Трагедия в ущелье Шаеста.

Трагедия в ущелье Шаеста.

– Не посрамим славы предков наших! – Товарищ майор, так мертвые сраму не имут… – Кто сказал? Ко мне! – Александр Невский… Из армейского фольклора конца прошлого века

ПРОЛОГ.

Эта книга писалась долго и трудно. Свидетельства очевидцев одной из первых трагедий советских частей на афганской земле собирались буквально по крохам. Трагедии, которая еще в 1980 году стала предвестником всех наших будущих потерь в этой чужой горной стране и в конце концов – вывода советских войск из Афганистана. О ней молчали несколько десятилетий. О многих фактах молчим до сих пор. Что же произошло в то, теперь уже далекое, время в жестоком бою под Кундузом?

В начале августа 1980 года в ущельях между афганским селением Карасдех и горой Шаеста погибло около ста советских солдат и офицеров из 201-й мотострелковой дивизии. Основные потери пришлись на 783-й отдельный разведывательный батальон: третьего августа разведчики потеряли сорок семь человек убитыми и сорок восемь ранеными.

Между тем исторический формуляр 201-й дивизии, архивы 40-й общевойсковой армии и другие открытые документальные источники об этих боях не упоминают ни словом.

Что скрывается за тридцатью годами молчания?

Из событий же известных в этот день упомянем закрытие ХХ Олимпийских игр в Москве. Говорят, древние греки во время Олимпиад не воевали…

«Участникам боя 3 августа 1980 года у населенного пункта Шаеста и всем служившим в 1980–1982 гг. в 783-м отдельном разведывательном батальоне 201-й мотострелковой дивизии (войсковая часть полевая почта 53336).

В середине 90-х годов, собирая материалы для книги о 201-й дивизии, я не нашел сведений о событиях 3 августа 1980 года в историческом формуляре соединения. В 2003 году мне сообщили, что в архиве Министерства обороны в Подольске сведения об этом бое также отсутствуют. А ведь тогда в один день погибло свыше 50 военнослужащих.

В «Книге Памяти о советских воинах, павших в Афганистане» есть явные неточности, разночтения в описании обстоятельств боя у Шаеста. К тому же, согласно описаниям подвигов, ряд погибших достоин звания Героя Советского Союза или ордена Красного Знамени. Но почти все они были посмертно награждены орденами Красной Звезды.

Прошу также пояснить, где находится населенный пункт Шаеста? На карте (масштаба 1 см: 2000 м) есть только гора и река с таким названием.

Почему «молчит» исторический формуляр дивизии? Почему в архиве Министерства обороны нет сведений об этой операции? Кто и зачем ее спланировал? Возникает и много других вопросов.

Ваши воспоминания могли бы восстановить истинную картину боя у Шаеста».

Такое письмо было мною размещено в Сети на сайте «Ветераны боевых действий в Афганистане». Последующая переписка, встречи, записи бесед, копии документов составили основу этой книги. Должности и воинские звания указаны по состоянию на август 1980 года.

Разумеется, я должен предупредить, что предлагаю вниманию читателя частные мнения, воспоминания и собственную реконструкцию событий тридцатилетней давности. Конечно, лучше бы пронумерованное и прошнурованное дело, да с лиловыми печатями. Но увы! Есть у этих дней только одна печать: молчания.

Склоняя голову перед погибшими и живыми героями Шаеста, автор лелеет надежду, что публикация будет полезна и тем, кого интересы государства и собственные убеждения еще, не дай бог, приведут в чужие горы с оружием в руках. Здесь вот какое соображение: если уж не хватит смелости избежать войны, то пусть помогут мудрость и оплаченный кровью опыт сократить потери.

И еще. В порыве облагодетельствать целый народ своим пониманием «интернационального долга» принимавшие решение о вводе наших войск в соседнюю страну «кремлевские старцы», а с ними и военные чины пониже рангом забыли одну простую, старую как мир истину. Можно воевать с блестяще обученной армией. С народом воевать нельзя. На осознание этой истины ушло десять лет. И оплачено оно было жизнью почти пятнадцати тысяч солдат и офицеров. Бойцы, павшие в бою, которого вроде бы и не было, одними из первых открыли этот скорбный счет.

Для справки. Населенного пункта с названием Шаеста нет на самых подробных картах. Так именуются вершина (высота 3400 м в северо-западной части горного массива Шахмулау) и речушка, берущая начало у горы Шаеста. Но когда пришла пора держать ответ за разгром батальона, писать похоронки и наградные, с чьей-то легкой руки возник несуществующий «н.п. (по-военному – населенный пункт. – Прим. авт.) Шаеста». В некоторых документах Шаеста именовалась «д.» – деревня. Не будьте строги по поводу «деревни», такого названия на Востоке просто нет, – это был 1980-й, первый год знакомства с Афганистаном.

БОЙ, КОТОРОГО НЕ БЫЛО.

Нет ничего дороже, чем свидетельства участников тех трагических событий. В них нет вранья. В них напрочь отсутствует стремление угодить сильным мира сего. В них – беспощадная правда войны, густо замешанная на крови, пропитанная пылью афганских гор. Низкий поклон всем, кто помог хотя бы частично восстановить истину, вернуть из небытия имена тех, кто по воле случая и в силу беспечности «ряда должностных лиц» шагнул тогда навстречу смертельному вееру душманских пуль.

«РАССТРЕЛЯЛИ СВЕРХУ, КАК В КИНО».

(Сергей Подъячев, 860-й омсп, Файзабад).

«О Кундузском 783-м разведбате. Слышал, что это было в верховьях Тешканского ущелья. Хотя в секретной части была книга об опыте боевых действий в Афганистане (часть 2; батальон – рота). Так там описывалось ущелье в районе Калавган. Батальон зашел в ущелье и двигался по дну ручья. Одна из рот шла по соседнему, параллельному, ущелью. По хребту не отправили свои дозоры. «Духи» сели на хребтах и, как в кино, расстреляли сверху. Связи не было: в ущельях УКВ-связь работает плохо, а тяжелую КВ-станцию повесили на ишака и потом к нему в ходе боя никто не мог подойти и связаться со своими. Вдруг это про тот случай?».

Для справки. Устами автора этого письма «глаголет истина». Горькая, разумеется, как и все истины военного искусства (или бездарности). Дело в том, что моджахеды, большие мастера засад, ловили воинов-интернационалистов на двух ошибках: незнании местности и трепетной вере в то, что «командирам виднее». На самом деле в горной местности «виднее» тому, кто засел выше.

Опыт же поражений, как правило, оказывался невостребованным, поскольку едва обстрелянного солдата через полтора года службы увольняли. То же и офицер: через два года он увозил боевой опыт Афганистана в Советский Союз. И немало досаждал в буднях армейской жизни всем, от рядового и до маршала, пытаясь его применить. Вот и хранился опыт в секретных частях!

«НАЧАЛЬНИКАМ ХОТЕЛОСЬ ОРДЕНОВ».

(Ст. л-т Олег Черемных, замполит роты 149-й гв. мсп 201-й дивизии).

«К большому сожалению, погибло много солдат и офицеров из-за авантюры двух начальников. Прямо скажу: этим начальникам хотелось орденов и должностей. Ладно, с нашим батальоном и полком – понятно. А вот почему разведчики наступили на эти «грабли» вторично, понять не могу. Но они повторили все наши ошибки, вплоть до этих проклятых вьючных животных. Только у нас был мул, а у них ишак.

Первым тогда в район Яварзана вышел батальон нашего 149-го полка. Двадцать девятого июля мы получили приказ: совместно с батальоном афганцев выдвинуться на боевых машинах пехоты в район Тулукана. Там оставить технику, зампотехов рот и механиков-водителей, а пехоте прочесать населенные пункты вокруг Яварзана. Официальная причина боевого выхода такова: поиски рядового из танкового батальона, который пропал без вести, кажется, в конце мая. А потом поступила информация, что он удерживается бандой где-то у Шаеста. По карте это уже провинция Бадахшан. Фамилия пропавшего бойца – Петровский, если не изменяет память».

149-й ГВАРДЕЙСКИЙ ЧЕНСТОХОВСКИЙ КРАСНОЗНАМЕННЫЙ ОРДЕНА КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ МОТОСТРЕЛКОВЫЙ ПОЛК.

(Историческая справка).

Полк формировался в мае 1941 года в городе Первомайск Одесской области. 6 августа 1941 года полк с марша атаковал моторизованные части противника в Киеве, принимал участие в обороне города. В августе – сентябре сдерживал наступление немцев в районе города Конотоп.

С марта по сентябрь 1942 года полк принимал участие в боях на Харьковском направлении.

В 1943 году участвовал в битве под Сталинградом.

24 июня 1943 года полку вручено гвардейское Знамя.

В 1944 году участвовал в освобождении городов Кировоград, Первомайск, форсировал реку Буг.

В январе 1945 года полк овладел польским городом Ченстохов и получил почетное наименование «Ченстоховский».

7 мая 1945 года овладел городом Дрезден, за что награжден орденом Красной Звезды.

9 мая 1945 года вступил в Прагу.

В 1956 году полк принимал участие в венгерских событиях, в 1968 году – в чехословацких.

15 февраля 1980 года полк был передислоцирован в Афганистан.

3 марта 1983 года за успешное выполнение боевых задач на территории Афганистана полк награжден орденом Красного Знамени.

В 1989 году полк выведен в Таджикистан (г. Куляб), где с 1990 по 2006 год выполнял боевые задачи по восстановлению конституционного строя в Республике Таджикистан, нес дежурство на юго-восточных участках таджикско-афганской границы. Впоследствии полк вошел в состав 201-й российской военной базы в Таджикистане.

ЕФРЕЙТОР ПЕТРОВСКИЙ.

В «Книге Памяти о советских воинах, погибших в Афганистане» (т. 2, стр. 708) читаем: «Петровский Виктор Александрович, ефрейтор, род. в 1960 году в г. Новомосковске Днепропетровской обл. УССР, украинец. Призван Новомосковским РВК 3.11.78. В Респ. Афганистан с декабря 1978 г. Пропал без вести 3.5.1980 в провинции Бадахшан».

Ефрейтор Петровский так и остался в списках потерь афганской войны без вести пропавшим. Его активно искали в мае – июне, но, кроме следов солдатских ботинок в направлении ближайшего селения, ничего не нашли. В конце июля из афганских источников поступили сведения, что Петровский жив и удерживается бандой в окрестностях горы Шаеста.

Число пропавших без вести советских военнослужащих по разным источникам оценивается от 280 до 300 солдат и офицеров. Но и тут немало разночтений. Скажем, некоторых считают погибшими во время восстания военнопленных в лагере Бадабер (Пакистан), других будто бы позже вычисляли в рядах мятежников. Однако достоверно известно, что Петровский стал жертвой не учтенной им солдатской мудрости: «Афганистан – страна чудес, пошел в кишлак и там исчез».

«ДОШМАН НИС!».

(Олег Черемных, продолжение).

«…Прибыв в указанный район, мы максимально загрузились боеприпасами, а еду почти не брали. Командование заверило нас перед выходом, что операция продлится два дня. Потом вместе с царандоем (афганская милиция) двинулись в горы. Сначала афганцы шли впереди, как было установлено приказом. А через два часа они образовали внушительный арьергард! У кого шнурок развязался, кто-то ремни поправлял или воду пил. Приходилось перестраиваться, восстанавливать боевой порядок, так что темп движения был потерян сразу. Справа и слева в составе взводов шло боевое охранение. Начиналось по уставу…

В первом кишлаке все было нормально, хотя у батальонного начальства и чесались руки пострелять. На окраине нас встретили старики и сказали, что в кишлаке никого нет – все население ушло в горы. О причинах такого повального бегства как-то никто не задумался.

Расположились мы тут же, на земле, организовали чай. Угостили стариков сахаром, сгущенкой, сигаретами и говяжьей тушенкой. В кишлак батальон не заходил. Нас угощали теплыми лепешками, и опять никаких сомнений не возникло – а кто их выпекал, если все сбежали в горы?

Уходили мы мирно. Вдруг от батальонного командования поступил приказ взорвать дом в кишлаке, якобы там духи пристанище находят или он принадлежит главарю одной из банд. Обычная формулировка, скорее для отчета. Если бы это точно было, то вошли бы, обыскали. А батальону на время боевого выхода был придан взвод саперов. Они пытались взорвать дом, но что-то у них не сработало.

Через сутки в другом кишлаке повторилось то же. Старики, чай, лепешки, и обычное «дошман нис, дошман нис». Кишлак будто вымер. Их старики всегда отчаянно мотали бородами, повторяя это – «душманов нет». А когда мы спрашивали, где они, то неопределенно указывали на горы или «зеленку».

По пути во время преследования был убит мятежник. Решили, что это китайский военный инструктор – необычный цвет кожи, разрез глаз, хорошая экипировка, к тому же необрезанный. И опять никто не задумался, почему такой «дикий гусь» крутился возле нас. Поздно мы поняли, что по всему маршруту нас «вели». Кстати, мы видели всадников на высотах, впереди – дымки на вершинах.

Вот задаю через многие годы сам себе вопрос: возможно ли было на уровне дивизии ради одного пропавшего солдата спланировать такую операцию? Тем более что заканчивались Олимпийские игры? Они же были «кастрированными» именно из-за нашего военного присутствия в Афганистане. Ведь тогда даже чихнуть без разрешения не смели!

Полагаю, что на проведение операции указание дал штаб армии, тем более что она была совместной с «бравым» царандоем. Да не афганцы ли выпросили этот поход? Дело в том, что район кишел отрядами мятежников – рядом были северные выходы на Пандшер. В этих местах не было и следа кабульской власти. Скажем, в Кишиме и днем-то было непросто, а ночью вся демократическая власть сидела за высокими заборами с оружием на изготовку. И все окна в их комитетах были заложены мешками с песком».

МЯТЕЖНЫЙ КИШИМ.

Кишим – центр одноименного уезда афганской провинции Бадахшан. Это северо-восток Афганистана. Бадахшан граничит с Таджикистаном (север), Пакистаном (юг) и Китаем (восток). На западе Бадахшан примыкает к провинции Тахар. В 1980-х годах в Кишиме проживало около шестидесяти тысяч человек. Основное занятие – сельское хозяйство, прежде всего скотоводство, хлопок, опийный мак, местные ремесла, торговля, примитивная добыча изумрудов, лазурита. Национальный состав – это таджики, памирцы, узбеки. По вероисповеданию среди жителей города преобладали мусульмане-сунниты, исмаилиты. «Пудар» – героин на местном жаргоне – там водился и в начале восьмидесятых.

На пути из Кундуза в Кишим, а это около 100 км, боевые действия против «неверных» вели полевые командиры Мухаммад Вадуд, Инженер Умархон, Пахлавон Ибрагим, Кази Исламутдин, Ишон Мирзо, Джан Али, Арьянпур, Инженер Басир. Каждый имел под своим командованием отряды численностью от 300 до 700 бойцов. По данным советской разведки, в Бадахшане и Тахаре насчитывалось около 14 тысяч мятежников. От нехватки оружия и боеприпасов они не страдали, поскольку дружественный им Китай и единоверный Пакистан были рядом. Информация о том, что боеприпасы поступали также с территории СССР, требует тщательной проверки. Скорее всего это были частные контакты в ходе спецопераций по разложению противника или результат преступных сделок отдельных советских граждан. В этом районе, кроме гарнизонов 201-й мсд, 56-й одшб и 860-го омсп, находились провинциальные группы «Каскад» (КГБ СССР) и «Кобальт» (МВД СССР) численностью до 10–15 человек каждая, не считая охраны и водителей бронетранспортеров, которые все поголовно были военнослужащими срочной службы.

«РАСПЯЛИ ПО-АФГАНСКИ».

(Олег Черемных, продолжение).

«…На подходе к Шаеста саперы поймали мула, навьючили на него взрывчатку, боеприпасы, детонаторы, кое-какой скарб. Животное оказалось на редкость выносливым, но вскоре стало сущим «троянским конем».

В очередном кишлачке нас уже не встречали, и мы зашли в крайний дом, где обнаружили древнего старика. Пока переводчики пытались с ним поговорить, ребята осмотрели двор и нашли дверную створку с очень странными следами. Гвозди, пятна крови, контур тела на обожженной поверхности. Похоже, кого-то жгли паяльной лампой, пригвоздив к этой двери.

Перевернули весь дом, сарайчики. Обнаружили солдатский ремень, подсумок, помеченные зеленой шариковой ручкой. С этого все и началось. До сих пор мне стыдно вспоминать, как месили старика. Избили, думаю, до смерти. Все просто озверели. А через несколько минут начался обстрел с гор. Били в нас прицельно и прижали к дувалу. Мы были как на ладони. Во двор сбежалось много бойцов. Ответный огонь только усиливал сумятицу. Никто не видел противника. Не помню, как мы оттуда выбрались, сколько потеряли убитыми, но сосредоточились уже за кишлаком и двинулись дальше.

Через какое-то время мы втянулись в узкое ущелье. Пошли в колонну по одному. Было неуютно – ловушка, и все тут. Поэтому, когда ротный, старший лейтенант Назаренко, увидел расщелину, ведущую вверх, то решил с одним из наших взводов и саперами обеспечить прикрытие колонны с господствующей высоты. Я поднимался рядом с Назаренко. С нами был пулеметчик Роман Щур. Выбрались на гребень, увидев впереди небольшой бугор с камнями. Вот оттуда, когда мы отошли от расщелины шагов на сто, в упор начал по нам работать ДШК (крупнокалиберный, 12,7-мм, пулемет. – Прим. авт.). Одна из очередей попала в мула, и боеприпасы рванули вместе со взрывчаткой. Сапер, который тянул за веревку этого «трофейного коня», остался цел, только взрывом откинуло так, что веревку из рук не успел выпустить! Огонь был плотный, кроме того, начал работать снайпер. Вот тогда у нас появились первые потери. Роману Улитину снесло полчерепа. Повязку накладывали прямо на мозг, но парень оказался живучим. После боя мы его спустили вместе с погибшими и ранеными вниз и на следующий день «вертушкой» отправили в госпиталь. Я его потом уже в октябре встретил в госпитале, в Мары. У Романа была нарушена речь, но, по-моему, парень выкарабкался. К нему в госпиталь приехала мама и за ним ухаживала.

В общем, попали мы крепко. Вызвали «вертушки». Мы их корректировали дымами, но они работали с большой высоты, так что доставалось и нам. Площадка-то была небольшая. Ротный принял решение обойти противника с фланга и уничтожить пулеметное гнездо. Взял с собой радиста, пулеметчика, двух автоматчиков и меня. Промоиной зашли во фланг. Затем нужно было преодолеть метров сто открытого пространства. Так бегать и вести огонь мне еще не приходилось. В общем, с позиции мы духов выбили. Кого-то из них подранили, потому что остались пятна крови. Но «духи» ушли и пулемет утащили по такой же промоине вниз, к реке. А вот снайпера, работавшего на прикрытии, прозевали. Пока мы с Романом Щуром переводили дух и осматривались, ребята начали перевязывать раненых, разыскивать убитых. Я решил закурить и попросил у Романа спички, у меня закончились. А курили мы в то время «Север». Роман сидел напротив меня, привалившись к валуну спиной. Когда он кинул мне спички и я нагнулся, прозвучал выстрел, и пуля ударила в камень над моей головой. С тех пор я знаю, что курение иногда продлевает жизнь. В общем, повезло. А заодно и снайпер себя обнаружил. Бежать ему уже было некуда.

Потом мы спускались, вынося убитых и раненых. Ноги подкашивались. Батальон в это время осваивал местность внизу под ночлег и в бою не участвовал. Ночь прошла неспокойно. Все время было ощущение, что противник рядом. Да и царандоевцам мы не особенно доверяли. Они под утро ухитрились спровоцировать перестрелку между нашими подразделениями. Помню, к рассвету четверо тяжелораненых скончались. Остальных загрузили в «вертушку», нашли ей пятачок для посадки. Рано позавтракали, чем было. У меня в кармане лежал сухарь и два кусочка сахара, вот и все припасы. Расчет-то по времени вначале был другой.

Новый день – новое ущелье. Да там весь рельеф такой – расширение, долина, кишлачок и опять каменная щель. И снова наша рота в голове колонны. Прошли спокойно около километра. Батальон еще не успел втянуться, когда начался обстрел. Стреляли отовсюду: и сверху, и сбоку, и с тыла. Полоска берега у реки оказалась узкой, справа отвесная стена, укрыться было негде. Да еще наткнулись на участок, где ущелье перегораживали два огромных валуна. Между ними – узкая щель. В надежде укрыться мы протиснулись под огнем за валуны, но там оказалось еще хуже.

Командир нашей роты, гвардии старший лейтенант Виталий Назаренко, связался с батальоном, прося поддержки, но ему ответили, что не могут продвинуться, путь к нам отрезан плотным минометным огнем. Назаренко решил отступить. Первая попытка провалилась. Противника мы не видели, просто вели огонь в сторону выстрелов. Нам еще раз пришлось протискиваться между валунов, и когда пришла моя очередь, ротный увидел духа. Тот выцеливал, не скрываясь. Назаренко вытолкнул меня из-под выстрела, и тут же его отбросило назад. Пуля попала Виталию в голову.

За валунами было небольшое мертвое пространство, однако засиживаться не стоило – хватило бы на всех парочки мин или гранат, брошенных сверху. Командование ротой я взял на себя, распределил, кто кого выносит, кто прикрывает огнем, и через какое-то время пошли на прорыв. Нам удалось отойти под старые деревья, которые росли на выходе из ущелья. Противник не смог вести прицельный огонь, а у нас появилось время помочь раненым. Через какое-то время, проскочив полосу разрыва мин, мы соединились с основными силами батальона. Я доложил начальнику штаба о потерях и о том, как вырывались из «мешка». Начальник штаба поблагодарил и пообещал, что я буду представлен к государственной награде, за что я послал его в ж… Еще зачем-то добавил, что ротный собирался через несколько дней в отпуск к жене и сынишке. Вот и ушел благодаря вашему оперативному таланту в вечный отпуск. После такого ответа с меня тут же сложили командование ротой и передали оставшемуся в живых командиру взвода.

Огонь со стороны душманов утих, батальон начал подниматься на плато, чтобы обеспечить посадку «вертушек» за убитыми и ранеными. И это оказалось роковой ошибкой. Нас неожиданно взяли в такое кольцо минометного и пулеметного огня, что все происшедшее раньше показалось репетицией. Саперные лопатки мы с собой не брали, и вгрызаться в скалистый грунт приходилось при помощи штык-ножей, автоматных шомполов, рожков и рук. Теперь я знаю, что шомполом и голыми руками можно отрыть окоп.

В этом бою почти все наши офицеры или погибли, или были ранены. Их выбивали прицельно. В общем, мы застряли. Ни вниз в ущелье, ни наверх. Думаю, что именно тогда, в ночь на третье августа, на помощь отправили разведбат и подразделения 860-го мотострелкового полка из Файзабада, у них была хорошая горная подготовка. Стрелков перебросили на вертолетах с «Утесами» (крупнокалиберный, 12,7-мм пулемет. – Прим. авт.) и станковыми гранатометами. Прыти у «духов» поубавилось, потом они и вовсе растворились в ущельях. А про разведчиков мы узнали уже утром четвертого августа. Рассказывали, что разведка пошла тем же путем, что и мы. Две роты в итоге попали в аналогичную засаду, а радиостанция «сбежала» на афганском ишаке, и «духи» ночью даже не стреляли в раненых, а просто добивали камнями, снимали оружие, амуницию.

Раздумывая над событиями тех дней, я пришел к выводу: если бы в августе 1980-го в Союзе народ узнал о таких потерях, то Афган завершился для нас намного раньше. Вот такая мысль…».

ВИТАЛИЙ НАЗАРЕНКО, гв. ст. л-т.

(Выписка из «Книги Памяти о советских воинах, погибших в Афганистане»).

«Назаренко Виталий Константинович, старший лейтенант, командир мотострелковой роты, род. 20.11.1953 г. в г. Хабаровске. Русский. В Вооруженных силах СССР с 31.8.1971 г. Окончил Дальневосточное ВОКУ. В Респ. Афганистан с февраля 1980-го. Его рота 31.7.1980 действовала в качестве головной походной заставы, при выдвижении по указанному маршруту была внезапно обстреляна и остановлена мятежниками. В завязавшемся жестоком бою Н. умело и уверенно командовал ротой и обеспечил вступление в бой главных сил батальона. Находясь на КНП роты, Н. был смертельно ранен. Нагр. орденом Красной Звезды (посмертно). Похоронен на родине».

Для справки. Книга Памяти составлялась на основании данных, представленных военкоматами, ветеранскими организациями и близкими погибших воинов. Первоисточником являлись те же письма командования из войсковых частей. Эти письма были скупы, осторожны, обтекаемы и подвергались цензуре. Более полное описание заслуг или подвига военнослужащего мог бы дать наградной лист (представление к государственной награде), но эти документы имели гриф «Секретно по заполнении».

Старый как мир послевоенный вопрос: «Имеет ли значение, как погиб солдат на войне?».

«ПОХОРОНКА».

Привожу текст извещения о гибели капитана А. Жукова, начальника штаба 783-го орб. Фотокопию документа предоставила вдова офицера Н. Жукова. Пожелтевшая половинка стандартного листа, графы с подстрочниками, и все та же фиолетовая копировальная бумага. Угловой штамп и время исполнения документа отсутствуют (орфография документа сохранена).

«ИЗВЕЩЕНИЕ № (неразборчиво)».

Прошу известить гр. ЖУКОВУ Наталью Алексеевну, проживающую (проживающего) в г. Душанбе, ул. Маяковского 37, кв. 13, в том, что ее (его) муж, начальник штаба в/ч пп 53336 ЖУКОВ Александр Васильевич, 1952 г.р., выполняя боевое задание, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, погиб 3 августа 1980 г.

Печать войсковой части пп 53336.

ВРИО командира войсковой части полевая почта 53336.

(воинское звание неразборчиво).

(подпись) СЛОБОДЯНЮК.

ВРИО начальника штаба войсковой части пп 53336.

Капитан (подпись) НАЗАРЕНКО.

Для справки. Извещение о гибели капитана Жукова подписал его невольный преемник капитан Л. Назаренко. Правда, непонятно, какого числа. И уж совсем нехорошо, что этот документ, предназначенный для военного комиссара Душанбе, был вручен непосредственно жене погибшего капитана без каких-либо объяснений. О военной судьбе капитана Жукова будет рассказано подробнее, а пока представим себе состояние молодой женщины с двумя малыми детьми на руках, которая получает вторую похоронку, где о гибели ее мужа сообщается за его же подписью! (Из-за чьей-то оплошности семье была отправлена «похоронка» на старом бланке, заранее подписанном А. Жуковым. – Прим. авт.) Представьте себе вдову у гроба, который не разрешают вскрыть, а окошечко в нем замазано изнутри белой краской. Да и гроб намного короче, чем капитан был при жизни. Отчаянье, рвущая сердце надежда, боль и страх. Представьте себе сотню таких гробов в начале августа 1980 года и еще 13 200 до самого вывода войск в далеком 1989-м.

А такой вот нюанс. Когда Наталья Жукова пришла оформлять страховку на погибшего мужа, канцелярская крыса отчетливо сказала: «Вот ради чего они отпускали мужей в Афган».

АЛЕКСАНДР КРИВОВ.

(783-й орб).

«Вас ввели в заблуждение относительно моего участия в данной операции. Я служил в четвертой роте. А участвовали в операции 1-я, 2-я и 3-я роты. Из нашей роты на операции был только рядовой Рахимов в качестве переводчика, он погиб. Я в этот день был дежурным по батальону и только принимал погибших. Помню, доставили начальника штаба (он погиб первым), а потом в течение дня остальных».

Для справки. Возможно, следует читать не «в течение дня», а суток? К погибшим разведчикам первой роты удалось подойти только утром 4 августа.

«НУ, ВЫДАЙ ЭТИ СОБЫТИЯ ЗА ОТЕЧЕСТВЕННУЮ…».

Автор этой книги в то время работал в дивизионной газете. Когда выдавалась свободная минута, я делал короткие записи в потрепанном блокноте. При подготовке рукописи к изданию долго перелистывал свои старые заметки. И с радостью находил какие-то штрихи, которые, пусть косвенно, касались тех событий. Поэтому прошу прощения у читателей, что рискнул процитировать сам себя.

1. Несекретные наградные.

«Политотдел недоволен. Мало героических примеров в газете. – Редактор выложил стопку пожелтевших листов. – Это копии наградных, сделай заметки по каждому. Ребята без скидок герои, погибли».

«Коля, нам раненых не показать! В округе тельняшку на фото замазывают, нет десантуры в Афгане! Нет войны. А здесь – «пал смертью храбрых»!».

«Ну, выдай за Отечественную, как в окружной газете, или за Гражданскую, с басмачами, это еще интересней».

«А за Куликовскую?» – огрызнулся я, но редактор уже был далеко. Он поступал в Военно-политическую академию и намеренно избегал «незрелых» мыслей. (Правильно избегал. Это будущее показало: мой редактор стал генералом, а потом и крупным чиновником при президенте. И остался порядочным человеком!).

Последняя надежда, что наградные листы не имеют грифа «секретно по заполнении», отпала сама собой. Это были представления к знаку ЦК ВЛКСМ «Воинская доблесть», а следовательно, как и все в комсомоле – доступными для общего пользования.

Бледно-фиолетовых копий было не менее двадцати. Описания подвигов сводились к тому, что военнослужащий (имярек, год рождения, национальность, воинская специальность и пр.), проявив мужество (стойкость, отвагу, героизм), выполняя интернациональный долг, погиб 3 августа в бою с мятежниками у д. Шаеста. В двух листочках упоминался уездный город Кишим.

На карте-пятикилометровке Кишим значился. Я даже успел в нем побывать по пути в Файзабад, а вот Шаеста куда-то исчезла. Ладно, дело обычное. Уже был опыт. Как-то вышли по карте в одну «точку», да еще сборной колонной, и если бы задницей не почувствовал, что не туда «летим», то и рассказа этого не было бы.

Советская армия чем была сильна? Ворчи, ругай начальство, но приказ выполни. Нет, не за совесть или страх, просто в ином случае рано или поздно будешь спрашивать сам себя: кто ты и для чего ты есть? За сущность, значит. Я поплелся через взлетную полосу к старшему лейтенанту Хмелевскому, освобожденному секретарю комсомольской организации 783-го отдельного разведывательного батальона, выяснять подробности героической гибели его сослуживцев.

Для справки: 783-й отдельный разведывательный батальон сформирован 1 декабря 1972 года. 22 апреля 1975 года Указом Президиума ВС СССР батальону вручено Боевое Знамя части.

С 14 февраля 1980 года батальон находился в Афганистане и последним покинул его территорию 15 февраля 1989 года, замыкая вывод советских войск из ДРА на участке госграницы Хайратон – ОКПП «Термез».

С 1990 по 2000 год 783-й отдельный разведывательный батальон принимал активное участие в защите конституционных прав граждан в условиях чрезвычайного положения в Республике Таджикистан, осуществлял охрану важных государственных объектов, провел ряд антитеррористических операций, обеспечивал безопасность передвижения колонн с беженцами и гуманитарной помощью.

Упомянутая мной газета – многотиражка 201-й мотострелковой дивизии. В 1943–1945 гг. (Ленинградский фронт) называлась «Красноармейское слово», в 1980–1989 гг. (Афганистан) – «За честь Родины», с 1993-го по настоящее время – «Солдат России» (печатный орган 201-й российской военной базы в Таджикистане, Душанбе).

2. Лучше не спрашивай.

«Старший лейтенант Хмелевский – сущий Дон-Кихот в молодости. Долговязый, угловатый, пшеничные усы торчком. Образ усиливала фуражка с высокой тульей, необмятая полушерстяная полевая форма того времени и портупея с большой черной кобурой. В тот день Хмелевский дежурил по части. Радость его при встрече была искренней, поскольку комсомольцам всегда не хватало рисовальной и писчей бумаги, фотопленки и реактивов, а в газете всем этим можно было разжиться за сухой паек, мыло и прочее. Да и вообще, политработники в Афганистане быстро находили друг с другом общий язык. Не потому, разумеется, что «ворон ворону…», а скорее из тоски душевной. Ну кто же способен откровенно поговорить с замполитом, если не его собрат. Командир, а тем более солдат, еще подумает. Это контрразведчику надо выкладывать все про всех и про себя и быстрее, а политработнику по душе, по желанию, значит. Многие не желали.

– Меня тогда еще не было. Шаеста – в августе прошлого года, а я в декабре пришел, – подозрительно быстро открестился Хмелевский.

– Ну, хоть что-то знаешь. И не говори, что ни слухом ни духом… Тут двадцать «двухсотых» оказалось, что там произошло?

Хмелевский нервно оглянулся.

– Понимаешь, есть договор у «стариков» о Шаесте поменьше рассказывать. А «двухсотых» там было сорок восемь или сорок девять. Наши и еще со сто сорок девятого полка, вертолет, говорят, на склоне навернулся тоже. Ну и раненых полсотни. Было так, что мне, конечно, известно. Вошли рано утром в ущелье, а там засада. Так и выбили тех, кто шел впереди. Трупы только через день удалось вытащить, когда духи ушли. Не подпускали…

– Что, связи не было? Помощь вызвали бы!

– Была связь. Но убежала. Правда или нет, но говорят, что радиостанцию они на ишака погрузили, а тот при обстреле взбрыкнул, сбежал. А потом поздно было. Комбата старого сняли, в Союз отправили. Еще говорили, что комбата чабан предупредил о засаде, но он не поверил. Многие сразу погибли, в первые часы. В штабе тоже не поверили поначалу, что там такое творится. Вот все, что я знаю.

– Кто-то же остался сейчас из очевидцев? Офицеры? Расскажут?

– Попробуй, только не нарвись. Говорю же тебе, не принято язык развязывать, «табу» на этом деле. Ватманом не поможешь? И красочки типографской, разной. Белая у меня есть.

Зря я Хмелевскому не поверил. В тот же день выслушал парочку настороженных и даже презрительных вопросов: «А зачем тебе это надо?» К вечеру и вовсе было отеческое внушение интеллигентного на вид начальника дивизионной контрразведки, чьи апартаменты примыкали к политотделу. Все, что удалось выяснить, изложено выше. Да, еще появилась фамилия неудачливого комбата – майор Кадыров. По рассказам, после таких потерь его понизили в должности до замначальника штаба батальона, а потом и вовсе отправили в Союз. Он-то и командовал этой батальонной операцией у таинственной Шаеста. Еще был упомянут кишлак Яварзан. Этот, слава топографам, на карте был указан при дороге южнее Кишима. Шаеста на карте потом нашлась, но это была гора-трехтысячник».

Собственно, на этом афганская часть истории о бое у Шаеста заканчивается. Приведу тому две причины. Я был молод, подготовлен телом и духом к испытаниям и хотел писать о том, что видел сам, в чем принимал участие. Считал постыдным делом, находясь на войне, писать о ней по рассказам других. А еще опасался «неудобными» расспросами насторожить разведчиков, поскольку выходы «на боевые» с ними были наиболее интересными, могли бы попросту и не взять. О нас ведь как часто думали – не все следует видеть журналисту, обязательно разболтает! Или что-нибудь придумает. Или вообще не поймет, что к чему.

Я, к примеру, не сообразил в ту пору, что 3 августа 1980 года закрывались Олимпийские игры в Москве, те самые, что проигнорировали США и их многочисленные приспешники. Они, видите ли, обиделись на СССР из-за нашего военного присутствия в Афганистане.

Может быть, именно в этом причина, что руководство Вооруженных сил по указке сверху замолчало трагические события в Бадахшане? Попробуй сообщи всенародно в такой праздник, что, пока парит над Москвой толстый резиновый Миша, в Афгане, неподалеку от границы великой державы СССР, грязные душманы убивают роту советских разведчиков. И это в Афганистане, где и войны никакой нет и где мы не принимаем участия в вооруженных столкновениях местных группировок, а только помогаем строить мирную жизнь, охраняя мосты и дороги, строя мечети и школы, взорванные врагами «апрельской революции».

Еще через год, в начале августа 1982-го, ко мне в баньку зашли начальник штаба разведбата капитан Турбанов и замполит капитан Багдасаров. Леша и Саня соответственно. На подходе они ругались черными словами, укоряя друг друга. А ведь дружили, да и воспитанные ребята были. Что случилось? Багдасаров молчал. А Турбанов неохотно признался, что весь сыр-бор из-за Шаеста. Батальон собрался помянуть погибших два года назад ребят, а замполит получил свыше приказ такое мероприятие категорически запретить, что он и сделал от своего имени перед строем, заслужив осуждение всего батальона. Зря, конечно, на «комиссара» всех собак спустили. Приказ такой вышел из политотдела дивизии, это я позже уточнил. Но сначала мелко так подумал, что раз помянуть, то и выпить надо, вот они и запретили. Мыслей о другой причине «пресечения» тогда не было.

А еще через шесть лет, в августе 1988-го, в изумрудной Виннице на фестивале афганской песни я услышал, как объявили, что очередная баллада посвящается разведчикам, погибшим у Шаеста. За грохотом ударников и звоном электрогитар баллады я не расслышал, но исполнителей отыскал. За сценой Зеленого театра шли по кругу бутылки и стаканы. Меня приняли, а вот за вопрос о Шаеста наградили долгой паузой и невразумительным ответом, мол, автор песни куда-то отошел. Как-то вдруг «братаны афганские» заскучали, заторопились. Возможно, явное отчуждение вызвали майорские погоны, значок Союза журналистов СССР. Да и то сказать, я тогда стоял в кругу недавних солдат, на чьем жаргоне некая часть офицеров в Афганистане именовались «шакалами».

3. О «Воинской доблести» и военной цензуре.

Для справки. Знак ЦК ВЛКСМ «Воинская доблесть» учрежден 12 марта 1968 года. Представляет собой победный символ Советской армии – пятиконечную звезду, выполненную из томпака под цвет золота, обрамленную лавровым венком (нейзильбер под цвет серебра). Вверху венка – рельефное изображение серпа и молота, внизу сделана на ленте надпись: «Воинская доблесть». Согласно Положению, знаком ЦК ВЛКСМ «Воинская доблесть» награждались «…военнослужащие, добившиеся высоких показателей в боевой и политической подготовке, за мужество и отвагу при исполнении служебных обязанностей…» и еще много разных лиц, хоть каким-то боком участвовавших в подготовке молодежи к войне.

Первыми кавалерами знака ЦК ВЛКСМ «Воинская доблесть» стала группа воинов-пограничников – участников вооруженного конфликта на острове Даманский в марте 1969 года. Кроме того, среди награжденных – А.П. Маресьев, маршалы Г.К. Жуков, И.С. Конев, А.И. Покрышкин.

Награжденному вместе со знаком вручалось удостоверение. Последнее абсолютно точно, поскольку автору этого исследования осенью 1981 года в Кундузе был дан такой знак. Именно дан рукой дивизионного комсомольца вместе с удостоверением. Правда, в книжечке была затерта фамилия законного владельца. Наверное, поэтому я этим знаком не дорожил и через три года в Ташкенте без сожаления отдал его майору Федору Маспанову, у которого от звезды отклеился и пропал профиль Ленина. У Феди не было других наград, а «Воинская доблесть» ему была нужна позарез: он был начальником отдела комсомольской жизни в окружной газете ТуркВО «Фрунзевец».

Военная цензура на уровне дивизионных газет возлагалась, как правило, на начальников штабов в целом и на начальников «восьмых» отделов (секретная часть) в частности. Сборники сведений, запрещенных к публикации в открытой печати, хранились в «секретке» и действительно тогда казались секретными. Тем не менее, имея допуск, военные газетчики знали, что нельзя показывать в Афганистане участие наших войск в боевых действиях, наличие там воздушно-десантных войск, убитых и раненых, воинские преступления, потери боевой техники, называть фамилии командиров частей выше командира батальона (для дивизионных газет) и многое другое. Ну, это понятно, а вот почему нельзя было упоминать девичью фамилию матери Владимира Ульянова? Ладно, время такое было, сказочное во всем – как сказано, так и делай!

4. «Пятно» в формуляре.

В 1995 году в Душанбе, собирая хроники 201-й Гатчинской дважды Краснознаменной мотострелковой дивизии, я впервые с удивлением отметил, что в историческом формуляре соединения нет упоминания о трагедии у кишлака Шаеста или Яварзан.

Правда, удивление быстро прошло, поскольку после записи о том, что «14 февраля 1980 года дивизия по приказу министра обороны СССР в составе Ограниченного контингента советских войск введена на территорию Демократической Республики Афганистан для оказания интернациональной помощи в защите завоеваний Апрельской революции 1978 года» образовалось «белое пятно» продолжительностью в четыре года. Так и пришлось указать в сборнике об истории этого соединения, в создании которого мне довелось принять участие: «Документальные свидетельства об участии дивизии в походах, боях (операциях) 1981–1985 годов в историческом формуляре соединения отсутствуют». Остались лишь общие записи, но и то они возобновились только в январе 1985 года. Желающие могут ознакомиться с ними в книжке «Последний легион империи». Но, предупреждаю, там общие места и статистика побед.

Да, вот так! Удивление прошло, а горький осадок остался. Где же еще должно быть сказано о бое у кишлака Шаеста, как не в формуляре дивизии? И вновь, по лени своей и малому опыту я пропустил возможность побольше узнать о событиях 3 августа. Могу оправдаться лишь тем, что цель у меня была другая – воссоздать хронику тех событий, которые происходили в дивизии после ее ввода в Афганистан… А пропустил я вот что. 783-й отдельный разведывательный батальон 201-й дивизии был сформирован в Душанбе, где я в это время и служил. Здесь еще можно было найти очевидцев, документы. Из Душанбе разведчики ушли в Афганистан. Увы, «бестолковка» не сработала, а ведь сам же помещал в хроники дивизии следующую информацию: «…Батальон сформирован 1 декабря 1972 года (в составе 201-й мсд). 22 апреля 1975 года Указом Президиума ВС СССР батальону вручено Боевое Знамя части. С 14 февраля 1980 года батальон принимал участие в боевых действиях в составе Ограниченного контингента советских войск в ДРА».

ИЗ ВТОРЫХ РУК?

(Геннадий Панков, 783-й орб).

«В ночь на третье, когда наш батальон уходил на «работу», ничего не предвещало трагедии. Обычный выход, только почти в полном составе. И комбат (майор Кадыров) сделал мне подарок ко дню рождения дочери – в два часа ночи отпустил в отпуск. На рассвете я был в Термезе, а вечером уже в Москве. О трагедии узнал в конце отпуска, в сентябре, из письма одного из офицеров, который сопровождал «груз-200». Все, что я знаю, это сведения из вторых рук, а они не совсем соответствуют действительности. А из первых, после двух месяцев, сведения были немножко сумбурными и противоречивыми».

«Пересказы из вторых рук…» Что, в батальоне не осталось выживших в этом бою? Отправить в рейд отдельный батальон почти в полном составе своим решением не может даже командир дивизии. Для этого нужно решение командующего армией или его заместителя. Выходит, что это был не совсем обычный выход. Следовательно, разрешительный документ, а может быть, и первооснову всего нужно искать в архивах штаба сороковой армии. Увы, архивы на этот счет молчат. Впрочем, если нет документов, то вполне годятся воспоминания тех, кто побывал в той мясорубке. Или тех, которые, как я, пытались в силу своих возможностей приоткрыть завесу над трагедией вблизи несуществующего горного селения Шаеста. О таких «самодеятельных» историках очень часто говорят: «Врет, как очевидец». А если не врет? И если однажды в минобороновских архивах все-таки всплывет тот документ, который послал на смерть несколько сотен солдат и офицеров, не понимая тогда всей глубины трагедии, в которую оказались вовлечены и командование 40-й армии, и вооруженные силы, и страна в целом.

Ложь сама по себе противна. Ложь, скрепленная печатью, – вдвойне. Это я в защиту очевидцев.

УЧАСТНИК БОЯ АЛЕКСАНДР УКР.

(Сообщение в «Авиафоруме», 2009 г.).

«Уточняю. 03.08.1980 года южнее г. Кишим (нас. пункт Яварзан) попал в окружение разведбат 201-й мсд. Командир батальона подполковник Кадыров впоследствии был снят с должности. Виновником трагедии оказался какой-то «вождь» из кабульских штабных. Вместе с разведбатом там было 7 человек из 149-го мотострелкового полка. Сколько погибло, точно не знаю, но тела, в том числе разорванные гранатами, выносили к «вертушкам» часа четыре. Бой был жестокий, наши дрались до последнего. Уворачивались не только от «духовских» пуль, но и от цинков, которые сбрасывали с «вертушек» – типа «поддерживали». Потом еще недели две гоняли «духов».

Для справки. Некоторые участники боя вспоминали, что часть боеприпасов (патроны) в результате падения с большой высоты деформировалась, что потом крайне затрудняло снаряжение магазинов. По поводу «вождя из кабульских» попадались смутные воспоминания о заместителе начальника штаба армии, некоем генерале, и таком же безымянном полковнике. Фамилий никто не помнил, ведь вспоминали через тридцать лет солдаты и младшие офицеры – участники боя. Кто им, чернорабочим войны, какие фамилии мог называть? Да если бы эти чины и представлялись, как в кино, на кой запоминать их фамилии тем, кто через мгновение окажется перед лицом смерти?

Головной дозор принял основной удар на себя, скорее всего первым обнаружив засаду. В противном случае под кинжальный огонь крупнокалиберных пулеметов попала бы и вторая рота.

ОФОРМИЛИ «КАК НАДО».

(майор Вячеслав Синев, штаб 40-й армии).

«Помню, как докладывал, заикаясь, чего с ним прежде никогда не случалось, командующий 40-й армией генерал-лейтенант Тухаринов о разгроме нашего разведбата маршалу Советского Союза Сергею Соколову. Дело было 2 августа 1980 года. У разведчиков тогда погибло более сотни бойцов – наши первые страшные потери в афганской войне. А ведь тогда у нас не было даже бронежилетов! Но это ничего, оформили тогда доклад в Москву «как надо».

Для справки. Автор этого ценного воспоминания в 1980 году был офицером оперативного отдела 40-й общевойсковой армии. Его весьма интересные записки можно найти в Сети. Неточность даты и числа погибших разведчиков некоторым образом характеризует обстановку тех дней. На размышления наводит фраза «у разведчиков погибло более сотни бойцов». В частности, тот факт, что в числе павших у Шаеста значатся солдаты и сержанты 149-го гвардейского мотострелкового полка. Сколько их погибло к 3 августа на самом деле, сейчас не установить. Вполне возможно, что в доклад вошли потери и окруженного батальона 149-го полка, который шли выручать разведчики. К тому же потери «размазывались» во времени. Так на уровне дивизий, бригад и отдельных полков было проще отчитываться перед вышестоящим командованием.

ВИКТОР ЯВТУХОВСКИЙ.

(783-й орб).

«Я со своим танком сопровождал колонну до места назначения. По прибытии был назначен в охрану бронегруппы. Знал, что наши ребята ушли в горы на помощь пехотному батальону, потерпевшему поражение. На их пути был арык, где их уже поджидали и где они погибли в восемь часов утра. Вся беда в том, что комбат принял решение следовать по низу арыка – так он хотел сэкономить силы ребят. В общем, тогда погибло сорок семь человек. В том числе десять человек прикомандированных минометчиков 3-й батареи 149-го полка. Среди них был мой земляк из Вапнярки Серега Кодук. В разведбате из двадцати человек первой роты только один остался живой, во второй и третьей ротах погибло восемнадцать.

Есть фамилии погибших со второй роты, но не помню, в этот день или нет: Дзюба, Власов, Сергеев, Ималетдинов, Козявин, Бурковский, Гизатуллин, Щигинов, Чуманов.

Других сведений о погибших у меня нет. Я в этот день заболел болезнью Боткина, так что обратно с колонной я не возвращался, а улетел после обеда, 3 августа, на вертолёте с документами погибших в часть. С апреля 1979 по 1980-го служил в ГСВГ, а с января 1980 по май 1981-го снова был в Афгане. Кундуз, разведбат, вторая рота, танковый взвод».

Для справки. Старший разведчик-пулеметчик ефрейтор Халиль Гизатуллин был в этом бою тяжело ранен и умер в сентябре 1980 года в окружном госпитале в Ташкенте. Участники боя, находившиеся там же на излечении, вспоминают, что у него началась гангрена под гипсом и образовался тромб.

ИГОРЬ ИВАНОВ-ЯКУШКО.

(Офицер, участник боевых действий в ДРА).

«Володя (Кузнецов) говорил, что это все из-за комбата (опущен нецензурный эпитет. – Прим. авт.). Пустил их по ущелью, но сверху не прикрыл. Полегли почти все. Он с тех пор не может видеть олимпийского Мишку и слушать прощальную песню про «ласкового Мишу». А ведь тогда у страны навернулись всенародные слезы… Помните?

3 августа 1980 года в Москве прошла церемония торжественного закрытия XXII Олимпийских игр. Огромная резиновая фигура талисмана Олимпиады – Миши, была запущена в темнеющее небо столицы под мелодичную, берущую за сердце песню Александры Пахмутовой и Николая Добронравова: «На трибунах становится тише. Тает быстрое время чудес. До свиданья, наш ласковый Миша. Возвращайся в свой сказочный лес…» И мало кто из олимпийцев, десятков тысяч зрителей на стадионе имени Ленина, миллионов телезрителей удержался, чтобы не проронить слезу.

На огромном поле стадиона в Лужниках развернулось красочное шоу, которое увидели на экранах своих телевизоров более 2 миллиардов зрителей. Костюмированные представления, концертные номера, море шаров и красок стали блестящим апогеем праздника. Под занавес торжества на поле вышли Лев Лещенко, Татьяна Анциферова и вокально-инструментальный ансамбль «Пламя». Под песню, ставшую гимном всей Олимпиады-80, навернулись слезы на глаза у сотен тысяч советских людей… Многотысячные ряды статистов, расположившись на одной из трибун и составив из разноцветных флажков композицию олимпийского Мишки, в определенный момент исполнения песни сделали несколько равномерных движений руками, и из левого глаза нашего героя потекли капли слез…».

Для справки. В период с 3 по 7 августа 1980 г. в оперативных сводках из Афганистана отмечалось, что в этой стране повсеместно идут бои. Был упомянут успех военной авиации, после ударов которой в одном районе отпала необходимость в наземной операции. О гибели советских и афганских военнослужащих в афганской провинции Бадахшан советские и зарубежные СМИ не сообщали.

АЛЕКСАНДР ЛОМАК.

(783-й орб).

«О Шаеста знаю по слухам, а слухи распространять не люблю. Я был переведен в батальон после этого боя из 395-го мотострелкового полка. Спросите у Воловикова Александра, он командовал второй разведротой. Возможно, он расскажет при личной встрече».

Для справки. А. Воловиков командовал первой ротой.

АЛЕКСАНДР ВОЛОВИКОВ.

(ст. л-т, командир роты 783-го орб).

«Я был командиром первой роты, но в августе 1980-го находился в отпуске. В том бою из моей роты погибло 19 человек. Я не думаю, что кто-то пытается скрыть факты, просто каждый видит со своей колокольни, владеет своим кусочком информации. Я разбирался по этому вопросу в сентябре 1980 года, беседовал с офицерами, солдатами, да и сейчас поддерживаю связь с командирами второй и третьей рот, непосредственными участниками боя…».

ТРИ «НЕЛЬЗЯ» КОМБАТА КАДЫРОВА.

(Владимир Кузнецов, 783-й орб).

«Воловиков не участвовал в том бою, был в отпуске. Он потерял в этом бою своих взводных Серикова и Бурова, оба были талантливые офицеры. Воловиков тоже был талантливым офицером, на таких, как он, держалась и держится армия. Он офицер от Бога. Не знаю, как в дальнейшем сложилась его судьба, но то, что он настоящий человек и мужик, это точно. Я уверен, что, не будь он в отпуске, исход боя был бы другим.

Каждый солдат знал, что делать «нельзя» в горах, а комбат Кадыров сделал три «нельзя».

«Нельзя» без предварительной разведки или обработки «Градом» и т. д. входить в ущелье основным силам.

«Нельзя» без прикрытия идти по дну ущелья основным силам. Прикрытием была первая рота Воловикова, тогда ею командовал Сериков. Он лишь после третьего приказа Кадырова спустил роту вниз. Воловиков этого бы не сделал и спас бы батальон.

Третье «нельзя» – устраивать привал на дне ущелья. Привал был минут 30–40, что дало возможность рассредоточиться противнику. Причину этих поступков Кадырова я прочитал в 80-х в «Комсомолке». Там же моджахед, с которым беседовал корреспондент, утверждал, что им было все известно о передвижении нашего батальона.

Газета, по-моему, от 1989 г., я уже не помню, но, сопоставляя все, что там было написано, могу сделать однозначный вывод. Даже время и место, указанные в статье, почти полностью совпадали с теми событиями, но доказать причастность комбата к разыгравшейся трагедии невозможно. Кстати, в этом бою его легко ранило в руку и чуть не убило. Он попросил снять и бросить ему каску с убитого пехотинца, прикомандированного к нам на эту операцию, и как только ее надел, пуля попала в его каску. Комбат ее потом держал в КУНГе машины как реликвию с вмятиной от пули. Мое личное мнение, если комбат Кадыров был не предателем, то уж точно бездарным карьеристом.

Некоторое время на связи не буду, потом свяжусь со своими однополчанами, посоветуемся, и тогда дам ответ. Кадыров после Афгана служил преподавателем в военном училище в тогдашнем еще городе Фрунзе. А другу моему отомстил за правдивые показания о тех событиях, сделав запись в военном билете в графе «участие в боевых действиях» – «не участвовал». И еще порвал его наградной лист – его представляли к медали «За боевые заслуги» за тот бой».

Для справки. Участники боя совершенно определенно утверждают, что в указанный период разведчики касок на боевых заданиях не носили, саперные лопатки с собой не брали. А бронежилетов попросту не было. Да хоть бы и были? Как в горах, при семидесяти градусах на солнце, идти в советском бронежилете тех лет? Ж-1 весил около пяти килограммов и пробивался автоматной пулей с четырехсот метров.

КОМАНДИР ПОГИБШЕЙ РОТЫ.

(Из беседы с А. Воловиковым, февраль 2009 г.).

«…Я в это время находился в отпуске. Когда вернулся в Душанбе, то в военном городке меня считали погибшим. Узнав, что полегла моя рота, я попросился командовать первой ротой, вылетел в Кундуз.

Третьего августа погибло сорок семь человек и было ранено сорок девять…

Комбат Кадыров повел батальон по ущелью к саду, где «духи» зажали мотострелков. Бронетехника там не могла пройти. Шли в таком порядке: в голове – первая рота, потом вторая и третья. Кадыров был со второй ротой…

Первая рота залегла на открытом месте, вторая сумела частично укрыться под деревянным мостиком. Кадыров был легко ранен в руку, пуля также попала ему в каску. Ночью «духи» спустились и собрали оружие убитых. Был один раненый узбек, притворился мертвым, он видел, как моджахеды добивали раненых и собирали оружие. Утром «духов» не оказалось, и, как мне потом сказали, они сняли блокаду и с того батальона в саду, к которому наши шли на помощь.

Комбат, по слухам, имел сведения о засаде, но не поверил местному информатору. Чабан ему сказал, что вас там, на подходе к саду, ждут. Но Кадыров не организовал походное охранение по гребням ущелья. Позже он ссылался на то, что маршрут ему «пробили» в штабе дивизии по карте, карандашом, и именно по ущелью. Кадырова не судили, понизили в должности до заместителя командира батальона, и он еще полгода служил в Кундузе.

Кадыров – киргиз, родом из Фрунзе, подполковник, возможно, что преподавал потом в каком-то институте на военной кафедре, во Фрунзе. Радиостанция на ишаке – это было. Они остались без связи…».

Для справки. Следы А. Кадырова теряются после его прибытия в Душанбе в 1981 году. На снимке, сделанном летом 1980 года, А. Кадыров запечатлен в рубашке с погонами майора.

ТИМУР ШАДОВ.

(783-й орб).

«Среди моих друзей есть Виктор Нагорский. В том бою он был сильно ранен. Я отстал от них в пути на час и не попал в эту мясорубку. Он лучше меня знает подробности. Саму картину боя полностью не знаю. Если интересует, что было после основного боя, могу рассказать, как командиры себя вели по-разному…».

ВИКТОР НАГОРСКИЙ.

(783-й орб).

«Вот решился все-таки вам написать. Пытался выйти на ваш сайт – ничего не получилось. Может, опыта маловато.

В том бою 3 августа 1980 г. я участвовал, до сих пор все стоит перед глазами. Да, было убито 48 человек и 52 ранено, в том числе и я. Не знаю, каким способом вам передать ту информацию, которой я владею. Может, необходимо встретиться и побеседовать? В том, что этот бой нигде не значится, для меня нет ничего удивительного. Кому-то это выгодно. Может, наш бывший комбат выбился в большие шишки, а может, еще кто покруче, не знаю. Знаю только одно, что Кадыров нас сдал «духам», вот и все. Недавно об этом мне сообщили мои бывшие сослуживцы. Все как-то туманно и запутанно в этой картине боя. Если вас еще интересуют мои сведения, то дайте знать через Интернет. Да, извините за почерк, в эту руку я был ранен».

АЛЕКСАНДР РОМАНОВ.

(журналист, родственник погибшего разведчика).

«Я одно время заинтересовался боем у кишлака Шаеста. Причина простая – там погиб мой родственник. Хотелось мне обо всем расспросить именно комбата Кадырова. Кадыров был отправлен, по одной версии, в Союз. По другой, как объясняли те, кто доставлял гробы родственникам, был осужден и расстрелян. Впрочем, говорят, что тогда сняли и командира дивизии. Скажите, вы почувствовали, что сослуживцы участников этого боя неохотно идут на контакт, отговариваются тем, что не хотят повторять слухи? Эта тема в Афгане была под запретом, а сегодня сведений о тех боевых действиях действительно нет и в Подольске (в архиве Минобороны. – Прим. авт.). Между тем это была первая крупная боевая потеря в истории 40-й армии (до того – катастрофа «Ил-62» – 48 чел. и расстрел «духами» машины караула в Кабуле – 12 чел.). Относительно Кадырова задаю чисто риторический вопрос: не может ведь исчезнуть бесследно кадровый офицер? Думаю, что для поиска нужно заходить с другой стороны – военно-медицинские архивы, КГБ, военная прокуратура. Ведь было же формальное уголовное дело! Это если есть силы и возможности».

Для справки. Тела погибших разведчиков отправляли на родину большей частью в сопровождении лиц, не имевших отношения ни к батальону, ни к событиям 3 августа. Отсюда самые невероятные версии последствий боя. Но нужно было что-то говорить родным и близким погибшего солдата. Это была крайне тяжелая миссия, ведь, по официальным данным, тогда наши войска в боевых действиях в Афганистане не участвовали. Скажи советскому человеку «война!» – и включается оборонное сознание. А нет войны – так верните сына, товарищи командиры. Молчанием, замалчиванием, мифами о «необъявленной войне» и «интернациональном долге» советская власть еще в начале восьмидесятых рыла себе могилу.

СЕРГЕЙ КАШПУРОВ.

(860-й омсп, Файзабад).

«Мою роту и управление от штаба батальона под утро, 4 августа 1980 г., высадили с «вертушек», хотя мы готовы были с вечера.

Совершив марш, мы вышли к месту, когда уже все было закончено. Очень много было убитых и раненых из кундузского разведбата. Мы их почти весь день грузили в «вертушки» и собирали, что осталось. Нашли только одного убитого «духа», и того «свежего». Может, мои ребята замочили. Остальные, забрав оружие убитых, ушли еще ночью. Может быть, я за давностью лет ошибаюсь, но не помню, чтобы там были сарбозы (афганские солдаты. – Прим. авт.) или кто-то еще.

Во второй половине дня подошли еще наши, не знаю, из какой части. Я нашел рабочую карту командира разведбата, только ее сразу забрал особист. Очень много было погибших, которые сами подорвали себя гранатами. Вот в принципе и все, что я помню.

Может, было бы все по-другому, если бы нас «выкинули» с вечера. А то мы всю ночь просидели возле «вертушек» в полной боевой готовности. Мое личное мнение: в это ущелье мог сунуться только полный идиот. Узкое, посередине течет ручей, склоны крутые и в «зеленке». А ведь можно было пройти по хребтам, я там со своими все облазил – нормально ходили. И все ущелье как на ладони, и деться некуда – склоны крутые. С этих хребтов их и расстреливали, там были «духовские» лежки и гильзы.

А еще помню раненого бойца из разведбата. Когда мои ребята на плащ-палатке его тащили, он все повторял: «Чабан говорил комбату – там душманы. А он…» Дальше не слышал.

А сам-то комбат жив? Если да, то почему карту потерял? Я ее нашел на входе в ущелье.

Кстати, «до кучи», там разбилась «вертушка», правда, пустая, заходила на посадку со стороны ущелья и задела винтом склон. И зачем он с той стороны заходил? Думаю, из-за солнца, дело шло к вечеру, и они вывозили, что осталось. Экипаж, по-моему, остался жив.

И еще у меня возник один вопрос: «духи» будто знали, что бокового охранения не будет. Уж слишком нагло, почти на открытом месте были их лежки. Снизу – не видно, но сбоку их бы расстреляли «влегкую». Откуда такая уверенность? И почему нам не давали команду на вылет, чего ждали?

И все же главный вопрос (пусть даже не с «духами» воевали): почему комбат не выставил элементарного боевого охранения и почему об этом знали «духи»? Таких совпадений не бывает, поверь мне…».

ВИКТОР АНАНЬЕВ.

(старший лейтенант, замполит роты, 783-й орб).

«Готов встретиться в Москве. Для Кадырова данное событие, возможно, незаживающая рана (или я ошибаюсь?). Он был сильно уязвлен. Его спасла карта. Иначе был бы военный трибунал с вытекающими из этого последствиями. Витя Рыпало был хорошим, скромным солдатом. В Бресте живет мой командир роты Сережа Тарнаев. Думаю, что есть смысл с ним переговорить. Саше Воловикову большой от меня привет».

Для справки. Участники боя упоминают, что маршрут (карандашом) был проложен как раз по дну ущелья в штабе дивизии. Якобы именно это спасло комбата Кадырова от трибунала. И еще. Одним из главных защитников Кадырова был офицер особого отдела, шедший в колонне со второй ротой. Он, кстати, сыграл немалую роль в спасении второй роты: метким выстрелом уложил ишака, который метался по склону с притороченной радиостанцией.

Старший лейтенант В. Ананьев вспоминает: «Я крикнул солдату, лежавшему неподалеку, чтобы он снял радиостанцию и подтянул к укрытию. Смотрю, боец пытается понять, чего я от него хочу. Оказалось, что он был контужен осколками камня, попросту оглох. Потом понял, пополз». Под прицельным огнем рядовой Сергей Подшивалов снял радиостанцию. Именно по ней вызвали вертолеты огневой поддержки».

АРИНА СОЛОВИНА (СЛАЩЕВА).

(учитель истории).

«Мой старший брат погиб в Афганистане в 1980 году. Военные, которые привезли гроб с его телом, рассказывали что-то про разведку, про Кундуз. Но сами они в этом бою не были. Поэтому я заинтересовалась вашим поиском. Как-то я слышала рассказ, точнее, пересказ одной афганской истории. Будто ночью к заставе подошел совершенно голый человек, залитый кровью, стал кричать, чтобы пропустили. Оказалось, что это единственный выживший разведчик из батальона, уничтоженного душманами какого-то Рахима или Абдурахима (за точность не ручаюсь). Бой шел ночью в горах. Меня поразила фраза о том, что к утру все трупы были обглоданы шакалами и что душманы раздели погибших донага. А тот, кто выжил, спасся потому, что был залит кровью из раны на голове, его поэтому не стали достреливать в голову, подумали, что убит. Да, вот вспомнила, этот разведчик вышел на заставу под Талуканом. Это же те места, про которые вы спрашиваете в письме?! Еще помню из рассказа, что осталось из всей части восемнадцать человек, которые были в наряде в базовом лагере. Если эти сведения нужны в более точном изложении, то я могу вас связать с человеком, который это читал или слышал в более подробном варианте».

Для справки. Из ответа А. Соловиной (Слащевой): «Уважаемая Арина! Благодарен за участие, это очень ценно, пусть даже вам пересказали отрывок из художественного произведения. Если захотите полностью прочитать, ищите в Сети по словам «Псалом. Прокопьев». Не впечатляйтесь насчет шакалов, раздевания мертвых до трусов и устрашения «контрика» местью разведчиков. Об Афганистане тяжело писать правду, особенно когда там не был. А повесть хорошая, она о чудодейственной силе 67-го псалма царя Давида. Могу вас уверить: стихи со второго по шестой включительно помогают в очень суровых ситуациях. Это я из личного опыта. Скажу больше: чтение этих стихов было завещано мне покойной ныне бабушкой, пережившей три войны и три же революции, со всеми вытекающими отсюда последствиями. По поводу стиха 31, воля ваша, как понимать, но скажу: на войне после первой крови не «бранный» – только мертвый, да и то, если под него не уложили сюрприз – ручную гранату без чеки или противопехотную мину. Бывало».

ПСАЛОМ 67.

1 Начальнику хора. Псалом Давида. Песнь.

2 Да восстанет Бог, и расточатся враги Его, и да бегут от лица Его ненавидящие Его.

3 Как рассеивается дым, Ты рассей их; как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица Божия.

4 А праведники да возвеселятся, да возрадуются пред Богом и восторжествуют в радости.

5 Пойте Богу нашему, пойте имени Его, превозносите Шествующего на небесах; имя Ему Господь, и радуйтесь пред лицем Его.

6 Отец сирот и судья вдов Бог во святом Своем жилище.

7 Бог одиноких вводит в дом, освобождает узников от оков, а непокорные остаются в знойной пустыне.

8 Боже! Когда Ты выходил пред народом Твоим, когда Ты шествовал пустынею,

9 земля тряслась, даже небеса таяли от лица Божия, и этот Синай – от лица Бога, Бога Израилева.

10 Обильный дождь проливал Ты, Боже, на наследие Твое, и когда оно изнемогало от труда, Ты подкреплял его.

11 Народ Твой обитал там; по благости Твоей, Боже, Ты готовил необходимое для бедного.

12 Господь даст слово: провозвестниц великое множество.

13 Цари воинств бегут, бегут, а сидящая дома делит добычу.

14 Расположившись в уделах [своих], вы стали, как голубица, которой крылья покрыты серебром, а перья чистым золотом:

15 когда Всемогущий рассеял царей на сей земле, она забелела, как снег на Селмоне.

16 Гора Божия – гора Васанская! гора высокая – гора Васанская!

17 что вы завистливо смотрите, горы высокие, на гору, на которой Бог благоволит обитать и будет Господь обитать вечно?

18 Колесниц Божиих тьмы, тысячи тысяч; среди их Господь на Синае, во святилище.

19 Ты восшел на высоту, пленил плен, принял дары для человеков, так чтоб и из противящихся могли обитать у Господа Бога.

20 Благословен Господь всякий день. Бог возлагает на нас бремя, но Он же и спасает нас.

21 Бог для нас – Бог во спасение; во власти Господа Вседержителя врата смерти.

22 Но Бог сокрушит голову врагов Своих, волосатое темя закоснелого в своих беззакониях.

23 Господь сказал: «от Васана возвращу, выведу из глубины морской,

24 чтобы ты погрузил ногу твою, как и псы твои язык свой, в крови врагов».

25 Видели шествие Твое, Боже, шествие Бога моего, Царя моего во святыне:

26 впереди шли поющие, позади играющие на орудиях, в средине девы с тимпанами:

27 «в собраниях благословите Бога Господа, вы – от семени Израилева!».

28 Там Вениамин младший – князь их; князья Иудины – владыки их, князья Завулоновы, князья Неффалимовы.

29 Бог твой предназначил тебе силу. Утверди, Боже, то, что Ты соделал для нас!

30 Ради храма Твоего в Иерусалиме цари принесут Тебе дары.

31 Укроти зверя в тростнике, стадо волов среди тельцов народов, хвалящихся слитками серебра; рассыпь народы, желающие браней.

32 Придут вельможи из Египта; Ефиопия прострет руки свои к Богу.

33 Царства земные! пойте Богу, воспевайте Господа,

34 шествующего на небесах небес от века. Вот, Он дает гласу Своему глас силы.

35 Воздайте славу Богу! величие Его – над Израилем, и могущество Его – на облаках.

36 Страшен Ты, Боже, во святилище Твоем. Бог Израилев – Он дает силу и крепость народу [Своему]. Благословен Бог!

«НАДО БЫЛО ОДНОГО ЗАСТРЕЛИТЬ!».

(Из переписки с Натальей Жуковой, вдовой начальника штаба 783-го орб капитана Александра Жукова).

«Все, что я прочитала в ваших материалах, мне известно. Смущали всякие неточности, казалось, что меня просто обманывали. Теперь понятно, что нет.

Кадыров (бывший командир батальона) и его жена Элеонора приходили ко мне (не скажу точно, в каком месяце). Элеонора говорила, что работает в институте физкультуры на кафедре гражданской обороны. Информация не совсем точная, вернее, я не совсем уверена в правдивости ее. Кадырова она устроила на эту же кафедру работать после увольнения из армии. Это было где-то в 1980–1981 годах.

В августе 1981 года я уехала к родителям в С… Двое маленьких детей (сыну было пять лет, дочке – два годика) заставили меня это сделать. Я бы их одна не смогла поднять на ноги.

Далее. На одной из бумаг, в которых говорилось о гибели капитана Жукова А.В., подпись стояла «Жуков А.В.». Конечно же, я задавала вопрос Кадырову об этом. Он сказал, что все бумаги на всякий случай с указанием нескольких вероятных адресов были написаны заранее. Когда? Перед ночным неожиданным выходом по тревоге?

Теперь о том, что мне Кадыров рассказал о гибели Саши. Они получили задание выйти в поход на помощь ребятам, которые попали в засаду (точно не назову кто, какая часть). Саша как начальник штаба не должен был идти на эту операцию, но надо знать Жукова! Он был слишком настойчив, и Кадыров ему разрешил. Действительно, они встретили пастуха, местного, который предупредил, что их в ущелье ждет засада.

Они рассуждали так: если вернуться, не оказать помощь, сочтут за предательство (возможно, мною неверно подобрано слово), за невыполнение приказа. Продолжили путь, отправив на разведку первую роту. Кадыров сказал, что она продержалась недолго. И не успели укрыться, когда начался шквальный огонь.

Кадыров послал Жукова к ребятам-гранатометчикам, которые отошли немного вперед, чтобы те начали обстрел душманов. Он мне признался, что, отправляя Сашу туда, был уверен, что под таким огнем он не добежит к ребятам. Но он добежал и вернулся! Сказал: «Я не смог их заставить выйти из укрытия!».

Кадыров ему ответил: «Надо было одного застрелить, остальные бы вышли и обработали склон».

Этого не сделали (я ребят понимаю!). А у остальных не было шансов выжить.

Тут же, где они разговаривали, был ранен… (Кадыров называл фамилию, но я сейчас не вспомню). Саша его перевязал, сел рядом и попросил закурить. Кадыров говорил, что было все, как в замедленной съемке: пуля попала Саше в сонную артерию. Жуков упал на раненого, которого только что перевязал, спасая его таким образом от дальнейшего обстрела снайпера. Об этом мне, уже много лет спустя, рассказал один офицер в военном санатории…».

Для справки. Тридцать лет спустя участники боя не могли вспомнить, о каких гранатометчиках идет речь. Возможно, это был «АГС-17» («Пламя») у мотострелков, прикомандированных к батальону. Но даже если бы его удалось развернуть под шквальным огнем, то стрельба в ущелье с крутыми склонами и шириной до пятидесяти метров обратилась бы против обороняющихся. Засада была устроена по обеим сторонам ущелья, в авангарде и замыкании батальона на протяжении полутора километров. Грамотно и плотно. Прав оказался безымянный чабан: разведчиков ждали.

МИХАИЛ ЕВСТАФЬЕВ.

(Вена, март 2007 г.).

«Просмотрел все, что доступно по запросу о Шаеста (Кишим, Яварзан, 3 августа 1980 г.). Доступных афганских источников по этому времени не обнаружил».

СЕРГЕЙ ТАРНАЕВ.

(командир разведывательно-десантной роты 783-го орб).

«В памяти сохранилось почти все. Забыл только некоторые фамилии.

2 августа 1980 года командир разведывательного батальона майор Кадыров отдал приказ выдвинуться на бронетехнике в район населенного пункта Талукан (в памяти у меня этот город, после него, наверное, был Кишим), оставить технику с водителями и пулеметчиками и кого-то из офицеров, а остальному личному составу в пешем порядке пойти в горы на помощь мотострелковому батальону. Нас было примерно 100–110 человек: первая и вторая разведывательные роты, управление батальона, разведывательно-десантная рота, которой командовал я, старший лейтенант Тарнаев, и приданные подразделения из 149-го мотострелкового полка.

Перед предгорьем командир батальона принял решение не выставлять при движении боковое охранение, так как это замедляло движение батальона. Оставили только головную походную заставу из первой разведроты в количестве двадцати человек, так как к назначенному времени мы не успевали выйти в указанный район. Спорить с командиром или ему что-то советовать было бесполезно.

В 6.00 мы вошли в ущелье в указанном ранее порядке. Через несколько часов движения был объявлен привал. Дистанция между ротами была 50—100 метров. Первая разведрота в ущелье зашла за поворот. Вот тут все и началось. Нас просто ждали. С первых выстрелов я был ранен в голову. Закричали, что меня убили. Меня заменил старший лейтенант Ананьев В.А.

По нам сначала вели огонь с левой стороны с гор по направлению нашего движения. Ущелье в этом месте было шириной метров двадцать. Мы видели, что обстреливалась и вторая разведрота с управлением батальона, но пробиться к ним мы не могли. Впереди, где находилась первая разведрота, шла интенсивная пулеметная и автоматная стрельба, позже слышались разрывы гранат. Только с рассветом (4 августа) мы узнали, что первой разведроты уже нет. Она погибла, остался только один живой солдат – тяжелораненый.

Бой шел на трех участках. Связь отсутствовала. Батальонная радиостанция была разбита, начальник радиостанции старший сержант сверхсрочной службы В. Кузнецов отстреливался из пулемета и погиб. На его теле были следы разрывных пуль. Осталась радиостанция только у меня (Р-129), тяжелая, которая перевозилась на ишаке, во время боя она была далеко от нас. Стали окапываться и строить укрытия из камней. Ситуация была сложной, огонь очень сильный и плотный, но команды выполнялись четко.

Вошли в связь со штабом дивизии. Там обругали нас, как могли, грозились наказать (сеанс связи шел открытым текстом, времени шифровать не было). Нам просто не поверили, а бой длился уже больше часа. К полудню боеприпасы были на исходе, их собирали у убитых.

По ущелью протекала горная речка, шириной полтора-два метра и глубиной в полметра. Несколько солдат и я укрылись под правым берегом. В это время по нам уже били с двух склонов. Мы были закрыты только с одной стороны. Вода была ледяная. К нам пристрелялись. Мы находились на близком расстоянии от душманов. По всей видимости, они были уверены, что уничтожат нас быстро, вся рота была в поле зрения.

В полдень прилетели вертолеты. Стали сбрасывать нам ящики с патронами, но высота была большой, и много патронов оказались поврежденными. Огневой помощи вертолеты нам практически не оказали, боялись задеть своих. Уж очень близко мы были от душманов.

Пробовали выслать группу из моей роты на левый склон, но их сбили. Погибло несколько человек, в том числе замкомвзвода сержант Н. Бричник. Эту группу возглавлял командир первого взвода лейтенант Н. Лось. В той попытке прорыва он выжил. А через месяц погиб, патрулируя ночью Кундуз.

Когда получили команду на отход, убитых решено было не брать, мы просто физически не могли их вынести. C небольшой группой я пытался проверить маршрут выхода (отхода) из ущелья. Но, пройдя метров пятьдесят, мы попали под сильный огонь и потеряли еще несколько человек. Пришлось вернуться.

К вечеру бой утих, стреляли редко, но присутствие душманов мы чувствовали. Окопались, точнее, сложили укрытия из камней и ждали очередного нападения, так как они обычно нападали ночью. Сверху что-то кричали.

Утром мы вышли, нас уже ждал командир дивизии или начальник штаба, не помню. Я ему доложил обстановку. Раненых на вертолетах отправили в Кундуз на аэродром, тяжелораненых сразу перегрузили с вертолетов в самолеты и отправили в госпиталь в Ташкент. Я оказался в Ташкенте.

Уже позже мне говорили, что мы вели бой с душманами и подразделениями регулярной армии Пакистана. Правда ли это? Не знаю. Потери были очень большие. Погиб личный состав первой разведроты вместе с двумя офицерами – Сериковым и Буровым.

Большая благодарность батальонному медику старшему лейтенанту Шадыходжаеву, он под шквальным огнем оказывал помощь раненым. Старший лейтенант Ананьев В.А, замполит, на первом, очень тяжелом, этапе боя практически командовал ротой.

Мне известно, что на входе в ущелье встречный житель предупреждал нас, чтобы мы туда не входили, я сам его видел. Но старику не поверили.

В моем письме могут быть неточности, ведь прошло уже 29 лет. О случившемся и о потерях тогда предпочитали молчать».

ЗА СЛУЖБУ РОДИНЕ?

(Выписка из «Книги Памяти о советских воинах, погибших в Афганистане»).

СЕРИКОВ Виктор Михайлович, лейтенант, командир разведывательного взвода отдельного разведывательного батальона, родился 10.01.1957 года в с. Бульзан Называевского района Омской обл. Русский. В Вооруженных силах СССР с 01.08.1974 года, окончил Омское ВОКУ.

В Республике Афганистан с февраля 1980 года. В боях проявил высокое воинское мастерство, мужество и отвагу. 17.04.1980 года при выдвижении в указанный район разведгруппа, которой он командовал, подверглась внезапному обстрелу. Не растерявшись, разведчики с ходу вступили в бой. Встретив организованный отпор, противник был вынужден отойти в ущелье. Опасаясь в ходе преследования попасть в ловушку, Сериков В.М. взял с собой трех солдат, решил лично осмотреть местность. Его предположения подтвердились – разведчики обнаружили засаду. Оставив солдат для прикрытия, Сериков В.М., рискуя жизнью, незаметно подобрался к укрытию противника и забросал его гранатами.

03.08.1980 года при выполнении очередной боевой задачи Сериков В.М. погиб в бою.

Награжден орденом «За службу Родине в ВС СССР» 3-й ст. Похоронен в г. Омске.

Для справки. Странно, но роль лейтенанта Виктора Серикова в бою у Шаеста в этом фундаментальном источнике не указана, как и факт посмертного награждения. Вместо этого относительно подробно изложен бой в марте 1980 года и названа награда, которой по статусу можно было удостоиться за отличные показатели в боевой и политической подготовке в мирной жизни. Участники боя определенно утверждают, что лейтенант В. Сериков погиб в первые минуты боя, находясь в головном дозоре, когда моджахеды открыли огонь по разведчикам из крупнокалиберных пулеметов.

«Первая рота зашла за выступ, и началась стрельба. Били из крупного калибра. От выступа прибежал боец: «Там, впереди, всех убили…» И тут же началась стрельба сверху по всей колонне. А что касается награды Серикову, так скажу, это был такой офицер, из каких генералы настоящие вырастают, но в то время ко второй награде, даже посмертно, не представляли. Мол, хватит и одной». (Из воспоминаний участника боя, 3 августа 2010 г., Москва, Поклонная гора».).

НАТАЛЬЯ ЖУКОВА.

(продолжение письма).

«В первый день моего приезда в санаторий я пришла в свою комнату, а там сидит моя соседка по комнате и мужчина. Они выпивали. Мне было предложено присоединиться. Я отказалась. Юра, так звали мужчину, сказал: «Что, боишься мужа?».

Я ответила, что мой муж погиб. Он, видимо, не расслышал это слово и говорит мне: «А кто твой муж, где служит?».

Я только успела сказать, что мой муж – капитан Жуков.

Он мне говорит: «Не ври! Капитан Жуков погиб в Афгане». Оказывается, Юра где-то рядом был (я из его слов немногое помню, мне стало плохо). Тот парень, которого Саша перевязал, был другом Юрия. Он жив, у него двое детей. Он рассказывал Юре, что остался жив благодаря тому, что Жуков на него упал.

Этот Юра на следующий день уехал, я не успела взять адреса. Только помню, что он из Волгограда. Да мне тогда и не до этого было! Поймите: я не верила Кадырову! Много лет не верила! Ждала, что вот-вот кто-то постучится в дверь и скажет, что произошла чудовищная ошибка! Помните эти странные документы о гибели моего мужа, подписанные им собственноручно?

А после рассказа Юры все рухнуло! И сейчас без слез не могу об этом вспоминать! Юра мне тогда рассказал, что ребят, как цыплят, расстреляли в ущелье. Объяснил это тем, что не было опыта ведения боя в горных районах, и тем, что это произошло в день закрытия московской Олимпиады, а начальству (штаб дивизии) было не до ребят! Мне Кадыров говорил, что Степанова (полковник, командир дивизии в 1980 году) наказали и отправили в Союз!

Думаю, что скрывают правду об этой трагедии по разным причинам. Те, кто не вышел из укрытия, с ними понятно! Как об этом расскажешь! А в верхах потому, что совершили не меньшее преступление. Я читала в ваших материалах, что «они не поверили и обругали». Допишу немного позже. Успокоюсь! И вышлю копию извещения о гибели Саши.

Для справки. Полковник Степанов В.А. командовал 201-й мотострелковой дивизией с 30.08.1979 г. по 27.03.1981 г. Майор Кадыров А.К. командовал 783-м орб с 01.1980 по 08.1980. После боевых действий у Шаеста был понижен в должности до начальника штаба, по другим данным – до заместителя начальника штаба батальона, и в этой должности еще некоторое время находился в Афганистане.

783-й орб, Кундуз.

(Материал из Википедии – свободной энциклопедии. Орфография статьи сохранена).

Кундузский разведбат – 783-й отдельный разведывательный батальон 201-й Кундузской мотострелковой дивизии ограниченного контингента советских войск в ДРА (ранее – 201-й Гатчинской мотострелковой дивизии 40-й армии Краснознаменного Туркестанского военного округа).

Батальон принимал активное участие в боевых действиях в период пребывания советских войск в Демократической Республике Афганистан с 1979 по 1989 год. База находилась в городе Кундуз. Перед вводом в Афганистан в значительной мере был укомплектован военнослужащими срочной службы из внутренних округов и Группы советских войск в Германии, изъявивших желание служить в Афганистане.

Участие в боевых действиях.

3 августа 1980 года в провинции Бадахшан (Файзабад) близ населенного пункта Кишим 783-й орб попал в горном ущелье в засаду, устроенную афганскими моджахедами. В ходе ожесточенного боя батальон потерял 47 человек убитыми и 49 ранеными. Это одна из наиболее тяжелых потерь, понесенных советскими войсками в ходе афганской войны в период с 1979 по 1989 год.

16 июня 1986 года 783-й орб был десантирован в район населенного пункта Ишкамыш провинции Тахар с задачей овладеть укрепленной базой душманов, которыми командовал известный полевой командир Кази Кабир. Батальон должен был уничтожить формирование моджахедов и захватить склады с оружием.

Грамотно построенная оборона моджахедов, неправильно рассчитанные силы и средства при подготовке операции, а также активные контратакующие действия обороняющихся привели к окружению батальона и блокированию путей отхода. В образовавшемся котле батальон попал под шквальный огонь с сопредельных высот. В ходе ожесточенного продолжительного боя погибло 18 и ранено 19 человек личного состава батальона и приданных ему подразделений.

Командование батальона:

М-р Кадыров Алибек Кадырович, 01–08.1980 год. Переведен на должность начштаба батальона;

Майор Кривенко Александр Петрович, 08.1980 – 02.1982 годы;

Майор Воробьев Валерий Иванович, 02.1982 – 06.1983 годы;

Подполковник Тихонов Валерий Николаевич, 06.1983 – 10.1984 годы;

Майор Козлов Алексей Валентинович, 10.1984 – 02.1985 годы, погиб 9 февраля 1985 года, подорвавшись на мине;

Капитан Корытный Петр Васильевич, 03.1985 – 05.1986 годы, заменен по тяжелому ранению;

Подполковник Митин Иван Федорович, 05.1986 – 07.1988 годы;

Майор Евтодий Александр Сергеевич, 07.1988 – 02.1989 годы.

Для справки. Полное наименование дивизии в 1980 году: 201-я Гатчинская Краснознаменная мотострелковая дивизия, позже, в 1984 году, после награждения вторым орденом, «дважды Краснознаменная». «Кундузская» дивизия – такого почетного наименования не существовало.

«ОНИ ПОХОРОНЕНЫ РЯДОМ».

(Из писем Натальи Жуковой).

«…На извещении плохо просматривается фамилия Назаренко (капитан). Извещение заламинировано для сохранности. Лучше, чем есть, снимок не получится.

Вы спрашиваете, когда Саша уезжал в Афганистан? Из отпуска 25 мая 1980 года. Поезд шел в Термез. Дальше я не знаю, как он добирался.

Я отправила фото его могилы. В «Одноклассниках» я познакомилась с Игорем Дробышевым, в группе «Земляки». Он служит в Н… Они были в церкви перед Пасхой, и он написал об этом. Когда я прочитала сообщение, попросила его сходить на Сашину могилу, убрать по силе возможности. Они подкрасили буквы, но дождь помешал покрасить ограду. Игорь (дай Бог ему и его семье здоровья и долгих лет жизни) прислал фото. Я не очень хорошо владею навыками работы с компьютером, если сейчас получится, то перешлю Вам это фото. Хотя у меня еще есть фотографии. Дело в том, что когда я уехала из Душанбе, там остались мои родственники, они ухаживали за Сашиной могилой. Я все надеялась на перезахоронение, собрала, еще живя в Душанбе, все документы на перезахоронение, но по не зависящим от меня причинам это мероприятие не состоялось. Когда уехали мои родственники, остались друзья, однокурсница. Теперь и они выехали из Таджикистана.

Скажите, а почему Вы спустя много лет решили поднять эту тему? Что Вы хотите узнать? Я сегодня пыталась дозвониться до Оли Дворской, хотела еще раз с ней поговорить, вспомнить, может быть, я что-то упустила. Не получилось. Она живет в Т… Саша Дворский погиб в той роте, которая шла впереди. Ребята похоронены рядом в аллее. Ее не называли раньше аллеей Героев, как вы написали, хотя ребята это заслужили! Погибнуть в мирное время?! Осиротить детей?! Ради кого и чего?! Интернационального долга?! Кому это было надо? Нашим детям точно не надо было! Жить без отцов? В неполных семьях, когда всякий мог сказать что угодно, а защиты не было? Хорошо, что я работала в школе и оберегала своих детей всеми силами. А другие дети? Как они пережили такую потерю?! Как выжили?!

Продолжаю отвечать на Ваши вопросы. Письма из части никакого не было. Пришли офицеры из дивизии, сказали, что Жуков погиб. Я не поверила и стала названивать (не помню куда), дозвонилась до Афганистана, до части, в которой Саша служил. Мне сказали, что их еще не забрали из ущелья, но скорее всего надеяться не надо. Через два дня позвонили из какого-то военкомата, сказали, чтобы крепилась, Ваш муж погиб.

Это было НЕЧТО! Позвонить по телефону!

Кадырову я тогда, при встрече, не поверила, потому что показалось невероятным то, что, по его словам, они сидели рядом. Снайпер Сашу «снял», как говорили, а Кадырова «пожалел»! О снайперских задачах и возможностях я кое-что знаю!

Думаю, чтобы найти Кадырова, надо сходить в Институт физкультуры, поговорить об Элеоноре, узнать, куда они выехали. Наверняка сохранились какие-то архивы, по которым можно узнать, в каком году они выехали из Таджикистана. Да и поможет ли Вам сам Кадыров!? Наверняка уйдет от разговора, как это многие делают!».

Для справки. Вопрос о времени прибытия капитана Жукова А.В. в ДРА возник в связи с тем, что в «Книге Памяти…» указано: «Жуков Александр Васильевич, капитан… В республике Афганистан с августа 1980 года. 3.08.1980 развед. батальон в р-не нас. пункта Кишим попал в засаду… В этом бою Жуков погиб…».

В таком случае капитан Жуков не успел даже формально принять должность начальника штаба. Явно ошибка! Жуков не мог оставаться в Душанбе, поскольку 783-й орб вошел в Афганистан с дивизией 14 февраля 1980 года.

Дворский Александр Евгеньевич. В «Книге Памяти…», том 1, стр. 331, его фото, как и у Жукова, отсутствует. Из чего следует, что при составлении мартирологов к родственникам не обращались.

РАИЛЬ ГИЗАТУЛЛИН.

(Брат погибшего разведчика).

«Здравствуйте, уважаемый Алескендер Рамазанов! Высылаю вам копию извещения о смерти брата. Копия снята с оригинала (ксероксов раньше не было, поэтому написана вручную). Остальные документы постараюсь выслать чуть позже, т. к. в музеи попасть пока не удалось. Мой брат был тяжело ранен в этом бою, лечился в госпитале в Ташкенте. Мы знали, что дело пошло на поправку. Вдруг сообщили о его смерти. Потом объясняли, что это связано с сосудами, тромб…».

ИЗВЕЩЕНИЕ № 54.

(Орфография сохранена. – Прим. авт.)

Титул: войсковая часть полевая почта 53336.

8.09.80.

Известить гражданку (гражданина) Гизатуллина Хамида Гумеровича, Гизатуллину Раису Хакимовну, проживающего (проживающую) в поселке Красный Холм Калтасинского района Башкирской АССР, в том, что ее (его) сын, ефрейтор разведчик-пулеметчик Гизатуллин Халиль Хамидович 1960 года рождения, выполняя боевое задание, верный военной присяге, проявив геройство и мужество, был ранен и умер 8 сентября 1980 года.

Печать войсковой части.

Полевая почта 53336.

Командир войсковой части пп 53336.

Майор (подпись) А.Кадыров.

Начальник штаба.

Старший лейтенант (подпись) Г. Делендик.

Для справки. Из документа следует, что через месяц после боя у Шаеста майор А. Кадыров все еще командовал батальоном. Можно предположить, что в это время шло расследование причин трагедии. Или Кадырову вменили в обязанность подписывать «похоронки», а батальоном командовал другой офицер? Такое бывало.

НАТАЛЬЯ ЖУКОВА.

(Март, 2010).

«…В Афганистан мой муж входил вместе с батальоном 14 февраля 1980 года, а не в августе 1980-го, как указано в Книге Памяти! Думаю, что неточные данные в этой книге – результат формального отношения к работе составителей.

На самом деле было все так: перед тем как начались злосчастные события в декабре 1979 года, Кадыров уехал в Москву. Ему предложили должность советника в Эфиопии. Моего мужа, Александра Жукова, назначили (временно) командиром батальона. Это было в начале декабря.

Саша убыл на сборы командиров батальонов на полигон «Ляур» и пробыл там 10 дней. Приехал домой он 25 декабря, а 27 вечером в 18:00–20:00 (примерно) уже была объявлена тревога. Ночью дивизию «развернули», призвали гражданских, и ночью же они через весь город на технике переместились в запасной район (учебный центр «Ляур»). Вечером 29 декабря колонны пошли в Термез.

У Вас может возникнуть вопрос: откуда такая точность? Дело в том, что 29 декабря – мой день рождения. В этот день я, зная, что Саша убежал по тревоге с температурой (он простыл на сборах) и тревожный чемодан не взял, поехала в сторону полигона с теплыми вещами и таблетками в надежде его там найти.

Это сегодня выглядит смешно. Тогда мне было не до смеха. Конечно же, я до вечера его проискала без результата. В начале февраля мы с Олей Дворской ездили к ребятам в Термез, буквально перед отправкой их через границу. В Термезе я узнала, что из Москвы Кадырова срочно вернули и он в Термез уже уходил с батальоном. Как видите, неточность в книге – это всего лишь неточность! Хотя со стороны этот факт может показаться весьма интригующим: получается, что мой муж находился всего один день в Афганистане, был отправлен на рискованное задание и убит! Нет, капитан Жуков прослужил в Афганистане без малого семь месяцев, успел побывать в отпуске и вновь вернуться в Кундуз.

Привезли тела наших мужей. Моего Сашу хоронили в пятницу, а Сашу Дворского – в субботу. Объяснили тем, что душманы не давали возможности вывезти тела сразу. В воспоминаниях (из вашей почты) я прочитала, что оставшиеся в живых ночь переждали и только утром к ним приехали представители из дивизии. Мне сообщили о гибели мужа вечером 4 августа. Когда на самом деле вывезли тела ребят, я не знаю. Про ранение в сонную артерию мне сказал Кадыров, а документального подтверждения я что-то не помню. Хотелось бы разыскать прапорщика, которого Саша перевязывал. Фамилию называли, но тогда я не запомнила – ни в Душанбе, ни потом, в Пятигорске. А зря! Вроде бы Захаров. Если у вас есть список офицеров и прапорщиков всего батальона, то можно найти».

ЧТО ТОТ ГЕРОЙ, ЧТО ЭТОТ…

(аноним, переписка в «Одноклассниках»).

«…Ну скажите, что не гримаса истории? Герои Олимпиады-80 после развала СССР выехали: Сальников в Испанию, Варданян и Мелентьев в Америку, Седых во Францию, Давыдова в Канаду, Санеев в Австралию. А ведь плакали, когда Миша улетал! Впрочем, кого теперь эти герои интересуют? А советские солдаты сражались в Афганистане с контрреволюцией и проклятым империализмом во главе с США!

Скажите, у вас не создается впечатление, что вся эта операция была спланирована именно к окончанию Олимпиады-80? Давайте пойдем «от противного». Это же был особый день? Праздник, так? А ведь во все времена в Советской армии в праздничные дни даже выезд транспортных машин не поощрялся. Я уже не говорю о том, что во время Олимпийских игр у греков прекращались войны».

НАТАЛЬЯ ЖУКОВА.

(Апрель 2010 г.).

«…Я сейчас припоминаю еще один эпизод из нашего разговора с Кадыровым. Когда он рассказывал о бое, упоминал фамилию командира дивизии Степанова. Говорил, что его наказали тем, что отправили в Союз. И еще Кадыров говорил, что «они» (начальство дивизии) перепили в этот день, поскольку 3 августа 1980 года проходило закрытие московской Олимпиады, поэтому разведывательному батальону не было оказано своевременной и должной помощи.

Для справки. Полковник Степанов В.А. командовал 201-й мотострелковой дивизией в период с 30 августа 1979 года по 27 апреля 1981 года. От занимаемой должности в указанный период не отстранялся. В историческом формуляре дивизии нет каких-либо сведений о дисциплинарной ответственности офицеров управления и штаба дивизии за события 3 августа 1980 года.

Приказы штаба и политуправления ТуркВО, 40-й армии и дивизий об ужесточении контроля за перемещением личного состава и техники в период проведения Олимпийских игр 1980 года можно увидеть в военном архиве (Подольск).

СВЕТЛАНА РОДИНА (СТРУНИНА).

(201-я российская военная база,

Душанбе, апрель 2010 г.).

«…На днях обещаю посетить могилы погибших разведчиков. Саша Халиков поможет. А насчет помощи от дивизии… Бардак, всех разогнали, уволили, сослали в ПУрВО (по «зажопинским» выселкам), приписав к военкоматам дожидаться жилья (это означает полтора-два года минимум). Заштатники в России получают не больше 4–5 тыс., жить негде, семью некуда привезти… Пенсию я выслужила, до права на получение жилья еще 1,5 года тянуть (если дадут дослужить…). Вот все как 10 лет назад: без дома, без работы.

Почему Вы вспомнили про эти могилы? Здесь уже не знают ничего про этот бой у города Кишим. Путают с потерями в операции у Ишкамыш в 1986 году, о которой недавно рассказывали на «ВоенТВ». Там прошла встреча участников. Но о Шаеста не упоминалось.

Для справки. Встреча разведчиков была показана в марте 2010 года на телеканале «Звезда» в ток-шоу «На войне как на войне». Речь шла об участии 783-го орб в армейской операции «Маневр» (15–20 июня 1986 года в провинциях Кундуз и Тахар). Потери: 21 человек убит, 36 ранено. Причина: неверная высадка десанта. Общие потери в этой операции, как и сам ее факт, в историческом формуляре дивизии не указаны. Еще одна Шаеста?

В ЧЬЕМ ТЫ ГОРЛЕ КОСТЬ, ШАЕСТА?

(жалобное авторское отступление).

Поиски в Сети пришлось временно свернуть. Были тому причины. На страницу в «Одноклассниках» зачастили «невидимки», электронная почта украсилась совершенно нелепыми угрозами о моей скорой смерти. «Ты умрешь, мразь!» и все такое…

Боже правый, тридцать лет прошло, а все страсти кипят? Обычно я не отвечал на звонки по мобильному, если высвечивалось предупреждение «номер засекречен». А тут случайно вышло, не посмотрел толком, нажал на зеленую «трубку».

«Здравствуй, старая сволочь. Все никак не успокоишься? Не рекомендуют добрые люди Шаесту твою разрабатывать. Молчишь?» – Голос звучал напористо и весело. Я лихорадочно пытался вспомнить, слышал ли его раньше. Не вспомнил, и в досаде послал звонившего на три буквы, после чего и ни в чем не повинный телефон пристукнул кулаком. А чего досадовать? Сам и номер в Сети оставил, и «мыло» на Яндексе.

Разнобой в датах, и «другая рота по параллельному (!) ущелью», и «комбата расстреляли». Да еще и офицер штаба армии вспоминает, что погибло более сотни бойцов и почему-то второго августа? Понятно, что память непременно изменяет, как нимфетка старому воину. Но нет, тут дело в другом – память действительно иногда изменяет, но, что хуже всего, – обстоятельствам!

Правда ли, что «мертвые сраму не имут»? Я не знаю ответа на этот вопрос. Он из области веры.

Нужна ли фантазия живых о последней минуте воина? Я не знаю ответа и на этот вопрос. Потому, что четверть века был военным газетчиком.

Я попытался найти описания подвигов разведчиков. Простите за канцелярские фразы, но так указано в наградных листах: «Краткое описание подвига или заслуг представляемого к награде». Увы, гриф «секретно по заполнении» с наградных листов афганской войны пока не снят. Поэтому пришлось опираться на материалы открытой печати: газеты, публикации в Сети, выдержки из «Книги Памяти…».

Оказалось, что отвагу и стойкость погибших у Шаеста бойцов в последующие годы описывали многие добрые люди, никогда не имевшие отношения к Афганистану. Но с чьих слов? Кто-то же видел, как погибала первая рота?

В разных источниках я искал и находил скупые строки о последних минутах павших бойцов. Не могу не привести их здесь из благодарности к неизвестным мне авторам за то, что хотя бы они сказали во всеуслышание несколько добрых слов о погибших бойцах.

СЕРЖАНТ СЕРГЕЙ ВЛАСОВ.

«…«Духи» нависали над разведвзводом черным крылом. Они были всюду, и всюду – кинжальный огонь. Сержант Власов, наиболее опытный из бойцов, приказал: раненым отходить в укрытие. А сам с парнишкой из Ленинграда встал насмерть на пути моджахедов. Но он был еще жив и крикнул Саше Гужову, пытавшемуся вернуться: «Назад! У тебя жена и маленький ребенок. Ты уцелеешь! Я прикрою…».

Солдаты, раненные и контуженные, укрылись под небольшим мостом через горный арык. Короткая жизнь Сережи отсчитывала последние мгновения. Уже лежал убитый парнишка-ленинградец с гранатой в мертвой руке. Сам сержант Власов, раненный в голову и расстрелявший остатки патронов, ждал подходящих к нему душманов. Бережно разжал пальцы своего погибшего товарища и взял гранату… «Духи» обступили «шурави» в зверином предвкушении расправы. И тогда русский солдат сорвал кольцо гранаты…».

Ирина Майорова.

РЯДОВОЙ ВИКТОР РЫПАЛО.

«…С обеих сторон ущелья противник вел интенсивный огонь. В этой обстановке рядовой Виктор Рыпало не растерялся, он, пренебрегая опасностью, вел огонь по нападавшим, тем самым обеспечивая отход личного состава первого взвода и управления батальона в безопасное место. Будучи тяжело раненным, В. Рыпало вел огонь по противнику до тех пор, пока вражеская пуля не оборвала его жизнь. Так, спасая товарищей по оружию, погиб наш земляк – Виктор Алексеевич Рыпало…».

С.Третьяк.

ЛЕЙТЕНАНТ ВЛАДИМИР БУРОВ.

Из газеты «Родная земля»,

Рамешковский район, Калининская область.

«Взвод, которым командовал лейтенант Буров В.Г., попав в засаду у населенного пункта Кундуз, был окружен в ущелье бандой мятежников. Лейтенант Буров шел со своим взводом в первой колонне батальона и весь огонь со стороны противника пришелся на него. С первых выстрелов был ранен, однако, превозмогая боль, в течение нескольких часов руководил бойцами. Когда мятежники стали спускаться с гор, чтобы добить раненых, лейтенант Буров с группой бойцов, оставшихся в живых, встретил противника интенсивным огнем, но силы оказались неравными. Длинной очередью вражеского пулемета лейтенант Буров был убит на поле боя».

Вспоминает Г.Г. ЛУГОВСКАЯ, мать Владимира.

«…Подробности о гибели сына мне сообщил сопровождавший гроб старший лейтенант Сергей, фамилии которого я не помню. От него я узнала, что в тот день, 3 августа 1980 г., Володя вернулся с группой разведчиков и, не успев отдохнуть после бессонной ночи, был снова послан на задание. По пути следования их группы местный житель предупредил, что в ущелье душманы устроили засаду… Группа не была усилена бронетехникой и не имела данных о дислокации противника, его силах. Разведчики продвигались вдоль горной речки, и душманская засада, дав разведгруппе втянуться в ущелье, открыла прицельный огонь…

Убитых удалось подобрать только через 3 дня. У тела Володи не оказалось головы, опознали его друзья по личным предметам, фигуре и погонам. Известно, что за неоправданно большие потери командир воинской части, в которой служил Володя, по приговору трибунала был расстрелян…».

ЕФРЕЙТОР АНДРЕЙ КУДЕЛИН.

«Разведбатальон, в котором находился ефрейтор Куделин, оказавшись в ущелье, был окружен мятежниками. Двигавшийся дозорным впереди роты Куделин первым заметил противника и принял на себя огонь. Отстреливаясь из автомата, умело используя естественные укрытия, боец занял огневую позицию, но был ранен в ногу. И тем не менее, набравшись сил, бросился на помощь тяжелораненому командиру отделения и вынес его из-под обстрела в безопасное место. Был снова ранен, но, истекая кровью, продолжал вести огонь до тех пор, пока вражеская пуля не оборвала его жизнь».

Виктория Половецкая.

ЕФРЕЙТОР ЛЕОНИД СЕРГЕЕВ.

«Разведбатальон, в составе которого он действовал, 3 августа 1980 г. в районе населенного пункта Кишим вел бой с превосходящей по численности группировкой противника. Л. Сергеев сражался решительно, умело, вел меткий огонь из автомата. В один из моментов боя, находясь рядом с командиром роты, он заметил мятежника, уже нажавшего на курок винтовки, направленной на офицера. Не раздумывая ни секунды, Сергеев рванулся вперед, закрыв своим телом командира. Погиб, сраженный пулей».

Андрей Таранков.

РЯДОВОЙ АНДРЕЙ ГУЛИВЕЦ.

«Знойный афганский август… Скалистые горы стиснули узкое ущелье.

«Духи» бьют из засады, наседают с флангов. Отходит назад поределая рота советских воинов. Рядовой Гуливец отказал себе в этом праве. И смертельно раненный, он продолжал прикрывать огнем уходящих товарищей по оружию…».

Григорий Руденко.

РЯДОВОЙ АЛЕКСАНДР КОЗЯВИН.

«…При выполнении задания группа была обстреляна мятежниками и вступила в неравный бой у кишлака Шаеста близ г. Кишим.

В этом бою Александр вел себя как отважный разведчик. Дважды тяжело раненный, он продолжал вести бой, прикрывая огнем своих товарищей, пока вражеская пуля не попала ему в грудь».

РЯДОВОЙ ОЛЕГ ЧУМАНОВ.

«…Группа, в состав которой входил Чуманов, прикрывала выход из окружения разведбатальона у кишлака Шаеста (вблизи г. Кишим). Группа была обстреляна противником и вступила в неравный бой, в котором Олег был тяжело ранен. Но, даже будучи раненным, оставался в строю, продолжал вести огонь, прикрывая товарищей, пока вражеская пуля не пробила грудь».

Afganistan-memorial@yandex.ru.

ЕФРЕЙТОР ВЛАДИМИР КОВАЛЕВ.

«…Батальон попал в засаду мятежников, он шел на помощь другому батальону у кишлака Яварзан. Сложилась критическая ситуация. Батальон оказался окруженным в ущелье. Командир группы принял решение: оставить пулеметный расчет для прикрытия своих действий и двумя подгруппами обойти противника с флангов, отрезав им путь к отступлению, так как позади бандитов было ущелье. В одной из этих подгрупп был ефрейтор Ковалев. Но душманы заметили маневр наших разведчиков и попытались проскочить, чтобы избежать окружения. Владимир первым это заметил и, своим огнем уничтожив несколько бандитов, преградил им путь к отступлению, но был убит».

Авторство не установлено.

РЯДОВОЙ СЕРГЕЙ СВИРИДОВ.

«У кишлака Шаеста близ города Кишим разведывательный батальон, в составе которого действовал рядовой Сергей Свиридов, попал в засаду мятежников и оказался окруженным в ущелье. Заняв выгодную позицию, Свиридов открыл огонь по мятежникам. Был тяжело ранен, но отказался от эвакуации в более безопасное место. Предпочел продолжить сражение с противником. До последнего патрона. И вздоха…».

Наталья Тереб.

РЯДОВОЙ ВЛАДИМИР КАРПОВ.

Уладзімір Карпаў нарадзіўся ў Крычаве 27 снежня 1960 г. Да арміі скончыў Крычаўскі філіял Мінскага індустрыяльнага тэхнікума. Служыў у Афганістане. 3 жніўня 1980 г., у раёне кішлака Шаеста, разведвальны батальён, у якім служыў Уладзімір, трапіў у душманскую засаду. Праціўнік вёў інтэнсіўны агонь з абодвух бакоў цясніны. Радавы У. Карпаў знаходзіўся ў галаўной заставе батальёна. Калі грымнулі першыя стрэлы, ён не разгубіўся – заняў агнявую пазіцыю і адкрыў агонь з кулямёта. Мужны салдат, рызыкуючы жыццём, пад кулямі ворага вынес параненага таварыша ў бяспечнае месца, а сам вярнуўся на баявую пазіцыю. У гэтым баі Уладзімір загінуў. За мужнасць і гераізм пасмяротна ўзнагароджаны баявым ордэнам Чырвонай Зоркі.

Автор не установлен.

БОЛЕВОЙ ПОРОГ.

Из «Книги Памяти…».

«Был ранен в руку, но продолжал вести бой. Когда кончились патроны, стал отбиваться гранатами, но вражеская пуля сразила его».

«Спасая раненого офицера, вынес его из-под обстрела, при этом сам получил ранение. Вернувшись в боевые порядки взвода, был снова ранен, на этот раз смертельно».

«Взял оружие погибшего товарища, продолжал отражать нападение, но пуля мятежника оборвала его жизнь».

«Был тяжело ранен, но продолжал руководить подчиненными. Повторное ранение оказалось для него смертельным».

«Не думая об опасности, бросился к тяжело раненному пулеметчику и оказал ему первую мед. помощь. В бою был смертельно ранен».

«Прикрывая огнем отход разведгруппы, был окружен противником. Будучи тяжело раненным, чтобы не попасть в плен, последней гранатой подорвал себя и окружающих его мятежников».

«Был ранен в голову и потерял сознание. Очнувшись, увидел, что мятежники собирают оружие его погибших товарищей. Презирая смерть, он поднял автомат и начал стрелять. Погиб, сраженный очередью из пулемета…».

«Вынес в безопасное место раненого командира роты. Возвращаясь к месту боя, был сам тяжело ранен. При попытке мятежников захватить его в плен подорвал их и себя гранатой».

«Был ранен в грудь и руку, но, превозмогая боль, принял на себя командование взводом, командир которого погиб. Истекая кровью, вел воинов на соединение с основными силами батальона. В этом бою погиб».

«Был ранен в живот. Превозмогая боль, пополз в укрытие, чтобы сделать перевязку. Вторая рана в голову оказалась смертельной».

«Огнем из автомата стал прикрывать эвакуацию раненых и выход батальона из-под обстрела. Был тяжело ранен, но продолжал вести огонь, пока не потерял сознание. Через несколько часов скончался на руках товарищей».

«Был ранен, но продолжал вести огонь по противнику. В этом бою он вынес в безопасное место раненого командира отделения, но сам погиб».

«Открыл огонь по противнику, прикрывая, вынес из-под огня раненых. Был ранен в грудь, но продолжал вести огонь. В этом бою погиб».

«Вел огонь из пулемета, прикрывая отход нашего подразделения. Будучи тяжело раненным, он отказался от эвакуации и продолжал сражаться с противником. Погиб на поле боя, сраженный пулей».

«В ходе завязавшегося боя бросился на помощь тяжело раненному командиру взвода, но сам был сражен пулей противника».

«В бою получил ранение и потерял сознание. Очнувшись, увидел мятежников, спускавшихся по склону горы, и открыл по ним огонь из пулемета. Будучи тяжело раненным, самоотверженно вел неравный бой, был ранен вторично, на этот раз смертельно».

«Занял огневую позицию и открыл стрельбу, отвлекая на себя внимания противника. Несмотря на тяжелые ранения в голову и грудь, продолжал вести огонь. Погиб, сраженный пулей».

«Вел меткий огонь из автомата, в один из моментов боя, находясь рядом с командиром роты, он внезапно заметил мятежника, уже нажавшего на курок винтовки, направленной в офицера. Не раздумывая ни секунды, рванулся вперед, закрыв своим телом командира. Погиб, сраженный пулей».

«Прикрывая огнем из пулемета отход товарищей и эвакуацию раненого командира взвода, был ранен, но продолжал вести огонь. Второе ранение оказалось смертельным».

«Принимал участие в штурме высоты, на которой остались тела убитых советских воинов и раненые одной из рот батальона. В атаке получил смертельное ранение».

«В бою был дважды ранен, но продолжал вести огонь по противнику. Прикрывая отход подразделения, получил третье ранение, оказавшееся смертельным».

«Бросился на помощь раненому командиру взвода, приступил к перевязке, успевая короткими очередями вести огонь по противнику. Получил ранение, но продолжал вести огонь, прикрывая раненого командира. В этом бою погиб».

Это – выдержки из «Книги Памяти» о погибших у Шаеста.

И только продолжает мучить все тот же вопрос: кто все это видел? Кто остался в живых там, где погибала первая рота, где моджахеды ночью собирали оружие убитых? Есть только туманное воспоминание о единственном выжившем бойце из первой роты. То ли татарин, то ли узбек? Фамилию его участники событий не вспомнили, что, впрочем, естественно, тридцать лет минуло. Слава Богу – жив остался!

ТАКАЯ БЫЛА ВОЙНА.

(Из записок Владимира Кузнецова, 783-й орб).

«Военнослужащие 783-го отдельного разведывательного батальона, погибшие в период с февраля по сентябрь 1980 года:

Около 15.04.80 – прапорщик Александр Шнайдер, в Кундузе застрелен из пистолета.

13.05.80 – Рубанец Сергей Борисович, первая рота. Примерно за неделю до гибели обменялся с ним формой. Я ему свою «парадку», а он мне – шинель и «пш» (полушерстяная форма. – Прим. авт.). Договоренность была еще в Германии.

Шигин Николай Романович, помощник начальника разведки дивизии. Сам погиб и всех семерых погубил, зато получил посмертно орден Красного Знамени. Голова была отрублена.

Романов Николай Александрович, подорвал себя, чтобы не сдаться в плен.

Галкин Владимир Иванович, была разбита голова.

Соловьев Сергей Егорович, нашли с отрубленной головой.

Буянов Михаил Васильевич.

Переводчик, солдат, фамилию не знаю.

Группу зажали в ущелье днем, а ночью духи их добивали, закидывали камнями. Бой шел примерно три с половиной часа. Когда кончились патроны, ребята вывели из строя автоматы и пулемет. У всех были пулевые ранения. Тела исколоты ножами, вывернуты ноги и руки.

Около 02.06.80. Две БМП подорвались на минах по дороге на Кишим. Погибло два человека, фамилии не знаю, один ранен. Одна БМП сгорела полностью, а у другой только днище пробило. Дошла своим ходом. Убит механик-водитель БМП, из автомата, пуля попала в висок. Фамилию погибшего не знаю.

30.07.80. По дороге на Тулукан в бою погибло три человека, прикомандированные артиллеристы. Геройски вел себя один пацан. Фамилию не вспомню, но он раньше служил в нашем батальоне. Родом был из Питера, отчаянный, храбрый. Кадыров перевел его из батальона к артиллеристам за какую-то дерзость.

3.08.80. Закрытие Олимпиады в Москве. Группа из 142 человек вместе с прикомандированными пехотой, минометчиками «АГС-17», артиллеристами и «летунами» (авианаводчики, штурманы наземного наведения. – Прим. авт.) попала в засаду из-за Кадырова и была бы полностью уничтожена, если бы не геройские поступки наших пацанов, но никак не заслуга Кадырова или лейтенанта Лося из 3-й роты.

Серега Подшивалов из 3-й роты под прицельным огнем противника вызвал вертолетчиков по оставшейся единственной целой радиостанции, и только после этого пришла помощь. Рация «летунов» была на ишаке, и, как только начался бой, ишак ломанулся вверх, к «духам», его подстрелили, но огонь был очень плотный, такой, что не пошевелиться. Серега, везунчик, рванулся и под прикрытием сделал свое дело.

Погибло 48 человек, еще один скончался по дороге в госпиталь, итого 49 человек.

Ранено 47 человек – один скончался, итого 46 человек.

Из нашего батальона погибло 37 человек, 24 человека ранено.

Первая рота полегла вся (кроме одного) из-за Кадырова, он, по сути, направил их на пулемет. Почти все мои друзья.

Гайнуллин Юрий Николаевич, Гайнула – отчаянный пацан был, друг мой.

Гаркушин Юрий Иванович.

Мазулин Николай Иванович.

Баженов Николай Иванович.

Ковалев Владимир Григорьевич.

Петров Сергей Михайлович.

Свиридов Сергей Григорьевич.

Масеев Раис Ислямович.

Арманшин Ринат Махмутович.

Сергиенко Сергей Николаевич.

Беспалов Вениамин Тимофеевич.

Елькин Сергей Васильевич.

Ашанин Геннадий Алексеевич.

Карпов Владимир Семенович.

Гуливец Андрей Иванович.

Куделин Андрей Львович.

Прапорщик Дворский Александр Евгеньевич.

Командир взвода Буров Владимир Геральдович.

Командир взвода Сериков Виктор Михайлович. Очень хорошие были офицеры.

Взвод связи:

Кузнецов Василий Николаевич, старшина, сверхсрочник, настоящий мужик, в прошлом году нашел его могилу, хорошо ухожена.

Карауш Андрей Андреевич погиб на свой день рождения, очень не хотел идти на эту операцию, просто умолял Кадырова не брать его, как чувствовал.

Вторая рота:

Бурковский Анатолий Георгиевич – снайпер, погиб при оказании помощи раненому товарищу.

Власов Сергей Юрьевич, скромный, был нормальным мужиком.

Дзюба Леонид Петрович.

Козявин Александр Николаевич.

Сергеев Леонид Николаевич, мой друг, погиб геройски, закрыв собой ротного, до чего же был отчаянный и веселый человек.

Чуманов Олег Николаевич.

Данилов Александр Иванович.

Ималетдинов Саяр Мансурович, мой друг, весельчак, с 1981-го каждый год встречаемся с ребятами у него на могиле, а мечтали быть «следаками» и поступить на юридический факультет.

Третья рота:

Бричник Николай Иванович, мой друг, очень хороший человек и погиб геройски. Командир взвода притворился убитым (лейтенант Н. Лось), а Николай повел людей в атаку и был убит.

Бичик Владимир Александрович.

Тимуков Сергей Алексеевич.

Живодеров Андрей Владимирович.

Рыпало Виктор Алексеевич.

Харченко Николай Петрович, дружил с ним еще в Германии…

Четвертая рота:

Рахимов Мирзомурад Тезович – переводчик.

Начальник штаба:

Жуков Александр Васильевич, нормальный был мужик, погиб от пули, которая убила его и разбила радиостанцию в начале боя.

17.08.80. Вертолетчик, Герой Советского Союза, Гайнутдинов Вячеслав Карибулович, прикомандированный к нашему батальону, обеспечивал нас огневой поддержкой практически на всех операциях. Летали с ним на уничтожение банд, на караваны, привозил воду, продукты и боеприпасы на операциях в горах. Был классным мастером, мог сесть на одно колесо там, где никто другой не мог этого сделать, не раз нас спасал, в том числе 16.08.80 вертолетчики спасли нам, 13 человекам, жизнь. А на следующий день на наших глазах, возле Кундуза, Гайнутдинов В.К. был сбит.

21.08.80. Командир взвода лейтенант Лось Николай Антонович был убит в БРДМ струей из гранатомета. От судьбы не уйдешь. 3 августа он остался жив, притворившись убитым, но все равно, видно, на роду было написано. Бота Иван Александрович был тоже ранен струей гранатомета, скончался 23.08.80 в госпитале, а вот Сереге Подшивалову ничего не было, хоть БРДМ сгорел. В этот день ему повезло в третий раз.

19.08.80. Погиб в ночной операции Шпилевский Валерий Ефимович – начальник разведки дивизии, настоящий командир, требовательный и справедливый. С ним на операциях всегда были результаты и не было потерь. Шпилевский хорошо знал местность, обычаи населения, повадки, тактику «духов». Не занимался очковтирательством и приписками, как Кадыров. В отличие от Кадырова не был любимчиком комдива. Вспоминается, что отношения были натянутыми. Если бы Шпилевский был на операции 3.08.80, беды не случилось бы. А комбат Кадыров – предатель, и косвенно это подтверждает статья в «Комсомолке». Читал ее в 1988 или 1989 году, уже не помню. В ней «дух» дает интервью корреспонденту, и все сходится.

ВИКТОР АНАНЬЕВ.

(783-й орб, замполит 2-й роты. 10 мая 2010 г. Москва).

«…Батальон подняли по тревоге в ночь с первого на второе августа. Задача: оказать помощь окруженной роте 149-го полка. Была информация, что в этом ущелье у горы Шаеста – крупный склад оружия мятежников. Скорее всего это было именно так, поскольку душманы активно препятствовали продвижению колонны. Обстоятельства можно точнее узнать у Олега Черемных, он тогда был замполитом этой роты и в бою, после гибели командира, принял командование.

…Третьего августа утром мы вошли в ущелье. Перед этим действительно местный житель предупредил, что нас ждет засада. То же самое он повторил комбату Кадырову. Но у Кадырова была задача быстрее попасть в заданный район. Что хуже – нарушить боевой устав или сорвать выполнение приказа? Марш горами занял бы вдвое больше времени. Тем более на карте маршрут был проложен по дну ущелья. Именно так, ведь рота до нас прошла этим путем. Кадыров сказал: «Растянемся».

…Бой начался около восьми часов утра и длился до девятнадцати. В голове колонны шла первая рота. Ее расстреляли в несколько минут из крупнокалиберных пулеметов. Выжил только один, тяжелораненый татарин. Грамотная засада – полоса прицельного огня на протяжении километра по обеим сторонам ущелья. Ишака, что метался с радиостанцией, пристрелил офицер особого отдела, только так удалось добраться до средств связи.

…От суда Кадырова спасла карта. Он спрятал ее в нагрудный карман и не отдавал никому. Маршрут по ущелью был определен вышестоящим штабом – армии или дивизии, этого я не знаю. А потом, когда началось расследование, предъявил карту. Помню, в дивизии тогда работала комиссия военного отдела ЦК КПСС, возглавлял ее генерал-лейтенант. Вывод: прямой вины комбата нет.

Кадырова я могу назвать опытным офицером, он входил в Афганистан вместе с батальоном в феврале восьмидесятого, от опасностей не уклонялся, дело свое знал».

НАТАЛЬЯ ЖУКОВА.

«…Разговаривала по телефону с Олей Дворской, передала вашу просьбу. Подробности гибели наших ребят от нее тщательно скрывал ее папа (тоже бывший военный). Он еще жив, она постарается его разговорить. Когда ребят привезли, о том, как это произошло, не рассказывали. Да тогда нам и не до этого было! А у Олиного папы было много знакомых военных. Видимо, он от них что-то узнавал, но ее берег от шокирующих подробностей. Кто-то тогда сказал, что душманы ночью собирали оружие наших солдат, возможно, издевались над трупами. Думать об этом страшно даже спустя тридцать лет».

ОЛЬГА ДВОРСКАЯ.

«Вчера получила от Вас материалы. Огромное Вам спасибо. Под впечатлением нахожусь второй день, нахлынули воспоминания. В основном нам так и рассказали ребята-офицеры, которые приходили к нам, когда приезжали домой в Душанбе. Да и тот лейтенант, что сопровождал «груз-200». Кажется, его звали Славиком, он казался мне большим и полным. И еще помню, что он сильно плакал и много пил. Вот его слова.

«…Была поставлена задача пойти на выручку какому-то батальону, который был окружен в горах. Саша Дворский, как старшина роты, не должен был идти, но он пошел. Да еще взял с собой перед уходом побольше сахара, как сказал, «на всякий случай, для ребят…».

Он шел с первой ротой. По дороге встретили чабана, который предупредил их о засаде в ущелье. Но комбат Кадыров его не послушал. Впереди шла первая рота. Впрочем, вам все это известно и так. Рация «сбежала». Шансов спастись у ребят не было. Саше разрывной пулей оторвало кисть руки. Он продолжал отстреливаться, потом смертельное ранение в грудь… Его нашли в ручье под мостиком. Мне Славик тогда сказал, что документы послали в Москву на представление Дворского к званию Героя Советского Союза. Но отделались орденом Красной Звезды. Возможно, это не так. И еще он говорил, что Саша пошел на это задание вместо убывшего в отпуск командира взвода.

Цинковый гроб нам открывать запретили («без права вскрытия»), окошечко в нем было замазано зеленой краской. После похорон кто-то из родственников проговорился, что его все-таки открыли перед тем, как привезти в наш дом: «там было ужасное…».

В письмах, которые храню до сих пор, Саша писал: «Служба идет нормально, на задания не ходим. Строим зимние «квартиры» для себя. Видно, надолго. За меня не беспокойся, вернусь живой и здоровый».

Прислал мне несколько фотографий, где, как всегда, улыбался. О смерти Саши мне кто-то (не помню) сообщил по телефону 5 августа. Я сразу поехала к Наташе. Там были ее родственники, кто-то еще и жена Кадырова. Сказали, что погибли еще ребята, но кто, пока неизвестно, поскольку был бой в ущелье и к погибшим не могут пробраться. Я помню, как Элеонора Кадырова сказала мне: «Если что-то случится с моим мужем, у меня даже нет приличной фотографии, чтобы сделать портрет». Жаль, что не случилось… Извините за такие мысли – чувства лезут через край. Ведь за то, что он провалил операцию и погибло так много ребят, Кадырова всего лишь понизили в должности и отправили в Союз! Кстати, у меня ни Кадыров, ни его жена так и не появились. Впрочем, я была бы с ними не очень приветлива.

Шестого августа домой к моим родителям приехал из военкомата офицер и сообщил о гибели Дворского. Я в это время была на работе в приемной комиссии института. Когда в аудиторию зашли мои родители в сопровождении военного, я сразу все поняла. Мама только сказала: «Оля… Саша…» Помню, в машине офицер несколько раз пытался добиться от меня ответа на вопрос: «Куда его везти? Где будете хоронить, на Украине или здесь, в Душанбе?» Хоронили мы Сашу девятого августа, а Сашу Жукова днем раньше. Да, лежат они рядышком. Мы выехали из Душанбе в конце 1991 года, вам понятно, почему?

Все эти годы за могилкой ухаживали мамины подруги. Одна из этих женщин в прошлом году умерла, но другая навещает на Пасху и обязательно 3 августа. Да, знаю, что Сашина фотография уже почти не видна на памятнике (слилась с белым мрамором). Но ничего не могу сделать. Теперь это другая страна…

Да, вот еще что. Никогда не забуду тот самый день 3 августа 1980 г. Закрытие Олимпийских игр в Москве. Было воскресенье. Я жила у родителей. Помню, встала утром, настроение было ужасное. Даже не могла объяснить, в чем причина. Видно, предчувствие. Почему-то поругалась с мамой. А потом позвонила Наташе Жуковой. Потянуло к ней. Хотя мы виделись нечасто. А потом поехала с сыном (ему было тогда два с половиной года) к Наташе в гости. Весь вечер смотрели закрытие Олимпиады, общались, радовались за своих детей, видя, как они дружно играют. Мы ничего не знали…».

Для справки. Ольга Дворская покинула Душанбе в разгар гражданской войны в Таджикистане, когда семьи российских военнослужащих стали объектом террора со стороны радикальных исламистских группировок. Лидеры исламистов публично обещали сделать заложниками все русское население, если Россия вмешается в вооруженное межтаджикское противостояние.

СЕРГЕЙ ТАРНАЕВ.

(16 мая 2010 г.).

«…Еду в Житомирскую область, на открытие памятника моему бывшему замкомвзвода сержанту Бричнику Николаю Ивановичу, погибшему в бою у Шаеста. Он был заместителем командира взвода в моей роте.

Я ему писал представление на звание Героя Украины еще в 2003 году, но тогда в Украине была другая власть. Сейчас ему присвоили звание Героя Украины (посмертно)».

ДОСТОИН ЗВАНИЯ ГЕРОЯ.

Вот выдержки из ходатайств сослуживцев Николая Бричника о присвоении ему звания «Герой Украины» (посмертно). Ходатайства поданы на имя Громова Б.В., президента Всероссийского движения ветеранов локальных войн и военных конфликтов «Боевое братство». Кроме того, Громов в отношении Николая Бричника отправил письмо президенту Украины Кучме.

«Это был очень добросовестный, грамотный и беззаветно преданный воинскому долгу человек, лучший сержант разведывательного батальона 201-й мсд, – говорилось в нем. – Он прошел путь от рядового до сержанта, от стрелка до заместителя командира взвода. Под огнем противника неоднократно поднимал солдат в бой».

Вот что вспоминают о Николае Бричнике его сослуживцы.

«Я, как командир разведывательно-десантной роты, в последнем бою видел его смерть, где сам был контужен и ранен…».

С.Г. Тарнаев.

«…В одном из боев в начале апреля 1980 года при сопровождении колонны нас внезапно обстреляли. С холмов обрушился град огня. Я оказался между колес БТР, афганская пыль затмила мне глаза, думал – конец. Но мгновенная мысль Николая Бричника, что нет на мне брони, и он открыл мне боковой люк… Я обязан жизнью этому человеку.

В период со 2 по 3 августа 1980 года наша рота вела тяжелый бой в ущелье с превосходящими силами противника. Я участвовал в этом бою и видел, как сержант Бричник Н.И. со своей группой вел бой на одном из склонов…

Сержант Бричник Н.И. со своей группой уничтожил огневую точку противника и дал возможность роте выйти из этой тяжелой ситуации. Ценой своей жизни боевая задача им была выполнена…».

Старшина разведывательно-десантной роты Гостяев В.В.

«…3 августа 1980 года наша разведывательно-десантная рота в полном окружении вела бой с превосходящими силами противника. Командир взвода лейтенант Лось послал боевую группу под командованием сержанта Бричника выбить душманов с одного из склонов ущелья. Наша группа стала подниматься по тропе на гору, ведя огонь по врагам. Бричник, я, Тимуков и другие залегли за камнями, ведя огонь по огневым точкам врага. После нашего прицельного огня ответный огонь со стороны душманов прекратился. Мы продвигались дальше вверх, душманы сбрасывали на нас большие камни-валуны. Мы уклонялись от камней, сделали еще один рывок вверх. Николай короткой очередью срезал душмана. Так, прикрывая друг друга, мы поднялись достаточно высоко, но перед нами дальше был отвесный выступ. Чтобы преодолеть его, необходимо было встать во весь рост. Огонь по нам велся интенсивный. Очереди от пуль ложились так близко, что осколки камней попадали в лицо, глаза, руки. Меня ранило в руку, я перевязался и продолжил бой. Сержант Бричник тем временем вел бой. Душманы стали приближаться к нам. Сержант Бричник принял решение подпустить их ближе. Затаились, ждем. По команде сержанта Бричника мы встали и расстреляли врагов. С противоположного склона душманы расстреливали нас. Бричника подстрелили, а затем и меня, и мы слетели с горы вниз. От тяжелых ранений я периодически терял сознание. Помню, когда ребята пришли за нами, стали меня перемещать на плащ-палатку, я говорил: «Николая выносите первого». А они мне отвечают: «Он умер». В этом бою я получил три пулевых ранения и перелом позвоночника.

Я, как подчиненный, непосредственный участник того боя, выражаю свое мнение, что боевую задачу группа под командованием сержанта Бричника Николая Ивановича выполнила. Он достоин высокого звания Героя Украины.

Старший радиотелефонист-разведчик,

Кавалер медали «За боевые заслуги».

К.А. Арефьев».

«Всероссийское общественное движение ветеранов локальных войн и военных конфликтов «Боевое братство».

№ 1 – 2322 исх. 11 декабря 2003 г.

ПРЕЗИДЕНТУ УКРАИНЫ.

КУЧМЕ Л.Д.

______________________

01220, Украина, г. Киев,

Ул. Банковая, д. 11.

Уважаемый Леонид Данилович!

15 февраля 2004 г. ветераны боевых действий в Афганистане, родные и близкие погибших будут отмечать 15-ю годовщину вывода советских войск из Афганистана. За десять лет пребывания на афганской земле личный состав 40-й армии с честью и достоинством выполнил свой конституционный и интернациональный долг.

В Афганистане воевали воины многих национальностей, представители 68 наций и народностей удостоены государственных наград.

Вместе с тем подвиги многих воинов-интернационалистов не были в свое время оценены по достоинству. К их числу относится уроженец Житомирской области Николай Иванович Бричник, который проходил службу в должности заместителя командира десантно-штурмового взвода разведывательного батальона 201-й мотострелковой дивизии на территории Афганистана в 1980 г.

Уважаемый Леонид Данилович, поддерживая инициативу бывших однополчан сержанта Бричника Н.И., ходатайствую о присвоении Бричнику Николаю Ивановичу высокого звания Героя Украины (посмертно).

С искренним уважением,

Президент движения «Боевое братство»,

Герой Советского Союза Б. Громов».

«БОЛЬШИЕ ПРОБЛЕМЫ С БАНДЕРОЙ…».

(Сергей Тарнаев, 783-й орб).

«В мае я был в Житомирской области на открытии памятника моему бывшему заместителю командира взвода Николаю Бричнику. В июле ездил в Киев, встречался с друзьями. Весь лимит истратил. Ты уж меня извини. В Москву приехать не смогу. На днях устраиваюсь на новую работу, как будет – не знаю. Я думаю, что Виктор Ананьев скажет все и ответит на все вопросы. Сергей Мигунов сделает то же самое. Они настоящие офицеры. Если телепередача в Москве состоится, я сделаю все, чтоб приехать. Ты только сообщи заранее. Бричнику так и не присвоили звание Героя Украины. Сказали, что у них и так большие проблемы с Бандерой. Прочитал последнее твое сообщение (от Олега Черемных). Я знал, что мы идем на помощь этому батальону. Но не знал о таких потерях. Мы наступили на те же грабли. Очень обидно. Это непростительная ошибка перед теми, кто не вернулся живым из этого пекла».

ПОГИБШИЕ В БОЮ у н.п. ШАЕСТА (КИШИМ) 3 августа 1980 г.

(по данным «Книги Памяти о советских воинах, погибших в Афганистане»).

1. АШАНИН Геннадий Алексеевич, ефрейтор, наводчик-оператор БМП.

2. БАЖЕНОВ Николай Иванович, ефрейтор, старший разведчик.

3. БЕСПАЛОВ Вениамин Тимофеевич, младший сержант, командир отделения.

4. БИЧИК Владимир Александрович, разведывательно-десантная рота.

5. БРИЧНИК Николай Иванович, разведывательно-десантная рота.

6. БУРКОВСКИЙ Анатолий Георгиевич, ефрейтор, старший оператор разведывательной роты.

7. БУРОВ Владимир Геральдович, лейтенант, командир разведывательного взвода.

8. ВЛАСОВ Сергей Юрьевич, сержант, командир разведывательного отделения.

9. ГАЙНУЛИН Юрий Николаевич, сержант, командир БМП.

10. ГАРКУШИН Юрий Иванович, рядовой, наводчик-оператор БМП.

11. ГИЗАТУЛЛИН Халил Хамидович, ефрейтор, старший разведчик.

12. ГУЛИВЕЦ Андрей Иванович, рядовой, наводчик-оператор БМП.

13. ДАНИЛОВ Александр Иванович, ефрейтор, стрелок.

14. ДВОРСКИЙ Александр Евгеньевич, прапорщик, старшина разведроты.

15. ДЗЮБА Леонид Петрович, ефрейтор, старший разведчик.

16. ЕЛЬКИН Сергей Васильевич, рядовой, разведчик.

17. ЖИВОДЕРОВ Андрей Владимирович, рядовой, механик ЗАС отделения разведывательного батальона,

18. ЖУКОВ Александр Васильевич, капитан, начальник штаба разведывательного батальона.

19. ИМАЛЕТДИНОВ Саяр Мансурович, младший сержант, разведчик.

20. КАРАУШ Андрей Андреевич, рядовой, разведчик.

21. КАРПОВ Владимир Семенович, рядовой, разведчик-пулеметчик.

22. КОВАЛЕВ Владимир Григорьевич, ефрейтор, старший разведчик.

23. КОЗЯВИН Александр Николаевич, рядовой, наводчик-оператор БМП.

24. КУДЕЛИН Андрей Львович, ефрейтор, разведчик-пулеметчик.

25. КУЗНЕЦОВ Василий Николаевич, старший сержант сверхсрочной службы, начальник радиостанции.

26. МАЗУЛИН Николай Иванович, рядовой, старший разведчик.

27. МАСЕЕВ Раис Исламович, рядовой, разведчик-пулеметчик.

28. ПЕТРОВ Сергей Михайлович, ефрейтор, старший разведчик.

29. РАХИМОВ Мирзомурад Гиезович, рядовой радиотелеграфист.

30. РЫПАЛО Виктор Алексеевич, рядовой, радиотелеграфист.

31. СВИРИДОВ Сергей Григорьевич, рядовой, разведчик-пулеметчик.

32. СЕРГЕЕВ Леонид Николаевич, ефрейтор, старший разведчик.

33. СЕРГЕЕНКО Сергей Николаевич, ефрейтор, разведчик.

34. СЕРИКОВ Виктор Михайлович, лейтенант, командир разведывательного взвода.

35. ТИМУКОВ Сергей Алексеевич, рядовой, разведчик.

36. ХАРЧЕНКО Николай Петрович, рядовой, разведчик.

37. ЧУМАНОВ Олег Николаевич, рядовой, командир разведывательного отделения.

38. ДРУЖИНИН Виктор Андреевич, сержант, командир минометного расчета.

39. ДУДКИН Михаил Дмитриевич, сержант, наводчик-оператор БМП.

40. ИВАНОВ Анатолий Витальевич, рядовой, минометчик.

41. КАДУК Сергей Викторович, сержант, заместитель командира мотострелкового взвода.

42. ПАНКРАТОВ Михаил Иванович, рядовой, минометчик.

43. ПОТАПЧУК Виктор Владимирович, младший сержант, заряжающий минометного расчета.

44. СЕЛЕЗНЕВ Валерий Васильевич, старший сержант, командир минометного расчета.

45. СИЛЮК Василий Михайлович, младший сержант, минометчик.

46. ШАТИЛО Анатолий Ярославович, рядовой, стрелок-гранатометчик.

47. ПАНАСЮК Юрий Евгеньевич, младший сержант, старший стрелок.

48. ФИЛАТОВ Владимир Николаевич, прапорщик, старшина танковой роты.

ПОКЛОННАЯ ГОРА.

(Москва, 3 августа 2010 г.).

«Чилля». В Москве сущая «чилля» – жгучая афганская сорокадневка. Горький дым горящих лесов и городских свалок. Так «афганец», ветер пустынь и лессовых равнин, затягивает небо пылью от беспощадного в августе солнца.

Горький дым. Путь к Св. Георгию усеян битым стеклом пивных и водочных бутылок. Вчера здесь отмечали свой день десантники. В фонтане плавают клочья полосатой майки. Отчего-то много японцев. Через тридцать лет здесь встречаются бойцы Шаесты. У памятника погибшим воинам-интернационалистам воспоминания и разговоры, разговоры…

– Да было вначале охранение по бокам… А когда вошли в ущелье, то оказалось, что боковые походные заставы идут в пять-шесть раз медленнее, чем мы, внизу…

– Мы просто не успевали. Тогда Кадыров рискнул растянуть колонну и идти по ущелью.

– Он же растянул батальон недаром, тоже опасался возможной засады. Но никто не мог и подумать, что нас обложат с двух сторон на протяжении полутора километров.

– Первая рота полегла сразу. И никто не видел толком, как это было. Они ушли за изгиб ущелья, пропали на время из видимости. Это еще одна ошибка. И попали под ДШК. Двадцать один убитый – сразу. Несколько минут шла стрельба впереди, за выступом. Скорее всего они обнаружили «духов», открыли огонь. Но они-то как на ладони были. Все равно спасли нас. Если бы колонна зашла за выступ – конец всем.

– Они орут – что там? Мне орет (фамилия неразборчива): «Иди, посмотри, что там, в первой роте?» Я говорю: «Там никого нет. Живых там нет».

– Нас начали расстреливать как куропаток. А насчет гранатомета… Стенки ущелья крутые, поднять его наверх невозможно. Отвесные скалы высотой двадцать пять – тридцать метров. Это просто невозможно было сделать, да и не помню я, чтобы у нас был АГС (автоматический гранатомет Савинова. – (Прим. авт.), может быть, у пехоты, за нами? Ребята, Коля Бричник, попытались подняться на гребень, сбить «духов», но по ним тут же начали стрелять с противоположной стороны. Вот что было: некоторые прыгали с высоты метров пятнадцать, пытаясь спастись, и так погибали от падения, поубивались. А Живодерова пуля нашла на самом верху.

– Саяру несколько метров оставалось до укрытия. Его группа под огнем отходила. Я слышал, что он сказал перед смертью: «Два года дома не был…».

– А Кадырова разыскивать не стоит. Ничего из этого хорошего не выйдет. И не скажет он правды. Слава богу, здесь о нем вопрос не заостряется. Много нелестного услышали бы.

– Решил часовню в память о ребятах построить. Нет, помощь не нужна, все есть, и проект, и земля. Поставлю, всех наших позову. Чтобы там были имена всех, кто погиб в этом бою…».

ВЕНОК ИЗ ОБУГЛЕННЫХ ЛИЛИЙ…

Вот такие крохи сведений удалось мне собрать за несколько лет о том бесславном бое под Кишимом, у н. п. Шаеста. Они произвели очень сильное впечатление. Имена, фамилии, незатейливая вязь сухих строчек воспоминаний свидетелей и участников, которые приходили на мой домашний адрес, надолго засели в голове. Как будто я наяву слышал голоса тех, кто не вернулся со своего последнего задания. Как будто рядом со мной звучали ругань, крики, мат, стоны раненых, скороговорка автоматных и пулеметных очередей… Это было сродни помешательству, тем более что я отчетливо осознавал тщетность своих усилий докопаться до конца во всей этой страшной истории. А значит, помочь родным и близким не вернувшихся из этой бойни установить истину. Поэтому концовка моего исследования получилась неожиданной для меня самого. Какая-то фантасмагория, адская смесь из собственных эмоций и недоуменных вопросов тех, кто полег под Шаестой. Они наверняка задали бы нам эти вопросы, если бы остались живы. Но смерть встала караулом рядом с их телами. Со мной же осталось мое помешательство…

Бестелесны крыла серафимов.

В мире вещей – все вещь.

И сам дух – вещь.

«Бескрылый дух, землею полоненный…».

Любитель вонючего и сладкого.

В рваных дырах и плесени.

И дух вон!

СССР… в Афганистан… Вошел? Влетел? Въехал?

Ввел! Что имел, то и ввел – армию.

Сороковую, роковую… Нет, это из другой оперы.

«Сороковая армия – наш больной ребенок». Генеральский голос – труба медная. Лицо красное, широкое, рубленое. Мужицко-могуч политический генерал. Кисти – лопаты. И страшен в политическом гневе. Но теперь не время гнева. Больных детей любят пронзительней. Член Военного Совета.

Вот так: «Товарищ член Военного Совета…».

«Во имя Аллаха всемилостивого и милосердного, о, благородные жители Афганистана (провинции, уезда, кишлака), мы пришли к вам по приглашению законного правительства выполнить свой интернациональный долг…».

«Что вы думаете по этому поводу, уважаемый?».

«Не знаю, уважаемый, мы у дороги живем».

«Внимание. Входим в зеленую зону. Стволы в «елочку»!».

На дне расщелины корчится под огнем рота. Рота? Ротен? Группен?

Имена чужие.

Смерть своя.

И только земля – Божья?

Коси, коса! На выбор бьют невидимые «духи» с крутых откосов. Ох, как нехорошо назвали афганских партизан: бородатых, через одного чахоточных черных мужиков. Те нам воняют, мы – им. Дух, он и царит, где хочет!

А разведчики, вот они, как в тире жестяные зверушки. «Люби Родину – учись метко стрелять!» Родину любят все!

Люби свою – вернее обойдется!

Третье августа 1980 года от Рождества Христова. Афганский Бадахшан. Правда, что здесь проповедовал апостол Фома? Интересно, кому?

Все наизнанку. Это они должны были первыми увидеть врага. Они, бойцы 783-го отдельного разведывательного батальона.

…На ликующем выдохе – в память о двести первой Гатчинской Краснознаменной мотострелковой дивизии.

«Господи, вот же твой «третий Рим» тешится на идоловых игрищах, вот же слезы проливает над резиновым пузырем в небе. Вот, Боже, поют не тебе славу: «До свиданья, наш ласковый Миша».

Над ямой стадиона среди разноцветных пузырей всплывал пучеглазый, распухший медведь.

А чуть скоси глаза – с небес (угол позволяет!) в змеистом ущелье в мертвые тела всаживают пулю за пулей. А вдруг притворился?

Его же мало повалить.

Убить надо!

В горах убивают сверху. Всегда убивают сверху. Даже жрущий прах поднимает свой членистый хвост.

А Миша пучеглазый летит, и слезы капают на трибуны. Это Москва.

День один.

Будет нам «Миша»!

Под трибунами люди в строгих костюмах подкручивают ручки настройки, прижимают лопухи наушников, голоса полынные: «Сорок седьмой! Я же сказал: уберите этих баранов в проходе. Плачут? Это хорошо, все равно отведите выше…».

И текут слезы по вдохновенно-отрешенным лицам… Очи горе. А там – бугристый, лиловый, вспухший.

Резиновый – на всех хватит!

Кондом державе на десять лет.

Не снимать! Команды не было.

И картаво-вкрадчивая тоска. Олимпиада-80 обернулась для Советского Союза не только нежданно наступившим на две недели в отдельно взятой столице коммунизмом… Главное, что Игры стали настоящим праздником для всех, несмотря на бойкот, инициированный президентом США.

…Триумфом Миши стала церемония закрытия московской Олимпиады.

3 августа, когда… резиновая фигура была запущена в темнеющее небо столицы… Навернулись слезы на глаза у всех советских людей… Счастливые слезы тысяч олимпийцев и десятков тысяч зрителей на стадионе имени Ленина – «До свидания, Миша…».

Московская олимпиада – воистину событие двадцатого века. Говорят, что победы в спорте – лицо государства. Если так, то 80-й год – год последнего великого триумфа большой страны. Год, в который хотел бы вернуться каждый…

Возможно, это люди под трибунами хотели, чтобы мы все вернулись в этот год. У них есть машины времени, генераторы ностальгии, сыворотки правды и возбудители мечты.

Пастыря, па-сты-ря давай! Да-да, нужно вернуться в этот год. Но не в пугающе-пустой советский Вавилон – Москву. А в ущелье близ глиняных афганских деревень, где до ночи шел смертный бой. Где в сумерках, когда Москва оросилась слезами под «Мишей», афганские партизаны («духи»-бандиты-мятежники-наемники-моджахеды-басмачи) легко сошли на дно ущелья и добили тех, кто еще дышал. И взяли оружие мертвых – автоматы Калашникова. Так вы знаете, что такое смертный бой? А вот и нет! Кто побывал в смертном бою, тот уже ничего не расскажет. Смертный бой – таинство. О смертном бое споют по поводу, выпьют и поплачут живые. У них – своя правда. И на войне у каждого – своя. После войны – тем более.

Но в Царствии Божьем – все другое. Это окрыляет. И тогда не страшен сосновый ковчег, крытый цинковой жестью. Даже если тебе неполных двадцать лет…

Мадьяр.

«Мадьяр» возник известным для русской литературы образом. Осенним утром в мою калитку постучали и, конечно же, вежливо растворились в сырой мгле. Неведомый гость оставил в почтовом ящике рыжую клеенчатую тетрадь и четвертушку бумаги с уверениями в том, что я имею «самое прямое отношение к рукописи и волен поступать с ней, как вздумается».

Спасибо, спасибо! С возрастом я стал трусливее. И, честно говоря, с опаской открывал эту тетрадку, испещренную неровными строчками. Это же все равно, что прикоснуться к обнаженным нервам не знакомого мне человека.

Заметки, однако, мне понравились. В них – осколки фронтовой судьбы одного из тех, чью жизнь переломала, переехала афганская война. Они были написаны с потрясающей искренностью, как пишут люди, в первый и последний раз взявшиеся за перо. В силу ряда этических проблем я не рискнул дать их от первого лица. Поэтому, простите, публикую в изложении.

ВОЙНА СВОИХ НЕ ОТПУСКАЕТ.

Синий праздничный пиджак, тусклое серебро медалей, прозрачно-красная эмаль орденов. Хотелось лизнуть, как в детстве сахарного петушка на лучинке. Широкий офицерский ремень, «трофейная» опасная бритва «Золинген». Шрамы на сухом теле отца, багровеющие после бани. Открытки, воротнички и нарукавники – подарки девочек к 23 февраля, Дню Советской армии.

Солдатики, пушечки, самолетики. Деревянные, конечно. Ну и что? Пушка метала огрызки карандашей через всю комнату, и фанерный краснозвездный штурмовик лихо скользил по нитке, тараня силуэт «мессера». А дальше… Что от человечка зависит? Со всех сторон – герои, только не живые – книжные. Особая у них магия! От них не пахнет табаком и потом, они не ругаются и всегда готовы говорить с тобой, с любой страницы, а не отмахиваются, мол, не дорос еще, много будешь знать – скоро состаришься и прочее…

Язычники воздвигали жертвенник Неизвестному Богу, а надо было бы еще и Неизвестному Герою. (Что касается Неизвестного Солдата, то ему сложнее: или монумент взорвут, или «вечно» денег на Вечный огонь в местном бюджете не хватает.).

Бог на землю сходит Героем. Герой становится Богом. Он ближе, как хлеб земной, слаще и реальней небесного. Спаси нас, Небо, от пресыщения – от него (обжорства) все дурное и злое. И голод, и война ему сестра родная. У пресыщенных людей много идей бывает, но чаще ненужных и недобрых, а мыслей мало. Ладно, это лирика…

Вот чему учат мертвые герои: обрети крылья, пусть ценою жизни. «О подвига полет священный!..» – написал юноша, погибший в Афганистане. Бессмертие призрачно? Да. Оно же сродни духу, то есть, как ни крути, невещественно. Это правильно. Поскольку будь оно вещь, пошла бы торговля. Да и так уж идет. И что интересно: нищие духом есть – богатых не сыскать. Прячутся, наверное, от налогов на дух.

Книг о «героях былых времен» дома у Мадьяра было много. От Македонского до Кожедуба. И то сказать: герой, как первая учительница, почти неземное существо. И мальчишке так хочется оторваться от земли, где вгоняют в идиотизм тычками и воплями, с мелкопузырчатой пеной у рта.

КРЕПКА БЫЛА СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ.

Отец Мадьяра родился в 1923-м в семье немецкого помещика из Прибалтики. Дед дружил с легендарным Берзиным, состоял в красных латышских стрелках и был расстрелян в 1937-м. Жену – в лагерь, как «члена семьи врага народа», где она и сгинула. И крепка же была Советская власть: сироту определили в детский дом, потом в фабрично-заводское училище и техникум, а в самом начале войны направили на командирские курсы.

Отец воевал с 1942 по 1945 год. Потом его, как орденоносца и человека со средним техническим образованием, направили в танковое училище. Он же, по душевному устройству и памяти человек не военный, предпочел уволиться. Имел такое законное право, поскольку был трижды ранен. Третье ранение – уже после Победы, в Восточной Пруссии. Направили инженером-механиком на завод в Грозный, где он и проработал почти сорок лет.

Мать Мадьяра детство свое провела за границей. Ее родитель – ветеран 1-й мировой, кавалер нескольких боевых наград… австро-венгерской армии. Мадьяру довелось его увидеть живым и вполне осознать, что перед ним героический старикан, видевший Гинденбурга! Когда в 1939-м Западную Украину «освободили», мать оказалась в СССР. Ей повезло, что во время воссоединений, оккупаций и войн она была подростком. После окончания школы комсомольская ячейка направила ее в мединститут, а потом молодого специалиста распределили в тот же Грозный. Такие вот линии судеб привели к рождению Мадьяра.

Разумеется, его звали иначе. Мадьяр, если не особо углубляться в языкознание, можно перевести с венгерского как «человек». Отец и мать заспорили, на какой лад называть первенца Иваном – на латышский или венгерский. Получилось ближе к венграм. Мы и называем его Мадьяр, как по-свойски называли его немногие друзья, и еще по некоторым причинам, вполне понятным из дальнейшего рассказа.

ГЕРОИЧЕСКИЕ ИГРЫ.

К сорока годам Мадьяр нередко пытался понять начала воинственности. Это важно, поскольку на войне первыми страдают те, кого и без усилий-насилий можно в землю закопать. Попросту большинство жертв войны совершенно невинны и достойны жалости. А вот герои – иное дело. Нельзя жалеть героя. Воспевать можно, подражать нужно, оплакивать иногда нужно, жалеть – никогда. Этому учили в школе. Правда, как-то в смешном детском рассказе Мадьяр прочитал, что одна девчонка не любила героев, но это было только один раз, да и тот писатель был юмористом, но ведь и георгиевским кавалером!

Конечно, всем известно, что щенки, котята, тигрята и мальчишки любят подраться за статус сильного и главного, а последние еще и мечтают о маршальских жезлах. Это понятно. Но только в отрочестве. К счастью, немногие сохраняют эту мечту. Представляете себе армию полководцев? Спецназ генералов? Кстати, очень весомый и объемный (физически) аргумент в пользу всеобщего мира. Худой генерал – двойное горе, а тощий военком – катастрофа для государства.

Подражая героям, Мадьяр с друзьями устраивали настоящие побоища. Порой с пролитием крови из носу, синяками и ссадинами. Нет, все было по науке: войны объявлялись, устраивались штабы и блиндажи, после школы велась непрерывная разведка, захватывались пленные и назначались сражения.

Книги, написанные властно-твердой рукой полководцев, Мадьяра завораживали, пусть его сверстникам они казались скучнее учебников. В библиотеке отца были не только мемуары советских военачальников, но и редкие для того времени книги Типпельскирха, Гота, Гудериана, руководства по ремонту танковых двигателей и военной топографии. Родные прочили Мадьяру военную судьбу, да и он так думал, но вмешался футбол.

Мадьяру исполнилось пятнадцать, когда его игру в районной команде увидел тренер из Ленинграда и предложил попробовать свои силы в спортивной школе «Зенита». От таких подарков судьбы не отказываются. Все «армии» были спешно демобилизованы в фанерный чемодан, и началась новая жизнь. Хотя что, собственно, в футболе не от войны? Назовите еще какую-нибудь игру, так укрепляющую боевой и командный дух. Ну, может быть, регби? Так ему еще не пришло время в те первые, славные годы «развитого социализма». Америка проклята, Афганистан далеко.

ЗНАТЬ, СУДЬБА…

В том и суть, что успешное начало – лишь половина дела, и вторая от него зависит сомнительно. Мадьяр красиво играл в юношеском составе «Зенита». Участвовал в чемпионате СССР среди юношей, стал кандидатом в мастера спорта. Но на «предсезонке» ему жестоко разбили колено, и две неудачные операции перечеркнули надежды на большой спорт. Попрощался со спортивным интернатом – познакомился с военкоматом. Нет «футбольного иммунитета» – добро пожаловать в армию.

Еще не сознавая, куда поворачивается колесо Фортуны, он заявился в военный комиссариат с большим опозданием, за что незамедлительно получил «по шапке». Толстый, очень нервный майор, наоравшись досыта, стал ломать голову, куда направить нарушителя. В те годы перед армией массово обучали «военно-прикладным» специальностям. Полгода – и ты радист, парашютист, водитель. Майора несколько смущала худоба призывника, но на свет явилось удостоверение кандидата в мастера спорта СССР, и Мадьяр стал парашютистом, совершив свои первые три прыжка в аэроклубе. Впрочем, осенний призыв обошел его стороной. Мадьяр познакомился с девушкой, они решили пожениться. В том же военкомате уже другой майор махнул рукой – «гуляй до следующего призыва!». Родители Мадьяра настояли на переезде молодоженов в Грозный. А вот весной 1980-го, того олимпийского года, под «Прощание славянки» его проводили в армию. Между прочим, уже полгода, как Советский Союз отдавал интернациональный долг в Афганистане, или, попросту сказать, воевал. Но Мадьяр ничего не знал об этой войне, хотя бы потому, что первые живые ветераны боевых действий еще из Афгана не вернулись. А погибших хоронили скромно, даже стыдливо, под присказку о гибели при исполнении служебных обязанностей. Это было почетно, но ясности, конечно, не прибавляло.

«ЧТО ЗНАЛИ МЫ?..».

Еще на призывной комиссии после небрежного осмотра сзади и спереди Мадьяра спросили, где бы он хотел служить? В Южной группе войск! В Венгрии! Вот случай побывать на родине матери, увидеть, какие они, потомки венгерских гусар?

«Без проблем», – обнадежил военком и похлопал Мадьяра по плечу. Через месяц, вкусив «карантина», Мадьяр оказался в Германии. Это ведь для того и спрашивали, чтобы поступить наоборот. Таковы неписаные армейские законы. Что же это будет, если сразу исполнять солдатское пожелание? Известно также мудрое изречение: «Куда солдата ни целуй, у него везде задница». Обидно, конечно, но суть не в солдате, а в древней, как мир, взаимной любви начальства и подчиненных.

Здесь стоит упомянуть, как в «карантине», в Твери, Мадьяр с друзьями бились за свои кожаные ремни, яловые сапоги и фуражки, их пытались отнять местные «деды». Но молодежь была кавказская, а значит, за себя постоять могла. «Дедов» тоже можно было понять: в пределах родной страны армия носила сапоги из «кирзы» и ремни из прессованного картона, прошитого нитками.

Итак, Мадьяр начал службу в Котбусе у немцев-демократов, в десантно-штурмовой бригаде. Советские десантники у ворот империалистического военного блока НАТО были военной тайной, и бригада носила вместо голубых беретов пилотки и красные погоны мотострелков. Впрочем, бойцы старались при первой возможности расстегнуть ворот, чтобы обнажить «тельник», он же «рябчик» – полосатую майку. Гарнизон располагался в черте города, казармы, служившие еще кайзеру и вермахту, были очень удобными, умывальники и туалеты просторными и действующими по назначению. Ночью, драя мелкоребристый кафель, – это немцы придумали еще в начале века, чтобы «зольдат» не поскользнулся, Мадьяр обнаружил на подоконнике ошметки книжечки. Понятно, для чего она там находилась, но строки, в которые он машинально всмотрелся, вызвали почти неприличный смех. Это были стихи, но очень к месту. Неизвестный ему поэт писал: «Несчастные дети, что знали мы, когда у длинных столов врачи, постучав по впалой груди, – «Годен!» – кричали нам?» Мадьяр не чувствовал себя несчастным, дома он привык к «немецкому» порядку, но все остальное было в масть. А поэта он потом нашел. Запала строка в душу. И поэт, как выяснилось впоследствии, оказался весьма боевым. Несмотря на астму, сущий боевой потомок Маккавеев, романтик ЧК и военного коммунизма.

СТРОЕВОЙ, ОБУЧЕННЫЙ.

Военному делу десантников учили «настоящим образом», как и завещал основатель первого в мире социалистического государства. Он, Ленин Владимир Ильич, понимал, что всякая власть чего-то стоит, если умеет защищаться. Зря его нынче подзабыли. Военному люду полезно читать Ленина.

Кроссы с танковыми траками на спине, рытье ячеек, окопов и капониров, полоса препятствий, а вместо отдыха – строевая подготовка как средство укрепления воинской дисциплины. А двадцать раз подтянуться? А по канату на руках? А подъем переворотом «на закуску»? Наряды и караульная служба казались в ту пору Мадьяру манной небесной. Потом несколько лет с чувством бесконечной благодарности он вспоминал офицеров и сержантов, выжимавших из молодежи все соки. Именно тогда было решено, остаться ли ему живым, пройдя три войны. Спасибо футболу – нагрузки тренировок были близки к боевым. А отвлеченные до сей поры книжные знания военного дела стали той самой присадкой, которая делает из мягкого железа добрую сталь.

После первой итоговой проверки Мадьяру присвоили воинское звание «сержант» и перевели в роту, сформированную из нового призыва. Была такая линия в борьбе с «дедовщиной» – устраивать подразделения из призывников одного срока службы, кроме сержантов, разумеется. И опять Мадьяр не ощутил вначале, как дрогнуло колесо Судьбы.

А НЕ СМУЩАЙ НАЧАЛЬСТВО…

В новой роте командир был из вчерашних взводных. Явно от неуверенности начал с самоутверждения, замешанного на жестокости. На беду, еще в его жилах кипела кровь армяно-азербайджанской семьи из Баку, адская смесь! Впрочем, откуда это было знать Мадьяру, ведь чеченцы, среди которых он вырос, не сочетались кровными узами с армянами, да и не придавал он особого значения национальным особенностям, справедливо считая, что есть такая счастливая общность духа – «советский человек».

Расслабился Мадьяр! Позволил себе выразить недоумение самодурством командира. И получил «особый статус» – все придирки к нему. Тут бы насторожиться, но Мадьяр тогда еще не читал Макиавелли и моментов, когда нельзя затмевать солнце, не чувствовал. Да вот, к примеру, эпизод явного смущения начальства своим разумением.

В ходе учения рота Мадьяра должна была обозначить силы батальона и задержать мотострелковый полк, заняв оборону на берегу реки. Однако окопаться на предписанном участке не удалось: на глубине штыка проступала вода, и даже если ячейку удавалось углубить, она превращалась в лужу с оплывшими краями. Конечно, беда в армии – не беда, а нормальное состояние, лишь бы был рядом отец-командир! Но, увы!

У командира роты случился день рождения, и, отдав с утра «цу» (ценные указания. – Прим. авт.), он с замполитом и командирами взводов погрузился в «Чайку» (командно-штабную машину. – Прим. авт.) и вылезать не собирался, пока не допьется ящик водки. Все попытки командиров отделений «доложить обстановку» награждались изощренными ругательствами из бронированного чрева и предложениями передислоцироваться в область мужских и женских гениталий. Обидно, даже люк не открывали! И тут Мадьяр натурально оборзел. От имени командира роты перенес линию обороны на возвышенность, организовал систему огня, устроил пункты обогрева.

Когда же за «обстановкой» прибежал посыльный из штаба батальона, взводный приоткрыл люк и бросил Мадьяру планшет: «Набросай наши позиции и отошли комбату».

С картами Мадьяр работать умел, «шрифтом писал», за что и ценили его в канцелярии батальона. Естественно, он нанес изменения обстановки. Так появилась на рабочей карте командира незапланированная высотка, ну и все другое. И еще он, не задумываясь, подписал карту от имени ротного.

К утру обозначился на противоположном берегу «противник». Мадьяр вначале напрягся, но потом испытал первые сомнения в боеготовности советской армии, не говоря уже о боеспособности. Мотострелки форсировали реку с ходу. И это было зрелище! Бронетранспортеры садились по бойницы в топкий прибрежный грунт, а кто выбрался, был плавно развернут течением и уплыл вниз по реке. Три машины, добравшиеся до рубежа десантников, не смогли выбраться на крутой берег и предательски медленно погружались в ледяную воду. «Мазута» (мотострелки. – Прим. авт.) выскакивала через верхние люки и бежала к кострам условного противника.

Надо было отдать должное командиру полка – он приказал навести понтонный мост. Однако громоздкие железные плоты стыковаться не желали и отплывали по течению…

Десантники в это время угощали «пленных» сухим пайком, подогретым на кострах. Так и не наладив переправу, «противник» выбросил в тылу десант «посадочным способом». Вот тут и случился главный облом!

Благодаря позициям на высотке атакующих встретили морем огня. Посредник только руками замахал: чтобы осторожнее палили холостыми да не метали взрывпакеты под ноги нападающим. Впрочем, к вечеру высотку проутюжили тремя заходами штурмовики, и посредники объявили, что десантники «уничтожены».

Этот момент украсился явлением из штабной машины еще «плохих с бодуна» офицеров. Роту построили, комбат поблагодарил личный состав за отлично выполненную боевую задачу. На подведении итогов учения действия роты назвали образцовыми. Командира роты осыпали благодарностями. И соответственно усилилась ненависть бухаря-капитана к выскочке-сержанту. Как ни крути, офицер понимал, что начальству следовало бы ему, по правде, выписать орден «Св. Ебукентия» первой степени с закруткой на спине.

КОРОБОЧКА.

Пора уже по законам жанра и судьбы появиться женщине. А коль речь об армии, то это обязательно должна быть жена командира. И вот она – жена командира роты, красавица и умница, добрая душа и военный врач. А насколько романтична история, судите сами.

Мадьяр твердо решил стать офицером. Командование в лице замполита бригады такое решение одобрило, поскольку ценило активное участие сержанта в оформлении клуба и выпуске стенных газет. В принципе после того, как Мадьяру дали неделю на медкомиссию в гарнизонном госпитале, можно было считать себя курсантом. В те годы кандидаты из армии в период вступительных экзаменов отчислялись из числа абитуриентов только по причине крайне изощренных безобразий.

Однако гарнизонный военный госпиталь совсем неожиданно для Мадьяра явил худшие черты городских поликлиник. Недели не хватило для окончательного решения медиков по той причине, что их просто не было в нужном ассортименте на службе. И тут Мадьяр замечает в госпитальном коридоре жену ротного командира…

Мило улыбнувшись комплиментам в адрес военных талантов своего мужа, она взяла медицинскую карту, и через час Мадьяр стал обладателем права на очередь за маршальским жезлом! В восторге, от чистейшего военно-юношеского сердца, он вручает ангелу в белом халате коробку конфет, купленную на последние дойчмарки в госпитальном буфете.

И вот остается сущая формальность – подпись командира роты на рапорте. А командир сидел в канцелярии с багрово-сизым лицом. Но не только от шнапса! Прибив рапорт волосатым кулаком, он процедил: «Не допущу, чтобы в армии появился еще один х…евый офицер!» Потом было сказано много неприличных слов по поводу критического осмысления Мадьяром методов боевой подготовки, а также в адрес собственной жены, и обещание разобраться с ее поведением. Последнее удручило Мадьяра, но не повергло в прах, поскольку в порядочности капитанской жены он не сомневался, а главное, понимал – рапорт командир все одно подпишет, дело ведь почти политическое! И не отказал себе в удовольствии вслух констатировать этот факт. Странно, но офицер, будто излив весь гнев, вдруг согласно кивнул и произнес туманно-тревожную фразу: «Да, бумажку эту я подпишу, но хрен ты куда поедешь!».

И опять Мадьяр не обратил внимания на легкую дрожь колесницы Судьбы! Да и сам он так вспоминал через тридцать лет: «…молодость и завышенное самолюбие не позволили мне в тот момент рассмотреть признаки коварства».

Не насторожило его и необычно ласковое отношение ротного в последующие три дня… А на рассвете четвертого, что подчеркивало важность мероприятия (все серьезное происходит в армии ночью или около третьих петухов), батальон подняли по тревоге.

Тут же, на плацу, был оглашен список довольно внушительной команды численностью в полсотни бойцов ВДВ, в которой Мадьяр уже значился командиром отделения, и – «с вещами на выход!». Окончательно притупило бдительность нашего героя то, что поступила команда получить караульные боеприпасы. А поскольку эти «святые патроны» надолго из части не выносят и скрупулезно считают при сдаче, порой укладывая в специальные соты, тут и случилось нечто от ума! Не заметил Мадьяр подвоха. Но он был солдат, а знаете, как на настоящего солдата действует тревога, плац, оружие, патроны? То-то же!

И вот стоит вспомнить, что был такой хулиганский, жестокий прием в играх – «коробочка». Это когда на вас, якобы ненароком, набегает соперник, а сзади, приготовив локоть или плечо, твердо изготовился другой. Случайность? Но минимум трещина в ребре вам обеспечена…

Итак, стремительность события и твердость собственного характера обеспечили Мадьяру «коробочку» – новый этап службы. Или судьбы? Ну да, хрен редьки не слаще, это если в чужих руках. А если самому жевать, так еще бы и подумал. Но солдат войну не выбирает! Пошло? Скверно? Но верно!

ДОБРОВОЛЬЦЫ.

Логика тем и хороша, что позволяет иногда выжить. И только. Отнеситесь к ней как к внутреннему голосу из одного древнего анекдота. Куда? Зачем? Надолго ли? Это все не военно-солдатские вопросы. Их и не было до тех пор, пока несколько подобных команд не устроились в эшелоне и не покатили на восток. Только в теплушках офицеры, отводя глаза, неохотно объясняли, что сформирована специальная команда для сопровождения очень важного воинского груза в Туркестанский военный округ.

К середине дня до Мадьяра дошел смысл туманной угрозы ротного. Он был включен в состав команды для Афганистана. Это были настоящие добровольцы! Кто-то захотел сам, других сманили вербовщики. Ну, если бравый офицер-десантник предлагал мотострелку службу в десантно-штурмовой бригаде, можно было устоять? Берет, тельняшка, парашют! Только вот осталось для Мадьяра загадкой, кто за него рапорт подписал?

А в остальном все совпало. Громоздкий караул действительно сопровождал груз особой важности. А как еще назвать ящики, полученные на складах боеприпасов второй танковой армии, от которых до туркменского города Мары не отходили офицеры-химики? Правда, получатели были какие-то несолидные – средних лет мужики в песочных комбинезонах, без знаков различия. С виду «партизаны», только выправка и дисциплина не те! А караулу было рекомендовано забыть обо всем, что видели. Впрочем, зря, и так впечатлений хватало. После короткой остановки в Фергане команду перебросили на север Афганистана, в 56-ю отдельную десантно-штурмовую бригаду.

Километрах в десяти южнее города Кундуз, глинобитного провинциального центра, в то время располагались немалые военные силы: два полка, противотанковый дивизион, отдельные батальоны и штаб 201-й мотострелковой дивизии, вертолетный полк и отдельная вертолетная эскадрилья, морг, военторг, стройбат и гарнизонная прокуратура. И еще много каких необходимых армии, но малоизвестных широкой публике военных организаций.

«НИЧЕГО, ОБСТРЕЛЯЕТСЯ…».

Первый бой что первая любовь – не из числового ряда! Десантно-штурмовую роту, в которую определили Мадьяра, подняли по тревоге и на четырех вертолетах «Ми-8» перебросили в предгорье близ уездного города Кишим, где моджахеды забросали реактивными снарядами опорный пункт мотострелков. Разрывы, стрельба на месте высадки вызвали у Мадьяра тянущее чувство внизу живота и холодок в груди. В чувство его привели простые и жесткие выкрики приказов. Да и нет ничего милей в такое время. «Рассыпались, мать… вперед короткими, б… их, залегли, твою… огонь, в душу… пошли, орлы…».

И если есть с кого взять пример, рядом офицер толковый или сержант, то возьмешь, как голодный младенец сиську. И выживешь, и выполнишь свой долг. Как бы он ни назывался, хоть даже «ин-тер-наци-ональный». Впрочем, в бою такое не выговаривается никак. «За Родину, за Брежнева!» тоже не кричали. Пить за Родину и начальника можно, умирать можно, а кричать в бою не получается. А вот представьте себе, если в Абхазии, Чечне или еще где кто-то в атаке крикнет: «За Россию, за президента и Госдуму!» Не его ли потом поведут в особый отдел и «психушку», если по правде такое кричал?

В полукилометре на склоне Мадьяр увидел темные мечущиеся фигурки. Поочередно, короткими перебежками десантники пробрались вперед метров на триста и залегли, поскольку над головами посвистывало довольно отчетливо. Потом у гребня заклубились разрывы мин и постепенно стрельба с горы затихла. Пошли, поначалу еще боязливо, пригибаясь, потом все увереннее. «Духов» уже не было. Там, где мелькали темные фигурки, Мадьяр увидел труп. Его потрясло то, что смуглый человек лежал с совершенно спокойным выражением лица и открытыми глазами, словно вглядывался вдаль. Мадьяр инстинктивно взял его на мушку, но разглядел широкую рваную рану в боку. А лицо запомнилось…

Потом грузили своих раненых и убитых в вертолеты, и снова сознание отстранили от реальности рев двигателей, стоны, кровавые бинты, мат, суета и неразбериха. В зыбкой горячей пелене Мадьяр делал, что приказывали, и только когда построились и начали спуск к дороге, его вдруг вырвало. Да еще тоскливый звон в голове, через который отстраненно пробивались почти неземные голоса: «Что с ним? Да, первый раз бывает… Вроде держался, бача… Ничего, обстреляется…».

Зачем-то смеялись, стучали по спине.

Так ведь и обстрелялся. Привык постепенно к звукам войны, потом к опасности жизни в целом и конкретным угрозам, таким, как внезапный обстрел, возможность подрыва на марше. Тяжелее было с видом раненых и убитых, но тоже привык, правда, эти картинки обладали странным свойством: вдруг всплывать в памяти без всякого, казалось, повода, не выбирая времени и места. У них был свой код.

СОЛДАТСКИЕ ДУМКИ.

В отличие от Бога солдат войну не выбирает. А веру может выбрать, поскольку атеистом на войне быть неразумно, нечестно и даже просто не получается.

Но не все так мрачно. Солдат «свободен думать», пусть даже и в тряпочку, это бывает хорошо. Если не получается думать, то выходит мечтать. Если и тут облом, то остается любить! Но это, впрочем, уже материал для воспитательной работы с защитниками отечества. И совсем не для того, чтобы, узнав, отчего это в окопах нет атеистов, папы и мамы с юных лет отмазывают свое чадо от армии.

Жизнь на афганской войне через много лет вспоминалась Мадьяру скучной и однообразной. Ему казалось, что она была строго отделена от повседневной службы. Можно понять: он молод, силен, царапины тела и души заживают как на «верном друге человека»! А с другой стороны – боевые действия проходили за пределами гарнизонов. Никогда бригада не обрушивалась на противника всей мощью, не бросалась в атаку под Боевым Знаменем части, где, как и на всех воинских хоругвях того времени, было вышито золотыми нитками – «За нашу Советскую Родину!».

Мадьяр ничуть не осуждал, когда после очередного выхода на «боевые» самая тривиальная перестрелка, где и противника не удавалось увидеть, превращалась усилиями рассказчиков в кровопролитный бой. Он пытался оправдать массовую фантазию тем, что всем им война была известна в виде красочной мистерии. А тут сплошная проза! Беспокоило только одно: а что, если командиры в рапортах, отчетах, наградных листах грешили тем же?

Несколько удручало, что «духов воевали» при многократном превосходстве в живой силе и артиллерии, также в бесконечном превосходстве в бронетехнике и авиации, поскольку последних у афганских партизан не обнаруживалось, по меньшей мере, в северных провинциях. Безусловное превосходство в военной мощи было, по мнению Мадьяра, не лучшей подкладкой для героизма. Так же спустя годы он сомневался, хорошо это или плохо, что в Афганистане не довелось участвовать в суровом бою, получить тяжелое ранение? Возможно, тогда бы он не пошел воевать в будущем, возненавидел войну и т. д. Эх, если бы бабушка была дедушкой…

Зато память Мадьяра честно протащила через годы, как сделал он на Новый год для товарищей пирожные «картошка» из толченого печенья, пачки какао и сгущенного молока. Или как ломились ночью из горящей палатки, когда жизнь и смерть были отделены друг от друга всего лишь тонкой стенкой из прорезиненного брезента. Да еще чувство непонятного стыда от политзанятий, где призывали беречь честь и достоинство советского воина за рубежом родной страны и к вечной дружбе советского и афганского народов.

Надо сказать, Мадьяр выручал заместителя командира роты по политической части тем, что часто вступал с ним в дискуссии, в противном случае занятия обратились бы в монолог офицера в густой атмосфере иронических ухмылок.

Информацию для резонных возражений Мадьяр черпал из ежедневной газеты «Красная звезда», которую почитывал преимущественно во время отправления естественных надобностей. Да там и было информации про Афганистан на пять минут, не более. Итак, вступая в споры с замполитом, Мадьяр избавлял его от страшного унижения – презрительного молчания аудитории. И офицер был настолько благодарен ему, что предлагал наконец-то вступить в комсомол и даже стать групповым организатором – «комсгрупоргом». Мадьяр же, памятуя, как его не принимали в молодежный коммунистический союз в школе из-за двоек, не рискнул в сознательном возрасте вливаться в передовой авангард советской молодежи. А вдруг пойдут «неуды» по жизни? Отчитывайся потом на собраниях за всякое личное.

И опять он не ощутил легкого толчка. А ведь именно замполит роты, отметим, офицер храбрый и честный, из самых лучших побуждений невольно, но изменил судьбу Мадьяра.

ПОМИНКИ.

Нет, положительно Мадьяр был в юные годы иногда как «не от мира сего». Сострадать тут нечему – в Советском Союзе таких хватало, чем частично объясняется его величие (подробнее см. Новый Завет).

Вот в штаб части приходит бумага, где военкомат просит предоставить нашему герою отпуск по семейным обстоятельствам в связи с болезнью жены. А Мадьяр, доверяя врачебному искусству матери, отвечает замполиту, что уж лучше дослужит пару оставшихся месяцев и демобилизуется законным путем.

Но непрост и замполит! Он включает Мадьяра в команду сопровождения «груза-200». По-русски – останков солдата. Парень был из Тульской области. После доставки этой команде предстояло дослуживать два месяца в родной стране. Тут уже не откажешься – приказ! Отправил от шальной пули подальше? Чувствовал что-то? Ведь их там учили многому в странном военном вузе НВВПУ (Новосибирское высшее военно-политическое училище. – Прим. авт.), которое даже заборчиком хилым не было отделено от Сибирского филиала Академии наук! Это каких же там душеведов готовили, понимать надо!

Скорби хватило ровно до первой перегрузки гроба, как оказалось, – вес неподъемный даже для четырех крепких парней. Приходилось просить людей на станциях. И как-то показалось Мадьяру, что вот на последней остановке они передадут свой груз и отправятся к месту дальнейшей службы. Но военный комиссар Н-ского района Тульской области был неумолим: доставить гроб непосредственно семье погибшего солдата и обязательно присутствовать при погребении.

Мадьяр и его спутники заметно погрустнели – война, оставшаяся в вагонах поездов, среди течения пространства и людей, вновь догнала их. Вдруг вспомнилось, что ему никогда не приходилось присутствовать на похоронах. Но все прошло по-людски. Был даже салют из единственного ствола – пистолета военкома. Потом поминки, где тишина сохранялась только до третьего тоста. От града вопросов на тему «Ну, как там, в Афганистане?» Мадьяр мастерски уклонился, сказав, что служит при военкомате, в районе, и ему даже автомата не дают.

Ночью он спал скверно, в черной пустоте висели глаза матери погибшего бойца. Да и ладно бы чувство неосознанной вины, мол, он умер, а ты живой, не это… Больше всего он боялся сказать матери, даже во сне, что ее сын угорел. На стоянке заснул в кабине, включив двигатель, чтобы согреться.

Причины смерти, да и сама она имеют значение только для живых – это Мадьяр понимал. Если не предал, не преступил неписаных законов воинского братства – значит, погиб, выполняя свой долг на войне, и все тут.

ПОЧТИ ПО ЛЕРМОНТОВУ.

Дослуживать Мадьяру выпало в глухом гарнизоне, охранявшем скопище бронетехники, больше похожее на музей. Тяжелые танки ИС, самоходки ИСУ-152. Он немало озадачился, когда узнал, что в парашютно-десантной роте служат бойцы, за полтора года службы не совершившие ни одного прыжка. Или что должность пулеметчика занимает боец, не способный поразить ни одной мишени даже днем. Мысль о том, что эти солдаты в случае необходимости должны через несколько часов обрушиться «с неба в бой», ничего, кроме нервного смеха, не вызывала.

Проверку он сдавал за нескольких человек в огневом городке, в классе технической подготовки и на спортплощадке, больше всего боясь забыть очередную новую фамилию и должность при рапорте проверяющему. Для оперативного перемещения командир роты выделил Мадьяру велосипед, а для маскировки – два комплекта обмундирования с соответствующими «лычками и петличками».

Уже перед самым увольнением судьба вновь дала Мадьяру любопытный знак! В деревенском клубе, неподалеку от гарнизона, случилась заварушка. Местные парни настучали по головам трем подвыпившим самовольщикам из роты охраны. Мадьяр видел, как «деды», матерясь, ретировались в часть. Мадьяра же в деревне не задевали, уважая за спокойный нрав, афганское прошлое и просто силу.

Продолжение, разумеется, последовало, но совершенно «нештатное». Деревенские собрали внушительную толпу, ожидая, что вот сейчас явится «армия» и пойдут стенка на стенку, кое-кто уже выламывал колья и штакетины – штатное оружие современных «кулачных» боев. Но за реваншем побитые бойцы возвратились также втроем. Они бодро и широко шагали посередине улицы, приближаясь к клубу. В толпе неуверенно попытались сострить, а Мадьяр, сидевший на скамейке с девчонками, лихорадочно пытался понять – в чем подвох? На мазохистов эти ярые «деды» мало похожи, на самоубийц тем более… Отвлекающий маневр? Деревенские также стали озираться, опасаясь удара с тыла.

Метрах в двадцати один из «дедов» выхватил из-под бушлата «АКСУ» и от живота дал длинную очередь над толпой. Строчки трассеров устремились в черное небо. С криками деревня бросилась врассыпную. Вторая очередь опустошила магазин. Автоматчик присел на колено, меняя рожок, и даже успел потянуть на себя затвор, но тут Мадьяр будто на крыльях перелетел эти два десятка метров, сбил с ног ночного мстителя, покатился вместе с ним, успев нащупать предохранитель «сучонка».

Какие тут секреты? Отступили побитые «деды» из деревни в караульное помещение, попинали молодых солдат, отобрали автомат и два снаряженных магазина… Дело потом спустили на тормозах, ведь никто не пострадал, значит, ничего и не было! А патронов на Руси и тогда не жалели. Выходит, Мадьяр зря волновался, готовясь к объяснению с высоким начальством. Он, кстати, тоже был в этот злополучный вечер в самовольной отлучке.

По странному стечению обстоятельств его демобилизовали в конце июня, в числе самых отъявленных нарушителей воинской дисциплины. Да вот еще: дорога домой была омрачена объяснениями с воинскими патрулями. Мадьяру не выдали парадное обмундирование, сославшись на то, что он уже получал лавсановые китель, брюки и фуражку в Германии. Разумные доводы на старшину воздействия не имели. А патрули, видя бойца в поношенном «хэбэ», выполняли свою задачу по отлову самовольщиков.

Необходимо также сказать, что давнее желание служить Отечеству с оружием в руках у Мадьяра в ту пору зачахло, несмотря на то, что уговаривали его остаться на сверхсрочную службу, обещая в скором времени погоны прапорщика и прочие блага. Он же почему-то был уверен, что больше не возьмет в руки оружия. Никогда. Да, тут виной всему, конечно, юношеский романтизм. Он не позволяет оценить коварства слова «никогда». Впрочем, как и любой клятвы или зарока (подробнее см. Новый Завет).

ПЕРВАЯ КРОВЬ.

Мадьяр, отвыкая от армейских помочей, за которые солдата ведет командир (пусть даже на смерть, но ведет!), врастал в нормальную жизнь. В ней не приветствовались тревоги, авралы, атаки. Правда, десантный «тельник», уже изрядно полинявший, носил с гордостью.

Тихой теплой ночью, возвращаясь домой после второй смены, Мадьяр увидел, что дверь его квартиры на первом этаже приоткрыта. Сердце сжалось от скверного предчувствия. Такая беспечность в Грозном, пусть и в советские времена, была недопустима!

Кровавые полосы на стенках узенькой прихожей, лужица крови на пороге… Он рванулся на кухню, откуда змеилась выпуклая багровая струйка. Жена лежала на полу, прижав ладони к груди. Пытаясь нащупать пульс, Мадьяр отвел восковую руку и увидел две щелевидные раны в области сердца. Схватил со стола зеркальце, поднес к запекшимся губам, уже понимая, что с такими ранами и потерей крови не выжить. Где сын?! Мальчик крепко спал в соседней комнатке.

Это хорошо, что трагические моменты выжигают в душе воина большинство эмоций. Это божий огонь! Дьяволу, року, хаосу очень хочется, чтобы, трепеща, человек умножал горе суетой. Но Мадьяр был воином. Завернув сынишку в одеяло, он постучался к соседям и без всяких объяснений попросил приютить на ночь ребенка. По телефону-автомату вызвал «Скорую помощь» и милицию.

До обеда он пробыл главным подозреваемым. Потом соседи описали парня-чеченца, с которым жена Мадьяра за несколько часов до гибели о чем-то спорила у подъезда. В кустах нашли нож и окровавленное полотенце, на стене в прихожей четкие отпечатки пальцев, да и самого убийцу, завзятого наркомана, взяли без особых хлопот дома под глубоким кайфом. Он не особо-то отпирался и поведал важные для следствия подробности, самой существенной из которых была принадлежность к весьма уважаемому тейпу (роду). Вскоре он был определен в свидетели, поскольку остальные внезапно ослепли и оглохли, а протоколы растворились в воздухе.

Советская правоохранительная система на Северном Кавказе бережно хранила честь малых народов, находя весьма аполитичным, чтобы «свой» страдал из-за «русского». Если кто-то не верил в это, то сумел убедиться на собственной шкуре в начале девяностых годов в той же Чечне или в Дагестане, под унылый звон свободы в пустых головах.

То, что в конце концов задумал Мадьяр, планом назвать нельзя. Это было решение. И как только оно было принято, улетучились тоска, отчаянье и злоба.

Родителей на переезд уговаривать особо не пришлось, с учетом угрожающей пустоты, образовавшейся вокруг. Мадьяр даже проехал с ними до ближайшей станции. Все это время он старался не смотреть в глаза отцу, хоть и понимал, что тот внутренне его выбор уже одобрил. В противном случае трофейный «вальтер» не остался бы в тайнике.

Два дня с рассвета до сумерек Мадьяр провел на крыше дома, откуда был виден обнесенный высоким кирпичным забором двор и дом наркомана. На улицу «объект» не выпускали, а самое неприятное, в дом зачастили родственники в каракулевых папахах – горцы. Собираются увезти от греха подальше, чтобы еще чего не натворил, сообразил Мадьяр. А в горном селе его не взять. Там и своему без необходимости не скажут, где есть кто, а уж чужой и до нужной улочки не дойдет!

Пригодилось умение копировать почерки, подчищать документы. Мадьяр внес в старую повестку фамилию наркомана, дату и время явки к следователю. Сработало.

«Объект» вышел из дома в сопровождении брата. И ничего так не боялся в этот момент Мадьяр, как зацепить выстрелом случайного прохожего. Он приблизился к парням почти вплотную и в последний момент неожиданно для себя окликнул убийцу по имени. Зачем? Этого он не мог понять и через три десятка лет. Ведь тот мог, обернувшись, броситься на него или в сторону. Словно чужой голос вдруг вырвался из груди…

Два выстрела Мадьяр произвел в упор, как из монтажного пистолета, вгоняя пули туда, где он увидел раны на теле жены. Третью послал в искаженное страхом лицо.

Вот теперь, когда он уходил по заранее намеченному маршруту, атаковали смешные, по сути момента, вопросы. Что дальше? Посадят? Расстреляют? Что будет с сыном? Почти забытые ощущения воскресли: стучало беспорядочно сердце, рвалось дыхание и липкий страх мутил сознание. Ну что же, Мадьяр, в том, первом бою, тебя вела чужая воля, а это был твой первый самостоятельный бой. Кто сказал, что он неправеден? С трофейной пушкой пошел на систему. Выступил против сильного – уже прав!

Совершил ли он ошибку, не выбросив, а спрятав пистолет? Вряд ли. Ведь ошибаются только те, кто имеет опыт. К тому же «вальтер» был красив, принадлежал отцу и, самое главное, создавал ощущение защищенности. Опасное заблуждение, конечно, но так хочется в трудную пору на кого-то, кроме себя, хоть немного положиться. И оружие в этой обманчивой надежде играет не последнюю роль. Но это уже психология. А у нас тут живой человек, серьезно озадачивший органы правопорядка.

Да что там эти «внутренние органы»! Тут «компетентные» подключились моментально. Дело в том, что убийство с применением огнестрельного оружия в начале восьмидесятых годов было еще событием даже в Чечне. Да еще среди бела дня, в упор, и с явным желанием убить окончательно и бесповоротно!

Недолго душу Мадьяра сосала пустота. Оперативники нагрянули к нему домой через несколько часов.

СЛЕДСТВИЕ ВЕЛИ ЗНАТОКИ.

«Не верь, не бойся, не проси» и «Чистосердечное признание облегчает душу, но увеличивает срок». Вот и все, что Мадьяр знал по теме взаимоотношений со следствием. Конечно, приготовился к тому, что будут угрожать, бить, допрашивать с пристрастием. Это он видывал в армии, на гауптвахте, где военные следователи и дознаватели выколачивали правду твердыми книгами уставов из голов юных преступников в погонах. Разумеется, он приготовился к молчанию.

Но спокойные, чуть уставшие, и даже приятные в общении сыщики предложили чай, повели задушевные беседы о жизни и службе, сочувствовали горю, сожалели, что не смогли найти убийцу жены. К вечеру они просто вышли из кабинета, оставив Мадьяра наедине с листками объяснений.

И тут вошел седой темнолицый чеченец.

– Ты убил моего мальчика, – сказал он.

– Пускай бы отвечал по закону и остался бы жив, – тоскливо сказал Мадьяр.

– Но тогда его могли расстрелять.

– Он тоже убил беззащитную женщину.

– Так получилось. Он не хотел.

– Я три месяца не хотел! Ждал справедливости. Вы вынудили меня пойти на это, когда отмазали его!

– Теперь мои сыновья должны убить тебя.

– Но мы ведь в расчете? Я тоже знаю ваши законы. Вы, как отец, можете отказаться от кровной мести.

Старик пристально посмотрел на Мадьяра:

– Я тебя уважаю, ты ведешь себя как мужчина. Да. Для чеченца такое было бы возможно.

– Выходит, все не чеченцы для вас люди второго сорта?

Чеченец вздохнул, взялся за дверную ручку:

– Ты мало прожил на свете, мальчик…

С отчаяньем Мадьяр выкрикнул:

– Не трогайте хотя бы моих родителей и ребенка!

– Чеченцы не воюют со стариками и детьми.

Не правда ли, стандартный ход? Но знал ли эту партию Мадьяр? Ему бы задуматься, зачем, с какой целью ему представили отца убитого наркомана, дали возможность побеседовать наедине? А теперь послушайте самого Мадьяра:

«Когда за чеченцем захлопнулась дверь, наступила гнетущая тишина. И вот только в эти минуты я по-настоящему ощутил весь ужас своего положения, всю безысходность создавшейся ситуации, всю бессмысленность и безответственность своего поступка. Страх, отчаяние, ощущение бессилия, все навалилось разом. Подозреваю, что именно этого состояния и ждали оперативники, потому что в те минуты я сделал многое, чего в обычном расположении духа делать бы не стал. Не знал я и того, что ведут такие дела только следователи прокуратуры. Поэтому, когда один из милиционеров назвался следователем, я легко поверил. Сказал же мне он вот что: «Ты нормальный парень, служил, воевал, семья хорошая. Ну, пристрелил подонка, считай, сделал нашу работу, мы не хотим тебя сажать. Да, собственно, и нет у нас на тебя ничего. Но вот посмотри, у меня на руках постановление на обыск квартиры твоих родителей. Вдруг мы там найдем что-нибудь компрометирующее тебя? Получится очень неприятная ситуация – и тебе мы помочь не сможем, и твои родители окажутся замешаны. Давай мы сейчас поедем с тобой, ты нам отдашь пистолет, а мы его уничтожим. И тебе спокойно, и нам. Мы будем уверены, что ты больше ни в кого не пульнешь».

О законности обыска в пустующей квартире родителей Мадьяр не задумывался, а тайник вообще находился за ее пределами, на лестничной клетке. Но оперативники были русскими ребятами, и Мадьяр, приговоренный «чеченским законом» к смерти, поверил в соплеменников. Протокол об изъятии оружия стал основным документом обвинения. Кстати, к немалому удивлению, единственный свидетель, брат убитого, на очных ставках упорно не узнавал Мадьяра. А потом завертелись шестерни в скучном движении от допросов до приговора и кассационной жалобы…

Статья и срок – четырнадцать лет – давали возможность на известное уважение при первом знакомстве, а потом вступали в силу законы тюрьмы, утверждающие силу, коварство, изворотливость. А чем они плохи? Оглянитесь, господа: успешная земная жизнь крепко связана именно с этими качествами. Выходит, что Мадьяру просто пришлось по-настоящему учиться выживать не столько в тюрьме, сколько в обществе. Тут сам термин коварен! Русское слово «общество» туманно и неточно характеризует смысл явления, не в пример родственному украинскому, не говоря уже о западноевропейских языках!

После полугода отсидки неподалеку от Воронежа Мадьяр как сомнительный элемент был этапирован в исправительно-трудовое учреждение по соседству с Чечено-Ингушской АССР. Так раньше она называлась. Сомнительность заключалась в том, что в сугубо «красной» воронежской зоне он так и не стал «общественником». Не то чтобы его тянуло в «отрицалово», но срок был настолько внушителен, что в калейдоскопе внешних перемен заставлял крепко думать о будущем. И тот факт, что он теперь находится в двух часах езды от Грозного, тоже «имел место быть»! В те годы чеченцы слов на ветер не бросали и законы кровной мести были куда как крепки. Это нынче у каждого в глотке кровь – не отплеваться. И если всем и каждому отмщением воздавать, то получится сущий Омницид Холокостович Геноцидов. Клин клином вышибли!

АРМАТУРА.

Новая зона жила по законам, которые трудно было назвать воровскими. Скорее бурда, замешанная на зоологическом национализме. Кроме того, Мадьяр обратил внимание на интересную особенность: практически все «самые блатные», хранители воровских порядков имели в «послужном списке» 117-ю статью (изнасилование). Всякий раз, узнавая, что «взлом лохматого сейфа» значится среди деяний очередного «смотрящего», Мадьяр задавался вопросом: то ли в Дагестане острый дефицит доступных женщин, то ли изнасилование здесь признается поводом для особой гордости?

По-особому здесь строились и отношения с администрацией, на которую тоже оказывал влияние национальный и земляческий фактор. Дагестан – небольшая республика, помимо прямых родственных связей у всех сотрудников колонии были земляки, односельчане, однокашники и т. д. А отказать в просьбе земляку – немыслимое и даже опасное дело! Вот и бурлил невероятный котел с варевом из служебного долга, животного национализма, кумовства, коррупции, злобы и страха.

Мадьяр быстро сообразил, что ему предстоит жесточайшая борьба за возможность просто досидеть до конца своего срока. Тот факт, что ему повезло с работой, моментально вызвал общее неудовольствие. А всего-то – старый русский майор, производственник, определил его в ремонтники, убедившись в наличии некоторых технических знаний.

Мадьяр готовился к разборкам и, зная, где они совершаются, сделал «закладку» – утопил в куче песка пару обрезков арматуры. Когда же жизнерадостные даргинцы докопались до него по какому-то несущественному поводу, то он, не отвечая на словесный понос, медленно и, казалось, обреченно пошел к традиционному месту «стрелок» между двумя цехами.

Противников было трое, они гортанно смеялись, видя, как Мадьяр, опустив плечи, пятится к куче песка, да еще и усаживается на нее. Вот и первый замах ногой в лицо, после чего железный стержень вылетел наружу, и, удвоив силу удара встречным движением, перебил «каратисту» берцовую кость. Горсть песка в лицо второму и тот же ребристый прут воткнут в солнечное сплетение. Мадьяр с трудом удержался от искушения рубануть по шее упавшего на землю, согнутого пополам зэка, но по плечам все же огрел, и огрел серьезно. Перешагнув через тело, Мадьяр двинулся к третьему, но тот бросился бежать с проклятьями на своем реликтовом языке.

Тут же появились многочисленные зрители, начали успокаивать, просили бросить арматуру. И только поддавшись уговорам, Мадьяр заметил, как дрожат руки, и все пытался сморгнуть пелену с глаз. «Терки» на уровне «смотрящих» никаких «косяков» за ним не выявили, и по итогам разборки он был признан правым. Перелом берцовой кости и ключицы списали на непроизводственные травмы. Хотя Мадьяр понимал, что получил только лишь передышку. Без реальной поддержки ему не суждено выжить. Но даже это осознание не позволяло ему примкнуть к какой ни есть «семейке». Претила стадность. А «сам на сам» в таких условиях долго не протянешь.

ФРЕЗА.

Подарком судьбы для Мадьяра стало знакомство с новым начальником технической части. У того в отделе не хватало людей, способных работать с чертежами. Как-то он велел Мадьяру набросать эскизы и развертки нескольких деталей и перевел к себе в отдел. Здесь в рабочие часы удавалось расслабиться, спокойно работать, общаться, не ожидая подвоха и подставы. Однако за кульманом он простоял меньше года. Несмотря на отказы, его перевели в нарядчики. Место это было даргинское со дня основания колонии и, заняв его, пусть не по своей воле, Мадьяр нарушил «святой» принцип национального распределения узловых должностей! Такое даром не проходит, тем более что молодой и ретивый начальник части труда и зарплаты по совету Мадьяра сократил должность табельщика, возложив контроль над выполнением норм на начальников цехов. Это уже был явный наезд на «авторитетов».

Вскоре Мадьяр узнал, что «смотрящие» постановили «замочить» его. Он не сомневался: нападут на промзоне, и мер безопасности, кроме боевой настороженности, ему не изобрести. Впрочем, для успокоения нашил с внутренней левой стороны куртки карман и уложил в него общую, в девяносто шесть листов, тетрадь. Далеко не шедевр предосторожности, но ведь сработало!

На следующий день Мадьяр спустился в токарный цех после окончания первой смены и на подходе к будке мастеров лицом к лицу столкнулся с черноголовым крепышом, непременным участником всякой бузы. Удар был сильным настолько, что лезвие узкого ножа пробило тетрадь и обожгло кожу на груди. Рука нападающего соскользнула, из ладони брызнула кровь. А Мадьяра захлестнул нервный смех: очень уж глупое лицо было у «гладиатора»! Ведь ожидал, что пробьет навылет, тренировался, наверное, а тут такой облом!

И что дальше? Сдать? Объявят «козлом», спалившим «честного арестанта», со всеми вытекающими санкциями со стороны воровского мира. Отомстить самому? Блатным он по барабану, сдадут без промедления, их задача – убрать чужого с хлебного места. Промолчать? Расценят как слабость и пойдут на второй круг! И Мадьяр решил подойти к проблеме не с точки зрения зэка, а как, скажем, нормальный диверсант.

Черноголовый был фрезеровщиком. Его станок Мадьяр знал как свои пять пальцев. В цеха в новой должности он мог проходить беспрепятственно. Остальное было делом техники… Или знания техники.

Недели через полторы, в течение которых Мадьяр почти физически ощущал на себе повышенное внимание, черноголовый, выйдя в смену, включил станок, и через несколько секунд фреза, вылетев из шпинделя, оторвала ему кисть руки и распорола живот, вывалив кишки на замасленный бетон. Несчастный случай. Никаких экспертиз, как водится.

По доходившим до Мадьяра слухам, блатные растерялись. Вскоре в конторку нарядчика зашел начальник оперчасти: «Так, диверсант, тебя больше не тронут, это я обещаю, но только давай без фокусов».

ВЕТЕРАНСКАЯ СИЛА.

Приближалось 40-летие Победы. Сидельцы уповали на амнистию, а вдруг повезет! Разумеется, повезло: из колонии численностью в полторы тысячи человек вышли на волю пять или шесть. Еще трем десяткам сократили остаток срока. Именно тогда Мадьяр с удивлением отметил, что в перечне подлежащих амнистированию наряду с ветеранами Великой Отечественной, инвалидами и женщинами появилась категория «участники боевых действий в Афганистане».

Те, кто попал на зону уже после службы в Афганистане, Мадьяра не интересовали – сам такой! А вот прямо из ограниченного контингента?

Чаще всего встречались прозаические причины: дедовщина, продажа военного имущества местному населению, контрабанда. К примеру, молодой солдат, не вынеся издевательства «дедов», привязал гранату изнутри двери в кабине. Обидчику оторвало ногу, а молодой получил пять лет. Или бывший прапорщик-сапер – сидел за проданную взрывчатку и прочие минно-взрывные принадлежности. Мадьяр так и не решил для себя: относится ли к воинским преступлениям, скажем, изъятие килограмма-другого опия или «герыча» у воина-интернационалиста на таможне?

Но встречались и другие люди. Вот заместитель командира разведывательного взвода. Получил восемь лет. В кишлаке взвод попал в засаду. В первые минуты погибает лейтенант, командир взвода. Сержант принял командование на себя. Чтобы подавить пулемет «духов», прижавший взвод к земле, он послал в обход гранатометчика. Но когда по его команде бойцы пошли вперед, гранатометчик не выстрелил и в результате еще двое ребят погибли. В конце концов они «духов» выбили, а потом начали разбираться. Установили, что гранатометчик просто струсил, не выйдя на условленную позицию. И тогда они всем взводом вынесли ему смертный приговор. Тут же, в кишлаке, привели в исполнение. То есть совершили умышленное убийство, возможно, без отягчающих обстоятельств. Но это откуда посмотреть: из Кундуза, Кабула или из матушки-Москвы. Закон от географии еще как зависит!

Мадьяр, однако, отмечал, что количество осужденных уже после армии афганцев быстро растет, а главное, меняются статьи. Хулиганка и «бытовуха» встречались все реже. В начале 90-х годов афганцы в основном осуждались за серьезные преступления, как правило, в составе организованных преступных группировок, и незаконное ношение (приобретение, хранение и т. д.) огнестрельного оружия.

«ВЧЕРА МНЕ ДАЛИ СВОБОДУ. ЧТО Я С НЕЙ ДЕЛАТЬ БУДУ?».

В «новой России» пришли к правозащитному выводу о том, что осужденные должны отбывать наказание в пределах малой родины. Национальные окраины стали быстренько собирать земляков по всему «архипелагу». При этом не забывали отправлять в Воркуту, Красноярск и пр. русских ребят, уроженцев Кизляра и Махачкалы, чьи предки осели в Дагестане полтора века назад, кстати, построив там первые города и тюрьмы.

Пришла разнарядка на нескольких чеченцев, и среди них значилась фамилия Мадьяра. Спасибо «оперу» – предупредил. Информация была ценной, поскольку остаток дня и ночь позволили подготовиться к этапу: уничтожить ненужные бумаги, продать пожитки, соорудить «нычки» для провозки денег и т. д.

Попутчики Мадьяра светились радостью. Н…ская колония, куда их этапировали, к тому времени существовала с единственной целью – собрать осужденных чеченцев со всех концов страны. И когда посчитали, что в основном эта задача выполнена, колонию «освободили».

К учреждению подошла вооруженная толпа, лидеры разрешили солдатам охраны убраться живыми, «…и отворились ворота». Все прошло с чеченским колоритом. Куча родственников, встречи, объятия, обязательные танцы, салют боевыми патронами. Бывшим заключенным вручались автоматы. Мадьяра стихия не увлекла. Он понимал, что эти встопорщенные люди, жаждущие войны, по сути дела, не знают, что это такое.

Реальная война, афганская, была не то чтобы засекречена, но существовала в сознании обывателей в виде полярных шапок. Десять лет официального розового вранья создали впечатление о «небольшой и несерьезной войнушке». Напротив, устные пересказы создавали другую крайность. В них каждый солдат, служивший в Афганистане – супермен, владеющий всеми видами оружия и единоборств, убивший толпы душманов. Потом на «афганцев», при их же активном содействии, полилась «чернуха», после чего в каждом можно было заподозрить наркомана и убийцу.

АДВОКАТ.

Между тем Мадьяр превратился в «дичь». За кровной местью немало легенд, но еще больше реальности! Он постарался как можно незаметнее и быстрее оказаться подальше от Грозного, и только в Моздоке задался беспощадным вопросом: что дальше?

Его попутчики определились быстро. Один, отсидевший год из трех с половиной, собрался домой, в Ставрополь, а там как семья скажет. Второй, ростовчанин, ему оставалось меньше двух лет из шести, сказал: «Иду к ментам, досижу свое – и на свободу с чистой совестью». Мадьяр же призадумался. Позади почти восемь лет. Но впереди больше шести.

Ключевой момент! А главное, все нутро протестует, что самому, добровольно, надо на зону возвращаться. Мадьяр, оттягивая решение, навестил старого знакомого. Адвокат, такое у него было «погоняло», действительно был по образованию юристом, принял Мадьяра радушно. Вино, шашлыки на берегу Кубани, прочее, что, однако, не успокаивало Мадьяра. Но на этих пикничках и определилось его будущее.

Друзья Адвоката, как на подбор армяне, горячо обсуждали события в Карабахе. Там, на границе свободной Армении и независимого Азербайджана, полыхала полномасштабная война. Формально Нагорно-Карабахская автономная область (НКАО) входила в состав Советского Азербайджана, но испокон веков ее населяли армяне. Не будем развивать эту сложную тему «дружбы народов». У народов не бывает друзей, только соседи. И нет ничего более вредного для мирной жизни, чем миф о братских народах. Разве что легенда о единоверии как основе для согласия, но тут уж прямая дорога к инквизиции, мировой войне и террору без границ!

Азербайджан, которому от СССР досталось военного имущества много больше, чем Армении, пошел в атаку. В явно критический момент карабахские армяне призвали на помощь соотечественников во всем мире, а это грозная и большая сила. Кто хоть сколько-нибудь знаком с историей армянского народа, невольно склонит голову в знак уважения перед его тысячелетней стойкостью и любовью к жизни. Евреям еще поучиться!

Мадьяру сказали, что формируется группа добровольцев для поездки в Карабах. Он пытался понять: «Зачем? Вы родились здесь, здесь ваши дома, семьи, какое вам дело до конфликта, который происходит за полторы тысячи километров? Ради чего вы хотите ехать и рисковать жизнью?» Ему отвечали: «Ты не поймешь. Там убивают наших братьев». Вот так. Все армяне были для них родными братьями!

Что побудило Мадьяра примкнуть к добровольцам, сейчас сказать нелегко. Он даже не понимал, в чем суть конфликта, да это и неважно. Фанатичная убежденность и патриотизм армян – вот что легло на душу, изрядно вытравленную от человеческих слабостей исправительной системой.

Решение Мадьяра о вступлении в отряд приняли как должное. Через несколько недель группа после суровых мужских проводов полулегальным рейсом вылетела из Минвод в Ереван.

СОЛДАТ И НЕИЗВЕСТНОСТЬ.

Война окликнула Мадьяра на окраине Степанакерта. Разбитый вдрызг ночной тряской в грузовике, он привстал в кузове, чтобы лучше разглядеть памятник Неизвестному Солдату. В это же мгновение услышал проникающий низкий гул, а затем вместе с грохотом разрыва его отбросило на снарядные ящики. Странно, память сохранила эту «пьесу» в обратной последовательности: тугой удар, удаляющийся вой и приглушенный звук далекого взрыва. Афганский опыт, таким образом, с первых минут подвергся существенной корректировке. Да, одно дело метать снаряды и бомбы, иное – лежать под разрывами. Пошлое, конечно, рассуждение, ну никак не застревает в подсознании!

Добровольцев из Краснодарского края направили в Аскеран. Этот симпатичный городок расположился на дороге Степанакерт – Агдам, а по-военному – на направлении главного удара противника. Боевые действия здесь шли давно, потери с обеих сторон исчислялись сотнями жизней. У армян, оборонявших рубежи, каждый человек был на счету, поэтому подкреплению обрадовались и немедленно ввели в обстановку – вывели на позиции для эвакуации раненых.

Помогая спускать со скалистой гряды окровавленных, наспех перебинтованных солдат, Мадьяр украдкой поглядывал на товарищей. Бравады как не бывало. И потом, когда грузовик со стонущими, посеченными осколками бойцами запылил к Аскерану, он видел, как один из добровольцев нервно стирает кровавое пятно с рукава, другой беспокойно поглядывает на небо, третий что-то бормочет, стуча кулаком по раскрытой ладони. «Вот так и на меня смотрели там, у Кишима, после боя?» – подумал Мадьяр и вслух произнес те, далекие по времени и близкие по сути слова: «Ничего, обстреляется!» Он-то уже знал, что первый бой – как первая любовь, долго ждать не заставит, нагрянет. Именно нагрянет.

ОБМАН ЗРЕНИЯ.

…Позиция была оборудована отменно, словно для инспекторов из армейского штаба. Окопы в полный профиль, ходы сообщения в рост, брустверы огневых позиций обложены мешками с грунтом. Местность впереди просматривалась как на ладони километра на полтора. Такую крепость на горке атаковать в лоб – чистое безумие. Стоило опасаться только обходных действий. Однако у супротивной стороны был свой план!

Громыхнули танковые пушки, но разрывы снарядов отозвались далеко слева. Потом застучали крупнокалиберные пулеметы, выбивая фонтанчики каменной крошки выше укрепления метров на пятьдесят. Мадьяр оценил артподготовку с закрытых позиций как начало штурма. Действительно, в поле зрения появились четыре танка и три бронетранспортера. Ему было отлично видно, как под прикрытием брони выдвигались персы. Конечно, азербайджанцев, как и другие народы, называют по-разному, но Мадьяру в тот момент больше нравилось слово «персы». Потомки великого Дария! Только вот наследники легендарного царя вели себя больше на западный манер. Жались к броне, ища защиты, не думая, что с флангов по их плотным рядам можно бить навскидку! Впрочем, и танкисты не горели желанием ближнего боя. Как только с позиции ударили пулеметы, персы попадали и открыли беспорядочный огонь из стрелкового оружия. Еще дважды выстрелил головной танк, коротко огрызнулись бронетранспортеры, а затем броня попятилась, оставляя лежащих пехотинцев под пулеметным огнем на пристрелянных ориентирах.

Наблюдая за этой «мутной» картиной, Мадьяр водил стволом «АКМ», выбирая, как он сам определил, достойную цель. Вот ему показалось, что один персидский воин вырвался намного дальше своих товарищей, к тому же стреляя с колена, а не лежа, уткнув голову в землю, как это проделывали его соратники.

И появился в мозгу Мадьяра «лазерный прицел». Будто струна соединила грудь чужого солдата с мушкой и прицельной планкой. Короткая очередь. Как учили. Три патрона. Хватит. Перса отбросило назад, лежавший рядом с ним солдат, пригибаясь, запрыгал к броне. Прицел растворился, а перед Мадьяром возникли другие глаза – из прошлого. Полные ужаса глаза чеченца за секунду до хлопков «вальтера». Вот оно как было, сообразил Мадьяр! Оказывается, не нужно запоминать. Само всплывет. И, как ни странно, его охватил почти охотничий азарт. Ночью он попытался разобраться в новом чувстве, не боясь его, не порицая, просто исследуя. Получилось не сразу.

В Афганистане его однажды едва не вывернуло от вида убитого «духа». В Грозном выстрелы в упор вызвали, пусть запоздалое, отчаянье и мертвящую пустоту в груди. А здесь всего-то учащенно забилось сердце.

Смущало то, что не было опоры – ненависти. В Афганистане, пусть накачанная пропагандой, закрепленная гибелью и видом ран друзей, но была. В Грозном – несомненно! А здесь, под Аскераном? Он поймал себя на полном равнодушии к убитому персу. В меня стреляют, я стреляю… Ночные раздумья привели к интересному выводу. Мадьяр совершенно отчетливо представил, что и его могут убить. Нет, страх перед смертью не исчез, но занял теперь свое достойное место. Мадьяр удивился, отчего это раньше в голову не приходили такие мысли.

А вот убитый перс, как выяснилось после боя, особо вперед не совался. Просто Мадьяру показалось.

АЙ, ДОБРЫЕ ЛЮДИ!

Дашнаки признали Мадьяра. Порой даже демонстрировали как местную достопримечательность. В присутствии Мадьяра они разговаривали на русском. Сам же он с трудом запомнил только армянские ругательства. На случай, если они прозвучат в его адрес.

Мадьяр убеждался, что бойцы Арцаха простые и, в сущности, добрые люди. Если только речь не шла об азербайджанцах. Тут любые аргументы не имели значения. Ненависть не просто застила глаза, но и вышибала ум. Впрочем, персы, судя по их делам, были такими же «добрыми людьми».

Цветущие села обращались в руины только по причине национальности их жителей. Выкорчевывались сады и виноградники, уничтожались родники и колодцы.

Мадьяра вначале удивляло, что артиллерия и авиация воюющих сторон в основном «работали» по населенным пунктам. Даже показалось, что это от недостатка специалистов. Но потом он понял: такова особенность этой войны. Пусть персы уйдут навсегда или умрут! Жестокость он в то время объяснял суровостью горцев и восточных нравов в целом. Каково же было его удивление, когда позднее, в Европе, он увидел более изощренную индустрию геноцида и пришел к весьма грустному выводу: инстинкты разрушения и ненависти к себе подобным заложены в человеке независимо от места его рождения и уровня культуры.

Мадьяр не сомневался: армяне с азербайджанцами в Карабахе не уживутся, какое бы решение ни приняли политики в Баку и Ереване. Не даст мира пролитая кровь и доведенная до крайних пределов религиозная ненависть.

ДИКИЕ ГУСИ И ПСЫ ВОЙНЫ.

Воюющим сторонам катастрофически не хватало мастеров войны, которые «одним махом семерых убивахом». Священная ненависть к врагу, она ведь не рождается на пустом месте: нужно, чтобы разрушили твой дом, пролили кровь близких людей. Но из таких воинов в войне, подобной карабахской, не составить победного войска. Силы будут примерно равны. И тогда свое слово должны сказать те, для кого война – профессия. И профессионалов покупали. Мадьяр не раз убеждался в том, что обе стороны использовали славян – летчиков, артиллеристов, саперов. У персов к тому же были инструкторы из Турции, мастера боя в горной местности из Чечни и Дагестана.

Как-то после боя его подвели к трупу явно не азербайджанца и спросили, не похож ли он на афганского моджахеда. А какая разница? Иранец, афганец… А вот бронежилет и «разгрузка» на трупе были точно «духовские», т. е. буржуйского вида. Поскольку воины Арцаха пренебрегали касками и бронежилетами, Мадьяр получил амуницию в вечное пользование, после чего заслужил кличку «рейнджер».

В другой раз, осматривая позиции, оставленные персами в ночной стычке, отделение Мадьяра обнаружило брошенного раненого. Это был русский парень, лет двадцати пяти. Мадьяру все сказали его глаза – два провала с черными точками. Это был взгляд смерти. И первые слова Мадьяра были такими: «Ну что, граната в кармане без кольца? Посмотри – я, во всяком случае, тебя убивать не собираюсь, поэтому давай потихоньку, от греха подальше, вставим усики на место, а то рука занемеет, не дай Бог… Потом, если захочешь, опять выдернешь».

Граната была, но с чекой. Ранило парня еще три дня назад: зацепил растяжку, ногу перебило и посекло осколками. Мадьяру он рассказал, что жил в Баку с матерью и младшими сестрами. Родных в России нет. В Баку работы не найти, жить не на что, а в армии обещали, что денег заработает, после войны льготы будут.

Когда Мадьяр передал этот разговор командиру, тот только махнул рукой: мол, слышали не раз! На прощание Мадьяр отдал бакинцу три банки консервов, а тот, видя, что обрывается последняя связь, обреченно сказал: «А я видел тебя… в прицеле». Похоже, не врал, в его окопе подобрали «СВД» (снайперская винтовка Драгунова. – Прим. авт.). «Почему же не стрелял?» – спросил Мадьяр. «Ты русский, поэтому…» – как-то обреченно ответил паренек. «Что же раньше не сказал?» – удивился Мадьяр. И вот тут пленный произнес фразу, которая заставила Мадьяра крепко задуматься: «Ты бы подумал, вот я жизнь себе выклянчиваю».

ИСКУШЕНИЕ СМЕРТЬЮ.

Рейд по ближним тылам персов уже подходил к концу, когда разведгруппе попалась машина с азербайджанским офицером. Тот имел неосторожность раскатывать по горной дороге без охранения вблизи линии фронта. Водитель погиб при захвате, а офицера доставили к командиру группы. Азербайджанский капитан держался уверенно, козырял дядей-полковником, который поднимет сейчас всю округу на ноги. Задумчивость командира диверсантов он, видимо, принял за нерешительность и под конец пообещал, что никто не уйдет живым, если его тут же не отпустят. Во всяком случае, уверенность его могла основываться на том, что пленных офицеров, как правило, обменивали с выгодой.

Развязность «языка» быстро надоела командиру, и он махнул Мадьяру рукой: мол, отведи, побеседуй, пока мы тут решим. И состоялся у затухающего костерка такой разговор.

– Дурак ты, перс, хоть и офицер.

– Почему это?

– Ну, суди сам. Видишь, костер догорает, ребята заправляются. Ты же только что говорил, что поднимутся на ноги все ваши войска. Так?

– Да. Мамой клянусь, поднимутся!

– Выходит, нам надо уходить. Так?

– Ну, так. Отпускайте и бегите!

– А зачем нам такая обуза, как ты? Чтобы спасти тебя, дядя твой будет землю грызть. И отпустить тебя нельзя. На той стороне нас не поймут. Вилы! Вот и получается, что самое разумное для нас, это шлепнуть тебя здесь и оставить рядом с машиной на видном месте. Спасать тебя уже не надо, а лезть под наши пули ради мести даже твой дядя не станет. Вот этот вопрос сейчас командир и обсуждает. Ты армянский знаешь?

– Нет. Отдельные слова.

– Так я тебе переведу. Хочешь? Или без перевода понятно?

– Ведь вы не убьете меня?

– Вставай, убеди командира, что есть смысл тащить тебя, рискуя собой. Ну, может быть, ты знаешь что-то важное, секреты там какие?

– Да-да. Знаю. Веди.

Командир разведгруппы изрядно удивился, чем это Мадьяр напугал строптивого пленного?

– Думаю, что страх смерти сломал его. Наверное, очень жестокий человек… – ответил Мадьяр.

Позже разведчики так и допрашивали особо стойких и мужественных пленных. Это просто: молчаливый, суровый бородатый командир, на лице которого уже написан приговор, и «мелкая сошка», конвоир, который мягко и буднично говорит о том, что нужно приготовиться к смерти, но есть шанс. Главное – тихо, вкрадчиво, ласково. И человек, наверное, ощущает себя бараном, которого кормят солью перед тем, как полоснуть по горлу. Действовало. Нет, не трус боится смерти. Трус просто трясется, впадает в панику, в ступор, до смешного порой. Смерти боится тот, кто в ней знает толк! Многие толковые, смелые люди понимают, что нет за гранью жизни ни добра, ни зла. Это смущает.

ПЕТЛЯ.

На высотку, которую обороняло подразделение Мадьяра, вдруг поперли персы. Направление было не первой категории, от основных сил оторваны, поэтому в штабе подумали, что хватит и взвода. А персы очень уж решительно пошли, явно ведомые опытной рукой, да не одной. Это судя по тому, что атаковали одновременно небольшими группами с разных направлений и закреплялись, постепенно сокращая расстояние.

Часа через три такого сближения вдруг все затихло. Мадьяр пробрался к командиру взвода, увидел, что тот ранен и настойчиво вызывает подкрепление по рации. Это к ночи-то, в горах? Мадьяр обошел позиции. Лучше бы он этого не делал: глаза не видят – душа не болит, а тут двое убитых, семеро раненых.

И стало ему понятно, что в темноте их просто перережут. Пошел снова в обход. Попросил: братья-дашнаки, вы хоть стволы высуньте, в белый свет, но стреляйте, пусть они видят, что нас еще много.

Установил свой «ПК», разложил под рукой гранаты, оглядел внимательно сектор обстрела и вдруг совершенно явственно увидел, как из темноты возникают яростные, бородатые лица со сверкающими ножами в руках. И такой ужас сковал его, такая пустота в голове образовалась, что он отчетливо понял: если сейчас персы пойдут в атаку, он просто слиняет. И план моментально сложился. Скатиться по крутому спуску в тыл, мин там нет, и бежать по дороге навстречу колонне. Все одно здесь живых не останется. Некому будет рассказывать…

Персы в атаку не пошли, а ночью и вообще отступили. К утру подошел резерв. Мадьяр, оглядывая своих товарищей, возбужденных от пережитой опасности, не испытывал угрызений совести за готовность совершить фактическое предательство. Он по-другому и не оценивал свои вчерашние мысли. И ничуть не удивлялся. Он уже знал: человек способен на многое. И порой даже не подозревает, на что именно.

А совесть? Ну да, если считать ее скрытым разумом, то ей как раз самое место на такой вот войне.

ПРОЩАНИЕ С «ЧЕРНЫМ САДОМ».

Поздней осенью персов выбили из райцентров вблизи иранской границы, ликвидировав тем самым угрозу с юга. Северное направление, где воевал батальон Мадьяра, стало наиболее вероятным для следующего крупного наступления противника.

В середине декабря после солидной огневой подготовки персы, вдохновленные авиацией, артиллерией и бронетехникой, решительно пошли в наступление. Как всегда, изрядная часть снарядов и авиабомб обрушилась на населенные пункты. Армяне с боями отходили к опорным пунктам. Но к ночи передовые части наступающих внезапно откатились, а точнее, задали стрекача, не слушая командиров. Не любили они воевать ночью. Сопка ваша – сопка наша. Такая картина продолжалась несколько дней, но боевой пыл персов заметно спадал.

Ледяной ветер, горящие танки, темные фигурки на снегу, росчерки трассеров. Едва сгибались стылые, сбитые пальцы при снаряжении магазинов, ныли разбитые колени и локти. Но все забывалось в горячке боя. Один только раз он ощутил, что силы его на исходе, когда по снегу дотащил раненого на сборный пункт, а потом не смог сделать и нескольких шагов в сторону огневых позиций – отказали ноги. Но отогрелся и побрел…

Крайняя операция, в которой довелось участвовать Мадьяру, врезалась в память черно-белыми, рваными картинами жестокости: зверства персов над солдатами-срочниками из Ванадзорской дивизии, уничтожение на перевалах обезумевших от паники таких же азербайджанских мальчишек в военной форме. Мадьяр даже подумал, что этим войскам «алиевского призыва» можно было бы оставить путь к бегству, все одно замерзли бы на перевалах. Но лучше было такое мнение держать при себе! Дашнаки минами сбивали снежные шапки с гор, и лавины заживо хоронили азербайджанские роты, оставшихся в живых загоняли в ущелья и накрывали огнем артиллерии. Слово «пленный» не выговаривалось.

В Степанакерте, куда Мадьяра отправили сопровождать раненых и обмороженных бойцов, он явился в штаб Армии обороны Нагорного Карабаха с бесхитростным рапортом: все, братья, не могу больше, отпустите! Его поняли, внимательно прочитали послужной список. Затем вызвали к генералу, поблагодарили и вручили пакет с документами для доставки в Ереван. В этот же день с госпитальной колонной он покинул Нагорный Карабах.

Мадьяру слово «Карабах» переводили то как Черный, то как Большой сад. Но в его сердце и через десятилетия Карабах остался не садом, и даже не местом жизни, а логовом смерти и ненависти. Ну скажите, что война не сатанинское дело? Был сад – стал ад.

* * *

В Ереване по указанному адресу находился некий благотворительный фонд. Скромное здание, никаких признаков охраны. Мадьяр даже засомневался, туда ли он попал. Однако пакет приняли, и тут же, ознакомившись с его содержимым, вынули из сейфа конверт и вручили Мадьяру, сопроводив крепким рукопожатием. От несложности происходящего у Мадьяра слегка закружилась голова, тем более что конверт содержал пятизначную сумму в долларах США. Не было печали, подумал Мадьяр! На войне настоящий боец не часто думает о будущем всерьез. Для этого есть командиры. Да и те, случается, живут единым днем, иначе откуда бы среди отставных офицеров было столько нищенствующих? А теперь вдруг нахлынуло прошлое. Что делать с этими «зелеными» деньгами? Куда идти? Мирное время шло быстрее военного, вот уже и в новую Россию было не так просто попасть. Как говорится, «висят года, не сбросить, не продать»… И опять дрогнуло колесо Судьбы…

СНАБЖЕНЕЦ.

Чего только не вытаскивает на свет человеческая память, когда подкрадывается «жареный петух»! А скажите, что нет? Без документов, не зная ни города, ни языка, в камуфляже и с пачкой долларов. И город – Ереван! А физиономия, обожженная морозными ветрами?

Давно замечено, что полиция всех стран очень не любит бродяг в армейских обносках. К счастью, прояснился в голове телефонный номер, оставленный случайным, но очень непростым знакомцем. Еще под Степанакертом Мадьяра как местную достопримечательность подвели к «представителю из Еревана». Тот «курировал» вопросы снабжения и, несмотря на явный авторитет, запросто пообщался с Мадьяром, оставив телефон. Да, вот так просто пообещал помочь, «когда это все закончится», то есть после войны. Они встречались несколько раз, и Мадьяр примерно понял, что у «снабженца» широчайшие связи в российской армии, а точнее, в той ее части, которая торгует оружием. И он был настоящим начальником! Договаривался о весьма серьезных вещах по спутниковому телефону, тут же сводил нужных людей, открыто говорил о своей выгоде. В то время еще не было мрачно-красивого звания «торговец смертью», да и для кого смертью, а для кого и жизнью. Это с какой стороны баррикад посмотреть.

«Судьба Евгения хранила…» «Снабженец» оказался в Ереване совершенно случайно и собирался «по делам в Европу». Мадьяр изложил ему ситуацию и тут же получил приглашение лететь в Белград.

– А паспорт? – невесело усмехнулся Мадьяр.

– Не вопрос, – отмахнулся «снабженец», – героев Арцаха у нас уважают!

Энергия «снабженца» не ведала преград: в фотоателье после короткого представления Мадьяру жали руки и денег за фото не взяли. В отделении милиции картина повторилась. Только Мадьяр немного напрягся от вида людей в погонах. Милиция все же… Однако после нескольких чашек чая и коньяка ему вручили советский паспорт с непривычным дублированием на армянском языке…

В Белграде за ужином в гостиничном кафе Мадьяр осторожно спросил, чем «снабженец» будет заниматься, когда закончится война? На столе появился автоматный патрон: «Смотри. Для тех, у кого есть заводы – это копейка. Для тех, кто воюет – рубль. Хранится вечно, расход – астрономический. У одних экономика и нужны деньги, у других политика и есть деньги. Эта мельница не остановится никогда».

Мадьяр, упорствуя, возразил: «Да когда-то же все это кончится? Нахлебаются крови… Вот тут, к примеру?».

«Снабженец» уверенно ответил: «Кончится здесь, полыхнет в России».

«Нам хватит Афганистана!» – возразил Мадьяр.

«Снабженец» с прежней уверенностью парировал: «Новая власть за Афган не ответчик. Она все спишет на Брежнева с Андроповым, на покойников. Ты отстал от жизни. Смотри: Чечня снова занялась, Молдавия, Осетия, Таджикистан, про Абхазию не забудь. На наш век войн хватит! А если случится по-твоему, то буду торговать мягкими игрушками. Всю жизнь мечтал».

Через несколько лет Мадьяр узнал, что «снабженец» реализовал свою мечту: наладил обширную торговлю игрушками из Китая. Правда, его два раза пытались убить, но он чудом остался жив.

А вот зачем он понадобился «снабженцу» в Белграде, Мадьяр узнал в этот же вечер, в уютном кафе, где так обманчиво благоухал бразильский кофе. В чем обман? Да в том, что кофе пахнет миром и крепкой любовью, ко всему прочему. А вокруг ни того, ни другого. И не только для Мадьяра.

ЗОРАН.

«Снабженец» приподнялся, по-военному приветствуя сухощавого мужчину с явно офицерской выправкой. Представил Мадьяра русским героем Арцаха. Разговор серба и армянина шел на русском, и Мадьяр, внимательно изучавший кофейную гущу, быстро сообразил, что Зоран, так отрекомендовался новый собеседник, – офицер Югославской Народной армии, прикомандированный к войскам боснийских сербов. Суть вопросов, которые они принялись обсуждать в самых общих чертах, тем не менее позволяла сделать вывод о немалых полномочиях Зорана.

– Мне известны ваши затруднения, – внезапно меняя тему разговора, обратился к Мадьяру Зоран, – могу предложить достойное занятие и солидное вознаграждение после выполнения условий нашего договора. Вы мне понравились.

Мадьяр недоуменно посмотрел на него. Ведь между ними не было сказано ни слова. Однако условности были сняты благосклонным кивком «снабженца». И что тут возражать? Белград далек от Москвы…

– Солдат должен быть худым и зае…м, – засмеялся Зоран. – Простите за добрый русский мат – я на нем воспитывался в Москве. Кубинка… Знакомо? Три года. Да… Ты и есть такой солдат. Чтобы меня понял лучше, скажу так: есть одна армия, которой можно подражать в нашем случае – советская. Теперь о деле…

Зоран без обиняков заявил, что хотел бы взять Мадьяра в группу собственных телохранителей, поскольку совершает поездки «куда собака хвост не сует» с исключительно важными документами и не совсем официально. А соплеменникам не доверяет. «Это гражданская война. Сложно. И хорошо, что у тебя здесь нет связей».

Так Мадьяр оказался в компании грека, предусмотрительного беженца из Абхазии, и очень набожного донского казака, бывшего защитника Приднестровья. А что удивляться? Человек может быть хозяином своей судьбы, но не ее изгибов. Насколько мы властны над своими же паразитами, если нет сил их вывести? Только самому помереть?

БАЛКАНСКИЙ «СЮР».

В очередной раз Мадьяр попытался сопоставить свое внутреннее состояние в момент «объявления войны».

Когда в Фергане объявили про Афганистан, то ослабли ноги, а ведь стоял в первой шеренге. Но сдержал дрожь, которую так неумно называют предательской. Нет, она, скорее, пророческая.

В Карабах он подался, очарованный магией чужого патриотизма, после душевного вакуума «мертвого дома» – тюрьмы.

Сейчас же, как казалось Мадьяру, он принимал решение с холодным расчетом.

Итак, в первый раз – воинский долг.

Во второй – порыв.

В третий – расчет?

В преддверии Афганистана он мысленно рисовал батальные полотна, а действительность борьбы с партизанами быстро разочаровала.

В Карабахе суровая действительность выветрила остатки романтики.

Чем бы могла удивить его третья война?

С этой мыслью он спокойно заснул, затолкав под подушку пистолет Стечкина – оружие весьма им уважаемое. А зря! Это не про пистолет, а про спокойствие.

Первые дни в Боснии погрузили нашего героя в действительность, о которой вещали корифеи сюрреализма Иоанн, Гойя, Кафка, Дали и Булгаков. Сущий «сюр» на славянской крови! Слава богу, поплавок знаний, полученных вне школьной программы, позволял вовремя отчалить от зла и тем сотворить благо. И не только для себя.

Первые две войны, виденные ранее на фоне глинобитных лачуг и диких пространств, не вписывались в картинно прелестные боснийские домики, дороги и лужайки. Боец в заскорузлом от пота и крови камуфляже не смотрелся за столиком в ресторане, да и во всем интерьере отеля. Как и бесшабашные люди с телекамерами, возникающие на поле боя в самые критические моменты, бункеры с ватерклозетами, спутниковым телевидением и другими невоенными удобствами. Миротворцы, больше напоминающие торговых посредников.

Но было и другое: ни с чем до того не сравнимая жестокость пыток и убийств пленных и обывателей. Политика, религия здесь не играли роли. Мадьяр убеждался, что такие категории, как друг, враг, союзник, нейтрал, в этой войне не имеют никакого значения. Каждый воевал за себя. И чем война была злее, тем больше ликовал мир. Балканы стали Колизеем Европы. Поскольку же повесть наша не юмористическая, то не будем здесь говорить о гуманных целях и принуждении к миру.

За что воевал Мадьяр? Не за Родину. Не из любви к военному делу. Не за деньги. (Вот и «армянские» доллары целы.).

За что? Он и сам боялся правды. Война становилась единственным местом, где его считали за человека. А это несколько хуже, чем быть просто пушечным мясом.

БЕЗ КРЫШИ.

Городок Србобран на карте значился как Доньи-Вакуф. Мадьяру объяснили, что два года назад его захватили сербы и, выгнав мусульманское население, патриотически переименовали. Стратегическое назначение Србобрана можно было с натяжкой объяснить перекрестком трех дорог, но скорее для босняков и сербов он был символом боевого ожесточения. Дорог, хороших, вокруг хватало. Желающих повоевать тоже.

Сербы по всем канонам фортификации создали на подступах к городу крепкую линию обороны, насыщенную полковой артиллерией. Босняки, одерживая временный успех благодаря численному перевесу и дерзости, были вынуждены под прицельным артогнем отходить с большими потерями.

Зоран в силу своих задач чаще всего находился на командных пунктах и на передовую не совался. Таким образом, для телохранителей самым безопасным временем были именно активные боевые действия. Экстрим начинался, когда Зоран перемещался в другое соединение. Линии фронта, классической, в Боснии не было. Так, лоскутное одеяло, для прикрытия мест компактного проживания своего этноса. Бои разворачивались на спорных и условно же пограничных территориях. Но регулярных войск у обеих сторон не хватало даже для этой цели, а потому боеспособные подразделения перебрасывались то в один, то в другой район. А в «дыры» немедленно проникал «спецназ» обеих сторон. С одной целью – убивать и разрушать. Таким образом, продвижение по «мирной» территории было небезопасным.

Зоран, предвидя возможные осложнения, экипировал телохранителей, не скупясь. Помимо новенькой, подогнанной по размеру камуфляжной униформы, под которую Мадьяр, не удержавшись, надел тельняшку, средств защиты, радиостанций, автоматов, пистолетов, гранат и даже «РПГ», в машине находился комплект голубых касок, повязок миротворческих сил и эмблем на машину. И еще удостоверения UN (Организация Объединенных Наций. – Прим. авт.), знаки Красного Креста, белые флаги… Конечно, достойно осуждения. Все это понятно. Но задачи на войне выполняются ценой жизни, и ради ее сохранения все средства хороши.

Машину – советский командирский «уазик» родного защитного цвета с открытым верхом – Мадьяр окрестил «Антилопой». Какая военная выгода имелась в виду от спиленной крыши, он так и не понял. Водителем, весьма толковым, был казак. К тому же он хорошо разбирался в саперном деле, особенно в минах и взрывчатке. Грек же, сущий Геракл, мог вытолкнуть «Антилопу» в одиночку из любой ямы. Сила его выручала не раз, а вот знание греческого и грузинского языков осталось невостребованным. В обозримом пространстве не было ни грузин, ни греков. Это давало надежду, что еще не у всех «спилена крыша». А что? Были же там африканцы, пусть и американского происхождения. А Мадьяр-то сам, с его немецко-венгерским произрастанием на советской культурной почве?

МОСТ.

Шестьдесят километров пути по карте заняли почти все светлое время суток. Зоран несколько раз останавливал «Антилопу» и подолгу рассматривал в бинокль склоны лесистых холмов на противоположном берегу реки.

Военно-проселочная колея с неизбежными воронками и окопами выматывала душу, но выезжать на шоссе Зоран запретил, будто отрубил. Заканчивался осмотр местности тем, что на карту ложились едва заметные точки и штрихи. Мадьяр не удержался, мельком глянул через плечо офицера, и «кошки заскребли» на душе: они находились на линии наступления босняков, а за рекой простиралась «ничейная» зона. До ближайшего гарнизона сербов оставалось еще километров тридцать. Между тем впереди отчетливо простучала очередь из крупнокалиберного пулемета, а затем пара гранатных разрывов. Казак тут же уверил, что это как минимум «Утес», а грек меланхолично заметил, что для «Антилопы» и обычного пулемета Калашникова хватит. Зоран, однако, не смутился и приказал двигаться именно туда, откуда доносилась стрельба.

У старинного арочного моста сгрудилось полтора десятка легковых машин, между которыми залегли беженцы из соседнего городка с милым названием Завидовичи. Спасаясь от наступающих босняков, они застряли у реки, поскольку с «ничейного» берега решетили из пулеметов всякого, кто пытался ступить на мост. Там уже дымились две легковушки и раненые не пытались отползти назад. Впрочем, пули не миновали и остальную колонну: Мадьяр увидел мальчишку в побуревших бинтах и женщину, залитую кровью.

Несколько беженцев, петляя и сгибаясь, перебежали к кустам, где предусмотрительно остановилась «Антилопа». Наперебой возбужденно объяснили Зорану, откуда стрелял пулемет. Тот спокойно выслушал, внимательно осмотрел в бинокль противоположный берег и, казалось, погрузился в раздумье. Казак, не выдержав паузы среди общего напряжения, предложил ударить изо всех стволов в указанном направлении, а затем идти на прорыв. «Проскочим и задолбим. У них пулемет, у нас два! Все равно ведь нужно на тот берег?» Зоран, однако, и бровью не повел: приказал развернуться и искать другую переправу. Проклятия беженцев, а уж тем более их жесты вслед «Антилопе» перевода не требовали. А невозмутимость Зорана Мадьяра не удивляла. Перед ним был профессионал этой войны, а не киношно-благородный воин.

КАЗАЧЬЯ СМЕРТЬ.

В Возуче, городке, где остановился Зоран, Мадьяр со товарищи пробыл около месяца. Все это время сербы отбивались с трех сторон на оборонительных рубежах, накапливая силы в тылу, а затем перешли в контрнаступление. Зоран внезапно изменил своим привычкам и приказал двигаться по отбитой территории вслед за передовыми частями. Возможно, это было связано с действиями одного сербского подразделения, чья тактика вызвала у Мадьяра искреннее уважение.

Начинал этот спецназ с разведки боем, причем построенной так умело, что ее трудно было отличить от настоящей атаки. Этот прием позволял им выявить расположение огневых средств противника. Затем в дело вступали минометчики и артиллерия – накрывали огневые точки. Одновременно начиналось общее наступление. Здесь тоже была своя особенность: штурмуя левый фланг противника, всю артиллерийскую мощь переносили на правый. Мадьяра поражала стремительность, с которой они сближались с противником, слаженность действий. И все это на фоне весьма скромной боевой выучки сербских войск!

Особой опасности телохранители Зорана не подвергались. К тому же некий высокопоставленный чин из Югославской Народной армии отечески посоветовал беречь Мадьяра, и вот по какой причине. Давным-давно в Ленинграде служил в военкомате югославский офицер, не пожелавший иметь дела с режимом Тито. Он-то и устроил Мадьяру в конце семидесятых годов отсрочку от призыва в связи с женитьбой. Только стал этот офицер впоследствии генералом у себя на родине. А Мадьяр, услышав знакомую фамилию, поделился воспоминанием с Зораном. Тот, конечно, профессионально подошел к информации, проверил и получил указание: русского товарища беречь. Впрочем, Мадьяра особенно-то в живое дело и не тянуло, чего было не сказать о казаке.

Мадьяр видел, что казак искренне сокрушался, когда Зоран решительно запрещал ему вылазки на передовую. Боевой опыт прошлого кипел в казаке. Мадьяр не раз слышал весьма правдивые рассказы о том, как под Бендерами казак ходил в разведку и голыми руками убивал молдавских полицейских, сжигал бронетранспортеры, забрасывая их бутылками с керосином. Не сами рассказы вызывали беспокойство Мадьяра. А их частота и растущая экспрессия. Тут вот в чем дело: бахвалиться своими заслугами – скверная примета на войне. Нет, друзья поймут, а вот сам-то оценишь ли свои возможности правильно? Или поведет тебя на смерть твоя же легенда? Да хорошо, если тебя одного.

Так и случилась беда с казаком под Сараево, точнее, во время штурма высот у Пале, с которых босняки обстреливали из орудий даже резиденцию правительства Республики Сербской.

Атакующих сербов остановил фланговый пулеметный огонь. Хорошо замаскированные и защищенные гнезда не удавалось подавить минометами. Штурмовые отряды откатывались назад, избегая ненужных потерь. И вдруг Мадьяр увидел, что казак перемахнул через бруствер с гранатометом «Муха» и, пригибаясь, побежал по склону. Мадьяр поискал глазами Зорана, Тот, склонившись над картой, диктовал кодовые группы, очевидно, корректируя огонь артиллерии. В эту минуту – не подходи! Оставалось наблюдать за казаком, мысленно желая ему военного счастья.

Место для стрельбы казак выбрал удачное, затаился в ложбинке, ожидая новой атаки. Но сербы, очевидно, получив команду, организованно отползли на исходную позицию. У Мадьяра застучало в висках: у казака не оставалось шансов проскочить к своим. «Лежи. Прикинься трупом. Лежи!» – заклинал он про себя. Но казак пошел ва-банк. Привстал, выпустил гранату в сторону босняков и рывками, припадая к земле, начал отход. Да еще ведь и отстреливался из автомата! Мастерски уходил, красиво. По всем правилам, как в кино.

Его пытались прикрыть огнем с командного пункта и флангов, но это была тщетная попытка: босняки, похоже, не сделали ни одного ответного выстрела. Мадьяру на миг показалось, что казак успеет проскочить, до укрытия оставалось метров двадцать, как вдруг он, вскинувшись, плюхнулся на землю. На следующий день, вынося окоченевшее тело товарища, Мадьяр некстати подумал, что вчерашний случай похож на расстрел. Может быть, даже там, в своих траншеях, босняки и прочитали, смеясь, приговор «нахальному сербу». Пуля прошила казаку затылок и вышла над левым глазом.

Гибель иностранца-добровольца не стали предавать гласности, похоронили в могиле с неопознанными бойцами. Живой волонтер – нормальное явление. С мертвым – сложнее. Попробуйте заявить в посольстве или консульстве, что героический нелегал был гражданином вашей уважаемой державы. При полном отсутствии документов даже провокацией не назовут!

За сербов воевало немало граждан бывшего СССР. Они держались вместе, давая своим отрядам красивые названия. Впрочем, это характерно для затяжных войн с их победами и поражениями местного значения. Интересно, что если сербы предпочитали «зверинец» (волки, пантеры, тигры), то босняки отдавали предпочтение пернатым (лебеди, гуси, соколы). Что же касается российского миротворческого батальона, то Мадьяр держался от него подальше, поскольку понимал, что процент контрразведчиков там достаточно высок, а задачу вычислять и экстрадировать нелегалов никто не отменял. На людях он больше молчал, не обозначая своего гражданства. Да и было ли оно в ту пору? Благо обязанности телохранителя исключали необходимость широкого общения. Только вот один случай врезался в память…

ФОТОГРАФИЯ.

Во время бесконечных переговоров по поводу очередного перемирия Зоран остановился в горном селении. Телохранители столовались в сельском кафе. Заведение не пустовало ввиду наплыва войск, да еще и потому, что хозяину помогала миловидная юница лет семнадцати, младшая дочь. Солдаты с ней дежурно заигрывали, шутили, но не более! Мадьяр же, с его скромными познаниями в сербском языке, и этого удовольствия был лишен. Впрочем, однажды вручил девушке букет ромашек. Собрал их на минном поле, где по заданию Зорана саперы проделывали проход для переговорщиков. Увы, на войне человек остро чувствует красоту. Потому цветы достигают истинной прелести в относительно недоступных местах.

Как-то в кафе появился журналист, полный, медвежистый, в защитном «джекетфилде» с дорогим фотоаппаратом на шее. Не это, однако, удивило Мадьяра. На корреспонденте красовалась рыжая «пуштунка» – национальный головной убор афганцев. Мадьяр усмехнулся, поскольку, по его мнению, рязанские черты с пуштунским «блинчиком» не очень-то гармонировали.

Компания сербских солдат наперебой позировала с оружием, пивными кружками и в обнимку. Мадьяр уже собрался отчалить от возможных предложений «увековечиться», как вдруг дочь хозяина кафе взяла его за руку: «Русский, я хочу с тобой. – Она нажала пальцем на воображаемый затвор аппарата и очертила в воздухе рамку. – Так?» Мадьяр не мог отказать. Сам выбрал место, чтобы не попали в кадр лишние детали, – цветастую ширму у глухой стены. В то, что солдаты и девчушка дождутся снимков, он не верил. Но ошибся. Журналист к тому же оказался «с секретом».

Выйдя на площадь, Мадьяр вдруг услышал за спиной на чистом русском: «Я не ошибаюсь, простите? Я мог видеть вас много лет назад в Кундузе или Баграме? Пятьдесят шестая ДШБ (десантно-штурмовая бригада. – Прим. авт.)?». У Мадьяра екнуло в груди. Прошлое воскресало непрошено, в ненужном месте и совсем не в то время!

«Простите еще раз, я не мог перепутать, знаете, если я видел человека хотя бы один раз в объектив, то не могу забыть его лицо. Ни имени, ни места, бывает, не вспомню, а лицо в объективе, ну это мистика…».

Мадьяр предупреждающе поднял руку: «Возможно, но я вас не помню, жаль, да и мне не очень… понимаете?».

«Да-да. Как тут узнать! Два года сижу тут на хлебе и водке! Разнесло. А вот так узнаете?» – Корреспондент разломил блокнот. С фотографии смотрели двое из далекого прошлого: его, Мадьяра, ротный в Афганистане и он сам.

«Вижу, вспомнили. Простите, я понимаю. Не беспокойтесь, я уже семь лет не живу в России. Вот, возможно, будете в Вене». – Корреспондент протянул визитку с логотипом известного европейского агентства.

«Зачем вы носите с собой это фото?» – поинтересовался Мадьяр.

«О! Разведка в отставку не уходит. Ваш командир роты теперь генерал. Кстати, сейчас он здесь, в Сараево».

«Значит, снимки будут?» – задумчиво спросил Мадьяр.

«Будут. Завтра-послезавтра передам с оказией. Оригинал сотру. Действительно, не нужно все это сейчас».

Странно, но Мадьяр ему поверил. Вообще какая-то излишняя сентиментальность все чаще приходила непрошено. Устал? Или знак? Да-да, он твердо был убежден, что неожиданные настроения – сигнал каких-то грядущих событий. Через день дочь хозяина кафе торжественно вручила Мадьяру цветное фото, где они как-то уж очень смирно стояли у расписанной розами шторы.

Через некоторое время мир был заключен. Поселок, по договоренности, отходил к боснякам. Сербы уходили вместе с войсками, понимая, что иначе их ждет жестокая расправа. Только кремень-старик, хозяин кафе, отказался покидать родные места. Говорили, что он еще с Тито партизанил в этих горах.

Зоран уже садился в «Антилопу», когда дочь хозяина кафе бросилась с рыданиями на землю. Ее пытались успокоить, она вырывалась, что-то выкрикивала…

На выезде из села Зоран спросил Мадьяра: «Ты понял, что она кричала?».

«Мы отошли. Босняки их вырежут. За семью беспокоилась».

«Нет. Она кричала, что любит русского и покончит с собой, если ты уедешь».

Мадьяр так и не узнал, что сталось со старым партизаном и его дочерью, и не пытался понять логики девичьих чувств в пору смертельной опасности. Да и не очень-то волновала его судьба этой семьи. Навидался тут всякого! А фотография сохранилась.

ВЕРНЕМСЯ К ГЕРОЯМ.

Дух войны не только злое, но и скаредное создание! Чем реже ваша кровь и плоть попадают на его ненасытный алтарь, тем суровей может быть покаяние. Мадьяр не на шутку задумывался над тем, что в Карабахе, участвуя в боях, он не получил ни одной царапины. По логике войны здесь он должен был рассчитаться за везение. Но душа против такого вывода протестовала.

В Архаце у него был обстоятельный разговор на эту тему с очень храбрым армянским бойцом.

«Ты заговоренный, да? За год у меня три ранения. У тебя ни одного. А вместе ходим, да?».

«Нет, брат. Даже крест не ношу. Я просто трус».

«Не надо. Говори правду!».

«Это правда. Моя. А вот твоя: ты гордый и смелый. Но ты боишься, чтобы про тебя другое не подумали. Каску, «броник» не носишь. В атаку – в полный рост, впереди. Из окопа стоя очередями бьешь. Ты трижды ранен. А теперь смотри, сколько засечек на моей каске, лохмотья видишь на «бронике»? Это все было бы мое. Из окопа я бью короткими или одиночными и опять ныряю. Тут же смещаюсь, позицию меняю. В атаку – короткими перебежками, змейка там, перекаты. Знаешь, брат, уставы боевые – они кровью писаны. Слава богу, не моей. И мне плевать, если кто-то будет считать меня трусом. Вот и весь мой «заговор».

Как ни крути, но именно в Боснии заплатил Мадьяр сполна за свое везение. Первый раз, когда он попал под «натовскую» бомбежку, чуть не оказался последним. Мадьяра и грека накрыло лавиной камня, кирпичей, рваным железом. Бомба разорвалась неподалеку. Подняться он смог только после нескольких отчаянных попыток, да и то скорее потому, что увидел, как намокает от крови бедро. Что такое ранение в бедренную артерию, он знал еще по Афгану. Однако пронесло, осколок ударил в кость и даже отскочил. А вот греку повезло меньше. Мадьяр нашел его в десятке метров с развороченной грудью и практически без лица. И опять добровольца похоронили под простым сербским именем.

Странная мысль посетила Мадьяра после этого случая. Он подумал, что вот так же под советскими бомбами корчились афганские моджахеды без всякой надежды на адекватное отмщение. Боевой авиации у них тогда не было. А ведь известно, что для человека нет горше муки, чем хотеть и не мочь отомстить, или как там Гоголь писал?

А второй случай – как второй звонок. После него еще можно протиснуться в зрительный зал, именуемый жизнью. Третий называется иначе. Но все было просто. Зоран приказал остановиться у заштатного блокпоста, далеко от линии фронта. Обычный помятый автобус, скучная процедура проверки, осмотра. И тут из распахнутых дверей вылетают босняки, швыряют гранаты, поливают из автоматов. Мадьяр и всего-то успел, что присесть. Остальное ему потом рассказали. Как граната взорвалась у самых ног, как подняло его в воздух и шваркнуло о бетонное заграждение. Впрочем, он потерял сознание лишь на несколько секунд и видел, как через него перепрыгивают босняки, очевидно, не считая нужным добить. Тела своего он не чувствовал. А потом пришло, как пишут в умных книжках, «спасительное небытие»…

Возвращение к жизни было прекрасным. Мадьяр увидел прямо перед собой лица сербских солдат. Как распознал, что сербы? Вот тут для него загадка. Но уверен был на все сто! И жуткую боль вытеснила радость. Не за то, что жив. А что будет жить. На абсолютную тишину, окружившую его, он вначале не обратил внимания. Из чудес Господних следует назвать то, что на его теле не было ни одной царапины. Все травмы – от удара о бетонный блок. Но об этом он узнал намного позже в Белграде, в военном госпитале, куда был определен заботами Зорана.

«МОСКВА. ПРОЕЗДОМ».

Работа над «заметками честного сержанта», как я их окрестил для удобства, шла плохо: мучили сомнения в мистификации, этичности и прочих завитушках бумажно-литературного процесса. К тому же заметки обрывались вот так досадно. Странно было уже то, что я взялся за их изложение. Признаюсь: откладывал, «ставил крест». Но будто голос неведомый звал вновь и вновь приниматься за эту, в сущности, несложную работу. Так прошли осень и зима. А в суете начала марта я вынул из почтового ящика три письма со штемпелем отправки в один день с обратным адресом «Москва. Проездом». И ниже – угловатый, твердой руки росчерк. Это были письма Мадьяра. Почему-то мне показалось необходимым привести их здесь, опустив моменты личного характера.

1.

«Ничто так не способствует размышлениям о вечном, как пребывание на тюремных нарах или больничной койке. Так уж получилось, что в праздники я сильно простудился и попал в больницу. Пара недель бездействия и созерцания людских страданий вызвала много разных мыслей, которыми захотелось поделиться с вами.

Вокруг оказались разные люди, и мне было чрезвычайно интересно за ними наблюдать. К примеру, один студент, неудавшийся самоубийца. После праздников, может, из-за алкогольной интоксикации, может, из-за неудачно сдаваемой сессии, решил покончить счеты с жизнью. Позвонил другу и начал прощаться. К счастью, друг оказался настоящим! Затягивая разговор, с другого телефона вызвал спасателей и «Скорую». Когда парень все же сиганул в окно, его успели принять у земли и спасти по пути в больницу.

Еще был старик, который решил умереть. Он, конечно, был уже в возрасте, за 80, но, по словам врачей, ничего фатального в его болезни не было. Однако сам старик считал иначе. И как ни бились над ним врачи, как ни старался психолог, несмотря на отсутствие объективных причин, дед умер.

И вот полезли в голову воспоминания с размышлениями. Многократно убеждался, что жизнь – самое дорогое, что есть у человека, и ради нее он готов пожертвовать практически всем. Не будем брать в расчет религиозных фанатиков и нарушенную психику. Тем более удивительно было мне наблюдать, и очень часто, необъяснимую покорность и фатальное безразличие людей перед лицом смерти. Еще в детстве, в фильмах про войну, меня поражали картины многотысячных колонн пленных, которых конвоировали реденькие цепочки немецких солдат. Особенно в контрасте с яростным желанием тех же пленных сопротивляться и бежать любой ценой, когда они оказались уже за колючей проволокой. Ну почему, казалось бы, не броситься всем вместе на конвойных, не перебить их в минуту и не разбежаться в разные стороны? Нет ведь. Более того, часты были случаи, когда сдавшихся в плен вообще без конвоя отправляли на сборный пункт, указав дорогу, и они сами туда доходили!

Ладно, это происходило в годы неоднозначных взаимоотношений в стране, во время грозной войны. Можно списать и на вечный русский оптимизм и веру в то, что завтра и в другом месте будет лучше, чем здесь и сейчас. И на надежду, что в плену больше шансов остаться в живых, чем на фронте. Но вот наше время. Мне доводилось смотреть достаточно много кассет о чеченской войне. Запомнился такой эпизод. Снимают боевики: горит БТР, валяются раненые и убитые. Из канавы на другой стороне улицы вылазят двое российских солдат, машут руками, кричат: «Не стреляйте!» Боевики им командуют – идите сюда! Один из боевиков тем временем подходит к шевелящемуся раненому и добивает его выстрелом в голову. Парни, даже не обращая на это внимания, возбужденно начинают объяснять, перебивая друг друга: мы, мол, вообще не хотели воевать, мы даже не стреляли, вот, можете проверить, магазины у нас полные…

Допустим, они рассчитывали, что это более надежный способ остаться в живых. Но неужели они не задумывались, что будет дальше? Ведь не собирались же они воевать на стороне боевиков? А при самом благоприятном раскладе, если их вернут или обменяют, как они будут смотреть в глаза сослуживцам, которые знали, как они повели себя в бою? И как вообще дальше жить с этим? Видимо, все-таки страх смерти отключает все нравственные критерии оценки поведения.

Здесь остается один стимул – выжить любой ценой. Но куда он девается в других ситуациях? Почему так покорны идущие на казнь? Ведь когда терять уже точно нечего, надо мобилизовать все силы и попытаться предотвратить самое ужасное хоть как-нибудь. Ну хоть попытаться…

Мне довелось видеть расстрел пленных. Они стояли покорной толпой, за ними и не особо следили, по одному подводили к краю ямы, ими самими же и выкопанной, и спокойно стреляли в затылок. Ну почему ни один из них не попытался кинуться на конвойного, вступить в схватку, просто броситься бежать, наконец? Ведь в этой ситуации появлялся пусть мизерный, призрачный, но шанс остаться в живых. Я не знаю, как бы сам повел себя в подобной ситуации, но, глядя со стороны, вся моя сущность протестовала против этого смирения. Я легче пойму тех, кто бьется в истерике, рыдает, умоляет сохранить жизнь. Это какое-никакое, но действие. Мне слабо верится, что кто-то в такие минуты думает о том, как сохранить достоинство и уйти из жизни красиво. Скорее просто всеобъемлющий страх смерти парализует волю человека и превращает его в покорную куклу.

В зоне был у меня знакомый, с которым мы вместе приехали этапом. У него была «пятнашка» за участие в нападениях на сберкассы и инкассаторов. На его деле были почти все возможные полосы: склонен к побегу, к нападению на охрану, к организации беспорядков и даже к самоубийству. Ничего этого он не проявлял, но очень следил за здоровьем, делал зарядку, обливался водой и много читал, чем вызывал еще большие подозрения у администрации. Периодически его в профилактических целях сажали в штрафной изолятор, чему он очень радовался, так как это была единственная возможность отдохнуть от окружения и побыть в одиночестве. И вот как-то раз мы с ним возвращались в отряд и шли через плац. Он в ту пору работал овощником в столовой и нес с собой пакет с картошкой братве на ужин, дело, в общем-то, обычное. И вдруг, как из-под земли, вырастает опер: что несешь? Тот спокойно раскрывает пакет и спрашивает, глядя на разочарованную физиономию опера: «А вы думали, землю? Неужели вы думаете, что если я буду копать, то сам стану таскать землю?» Опер говорит: «Честно говоря, думаю». «Ну, когда мне надоест, я точно уйду от вас». «Ну и положат на запретке».

И вот тут я услышал невероятное для меня в его устах: «Вы никогда не сможете понять, какое это счастье – умереть в борьбе…» Не ожидал, потому что убежден, что как раз он-то слишком дорожит жизнью и никогда не станет рисковать ею, даже ради свободы. Смерть в борьбе гораздо более соответствует человеческой природе, чем покорный путь на заклание. Или я ошибаюсь?..».

2.

«…Мог ли я воевать на другой стороне в карабахском конфликте? Я не имел ничего против Азербайджана как страны в целом, так и самих азербайджанцев. Ничего не связывало меня и с Арменией. И тут невольно возникал другой вопрос: а почему я вообще оказался на той войне? Проще всего мне было бы объяснить это текущим моментом: не было выбора, но это подойдет для протокола, я-то понимаю, что выбор всегда есть. Тем более время действия – Россия начала девяностых годов! Что же толкнуло меня тогда поехать с новыми знакомыми? На мой нынешний взгляд, несколько факторов. Первый, это все еще сильная на тот момент тяга к военному ремеслу, не нашедшая выхода во время службы в армии. Второй, это многолетняя неволя. Застоявшаяся душа требовала активного действия. Ну и, наверное, некая авантюрная жилка, присущая многим мужчинам в разной степени. Но это я анализирую сейчас, а тогда, в стремительно меняющейся обстановке, я действовал по большей части наугад. И все-таки мог ли я оказаться на другой стороне?

Азербайджанцы так же активно использовали наемников, их лозунги выглядели достаточно справедливо: возвратим наши земли, захваченные армянскими сепаратистами! И все-таки прихожу к выводу, что никогда не чувствовал у азербайджанцев того особого духа, который, собственно, и толкнул меня встать и поехать с незнакомыми практически людьми на войну. Того духа, который и предопределил победу карабахцев в неравной порой борьбе. Были среди персов и храбрые бойцы, и умелые солдаты, и знающие командиры, но не было у них того передающегося в поколениях самосознания, готовности преодолеть любые страдания ради свободы и победы.

Азербайджанские дети воспитывались совсем в других условиях, с раннего детства усваивая, что важнейшим в жизни является комфорт, ради которого допустимы любые средства и который обеспечивает в первую очередь материальное благополучие. Они быстро усваивали, что миром правят деньги, все продается и все покупается. Армянские же дети с малых лет приучались всего добиваться своими руками и не ждать ни от кого помощи. Суровые условия республики, память о геноциде заставляли армян надеяться только на самих себя и жить в постоянной борьбе. Ведь даже карабахцы всегда обвиняли «большую» Армению в том, что она мало помогает им и преследует свои геополитические интересы в ущерб Нагорному Карабаху.

И даже сейчас они готовы стоять до конца, не обращая особого внимания на то, какие решения могут принять большие державы в своих переговорах. Потому что знают, вопрос очень прост: жить им в Арцахе или нет. Ведь если представить, что в войне победил Азербайджан, что бы мы увидели? Все армяне были бы изгнаны из Карабаха, их города и села были бы разрушены до основания, а пограничные с Арменией районы превращены в укрепрайоны. Люди не смогли договориться о том, как жить вместе или хотя бы рядом, и тем самым обрекли десятки тысяч на смерть, а сотни тысяч на изгнание и страдание, независимо от того, кто бы победил в войне.

Я часто замечал такой парадокс. Армяне не питали ненависти к конкретному воюющему азербайджанцу. Во время перемирий, уборки трупов, обмена пленными армяне вполне дружелюбно общались с азербайджанцами, вспоминали о прошлом, находили общих знакомых, менялись вещами. Но когда речь шла о народе и стране в целом, более ненавистного объекта, чем Азербайджан, не было. По-моему, даже турки отошли для них на второй план. Что же толкает человека убивать себе подобного? С религиозными фанатиками все понятно, там время упущено, исправить уже ничего нельзя и другого выхода, к сожалению, нет. Но я почти не встречал людей, которые получали удовольствие от самого процесса убийства, которые шли на войну ради этого самого процесса. Почти все проклинали войну, а еще пуще тех, кто ее начал, и мечтали, чтобы она поскорее закончилась. Но когда я пытался выяснить, почему же война началась, оказывалось, что именно позиция этих самых «мирных людей» и мешает разрешению конфликта.

Нежелание понимать другого человека и поступиться частью своих интересов ради спокойной жизни вынуждает убивать его. И это зашло далеко. Как-то я спросил одного дашнака, не хотел бы он окончания войны, чтобы остались живы его близкие, цел его дом, была работа, родились дети, и пусть при этом живут рядом азербайджанцы? Он, не задумываясь, вскричал: «Никогда!» Вполне мирный человек, по специальности сельхозтехник, пропитался ненавистью настолько, что готов был принести в жертву собственную семью. Остается только робкая надежда, что это он сказал сгоряча, а по размышлении он бы пришел все-таки к другому выводу, но, к сожалению, многое увиденное там заставляет меня в этом очень сильно сомневаться…

…Мне остались неведомы силы, заставляющие человека не только убивать своего врага, но и доставлять врагу максимальные мучения. Часто само убийство на войне не диктуется необходимостью, так еще и совершается с патологической жестокостью…».

3.

«…Буквально вчера мне сообщили из книжного магазина, что поступила ваша книга «Дивизия цвета хаки». Я, конечно, заказал, надеюсь, скоро получу.

Относительно тетради, доставленной вам одним из моих друзей. Я просто записывал, что помнилось, о чем думалось. Не судите за оборванную концовку. Просто на этом моя война и закончилась. Выйдя из госпиталя, я получил документы, позволяющие легально обосноваться в любой европейской стране. Пытался осуществить детскую мечту – пожить в Венгрии. Но, видимо, было уже поздно, не смог адаптироваться. На родине, где побывал в конце девяностых, меня вновь звали воевать, причем обе стороны. Но, увы, с того дня под Сараево я больше никогда не брал в руки оружия. Никакого, даже охотничьего. И мое самое главное желание, чтобы такой необходимости у меня больше и не возникало. Здоровья, удачи и творческих успехов. С уважением…».

Черный календарь.

Вместо послесловия.

Не солдатское дело – бояться примет. Так и войнам конец настанет, поскольку что ни день – найдется причина «вложить меч в ножны» и «перековать мечи на орала». Ну, верить не верить, а знать нелишне. Есть же такая наука астрология, есть у королей, президентов и других небедных людей службы, определяющие по кишкам животных, кофейной гуще и звездам «счастливые» и «черные» даты. Вот, к примеру, в какие дни случались в Афганистане сущие трагедии с воинами-интернационалистами. Может быть, не совсем потому, что у них не было своих Нострадамусов, но все же…

КАТАСТРОФА НА РОЖДЕСТВО.

Вечером 25 декабря 1979 года в горах вблизи Кабула разбился самолет «Ил-76». Тридцать семь десантников и семь членов экипажа погибли мгновенно. Вспышка и взрыв были видны и слышны в афганской столице. За эхом взрыва – восемь лет молчания.

Когда «гласность» победила, «вспомнили», что катастрофа произошла в сложных метеоусловиях из-за ошибки в пилотировании, на незнакомом аэродроме, в отсутствии радиолокационного сопровождения с земли. Это так. Но ведь никто не препятствовал в ту пору посадке советских самолетов в дневное время. Глава Афганистана Х. Амин еще был жив и приветствовал появление советских войск на своей земле. Зачем было рисковать жизнями сотен солдат и офицеров, сажая один за другим тяжелые транспортники на аэродром, окруженный горными вершинами, да еще ночью?

Вспоминает генерал: «Около 22 часов 25 декабря позвонил начальник Генерального штаба Н.В. Огарков. Он уже знал, что разбился самолет.

– Что будем делать? – спросил он меня.

– Продолжать десантирование и выполнять поставленную задачу, – ответил я». (Генерал армии Д. Сухоруков, в декабре 1979 г. – командующий ВДВ. – Прим. авт.)

Вспомним и мы, что 25 декабря – Рождество Христово. Вечер, в который с небес пропето: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение». (Евангелие от Луки, 2:13–15).

А вот и не было на земле мира в конце декабря 1979-го. Зато спускались с небес «железные птицы», от которых разило смертью. Не была ли катастрофа надежнейшего самолета предупреждением свыше? Ну, мол, хотя бы на Рождество остановитесь! Не верите в Христа, так хоть Коляду вспомните. В этот день предки если и боролись, то только с женским полом во имя умножения рода. Тут мне возразили было, что 25 декабря отмечается Рождество католическое. А я так думаю: коль Спаситель один для всех, то Рождество Его тоже одно.

СМЕРТЬ ЗОВУТ «ЦЕ О».

Саланг, высокогорный перевал, многим прекратил «дыхание жизни в ноздрях». И до советского военного присутствия, и потом. Горы будто мстят за сквозные дыры в своем нутре.

В субботу, 23 февраля 1980 года, в двухкилометровом тоннеле от угарного газа задохнулись шестнадцать советских военнослужащих. Кто в книжках пишет о шестнадцати, а кто и о восьмидесяти «синих трупах, как бревна, рядком на снегу» вспоминает. Синие от асфиксии, удушья попросту.

Говорят о полном параличе комендантской службы в этот день. Немудрено: праздник Советской армии и Военно-морского флота, 23 февраля, буквально всосан был каждым мужиком с молоком матери. А Масленая неделя, тоже на 23 февраля выпавшая в том году, вообще на генетическом уровне сидит. Душа праздника просит, какая тут комендантская служба или боевая настороженность? И ведь была же традиция в Советской армии в праздничные дни машины без особой надобности из частей не выпускать. Да вот отклонились от нее.

Через два с половиной года, 3 ноября 1982-го, в этом же тоннеле угарный газ «СО» («це о». – Прим. авт.) умертвил около ста восьмидесяти советских военнослужащих. Афганских граждан, естественно, никто не считал. Это не цинизм. Такими делают людей те, кто делает войну. Тоже люди, надо отметить.

Рассказывают, что взорвался или загорелся посередине тоннеля бензовоз. А до того якобы шныряли у порталов подозрительные офицеры «с украинским акцентом», возможно, диверсанты-националисты из Канады или США! Конечно, это интереснее, чем задуматься: почему после горького урока февраля 1980-го не приказали водителям глушить моторы в случае остановки и заодно глушить всех, кто этого не делает. А вот почему: большая часть машин просто бы не завелась, таково было их техническое состояние, плюс низкая температура и разреженный воздух. О специальных противогазах умолчим как о чем-то мифическом.

А день как день. Только вот – среда выпала на третье ноября. По всем русским приметам несчастливый день: «Что Бог не дает, а в среду не прясть».

НЕ ГРЕКИ МЫ…

Войсковой разведчик – личность жертвенная. Где что не так – разведка, вперед! Но скверно, если идет разведка без разведки.

В начале августа 1980 года в засаду попал 783-й отдельный разведывательный батальон 201-й мотострелковой дивизии. Случилось это в афганском Бадахшане, в ущелье юго-восточнее населенного пункта Карасдех (во многих источниках упоминается н. п. Шаеста и Яварзан).

Под кинжальным огнем крупнокалиберных пулеметов «духов» в первые минуты погибла головная походная застава – двадцать один человек. Разведчики, зажатые в каменной ловушке, отбивались до ночи, потеряв сорок восемь человек убитыми и сорок девять ранеными.

В это время в нескольких километрах северо-восточнее в аналогичной ситуации сражался мотострелковый батальон 201-й дивизии и батальон афганской милиции – царандоя. Там потери были вполовину меньше, поскольку одной из советских рот удалось закрепиться на склоне, отрывая окопы с помощью штык-ножей, шомполов и просто голыми руками. Ну, не взяли тогда в горы саперных лопаток! Именно к этому батальону были посланы на выручку дивизионные разведчики. Не дошли.

К основным причинам трагедии разведбата относят неправильно выбранный маршрут – по дну ущелья, отрыв головной походной заставы – скрылась из видимости, самонадеянность комбата, который не удосужился проверить информацию местного жителя о засаде в ущелье, привал в той же каменной щели и многое другое, что наводит на мысль о беспечности начальствующих. Вместе с тем предложим к рассмотрению еще одно обстоятельство, возможно, повлиявшее на факт массовой гибели опытных воинов.

Разгром батальона выпал на 3 августа 1980 года, день, когда в Москве завершались летние Олимпийские игры. Известно, что древние греки, большие любители помахать мечом, прекращали все боевые действия во время Олимпийских игр. Был, выходит, опыт у потомков Геракла, что в такие дни война добром не кончается. Но не греки мы, это точно…

АФГАНСКИЙ БРОКЕН.

Хазара – река и ответвление Пандшерского ущелья. Здесь, у селения Майлива, 30 апреля 1984 года было убито пятьдесят семь и ранено сорок пять солдат и офицеров из 1-го батальона 682-го мотострелкового полка 108-й дивизии. Некоторые источники говорят о восьмидесяти семи погибших.

В долине за Майливом батальонная колонна (!) попала под плотный перекрестный огонь моджахедов. Боевое охранение на гребнях ущелья отсутствовало. По свидетельству участников боя, оно было снято с господствующих высот приказом командира дивизии для ускорения марша, в уповании на огневую поддержку с воздуха. Спешка обернулась плохой разведкой местности. В ходе боя, а практически расстрела батальона, авиация существенной помощи не оказала. Моджахеды прекратили огонь только после полного подавления боеспособности подразделения. И вновь вопрос: как мог действительно опытный комбат выполнить распоряжение о спуске боевого охранения с господствующих высот? Это даже не равнозначно приказу пустить себе пулю в лоб, поскольку тогда погибает один. Это к недопустимому во время войны вопросу об ответственности подчиненного за выполнение преступного приказа командира.

Между тем ночь с 30 апреля на 1 мая – Вальпургиева ночь. Кому древнейший праздник любви и плодородия, кому слет нечистой силы на Брокене во главе с Сатаной. Из истории следует только одно: успешные военные действия перед этой ночью в обозримом прошлом не получались. Мать ли Природа ставит поперек военной тропы майский шест, чтобы носители фаллоса не истреблялись перед ночью свободной любви? Нечистая ли сила жаждет юной горячей крови? Это уже тема для специалистов.

НА СВЕТЛОЙ СЕДМИЦЕ.

В ночь на 21 апреля 1985 года 334-й отдельный отряд специального назначения переправился через реку Кунар. Спецназу предстояло войти в населенный пункт Сангам в Мараварском ущелье. По данным разведки, здесь была замечена группа душманов. Боекомплект и экипировка были рассчитаны на краткосрочный выход – Сангам находился в трех километрах от места постоянной дислокации батальона.

На рассвете 21 апреля, прочесав Сангам, первая рота обнаружила двух моджахедов, уходящих в глубь ущелья к селению Даридам. По приказу командования началось преследование противника. Рота оторвалась от своих застав на господствующих высотах на два километра ниже по ущелью. До этого разбитая на поисковые группы, она теряет управление и попадает в огневой мешок. На пути возможной помощи, в тылу спецназа, моджахеды выставляют крупнокалиберные пулеметы.

В бою погиб тридцать один советский военнослужащий. Убитых собирали два дня. Многие из тел носили следы жестоких пыток. Семеро солдат, израсходовав боеприпасы, подорвали себя миной, предпочитая смерть пыткам и плену.

Гибели «мараварской роты», как и многим другим военным трагедиям, предшествовали беспечность, азарт и безоглядность командира. Моджахеды ведь использовали древний принцип – «заманивай!». Не трудно было распознать, еще великий Суворов об этом писал.

Однако есть еще одно обстоятельство, совершенно не военное, но существенное. 21 апреля 1985 года – Светлая седмица, последний день Пасхальной недели. Соответственно, воскресенье. Ох, худо заканчиваются многие ратные затеи на Страстной неделе и в саму Пасху. Совершенно не зря Шестой вселенский Собор постановил: «От святаго дня воскресения Христа Бога нашего до недели новыя, во всю седмицу верные должны во святых церквах непрестанно упражняться во псалмах и пениях и песнях духовных, радуясь и торжествуя во Христе, и чтению Божественных писаний внимая, и Святыми Тайнами наслаждаясь. Ибо таким образом со Христом купно воскреснем, и вознесемся. Того ради отнюдь в реченные дни да не бывает конское ристание или иное народное зрелище».

Вот, даже «ристалище» не рекомендовано, что уж про иное говорить?

КРОВАВЫЙ КОНЬЯК.

Коньяк – небольшое селение в предгорьях Асургара. Здесь, в тридцати километрах к северо-западу от Асадабада, 25 мая 1985 года приняла бой 4-я рота 149-го гвардейского полка 201-й мотострелковой дивизии. Источники указывают, что рота попала в кольцо моджахедов и пакистанских наемников из спецподразделения «Черный аист». В ходе боя, который длился двенадцать часов, гвардейцы потеряли двадцать три человека погибшими и более двадцати ранеными.

Понятно было стремление командования 40-й армии «уничтожить в провинции Кунар крупные формирования моджахедов и склады вооружения», особенно после разгрома роты спецназа в Мараварском ущелье. Непонятно одно: на какой успех могла рассчитывать рота, переброшенная с севера Афганистана и высаженная у Наубада, примерно в сорока километрах от селения Коньяк? В горной местности, где все решает скрытность, внезапность и занятие господствующих высот, на установленном маршруте от Наубада до Коньяка было не менее десяти населенных пунктов.

Местные проводники, якобы сотрудники ХАД (афганский аналог КГБ. – Прим. авт.), уверенно вели роту к засаде. Позже выяснилось, что оба-два «сусанина» исправно служили моджахедам.

Несколько слов о «Черных аистах». Так именовали предположительно:

– диверсионный отряд отборных афганских моджахедов, которым командовали, по разным источникам, Хаттаб, Хекматиар и Усама бен Ладен;

– подразделение пакистанских «коммандос», действовавшее на афганском направлении в 1980–1990 гг.

Первая версия ничего, кроме нервного смеха, не вызывает, вторая документально не подтверждается. Спецназ Пакистана с середины 60-х годов работал чисто, в смысле «автографов» не оставлял. Что касается черных одежд (шальвари камис, патлюн, жилеток и пр.), то они весьма популярны среди племен юга Афганистана. И летали худые, носатые моджахеды в родных горах не хуже аистов, догони его! Да ведь как учили «духов» в Пакистане: плохо бегаешь – инструктор под ноги очередь залупит, бывало, и по ногам. Поневоле взлетишь.

Причин для разгрома гвардейцев больше чем хватало. Ко всему, дело происходило в воскресенье. Не умаляйте значение этого дня для советского человека. Расслабленность и благодушие на генетическом уровне. Как у мусульманина в пятницу или у ортодоксального иудея в субботу. Должен быть такой день в основополагающем семидневном биоритме жизни. Мы выбрали воскресенье? «Так бросьте же борьбу», ну, по крайней мере, не начинайте ее первыми. Плохо кончится.

ШУТУЛЬСКИЙ ПЕРИОД.

Обидная история. Подразделения 682-го полка возвращались с армейской операции без потерь. Десять дней мотострелки надежно охраняли участок трассы Пули-Хумри – Кабул, досаждали мятежникам тем, что уничтожали их схроны с боеприпасами и продовольствием. Действовали грамотно: две группы по гребням ущелья, третья, прикрытая сверху, прочесывала местность. Боевые машины шли на удалении, позволяющем осуществлять маневр огнем.

16 октября, не оценив должным образом информацию офицеров ГРУ о засаде на дороге в Руху, мотострелки потеряли убитыми трех и ранеными десятерых человек. Мятежники в считаные минуты сожгли пять боевых машин пехоты и шесть грузовиков. Можно сказать, повезло, поскольку в колонне не было основного личного состава, только водители и несколько офицеров.

В это же время командование полка получает приказ из штаба армии на уничтожение объекта моджахедов в ледниковой зоне ущелья Шутуль. Ну чем не судьба? Информация зонального подразделения ГРУ о реальной засаде не учитывается, а приказ об уничтожении мифического объекта на леднике выполняется. Правда, командование полка рискнуло подвергнуть сомнению саму возможность существования базы душманов в вечных снегах, но армейский приказ был вторично подтвержден. Солдаты, одетые в летнее обмундирование, начали подъем и достигли границ ледника к вечеру 16 октября. Никто из офицеров полка и штаба армии не взял на себя ответственность разрешить отход замерзающих солдат на ночевку ниже линии ледяного покрова. Хотя вели переговоры по этому поводу несколько часов. Группа заночевала на леднике, имея едва ли спальный мешок на двоих, вымотанная предыдущими десятью днями боевой работы.

На рассвете 17 октября группа на связь не вышла, обессиленные люди заснули. Все. Без различия звания и возраста. Семнадцать человек – вечным сном. Пятнадцать получили обморожения с последующими ампутациями конечностей. «Генерал Мороз» сделал свое дело.

По этому случаю одного полковника из штаба армии «сослали» в СССР на военную кафедру учить студентов, как надо воевать. В отношении командира полка было возбуждено уголовное дело, но через полгода закрыто «за отсутствием состава преступления».

Что же это за время такое, когда реальная информация не учитывается, а мифическая уносит и калечит жизни трех десятков молодых людей? Можно, конечно, сказать: период временного помешательства чинов с большими звездами на погонах. Временного, поскольку полковника не разжаловали, а командира полка оправдали. Но как ни назови, а в «черный календарь» афганской войны 16 и 17 октября 1985 года вписываются с лихвой.

Если же принять во внимание приметы, то 16 октября просто «несчастливый день». Желающие могут найти подтверждение этому в многочисленных источниках. У викингов, к примеру, середина октября посвящена была богу Ходеру – суровому владыке морозов. Символ месяца – дротик, который летит прямо в цель и не отклоняется от своего пути.

АЛЬФА И ОМЕГА АФРИДЖА.

Альфа. 22 ноября 1985 года группе пограничников из Восточного погранотряда Среднеазиатского военного округа приказали занять господствующую высоту у афганского населенного пункта Афридж в Зардевской долине (провинция Бадахшан). По замыслу командования, с этой высоты предстояло контролировать передвижение душманов в окрестных селениях. Увидел – и накрыл их минометным огнем! Возможно, это же самое было понятно и противнику.

Погранвойска в ту пору принадлежали Комитету государственной безопасности СССР. Народ в них отбирали по всей строгости – сильных телом и духом. Только вот беда: в данном случае никто из двадцати пяти пограничников боевого опыта не имел. На маршрут группа вышла в три часа пополудни. Светлого времени оставалось не более трех часов. А ночной бой в горах – это нечто особое.

Шли открыто, на виду у местных жителей, в зону, где полевые командиры могли выставить одновременно до двухсот бойцов.

Омега. Моджахеды встретили группу огнем задолго до подхода к высоте. Затем, сковав боем, подтянули силы из соседних селений, окружили и уничтожили девятнадцать пограничников, в том числе двух офицеров. Помощи группе никто не оказал, поскольку надвигалась ночь. Душманов, конечно, потом покарали массированными бомбардировками, да им не привыкать. Чем больше бомбежек и артобстрелов, тем больше сторонников джихада.

Вот так. Оказывается, можно иметь отборных бойцов и получить жестокий урок. И опять всплывает мистический туман. Это какой же день надо было иметь в календаре, чтобы:

– послать в дело людей, сплошь не имеющих боевого опыта;

– не предусмотреть поддержки огнем артиллерии;

– не использовать вертолеты для высадки группы на высоту;

– не учесть соотношение сил;

– не соблюдать элементарную скрытность.

А день был 22 ноября. Матренин день. Ничего в нем печального нет. Обычный день. Хватит и той злобы, что свершилась в 1985 году у Африджа.

ДЕСАНТ – В КАПКАН.

Что можно сказать о судьбе бойцов, высаженных с вертолетов в горах, в кольцо превосходящего по силам противника? Склоним низко головы…

17 июня 1986 года разведчиков 201-й мотострелковой дивизии десантировали посадочным способом в ущелье Джарав (провинция Тахар). Предстоял штурм укрепрайона влиятельного полевого командира Кази Кабира, захват арсенала моджахедов и пр. Разумеется, боевая задача была поставлена батальону, но успели высадить на крохотную площадку в межгорье не более пятидесяти человек.

Бой на земле завязался в момент высадки. Десант разбегался в поисках укрытий под шквальным огнем противника. Один из вертолетов рухнул с десятиметровой высоты. Экипаж погиб. На взлете и посадке в горах «вертушка» – отличная мишень, плюс разреженный воздух и высокая температура.

Командир эскадрильи, видя такой оборот дела, приказал остальным машинам вернуться на площадку подскока. Напрасно комбат разведчиков, чьи солдаты метались в капкане, крушил прикладом бронедверцу кабины комэска, требуя продолжения десантирования. Экипажи, побарражировав над пятачком смерти, выполнили приказ своего начальника. Говорят, комэска потом судили и посадили на десять лет. Вряд ли за трусость, скорее за ошибку в ориентировании. Продолжение высадки в такой ситуации повлекло бы новые потери.

Десантирование остальных сил батальона произошло… в другом районе, через два часа. И вновь под огнем моджахедов.

В огненном котле разведчики отбивались до темноты, потеряв восемнадцать человек убитыми и девятнадцать ранеными. Помощь подоспела только на следующее утро. А душманы отошли ночью в соседнее ущелье. Говорят, что бросили часть боеприпасов…

Всего 17 июня 783-й отдельный разведывательный батальон потерял двадцать два человека убитыми и тридцать шесть ранеными.

К причинам поражения через четверть века отнесли:

– утечку сведений о времени и деталях операции (афганские друзья виноваты);

– отсутствие внезапности атаки (следствие предательства, да и вертолеты не спрячешь);

– позиционное и количественное преимущество моджахедов (конечно, они в родных горах за свои очаги стояли).

Все верно. Как и то, что 17 июня «ветер с востока сулит повальные болезни». Но это вовсе из области старушечьих суеверий!

О «ЗАПРЕТНЫХ МЕСЯЦАХ».

Аллах говорит в Коране: «Поистине, число лунных месяцев, согласно Писаниям Аллаха, – двенадцать, из них четыре месяца – раджаб, зуль-каада, зуль-хидджа и аль-мухаррам – запретные, во время которых запрещается вести войны. Это – закон религии Аллаха, и его нельзя отменить. Не причиняйте себе вреда – не начинайте сражение в эти месяцы. Но если на вас нападет противник, то не отступайте, а сражайтесь, о вы, верующие, со всеми многобожниками без исключения, как и они сражаются против вас». (Сура 9 «Ат-Тауба».).

Пророк Мухаммад незадолго до своей смерти особенно завещал хранить мир и воздерживаться от греха насилия в эти священные месяцы:

– первый месяц года – мухаррам (запретный, священный);

– седьмой месяц года – раджаб (от словосочетания «воздержаться от насилия»);

– одиннадцатый – зуль-када (садиться, находиться на месте);

– двенадцатый – зуль-хидджа (совершать паломничество).

Не вдаваясь в подробности установлений ислама, отметим, что по какому-то, не иначе сатанинскому плану большинство наступательных операций советских войск в Афганистане проводилось именно в эти запретные для войны месяцы. И большая часть солдат и офицеров погибала в эти же периоды. Разумеется, моджахеды тоже нарушали и нарушают вышеозначенные установления Аллаха. Воистину, охота пуще неволи, а искушение сильнее войны!

Да не в этом ли одна из причин того, что Афганистан и поныне залит кровью? Это не суеверие и не мистика. Это всего лишь слабое напоминание о том, что со своим уставом да в чужой монастырь… И еще о том, что значительная доля наших потерь на той чужой земле, на той «войне незнаменитой» проистекала от беспечности, чисто русского шапкозакидательства, бездумности, безграмотности, повторения так и не усвоенных ошибок прошлого, когда мы собирались на чужой земле да малой кровью сокрушить противника.

Вечная память тем, кто сложил свои головы в афганских горах!

Для справки. Решение о вводе войск в Афганистан было принято 12 декабря 1979 года на заседании Политбюро ЦК КПСС в соответствии с секретным постановлением ЦК КПСС № 176/125 «К положению «А». Его принимал узкий круг членов Политбюро ЦК – Л.И. Брежнев, Ю.В. Андропов, Д.Ф. Устинов, А.А. Громыко. 25 декабря колонны 40-й армии Туркестанского военного округа пересекли афганскую границу по понтонному мосту через реку Аму-Дарья. Вечером 27 декабря состоялась операция «Шторм» – штурм дворца действующего президента Х. Амина. Он был заменен на ставленника СССР Чрезвычайного и Полномочного Посла Республики Афганистан в Праге Б.Кармаля.

Точное число погибших в войне афганцев неизвестно. Наиболее часто встречается цифра в 1 млн погибших. Имеющиеся оценки колеблются от 670 тыс. гражданских лиц до 2 млн в общем. Точного разделения жертв на солдат правительственной армии, моджахедов и мирных жителей, по всей видимости, не существует.

После окончания войны в СССР были опубликованы цифры погибших советских солдат и офицеров с разбивкой по годам: 1979 год – 86 человек, 1980 год – 1484 человека, 1981 год – 1298 человек, 1982 год – 1948 человек, 1983 год – 1446 человек, 1984 год – 2343 человека, 1985 год – 1868 человек, 1986 год – 1333 человека, 1987 год – 1215 человек, 1988 год – 759 человек, 1989 год – 53 человека.

Итого – 13 833 человека. Эти данные впервые появились в газете «Правда» в августе 1989 года. В дальнейшем итоговая цифра несколько увеличилась, предположительно за счет умерших от последствий ранений и болезней после увольнения из Вооруженных сил. По состоянию на 1 января 1999 года безвозвратные потери в афганской войне (убитые, умершие от ран, болезней и в происшествиях, пропавшие без вести) оценивались следующим образом:

Советская Армия – 14 427 человек, КГБ – 576 человек, МВД – 28 человек.

Итого – 15 051 человек. Санитарные потери – почти 54 тыс. раненых, контуженных, травмированных; 416 тыс. заболевших.

Согласно свидетельству профессора Военно-медицинской академии Санкт-Петербурга Владимира Сидельникова, в итоговых цифрах не учтены военнослужащие, умершие от ран и болезней в госпиталях на территории СССР.

Потери в технике, по официальным данным, составили 147 танков, 1314 бронемашин (БТР, БМП, БМД, БРДМ), 510 инженерных машин, 11 369 грузовиков и бензовозов, 433 артсистемы, 118 самолетов, 333 вертолета.