не стал раздумывать над тем, настоящие или поддельные. Было не до того.

Скорее! Скорее! Всем своим видом хозяин показывал: надо спешить, дорога каждая секунда.

Тумана, впрочем, не надо было подгонять. Он все понимал и старался изо всех сил.

Где-то впереди застрекотала сорока. Вячеслав и собака переглянулись. Сорока стрекочет, когда увидит человека или зверя. Если там, впереди, не зверь, то…

Примерно с полкилометра Туман бежал лесом, изо всех сил натягивая поводок. По всему было видно, двое прошли совсем недавно.

Вот они!

Вячеслав увидел их, как только кончился лес. Они стояли у крутого поворота железной дороги. К повороту, сбавляя скорость, приближался товарный поезд. Двое готовились на ходу вскочить на тормозную площадку. Решали секунды. Вячеслав еле успевал за Туманом. Двое пока не замечали погони. Поезд все ближе, ближе… Успеть бы! Пропыхтел паровоз, замелькали вагоны. Двое уже начали разбегаться, как вдруг услышали резкую, как выстрел, команду:

— Стой! Руки вверх!

Они не растерялись. Один выхватил нож, другой пустился наутек. Вячеслав дал автоматную очередь и спустил Тумана. Тот нагнал беглеца в несколько длинных прыжков и сбил с ног.

Дунаев занялся ближним.

— Брось нож! Ну! — навел он дуло автомата в грудь преступника. Нервы у бандита не выдержали, он выругался и, отбросив нож в сторону, медленно поднял руки.

…Шла своим чередом жизнь на заставе.

По вкусу пришлись тревожные будни и Туману. Любил он ночные засады, поиск по следу.

Чутко прислушиваются к шорохам оба — овчарка и хозяин. Светает. Они стоят в дозоре на берегу озера. Берега покрыты зарослями камыша, осоки. Брызнули лучи солнца, порозовевший туман стал медленно подниматься над водой.

Славка чуть вздрогнул, услышав легкий звук «пуф». Это всплыла водяная лилия, похожая на зеленый поплавок. Ночью она дремала в воде, а сейчас вот поспешила навстречу теплым лучам. Вот, наконец, она расправила свои лепестки, и к ней устремился первый шмель-медовар. А солнце все выше, выше. Тонко поют комары. Но вот и они куда-то прячутся, уступая дорогу свету и теплу.

Отцвело еще лето, отплакала дождями осень, наступила зима. Как-то написал письмо Карацупе. Рассказал о службе. Пока, мол, все идет хорошо, товарищ полковник. Зорко охраняю с Туманом границу. Никита Федорович прислал теплый ответ. Давал практические советы, подсказывал, как быстрее отучить Тумана от «гражданских» привычек. Поздравил с присвоением звания старшего сержанта.

Через полгода Карацупа вновь поздравлял своего ученика. На этот раз со званием старшины. Прославленный пограничник был рад за Вячеслава. Знать, хорошо служит, если через каждые полгода повышают в звании. Одобрительно отозвался Никита Федорович и о юных помощниках Дунаева. Молодцы, честное слово. Велел побольше уделять им внимания, пусть растут отважными и зоркими.

Так писал Карацупа.

А они и вправду были глазастыми. Однажды у пограничной реки увидели двоих неизвестных. Позвонили на заставу. Спешат к реке старшина Дунаев с Туманом, рядовые Ефим Зигидуллин и Григорий Римский. Пурга горстями бросает в глаза снег, качает кроны деревьев. Она замела следы, похоронила тропинки. Но Туман идет, уверенно опустив нос к самой земле. Ему совсем не нужны тропинки, нужен запах. И он старается не потерять его.

Прошли пять километров, прошли десять, прошли пятнадцать. Несколько раз попадали в сугробы. Оба — и Вячеслав и собака — выбились из сил. Дунаев сбрасывает тяжелый полушубок и, всячески подбадривая собаку, идет вперед. Когда пересекали реку, он провалился в полынью, занесенную снегом. Валенки сразу же намокли, стали будто свинцовые. Вячеслав стал тонуть. Всеми четырьмя лапами уперся Туман в снег. Потом медленно начал пятиться, помогая хозяину, который крепко держался за конец поводка, выбраться на лед.

Дунаев не позволил себе отдохнуть. Не успев отдышаться, он продолжал преследование. Намокшие валенки превратились в путы, Вячеслав с трудом скинул свинцовую обувь, побежал в одних портянках. Через минуту спали и портянки. Теперь он бежал босиком. Сколько бы удалось так пробежать, он не знал. Знал одно. Пока ноги могли передвигаться, он шел бы вперед.

К счастью, следы вели в село, а до него оставалось совсем немного. Так, в одной гимнастерке на плечах, босиком Дунаев ворвался с собакой в дом, где укрылись нарушители.

Услышь пограничники, как кто-нибудь говорит об этом случае как о подвиге — пожали бы плечами. Ничего тут особенного нет. Будни.

А в остальном, кроме своей службы, застава живет всем тем, чем живет страна. Новая домна на Урале. Краболов-гигант спущен на воду в Ленинграде. «Динамо» выиграло у извечного соперника «Спартака». Новости горячо обсуждаются.

Раз в неделю привозят на заставу фильм, в выходной пограничники сами устраивают концерты. Собственно, в выходной — это неправильно сказано. На границе нет выходных дней.

Вечерами, если выпадала свободная минута, а на границе это бывало не так уж часто, Дунаев приходил в Ленинскую комнату. «Сыграйте что-нибудь, товарищ старшина», — просили пограничники. Не в пример многим гармонистам Вячеслав не ломался. Он брал инструмент, спрашивал:

— Что сыграть?

— Что-нибудь о Родине.

Льется песня о любимой стране. Широка она, наша Родина. Много в ней лесов, полей и рек. И вольно дышит ее хозяин — советский человек. Поют солдаты о том, что дорого и свято сердцу. Под баян, под песню вспоминали славный путь народа. Как за землю, за волю, за лучшую долю сражались и умирали в гражданскую войну. А победив, ковали свое будущее в буднях великих строек, в веселом грохоте, огнях и зарницах пятилеток. Набежала зловещая туча, и все померкло вокруг. Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой! И ярость благородная вскипала, как волна, жгла врага беспощадным огнем.

Баян стих. Стихли и голоса. Вот ведь старые песни, а как волнуют. Попадают в самую точку, Вячеслав давно приметил это. — Не любит граница всякие там напевные скороговорки. Любит такое, чтобы рвалось из души.

Снова вздохнули меха. Уже кто-то другой развернул баян. Что это? Тоска по родным местам? По семье? Трудно сказать. А только хватает он за сердце — этот прекрасный полонез Огинского. Тонкие струны задевает он в людях. Задумчив становится взгляд солдата, гулко стучит в груди. До боли хочется в такие минуты окинуть взглядом знакомые места, где отзвенело босоногое детство, тихо и неслышно подкралась любовь, где все родное, ясное. И горы, и долы, и леса, и озера, и синь небес.

По лицам бежит грусть. Вспомнил, видно, солдат, как расставался он, уходя в армию, с синеокой подругой. Как говорила она хорошие слова и обещала и в разлуке быть всегда с ним. Баян не вздыхает об ушедшей любви. Он проникновенно поет о том, что все еще впереди, кончится срок службы, и ты поедешь домой, где тебя встретит та, которая ждала так нетерпеливо и верно.

А баяну уже вторит мягкий тенор. Песню подхватывают, она растет, ширится — мужественная и просторная. Певцы, кажется, забыли сейчас обо всем на свете. Вот она, суровая граница, которую они охраняют. «В полночи холодные чутко спит тайга, я в края свободные не пущу врага!» Тут широко распахиваются двери и, словно подтверждая правду этих мужественных слов, в песню врывается громкая команда дежурного:

— Застава, в ружье!

ПОСЛЕДНИЙ ИНСТРУКТАЖ.

Очередной шеф наставлял:

— Итак, вы благополучно доезжаете до Новосибирска и сходите с поезда. Любым путем постарайтесь достать подлинный паспорт. Подложных мы дадим более чем достаточно. Заполняйте на здоровье, если в этом будет необходимость. Но только имея в кармане подлинный документ, можете чувствовать себя спокойно. Говорю это отнюдь не для того, чтобы попугать. Купите ли вы паспорт, напоите ли кого и вытащите у пьяного, меня мало интересует. Паспорт должен быть настоящий, вы поняли?

Ашпин молча кивнул головой.

— Настоящий! — повторил шеф. Он подумал и с некоторой досадой продолжал: — Не совсем, правда, настоящий. Фото приклеите свое, поставите краешки печатей. Сколько в паспорте печатей на фото?

— Три, — сказал Ашпин.

Ответ обрадовал шефа.

— Сразу видно, окончили школу разведчиков. Иной всю жизнь, начиная с совершеннолетия…

— С шестнадцати лет, — уточнил Ашпин.

— О, да я гляжу, вы совсем молодец, — похвалил шеф. — Итак, начиная с шестнадцати лет, иной всю жизнь носит в кармане паспорт, а так и не знает, сколько же печатей стоит на фото. Зато об этом, увы, хорошо знает милиция. Вас учили, как делать печати?

— Учили.

— Подведем итоги, — веско произнес шеф. — Подпись начальника милиции в вашем паспорте, таким образом, окажется подлинной, подпись начальника паспортного стола тоже. Паспорт вы должны взять у человека примерно вашего возраста. Три года в ту или иную сторону не имеют значения. Итак, паспорт, а не липа у вас в кармане. Вы спокойно, не думая о плохом, отдаете паспорт в отдел кадров.

— Завода?

— Опять забегаете вперед! — уже сердится шеф. — В Новосибирске есть заводы, не спорю. Однако нас больше интересует отделение академии наук. Вряд ли вы о нем слышали, оно создано после войны. Кстати, не в самом городе, а километрах в тридцати, на берегу водохранилища, в окрестностях вот этого маленького городка, — тут шеф подал еще одну карту и ткнул пальцем в зеленый массив.

— Вот тут. Видите?

— Вижу.

— Постарайтесь устроиться в академгородке.

— Кем же я могу устроиться?

— Разумеется, не президентом. Устраивайтесь кем хотите. Дворником, рабочим, лаборантом, если там есть такая должность (лаборатории-то есть, это нам известно), комендантом в студенческом общежитии — дело ваше. Занимайте любую вакансию, которая вам по силам.

Шеф достал сигару.

— Устроиться я, допустим, устроюсь. А дальше? — спросил Фадей.

— Опять спешите! Скажите, Ашпин (шеф почему-то назвал Фадея по фамилии), вам приходилось писать в газеты?

— Нет.

— Не боги горшки обжигают. Научитесь. Станете, как это у русских называется, рабкором. По существующим там законам имеете право подписывать свои статьи любой фамилией. Так вот, ваш псевдоним, запомните это, будет Раницын, А. Раницын. В академгородке, нам известно это, издается своя газета. Если она, паче чаяния, закроется, или вы не сможете устроиться там на работу, попытайтесь осесть в самом Новосибирске или в области. Но непременно пишите заметки. В областную газету, в молодежную, есть там и такая. Пишите о чем угодно. Лишь бы две-три заметки или статья за подписью А. Раницына были опубликованы в тамошних газетах. Все.

— Все? — удивился Фадей.

— Все, — повторил шеф. — Наш человек найдет вас по этим заметкам. От него вы получите задание.

Ашпину все стало ясно. Ловко придумано! Если дать ему сейчас явку, а он попадется, скажем, при переходе границы, значит, явка будет наверняка провалена. Мало того, «энкаведешники» или, как их теперь называют, «кагэбешники» могут узнать, чем интересуется разведка в научном центре Сибири. Задумано тонко. Хотя черт его знает. Где тонко, там и рвется.

— Какие будут вопросы? — снова спросил шеф.

— В Москву я попаду?

— Нет.

— Отец у меня в Москве.

Лицо шефа сделалось вежливо печальным.

— Мы не говорили раньше, Ашпин. Не хотели вас расстраивать. Арестован Зиновий Кириллович.

— Арестован? — в глазах Фадея мелькнуло недоверие.

Ни слова не говоря, шеф достал из стола одну из советских столичных газет трехлетней давности. На третьей странице в разделе «Из зала суда» Фадей прочел короткую заметку о разоблачении хапуг с пивоваренного завода и группы продавцов. Среди подсудимых было упомянуто имя буфетчика астраханских бань З.К. Ашпина.

— Позвольте выразить сочувствие. Пути господни неисповедимы. Мы уточняли через наших людей. Зиновию Кирилловичу дали десять лет.

Последние слова Фадей не слышал. Не проговорился ли старый на суде? Долго ли? Цап-царап и нету клада. Да нет, не должно быть, чтобы раскололся. Не из тех.

— Не вздумайте писать по старому адресу, — строго приказал шеф. — А тем более являться в дом родителей. Узнают соседи — неприятностей не оберетесь.

Шеф остался доволен беседой. Собственно, не совсем даже так. Беседа как беседа. Остался доволен той уловкой, к которой прибег. Это была его идея — набрать и отпечатать один номер московской газеты, сохранив в нем все как есть. Лишь вместо сорокастрочной заметки, посвященной спорту, была заверстана сочиненная им самим судебная хроника.

Биография Ашпина оказалась безупречной для агента. Лишь одно слабое место. Отец. Дал задание выяснить, жив ли он, где обитает. Через два месяца вернувшийся в Западную Германию «турист» привез сведения об Ашпине-старшем. Проживает по-прежнему в Москве.

Через три месяца шеф приехал на виллу. Вызвал Фадея.

— Ваше настроение?

— Отличное, сэр!

— Учиться не надоело?

— Чертовски надоело.

Шеф рассмеялся.

— Я вас обрадую. Полетите через…

Он поднес палец к губам.

— Тс-с! Даже вам не скажу. Но в общем скоро. Завтра с утра готовьтесь к полету.

КУРС НА СЕВЕРО-ВОСТОК.

Он так почти и не заснул в эту последнюю ночь на вилле. Ворочался с боку на бок и все думал, думал, думал. И хотя шеф предупредил, чтобы к утру он был свеж, как огурчик, сон не приходил.

Только на заре Фадей забылся, но через несколько минут очнулся и опять начал беспокойно ворочаться. В который уж раз приказывал себе не забивать голову худыми мыслями, однако не в силах был прогнать их.

Пришла пора еще раз испытать судьбу. Жалел ли он о том, что связался со всем этим? Нет! Всю бы оставшуюся жизнь он мучился и проклинал себя, если б не попытался взять свой клад.

Рискнуть… Он горько усмехнулся. Наивные мечты. Раньше думал: выполню задание, прихвачу золотишко и назад. Уж как-нибудь выберусь. Теперь все это выглядело в ином свете. Назад, судя по всему, ему долго не разрешат возвращаться. А если в Новосибирске вторым заданием зашлют его куда-то к черту на кулички, тут пахнет годами. А что как раньше попадется и сядет на скамью подсудимых?!

Тогда лучше смерть. Все равно его не простят. След-то за ним тянется кровавый.

— Э, да вы не выспались, как я погляжу, — встретил его шеф утром. — Плохо, Джек!

— Бессонница…

— Знаю эту бессонницу. Страхом называется. Плюньте на страх.

В приподнятом настроении, насвистывая бравурный марш, который засел в голове еще с тех лет, когда сотрудничал с фашистами, сел Фадей в пассажирский лайнер.

Вместе с ним летели шеф и Браун. Самолет взял курс на юго-восток. Плыли внизу города, села, реки, маленькие квадратики и треугольники полей. Спутники Ашпина всю дорогу шутили и смеялись, желая поддержать его приподнятое настроение.

На Балканах Ашпин прожил десять дней. Он не понимал причину задержки. Как и круглый год, небо над побережьем Средиземного моря было чистым. Только где-то высоко-высоко белели перистые облака, тонкие и неподвижные.

Остановились не в гостинице, а в скромном глиняном домике на берегу моря. На другой день Браун привез откуда-то снаряжение. Парашют, радиостанцию, пистолет, автомат-пистолет, ручной генератор для питания передатчика, три батареи, нож, коды, шифры и многое другое. Куртку, полушубок, валенки с калошами, сапоги, ботинки спортивного образца, шапку-ушанку, шерстяные перчатки, портянки, нижнее теплое белье, две рубашки. Все это Браун, не торопясь, доставал из туго набитого, похожего на альпинистский рюкзак мешка.

— Не пугайся, Джек, — говорил он Фадею, который с опаской смотрел на растущую гору всякого добра. — Все носить не придется. Парашют спрячешь. Валенки и полушубок натянешь на себя. Будет теплая погода — скинешь, пойдешь налегке. Радиостанцию с батареями тоже оставишь где-нибудь в укромном месте, пока не выйдешь на связь.

Снаряжение было осмотрено, подогнано. Проверили оружие. Оба пистолета стреляли безотказно, радиостанция принимала и передавала отлично.

— А теперь отдыхай, — сказал шеф.

Он почти не показывался в домике на берегу моря. Где был, не мог сказать даже Браун.

На четвертый день, заглянув в домик, шеф забрал Брауна с собой. Он привез его в разведывательную школу. Познакомил с начальником. Тот назвал себя Смоллвудом.

— Смоллвуд подал одну идею, хочу посоветоваться с вами, Браун, — сказал шеф.

— Слушаю, сэр.

— Средства воздушного наблюдения сейчас таковы, — начал не спеша Смоллвуд, — что они непременно засекут самолет. Не спасут ни ночь, ни облака. В каком месте пересек самолет границу, где летел прямо, где повернул и лег на обратный курс — все это станет сразу известно. Естественно, на всей этой линии начнется поиск. Я предлагаю сбросить в пограничном районе еще двух парашютистов. Разумеется, они не должны знать о Джеке. Посадить его заранее в другое купе и сбросить через пятьдесят или семьдесят километров. На тех двух заранее махнем рукой. Они из тех, кого я забраковал в первые же дни. Подготовки почти никакой не надо. Дадим такой маршрут, чтобы поскорее попались. Их не жалко. Главное — Джек. О его существовании те двое ничего знать не будут. На допросе их в первую очередь спросят, сколько вас было. Оба в один голос скажут — двое. Поиски, надо полагать, будут прекращены, район разблокируют. Шансы остаться незамеченным у Джека увеличатся.

— Как вам нравится это? — спросил шеф.

Браун не торопился с ответом. С полминуты подумал и медленно покачал головой.

— Не годится, сэр.

— Почему?

— На дураков рассчитано.

— А конкретнее?

— Извольте. Выбрасываем двоих, но самолет продолжает лететь в глубь страны. С какой целью, спрашивается? Двое выброшены в тридцати километрах от границы, а самолет углубился на семьдесят. Может быть, сто.

— Верно, — сказал шеф.

— Джека можно сбросить через полторы минуты, — не сдавался Смоллвуд. — Не обязательно лететь еще пятьдесят километров.

Браун скептически пожал плечами.

— Допустим, эти чучела скоро будут задержаны. Так там и поверят, что их всего двое! Непременно прочешут весь район. Даже если поверят, сделают это. На всякий случай.

Шеф внимательно выслушал своего помощника.

План Смоллвуда был отвергнут. Джек прыгает один.

Пять дней ждали подходящей погоды. Для такого дела, как полет со шпионскими целями, нужны были тучи. Чем тяжелее и внушительнее облака, тем лучше. И ночью тучи не помешают, а, напротив, помогут.

Наконец, метеорологическая служба дала подходящий прогноз на послезавтра. Циклон двигался на северо-восток.

Фадей уже привык к тому, что полет все время отодвигается. А потому спал спокойно. Рядом плескалось море, кричали чайки, шлепали по воде весла рыбачьих баркасов. Он не слышал ничего этого, спал как убитый. Шеф на этот раз специально не сказал о дне вылета. Видимо, помнил, каким утомленным и не выспавшимся выглядел Джек в то утро. Но тогда, чтобы проверить агента, шеф специально сказал, что полет назначен на завтра.

В последний день на Балканах ничего не подозревающий Фадей погулял с Брауном на морском берегу. Потом, плотно пообедав, лег вздремнуть. Через час кто-то осторожно дотронулся до его плеча.

— Пора, Джек.

Фадей открыл глаза и увидел Брауна.

В комнату шумно вошел шеф.

— Поторапливайтесь. Летите через три часа. И Браун с вами.

— Как вместе?

— Да, сопровождающим.

— А-а.

Что-то похожее на сожаление послышалось в этом междометии. Фадей быстро поднялся.

Браун вышел в соседнюю комнату, где была сложена экипировка. Вернулся через полминуты. Фадей надел брюки, натянул свитер. Шерсть мягко облегла тело. Взялся за полушубок и валенки.

— Не надо, — сказал шеф. — Это наденете в воздухе. На аэродром отправитесь в ботинках и свитере. Накиньте еще куртку. Вот так. Ну-ка, дайте поглядеть на вас.

Шеф и Браун сделали шаг назад и критическим взглядом окинули Фадея с ног до головы.

— Надо было постричься полубоксом, — недовольно проворчал шеф.

Браун возразил:

— Что вы, сэр! Полубокс в России давно не в моде. Простая полечка. Для командированного фининспектора со средним вкусом в самый раз.

Главный шеф, в общем-то, остался доволен внешним видом Джека. Ни одеждой, ни ростом агент не бросается в глаза. Вот полушубок наденет, тогда разве… Полушубок был новехонький.

Не торопясь, шеф раскрыл саквояж. Глаза у Фадея жадно сверкнули. Там лежали деньги.

Шеф небрежно вытряхнул пачки на стол.

— Возьми, Джек. Тут десять тысяч.

Увидев, как у агента дрожат руки, с усмешкой сказал:

— Не надо волноваться. Деньги у вас отныне не будут переводиться. Выйдут эти — получите еще.

— Каким образом?

— Это уже наше дело, — сухо ответил он. — Не бойтесь, без денег не оставим. Не транжирьте. Если удастся кого завербовать — платите, но в меру. Больше обещайте. Позже рассчитаемся. А теперь — в дорогу.

— Присядем, — несмело предложил Ашпин.

— А! — Браун рассмеялся. — Это хорошо, Джек, что вы не забыли русские обычаи.

Самолет качнулся и медленно стал выруливать на старт. Через полминуты остановился и замер, словно тигр перед прыжком. Взревел моторами и устремился вперед, вдоль линии зеленых огоньков. Чтобы отвлечь Джека, Браун всю дорогу сыпал прибаутками, рассказывал анекдоты. Болтал он без умолку, стараясь растормошить своего подопечного. Но это не удавалось.

— Ну, Джек, улыбнись, Джек. Сидишь, как на похоронах.

— В могилу, может, лечу.

— Возьми себя в руки. Слышишь!

— Ладно, Браун. Ты бы на моем месте…

— Сейчас мы оба рискуем. Я же не унываю.

На какой высоте находился самолет, Фадей не знал. Внизу была сплошная облачность. Только раза три показывались далекие огни, но тут же исчезали.

Часа через три в салоне показался штурман.

— Готовьтесь, — коротко сказал он. — Через тридцать минут будем на месте.

Браун помог надеть парашют. Радиостанция и пистолет-автомат были уложены в специальный мешок. Его закрепили на груди Фадея.

Самолет пошел на снижение. Спустя минут семь вспыхнула оранжевая лампочка. Браун открыл двери фюзеляжа. Зажглась другая — зеленая: пора! Фадей взялся правой рукой за вытяжное кольцо.

— Пошел!

Ашпин сделал два шага вперед и очутился у самых дверей. Браун положил руку на плечо и подтолкнул.

Он провалился в темноту. Тугой ветер, как пылинку, отбросил его куда-то в сторону, перевернул и обжег лицо. Он досчитал до десяти и резко дернул кольцо. Через три секунды его тряхнуло. В темноте он не увидел купола, только чувствовал, как туго натянуты стропы.

Не было ни звезд, ни луны. Вверху лишь тучи, внизу поджидала земля. Многое дал бы он сейчас за то, чтобы хоть на одну секунду выглянуло солнце. Ветер раскачивал его и нес куда-то в сторону. Куда? Может быть, там, внизу, лес? Или река с полыньями? Если бы солнце! Внизу его ждала неизвестность. Внизу ждала земля, людям которой он сделал столько зла.

Фадей увидел землю, когда до нее осталось каких-нибудь тридцать метров. Он успел согнуть ноги и приготовиться к приземлению. И все-таки встреча была неожиданной. Ветер ли тут виной, груз ли, а скорее и то и другое, но только удар получился сильным. Земля, которую предал, не расстелилась под ним пухом, напомнила о себе пронзившей болью.

Он с трудом погасил купол, с полминуты лежал в страхе. Неужели повредил позвоночник? Или сломал ногу? Он боялся встать, чтобы не убедиться в самом неотвратимом.

Наконец медленно и осторожно поднялся. Ноги будто в порядке. Топнул одной, топнул другой; нагнулся, желая проверить позвоночник. И тут все благополучно. Живем! Дышим! Ходим, черт возьми! И ни где-нибудь, а по советской земле. Первое, что он сделал, это развязал мешок, вытащил из него автомат. С минуту постоял, чутко прислушиваясь. Не услышав ничего подозрительного, стал собирать купол парашюта, торопясь до рассвета закопать его в землю или на худой конец в снег.

ПРЫЖОК.

Старшина Дунаев прибыл с Туманом на место приземления нарушителя через четыре часа после того, как парашют был обнаружен. Случайностей здесь не было. Курс самолета уже через несколько минут был нанесен на карту. Всюду шли поиски.

Искать следы нарушителей пограничникам помогали многочисленные друзья: жители пограничного района.

Лесник Агеич отправился поутру в дальний обход. В последнее время в лесу кто-то валил на дрова бук и березу. Надо было пресечь это безобразие.

У околицы лесника нагнал председатель сельского Совета.

— Далеко, Агеич?

— До заимки пойду.

— Ружье-то заряжено?

— А как же.

Агеич расстегнул полушубок. Председатель увидел патронташ.

— Тут те и с дробью, тут и с картечью, — сказал Агеич, — коли зверь кинется.

— Добре. — Судя по тону, председатель остался доволен и видом лесника, и его словами. — Тут такое дело, — он снизил голос. — Звонили с погранотряда. Встретишь кого незнакомого — спеши в ближайшую деревню, где есть телефон.

Агеич молча кивнул головой.

Он шел осторожно, внимательно смотрел по сторонам. Лес рассказывал ночные истории. Здесь неторопливо прыгал заяц, лакомясь корой осин. Тут мышковала лисица, бросаясь туда и сюда. А вот там разыгралась ночная трагедия. Немые свидетели тому — кучка кровавых перышек. Верно, куропатка спала в снегу и на нее, сонную, прыгнул кто-то. Волк? Нет. Дикий кот, его это лапы.

Километрах в семи от дороги, на глухой поляне Агеич заметил следы. Снял с плеча ружье, взвел на всякий случай курок и медленно пошел вперед, всматриваясь в заросли кустарника. В каких-нибудь ста метрах он увидел потревоженную кучу хвороста. Снег вокруг был утоптан. Какая-то веревочка, извиваясь, словно змея, выползла из-под кучи. Что бы это значило? Сперва оглянулся по сторонам, потом взялся за веревочку. Сердце у старого лесника тревожно заколотилось. Парашют!…

Как ни спешила группа преследователей, она оказалась на месте происшествия только к вечеру. После обеда повалил снег, проселочная дорога то и дело подбрасывала каверзы автомобилю. Он несколько раз буксовал. Пограничники соскакивали, дружно толкая кузов плечом, помогали мотору справиться с очередной преградой. В нескольких местах дорогу преграждали сугробы. Приходилось расчищать дорогу.

Агеич вместе с подошедшими людьми встретил машину на узкой лесной дороге. С колесами пришлось расстаться. Лесник повел пограничников напрямик. Через полтора часа были у парашюта. Одно беспокоило Вячеслава. Возьмет ли Туман след? Зимой, правда, можно и человеку идти по следу, если, конечно, след виден. Но где там! Такой снег валит… От следов, конечно, и помину не осталось.

Вячеслав разбросал хворост и увидел темно-зеленый купол. Куда пошел нарушитель? Скорее всего, к дороге. Но к какой? Если возьмет к северу — окажется на шоссе. Отправится к югу — попадет на железнодорожную станцию. А может, и не рискнет показываться на станции и на шоссе — слишком оживленные места. Может, пойдет проселочной дорогой? Но ведь их несколько в этом районе. И там, и здесь.

Теперь все зависело от Тумана. Сумеет он взять след — половина дела сделана.

В голосе Вячеслава ласковые, даже нежные нотки.

— Нюхай, Туман, нюхай.

Он подносил к собачьему носу полотно купола, ремни, которые плотно облегали того, кто опустился ночью на нашу землю. Туман добросовестно обнюхивает и купол, и ремни. Трудно уловить запах человека. Вдруг ощерился, шерсть встала дыбом. Повернулся к Агеичу, заворчал.

— Фу, Туман, фу!

Свежий запах лесника струился со строп, за которые тот брался. Это ввело в заблуждение собаку. Бывает. «Ты, нюхай, есть другой запах. Он, быть может, еле ощутим. Его-то и надо уловить. Вот тебе еще кусок купола, вот тебе ремни. Нюхай. Это так сейчас нужно, понимаешь, друг. Как никогда».

Дунаев с волнением смотрит на своего четвероногого друга, желая помочь ему и голосом и взглядом.

— След!

Туман натянул поводок и пошел, пошел. На запад, в сторону границы.

Возможно это очередная уловка врага — пройду километр на запад и сверну. Посмотрим, так ли он рассуждал.

Туман по грудь провалился в снег. Километра полтора он вел сопкой, покрытой мелким кустарником. Свернул влево, поднялся на холм. Видно, нарушитель на минуту зашел сюда, чтобы осмотреться, потому что Туман тут же стал спускаться вниз, где темнел лес. Вспомнилась тут Вячеславу пословица: сколько волка не корми, он все в лес глядит. Лес укроет и спрячет. Посмотрим.

«На какую дорогу вышел нарушитель? Вот на что ты, Туман, должен ответить. Там будет легче. Опять следы повернули. Хитрая лиса. Ну ничего, ей не удастся провести нас».

— Вперед, Туман, вперед!

Собаку не надо подгонять. Она словно читает мысли хозяина. Учащенно дышит и идет, не останавливаясь. Где по твердому насту, где по рыхлому снегу. В таких местах Вячеслав проваливался по колено. Пот градом катился со лба.

Вьюжная ночь застала пограничников в лесу. Несколько раз Туман останавливался. Терял след. Он крутился, повизгивал, бросался в одну сторону, в другую, нерешительно и несмело оглядываясь на хозяина. Электрический сноп от фонарика выхватывал из темноты стволы деревьев. Возле одной осины увидели зайца. Ослепленный светом зверек испуганно пригнул уши и замер, сливаясь со снегом. Туман взвизгнул, потянулся было к осине, но Вячеслав резко дернул поводок. «Не заяц нам нужен, Туман, а «волк». Ищи! Нюхай! Слышишь!».

И Туман искал, нюхал, бороздил носом снег, стараясь найти след. В конце концов он улавливал расплывающийся запах, издавал что-то вроде сердитого ворчания и бросался вперед. Пройденные по снегу и буреломам версты постепенно дали себя знать, к полуночи он уже устало тянул поводок, жалобно скуля. Старшина, как мог, подбадривал своего друга.

Время от времени хозяин давал передохнуть. Две-три минуты. Больше нельзя. Никак нельзя. Ласково поглаживая собаку по спине, кормил и снова посылал по следу.

«Вперед, Туман. Только вперед. Вся надежда, дружок, на тебя. Слышишь? Вся! Мы втроем идем за тобой. Я рядом, двое чуть позади. Ладно, не волнуйся, передохни с минутку».

Вячеслав остановился, тяжело дыша. След опять был потерян. Пришлось вернуться к тому месту, где Туман виновато оглянулся. Посветил фонариком. Под елью увидел чуть заметную вмятину, запорошенную снегом. «А ну-ка, обследуй, не отдыхал ли здесь человек. Ага, ты снова ощерился, фыркнул и натянул поводок. Вот оно что! Под деревом нарушитель сделал, видимо, короткий привал, отсюда круто повернул влево. Веди, Туман, веди!

На востоке занималась скупая зимняя заря. Снегопад кончился, на небе показались просветы. Нехотя гасли звезды.

Преследователи прошли узкой падью, поднялись наискосок на заросший гребень. Впереди и по сторонам снег вдруг брызнул фонтанчиками: тр-р-р-р! Вячеслав вздрогнул: в первый момент хлопанье тетеревиных крыльев напомнило автоматную очередь.

Туман повернул вправо. Миновали березовую рощу и с опушки, метрах в трехстах, увидели покосившийся домик.

Это была заброшенная мельница. Неужели там? Вряд ли. Собака ведет себя спокойно. Будь нарушитель на мельнице, она непременно взяла бы его запах уже не со следа, а по воздуху, начала бы рваться. На всякий случай Вячеслав приготовил оружие, неподалеку от дверей спустил собаку с поводка. Она нырнула внутрь.

Туман устремился в угол, где лежала куча всякого хлама. Сломанные лопасти водяного колеса, позеленевший от времени жернов, какие-то деревянные чурбачки, невесть для чего предназначенные. Тут же валялись тряпье и старая мешковина. Все это было покрыто густым слоем муки. Лишь у стены хлам был темнее. Вот туда и сунул Туман свой нос. Чихая и фыркая, раскидал лапами тряпки. Когда пыль рассеялась, Вячеслав и два его товарища отодвинули от стены жернов и увидели в просвете плоский металлический ящик.

— Радиостанция! — сказал Дунаев.

В другом углу, тоже под кучей хлама, Туман нашел полушубок. Старшина Дунаев посмотрел на часы. Десять минут шестого. На мельнице они провели четыре минуты. И люди, и собака валились от усталости. Но старшина не позволил такую роскошь, как отдых. Теперь не до этого. Он похлопал собаку по спине, заставил обнюхать радиостанцию, хотя собака, конечно, не забыла запах и негромко, но отчетливо произнес:

— След!

Оставив мельницу позади, Туман свернул с тропинки, повел лощиной. Видно, нарушитель шел к дороге напрямик. Когда переходили лесную речушку с высыпавшим на берегу густым тальником, Вячеслав, наконец, увидел следы. Длинные и широкие подошвы валенок оставляли на снегу глубокие вмятины с крутыми, как на железнодорожной выемке, откосами. Шаг крупный и упругий. Такой бывает у человека сильного и совсем не уставшего.

Метель обошла это место стороной. Туман мог теперь передохнуть. Пограничники шли по следам сами. Но километра через три следы опять исчезли под снегом — небо здесь вчера было таким же сердитым, как и там, за лесной речушкой.

Подул теплый и влажный ветер. Солнце поднялось выше и пригревало южный склон холма, по которому они медленно и устало поднимались. Километрах в двух показалось село. Но Туман свернул влево на запорошенную тропинку. Вячеслав подождал чуть отставших пограничников и, когда те приблизились, обратился к одному из них:

— Вот что, Андрей. Беги в деревню, позвони в отряд. Если удастся, передай: не доходя такого-то села (узнай название), свернули влево. Двигаемся пока по тропинке на юго-запад. Собака временами теряет след. Ясно?

— Ясно, товарищ старшина.

Дунаев крикнул ему вдогонку:

— Позвонишь, догоняй!

После полудня исчезли последние остатки запаха. На пути попался хутор. Дунаев постучал в окно. На крыльцо выбежал мальчонка лет двенадцати.

— Чего вам, дядя?

— Как тебя зовут?

— Ян.

— Скажи, Ян, не проходил здесь незнакомый дядя?

— Я не видел. Я на лыжах катался.

— Где?

— А вон там, с горки.

— Был на горке и никого не видел… — с упреком произнес Дунаев. — Дома кто-нибудь есть?

— Есть. Мама и дедушка.

Они переступили порог все, в том числе и Туман. Работа по следу в течение многих часов утомила собаку. Вячеслав разрешил ей лечь возле лавки. Пока Туман дремал, пограничники разговаривали с женщиной и седым, как лунь, дедом. «Рады бы помочь, но чего не видели, того не видели. Никто здесь не проходил. А может, проходил, да просмотрели».

— Вставай, Туман, пора идти.

Минут через тридцать их нагнал Андрей.

— Позвонил?

— Да.

— Что говорят?

— Высылают оперативную группу. Со свежими собаками.

— Сюда?

— И сюда, и навстречу. В общем, по всему району.

— Это хорошо.

Вечерело. Южный ветер сменился северным, холодным и колючим. Он подморозил оттаявшую было дорогу, она захрустела под ногами.

Туман до самой ночи так и не взял следа. Видимо, запах окончательно улетучился. А может, собака устала настолько, что притупилось чутье.

Когда совсем стемнело, подошли к хутору. Хозяин дома угостил медом, попробовал поднести по стакану медовухи, но старшина сказал:

— Нельзя, товарищ, служба.

К восходу солнца пограничники были готовы отправиться в путь.

В следующем хуторе поджидала удача. Школьница Нюра, оказывается, видела вчера вечером какого-то дядю. Шел вот там, вдоль опушки. Они, торопясь, направились к лесу. Возле самой опушки Туман нагнул голову, внюхиваясь в снег. Фыркнул, ощерился, дернул поводок. «Он прошел здесь поздно вечером или уже ночью, — решил Слава, торопливо шагая за Туманом. — Сегодня мы постараемся нагнать. Никуда не уйдет».

Неожиданно налетел ветер и пошел сильный снег. В глазах замельтешило. Теперь уже шли по узкой звериной тропе. Впереди и по сторонам ухали под ветром деревья, кругом раздавался треск. Туман двигался вперед, низко наклонив голову и принюхиваясь к следам, уже не видным на снегу. Он, казалось, не обращал внимания на ураган. Только когда отлетевшая ветка ударила его, он жалобно взвизгнул и прижался к ногам хозяина.

К вечеру вышли на дорогу. Дунаев не сомневался: то же самое сделал, только раньше, нарушитель. Шагать все время звериной тропой он не мог.

Сумерки сгущались. Туман поднял голову и стал дышать глубоко и сильно. Он учуял еле слышный запах жилья, дернул поводок, дернул совсем не так, как если бы учуял след. Дернул тихо-тихо, будто хотел сказать: «А не заглянуть ли на хутор, хозяин. Хутор в той вон стороне». Хозяин не возражал. Не подавая никаких команд, он лишь кивнул слегка головой — этого было достаточно. Собака, словно уставшая и продрогшая лошадь, возвращающаяся к дому, резко побежала на запах жилья.

Они передохнули на хуторе всего часа три. Хозяин дома, работник совхозной пилорамы, проводил пограничников до ворот. На площадке сказал:

— Пройдете вон до той рощицы, — он показал рукой, — увидите направо охотничью избушку.

Еще издали они заметили: над избушкой курится дымок. Неужели? Но в избушке мог заночевать обычный охотник. Не доходя с километр, Туман рванул так, что чуть было не выдернул поводок. Он заметался, шерсть на загривке встала дыбом.

Он! И след свежий. Собака рвалась и возбужденно повизгивала. Дунаев еле поспевал за ней. Следом, отстав метров на двадцать, бежали со взведенными курками автоматов Башир с Андреем. Неподалеку от избушки остановились, прислушиваясь. Внутри было тихо. Вячеслав распахнул дверь и отскочил в сторону. Ни звука… Пустил собаку. Он ожидал шума борьбы, но ничего этого не было.

Пригнулся и перешагнул порог. В избушке царил полумрак. Включил электрический фонарик, увидел Тумана, хозяйничавшего на нарах. Собака разгребала лапами старую, слежавшуюся солому. Вот она схватила что-то зубами и подала хозяину. Тряпка, что ли? Вячеслав направил луч света. Ага, портянка. Да еще с пятнами крови. Натер субчик ногу. Тем лучше. Времени на раздумья не оставалось. Да и размышлять тут нечего. Враг был здесь недавно, грелся у железной печки.

Туман, по-прежнему возбужденно повизгивая, побежал вниз по тропинке. Пограничники устремились за ним.

Солнечные лучи упали на вершины деревьев. Стало просторнее. Четверо поднялись на горку, остановились передохнуть. И не столько передохнуть, как осмотреться. За перелеском виднелось село. Черная точка медленно отделилась от леса и поползла к деревне.

Он или нет? Они побежали по узкой проселочной дороге. Туман всячески старался освободиться, но Вячеслав ни на секунду не выпускал из рук поводка. Кое-где виднелись следы. Человек прихрамывал на правую ногу. Это было видно.

Пограничники нагоняли человека. Он ли это? Старшина снова поднес к глазам бинокль, увидел в окулярах коренастую фигуру с рюкзаком за плечами. Вот он обернулся, втянул голову в плечи, ускорил шаг. Надо полагать, заметил погоню с собакой. Вильнул было в сторону леса, тут же снова кинулся на дорогу и побежал. Из леса выходили люди.

Что это погоня, Ашпин почти не сомневался, но в глубине души все еще светился лучик надежды. Да, трое с собакой. А может, не пограничники? Охотники. Или местные жители. Гадай, не гадай, а поспешать надо. И он торопливо шагал по тропинке. Минут через двадцать она вывела его на лесную дорогу. Мозоль на правой ноге мешала бежать, но он старался не замечать боли. Обернувшись и увидев в бинокль, как побежали те трое, побежали не от него, а к нему, с автоматами и с собакой впереди, он окончательно убедился — погоня. Решил нырнуть в кусты, оторваться от пограничников, а если не удастся, перестрелять их. Свернул в сторону, но увидел выходящую из леса вторую группу пограничников, и тоже с собакой.

«Будьте вы прокляты!» Несколько секунд он затравленно озирался. «Дать бой здесь? Укрытия никакого. Укокошат. Сдаться? Нет уж, не ждите! Мы еще сумеем постоять за себя и отправим на тот свет эту парочку вместе с паршивым псом…».

Решил укрыться на хуторе. Тот был уже совсем близко, и Ашпин бросился со всех ног. Пограничники, находившиеся километрах в двух, не рискнули спустить собак — нарушитель мог, подпустив поближе, спокойно перестрелять их на дороге. Погоня медленно, но верно приближалась.

С автоматом наизготовку вбежал Фадей в крайнюю хату, решив с порога прикончить всех, кого там застанет. А потом уже давать бой. К счастью, хозяин избы — одинокий учитель — находился в это время в школе. Незваный гость заперся изнутри. Послышался звон разбитого стекла. Навстречу бегущим, из окна, высунулось хищное дуло автомата.

Пограничники залегли за деревьями и камнями. «Волк» оказался в западне. Он, правда, вооружен до зубов, с кондачка его не возьмешь. К тому же знает: хотят захватить живьем, а потому не очень-то бережется. Чего проще — поймать на мушку, нажать плавно на спусковой крючок… Сделать это никогда не поздно. Но надо узнать — к кому шел, кто посылал, какое задание получил. О многом может рассказать прибывший из-за кордона.

Дунаев с Туманом лежат за валуном. В глазах у Тумана горят зеленые злые огоньки. Он возбужденно повизгивает, щерится и рычит. Собака чует запах парашютиста, по следам которого шла с перерывами три дня и три ночи.

— Лежать! — строго приказывает Вячеслав. Но успокоить Тумана трудно. Надо что-то предпринять.

— Где ты, Башир?

— Здесь я, старшина, — раздался голос из-за соседнего камня.

— Будем ползком огибать дом.

— Есть, ползком!

— Андрей останется тут. Ты слышишь меня, Андрей?

— Слышу, товарищ старшина.

— Смотри внимательно, чтобы не улизнул.

— Никуда не денется.

Старшина с минуту подождал и пополз, прячась за деревья, сугробы. Сзади тяжело дышал Башир. Туман полз рядом. Так же, как хозяин, он низко пригибал голову и бороздил ею снег.

— За мной! — шепотом приказал Вячеслав и, прижимаясь к стене, пополз под окнами. Когда повернул за угол, облегченный вздох вырвался из груди. Лестница вела на крышу.

Туман осторожно поднимался по лестнице, стараясь не сорваться. В правой руке у Дунаева был автомат, левой он придерживал собаку за ошейник, страхуя ее. Третьим поднимался Башир. Наконец, они ступили на чердак. Старые доски заскрипели, заходили под ногами. Тут же раздалась автоматная очередь. Пула прошили потолок, отлетевшая щепка больно ударила в плечо Дунаева. Он не вскрикнул, сжал зубы.

Пограничники притаились. Тихо было и там, внизу. Нарушитель, видно, прислушивался. Потом он начал бить в потолок чем-то тяжелым. Они пошли на цыпочках в противоположный конец чердака, туда, где светился проем. Ступали мягко и плавно в такт ударам. Чем ближе подходили к проему, тем больше пригибались. Куда он ведет? Наконец легли. Старшина осторожно выглянул. Ага, сени! Эх, лестницу бы! Неслышно спуститься и, неожиданно распахнув двери, ворваться в дом. Но лестницы здесь не было.

Стук прекратился, послышались шаги, скрипнула дверь. Он вышел, видимо, осмотреться. Дунаев лишь на секунду увидел его — коренастого, с бычьей шеей, с пистолетом в руке — и слегка подтолкнул Тумана, дрожавшего от возбуждения. Туман привстал, чуть подался назад, готовясь к прыжку…

Доли секунды решали все. Они решали жизнь пограничников, жизнь собаки. Знал ли Туман, чем он рисковал? Наверно, чувствовал. Но рядом был его хозяин, и Туман пошел бы ради него даже на верную смерть.

…Нарушитель уже оборачивался лицом к проему, когда по знаку хозяина на него бесшумно кинулась сверху собака. Ее длинное тело стремительно описало в воздухе дугу, зубы с ходу поймали воротник, задние лапы ударили в спину. Ашпин не устоял. Упал как подкошенный. Стал барахтаться, пытаясь освободиться от овчарки и вскочить на ноги… На какой-то миг увидел он прыгающего с чердака пограничника в погонах старшины, и этого было Фадею достаточно, чтобы натренированная рука выбросилась вперед и направила дуло пистолета в грудь летящего по воздуху человека…

Еще раз метнулся Туман. Железные челюсти собаки сомкнулись на запястье, пальцы судорожно разжались, пистолет выпал.

ЧУТКАЯ СТАРОСТЬ.

На окраине Москвы, в районе Покровско-Стрешнева доживает свой век собака. Ей идет двенадцатый год.

Старость, кажется, забыла дорогу к ней. По утрам все так же машет хвостом, провожая хозяина до калитки, а то и до остановки, если позволит. Трамвай замирает на минуту. Собака знает, что до вечера не увидит хозяина. Надо прощаться. Ласково похлопав ее по спине, человек вскакивает на подножку вагона. Он еще успевает негромко сказать, чтобы она шла домой. Собака чуть-чуть наклоняет голову, хвост ее замирает, треугольнички-уши мелко вздрагивают.

Вот уже плавно захлопнулись двери с резким и неприятным запахом резины, домик-трамвай тронулся и побежал по стальным путям. Она тоскливо смотрит вслед трамваю, нюхает рельсы, стараясь найти запах, который больше, чем другие, волнует ее. Но все напрасно: след оборвался. Тогда она поворачивается и легкой трусцой бежит к дому, бежит той же дорогой, которой шла несколько минут назад. След совсем горячий, и кажется собаке — хозяин рядом, ей даже чудится его голос и ласковая ладонь на спине. Она робко начинает махать хвостом, поворачивает голову вправо, влево. Показалось.

Все так же низко нагнув голову, подбегает собака к дому, поднимается и передними лапами открывает калитку. Вбегает во двор, таким же манером закрывает ворота, после чего строго глядит на прохожего, если тот в это время окажется рядом. Прохожий заискивающе улыбнется и поспешит удалиться.

Наступает вечер. Ветер ли доносит до боли знакомый запах, предчувствие ли здесь причиной, а только хозяин еще сходит с трамвая, его, что называется, и не видно и не слышно, а собака уже с волнением выскакивает из будки. Радостно повизгивая, мчится она на улицу.

Да, старость забыла дорогу к собаке. Так мчаться, так скакать, так радоваться можно только в молодости. Хозяину, видно, надоели эти выражения восторга, он строго говорит «Рядом!». Она тут же пристраивается у ног, делается вдруг важной и серьезной. Шагает и зорко смотрит по сторонам. Ей дана команда — идти рядом. Не забегать, не отставать. И быть готовой в любой миг броситься на врага, если такой вдруг окажется.

Но врагов нет. Встречные настроены мирно. Одни кивнут головой, другие при этом еще и улыбнутся, но и те, и другие непременно скажут: «Здравствуйте» или «Добрый вечер». Остановится хозяин, остановится и сядет рядом с ним собака. Настороженно смотрит она на встречного. Вот протянул руку. «Зачем бы это?» Тут же привстала, заворчала. Но хозяин спокоен. Разговаривает, смеется. «Нечего тревожиться».

Странную жизнь ведет собака. Поздно вечером, а бывает и ночью, на Авиационной улице останавливается автомашина. Через несколько минут собака прыгает в раскрытые двери, за нею садится хозяин. Юркий «газик», набирая скорость и прорезая темноту фарами, уносится вдаль. Возвращается собака либо через час-два, либо уже утром. Она возбуждена. Потому, видно, долго не может успокоиться и заснуть. Ворочается в будке, временами тихо, чтобы не разбудить никого в доме, рычит, хотя на дворе нет никого чужого.

Куда везут собаку? Куда спешит с нею хозяин? Может быть, надо срочно задержать преступника, найти его по следу? Но ведь у нее преклонный для собачьих лет возраст, видимо, она потеряла, если не все чутье, то хотя бы половину. Мало ли в Москве молодых служебно-розыскных собак, хорошо выдрессированных, умных, бесстрашных! Конечно, немало в столице служебных собак, но нет-нет, да и вынуждены оперативные работники мчаться на Авиационную улицу. Когда след запутан или уже выветрился, и молодая или средних лет собака, а то и обе сразу сконфуженно смотрят на проводников и виновато помахивают хвостами, в это время оперативники вспоминают, в общем-то, хорошую поговорку о старом коне, который борозды не испортит.

Старая собака, живущая в районе Покровско-Стрешнева, еще ни разу не подводила. Она берет след сразу же, и в зависимости от того, каков он, этот след, — успел уже остыть или совсем свежий, идет по нему либо спокойно, либо возбужденно, как струну натягивая поводок.

Да, странную жизнь ведет собака. То сама, вскакивая в автомашину, мчится вместе с людьми неизвестно куда, то словно редкий эксперт отвечает угрозыску «да» или «нет», не выезжая из дому.

Когда собака работает во дворе на выборке вещей, у ограды собираются соседи, хотя должны бы и привыкнуть к этому удивительному зрелищу. Ведь пес вырос и прожил большую часть своей жизни у них на глазах. Здесь получил свои первые уроки, взял свой первый след.

Большую часть жизни собака прожила на окраине Москвы. Три года была на границе. Ее хозяин, прослужив несколько лет на заставе, поступил в высшее учебное заведение в Москве. Вернулся домой вместе со своей собакой. И она осталась его верной помощницей. Ходит по следу преступников, испытывает на себе новые способы розыскной службы, помогает дрессировать молодых собак.

Собака выступает на телевидении, в клубах и Дворцах культуры, на стадионах. В телевизионном фильме о Герое Советского Союза Н.Ф. Карацупе наш четвероногий герой сыграл роль Ингуса — прославленной овчарки знаменитого пограничника.

Имя его — Туман.

А его хозяин — Вячеслав Дунаев — окончил в 1966 году высшее военное учебное заведение, стал офицером. Служит сейчас в Москве.

Время идет, стареет пес-ветеран. Хозяин взял недавно щенка и назвал его тоже Туманом. Два Тумана бегают теперь во дворе бревенчатого дома. Старший учит младшего. Разумеется, с помощью хозяина. Учит быть чутким, послушным, смелым. Готовым выполнить любую команду. Ведь и молодому Туману придется когда-нибудь собираться в дальнюю дорогу и ехать на границу.

Москва, 1966 год.