САКУРОВ И ЯПОНСКАЯ ВИШНЯ САКУРА.

Слушаю, как градины стучат, Лишь один я здесь не изменился, Словно этот старый дуб. Басё, перевод Маркова.

 Возле неказистого здания железнодорожной станции районного значения прогуливались два нестарых российских милиционера. Оба с бессмысленной машинальностью поглядывали на станционные часы, остановившиеся ровно через неделю после первого дня независимости. Недалеко от входа в здание станции находилось питейное заведение и, когда милиционеры не смотрели на часы, но сосредотачивали своё внимание на вышеупомянутом заведении, их взгляд становился осмысленным. Милицейские лица были мокрыми, но не от трудового пота: на дворе стояла поздняя осень, и холодный мелкий дождь наводил сырой блеск на их литых щёках и черной коже форменных курток.

 Эти нестарые труженики правопорядка подчинялись железнодорожному ведомству, и данная подчинённость предписывала им возделывать строго станционную ниву. То есть, сидеть в специальном вокзальном кабинете и из его окна следить за порядком на вверенной им единственной платформе единственного пути. Но, невзирая на свою узкую специализацию, представители железнодорожного порядка иногда кормились на вневедомственной территории за счёт платёжеспособных граждан, которые заходили в питейное заведение ровно, а выходили не очень. Но сегодня милиционерам катастрофически не везло, поэтому, ещё раз посмотрев на остановившиеся часы, они гуськом вошли в свежеокрашенное здание, пересекли зал ожидания и оказались на платформе, где ожидалось прибытие местного дизельного поезда маршрутом «Ряжск – Узловая».

 В центре платформы стоял памятник Ленину. Его недавно заботливо побелили, и вождь смотрелся чистым альбиносом. Один из милиционеров плюнул на ботинок вождя. Второй замысловато высморкался на газон, зажав левую ноздрю большим пальцем правой руки. Затем оба дружно повернулись спиной друг к другу и стали расходиться, чтобы занять наиболее удобную позицию для бдительного совместного наблюдения за всеми, без исключения, пассажирами, прибывшими на вверенную ментам платформу.

 Когда второй милиционер перестал вытирать палец о форменные брюки, послышался гул приближающегося поезда. Гул сопровождался дребезжанием, характерным для очень старых конструкций, разваливающихся на ходу. Затем дребезжание переросло в скрежет и к платформе подкатил недлинный состав остаточно красного цвета. Там, где краска облупилась от старости, наблюдалась вульгарная ржавчина. Эта зараза проникла повсюду, поэтому двери прибывшего дизеля раздвигались с трудом. Тем не менее, открытие произошло и на платформу сошло несколько человек. Среди них четыре тётки неопределённого возраста, пара в жопу пьяных бомжей и один очень прилично одетый гражданин возраста старше среднего. Проигнорировав бомжей, милиционеры дружно уставились на приличного. Тот, в отличие от тёток и бомжей, как сошёл с подножки на асфальт перрона, так и остался стоять, оглядываясь по сторонам с каким-то подозрительным возбуждением. В руках у приличного имелась очень симпатичная сумка, а весь вид прибывшего говорил, что он сильно не в себе.

 Милиционеры одновременно плотоядно облизнулись и стали сходиться. Один из них коряво отсалютовал и хриплым голосом заявил:

 - Старший сержант Осипов… Предъявите ваши документы!

 Прибывший посмотрел на милиционера ясным взглядом, широко улыбнулся и возразил на чистейшем иностранном языке:

 - I should show my documents?

 - Чё? – разинул рот один из стражей нового российского порядка.

 - Да, документс, - не растерялся второй.

 - Please, - вежливо сказал приличный и достал из внутреннего кармана заграничный паспорт.

 - Вот, блин, - засопел милиционер, листая документ, - иностранец.

 - Откуда? – поинтересовался его напарник.

 - А тебе какая хрен разница? Японец…

 - Трезвый?

 - Да вроде…

 - Чё-то не похож он на японца…

 - А ты чё, видал живых японцев?

 - Нет, не видал…

 - Тогда какого хрена?

 - Японцы – они богатые…

 - Забудь. Не наша юрисдикция.

 Старшой, долистав загранпаспорт, проверив на свет все водяные знаки, снова коряво отсалютовал, сморщился в зверской улыбке и пробубнил:

 - Велком, значить, в наши края, господин Сакура. Машина до гостиницы нужна? Недорого…

 - Sorry. I don't understand, - возразил прибывший, сунул паспорт в карман и вошёл в здание станции.

 - Сволочь, - сказал вдогонку старшой.

 - Козлы, - негромко парировал прибывший.

 Выйдя из станционного здания, иностранец уверенно, словно и не был иностранцем, взял направление. Он без всякого удивления перешагнул через пьяницу, спящего под холодным дождём между двумя непроходимыми лужами с философским выражением на лице и вывернутыми карманами брюк, и, продолжая оглядываться вокруг жадным взглядом, пошёл коротким путём к юго-восточной окраине небольшого городка. Господин Сакура хорошо знал местность и мог идти с закрытыми глазами. Он раскрыл зонт и, нервно вдыхая холодный воздух, миновал последние покосившиеся домики со спутниковыми антеннами на крышах и какое-то время шёл по тропинке, петляющей между кучами зловонного мусора.

 За кучами начиналось поле.

 Господин Сакура отыскал сильно заросшую колею и шёл по ней минут сорок, пока снова не оказался возле железной дороги, дугой опоясывающей маленький городок. Здесь полотно железки лежало на невысокой насыпи с небольшим уступом у её основания, поэтому ещё полчаса странный японец шёл по едва заметной тропе вдоль насыпи. Справа от неё по ходу движения путника виднелось шоссе. Между ним и тропой – ниже тропы и почти на уровне шоссе – чередовались зловонные водоёмы искусственного происхождения и острова пожухлого бурьяна. За шоссе просматривались бывшие культурные угодья, разграниченные шпалерами тополей.

 Тем временем дождь превратился в мелкий град. Твёрдые льдинки стучали по зонту и куртке прибывшего, били по плотной ткани утеплённых джинсов и хрустели под высокими осенними сапогами из натуральной кожи.

 Скоро путник упёрся в заболоченную низину, образовавшуюся между железнодорожной насыпью и шоссе, которое в этом месте максимально приблизилось к насыпи. Здесь необычный иностранец поднялся на полотно и шёл дальше по шпалам, пока не достиг моста, под которым проходила грунтовка. Она ответвлялась от большака и должна была куда-то вести, однако куда – не было видно. Во-первых, грунтовка сначала терялась в вышеупомянутой заболоченной низине, во-вторых, даже вынырнув с противоположной стороны моста вместе с потоками грязного ручья и обозначившись сухим участком на бугристом повороте в сторону чего-то, грунтовка снова глохла в зарослях терновника и под свалом американского клёна. Чуть левее и дальше свала, правда, виднелись какие-то обугленные руины из белого кирпича.

 А путник тем временем миновал мост, спустился с насыпи на сухой участок грунтовки и, обойдя древесный свал, приблизился к руинам. Вокруг них стоял закономерный бурьян в рост человека, и угадывались остатки когда-то капитальной ограды.

 - Здорово, полковник, - неизвестно кого поприветствовал господин Сакура, машинально похлопал ладонью по опорному столбу бывшей ограды и пошёл дальше по бывшей грунтовке, обозначенной едва заметными колеями. Метрах в двадцати от первых руин обнаружились вторые, не столь капитальные, в виде всего лишь порушенного фундамента. Следующее пепелище не имело даже остаточного фундамента.

 - Здорово, Виталий Иваныч, - снова неизвестно с кем поздоровался господин Сакура.

 Он пошёл дальше, старательно обходя сырые коровьи лепёшки, свидетельствовавшие об остаточном благополучии какого-то остаточного сельхозпредпрятия, посылавшего пастись свои остаточные стада на бывшие огороды бывшей деревни. Крупный рогатый скот оставил после себя характерные тропы в высоком бурьяне и не дал зарасти сорной травой бывшей деревенской улице окончательно, превратив её – улицу – в сплошное навозное месиво.

 О том, что деревня здесь всё-таки когда-то была, свидетельствовали новые руины, тянувшиеся с одной стороны бывшей деревенской улицы вслед за первыми и вторыми. Вокруг них, едва различимых фундаментальных останков, разросся американский клён, всё та же сорная трава и ракитник. Кругом валялся бытовой мусор и древесный прах. Там и сям лежали поваленные стволы и столбы бывшей линии электропередач. Кое-где из земли торчали куски искорёженного насквозь проржавленного железа. Метрах в семидесяти от бывшей крайней избы, напротив очередного пепелища, стоял могучий вековой дуб. Господин Сакура, рискуя растянуться на раскисшей тропе, быстрым шагом миновал отделявшее его от дуба расстояние, перешагнул через остатки сгнившей изгороди, подошёл к стволу породистого дерева, поставил сумку на пожухлую траву, а зонт бросил рядом с ней. Он обнял ствол и прижался лицом к холодной шершавой коре.

 - А я боялся, что тебя спилят, - сказал господин Сакура. В глазах его блестела не дождевая влага. Град сыпал на него и дерево, и кругом стоял неповторимый шорох поздней осени. Господин Сакура посмотрел через плечо на останки ещё одного бывшего дома и прошептал:

 - Слушаю, как градины стучат, лишь один я здесь не изменился, словно этот старый дуб… 

Глава 1.

 Последняя декада южного лета благоухала йодом близкого моря, созревшими плодами и пугающей горечью пожарищ. Горели частные дома и склады. Мирный Сухуми превратился в ещё одну зону локальных конфликтов, возникших на окраинах развалившегося СССР. Жители Сухуми и остальной Абхазии, привыкшие к размеренной сытой жизни местных курортных аборигенов, переживали времена, о которых не могли помыслить даже в самых страшных своих фантазиях ещё год назад. Близкие добрые соседи вдруг превратились в непримиримых врагов по национальному признаку, отличающему грузин от абхазов и наоборот. Как только те и эти осознали свою взаимную враждебность, они не замедлили устроить между собой кровавую бойню, ни на секунду не задумавшись на тему столь странной и скоротечно возникшей нелюбви, друг к другу. И пока они, не думая, воевали между собой, остальное население Сухуми, не имевшее кровного отношения ни к грузинам, ни к абхазам, стало подумывать о том, как бы скорее унести из зоны конфликта ноги. Но многие не хотели бросать свои жилища, где они родились и выросли, и становились невинными жертвами бессмысленной бойни. Сакуров оказался в числе их. Ему уже не приходилось печалиться о такой мелочи, как дом всей его жизни, и он стремился уйти в Россию. Он пытался пробиться к границе с ней в течение двух суток, но вторые сутки у него ничего путного не выходило. Почти коренной житель Сухуми, он знал местность, как свои пять пальцев, но сейчас это не помогало. Окружённый со всех сторон воюющими миротворцами, абхазами, чеченцами-добровольцами, примкнувшими к абхазам, и грузинами, Сакуров ходил кругами на одном месте. Со всех сторон стреляли из всевозможного пехотного оружия, изредка работали гранатомёты, а с миротворческих вертолётов, пролетающих над головами воюющих, падали не одни только осветительные ракеты. Большинство воюющих, не имея военного опыта, палило без всякого смысла, не достигая каких-то определённых целей. Иначе, если бы бой шёл по двухстороннему регламенту, Сакурова, как волка-одиночку, давно бы завалили. Но никакого регламента не наблюдалось даже близко, поэтому…

 Три дня назад Сакуров потерял жену и дочь. Кто их застрелил, определить было невозможно, потому что дело произошло ночью. Сакуров с женой и дочкой месяц отсиживались в винном погребе, в ту ночь случилось затишье, но неожиданно грохнуло из станкового гранатомёта, и граната угодила прямо в погреб. Жена с дочкой выскочили во двор, и их обеих срезало одной пулемётной очередью. Сакуров, несмотря на вспыхнувшую перестрелку, выскочил во двор следом за своими родными, но было поздно. Он взвыл, как волк, и стал бесцельно тормошить трупы. Пули свистели рядом, но ни одна из них не задела Сакурова. Потом перестрелка прекратилась так же неожиданно, как началась, а Сакуров впал в беспамятство. Утром пришли уцелевшие соседи и помогли похоронить убитых. Вечером Сакуров напал на какого-то ополченца, убил его ударом лопаты по голове, забрал автомат, к нему четыре рожка и ушёл в горы. Он чувствовал внутри себя какую-то страшную пустоту, он перестал вздрагивать от выстрелов и начал убивать всех, кто оказывался у него на виду. И он не различал миротворцев, ополченцев и добровольцев. Единственно: Сакуров ни разу не выстрелил в невооружённого человека.

 Четыре рожка кончились у Сакурова быстро. Он доставал патроны, снимая подсумки с убитых, и продолжал кружиться в непонятной стреляющей ночной кутерьме. Днём он забивался в какую-нибудь нору, а ночью всё повторялось. И за всё время Сакуров не получил ни одной царапины.

 Однажды, потеряв все ориентиры, оглушённый плотной стрельбой то ли с трёх сторон, то ли со всех четырёх, Сакуров встал в рост и пошёл в гору, попеременно кидая гранаты и стреляя из автомата. Он спотыкался, падал, снова вставал и шёл дальше. Пули снова свистели рядом с ним, и опять не задевали, словно заговорённого, Сакурова.

 - Это, значит, я теперь за троих жить буду, - бормотал Сакуров и шёл дальше. – Только я не хочу так долго…

 Пошёл он неудачно, потому что спереди оказались чеченские добровольцы. Воевали они отчаянно, но Сакуров оказался лучше. Он вынырнул из темноты на их позицию и, не говоря лишних слов, схватился с пятью крепкими бородачами врукопашную. Чеченцы не боялись смерти, но Сакуров не боялся смерти ещё больше чеченцев. Убив штыком последнего, Сакуров запасся новыми патронами с гранатами, взял какой-то еды и поднялся выше по склону. Он видел ночное море, звёзды на небе и ущербную луну. Он вспоминал жену с дочерью и начинал выть. В ответ на его вой стрельба усиливалась. Пули, пролетающие рядом, не страшно жужжали. Пули, улетающие от рикошета, не страшно посвистывали. А Сакуров стоял в полный рост и продолжал выть.

 Потом Сакурова пытались подстрелить с миротворческого вертолёта. Но он снова не прятался, а стрелял вверх, матерясь и плача. Когда вертолёт улетел, а Сакуров пошёл дальше на север, он наткнулся на грузинских ополченцев. Они о чём-то спросили Сакурова по-грузински, но Сакуров ответил русской матерщиной и грузины стали стрелять. Тогда Сакуров стал материться по-грузински и тремя гранатами перебил всех ополченцев.

 Гранаты – оборонительные «лимонки» – летели на расстояние не дальше двадцати метров. А осколки они разбрасывали на расстояние около двухсот метров. Сакуров, бросая «лимонки», на землю не падал; он продолжал стоять, наблюдая, как взрывом из укрытий выбрасывает куски тел ополченцев, в то время как мимо него с особым звуком пролетали куски рваного гранатного железа.

 - Вашу дэда, - цедил он на двух языках и инстинктивно продолжал идти в сторону границы с Россией. А спустя час нарывался на абхазов, крыл их грузинским матом, ввязывался в новый бой и шёл дальше. Затем Сакурова пытались остановить российские миротворцы, но и их постигала печальная участь, а Сакуров, снова невредимый, преодолевал ещё метров пятьсот по пересечённой местности. 

Глава 2.

 Кроме России, идти Сакурову было некуда. Там, в центральной части огромной территории с новым названием, жили его родственники. Там, в Рязанской области бывшей РСФСР, родилась его покойная мать. В 1954 году она поехала на Дальний Восток на заработки, а в 1955 познакомилась с отцом Сакурова. В 1956 году родился Сакуров, и в том же году его мать исключили из комсомола, потому что мать прижила Сакурова от японского моряка. Как потом рассказывала мать, это был не простой моряк, а офицер торгового флота. Мать очень этим гордилась и очень сильно пила. Ещё она любила повторять про судьбу, ведь фамилия их Сакуровы, и познакомилась она с японцем. А у японцев любимое дерево – сакура. А теперь и сыночек у неё – не просто Сакуров, но наполовину японец.

 Мать умерла в 1972. В этом же году Костя Сакуров поступил в мореходку во Владивостоке, и после её окончания уехал работать в Сухуми. Сначала Сакуров ходил на малокаботажных судах, потом женился и перешёл работать в порт. В Сухуми Сакуров прожил почти пятнадцать лет…

 Когда Сакуров оказался на территории Краснодарского края, он одичал настолько, что мог загрызть зубами любого, кто только плохо посмотрел бы на него. Он почти пешком дошёл до Угарова  (1) Рязанской области и там, наконец, нашёл своего первого родственника. Выглядел Сакуров ужасно и родственник, рассмотрев гостя в окошко своего частного дома, дальше порога сына родной сестры не пустил. Раньше этот родственник приезжал со всей семьёй отдыхать в Сухуми, и за пятнадцать лет пропустил только одно лето, когда спьяну сломал ногу. Приезжая в гости, родственник веселился вовсю, выпивал половину запаса сакуровского вина, а уезжая, зазывал к себе.

 «Племяш! – орал он, высовываясь из окна плацкартного вагона. – Чё ж, ты, зараза, на родину предков ни ногой?! А то приезжай, посмотришь, как мы живём… Клавка! Гляди, чтоб бутыль не спёрли!».

 Клавка, жена родственника, пока муж устраивал представление, бдительно охраняла подарки, плетёную двадцатилитровую бутыль с виноградным вином, охапку цветов и корзину с фруктами.

 «Да когда мне», - отнекивался Сакуров.

 Теперь он стоял напротив окна добротного дома и перекрикивался с «гостеприимным» родственником.

 - Ты чё такой? – спрашивал родственник.

 - А ты газеты читаешь? – орал в ответ Сакуров. – Или забыл, где я жил последнее время?

 Автомат он выбросил в какую-то кубанскую речку, иначе пристрелил бы этого жлоба.

 - Ты уж извиняй, племяш, - возражал дядя, - но такого тебя я в дом пустить не могу. У тебя, поди, и вши есть, и прочие микробы.

 Тут рядом с дядей появлялась его супруга и принималась что-то ему доказывать. Очевидно, кое-какое человеколюбие у неё имелось, поэтому дядя долго угрожал ей кулаками, но потом, наконец, выскочил во двор и выбросил на улицу какие-то ключи.

 - Спросишь деревню Серапеевку  (2), - объяснил он, закрыв калитку перед носом Сакурова, - тама спросишь дом Серафимы Сакуровой. Он наполовину мой, поэтому…

 - Ирод! – заголосила супруга, и калитка снова открылась. – На, Костя, возьми поесть…

 - Так что за половину дома ты мне должен! – продолжал надрываться дядя.

 - Спасибо, Клавдия Ивановна, - поблагодарил Сакуров, поднял ключи, принял тугой пакет с едой и пошёл искать неведомую ему Серапеевку.

 В первую зиму своей новой деревенской жизни Сакуров мог вполне подохнуть с голода. Но ему повезло на соседей, которые его сильно выручили. Не все соседи оказались добрыми самаритянами, но Сакуров не жаловался. Он обнаружил в доме кой-какой инструмент и старое барахло. Поэтому Сакуров слегка приоделся и стал работать. Он пахал, как вол, и за неделю отремонтировал печь, подлатал крышу, кое-где перестелил полы и впрок запасся дровами. Затем Сакуров вручную вскопал почти двадцать соток целины и приготовился зимовать. Одновременно он перезнакомился с жителями деревни. Постепенно Сакуров стал принимать человеческий облик и у него появились первые «демократические» деньги. Помог ему в этом Алексей Семёнович Голяшкин. Он первый навестил беженца, первый угостил водкой и первый рассказал о себе, какой он замечательный человек, - и авторитетный, и уважаемый, и такой, которого знает всякая собака не только в Угаровском районе, но и в столице самой большой родины в мире. Как это было на самом деле, Сакуров ещё не знал, однако авторитет Семёныча оказался достаточным для того, чтобы рекомендовать новоиспечённого собутыльника в пастухи колхозного стада.

 За работу Сакуров получил полтонны зерна и семьсот рублей  (3). Он хотел остаться в колхозе за любые деньги, но колхоз начал разваливаться, и из него стали увольнять даже местных. Но Сакуров уже не унывал: он почти пришёл в себя и не смотрел на всех волком. Тем более, не одному ему в этой новой жизни приходилось худо. А как-то поздней осенью к нему приехал на мотоцикле дядька, привёз бутылку самогона и они с Сакуровым покатили в сельсовет, где прижимистый родственник помог оформить Сакурову официальное право жить в родительской избе. Но потом, правда, напомнил, что, дескать, пусть племяш живёт, но не забывает о том, что за половину избы, в которой дядя не собирался жить в любом случае, Сакуров ему должен. Сколько именно, дядя не сказал, поскольку рубль стал стремительно падать, и дальновидный родственник боялся ошибиться. 

Глава 3.

 Перезимовав, Сакуров оправился вполне. А когда наступила первая весна на родине матери, настроение его, в виду открывающегося фронта работ на свежем воздухе, стало почти праздничным. Работать Сакуров любил, инструмент у него имелся, огород насчитывал тридцать соток и всё бы ничего, но Сакуров начал пить. И пить, что называется, по-чёрному. Или, если быть точным, до упада. Разумеется, пил Сакуров и раньше, когда жил в Сухуми, но там он выпивал в меру и обходился качественными напитками собственного приготовления, будь то виноградное вино или виноградная водка. Теперь Сакуров пил в компании односельчан, с которыми успел подружиться за зиму, пил помногу и пил всякую дрянь, потому что нормальное питьё в России закончилось вместе с советской властью. При этом Сакуров впервые понял, что пить он совершенно не умеет. Может быть, он этого не понял бы никогда, но ему опять же помогли односельчане, которые сколько бы не выпивали и какую бы дрянь не пили, до упада, в отличие от Сакурова, ни разу не напились. Тогда же (после первого жестокого похмелья) Сакуров наконец-то осознал, что он действительно наполовину японец. Ведь будь он чистокровным русаком, неужели бы так мучился с похмелья после водки, которую жрёт вся страна? А вот с японской половиной приходилось маяться, потому что японцу, как немцу, всё смерть, что для русского хорошо. К тому же Сакуров где-то слышал, что японцы хуже других национальностей переносят тяжёлые спиртные напитки.

 Почти с первых дней своего вынужденного проживания на родине матери Сакуров обратил внимание на особенную вороватость местного населения. Хотя кое-кто из старожилов утверждал, что в прежние времена в деревнях даже передних дверей не запирали. А теперь…

 Наступившие времена, кратко обозначенные наречием «теперь», привнесли в размеренную жизнь бывших советских селян следующие перемены.

 Во-первых, новая власть отменила статью за тунеядство.

 Во-вторых, появилась мода на цветмет  (4) и оставшиеся не у дел тунеядцы (и прочие неустойчивые элементы из бывших добропорядочных граждан) занялись соответственным бизнесом по части кражи цветных металлов, их сдачи в приёмные пункты, продажи оптовикам и перепродажи умным прибалтийским соседям.

 В-третьих, если цветмет не попадался, население, якобы избаловавшееся в течение короткого периода после объявления демократами демократии, не брезговало любой другой добычей.

 Сакурову, прожившего почти всю жизнь в Сухуми, трудно было судить о прежних нравах местного населения в части одной из заповедей, не рекомендующей красть, и он видел лишь то, что видел. А видеть приходилось всякую дрянь, при этом теперешнее поведение окружающих его аборигенов носило характер не только вороватый, но и какой-то до мелочности подлый. Так, местная криминальная статистика не знала ни одного случая покушения на личное имущество местных богачей, зато каждый день почти каждый пятый простой житель района становился жертвой некрупного хищения личного имущества или какой-нибудь живности со своего подворья. В то время как каждый пятый житель того же района становился участником того же хищения. Другими словами, в том месте, куда Сакуров прибыл не по своей воле, народ не грабил банки и почтовые дилижансы, но крал всё, что плохо лежит, друг у друга.

 После развала СССР к вороватым местным жителям прибавились бомжи, прибывшие из Украины. Откуда ни возьмись, наехали цыгане, и число охотников за цветметом (или другой добычей) увеличилось. Они стали громить трансформаторные будки, снимать провода с линий электропередач и воровать домашнюю птицу уже не штуками, но мешками.

 В общем, скучать Сакурову с его односельчанами не приходилось, потому что кому охота сидеть без света или без кур, которые несут почти золотые яйца?   (5).

 В довершение всех неудобств мелкого криминального свойства оказалось, что и географически Серапеевка находится не в лучшем месте. Короче говоря, стояла деревенька на перепутье между разновеликими населёнными пунктами, поэтому желающие чего-нибудь спереть так и шастали вокруг Серапеевки и вдоль неё, а жителям деревеньки приходилось постоянно держать ухо востро. Впрочем, и в самой Серпапеевке, несмотря на малочисленность её населения, водились завзятые ворюги, однако Сакуров этого пока не знал. Да и когда он мог узнать? Прибыл Сакуров на родину матери в конце сентября, месяц бегал за колхозным стадом, а всё свободное время занимался подготовкой дома и огорода к зиме. К тому времени часть соседей разъехалась по городским квартирам, да и красть у беженца было нечего. Пока.

 В общем, много чего показалось Сакурову внове, но многого он ещё не знал. Хотя первое впечатление о соседях у него сложилось вполне приятное. Так, ему удалось одолжиться у них бросовыми излишками чеснока с луком. Одолжившись, он старательно посеял всё это добро под зиму. А ещё Сакуров посадил вишню-сакуру.

 Случилось это в конце октября в один из редких погожих воскресных дней. Сакуров решил прогуляться на городской рынок и там совершенно случайно наткнулся на торговца саженцами, продававшего сакуру. Сакуров долго не мог поверить своим глазам (на саженце имелась бирка с названием), а потом смекнул, что если сразу проявит интерес к саженцу, торговец заломит несусветную цену. Поэтому он какое-то время ходил кругами и, когда торговец распродал почти весь свой товар, Сакуров начал рядиться с ним насчёт сакуры. Сначала Сакуров минут десять вслух сомневался, что какая на фиг сакура в Рязанской глубинке, где и японца-то от узбека не отличат, не то, что сакуру от черешни. Затем, когда торговец стал швырять шапку оземь и бить себя кулаком в грудь, Сакуров таки купил саженец почти за бесценок. Купив, он не перестал сомневаться в заявленной подлинности саженца, но уж очень захотелось Сакурову посадить у себя в огороде вишню-сакуру. Посадив, он тщательно закутал саженец, а зимой даже засыпал его снегом.

 Первая весна на новом месте наступила вовремя. В марте закапало с крыш, затем зарядили тихие дожди. Потом подул южный ветер, и снег сошёл уже к середине апреля. На огородах появились редкие сельские жители и дачники, а из Угарова по подсохшей шоссейке и железнодорожной насыпи поползли первые охотники за цветметом. Они по одному или группами миновали деревеньку, плотоядно облизывались на медные провода, протянутые от трансформаторной будки у речки до деревни и вдоль неё, и уходили, не солоно хлебавши. Да и как не уйти, когда при появлении любого постороннего человека в деревне все её жители выходили на улицу кто с чем и провожали «гостей» до околицы? При этом один или двое селян продолжали стоять на околице, провожая «дружелюбными» взглядами хайкеров  (6), которые шли нога за ногу, подолгу стояли у трансформаторной будки и перекуривали.

 Деревенька, где поселился Сакуров, находилась рядом с железной дорогой и её единственная улица (по-местному – порядок) коротко протянулась вдоль неё. За деревенскими огородами, дальними от железной дороги, были заболоченные пруды, и там же торчал единственный в округе холм, именуемый Красной горкой. С холма хорошо просматривалась речка Серапея. Эта Серапея потому так называлась, что вихляла по окрестному среднерусскому простору самым замысловатым образом. А вода её, озабоченная быстрым течением, поблёскивала на солнце змеиной «чешуёй» в тех местах, где узкое русло Серапеи не скрывали заросли плакучей ивы, тополя и американского клёна. Во времена Хрущёва Серапею хотели выпрямить и пустить по ней баржи с торфом, но ни черта путного из этого предприятия не вышло. Так же, как из затеи «переделать» заболоченный луг между речкой и Красной горкой в культурное пастбище. Поэтому теперь всякий, поднявшись на горку, мог любоваться причудливой линией речки в том виде, в каком её начертала природа чёрт знает сколько лет тому назад, кочками заливного луга, заболоченным каналом, покосившимися бетонными столбами с остатками колючей проволоки на ней, и проржавленными поливными трубами. Кое-где промеж бетонных столбов торчали куски обычных чугунных рельс, потому что в прежние времена чугуна «добывали» много, и он почти ничего не стоил. Сакуров, поднимаясь на горку осенью, видел эти рельсы. Он прикидывал использовать их в хозяйстве, но весной чугун подорожал, и куски рельс сгинули в одночасье. А Сакуров потом бродил по ещё подмёрзшей пойме и только разводил руками.

 Пятнадцатого апреля Сакуров решил развернуть саженец. Думая о нём, он суеверно не называл саженец сакурой, потому что достаточно познакомился с местными нравами в среде, где надуть ближнего своего почиталось за особенную удаль. А уж впарить вместо культурной вишни дичок, выдернутый из лесопосадки, и того лучше. Не говоря уже об экзотической сакуре.

 В общем, разворачивая саженец, Сакуров очень волновался. Он осторожно снял с верхних веток сырую мешковину и стал придирчиво осматривать хилую макушку.

 - Вот, зараза! – неожиданно в сердцах воскликнул Константин Матвеевич (мать почему-то назвала его Матвеевичем) Сакуров, обнаруживая на саженце следы зубов зайца. - Мать твою… Мало тебе бывших колхозных садов, так ты сюда припёрся?

 Беседуя вслух со злоумышленником в единственном числе, Сакуров вовсе не шутил, поскольку заяц действительно пребывал в гордом одиночестве. Местные браконьеры, решив взять с российской демократии, как с худой овцы, хоть шерсти клок в виде примера, повели дело по-свойски и стали охотиться так, словно завтра конец света. Они ещё осенью истребили в округе всю дичь, и теперь стоило ожидать, что на Серапею уже не прилетят утки, а гуси, ранее следовавшие через Угаровский район на север и обратно, станут делать крюк через Европу в виде отделившейся от России Прибалтики. Зато крыс с мышами развелось множество, а вот заяц остался один. Местные браконьеры гонялись за ним месяца четыре подряд, районные фольклористы стали слагать о нём легенды, а он, гад, гулял близ жилья и нагло обгрызал нежные саженцы.

 - Ах, мать твою, - ещё раз помянул покойную родительницу уцелевшего грызуна Константин Матвеевич и обнаружил на ветках хилого саженца набухающие почки. Их вид вселил в Сакурова дополнительную бодрость, и он посмотрел по сторонам довольным взглядом мелкого землевладельца. Перед ним чернел прямоугольник жирного чернозёма, над чернозёмом контрастно голубело прохладное небо. Там и сям, упираясь в сырую землю корнями, а в голубое небо кронами, торчали корявые полувековые ракиты. В бестолковом переплетении их голых ветвей радостно попискивали синички, перепархивая с дерева на дерево вдоль границ огорода.

 Раньше ракиты росли на границах всех земельных участков. Но потом многие жители деревни спилили деревья, и вместо них вырос американский клён. Всего участков в Серапеевке насчитывалось двенадцать. Равно, как и домов. Одиннадцать из них стояли в ряд на одной стороне деревенской улички, и лишь второй дом, если считать от северной околицы, расположился на противоположной. В четвёртом поселился Сакуров. Планировка его участка слегка отличалась от соседских тем, что сад у него находился не в тылу, позади картофельных огородов, а спереди. Там же, за садом, оставалось свободное место для посадки всяких вспомогательных овощей и ягод. В самом саду, помимо четырёх яблонь, одной груши и вишни, рос красавец-дуб. Он стоял непосредственно перед фасадом дома Сакурова, поэтому не затенял другие плодовые деревья и свободный участок, но отбрасывал тень на дом, и такая «постановка» красавца-дуба обещала прохладу в доме в любой жаркий летний день.

 Дуб, росший в саду Сакурова, насчитывал больше полсотни лет и не менее пяти кубов ценной древесины. Это был единственный уцелевший во всём Угаровском районе дуб, потому что остальные давно истребили охочие до всякого стройматериала новые русские бизнесмены местного значения. Пытались они посягать и на дуб Сакурова, но он обещал пристрелить из обреза первого, кого застанет в своём саду. Обрез Сакурову подарил его сосед, Жорка Прахов. Сам Жорка, побывавший в Афганистане и оставивший там правую руку, литра два крови и часть здравого смысла, мог обходиться без всякого оружия, и об этом знала всякая собака. Короче говоря, дуб они с Жоркой отстояли, и Сакуров мог любоваться им с любого места своего огорода, любого места всей деревни и даже с любого места близлежащей местности.

 - Вот именно, – сказал Константин Матвеевич, с удовольствием любуясь благородным реликтом, затем зажмурился и задрал голову вверх, подставляя его нежаркому весеннему солнцу. Солнце неторопливо поднималось над железнодорожной насыпью. Приняв краткосрочную солнечную ванну, Сакуров открыл глаза и невнимательно оглядел пустые соседские огороды. Везде поблёскивал сырой чернозём. Соседи на огородах отсутствовали. Да и не диво. Из двенадцати изб постоянно жилыми были только пять. Остальные избовладельцы зимовали либо в Угарове, либо в Москве, либо на станции. Никуда не уезжали по окончании огородного сезона ближний сосед Сакурова Жорка Прахов, житель срединной части деревни пенсионер Семёныч и обитатели южной «окраины» - Виталий  Иванович (тоже пенсионер) да бывший военный лётчик Варфаламеев. Теперь к ним присоединился Константин Матвеевич Сакуров.

 Коренной москвич Семёныч оказался в Серапеевке после какой-то неудачной квартирной афёры на закате кооперации, в результате чего он остался без квартиры и денег. Но Семёныча выручил его богатый сынок Вовка. Он купил оскандалившемуся пенсионеру-папашке домик в деревне и даже подарил ему свою старую тачку, вездеход «Ниву». Себе Вовка купил иномарку, а вскоре выслал на деревню к папе его бывшую супругу. Та до последнего времени жила с Вовкой и так доставала своим сволочным характером сноху, что сноха, тоже не будучи подарком, подкузьмила своего богатого супруга отправить мать якобы с благим намерением восстановить расторгнутые некогда брачные узы. Сначала бывшей жене Семёныча идея понравилась, а когда она поняла, что погорячилась с отъездом из столицы, обратно её уже не пустили.

 Жорка Прахов прибыл в Серапевку на два года раньше Сакурова. У Жорки отсутствовала правая рука в результате какой-то неудачной стычки в Афганистане, о чём он не любил рассказывать стрезву, но работал Жорка на огороде как зверь. Сам Жорка являлся жителем ближнего Подмосковья и обладателем жены-сказочницы. Та всю жизнь мечтала иметь собственную дачу и, таки исхитрившись, собрала нужную сумму денег, купила дом и поселила там Жорку. Тот всё равно нигде не работал, исправно пропивал свою пенсию по солдатской инвалидности и спьяну устраивал разборки соседям по площадке. Особенно сильно Жорка дебоширил, когда пропивал какую-нибудь из своих боевых наград. В деревне Жорка слегка «поправился» на голову (помимо руки Жорка имел контузию в голову) и, когда не пьянствовал, работал напропалую. Его жена продолжала трудиться на каком-то секретном подмосковном предприятии и раз в месяц навещала Жорку. Приезжала она также на все праздники и в отпуск. А иногда Жорка сам мотался в свой подмосковный город. Там он больше трёх суток не сидел, но, отмывшись в ванной, выжимал из жены энную сумму и спешил обратно. В дороге Жорка напивался и приезжал либо с синяком под глазом, либо с опухшим кулаком.

 Эта Жоркина сказочница была его второй женой, потому что первая Жорку бросила. Жорка и его вторая жена детей не завели, про прежнюю жизнь бывший боец контингента ограниченных советских войск в Афганистане не рассказывал, а его супружеские отношения с его сказочницей – раз в месяц – настораживали соседей и давали им повод для сплетен. Но Жорка с женой плевать хотели на сплетни и жили так, как сами хотели. При этом меньше остальных мешали жить другим.

 Виталий Иваныч Беднов - предпоследний дом с южного края – владел своим домом почти по наследству. Этот дом принадлежал его тёще, престарелой и совершенно уже слепой бабке Калининой, 1911 года рождения. Одно время этот дом пустовал, а бабка жила в городе у каких-то своих родственников. Но в 1990 году Виталий Иваныч вышел на законную пенсию и вернулся на общую с его женой родину. Пенсию, как и прочим россиянам, ему положили весьма скудную, но Виталий Иваныч не запил, он также не стал тратить время зря на политическую возню в стане красных единомышленников, а ударился в сельское хозяйство. Бывший начальник ОТиЗа  (7) и бывший парторг какой-то добывающей на Урале шахты подправил дом и перевёз туда жену с тёщей. А вскоре они зажили так, как следовало бы жить прочим россиянам, разбегающимся на манер тараканов из деревень в большие города с мечтой когда - никогда купить квартирку площадью меньше палисадника, но с тёплым сортиром и видом на несанкционированную помойку.

 Летом у Виталия Иваныча попеременно гостили члены его многочисленного семейства. А их у него имелось достаточно. Две старшие дочери бывшего парторга пребывали замужем и имели в общем четверых детей. Третья дочь находилась пока в поисках своего, как говорится, счастья, но тоже забредала к родителям и помогала им в хозяйстве. Зятья также бывали на деревне, но только для того, чтобы попьянствовать. Тем не менее, в целом картина сельского быта под крышей предпоследнего с южного края дома и сенью приусадебных дерев выглядела вполне идиллически. Картину, правда, иногда портил младший сынок бабки Калининой, великовозрастный обалдуй Толян. Был он, как и большинство местных, на все руки мастер, но так же, как большинство, любил выпить и побузить. По приходе обалдуя в деревню его пьяный бузёж принимал форму невнятных претензий юридического свойства на предмет несправедливого раздела родового гнезда, то бишь, дома, в котором поселилась старшая сестра со своим гадским мужем. На что бабка, слепая, престарелая, согнутая пополам, но чрезвычайно бойкая (особенно в управлении специальной клюкой), веско возражала и стояла горой за Нинку (старшая сестра обалдуя), на которую она может положиться, как на самоё себя. Равно как на Виталия Иваныча. (Зятя бабка называла уважительно). А вот на Толяна… В этом месте она прикладывала к бузящему пятидесятилетнему сыночку вышеупомянутую клюку и на том семейный базар прекращался. Впрочем, происходили такие сцены нечасто, о чём лучше других деревенских знал ближайший сосед Виталия Иваныча, Варфаламеев Петька, по кличке Штурман.

 Этот Петька Варфаламеев (крайний дом с южной окраины) до 1991 года тянул армейскую лямку где-то под Ригой. Он летал на больших военно-транспортных самолётах. Но затем как-то вдруг классный штурман не стал нужен ни Родине, ни Латвии, ни военно-воздушным силам, ни даже своим жене с двумя детьми. Сама латышка, она быстро развелась с отставным майором, вышла замуж за преуспевшего в торговле цветметом земляка-одноклассника и вскоре слиняла в Канаду. А бывший лётчик (точнее, штурман), сунулся в комиссию по натурализации, чтобы хоть жильё сохранить, но так как он не знал по-латышски и десяти слов, то ни хрена путного у него не вышло. В общем, остался экс-майор советских ВВС без жилья, без пенсии и без всяких перспектив на лучшую долю в чужой Латвии. Тогда он приехал на своей тачке в Москву, выклянчил издевательское пособие, а затем перебрался в Угаров. Поселился в гостинице, поездил по окрёстным сёлам и вскоре выменял крайний домишко на старенький «жигуль» третьей модели. Но поскольку «жигуль» даже старенький стоил много дороже «подержанного» домика в столь захолустной деревне, как Серапеевка, то в придачу к домику Варфаламеев получил полный комплект шанцевого инструмента довоенной ковки, полдюжины прохудившихся вёдер, сборную кухонную утварь плюс полтора десятка кур во главе с горластым драчливым петухом. Но даже такая компенсация вместе с домом не тянула на стоимость тачки, которая в те времена дорогого стоила.

 Короче, кинули военного специалиста знатно.

 Впрочем, кидать ближних своих на святой Руси испокон веку зазорным не считалось.

 А звали бывшего штурмана Пётром Игнатовичем, однако отчество, в отличие от Семёныча и Виталия Иваныча, за ним не привязалось. Но Варфаламеев не обижался, в общении с односельчанами выказывал характер простецкий, и все его звали Петей. Друзья же звали его либо Петькой, либо Варфаламеевым.

 Бывший штурман оказался не только способным сельским тружеником, но и проявил кое-какие деловые качества. Так, он продал какому-то барыге перстень, на вырученные деньги купил три литра медицинского спирта, а спирт отнёс на ближайшую совхозную ферму, которая продолжала по инерции выращивать свиней. По той же инерции фермачи продолжали кормить своих подопечных патокой, привозимой с ближайшего сахарного завода, который в то время ещё не развалился. В общем, умный Варфаламеев обменял три литра спирта на один бензовоз патоки, а из неё сделал двести литров самогона градусов по шестьдесят. Затем подоспели уборочные работы, и Варфаламеев повадился в колхозные поля, как на вахту, и в самый разгар страды обменял свою самогонку на пять тонн зерна у страждущих от недопохмелья комбайнёров. За двадцать бутылок Варфаламеев нанял грузовик, отвёз зерно в Москву на птичий рынок и там толкнул его за нормальные деньги. На нормальные деньги бывший штурман купил тёлку и двух поросят. Но потом в процесс становления зажиточного крестьянина вмешался ревнивый Семёныч и Варфаламеев запил. В общем, тёлка ушла, как пришла, но поросят Варфаламеев не тронул и продолжил своё «пасторальное» житие, оставив надежду на собственные молочные продукты, но не пропуская ни одной пьянки-гулянки с участием Семёныча, Жорки Прахова и Сакурова.

 Если пьянки случались не стихийно, то их организовывал Семёныч. Или просто являлся их застрельщиком. А иногда он пьянствовал на выезде. Дело в том, что, утратив московскую хазу, Семёныч прописался в местном сельсовете. Однако пенсию свою он умудрился сохранить в Москве, где пенсия была больше местной вполовину. Поэтому Семёныч законно раз в три месяца мотался в столицу. Надо сказать, спонсорство богатого сына помогало кормиться Семёнычу с его сварливой супругой «помимо» их пенсий. Куда девала свою пенсию супруга Семёныча, о том не ведала ни одна собака, зато свою Семёныч тратил строго по назначению. Укатив в столицу, долго он там не задерживался, но на следующий день возвращался на бровях, с полным багажником бухла и какими-то бродягами в салоне. Когда бродяги упивались до состояния риз и начинали гадить прямо в избе Семёныча, он выгонял их к чёртовой матери с помощью своей разъярённой супруги и газового пистолета. А только потом брал литра два водки и шёл к Петьке Варфаламееву. Затем они оба перекочевывали к Жорке Прахову, а под конец – к Сакурову. Когда у Семёныча кончалась водка, привезённая из столицы, он тряс свою жену, которой сын, помимо продуктов, выдавал кое-какую наличность. А потом, когда иссякал и сей источник, занимался просто подстреканием к совместным возлияниям за счёт собутыльников. При этом Семёныч честно предлагал свою тачку для вывоза на рынок и последующей продажи всевозможных корнеплодов и прочего живого товара из хозяйств Жорки Прахова или Петьки Варфаламеева. Деньги, вырученные от продажи, тратились на выпивку, ездить за каковой Семёныч тоже не ленился. Чего он не делал, так это не торговал своими овощами, излишек которых отдавал сыну или дочери.

 Иногда к пьянствующим присоединялся Виталий Иванович Беднов, но Семёныч его не любил, и почти всякая пьянка с участием бывшего начальника ОТИЗа превращалась в закономерный скандал. Семёныч невзлюбил Виталия Иваныча за его трудолюбие и вытекающую из этого похвального качества почти трезвую зажиточность. Но так как пенять вслух на трезвость, даже относительную, и похвальное трудолюбие даже в России считалось неприличным, то Семёныч прицепился к рабочей форме одежды, в которой Виталий Иваныч делал всякие дела на виду у ревнивого соседа. А форма была такова: пиджачная пара от лучших времён, снизу заправленная в кирзовые сапоги, а сверху украшенная официальным галстуком. Но больше всего Семёныча выводила из себя вызывающая (тоже от лучших парторговских времён) шляпа Виталия Иваныча.

 «На хрена ты за навозом в шляпе с галстуком ходишь?!» - надрывался при всяком удобном случае Семёныч.

 «Не твоё собачье дело!» - огрызался Виталий Иваныч, и вскоре их приходилось разнимать. При этом Семёныч обзывал Иваныча вонючим интеллигентом, а Иваныч Семёныча – ослом.

 Ещё в компании регулярно появлялся дядя Гриша, местный профессиональный (и потомственный) браконьер. В отличие от Виталия Иваныча, захаживающего в гости со своей пол-литрой, дядя Гриша пил исключительно на халяву.

 Но чаще всех забредал на огонёк жилец другой крайней (на северной стороне деревни) избушки некий Евгений Миронович Ванеев. Поздней осенью, когда появлялись первые белые мухи, он уезжал в Угаров. А потом раз в неделю навещал односельчан. Но самым смешным при таком регулярном хождении в любую погоду по бездорожью был возраст Мироныча, который год в год равнялся, ни много – ни мало, возрасту бабки Калининой.

 В своё время Мироныч руководил Угаровским металлургическим комбинатом, сырьё для которого возили с Дальнего Востока, и этот комбинат так изгадил местную экологию, что дальше некуда. Мироныч свою причастность к загрязнению при всяком удобном случае всячески отрицал. Он пытался руководить своим гадюшником и после ухода на пенсию, но его подсидели молодые карьеристы, настучав в местный ОБХСС  (8) про левые дела директора с казенным транспортом, казённым стройматериалом и казённым жилфондом. С ОБХССом Мироныч разошёлся полюбовно, но рассказывать о том не любил. Однако народ знал правду, и молчать о ней, ясное дело, не хотел. Но Сакуров пока всей правды не знал и вначале Мироныч показался ему очень приличным занимательным старичком. И поэтому очень удивился, когда Жорка при случае обозвал старичка навозным жуком. А потом оказалось, что и Семёныч его ругает последними словами. Однако в компании бывший таксист Семёныч выказывал бывшему директору металлургического гадюшника всевозможное уважение. И не только потому, что Мироныч был когда-то директор. Дело в том, что Мироныч не просто таскался в деревеньку, но, во-первых, проверял свою избушку на предмет сохранности, а, во-вторых, носил в рюкзаке самогон довольно хренового качества, который делала его четвёртая молодая жена Аза Ивановна. На этот самогон Мироныч умудрялся выменивать у пьющих «зимовщиков» всякие нужные продукты. А иногда сверстнику тёщи Виталия Иваныча удавалась выменивать на свой дрянной самогон и кое-что из барахла. И происходило это следующим образом: Мироныч клал глаз на какую-нибудь понравившуюся ему вещицу, дожидался момента, когда клиент будет не в себе и…

 Всё это добро (продукты и барахло) Мироныч утаскивал в город, как муравей. А если не мог утащить, то оставлял на пару деньков у кого-нибудь из «зимовщиков», а затем приезжал на тачке сына и увозил для присовокупления к своему хозяйству, где всякая вещь могла сгодиться. Кстати говоря, Мироныч и сам любил выпить. Он также любил поддержать застольную беседу и все только диву давались, как этот восьмидесятилетний дед, которому самый старый в компании Семёныч в сыновья годился, пьёт почти наравне с «молодёжью», а потом прётся к своей Азе Ивановне не то с двумя дюжинами яиц, не то со свежеободранной кроличьей тушкой. 

Глава 4.

 В то время, когда Сакуров, развернув предполагаемую сакуру и обругав зайца, радовался остальной природе, раздалось характерное тарахтение приближающейся к деревне легковухи. Легковуха приближалась к южной околице по раздолбанной колее грунтовки, каковое вышеупомянутое качество дороги сообщало специфический характер тарахтенью любого двигателя в комплекте с остальными деталями и кузовом. Впрочем, любого – но не любого. Другими словами, Сакурову не пришлось особенно напрягать слух, чтобы определить по тарахтенью приближающейся к деревне тачки «ниву» Семёныча. Жорка временно отсутствовал, Виталий Иваныч возился во дворе со скотиной, а Семёныч с утра пораньше занимался обработкой слабохарактерного Варфаламеева. Константин Матвеевич видел, как бывший таксист отвалил к бывшему штурману. Когда они успели уехать в город, Сакуров проглядел.

 «Уже обернулись, - удивился Сакуров, снова прикрыл вишню мешковиной и побрёл с огорода в сторону улицы. – А я и не видел…».

 Он услышал, как «нива» припарковалась возле гаража, затем хлопнули отпираемые - запираемые дверцы, потом деревенскую тишину нарушили вопли супруги Семёныча.

 - Иди ты на х..! – орал в ответ Семёныч. – Я чё тебе, докладывать всякий раз должен?! Я чё, не могу по своим делам в город съездить?

 - Знаю я твои дела! – голосила Петровна, супруга Семёныча. – Что-нибудь продать, да выжрать купить! Когда вы, гады, захлебнётесь!?

 - Лидия Петровна, ведите себя прилично, - вякнул военный интеллигент Варфаламеев, на что Петровна окончательно взбеленилась. Она схватила с крыльца полено и швырнула им в бывшего штурмана. Варфаламеев увернулся и скорым шагом направился к дому Сакурова. За ним, ухмыляясь и запахивая телогрейку на груди, поспешал Семёныч. Сам Сакуров уже стоял у южного торца своей избы и всю сцену видел прекрасно.

 - Ну вот, опять, - констатировал он и попытался определить, какие чувства его занимают по мере констатации факта предстоящей пьянки? Определив без труда лёгкое радостное возбуждение, Сакуров констатировал усиление тяготения к пагубному занятию. И, пока он выяснял у самого себя: почему он не ужасается после второй констатации печального факта, собутыльники уже подходили к его дому, перед фронтоном которого красовался замечательно раскидистый дуб. Листва на дубе отсутствовала по известным причинам сезонного характера, плодовые деревья тоже ещё не «приоделись», поэтому в просветах между их голыми ветками и стволами Сакуров мог любоваться аккуратно нарезанной грядкой с зеленеющим чесноком.

 - Здорово, Костя! – рявкнул Семёныч и чуть не упал на Сакурова.

 Надо сказать, Семёныч частенько грешил против правил дорожного движения и любил покататься на своей «ниве» в состоянии даже не лёгкого опьянения. Зачастую, не имея лишних денег, Семёныч катался даже без тормозной жидкости. В общем, ездить с ним могло показаться занятием опасным, но сорок лет шоферского стажа вывозили пьяного за рулём Семёныча и его пассажиров из разных дорожных ситуаций без ущерба.

 - Здорово, односельчанин, - приветствовал Семёныча Сакуров, придерживая его за воротник телогрейки.

 - Ты ещё не обедал? - поинтересовался Варфаламеев, шутливо козыряя Сакурову. Его, в отличие от Семёныча, не штормило, однако оба глаза бывшего штурмана попеременно подмигивали, что свидетельствовало о его вздёрнутом состоянии.

 - Нет, - честно признался Сакуров, и с помощью колена под зад направил Семёныча в сторону ворот подворья.

 - Тогда пойдём, пообедаем, - предложил Варфаламеев.

 - К тебе, - зачем-то уточнил Семёныч и похлопал себя по телогрейке. Во внутренних её карманах обычно содержалось «горючее», а похлопывание означало, что «горючее» есть.

 - Под что будем обедать? – уточнил Сакуров и потопал вслед за Семёнычем в избу, курящуюся лёгким печным дымком. Печь Сакуров затопил с утра, к обеду вода в радиаторах нагрелась, а вместе с ней нагрелись и щи в духовке. Час назад Константин Матвеевич подбросил в топку дров, и теперь печь пыхала остаточным дымом, который путался в нависших над домом ветвях ракиты.

 - Под «мозельское» урожая 1988 года, - сыронизировал Варфаламеев, пристраиваясь в хвост процессии.

 - Под водку, - просто сказал Семёныч. Он не понимал никакого юмора, кроме собственного. А про «Мозельское» даже не слышал. Впрочем, Семёныч был натуральным пролетарием, чьи предки удрали из деревни в столицу тогдашнего эСэСэСэРа сразу после начала коллективизации. Сколько классов он успел кончить в своё время, оставалось тайной, потому что про себя односельчанин любил рассказывать всякие туманные истории с различным героическим контекстом, но про образование в них не упоминалось. Впрочем, Семёныч и не скрывал его отсутствия. А изъяснялся Семёныч на несколько чудном для слуха современного россиянина языке. Вернее, манера выражаться его отличалась некоей псевдодеревенской сказочностью. Он сохранил её с детства, наслушавшись разных диалектов в бараке, где жил первое время, и уже никогда не смог научиться говорить иначе. За это его в своё время прозвали Сельским, и об этой кличке спьяну раззвонил богатый сынок Семёныча. Но в деревне кличка не прижилась, потому что одних Семёныч выручал своей тачкой, с другими душевно пьянствовал, а всем им вместе, обыкновенным сельским жителям, не смешно было дразнить односельчанина Сельским.

 - Много водки? – задал актуальный вопрос Сакуров.

 - Полтора литра, - успокоил его Семёныч.

 - Полтора – это хорошо, - одобрил Сакуров, пропуская гостей в ворота. Эти ворота замыкали П-образное подворье, состоявшее из дома и сарая с погребом. Крыши сарая и дома соединялись двухскатным навесом, под которым было удобно хранить сухие дрова и ходить в любую непогоду через задние двери дома в сарай. В сарае Сакуров оборудовал загон для будущей свиньи и курятник для будущих кур. Выходя из дома, Сакуров запирал все двери, заднюю и дверь парадного крыльца. Раньше, по упоминавшемуся преданию коренных односельчан, двери в деревне никто на замок не запирал. Но «демократия» внесла в жизнь свои коррективы, и теперь приходилось остерегаться по-всякому.

 - На что водку брали? – полюбопытствовал Сакуров.

 - А это Марфаламеев трёх петухов приговорил, - хитро усмехнулся Семёныч. – Пока ты спал, мы уже туда-сюда и обернулись.

 Варфаламеева Семёныч упорно называл Марфаламеевым, а усмехался со значением. Дескать, я своих петухов для сына поберегу, а за счёт марфаламеевских мы слегка гуднём.

 - Почём петухов сдали? – задал хозяйственный вопрос Сакуров, отмыкая заднюю дверь.

 - По сто, - ответил Варфаламеев и стукнулся головой о косяк. – На стольник слегка поправились, а на двести…

 Троица вошла в избу, Варфаламеев с Семёнычем привычно уселись за обеденный стол, первый стал резать хлеб, а второй выставил три пол-литры.

 Сакуров достал из духовки кастрюлю щей, разлил густое варево по мискам, украсил стол банкой домашних томатов Жоркиного приготовления, и застолье началось. Приятели чинно налили водку в три стакана, чинно выпили, а Семёныч, ставя свой стакан на стол, промахнулся и упал с табуретки. Варфаламеев занюхал первую хлебом, поднял Семёныча и укоризненно поинтересовался:

 - А грибы?

 - Совсем забыл! – спохватился Сакуров, смахнул с нижней губы указательным пальцем каплю вонючей водки и пошёл за солёными грибами. Их Сакуров держал в сенях в двухвёдерной кадушке.

 - Ничего себе щи, - снисходительно похвалил Семёныч, первым делом выуживая из своей миски кусок тушёного мяса. Тушёнку делал Жорка из собственной свинины, поэтому есть её, в отличие от магазинной, можно было в любом виде.

 - А вот и грибы! – объявил Константин Матвеевич и хлопнул о столешницу миской с пикантной закуской. Он скоренько нарезал в миску репчатого лука, залил грибы подсолнечным маслом и даже посыпал всё это сушёным укропом.

 - По второй? – предложил Варфаламеев, схрумкав пару грибков.

 - Можно, - солидно разрешил Семёныч, после чего компания надолго замолчала. Сначала выпили, потом, как следует, закусили. Тостов не произносили, но по очереди приложились к банке с томатами, чтобы хлебнуть сока, затем врезали по третьей и дружно закурили. Семёныч с Сакуровым курили дешёвые отечественные сигареты, Варфаламеев пристрастился к самосаду. Иногда, когда получалось, он не чурался и более цивилизованного курева.

 - Хорошо, - констатировал Семёныч и чуть, было, снова не упал с табуретки. Но Варфаламеев вовремя подхватил его и прислонил к столешнице, подставив под нос собутыльника пепельницу. Поухаживав за односельчанином, бывший штурман с сомнением возразил:

 - Неплохо. А твоя не припрётся?

 - Пусть только попробует! – пригрозил Семёныч.

 - Нечего ей здесь делать, - неуверенно поддакнул Сакуров, хлебнул томатного сока, и беседа заладилась.

 Приятели неторопливо обсудили текущие сельскохозяйственные проблемы, Варфаламеев поведал о своих планах на лето, а Семёныч ни с того, ни с сего отругал Сакурова за то, что он посадил в огороде дерево неизвестной породы. Сакуров обозвал Семёныча дураком, и они чуть не подрались. Но их развёл Варфаламеев, который стал горячо и убедительно рассказывать о Японии. Вообще, бывший штурман дальней военной авиации имел обширнейшие познания в различных областях разных отраслей знаний. А особенно он любил поговорить о далёких экзотических странах, где никто из приятелей не бывал. Сакуров, имея среднее мореходное образование и плававший исключительно в акватории Чёрного моря, имел о Японии представление самоё тёмное. Вообще, он с трудом верил в своё японское происхождение, никому из своих новых знакомых о нём пока не говорил, но его выдавало лицо. Оно логично запечатлело в себе черты неведомого японского предка, и теперь многие принимали Сакурова или за обыкновенного среднего азиата, либо за русского, но с очень крепкой татарской родословной. Слушая Варфаламеева, Константин Матвеевич с недоумением задавался вопросом: почему он сам раньше не прочитал и узнал чего-нибудь о Японии кроме того, что японцы хуже других переносят алкоголь? Наверно, в повседневной суете и трудах насущных, да ещё вдали от родины почти сказочного предка, ему было просто недосуг и неинтересно этим заниматься. Вот если бы предок проявил интерес о нём, Сакурове, а у последнего появилась бы возможность съездить в сказочную Японию, тогда другое дело.

 Семёныч, профессиональный пролетарий, не прочитавший за всю свою жизнь больше двадцати книг, тоже слушал, но вид при этом сохранял иронический и загадочный. Что явствовало о его намерении поведать о чём-то своём. Такие выступления Семёныч, как правило, привязывал к теме предыдущего повествователя, но всегда старался сделать это так, чтобы подчеркнуть пустяковость всякой, кроме его, Семёныча, темы.

 - Японцы – довольно многочисленная нация, - рассказывал Варфаламеев, - но так как они все живут на сравнительно маленькой территории, то у них очень большая плотность населения…

 - Так, - хитро прищурившись, соглашался Семёныч и наливал в граненые стаканы водку.

 - …Поэтому они, японцы, издревле привыкли экономить пространство в любом его измерении…

 После этого сообщения собутыльники выпили и снова закурили.

 - …Вследствие такой экономии и своеобразная архитектура, и некоторые особенности японского быта, - продолжил Варфаламеев, хрустя грибком. – Где ещё можно встретить шест для сушки белья вместо верёвки, натянутой поперёк двора? Или раздвижные ширмы вместо нормальных дверей? Или взять, к примеру, эту вишню-сакуру, которую Алексей Семёнович совершенно зря называет бесполезным деревом…

 - Так, - ещё хитрей прищурился Семёныч. Казалось, он был весь внимание, но на самом деле самая суть произносимого Варфаламеевым не касалась сознания профессионального пролетария.

 А Варфаламеев едва заметно моргнул Сакурову и продолжил дальше.

 - …Ведь эта японская вишня-сакура меньше нашей шпанки  (9) раз в двадцать, а то и в сорок. Однако урожая с неё можно собрать вёдер пять, не меньше. При этом ягода крупная, вкусная, очень сладкая и из неё можно делать самогон без всякого сахара, который японцы так и называют – сакэ. То есть сокращённо в честь своей плодоносной вишни-сакуры. А плодоносить она, вишня-сакура, начнёт уже на следующий год…

 Варфаламеев снова моргнул Сакурову, Сакуров тоже моргнул Варфаламееву, и тот продолжил:

 - Но самое её, японской вишни, большое достоинство, это всё-таки её рост, - заявил Варфаламеев. – Ведь её можно посадить за забором так, что её ни одна собака не увидит, а урожай можно собирать, сидя на четвереньках. То есть, ни одна собака, опять же, не увидит, какая она плодоносная и никто не попытается её выкопать или, в лучшем случае, не прибежит просить веточку на прививку к своей облезлой шпанке…

 Они оба, Варфаламеев и Сакуров, в упор посмотрели на Семёныча, и поняли, что сказанное бывшим штурманом ещё не вполне дошло до него. Однако они оба знали, что Семёныч крепок на голову и, однажды услышав что-либо, когда-нибудь это обязательно переварит. А, переварив, сделает выводы, и первый прибежит за веточкой для прививки. А заодно и раззвонит о чудесной вишне по всей округе.

 - …Экономия японцами любого пространства даже отразилась на качестве их поэзии, - наконец сменил «садовую» тематику Варфаламеев. – Поэтому, в отличие от других народов они изобрели очень коротенькие стишки, которые называются «хокку» и «танка». Хокку – это трёхстишие из, соответственно, пяти, семи и пятисложных стихов …

 - Так, - совсем уж загадочно молвил Семёныч и снова налил по дозе.

 - Врёшь ты всё про сакуру, - не выдержал Сакуров, наконец-то сообразивший, что после озвучивания Варфаламеевских измышлений ему, Сакурову, придётся оберегать заморскую вишню уже не от одного зайца. – Если она чё и родит, то есть это невозможно. Потому что сакура – растение чисто декоративное. Символ, так сказать, Японии…

 - А на фига ты её тогда купил? – снова стал заводиться Семёныч. – Ведь помёрзнет на хрен, если декоративная?

 - Тебя не спросил, - огрызнулся Сакуров и зачем-то соврал: - К тому же она на специальном подвое к сибирской пихте…

 - Значит, шишки будут? – недоверчиво поинтересовался Семёныч, а про себя подумал, что врёт не Варфаламеев, а Сакуров. До Семёныча стал доходить смысл сказанного, и он заподозрил односельчанина в желании утаить от соседей ценные свойства этой невзрачной на первый взгляд чудо-вишни.

 - Шишка у тебя вместо головы, - заявил Сакуров, и они с Семёнычем снова чуть не подрались.

 - Друзья, давайте не будем ссориться! – воскликнул Варфаламеев и поднял стакан, приглашая приятелей последовать его примеру. А когда все выпили, туманно молвил: - Не всегда декоративное суть бесполезное.

 Он глубокомысленно похрустел грибком, отъел немного щей и, пока собутыльники переваривали фразу, продолжил развивать японскую тему:

 - Вообще, в каждом хокку заложен глубокий философский смысл, хотя на первый взгляд они производят впечатление примитивной стилизации созерцательных моментов…

 - Так, - икнул Семёныч, хотел, было, встрять в разговор со своей, уже заготовленной партией, но затем решил повременить до после следующей.

 - …Последнее время я на досуге занимаюсь переводом известного японского хоккуиста Басё, - стал заговариваться Варфаламеев, потому что раньше он даже не намекал на знание каких-либо языков, а наоборот, несколько раз плакался на незнание латышского, из-за чего он в своё время не смог «легализоваться» в более-менее приличной стране.

 - А не проще было купить готовый перевод? – усомнился Сакуров.

 - Не проще, - отрицательно помотал головой Варфаламеев, - к тому же я перевожу лучше. Вот, например…

 Он закатил глаза и противным голосом поэта-надомника, декламирующего свои стихи в узком кругу ущербных поклонников, выдал:

 - Стакан наполню  Горькой отравой жизни  И выпью до дна.

 «Это не Басё, а какой-то Омар Хайям, хотя тот гнал свою стихотворную фактуру рубайями», - мысленно не согласился с односельчанином Сакуров. Кое-какие произведения кое-кого из поэтов в «прошлой» своей жизни Сакуров успел прочитать, но о прочитанном, в отличие от Варфаламеева, предпочитал помалкивать.

 - …Или вот ещё, - не унимался Варфаламеев:

 - Занемог дядя,  А был он честных правил.  Помер, собака…

 Или:

 - Сижу в темнице.  Сыро, и кормят плохо.  Ну, не орёл ли?

 «Совсем сбрендил Варфаламеев, - подумал Сакуров. - Или думает, я Пушкина не читал? Впрочем, про дядю я точно знаю, что это из Пушкина, а вот про сидельца за решёткой в темнице сырой, который вскормлённый в неволе орёл молодой и так далее, не уверен. Хотя…».

 В это время Семёныч снова накапал в стаканы, собутыльники огрузли ещё на сто граммов по сравнению с нормальным тяготением и Семёныч, торопливо закусив, стал неторопливо повествовать о своём, наболевшем:

 - Вот ты тут о Японии заливал, - Семёныч неодобрительно глянул на Варфаламеева и тот, захлопнув рот с застрявшей в нём очередной прояпонской фразой, обиженно засопел, - и я, кстати, о ней скажу. Был я как-то в Якутии. В геологии, значит, механиком-водителем на ГТСе работал. Это такой вездеход на базе ГАЗа. Сильная машина, но с радиатором вечные промблемы…

 Он так и говорил: промблемы.

 - …Ведь в Якутии, чтоб вам было известно…

 Семёныч победно глянул на собутыльников: дескать, что вы видели, салаги? Вообще, самомнение Семёныча, не «регулируемое» в кругу таких тактичных слушателей, как Сакуров и Варфаламеев, которым просто неловко было одёргивать завравшегося рассказчика, гипертрофировало изо дня в день. Пропорционально ему гипертрофировала пьяная фантазия профессионального столичного таксиста. И он умудрялся договариваться и до парашютиста-испытателя, и даже до глубоко законспирированного космонавта. Скорее всего, Семёныч нахватался своих «лётных» познаний из беседы с каким-нибудь военно-воздушным пассажиром, заказавшим после ресторана «Праги» тачку до неблизкого Монино  (10). Чего там наговорил Семёнычу подпивший летун (или даже дублёр в космонавты) за время их долгого путешествия, и сколько заколымил той ночью столичный ездила, сказать трудно. Однако теперь, когда Семёныч надирался до полубессознательного состояния, он начинал заливать такие небылицы, что Варфаламеев трезвел, а Жорка Прахов засыпал и падал с табуретки. Тем не менее, ни первый, ни второй, имевшие о лётном и парашютном деле сведения самые конкретные (Жорка служил в ВДВ)  (11), никогда не старались изобличить своего приятеля, поскольку уважали его за открытый нрав, беззаботную щедрость и готовность помочь в любой беде. А что касается заходов и тараканов, то у кого их нет, и у кого они не водятся?

 - …Морозы по сто градусов ниже Цельсия, а вода в радиаторе замерзает, чтоб вы знали, при температуре минус ноль градусов…

 Семёныч железно верил в существование особенной пограничной температуры со знаком минус и со значением ноль градусов. А когда Виталий Иваныч попытался высмеять Семёныча за безграмотность, тот обозвал бывшего экономиста дураком и заявил, что про минус ноль градусов ему под страшным секретом рассказал один знакомый академик. Скорее всего, из той же «Праги» и в такой же, как неизвестный лётчик, кондиции.

 - …В общем, маялся я так с радиатором, маялся, - продолжил рассказ Семёныч, - и вот однажды, надо отдать мне должное, придумал такую штуку, что даже из специального института, где вездеходы раньше изобретали, премия пришла. Но не мне, а завгару, потому что штуку придумал я, а чертежи сделал он. Но сначала меня отправили в очередную командировку, а этот козёл, завгар, то есть…

 Состояние опьянения компании в целом и Семёныча в частности ещё не зашкалило той отметки, после которой начинался бред о тайных полётах на Луну раньше этих сраных американцев, поэтому теперь Семёныч почти не врал, хотя ни Сакуров, ни Варфаламеев не рисковали уточнять: а что за такую штуку изобрёл Семёныч, после чего у него перестал барахлить радиатор на вездеходе? Но Семёныч рассказал сам.

 - …Вот вы спросите: как я сам, без всякого вашего образования до такой умной штуки додумался, от которой у меня промблемы с радиатором враз кончились? Отвечаю…

 «Очень интересно», - сонно подумал Сакуров и глянул на Варфаламеева. Тот тоже плохо слушал Семёныча. Прикрыв глаза, бывший штурман то ли дремал, то ли сочинял хокку, которые потом можно было выдать за собственный перевод Басё. Что-то вроде:

 - Утренний туман,  Заснеженные нивы,  В общем, печально.  (12)

 А Семёныч продолжал повествовать про свои приключения в Якутии.

 - …Еду я, значит, по тундре, - бубнил ветеран отечественного таксопрома. - Еду себе, еду, а кругом снег. И мороз, градусов сто ниже Цельсия. А когда в Якутии зима, там полярная ночь наступает. А когда лето, там полярный день. Это, чтобы вам было понятней…

 «А когда осень – там полярные сумерки», - лениво подумал Сакуров и направил свои пьяноватые мысли в сторону некоего психологического явления, одолевавшего его с настораживающей регулярностью последние две недели. Очевидно, виной тому явилось регулярное же пьянство. Да и то: они вчетвером, Сакуров, Жорка Прахов, Варфаламеев и Семёныч эту зиму и начало весны как-то уж очень налегали на водку. И Сакуров, имея наиболее слабый иммунитет против алкогольной заразы, стал видеть странные сны и даже грезить почти наяву. Необычность этих снов обуславливалась тем фактом, что они походили на чередующие серии какого-то мистического триллера. Такие интересные сны Сакуров видел впервые. Но ещё интересней оказались вышеупомянутые грёзы почти наяву, когда ты ещё не спишь и совершенно точно знаешь, что не спишь, а тебе мерещится вполне реальная чертовщина под так называемым покровом ночной темноты. И ты с этой чертовщиной ведёшь совершенно конкретные беседы, иногда вслух, а иногда мысленно.

 «А может, эти непонятные явления – следствие моей какой-то скрытой гениальности? – задался Сакуров интересным вопросом, но тотчас сам себе в лицо мысленно рассмеялся. – Тоже мне, гений! Жрать надо реже и меньше, вот и пройдёт сразу твоя гениальность. А иначе белая горячка не за горами…».

 - …А на морозе с заглохшим двигателем долго не постоишь, - нудил Семёныч. – Что делать? Чего предпринять? А предпринимать надо моментально. Я, значит, докладываю ситуацию трём инженерам и одному начальнику партии, которые ехали со мной. Они, ясное дело, паниковать. Ай-я-яй, дескать, караул, погибли, значит… А я так посмотрел на них презрительно и говорю: «Эх, вы, а ещё с высшим образованием!» Снимаю без промедления с себя костюм-пингвин  (13) и надеваю его на радиатор. Ну, чтобы в нём вода не замёрзла. И приступаю к ремонту двигателя…

 «Зверски гениальное изобретение, - мысленно ухмыльнулся Сакуров. – Завгару наверняка пришлось помучаться с чертежами, чтобы послать их в специальный институт или даже патентное бюро…».

 Далее Семёныч подробнейшим образом описал ремонт, плачевное состояние трёх инженеров и одного начальника партии, возвращение на базу, где Семёныч сначала помог добраться до санчасти своим начальникам, а там уже, перед лицом всего медперсонала, долго и нудно отчитывал трёх инженеров и одного начальника партии за их вредительское слюнтяйство.

 Налив по последней, Семёныч «разбудил» приятелей, все выпили, а бывший профессиональный ездила и тайный космический деятель заключил своё повествование следующей фразой, неизвестно из какой телепередачи позаимствованной:

 - С премией за изобретение, конечно, меня тогда кинули, но в своём лице я лишний раз доказал торжество здравого смысла над высшим образованием. А завгар, сука, оказался японским шпионом… Слушай, Костя, у тебя наш НЗ ещё не «испарился»?

 «Ловко!» - восхитился Сакуров, имея в виду первоначальное заявление Семёныча о том, что он тоже скажет о Японии, и ответил: - Наш НЗ у меня никогда ещё не испарялся… 

 Глава 5.

 Так называемый наш НЗ хранился у Сакурова, как у самого «стойкого» по части выпивки. То есть, он никогда бы в одиночку, как бы ни болел с похмелья, не приложился к НЗ, который загодя приобретался в складчину и суммарно выражался объёмом от одного до трёх литров водки. Его употребляли в крайних случаях, и с согласия всей честной компании. Сегодня случай на крайний не тянул, к тому же отсутствовал Жорка. Хотя добавить хотели все, потому что по пузырю не шибко качественной водки на среднестатистическое пьющее рыло, это даже не полкайфа, а так себе, лёгкая разминка.

 - Чего это мы без Жорки начнём НЗ лакать, - не очень твёрдо возразил очнувшийся Варфаламеев.

 - А мы проголосуем, а? – предложил Семёныч.

 - Я против, - решительно заявил Сакуров.

 - Я тоже, - согласился с ним Варфаламеев.

 - Ну, что ж, - не стал спорить Семёныч, и засобирался на выход с таким степенным видом, как будто это он сам решил закрыть очередное заседание местного общества «трезвости».

 - Вы уже? – не стал задерживать приятелей Сакуров.

 - Да, дома дел навалом, - объяснил Варфаламеев и поплёлся на выход следом за Семёнычем.

 - Да, дела, их всегда навалом, - пробормотал Сакуров и с завистью подумал о том, что хорошо этим чисто русским мужичкам: они и водку лопают, и дела делают, и всякая чертовщина им не мерещится. А он, из-за своего японского происхождения, даже за грузинами по части выпивки в своё время не мог угнаться.

 После ухода приятелей Сакуров прибрался в столовой, принёс дров и завалился на кровать чего-нибудь почитать. Книгами, так же, как продуктами и деньгами, его ссужал Жорка. Сакуров аккуратно возвращал все прочитанные книги, а стоимость продуктов и сумму забираемых в долг денег педантично подсчитывал, о чём однажды сказал Жорке. Жорка разозлился и обозвал Сакурова мудаком. На что Сакуров не обиделся, но продолжал подсчитывать сумму нарастающего долга без уведомления заимодателя.

 «Деньгами Жорка долг у меня не возьмёт, а вот подарочек к его дню рождения я сооружу знатный», - мечтал Сакуров и продолжал одалживаться у беззаботного Жорки то продуктами, то деньгами, то книгами. И если с деньгами у Жорки иногда случались проблемы, то с книгами – никогда. Их у него было навалом. При чём всяких: от Аристотеля до Марининой. От Аристотеля до Ерофеева читал Жорка, от Ерофеева до Марининой – его инженерная супруга. Сам Сакуров держался середины, где-то между Ерофеевым и Кафкой. И если Кафку он осилил без труда, то от Ерофеева засыпал самым позорным образом уже на пятой странице. Жорка Ерофеева тоже не уважал, а Маринину на дух не переносил, называя её книги чтивом, которое культивирует дебилов.

 Сегодня, после не сильно «пьяных» посиделок, Сакуров решил почитать Грина. С похмелья Сакуров читал или Цвейга, или Фолкнера.

 В часу девятом вечера Сакурова стало морить. Он сходил в кухню, проверил печь, положил книгу на самодельную полку, выключил свет и залез под одеяло. День во дворе уже погас, петух Семёныча откукарекал дежурную зорю и тишина встала такая, что хоть на зуб её пробуй или рукой щупай. Лягушки ещё не приступали к своим хоровым упражнениям, а скворцы что-то запаздывали. Лишь под полом скреблась неугомонная крыса. Хорошо, хоть мышей не было. Их контролировал кот Сакурова по кличке Кузя. Сегодня он отсутствовал по причине весны, и его отсутствие могло продлиться до недели и больше. Крысы это чуяли и спешили произвести в избе свою инспекцию.

 - Вот, сволочь! – не выдержал Сакуров наглого поведения крысы, которая что-то точила и точила под полом. Он поднял кирзовый сапог и грохнул им о пол. Крыса на пару секунд затихла, но потом возобновила свою грызню с удвоенным рвением.

 - Мяу! – очень похоже сказал Сакуров и – вот удивительно – крыса метнулась куда-то и больше не подавала признаков жизни. А Сакуров вытянулся поудобней, расслабился и стал вспоминать те сны, которые ему виделись последние две недели в виде последовательных частей некоего сериала с его, Сакуровым, участием. Ему снилось, что он летит на каком-то военном самолёте, причём в качестве его пилота. На каком именно военном самолёте он летал в своих снах, Сакуров не знал, а спросить у Варфаламеева не догадался. Наверно, это был истребитель, потому что Сакуров был в нём один.

 Тогда, перед первым своим «полётом», Сакуров изрядно таки набрался, однако не до такого состояния, после чего никакие сны не снятся. Он заснул сразу, как только залез в постель, и «полетел». Сначала ему приснились всякие перегрузки, о которых он знал со слов Варфаламеева, затем какие-то с кем-то невнятные радиопереговоры, потом он увидел бескрайнее голубое небо и плотный слой облаков под ним. Эту картинку подсознание Сакурова могло позаимствовать из его личных полётных опытов, когда он пересекал страну во время отпусков в разных направлениях на самолётах Аэрофлота. И первый сон тем и кончился: небо, облака, неяркое, но очень большое, солнце. А ещё в том сне присутствовали перелётные птицы.

 На следующий день Сакуров напился до потери памяти и никаких снов не видел. Зато на следующий после него снова куда-то полетел. При этом распознал на приборной доске компас и определил, что летит он, Константин Матвеевич Сакуров, на северо-запад. Больше того – Сакуров увидел землю. Сначала она предстала ему сквозь облачные прорехи в виде фрагментов огромной чуть выпуклой карты в цветном топографическом исполнении: всевозможные геометрические фигуры от светло-зелёного до тёмно-коричневого, рассечённые автомобильными и железнодорожными магистралями, а также схематичное изображение населённых пунктов.

 «Хорошо бы спуститься пониже, - подумалось тогда во сне Сакурову, - и посмотреть, над чем это я пролетаю».

 Он неуверенно тронул какой-то рычаг управления, и самолёт послушно пошёл на снижение.

 «Ловко», - обрадовался Сакуров и с удовлетворением отметил, что летит уже на такой высоте, с которой земля перестала походить на выпуклую карту. Однако, разглядев естественную картинку под крылом пролетающего самолёта, Сакуров обнаружил, что данная естественность ни на что не похожа. Другими словами: местность, над которой он пролетал, была ему совершенно незнакома. Вместе с осознанием факта своего неведения по поводу хотя бы приблизительной географии места своего временного пребывания Сакуров испытал эффект двойственного присутствия в этой неведомой ему местности, в силу чего он мог одновременно наблюдать её с высоты и птичьего полёта, и с высоты порхающей бабочки. Такая двойственность присутствия оказалась кстати, потому что обидно было бы разглядывать всё великолепие невиданных территорий только сверху. Но обижаться Сакурову не пришлось, поэтому неизрасходованная на обиду часть эмоций позволила другой их части качественней изумляться по поводу увиденного.

 А изумляться было чему.

 Так, под ним проплывали не только идеально чистенькие (в смысле цветовой гаммы и отсутствия свалок), словно нарисованные старательным художником-реалистом, леса, поля и реки, но и разбросанные там и сям удивительные сооружения. При ближайшем рассмотрении это оказались целые города, и какие города. Они стояли, ни много, ни мало, на мостах, перекинутых через поймы широких рек, поэтому кое-где под опорами удивительных мостов помещались даже небольшие лесные массивы. А вода в реках была столь прозрачной, что Сакуров мог разглядеть в ней серебристых рыб и песок на дне. А по реке проплывали чудесные пароходы, некие гибриды колёсных предков и современных лайнеров. Огромные колёса с блестящими от воды плицами беззвучно перемалывали речную гладь, невероятно высокие трубы курились едва заметным паром. Помимо пароходов, на реках наблюдалось изобилие парусных яхт. А вдоль берегов были разбиты культурные парки. В них гуляли нарядно одетые люди. Повсеместно наблюдались духовые оркестры, но музыки Сакуров не слышал.

 «Куда это я залетел?» - не переставал удивляться Сакуров, понимая, что в России таких мест быть просто не может.

 Пока он удивлялся, мажорная фантасмагория красок резко сменилась каким-то мрачным до содрогания пейзажем. «Прелюдией» к мрачному пейзажу явилась жёлтая поляна. В общем, сразу после леса она не выглядела какой-то не такой, и её можно было принять за плантацию одуванчиков. Но Сакуров, благодаря своему полётному раздвоению, смог опуститься над поляной предельно низко и определить, что никакие это не одуванчики, а обыкновенная синтетическая краска поверх начисто вытоптанной обширной площадки, которая только с большой высоты могла показаться поляной.

 «Очень интересно», - подумал Сакуров и своевременно перешёл от состояния порхающей бабочки к состоянию парящей птицы, потому что за «поляной» начался другой лес. Вернее, горелый бурелом самого мрачного вида. Черноту корявого пожарища подчёркивали снежные сугробы.

 «Занятно» - мысленно констатировал смену пейзажей Сакуров и полетел дальше. И спустя непродолжительное время увидел, как бурелом сменился самой вульгарной свалкой. При виде свалки Константин Матвеевич неожиданно испытал чувство какой-то садистской ностальгии.

 «Заня…» - хотел мысленно повториться Сакуров, но невольно осёкся: свалка, подпёртая со стороны бурелома порушенной кирпичной кладкой, представила такие жуткие перспективы, что куда там какому-то горелому бурелому. В общем, за свалкой Константин Матвеевич обнаружил совершенно ровное необозримое и абсолютно бесперспективное пространство, обезображенное стройными рядами виселиц.

 Сакурову во сне сделалось плохо, он, наконец-то, понял, что это сон, и попытался проснуться. Но ни черта у него не получилось, и он полетел дальше, не в силах оторвать взгляда от леденящего душу вида чудовищного пространства с рядами виселиц. Виселицы, кстати говоря, не пустовали. На них висели разной свежести трупы обеих полов, а подавляющее их большинство составляли старики, старухи и дети.

 Пролетая над этим кошмаром, Сакуров спугивал несметные полчища воронья, и они с беззвучным карканьем срывались с «насиженных» мест. Надо сказать, во время всего сна все действия сопровождались лишь имитацией звука. А самого звука не было, и воспринимался он, будь то осмысленная человеческая речь, рёв двигателей самолёта, стук пароходных плицей или вышеупомянутое карканье, на уровне ещё более глубокого подсознания, нежели то, что «транслировало» картинку сна. Тем не менее, Сакурову стало невыносимо слушать раскаркавшихся потревоженных ворон, и он всё-таки заставил себя проснуться.

 Проснувшись в кромешной тьме и абсолютной тишине деревенского дома, Сакуров несколько минут бессмысленно таращился в невидимый потолок, а потом стал осмысливать увиденное. В общем, кошмары ему снились и раньше без всякого пьянства, потому что для кошмаров ему было достаточно гибели жены и дочери. Но ему ни разу не снились кошмары с продолжениями. Очевидно, Сакуров допился до такого состояния, что…

 «Что пора завязывать», - подумал Константин Матвеевич в ту памятную ночь, когда ему приснились жёлтая поляна и ужасные виселицы. Заснуть он больше не смог и промаялся в постели часов до шести утра. Затем начались трудовые будни, Сакуров встретился с Жоркой, и они усидели пол-литра за завтраком без участия Семёныча с Варфаламеевым. После завтрака Сакуров возился по хозяйству, сварил постный суп и лёг спать довольно поздно. И снова полетел.

 В ту ночь ему приснился полёт над «промышленной» зоной неведомых краёв. Всё, как в предыдущем сне, начиналось без малейшего намёка на последующий кошмар, и вид «промышленной» зоны вполне радовал своей благопристойностью пролетающего над ней Сакурова. Невероятно чистые и аккуратные заводы с фабриками не извергали в небо клубы дыма, и поэтому сначала показались невольному наблюдателю декоративными. Однако, судя по другим характерным признакам, они что-то, несомненно, производили, поскольку на их территориях наблюдалось довольно интенсивное движение в виде въезжающих и выезжающих большегрузных автомобилей. В отличие от тех производственных территорий, на которых довелось побывать Константину Матвеевичу наяву, эта радовала глаз отсутствием дикого беспорядка в общей планировке технологических терминалов, а сами терминалы не выглядели уродливыми и закопченными, как в жизни. Поэтому взор пролетающего над неведомой территорией Сакурова отдыхал на гармоничной череде фабрично-заводских корпусов в виде симпатичных кубов и усечённых конусов, выкрашенных в успокаивающие цвета. Между ними, не нарушая общей архитектурной гармонии, стояли огромные сверкающие шары и гигантские реторты для производства химических реакций. Кругом, куда хватало глаз, изобиловала зелень, виднелись аккуратные дорожки и по ним прогуливались безмятежные люди в белых халатах.

 Именно в этом месте своего очередного сна Сакуров почему-то понял, что спит и видит продолжение вчерашнего сна. Понял и стал с интересом ждать продолжения. Он знал, что продолжение будет зловещим, но не стал заставлять себя просыпаться. Ему сделалось интересно: какой же новый кошмар он увидит? Дело в том, что его кошмары никогда не повторялись, и это свидетельствовало о его богатой «внутренней» фантазии. Впрочем, Сакуров не мог поручиться именно за данный сон, условно являющийся третьей серией одной картины, которую рисовало ему его подсознание. Но та сторона подсознания Сакурова, что ведала производством кошмаров, осталась верна заведённой с момента начала запойной жизни клиента традиции, и Сакуров увидел совершенно свежий кошмар.

 Как и в предыдущем сне, симпатичная картинка иноземного (или инопланетного?) производственного благополучия резко сменилась отстойной помойкой самого земного (с привязкой к российской действительности новейшего толка) происхождения. Эта помойка началась за последним рядом деревьев парка, окружающего один из фантастических промышленных объектов. Помойка заняла довольно продолжительное полётное время спящего Сакурова, исподволь подготавливая его к финальной части «сонного» кошмара. Тем не менее, кошмар оказался неожиданным из-за своей оригинальности. Короче говоря, Сакуров увидел крематорий. Что это крематорий, а не котельная, прачечная или фабрика-кухня, Сакуров понял даже не по виду, а по запаху. А пахло палёным человеческим мясом, каковой запах преследовал Сакурова со времён его бегства из Сухуми. Впрочем, вид крематория также соответствовал его мрачной специализации, - эдакий невесёлый храмина под протестантскую готику из красного закопченного кирпича без окон и дверей с тремя трубами квадратного сечения, из которых дым шёл не просто чёрный, а зловеще черный, внутри своей черноты отливающий ещё более чёрным.

 «Судя по запаху, в этом крематории сжигают или свежих покойников, или живых людей», - пришла в голову спящего Сакурова какая-то нелепая мысль. Дело в том, что во всех крематориях мира принято сжигать сравнительно свежих покойников, а не третьеводнишних или прошлогодних. Сакуров об этом знал, хотя никогда раньше не бывал ни в крематориях, ни рядом с ними. То есть, память о запахе горелого человеческого мяса у него сохранилась именно после грузино-абхазского конфликта, задевшего Сакурова самым трагическим образом. При этом он не помнил, чтобы видел, как горит живой человек, потому что кошмарную память обонятельного свойства об известном запахе приобрёл, находясь рядом с пожарищами, где сгорали убитые накануне люди.

 Тем не менее, мысль о возможно заживо сжигаемых людях пришла, болезненная сонная фантазия услужливо нарисовала черновую картинку процесса, и Сакуров элементарно задрожал во сне, да так чувствительно, что у него под руками задрожал даже штурвал самолёта.

 «Чёрт!» - помянул свидетеля почти всех интересных событий Константин Матвеевич и попробовал проснуться. Однако проснуться с первой попытки ему не удалось, и Сакуров продолжил вынужденный полёт. А самолёт, словно издеваясь, самостоятельно снизился до минимальной высоты и заложил некрутой вираж. Поэтому Сакурову не пришлось порхать бабочкой, чтобы увидеть подробности кошмара почти в натуральную величину. А увидел Константин Матвеевич следующее: подготовительный и заключительный циклы фантастического процесса зазеркальной кремации. В подготовительной части присутствовали ворота, куда весело валила толпа празднично одетых людей. Миновав ворота, люди начинали дисциплинированно раздеваться, не прекращая своего «строевого» движения. Раздевшись догола, они входили в арку здания крематория.

 «Блин», - с тоской подумал Сакуров, и в это время самолёт, продолжающий издевательский полёт по кругу, доставил своего беспомощного пилота к противоположной стороне крематория. Здесь Сакуров увидел заключительную часть в виде транспортёра, выносившего наружу некачественный пепел, который изобиловал «живописными» фрагментами человеческих тел иногда довольно внушительных размеров. Над транспортёром кружило непременное вороньё. Их невыносимые крики подвигли Сакурова к производству новой попытки проснуться, он напрягся и проснулся.

 Проснувшись, Сакуров снова задумался на тему своей профессиональной непригодности в деле употребления крепких недоброкачественных напитков из-за своего японского происхождения. И в очередной раз позавидовал Жорке с Варфаламеевым, которые, наверно, ничего подобного не видели. Семёнычу Сакуров не завидовал, потому что Семёныч не мог видеть никаких кошмаров не только в силу своей природной русской выносливости, но из-за элементарного отсутствия мозгов. Ещё в ту ночь Сакуров решил завязать с бухлом, но не завязал и продолжал смотреть своеобразные «полётные» сны. Они отличались друг от друга по содержанию, но развивались по похожему сценарию. Сначала Сакуров летел и видел причудливый праздник жизни с нереально красивой архитектурой на фоне нереально восхитительной природы. Это были великолепные здания фантастических конструкций, а вокруг них пышные леса и культурные парки. Встречались также удивительные дворцы на берегах сказочно невиданных рек, и ветряные мельницы среди разноцветных лугов такой высоты, что крылья мельниц доставали перисто-кучевые облака.

 Потом праздник неожиданно кончался и начинался кошмар, но теперь уже какого-то «локального» свойства.

 Так, в одном сне на Сакурова набросилась собака, вырвавшаяся из клетки в багажном отсеке. Как она там оказалась, Сакурову даже неинтересно было знать, но он сражался с собакой не на жизнь, а на смерть в кабине самолёта, мучительно вспоминая, как включить автопилот.

 А в другом сне самолёт попал в грозу и воздушный бой одновременно. Сначала неведомый противник продырявил рубку пулемётной очередью, а потом она стала наполняться дождевой водой. Самолёт колбасило молниями, Сакуров сидел в кресле пилота, сжимал штурвал и начинал элементарно тонуть. А когда он попытался отстрелить катапульту, кресло вяло всплыло на поверхность воды, на три четверти заполнившей рубку, но Сакуров при этом оказался задницей кверху.

 «Да, брат, плохи твои дела, - прикидывал Сакуров после очередного пробуждения, - и будут ещё хуже, если ты не завяжешь…».

 Но с завязкой у него всё не получалось и не получалось, поэтому перед четвёртой по счёту «серией» Сакурову померещилась какая-то дополнительная пограничная фигня, не имеющая к сонным кошмарам и их прелюдиям никакого отношения. Так, во всяком случае, показалось засыпающему Сакурову, когда он первый раз услышал какую-то возню в противоположном углу маленькой деревенской спаленки. Услышав подозрительные звуки, Сакуров попытался разглядеть их источник, но как не таращился в темноту, ничего не мог разглядеть, хотя до противоположного угла было чуть больше трёх метров.

 «Надо встать, включить свет и посмотреть, что это такое», - думал Сакуров, забираемый любопытством. Но именно в этот момент ему делалось невыносимо лениво производить какие-то физические усилия, поэтому он оставался лежать в кровати. А спустя минуту Сакуров уже с кем-то мирно беседовал. Затем засыпал, видел сон, просыпался, сон вспоминал до мельчайших подробностей, а вот беседу припомнить не мог. Хотя точно знал, что какая-то фигня ему вчера мерещилось ещё наяву.

 И так несколько раз до сегодняшнего дня. 

Глава 6.

 Пока Сакуров пытался выудить из засыпающей памяти хоть какие-нибудь достоверные сведения о теме бесед перед продолжающимися «полётными» снами и собеседнике, его сознание стало двоиться и он вдруг почувствовал себя кристально бодрствующим и спящим без задних ног одновременно.

 «Оригинальный феномен, - подумал во сне или наяву Константин Матвеевич. – Однако хотелось бы знать: сегодня я буду с кем-нибудь разговаривать перед сном? Если, конечно, я уже не сплю…».

 - А чё ж и не поговорить? – то ли услышал в ответ на свой мысленный вопрос Сакуров, то ли этот ответ сам по себе возник у него в мозгу. Вместе с тем раздалась характерная возня устраивающегося поудобней в облюбованном углу таинственного собеседника.

 - Ты кто? – задал законный вопрос Сакуров, продолжая испытывать некое раздвоение, но не личности, потому что личность железно спала вместе с телом и основной частью сознания, от которого как бы отслоилась его малая бодрствующая часть.

 - Домовые мы, - буднично ответил некто.

 «Как-то уж очень банально», - разочарованно подумал Сакуров.

 - Хм, - услышал он в ответ насмешливое, словно существо, представившееся домовым, прочло его мысли.

 - Вчера я тоже с тобой… гм! вами, разговаривал? – поинтересовался Сакуров.

 - И вчера, и давеча, - охотно ответил домовой.

 - Я помню, что что-то такое было, но о чём шла речь, хоть убей… убейте, то есть...

 - Да ты не церемонься, мил человек, зови меня запросто, Фомой. Впрочем, мы уж третьи дни, как на ты.

 - Это что ж, мы каждый раз будем заново знакомиться? – спросил Сакуров.

 - Да нет, теперь уж не будем, - утешил его невидимый Фома. – Я нынче убедившись, что ты не из болтливых и дружкам своим приятелям не расскажешь обо мне. Так что…

 «Что я, идиот, про такое рассказывать? – слегка испугался Сакуров. – Да услышь про такое Семёныч, надо мной вся деревня потом смеяться будет».

 - Да-да, - неопределённо возразил домовой.

 - Что? – переспросил Сакуров.

 - Ась? – в свою очередь переспросил его Фома.

 - О чём мы с тобой хоть трепались, не напомнишь? – задал очередной вопрос Сакуров.

 - Почему же не напомнить, будьте любезны, - с готовностью и несколько старомодно ответил домовой. – О прежних жильцах этого дома мы толковали, о разных людишках, что в сей деревеньке в разные времена свою долю мыкали, об разных обычаях, промеж нас, домовых, заведённых, да и мало ли о чём.

 - Мало ли! – воскликнул Сакуров. – О разных людишкам мне, пожалуй, знать неинтересно, а вот о разных ваших обычаях… Нет, надо же: промеж нас, домовых! Слушай, а ты не белая горячка?

 - Нет, - кротко возразил Фома.

 - А про мои сны тебе что-нибудь известно? – подозрительно поинтересовался Сакуров.

 - Известно. Вот они и есть белая горячка. Тоись, ея предупредительные предвестники. Коли не прекратишь со змием поганым якшаться, прямая тебе дорога в дом для умалишённых.

 - Тоже мне, откровение, - невесело ухмыльнулся Сакуров. – А ты, значит, не она сама или дальний её родственник?

 - Никак нет, - снова кротко возразил Фома. – Не от дьявольского соблазна и его богомерзкой епархии я к тебе с откровением послан. Но поелику возможно сооружения для своеобычных отношений с человеком, в чьём теле мы обнаружили дух первозданный. Усекаешь?

 - Витиевато загнул, - недовольно сказал Сакуров. – Нельзя ли впредь изъясняться попроще? Ведь можешь, судя по последнему твоему слову?

 - Могу, - вдруг почему-то вздохнул Фома. – Я по-всякому выражаться могу, поскольку лет мне немало…

 - Сколько?

 - Да почитай, пятый десяток да на десяток помноженный.

 - Врёшь! Этой деревне от роду шестьдесят с небольшим лет. Её до войны построили, это я знаю.

 - Да вить я не всегда домовым был.

 - А кем ты был?

 - А был я дух святый, канонизированный и вся прочая в году от рождества Христова таком-то. Однако спустя двести с лишком после канонизации лет лишился я своего истинно духовного, не чета земным присно живущим каноникам, сана за вольномыслие, и был спущен на самую нижнюю ступень нашей епархии. С тех пор мыкаюсь в должности дежурного домового по разным городам и весям. Две недели назад был прикомандирован к данной конкретной деревне, к твоей избе, вместо домового Луки.

 - А его куда? – машинально поинтересовался Сакуров.

 - Повысили, - скорбно возразил Фома. – Теперича Лука дух ночной. Теперича он стережёт одно закрытое кладбище в Смоленске городе.

 - Завидуешь? – тонко подметил Сакуров.

 - Есть такой грех, - не стал спорить Фома. – А и то не завидовать? Ведь Луке теперича и делов то, что алкашей да малолетних влюблённых пугать, которые на закрытое кладбище ночью забредут. Уж не сравнить с обязанностями домового. К тому же мне окромя этих обязанностей специальная миссия дана…

 - Ну, да, налаживать со мной какие-то специальные отношения, потому что я, якобы, являюсь носителем некоего первозданного духа, - с плохо скрытым сарказмом напомнил Сакуров.

 - Вот именно, - не понял или не обратил внимания на сарказм Фома.

 - Интересно, почему нельзя было к какому-нибудь другому клиенту подвалиться? Ведь не у одного меня есть этот, как его, дух первозданный? И вообще, что это за орган такой анатомический, про который мне ничего неизвестно? Не душа ли это попросту?

 - Душа – это душа, а дух – это дух, - возразил Фома. – И на всю округу дух имеется только у тебя.

 - Очень популярно! – воскликнул Сакуров. – Фигня всё это, тем более, я материалист и не верю ни в душу, ни в духов.

 - Хозяин – барин, - не стал спорить Фома и так завозился в своём углу, что даже половицы заскрипели.

 «Слуховая галлюцинация», - подумал Сакуров.

 - Блохи, - сказал Фома.

 - Ты что – собака?

 - А чё ты дразнис-си? – обиделся Фома. – То я белая горячка, то собака…

 - Да потому что у людей блох не бывает!

 - А кто сказал, что я человек?

 - Но был им когда-то?

 - Это – да: когда-то был.

 - Так какого фига теперь на тебе блохи?

 - Какого надо.

 - Интересно было бы посмотреть на тебя.

 - Подойди и посмотри.

 Сакуров хотел прогуляться до места, откуда доносился голос, но не смог: ноги словно заплелись между собой, и ими едва можно было пошевелить.

 «Чёрт!» - подумал Сакуров.

 - Чур нас! – сказал Фома.

 - Вот пристал, - пробормотал Сакуров.

 - Не пристал, а прислан начальством, поелику наше духовное братство должно осуществлять повсеместное попечение над людьми, в чьих бренных телесах ещё сохраняется духовное естество.

 - Бред какой-то, - недовольно сказал Сакуров. – Это телеса и есть человеческое естество. А дух – так себе, придумка для быдла, чтобы ему легче чувствовалось в дерьме и кабале с надеждой на лучшую долю своего отошедшего от своего бренного тела духа…

 Сакуров, выговорив столь длинную тираду, сам себе удивился: в повседневной жизни он говорил короче и безграмотней.

 - Не всякий бред есть инструмент отрицания истины, но всякая истина есть потенциальный носитель бредовых идей, - молвил Фома.

 - Что-о? – элементарно не понял Сакуров.

 - Это я так, к слову, - возразил Фома.

 - К слову, - заворчал Сакуров. – Ты лучше скажи: коль я такая важная персона, носитель этого, как его, духа первозданного, тогда какого хрена ко мне прислали домового? Что, нельзя было найти кого-нибудь почище? И потом: я вот тут с тобой сейчас беседую, и меня мучают всякие сомнения: не есть ли данная беседа, до которой я изволил бездарно допиться, невесёлая примета какого-нибудь мрачного явления, ожидающегося в скорейшем будущем? Я не имею в виду очередное торнадо в Америке или землетрясение в Японии, мне интересно знать про явления, которые могут коснуться лично меня. Ферштейн?

 «Я ли это сказал? – с вялым изумлением подумал Сакуров. – Поди, не поймёт ни хрена…».

 - Чего изволите? – действительно не понял или просто прикинулся дураком Фома.

 - Ну, это… не должен ли я на днях крякнуть?

 - Не должен, - успокоил Сакуров Фома. – А что касается особы почище, так домовому проще общаться с живым человеком чем, скажем, высшему духу, обитающему в верхних или даже средних эмпиреях. Всё, знаешь ли, должно совершаться по установленному регламенту и согласно субординации.

 - Я сейчас с кровати упаду! – воскликнул Сакуров. – Это какая среди вас субординация?

 - Какая надо.

 - А кто главный?

 - Кто надо.

 - Ну, ты, блин, чичероне хренов! Может, хоть объяснишься насчёт разницы между душой и духом первозданным? А то я сегодня хрен с два усну, пока не узнаю, чем это я так отличаюсь от нормальных людей?

 - Ну, это, пожалуй, можно. Вить ты не вор?

 - Не вор.

 - Не завистник?

 - Не завистник.

 - Не стяжатель?

 - Не стяжатель.

 - И души человеческой ради выгоды не губитель?

 - Ради выгоды – ни в коем случае!

 - Всяких тягот испытав, подлости человеческой отведав, не озлобился?

 - Нет.

 - Не клеветник, лукавый обманщик, сластолюбец и двуличник?

 - Нет, нет, нет и ещё раз нет.

 - И гордыня тя не обуяет?

 - Какая на хрен гордыня!

 - Вот и прямая тебе дорога в наше братство.

 - Иди ты! – испугался Сакуров. – А говоришь, что я не должен крякнуть?

 - Все крякнут, но со временем.

 - Со временем – это когда? Меня интересует моё время. Когда крякнет Мироныч – мне до лампы.

 - Твоё время суть миг в летописи мироздания, обратная сторона какового есть целая вечность, преходящая из полустатического состояния в ускоряющуюся последовательность мгновений, - сказал Фома.

 - Чтоб ты треснул! – разозлился Сакуров. – Если мы с тобой о такой же ерунде и раньше трепались, то я сам себя не понимаю!

 - Раньше мы трепались о всяком, но особливо о нашем житье-бытье, - повторил Фома.

 - Нашем – это чьём? Я про своё бытьё, например, всё и без тебя знаю.

 - Да нет, мы о нашем.

 - О вашем? – уточнил Сакуров.

 - Да.

 - Ну и что интересного ты рассказал мне про ваше житьё?

 - Всякое. В частности, рассказывал я тебе про моих коллег, кои с тобой по соседству хозяйство ведут. Да о недругах ихних, каковые им в этом хозяйстве мешаются.

 - Ну? Продолжай. Ведь я всё равно ни черта не помню из того, что ты мне в прежние разы рассказывал. Тем более что в мифологии я не силён, но послушаю про неё с удовольствием.

 - А вот мифологию ты зря сюда путаешь, - обидчиво возразил Фома, - потому что она не причём. Есть, конечно, в ней кое-какие похожие на нашу деятельность толкования, но и только.

 - Ну чё ты к словам цепляешься? – возразил Сакуров. – Мне ведь всё едино: что мифология, что теософия, что теория большого взрыва или ещё чёрт знает что, - я ни в чём таком особенно не догоняю. Короче, начинай поливать про свой быт и быт своих коллег с ихними недругами, но начинай по порядку, с крайней избы, где живёт старый хрыч Мироныч. Неужели и ему домовой по штату полагается?

 - Домовой во всяком жилье полагается, - терпеливо пояснил Фома.

 - Если во всяком – то вас тьма! – воскликнул Сакуров.

 - Да, нас порядочно.

 - Так что там про Мироныча?

 - Есть у него домовой по имени Кирьян, вот кому жисть – не жисть, а сплошная малина.

 - Это ещё почему?

 - Да потому что ему в его хозяйстве ни один злыдень не мешается.

 - Что ты говоришь, - пробормотал Сакуров. – И почему ему, Кирьяну твоему, ни одни злыдень в хозяйстве не мешается?

 Константин Матвеевич примерно знал ответ, но хотел услышать его от домового.

 - Правильно соображаешь, - сказал Фома. – Ваш Мироныч сам такой выдающийся злыдень, что другим в его избушке делать нечего.

 - А у Жорки есть злыдни?

 - Навалом.

 - А у меня?

 - И-и! Раньше, конешна, пока дом в запустении пребывал, злыдни его стороной обходили. Потом учуяли тепло, а в нём хорошего человека и стали поселяться.

 - Вот спасибо.

 - Да не за что…

 - А у кого ещё их много?

 - У Варфаламеева.

 - Ясно… Кстати, такой вопрос: что лучше, прямиком угодить в ваше сомнительное братство в виде какого-то первозданного духа или просто на тот свет в виде обычной души?

 - Да уж лучше к нам, а то ведь в виде души, оно того. Сначала, тоись, тута будешь сорок дён болтаться, опосля в судилище покантуес-си, откуда ещё неизвестно, куда тебя определят: то ли в рай, то ли в ад, то ли в какую-нибудь реинкарнацию.

 - Ну, ты и наговорил, - совсем уже сонно молвил Сакуров, - однако со злыднями я не согласен.

 - Это как? – спросил Фома.

 - А вот так. Уволю на хрен, а то развёл тут всякую сволочь…

 - Да вить это не наша вина, ежели где какой злыдень, а то и целая их свора в какой-никакой избе заведётся, - принялся неторопливо оправдываться Фома, а Сакуров почувствовал, что начинает по-настоящему засыпать. Если, конечно, он уже не заснул, и теперь ему не снится, что он засыпает по-настоящему. А Фома в это время продолжал бухтеть: – Это всё от самих людей зависит. Вить злыдни, они производство дьявольской епархии, и они не лезут туда, где живёт какой-нибудь человечек, коему сам главный нечистый благоволит. Но ежели ты не сумел главного нечистого к себе расположить, то – беда! Да… А вот нам, в отличие от злыдней, велено с нашего верха жить везде при всяком человеческом жилье, независимо от того, живёт ли там протеже главного нечистого, или его глупый непочитатель. Однако…

 «Однако пить бросать надо, - в который раз подумал Сакуров, проваливаясь всё глубже и глубже в долину снов и отчуждения от реальной жизни, - иначе я точно договорюсь с этим домовым до дурдома…».

 Ночью Сакуров снова куда-то летел, снова видел прекрасный город в виде грандиозной террасы, спускающейся к морю. Это море, пока Сакуров летел вдоль городской прибрежной зоны, показалось Сакурову изумительно чистым. Но затем, когда он долетел до первых дебаркадеров грузового порта, он стал замечать на воде пятна мазута и целые плавающие острова мусора. В это время самолёт решил приводниться, и на Сакурова напали акулы. 

 Глава 7.

 На следующее утро Сакуров завязал с пьянством. Семёныч хитро промолчал, Виталий Иваныч посмеялся, Жорка (тем же утром он приехал из своего Подмосковья) и Варфаламеев отнеслись с пониманием, а Грише и Миронычу это было по барабану. Дело в том, что Сакуров жил крайне бедно в долг на Жоркины деньги, он не мог ничего дать Миронычу в обмен на его дрянной самогон или напоить на халяву Гришу. Впрочем, эти два односельчанина тоже мало интересовали Сакурова. К тому же пришла пора сеять морковь, свеклу, разную зелень, а там, глядишь, и наступала пора картофельных работ. Тут Сакурова выручила Жоркина жена-сказочница. Она навезла всяких семян, два дня визжала на Жорку, тот тоже бросил пить и занялся огородом.

 - Слышь, сосед! – позвал он Сакурова. – На вот тебе половину моего семенного фонда, трудись.

 - Да куда столько? – удивился Сакуров, принимая у Жорки ворох пакетов.

 - Нормально, - отмахнулся Жорка, достал из кармана телогрейки дорогие сигареты, угостил Сакурова и закурил сам.

 - Слушай, - проявил непривычное любопытство Сакуров. – Тебе хватает пенсии или жена хорошо зарабатывает?

 - Фигню она зарабатывает, - отмахнулся Жорка и замолчал. Трезвый, он не любил говорить. А Сакуров тоже не стал напрягаться дальше. Впрочем, как-то спьяну Жорка рассказывал, что кое-кто из его однополчан приподнялся. Поэтому можно было предположить, что кое-кто из тех, кто приподнялся, не забывал Жорку и подогревал его в финансовом выражении.

 - Я вижу, тебе этой весной трактор не понадобится, - заметил Жорка.

 - Я думаю, нет, - сказал Сакуров. – А вы ждёте?

 Он имел в виду деревенских, которые всем скопом каждую весну хлопотали насчёт трактора. Хлопоты эти выражались походами друг к другу и разговорами о том, что неплохо бы трактор где-нибудь раздобыть. Семёныч ходил вместе со всеми и намекал на отсутствие тормозной жидкости. Да и бензина тоже. Его намёки единодушно игнорировались, а разговоры насчёт трактора продолжались. Кончалось тем, что Семёныч швырял картуз оземь и ехал на запасном бензине в совхоз, откуда вскоре возвращался на бровях. Следом за ним пыхтел какой-никакой тракторишка, а тракторист был тоже на бровях. Потом происходила обще деревенская свара за право первой пашни, потому что тракторист работал строго за водку, которую норовил выпить сразу по получении. Поэтому крайнему светила роль гостеприимного хозяина, вынужденного предложить свой кров для ночлега в жопу пьяному трактористу. Который только на следующее утро, и только опохмелившись, мог вспахать крайний участок. В общем, право первой пашни, как правило, доставалось Семёнычу. А потом, как получится.

 - Лично мне он на хрен не упёрся, - хмуро ответил Жорка и презрительно сплюнул, выражая своё отношение к козлам-односельчанам, - я всё осенью вспахал.

 - Логично, – одобрил Сакуров.

 - Ладно, пошли работать, - буркнул Жорка и потопал на свой участок.

 - Пошли, - согласился Сакуров.

 Две недели пролетели незаметно. Участок Сакурова приобрёл идеальный вид. Он нарезал аккуратные грядки, посеял морковь, свеклу, лук, фасоль, а затем посадил картошку. Днём солнце палило по-летнему, но стоило ему свалиться за горизонт, как под покров предательской ночи норовили проникнуть вредительские заморозки. Земля покрывалась губительным инеем, а чёрное небо, как ни в чём не бывало, подмигивало огромными звёздами. По утрам скворцы устраивали весёлые разборки, воробьи шебаршились в непролазных кронах ракит, а лягушки, проснувшись, устраивали такие концерты, что куда там хору имени Пятницкого. Трава попёрла в рост, деревья украсились разноцветным пушком наметившейся листвы, откуда-то появились первые пчёлы, а в одной из комнат избы Сакурова очнулся шмель. Он шумел там до тех пор, пока Сакуров не поймал его в майонезную баночку и не выпустил на волю.

 Прочие селяне, в отличие от Жорки и Сакурова, без трактора не обошлись. Вообще, в Серапеевке, как и во всей остальной Руси, о завтрашнем дне особенно не пеклись, и по осени к весне не сильно готовились, рассчитывая на всесильный русский авось и учитывая чисто деревенскую прижимистость. В том смысле, что всякий, потратившийся осенью на вспашку, зимой мог вполне крякнуть. И получится, что родственному наследнику, чтоб ему заранее пусто было, достанутся две халявные бутылки гари. Или три. Ну, те, которые предполагаемый покойник мог недальновидно потратить на тракториста.

 Короче говоря, остальные сельские, в отличие от Сакурова и Жорки, уже с двадцатого апреля маялись извечной тракторной  проблемой. Числу к двадцать пятому Семёныч с Варфаламеевым созрели окончательно и погнали в совхоз за трактором. Там они раздобылись целым «кировцем»  (14) и вспахали свои огороды. Потом они до упада пьянствовали с трактористом, его помощником, их механиком и двоюродным братом механика. А потом их ругала вся деревня.

 Но затем всё устаканилось, Семёныч с Варфаламеевым (и прочие сельские) привели свои огороды в надлежащий порядок, и жизнь в деревне пошла по издревле заведённому в российских сельских местностях регламенту. Мужики не ленились, бабы на них покрикивали и в работе не отставали от мужиков, а Семёныч с Варфаламеевым продолжали зажигать, иногда подпаивая то Гришу, то Мироныча. Виталий Иваныч тоже поддавал, но с начала сезонных работ он перешёл на одиночное пьянство, поэтому в компаниях не участвовал. Потом Гриша перевёз со станции в деревенский дом супругу и тоже завязал. А Мироныч не отказывался ни от одной халявной пьянки. При этом Мироныч халявничал вдвойне: он менял свой дрянной самогон на Варфаламеевские продукты, и часть его же выпивал без ущерба для своего древнего организма и сельского хозяйства в единоличном выражении. Другими словами: он тоже ковырялся в огороде, и, удивительное дело, умудрился посадить и посеять всего понемногу.

 В общем, жизнь в деревне пошла веселей. Соседи Сакурова с другой от Жорки стороны, две немолодые подруги-вековухи и одна немолодая вдова, трудились на одном участке. Они привезли кур, петуха и собаку Стешку, которая обгавкивала всякого, кто её не угощал. Сакуров наладил с соседками сносные отношения, и они друг другу не мешали.

 Ещё один житель деревни (дальше к северу после двух подруг и одной вдовы), некто Жуков, стал показываться в деревне строго в выходные с женой. Говорили, что он, выйдя на пенсию, продолжает трудиться на своём заводе в Угарове и был не дурак выпить. Но пока этот сосед ещё никак не проявился. То ли потому, что вместе с ним на огород приходила его жена, то ли потому, что было недосуг.

 Потом в деревню на сезонное жительство приехали Иван Сергеевич со своею старухой, Марьей Николаевной, и появилась тётка Прасковья, ближайшая соседка Семёныча с северной стороны. Они – Семёныч и тётка Прасковья – тотчас полаялись, при этом полаялись из какой-то ерунды, однако расстроили друг друга изрядно. Прасковья, копая грядки, материлась ещё минут сорок, а Семёныч, бросив все дела и пьянку, ходил по деревне и ругал соседку сволочью.

 Последней прибыла учительница – дама сухая, мелкая и отчётливо пенсионного возраста. Она жила в Москве, там же продолжала трудиться, а дом в Серапеевке купила по случаю, и именно тот, что стоял единственный не в ряд с остальными домами, а на другой стороне. Учительницу привезли на майские праздники зять с дочкой. Пожилая труженица просветительской нивы моментально познакомилась с Сакуровым, она изображала из себя саму любезность и как-то неназойливо склонила соседа к производству некоторых вспомогательных работ в своём хозяйстве. В это время зять с дочкой гуляли по полю, дочка, появлялась в деревне, была со всеми предупредительна, а зять ни с кем не здоровался и смотрел на деревенских с откровенным презрением. А внук учительницы, припёршийся в Серапеевку на папиной тачке, стрелял в пруду лягушек специальными пробками из какого-то импортного ружья. Затем учительница попросила Сакурова присматривать за её избушкой и укатила со своими обратно в столицу.

 - Уехала? – поинтересовался Семёныч, подваливая к Сакуровскому крыльцу.

 - Да, - кратко ответил Сакуров. Они закурили.

 - Ничего не дала? – спросил Семёныч.

 - Чего – не дала? – переспросил Сакуров.

 - Вот дурак! – возмутился Семёныч. – Какого тогда хрена ты ей воду носил и дрова рубил? Надо было водки взять.

 - Ещё чего! – возмутился Сакуров, проигнорировав первого дурака.

 - Дурак! – повторил Семёныч. – Ты ей воду таскал, а зятёк с внуком прохлаждались.

 - А ты видел этого зятя? – кротко спросил Сакуров. – Он себя еле таскает.

 Учетильшин зятёк выглядел донельзя хилым, и Сакуров по-христиански простил ему его презрение к себе и односельчанам, относя такое поведение на счёт попытки компенсировать свою физическую ущербность.

 - Хе-хе! – сказал Семёныч. – Он, между прочим, имеет чёрные подвязки по каратэ.

 - Пояс, - машинально поправил Сакуров.

 - Какая на хрен разница. К тому же работает в самом Спорткомитете бывшего СССР.

 - Да-а? – удивился Сакуров. Впрочем, судя по прикиду зятя, дочки и внука учителки, можно было сразу предположить, что зять не ботанику в школе преподаёт.

 - Да-а! – передразнил Сакурова Семёныч, всё про всех знавший. – Они теперь в спорткомитете такую коммерцию развели, что только держись. Из-за границы не вылезают, бабки гребут лопатой, так что могли выдать тебе за труды, а ты мог с нами поделиться.

 - Они – это кто? – уточнил педантичный Сакуров. – Учительшина дочка тоже в спорткомитете работает?

 - Нет. Она работает в институте бывшего марксизма-ленинизма. Но там, я слышал, тоже быстро пересобачились на какую-то валютную спекуляцию.

 - Интересно, - пробормотал Сакуров, скудным своим умом пытаясь осмыслить метаморфозу, с помощью которой институт марксизма-ленинизма мог сделаться коммерческой структурой. – А ты откуда всё знаешь? – несколько запоздало спросил он Семёныча.

 - Я и сам когда-то работал в Олимпийском комитете СССР, - важно молвил Семёныч.

 - Кем? – не поверил Сакуров.

 - Вахтёром в одном ихнем гараже, - скрепя сердце признался трезвый Семёныч, в силу чего (своей временной трезвости) не сумевший соврать, что служил в известном комитете главным тренером или хотя бы администратором запасной команды по бадминтону. – Меня тогда на инвалидность после одной аварии отправили, вот я…

 - Понятно. А про учительшину дочку тебе кто напел?

 - Петровна. У неё, чтоб ты знал, пять сестёр. А одна живёт рядом с учительницей. А другая одна сестра, чтоб ты знал, до сих работает в МИДе.

 - Кем? – машинально поинтересовался Сакуров.

 - Не твоего ума дело, потому что где МИД, а где ты, - важно заявил Семёныч и бросил окурок.

 - Угу. Зато твоего ума.

 - Факт. У меня с нашим МИДом через Петровну крепкая связь. А ты дурак, - в третий раз обозвал Сакурова дураком Семёныч и оглянулся на свою избушку, где демонстративно громыхала вёдрами его супруга, злая и сварливая Лидия Петровна.

 - Я тебе за дурака морду набью, - вяло пообещал Семёнычу Сакуров.

 - Выпить хочешь? – проигнорировав угрозу, хитро спросил Семёныч.

 - Н-нет, - не очень уверенно возразил Сакуров.

 - А наш НЗ у тебя цел?

 - А фигли ему сделается?

 - Ладно, завтра выпьем. Мы тут постановили большинством голосов, что завтра можно.

 - Что, какой-нибудь местный праздник? – полюбопытствовал Сакуров.

 - Завтра стадо пригоняют, во-о!

 Сразу за северной окраиной Серапеевки начинались колхозные луга, и рядом с домом Мироныча имелся летний загон для скотины. Там она, скотина, или, точнее, молодняк на откорме, находилась часть весны, всё лето и часть осени. Там же стояла, прямо в навозной жиже, будка для персонала. Персонал состоял когда из двух, а когда из трёх мужиков. Мужики проживали в Лопатино, селе, расположенном всего в шести километрах от Серапеевки. Два населённых пункта соединяла грунтовка, но народ, шаставший из Лопатино в Серапеевку и обратно, грунтовку игнорировал, предпочитая тропу. Тропа спрямляла путь от одного населённого пункта к другому в виде диагонали, соответственно его сокращала, но имела одно неудобство – сомнительную переправу через Серапею в виде мостков, которые соорудили тяп-ляп из жердей и прочего мусора ещё во времена дурака Хрущёва. Его, кстати, до сих пор помнили местные жители, потому что товарищ Хрущёв лично приезжал в Угаровский район, лично велел закрыть единственно действующую в округе деревенскую церковь, и лично похлопотал об улучшении жилищных условий Лопатинских крестьян. Поэтому теперь всякий житель Серапеевки, выйдя на северную околицу, мог любоваться на двухэтажные Лопатинские бараки без всяких удобств и ободранную маковку церкви.

 Впрочем, к завтрашней встрече лопатинских пастухов ни церковь, ни бараки отношения не имели, потому что в бараках никто из них не жил, а богомольных среди них не было. На службу пастухи прибывали ориентировочно в восемь. Кто тащился на лошади, кто - на велосипеде. Прибыв, работники пили чай (или водку) и выпускали скотину из загона. В шесть скотину загоняли, снова пили чай (или водку) и уезжали домой. С шести вечера до восьми утра скотину сторожил Семёныч. Колхоз, где служил Семёныч, ещё не пришёл в окончательный упадок, поэтому зарплату там продолжали платить почти регулярно. И Семёныч, особенно любивший поговорить в кругу неискушённых слушателей простого звания, исправно тратил все свои зарабатываемые в колхозе деньги на утренние и вечерние чаепития (или распивание водки) в кругу благодарных чисто деревенских слушателей. Данная благодарность имела несколько математический характер, поскольку прямо пропорционально зависела от качества чая или количества водки.

 - Это лето ты опять будешь сторожить? – на всякий случай спросил Сакуров.

 - А как же!

 - А меня нельзя пастухом на лето?

 - Сюда – нет. А вот дойных коров можешь пасти сколько угодно. Там штат не укомплектован.

 - Далеко, чёрт бы их побрал, - с сожалением возразил Сакуров. В прошлую осень, конечно, дойные коровы его выручили здорово, но нынче, когда перед беженцем нарисовался необъятный фронт работ вместе с честолюбивым планом стать зажиточным фермером, данные коровы становились почти недосягаемыми. Другими словами, мотаться на своих двоих почти десять километров до загона, где содержались колхозные коровы, и столько же обратно, не представлялось занятому Сакурову возможным. А лошадью или велосипедом он не мог обзавестись даже под кредит бесшабашного Жорки, также испытывавшего временные финансовые затруднения из-за своего пристрастия к дорогим сигаретам и эксклюзивному бухлу, которое бывший интернационалист потреблял в немереных количествах во время поездок в своё Подмосковье и обратно.

 - Да, не близко, - ехидно поддакнул душевный Семёныч.

 Сакуров, услышав откровенное ехидство в словах человека, готового всегда прийти на помощь в трудную минуту, в очередной раз подивился многообразию внутренней природы чисто русского человека, куда творец представителей населения самой обширной территории мира щедрой рукой намешал всяких составляющих в виде несгибаемого духа, воли к победе на любых фронтах, склонности к созерцательному времяпрепровождению, безраздельному господству, абсолютному холуйству и спазматическому предательству. Помимо вышеперечисленных свойств, вышеуказанный творец (или помощник творца по производству определённых представителей народонаселения) не поскупился на щедрость, благородство, завистливость, лукавство, ехидство и жадность от мелочной до всепоглощающей. Другими словами, Семёныч был таким, каким его создала природа или создал творец: он по-своему любил ближнего своего и по-своему его ненавидел. Единственно, Семёнычу недоставало жадности, если не сказать больше, а именно: не сказать о её полном отсутствии у данного обитателя описываемой местности. Впрочем, и лукавство бывшего столичного таксиста носило характер скорее классический, присущий известным положительным героям русского устного народного творчества, нежели бытовой, когда русский человек, умело оперируя описываемым свойством, посягает на извлечение какой-никакой чисто материальной выгоды.

 - Интересные дела творятся с этим колхозом, - заметил Сакуров и кинул свой бычок в специальную банку. – То он разваливался, то вновь зафункционировал.

 - Там теперь новый председатель, - объяснил всезнающий Семёныч. – Почуял выгоду от этой, как её… пре… пря…

 - Приватизации? – подсказал Сакуров.

 - Ну! Поэтому решил хапнуть из казенных закромов всего, что осталось от советской власти безвозмездно, а потом пре… пря…

 - Ясно, - перебил односельчанина Сакуров. – Пошли работать, что ли?

 - Пошли, - согласился Семёныч, посчитав ходки Петровны до колодца и решив, что воды дома теперь хватит до следующего утра.

 Вечером, когда Сакуров, сидя на перевёрнутом дореволюционном ведре, курил напротив хилой сакуры и наслаждался тишиной, к нему пришёл Жорка. Судя по его ухмыляющейся роже, Жорка уже заправился. Сакуров держал полтора литра «общака», поэтому приготовился к трудному разговору. Судя по всему, Жорка освежался из какого-то единоличного источника, и пришёл, скорее всего, просить Сакурова выделить себе дополнительную порцию в единоличное же пользование из общественных запасов. На каковые поползновения частного характера Сакуров, как лицо ответственное, должен был отвечать отказом. А отказывать Жорке всегда стоило Сакурову невероятных моральных усилий.

 - Выпить хочешь? – спросил Жорка, садясь на перевёрнутую выварку. В ней и ведре, оставленными дядей из-за прохудившегося состояния, Сакуров сносил всякий органический мусор с огорода на границу своего участка и участка учительницы.

 - Нет, - твёрдо возразил Сакуров, памятуя попытку Семёныча.

 - Да ладно кочевряжиться! Пошли. Я загашник нашёл.

 Загашник делала Жоркина жена. При этом прятала его в таких местах, что даже Жорка, имевший военную профессию диверсанта, подолгу не мог найти то трёхлитровую банку с пятидесятиградусным самогоном двойной очистки, то две бутылки водки, то бутыль домашнего яблочного вина.

 - Ты ж его хотел на шпалы обменять, - не очень уверенно сказал Сакуров, - чтобы сарай починить.

 Страна ещё не оправилась от сухого закона вполне, и в провинции продолжал ощущаться дефицит алкогольных изделий. Кое-где, правда, уже появились первые торговцы импортным спиртом и отечественной палёной водкой, но количество реализуемого алкоголя пока ещё далеко не соответствовало потребностям населения. Поэтому всякие нужные материалы и услуги всё ещё обменивались на градусную валюту.

 - Зачем меняться, когда можно взять почти даром? – удивился Жорка. – У разъезда брус обновили. А старый ещё не оприходовали. И об этом мало кто знает. Поэтому ночью можно будет притащить штук пять и – дело в шляпе.

 - Брус – это хорошо, - мечтательно сказал Сакуров.

 - Ещё бы! Если напрячься – можно и на твою долю штук пять притащить. А это – целых десять шпал. А из десяти шпал можно одну сторону сарая сложить. Я в прошлом году уже два торца поправил.

 - Один поправлял? – удивился Сакуров.

 - Конечно.

 - Силён! – восхитился Сакуров, имея в виду тот факт, что со всеми работами Жорка справлялся с помощью одной левой руки.

 - Ладно, погнали!

 - Кстати, насчёт завтра. Вы что, каждую весну торжественную встречу устаиваете? – поинтересовался Сакуров, топая за Жоркой в сторону его дома.

 - Пастухам то? – переспросил Жорка.

 - Ну.

 - Эту традицию Семёныч основал. Охота ему, понимаешь, перед всякой сволочью выпендриваться. И меня с Петькой Варфаламеевым с панталыку сбил. И такие местные пастухи, дескать, и рассякие. Что ни пастух, то или дед Мазай, или Иван Сусанин. И умны, и щедры, и в помощи ближнему своему – первые. Как тёлку, дескать, зарежут, так обязательно, дескать, мясца подбросят, а ежели комбикорма для себя достанут – непременно с деревенскими поделятся. Не за так, конечно, но по-божески. Ну, я уши и развесил, сколько хорошей самогонки перевёл... Эй, Варфаламеев! – заорал Жорка. – Давай сюда. И Семёныча позови.

 - Ну, и? – напомнил Сакуров о прерванной теме, очищая подошвы сапог о скобу перед Жоркиным крыльцом.

 - А то и ну, что комбикорм норовят всучить самый дерьмовый. Я как-то взял – сплошная шелуха. А из мяса – одни жилы, потому что хорошее они домой тащат. Моя, когда я принёс такое, мне потом весь день плешь проедала… Да хватит тебе сапогами шаркать!

 - Ещё бы не проедать, - польстил Жоркиной жене Сакуров. – Самогон она делает не хуже Смирнова с Кошелевым  (15), а мяса тебе всучили, сам сказал, какого. Да если б твоя жена торговала таким самогоном, вы бы на вырученные деньги не только парное мясо на рынке покупали…

 - Факт, - прервал Сакурова Жорка и вошёл в столовую. Он молча налил в два стакана самогона, настоянного на лимонной корке и, не дожидаясь Сакурова, треснул дозу.

 - Может, подождём? – спросил Сакуров.

 - Пей, давай, - велел Жорка.

 Сакуров нерешительно поднял стакан, выдохнул и вытянул сто пятьдесят граммов напитка, рядом с которым не стоял не импортный спирт, ни доморощённая водка фирмы Брынцалов  (16) и иже с ним. 

Глава 8.

 После сравнительно продолжительного воздержания у Сакурова перехватило дух, затем по телу разлилось приятное тепло, а голова пошла кругом.

 - Закусывай, - сказал Жорка, и Сакуров подцепил с блюда кусок селёдки. В это время послышался топот, в избу ввалились Варфаламеев с Семёнычем, и последний стал возмущаться:

 - Ну, это уже совсем некультурно! Пригласить друзей и пить водку, не дождавшись их. Ладно, Жорка, он тут в деревенской жизни совсем особачился, но ты, Константин Матвеевич, как человек интеллигентный…

 - Хватит кряхтеть, - прервал Семёныча Жорка. – Садись.

 - Так это не обчественная водка? – уточнил Семёныч, занимая место в красном углу.

 - Нет.

 - Так тут целых три литра! – продолжил прозревать Семёныч, готовя себе бутерброд.

 - Так ты ж не слепой? – ухмыльнулся Жорка. Вообще, Жорку искренне забавляло отношение к нему Семёныча. Дело в том, что Жорка умудрился получить в своё время два высших образования против одного неполного (имеется в виду начальное образование) Семёныча. Но Жорка никогда не кичился своей образованностью, а Семёныча даже не думал презирать за его невежество и самомнение. А ещё Жорка любил повторять в кругу собутыльников, что большинство образованных русских похоже на большинство образованных африканцев: чем образованней – тем ближе к обезьяне. А именно – к бабуину, хотя нормальные люди произошли не от него. Но не суть важно, потому что чем приличней выглядит русский человек (не обо всех русских, конечно, речь) с университетским значком на лацкане пиджака и чем складней он говорит на зарубежных языках, тем ближе его нутро к обезьяньему типа бабуинского.

 Сакуров, в отличие от Жорки, уважал образованных соотечественников, а про бабуинов и знать не знал, насколько это паскудная разновидность обезьяньего племени, в целом прародительского по отношению к человеческому.

 - Почти три литра самогона! – мечтательно проговорил Варфаламеев, усаживаясь на свободный табурет.

 - Так, литр надо сейчас же отлить, потому что завтра… - начал, было, распоряжаться Семёныч.

 - Литр я отолью, но исключительно для собственных нужд, - отрезал Жорка.

 - Как? Да ты знаешь, кто завтра приедет?! – благородно возмутился Семёныч.

 - Знаю. Если тебе надо – можешь сгонять к Миронычу и выменять пару своих кур на литр самогона.

 - Что ты такое говоришь? – начал заводиться Семёныч. – Почему это мне одному надо? Ведь мы у них, можно сказать, всей деревней кормимся. Они ведь нам и мяса подбрасывают, и комбикормом выручают, и навоз мы из ихнего загона легулярно берём...

 - Гриша берёт навоза больше всех нас, а я должен литрой жертвовать. Да пошёл ты! А мясо мне их поганое с комбикормом на хрен не упёрлись.

 - Товарищи! – молитвенно сложил ладони Варфаламеев. – Я с утра не опохмелённый!

 - Да, - встрял Сакуров, ощутивший после стакана почти марочного напитка благоприобретённую тягу пить до упада. Или до новой встречи с домовым, окопавшимся в одном из углов Сакуровской спальни.

 Жоркина самогонка, в отличие от демократской водки, развезла приятелей уже после второй. Поэтому после второй все закурили, Варфаламеев принялся читать свежие переводы Басё, а Жорка и Сакуров затеяли промеж себя параллельную беседу. Семёныч в это время хитро молчал, заготавливая своё эксклюзивное выступление.

 - Слушай, я всё забываю спросить, - начал Жорка, - на хрена ты сакуру посадил? Ведь толку с неё, если она приживётся и действительно окажется сакурой, как от фикуса?

 - Видишь ли, - с пьяной словоохотливостью возразил Сакуров, - я наполовину японец. И мне от этого сомнительного саженца нужен не толк, а то, чтобы он действительно оказался сакурой.

 - Блин! То-то я смотрю иногда на тебя, и мне всякие самураи потом мерещатся. Как дело то было?

 - Да и дела никакого не было, - ответил Сакуров, поняв, что Жорку интересует конкретная причина появления наполовину японца в местах от Японии отдалённых, и вкратце рассказал свою простую историю.

 - Да, не ахти как замысловато, но весьма примечательно, - то ли осудил, то ли одобрил Жорка и сказал: - Ты про японцев Семёнычу ничего не говори, а то ещё хуже возненавидит.

 Оба посмотрели на Семёныча. Тот сидел поодаль и, заглушаемый завываниями Варфаламеева, читающего переводы Басё вперемешку с лекцией по японскому литературоведению, вряд ли мог слышать, о чём треплются Жорка и Сакуров.

 - А за что? – не понял предостережения Сакуров.

 - Трудно объяснить, но попытаюсь, - пообещал Жорка и налил себе самогонки. – Видишь ли, Семёныч, как чисто русский человек, очень завистлив. В общем, терпеть не может чьего бы то ни было превосходства над собой в любой сопоставимой ипостаси. И чем ближе объект его сравнения, тем больше он его ненавидит, потому что проще ненавидеть за колющее глаза превосходство соседа, чем, скажем, жителя Лопатина, чьё превосходство тем сомнительней, чем дальше расстояние.

 - Да? – неопределённо возразил Сакуров.

 - Слушай дальше. В своей ненависти к ближнему своему Семёныч далеко не одинок, при этом он не является большим оригиналом. Ведь полное отсутствие дружелюбия по отношению друг к другу – наше наиболее характерное отличие от прочих наций.

 - Фигня какая-то, - неуверенно возразил Сакуров.

 - Тебе ли судить, если ты почти всю жизнь прожил в Сухуми? – возмутился Жорка.

 - Ну, там тоже жили русские, - продолжил возражать Сакуров, но с ещё большей неуверенностью: вспоминая знакомых русских в Сухуми, Константин Матвеевич не мог припомнить ни одного, кто бы походил на таких ярко выраженных упырей, как его родной дядька или односельчанин Гриша.

 - Русские, да не русские, - озвучил мысленные сомнения Жорка. - Восточная среда и восточные традиции наложили своеобразный отпечаток на славян, проживающих в неславянских республиках, так же, как в своё время славяне экспортировали в данные республики пьянство и мздоимство.

 - Я думаю, мздоимство там было и раньше, - более уверенно сказал Сакуров.

 - Да, но не в таких количествах, - возразил Жорка. – Ведь перед включением в состав Российской империи некоторые включаемые территории влачили самое жалкое феодальное существование. А какое на хрен в крохотном феодальном образовании могло быть мздоимство? Разве что сам главный феодал этим занимался, пара-тройка его любимых жён и старший евнух. Попробуй при таком примитивном администрировании брать в лапу какой-нибудь дежурный нукер или даже сам председатель счётной палаты при феодальном казначействе, - башка с плеч долой или задницей на кол. В то время как Россия уже достигла относительных экономического процветания и политической стабильности, придумав для лучшего управления своей экономикой с политикой довольно громоздкую бюрократическую машину. При этом сравнительно богатая экономика позволяла кормить многочисленных бюрократов, а их многочисленность с иерархической путаницей позволяли им почти безнаказанно творить всякие беззакония, что вылилось в поголовное мздоимство.

 - Что-то я тоже запутался, - признался Сакуров, имевший самое тёмное представление о громоздком бюрократическом аппарате то ли времён Ивана 3, то ли Петра 1. – Где связь между ненавистью Семёныча к процветающим односельчанам, наиболее характерной отличительной чертой нашего национального характера, усугублённого безалкогольным указом, и многочисленными бюрократами российской империи в период между семибоярщиной и Столыпинской реформой?  (17).

 - Российские чиновники привезли в присоединившиеся к российской империи мелкие пограничные страны коррупцию, ты большую часть прожил в одной такой бывшей стране, поэтому ни хрена не можешь знать о ненависти Семёныча к ближним своим, а наша характерная национальная особенность в том, что мы все друг друга терпеть не можем…

 Сбить Жорку с мысли было так же трудно, как в своё время с огневой позиции.

 - …Поэтому наши олигархи вкладывают бабки в европейскую инфраструктуру, а наше государство от души прощает золотовалютные долги всяким сраным африканцам и прочим недоразвитым папуасам, а своим задолжавшим по квартплате бабушкам – шиш с маслом.

 - Какая-то неубедительная параллель, - сказал Сакуров и тоже налил себе самогонки. – Скорее всего, с африканцев долги трясти дело менее перспективное, чем выгонять родных бабушек на улицу.

 - Что, думаешь, американцам легче из африканцев с латиносами долги вышибать? Но вышибают же!

 - В общем, да, они вышибут, - согласился Сакуров, а затем, вернувшись к первоначальной теме, заметил: – Только я как-то не почувствовал, чтобы Семёныч меня ненавидел.

 - Ничего, обрастёшь хозяйством, как Виталий Иваныч, почувствуешь.

 - А почему он тогда не ненавидит Варфаламеева, Мироныча и пастухов, которые приезжают из Лопатино?

 - Дело в том, что Семёныч не знает, что мы знаем о его неудачной квартирной афёре и его статусе аборигена. То есть, он по-прежнему считает себя столичным дачником, и это помогает относиться ему покровительственно к пастухам, Варфаламееву и даже Миронычу. К тому же Варфаламеев пропойца ещё хуже Семёныча, а Мироныч грамотно прикидывается бедным родственником.

 - Верно, - согласился Сакуров и сначала вспомнил сынка Семёныча, любившего спьяну звонить о папашиных делах, а потом перед глазами Константина Матвеевича возник образ Мироныча, профессионального сквалыги, вечно небритого и вечно одетого в какие-то непотребные опорки. – Но, всё равно, Семёныч мне нравится.

 - Он и мне нравится, потому что по сравнению с Гришей или Жуковым Семёныч – просто душа человек. Но даже таких, как Семёныч, со всеми его недостатками и тараканами, у нас в стране раз-два и – обчёлся. Согласен?

 - Да, блин, - согласился Сакуров и вспомнил свои прошлогодние мытарства, когда он почти пешком добирался от Сухуми до Угарова. Сакуров и голосовал, и просил вагонных проводников подвезти его хотя бы несколько станций, но добрые русские люди всюду его гнали взашей, и разве что по шее не давали. Поэтому приходилось ехать либо в товарных вагонах, либо тащиться пешком, добывая на пропитание разной подённой работой. Некоторые работодатели, тоже добрые русские люди, кормили Сакурова объедками, а некоторые не давали и этого. И, когда грязный, обтрепавшийся, заросший бродяга делал свою работу, просто гнали на улицу с помощью собак и местной милиции.  (18) – А что ты скажешь насчёт учительницы? – вдруг пришло в голову поинтересоваться Сакурову.

 - Сволочь, - кратко охарактеризовал соседку Жорка.

 - Почему?

 - Она меня летом на два десятка яиц поимела.

 - Как?

 - Да как-то бухали мы втроём, и пришла моя очередь выставлять, а в кармане – как после бани. Ну, взял я корзинку с яйцами и толкнулся к Шуре…

 Шурой звали одну из немолодых вековух.

 - …Шура в отказ, потому что у неё своих яиц девать некуда. Тут учительница. Отсчитала себе два десятка и дала мне пол-литра. А наутро я вспоминаю, что брал у учителки водку, но не помню, рассчитался или нет. В общем, канаю к ней и спрашиваю. А она, сука, сразу прочухала ситуацию и говорит, что не рассчитывался. Ну, я ей ещё два десятка подогнал. А в это время Шура во дворе была и всё слышала. А потом просветила меня насчёт этой столичной макаки.

 - Что ты говоришь? – удивился Сакуров. – Однако зря ты за два десятка яиц её и сволочью, и сукой, и макакой обзываешь.

 - Мудак! – разозлился Жорка. – Ведь дело не в двух десятках каких-то сраных яиц, а…

 - Ладно, ладно! – замахал руками Сакуров. – Успокойся! Кстати, давай лучше Варфаламеева послушаем.

 - Обрыв над Днепром,

 Стою и думаю так:

 Нет, я не сокол! – причитал в это время Варфаломеев, закрыв глаза и размахивая пустым стаканом. Это характерное японское хокку якобы от самого Басё, но в переводе спившегося штурмана дальней авиации, Варфаламеев предварил кратким описанием одного из периодов жизни великого японца, который сотворил данное хокку после завязавшейся переписки с Тарасом Шевченко.

 - Есть, чтоб вы знали, в Москве такая станция метро, «Сокол» называется, - прекратил литературные чтения Семёныч и приступил к собственному повествованию, словно включился после специального звукового сигнала. Варфаламеев слегка догнался и приготовился слушать Семёныча, а Жорка снова отвлёк Сакурова частной беседой.

 - Я тут всё прикидываю, как бы денег заработать, - сказал он Сакурову, - но ничего путного в голову не лезет. Побираться по бывшим однополчанам надоело, орден я пропил, спекулянт из меня никакой, а в киллеры сам не хочу. Что же делать?

 - А как насчёт огорода? – поинтересовался Сакуров.

 - Насчёт огорода я и толкую, понимаешь?

 - Не понимаю.

 - Тогда слушай сюда. Есть тут бывшая шахта, открыли её ещё до революции, но при Сталине её законсервировали, как стратегическую. При Хрущёве снова открыли, как удобную для нужд близкой Москвы. Потом снова законсервировали, потому что уголь кончился. В общем, медных проводов там – немереное количество. Если полтонны соберём – можно будет сдать за хорошие деньги. А на эти деньги можно будет арендовать грузовик и отвезти урожай в Мурманск. Там мы толкаем урожай, покупаем свежую селёдку, бочки, соль и везём сюда. По пути селёдка засаливается, и мы её тут толкаем.

 - Перспективно, - воодушевился Сакуров. – Вот только насчёт шахты и медных проводов сомнительно: поди, там кроме нас желающих, как собак нерезаных?

 - Ну, с конкурентами мы как-нибудь разбазаримся, - самоуверенно возразил Жорка, - а сегодня мы с тобой должны за брусом сгонять. А то неохота, чтобы жена лишний раз визжала. Я, кстати, у Мироныча специальные клещи одолжил, а подходящая тележка у меня есть своя.

 - Обязательно сгоняем! – обрадовался Сакуров.

 - Так, пацаны, расходимся по домам! – повысил голос Жорка.

 - Некультурный ты человек! – упрекнул Жорку Семёныч, выпил самогонки, закусил, закурил и продолжил: - А через три остановки от «Сокола», чтоб вы знали, будет станция метро «Речной вокзал»...

 Перед тем, как перейти к «Речному вокзалу», Семёныч не поленился живописать окрестности станции метро «Сокол», что ему, как бывшему таксисту, удалось вполне.

 - Ладно, пусть рассказывает про свою поэтессу, - разрешил Жорка, - а я пока самогонку отолью в бутылки, с собой возьмём.

 - Про какую поэтессу? – заинтересовался Сакуров.

 - Если хочешь, послушай. А я уже раз двадцать слышал. Он как-то подвозил одну бабу, которую подобрал на «Соколе» и потом имел полгода. Так вот: эта баба оказалась не хухры-мухры какой-нибудь продавщицей кооператива, а целой поэтессой. У Семёныча даже её стихи сохранились, напечатанные в какой-то заводской малотиражке.

 - А на фига нам две бутылки самогона? – решил уточнить насчёт предстоящего вояжа Сакуров и глянул на Жоркины ходики. Стрелки показывали полвосьмого вечера, и на дворе значительно смерклось.

 - Надо, - ответил Жорка и принялся за дело. А Сакуров был вынужден слушать Семёныча.

 - Вот я и скажу тебе за твою литературу и эти твои куку: говно твоя литература. Вообще, вся литература говно, кроме Пушкина, Есенина и Аллы Сергеевны Карасёвой.

 Аллой Сергеевной Карасёвой звали заводскую поэтессу, временную пассию Семёныча.

 - Ты расскажи лучше, как расстался с ней, - ухмыльнулся Жорка, запечатывая бутылки.

 - Это к литературе не относится, - засобирался на выход Семёныч, хватанул на посошок и заплетающимся шагом побрёл восвояси.

 - А как он с ней расстался? – спросил Сакуров.

 - Вынужденно, потому что поэтесса сдала нашего Семёныча в участок, - ответил Варфаламеев, раза три подмигнул двумя глазами попеременно, тоже хватанул на посошок и тоже побрёл на выход.

 - А зачем она его сдала в участок? И откуда вы знаете такие подробности?

 - Вовка рассказал, - объяснил Жорка, имея в виду преуспевающего сынка Семёныча, который в отместку папаше, лупившего почём зря Вовку в детстве, любил рассказывать о некогда грозном родителе всякие интересные вещи. - А в участок она его сдала после того, как наш Семёныч сломал ей ногу.

 - За что?!!

 - Поэтесса как-то сдуру решила не дать Семёнычу на водку.

 - Иди ты!

 - Да, здоров был Семёныч в молодости, и собой хоть куда. В общем, бабы у него не переводились. Но пил, зараза, сколько себя помнил...

 Сакуров с Жоркой, взяв тележку, с которой предварительно сняли борта, и клещи Мироныча, пошли на дело ровно в десять вечера.

 - До разъезда пять минут скорым пёхом, и обратно минут двадцать, - объяснял Жорка. – До двух часов ночи штук десять точно притащим. Может быть…

 - Как дорога? – поинтересовался Сакуров, топая шаг в шаг за Жоркой в сплошной темноте, слегка осиянной звёздами и ущербной луной.

 - Да ничего, только метров пятьдесят придётся тащить по кочкам.

 - Пятьдесят, это ерунда. Можно и на себе перенести.

 - В своём уме? Каждый брус килограммов по триста, не меньше. Это тебе не шпала… А если они сырые, то вообще хрен поднимешь. Кстати, осторожно, кочки начинаются. Смотри, не махни в лужу.

 - Я постараюсь.

 Сакуров хорошо ориентировался в темноте, обозначенной чернильной низиной с торчащими из неё кочками на фоне неплотного тумана. Его тягучие клочья висели над землёй и походили на пряди седых волос, выдранных из бороды низкорослого лешего, который, усидев с водяным пару вёдер болотной, пошёл себе домой и, шатаясь промеж кочек, изрядно таки ободрался.

 - Блин! – ругнулся Жорка.

 - Что, ляпнулся?

 - Да, почти по колено…

 - Ты поаккуратней.

 - Осторожно, ручей.

 Они перешли вброд ручей, петляющий по низине вдоль железнодорожной насыпи, и забрались на насыпь. Железка, проложенная по ней, вела к металлургическому комбинату, которым когда-то руководил Мироныч. В полукилометре от подъёма на насыпь имелся железнодорожный мост. Там же был и так называемый разъезд, место пересечения железнодорожного полотна и дороги для гужевого транспорта. На разъезде стояли специальная будка и два домика. Раньше в будке дежурили железнодорожники, присматривавшие за пересечением когда-то оживлённых дорог и за порядком на мосте, а в домиках они жили со своими семьями. Теперь в будке никто не дежурил, но в одном из домиков продолжал жить бывший работник МПС. Куда девалась его семья, его коллеги и их домочадцы, оставалось только догадываться.

 - Фу, теперь будет легче, - сказал Жорка, и они с Сакуровым пошкандыбали по железнодорожной колее.

 - Слушай, ты вот водку жрёшь и – ничего? – спросил Сакуров.

 - В смысле?

 - Ну, ничего не мерещится?

 - Ещё как мерещится.

 - А что тебе мерещится?

 - Будто с самим дьяволом общаюсь.

 - Силён! – восхитился Сакуров. – А я всего лишь с домовым…

 Сакуров невольно осёкся, поняв, что проболтался.

 - Чё ты заткнулся? – усмехнулся Жорка. – Поди, домовой велел никому о себе не рассказывать?

 - Велел, - признался Сакуров, - косвенно.

 - Косвенно, это как бы намекнул, что, дескать, если ты проболтаешься, то он прекратит с тобой всякие сношения?

 - Что-то вроде.

 - Не ссы. Меня мой тоже стращал, да я о нём не тебе первому рассказываю, а всё равно продолжаем общаться.

 - В деревне кто-нибудь знает?

 - С ума сошёл? Можно было бы Петьке рассказать, да Петька сам спьяну всё, что хочешь, разболтает. Представляешь, если до Семёныча дойдёт?

 - Представляю. Интересно, а ему чего-нибудь мерещится?

 - Конечно, мерещится. Но что-нибудь попроще даже твоего домового. Обыкновенные зелёные черти, например. Или полуголые бабы в белом, которые перекидываются в бодливых коз или говорящих свиней. Только он из-за своей непомерной гордыни ни одной собаке про то не расскажет.

 - Как ты думаешь:  э т о  нам только мерещится или  о н и  существуют на самом деле?

 - Раньше я просто посмеялся бы над тобой, - ответил Жорка, - а последнее время и сам задаюсь похожим вопросом.

 - Вот хорошо, что хоть с тобой можно поговорить, - благодарно пробормотал Сакуров.

 - Пришли, - сказал Жорка. – Объясняю задачу. Здесь высота насыпи составляет метров пять, брус лежит внизу. Мы спускаемся вниз, ты цепляешь его клещами и тащишь, соответственно, вверх. Я упираюсь сзади и толкаю его туда же. Понял?

 - Понял. Самогонку когда пить будем?

 Сакуров спросил, и ему стало стыдно. Но стыд улетучился моментально, а желание выпить осталось.

 - Как получится, - буркнул Жорка и полез вниз.

 - А почему железнодорожники брус вниз побросали? Он им что, уже не понадобится?

 - Понадобился бы. Только железнодорожники просят за брус в три раза дороже его реальной цены, а желающие приобрести хотят купить его в три раза дешевле. Понял?

 - Угу…

 Когда они подняли на насыпь пятый брус, в процесс его добывания вмешался отставной железнодорожник, не поленившийся вытащить свою дряхлую задницу из постели и припереться на «производство» вместе со своей собакой. Собака, поджав хвост, визгливо лаяла, а железнодорожник грозился вызвать милицию.

 - Здоров, тёзка, - приветствовал его Жорка, вылезая на насыпь. – Чего шумишь – не узнал?

 - Какой я тебе тёзка? Чево это не узнал? Чево это ты тут будешь указывать мне, шуметь или не шуметь? – раскипятился старичок под аккомпанемент своей собачонки. – А вот я милицию…

 - Видал? – спросил Жорка, кивнув головой в сторону старичка. – Отчаянный мужик. Один прёт против двоих и – хоть бы хны. Слышь, Егор Васильич, ты милицию как звать собираешься: кричать будешь или по сотовому позвонишь?  (19).

 - А чево это хны? А чево это отчаянный? Да сегодня не докричусь, завтрева схожу в участок и сдам вас, ворюг: зачем это вы народное добро расхищаете?

 - Народное! – присвистнул Жорка, после чего собака трусливо метнулась в придорожные кусты. – Теперь всё добро капиталистическое. А это…

 Жорка смачно плюнул в сторону сваленного бруса.

 - …Один хрен сгниёт.

 - Не твоя забота! – продолжал кипятиться старичок.

 - Ладно, общественник, успокойся. Выпить хочешь?

 - Выпить? Хочу. А это ты, что ли, Жорка?

 - Ну, слава Богу, узнал.

 - Чево ж мне хорошего человека не узнать? Чё выпить-то? Самогонка?

 - Она.

 - Это хорошо, потому что самогон у тебя знатный. Или ты какой другой принёс?

 - Да нет, всё тот же.

 - Тогда чё мы тут зря лаемся? Давай, да я пойду, а то время позднее.

 - На.

 - А сколько ты бруса взять хочешь?

 - Если хочешь проконтролировать, тогда останься и посчитай.

 - Да нет, я, пожалуй, пойду.

 - Будь здоров. Собаку не забудь.

 - А хороша у меня собачка?

 - Ничего, старательный поц.

 - Если хочешь, отдам как другу... всего за литр.

 - Да нет, корми его сам.

 - Как знаешь. Мильтон, домой!

 - Вот тетерь можно и освежиться, - сказал Жорка, извлекая откуда-то из травы вторую бутылку, - а то чёрт его знал, как сторгуемся.

 - А не проще было послать его в задницу? – спросил Сакуров, принимая пузырь.

 - Ага, тебе нужен геморрой с милицией?

 - Неужели он…

 - Да за милую душу.

 Сакуров только развёл руками, потом выпил.

 - Уф! Однако интеллигентный старичок.

 - Это ещё почему?

 - Ну, собаку назвал в честь английского поэта. Только, мне кажется, он неправильно ударение ставит.

 - Правильно он его ставит, потому собаку свою он назвал не в честь английского поэта, вечная ему память…

 Жорка приложился к бутылке.

 - …А в честь наших ментов, каковые есть не только мусора, но и мильтоны тож…

 Таскать брус через низину даже на тележке оказалось делом чрезвычайно трудным. Жорка с Сакуровым по очереди волокли тележку за ручку и по очереди толкали и придерживали одновременно брус сзади. Тем не менее, с задачей они справились почти в запланированные сроки. Другими словами: десять брусьев до двух часов с копейками ночи приятели доставили по назначению. Сакуров предложил Жорке поработать ещё часок-другой, но Жорка отказался.

 - Сдохнем на хрен, - заявил он. – Давай лучше брус спрячем.

 - Зачем? – удивился Сакуров.

 - Да чтобы никто не видел, а то ещё настучат.

 - Могут? – снова удивился Сакуров.

 - Могут, - сказал Жорка, и они поволокли брус к Жорке в сад.

 - Кто? – кряхтя, спросил Сакуров.

 - Да любой, кроме Петьки и Семёныча.

 - Ни хрена себе…

 - Так, вот сюда… Перекурим?

 - Давай. Кстати, ведь этот брус на выброс?

 - Ну.

 - Тогда какой резон закладывать, если он всё равно сгниёт? И какой резон из-за стыренного хлама хлопотать железнодорожникам с милицией?

 - Закладывать резон такой, что брус нужен всем, но не всякий его на себе притащить может. Обидно?

 - Не знаю…

 - Ясно. Тебе и мне это по барабану, а тому же Виталию Иванычу – серпом по яйцам. А насчёт милицейских с железнодорожниками хлопот резон такой: раз нам нужен брус, который всё равно сгниёт на хрен, но который официально никому брать не разрешили, то мы его берём как бы незаконно. А раз незаконно, то любой мент или любой железнодорожник может напрячь нас за это на дополнительные пол-литра или бабки. Впрочем, чего я тебе объясняю? Что, у вас в Сухуми ментов не было?

 - Да были…

 Сакуров вспомнил сухумских ментов с мордами, как у бегемотов, но даже при всей своей к ним неприязни не мог представить, чтобы какой-нибудь из них опустился до возни с бедным человеком, стащившим полугнилую шпалу для нужд подсобного хозяйства.

 - Ладно, давай прятать остальные, пока не утро… 

Глава 9.

 До кровати Сакуров дополз без чего-то три. Кости ломило, башка казалась чужой, словно её одну обработали обезболивающим средством, позабыв об остальном теле. Мысли внутри головы бродили лёгкие и тяжёлые вперемешку и по очереди. И получалась примерно такая картина мыслительного процесса на фоне общей анестезии в плане разделения эмоциональных нагрузок и с учётом сбоя первоначально заведённой последовательности. То есть, сначала в голову засыпающего Сакурова приходила лёгкая мысль вроде: сейчас засну и отдохну. Но не успевала эйфория лёгкости, тянущаяся за лёгкой мыслью на манер шлейфа, наполнить своим целительным содержимым все закоулки сознания, как следом за первой мыслью ползла тяжёлая типа: завтра припрётся Семёныч ни свет - ни заря, чтобы задолго до прибытия обожаемых им пастухов начинать готовить торжественную встречу. Затем происходил закономерный сбой, и в голову, отпихиваясь друг от друга, лезли сразу две мысли. Одна лёгкая насчёт отменного качества Жоркиной самогонки, а другая насчёт жалости по поводу её «окончания», в силу чего с утра придётся освежаться той дрянью, которую нынче принято называть водкой. Конечно, пастухи могли привезти и свой самогон, но Сакуров пробовал местный продукт специального назначения и остался от него не в восторге.

 - Эй, ты, чего молчишь, давно не виделись! – позвал Сакуров темноту, чувствуя, как мысли утрачивают логическую направленность и эмоциональную нагрузку, а боль натруженного тела уступает место безболезненной невесомости проникающего в сознание и мышцы сна.

 В ответ в дальнем углу завозилось, засопело, зачесалось, но всё молча.

 - Что, обиделся, что я про тебя проболтался? – предположил Сакуров то ли вслух, то ли мысленно.

 - На вас обижаться, - проворчал Фома, - только зря стараться.

 - Ну, ладно, хватит ворчать. Давай лучше потолкуем, а то я сейчас засну и…

 - Что ж, потолкуем, - легко согласился Фома, проявив модную толерантность в деле прощения таких незначительных грехов, как болтливость и любопытство.

 - Я вот тут думал на досуге, - начал Сакуров, - о различие между домовыми и злыднями. С твоих слов выходит, что вы подчиняетесь разным хозяевам, а я где-то слышал, что и те, и другие относятся к нечистой силе. Что скажешь?

 - Где-то он слышал, - передразнил Фома. – Развелось толкователей со времён последнего творения… Насочиняли себе демонов с ангелами, напридумывали им чинов и носятся с ними. И этот туда же: слышал звон, да какой он?

 - Ты, это, кончай кряхтеть, а то сейчас засну и – пошёл ты в жопу!

 - Вот уж и в жопу, - примирительно молвил Фома, - и слова сказать нельзя.

 - Ага, испугался? А то хорош эмиссар получается: самого послали со мной связь налаживать, а сам…

 - Вообще-то, я хочу ходатайствовать об удалении тебя из списков обладателей духа первозданного.

 - Это как? Это выходит дело, что для вас главнее какие-то списки, а не факт наличия самого духа первозданного?

 - В нашем деле главнее всего дух буквы закона божьего в свете последнего решения небесной канцелярии при среднем архангеле.

 Сакуров, услышав подобную галиматью, совсем не удивился. Единственно: на ум пришла мысль, что чем больше он треплется с этим домовым, тем меньше времени останется на сон.

 - А как его звать, среднего архангела? – спросил Константин Матвеевич.

 - Имён у всякого нашего архангела – тьма. И не в них суть.

 - А в чём? И сколько их, ваших архангелов?

 Будучи ревностным атеистом, Сакуров понятия не имел, сколько архангелов насчитывает христианская церковь. Тем более он не мог знать, какое их количество принято держать в «домовой» среде.

 - Суть в осмыслении сути сущего под эгидой непреходящего противостояния чистого с нечистым, - популярно объяснил Фома, - а архангелов у нас трое.

 - Ты, вообще, о какой вере толкуешь? – удивился Сакуров. – Я и то знаю, что архангелов больше (20).

 - О вере пусть тебе попы толкуют, каковые есть порождения беса лукавого, а я тебе толкую о сущем.

 - Угу. Если сущее – это, э, пространство вашего обитания, то как тогда называется территория нашего временного, я думаю, проживания?

 - Тоже сущее. Ваше пространство дополняет наше, а наше – есть продолжение вашего. И так до бесконечности в разные стороны...

 Сакуров задумался, но не надолго: пространственную геометрию он успел основательно забыть, а к фантастике с мистикой был равнодушен. Зато веру от мифологии отличить мог, и считать до миллиона умел. Поэтому, не пускаясь в геометрические дебри и мистические кущи, спросил. Вернее, уточнил:

 - Выходит дело, к нашей, гм! нашим верам ты не имеешь никакого отношения? И сколько, ты говоришь, у вас архангелов?

 - Сущее, представителем коего являемся мы с тобой, не имеет ничего корректно общего с вашими вероисповеданиями и учениями их основателей. А архангелов у нас, повторяю, три. И зовём мы их избегания для путаницы в их многочисленных именах Главным, Средним и Крайним.

 - Гениально! – одобрил Сакуров. – Только я чего-то не понял…

 - Насчёт ничего корректно общего? – угадал интерес Сакурова Фома.

 - Насчёт него, - не стал спорить Сакуров.- Это как?

 - Это так, что кое-какие точки соприкосновения между нами таки наблюдаются.

 - Между кем? – переспросил Константин Матвеевич.

 - Между теорией церковных толкователей, лукавых искателей власти и богатств, среди коих случались и случаются люди изрядно образованные, и практикой нашего с тобой сущего в виде действительно преходящего и подспудно творимого. Однако, невзирая на вышеупомянутую образованность отдельных представителей вашей церкви, данные точки найдены исключительно на чисто интуитивном уровне.

 «Грамотно излагает, собака», - с уважением подумал Сакуров и кстати вспомнил: - Да, что там про последнее творение и каких-то времён его? Я так понимаю, были и другие творения? Типа сотворения мира?

 - Правильно понимаешь, - возразил Фома, - насчёт сотворения в виде церковного синонима имеющего явления место быть.

 - Будь добр, - попросил Сакуров, - говори вразумительней. Понятней, то есть. Или хотя бы слова ставь по порядку, как в нормальной речи принято. Сначала подлежащее, потом – сказуемое и так далее.

 - Хм, - ответил Фома.

 - Ладно хмыкать. Колись лучше про творения. А заодно расскажи насчёт нечистой силы в  в а ш е м  истинно академическом понимании на базе сущей практики под эгидой этого самого и объясни, чем вы, домовые, таким отличаетесь от злыдней, что не имеете к нечистой силе никакого отношения? Или у вас и нечистая сила называется как-то иначе?

 - Она как раз так и называется, - принялся толковать Фома, - оне, то есть…

 - Они, - поправил Сакуров, устраиваясь поудобней. Он снова почувствовал усталость во всём теле, а голова пребывала тоже в каком-то тяжёлом тумане, но это были как бы другие тело и голова, в то время как посторонний Сакуров с лёгкими членами и ясной головой, слегка лишь обременённой мыслями об освежающем сне, беседовал с домовым.

 - В общем, они так и называются, - продолжил Фома, - нечистая сила и чистая сила (21). Два столпа, на которых крепится всё сущее, возникшие в момент первого творения чистого хаоса. Эти столпы первоначально пребывали в идеальной обособленности друг от друга, создавая идеально чистое поле вокруг расширяющегося в направлениях всех измерений хаоса. Но затем случилось второе творение планетарного масштаба с фрагментацией хаоса на хаос потенциально обитаемый и потенциально необитаемый, и идеально антагонистически настроенные друг против друга силы стали утрачивать данную идеальность. Потом случилось третье творение, обусловившее появление живого разума, и антагонизм чистой и нечистой сил приобрёл некую традиционность взамен былой актуальности.

 - В общем, - передразнил Фому Сакуров, - понятно одно: то ли вы у церковников названий налямзили, то ли они у вас… на чисто интуитивном уровне. Я другое не пойму: если вы так уж диффундировали после третьего творения, на фига тогда так яростно открещиваться от злыдней? Да, и какая всё-таки между вами разница?

 - Насчёт названий – дело тёмное, - признался Фома, - потому что до сих пор точно не установлено, были ли названия прежде явлений, или появились позже них. И присутствовал ли какой дух при сём, чтобы потом подсказать нашим или вашим, как что называется. Ведь частичная общность наших и ваших названий тому лишнее подтверждение. Ведь и вы говорите Бог, и мы. Вы зовёте нечистую силу нечистой, и мы. Вы говорите…

 - Это ты всё врёшь, - благодушно перебил Фому Сакуров. – Как может название появиться прежде явления, которое потом как-то назовут? И частичная общность никакая тому не подтверждение. Но хрен с ним, потому что несущественно. Ты о разнице расскажи. Кстати, и о боге тоже. Это кто, начальник чистой силы?

 - Примерно так.

 - А лукавый – начальник нечистой?

 - Соответственно.

 - Ну, а про разницу?

 - А это тоже дело тёмное, потому что кто раньше был нечистым, мог стать чистым и, наоборот, в процессе упомянутой тобой диффузии.

 - Зараза! – воскликнул Сакуров. – Однако теперь ты точно чистый?

 - Точно. Сколько себя помню.

 - А злыдни – нечистые?

 - И про них знаю, сколько себя помню, - стоял на своём Фома.

 - Так почему – повторяю, между прочим, вопрос – при рассосавшемся между некогда идеально враждебными друг к другу силами антагонизме сохраняется непримиримый антагонизм на уровне домовых и злыдней?

 - Ну, антагонизм не совсем рассосался.

 - Неважно. Ну?

 - Дык он рассосавшись сверху, а пока до нас, мелочи пузатой, дойдёт…

 - Ты чё дурочку ломаешь?

 - Никак нет, не ломаю.

 - А кто стоял за первым творением и так далее? – решил прояснить самую суть Сакуров.

 - А никто, - прояснил Фома, - оне сами по себе сотворились.

 - Ну, ты и козёл! – снова воскликнул Сакуров.

 - Ничего, ругайся…

 - А как там насчёт живого разума? – вспомнил Сакуров. – Что, бывает неживой?

 - Ещё как бывает…

 - Он – какой?

 - Неживой…

 - Всё, засыпаю!

 - Неживой разум суть логика беспощадного движения до момента зарождения жизни всего сущего и после его абсолютного конца, - поспешил объяснить Фома, но Сакуров уже куда-то летел.

 В этот раз Сакуров летел над пустыней. И, что характерно, на новом транспортном средстве. И если раньше во сне присутствовал истребитель (или какой-то другой «маломерный» самолёт), то теперь Константин Матвеевич рулил целым лайнером. Однако в поместительной рубке, заставленной какими-то немыслимыми приборами, никого, кроме самого Сакурова, не оказалось. Константин Матвеевич увидел три пустых кресла и таблички на них с краткими надписями на английском. Сакуров попытался перевести надписи, но ни черта у него не получилось. А потом оказалось, что они сделаны по-русски и все три извещали о том, что первый пилот, штурман и радист находятся в отпуске за свой счёт из-за болезни жён и мамы радиста, который, наверно, жениться не успел. А может, его жена отличалась лучшим здоровьем, чем жёны штурмана и первого пилота.

 «Значит – я – второй пилот», - без труда вычислил Константин Матвеевич и стал ответственно смотреть по сторонам через стекло фонаря рубки. Справа проплывали лубочные облака, слева светил месяц, а прямо светило солнце, но неярко.

 «Это «Боинг», - почему-то решил Сакуров, хотя точно не помнил ни одного серийного номера американской модели самолёта и не знал, сколько человек экипажа положено иметь той или иной модели.

 «Скорее всего – модель последняя», - снова подумал во сне Сакуров, ориентируясь на переливающиеся разноцветными индикаторами насованные там и сям панели. Хотя табличка с указанием профессии «радиста» слегка портила общее модерновое впечатление.

 «А почему бы не быть радисту? – спросил себя Константин Матвеевич. – Вернее, его всё равно нет на месте, но почему отсутствующий в данный момент член экипажа не может быть радистом? Кстати, а как у нас со стюардессами?».

 К этому времени Сакуров определил, что летит над пустыней. Сначала он увидел пустыню слева, когда самолёт закладывал левый вираж, потом справа, когда самолёт заложил правый вираж. Затем Константин Матвеевич, не предпринявший для производства виражей никаких действий, заметил в полу рубки специальный смотровой иллюминатор. Его наличие надолго отвлёкло Сакурова от предыдущего вопроса о стюардессах. Вернее, его отвлёк вопрос: насколько безопасно иметь в рубках пассажирских самолётов, равно как в боевых и транспортных, похожие иллюминаторы? Потом Константин Матвеевич любовался пустыней идеально лимонного цвета с апельсинными островками на месте барханов и зелёными пятнами оазисов. Кругом, сколько хватало глаз (в пределах полового иллюминатора) виднелись караваны верблюдов. Караванщики отсутствовали напрочь, хотя и их, если бы они присутствовали, и верблюдов, имевших место быть, Сакуров не мог видеть с высоты, на которой летают большие реактивные самолёты.

 «А может, я лечу низко, на этом, как его, на бреющем?» - подумал Константин Матвеевич. Тут, кстати, решился вопрос и о стюардессах, и о полётной высоте. И решился с помощью громко говорящей связи.

 «Говорит автостюардесса борта номер 362 Эрфранс-Панамерикан номер 12 дробь 362, - объявила связь, - мы летим на высоте 18 тысяч футов над уровнем Индийского океана, температура за бортом…».

 Сакуров легко перевёл футы в метры, снова глянул в иллюминатор на полу рубки и больше не увидел ни одного верблюда.

 «Автостюардесса – это как автопилот», - сообразил он и решил прогуляться в салон. Живых стюардесс он там тоже не нашёл. Впрочем, во всём самолёте не оказалось ни одной живой души. Пустыми оказались и первый класс, и бизнес, и туристический. В буфете на «крыше» Боинга тоже никого не было, и Сакуров, чтобы не впасть в тоску от одиночества, а также положившись на всемогущий автопилот авторитетной фирмы, соорудил себе полуведерный коктейль. Он пил его и пил, но никак не мог ни напиться, ни напиться. То есть, продолжал испытывать жажду и оставался трезв, как собака.

 «Говно коктейль, - подумал Сакуров, - пойду лучше порулю…».

 Он вернулся в рубку, хотел порулить, но не нашёл – чем. Поэтому занял центральное кресло и стал пялиться в окошко под ногами. К тому времени видимость снова улучшилась, и Константин Матвеевич некоторое время любовался на нефтяные вышки с радужными разводами вокруг них. Вперемешку с вышками торчали пирамиды и сфинксы. Между ними бегал какой-то мужик и размахивал посадочными флажками. Сакуров присмотрелся и вдруг понял, что это инопланетянин.

 «Ерунда какая-то, - мысленно отмахнулся Константин Матвеевич, - как я могу знать, инопланетянин это или нет, если я их в глаза не видел?».

 «Диспетчерская служба компании «Эрфранс-Панамерикан» предлагает борту 12 дробь 362 идти на посадку между двенадцатым сфинксом и пятой пирамидой, - сообщил в это время бегающий внизу мужик с флажками через головные телефоны, которые Сакуров не помнил, когда надел, - только не зацепите вышку номер три».

 «Эрфранс и Панамерикан, между прочим, разные компании», - ни к селу, ни к городу вспомнил Константин Матвеевич и принялся трогать рычаги, больше похожие на танковые. Самолёт к тому времени словно застрял на месте, поэтому мужик продолжал бегать и размахивать флажками там, где появился, - в обрезе полового обзорного иллюминатора. Сакуров присмотрелся ещё и увидел, что это точно инопланетянин: с тремя ногами, двумя головами и весь серебристый. Хотя, судя по относительной высоте нефтяных вышек, пирамид и сфинксов, никаких подобных подробностей он разглядеть не мог. Разве что вышки с пирамидами были игрушечными, либо инопланетянин – колоссом. Но, опять же, с высоты 18 тысяч футов…

 «Ты будешь садиться, мать твою?» - услышал Константин Матвеевич голос Алексея Семёновича и снова принялся дёргать рычаги, пытаясь определить: которая пирамида пятая, какой сфинкс – двенадцатый, и где эта чёртова вышка номер три?

 «Следите за мной», - отозвался инопланетянин и, размахивая флажками, стал зигзагами бегать между вышками, пирамидами и сфинксами.

 «Ага, теперь понятно», - подумал Сакуров и как-то умудрился посадить самолёт тоже зигзагами. Он сошёл на бетон зигзагообразной полосы, местами запорошенной снегом, а местами залитой густой смесью песка с нефтью, и тотчас попал в объятия трёхногого. Константин Матвеевич, стукаясь лбом то об одну голову инопланетянина, то о другую, обратил внимание на его три ноги и понял, почему тот бегал зигзагами: у инопланетянина было две одинаково маленькие ноги и одна большая. При этом две маленькие и одна большая нога торчали из условного туловища не так, как это принято у привычных мутантов, порождённых традиционным воображением или нормальной «эволюцией». Другими словами, пара маленьких ног и одна большая торчали из туловища инопланетянина таким образом, что векторы возможного движения тех и той составляли по отношению друг к другу угол в сорок пять градусов. Поэтому, пока две ноги тащили своего хозяина под углом влево, третья большая болталась без дела сбоку. Но потом она разгонялась вхолостую, цеплялась за землю и, преодолев сопротивление пары маленьких ног, поворачивала инопланетянина вправо. И так далее.

 «Какая умная цивилизация, - подумал Сакуров, тщетно пытаясь выдраться из объятий двуглавого, - ведь знали, что полоса окажется зигзагообразной, поэтому прислали подходящего специалиста».

 Когда Константин Матвеевич наконец освободился, он с удивлением обнаружил, что никакой инопланетянин не серебристый, а всего лишь зеркальный, показывающий Сакурову самого себя, но перевёрнутого.

 «Тоже мне – внеземная цивилизация, - слегка разочаровался Сакуров, - не могла снабдить своего эмиссара нормальным зеркалом, всучила таки кривое…».

 И, пока он так разочаровывался, инопланетянин бесцеремонно взял его за ухо.

 «Что за дела?» - огрызнулся Сакуров и «отцепил» ухо, с неудовольствием разглядывая свои ноги по колено и собственное лицо от подбородка до бровей в «перевёрнутом» зеркале.

 «Пойдёмте, - сказала то ли одна из голов инопланетянина, то ли какая-то из ног Сакурова, - вас ждут…».

 «Ну, раз ждут», - не стал спорить Константин Матвеевич и последовал за перевёрнутым самим собой, зачарованно наблюдая за колеблющимся фрагментами отражения в такт движения трёхногого «зеркала».

 «Костя, сколько можно орать?!» - снова послышался вопль Семёныча, Сакуров оглянулся и увидел, как из-за ребра одной из пирамид высовывается его вздорный односельчанин в полном бедуинском прикиде.

 «А кто меня ждёт?» - торопливо спросил Сакуров, понимая, что от Семёныча ему уже не отделаться.

 «Вы Сакуров?» - уточнил провожатый.

 «Он», - не стал спорить Сакуров.

 «Вас ждёт Сакура». 

Глава 10.

 Сакуров проснулся без чего-то семь. За окном спальни бесновался и барабанил в стекло Семёныч.

 - Костя! Костя! – орал он. – Да проснись же, Костя!

 «Чтоб ты треснул», - подумал Константин Матвеевич и вылез из-под тёплого одеяла.

 - Чего ты разорался?! – крикнул он в ответ, прикладываясь к стеклу, чтобы показаться Семёнычу и чтобы тот перестал вопить на всю деревню.

 Семёныч, увидев односельчанина, махнул Сакурову в сторону парадного и исчез. Константин Матвеевич набросил на плечи ватник, сунул в зубы сигарету и вышел на крыльцо.

 - Здорово, - приветствовал он Семёныча и закурил.

 - Давай водку, - велел Семёныч вместо приветствия.

 - Зачем? – не понял Сакуров. – Мы же пастухов встречаем? А они будут к девяти, не раньше.

 - Давай, тебе говорят! – повысил голос Семёныч.

 - Не дам, - твёрдо заявил Сакуров, - водка общественная, поэтому…

 - Да отдай ты ему водку! – крикнул со своего двора Жорка. – Это он хочет дополнительно перед пастухами прогнуться.

 - Не прогнуться, а чтобы по культурному! – крикнул в ответ Семёныч.

 - А что скажет Варфаламеев? – продолжал упираться Сакуров.

 - Отдай! За Варфаламеева не беспокойся…

 - Понял? – спросил Семёныч.

 - Да ради бога…

 Сакуров, не обращая внимания на Семёныча, докурил, аккуратно затушил бычок в специальной консервной банке, и вернулся в избу, а перед его глазами стояло перевёрнутое отражение его самого в оригинальном зеркале с тремя разными ногами и двумя головами…

 Пастухи прибыли с помпой. Но сначала в деревню забрело стадо. Жители объединили усилия и стали гнать стадо обратно в поле. Семёныч носился больше всех, размахивал руками и ругался с односельчанами.

 - Ну, что вы за некультурные люди! – увещевал он Гришу и Прасковью, своих ближних соседей. – Вот с вас убудет, если они тут немного попасутся!

 - Ишь, добрый! – голосила Прасковья. – Мне это нужно, чтобы они тут всё мне обосрали!

 - Вот именно, - вторил Гриша.

 - Так это ж чистый навоз! – надрывался Семёныч. – Экологический! Бесплатный!

 - Я его бесплатно и из загона привезу, - отмахивался Гриша.

 В это время в северном конце единственной деревенской улицы показалась телега, запряжённая дородной кобылой с нехорошим взглядом. В телеге сидели два молодца, один большой рыжий, другой брюнет, поменьше. Вокруг телеги бегало с полдюжины собак разной величины и масти.

 - Здорово, Жорка! – крикнул рыжий здоровяк неожиданно тонким голосом. Брюнет отрешённо молчал.

 - Здорово, - буркнул Жорка и поспешил к Сакурову. – Костя! – крикнул бывший воин-интернационалист.

 - Что? – высунулся из передней двери Сакуров.

 - Дай обрез на минутку…

 - А, сейчас… Здравствуйте!

 - Это ты что ли беженец? – снисходительно поинтересовался рыжий и придержал лошадь. – Здорово.

 Сакуров мельком оценил молчаливого брюнета и легко понял причину его философской отрешённости: весь вид брюнета говорил о жесточайшем похмелье. Затем Константин Матвеевич скрылся в избе и вынес обрез.

 - На что он тебе? – спросил он Жорку.

 - Заряжен? – вопросом на вопрос ответил Жорка.

 - Нет.

 Пастухи тронули дальше, Жорка на ходу что-то сунул в один ствол и направился в сторону своих хозяйственных построек. Спустя минуту послышался грохот выстрела и из Жоркиного двора, заполошно визжа, выскочила рыжая коротконогая собачонка. Спустя ещё минуту Жорка вышел сам и вернул обрез Сакурову. Пастухи в это время достигли середины деревни, и никто из них даже не оглянулся, хотя и выстрел, и собачий визг мог не слышать только стопроцентный глухой. На улицу, по мере продвижения телеги, выходили односельчане. Рыжий снисходительно отвечал на приветствия, брюнет продолжал хранить жестокое молчание. Затем телега миновала Гришину избу, откуда никто не вышел, и похоронным маршем поехала дальше. Алексей Семёныч с супругой уже стояли навытяжку возле своего палисадника и разве что хлеб-соль не держали.

 - Видал? – ухмыльнулся Жорка, когда Сакуров, спрятав обрез, снова вышел на крыльцо.

 - Видал. Ты на фига в собаку стрелял?

 - Кур душит, сволочь…

 - Иди ты! Чё, не попал?

 - Попал. Но я ведь солью.

 - Зачем?

 - Жалко. Собака ведь. Зато теперь недели две не сунется.

 - Она чья?

 - Ничья. Зимой живёт на ферме. В сезон бегает с этими…

 И Жорка кивнул в сторону сцены радостной встречи пастухов и четы Голяшкиных. Семёныч радостно жестикулировал, и даже Петровна чего-то басила вполне приветливо. Все голоса перерывал пронзительный тенор рыжего здоровяка, а брюнет тоже оживился. Он чего-то просемафорил из телеги Семёнычу, тот с готовностью замахал руками, брюнет с неожиданной резвостью соскочил с телеги и оба скрылись в избе Семёныча. Дальше рыжий поехал один.

 - Сейчас будет похмелять этого козла нашей водкой, - прокомментировал Жорка.

 - С какой стати? – удивился Сакуров. – И почему не обоих?

 - Ну, Семёнычу в подобострастной запарке сейчас не до статей. А потому не обоих, что Мишка мужик по-своему церемонный. Выпить он выпьет, но в своё время и в положенном месте. А вот Витёк – тот профессиональный халявщик. Жук навозный…

 - Мишка – это рыжий? – уточнил Сакуров.

 - Он самый.

 - Хороший человек?

 - Стопроцентный гандон.

 «Недаром Жорка с самим дьяволом общается, - невольно подумал Сакуров. – Высокомерен ужасно, и кто у него не жук навозный, тот стопроцентный гандон».

 - Штурману пламенный привет! – пел в это время рыжий.

 - О, какие люди?! – изображал полную прострацию пьяница-Варфаламеев. – А где коллега?

 - В общем, подходи, - махнул Варфаламееву рыжий, не напрягаясь ответом. Одновременно он развернул телегу и тронул кобылу назад, гипнотизируя взглядом веранду Виталия Иваныча. Но никто из семьи Бедновых не вышел поприветствовать рыжего пастуха ни раньше, ни после.

 - Миш, уже можно? – снова выскочил на улицу Семёныч, разрываясь между страждущим брюнетом и его величавым напарником.

 - Да, можно, - разрешил рыжий и покатил дальше, по пути науськав собак на какого-то зазевавшегося кота.

 - Он так важно приглашает, - заметил Сакуров, - как будто это он нас собирается угощать, а не мы его.

 - Ну, Мишка может и со своей стороны баллон выкатить, - возразил Жорка.

 - Да? – неопределённо переспросил Сакуров и сказал: - Но Алексей хорош. Чего это он так перед ними?

 - Да тут всякие причины, - неохотно пояснил Жорка, - поэтому долго объяснять. Впрочем, кое-что я тебе уже рассказывал…

 - А где Мироныч? – поинтересовался рыжий, равняясь с крыльцом Сакурова.

 - Не предупредили, - усмехнулся Жорка. – Вот старый хрыч будет убиваться!

 - Просьба не задерживаться, - небрежно обронил рыжий и поехал к околице, где тусовались бестолковые тёлки, норовя по очереди сунуться в специальную будку. Эта будка служила для переодевания трудящихся, просушки спецодежды, в будке трудящиеся хранили кое-какое своё барахло, оставляли в ней сбрую, а возле будки – телегу. Семёныч бдительно охранял добро днём, а по ночам иногда спал в будке, якобы охраняя стадо в загоне неподалеку, а на самом деле время от времени удирая от сварливой Петровны. Сегодня чета Голяшкиных являла собой идеальную пару. В том смысле, что Семёныч не орал на Петровну, а та не норовила огреть благоверного, чем попало. Хотя джентльмена Семёныч изображать из себя не собирался. Он следовал за телегой метрах в двадцати налегке, придерживая левую пазуху телогрейки с общественной водкой в одной большой пластиковой бутылке, за Семёнычем кряхтела нагруженная всякой домашней снедью Петровна. За Петровной нога за ногу плёлся освежённый Витёк, он вальяжно дымил «примой» и плевался по сторонам. За Витьком, словно бедный родственник, тащился Варфаламеев.

 Проходя мимо Жорки и Сакурова, Семёныч даже не снизошёл до них взглядом. Петровна злобно зыркнула на ухмыляющегося Жорку, затем смерила высокомерным взглядом Сакурова и пробасила:

 - Что стоишь? А ну, помоги!

 Сакуров невольно соскочил с крыльца, но его опередил Варфаламеев.

 - Давайте, Лидия Петровна! – засуетился спившийся штурман, подхватывая пятилитровый бидон с домашним квасом. Сакуров взял какой-то узел, и дальше Петровна следовала чистой барыней.

 - Петь, ты ещё сухой? – спросил Жорка, пристраиваясь в хвосте процессии.

 - Ну, так! – вымученно улыбнулся Варфаламеев.

 - Ага! – сказал Жорка и по его тону Сакуров понял, что тот готовит какую-то неприятность.

 Мишка выкатил литр самогона. Витька не предложил даже закуси, и сначала Сакуров принял Витька за сельскохозяйственного пролетария. Но позже выяснилось, что это такой же крепкий хозяин, как Мишка. Вернее, законный и любимый супруг крепкой хозяйки.

 Начали с общественной водки. При этом случился конфуз. Жорка бесцеремонно взял пластиковую бутылку в свои руки, налил Варфаламееву стаканчик и заставил его выпить приватно. Затем снова налил Варфаламееву, а потом остальным. Петровна, когда Жорка стал наливать ей в её индивидуальную рюмку, обложила Жорку матом, а Семёныч обозвал некультурным человеком. Пастухи промолчали. Потом Семёныч начал говорить прочувственную речь, но Витёк хлопнул свой стакан, не дожидаясь окончания даже предисловия, и полез руками в трёхлитровую банку с огурцами из припасов Петровны. Семёныч скомкал речь, Мишка одобрительно кивнул и последовал примеру Витька. Затем последовали остальные. Варфаламеев заметно повеселел, осмелел и тоже «сходил» за огурцом. Потом компания навалилась на курицу из хозяйства Семёныча и сало из припасов Мишки.

 - Отличное сало, - оценил Сакуров и укоризненно посмотрел на Жорку: почему тот обозвал рыжего стопроцентным гандоном?

 - Поправляйся, - снисходительно разрешил Мишка.

 - Я пойду, - сказала Петровна, ещё раз злобно зыркнула на Жорку и засобиралась на выход из будки, где происходило застолье.

 - Жорка, надо бы кобылу распрячь, - пропел Мишка.

 - Сам распрягай свою кобылу, - возразил Жорка.

 - Может – я? – предупредительно предложил Сакуров.

 - А сумеешь? – спросил Мишка и посмотрел на Сакурова таким ясным добрым взглядом, что тому сделалось стыдно за Жоркины высказывания.

 - Сумею. Я прошлый год целый месяц…

 - Знаю. Иди.

 - Пусть Витька распрягает, - ухмыльнулся Жорка.

 - У мене плечо вывихнуто, - сообщил Витёк.

 - Может, ещё по одной? – подал голос Варфаламеев. – А потом пусть кто-нибудь распрягает.

 - Как тебе не стыдно, Петька! – возмутился Семёныч. – А ещё культурный человек!

 - Можно, - разрешил Мишка.

 - Вообще-то, конечно, - засуетился Семёныч, и компания сократила количество общественной водки почти до самого донышка.

 - Распрягал я как-то его кобылу, - бесцеремонно начал Жорка, не обращая внимания на Семёныча, который начал параллельное выступление в адрес Мишки. – Тоже вот так, между делом: распряги, дескать, а то я слишком хорошо сижу, неохота задницу с места на место перекладывать, а у Витьки грыжа прохудилась. Ну, я и сунулся по глупости. А она меня, сука, два раза укусила, а один раз по жопе копытом дала. Хорошо – по жопе, а если бы по почкам?

 - Да, она тебя тогда от души отоварила, - с приятной улыбкой, словно речь шла об удачно реализованном благотворительном концерте, подтвердил Мишка.

 «Вот почему мне её взгляд сразу не понравился», - подумал Сакуров, слегка меняя мнение о Мишке и высказываниях Жорки.

 - Так мне надо будет поостеречься? – зачем-то спросил он.

 - Да, близко не подходи, - посоветовал Витёк и закурил.

 - А как же я её буду распрягать? – удивился Сакуров.

 - Если пойдёшь распрягать, я с тобой здороваться перестану, - сказал Жорка.

 - Да что ты вечно лезешь со своими принципами? – принялся разоряться Семёныч. – Больше всех надо, да?! Сам тут живёт, можно сказать, в гостях, и выступает…

 - Это почему я здесь в гостях? – добродушно поинтересовался Жорка и тоже закурил. Витёк, дымящий примой, потянулся к Жоркиной пачке, но Жорка убрал сигареты в карман.

 - Потому что нездешний!

 - Ага. А здешние меня, за здорово живёшь, пустили в свою избушку пожить? То есть, не содрали с моей бабы втридорога за полусгнивший домишко?

 - Чево это – втридорога?! Живёшь тут – и скажи спасибо. А нечего тут со своими принципами…

 - А ты чего тут развыступался? – повысил голос Жорка. – Тоже мне, правозащитник хренов… Если такой добрый – иди и сам распрягай.

  - Ну и пойду!

 - Ну и иди.

 - А ну-ка, подвинься в сторонку, - велел Варфаламееву Мишка, освобождая себе обзор за кобылой, привязанной к столбу напротив распахнутых дверей будки.

 - А, пожалуйста, - с готовностью ответил Варфаламеев и пересел на солдатскую кровать. Сакуров обратил внимание, что вся компания устроилась так, чтобы наблюдать за процессом «распрягания» своенравной кобылы. Мишка продолжал смотреть добрым взглядом. Витёк чему-то тихо радовался. Варфаламеев достал сигареты, угостил Витька и закурил сам. Сакуров, отказавшись от сигарет односельчанина, решил свернуть козью ножку. Он достал из карманов телогрейки бумагу, пакет с табаком и стал мастырить самокрутку.

 - Что, самогонки пока выпьем? – гостеприимно предложил Мишка, пока Семёныч кормил кобылу хлебом.

 - Наливай, - разрешил Жорка.

 - Наливай, - велел Мишка Варфаламееву.

 - Малинка, Малинка, - обхаживал кобылу Семёныч.

 - Ух, ты! – задохнулся Сакуров, выпив ядрёного самогона.

 - Хороша? – участливо поинтересовался Мишка.

 - Не то слово!

 - На вот, поешь крольчатины, - отечески предложил Мишка и выложил на стол пластиковый контейнер.

 - Блин, хороша крольчатина! – оценил Сакуров, укусив тушёного кролика за заднюю часть.

 - Это потому, что на свином жиру, - охотно объяснил Мишка и снова посмотрел на него таким доброжелательным взглядом, что тому снова стало стыдно за циничного Жорку.

 - Малинка, Малинка, - продолжал обхаживать кобылу Семёныч. – Ах, ты, падла! Укусила… А я тебе хлеба!

 - Укусила?! – радостно ахнул Мишка и полез на выход.

 - Укусила! – коротко хохотнул Витёк и самовольно налил себе полный стакан самогона.

 - Мудак, - прокомментировал Жорка, налил себе, Варфаламееву и Сакурову, и, когда все выпили, крикнул: - Фигли хлеб? Закажи Вовке, чтоб пирожного привёз! Эклеров, что ли?

 - Куда укусила, а ну, покажь? – радостно суетился рядом с Семёнычем Мишка.

 - Да ничего, до свадьбы заживёт, - храбрился Семёныч.

 - О-о, знатно тяпнула! – весёлым тенором комментировал Мишка. – Ладно, иди, выпей, я сам распрягу.

 Он отслонил от будки рессору и так хряснул кобылу по горбу, что та не только присела, но в натуре крякнула. Не в смысле – померла, а просто крякнула.

 - Стоять, сволочь! – сказал Мишка таким неожиданно страшным голосом, что у Сакурова мурашки по спине поползли.

 - Кобыла чья? – поинтересовался Константин Матвеевич.

 - Его, - ответил Жорка.

 Освободив кобылу от сбруи, Мишка вернулся в будку. Он снова смотрел добродушным хозяином застолья, щедро потчевал всех своей закусью, много превосходящей по мясному составу закусь Семёныча, однако самогон его быстро кончился.

 - Поди, возьми в телеге мешок с овсом, - велел он Витьке, - отнеси Иван Сергеевичу.

 - Не могу, ногу подвернул, - пошёл в отказ Витька.

 - Полчаса назад ты говорил, что у  т е б е  плечо вывихнуто, - передразнил Витьку Жорка.

 - Ну, оно тоже ещё не зажило, - не смутился Витька и стрельнул у Варфаламеева ещё одну сигарету. Мишка не курил, но любил поговорить за жизнь. При этом он совершенно игнорировал безграмотного Семёныча, но норовил поговорить с Варфаламеевым или Жоркой. На Жоркины выпады Мишка не обижался, но как бы даже светлел лицом, когда замечал раздражение бывшего воина-интернационалиста. Витьке же вообще всё было по барабану, кроме собственной утробы. А Семёныч, когда Мишка начинал очередное выступление, почтительно замолкал.

 - Давай я схожу, - предложил Варфаламеев, имея в виду мешок овса и Ивана Сергеевича.

 - Сейчас сходишь, - пообещал Мишка и сделал краткий доклад на внутриполитическую тему. Говорил Мишка нараспев, речь его была правильной и в ней начисто отсутствовали местные диалектизмы, коими грешили Витька и Семёныч.

 Потом Варфаламеев сходил к Ивану Сергеевичу и притащил бутылку самогонки. Затем возник спор на тему: кому собирать разбредшихся по всей округе тёлок? Витька отмазался тем, что ушиб недавно копчик и ему больно ездить верхом. Жорка просто проигнорировал задание. Сакуров не мог в силу полного отсутствия ездовых навыков. Мишка, правда, пытался убедить его, что ездить на кобыле – дело плёвое, и что он даже самолично подсобит Сакурову залезть на спину, но Жорка так посмотрел на своего соседа, что тот наотрез отказался. Вышло ехать Семёнычу. Мишка помог ветерану столичного таксопрома взгромоздиться на Малинку и, когда Семёныч вцепился в гриву кобылы, стегнул её прутиком. Малинка поскакала в сторону речки тяжёлым галопом, и Семёныч сверзился с неё в одну из болотных луж.

 - Опять упал! – ахнул Мишка и принялся заливисто хохотать.

 - Чо, ёбнулси? – выскочил из будки, позабыв об ушибленном копчике, подвёрнутой ноге и вывихнутом плече, Витька и стал веселиться вместе с Мишкой.

 - Пора, пожалуй, по домам, - молвил Жорка и попёр на выход.

 - Да, пожалуй, - согласился Варфаламеев и, подмигивая попеременно обоими глазами Сакурову, потянулся за Жоркой.

 - Да, - нехотя буркнул Сакуров, оглядываясь на стол с обильной деревенской закусью.

 - Чё ржёте, придурки? – спросил Жорка Мишку с Витькой.

 Мишка, увидев злое Жлркино лицо, зашёлся в новом приступе смеха. Витька, хлопая руками по коленям, принялся объяснять:

 - Дык он прямо в лужу ёбнулси! Гы-гы! Прямо с кобылы!

 - Эй, ты живой?! – крикнул Жорка Семёнычу. Тот сделал попытку встать, но лишь повернулся на бок и снова замер.

 - Неужто помер?! – радостно спросил Мишку Витька.

 - Да нет, заснул, - отмахнулся Мишка.

 - Пошли, - сказал Жорка. – Слышь, Варфаламеев. Будешь идти мимо Лёшкиного дома, скажи Петровне – пусть ползёт сюда с тележкой и увозит домой своего кормильца. Да и посуду свою пусть прихватит, а то, неровён час, Витька опять упрёт всё своей хозяйке.

 - Чево это упрёт? Чево это ты на мене баллон катишь? Чево, давно в пятак не получал!? – ни с того, ни с сего раскипятился Витёк. Вообще-то, был он много крупнее Жорки, к тому же с двумя руками.

 - Ну-ка, ну-ка!? – быстро переориентировался на новый интерес Мишка.

 - Чё? – сузил глаза Жорка и сделал только шаг в сторону Витьки, как тот тотчас спустил пар и заюлил:

 - Да я чо? Я вить ничо… Но ты, эта, чево зазря лаешси?

 - Эх! – расстроился Мишка.

 - Зря?! – стал заводиться Жорка. – А кто в прошлом году взял у моей бабы литр самогона и обещал притаранить два мешка ячменя? Ты, сука, даже мешки взял! Ни ячменя, блин, ни мешков… Ты, козёл, хотя бы мешки вернул!

 - Дык баба, она, тово… Мешки увидела и в хозяйство присовокупила. Как их теперя оттуда возьмёшь?

 - Да срать я хотел на твою бабу! – заорал Жорка и сделал ещё один шаг в сторону Витька. Но пьяненький Варфаламеев подхватил односельчанина под руку и потащил его восвояси.

 - А вот бабу мою ты не тронь! – подал голос осмелевший Витёк.

 Жорка дёрнулся, но пьяненький Варфаламеев удержал друга, приговаривая:

 - Пошли, пошли. 

 Глава 11.

 Окончательно разошлись без чего-то двенадцать. Жорка ушёл в сарай ремонтировать насест для кур, Варфаламеев засел у вековух рассказывать анекдоты, а Сакуров решил поработать в огороде. Там вовсю зеленела сорная трава, и её следовало выполоть. Однако пололось спьяну хреново, поэтому Сакуров плюнул на это дело и устроился спать на ветхом диване в большой комнате. Укладываясь, он увидел в окно Петровну, толкающую тележку с пьяным Семёнычем. Она толкала и орала на всю деревню, какие у Семёныча говно дружки-товарищи. Дескать, напоили и бросили. При этом Петровна конкретно адресовала ругань Жорке, Варфаламееву и Сакурову, чтобы нечаянно не обидеть таких уважаемых людей, как Мишка и Витька.

 «Вот сволочная баба», - подумал Сакуров и заснул. Проснулся он на закате, снял рабочую одежду, вымыл ноги, почистил зубы и, взяв с самодельной полки сборник рассказов Камю, завалился в спальную кровать в маленькой комнате. Читал он часа два, потом стал засыпать. Вставать было лень, поэтому он решил спать при свете. Но свет погас сам. То ли снова что-то сломалось в стареньком трансформаторе у речки, то ли опять местные энергетики занялись экономией электричества.

 «Надо же», - подумал Сакуров и услышал знакомый голос:

 - Значить, надо.

 - А, привет, - буркнул Сакуров, а потом, припомнив кое-что из ранних признаний домового, добавил: - дух святой…

 - Да, состоял в должности такового в некие времена, - словоохотливо поддакнул Фома, - однако был разжалован за…

 - Кстати, можно подробней? – поинтересовался Сакуров, не очень-то надеясь на удовлетворение своего интереса: он помнил давешние свои попытки выведать у домового разницу между ним и злыднем.

 - Дались тебе эти злыдни, - недовольно сказал Фома. – К тому же чё зря словесами блудить, коли можно глазами увидеть?

 - Кого? – уточнил Сакуров.

 - Да злыдней, - ответил Фома, - и протчие чудеса со всякой нечистью и ихними чистыми антиподами.

 - Когда я это всё увижу? – полюбопытствовал Константин Матвеевич.

 - Вскорости.

 - А про то, как тебя разжаловали, когда будешь рассказывать?

 - Да прямо сейчас. А потом, когда совсем стемнеет, покажу, что обещал.

 - Не верю, - буркнул Сакуров и задумался о сонно-временном феномене, когда, вроде, спишь недолго, но за это время успеваешь чёрт-те где побывать и чёрт-те чего сделать. Ещё он подумал о том, что думает на эту тему не первый раз.

 - Так уж надо чёрта поминать, - проворчал Фома.

 - Ты рассказывай, - одёрнул его Константин Матвеевич.

 - Ладно. Дело произошло из-за нашей внутренней привязанности к некоторым вашим внешним фантазиям на тему нашего бытия, каковое не есть такое, каким вы его себе втемяшили, однако пища для научного размышления для наших умников богатая есть…

 - Блин! – сказал Сакуров.

 - Ладно. Объясняю популярно: всё, что вы о нас придумали, не соответствует истинному положению вещей ни на толику. Тем не менее, кое-кто из наших, и чистых, и нечистых, издревле, как только появились ваши фантазии, работает с ними в плане научной классификации антисущего фольклора. Скажу больше: частью наши классификаторы перетекли из ипостаси чистой классификации в нечистую подспудную философию, а частью – в параллельное богословие, параллельную мифологию и так далее…

 - Ты долго мне мозги пудрить собираешься? – спросил Сакуров. – И потом: что ты врёшь, будто не соответствует ни на толику? Какого тогда хрена ты пел мне вчера о частичной общности?

 - Чево это я пел? – пошёл в отказ Фома. – И ничего я не пел.

 - Ещё как пел!

 - Не мог я этого петь, потому что мы на ваше враньё ни мало не похожи.

 - Вот, гад! Я, конечно, не всё помню, о чём мы в прошлые разы трепались, но всякий раз ты норовишь загибать из другой оперы.

 - Какой – такой оперы?

 - Сейчас засну! – пригрозил Константин Матвеевич.

 - Ты это брось, - испугался Фома, - нам ещё надо в одно место поспеть.

 - В какое?

 - Тебе про моё разжалование рассказывать?

 - Чёрт с тобой, валяй. Один хрен делать нечего, так что послушаю…

 - В общем, стала развиваться промеж наших чистых и нечистых целая наука на базе ваших поповских басен и бабушкиных сказок, а я тогда был дух святый…

 - Ну, вот, а врёшь, что ни мало не похожи. Будто у наших попов и сказочников нет святых духов…

 - А кто спорит, что не похожи? Очень даже похожи.

 - Нет, ты долго мне мозги пудрить собираешься? – снова спросил Сакуров. – То похожи, то ни на толику, то снова похожи.

 - Не долго, - успокоил его Фома, - слушай дальше.

 - Слушаю. Что мне ещё делать?

 - В общем, по святому своему званию я имел право принимать участие в разных научных спорах на богословские темы параллельного направления, но особенно меня зацепила тема святых угодников.

 - Ну, и чем тебе не угодили наши святые угодники? – лениво поинтересовался Сакуров.

 - Дык по-всякому, - уклончиво возразил Фома, - но не о том речь. А о том…

 - Кстати, пока не забыл: помнишь, ты говорил, что вы – не знаю уж, кто – обнаружили у меня какой-то дух первозданный?

 - Я ничего такого не говорил, - удивился Фома.

 - Вот те раз! – ухмыльнулся Сакуров. – А я, дурак, хотел кое-что прояснить на эту тему.

 - Что именно?

 - Какая теперь разница, если ты ни о чём таком не говорил?

 - Ну, мало ли… Может, чего и припомню…

 - Пошёл ты в жопу. Я сплю.

 - Никак нельзя. Слушай дальше про святых угодников. Долго ли коротко ли велись в нашей среде научные дискуссии на данную – про святых угодников – замысловатую тему, как меня осенило. То есть, начинаю я думать в следующем направлении, тоже, конечно, параллельном, но с перпендикулярными заусеницами. Если, думаю, оне святые, так почему угодники? Либо потому, что угодили в списки святых благодаря каким-то индивидуальным качествам, либо потому, что они угодили тем, кто списки тех святых составлял. В общем, и по первому моему тогдашнему расчислению, и по второму выходило, что святой не может быть с угодником в одном лице. Ведь если ты святой по своей святости, то ты святым и проживёшь, и преставишься, и опосля святым пребывать будешь, для чего тебе не надо ни угодить в списки, ни угодить тому, кто эти списки составляет. В общем, думал я так, соображал, да на одном учёном споре и выступи со своей теорией, где в виде главной концепции поставил вопрос ребром о невозможности совмещения в одном лице святых и угодников. То есть, я поставил ребром вопрос о немедленном отделении святых от угодников. Для чего предложил начать немедленную же ревизию всех списков так называемых святых угодников с самых их начал с целью бескомпромиссного отделения вторых от первых...

 - Я засыпаю, - пробормотал Сакуров, но окончательно заснуть ему не удавалось. Он погрузился внутренним взглядом в хаос собственных временных ощущений и увидел себя, барахтающегося на границе каких-то двух субстанций, очевидно, границе сознания и подсознания. Ещё Сакуров увидел, что барахтающийся норовит нырнуть в глубь подсознания, но ему мешает какая-то не тонущая фигня рядом с ним. Сакуров присмотрелся повнимательней и увидел дурацкое словосочетание, застрявшее в его мозгу.

 «Святые угодники», - прочитал Константин Матвеевич и мысленно упрекнул себя за применение к столь уважаемому словосочетанию определение «дурацкий».

 «Уважаемые люди были в своё время, много всякого добра сделали, поэтому и угодили, а я – дурацкое. Но я ли?».

 - …Прямо скажу, - продолжал тем временем Фома, - теория моя многим не понравилась. Да и те, которым понравилась, стали собственные замечания делать, поэтому единомыслия в среде даже сторонников моей теории достичь не удалось. В то время как противники ополчились на нас одним дружным фронтом. И ну назначать дискуссию за дискуссией, научный спор за научным спором. А на них коллективно громить нас, сторонников моей теории поодиночке, потому что мои сторонники норовят всяк со своим замечанием отдельно ерепениться, а противники на меня и моих сторонников – с одним общим резоном…

 «Муть какая-то», - сонно подумал Сакуров.

 - …Короче: возились – возились, ругали, критиковали, - дошло до инстанции, при которой я справлял должность духа святого. А инстанцией, доложу я тебе, руководил один старший святой дух, который никогда ко мне не благоволил…

 «Мне это всё, наверно, снится, - снова подумал Сакуров. - Просто кошмар такой…».

 - …Так этот мой начальник ещё раньше угрожал: или я, говорит, или он. Он – это я. А тут очередная научная дискуссия, на которой моих сторонников окончательно разгромили, а меня припёрли к стенке и спрашивают: так надо ли, дескать, отделять вторых от первых или оставим как есть? Я, надо отдать мне должное…

 «Снится, - решил Сакуров, - так, про надо отдать мне должное, Семёныч говорит…».

 - …Упёрся рогом и твержу: дескать, отделять. Ну, мне, выговор по научной части с сообщением в инстанцию, где мой начальник не замедлил сим воспользоваться, припаять мне несоответствие занимаемой должности с аморальным поведением и задвинуть в домовые. То есть, из святых духов в эти самые. Вот такие дела…

 «Так снится или не снится?» - продолжало свербеть в мозгу Сакурова.

 - Не снится, - ответил Фома.

 - Да? – пробормотал Сакуров и неожиданно ощутил себя вполне и реально бодрствующим. - Тогда просвети меня насчёт духа первозданного, коль скоро я о нём, наслушавшись про святых духов, вспомнил.

 «Кажется, об этом я его уже спрашивал», - подумал Константин Матвеевич.

 - Какого первозданного? – прикинулся дураком Фома.

 - Который я якобы есть! – воскликнул Сакуров.

 - Ты? – удивился Фома.

 - Да. А ты, будто, послан для налаживания со мной каких-то там связей. Вот я хотел бы уточнить…

 - А нечего уточнять. Никуда я не послан.

 - Какого хрена тогда ты мне тут мозги пудришь?

 - А домовые мы, вот и пудрим.

 - Значит, нет у меня никакого духа первозданного.

 - Ну почему же нет? Есть, конечно. Ведь я для того сюда и послан.

 - Сейчас я тебя так пошлю! Иди ты, знаешь, куда?!

 - Кстати, насчёт идти: нам пора.

 - Куда?

 - На кудыкину гору.

 - Я сплю.

 - Пойдём, пойдём. Ты ведь Сакуров?

 - Ну…

 - Так вот: тебя ждёт Сакура.

 «Не может быть!» - мысленно воскликнул Константин Матвеевич, припоминая финальную сцену своего давешнего сна.

 - Так пошли, хватит бока проминать, - велел Фома и заскрипел половицами.

 - Пошли!

 Сакуров ощутил прилив сил, остаточной сонливости как не бывало, и он резво соскочил на пол. Вскочив, Константин Матвеевич невольно обратил взгляд на часы, и светящиеся стрелки циферблата показали без одной минуты полночь. Затем Сакуров обулся в кроссовки, что-то накинул на тело и пошёл навстречу домовому, который, судя по скрипу половиц, интенсивно выбирался из своего облюбованного угла. При этом Константин Матвеевич легкомысленно не обратил никакого внимания на тот странный факт, что раньше циферблат старенького Жоркиного будильника не только никогда не светился, но постоянно терял минутную стрелку в районе без четверти любого часа. А кроссовками Сакуров в новой жизни обзавестись не успел.

 - Ты где? – спросил Фома.

 - А ты где? – спросил Сакуров. Он огляделся по сторонам, натыкаясь взглядом на старинные предметы обстановки в виде резных комодов, секретеров, столов для заседаний и стульев с высокими строгими спинками. Над всем этим старинным мебельным разнообразием царила хрустальная люстра в стиле «барокко» и ни черта не освещала, потому что делали её под свечи, но свечи в хозяйстве Сакурова кончились на прошлой неделе, а новых Жоркина жена ещё не подогнала.

 «Да, свечей в эту люстру надо не меньше сотни», - прикинул Константин Матвеевич и снова ничему не удивился: ни обстановке, ни люстре, которая вдруг стала и без всяких свеч излучать какой-то матово зелёный свет.

 «А пол у меня в спальне хорош», - отметил Сакуров и с удовольствием сделал несколько шагов по идеально подогнанному паркету, натёртому чем-то до блеска, каковой блеск рождался в сиянии люстры, поэтому тоже имел зеленоватый оттенок.

 - Пока дойдёшь, - сказал Фома, - экие хоромищи…

 Его голос, доносящийся издалека, словно подтверждал размеры спальни, залитой ровным матовым светом. Ближе к Сакурову грани и плоскости обстановки были очерчены чёткими зелёными линиями, но чем дальше, тем больше теряли свою резкость, а уходя в конец перспективы, приобретали вид какого-то размытого рельефа, откуда, кряхтя и скрипя половицами, приближался домовой. При этом перспектива нарушала законы самой себя, поскольку дальние видимые пределы спальной много превышали ближние её размеры, а сам домовой при приближении уменьшался.

 - Да, далековато будет, - согласился Сакуров, оттолкнулся правой ногой и поскользил навстречу домовому. Скользил Константин Матвеевич недолго, но вскоре оказался перед домовым, который, в свою очередь, оказался трёхколёсным чайником с нарисованным ртом под всамделишным носиком.

 - Фома, ты? – на всякий случай уточнил Сакуров.

 - Он самый, – ответил чайник неподвижным ртом, выпростал откуда-то руку и почесал под крышкой. Роста таинственный собеседник достигал подмышек нормального человека. Пузатость имел умеренную, колёса эллипсовидные.

 «А что, домовой как домовой», – мельком отметил Константин Матвеевич и спросил: – Куда идти?

 - За мной, – велел Фома, крутанулся на месте, выпростал другую руку, и, размахивая обеими на манер конькобежца, покатил прямо наискосок, равномерно приседая во время вращения эллипсовидных колёс. Сакуров ещё раз оттолкнулся ногой от паркета и поскользил за Фомой, зачарованно любуясь на зелёные блики, играющие на паркете, металлических боках домового и стеклянных фрагментах старинной резной мебели. Движение домового сопровождалось характерным велосипедным звуком с регулярным постукиванием при каждом приседании, которое получалось из-за несколько оригинальной конфигурации колёс. Сакуров двигался со звуком равномерно ползущей по полу полотерной швабры. Не говоря лишних слов, оба выкатились из спальной и въехали в зал, где тоже стояла антикварная мебель и тоже висела огромная люстра, отсвечивая уже синеватым по белому лепному потолку. То, что потолок белый, Константин Матвеевич догадался, то, что лепной – увидел. Ещё он увидел, что по лепнине ползают какие-то твари и энергично её обгрызают. Причём делают это крайне неаккуратно, роняя маленькие и большие куски штукатурки на пол.

 - Вот тебе и злыдни, – представил тварей Фома. Часть злыдней сорвалась с потолка, и засуетилась по полу, мешая движению Сакурова. Злыдни походили на детские барабаны с ножками-колокольчиками и ручками-палочками. Ручек было две, ножек – множество, головы отсутствовали. Эти злыдни довольно резво передвигались с помощью своих ножек-колокольчиков. Иногда настолько резво, что, подпрыгивая, они переворачивались или становились на бок и катились, куда придётся. Перевернувшись, злыдни не тушевались, но отталкивались от пола палочками и снова становились на свои колокольчики.

 «Злыдни как злыдни, – подумал Константин Матвеевич, - на барабаны похожи».

 - Ну, да, барабашки (22), - сказал Фома.

 - Вот именно, потолок весь попортили, - возразил Сакуров, совершенно не придавая значения тому факту, что у злыдней-барабашек начисто отсутствуют подходящие для обгрызания потолка органы. Как только он не придал этому значения, так тотчас в его ногу вцепилось сразу несколько злыдней. Или барабашек. Чем, Сакуров снова не придал значения, но больно ему не стало. Зато его движение утратило целенаправленность, и скользящего за домовым Сакурова стало заносить то вправо, то влево, а иногда он просто спотыкался. Да так чувствительно, что, споткнувшись, налетал или на предмет мебели, или врезался в дверной косяк.

 «На хрена столько дверей в одной зале?» - прикидывал Сакуров, отлеплялся от очередного косяка и скользил дальше. Пока не ударялся об очередной косяк или о какой-нибудь комод. Предметы сборного гарнитура от столкновений с Сакуровым рушились, косяки перекашивались.

 Движение, однако, продолжалось, а Константин Матвеевич, спокойно воспринимая любую ново образующуюся действительность по мере его движения в виде исторической обстановки и фантастических обитателей внутри неё, почему-то не мог урегулировать вопрос в теме бесконфликтного восприятия неведомого (или неведомой) Сакуры. Другими словами, не обращая никакого внимания на злыдней (или барабашек), которые не только чувствительно путались у него под ногами, но и назойливо громыхали палочками по себе под противное дребезжание колокольчиков, Константин Матвеевич мучительно раздумывал над вопросом, а кто же такой (такая) этот (эта) Сакура?

 - Вот тут сейчас лестница начнётся, - предупредил Фома, полукруговым движением подъезжая к огромному резному комоду, - спуск по ней будет длинный, поэтому перед спуском надо поспать.

 Где-то в самой глубине дремлющего сознания Сакуров отметил некую подвижку в сторону удивления по поводу довольно странной связи между необходимостью поспать и преддверием какой-то, пусть даже и с очень длинным спуском, лестницы. Но удивление умерло в зародыше и Сакуров, в целом, не утратил чувства  апатии к происходящему. Он следом за Фомой упёрся в вышеупомянутый комод, стряхнул с ног злыдней (или барабашек) и со словами «Поспать – так поспать» равнодушно плюхнулся на полку, послушно отделившуюся от комода в момент приближения клиента к деревянному «сооружению». 

Глава 12.

 Как выяснилось несколькими мгновениями сонной действительности спустя, никакой лестницы не оказалось. Как не оказалось ни длинного спуска по ней, ни громыхающего впереди домового в виде колёсного чайника. Во второй части своего сегодняшнего сна (или третьей, если считать предисловие с невидимым домовым) Сакуров просто продолжил давешнее путешествие с трёхногим инопланетянином. В общем, он шёл за ним и с каким-то болезненным любопытством осматривался по сторонам, на нефтяные вышки, пирамиды и плетущегося позади Семёныча в бедуинском прикиде. Но наибольшее любопытство возбуждал сам трёхногий инопланетянин в виде зеркала неопределённой формы с перевёрнутым отражением Сакурова в нём. Это отражение вело себя совершенно непредсказуемо, оно выказывало абсолютную  неустойчивость, и Скауров не уставал даваться диву, глядя, как его собственное отражение с неуловимой неторопливостью колеблющейся ртути словно перетекает из одного фрагмента зеркального двойника в другой и так далее, пока одна рука не встанет на место другой, а голова не окажется на месте живота.

 «Вот и прикинь, что отражение перевёрнутое, когда такая ненадёжная видимость», - с восторгом изумлённого зеваки думал Сакуров и продолжал озираться на окружающую его зазеркальную действительность. Вышки с пирамидами, кстати, приказали долго жить, Семёныч уже не плёлся позади, но вкруг, сколько хватало глаз, простиралось двухцветное болото, а впереди маячила Красная горка.

 «Ух, ты! – с новым восторгом подумал Сакуров. – Так это ж наше болото! Кочки синие, а промеж них – жёлто! И инопланетян, зараза, теперь двухцветный! Зато горка, в натуре, красная! Интересно, а куда делось отражение? Или это он спиной ко мне повернулся? Нет, так дело не пойдёт: надо попробовать разглядеть его спереди».

 Сакуров, чтобы ещё раз взглянуть на своё отражение, попытался обогнать провожатого, но ни черта у него не вышло. Данное обстоятельство вызвало дополнительное любопытство, а память услужливо подсказала, что раньше, для того чтобы разглядеть отражение, никакого инопланетянина обгонять не приходилось, потому что его – отражение – было видно со всех сторон.

 «Феноменально!» - мысленно воскликнул Сакуров, снова пытался обогнать провожатого, снова у него ничего не получалось, от чего его любопытство только усиливалось. Единственно, что сейчас не трогало Константина Матвеевича, это неведомая (или неведомый) Сакура.

 «А что – Сакура? – мелькало где-то среди вороха второстепенных мыслей. – Сакура как Сакура…».

 - Послушайте, любезный! – решил подать голос Константин Матвеевич, кстати, вспомнив, что за всё время знакомства с инопланетянином они сказали друг другу не более шести фраз. – Не могли бы вы идти немного помедленней?

 - Не могу, - сухо обронил инопланетянин и поддал хода.

 «Ну, если мы так быстро будем идти, очень скоро окажемся на горке, а там и до деревни рукой подать», - решил Сакуров. Зачем им подниматься на горку по пути в деревню, об этом Константин Матвеевич не подумал, но почему-то твёрдо знал, что идут они именно в деревню.

 - Скажите, - снова обратился Сакуров к инопланетянину, - а вы из какой цивилизации?

 Спросив, Константин Матвеевич так и обмер от любознательного экстаза, одновременно испытав сильнейшее недовольство самим собой, - почему он не спросил о такой важной вещи сразу?

 - Из трансцендентальной, - ответил инопланетянин.

 - Я так и знал! – радостно воскликнул Сакуров, спугивая синих рогатых жаб, барахтающихся в жёлтых болотинах. Он понятия не имел, что означает трансцендентальный, но его уверенность в правильности названия места, откуда прибыл его несколько странный проводник, от этого не становилась меньше.

 - Только я никакой не инопланетянин, - решил огорошить Сакурова трёхногий. Сейчас, поспешая впереди спутника, он не выписывал зигзагов, но прыгал по кочкам довольно прямолинейно.

 - Я так и знал! – совершенно не огорчился Сакуров.

 - Что я из трансцендентной цивилизации? (23).

 - Что вы не инопланетянин!

 - А кто я?

 - Вы – Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенхейм! – безапелляционно заявил Константин Матвеевич. – Правильно?

 Давным-давно, ещё в начале своей морской карьеры, когда Сакуров болтался на буксире между Сухуми и Батуми в должности старпома, он пристрастился к отгадыванию кроссвордов с фрагментами в журнале «Наука и жизнь». А однажды бывший старпом забуксовал на слове по вертикали со второй буквой «а» и предпоследней - «мягким знаком». Фрагментом, указывающим ключ к разгадке слова, была очень плохая фотография какой-то сильно подержанной гравюры. Устав биться над неизвестным словом, Константин Матвеевич взял в корабельной библиотечке следующий номер журнала и узнал, что мужика с плохой фотографии звать Парацельс. Затем Сакуров не поленился сходить в городскую библиотеку, там он воспользовался большой советской энциклопедией, нашёл в одном из томов пресловутого Парацельса и узнал про годы его жизни с 1493 по 1541 включительно плюс всю подноготную данного фрукта, известную авторам вышеупомянутой энциклопедии.

 «Вот, козлы! – разозлился тогда старпом ветхого буксира на составителей кроссворда. – Они бы ещё сюда фотографию Матфея, который написал евангелие от Луки, впарили и спросили бы, кто сей деятель есть?».

 Разозлиться он – разозлился, но на всю оставшуюся жизнь запомнил полные реквизиты основателя ятрохимии и небольшое лирическое отступление в энциклопедии насчёт образовавшихся в Советском Союзе двух научных школ, которые спорили, как правильно произносить главную фамилию древнего врачевателя: Гогенхейм или Гогенгейм. Спорили они, разумеется, за казённый счёт, потому что в советские времена поощряли всякие науки.

 - Да, я Парацельс, - без ложной скромности подтвердил проводник Сакурова и полуобернулся к нему. Сейчас он представлял собой несколько вычурный трельяж, усугублённый, помимо мебельных, тремя родными разными ногами великого целителя. В зеркале продолжал маячить перевёрнутый Сакуров, но по грудь, потому что его голова оказалась ниже нижнего обрамления овального зеркала.

 «И никуда я не перетекаю», - отметил Константин Матвеевич более или менее приемлемую цельность своего отражения и сделал ещё одну попытку забежать перед провожатым, но тот ускорился, при этом снова пошёл зигзагами.

 «Понятно!» - осенило Сакурова, и он тоже ускорился, но зигзагов повторять не стал, лишь старался не отстать и не свалиться с синей кочки в жёлтую промежность. Так они довольно долго брели до подножия Красной горки, хотя, казалось, протяни руку и – вот она. Да ещё эти рогатые лягушки. Они мешали движению не только Сакурова, но и Парацельса. И если у Сакурова синие лягушки просто путались под ногами, то по отношению к Парацельсу рогатые твари придумали особенно злокозненную тактику. А именно: когда тот делал зигзаг вправо, на его двухцветную спину прыгали левые лягушки, когда Парацельс сворачивал влево – на его спину прыгали правые лягушки. Запрыгнув на спину старинного врачевателя и придумщика ятрохимии (24), и правые, и левые лягушки начинали чувствительно бодать свою жертву, и тот даже сбивался со своего ритмичного зигзага. Константин Матвеевич, наблюдая подобное безобразие, обратил внимание на тот странный факт, что, оказавшись на двухцветной спине из жёлтых и синих полос, расположенных весьма произвольно, лягушки тоже становились двухцветными, но почему-то не мимикрировали, и Сакуров видел их так же хорошо, как блох на голой розовой собаке. Впрочем, как и самого проводника, вроде бы и синего с жёлтым, но заметного на фоне сине-жёлтого ландшафта на манер свежего мухомора в палой траве чисто золотого цвета. Другими словами, ни Парацельс, ни лягушки не собирались маскироваться, и это получалось у них тем эффективней, чем больше предпосылок они для этого имели.

 - Внимание! – предупредительно поднял нормальную человеческую руку Парацельс. – Мы вступаем во владения Амфетамина!

 - Какой ещё Амфетамин?! – разволновался Сакуров. – Это же Красная горка! Она Красная потому, что одна из одной глины на всю округу! Из неё раньше кирпичи делали, поэтому в центре должна быть воронка. Ну?!

 - Один фенила слева и два амино-пропана справа, - бесстрастно доложил Парцельс, встряхнулся, словно собака, сбрасывая с себя надоедливых лягушек, и попёр вверх по идеально красному склону.

 - Нет, ты погоди! – продолжил горячиться Сакуров, очень удивляясь самому себе – почему он в этом сне (вернее – в этом продолжении сна) так возбуждается? – Что ещё за Амфетамин? Наркотик такой, да? Только учти: я в наркоту ни ногой. С меня и водки хватает!

 - Прошу прямо за мной! – велел Парацельс и, кстати, вильнул вправо.

 - Прямо – так прямо, - не стал спорить Сакуров и погнал влево.

 «И никакой это не Амфетамин, а самая настоящая Красная горка», - уже мысленно возражал Константин Матвеевич. Он знал эту горку, как облупленную, потому что не раз и не два забредал на её лысые пологие склоны, усыпанные в сезон осенних дождей говорушками (25). Посередине горку разрыли для глиняных нужд, но это случилось давно и теперь в месте раскопок росли молоденькие осинки.

 «Ну, точно, Красная горка!» - продолжал мысленно кипятиться Сакуров. натыкаясь на знакомые отвесные скалы и приближаясь к своеобразному входу довольно мрачного вида в ещё более неприветливое ущелье. Там и сям виднелись красные деревья-исполины, сплошь переплетённые красными лианами и цепями из червонного золота. На цепях сидели красные коты и лаялись по-собачьи.

 «Всё правильно! – с воодушевлением подумал Константин Матвеевич. – Знаю я этих котов: они по-человечески говорить умеют, не то, что по-собачьи. Вот только как их звать – позабыл. Как-то очень просто, но как? Блин!».

 - Их звать Адреналин и Нонадреналин, (26) - напомнил Парцельс и, проходя мимо них, грозно цыкнул по очереди на обоих. Коты послушно влезли по цепям на деревья, но лаяться не перестали.

 - Точно! – хлопнул себя по лбу Сакуров и вдруг почувствовал вялость, приступ аппетита и какую-то липкую сонливость. (27).

 - Если можно, потерпите ещё немного? – попросил Парацельс.

 - А чё терпеть-то? – заплетающимся языком возразил Константин Матвеевич и заплетающимися ногами потащился за старинным медиком.

 - Да тут место одно есть интересное. Посмотрите и – можно будет поспать.

 «Можно подумать, я уже не сплю», - мысленно возразил Сакуров, ощутил непреодолимое желание улечься там, где стоит, но оживившееся насчёт интересного места любопытство подтолкнуло его дальше. Они миновали ущелье, затем пересекли горное плато, переправились вброд через реку с водопадом и по поросшему красным кустарником склону поднялись на вершину, как утверждал Парацельс, владений какого-то таинственного Амфетамина. Хотя Сакуров один в один видел, что это Красная горка.

 - Ну, где твоё место? – засыпая на ходу, но с непреходящим интересом спросил Константин Матвеевич. Где-то во второстепенном сознании снова появилась мысль о Сакуре, но Сакуров снова не обратил на эту мысль должного внимания, а лишь подумал, что если это интересное место окажется Сакурой, он будет чувствительно разочарован.

 - Да нет, до Сакуры ещё идти и идти, - успокоил его Парацельс, - а это – вот!

 И он театральным жестом показал на поросший красным лишаём красный металлический цилиндр. Сначала, когда Сакуров и Парацельс поднялись на совершенно лысую вершину, на ней отсутствовали вообще всякие предметы, не говоря уже о каких-то цилиндрах. Поэтому цилиндр, на который указывал Парацельс, в прямом смысле этого слова вылупился из центра вершины владений Амфетамина. Причём вылупился как-то так неожиданно и буднично одновременно, что факт его явления рядом с Парацельсом на совершенно лысой вершине не вызвал никакого дополнительного недоумения со стороны Сакурова. То, что цилиндр металлический и вылупился именно из центра, также не вызывало никаких сомнений. Лишайник выглядел чистым лишайником, и красный на красном смотрелся так же контрастно, как белый горошек на чёрном поле. Или наоборот.

 - Ух, ты! – вяло засуетился Константин Матвеевич вокруг восхитительного цилиндра, который сначала оказался размерами примерно с Сакурова, но потом резко увеличился раза в три, к тому же начисто утратил форму цилиндра.

 - Морфетрон! – важно молвил Парацельс и хозяйски похлопал по бывшему цилиндру рукой. Средневековый медик стоял бок о бок с Сакуровым, но Сакуров, скосив глаза на своё отражение, увидел его чисто анфас. А ещё он заметил, что отражение снова стало перетекать, но целенаправленно, в сторону Морфетрона. И если бы не массивная рама трельяжа в виде Филиппа фон Гогенхейма, или Парацельса в виде трельяжа, перевёрнутое отражение Сакурова утекло бы в недра бывшего цилиндра.

 - Точно, Морфетрон! – воскликнул Константин Матвеевич и без сил повалился у подножия то ли цилиндра, то ли ещё какой фиговины в виде мяча для регби, поставленного на попа. Засыпая, Сакуров увидел, как фиговина в виде мяча для регби начинает пучиться разными геометрическими телами, а посередине обозначилась обыкновенной молнией. Молния расстегнулась, и из неё повылезали всякие лестницы, эстакады и просто эскалаторы. По ним забегали вверх-вниз обыкновенные треугольные человечки без голов на гусеничном ходу и маленькими экскаваторными ковшами вместо рук. Парацельс к тому времени улёгся рядом с Морфетроном и вдруг превратился в большую непрозрачную лужу, растёкшуюся вокруг бывшего цилиндра. Сакуров, то ли снова заснувший, то ли просто воспаривший над вершиной владений неизвестного Амфетамина, увидел, как в луже забрезжили какие-то смутные цветные видения, и получалось так, что обыкновенные человечки из Морфетрона стали зачерпывать из лужи то в месте одного видения, то в месте другого. Зачерпнув, они убирались по лестницам, эстакадам и просто эскалаторам наверх, внутри Морфетрона происходил какой-то механический процесс с мелодичным звоном и непротивным шипением, а из многочисленных труб различной, от конусовидной до шарообразной, конфигурации, которые образовались на месте геометрических выпуклостей Морфетрона, стал куриться разноцветный парок. Сакуров мельком ознакомился с цветовой гаммой пара, сравнил его с красками в луже и отметил, что первая как бы «легче» вторых. В том смысле, что в луже присутствовал классический набор контрастных красок, а пар содержал его пастельные оттенки.

 Затем Константин Матвеевич обнаружил, что лужа и пар не просто разноцветные, но содержат данное разнообразие цветов в специальной последовательности и некоем сочетании, вследствие чего беспорядочная цветовая гамма приобретает вид осмысленной картины. Эти картины, наблюдаемые Сакуровым в луже от Парацельса и в курящемся над причудливыми трубами пару, сначала неподвижные, потом колеблющиеся, как-то постепенно и неназойливо трансформировались в немое кино. В одном показывали чёрно-белые ужасы на фоне какого-то локального конфликта с применением разнообразного огнестрельного оружия, в другом крутили розовую порнуху с несколько фантастическими персонажами. Данная фантастичность проистекала из несоответствия нормальных голых тел персонажей обоего пола с их гипертрофированными гениталиями.

 Бесстрастно подивившись на гипертрофированную порнуху, Сакуров вдруг увидел самолёт, а в нём – себя, и его лениво осенило:

 «Всё правильно – это же Морфетрон. А лужа рядом с ним – это жидкообразный Парацельс. В луже имеются сонные залежи, а маленькие человечки их разрабатывают. И в результате получаются готовые сны. В общем, всё это настолько очевидно, что даже неинтересно…».

 Он продолжал то ли спать, то ли парить, и просматривать немые короткометражные картины, целые сериалы и даже киноэпопеи, где нет-нет да и мелькал самолёт с его, Сакуровским, силуэтом. Самолёт был времён первой мировой, фонарь в нём отсутствовал, поэтому силуэт из него торчал почти наполовину. Куда делись лайнер или истребитель, Сакурова не волновало.

 «Значит, так надо», - думал он, параллельно примечая новые технологические особенности сонного кинопроизводства с применением Морфетрона и лужи от Парацельса. Примечая, Сакуров вяло комментировал происходящее:

 «Почему-то вон из той трубы в виде кренделя полез треугольный сон. Но если из кренделя – значит должен быть торус. Бублик, другими словами. Хотя крендель и бублик – это не совсем одно и то же. Вернее, торус и крендель – это совсем не одно и то же. Но чёрт с ними, однако, вон из той треугольной трубы попёрла какая-то квадратная ерунда, да ещё и звуковая…».

 И действительно, квадратный сон, высунувшийся из треугольной трубы, содержал в себе картинку какой-то ужасной иномарки, которая невыносимо тарахтела. Больше того: смердела какими-то особенно ядовитыми выхлопными газами. 

Глава 12а.

 «Ну и муть», - подумал, просыпаясь, Сакуров. Проснувшись окончательно, он посмотрел на будильник. Минутная стрелка валялась на подоконнике, но часовая показывала, что времени чуть больше девяти утра. Старинная мебель, люстра и кроссовки логично отсутствовали. Зато тарахтенье не прекратилось.

 - Машина, что ли? – пробормотал Константин Матвеевич, кое-как оделся и вышел во двор. Он привычно задрал голову вверх, определяя погоду. Наверху едва-едва трепетали опушённые молодой зеленью ветки ракит. Сквозь них проглядывало синее небо с редкими облаками на нём. Константин Матвеевич констатировал хорошую погоду и зашёл в сортир. После сортира Сакуров решил выйти на улицу и посмотреть: что это за машина и к кому это приехали, к Жорке, учительше или Миронычу?

 - Что называется: сон в руку, - хмыкнул Константин Матвеевич, наблюдая раздолбанную иномарку, застрявшую в навозной жиже передом к Лопатино, задом к Серапеевке. Рядом стояла телега: значит, пастухи уже пришли, попили чайку (или ещё чего) и умотали в поле, пасти своё стадо бестолковых тёлок. В это время из иномарки, буксующей в навозной жиже, вылезло двое пацанов, они толкнули, и иномарка стала разворачиваться, развернулась и покатила обратно в деревню. Подъехав к избушке Мироныча, машина тормознула, и из неё вылез третий пацан. На крыльцо своей избушки выполз Мироныч.

 «Пришёл», - мысленно комментировал Сакуров, наблюдая почти немую сцену: тачка продолжала тарахтеть на холостом ходу, поэтому беседы между пацаном и Миронычем Константин Матвеевич не слышал. Зато видел всё хорошо, потому что расстояние между их с Мироныча избами составляло не более пятидесяти метров. Мироныч, одетый по своему крохоборскому обычаю в какое-то совершенно непотребное рваньё и, как всегда, недели две небритый, с нечёсаными сивыми патлами, разводил руками. Что выражало при этом лицо старого сквалыги, Сакуров не мог видеть даже со своим стопроцентным штурманским зрением, но наверняка что-нибудь донельзя постное. Пацан был прикинут по последней пацанской моде местного значения: в спортивные штаны с резинками у щиколоток и каким-то замысловатым пёстреньким рисуночком на бедре и в облегающую маечку.

 «Чего ему надо?» - подумал Сакуров, свернул козью ножку, подпалил её и, дымя самосадом, направился в сторону иномарки, имея в виду помочь Миронычу, буде тот окажется в затруднительном, в силу своей физической ветхости, затруднении.

 «Он, конечно, сволочь ещё та, но как – никак односельчанин», - соображал Константин Матвеевич, равняясь с избушкой бывшего воина-интернационалиста. В это время Мироныч показал на Жоркину избу и даже назвал своего соседа по имени. Приблизившись к месту действия, Константин Матвеевич смог лучше разглядеть пацана, беседующего с Миронычем: малый театрально гнул пальцы, имел под майкой хорошо очерченный ранний живот, шею не сильно накачанную, а причёску под ноль. Говорил пацан – большую часть разговора Сакуров уже слышал – на местном диалекте.

 - Ты смотри, дед, если чо – на кладбище сам побежишь, - говорил пацан.

 - На мой счёт можете не сомневаться, молодой человек, - продолжал разводить руками старый хрыч.

 - Если бы я сомневался, мы бы сейчас по-другому говорили, - хорохорился пацан, - потому что я человек конкретный. А в той избе кто живёт?

 Он ткнул пальцем в дом учительницы.

 - Очень перспективная дама, - словоохотливо сообщил Мироныч, - но она приедет только в начале июня.

 - Ладно, мы тоже подъедем, абось (28) не дальний край.

 С этими словами пацан сел в раздолбанную иномарку, иномарка взревела, как бомбардировщик перед взлётом, и подкатила к Жоркиному крыльцу. Сакуров, дойдя до Жоркиного дома, дальше не пошёл. Он дождался, когда машина остановится, и приветливо улыбнулся водителю. Водитель презрительно сплюнул, а из иномарки снова вылез давешний пацан. Следом за ним выкатился ещё один, прикинутый похоже, но имеющий на стриженой голове чубчик торчком. Не сильно накачанную шею второго украшала золотая цепь из чистого рандоля.

 - Ты кто? – процедил пацан с цепью и ткнул пальцем в живот Сакурова.

 - Живу я здесь, - сдержанно возразил Константин Матвеевич.

 - Где?

 - Он живёт в следующей избе! – крикнул Мироныч, затем отвесил поклон Сакурову и издали поздоровался: - Здравствуйте, Костя!

 - Здравствуйте, Мироныч! – вернул приветствие Сакуров.

 - Иди домой, - кратко велел Сакурову пацан с цепью, - мы с тобой позже потолкуем.

 - Да, нечего тут демонстрацию устраивать, - высунулся из тачки ещё один пацан, тоже в майке и тоже лысый.

 - Не понял, - слегка напрягся Сакуров.

 - Ты чо, тупой?! – стал заводиться пацан с цепью.

 - Эй, граждане, чё за дела? – показался на своём крыльце Жорка.

 - Здравствуйте, Георгий! – подал голос Мироныч.

 - Здравствуй, старая сволочь! Ты когда успел притащиться?

 - Да я уж тут часа два, - не обиделся бывший директор советского завода. – И всё на ногах. Дел, знаете ли, невпроворот. Крутишься, крутишься, а конца даже близко не видно. Да ещё аденома простаты с поносом одолели…

 - Я удивляюсь, как ты при твоём рационе от дизентерии ещё не околел, - перебил Мироныча Жорка.

 - Это ты Жорка? – наехал на бывшего интернационалиста пацан без цепи.

 - Ну, я.

 - Фермер?

 - Да какай я на хрен фермер? – удивился Жорка.

 Пацаны, и с цепью, и без неё, и тот, кто высовывался из тачки, одновременно повернулись к Миронычу. Тот ласково улыбнулся и кивнул головой.

 - А дед говорит, что фермер, - повысил голос пацан с цепью.

 - Ну, раз говорит, значит, фермер, - неожиданно согласился Жорка, и в его глазах появился нехороший блеск. Сакуров, ещё не понимая, в чём всё-таки дело, но ориентируясь на выражение лица соседа, подвинулся к нему поближе. Заодно он посчитал пацанов. На всякий случай. Их оказалось столько, сколько их уже видел Константин Матвеевич, ровно четверо: двое засветились в виде толкачей за околицей, а двое, условно говоря, в качестве переговорщиков.

 - В общем, так, - принялся излагать пацан без цепи, - теперя мы в вашей деревне будем осуществлять над всеми здешними фермерами крышу.

 «Не понял», - искренне не понял Сакуров.

 - Наконец-то! – дурашливо воскликнул Жорка, давно уже всё понявший. – Ну, отцы, сколько же вас можно ждать? А мы тут маемся-маемся, лишний раз боимся из дому выйти и всё думаем: когда же у нас, сердешных, крыша появится? Так это вы, значит, будете?

 «Ну, Мироныч, ну, гадёныш! – наконец-то, осенило Сакурова. – Теперь понятно, почему учительница перспективная дама».

 - Да, это мы, - важно ответил пацан с цепью, не имеющий, очевидно, к юмору никакого отношения.

 - Ну, спасибо Мишке! – воскликнул Жорка и махнул рукой в сторону пастбища. – Это я его сам попросил, чтобы он о крыше похлопотал. Кто теперь ему будет должен за посредническую деятельность, я или вы?

 Пацаны смешались, переглянулись, потом тот, который высовывался из машины, сказал:

 - А чо это мы? Вы тут сами нас ждали, значить, сами Мишке и выставляйте.

 - Ну, мы, так – мы, – не стал кочевряжиться покладистый Жорка. – С вами-то как будем сотрудничать?

 - Вот это другой базар, - заволновались пацаны, а четвёртый тоже высунулся из кабины.

 - В общем, мы тут составили список на семерых крепких хозяев и одну богатую дачницу…

 Говорил пацан с цепью. Говоря про список, он невольно поворотил свой розовый поросячий фейс в сторону избы Мироныча. Упомянув богатую дачницу, пацан кинул взгляд через плечо на избушку учительницы.

 - …Ну, и чтобы у вас не было проблем с теми, кто вас захочет обидеть или посягнуть на ваше крепкое хозяйство, будете платить нам по тыще в месяц.

 - С учётом индексации, - подсказал пацан из машины.

 - Да, с учётом её, а то инфляция, понимаешь…

 - Ясное дело! – угодливо хихикнул Жорка, а Сакуров подумал, что тот чересчур уж затягивает комедию. – Вам, как и прочим теперешним хозяевам жизни, негоже страдать от какой-то инфляции.

 - Ясное дело, - согласился пацан без цепи. – Как насчёт денег?

 - Вот насчёт денег вам невероятно повезло! – радостно сообщил Жорка. – Смешно сказать, но у меня как раз собралась та сумма, которую вы прикидываете получить со всей нашей деревни.

 - Ну? – приятно удивился пацан с цепью.

 - Я в разное время назанимал денег у наших крепких хозяев, а сегодня хотел со всеми рассчитаться, - на ходу сочинил Жорка. – Как раз по тыще задолжал. Но, раз вы приехали, придётся отдать всё вам. Я думаю, наши крепкие хозяева мне только спасибо скажут. Да и вам не надо будет свою помойку возле каждого крыльца тормозить.

 - Так это же…

 - Так давай…

 - А чо, в сам деле, чтобы, значить…

 - Так это можешь потом со всех сам собирать, а нам…

 Пацаны разволновались пуще прежнего и загомонили все вместе.

 - Ну, всё, договорились, - успокоил пацанов Жорка, - и вы можете спокойно ехать домой. Только сначала скажите номер вашего банковского сейфа, куда я тотчас перегоню деньги с помощью пневматической почты. Ну, и впредь буду перекачивать бабки согласно достигнутой договорённости и с учётом индексации…

 - Какова тебе ещё банковского сейфа?

 - Куды это перегонишь?

 - Это какая тут у вас пневматическая почта? (29).

 - Ты, это, давай деньги, да мы поехали!

 Пацаны уже все четверо стояли возле своей раздолбанной иномарки и не просто волновались, а возбуждённо топтались на месте и протягивали к Жорке свои розовые не натруженные ладошки.

 - Я не понял, - уточнил Жорка, - вы хотите наличными?

 - Да, наличными! – дружно завопили пацаны.

 - Ну, нет, так дело не пойдёт! – твёрдо заявил Жорка. – Я привык работать исключительно в цивилизованном формате. Так что или говорите номер своего банковского сейфа, или проваливайте.

 - Ты, мужик, это, тово, кончай дуру ломать, - осердились пацаны, - а то, гляди, наживёшь неприятности.

 - Это когда я их ещё наживу, - ухмыльнулся Жорка, - а у вас они уже начались.

 Пацаны минуту изображали немую сцену, потом снова потянулись к Жорке, но уже с менее миролюбивыми намерениями, нежели просто получить в лапу. А Жорка только того и ждал.

 Когда-то в пору их с Сакуровым первого знакомства Жорка рассказал, что, когда валялся при смерти в госпитале, ему было видение то ли ангела, то ли какого-то святого духа. Так вот: ангел или святой пообещал Жорке задержку на этом свете, но в обмен на Жоркино обещание, что оставшуюся жизнь Жорка проведёт миролюбиво. Жорка пообещал и теперь ни в одну драку не лез первым. Но, если у него возникало желание подраться, он сначала кого-нибудь просто провоцировал, а потом умывал руки. Вернее, руку.

 В общем, Жорка дал в пятак ближнему пацану, и пацан послушно улёгся на мать сыру землю. Второго уложил сдерживавшийся до последнего момента Сакуров. В это время на улице появились Семёныч и дядя Гриша. Гриша как появился, так смылся, а Семёныч припустил во всю прыть и вскоре, ничего не спросив, полноценно участвовал в избиении не очень умелых местных рэкетиров. Мироныч наблюдал за побоищем оттуда, откуда кивал пацанам, и его рожа изображала какую-то постную благодать. А пацаны оказались не только не очень умелыми рэкетирами, но и на ногах плохо стояли.

 - Кто такие? – наконец-то, упыхавшись пинать всех подряд, поинтересовался Семёныч.

 - Рэкетиры, - сообщил Жорка и закурил. Пацаны лежали возле своей иномарки и не подавали признаков жизни. Кое-кто, правда, прикрывал голову. Кое-кто поджал ноги так, чтобы не получить по заветному месту. И все четверо время от времени подглядывали через зажмуренные глаза за несостоявшимися жертвами рэкета.

 - Ах, гады! – взвыл Семёныч, прошёлся по кругу, а потом уточнил: - Кого рекетируют?

 - Нас… хотели, - сказал Сакуров и одолжился у Жорки сигаретой.

 - Нас? Эти?! Ах, козлы! – задохнулся от возмущения Семёныч и снова принялся пинать пацанов. Те негромко крякали в ответ и только поворачивались «удобней».

 - Куда их теперь? – кровожадно спросил Семёныч, вконец умаявшись пинать рэкетиров.

 - Надо погрузить их в тачку, а тачку отогнать подальше, чтобы здесь не маячила, - предложил Жорка.

 - Точно! – воодушевился Семёныч. – Костя, ты водить умеешь?

 - Да.

 - Тогда ты поедешь на этой…

 Семёныч пнул рэкетирскую иномарку.

 - …А я на своей – следом. Доезжаем до Лопатинского моста, ты из этой тачки вылезаешь, и мы её с моста сталкиваем. А там такой омут…

 - Ты бы телевизор поменьше смотрел, – сказал Жорка.

 - Ну, вот чего ты постоянно лезешь? – завёлся с пол-оборота ещё горячий Семёныч. – Чего ты всё постоянно портишь!? Нет, ну чего ему надо? А, Костя?

 - Ладно тут руками размахивать, - одёрнул односельчанина Жорка, – лучше признайся, что иномарку водить не умеешь.

 - Кто – я?! – завопил Семёныч.

 - Тогда гони её сам до Лопатинского моста и сам её в омут сталкивай, - сказал Жорка. – Только сначала у Мишки разрешения спроси. Сдаётся мне – это его кореша.

 - Что?! Да как ты… Да Мишка…Да это, чтоб ты знал, такой человек!

 - Лучше б не знал.

 - Вот ведь гандон! – поддакнул Сакуров и вспомнил, как Жорка легко расколол рэкетиров насчёт наводчика. – Это ж надо такую подляну устроить.

 - Это ещё не подляна, - отмахнулся Жорка, - это всего лишь шутка.

 - Кто – шутка? – не понял Сакуров и пнул близлежащего рэкетира.

 - Да нет, эти как раз всерьёз хотели присосаться. Это Мишка так пошутил. Вернее, скажет, что пошутил.

 - Скажет?!

 - А ты думал, он скрывать будет?

 - Ни хрена себе…

 - Именно. Однако чё с этими делать?

 И Жорка пнул другого рэкетира.

 - Слышь, мужики, - отозвался рэкетир, - на хрена с нами чо-то делать? Может, мы сами поедем?

 - Так поезжайте с Богом, - разрешил Жорка. – Чё зря на земле валяться?

 - Так мы поехали?

 Пацаны оживились и, не вставая полностью, стали подвигаться к тачке.

 - Ах, козлы! – снова закипел Семёныч.

 - Поезжайте! Костя, держи Семёныча…

 Когда рэкетиры отвалили, к месту недавнего побоища подошли Гриша и Мироныч. Семёныч принялся повествовать, как он всех тут уложил, Жорка с Сакуровым помалкивали. Гриша минуты две послушал Семёныча, а потом не выдержал и стал вставлять в речь соседа реплики касательно собственных былых подвигов, когда он в одиночку разгонял толпы пьяных хулиганов. Мироныч продолжал изображать постную благодать. Сакуров огляделся и увидел Варфаламеева. Тот торчал возле своего дома и всматривался в происходящее, пытаясь определить, сулит ли его продолжение выпивкой? Затем Сакуров увидел Мишку. Рыжий великан сидел верхи на своей статной кобыле и неторопливым шагом приближался к северной околице. Вид при этом у Мишки был совершенно сказочный.

 «Этакий красавец-богатырь, а такая сволочь», - невольно подумал Сакуров и поймал себя на мысли, что он не может окончательно связать хлебосольного Мишку с определением «сволочь».

 - А ты чего раззявился? – неожиданно спросил Мироныча Жорка.

 - Это вы мне? – переспросил Мироныч.

 - Тебе, тебе. Что, думаешь, прикинулся бедным родственником, сбагрил рэкетиров по нашу душу и – до свиданья?

 - А я ему… А он мне… - продолжал горячиться Семёныч.

 - Он мне сюды, а ему ка-эк хрясь… - тоже вошёл в раж Гриша.

 - Как? – прикинулся дураком Мироныч.

 - Молча, - не отставал от старичка Жорка. – Я вот расскажу учительнице, как ты её сдал рэкетирам в виде богатой дачницы. Что, думаешь, она не расскажет об этом своему зятю? А у неё зять, сам знаешь кто…

 - Жорочка, миленький! – перепугался Мироныч и молитвенно сложил руки. – Не говорите, пожалуйста!

 Мироныч был в курсе зятя. Он также знал о нравах, царящих в среде столичных младобуржуев, которые, в отличие от местных коллег-альтруистов, не постеснялись бы ни ветхостью потенциального донора своих стартовых капиталов, ни его полом.

 - Литр водки.

 - Хорошо.

 - Водки, понял?

 - Понял.

 - Притащишь самогон – сделка аннулируется.

 - Х-хорошо, - с трудом согласился Мироныч.

 - А сейчас – два стакана твоей дряни Варфаламееву, - продолжил мучить старого сквалыгу злопамятный Жорка.

 - Жорочка, миленький! – снова взмолился Мироныч. – У меня здесь ничего нет!

 - Нет – значит, и базара нет. Приедет учительница и…

 - Ладно!

 - А чего это два стакана одному только Варфаламееву? – чутко отреагировал Семёныч.

 - Ну, я пошёл? – на всякий случай поинтересовался Гриша.

 - Да, иди, - разрешил Семёныч, не собирающийся поить Гришу чужой самогонкой, которой могло оказаться мало.

 - Ну, и Семёнычу за его героизм не мешало бы, - сказал Жорка. Сам он пить дрянной самогон не собирался. Сакуров в этом был полностью солидарен с Жоркой. А вот Семёныч с Варфаламеевым пили всё, что пахло спиртным.

 - Тогда я им по одному стакану налью? – искательно вякнул Мироныч.

 - Сказано по два, значит – по два, - твёрдо возразил Семёныч. – Петька!

 - Ай?

 - Гони сюда, сейчас похмеляться будем!

 - Бегу-бегу!

 В это время к толпящимся подъехал на своей кобыле Мишка.

 - А я смотрю-смотрю и понять не могу: что тут у вас происходит? – запел он.

 - Да вот, рэкетиры приезжали, начали с Мироныча, но пожалели, как убогого, и стали на нас наезжать, - принялся повествовать Семёныч, - потому что Мироныч, оказывается, всех нас, кого можно рэкетировать, сдал с потрохами…

 - Сдал? – ахнул Мишка и зашёлся в заливистом смехе. – А вы чо?

 - А мы… - задохнулся Семёныч и повторил рассказ про героическое побоище с главным действующим лицом в виде самого себя.

 - Неужели в лёжку наваляли?! – не верил Мишка.

 - Еле ноги унесли! – хвастал Семёныч.

 - Зря вы с ними так сурово, - продолжая смеяться заливисто и звонко, словно невинное дитя, сказал Мишка.

 - Это ещё почему? – хмуро спросил Жорка.

 - Да это серьёзные ребята, и связи у них в авторитетной среде имеются, - сообщил Мишка.

 - Да на х… я их видал! Да мы… Правда, Жорка?! – снова загорячился Семёныч. В это время к ним подвалил страждущий Варфаламеев.

 - Ну? – спросил он.

 - Сейчас старый хрен выдаст тебе два стакана бесплатно, - сказал Жорка. – Повторяю: бесплатно. А это значит, что никаких десятков яиц ты ему должен не будешь. Понял? 

 Глава 14.

 Сакуров, не желая договориться с домовым в виде трёхколёсного чайника до белой горячки или какой-нибудь хронической шизофрении, снова решил завязать. Тем более, работ становилось всё больше и больше. А Сакуров, в отличие от односельчан, не мог пить и работать одновременно. Жорка тоже, из-за своей контузии, после сильных пьянок по два дня отлёживался в своей избе, после чего (в силу регулярных пьянок с обязательными адаптационными периодами) у него случался недокорм в подворье и кое-какие прорухи в огороде. Добрые соседи добросовестно докладывали о том Жоркиной супруге, и та пилила своего кормильца почём зря.

 В общем, дабы не надрывать супругу на дополнительные вопли и не запускать хозяйства, Жорка тоже завязал. Они с Сакуровым пахали как звери и попеременно гоняли в столицу, толкая зелень и ранние овощи. Толкать всё это добро в Угарове из-за местной политики цен не имело смысла. Зато в столице стали всё чаще возникать проблемы с реализацией товара. И если в первые демократические дни всякий желающий чего-нибудь продать мог встать в любом людном месте, то постепенно столичные власти стали наводить порядки. Они, власти, поняли, что рыночный хаос хорош, но в меру. То есть, пускать в него всякую сельскохозяйственную шушеру и бедных городских бабушек, всё-таки, не стоит, потому что он хоть и хаос, но тоже не резиновый. К тому же если всякий желающий начнёт иметь демократию, то кто тогда будет кормить демократов?

 В силу вышесказанного столичные власти толкнули бывшие колхозные рынки богатым беженцам из бывшего советского Закавказья. И на бывших колхозных рынках уже стало трудно встретить бывшего колхозника из Тамбовской области или даже с Поволжья. Зато на «переделанных» торговых площадках появились отчаянно жестикулирующие продавцы киви, бананов, ананасов и даже экзотического авокадо.

 В принципе, на «переделанном» рынке мог встать и бывший тамбовский колхозник, но цена за постой выросла настолько, что бедные российские селяне норовили разгрузиться где-нибудь рядом с вокзалом, куда прибывали пригородные электропоезда из разных концов Московской области и других областей, пограничных с Московской. Но их, прибывших, стали строго гонять новые российские милиционеры. При этом прибывший бывший российский колхозник вставал перед решением «альтернативной» задачи: он мог пойти на бывший колхозный рынок или отстегнуть новому российскому милиционеру. Таким образом, столичные власти решали две проблемы: во-первых, вопрос о милицейском бунте из-за смешной зарплаты отпадал сам собой, во-вторых, городская казна могла надёжно пополняться частью средств опухающих от прибыли новых столичных владельцев бывших колхозных рынков.

 К тому времени количество отчаянно жестикулирующих торговцев киви, бананами, ананасами и даже экзотическим авокадо достигло миллиона, они дружно забили все овощные с плодово-ягодными щели, поэтому бывшие российские колхозники, не умеющие отчаянно жестикулировать, плюнули на возню с конкуренцией и стали устраиваться к вышеупомянутым торговцам в качестве охранников, ларёчников, подносильщиков и подметальщиков. Но не всякому сельскому труженику удавалось устроиться подметальщиком, поэтому неустроенные селяне продолжали маяться со своими урожаями в районах московских вокзалов и на задворках бывших колхозных рынков. Вместе с ними маялся Сакуров.

 Но сначала, как уже говорилось выше, всё складывалось хорошо. Поэтому в первый свой приезд Константин Матвеевич легко толкнул тридцать килограммов раннего зелёного лука прямо возле спуска в подземный переход у Павелецкого вокзала. Он выручил кучу денег, сел в электричку и с двумя пересадками добрался до станции Кремлево. В Кремлево он прибыл ночью. Покупок Константин Матвеевич не делал, путешествовал налегке, поэтому он не стал ждать утреннего вагончика, а пешком одолел оставшиеся двадцать вёрст и ещё затемно был дома.

 Потом со своей зеленью ездил Жорка и тоже толкнул её где-то возле своего дома у входа на их местный бывший колхозный рынок.

 После Жорки снова рванул Сакуров, он взял с собой килограммов двадцать ранних огурчиков, встал у знакомого перехода, но не тут-то было. К ним, торговцам всякой огородной мелочью, подканал здоровенный мент в новомодном бронежилете и разогнал всех на хрен. Не тронул мент почему-то цыган, торгующих палёной парфюмерией, и каких-то барыг, спекулирующих за таксу в карман менту пивом и водкой.

 А Сакуров сунулся на ближайший рынок, но, узнав плату за постой, равную двум третям его возможной выручки, от рынка отвалил и, бегая по округе от ментов, таки распихал свои огурцы.

 В тот день он опоздал на свою электричку, и ему пришлось заночевать в сквере, потому что по новым порядкам в залы ожидания стали пускать только транзитников за дополнительную отстёжку. Рано утром Константин Матвеевич погрузился на первую электричку и только вечером был дома.

 Через неделю свои огурцы повёз Жорка.

 Приехал он через три дня на бровях и злой, как собака.

 А наутро, выставив литр водки, рассказал, что подрался возле своего рынка с новой русской охраной.

 - Вот, мразь! – разорялся Жорка в кругу односельчан в виде Варфаламеева, Семёныча и Сакурова. – Прихожу на своё место у входа в рынок, встаю, а мне сообщают, что здесь уже занято. Ну, я побоку, продолжаю стоять, а потом смотрю: едет на моё место плоскоголовый бегемот с тележкой и с сильным скандинавским акцентом заявляет, чтобы я освободил площадку. Я спрашиваю: чего это, дескать, ради? Он отвечает, что так надо. И если я не освобожу место, он будет вынужден позвать охрану…

 - Со скан… див… накским… акцентом, это откуда? – поинтересовался Семёныч.

 - Оттуда! – раздражённо буркнул Жорка и машинально глянул на Сакурова.

 - Козлы! – согласился Сакуров.

 - Ай-я-яй! – фальшиво посочувствовал Семёныч и принялся наливать по третьей, пропуская завязавшего Сакурова. Он наливал и еле сдерживал злорадный смех: чё, дескать, разбогател?

 - Сволочи, - поддержал Сакурова Варфаламеев, не сводя глаз со своего стаканчика.

 - А я говорю: вызывай, на хрен! Ну, смотрю, канает один, морда тоже как у бегемота, и вежливо велит мне проваливать, потому что место занято. Занято, говорю? Но кем оно может быть на хрен занято, когда я тут стоял ещё тогда, когда вас обоих в помине здесь не было?!

 Жорка хватанул стаканчик и закурил.

 - Ну? – напомнил о продолжении рассказа Сакуров, в то время как Семёныч принялся рассказывать Варфаламееву один случай из своей богатой событиями таксмоторной жизни, касающийся базарной темы. Тема касалась группы тогдашних узбекских колхозников, сдуру сунувшихся в такси к Семёнычу. Эти узбеки чем-то не потрафили Семёнычу, за что он их якобы часа два пинками гонял вокруг Выставки Достижений Народного хозяйства.

 - А он, дескать, или уйдёшь, или буду применять силу, - продолжил Жорка.

 - А ты?

 - А я: дескать, применяй, если тебе не совестно наезжать на инвалида Афганистана.

 - Так и сказал? – не поверил Константин Матвеевич. Он достаточно изучил Жорку и знал, что тот терпеть не может давить на жалость.

 - Ей-богу! А фигли было делать?

 - А он?

 - А он: мне, дескать, всё это по барабану, потому что теперь человек человеку волк и не хрен мне перед ним, платным охранником частного предприятия, козырять своим советским прошлым.

 - Вот, блин!

 - Ну, в общем, он опрокидывает ногой ящик с моими огурцами, получает от меня в репу, потом прибегают ещё двое и, пока я с ними колбасился, приехал наряд милиции.

 - И что?

 - Что-что? Отволокли в отделение. Хорошо, у меня там знакомые, иначе отметелили бы до посинения, да ещё штраф за хулиганство выписали бы.

 - Ни хрена себе, - сник Сакуров. Жорка, конечно, как-нибудь устроится толкать свою сельхозпродукцию, потому что местный, но как теперь быть ему, Сакурову?

 - Я потом узнал, что этот упырь, похожий на бегемота, какой-то дальний родственник нынешнего хозяина нашего рынка, - сообщил Жорка. – Он, зараза, и за место на рынке не платит, и стоит, где ему выгодней.

 Жорка налил себе водки, посмотрел на оживлённо беседующих Семёныча с Варфаламеевым, выпил и снова закурил.

 - Слышь, а не пора ли нам в шахту за проволокой сходить? – напомнил Жорке Сакуров. – Скоро картошка поспеет, неплохо было бы подумать об аренде грузовика.

 - Да, блин, я уже и не знаю, что у нас из этой затеи выйдет, - сказал Жорка. – Ведь если в Москве такой бардак, представляешь, что в Мурманске творится? А у меня, как назло, в Мурманске ни одного однополчанина.

 - У меня есть, - не очень уверенно возразил Константин Матвеевич, имея в виду однокашников, распределившихся в Мурманский Трансфлот.

 - Ну, тогда другое дело, - слегка воодушевился Жорка. – В эти выходные должна моя приехать. Провожу и пойдём. Устраивает?

 - Конечно!

 Сакуров успел заработать кое-какие деньги, но, чтобы вылезти из нищеты, в каковой он фактически пребывал с момента начала демократических реформ, потребовались бы гораздо больше денег.

 - Может, выпьешь? – спросил Жорка.

 - Да ну её! – испуганно замахал руками Константин Матвеевич.

 - Эй, вы пить будете?! – окликнул Жорка Семёныча с Варфаламеевым.

 Сакуров ещё раз съездил в столицу, с грехом пополам толкнул очередную партию огурцов, вернулся в деревню и снова занялся огородом. Одновременно Константин Матвеевич продолжал ремонтировать сараи, где он, надеясь на выручку от затеянной с Жоркой спекуляции, хотел поставить двух поросят и поселить птицу. Хорошо, железнодорожники постоянно обновляли шпалы, и материала для ремонта сараев у Сакурова хватало. Он научился пользоваться глиной вместо нормального раствора и к середине августа сараи, построенные на месте порушенного родового подворья, выглядели вполне прилично. Семнадцатого августа они с Жоркой планировали сходить в шахту. Вернее, в ночь с семнадцатого на восемнадцатое. Потом собирались оперативно вырыть картофель, нанимать грузовик и мотать в Мурманск.

 Погода в намеченную для похода за металлом ночь выдалась исключительная: тепло, сухо и темно, как в жопе негра. Жорка договорился с Семёнычем на предмет тачки, и ветеран Московского таксопрома обещал быть на своей «ниве» в назначенный час в назначенном месте.

 Вышли без чего-то десять. С собой взяли два фонаря, моток верёвки, монтажку, топор и кувалду с длинной ручкой. Без чего-то двенадцать Жорка показывал Сакурову полузаваленный вход в одну из штолен бывшей шахты.

 - Я тут маленько уже пошарил, - раскололся он. – Больше того: надыбал кое-какую информашку об этом занюханном Клондайке.

 - Надыбал у кого? – поинтересовался Сакуров, испытывая лёгкий мандраж законопослушного гражданина, вынужденного пойти по скользкой криминальной тропе.

 - Ясное дело, у металлистов.

 - Ну?

 - В общем, эти шахты уже пусты на девяносто процентов, только в этом месте кое-что осталось.

 - Очень интересно, - пробормотал Константин Матвеевич, хотя ему было совсем не интересно, а довольно жутковато. Особенно после того, как он попытался заглянуть в провал на месте бывшей штольни. Провал этот напоминал неровную воронку с узкой змеевидной щелью. Раньше тут имелись какие-то капитальные сооружения и металлический короб, о чём свидетельствовали характерные «фундаментальные» руины, углубления и обломки. Но от короба осталось одно воспоминание, основная часть капитальных сооружений тоже сгинула, отчего вид змеевидной щели в недра неизвестно чего нагонял дополнительную жуть. Да ещё Жорка приберёг на закуску.

 - Но самое интересное, что металл ни искать, ни собирать не надо, - сообщил бывший воин-интернационалист, подыскивая удобную железяку, к которой хотел привязать верёвку.

 - Что ты говоришь? – не очень радостно удивился Сакуров.

 - И его, металла, почти полтонны.

 - Иди ты!

 - В общем, с момента металлической лихорадки все районные шахты застолбили три местных авторитета, три родных брата, - принялся повествовать Жорка, привязывая один конец верёвки к обрезку швеллера, торчащему из засыпанного бетонированного основания. – Но так как братьев всего трое, а металла до хрена, они стали сдавать участки в аренду.

 - Как? – не понял Константин Матвеевич, светя Жорке фонариком. Свет фонарика с трудом разжижал кромешную тьму в нужных местах, а небо над головами старателей лишь издевательски подмигивало им подслеповатыми звёздами.

 - Молча. Хочешь добывать металл – идёшь к братанам, они выдают тебе план участка вместе с правом на нём работать, но за это ты должен сдать им весь металл по их цене. Усёк?

 - Нет. Или тут есть какие-то другие братаны, которые тоже принимают металл?

 - Нету, - сказал Жорка и стал вязать другой конец вокруг монтажки, топора и кувалды. Наблюдая, как Жорка работает, Сакуров не переставал удивляться, как ловко он обходится с помощью одной руки.

 - Значит, у нас братаны примут металл по более высокой цене, если мы сможем доказать, что он не с их шахты? – уточнил Константин Матвеевич.

 - Нет.

 - Тогда какого хрена мы тут занимаемся незаконным шакальством без ведома братанов?

 - Такого, что мы не будем сдавать металл братанам, а повезём его в Рязань, - обрадовал Сакурова Жорка.

 - А Семёныч в Рязань поедет?

 - Поедет. Я ему пообещал две банки тормозной жидкости. Ну, не считая водки…

 Жорка, привязав к другому концу верёвки монтажку с топором и кувалдой, стал спускать их в щель.

 - А почему металл не надо искать? – вспомнил Сакуров.

 - Потому что его уже нашли и сложили в двух местах. Но так как металл собирали нелегитимные пацаны вроде нас с тобой, то братаны их завалили.

 - Что?! – переспросил Сакуров и ему стало ещё страшней, хотя был он не из пугливых.

 - Завалили, говорю. Эти, которые вроде нас с тобой, были какими-то залётными. И всё бы ничего, но шумели они здорово. А рядом с ними оказались артельщики из законных. Ну, они братанам и доложи. В общем, приехали братаны на место лично, вошли через главный вход, нашли этих, завалили их, а металл оставили. Пока…

 - Ну, ты меня утешил! – негромко воскликнул Константин Матвеевич и огляделся по сторонам.

 - Да не ссы ты! – возразил Жорка. – Вот если бы мы через главный вход попёрлись, тогда другое дело.

 - А здесь нормально?

 -Да.

 - Тогда какого фига мы сразу не приехали сюда на Семёныче?

 - Соображаешь? А если бы засекли? А так он приедет в нужное время, мы мухой грузимся и – ищи нас. Ладно, я полез вниз.

 - А на хрена тебе кувалда? – решил поинтересоваться Сакуров.

 - Да там в одном месте проход завалило. Чтобы добраться до металла, надо будет пару стоек повышибать.

 - Что-о?! Это как?

 - Да всё нормально! – отмахнулся Жорка. – Я уже был здесь и всё прикинул. Вышибу стойки, кое-где грунт сместится и образуется проход. Я так думаю…

 - Я не понял. Ты что – маркшейдер?

 - Да нет. Но я же был диверсантом. И нам в учебке преподавали горное дело.

 - Ты в учебке полгода кантовался? – спросил Константин Матвеевич.

 - Да.

 - А сколько времени вам там преподавали горное дело?

 - Четыре часа.

 - Да, специалист ты ещё тот, - поёжился Сакуров.

 - Да, ещё тот, - не стал спорить Жорка, заткнул фонарик за пазуху и по пояс засунулся в жуткую щель. – В общем, так, - на прощание напутствовал он приятеля, - если меня там не завалит, я тебя позову. Кстати, фонариком зря не свети…

 С этими словами он интенсивно заработал ногами по породе, помогая себе задницей, и, перехватывая рукой верёвку, пропал из виду.

 «Ни хрена себе! – подумал Сакуров. – А если завалит? Интересно, знает его жена о его авантюрах?».

 Константин Матвеевич выключил фонарик и нахохлился над щелью, тревожно прислушиваясь к окружающей ночной действительности. Метрах в пятистах от места их с Жоркой незаконного предприятия проходило шоссе, и по нему нет-нет да проезжали редкие автомобили. Когда фары, появившись на несколько секунд в ночи и осветив унылую местность вокруг заброшенных шахт, снова исчезали, темень становилась ещё гуще. Радости во время ожидания Жоркиного зова это не прибавляло.

 «Закурить, что ли?» - подумал Сакуров, и в то же время почувствовал, как земля под ним дрогнула. Потом ещё и ещё. Затем из щели пахнуло какой-то дрянью, а спустя минут пять томительного ожидания из подземелья послышался глухой Жоркин голос:

 - Спускайся, давай! Слышишь?

 - Ну, слава Богу! – пробормотал Сакуров, сунул фонарик за пояс и полез вниз.  

Глава 15.

 Спуск оказался несложным. Щель была узкой, и Сакуров не спускался, а, скорее, полз вниз. Тем не менее, он умудрился сорваться метрах в двух от основания штольни и упал на Жорку.

 - Ну, ты, полегче! – огрызнулся Жорка. – Фонарик не раскокал?

 - Да нет…

 - Включай. А то с одним тут делать не хрен.

 Действительно, темень стояла такая, что хоть глаз коли. И свет фонарей, несмотря на замкнутое пространство, темень эту как бы усугублял. И вместо освещённого замкнутого пространства приятели имели два отчуждённых комка призрачного света, в которые попадали они сами или мрачные фрагменты технологического подземелья.

 - Куда? – спросил Сакуров.

 - За мной.

 - Чем это тут воняет? – снова спросил Сакуров.

 - Покойниками, - напомнил Жорка.

 - А где они? – задрожал Сакуров.

 - Завалило, когда проход освобождал.

 - Удачно освободил?

 - Нормально. Боялся, правда, что металл засыплет.

 - Не засыпало?

 - Нет.

 - А что тебя засыплет, не боялся?

 - Не засыпало же.

 - А ещё может?

 - Запросто.

 - Блин, на хрена я с тобой связался!

 - Хватит причитать. Пошли за металлом.

 - А где он?

 - Тут. Недалеко.

 И Жорка потащил Сакурова за собой через завалы. Эти завалы походили на косые волны и, поднимаясь по шуршащим склонам, Сакуров невольно задирал голову вверх и поднимал фонарик. Но ни черта не видел, и ему чудилось, будто над гребнем каждого завала зловеще зияет перевёрнутая воронка, откуда в любой момент может просыпаться погребальная порода.

 Миновав завалы, приятели оказались в месте бывшего забоя. Здесь когда-то стояла врубмашина, кое-где валялась кабельная оплётка, а на рельсах лежала перевёрнутая вагонетка. Рядом с ней стояла аккуратно свёрнутая бухта медной проволоки. За первой бухтой виднелись ещё две.

 - Три тут и две чуть дальше, - сообщил Жорка, - каждая бухта килограммов по сто, не меньше.

 - Нехило покойнички поработали, - с невольным одобрением произнёс Сакуров, трогая ближнюю бухту из «ошкуренной» проволоки.

 - Наверняка бывшие зеки, - поддакнул Жорка, - однако и нам попотеть придётся…

 Он глянул на светящийся циферблат командирских часов.

 - …За три часа надо всё это добро подтащить к штольне и поднять наверх.

 - А Семёныч сможет увезти столько проволоки? – спросил Сакуров и взялся за бухту, собираясь кантовать её к штольне.

 - Я ему сказал, чтобы убрал задние сиденья, - объяснил Жорка и поддел бухту монтажкой. – Когда погрузим, мы с Семёнычем поедем в Рязань, а ты с инструментом пойдёшь домой.

 - Понял, - выдохнул Сакуров и напрягся.

 Попотеть им пришлось, действительно, изрядно. Особенно хреново было таскать бухты через сыпучие завалы, но ещё хреновей ощущалось под тяготеющими вымышленными или реальными опрокинутыми воронками, сотворёнными руками (вернее, рукой) скороспелого горного мастера Жорки Прахова. Сакуров, кантуя стокилограммовую дуру, сталкиваясь головой с головой Жорки Прахова, помогающего тащить бухту с помощью монтажки и плеча, не раз и не два позавидовал контуженному приятелю, который, наверно, и думать не думал о каких-то воронках.

 - Пять часов без пяти, - прохрипел Жорка, когда они с Сакуровым подкатили последнюю бухту к основанию выходной штольни. – Через час приедет Семёныч, так что давай, шевелись.

 - Чё делать-то? – прохрипел в ответ Сакуров.

 - Ползи наверх, будешь вытаскивать бухты!

 - Ага!

 - Зря ты обрез не взял, - как бы про себя сказал Жорка.

 - Зачем? – замер Сакуров, цепляясь за верёвку немеющими руками.

 - Ну, если нас какая сука заметила и…

 - И?

 - Ладно, не бери в голову…

 «Это он меня вовремя подбодрил», - подумал Сакуров, упираясь задницей в торец щели. Руки скользили по верёвке, а навязать узлы они с Жоркой не догадались. Тем не менее, Константин Матвеевич одолел подъём в каких-нибудь десять минут, ещё минут пять усиленно дышал, потом услышал Жоркин голос:

 - Ты готов?

 - Готов! – простонал Сакуров.

 - Тяни!

 - Тяну! – выдохнул Сакуров, потянул и понял, что может запросто родить грыжу.

 - Ты, там, найди что-нибудь, на чём фиксировать верёвку! – крикнул снизу Жорка, толкая бухту снизу.

 - Ага! – ответил Сакуров и, кстати, споткнулся о какую-то железяку. Он треснулся лицом оземь, но верёвку не выпустил, а захлестнул её вокруг железяки и стал искать другую. Другая обнаружилась в метре от первой, и Сакуров, сначала встав, а потом снова упав, но уже на спину, успел закоротить верёвку о другую железяку.

 - Пошла! – орал снизу Жорка. – Давай, родной!

 - Чего ж ты так орёшь? – шипел Сакуров, памятуя про обрез и возможных доброхотов, способных за два литра премиальных сдать единоличным братанам любое количество кандидатов в жмурики. Он, падая вновь и вновь, обдирая руки и ноги до крови, подтянул первую бухту до пределов видимости и понял, что вытащить её из этих пределов уже не сможет.

 - Костя! – подал голос Жорка.

 - Чё? – безнадёжно отозвался Сакуров.

 - Застряла?

 - А как ты догадался?

 - Надо было сначала инструменты поднять! – осенило Жорку. – Или хотя бы монтажку…

 - Надо было, - пробормотал Сакуров и подумал, что если бы Жорка в своё время дослужился хотя бы до майора инженерных войск, ведающих горными работами, наверняка бы заранее позаботился о том, чтобы сначала поднять хотя бы монтажку, а потом тащить стокилограммовую бухту проволоки.

 - Слушай, поищи там какую-нибудь арматуру, - посоветовал неунывающий Жорка.

 - Уже, - сказал Сакуров и стал ползать по месту бывших подсобных сооружений, имевших в добрые советские времена быть рядом с входом в запасную штольню. Надо сказать, он довольно быстро отыскал конец арматуры, но она сидела в грунте настолько прочно, что, ворочая конец арматуры, Сакуров чувствовал, как шевелится земля над ней, но сама арматура никуда вылезать не хотела.

 «Отломать, что ли?» - пришла в голову Сакурова бредовая идея, но арматура была диаметром восемнадцать, не меньше, и Константину Матвеевичу оставалось лишь «платонически» двигать концом арматуры туда – сюда. А надеяться на то, что армированная железяка где-то проржавела и может сломаться, мог только неисправимый оптимист, специализирующийся на написании приключенческих романов.

 - Ну? – снова подал голос Жорка.

 - Говно дело, - сообщил Сакуров и увидел, как на дороге вспыхнула новая пара фар. В это время интенсивность движения достигла почти нулевой отметки, поэтому Сакуров не мог оторвать взгляда от ореола автомобильного света, который не «поехал» дальше по дороге впереди припозднившейся (или очень ранней) тачки, но, поколебавшись на повороте к месту ночных разработок Жорки Прахова и Константина Матвеевича Сакурова, описал характерную дугу, а припозднившаяся (или очень ранняя) тачка, свернула на грунтовку, по которой накануне ночью пришли к злополучной штольне известные ночные разработчики. Они же соседи-односельчане Жорка Прахов и Константин Матвеевич Саккуров. Свет фар новой машины метался в такт её движению по ухабистой грунтовке, время от времени устремляясь в светлеющее небо, когда машина выныривала из очередного ухаба на подъёме к входу в штольню. Мысли Сакурова заметались вместе со светом фар, но он продолжал с идиотским упорством ворочать неподдающуюся арматуру, и заворожено наблюдать за приближающейся машиной. Константин Матвеевич не знал, на какой машине ездят конкретные братаны, но даже если бы знал, легче ему от этого не стало бы, потому что, кроме фар, он ещё ничего не видел. А машина вильнула ещё раз, ещё раз полыхнула фарами в небо, а затем осветила Сакурова.

 «Всё, абзац», - отрешённо подумал Константин Матвеевич и – о чудо! – арматура обломилась и в руках «старателя» оказался кусок железа внушительной длины.

 «Ну и что?» - спросил себя Сакуров и получил сразу несколько ответов. Вернее, советов.

 Первый рекомендовал воспользоваться боевым опытом, брать арматуру в руки покрепче и нападать на машину, поскольку внезапное нападение – мать спасения. Может быть…

 Второй совет касался благоразумного выхода из сложившейся ситуации. А именно: Сакурову предлагалось брать арматуру в руки покрепче, линять в сторону входа в штольню, сковырнуть застрявшую бухту треклятой проволоки вниз, затем самому скрываться в недрах шахты, а там – видно будет.

 В процессе «переваривания» второго совета образовалась дополнительная мысль насчёт того, что если сковырнуть застрявшую бухту, а Жорка стоит внизу под ней, то этой бухтой можно запросто прихлопнуть Жорку. Даже невзирая на его десантное происхождение и четыре часа специальной горной подготовки.

 Третий совет, самый тупой, указывал на самый простой вариант, а именно: бросать всё на хрен, и кусок благоприобретённой арматуры в том числе, и смываться к чёртовой матери. Вернее, куда глядят глаза. Точнее, по полям и долам, не помышляя о спуске в жуткую щель с предварительным выталкиванием из неё застрявшей бухты.

 «Вот уж фиг я отсюда слиняю», - подумал Сакуров и ощутил в себе давно забытую ненависть по отношению к любому, кто посягнёт на жизнь его близких. В данном конкретном случае – на Жорку Прахова. Который не ведал о приближающейся опасности и от этого вдвойне не заслуживал от неё пострадать. Во всяком случае, при попустительстве Сакурова.

 Константин Матвеевич перехватил арматуру поудобней и уже приготовился метнуть ею в лобовое стекло, но, в очередной раз сморгнув пот с ресниц, понял, почему приближающаяся машина ему сразу показалась не такой. В смысле, она показалась ему не такой крутой, на которой должны разъезжать авторитетные братаны. В смысле, фар у машины было только две, а не десять или двадцать, как у навороченных джипов. При этом это были две одноцветные кругленькие фары с обычным рефлектором, а не такие…

 - Твою мать! – ругнулся Сакуров. – Неужели это Семёныч?

 Наручными часами он ещё обзавестись не успел, поэтому крикнул Жорке:

 - Жорка, который час?

 - А ты что, куда-нибудь опаздываешь? – насмешливо отозвался контуженный односельчанин.

 - Семёныч приехал…

 - Это хорошо, - не удивился Жорка, - поможет проволоку вытащить.

 «Эх, Россия, - только и подумал Константин Матвеевич, - мать моя…».

 В это время прибывшая тачка парканулусь возле какой-то шахтёрской руины, из тачки вылез Семёныч и приветствовал Сакурова голосом будничным, словно они встретились в урочное время у деревенского колодца:

 - Ну, здравствуй, Константин. Чё новенького?

 - Семёныч, ты, что ли? – заорал снизу Жорка.

 - Я! – прокричал в ответ Семёныч.

 - Какого хрена в такую рань?! – повысил голос Жорка.

 - Вот я тебя не спросил! – заорал в ответ Семёныч. – Он мне ещё указывать будет, когда мне приезжать, а когда не приезжать! Ты бабе своей указывай! Кстати, Жорка, твоя баба час назад припёрлась…

 - Чё ты гонишь? Она же только уехала?! – завопил снизу Жорка, а Сакурову сделалось совсем паршиво: эти двое шумели так, что в соседней деревне могли проснуться безработные животноводы, привыкающие в новые демократические времена спать до полудня вместо пяти утра при проклятых советах.

 - Я гоню?! – завопил в ответ Семёныч. – Да твоя баба как приехала, так всю деревню перебудила. Где Жорка? Куды, визжит, кормилец делся?

 - Ты мою бабу не тронь! – орал снизу Жорка. – Чего это она визжит?! Твоя, между прочим, как развоняется, так…

 - А ты мою не тронь! – надрывался Семёныч. – А ну, вылезай, я тебе…

 - Я сейчас вылезу! Только помоги Косте! А что вы сказали: куда я делся?

 - Кто – вы? Ни одна собака ничего вразумительного объяснить не смогла. Один я придумал, что ты пошёл на работу устраиваться!

 - Ночью?!

 - А что? Попробуй сейчас на работу устройся!

 - Ну, ты долбоёб!!!

 - Вот я те рыло начищу, не посмотрю, что ты бывший диверсант! Нет, Костя, ты слышал?! Я же его перед его бабой отмазал, а он ещё обзывается!

 - Братцы! – взмолился Сакуров. – Мы будем проволоку доставать?

 Семёныч, надо отдать ему должное, оказался помощником – хоть куда. Они вдвоём с Сакуровым выковыряли одну бухту и подняли ещё четыре за час с небольшим. Затем они погрузили бухты в машину Семёныча, вытащили инструмент, дождались Жорку и принялись совещаться. При этом Семёныч выставил бутылку самогонки, которую он взял у Жоркиной жены в обмен на обещание привезти супруга, который где-то там устраивался на работу. На закуску Семёныч предложил один солёный огурец. Небо к тому времени заметно посветлело, но предрассветная темень ещё продолжала надёжно укрывать желающих что-либо скрыть от посторонних глаз.

 - Пить будешь? – спросил Сакурова Жорка.

 - Нет.

 - А ты? – спросил Жорка Семёныча.

 - Не, ну ты ваще! – возмутился Семёныч.

 - Ладно, погнали…

 Семёныч с Жоркой махнули по стакану, потом все трое закурили.

 - Слышь, Костя, - заявил Жорка, - в Рязань с Семёнычем поедешь ты.

 - Да? – неопределённо переспросил Сакуров.

 - Я могу и один, - предложил Семёныч. – Ты только скажи, куда везти.

 - Сейчас, - ухмыльнулся Жорка. – Поедешь, как я сказал, с Костей. А мне придётся возвращаться в деревню.

 - Ну почему ты такой некультурный человек? – стал заводиться Семёныч. – Что ты всё против меня всякие подозрения строишь? Я что, не могу один проволоку продать?

 - Можешь, - решил не обострять отношений Жорка, - но Костя тебе не помешает.

 - А кто будет деньги получать? – не пошёл на попятный Семёныч.

 - Костя.

 - Эх, Жорка!

 - Ладно, поехали, а то скоро вся округа будет знать, что здесь какие-то хмыри хотят братанов обуть.

 - Да видал я этих братанов! Я, между протчим…

 Семёныч так и говорил: «между протчим».

 - В следующий раз, - перебил его Жорка, односельчане погрузились в тачку и покатили в сторону Рязанского тракта. По пути они сбросили Жорку и поехали дальше.

 - Ты Рязань-то знаешь? – своевременно поинтересовался Сакуров, мысленно повторяя устный адрес металлического барыги, бывшего косвенного сослуживца Жорки Прахова.

 - А чё её знать? – удивился Семёныч и стал тормозить. – Деревня. Если я Москву, как свой курятник, знаю, то…

 - Логично, - буркнул Сакуров. – Ты чё тормозишь?

 - Надо освежиться, - ответил Семёныч.

 - Ты собираешься допить самогон, который тебе дала Жоркина жена? – уточнил Сакуров.

 - Чего это она мне дала? – взъерепенился Семёныч. – Да я…

 - Всё! – поднял руки Сакуров.

 Семёныч съехал на обочину, культурно предложил Сакурову приспособиться к оставшейся самогонке, Сакуров отказался и Семёныч принял её сам.

 - Ух! – сказал Семёныч и завёл телегу.

 В Рязань, надо отдать должное Семёнычу, односельчане приехали быстро и без дорожных приключений. Металл, надо отдать должное Жоркиному знакомому, сдали без проблем. Рязанский скупщик цветмета отстегнул Сакурову приличную сумму, Сакуров сунул сумму в карман и велел Семёнычу ехать домой. Семёныч заявил, что никуда без тормозной жидкости не поедет. И без водки. Сакуров купил жидкости и водки. И закуски. И попросил Семёныча налить тормозную жидкость в систему. Но запасливый Семёныч положил тормозную жидкость в багажник и, тормозя с помощью двигателя возле каждого второго постового, покатил по Рязани в поисках своего какого-то дальнего родственника. В процессе поисков Семёныч выдул бутылку водки, потом нашёл родственника в каком-то пивном гадюшнике, потому что дома родственника не оказалась, а жена родственника пообещала спустить Семёныча, который вонял водкой, как грузинский спиртовоз, с лестницы. Но умный Семёныч не стал дожидаться силового применения со стороны озлобленной своей женской долей супруги дальнего родственника, спустился по лестнице сам и, выспрашивая про родственника теперь уже у случайных прохожих, нашёл вышеупомянутый гадюшник. И входил в него в компании трёх доброхотов, помогающих искать злополучного родственника. Сакуров матерился сквозь зубы и пёрся следом, потому что не знал Рязани и не знал, как от неё доехать хотя бы чёртова Угарова.

 В общем, ещё две бутылки премиальной водки и вспомогательную закуску Семёныч приговорил в гадюшнике, а потом, когда к нему, пьянице-родственнику и доброхотам присоединилась остальная пивнуха, стал требовать у Сакурова денег, апеллируя сочувствующим слушателям туманным повествованием о каких-то криминальных событиях накануне утром, в которых героический Семёныч принимал центральное участие.

 Короче говоря, скоро вся пивнуха знала, что Сакуров зажал деньги, заработанные героическим Семёнычем после некоего особенно рискованного гоп-стопа, и зловеще шумела: почему, дескать, и так далее. На что Сакуров припугнул Семёныча, что сейчас на хрен плюнет на всё и пойдёт искать такси. Семёныч, надо отдать ему должное, слегка протрезвел, вспомнил, что бензина у него осталось литров пять и, всего минуту назад бурно братавшийся со всей пивнухой, теперь всех бурно посылал подальше. Они с Скуровым погрузились в «ниву», Семёныч закрыл один глаз, чтобы не двоилась дорога и милиционеры на ней, и отправился искать заправку, имея в виду по пути дозаправиться водкой. Ну, и закуской, потому что закусить Семёныч любил.

 Другими словами, из Рязани выехали тоже затемно. 

 Глава 16.

 На выезде из областного центра Семёныч стал проявлять признаки беспокойства. Сакуров, засыпая на ходу, обратил внимание, как односельчанин особенно усердно заглядывает в зеркало заднего вида, морщит брови и чего-то бормочет под нос.

 - Что? – спросил Сакуров.

 - Нормально, - процедил бывалый Семёныч, - на хвост сели.

 - Кто? – встрепенулся Сакуров.

 - Не боись, Костя! – утешил его Семёныч и поддал газу. Затем Семёныч зачем-то газ сбросил. Потом снова прибавил. И так несколько раз, матерясь сквозь зубы и угрожая неизвестно кому.

 Константин Матвеевич в это время пребывал в состоянии результативной эйфории. В смысле, балдел от достигнутого результата. Но потом, осмыслив поведение Семёныча, Сакуров из данного состояния вышел. Он понимал, что сегодня Фортуна, сытая раззявившаяся дура, выпустила его и Семёныча совершенно случайно, но, очнувшись и захлопнув пасть продажной девки, таки пытается возместить им свою потерю. Константин Матвеевич обернулся и попытался разглядеть тех, кто якобы (по словам опытного Семёныча) сел им на хвост. Но ничего, кроме пары подслеповатых фар ползущей за ними тачки явно не из разряда крутых, не увидел. Мысли, тем не менее, в голове бывшего штурмана стали путаться в опасливом контексте.

 «Чёрт бы их побрал… Какая сволочь?.. Неужели покупатель металла стукнул каким-то гопникам и те хотят отнять у нас выручку?.. Или это дальний родственник Семёныча?.. А может, это даже братаны, которых мы с Жоркой поимели на полтонны меди?.. Но как?.. Да фигли как, потому что если это братаны, то нам с Семёнычем однозначно крышка…».

 - Ну, я им сейчас, козлам покажу! – заявил в это время Семёныч, чем окончательно расстроил Константина Матвеевича.

 «А, блин, чему быть – тому не миновать», - махнул на всё рукой Сакуров и приготовился встретить смерть так, как это подобает мужчине. А Семёныч предельно сбросил газ и ушёл на встречную. Тачка не из разряда крутых, оказавшаяся стареньким «москвичом», обогнала «ниву» по своему ряду, и тут Сакуров увидел, как из салона тачки на них, разинув рты, смотрят его водитель, пожилой дяденька, и пассажир, немолодая тётенька.

 «Что за фигня?» - подумал Сакуров и стал оглядываться: не проглядел ли он ещё какой тачки? Но кроме них с «москвичом» на пустынной в это время дороге никого не было.

 Семёныч же, войдя в раж, снова встал в свой ряд и несколькими удачными манёврами загнал «москвич» на обочину и вынудил его остановиться.

 - Ты чё делаешь? – не веря своим глазам, спросил Сакуров.

 - Не ссы, Костя! – рычал Семёныч, одновременно распахивая дверцу и доставая из бардачка газовый пистолет, подарок крутого сына.

 - Семёныч! – пытался образумить односельчанина Константин Матвеевич, но было уже поздно. Разошедшийся не на шутку Семёныч, отравленный хреновой водкой демократского производства, выпрыгнул из салона и, размахивая пистолетом, принялся терроризировать «преследователей».

 - А ну, из машины выходи! – орал ветеран столичного таксопрома. – На землю мордами вниз, жив-ва! В глаза смотреть и отвечать: где оружие прячете, падлы?!

 - Бат-тюшки! – ахала тётенька, послушно укладываясь на обочину лицом вниз. – Какое оружие, родненький?

 - Ты, чё, мужик? – кряхтел дяденька, косясь на пистолет, мало чем внешне отличающийся от боевого. – Ты, это, стволом не очень-то!

 Дяденька тоже улёгся на землю, а Семёныч принялся шмонать «москвичок» в поисках оружия. Сакуров плюнул на всё, закурил и даже из машины не вышел.

 - А-а, нашёл! – радостно завопил Семёныч.

 - Чё это ты нашёл? – забеспокоился дяденька, поднимая голову.

 - Что надо…

 Сакуров увидел, как Семёныч тянет из «москвича» трёхлитровый баллон явно не с солёными огурцами.

 - А вот самогонку не тронь! – зарычал дяденька и стал вставать с обочины.

 - Петя, Петя! – заголосила тётенька. – Бог с ними, пущай захлебнутся!

 - Я им захлебнусь! – пёр на Семёныча дяденька и даже газового пистолета, мало чем внешне отличающегося от боевого, не боялся. – Положь банку на место, гад!

 - Хрен с тобой, положу, - спустил пар Семёныч, - но литр за беспокойство реквизирую.

 - Пол-литра, - выступил со встречным предложением дяденька.

 - Хрен с тобой, я сегодня добрый, пусть будет пол-литра, - совсем уже раздобрился Семёныч.

 - Пустая бутылка, куда отлить, найдётся?

 - Костя, дай тару!

 «Чтоб ты треснул», - подумал Константин Матвеевич, пошарил по полу, нашёл пустую водочную бутылку и подал её односельчанину.

 - Ну чё лежишь? – прикрикнул Семёныч на тётеньку. – Вставай, а то манду простудишь.

 - Ох, и бесстыжая ты рожа! – заголосила тётенька. – Сначала напугал до смерти, а теперя скоромничает!

 - И ещё самогонку хотел забрать, - поддакнул дяденька.

 - Скажите спасибо, живыми оставляю, - добродушно возразил Семёныч, погрузился в телегу, запустил движок и отвалил.

 - Опасный ты человек, - с плохо скрываемым сарказмом заметил Сакуров.

 - Да, брат, со мной не шути, - горделиво ответил Семёныч, - самогонки выпьешь?

 - Нет.

 - Тогда я сам.

 - Не поплохеет?

 - Мне!?

 - Чёрт с тобой, делай, что хочешь. Давай только от этих оторвёмся.

 - Да, не стоит их расстраивать ещё больше…

 Не доезжая до поворота на Угаров, Семёныч заснул. Но заснул профессионально, предварительно свалившись на обочину. Сакуров выругался, отпихнул Семёныча на пассажирское место и повёл машину сам, уповая на благоразумие гаишников, предпочитающих собирать взятки с тучных российских пажитей в светлое время суток. Гаишники его не подвели, и Константин Матвеевич благополучно добрался до деревни, где, несмотря на поздний час, их с Семёнычем поджидали Варфаламеев, супруга Семёныча и старый навозный жук Мироныч.

 «А этому что надо?» – успел подумать Сакуров и едва увернулся от разъярённой Петровны, которая, не увидев за рулём кормильца, решила выместить свою злость на безобидном Сакурове. Но верный друг Петька Варфаламеев, когда Константин Матвеевич вылезал из салона, а Петровна попёрла на него с каким-то дрыном в руке, незаметно подставил вздорной бабе ногу. Петровна растянулась возле машины, а оттуда уже вылезал посвежевший Семёныч.

 - Здорово, жена! – заорал он и пнул супругу. – Ты чего это здесь валяешься?

 - Скотина! – заголосила супруга, встала и хотела приложить Семёныча, но тот превентивно дал ей в ухо и скорым шагом направился к избе Сакурова.

 - Петька, за мной! А где Жорка?

 - Где? Дома. Где же ему быть? – зачастил Варфаламеев, догоняя односельчанина.

 - Его жена ещё не уехала? – поинтересовался Семёныч.

 - Нет.

 - Вот мы её сейчас на самогонку раскрутим! – потёр руки Семёныч. – Мироныч, пень трухлявый, пить будешь?

 - А как же, - возразил Мироныч и участливо спросил Сакурова: - Как съездили?

 - Нормально, - уклончиво ответил Константин Матвеевич, прикидывая, что известно этому предателю?

 - Как Рязань? – продолжал стороной подъезжать Мироныч, семеня за Сакуровым.

 - Всё ещё стоит, - успокоил Мироныча Сакуров.

 - Купили, что хотели? – не отставал Мироныч.

 - А что мы хотели?

 - Я не знаю.

 - А откуда вы знаете, что мы в Рязань ездили?

 - Петровна сказала.

 - А что она ещё сказала?

 - Не помню, - прикинулся дураком Мироныч и слегка пригорюнился. Дело в том, что любопытный старичок, когда его разбудила обеспокоенная супруга соседа, Жорки Прахова, принялся бегать по деревне вместе с ней. Семёныч в это время открывал гараж и чего-то такое сказал Жоркиной жене, после чего та, сильно ругаясь, вернулась домой. Мироныч сунулся, было, к Семёнычу, но тот отговорился отсутствием времени и отвалил без объяснений под вопли собственной жены. Тогда настырный старичок, чуя своим хорьковым обонянием неладное, решил попытать Петровну. Злая Петровна сначала просветила Мироныча про Рязань, а в ответ на следующий вопрос, имеющий целью успокоить старческое любопытство Мироныча насчёт цели поездки в областной город Семёныча, послала настырного старичка по очень короткому адресу. Мироныч же, повсеместно и постоянно творя всякие мелкие паскудства, не любил, когда с ним обходятся некорректно. Виду он не подавал, но видно было.

 - Жорка! – орал в это время Семёныч под окнами Жоркиной избы. – Слезай с бабы! Я приехал!

 - Где вы, на хрен, были? – заорал в ответ Жорка в форточку. – Чтоб вас…

 - Возьми самогон и – айда к Косте! – крикнул Семёныч.

 - Иду!

 Выходил он под соответствующий аккомпанемент, что свидетельствовало о сильном недовольстве его супруги.

 - Ну, как? – первым делом спросил Жорка Сакурова, выходя из дома и прижимая к животу литровую пластиковую бутылку.

 - Почти нормально, - буркнул Сакуров и кивнул на Мироныча, который, навострив уши, уже торчал рядом.

 - Ладно, - понятливо возразил Жорка, - пошли.

 - Может, послать его спать на хрен? – шёпотом поинтересовался у Жорки Сакуров и снова показал на старого сквалыгу.

 - Заснёт он теперь, держи карман шире, - раздражённо сказал Жорка.

 Зависли надолго.

 Жоркина жена не успела развести свой ядерный самогон, и односельчане глотали семидесятиградусный почти первач. В общем, после первой все «уехали», а Мироныч перестал приставать с расспросами. Сакуров, памятуя поэтапные путешествия в своих снах, пить не стал, и вскоре они с Жоркой, воспользовавшись оживлённой беседой на повышенных тонах, завязавшейся между Варфаламеевым, Семёнычем и экс-директором, принялись трепаться приватно и строить планы.

 - Как съездили? – повторил вопрос Жорка, когда Мироныч начал описывать один из эпизодов своей паразитской жизни. Эпизод приурочивался к осеннему забою Варфаламеевских свиней, каковое мероприятие ушлый Мироныч пропустить никак не мог. Больше того: загодя предвкушал. Он уже бывал на похожих и, если свежину не удавалось выменять на свой дрянной самогон, торговался из-за каждого рубля и хаял товар, как полудохлый, с обилием костей и сала. Помимо всего, Мироныч приползал на мероприятие с собственным безменом, который врал граммов на семьсот, не меньше. Безмен этот был старинный, полученный в приданное за Азой Ивановной, и весил килограммов пять. Но старенький Мироныч не ленился таскать с собой эту увесистую железяку вкупе с двумя литрами пойла, сотворённого блудливыми руками последней супруги, и как-то так всегда получалось, что бывший директор местного металлургического гадюшника умудрялся брать на пол-литра самогона два кило мяса, взвешиваемого на старинном безмене с отрицательным «походом».

 - Дело было в сорок пятом, - повествовал Мироныч, - я как раз закончил восстанавливать Севастополь, и партия решила командировать меня в Германию с целью инспектировать парк трофейных механизмов…

 Надо сказать, в последней войне Мироныч принимал участие совершенно косвенное. Начал службу он на Дальнем Востоке. Потом, по мере освобождения страны от оккупантов, перебирался с линией фронта на запад. Но никогда не приближался к ней, линии фронта, ближе, чем на тысячу вёрст. По демобилизации Мироныча, как почти боевого офицера, поставили командовать каким-то заводиком. С тех пор и до самой пенсии он директором и проработал. Каково приходилось предприятиям, которыми руководил профессиональный паразит Мироныч, Бог весть, но о себе он не забывал во все времена. В Германии старый сквалыга, бывший молоденький капитан какого-то политотдела, тоже не растерялся. Мало, он там пожил от души, о чём любил рассказывать, капитан притаранил из побеждённой страны два вагона добра, о чём он рассказывать не любил, но слухами земля полнилась.

 - …Стояли мы возле Магдебурга в поместье бежавшего фашиста, а рядом находился хутор, где держали таких отменных свиней, с которыми свиньи Пети Варфаламеева даже рядом не дышали…

 «Старая сволочь», - подумал Сакуров и вполголоса рассказал Жорке про поездку.

 - Легко отделался, - резюмировал Жорка.

 - Легко, - поёжился Сакуров и ткнул самокруткой в сторону Семёныча, кивающего в ответ на повествование Мироныча. – Кстати, он ведь ещё может и долю потребовать.

 - Не потребует, - отмахнулся Жорка. – Не такой человек.

 - Да? – удивился Сакуров, ловя себя на мысли, что, сколько он живёт в России, не перестаёт удивляться. – А не проболтается? – спросил он Жорку, снова имея в виду ветерана столичного таксопрома.

 - Да он такого наврёт! – усмехнулся Жорка. – Что ни одна собака не поймёт, что мы на самом деле сотворили.

 - Кстати, насчёт сотворили: вот деньги…

 - Давай.

 Жорка сунул деньги в карман и сказал.

 - А хватит нам их на то, что мы задумали? – поинтересовался Сакуров.

 - Не хватит – добавлю, - легко возразил Жорка. – Со следующей недели, пока сухо, надо начинать копать картошку.

 - Да, надо. Кстати, я тоже могу добавить.

 - Купи штаны лучше, - буркнул Жорка, - и какую-нибудь приличную обувь. А то ходишь в моём старье…

 - Нормальное старьё, - возразил Сакуров.

 - Ладно, давай ещё по одной.

 - Я ж не пью!

 - А, ну да! Эй, вы, пить будете?

 - Конечно, Жорочка! – первый отозвался Мироныч, прервавшись на том месте, когда он, откушав дармовой ветчины со шнапсом, принялся окучивать какую-то военнослужащую младших чинов с помощью реквизированных духов и служебного положения. Судя по прошлым рассказам и нынешним сальным взглядам, которые древний старичок дарил всем местным особам женского пола за исключением ровесницы – бабки Калининой, ходок он был ещё тот. Хотя рост имел пигмейский, а рожу – скабрезную.

 - Не крепка? – насмешливо спросил Жорка.

 - Есть немного, - небрежно бросил Мироныч, - да ещё она у вас чем-то воняет.

 - Зато твоя – без запаха, - ухмыльнулся Жорка и налил в четыре стакана.

 - Да, мой самогон – марочный, - без тени смущения заявил Мироныч и потянулся к своему стакану. – Его даже директор нашего банка хвалил.

 - Врёте, наверно? – не поверил Сакуров.

 - Ничуть, - ещё шире ухмыльнулся Жорка. – К нашему Миронычу весь цвет Угарова в гости во время всяких праздников шастает. И чего только с собой в виде подарков не тащит. То есть, хоть и цвет, а дураки набитые. Во-первых, жрут в гостях всякую дрянь, во-вторых, очень сильно надеются, что Мироныч в ответ на хрустальный горшок местного производства подарит кому-нибудь какое-нибудь своё «трофейное» ружьецо.

 - Ну, друзья, - решил сменить тему Мироныч, - давайте выпьем за наш сплочённый коллектив честных тружеников, которые всегда готовы прийти на помощь друг к другу.

 Коллектив не сказал ни слова в ответ и выпил. Все, и Мироныч, закурили, а повествовать принялся Семёныч. Бывший директор пытался продолжить свой рассказ, но не получилось.

 - Моя «нива», чтоб вы все знали, - завёл пьяную пластинку ветеран Московского таксопрома, - не просто легковая машина, а вседоржник называется…

 - Внедорожник, - машинально отредактировал Сакуров.

 - Внесапожник, - поправил Жорка. Но Семёныч не слышал ни Сакурова, ни Жорку.

 - …В общем, вездеход в городском исполнении. А это, чтоб вы знали, такая машина, на которой не стыдно и в городе показаться, и нетрудно по болоту проехать…

 - …Ваша машина, - угодливо встрял Мироныч, - этим летом выиграла гонку «Париж – Дакар».

 Старый сучий хвост давно посчитал, что ездить на Семёныче за дрянной самогон гораздо дешевле, чем это обошлось бы сыну экс-директора на нормальном бензине, поэтому всячески поощрял Семёныча в любом его вранье.

 - Н-ну? – удивился Семёныч, но тотчас намотал на ус новую информацию и продолжил свою историю. – Так вот, это такой вседорожник, что я однажды на нём трактор из карьера, куда он свалился, вытащил.

 - Большой трактор? – не преминул встрять Жорка.

 Семёныч задумался, но ненадолго.

 - Кировец (30), во!

 Семёныч как сказал, так и вытаращил глаза. Наверно, от удивления, что он смог вытащить на маленькой «ниве» здоровенный кировец.

 - Трактор, наверно, был без прицепа? – снова встрял Жорка.

 - В том то и дело, что с прицепом! – решил идти до конца окончательно охреневший Семёныч.

 - Значит, был порожняком?

 Жорка веселился вовсю. Мироныч изображал благостную благодать, Варфаламеев гипнотизировал бутылку с оставшимся самогоном.

 - И ничего не порожняком! Он вёз, он вёз…

 - Другой трактор? – подсказал Жорка.

 - Да, но…

 Семёныч ещё немного подумал, а затем с сожалением добавил:

 - …Поменьше кировца.

 - Наверно, Беларусь (30)?

 - Её, заразу! Я, значит, тащу их из карьера, а водитель кировца бегает вокруг меня и умоляет, чтобы я не уронил эту Беларусь с его прицепа. В общем, вытащил, и ни грамма не взял!

 - А я бы граммов сто пятьдесят ещё выпил, - вздохнул Варфаламеев. Он тоже хотел поговорить, но пока не получалось.

 - По сто пятьдесят не получится, - сказал Жорка, - даже если Мироныч откажется.

 - А зачем мне отказываться? – удивился старичок.

 - Да незачем… Ладно, я и дома выпью. Наливай, Петя!

 - Спасибо, Жорка! Душевный ты человек…

 - Ну, товарищи! – снова поднял свой стакан Мироныч.

 - Будем! – дружно возразили Семёныч с Варфаламеевым и приняли на грудь. Семёныч похрустел огурцом, посопел, а затем таинственно сообщил:

 - Мироныч тут правильно говорил про Париж с этим, как его…

 - Дакаром, - подсказал Мироныч.

 - С ним. Но никто не знает, что на «ниве», которая победила, ехал я!

 - Правда?! – так искренне изумился Мироныч, словно впервые узнал, что Петровна – жена Семёныча.

 - Правда!

 Жорка схватился за живот, Сакуров отвернулся, а Варфаламеев раз пять попеременного мигнул обоими глазами.

Глава 17.

 Природа подарила сельским жителям ещё одну возможность реализовать свои планы по скорейшему обогащению в виде сухой погоды, под эгидой каковой можно было без напряга выдернуть созревший урожай на поверхность земли, просушить его и, частью ссыпать в погреба, частью реализовать на рынке.

 Все деревенские не преминули данной возможностью воспользоваться. На скорейшее обогащение, правда, никто не рассчитывал, но кормовой безопасностью обеспечились почти все.

 Жорка Прахов и Константин Матвеевич Сакуров, в отличие от односельчан, планировали немного иначе. То есть, от представившейся возможности обогатиться они увиливать не собирались. И пусть это была смешная возможность и в принципе не такая, какая представилась в своё время Абрамовичу или Вяхиреву, тем не менее, ни Жорка, ни Константин Матвеевич упускать её не хотели.

 Короче говоря, свою картошку Жорка Прахов выкопал за четыре дня. Её у него оказалось четыре с лишним тонны. Сакуров, имея две руки против одной Жоркиной, ковырялся пять дней и вырыл только две с половинной тонны.

 - Блин, нехилая работёнка, - кряхтел Константин Матвеевич, ёжась под задубелой коркой рабочей одежды и дымя полюбившимся самосадом.

 - Это тебе не мандарины собирать, - ухмыльнулся Жорка, смоля дорогой сигаретой. Приятели, оставив позади картофелеуборочные работы, сидели на крыльце Сакурова, осенённого кронами ракит и одного дуба. Листва на деревьях украсилась дополнительной расцветкой наступающей осени, лёгкий ветерок шуршал ею и ворошил редкие павшие «первенцы» на пожухлой траве вдоль просёлка и между его убитыми колеями. В прозрачном воздухе слышались скупые птичьи голоса, и призрачно отсвечивала паутина. Жоркина жена уехала на свой оборонный завод, где ожидалась свежая партия американцев, повадившихся шастать в бывший Советский Союз за бывшими советскими секретами бывшей советской оборонки. Учительница тоже собиралась отвалить, но на днях, поскольку начало учебных занятий демократы не отменяли, и начало учебного года планировалось на первое сентября. И, пока не поджимало, учительница торчала в деревне, ожидая крутого зятя, когда тот соизволит подъехать и вывезти тёщу. А пока, синенькая и сухонькая, то есть, тощая, мелкая и крашеная из седой бабки в голубую Мальвину, учительша ползла в сторону общественного колодца мимо перекуривающих Жорки и Сакурова.

 - Здравствуйте, Валентина Алексеевна! – почти синхронно поздоровались Жорка и Сакуров. Жорка приветствовал старую грымзу иронично, Сакуров – почтительно.

 - Здравствуйте, - ответила учительница таким страдальческим голосом, словно не за водой шла, а за напившимся в жопу мужем, классическим борцом тяжёлого веса, который застрял в кулуарах партии Черномырдина «Наш дом Россия».

 «Надо помочь», - подумал добрый Сакуров.

 - Сиди, - сказал Жорка.

 - Слушай, чего ты такой непримиримый? – удивился Сакуров.

 - Я не непримиримый, я просто не люблю хитрожопых, - возразил Жорка и посмотрел в сторону околицы, где упирался над производством своих дел старый навозный жук Мироныч. Сегодня ожидался очередной забой созревшей тёлки, и Мироныч хлопотал о достойной встрече пастухов, которые сейчас едва виднелись вдали за околицей вместе со своим стадом. Впрочем, о «художественной» части встречи уже позаботился Семёныч, закупив два литра водки, а Мироныч прибирался дома, где планировалось застолье. Другими словами, бывший директор бегал из дома в погреб, пряча разные «ценные» вещи, а заодно готовил тару для длительного хранения почти дармового мяса.

 Дело в том, что в начале лета кто-то подарил бывшему директору щенка неизвестной породы. Этот щенок жрал всё, что плохо лежит у односельчан, потому что сам Мироныч щенка нормально не кормил, и у него ничего плохо не лежало. Но щенок, невзирая на кормовую недостаточность, рос, как на дрожжах, в два месяца превратился в приличную собаку и скоро от непреходящего голода стал завывать так, что стал беспокоить даже глухую бабку Калинину и грачей. Грачи раньше времени слиняли на юг, а Виталий Иванович высказал Миронычу недовольство, и старый сквалыга стал выдавать две бутылки своего дрянного самогона пастухам в обмен на то мясо, которое появлялось в процессе разделки очередной тёлки, но не пригодилось бы ни для какого приготовления в виде нормальной человеческой пищи.

 Иначе говоря, за две бутылки дрянного самогона рачительные пастухи выдавали Миронычу такое же дрянное «мясо» типа внутренностей вместе с коровьим говном, головы вместе с рогами, копыт и прочего неликвида. Но Мироныч и тут оказался в прибытке: говно он старательно удалял, а из кишок, требухи и прочего неликвида делал тушёнку, которую ел сам вместе со своей Азой Ивановной, а часть отправлял своим многочисленным детям-бизнесменам в Москву и бывший Ленинград. Выросшему же щенку доставался суп из рогов и копыт. Поэтому он продолжал выть, доставая не только одну бабку Калинину, но даже жителей неблизкого Лопатино. И продолжал тырить любую, плохо лежащую, жратву у односельчан.

 Мироныч тоже не избегал данной участи, потому что по старости иногда забывал заготовленное для тушёнки неликвидное мясо в разных местах, а щенок, если находил его, сжирал всё подчистую. Поэтому перед всяким очередным забоем Мироныч и хлопотал, готовя запирающуюся тару, в которую он потом складывал очищенное от говна и шерсти мясо и спускал в колодец до той поры, когда его (мясо для будущей тушёнки) можно будет вывезти хозяйственной Азе Ивановне.

 Но Дик (так звали щенка) и тут успевал.

 Он умудрялся тырить мясо из запирающейся тары в те редкие моменты, когда тара была ещё не заперта и стояла на срубе колодца. В такие моменты Дик очень спешил, поэтому иногда опрокидывал незапертую тару вместе с тем мясом, которое не успевал стащить, прямо в колодец. Мироныч, находя тару опрокинутой в колодец, а очищенные от говна кишки, плавающими на его поверхности, сильно возмущался. При этом он винил всех, но только не Дика, в каком-то вредительстве. Но особенно доставалось Жорке, снискавшем нелюбовь старого навозного жука к себе за то, что он раньше всех раскусил его истинную паскудную сущность.

 - Тебя послушать – так все в нашей деревне хитрожопые, - заметил Сакуров. – А хитрость – это всего лишь одно из проявлений человеческого ума. Так зачем из-за неё судить всякого?

 Учительница в это время дотащилась до колодца, с мученическим видом сняла крышку, и надолго замерла, словно набираясь сил перед неизбежным подъёмом ведра из колодца.

 - Хитрость – это адаптированный животный инстинкт, - веско возразил Жорка. – Поэтому для меня всякий хитрец вроде Мироныча и учительницы – примитивные обезьяны.

 - А что тогда есть человеческое сознание? – машинально спросил Сакуров, с состраданием наблюдая за учительницей.

 - Сознание – суть качественно новый продукт эволюции, - безапелляционно заявил Жорка. Его безапелляционность граничила с той его прямолинейной убийственностью, с которой он когда-то решал некоторые дела своего недавнего боевого десантного прошлого. В том смысле граничащей, что в новой жизни он никого не убивал, в то время как в прошлой кое-кого убивать ему приходилось.

 - Я тебя, Жорка, конечно, уважаю, - пробормотал Сакуров, - но…

 Он затушил бычок в специальной банке и отправился помогать учительнице. Жорка устроился на скамейке крыльца Сакурова поудобней, приготовившись смотреть и слушать происходящее перед ним действо со всей внимательностью трезвого русского человека.

 - Давайте я вам помогу, Валентина Алексеевна! – предложил Сакуров.

 - Ах, Костя! – жеманно возразила учительница. – Не стоит… Я и сама…

 - Да ладно, - грубовато прервал учительницу Сакуров и поднял ведро из колодца, наполнил ведро учительницы, затем поднял ещё, наполнил другое её ведро, подхватил их и потащил к крыльцу избушки столичной дамы. Поставив вёдра возле двери, Сакуров хотел откланяться, но не тут-то было.

 - Костя, если вас не затруднит, мне нужно ещё пять вёдер, - огорошила Сакурова учительница.

 - Да, конечно, - с готовностью согласился Сакуров и побежал выполнять задание.

 - Это ей помыться сегодня надумалось, - во всеуслышание прокомментировал Жорка. – А то немытой встречать гостей ей негоже…

 Учительница злобно зыркнула на Жорку, а Сакуров, пробегая мимо приятеля, посмотрел на него укоризненно.

 - Ах, Костя! – снова запричитала учительница, когда Сакуров притащил положенное для помывки престарелой Мальвины количество вёдер воды. – Вы такой добрый… Не то что… А вот мне бы ещё…

 - Что? – развесил уши Сакуров.

 - Вы не могли бы помочь выкопать мне картошку?

 - Э-э, - ответил Сакуров, оглянулся на Жорку, посмотрел на учительницу, изображающую всю скорбь земли русской, которую могут оставить без учительского энтузиазма, и заткнулся.

 - Может, - отозвался Жорка. – А заодно отремонтировать туалет, замазать печку и способствовать реформе российского образования.

 - Мне ещё надо спилить вот это ужасное дерево, - не обращая на Жорку никакого внимания, сказала учительница и показала на нехилый американский клён тридцатилетней давности.

 - Видите ли… - пробормотал Сакуров, с тоской прикидывая свою покладистость по отношению к учительской нахрапистости.

 В это время подал голос Дик. Последнее время Мироныч стал сажать его на цепь, от чего щенок неизвестной породы злей не становился, но жрать ему от этого хотелось ещё больше. В том смысле, что он не мог бегать по деревне и тырить пропитание у зазевавшихся селян.

 - Мироныч! – заорал Жорка. – Покорми собаку!

 - А я его кормил, - не замедлил с ответом старый навозный жук.

 - Когда?

 - Вчера!

 - Чем?

 - Пельменями с редькой!

 Жорка загоготал на всю деревню, а Сакуров вспомнил, что Мироныч и его обещал угостить фирменным блюдом – пельменями с редькой. В своё время Сакуров отмолчался, потому что даже по своей нынешней бедности не мог оценить достоинства такого блюда, как пельмени с редькой. Наверно потому, что в Сухуми Сакуров не едал даже редьки, не то, что пельменей из неё.

 Картошку учительнице Сакуров копать не стал. А когда старая грымза выползла на свой участок по соседству с Сакуровским, и принялась с видом кончающейся на арене Агнии ковырять землю, Константин Матвеевич просто убрался с одного огорода на другой. Ему было жаль пожилую женщину, но ещё больше Сакуров верил Жорке и своей интуиции. Поэтому, забив на жалость, Сакуров успел ссыпать часть картошки в погреб и произвести кое-какие ремонтные работы в сарае и прочем подворном терминале. И так, за хлопотами, он и думать забыл о предстоящем мероприятии, если бы ему не напомнили.

 - Костя! - заорал Семёныч, когда стадо появилось на подходе к северной околице деревни. – Готовь вёдра!

 Надо сказать, что по устоявшейся традиции (благодаря стараниям Семёныча) забой скотины, которая паслась возле Серапеевки, всегда происходил с некоей вальяжной помпой. То есть, пастухи делали минимум работ, без производства которых забой мог просто не состояться, а всё остальное – жители деревни. Вернее, Семёныч и его близкие друзья. Раньше в процессе присутствовал Жорка, но нынче он выпал из обоймы, и его место занял Сакуров. Рядом с ним крутились Семёныч, Петровна и Варфаламеев.

 - Готовлю, готовлю! – засуетился Сакуров, старясь не смотреть на Жорку, насмешливо наблюдающего предзабойную суету.

 - Варфаламеев! – надрывался Семёныч. – Где простыня?!

 - Да я…

 Всякий раз после помывки свеже убиённой тёлки требовалась простыня, чтобы обтереть обмытую тушу. Безотказный Варфаламеев перевёл почти все свои простыни, и решил пойти в отказ.

 - Что – я?! – голосил Семёныч. – Уже сейчас забивать будут, а ты!

 К тому времени пастухи загнали стадо в загон и, науськивая собак, пытались отделить от стада приглянувшуюся им тёлку. Когда тёлку отделили, здоровяк Мишка накинул на неё петлю и подтащил к одному из кольев ограды, внутри которой стояло стадо. Витька взял в руки кувалду и ахнул тёлку промеж рог. Тёлка упала на передние ноги, а Мишка сноровисто перерезал ей горло. Тёлка забилась в судорогах, а Мишка с Витькой, когда тёлка затихла, принялись её свежевать.

 - Воду! – орал Мишка.

 - Воду! – орал Витька.

 - Костя! – орал Семёныч.

 - Костя! – орала Петровна.

 - Бегу, бегу! – отзывался Сакуров, таская вёдра с водой.

 - Почему воду не подогрели? – орал Витька.

 - Почему воду не подгорел?! – орала Петровна.

 - Эх, Костя! – укорял Сакурова Семёныч.

 - Я вас умоляю! – суетился рядом Мироныч. – Внутреннюю брюшину не проколите, а то требуха будет навозом пахнуть!

 - Да, это может не понравиться Дику! – подсказывал Варфаламеев.

 - Где простыня?! – рычал Семёныч.

 - Да я, Семёныч…- оправдывался Варфаламеев.

 - Где простыня?! – орал Витька.

 - Так ты ж, Витёк…- пытался оправдываться Варфаламеев.

 - Что – Витёк?! – заводился пастух.

 - Что – Витёк?? – пузырилась Петровна.

 - Нет у меня больше лишних простыней! – с отчаянием кричал Варфаламеев.

 - Ну, нету, так травкой оботрём, - сладким голосом возражал Мишка.

 - Эх, Петя! – поднимал голову к небесам Витёк, тащивший с места забоя всё, что могло пригодиться в хозяйстве его скрупулезной бабы.

 - Да ладно, травкой оботрём, - успокаивал Мишка.

 Он рвал траву, мочил её в ведре и обтирал освежёванную тушу. Витёк только делал вид, что помогает. Семёныч, Петровна и Сакуров старались вовсю. Варфаламеев разводил руками. Мироныч суетился рядом, следя, чтобы не потревожили внутренности. Дик, посаженный на цепь во внутреннем дворе избы Мироныча, выл страшным голосом. Собаки, приписанные к стаду, вели себя достойно.

 Мишка умело обтёр тушу и в считанные полчаса разрубил её. Мироныч начал возиться рядом с зеленоватой кучей потрохов, из которой впоследствии получалась тушёнка для него с Азой Ивановной и их многочисленных детей-бизнесменов в Москве и Санкт-Петербурге. Семёныч раскладывал рубленые куски по кучам. Большая куча предназначалась для нужд загибающегося колхоза, пытающегося оформиться в акционерное общество нового типа, средняя куча предназначалась пастухам, маленькая – деревенским доброхотам. Самое хорошее мясо лежало в средней куче.

 - Хорошо бы всё это сложить в мешки, - сказал Мишка.

 - Да, не мешало бы, - поддакнул Витька.

 - Варфаламеев, где мешки?! – подала голос Петровна.

 - Так я в прошлый раз…- заикнулся Варфаламеев и посмотрел на Витьку.

 - Чо ты всё на мене косяки кидаешь, а?! – решил изобразить из себя крутого Витька.

 - Петь, дал бы ты ему в ухо, - посоветовал подканавший к загону Жорка.

 - А, Жорка, здорово! – осклабился Витька.

 - Привет, хмырь, - хмыкнул Жорка. – Чё, Мишаня, какие дела?

 - Да вот, управляемся, - уклончиво ответил здоровяк. – Мироныч! – обратил он на себя внимание старичка, наполовину засунувшегося в телячьи внутренности. – Так мы пошли к тебе?

 - Да, конечно, - возразил Мироныч, - только Дика не отвязывайте…

 - О чём базар! – взмахнул руками Мишка.

 Компания подхватилась, Петровна поволокла ведро с мясом домой, Варфаламеев с Сакуровым своё мясо рассовали по карманам, а Семёныч побежал впереди всех. Он пинком распахнул дверь в избушку Мироныча, где на столе стояло угощение, а Дик надрывался в сенях.

 - Чо это за порода? – в который раз спросил Мишка у Витьки, проходя мимо Дика, пытавшегося тяпнуть за лодыжку всех без исключения.

 - Это не овчарка, - авторитетно и не в первый раз ответил Витька. Одновременно он вытащил из-за голенища сапога широкий разделочный нож и полоснул Дика по ошейнику. Полоснул Витька профессионально. Он не поранил собаку, но надрезал ошейник капитально. Дик поднатужился, ошейник разошёлся и, пока компания входила во внутренние покои избы Мироныча, Дик делал ноги в сторону телячьих потрохов и Мироныча, сидящего в них. Стадо, мимо которого скакал Дик, тревожно мычало, собаки, приписанные к нему, лениво тявкали, Мироныч, занятый разделкой потрохов и подсчётом экономии своих многочисленных детей-бизнесменов из двух столиц за счёт питания домашней тушёнкой вместо итальянских ресторанов, не чуял никакой опасности. А Дик, здоровенный семимесячный щенок неизвестной породы, нёсся строго по назначению. Настигнув цель, Дик хватанул телячий желудок, наполовину освобождённый от содержимого, и рванул в поле. Мироныч выскочил из оставшихся потрохов и побежал за Диком. Добежав до первой кочки, Мироныч упал, а Дик уселся рядом и стал пожирать желудок.

 - О-хо-хо! – надрывался Мишка, наблюдая сцену из окна избушки Мироныча.

 - Э-хе-хе! – вторил ему Витька, устроившись сзади «командира».

 - Прошу к столу, - хлопотал Семёныч, с неудовольствием смотря на две бутылки дрянного самогона Мироныча.

 «Мне здесь, по большому счёту, делать нечего», - прикидывал Сакуров, имея в виду тот факт, что за свои труды свои два кило мяса он получил, а пить ни экс-директорскую дрянь, ни водку Семёныча он не собирался.

 «Как это хорошо – вести трезвый образ жизни», - почти искренне подумал бывший морской штурман и с искренним состраданием посмотрел на Варфаламеева, изображающего благоприобретённый идиотизм в условиях среднерусской глубинки.

 - Жорка, - спросил он соседа, - ты здесь собираешься?..

 - А фигли? – вопросом на вопрос ответил контуженый Жорка. – Посижу маненько…

 Иногда Жорка любил щегольнуть диалектизмом, хотя почти всегда говорил правильно.

 - А ты не забыл?.. – снова не закончил своего вопроса Сакурова.

 - Костя, что за базар? – удивился Жорка. – Телегу я уже нашёл, завтра поедем за мешками, послезавтра отваливаем в Мурманск.

 - Так я пойду домой? – спросил Константин Матвеевич.

 - Да побудь ты с нами, - возразил Жорка. – Расслабься. Даже если пить не собираешься – прими участие в беседе. Это же интересно? Правда, коллега?

 Коллегой Жорка называл Варфаламеева, имевшего косвенное отношение к тем воздушно-десантным делам, к коим когда-то был причастен Жорка Прахов.

 - Слушай, Константин, - не замедлил откликнуться Варфаламеев, - всё забываю спросить: как твоя сакура? 

Глава 18.

 Сакура прижилась вполне, но её вид пока ни о чём не говорил. Другими словами, из такой, какой она была сейчас, из неё впоследствии могла получиться и всамделишная сакура, и обыкновенная вишня. Но теперь у Сакурова оставалось совсем мало времени, чтобы переживать по поводу того или другого. Зато в теме переживаний за собственную безопасность и прочее благополучие образовался новый «сюжет»: после поездки в Рязань Семёныч ходил по деревне важный, как индюк, и говорил намёками, из чего любой не дурак мог понять, что Семёныч в компании с Жоркой Праховым и Костей Сакуровым (себе Семёныч отводил хоть и туманную, но главную роль) провернули какую-то такую рискованную операцию, из-за чего теперь Угаровская мафия, которую Семёныч с Жоркой и Костей основательно поимели, могла в отместку замочить всю деревню, не пощадив даже престарелую бабку Калинину и сумасшедшую Петровну.

 «Всё, Петровна, - злорадно потирал руки поддатый Семёныч, - кранты тебе однозначно…».

 Семёныч очень уважал Жириновского и использовал в своей речи некоторые крылатые словечки и целые выражения, запускаемые в оборот самым гениальным паразитом от политики, какого когда-либо знала история.

 «Ты чё меня пугаешь, козёл? – огрызалась безбоязненная Петровна. – Поди, лучше, воды принеси…».

 «Ага, сейчас! – зловредничал Семёныч и шёл доставать Гришу. – Ну, что, сосед, готовь киселя для поминок…».

 «А я помирать пока не собираюсь», - отмахивался Гриша, стрелял у Семёныча сигарету и убирался в огород.

 «Жорка! – орал Семёныч и грёб в другой конец деревни. – Поехали в город!».

 «Отвали, - кратко возражал Жорка, выдавал Семёнычу на литр водки и что-то ему тихо выговаривал. – Понял?».

 «Ну, ты меня не пугай!» - хорохорился Семёныч, забирал деньги, заводил тачку и, позвав Варфаламеева, отваливал в Угаров.

 «Как бы он нас, того…» - говорил Сакуров, подходя к Жорке.

 «Не боись, - успокаивал его Жорка, - к тому же большинство наших деревенских его давно не слушает. А если слушает, то всерьёз его басни не воспринимает».

 «За большинство деревенских я с тобой согласен, - возражал Сакуров, - но вот Мироныч с Мишкой могут подгадить изрядно…».

 Сакуров достаточно изучил и своих односельчан, и прочих представителей великого русского народа, каковые представители регулярно околачивались в Серапеевке, поэтому знал, что многим им было по барабану враньё Семёныча. Ещё Сакуров понял, что в России вообще не принято нормально слушать друг друга, поскольку всякий русский, даже набитый дурак, имел что сказать, имел собственное, отдельное от других, мнение, владел собственной системой моральных ценностей, обладал личным набором этических норм, поэтому как, находясь в центре собственного мироздания и имея, что сказать, почти любой русский (даже набитый дурак) мог нормально слушать другого русского? Хотя, если речь шла не просто о выслушивании бреда соплеменника, а о молчаливом ожидании награды за терпение в виде выпивки и закусона, то почему нет? Тем более что бред можно было пропускать мимо ушей, а выпивку с закусоном – строго по назначению.

 Однако не все русские отличались философским похреновизмом к мнению ближних своих, но часть их (русских, и Мироныч с Мишкой, в том числе) имела гнусную привычку собеседников таки выслушивать, чтобы затем потрафить ещё одной гнусной привычке русского человека – подгадить ближнему своему. Другими словами, люди вроде Мироныча с Мишкой не только проявляли похвальную любознательность в части чего бы то ни было, но, мотая на ус всё услышанное, никогда не оставляли без своего гадского внимания такие сомнительные детали и «шершавые» поверхностные факты, какие требовали дополнительного анализа и вспомогательных размышлений в свете похвального же стремления напакостить рассказчику. Короче говоря: если классификация того, что вывалил неосторожный вышеупомянутый рассказчик в кругу таких русских людей, как Мишка или Мироныч, соответствовала возможной реализации исконно русской привычки подгадить ближнему своему, то такие люди обязательно гадили.

 «Эти – да», - соглашался Жорка, и невольно обращал свой хмурый взор в ту сторону, где маячила избушка Мироныча, и откуда доносился вой матереющего, но хронически голодного, щенка. За избушкой старого сквалыги, прозванного Жоркой домиком Тыквы, логично простиралось почти бескрайнее поле, где паслись пока ещё акционерные тёлки под присмотром Мишки и Витьки. Жорка, посмотрев в известном направлении, сплёвывал и добавлял:

 «Такой возможности, чтобы устроить подляну, эти никогда не пропустят. Но я принял меры, и именно им Семёныч ничего не скажет».

 «Что ты принял?» - уточнял Сакуров.

 «Да я его припугнул, что собираю протоколы всех гонок по линии «Париж-Дакар», - сообщал Жорка.

 «Иди ты!» - изумлялся Сакуров.

 «Нормально! Пусть теперь думает, под каким соусом подать своё анонимное в этих гонках участие. И почему после победы в них он так и не рассекретился. А пока придумает…».

 «Но ведь никто итак всерьёз не воспринимает именно это его враньё!?» - восклицал Сакуров.

 «Но он же этого не знает!» - восклицал в ответ Жорка.

 - Да нормально сакура, - встряхнувшись от мимолётных мыслей, ответил Варфаламееву Сакуров.

 - Слушай, Константин, ты картошку в мешки запаковал? – перебил намылившегося поговорить на японскую тему Варфаламеева Жорка.

 - Да, - кратко возразил Сакуров.

 - Это хорошо. Потому что водила подвалит завтра в пять утра. Короче: будь готов. А за кота не переживай – моя его покормит…

 - Неплохо бы, - согласился Сакуров.

 Жорка с Сакуровым отвалили из Серапеевки в семь с лишним. Жоркина жена просила кормильца не пьянствовать, а Сакуров переживал по поводу отсутствия кота: как это он придёт домой, а хозяина нет? И пусть Константин Матвеевич оставил открытой форточку в спальной, всё равно на душе было неуютно. Да ещё односельчане постарались. Все откровенно посмеивались над вояжем Сакурова и Жорки, все каркали про неприятности коммерческого свойства в условиях разгула чисто российской демократии, а Петровна так откровенно обругала приятелей мудаками. Семёныч прилюдно урезонил супругу, но в резонах его прослушивалась откровенная фальшь. Один Виталий Иванович напутствовал приятелей доброжелательным взмахом руки, а Варфаламеев, подлец, пока грузовик с Жоркой, Сакуровым, водителем и картошкой проезжал по деревне, даже не вышел.

 «Спит, наверно», - подумал Сакуров.

 - Спит, наверно, - сказал Жорка и снова послал Мироныча в известное всем русским, и не только им одним, место. Старый хрыч встал затемно и, пока приятели грузили картошку на борт, путался у них под ногами и говорил, что помогает. Теперь Мироныч бежал за медленно ползущим грузовиком и напоминал Жорке, что тот должен непременно привезти из Мурманска старому навозному жуку палтуса. В смысле: должен Миронычу за его утренние труды.

 - …Дело было в шестьдесят первом, - на ходу рассказывал Мироныч тот эпизод из своей директорской жизни, когда он руководил каким-то разрезом в Мурманской области.

 - Мироныч, иди в жопу! – вопил Жорка. – А ты не можешь ехать быстрее? – орал он на водилу.

 - А куды по таким ухабам быстрее? – возражал хозяин ЗИЛ-130-го, кургузый мужичок в современных разноцветных шмотках и с какой-то подозрительно кривой физиономией. – И ваще: я больше сорока в час не езжу…

 - Чево-о? – сатанел Жорка, а Сакуров тревожно думал о том, что не успели они выехать из деревни, а дело уже пахнет скандалом.

 - Может, я поведу? – предложил бывший морской штурман.

 - Щас, - скалился водила, - так я тебе руль и дал. Ладно, если бы машина была казённой, но она ведь теперя моя личная, приватизированная…

 - Ты, козёл, только попробуй ехать по трассе со скоростью сорок километров, - не отставал Жорка. – Ведь эдак мы будем тащиться, будем… Ах, ты, сука! – осенило Жорку, и он схватил водилу за кадык.

 Бывший воин-интернационалист договаривался о повремённой оплате плюс пять литров самогона собственного изготовления. Дело в том, что с приходом к власти демократов водка и прочее алкогольное питьё вплоть до баночного пива в Угарове появились, но население, памятуя сухую ненавистную горбачёвщину, перешло на комбинированную оплату своего труда. То есть, раньше население принимало оплату только в виде крепких напитков, а теперь перешло на деньги, но и про напитки, памятуя про недавнее гнусное прошлое, не забывало. Другими словами, за пять литров собственного самогона Жорка был спокоен в том смысле, что именно столько ему выдала его жена. А вот как быть с повремённой оплатой труда разноцветного водилы, каковая могла вырасти от расчётной при предполагаемой средней скорости движения семьдесят километров в час до неизвестной при объявленной скорости движения кургузым водилой в сорок километров? В общем, таких денег у Жорки могло не оказаться, потому что какой русский водила упустит шанс ободрать ближнего своего, если для этого надо всего лишь ехать тише и дольше?

 - Ты чё дерешси? – кряхтел водила, норовя укусить Жорку за руку.

 - Да я тебя вообще придушу! – рычал Жорка. – Падла…

 - Слышь, отец! – встрял Константин Матвеевич. – Освежиться не желаешь?

 - Желаю! – возразил водила и таки тяпнул Жорку своими гнилушками.

 - Какого хрена его ещё освежать?! – рявкнул Жорка и дал водиле в глаз. – Поворачивай назад! Никуда я этим гандоном не поеду…

 - Слушай, Жорка, успокойся! Ты ведь сам его нашёл!

 - Мне его Семёныч рекомендовал! Какой-то дальний его родственник…

 - Ну, так тем более пусть освежится! – увещевал Сакуров.

 - Так мне обратно ехать или освежаться? – нарочито равнодушным тоном поинтересовался водила.

 - Освежаться! А потом садись посерёдке и отдыхай. А я поведу. Хорошо?

 - Нехорошо.

 - Хорошо-хорошо. А я тебе за удовольствие рулить твоим грузовиком за каждые пятьсот километров пол-литра выставлю. Договорились?

 - Ну, если за каждые пятьсот ещё пол-литра, то я и сам могу быстрее ехать, - рассудил разноцветный дальний родственник Семёныча с подозрительно кривой физиономией.

 - Убить тебя, гада, а не добавлять за скорость, - проворчал Жорка.

 - Всех не убьёшь! – победно возразил водила, выдул граммов триста Жоркиной самогонки и погнал так, что только любо-дорого.

 Москву миновали по объездной и до Питера катили без приключений. Водила исправно дул самогон, харчился за счёт клиентов и скорость поддерживал приличную, а иногда даже превышал. Менты, надо отдать им должное, к старенькому грузовику не цеплялись, и на них не пришлось потратиться ни разу. По ночам, чтобы сократить время следования до места назначения, за руль садился Сакуров и гнал грузовик дальше на север, пока водила храпел, а Жорка клевал носом возле правого окошка. Жорка, кстати говоря, к самогону не притрагивался, и Константин Матвеевич всё больше укреплялся в своей надежде на удачную, вопреки карканью соседей, коммерцию.

 «Как-то там мой однокашник? – вспоминал Сакуров одного своего давнишнего приятеля, распределившегося после окончания мореходки в Мурманский трансфлот. – Хорошо бы он оказался на месте, а не в рейсе…».

 Какая им с Жоркой может быть польза от старинного приятеля Сакурова, который мог его и не помнить, Константин Матвеевич точно не знал, но, думая хоть о каких-то связях в городе, где им с Жоркой предстояло выступать в роли залётных купцов, Сакурову делалось легче.

 «Чёрт его знает, - прикидывал он и моргал фарами, переключаясь с ближнего света на дальний и таким нехитрым способом призывая встречную машину вести себя прилично, - может, он уже и не моряк, а какой-нибудь депутат. Или даже целый заместитель мэра или ещё кого-то там… Если, конечно, он всё ещё в Мурманске…».

 Встречный грузовик, когда Константин Матвеевич снова включил дальний, свой дальний свет послушно выключил и метров сто ехал навстречу Сакурову с ближним светом. Затем, не доезжая метров десять, снова врубил свои фары.

 - Сволочь! – выругался Константин Матвеевич и сбавил газ, ведя машину почти вслепую. Когда он проморгался, то увидел, что подъезжает к какой-то деревне. Сакуров ещё сбавил газ, и на малой скорости объехал бензовоз, торгующий любым разбавленным горючим круглосуточно, о чём гласил транспарант над кабиной. О том, что горючее разбавлено, в транспаранте не значилось, но Сакуров об этом просто знал. На границе Московской и Тверской областей им уже пришлось заправиться, и теперь грузовик пердел так, словно объелся хреновым горохом. Вообще, бензином теперь торговали все. Некоторые местные жители стояли вдоль оживлённой трассы с молочными бидонами, некоторые – с трёхлитровыми банками. Многие, из-за отсутствия обочины или из-за чисто русской грязи на них, стояли прямо на дороге. Как этот бензовоз.

 - Сволочь! – обругал Сакуров хозяина бензовоза, в который, не проморгайся он вовремя, вполне мог врезаться. Константин Матвеевич въехал в деревню и покатил по абсолютно неосвещённой улице ещё медленней, опасаясь задавить какую-нибудь коммерчески настроенную старуху. Их, несмотря на поздний час, торчало до дюжины на обеих сторонах проезжей части. Хоронясь от осенней ночной прохлады, старухи кутались в платки, повязанные крест накрест поверх спортивных курток с капюшонами. А торговали они сигаретами «Мальборо», презервативами «Кантон» и пивом «Очаковским». Помимо перечисленного, старухи могли предложить пирожки с сомнительной начинкой и червивые грибы.

 - Демократия, - бормотал Сакуров, миновал деревеньку и снова принимался моргать фарами, потому что девять из десяти встречных машин сами вырубать дальний свет не хотели.

 - Козлы, - бормотал Сакуров и прижимал педаль газа до упора. Впереди, сколько хватало глаз на освещённом пространстве дорожного полотна, путь лежал по прямой, как стрела, трассе, с двух сторон которой темнели стены почти девственного леса. Константин Матвеевич был опытным водителем и, даже временами ослеплённый фарами встречных машин, мог гнать на приличной скорости вперёд по прямой дороге без подъёмов и спусков. Но их пока, если верить автомобильному атласу и отсутствию специальных знаков, не предвиделось. Равно как и поворотов. Хотя менты могли оказаться где угодно. Но грузовик дальнего родственника Семёныча не мог развить даже предельную скорость до такой, за какую могли придраться менты.

 - Это какой-то железный мерин, - продолжал бормотать Сакуров, замечая скорость на спидометре в районе семидесяти пяти.

 - Чё? – спросонок спрашивал Жорка.

 - Нормально, - возражал Константин Матвеевич.

 - К утру в Ленинграде будем? – поинтересовался Жорка, отпихнул хозяина грузовика и закурил.

 - Будем.

 - Хорошо бы его проскочить до полудня, пока тамошние демократы после ночных упражнений отсыпаться будут, - сказал Жорка.

 - Каких упражнений? – машинально переспросил Сакуров, внимательно вглядываясь в мерцающую приближающимися фарами даль.

 - Всяких, - объяснил Жорка. – Что, думаешь легко реформировать такую махину, как бывший Ленинград? Одну только казённую собственность поделить чего стоит. А если учесть, что делёж должен произойти между такими братанами, которые за двадцать баков готовы друг другу горло перегрызть, то… А проблемы скорейшего возрождения таких передовых явлений, как проституция с наркоманией? Ну, и ещё, наверно, не всем улицам вернули их исторические названия...

 - В общем, нелегко приходится нашим демократам, - поддакнул Константин Матвеевич и невольно сосредоточил всё своё внимание на встречной фуре, пытающейся обогнать какую-то иномарку. – Блин!

 Сакуров много поездил по Абхазии, Грузии и прочему Закавказью, где автомобилисты любили ездить не просто лихо, но чересчур лихо. Однако такого свинства, как ночная езда с включенным дальним светом в условиях встречного движения, Сакуров не помнил. Тем более Константин Матвеевич не помнил таких тупых обгонов на большой скорости в аварийной близости со встречной тачкой, которая даже на обочину не могла нормально убраться, потому что именно в данном месте на «нужной» обочине виднелся ряд куч то ли песка, то ли щебня. Сначала Сакуров хотел сбросить газ и хотя бы так попытаться избежать столкновения, но потом передумал и продолжил движение на прежней скорости. Фура тоже продолжила своё движение, гудя обгоняемой иномарке и моргая фарами Сакурову. Иномарка принципиально летела на прежней скорости, а Константин Матвеевич мельком глянул на Жорку. Тот продолжал курить, как ни в чём не бывало, и не обращал никакого внимания на экстремальную дорожную ситуацию. Водила продолжал храпеть, портя воздух в кабине запахом хреновых чебуреков и перегара.

 «Ну, и что?» - с каким-то снизошедшим фаталистическим спокойствием подумал Сакуров, наблюдая совершенно невероятное ускорение фуры и её спасительный манёвр в минимальном просвете между радиаторами иномарки и встречного грузовика.

 «Круто!» - невольно восхитился Сакуров, наблюдая виртуозный заход фуры на свою сторону с филигранным поступательным и раздельным движением тягача и прицепа. Встав на место, водитель фуры победно протрубил какой-то замысловатый матчиш, обдал иномарку копотью и попытался от неё оторваться. Иномарка обиженно что-то тоже проклаксонила и – Сакуров видел это в зеркало заднего вида – тоже прибавила газу.

 «Да, это моя страна Россия», - подумал Сакуров.

 - Выпить, - очнулся к тому времени водила и выпростал из кармана руку со стаканом.

 - Пей, - буркнул Жорка, достал из бардачка походную фляжку и насыпал водиле сто пятьдесят. Разноцветный дальний родственник Семёныча треснул дозу, перекурил и, не интересуясь подробностями движения, снова захрапел.

 - Силён, - прокомментировал Сакуров, имея в виду тот факт, что за четырнадцать часов езды хозяин грузовика успел выжрать три литра ядрёного Жоркиного самогона. 

Глава 19.

 Проблемы начались после Питера. То есть, вокруг него. Другими словами, как ни хотелось Жорке и Константину Матвеевичу прокатиться по самому красивому городу страны (водила на красоту логично забил), они не рискнули лезть на рожон перед лицом питерских гопников, поделивших город на районы и трясших за проезд по своим новообразовавшимся вотчинам любых транзитников. В общем, они покатили по окружной, а за руль с утра присел хозяин грузовичка. Он, как положено, опохмелился, на ходу закусил дрянным чебуреком, купленным в комплекте с другими ещё в Кашире, и, прижимая педаль газа почти до упора, принялся повествовать о своей службе в армии, где он водил трактор, приписанный к хозвзводу. Жорка сквозь зубы матерился, Сакуров пытался заснуть. И, когда они уже собирались свалить на Петрозаводский тракт, их прижала к обочине какая-то подержанная иномарка.

 - Ну, вот, - буркнул Жорка, а Сакуров стряхнул с себя остатки дрёмы, - специально через Питер не попёрлись, так эти нас и здесь достали.

 - Эти – кто? – уточнил Сакуров.

 - Эти – это интеллигентные братаны господина Собчака, питерского мэра, - объяснил Жорка и полез из кабины на выход. Водила вопросительно глянул на Сакурова, Сакуров отрицательно мотнул головой. Он понял, что водила, час назад опохмелившийся, теперь желает догнаться.

 - Здравствуйте, - очень вежливо приветствовал Жорку один из интеллигентных братанов известного культурного господина с высшим образованием и даже учёной степенью. Сакуров, придерживая дверь открытой, разглядел пассажиров иномарки. Один имел лошадиную физиономию и взгляд исподлобья, а его лоб отличался величиной, характерной для крайних умников или обыкновенных дегенератов. Второй смахивал на бывшего преподавателя высшей школы самой последней демократской формации: кучерявый, развязный, с проницательным весёлым взглядом. Третий лицом походил на Иуду, но тощего и длинного. Четвёртый был никакой. Водила иномарки остался в кабине.

 - Здравствуйте, - также вежливо ответил Жорка, - какие проблемы?

 - Никаких, - интеллигентно осклабился кучерявый, - всего лишь небольшая дорожная пошлина.

 Сакуров вспомнил Угаровских гопников, посмотрел на этих и неожиданно проникся к землякам симпатией: те, в отличие от этих, выглядели много корявей, но никакой реальной угрозы собой не представляли. В то время как эти…

 - Сколько? – кратко поинтересовался Жорка, также по достоинству оценивший вид нынешних.

 Кучерявый, продолжая улыбаться, сказал. Жорка крякнул и послал кучерявого на три буквы. Лошадиный сделал шаг в сторону Жорки, а Сакуров соскочил на обочину и встал рядом с Жоркой. В руке Константин Матвеевич держал монтажку. Лошадиный недобро усмехнулся и моргнул никакому. Никакой достал из плечевой кобуры всамделишную пушку и наставил её на Жорку, а иудообразный движением фокусника извлёк откуда-то свайку, удобную для прокалывания баллонов.

 - Лучше заплатите, - миролюбиво предложил кучерявый.

 - Может, действительно лучше заплатить? – чувствую бессильную злость, спросил Сакуров. Он понимал, что пушка в руках отморозка, готового палить на поражение, может легко свести на нет их с Жоркой «платонический» энтузиазм.

 - А потом прикажешь толкать машину до Мурманска? – усмехнулся Жорка.

 - Если нет денег, можете рассчитаться товаром, - предложил иудообразный. – Что везёте?

 - Картошку, - процедил Жорка.

 - Четыре мешка по пятьдесят килограммов, - быстро пересчитал стоимость дорожной пошлины в натуральное выражение иудообразный.

 - Пять, - поправил его кучерявый и тотчас словоохотливо объяснился: - Я вас штрафую за нецензурную брань в общественном месте.

 - Козлы, - возразил Жорка. На что лошадинообразный стремительно приблизился к Жорке и провёл какой-то эффективный приём дзюдо, после чего Жорка взмахнул ногами и грохнулся на спину. Сакуров по достоинству оценил приём, но ещё больше ему «понравилась» холодная расчётливость этого головастого дегенерата: он подошёл к инвалиду Жорке именно с той стороны, откуда меньше всего мог ожидать какого-либо противодействия от бывшего десантника. Константин Матвеевич рефлекторно дёрнулся к Жоркиному обидчику, но никакой повёл пушкой в его сторону, и Сакуров снова замер.

 - Так что, будете платить? – напомнил иудобразный, поигрывая в руке свайкой. – Или...?

 - Берите, чёрт с вами, - разрешил Сакуров. Он был подавлен, но не настолько, чтобы самому сгружать картошку для этих культурных козлов.

 Пока шли переговоры, чуть впереди них встал ещё один грузовик и ещё одна иномарка. Несколько аналогичных пар проехали мимо, но ехать им предстояло ровно столько, сколько потребовалось бы иномарке с другими интеллигентными братанами нынешнего мэра бывшего Ленинграда, чтобы прижать преследуемый грузовик к обочине. Справлялись с работой они легко, словно и не устали, помогая своему шефу в таком трудном деле, как переименование бывшего Ленинграда в нынешний Питер.

 - Возьмём? – весело спросил кучерявый своего головастого кореша. Тот исподлобья зыркнул на Сакурова и молча кивнул. В общем, парни они оказались не гордые.

 Облегчившись на двести пятьдесят килограммов (интеллигентные братаны мэра Питера педантично взвесили «пошлину» новомодными электронными весами), приятели покатили дальше. Водила молчал, словно воды в рот набрал, Сакурову было не до сна, а Жорка снова матерился, щупая спину.

 - Ушибс-си? – прорвало водилу. В его голосе звучало тайное злорадство.

 - На дорогу смотри, - зарычал Жорка, - а то я сейчас тебя ушибу!

 «Как бы он не запил», - с тревогой подумал Сакуров.

 - Да я смотрю, - не испугался водила. – Освежиться бы?

 - Перед Петрозаводском, - лаконично отрезал Жорка.

 - Да ты чо? – возмутился водила. – Побойси Бога…

 - Сам-то ты его боишься? – спросил Жорка.

 - Эх! – воскликнул водила и с огорчения выжал из своего рыдвана все восемьдесят пять.

 «Молодец! – мысленно похвалил Сакуров сначала Жорку, а потом водилу. – Эдак мы будем в Петрозаводске уже к обеду…».

 Подумав так, Сакуров, наверно, всех их сглазил, потому что через сто километров лопнул ремень компрессора. Первое время после этого водила пытался ехать без тормозов, но вскоре встал и, проклиная свою долю, полез под капот. Запасного ремня у него не оказалось и пришлось тормозить доброхотов. Доброхоты тормозили нехотя, а за ремень, если таковой у них оказывался, просили тройную цену. Пришлось отдать ещё два мешка картошки. И, пока суд да дело, время перевалило за полдень, до Петрозаводска оставалось ещё черт те сколько, а водила завёл старую песню насчёт освежиться. Хорошо ещё, он не требовал сводить его в какую-нибудь придорожную харчевню, потому что ему очень нравилось закусывать пережаренными вонючими чебуреками.

 - На, пей, чтоб ты треснул! – сказал Жорка, водила треснул дозу, съел чебурек, потом минут двадцать сидел в кустах, пердя на всю округу и комментируя процесс выхода экскремента с приличествующими случаю народными шутками и прибаутками.

 - Ну, как тебе наш фольклор? – ухмыльнулся Жорка. – Где б ты услышал такой в своём Сухуми?

 - Почему это он ваш? – машинально возразил Сакуров, имея в виду тот печальный факт, что он, Константин Матвеевич, тоже русский. Вернее – наполовину. Одновременно Сакуров ощутил острую тоску, навеянную той мыслью, что вот жил он раньше в замечательной советской Грузии, и не ведал своего счастья. То есть, ведал, но не полностью, потому что раньше ему это счастье казалось просто нормальной жизнью.

 В Мурманск приехали, если считать от момента завершения ремонта компрессора, в четыре утра на следующий день после следующего. Последние пятьсот вёрст достались Сакурову, потому что никто не доверил бы пьяному рулиле в разноцветных шмотках пилить по сопкам. К тому же по ночам он спал. А Сакуров, привыкший в своё время гонять на собственной «волге» по горам, тем не менее, устал, как собака. Поэтому, прибыв в Мурманск и поставив машину в удобном месте возле центрального городского рынка, путь к которому подсказал какой-то ночной прохожий, Сакуров заснул, а Жорка заступил на дежурство. Он сошёл на условный асфальт стоянки и стал бдительно охранять грузовик, имея в виду вездесущих ворюг, промышляющих чем бы то ни было. В семь утра Жорка разбудил Сакурова с водилой, водила остался сторожить грузовик с картошкой, а односельчане отправились искать милицию. В восемь часов они проникли в паспортный отдел ближайшего отделения, и тамошний начальник выдал им данные бывшего однокашника Сакурова за сравнительно небольшой гонорар. В гонорар входила и оплата телефонной услуги. То есть, Константин Матвеевич позвонил своему однокашнику прямо из кабинета паспортного милиционера. Трубку подняла жена и сообщила, что приятель в рейсе. В это время кто-то позвал жену приятеля басом, и жена приятеля поспешила отделаться от Сакурова, сославшись на убегающее молоко.

 - Нету дома, - слегка расстроенным голосом сообщил Сакуров.

 - Что ж, будем выкручиваться сами, - сказал Жорка, и приятели поспешили на рынок. Там они покормили водилу, заплатили за место и вкатили грузовик через специальные ворота для большегрузного транспорта. Рядом с воротами имелся специальный ряд, водила там припарковался, Константин Матвеевич сходил за весами, и торговля началась. Местные брали картошку охотно, потому что цену Жорка с Сакуровым не задирали, а корнеплоды выглядели очень прилично. Особенно по сравнению с той польской ерундой, которой торговали местные спекулянты. Водила мирно спал в кабине, торговля продолжалась, но вскоре на рынок прибыли местные рэкетиры и всё пошло коту под хвост. Дело в том, что местные рэкетиры, беря в пример семью главы ново образовавшейся РФ и их ближайших сподвижников, хотели разбогатеть также легко и быстро. Поэтому трясли рыночных тружеников по повышенной таксе. При этом не отличали спекулянтов от честных крестьян. Труженики прилавка, надо сказать, не возмущались, и возмещались на покупателе. Возмущаться начал один Жорка. Сначала, правда, он пытался договориться миром. И, когда к грузовику с мирно дрыхнущим водилой подканали три местных богатыря из бывших спортсменов (ещё трое делали вид, будто прогуливаются рядом), Жорка сделал пришибленный вид и в ответ на требование выдать определённую сумму заискивающе забормотал на каком-то совершенно невозможном сленге, смеси деревенского и блатного жаргона.

 - Да вы чо, братаны? Это жа почти половина всего таго, чо я, в натуре, выручу.

 - Мы тебе не братаны, - с откровенным презрением прервал Жорку один из местных рэкетиров, - гони бабки или отваливай с рынка.

 - Да вы чо, граждане? – плаксиво возразил Жорка и попытался апеллировать своим убогим видом к близстоящим коммерсантам, но те только злорадно ухмылялись.

 - Ну? – повысил голос один из рэкетиров, суровый малый конкретно спортивного вида в хороших полуспортивных шмотках.

 - Но я же, чёрт возьми, не спекулянт, - нормальным голосом сказал Жорка, - и за место я уже, мать вашу, заплатил!

 Сакуров, правильно оценив речевую перемену приятеля, незаметно снял с торгового столика полукилограммовую гирьку.

 - Даю тебе десять секунд, - деловито предложил рэкетир и сделал знак своим, - время пошло.

 - Ребята! – попытался использовать последний мирный довод Жорка. – Помимо того, что я честный крестьянин, я ещё и инвалид Афганистана. Могу предъявить удостоверение.

 - Твоё время кончилось, - бесстрастно доложил рэкетир, а Сакуров перехватил гирьку поудобней и метнул её в этого выродка, яркого представителя нового поколения россиян, убеждённых сторонников методов Абрамовича, Чубайса и братанов Шохиных. Сначала Сакуров хотел размозжить башку этого представителя, но в последний момент рука дрогнула, и гирька угодила рэкетиру в грудь. Спортивный малый хрюкнул и прилёг возле Жорки. Но его место с бывалой оперативностью заняли сразу трое подельников и принялись окучивать Жорку. Ещё двое пошли на Сакурова.

 Сначала Жорка показал себя молодцом: он начисто вырубил одного одним только ударом своей единственной левой в подбородок. Но местные рэкетиры воспользовались передовыми технологиями, против которых Жорка не смог противостоять. Один из местных стремительно вытащил из штанов газовую пушку и выстрелил в Жорку. Жорка, теряя сознание, намертво схватил одного рэкетира своей клешнёй, и стал валиться с ним на землю. Другие принялись отдирать своего товарища от Жорки, но затем дружно плюнули на это дело и принялись пинать Жорку ногами, как придётся.

 Сакуров в это время отмахивался столиком от «своих». Те тоже оказались при технологиях. Вернее, при одной на двоих. При этом тот, который ею владел, не замедлил свою гадскую технологию применить. И Константин Матвеевич вполне мог последовать примеру Жорки, но его спасал столик, выставляемый перед лицом во время выстрелов. Да и стрелять много рэкетиру не пришлось, потому что схлопотал он по голове тем же столиком и прилёг отдохнуть, предусмотрительно прикрыв телом свою нервно-паралитическую пушку. А Сакуров доломал столик о голову другого рэкетира и, пользуясь суматохой, незаметно освободил от газового пистолета первого бандита. Освободил, но применять пистолет не стал, а сунул подальше под одежду.

 К тому моменту водила проснулся и высунулся из кабины понаблюдать за происходящим. Коммерсанты тоже проявляли любопытство, но чисто между делом, не переставая заниматься с клиентами. Клиенты, навидавшись всякого, особенно на зрелище не пялились. Зато конфликтом заинтересовались менты. Они собрались невдалеке количеством три и выжидали.

 «Чего они ждут?» – думал Сакуров, продолжая рубиться с рэкетирами. Его переполняла злость, силу за время сельхозработ он накопил достаточную, и, как не были тренированы местные спортсмены-вымогатели, Константин Матвеевич уделал по очереди всех. Особенно ему пришлось повозиться с последним. Тот израсходовал все заряды, поэтому Сакуров бросил на землю уцелевшую столешницу и схватился с рэкетиром врукопашную. И в пять минут его окончательно успокоил. Когда Константин Матвеевич победно огляделся, а затем с вызовом посмотрел на выжидающих ментов, он понял, что всё ещё впереди. В том смысле, что главные неприятности впереди.

 Сакуров затравленно посмотрел по сторонам, затем случайно опустил взгляд и увидел невдалеке от своих ног сточный трап. Константин Матвеевич тронул ногой решётку трапа и сдвинул её в сторону. Затем он незаметно спустил трофейную пушку под одеждой вниз, затолкал её в щель и ногой задвинул решётку трапа на место.

 «Хрен его знает, какая под этим трапом дыра», - мелькнуло в его голове. Одновременно Константин Матвеевич вспомнил о второй пушке, но больше он ничего не успел. Менты, до этого изображавшие сторонних наблюдателей, стремительно подтянулись к месту и принялись действовать согласно обстановке и демократическим переменам. Они взяли свои дубинки наизготовку и стали колбасить ими Жорку и Сакурова. Константин Матвеевич ожидал всего, чего угодно, но только не дополнительного избиения. А Жорка к тому моменту начал очухиваться, он попытался встать, но ему не дали.

 Очнулись Жорка и Сакуров в обезьяннике какого-то отделения Мурманской милиции. Причём очнулись почти одновременно. Оба валялись на грязном заплёванном полу, и по ним почти что не ходили другие обитатели обезьянника.

 - Блин! – воскликнул Жорка и встал. При этом он невежливо пихнул какого-то местного завсегдатая. А когда тот попробовал окрыситься, Жорка так зарычал на завсегдатая, что тот забился в угол, заткнулся и мысленно заказал не рыпаться остальным завсегдатаям. Затем встал Сакуров. Он тоже что-то пробормотал, огляделся по сторонам, оценил стоящего посередине обезьянника Жорку и жмущихся в углу четырёх субъектов, нашёл свободное место на лавке и присел.

 - Курить нету? – спросил он Жорку, щупая голову. Судя по тому, что он мог щупать, руки у него были целы. Судя по тому, что прощупывалось, голова тоже.

 - Были, - сказал Жорка и похлопал себя по карманам.

 - Угощайтесь, - залебезил один из местных и протянул Жорке пачку «беломора».

 Жорка, знакомый с русскими блатными нравами, вытряхнул из пачки четыре папиросы, две дал Сакурову, одну сунул за ухо, вторую в рот и, не поблагодарив доброхота, угрожающе процедил:

 - Ну?

 Доброхот услужливо чиркнул спичкой и дал прикурить. Сначала Жорке, потом Сакурову. Константин Матвеевич хотел сесть поудобней и зацепился о чьи-то ноги, торчащие из-под широкой лавки.

 - Разлёгся тут, – недовольно проворчал он.

 - А это ваш, - с готовностью подсказал доброхот с «беломором».

 - Какой ещё наш? – недружелюбно возразил Жорка, усаживаясь рядом с Сакуровым и пытаясь заглянуть под лавку.

 - Потому что его с вами притащили, - объяснил доброхот. Жорка с Сакуровым переглянулись и одновременно взялись за ноги, торчащие из-под лавки.

 - Я это, я! – обозначился их земляк, водила собственного грузовика и дальний родственник односельчанина Семёныча.

 - А ты чего здесь делаешь? – одновременно удивились Жорка и Сакуров.

 - Да вот, замели до кучи, - словоохотливо объяснил земляк, вылезая из-под лавки. – Выпить нету?

 - Издеваешься, - ухмыльнулся Жорка. - Только я не понял: тебя-то за что?

 - А хрен их знает. Какие-то пушки требуют.

 Сакуров, Жорка и водила машинально повернулись в ту сторону, где за решёткой обезьянника происходила милицейская суета. На той стороне мастерски матерились и пинали какого-то свидетеля. Свидетель орал, что ни черта не видел, а какой-то милицейский голос советовал своим коллегам закругляться, потому что не их это дело, снимать свидетельские показания.

 - Интересно, почему пушки? – тихо спросил Сакуров, имея в виду тот факт, что он спрятал только одну пушку.

 - Ты меня спрашиваешь? – удивился Жорка. – Я лично помню только одну пушку, но очень смутно.

 - Газовых волын было ровно две штуки, - принялся объяснять водила. – Это я от ментов знаю, потому что меня, в отличие от вас, они взяли по-хорошему. Ну, всего два раза дубинкой по спине дали… В общем, привели сюда и давай пытать: куды, говорят, твои земляки пушки дели, которые были у местных товарищей, которые плату собирали?

 - А откуда менты знают, что у местных товарищей вообще были пушки? – удивился Сакуров.

 - Вот этого они мне не сказали, - с сожалением возразил земляк и попросил: - Дайте закурить хоть…

 - На, кури, - сказал Жорка и поинтересовался: - Как тебя звать?

 Дело в том, что за время пути от Серапеевки до Мурманска они так и не удосужились познакомиться.

 - Николай, - солидно представился земляк и с удовольствием вдохнул дым папиросы.

 - А что тебе менты ещё говорили? – поинтересовался Сакуров. Его интерес вытекал из законного любопытства человека, которому те же менты не успели сказать ничего.

 - А чо они мне говорили? – удивился Николай, жадно затягиваясь дымом. – Сначала сказали, чтобы вылезал из кабины. Ну, это после того, как вас успокоили. Потом по спине два раза дали… Ну, про это я уже говорил… Потом сказали, чтобы шёл с ними. А вас за руки – за ноги и – в мелодию. (32) А потом, я видел, они стали помогать тем, которых вы положили.

 - Как – помогать? – машинально переспросил Константин Матвеевич.

 - Натурально! Поднимать с земли, с боков грязь отряхивать и всё такое. Ну, и разговаривали с этими, которых вы отметелили, очень любезно.

 - Теперь понятно, почему они так о пушках хлопочут, - буркнул Сакуров.

 - А то ты сразу не догадался, что это одна банда, - проворчал Жорка.

 - А чего ты под лавку залез? – вспомнил Сакуров.

 - А кто его помнит? – удивился водила. – Они ведь меня здесь подопрашивали – подопрашивали, а потом тоже по голове дубинкой дали. От расстройства, что ли, что я ничего интересного не видел? Ну, а потом, наверно, сюда кинули. А под лавку я, наверно, залез в бессознательном состоянии…

 «Понятно, - подумал Сакуров. – Одно интересно: куда вторая пушка делась? Неужто покупатели подобрали?» 

Глава 20.

 В ментуре Сакуров и Жорка Прахов не задержались. Не стали мурманские легавые держать и дальнего родственника Семёныча Николая. В общем, вечером дня такого-то все трое тусовались невдалеке от входа в казённое учреждение, где сотрудники знают своё дело туго, а в специальной клетке сидят плохие люди. Конечно, вышеупомянутые сотрудники могли кантовать плохого Жорку (Сакурова или Николая) дольше, но земляки и товарищи по несчастью быстро смекнули, что с ментами, озлобленными нежеланием госчиновников достойно индексировать их зарплату (речь идёт о зарплате ментов, а не госчиновников), спорить лучше чем меньше, тем лучше. Они (Жорка, Сакуров и дальний родственник Семёныча) и не стали. А за пистолеты пришлось рассчитаться натурой. В том смысле, что менты кому-то позвонили и велели каким-то людям забрать с такого-то грузовика такой-то груз. И, как только какие-то люди позвонили ментам назад и сообщили, что такой-то груз оприходован, добрые российские менты отпустили троицу восвояси.

 - Выпить бы, а? – нерешительно спросил Николай.

 - У тебя деньги есть? – в свою очередь спросил Жорка.

 - Были, - вздохнул Николай и показал глазами на вход в казённое учреждение.

 - У меня тоже были, - сказал Жорка и посмотрел туда же. Затем сплюнул и добавил: - Это хорошо, что мы на дело в рванье поехали, а то бы…

 - Блин! – вздрогнул Сакуров, представив их таких же, но ещё босиком и без верхней одежды. Российские менты быстро адаптировались в новых условиях и последнее время, чтобы удовлетворять свои аппетиты, не брезговали ничем. Так, помимо денег, они сняли с Жорки часы и даже вытащили у него все сигареты, благо Жорка курил такие сигареты, которые стоили хороших денег. Впрочем, и часы Жорка носил не фабрики «Зим». Насчёт часов он, кстати, заикаться разумно не стал. Как и насчёт денег.

 - Надо машину с базара забирать, - предложил водила.

 - Блин! – воскликнул Жорка. – Мы же заплатили только за место на базаре и только до шести вечера, а сейчас…

 Жорка машинально глянул на пустую руку и снова сплюнул.

 Сакуров, прислушиваясь к организму, не получившему обед и дожидающегося хотя бы позднего ужина, предположил:

 - Уже часов восемь, не меньше.

 - Блин! – ахнул водила. – Мать твою! И бензином мы последний раз заправлялись…

 - Вот именно.

 - Ладно, погнали быстрее на рынок, может быть…

 - А чо может быть?

 - Нет, будем здесь околачиваться и причитать. Короче – валим отсюда чем быстрее, тем лучше.

 - Жрать охота, однако.

 - У тебя в бардачке ещё пара чебуреков осталась.

 - Точно!

 До рынка добирались пёхом чуть больше часа. И там вступили в переговоры с охраной. Охрана, почуяв поживу, загнула нехилый выкуп. Жорка зачем-то стал торговаться. Водила просился хотя бы проведать грузовик, имея в виду раздобыться чебуреками, которые протухли прежде, чем были проданы.

 - Не положено! – сурово возражал хорошо поставленным командирским голосом какой-то бывший пехотный офицер, переквалифицировавшийся в базарного охранялу. – Вы исчерпали лимит оплаченного простоя в условиях рыночной площади, поэтому…

 - Чтоб ты сдох, - в сторону ругался Жорка, а торговаться принимался Сакуров. Он не понимал, зачем это делает, но цену сбил. И тут вмешался Николай.

 - Слышь, командир, не знаешь, кому можно грузовик продать по-быстрому?

 Командир сделал стойку и в его глазах-пуговках, отражающих свет осветительных фонарей, вспыхнул дополнительный алчный огонёк. А Сакуров и Жорка с изумлением уставились на водилу.

 - Тебя сколько раз менты по голове стукнули? – прошипел Жорка.

 - А чо? – спросил водила.

 - Ты знаешь, сколько сейчас тебе этот гнус предложит? – ещё больше понизил голос Жорка, отводя водилу от служебного входа в злополучный рынок.

 - Догадываюсь, - возразил водила.

 - Так какого хрена?

 - А чо делать? Один хрен эта гнида без денег машину не выпустит.

 - Ну, придумаем что-нибудь. Можно, например, домой позвонить, чтоб выслали денег.

 - Ты за какие шиши звонить собираеш-си!? – слегка повысил голос водила.

 - У Кости тут баба знакомая живёт.

 - Где?

 - А хрен его знает! – упавшим голосом возразил Жорка. Дело в том, что они с Сакуровым узнали только номер телефона его однокашника.

 - Ну вот, позвонили! – плаксиво резюмировал водила.

 - Может, в милиции подскажут? – неуверенно предложил Жорка.

 - Ага! – злорадно воскликнул водила. – Мало ты получил в этой милиции?

 - Чёрт! Что же делать?

 - Завтра рассчитаемся, - встрял в переговоры Сакуров. – Одну газовую пушку я спрятал в сточную дырку возле машины.

 - Иди ты! – дружно ахнули Жорка и Николай.

 – Так давай, попробуем её достать прямо сейчас! – шёпотом предложил Жорка. – Фигли нам ждать до завтра? Достанем и толкнём этому упырю…

 Жорка мотнул своей контуженой головой в сторону охранника, всем своим видом изображающим живой коммерческий интерес к возможной сделке.

 Сакуров и сам подумывал о том же, но не хотел говорить раньше времени. Теперь, когда речь зашла о продаже грузовика, время пришло. Можно было взять пистолет (если, конечно, и его никто не спёр) и попробовать поторговаться с тем же охранником. То есть, попросить у него разрешения выкатить грузовик и немного денег на бензин. Ну, и чтобы осталось хотя бы на хлеб. И всё по размышлению Сакурова выходило хорошо (за исключением такого расклада, когда пушку кто-то мог уже спереть), но его смущало одно обстоятельство, из-за которого он и предлагал отложить дело до завтра. Дальний родственник тоже имел в виду это обстоятельство. То есть, заворожено на него пялился. А именно: на надпись, гласившую, что после закрытия рынка его территория охраняется собаками, за поведение которых администрация коммерческого предприятия ответственности не несёт.

 - Ну?! – нетерпеливо переспросил Жорка.

 - Ты сюда посмотри, - дёрнул его за пустой рукав Николай. Жорка повёл взглядом по сторонам, некоторое время шарил им по обшарпанному забору ещё советской покраски, по мощёному подъезду и хилым деревцам, насаженным вдоль него. Затем посмотрел наверх, на мрачное северное небо, обещавшее то ли очень холодный дождь, то ли очень мокрый снег. И лишь потом заметил надпись, намалёванную в таком месте, чтобы её мог освещать фонарь, поставленный у служебного входа.

 - Чёрт! – прокомментировал он надпись.

 - Я слышал, нынешние хозяева рынков собак своих на бомжах тренируют, - подал голос Николай, стуча зубами от холода, голода и жестокого похмелья. Ну, и контузия от милицейской дубинки сказывалась.

 - Это как? – спросил Сакуров и тоже начал дрожать.

 - Ну, отлавливают бомжа пожирнее и запускают его на свою территорию, - начал объяснять Николай. – А потом начинают травить его собаками.

 - У-ух! – встряхнулся Жорка.

 - А ещё я слышал, - продолжил свои страшилки Николай, - что нынешние хозяева рынков своих собачек теми же бомжами и кормят. Из экономии, значит…

 - Господа! – подал голос охранник. – Вы мне сделали предложение или не сделали? А то я спать пошёл…

 - Минуточку! – возразил Жорка и посмотрел на Николая.

 - Я до утра не протяну, - сказал Николай. Сакуров молча с ним согласился.

 - Ну и что? – спросил Жорка.

 - А ничо. Грузовик-то я в кредит взял, - раскололся дальний родственник Семёныча. – В общем, я ещё за него ни рубля не внёс…

 - Так-так-так, - начал соображать Жорка.

 - Поэтому в накладе не останусь, если толкну его сейчас за любые деньги, а вы потом за грузовик заплатите.

 - А почему это мы одни должны за него платить? В смысле – погашать твой кредит? – по инерции возразил Сакуров, хотя про себя был готов на всё, лишь бы забиться в какую-нибудь тёплую харчевню.

 - А потому, что вы мне ещё ни черта не заплатили за то, что я вас с вашей картошкой в Мурманск привёз, - объяснил водила.

 - Это я нас сюда привёз, - чисто принципиально буркнул Сакуров. – И за это Жорка ещё тебя всю дорогу водкой поил. А сколько закуси на тебя перевели?

 - А может, всё-таки подождать до утра? – предложил Жорка. Бывший десантник лучше своих земляков переносил трудности, а дополнительные контузии его контуженой башке не вредили. В общем, Жорка, в отличие от Сакурова и водилы, не стучал зубами и не трясся ни от холода, ни от голода, ни ещё от чего-то там.

 - Сдохну на хрен! – молитвенно сложил руки водила.

 «Аналогично», - мысленно поддержал водилу Константин Матвеевич.

 - Хрен с вами, - буркнул Жорка, - но базарить буду я.

 - Сделай милость! – обрадовался Николай.

 - В общем, грузовичок мы решили продать, - подошёл к охраннику Жорка. – Что имеешь предложить?

 - Грузовичок, конечно, дерьмо, - с порога в зубы начал хаять бывший явный военспец, - если я, конечно, тот имею в виду.

 - А какой ты имеешь в виду? – уточнил Жорка.

 Бывший военспец описал, Жорка утвердительно кивнул головой.

 - Так что ты имеешь за него предложить? – напомнил контуженый односельчанин Сакурова.

 Охранник, чисто по-купечески изгаляясь, назвал цену. Жорка только крякнул. Константин Матвеевич не поверил своим ушам. Хозяин грузовичка изображал постороннего человека.

 - Сколько ты за него должен? – поинтересовался Сакуров у водилы.

 Водила сказал.

 - А когда кончается срок погашения кредита?

 Водила сказал.

 «Что ж, - прикинул Константин Матвеевич, - если инфляция к тому времени не сбавит темпа, то получатся чистые копейки…».

 Придя к столь утешительной мысли, Сакуров параллельно констатировал, что лично им с Жоркой темпы инфляции по барабану, поскольку от них (темпов инфляции) не прибавится ни пенсия у Жорки, ни пособие по безработице у Сакурова, которого он не получал. Другими словами, отдавать им придётся за грузовичок почти сегодняшнюю реальную стоимость, десять процентов которой предлагал им ушлый охранник, бывший типичный советский военспец эпохи позднего застоя и первых лучей прожектора перестройки.

 - Так дело не пойдёт, - пошёл в отказ Жорка.

 - Не прибавлю не рубля, - проявил похвальную твёрдость охранник.

 - Чтоб ты сдох, - пожелал ему Жорка.

 - Да я ещё, пожалуй, поживу, - не обиделся бывший военспец. – Соглашайтесь, ребята. Я же знаю, что вам край, поэтому могу сбавить.

 - Но деньги нам нужны прямо сейчас, - сказал Жорка, гипнотизируемый двумя парами голодных глаз. Впрочем, Жорка и сам был не железный. В смысле, выпить он хотел страшно. Ну, и закусить.

 - Так это не проблема, - бодро ответил охранник и достал из кармана новомодный комок денег, перетянутый резинкой от бигудей.

 - Чёрт с тобой, слюнявь! – махнул рукой Жорка, а Сакуров почувствовал, что сейчас захлебнётся голодной слюной.

 Когда рассчитались за грузовичок, охранник свистнул собак, пересажал их на цепь и повёл троицу к месту стоянки. Там он присмотрел за троицей, пока те забирали кое-какие вещи, а потом проводил до выхода. Короче говоря, доставать газовый пистолет Сакуров не рискнул. А водила, подлец, первым делом сожрал чебуреки и не предложил даже полчебурека ни Сакурову, ни Жорке. Конечно, они и сами бы отказались есть такую тухлятину, но отказываться просто не пришлось.

 Покинув территорию рынка, Сакуров, Жорка и отчаянно рыгающий экс-водила кинулись ловить такси или какого-нибудь частника. Между делом дальний родственник Семёныча потребовал деньги.

 - Какие деньги? – угрожающе спросил Жорка.

 - За грузовик, вот какие, - бесстрашно пояснил экс-водила.

 - И ты сам потом выплатишь кредит? – уточнил Жорка.

 - Не-эт! – хитро возразил ушлый земляк. – Кредит обещал заплатить ты.

 - Я что-то не пойму: ты дурак? – удивился Жорка.

 - Чево это я дурак? – обиделся экс-водила. – Ты деньги давай!

 - Хорошо. Вот тебе твои деньги. И чтоб я тебя больше не видел. Понял?

 Сакуров в это время остановил тачку и стал спрашивать, за сколько хозяин тачки отвезёт их в ближайшую харчевню.

 - Так я вас сегодня угощу, - предложил дальний родственник Семёныча, - а потом ты кредит заплатишь. Как обещал, между прочим.

 - Там тебе тачку поймали, угощайся сам, гнида. Костя, пошли отсюда.

 - Что случилось?

 - Да что ты, Жорка, прямо, как не родной? – засуетился земляк. – Ведь я же вас не только угостить хочу, но и билеты купить. Ведь надо нам всем домой ехать?

 - Езжай один.

 - Что случилось? – повторил вопрос Сакуров.

 - Пошли отсюда, - повторил Жорка, - потом объясню.

 - Эй, так мы едем? – подал голос мурманский извозчик.

 - Да ладно тебе, Жорка, - перепугался Николай. – Бери все деньги назад, если ты такой гордый.

 Говоря, он незаметно отщипнул от вороха несколько бумаг и спрятал их под одежду. К слову сказать, этот дальний родственник Семёныча за всю свою жизнь далеко ездил один только из армии, потому что туда его отвезли. Но какие тогда были времена? Смешные и скучные были времена, когда кассиры ездили за зарплатой рабочих и служащих в трамваях, а в любое советское учреждение можно было зайти пописать или попудрить носик. Теперь же, когда демократы распоясались не на шутку, а убить человека из-за денег стало, что высморкаться, катиться одному из Мурманска в Угаров было страшновато.

 - Что, ладно?! – заорал Жорка. – Ты кончай меня доставать, понял! Давай деньги, урод…

 - Чево это я урод? – снова обиделся экс-водила. – Грубый ты человек, Жорка…

 - Так что, поехали? – уточнил мурманский извозчик, когда троица погрузилась в его сильно подержанный драндулет.

 - Поехали, родной, только быстрее, - попросил его Сакуров.

 Грузовичок пропили за ночь.

 Начали в кабаке, потом перебрались на хату к какой-то гулящей местной бабе. Сначала эта баба была совсем одна, и как она оказалась за столиком Сакурова, Жорки и Николая, никто из троих толком не помнил. Но эта баба как-то всем сразу понравилась, земляки наперебой её угощали, и все трое наперебой целовались с ней на брудершафт. А когда наступило время закрытия кабака, где-то полпервого ночи, баба пригласила земляков для продолжения банкета к себе домой.

 - Надо было сразу ко мне идти! – визгливо говорила она, обнимаемая по очереди то Николаем, то Жоркой. – Сколько денег зря на ресторанную наценку перевели!

 - Ерунда! – орал пьяный Николай, не потративший ни копейки своих денег. – Сколько той жизни! Ты, кстати, одна живёшь?

 - Одна. Муж сидит, а мать в больнице.

 - Это хорошо, - потирал руки Николай.

 «Чего ж тут хорошего?» - думал Сакуров, стараясь идти ровно по хреново освещённым улицам крупного российского портового города. Идти, правда, далеко не пришлось. Баба жила в трёх кварталах от кабака в двухэтажном деревянном доме. Квартиру она занимала двухкомнатную. Там, действительно, никого не оказалось. Прибывшие расположились в большой комнате и продолжили банкет. Водку и закусь они приобрели по пути из кабака. Брали и того, и другого с запасом, но не рассчитали. В три ночи (или утра) вернулся из тюрьмы муж гулящей бабы. И вернулся не один, а с четырьмя корешами. Чуть позже них из больницы припёрлась мать бабы. Её сопровождали две женщины и один мужик неопределённого возраста. Наверно, представители медперсонала. Муж бабы не стал судить супругу строго за присутствие в квартире посторонних мужчин, но навалился на водку. Его кореша тем более не стали бузить, но водку жрали тоже исправно. Мать бабы вообще слова лишнего не сказала, а один из представителей медперсонала даже предложил посылать его за дополнительной водкой, когда прежняя кончится. Жорка сорил деньгами, как семечной шелухой, а Николай схлопотал от мужа бабы за излишнее к ней внимание. Сакуров пил водку наравне со всеми, но в его голове нет-нет, да и образовывалась мысль насчёт того, а чем же всё это кончится? 

 Глава 21.

 Кончилось тем, что в десять утра их всех выгнали из дома гулящей бабы, которую они все трое якобы сняли в кабаке. Выгнали со скандалом, а инициировала скандал якобы больная мать бабы. Проснувшись раньше всех, она посовалась по квартире, не нашла, чем похмелиться, и начала орать. При этом она не стеснялась в выражениях и отдельных словах, под конец договорившись до прямых угроз физического насилия над тремя какими-то бродягами, которые дрыхнут в её квартире. Под тремя бродягами якобы больная мать гулящей бабы подразумевала Сакурова, Жорку и хитрожопого дальнего родственника односельчанина Семёныча.

 «Надо линять из этого гадюшника», - подумал Сакуров, окончательно просыпаясь. Рядом с ним на полу спали Жорка, Николай и муж бабы. Сама баба ругалась в кухне с одним из корешей мужа. Медперсонал и остальные кореша отсутствовали. Одни, наверно, ушли на дежурство в больницу, откуда сопровождали пациентку, другие, очевидно, отбыли в места заключения.

 - Ну, чё разлеглись? – продолжала скандалить мать бабы. – А ну, валите отсюда, а то щас участкового вызову!

 «Как же башка болит», - подумал Сакуров.

 - Заткнись, старая швабра! – рявкнул, проснувшись, Жорка.

 - Это кто тут старая швабра?! – завизжала изобиженная мать бабы.

 - Ты, это, не тронь тёщу, а то худо будет, - прокряхтел муж бабы.

 Жорка молча накатил мужу в ухо и тот заткнулся. Но расходившуюся пациентку неизвестного медучреждения успокоить было не так просто. Она, продолжая визжать, сдёрнула со стены пустую книжную полку и поехала на Жорку. В это время Николай встал на четвереньки, схватил озверевшую тётку за ноги и опрокинул её на спину. Упав, тётка затихла, а Николай подхватился и крикнул:

 - Полундра!

 - Да, надо смываться, - поддержал Николая Жорка и толкнул Сакурова. Константин Матвеевич, стеная, оторвал туловище от жёсткого ложа и, шатаясь, направился к выходу. Шёл он еле-еле, цепляясь ногами за пол в комнате и прихожей. Поэтому успел услышать, о чём ругалась гулящая баба с одним из корешей её мужа.

 - Ты, чё, сволочь, опять решил нахаляву мной попользоваться? – вопила баба.

 - Да ничего я тобой не пользовался, - добродушно отбрехивался кореш.

 - А какого хрена мы с тобой голые в ванной валялись? – не отставала баба. – Ты чё, думаешь, я совсем дура? Поэтому, давай, гони расчёт за те два раза и этот!

 - Да ладно, куплю я тебе бутылку водки…

 - Я тебе чё, дешёвка подзаборная? Купишь две!

 - Танька! – подала голос очухавшаяся мамаша. – Наших бьют!

 - Ты долго? – спросил Жорка. Он, было, выскочил на лестничную площадку, но решил вернуться посмотреть, чего так долго тормозит Сакуров. К тому времени Танька и задолжавший ей за услуги специфического свойства кореш мужа вылезли в коридор. Взбодрённые призывом пациентки неизвестного медучреждения, намерения они имели самые агрессивные. А Сакурову осталось три шага до спасительной двери. Жорка моментально оценил ситуацию и посоветовал Сакурову:

 - Костя, сунь им по разу на прощание и – ходу.

 - Не могу! – почти беззвучно воскликнул Сакуров. Его тошнило от одного только процесса черепашьего движения, а мысль о возможных более активных действиях ввергала его просто в паническое отчаяние.

 - Понял, - сказал Жорка, пихнул Сакуров к двери и пошёл навстречу воинственной парочке.

 - А-а! – воодушевился кореш мужа гулящей бабы, увидев перед собой всего лишь одного однорукого инвалида. Сначала он предусмотрительно следовал за своей подругой, но теперь решил её по-джентльменски обойти. Но не успел. Жорка быстро примерился и, не разбирая полов, ахнул гулящую бабу в пятак прямым левым. Баба ойкнула и повалилась на кореша мужа, а потом они оба хлопнулись о пол.

 Выскочив на улицу, Жорка и Сакуров сначала не обнаружили Николая, но затем увидели знакомую фигуру в некотором отдалении от дома с дурной репутацией. Таковая репутация о месте их с Жоркой и бывшим водителем пропитого грузовичка ночного пребывания, во всяком случае, утвердилась в сознании Сакурова. За Жорку и Николая в этом плане он поручиться не мог.

 - Эй, катитесь сюда! – позвал Сакурова и Жорку Николай. Он уже успел стрельнуть три сигареты, одну курил сам, а две предложил друзьям по несчастью.

 - Давай, шевели копытами, - сказал Жорка, - на ходу покурим.

 - Как мне хреново, - возразил Сакуров, трясущимися руками беря сигарету.

 - Не то слово! – бодро отозвался экс-водила. – Деньги остались?

 - Какие деньги! – махнул рукой Жорка. – Если какие и оставались, то наверняка обчистили. Это хорошо, что вся одежда цела…

 Сакуров невольно посмотрел на ноги – обуты ли?

 - Знаю я это сучьё, - поддержал Жорку Николай. – Вот такие бабы ходят по кабакам, прикидываются одинокими, завлекают дураков, а потом их обчищают. А если дураки попадаются богатые, то таких могут и поубивать.

 - Есть такое дело, - согласился Жорка.

 - А вчера вы этого не знали? – спросил Сакуров.

 - Почему ж не знали, - рассудительно возразил Николай. – Что мы, полные дураки?

 - Вот именно, - поддакнул Жорка и ускорился. Бывший интернационалист вёл приятелей в сторону рынка, где Сакуров спрятал газовый пистолет.

 Газовая пушка, к счастью земляков, оказалась на месте. Достать, правда, её было трудно. Кругом толкались покупатели, помощники спекулянтов, мусорщики и прочие рыночные проходимцы. Да ещё Николай зудел под руку насчёт того, что первым делом после реализации заветной пушки надо будет опохмелиться.

 «Да, не мешало бы», - вторил Николаю неунывающий Жорка, попавший к дальнему родственнику Семёныча в долговую кабалу на довольно круглую сумму.

 «Хрен вам, а не похмелиться», - думал Сакуров и продолжал кружить возле памятного трапа. Хорошо ещё, погода стояла сухая, и трап не плавал в воде. После нескольких кругов они кое-как между собой договорились, заняли почти круговую оборону у трапа, Жорка с Николаем прикрыли Сакурова, а тот сделал вид, будто завязывает шнурки. Так, сидя на корточках, он засунул руку под трап и убедился, что пистолет на месте.

 «Есть», - моргнул он Жорке, и Жорка облегчённо вздохнул.

 - Доставай, - нетерпеливо велел он, не забывая бдительно присматриваться к случайным людям. Но вчерашних рэкетиров среди них не наблюдалось. Менты отсутствовали тоже. А если кто-то из них шатался по рынку под прикрытием, то это было очень качественное прикрытие.

 - Чё, есть? – вмешался Николай.

 - Есть, - буркнул Сакуров, спрятал пистолет под одежду и выпрямился.

 - Так пошли отсюда быстрее, - заторопился Николай.

 - Теперь надо подумать, кому её толкнуть, - стал соображать на ходу Жорка.

 - А чё тут думать? – засуетился Николай. – Я тута очень приличную забегаловку видел…

 Забегаловка в виде просевшей палатки стояла в центре огромной лужи, неизвестно откуда взявшейся (погода стояла сухая), а к её входу вели условные мостки из распластанной картонной тары. На входе красовалась рукописная титульная доска, и на ней значилось, что палатка – это ресторан «Норд-Ост-Маркет» и, поскольку это ресторан, то в нём действуют ресторанные наценки. О наценках хозяева палатки заявляли, очевидно, после того, как им надоело выкидывать из «ресторана» тех забулдыг, которые предполагали освежиться под просевшим тентом за нормальные деньги. Заявляя о наценках, хозяева также сильно рисковали в плане антирекламы собственного заведения, но неистощимая жажда населения свела эти риски на нет.

 - Ты чё, дурак? – осадил Николая Жорка. – Здесь пушку пропивать нельзя, тут нас могут запросто взять за жопу. Надо поискать другой кабак… За пределами рынка, то есть…

 - Ребята, вы, вообще, домой собираетесь? – кротко спросил земляков Сакуров.

 - Домой? – хором переспросили Жорка и Николай.

 - Да, домой, - повторил Константин Матвеевич. – Только я не имею в виду тот дом, где мы сегодня ночевали.

 - Да, вообще-то… домой… домой-то надо… но опохмелиться не мешало бы… - стали чесаться земляки.

 - Ребята! – горестно воскликнул Сакуров. – Больше всех похмелиться надо мне, а вам…

 - А что – нам? – опять хором переспросили Жорка и Николай.

 - Да вам с любого бодуна хоть бы хны! – с откровенной завистью сказал Константин Матвеевич, имея в виду бодрые телодвижения земляков и их цветущие, в отличие от его, Сакурова, физиономии.

 - Обижаешь! – возразил Николай.

 - Костя, ты чё? – участливо поинтересовался Жорка.

 - Ничё. Мы идём на вокзал.

 - Ну, на вокзале тоже буфет имеется, - не стал спорить Николай.

 - Точно, - согласился Жорка.

 До вокзала пришлось тащиться пешком.

 Сначала троица хотела прокатиться зайцами на общественном транспорте, но там – в транспорте – оказался такой злобный кондуктор, что земляки как сунулись в автобус, так оттуда на той же стартовой остановке и высунулись. Следом за ними на землю упал какой-то ветеран какого-то производства, пытавшийся из-за отсутствия денег проехаться за счёт своего ветеранского удостоверения до городской поликлиники. Однако проехаться ему не дали, но надавали по шее и спустили на землю, пообещав засунуть ветерану в задницу его сраное удостоверение, если он ещё раз с ним попадётся.

 - Ну, что ж, пойдём пешком, - бодро молвил ветеран и похромал в свою поликлинику.

 - Может, стоит подождать следующий автобус? – спросил ветерана Жорка, не столько убоявшийся кондуктора с водителем, а сколько – возможности снова угодить в Мурманский мусоропровод.

 - Зачем? – удивился ветеран.

 - Может, там кондуктор с водителем не такие звери? – от нечего делать не отставал Жорка, тем более что им было с ветераном по пути.

 - Эх, паря! – старомодно воскликнул пожилой мурманчанин. – Капитализм на дворе, поэтому теперь все друг другу звери.

 - Так уж все? – продолжал расспрашивать Жорка.

 - Ну, совсем за всех я тебе не отвечу, но из этого автобуса меня ещё по-доброму выставили.

 - Что ты говоришь? – удивился Жорка.

 - Точно! Позавчера меня из другого номера выкидывали, а со мной – ещё одну старушку. Так она, горемычная, прямо мордой в асфальт врезалась. Я, значит, упал удачно, встал себе и пошёл. Иду и оглядываюсь: жива ли старушка? Но ничего: живучая оказалась, зараза… Вот только с морды всю кожу ободрала…

 Ветеран слегка запыхался, но даже в таком запыхавшемся состоянии явно выказал неудовольствие по поводу того, что старушка не крякнула, лишив тем самым такого же горемыку, как она сама, сильного впечатления.

 - А с ногой что? – участливо поинтересовался Жорка.

 - Подвихнул, когда на замёрзшей луже подскользнулся, - словоохотливо объяснил ветеран.

 - А вторая ничего, здорова? – также участливо спросил Жорка.

 - Ничего, здорова.

 - А давай я её у тебя вырву? – предложил Жорка.

 - Это ещё зачем? – не испугался ветеран. – Это чтобы, значит, тебе не было обидно за то, что ты с одной клешнёй, а я с двумя ногами?

 - Соображаешь, - ухмыльнулся Жорка.

 Так, за разговорами, земляки в компании пожилого мурманчанина добрались до городской поликлиники. Там они тепло с попутчиком распрощались и ещё часа полтора канали до вокзала. Тачку земляки благоразумно тормозить не стали, потому что это только в развитых капстранах принято брать попутчиков за так, а в недоразвитых – строго по таксе. Впрочем, в России и при советской власти, когда человек человеку был официально друг, товарищ и брат, попутчиков на дармовщину не сильно жаловали.

 На вокзале землякам повезло: от первого пути первой платформы отправлялся скорый поезд «Мурманск – Санкт-Петербург».

 - Через двадцать минут отправляется! – радостно сообщил Сакуров, бегло просмотрев расписание.

 - Ага, - рассеянно ответил Жорка, тормозя взглядом на вокзальном буфете, вокруг которого царило повышенное оживление. Николай тормозил своим взглядом там же. А оба они успели определить наличие в данном буфете крепких освежающих напитков. На столиках, во всяком случае, стояло пиво и характерные, ставшие модными в последнее время, пластиковые стаканчики.

 - Ага! – передразнил Жорку Сакуров. – Погнали к поезду.

 - Зачем? – забуксовал Жорка, выделяя неизбежную слюну непохмелённого человека на вызывающий вид пива и вышеупомянутых стаканчиков.

 «Эх, Жорка!» - жалостливо подумал Сакуров и. не говоря лишних слов, потопал на перрон.

 - Костя, Костя! – затормошил Сакурова Николай, оглядываясь на буфет.

 - Ладно, не скрипи, - проворчал Жорка и поспешил за приятелем на перрон, - авось, в поезде поправимся…

 Двадцать оставшихся до отправления минут Сакуров суетился вдоль поезда «Мурманск – Санкт-Петербург». Он решил не полагаться на Жорку и Николая в деле успешной посадки на транспорт, способный вывезти их хотя бы из этой северной глухомани в места более цивилизованные, где имеются оживлённые автомагистрали, и курсирует электричка, на входе в которую не проверяют билеты. Поэтому Константин Матвеевич бегал от вагона к вагону и присматривался к проводникам. Время отпусков кончилось, а стремительная инфляция сожрала все финансовые припасы жителей Крайнего Севера, поэтому желающих прокатиться на поезде, где стоимость билетов индексировалась с упреждающим коэффициентом, было в два раза меньше обычного. Другими словами, проводники скучали, заранее подсчитывая убытки от недопроданного спитого чая, окаменелого сахара и прошлогодних сухарей. И их меркантильные рожи совсем не нравились Константину Матвеевичу, и он бежал дальше, пока не нашёл такого работника компостера и водогрейки, который ему приглянулся. Этот, который приглянулся, торчал возле общего вагона в гордом одиночестве, и рядом с ним не наблюдалось никакого движения. Лицо данный железнодорожный фрукт имел обтекаемое, взгляд – приветливый.

 - Здорово, земляк, - не очень уверенно приветствовал Сакуров проводника, памятуя тот печальный факт, что на земляков большинство русских реагирует крайне вяло.

 - Здорово, - процедил «земляк», и его взгляд утратил былую приветливость. Впрочем, вид Сакурова с приятелями, исключающий возможность щедрой оплаты проезда в общем вагоне без билетов, не заслуживал никакой приветливости. Одно только презрение и издевательское превосходство. Короче говоря, машинально брякнув ответное приветствие, проводник, сдуру названный Сакуровым «земляком», взялся заготавливать короткое энергичное выступление в новомодном стиле «фьюжин», эдакую ядрёную смесь нецензурной брани с вагоновожатым юмором. Ну, и плюс вышеупомянутые презрение с издевательским превосходством.

 Но, готовясь смешать просителей с говном и грязью, а затем, если те станут проситься Христа ради дальше, вызвать наряд милиции, проводник слегка ошибся. В общем, Сакуров и его приятели оказались не совсем неплатёжеспособными безбилетниками.

 - Нам нужно до Ленинграда… - начал Сакуров.

 - Санкт-Петербурга! – рявкнул проводник, выказывая свою истинную демократскую сущность.

 - Какая хрен разница, - разозлился Сакуров. – Могу предложить за проезд нас троих в твоём гадюшнике на колёсах и кое-какие деньги в придачу вот это…

 Константин Матвеевич украдкой показал проводнику пушку. До отправления оставалось минуты две. Жорка с Николаем топтались рядом.

 - Чё, газовая, что ли? – изобразив чисто купеческую незаинтересованность, уточнил проводник и протянул руку.

 - Руки убрал, - процедил Сакуров, ненавидя проводника за одно только своё желание пообщаться с этим гандоном, как с земляком и человеком. Одновременно в голову бедного сельского труженика пришла умная мысль насчёт семантики и этимологии слова «земляк». В том смысле, что для большинства русских это слово чисто этимологическое без всякой семантики.

 «Какая-то этимология», - с неудовольствием подумал Сакуров, прикидывая, где это он подцепил такое слово? Наверняка от Петьки Варфаламеева…

 - Ладно, до Питера довезу, - снова сделался приветливым «земляк».

 - А деньги? – спросил Сакуров.

 - Какие деньги? – заныл проводник. – Зарплату задерживают, семье есть нечего…

 - Ну, тогда отдыхай, - сказал Сакуров и, чувствуя, что в нём всё обрывается от перспективы грядущего безнадёжного ожидания, сделал вид, что собирается отвалить. Одновременно он так посмотрел на Жорку с Николаем, что у тех на минуту замёрзли языки.

 - Да ладно кочевряжиться, - засуетился проводник, - садись, в вагоне перетрём. Эти с тобой?

 Проводник показал на Жорку с Николаем.

 - Со мной. Только ты сначала колись насчёт денег, а потом…

 - Да отправляемся же! Ну, дам я тебе немного денег. А если ты насчёт жратвы до Питера хлопочешь, то я вас покормлю и…

 «Земляк» навскидку определил состояние попутчиков Сакурова, правильно отличил сивушный перегар переговорщика от запаха свежесъеденного люля-кебаба под мозельское прошлогоднего урожая и добавил:

 - …И освежу. Водку употребляете?

 Не успел Сакуров что-либо ответить, как почувствовал, что его сейчас затопчут его земляки.

 - Употребляем! – заверил проводника Жорка, схватил Константина Матвеевича за правую руку и потащил его к входу в тамбур вагона.

 - Да кто ж её, заразу, не употребляет? – причитал Николай, хватая Сакурова слева.

 - Места-то есть, земляк? – суетился Жорка.

 - Пустой вагон!

 - Ну, спасибо тебе, братан, вот выручил! – радовался Николай.

 Поезд тронулся и все четверо засунулись в купе проводника. При более тщательном рассмотрении оказалось, что пушка качественная, чисто западногерманского производства, и такие стоили немало. К тому же пушка была при почти полной обойме. Тем не менее, братан кинул земляков почти втрое. А за водку попросил, соответственно, тройную цену. Сакуров хотел возмутиться, но ему не дали и – понеслось. Сначала освежились (Сакуров тоже выпил) довольно паршивой водкой, которую стали делать демократы взамен советской качественной, потом поели концентратов и продолжили. Проводник, забив на обязанности, завис вместе с земляками. Вперемешку с водкой хлебали холодный чай, хрустели сухарями и снова трескали водку. Когда лимит был исчерпан, к компании присоединились какие-то бродяги, подсевшие в Полярных Зорях. Бродяги промышляли металлом, и деньги у них водились. Жорка рассказывал про свои институты, двое из бродяг тоже когда-то где-то учились, поэтому разговор клеился, Николай пел похабные частушки, а Сакуров бегал блевать в сортир. Потом их всех (и пьяного проводника в том числе) чуть не ссадил на какую-то станцию возле Петрозаводска наряд милиции. Пришлось апеллировать бригадиру. Но потом как-то всё само собой рассосалось, наряд милиции выговорил себе контрибуцию в размере трёх бутылок водки и полу-ящика просроченных концентратов, а бригадир присоединился к пьянствующим. А Сакуров уже спал и видел какие-то несуразные сны. То он метался между железнодорожных путей, по которым сновали устрашающие составы. То его пытался задушить муж давешней гулящей бабы. То он дрался в Мурманском застенке с какими-то мордоворотами. А когда Сакурову приснился его дом в Сухуми, Константин Матвеевич заплакал во сне и проснулся.

 - Костя, Костя! – тряс его за плечо Жорка. – Вставай, через полчаса Питер.

 - Да, надо сдать бельишко, забрать у проводника билеты для авансового отчёта, почистить зубы и – с вещами на выход, - балагурил один из бродяг.

 - Какое бельишко? – не понимал Сакуров, украдкой утирая мокрое от слёз лицо рукавом куртки.

 - Шуток не понимаешь, земляк? – гоготал бродяга и пытался стащить за ноги какого-то мужика с третьей полки.

 - А ну, положь на место, - бузил мужик.

 - Положь, положь, пусть спит, - нарисовался проводник, - это бригадир.

 - Ты деньги взял? – с трудом ворочая опухшим от чёрствых сухарей языком, спросил Жорку Сакуров.

 - Взял, - успокоил его Жорка.

 - Сколько?

 - Хватит. У меня в Питере сослуживец есть, у него одолжимся.

 - Блин!

 - Да ладно, не кряхти.

 - Чё, на посошок? – предложил проводник.

 - Дык лимит, тово, - возник Николай.

 - Да всё оплачено, земляки! – весело возразил давешний бродяга.

 - Ой! – сказал Сакуров, слез с полки и пошёл снова блевать в сортир.

 - Чё-то он какой-то не такой, - подозрительно заметил другой бродяга.

 - Он наполовину японец, - объяснил Жорка, в то время как проводник наполнял стаканы.

 - А, японец!

 - Ну, это другое дело…

 - Надо сказать, слабый народ, эти японцы… - вразнобой загомонили бродяги, а среди их голосов прорезалась веская сентенция проводника:

 - И русско-японскую они у нас ни хрена не выиграли, это всё большевистское враньё, чтобы царскую власть обосрать!

 «Идиоты», - мысленно возразил Сакуров и вошёл в сортир, воняющий в натуре перегаром. 

 Глава 22.

 Когда земляки в компании с бродягами сошли с поезда и попрощались, оказалось, что денег у Жорки ровно столько, чтобы всем троим один раз позавтракать, и съездить на любом питерском транспорте в один конец. Такси и частный автотранспорт к категории «любой» в данном случае не относились. Один конец в данном конкретном случае определялся границей Питера, поскольку выехать за её пределы средства приятелям не позволили бы. Ну, разве что они не стали бы завтракать.

 Когда Константин Матвеевич узнал об их финансовом состоянии, озвученном неунывающим Жоркой, у него заболел живот. То ли от нервов, то ли от болезненного недавнего промывания желудка в виде попеременного вливания в него отвратительной новой русской водки и исторжения из желудка оной.

 - Да, Жорка, - с трудом молвил Сакуров, маясь желудком, - бизнесмен ты хренов.

 Он вспомнил, какие они с Жоркой строили радужные планы на фундаменте их совместного капитала, заработанного от реализации мурманской селёдки, и ему стало ещё хуже.

 - Ну, чё ты, Костя? – не обиделся Жорка. – Сейчас не получилось, потом что-нибудь выйдет. Не боись!

 «Да, конечно», - подумал Сакуров и, как человек ответственный, стал прикидывать свои возможности насчёт своего долевого участия в погашении Жоркиных долгов. Но ничего хорошего не прикидывалось: лишней картошки у него на продажу почти не осталось, а от реализации на местном Угаровском рынке морковки больших барышей не ожидалось. В Москве морковка стоила в три раза дороже, чем в Угарове, но возить её в Москву из-за засилья столицы спекулянтами не представлялось возможным. Причина такой невозможности лежала на самой поверхности вонючей российской демократской действительности: ведь если всякая крестьянская собака станет таскаться в Москву со своими овощами, то на что тогда прикажете жить тамошним спекулянтам и московским чиновникам, которых спекулянты реально подкармливали? Подкармливали за свою полную безнаказанность в сфере любой рыночной деятельности в пределах столицы, области и других крупных российских городов, каковая деятельность приносила им сверхприбыли от реализации овощей, закупаемых у бедных российских крестьян по известной, беспрецедентно заниженной, цене.

 - А вот водочку, водочку не желаете? – подкатилась к землякам какая-то предприимчивая питерская старушка.

 - Дык это, - сглотнул слюну Николай и посмотрел на Жорку. Денег у них, в принципе, на две бутылки водки хватило бы.

 - Нет, - твёрдо сказал Жорка. – Вы меня здесь подождите, а я в ментуру заскочу.

 - Зачем в ментуру? – испугался Николай.

 - Попробую взять питерских ментов на их культурности, - объяснил Жорка, достал своё ветеранское удостоверение и шагнул в сторону дверей с характерной титульной доской, указывающей на присутствие по ту сторону дверей опорного пункта железнодорожной милиции.

 В опорном пункте Жорка пробыл недолго. Ровно столько, чтобы успеть представиться и назвать однополчанина. Менты, услышав реквизиты известного питерского бандита и начинающего бизнесмена, прониклись к Жорке уважением и выводили его всем составом. Одни просили замолвить словечко, другие совали Жорке деньги, небольшие, но достаточные для найма такси. Жорка благосклонно принял деньги и обещал замолвить словечко.

 - Так, куда старуха с водкой запропастилась? – спросил Жорка, когда менты отвалили. Сакуров, услышав про Жоркин интерес, понял, что на такси они сегодня никуда не поедут.

 - Тута я, тута, - подкатилась старушка, всем своим видом исключающая сходство с коренными питерскими жительницами. Скорее всего, данную старушку недавно выписал из деревни какой-нибудь разбогатевший бывший лимитчик. И данная старушка, не желавшая в силу своей крестьянской практичности сидеть на шее сына в качестве нахлебницы, промышляла собственным делом. То есть, спекулировала водкой, каковую не лучшего качества приобретала в разных местах за дёшево, а толкала, как получится.

 - Четвертинки есть? – кратко осведомился Жорка.

 - Есть, милок, есть, - заверила Жорку старушка.

 - Тогда одну четвертинку и одну нормальную, - сказал Жорка. – Сколько?

 Старушка назвала цену, и выяснилось, что получалось у неё нехило.

 Жорка рассчитался, нормальную бутылку убрал под куртку, а четвертинку протянул Сакурову.

 - Нет! – инстинктивно взмахнул руками Константин Матвеевич.

 - Ты это чево? – обиделся Николай, стараясь одновременно смотреть и на четвертинку, и на нормальную бутылку, спрятанную Жоркой.

 - Ничего, - огрызнулся Жорка. – Или я должен к однополчанину с пустыми руками идти?

 - А, ну это понятно, - нехотя согласился Николай и принял четвертинку. Он воровато сковырнул пробку с горлышка, как-то специально изогнулся и выдул водку в три булька.

 - Как? – поинтересовался Жорка, а Сакуров почувствовал характерный желудочный спазм и схватился за живот.

 - Ничего, - просипел Николай. – Закусить ба…

 Жорка купил три традиционно вонючих чебурека, земляки перекусили и решили ехать до Невы, где возле Дворцового моста жил Жоркин однополчанин, на троллейбусе. Билетов они покупать не стали, поэтому возле Пассажа их накрыли контроллёры. Жорка отмазался удостоверением, Сакуров отмазался как сопровождающий инвалида, а вот Николая согнали.

 - Братцы, братцы! – вопил Николай, припуская по тротуару за медленно ползущим троллейбусом. – Чё мне теперь делать-то?

 - Да, что ему делать? – проникся христианским сочувствием Сакуров.

 - Тут рядом, - отмахнулся Жорка. – Если не дурак, пусть бежит за троллейбусом.

 Николай оказался не дурак. Вернее, не настолько дурак, чтобы растеряться и остаться на том месте, куда его спустили бдительные контроллёры. Он бежал за транспортом, на каждой новой остановке заглядывал в салон и спрашивал, не вышли ли контроллёры?

 - Нет, ещё не вышли, - успокаивал его Жорка, и Николай продолжал трусить дальше, в то время как контроллёры, числом трое, выясняли отношения в разных концах троллейбуса с другими зайцами. Эти зайцы имели вид более платёжеспособный, чем разноцветный дальний родственник Семёныча, и с ними имело смысл работать в надежде вытряхнуть из зайцев штраф. Поэтому контроллёры тормозили в салоне, и пытались получить хоть какие-то деньги, потому что от этих денег напрямую зависела их зарплата. В противном случае – если безбилетники откажутся платить – контроллёры грозили препроводить их в ближайшее отделение транспортной милиции. Но культурные питерские зайцы свои права знали туго и без адвокатов никуда идти не собирались.

 - Ты раньше был в Питере? – спросил Сакурова Жорка.

 - Нет, - ответил Сакуров.

 - Ну, и как тебе северная столица? – поинтересовался Жорка.

 - Фигня. Если честно, я не думал, что Питер такой грязный город, - сказал Сакуров.

 - Раньше тут было гораздо чище, - заверил его Жорка.

 - Ещё далеко? – спросил Сакуров, с состраданием наблюдая за Николаем. Троллейбус к тому времени переезжал по диагонали какую-то площадь, и дальний родственник Семёныча, чтобы не отстать, соскочил с тротуара и нёсся за троллейбусом по проезжей части, увёртываясь от иномарок и прочих транспортных средств. В одном месте ему повезло, и он зацепился за аварийную лесенку позади троллейбуса.

 - Сейчас выходим, - ответил Жорка на вопрос Сакурова, они сошли на остановке, и Жорка позвал Николая: - Слезай, приехали.

 - Я не знаю, куда тут ГАИ смотрит, но ездют местные безобразно, - принялся возмущаться дальний родственник Семёныча. – Нет, ты видишь, что человек за троллейбусом бежит, так на хрена его подрезать?!

 - Безобразие, - сочувственно поддакнул Сакуров.

 - Так, сейчас сюда, - сориентировался Жорка. Имея в арсенале наводку ментов и собственные сведения о бывшем Ленинграде, сделал он это (сориентировался) довольно быстро.

 - Куда? – переспросил Сакуров, любуясь на шпиль Петропавловки и Дворцовый мост.

 - Сюда, - с сомнением повторил Жорка и объяснил своё сомнение несколько двусмысленной фразой: - Вообще-то, раньше в этих домах жили представители бывшей ленинградской элиты или просто коренные блокадники, а Васька, сколько мне известно…

 Васькой звали бывшего однополчанина Жорки Прахова. К его дому за номером таким-то приятели канали минут десять, пока не упёрлись в заново отделанный фасад подъезда дома, построенного на набережной Невы напротив Васильевского острова ещё во времена Николая второго кровавого. А может, ещё раньше. Этот подъезд выгодно отличался от других, куда ещё не въехали представители новой питерской элиты, евроремонтовским шиком, зеркальными окнами и изящными камерами наблюдения на входе, возле которого теснилось с полдюжины иномарок.

 Подканав, Жорка по-хозяйски ткнул в кнопку домофона.

 - Вам кого? – послышался удивлённый голос.

 - Василия Кострова, - небрежно обронил Жорка. – Доложите, что здесь Георгий Прахов.

 Минуты три домофон молчал, а тот, кто им «рулил», наверно, с невменяемым изумлением разглядывал на экране видеомонитора опухшего от беспробудного пьянства разноцветного Николая. Впрочем, на Жорку и Сакурова тоже стоило посмотреть.

 - В вы ему кто? – уточнил, наконец-то, невидимый наблюдатель.

 - Слушай, ты доложи хозяину, что здесь Георгий Прахов, только сделай это немедленно. Иначе, если я доберусь до твоего хозяина без твоей помощи, тебе потом не поздоровится.

 Невидимый промолчал, а спустя пять минут из подъезда выкатывался сам Василий Костров в компании охранников. Это был крупный наголо обритый мужик в деловом костюме, плохо скрывавшем внушительные бицепсы и наметившийся животик. Под пиджаком костюма бритый имел десантный тельник, его шею украшала непременная золотая цепь, а на каждый палец был надет перстень.

 «Ничего себе», - только и подумал Константин Матвеевич, мимолётно задумавшись на тему впечатления от вида однополчанина Жорки Прахова: то ли он испытал тревогу, то ли надежду?

 Николай, наверно, ни о чём таком не думал. Он, разинув рот и схватившись обеими руками за нижнюю челюсть, заворожено разглядывал Василия Кострова.

 - Братишка! – басил в это время Василий Костров и обнимал Жорку.

 - Ты поаккуратней, не поломай бывшего сержанта, - кряхтел в ответ Жорка. Охранники, числом четверо, бдительно вертели стрижеными головами.

 - Чего мы стоим?! – спохватился Василий. – Пошли ко мне!

 - Эти двое со мной, - напомнил Жорка.

 - Эти? Ну, так пусть тоже заходят.

 - Не видать нам, Костя, здесь обеда, - шепнул на ухо Сакурову Николай, озираясь на богатую лепнину новых русских сеней, освещаемых антикварными бра из чистейшей бронзы. (33).

 - Не боись, авось на кухне покормят вместе с прислугой, - также шёпотом съерничал Сакуров, а про себя подумал, что остаться без обеда Николаю будет больней его, потому что аппетит он набегал изрядный.

 Обедом их всё-таки покормили. Но перед обедом пришлось протащиться по всей квартире бывшего однополчанина Жорки Прахова. Хорошо, в офис заходить не стали. Дело в том, что Василий Костров, продолжая выражать радость по поводу встречи однополчан, не спеша потащил их наверх семиэтажного дома. Охранники, числом четверо, бдительно топали рядом.

 - Тут у меня всякие менеджеры делами занимаются, - небрежно объяснял бывший десантник, минуя первые два этажа, - тут у меня отдел собственной безопасности…

 Компания поднималась этажом выше.

 - … А тут я живу…

 Компания поднималась на четвёртый этаж.

 - Семья-то большая? – участливо спрашивал Жорка.

 - Да один я! – отмахивался Василий Костров.

 - Не тесно? – продолжал выражать участие Жорка.

 - Видали?! – радостно гоготал Василий Костров и хлопал по плечу ближнего охранника, от чего тот слегка приседал. – Шутник! Всю жизнь шутит. Мочил духов – шутил, подыхал – шутил. И вот теперь тоже: взялся откуда-то на мою голову и снова шутит!

 Хозяин грозно смотрел на своих охранников, и те тоже начинали гоготать.

 - А ты чего такой нарядный? – наконец-то поинтересовался Василий, когда компания достигла фонаря, переоборудованного из бывшей художественной мастерской в шикарную бильярдную с камином и буфетом. О том, что раньше здесь была изостудия, напоминал неистребимый запах олифы и красок. Сакуров легко распознал специфические запахи, а Николай, увидев буфет, снова остолбенел с разинутым ртом, снова схватившись за нижнюю челюсть обеими руками.

 - Да это я бизнесом занимался, - легко признался Жорка.

 - Би… - начал, было, переспрашивать Василий, но затем, оценив юмор ситуации, схватился за живот и согнулся пополам от нового приступа смеха. Охранники тоже схватились за животы и тоже согнулись, весело хохоча и продолжая зыркать по сторонам подозрительными взглядами.

 - Садитесь, чего мы стоим? – простонал Василий и махнул рукой в сторону группы кресел. – А ну, расскажи, как это ты бизнесом занимался?

 - Пусть водила расскажет, - кивнул на Николая Жорка, - у него смешней получится. Только налей ему чего-нибудь.

 - Водила? – переспросил Василий. – Извини, братишка, но я что-то не видел машины, на которой вы приехали.

 - Так обо всём по порядку, - возразил Жорка. - Да, кстати, - спохватился он, достал бутылку водки и поставил её на бильярдный стол.

 - Это что?! – снова загоготал Василий.

 - Что – что? – удивился Жорка. – Водка.

 - Где брал? – спросил Василий.

 - На вокзале.

 - Уберите её! – взмолился Василий и посмотрел на одного из своих телохранителей. – Уберите… В музей демократии…

 Николаю в это время поднесли фужер рома, тот чинно выпил и принялся рассказывать. У него получилось, действительно, смешней. Хозяин помирал от смеха, охрана веселилась вместе с ним. Когда Николай дошёл то того места, когда приятели пропивали грузовичок, с хозяином чуть не случился удар. Жорка с Сакуровым тоже выпили. Жорка – коньяка, Сакуров – виски. Николай попросил ещё рома. Выпив, он начал повествовать о том, как героически вырубил зловредную мамашу гулящей бабы и тем самым спас компаньонов от неизвестно каких неприятностей.

 - Она, значит, нацелилась на Жорку! – взахлёб верещал дальний родственник Семёныча. – А тут я! Ну, думаю, кранты моему дорогому корешу. Чё, думаю, делать? Нет, думаю, не позволю, чтобы моему дорогому корешу пришли кранты. В общем, встаю я в свой полный рост…

 Хозяин взвыл, Жорка усмехнулся, Константин Матвеевич сморщился.

 - …И грозно говорю этой бабе. Зачем, дескать, ты это на моего дорогого кореша нацелилась?

 Слово «дорогого» Николай повторял с особенной любовью, преданно глядя на Жорку, его благополучного однополчанина и здоровяков-охранников. На Сакурова Николай не смотрел и продолжал рассказывать, а Константин Матвеевич подумал, что где бы и когда он послушал таких сказочников, как Семёныч и этот дальний его родственник? В Сухуми, во всяком случай, подобные экземпляры не водились.

 - Ой, не могу! – махал руками хозяин. – Есть будете?

 - А как же! – с готовностью воскликнул Николай.

 - Тогда пошли в столовую…

 Войдя в столовую, Николай третий раз замер в немом экстазе в привычной позе. Но потом быстро вышел из экстатического состояния, уселся за стол и принялся закусывать. Ел он, надо отдать ему должное, культурно, и даже салфетку положил на колени. Но пил без меры и через двадцать минут трапезы, упав головой на стол, вырубился. В руках он продолжал удерживать нож с вилкой, но салфетка с колен сползла на пол. Хозяин, надо отдать ему должное, не обратил на «выходку» гостя никакого внимания и продолжал беседовать с Жоркой. Вернее, повествовать о своих делах. Вернее, жаловаться на неурядицы любого российского бизнеса, где всякая собака норовила помешать честному бандиту стать честным капиталистом.

 - Пойми меня правильно, братан, - бузил слегка поддатый однополчанин Жорки Прахова, - не век же мне с волыной и кастетом по Питеру бегать и барыг рэкетировать. Нет, правильно?

 - Ясное дело, - соглашался Жорка, - да к старости оно и не к чему.

 - Это к чьей старости? – хотел, было, завестись хозяин прикинутого подъезда.

 - Не бери в голову, - урезонивал Жорка, - продолжай.

 - А ну, пошли все вон на хрен! – рявкнул Жоркин однополчанин, и его охрана послушно испарилась. Сакуров не тронулся с места, но хозяин подъезда даже не посмотрел на него. – Слушай, ты мне друг? – спросил он Жорку.

 - Ясное дело, - согласился Жорка.

 - Надо одну бабу завалить, - доверительно сообщил Василий, а Сакуров вздрогнул. Ведь слушать такое – дорогого стоит. Ладно, Жорка друг этого известного питерского бандита, но на хрена ему, Сакурову, становиться свидетелем каких-то тёмных и кровавых разборок?

 - Нет, бабу не могу, - пошёл в отказ Жорка. – Ты же, Вась, меня помнишь: я баб и детей даже за речкой не трогал.

 - Но это такая баба! – не отставал Василий, а Сакуров посмотрел на мирно спящего Николая и подумал, не симулировать ли и ему полную отключку?

 - Нет! – стоял на своём Жорка. – Мне подавай мужиков, президентов там, министров. На худой конец могу взяться за депутата.

 Василий некоторое время молчал, потом, оценив юмор, захохотал, а Сакуров расслабился.

 - А чё это за баба такая, что для её уборки тебе потребовалось мне в жилетку плакаться? – поинтересовался Жорка. – У тебя же целый этаж занят под отдел твоей собственной безопасности?

 - Э, брат! – значительно поднял брови Василий. – Я и сам раньше думал: обыкновенная тупая, наглая и жадная тля, которая составляет мне конкуренцию. И которую задавить – как два пальца об асфальт. А она…

 - Слушай, а чё у тебя за бизнес? – своевременно спросил Жорка.

 - Элитный жилфонд реставрирую, - сообщил Василий.

 - Всё правильно: ты же в армию после СПТУ (34) призвался, - вспомнил Жорка. – Ну и как платят?

 - Шутишь? – обиделся Василий. – Знаешь, какое бабло в этом деле крутится? Сейчас богатых людей в Питере, как собак нерезаных. И всем подавай эксклюзив в центре города в домах не раньше девятнадцатого века. А рабсила нынче – копейки. Видал, сколько мужичья с котомками из бывших колхозов в город на заработки бежит? Так что при правильной постановке дела…

 - Ясно, - сказал Жорка. – Дела, значит, у тебя, шоколадные.

 - Да, но…

 - Чё – но?! Подумаешь – какая-то одна баба. Ладно, если бы их был целый батальон. В общем, не жадничай.

 - Тебе легко говорить…

 - Слышь, Василий, я тут со своим бизнесом маленько издержался, а мне ещё до Рязани ехать. Да вот этих… компаньонов везти. Не выручишь?

 - Чё, бабки нужны?

 - Да.

 - Сколько?

 - Штук пять зеленью.

 «Батюшки!» - мысленно изумился Жоркиной наглости Сакуров. Он знал, что до Угарова их всех устроила бы сумма в двадцать раз меньшая.

 - Не базар. Когда отваливаешь?

 - Прямо сейчас.

 - Нет, ты чё? Погостил бы, – стал уговаривать Василий, но особенной твёрдости не проявлял.

 - Не могу, дела.

 - Ну, дела – так дела, – легко согласился Василий. 

Глава 23.

 Пошла на убыль первая декада сентября. До полного очарованья прощальной поры, некогда воспетой классиком, оставалось ровно столько, сколько накаркали синоптики в этом году, но всё равно погода удалась на славу, поэтому природа в виде ясного неба и слегка позолоченных зелёных насаждений смотрелась успокаивающе приятно. Но ещё большую приятность создавал тот незамысловатый факт, что начало пышного природы увяданья ты наблюдаешь с собственного огорода, а не с хмурых дебаркадеров северного портового города или украшенных конями, фонарями, львами и голыми мужиками Питерских мостов и набережных. Как бы то ни было, Сакуров любовался природой и доделывал кое-какие осенние дела на своём участке. Он собирал картофельную ботву в кучу, обрезал разросшийся на границе с вековухами клён, маленькие ветки тоже сносил в кучу, а толстые откладывал в сторону, чтобы затем использовать для растопки. С севера на юг потянулись первые косяки. Улетающие птицы кричали что-то печальное, а Сакуров, задрав голову, провожал стаи увлажнённым взглядом. Время от времени он подходил к разросшейся за лето сакуре и любовно трогал её листки, также отмеченные осенней печатью.

 С момента возвращения их с Жоркой в деревню прошло пять дней. Всё это время жизнь в деревне била ключом. Начать с того, что по приезде Жорка с Сакуровым наткнулись на грандиозную пьянку. Как выяснилось позже, Семёныч уехал в столицу почти следом за приятелями, получил там очередную пенсию, спонсировался у сына и приехал обратно, притаранив три торта и ящик новомодного среди российских алкашей спирта. Вокруг него тотчас собралась какая-то непотребная компания из залётных, приставать к которой не захотел даже Петька Варфаламеев, и пьянка началась.

 Надо сказать, экономика Семёныча являлась предметом зависти почти всех его знакомых. Мало, его спонсировал сын, вливая в бюджет бывшего почётного столичного таксиста (тайного гонщика, засекреченного парашютиста и запасного космонавта) энные суммы, Семёныч и сам имел (помимо пенсии) кое-что со своей симпатичной синекуры в виде ночного сторожа акционерного стада. При этом Семёныч умудрился захапать сразу две синекуры: на одной он сидел сам, на другую устроил Петровну. Денег, правда, им последние два месяца не платили, обещая рассчитаться осенью зерном, тем не менее, это была прибыльная работа, поскольку на ней Семеныч не надрывался, а зерно годилось и на продажу, и на натуральный обмен, и на прокорм какой – никакой живности. Когда Семены запивал – а такое случалось с ним регулярно – он тем более на своей синекуре не надрывался, взваливая необременительные обязанности на хрупкие плечи шестипудовой Петровны. И бедная женщина, матерясь басом на всю деревню, утром отпирала ворота загона (снимала со столбов четыре жерди), а вечером запирала.

 Ещё в обязанности ночного сторожа акционерного стада (бывшего колхозного) входил текущий ремонт загона, внутри которого парилось около трёхсот недокормленных тёлок самого игривого возраста. Но Семёныч забил на текущий ремонт, поэтому некоторые тёлки по ночам вырывались на волю и паслись в Жоркином огороде. Иногда они забредали в сад к Миронычу, а иногда к Сакурову. Остальная деревня отдыхала, а Мироныч ходил жаловаться Сакурову на Жорку: зачем-де тот расшатывает у него морковку.

 Сначала Сакуров долго не мог понять, в чём дело, а когда понял, не выдержал и послал старого кляузника в жопу. Тот не обиделся и пошёл жаловаться на Сакурова Жоркиной жене, зачем-де её сосед разбрасывает свежее коровье говно в его саду.

 В общем, когда приятели вернулись в деревню из своего вояжа, Семёныч гудел в летней кухне. Его собутыльники исправно жрали спирт и громогласно восхваляли достоинства хозяина застолья. Иногда кто-нибудь из собутыльников убегал за угол кухни, чтобы, не чинясь и не мудрствуя лукаво, справить там разную нужду. И, когда Сакуров с Жоркой въезжали в деревню в нанятой легковухе, собутыльники Семёныча успели загадить сотки три целины за летней кухней гостеприимного селянина. Из окна наёмной телеги, правда, такие подробности приятели не разглядели, но обо всём по порядку…

 Начать с того, что Жорка принялся транжирить деньги однополчанина сразу с момента их получения. Но первым делом он сдал три штуки баков Сакурову на хранение, а Николаю сказал, что взял у однополчанина только тысячу долларов. Вторым делом разбогатевшие односельчане решили закрыть вопрос насчёт переодеться, потому что это без денег бродить по северной столице в обносках нормально, а с деньгами – неприлично. К Кардену, в общем, не пошли, но обновились в экспроприированном питерскими буржуями Пассаже. И даже Николай получил бейсболку с утеплёнными наушниками. Затем земляки погрузились в поезд и, слегка освежаясь, покатили домой. Освежаться по-настоящему им не позволяла благоприобретённая осторожность, усиливаемая жуткими рассказами посторонних людей о новомодном веянии в деятельности железнодорожных ментов, каковые менты вступили в сговор с предприимчивыми вагоновожатыми. Последние сдавали загулявших пассажиров первым, те обчищали загулявших вплоть до приглянувшихся шмоток и носильных вещей в своих станционных отделениях, а потом, когда вагоновожатые возвращались обратным рейсом, отстёгивали им комиссионные.

 Короче говоря, от Питера до Москвы и от неё до Угарова земляки ехали почти сухими. Зато в Угарове решили оттянуться по полной программе. И, когда Николай заснул в Угаровском ресторане, положив лицо в блюдо с тройным студнем, Жорка и Сакуров пошли нанимать лимузин, чтобы с помпой въехать в деревню. Но лимузины в Угарове не водились, поэтому обошлись помятой вольвой. Загрузили её водкой и покатили.

 Докатившись на съёмной тачке до Жоркиного крыльца и достав из неё себя и водку, приятели наткнулись на Мироныча. Тот первый прибежал встречать соседей и потребовал якобы обещанного палтуса. Жорка послал старого жлоба в жопу, тот привычно не обиделся и стал жаловаться Жорке, что у него опять кто-то расшатывает его морковку и носит в сад свежее коровье дерьмо. А так как Жорка с Сакуровым отсутствовали, то теперь Мироныч подозревал в данных злодеяниях учительницу, недавно приезжавшую со всей своей полуинтеллигентной шоблой из Москвы на выходные.

 «Я бы скорей подумал на вашу жену, - говорил старый навозный жук, глядя на Жорку ясным взором, - но её в это время тоже не было в деревне. Ей срочно зачем-то понадобилось уехать, поэтому вы, Костя, должны мне за то, что я два дня кормил вашего кота…».

 Кот в это время тёрся о ногу хозяина и, услышав откровенное враньё Мироныча, возмущённо фыркнул.

 Затем Мироныч рассказал всё о мероприятии у летней кухни Семёныча, и об остальных односельчанах. Затем он сел приятелям на хвост, Жорка отпер избушку и, пользуясь отсутствием жены, компания зависла. Позже к ним присоединились Гриша, Виталий Иваныч и вернувшийся с базара Петька Варфаламеев. Потом Жорка зазвал какого-то военного, болтающегося мимо его дома то с ведром, то с лейкой. Военный кочевряжиться не стал, но его встретил в штыки Мироныч. Оказалось, что этот без году увольняемый в запас подполковник близлежащей к Серапеевке артиллерийской части занял кусок якобы полосы отчуждения сразу за огородом Мироныча. Может быть, он занял бы другой кусок якобы полосы отчуждения, положенной быть под высоковольтной линей электропередач и вдоль неё, но все свои участки серапеевцы обрабатывали вплоть до лесопосадки, каковая лесопосадка произрастала между железкой и высоковольткой. Мироныч же не обрабатывал даже свой огород, не говоря уже о какой-то полосе якобы отчуждения, тем не менее, он возненавидел военного за одно только его присутствие на его – Мироныча – земле, а не какой-то там (как утверждал военный) полосе отчуждения. В общем, Мироныч требовал контрибуцию. Военный, оказавшийся тоже ещё тем жуком, делал вид, что не понимает притязаний старого мерзавца. Водку, правда, военный пил исправно, беседовать с низшими по званию чинами не чурался, а когда Мироныч полез на него с кулаками, просто удрал.

 «Я на него в суд подам!» - не унимался Мироныч.

 В это время пришли пастухи. Витька молча навалился на халявную водку, а Мишка, которому военный обещал подарить фуражку-эксперименталку, стал орать на Мироныча, почему он такая сука и не даёт жить хорошему человеку, который загодя (за год до увольнения из рядов РА) устраивается в плане реализации продовольственной программы. Мироныч, было, полез на Мишку с кулаками, но Мишка не стал деликатничать и дал старому хрычу в ухо. Мироныч улетел в угол, где и провалялся до конца пьянки, и все думали, что он помер.

 Потом Сакуров, памятуя о своих кошмарах, взял бутылку водки и ушёл домой. Там он переоделся и отправился в огород поработать. Вечером Константин Матвеевич вскипятил два ведра воды и. как следует, помылся. Затем выпил стакан водки, закусил и лёг спать. Ночью ему ничего не приснилось, а утром Сакуров встал рано и первым делом отправился в огород. Он обнаружил свежие следы присутствия тёлок на своём участке и подумал, что местами огород удобрять не придётся. Одновременно Константин Матвеевич услышал Жорку, посылающего надоедливого Мироныча в жопу. Как выяснилось, старый навозный жук вовсе не помер, но встал ни свет – ни заря, и теперь предъявлял Жорке обвинение в расшатывании морковки и разбрасывании свежего коровьего дерьма на участке бывшего директора.

 «Я думаю, вы это с учительницей по очереди делаете», - отчётливым старческим тенорком скрипел Мироныч.

 «Уйди, на хрен, а то я за себя не ручаюсь!» - орал Жорка.

 «Сейчас Мироныч намекнёт Жорке, что неплохо бы похмелиться», - подумал Сакуров.

 «Вы вчера, между прочим, напоили меня какой-то водкой, от которой у меня совершенно невозможно болит голова», - не замедлил проявиться в теме опохмелки Мироныч.

 «Если хочешь поправиться, так и скажи!» - возразил Жорка.

 «Я не говорю, что я хочу поправиться, но утверждаю, что вы меня вчера отравили», - нудил Мироныч.

 «Короче: пить будешь?» - снова заорал Жорка.

 «Буду», - неожиданно быстро согласился Мироныч. Наверно, понял, что дуру гнать хорошо, но надо и меру знать.

 «Костя!» - позвал Жорка.

 «Ай?» - отозвался Константин Матвеевич.

 «Давай ко мне!».

 «Петьку позвать?».

 «Конечно!».

 Сакуров вышел на улицу, хотел повернуть налево, но услышал голос приближающегося Варфаламеева:

 «Костя, ты не в курсе, Георгий уже проснулся?».

 «В курсе, проснулся».

 «А ты не в курсе…».

 «В курсе. Есть».

 Сакуров освежился. Потом работал в огороде, потом снова немного выпил, хорошо поел, снова работал и так далее. Пока не заснул и снова не увидел никаких снов.

 «Привыкаю, наверно?» - подумал он рано утром следующего дня. Но затем выяснилось, что это они с Жоркой, перед тем, как нанять в Угарове легковуху, купили водку ещё советского производства. На сей счёт их просветил военный, оказавшийся Владимиром Григорьевичем. Этот военный командовал в своей части дивизионом, но большую часть времени проводил за огородом Мироныча и болтался по округе, отчего много чего знал. В частности, он рассказал Жорке с Сакуровым, что именно в тот день, когда они прибыли из бизнес-поездки в Угаров и нанимали там легковуху, в Угарове все казённые торговые точки реализовали запасы спиртного, оставшиеся от проклятого режима.

 «Так вот оно в чём дело», - прикинул тогда Сакуров и решил, что будет пить до тех пор, пока не кончится советская водка. А потом снова завяжет. Потому что сны – это, конечно, интересно, но сны, похожие на глюки с назойливо повторяющимися персонажами и единой сюжетной линией, - это совсем наоборот. В смысле: кому на хрен нужны такие сны? Если, конечно, такое смотрит не мазохист-шизофреник.

 «Нет, мне это точно не надо», - мысленно спорил Константин Матвеевич, продолжал выпивать, закусывать, работать и не видеть никаких снов.

 На третий день после приезда Жорка с Сакуровым продолжали пьянствовать. Мироныч, Мишка, Витька и Гришка сидели у них на хвосте. Последнее время Жорка стал кидаться на халявщиков. Он почти за так дал Витьке в ухо, а Мишке пообещал откусить нос. В тот день в деревню притащился Николай. Он освежился у дальнего родственника и расслабленной походкой направился в другой конец деревни. Но ещё раньше него к Жорке прибежал посланец из параллельно пьянствующей компании, чтобы выполнить наказ Семёныча и пригласить в летнюю кухню Мишку с Витькой. Мишка с Витькой ушли, и взамен них явился Николай. Он выпил за здравие хозяина отдельно, за компаньонов вкупе и стал требовать возвращения долга. При этом намекал, что знает, сколько на самом деле Жорка взял у своего однополчанина.

 «Откуда?» - подумал тогда Сакуров.

 А Жорка насовал Николаю горячих, спустил его с крыльца и велел приходить за деньгами за неделю до окончания срока погашения кредитной задолженности.

 Сегодня, на пятый день после возвращения из бизнес-тура, Жорка продолжал гудеть. Семёныч с компанией тоже продолжали. Жоркина жена отсутствовала, Петровна была на месте. Константин Матвеевич, почувствовав ослабление состояния лёгкого опьянения, решил догнаться. Он машинально поворошил носком сапога край древесной кучи и пошёл к Жорке. Не успел Сакуров подняться на крыльцо бывшего интернационалиста, как услышал вопль Петровны.

 - Караул! – вопила жена заслуженного таксиста РСФСР.

 - Что там случилось? – пробормотал Сакуров, машинально скребя подошвами сапог о скобу и оглядываясь.

 - Что там опять случилось? – спросил Жорка, не очень твёрдо появляясь на крыльце.

 - Караул, помогите! – продолжала вопить Петровна и бежала к северной околице. На её вопли из своей избы выполз Гриша, но Петровна даже не посмотрела на потомственного браконьера и понеслась дальше. Гулко бухая нехилыми ножками по убитой деревенской улице, она протягивала руки конкретно в сторону Сакурова и Жорки Прахова.

 - Это она нам, - сообразил Жорка, соскочил с крыльца, скомандовал «за мной!» и рванул навстречу вздорной супруге не менее вздорного односельчанина.

 «Да, дело наверняка серьёзное», - уже на ходу подумал Константин Матвеевич, припуская за Жоркой.

 Угощая незнакомых халявщиков, Семёныч не скупился. Он потчевал их от души всем, что имел. А имел он хорошо. Часть закуси Семёныч хранил в ведре, а ведро спускал в колодец. Попив спирту, Семёныч стал слепнуть на оба глаза, но спьяну не обращал на это тревожное медицинское явление внимания. Тем более что собутыльники на глаза не жаловались. Так, почти сослепу и почти на бровях, Семёныч полез в колодец, чтобы достать новую порцию закуси. Однако чего-то не рассчитал и свалился в колодец головой вниз. Падая, Семёныч сшиб ведро и воткнулся в воду. Один из его собутыльников позвал Петровну, потом халявшики похватали со стола в летней кухне оставшийся спирт и дали ходу. А Петровна обнаружила в колодце пускающего пузыри Семёныча и оперативно подняла кипеж.

 Жорка и Сакуров сориентировались на месте почти моментально. Жорка помог Сакурову засунуться в колодец, откуда торчали ноги Семёныча, возле которых болталась оборванная верёвка. Сакуров засунулся, привязал конец верёвки к ногам вздорного односельчанина, а потом с помощью Жорки из колодца вылез. Затем они вдвоём вытащили из колодца Семёныча. По всем нормальным расчётам Семёныч должен был дать дуба. Но чудом не дал. Жорка грамотно качнул односельчанина, из Семёныча вылилось с полведра воды, он очухался и попросил спирту.

 - Эй, ты меня видишь? – подозрительно спросил Семёныча Жорка.

 - Петь, ты что ли? – не узнал Жорку Семёныч.

 - Это спирт, - прокомментировал Жорка и позвал Петровну: - Слышь, Петровна! Звони срочно Вовке, пусть приезжает и увозит папашу в больницу. А то, неровён час, останется твой кормилец слепой.

 - А ты чё, доктор? – заволновалась Петровна, до этого бегавшая вокруг и причитавшая. К месту происшествия стали подтягиваться соседи. Женщины ахали, мужики перекуривали. Кто-то предлагал попарить Семёныча в баньке. В чьей конкретно - не говорилось. Кто-то требовал с Семёныча магарыч всей деревне за чудесное спасение. Семёныч продолжал требовать спирт. Мироныч обещал позвать какого-то местного знаменитого доктора, который задолжал Миронычу за то, что Мироныч в своё время помог ему устроиться с охотничьим билетом. Ко всему прочему, старый хрыч являлся почётным членом местного охотничьего общества.

 - Петровна! – заорал Жорка. – Ты или сами беги на станцию, или дай номер Вовкиного телефона Петьке…

 Варфаламеев, в отличие от других соседей, молча раздевал Семёныча и растирал сухой тряпкой.

 - Чё ты мне всё указываешь, дурак?! – визжала неблагодарная Петровна.

 - Пошли отсюда, Костя! – не выдержал Жорка. – Эй, все слышали?! – обратился он к односельчанам. – Если Семёныча срочно не отвезти в хорошую больницу, он ослепнет на хрен!

 Петровна вытаращила глаза, захлопнула рот и побежала домой за номером телефона сына. Затем Петька Варфаламеев рванул на станцию, а Петровна поволокла ругающегося мужа домой. Женщины продолжали ахать, мужики – перекуривать. Гриша принялся рассказывать случай из своей браконьерской жизни, когда он подстрелил куропатку, а она, зараза, упала на лёд речки возле самой полыньи. Чтобы не обломиться вместе со льдом в полынью и не потерять куропатку, рачительный Гриша забросал добычу снежками, а потом дождался сильных морозов и таки выковырял из рукотворного сугроба свою кровную куропатку.

 Другие односельчане тоже стали вспоминать разные случаи с утопленниками, русалками, водяными и обществом охраны отдыха трудящихся на воде. Сакуров с Миронычем в это время помогали Петровне. Сакуров делал дело молча и хватал Семёныча за руки, потому что пьяный односельчанин норовил дать кому-нибудь куда придётся. А Мироныч путался под ногами и тихо увещевал Петровну насчёт местного знаменитого доктора, который задолжал Миронычу чёрт-те когда, долг отдавать не собирался, но Бог с ним, потому что теперь можно будет посчитаться, ведь не сможет же доктор, давший клятву Гиппократа, отказать заболевшему Семёнычу? В общем, пусть Петровна не сомневается, но пусть Вовка привезёт из Москвы патроны, которые стали ужасно дорогими. Потому что если бы это был простой доктор, а то целое местное медицинское светило, которое задолжало бедному пенсионеру за… В общем, сволочь.

 Жорка оказался прав и, если бы Семёныча вовремя не отвезли в нормальную столичную больницу, ходить бы Семёнычу до конца дней своих со специальной палочкой. Но обошлось. И Семёныч, вовремя и так далее, ослеп только на один глаз вместо двух. Чем не могли похвастать несколько сот тысяч россиян, «коллег» Семёныча по неумеренному употреблению модного в те времена бельгийского спирта марки «Ройал». Этот спирт тогда вовсю везли в Россию тогдашние российские коммерсанты. Особенно старались заслуженные советские спортсмены и ветераны Афганистана, выклянчившие у российской демократии право на беспошлинную торговлю импортным бухлом самого отстойного качества. Им помогали академики, сотрудники бывшего КГБ, отставные комсомольцы и прочие льготные категории коммерсантов. А россияне жрали всякую дрянь и нахваливали времена, когда отпала необходимость стоять в трёхкилометровой очереди, чтобы капнуть крепким на вечное пожарище, полыхающее почти в каждой русской душе. И, радуясь возобновлению пьяной жизни, почти никто из россиян не задумался над тем: а зачем Миша Горбачёв сначала устраивал потешную борьбу с пьянством, а потом сдал страну торговцам всякой алкогольной отравой?

 В общем, Семёныча увезли в Москву в тот же день, когда его вытащили из колодца Жорка Прахов и Сакуров. Вместе с Семёнычем удрала в Москву Петровна. А Сакуров удачно встал на должность ночного сторожа местного акционерного стада. А потом оказалось, что и Мишка с Витькой собрались в отпуск. То есть, и пасти стадо выходило Сакурову. Причём пасти выходило целый месяц, потому что стадо угоняли на тёплый постой только в середине октября. Короче говоря, с кормами для будущей скотины у Сакурова складывалось удачно. Да и деньги когда – никогда бывший колхоз заплатить обещал. И получилось так, что не было счастья, да несчастье помогло. 

Глава 24.

 Когда сынок Семёныча Вовка отвалил на своей иномарке от южной околицы с захворавшим папашей и вздорной мамашей, на южной околице (точнее: в избушке Мироныча) началась очередная пьянка-гулянка. Присутствовали (помимо хозяина) Жорка, Сакуров, военный и Варфаламеев. Чуть позже к пьянствующим присоединились пастухи. При этом – в процессе присоединения – случилось два конфуза. Сначала Жорка спустил с крыльца Витьку, потом на военного накинулся Мишка. Сначала, правда, Мишка приветствовал военного довольно радушно:

 - О, какие люди! – запел он, игнорируя остальную компанию. Одновременно Мишка кинул на стол свёрток с закусью и литровой бутылкой ядрёного самогона собственного изготовления. Витька в это время топтался возле дома Мироныча и заглядывал в окна.

 - Здравствуй, Михаил, - солидно приветствовал вошедшего военный. Мироныч, смирившийся с тем, что не видать ему никакой контрибуции от новоявленного скваттера, злобно зыркал на сцену свидания бывшего передового колхозного скотника и без году подполковника запаса.

 - Растут ваши рейтинги, растут, - с добродушным пренебрежением сообщил Мишка, оглядев свысока остальную честную компанию. – Раньше вы пьянствовали под командованием всего лишь майора, а вот теперь вас возглавил целый полковник.

 - Подполковник, - вякнул пьяненький Мироныч. Остальные, и военный, поправлять Мишку не стали.

 - Садись, Михаил, - пригласил Мишку военный, за что получил ещё один злобный взгляд в свой адрес со стороны Мироныча. Дело в том, что военный, так же, как Мироныч, угощался на халяву.

 - Фуражку принёс? – как бы невзначай спросил Мишка, усаживаясь рядом с военным.

 - Нет, Миша, не получилось, - заюлил военный, что при его комплекции (был он не меньше Мишки) выглядело несколько карикатурно.

 - Как – не получилось? – стал багроветь Мишка. Военный пообещал ему фуражку ещё две недели назад, и вот уже третий раз отговаривался какими-то обстоятельствами, в силу которых доставка обещанной фуражки откладывалась на неопределённое время. В принципе, такие форменные фуражки нового образца уже появились на местном рынке, но они кое-что стоили.

 - Да тут, понимаешь, комиссия на складе, а у меня стрельбы на носу, да жена на работу никак устроиться не может, - стал докладывать действующий подполковник рядовому запаса.

 - Какая комиссия?! – заревел Мишка. – Эти эксперименталки уже второй месяц как на базаре. А анадысь я узнал у одного куска (35), что последняя партия как раз с твоего склада! Что, жалко одну принести, как обещал?!

 Мишка редко употреблял диалектизмы, лишь в минуты крайнего раздражения, каковая скоротечная крайность свидетельствовала о его вздёрнутом состоянии. О чём – о вздёрнутом состоянии – в свою очередь свидетельствовала вторая пустая пластиковая бутылка, бережно упакованная в давешний пакет. Витька, нервно заглядывающий в окна избушки Мироныча, свидетельствовал о собственном крайнем огорчении в виду временной невозможности продолжать освежаться нахаляву.

 - Враньё! – пошёл в отказ военный, явно замешанный в реализации последней партии ходового армейского барахла. – К тому же я тебе ничего не обещал!

 - Что?! – пуще прежнего взревел рыжий здоровяк.

 - А у меня участок самовольно занял? – поддал жару Мироныч, понявший, что пришло его время.

 Витька в это время скрёбся в прихожей. Дик, не перестававший завывать на разные голоса во всё время пьянки и последнего представления, вдруг стих, затем он ворвался в единственную комнату, прыгнул на стол, цапнул полбатона чернухи с куском сала в придачу и рванул в полуотворённое окно. Мишка, не обращая внимания на всеобщее лёгкое смятение, продолжал реветь, Мироныч, не обращая внимания на потерю части закуси, которую он не выставлял, продолжал подзадоривать Мишку собственными претензиями на вторжение военного в его владения. Витька, освободивший Дика и прошмыгнувший в банкетный зал вслед за щенком, успел хватануть стакан и уже тянулся к закуси, одновременно примериваясь задницей к свободному месту за столом. Жорка молча встал, взял Витьку за воротник и пинками погнал на выход. Витька отнёсся к Жоркиному демаршу настолько философски, что даже стал на ходу закуривать. И, когда Жорка дал ему последнего пинка, спуская профессионального халявщика с крыльца, тот уже вовсю дымил папиросой.

 - А я тебе поверил! – разорялся Мишка. – А ты оказался настоящий подполковник! Кепку зажал, сука…

 - А я ему говорю: зачем вы у меня пол-огорода заняли? – не унимался Мироныч, подсев поближе к Мишке и пакету с обильной деревенской закусью. – А он на меня ноль внимания: копает себе, сажает, поливает, по другой половине моего огорода ходит…

 - Да какого пол-огорода? – пытался отбрехиваться военный. – Это я полосу отчуждения занял…

 - …Помидоры выращивает, и хоть бы мне предложил, - стоял на своём Мироныч, выуживая из пакета с Мишкиной закусью кусок варёного мяса. – А мне ведь много не надо: дай пять вёдер и – ладно.

 - Вот именно! – орал Мишка. - Что, помидоров старичку пожалел? Поди, он много съест!

 - Да, всего-то пять вёдер, - поддакивал Мироныч, сноровисто прожёвывая варёную говядину голыми дёснами. Разумеется, старый хрыч владел вставными челюстями, но так как делал он их у какого-то знакомого доктора в счёт покрытия какого-то давнишнего долга (в смысле – это доктор задолжал Миронычу), то знакомый сделал челюсти так себе. В смысле: коль за работу не платят, а требуют сделать её в счёт каких-то мифических долгов, то пошла она в жопу. И теперь Мироныч мог пользоваться дармовыми челюстями только на показ. Он продолжал доставать доктора, требуя доделать работу, а доктор советовал Миронычу подтачивать челюсти рашпилем самостоятельно. Что называется – подгонять «по вкусу» и без отрыва от производства. Чем Мироныч и занимался. Он выклянчил у Семёныча подходящий напильник (свой, ещё «трофейный» инструмент, Мироны щадил) и стал подгонять челюсти. Иногда Мироныч пробовал их, что называется, на зуб, и после этого дня два ходил с перекошенной физиономией, горько кляня знакомого доктора в частности и всё неблагодарное человечество в целом.

 - Каких пять вёдер? – отгавкивался военный. – Я сам всего три ведра собрал.

 - А ещё у него картошка посажена, - ябедничал Мишке Мироныч, - на моём, между прочим, участке. Вот пусть половину урожая отдаст мне.

 - А, так ты ещё и картошку посадил на его участке?! – голосил Мишка. – Скотина! Наглец! Жлоб несчастный! Что, не мог собственный участок купить?! Теперь вот только посмей не отдать Миронычу половину урожая!

 - Я посчитал – мне десять мешков причитается, - подсказывал Мироныч.

 - Десять мешков?! – взмахивал руками военный, занявший на задах огорода старого сквалыги полторы, от силы, сотки. – Нет, ты дед, совсем охренел!

 - Он ещё и оскорбляет! – подзуживал Мшку Мироныч.

 - Ты зачем старичка оскорбляешь?! – орал Мишка, а военный, продолжая махать руками, вылезал из-за стола и делал ноги. В прихожей он разминулся с Витьком. Витёк успел перекурить и решил под шумок занять место военного. Жорка, слушая Мишку с Миронычем, веселился от души, поэтому просмотрел появление профессионального халявщика.

 - Костя, ты подзаработать не хочешь? – неожиданно спросил Мишка неожиданно душевным голосом, а Сакуров так сразу и не понял, что Мишка обращается к нему: такой разительной оказалась смена интонаций акционерного пастуха.

 - В смысле, вместо Семёныча с его супругой стадо посторожить? – сделал стойку Сакуров.

 - Ну, это само собой, потому что кроме тебя я это дело никому доверить не могу…

 Мишка значительно посмотрел на Жорку и продолжил:

 - …Даже Гришу не хочу приглашать, хотя он имеет опыт работы с молодняком на откорме…

 - Спасибо, - поблагодарил Мишку Сакуров, теряясь в догадках на предмет таинственных ходов чисто русской Мишкиной души страстного стяжателя, показного доброхота и профессионального горлопана.

 - …Потому что, Костя, людям помогать надо, а ты в таком положении…

 - Спасибо, - снова поблагодарил Сакуров, а Мишка расплылся в довольной улыбке.

 - …В общем, с завтрашнего дня я в законном отпуску…

 - И я! – вякнул Витька, опасливо косясь на Жорку.

 - …В общем, выходит тебе, Костя, за двоих наше стадо пасти. Да ещё за двоих это стадо по ночам сторожить. Деньгу огребёшь – и-и!

 - Что, ваше акционерное общество стало деньгами зарплату платить? – насмешливо поинтересовался Жорка, бесцеремонно откупоривая Мишкину бутылку. Варфаламеев с любовью смотрел на Жорку, Мироныч изображал попранную артиллерийскими сапогами крестьянскую справедливость.

 - Зимой, когда продаст урожай, обязательно заплатит, - убеждённо сказал Мишка, подставляя свой стакан под свою бутылку. – Но кое-что можно получить уже в следующем месяце… зерном, разумеется.

 - Зерном – это хорошо, - согласился Сакуров, следя за тем, чтобы щедрый Жорка не насыпал ему больше половины стакана.

 - Тебе за этим зерном даже не надо будет в Лопатино ехать, - сообщил приятную весть Мишка, - я его тебе сам привезу, потому что людям помогать надо, а ты, тем более, в таком положении, что…

 - Ты привезёшь, - ухмыльнулся Жорка, поднимая свой стакан. – Зерно этого урожая в свои закрома ссыплешь, а Косте привезешь то из своих старых запасов, что крысы не доели. Ась?

 - Ну, зачем же, - не смутился Мишка.

 «Если бы здесь был Семёныч, он обозвал бы Жорку некультурным человеком», - ни к селу, ни к городу подумал Сакуров и выпил свою дозу. Самогон ударил по организму обжигающей вонючей волной, и Константин Матвеевич потянулся за салом.

 - Тоже мне, добренький выискался, - не отставал от Мишки Жорка. – Скажи: гараж строить собрался, вот и намылился в отпуск, пока белые мухи не полетели. А Витьке вообще весь год в отпуске бы сидеть, да баба не позволяет.

 - А вот бабу мою ты не тронь, - заерепенился Витька.

 - Что?!

 - Бабу, говорю, не тронь, а то, в самом деле, чево ты, Жорка, постоянно против мене и бабы моей баллон катишь? – искательно залебезил Витька.

 - Засохни, гандон, а то не поленюсь ещё раз тебя с крыльца спустить.

 - Вот именно, - встрепенулся Мироныч. – Повадился угощаться на халяву. А ещё у меня морковку расшатывает, и коровьи лепёшки во двор подбрасывает. Я каждый день в них вляпываюсь… Между прочим, уже две пары новых итальянских кроссовок испортил…

 Сакуров поперхнулся салом, а Жорка заржал. Варфаламеев тоненько хихикнул и спросил:

 - Одна пара – это, наверно, та, о которую я сегодня споткнулся и чуть голову не расшиб?

 Приятели, Жорка, Сакуров и Варфаламеев, дружно посмотрели в прихожую, где валялась задубелая обувь старого хрыча Мироныча. состоящая из обрезков резиновых с кирзовыми сапог и валенок.

 - Так ты будешь работать? – спросил Сакурова Мишка.

 - Да, с тебя, между прочим, причитается, потому что ты и за меня целую месячную зарплату получишь, - напомнил Витька, закуривая очередную папиросу.

 - Я тебе так причтусь, что будешь на пару с Миронычем вставные челюсти подтачивать, - пообещал Жорка. – Благодетели хреновы… Короче: чтоб завтра с утра тут был зоотехник. И, пока я не увижу договор, никто ваше вонючее стадо пасти не будет. Я ясно выражаюсь?

 - Ты так, значить? – обиженно запел Мишка. – Тогда пусть Гришка за двоих сторожит.

 - А вот сторожить будет точно Костя, - возразил Жорка, - потому что эту работу ему Семёныч завещал.

 Семёныч, разумеется, ничего такого Сакурову не завещал, но откуда было об этом знать Мишке? Ему мог бы наябедничать Мироныч, но и он ничего не знал.

 - Что значить – завещал? – по-бабьи заголосил Мишка. – Это, абось, не частная лавочка, а целое акционерное общество. Кого назначит, тот и будет работать.

 - Семёныч у вас официально устроен? – поставил вопрос ребром Жорка.

 - Официально, - согласился Мишка.

 - Больничный ему ваше общество оплатит?

 - Больничный? – растерялся Мишка.

 - Да.

 - Ну, так это…

 - Ага! Ваше общество, прежде чем официально назначить на работу Гришу, должно будет потом оплатить больничный Семёнычу. А так как ни одна ваша акционерная собака и не подумает оплачивать никаких больничных, то вашему обществу будет выгодней считать, что Семёныч продолжает, как ни в чём не бывало, работать. То есть, в виде того, кого он завещал, а не того, кого назначит пастух Мишка в ущерб интересам акционерного общества.

 - Ну, ты это… тут наплёл, - стал отдуваться Мишка.

 «Ещё бы, - одобрительно подумал Сакуров. – Всё-таки недаром Жорка два института завалил».

 - Итого, - сказал Жорка, - или завтра с утра приезжает зоотехник с договором, или вы по-прежнему пасёте своё вонючее стадо.

 Жорка знал, что свободных нормальных людей, способных пасти акционерное стадо, в акционерном обществе нет. А тех забулдыг из бывших колхозников, болтающихся без дела между Лопатиным и Угаровым, акционеры не захотят нанимать сами.

 - Да когда ж этот договор составят!? – заныл Мишка. – Это ж завтра опять придётся целый день пасти, а у меня уже полкуба раствора заказано…

 - А раньше ты о чём думал? – усмехнулся Жорка. – Ничего, завтра с утра встанешь пораньше, разбудишь зоотехника и – составляйте договор. Контора, я знаю, у вас с семи работает. Только не напортачьте – я всё сам проверю и, если что не так, будешь с засохшим раствором упражняться…

Глава 25.

 Действие самогона не замедлило сказаться. Поэтому, когда Сакуров завалился спать без чего-то девять вечера, он без лишних проволочек очутился там, где решил прикорнуть после памятной прогулки в компании чайникообразного домового. Вернее, так Сакуров почему-то решил сам, хотя место оказалось не совсем тем. В общем, Константин Матвеевич «проснулся» в стеклянном гроте причудливой формы в виде кухонного крана, если смотреть на него изнутри. Рядом посапывал домовой, нормальный замшелый мужик в лаптях и борцовском трико времён Поддубного. Там и сям валялись барабашки, они же злыдни, и походили они на нормальных российских чиновников новейшей формации. То есть, конкретному описанию они не поддавались, но вид имели отталкивающий. Вернее, издали они смотрелись как бы прилично, но вблизи…

 «Нормально», - подумал во сне Сакуров и пихнул домового.

 - Ась? – отозвался лапотник в борцовском трико времён известно кого.

 - Хватит спать, - буркнул Сакуров, слезая с временного ложа в виде унитаза. – Мы, кажется, куда-то шли.

 - Куда это? – прикинулся дураком Фома.

 - К этому, как его… - стал вспоминать Константин Матвеевич.

 Странное дело: в момент своего условного пробуждения он железно помнил, куда его вёл чайникообразный домовой, оказавшийся обыкновенным лапотником в обыкновенном обтягивающем трико. Вернее, Сакуров железно знал, что помнил, но теперь, когда попытался озвучить своё недавнее воспоминание, ни черта у него не вышло. А домовой, кстати сказать, этот низкий пузатый и кривоногий мужичонка, выглядел в нормальном борцовском трико довольно скабрезно. Данную скабрезность скрадывали нормальные выходные лапти с белоснежными онучами, но только слегка. Злыдни же, «проснувшиеся» одновременно с домовым и Сакуровым, оказались совершенно голыми, но они быстро приоделись кто во что.

 - Так к нему как его? – продолжил валять дурака Фома.

 - Я тебя прошу, - вежливо возразил Сакуров и дал Фоме пинка под зад.

 - Эк! – крякнул Фома и потрусил в сторону поворота, образуемого внутренностями кухонного крана, подсвечиваемых мыльными пузырями, которые появлялись неизвестно откуда, непонятно как и исчезали также «спонтанно». Злыдни, на ходу одеваясь в недостающие части нормального туалета, принялись путаться под ногами Сакурова, громогласно обсуждая проект строительства подвесной железной дороги, соединяющей левую часть внутренней стороны правостороннего вентиля с пятым рубчиком внешней резьбы. Особенно горячо обсуждалась та теневая часть проекта, где присутствовала возможность списания львиной доли бюджетных средств на нужды не совсем мостостроительные. Параллельно злыдни принялись со знанием дела спорить о недавнем действии, произведённом Сакуровым по отношению к нерасторопному Фоме.

 - Знатный поджопник…

 - С оттяжечкой…

 - Картинка, а не поджопник… - гомонили злыдни, почему-то показавшиеся спящему Сакурову российскими чиновниками. По мере движения по пути всё более замысловатому, чем внутренности кухонного крана, злыдни-чиновники надевали на себя всё больше и больше разнообразной одежды. Откуда они её брали, Сакуров не знал, не видел, и знать не хотел. Очевидно, одежда материализовалась из ниоткуда и это казалось Сакурову нормальным явлением. Так же, как оригинальность и пышность некоторых одеяний, напяливаемых на себя злыднями-чиновниками. Но, как оказалось, вороха одежды, надеваемой на изначально голых, как рождественские гуси перед окончательным приготовлением, злыдней, имели более материальное происхождение, нежели материализация из ниоткуда. Так, согласно закону сохранения материальных ценностей, имеющих неосторожность пересекаться с векторами деятельности российских чиновников, увеличение благосостояния бывших голых казённых деятелей обратно пропорционально сказывалось на качестве материальных составляющих той сонной действительности, в каковой они все пребывали. И бывшие идеально чистые ходы по внутренностям кухонного крана, каковая чистота обуславливалась санитарно техническими нормами при построении всяких предметов сантехники, стали превращаться в какие-то подозрительно грязные тоннели и лабиринты с изъеденными колоссальной ржой стенами и потолками, с которых свисали заплесневелые струпья. Кое-где виднелись прорехи, а сквозь них сочилась вода. И, самое интересное, сквозь эти прорехи не видно было ни черта. А ещё по ходу движения стали попадаться зловещие провалы, откуда пыхало то ли невидимым пламенем, то ли попахивало горячим тленом. Фома, перепрыгивая через провалы и увёртываясь от струпьев, знай себе куда-то поспешал. Сакуров поспешал за Фомой. Злыдни беспощадно путались под ногами, пихались локтями, тёрлись одеждой, которой становилось всё больше, а некоторые перебегали дорогу, освещаемую непонятно чем, толкая перед собой невесть откуда взявшиеся тележки с «благоприобретённым» барахлом. В то время как боковые стены стремительно превращались в вульгарные руины, а потолки уже отсутствовали напрочь. Что было над потолками, оставалось тайной, поскольку освещение неизвестного происхождения работало в строго ограниченном режиме, каковой режим исключал возможность освещения того, что находилось вне пределов внутренностей кухонного крана, превращённого кознями злыдней в сплошное непотребство. А может, кран так износился от времени сам, но как-то уж очень быстро…

 - Осторожно, тут задвижка прохудилась, - своевременно предупредил Фома и ухнул в какую-то воронку.

 - Чёрт бы тебя…- начал Сакуров и ухнул следом.

 - Осторожно, господа задвижка…

 - И вовсе это не задвижка…

 - Задвижки, они такие не бывают…

 - Задвижки бывают всякие… - снова загомонили злыдни, проваливаясь в воронку следом за Сакуровым. И, странное дело, никто из них не застрял в узком месте воронки, несмотря на кучу тряпья, надетого на каждого. И даже те, которые успели обзавестись тележками, проскочили.

 - Осторожно, тут вентиль, - снова предупредил Фома и поскользил по внешней стороне спирали, образовавшейся на выходе из носика воронки. Как Фома попал из, условно говоря, трубы на внешнюю сторону спирали и почему он с неё, согласно законам механики, не сваливался, оставалось непонятным, однако и Сакуров, и злыдни покатили за ним, также наплевав и на силу земного тяготения, прочую механику и отчасти логику.

 - Внимание, очень узкий трап! – подал голос Фома и ляпнулся с конца спирали на некое подобие стиральной доски с довольно внушительными отверстиями. Настолько внушительными, что через них смогли «просочиться» и Фома, и Сакуров, и даже прибарахлённые злыдни. Просочившись, вся компания попадала на больничные койки в хорошо освещённой поместительной, но ужасно обшарпанной палате. Фома тотчас попросил принести себе утку, а злыдни стали доставать персонал предложениями обмена излишков барахла на эффективные медикаменты.

 - Даю пару штанов и жилетку в придачу за банку нитроглицерина…

 - А вот фуфайка на натуральном пуху за упаковку пургена…

 - Могу предложить вагон байковых кальсон в обмен на контейнер новокаина… - подняли базар злыдни, а Сакуров как очутился на своей больничной койке, так тотчас оказался к ней привязанным.

 - Что за дела? – возмутился он, вытягивая шею и пытаясь смотреть в сторону Фомы, который пил квас или ещё что-то там из поместительной утки.

 - Всё будет хорошо, - ласково сказал невесть откуда взявшийся врач и надел на Сакурова маску для подачи общего наркоза.

 «А как же Сакура?» - наконец-то вспомнил Сакуров, но тотчас вырубился. Вернее, в этом месте его сна ему приснилось, что он вырубился. И ещё ему приснилось, что, вырубившись от общего наркоза, он стал галлюцинировать. И именно с того места, где он смотрел сны разной конфигурации от самого Морфетрона не без помощи небезызвестного Парацельса, почему-то превратившегося в лужу. Лужа, правда, куда-то делась, а Морфетрон выглядел, как обычная телефонная будка эпохи среднего застоя. Будку подпирал Парацельс, вид у него был скучающий, и был он совершенно двухмерный. Третье его измерение торчало в будке и заказывало сны.

 - Ну, что, к Сакуре? – бодро спросил двухмерного Парацельса якобы галлюцинирующий Сакуров.

 - Да, конечно, - возразил тот и повернулся так, что Константин Матвеевич увидел его, если так можно выразиться, с торца. В то время как третье измерение известного целителя, похожее чёрт знает на что из-за слабой теоретической базы по части изучения третьих измерений отдельно от первых двух и плохо протёртых стёкол телефонной будки, продолжало надрываться, пытаясь заказать в специальной службе показ сна про Му-Му со счастливым концом.

 - Эй, ты, кончай базарить! – хлопнул по немытому стеклу телефонной будки Сакуров, имея в виду невозможность следования двухмерного Парацельса без своего третьего измерения.

 - Иду, иду! – с готовностью откликнулось нечто и выкатилось из будки, напоследок гавкнув в трубку, что оно таки ждёт.

 «Это оно ждёт сон про Му-Му с хорошим концом», - машинально подумал Константин Матвеевич, вспоминая начала математики про трёхмерные тела и становясь невольным свидетелем образования объёмного Парацельса путём слияния его прежней двухмерной части с третьим измерением, каковое измерение как-то так ловко прилепилось к ущербному основоположнику ятрохимии, что тот резко избавился от своей недомерной ущербности и превратился в полноценного человека. А похож этот человек стал на Чарли Чаплина в молодости.

 «Так вот они какие, Парацельсы», - мысленно резюмировал Сакуров и пошёл за мистером Чаплином в какую-то сиреневую туманность, начинающуюся сразу за пределами асфальтированной площадки, на которой стояла телефонная будка. Кстати говоря, данная туманность начисто поглотила Парацельса или мистера Чаплина, и лишь по голосу того или другого Константин Матвеевич мог догадываться, что они где-то рядом.

 - Здесь налево, - предупреждал Парацельс.

 Сакуров послушно поворачивал и сталкивался с каким-то неизвестным мужиком. Мужик хватал Сакурова за руки, а затем начинал мычать и делать какие-то телодвижения.

 - Вот, блин! – пытался отцепиться от мужика Сакуров, прояснив телодвижения неизвестного, как поклоны.

 - Му-му! – не отставал мужик.

 - Ты, что ли, Герасим? – кряхтел Сакуров, наступая на ноги мужика, обутые в лапти.

 - Му-му, - бормотал Герасим и отпускал Сакурова.

 «Здоровый, зараза», - думал Сакуров и некоторое время шёл наугад, мистифицируя сиреневым силуэтом с тросточкой и в цилиндре в непроходимой сиреневой мгле.

 - Здесь направо, - учтиво предупреждал Парацельс, Сакуров поворачивал и наступал на мелкую собачонку, и та в ответ начинала заливисто лаять.

 «Это заказанный третьим измерением сон про Му-Му, - сообразил Сакуров. – С Герасимом я столкнулся, на Му-Му наступил, а вот счастливого финала их взаимоотношений ещё не видал. Кстати, этот Парацельс – большое трепло…».

 - Тут, пожалуйста, прямо, - откликнулся Парацельс и сбавил ход.

 «Ага, сейчас», - подумал Константин Матвеевич и, пока прикидывал, куда ему, вопреки совету лукавого целителя в образе известного кинодеятеля, свернуть, наткнулся на обладателя трости, фюрерских усиков и цилиндра.

 - Полегче, пожалуйста, - попросил Парацельс, распадаясь на три измерения. Первое приняло вид трости, второе – усов, третье – цилиндра. Всё это сборище очень условных выражений конкретных математических измерений рвануло от Сакурова вперёд и направо, обгоняя друг друга и хаотично меняя векторы движения, халтурно демонстрируя броуновское движение частиц. Константин Матвеевич погнался за тем, что осталось от Парацельса, и тотчас вляпался в коровье дерьмо в виде торта. Затем он пробежал ещё и понял, что бежит по кругу. А потом оказалось, что бежит бывший морской штурман не просто по кругу, а кругами, которые получаются, если расплющить спираль на плоскости. В общем, Сакуров таки бежал вперёд, а с двух сторон на него пялились Герасимы и Му-Му в виде искусно сложенных стогов. Эти стога, «подчёркивая» движение Сакурова вперёд, медленно уплывали назад. Впрочем, Герасимы и Му-Му могли синхронно двигаться назад и сами, в то время как Сакуров перебирал ногами на месте, но это вряд ли.

 «Да, недаром математику называют королевой наук, - с уважением соображал Сакуров, - потому что в ней всё точно и конкретно. Положено всякому телу состоять из трёх измерений – вот оно из них и состоит. А если, скажем, отнять у какого-нибудь тела одно измерение, то получится фигура. Если же фигуру разложить на оставшиеся измерения, то выйдет, выйдет… Фигня, в общем, выйдет, как в данном конкретном случае, потому что непонятно, куда остальной Парацельс подевался?».

 - Чего изволите? – вынырнул из сиреневого тумана голый, лысый и начисто выбритый мужик. Он прикрывал интересное место одной рукой, другой чесал подмышкой.

 - А ты кто такой? – удивился Константин Матвеевич.

 - Парацельс я, фон Гогенхейм, Теофраст Бомбастыч, - доложился голый, продолжая прикрываться и чесаться.

 - Да-а? – неопределённо возразил Сакуров и посмотрел на ряд Герасимов.

 - Он такой же Парацельс, как мы – папы римские. Жулик он, вот кто! - зашумели герасимоподобные стога. Маленькие стога шумели басом, большие – пищали.

 - Ну, вот, а классик утверждал, что вы глухонемые, - удивился Константин Матвеевич. – Никому верить нельзя…

 - Золотые слова, - согласился голый, выдающий себя за Парацельса.

 - А вы что скажете? – поинтересовался Сакуров, посмотрев в сторону мумуобразных стогов.

 - Чёрт-те что ваще здесь творится, блин-блин! – затявкали стога, похожие на собак. – Без-зо-бра-з-зие!

 - Короче, - решил выпутываться из сложившейся ситуации Константин Матвеевич самостоятельно, - если вы Парацельс…

 Он ткнул пальцем голого в живот, отчего тот хихикнул.

 - …То должны знать, куда мы идём.

 - А куда мы идём? – переспросил голый, меняя руки. То есть, той рукой, которой он прикрывал интересное место, мужик стал чесать подмышкой, а другой, которой чесался прежде, прикрыл интересное место. Меняя руки, мужик это самое интересное место открыл на секунду на всеобщее обозрение, Сакуров невольно обозрел, но ничего интересного не увидел.

 - Ага! – торжественно сказал Константин Матвеевич и снова посмотрел на Герасимов. Но никаких Герасимов не увидел, одни только гнилые почерневшие стога, удручающие своим плачевным видом весёленький сиреневый тон непреходящего тумана.

 - Ага, - упавшим голосом повторил Сакуров, и попытался обратить взор на стога в виде МУ-МУ. Или на МУ-МУ в виде стогов. Но на той стороне вообще никого не оказалось. Или ничего.

 «Разбежались, - подумал Константин Матвеевич, - или сгнили на хрен…».

 В это время из тумана вынырнули три давешних измерения якобы бывшего Парацельса в виде Чаплина и, прилепившись друг к другу так, что образовалась условная система трёхмерных координат, принялись спорить с Сакуровым:

 - Куда это они могли разбежаться?

 - Стога, между прочим, не бегают!

 - А собаки не гниют!

 - Нет, вообще-то гниют, но не те, которые со счастливым концом!

 - Граждане! – крикнул Константин Матвеевич шевелящимся в процессе спора условным направляющим условной системы трёхмерных координат. – Что же вы так шумите?! Скажите лучше этому, чтобы прекратил изображать из себя Парацельса. И чесаться… А то смотреть противно…

 На что система не очень точных координат распалась, все три измерения в виде известно чего прилепились к голому и получился обыкновенный Лев Толстой в ночной белой сорочке навыпуск и затрапезных портах в полосочку.

 - Ну, здрасьте! – только и смог вымолвить Сакуров. – А тебе чего здесь надобно, старче?

 - Да вот, у старухи корыто прохудилось, - интеллигентным голосом ответствовал Лев Николаевич, классик русской и остальной литературы.

 - Иди ты! – не поверил Сакуров. – Ты же граф? Так пристало ли графу хлопотать о каком-то сраном корыте?

 - И никакой я не граф, - пошёл в отказ сочинитель неподъёмных поучительных романов, - я всего лишь древний врачеватель по фамилии Парацельс. Ещё я изобрёл ятрохимию, а звать меня…

 - Знаю-знаю! – замахал руками Константин Матвеевич. – А вот знаешь ли ты, куда мы идём?

 Дело в том, что к тому времени Сакуров и сам забыл, куда.

 - Мы идём к Сакуре, - ответил Толстой и показал собеседнику спину.

 - Точно! – вспомнил Константин Матвеевич. – Но скажи мне, старче: Сакура он или она?

 - Да вот корыто, говорю, прохудилось, - принялся валять дурака классик. В это время туман поредел, но исключительно в месте движения великого старца, и рядом с ним отчётливо нарисовались Чаплин и тот, голый самозванец. Они выстроились в ряд по ходу движения и стали играть в чехарду, удаляясь от Сакурова. Константин Матвеевич хотел принять участие в игре, но как-то так всегда получалось, что он натыкался на голого. Поэтому, в силу принципов традиционной сексуальной ориентации, не позволяющей консервативному Сакурову фамильярничать с голой мужской задницей даже в чисто спортивном плане, Константин Матвеевич так в чехарде участия и не принял. А троица продолжала перескакивать друг через друга и двигаться вперёд по условной дорожке в клубах сиреневого тумана. Туман снова становился гуще, и смотреть по сторонам не имело смысла. Зато дорожка с играющими и двигающимися по ней одновременно персонажами сакуровского сна виднелась идеально. А над дорожкой привычно чернело небо с огромными звёздами, похожими на Герасимов и Му-Му. Герасимы играли в ладушки, Му-Му вылизывали свои собачьи яйца.

 «Вот что значит заказать конкретный сон с классическим сюжетом, но со счастливым финалом, - размышлял на ходу Сакуров, - однако опять фигня получилась, потому что Му-Му была сукой, а какие у сук яйца?».

 Он снова смотрел на привычное ночное небо и отчётливо видел под хвостами привычных небесных светил в виде Му-Му реальные собачьи яйца размером с астрономические помидоры. Глядя на небо, бывший морской штурман сбился с пути и увяз в тумане. Да ещё роса стал под ногами путаться. Сакуров давил её, как воздушные шары, но роса пружинила и Константин Матвеевич, пытаясь выбраться на дорожку, стал сбиваться с шага. Так, споткнувшись об очередную «росинку», он свалился на спину и замер.

 «Полежу чуток, отдохну, - подумал он, - авось, без меня далеко не уйдут…».

 Константин Матвеевич уставился в привычное ночное небо с огромными звёздами, затеявшими непонятную карусель с Герасимами, Му-Му и астрономическими собачьими яйцами. Сначала все эти, условно говоря, светила устремились со всего обозримого небесного пространства друг к другу, потом слепились в одно огромное светящееся пятно, затем пятно брызнуло в стороны горящими точками, и некоторое время обозримое Сакуровым небесное пространство искрилось мерцающим светом. Несколько минут (условно говоря, потому что какие во сне на хрен минуты?) небо так и мерцало, но затем мерцание стало гаснуть, и на месте всего обозримого Сакуровым небесного пространства образовалась одна огромная чёрная дыра. Константин Матвеевич таращился на данный астрономический феномен, последовавший, очевидно, за очередным Большим Взрывом, и даже не задавался вопросом, а как он вообще может видеть чёрную дыру на чёрном небе?

 «Чёрная дыра вместо чёрного неба – это оригинально», - подумал во сне Сакуров и ему приснилось, будто он заснул окончательно. 

 Глава 26.

 Проснулся Константин Матвеевич чуть раньше восхода солнца. Минут пять он бессмысленно таращился в тёмный потолок, потом ещё минут пять на Жоркин будильник. И в том и другом случае перед глазами Сакурова стояли чёрные дыры. Вернее, чёрные пятна на фоне белёсого полумрака наступающего дня.

 - Ну, вот, допился до нетрадиционной астрономии, - пробормотал Константин Матвеевич и полез из постели. В астрономии, надо сказать, он, как бывший выпускник средней мореходной школы и штурман по специальности, разбирался.

 - Константин! – раздался в это время голос Жорки. – Работу не проспи!

 - Я уже проснулся! – крикнул в ответ Сакуров.

 - Тогда отпирай парадную дверь!

 - Иду, иду! – возразил Сакуров, напялил на себя кое-какую одежду и поспешил в сени.

 - Гони сотню баков, поправиться надо, - хмуро сказал Жорка.

 - Сейчас, - ответил Сакуров, смотался в тайник, отслюнил зелёную сотню и выдал её страждущему соседу. – Ты зелень хоть нормально меняешь? – поинтересовался Константин Матвеевич у Жорки, собирающегося линять в город.

 - Да как получится, - высунулся на свет страждущий Варфаламеев.

 - Здравствуй, Петька! – приветствовал жителя южной окраины Сакуров. – От Семёныча никаких вестей?

 - Здравствуй, Константин, - ответил Варфаламеев. – Лично я ничего нового не слышал.

 - Какие вести, - буркнул Жорка, - его же только вчера увезли.

 - Что ты говоришь? – удивился допившийся до потери самого себя во времени Варфаламеев.

 - Ну, мало ли, - поёжился от утреннего осеннего холода Сакуров, томимый нехорошим предчувствием на тему реализации американской валюты в условиях жесточайшего похмелья таких матёрых забулдыг, как Жорка Прахов с Петькой Варфаламеевым, и хронического отставания темпов капитализации Угаровской инфраструктуры от реализуемой в столице новоявленной России, где появились первые обменные пункты всяких конвертируемых валют. Короче говоря, валютных обменников в Угарове ещё никто не видел, поэтому…

 - Кстати, не хочешь с нами за компанию? – предложил Жорка. – Там и освежимся.

 - Мне же на работу, - стал отказываться Сакуров.

 - Зоотехник раньше девяти не приедет, - заверил Сакурова Варфаламеев. – А сейчас без десяти семь.

 - Даже если ты и опоздаешь, без тебя всё равно не начнут, - ухмыльнулся Жорка, и нырнул в предрассветную темень. Петька навострился за ним. И они оба скрылись там, где начиналась тропа через заболоченную низину в сторону заводской окраины Угарова.

 - Ладно, я только ботинки обую, - крикнул и заторопился одновременно Константин Матвеевич, также помирающий от похмелья.

 Когда компания миновала заболоченную низменность, между Жоркой и Варфаламеевым состоялась беседа, насторожившая Сакурова.

 - Как ты думаешь, жид уже на месте? – спросил Варфаламеева Жорка.

 - Трудно сказать, - ответил Варфаламеев.

 - Я его, козла, в четыре утра из дома выгнал, - сообщил Жорка.

 - Да ведь при его крейсерской скорости два узла в декаду до места можно в течение ближайшего полугодия двигаться, - возразил Варфаламеев.

 - Да, чёрт бы его побрал. Мы как-то с Семёнычем прошлый год послали его за бухлом, так чуть не померли, дожидаясь.

 - Почему я не помню про такой исключительно интересный эпизод из нашей пасторальной жизни? – удивился Варфаламеев.

 - Ты был отъехавши. А этот старый гадёныш, воспользовавшись поломкой телеги Семёныча, нашей с ним платёжеспособностью и удручающе болезненным состоянием, не позволяющим двигаться за лекарством самостоятельно, вызвался сбегать за ним сам.

 - И?

 - Пошёл в восемь утра, пришёл в восемь вечера. Принёс какую-то дешёвую дрянь по цене «Смирновской», вместе с нами её жрал, а потом заявил, что мы с Семёнычем ему ещё должны остались.

 - Посылать восьмидесятилетнего пацана за водкой – это очень оригинально, - резюмировал Варфаламеев.

 - Братцы, вы о каком пацане толкуете? – подал голос туго соображающий после обильной пьянки и литературно-астрономических снов Сакуров.

 - О Мироныче, о каком же ещё? – удивился Жорка.

 - А почему он жид? – задал новый вопрос Сакуров.

 - А это его так Семёныч прозвал, - доложил Варфаламеев. – Хотя для некоторых евреев это весьма обидное прозвище, если иметь в виду конкретного Мироныча, прозванного нашим дорогим односельчанином жидом.

 Варфаламеев, сам тайно и стопроцентно принадлежавший к одному из двенадцати колен Израилевых, выражался несколько туманно, но Сакуров его понял. В том смысле, что за такого козла, как Мироныч, могли не стыдиться одни только русские, в то время как остальная дружба народов…

 «Вот именно», - мысленно поддакнул Варфаламееву бывший морской штурман и спросил:

 - Так это, если я вас правильно понимаю, мы идём к его многофункциональной Азе Ивановне, которая не только делает самый дрянной самогон в округе, но и держит на дому пункт по обмену валюты?

 - Правильно понимаешь, - утешил Сакурова Жорка.

 - И по какому курсу нам предстоит сдать сто восхитительных американских долларов? – решил идти до конца удручённый Сакуров.

 Жорка сказал, Варфаламеев утвердительно крякнул, Сакуров споткнулся о кочку.

 - А чё делать? – превентивно и философски одновременно возразил Жорка. – Там же и бабки обменяем, там же и освежимся, там же и закусим. А потом сынок Мироныча доставит нас обратно.

 - Освежимся той дрянью, которую гонит Аза Ивановна? – уточнил Сакуров. – А сынок слупит с нас за доставку тройную таксу?

 - Освежимся спиртом, которым торгует сынок Мироныча, а сколько слупит, столько слупит, - ответил Жорка и на том разговор прекратился.

 «Удивительная страна, эта моя Россия, - задумался на ходу Сакуров, устремляясь за своими односельчанами через лощину, поросшую молодыми осинами и заполненную всамделишным туманом, а не каким-то сиреневым суррогатом из его давешнего сна. – И народ удивительный. Взять, к примеру, Жорку…».

 Сакуров с любовью посмотрел на Жорку, разгребающего белёсый кисель сумеречного осеннего утра сильными ногами.

 «…Умный человек, а тащится к известному упырю на поклон, потому что выпить ему, видите ли, охота…».

 Сакуров, осудив Жорку, тотчас разобрал свои собственные ощущения по части вышеупомянутой охоты, которая пуще неволи, и с полной ответственностью признался самому себе, что пусть бы он даже умирал с похмелья, никогда бы не пошёл на поклон к Миронычу. А тем более, не стал бы вступать с ним в заведомо ущербную для себя связь в смысле обмена валюты на сомнительное бухло.

 «…Или взять Петьку Варфаламеева, - продолжил мысленную тему Сакуров, - просто умнейший мужик, а туда же… Эх! Кстати, спросить его про Большой Взрыв и предпосылки возникновения чёрных дыр… Пусть просветит… А то нам в своё время про эти дела не очень-то рассказывали… Так, одна только карта звёздного неба да навигация с помощью неё…».

 Топая по тропинке за приятелями, Сакуров машинально сшибал перезрелые сморчки, которые весной употреблял в пищу всеядный Мироныч, и вспоминал сон.

 «Полная мура, - думал Сакуров, чувствуя во всём своём теле, голове и, особенно, в ногах, какую-то неполноценную невесомость, обусловленную иллюзией полёта над землёй в условиях плотно стелющегося над ней тумана, каковая иллюзия удручалась похмельным коэффициентом увеличения земного тяготения, - особенно про Герасимов и Му-Му, которые сначала превратились в стога, а потом – в звёзды. Надо, пожалуй, снова завязывать с пьянством…».

 Сакуров посмотрел вдаль, где горизонт безобразили трубы заводской окраины Угарова и несуразные постройки микрорайона. Трубы небо привычно не коптили, потому что внутренности завода пошли на лом, а в микрорайоне жил Мироныч со своей способной супругой. Константин Матвеевич вспомнил о предстоящей работе и мысленно отложил очередную завязку с пьянством на послезавтра, потому что сегодня понятно, а завтра надо будет опохмелиться.

 Без чего-то восемь были у Мироныча. Дом его, правда, нашли не сразу, хотя и Жорка, и Варфаламеев, забредали сюда не раз. Тем не менее, пришлось добывать информацию о более точном адресе, чтобы и дальше не блуждать меж четырёх похожих двухэтажных домов, построенных в конце сороковых добросовестными пленными немцами и выгодно отличающихся своей добротностью от более поздних пятиэтажных хрущоб.

 Информаторы, надо отдать им должное, на вопрос о месте проживания известного сквалыги и бывшего директора, злобно щерились и, не говоря лишних слов, убегали по своим ранним делам. Потом оказалось, что Мироныч стоит на своём балконе на втором этаже и высматривает своим близорукими глазами гостей, в то время как гости путались между четырьмя домами среди диких великовозрастных зарослей, стихийно образовавшихся за полвека на бывших пустырях.

 - Вот он! – наконец-то «прозрел» Жорка, случайно подняв голову и увидев старого хрыча, стоящего на балконе и прикладывающего ладошку козырьком к своим подслеповатым глазам.

 - Мироныч! – завопил Варфаламеев. – Выпивка уже на столе?!

 - Братцы! – завопил Мироныч. – Что же вы так долго?!

 - Что, доллар подорожал? – не преминул пошутить Жорка.

 Встречали гостей по первому разряду. Присутствовали сам патриарх, его молодая супруга, необъятная Аза Ивановна, и их младшенький, великовозрастный мошенник по имени Ванька. Последний выставил на стол две пол-литровые бутылки якобы со спиртом, хозяйка суетилась якобы с закуской, потому что никакой закуски не предполагалось, патриарх хлопотал о золотовалютном курсе, хотя ни о каком золоте не могло быть речи, поскольку предполагалось менять авторитетную зелень на то барахло, в которое стремительно превращался некогда авторитетный рубль.

 - Мироныч, - увещевал старого хрена Жорка, - доллар уже давно завалили за отметку…

 - Жорочка, - увещевал бывшего интернационалиста навозный жук Мироныч, - местная политика цен предполагает…

 - Товарищи офицеры, умираю, - взывал Варфаламеев.

 - Между прочим, про меня тут каждая собака знает, что от моего спирта ещё никто не отравился, - выступал со своей партией Ванька.

 - Ребята, вы, главное дело, не стесняйтесь, - уговаривала Аза Ивановна, переставляя на столе в кухне трёхкомнатной квартиры пустые тарелки.

 - Ладно, хрен с тобой, режь меня! – орал Жорка.

 - Да, с вас ещё за оперативность операционности, - скрипел Мироныч.

 - Чтоб ты сдох…

 - Так меняемся?

 - Меняемся…

 - Ну, что, по первой? – улыбаясь сладко, словно объелся мёда с малиновым вареньем, спрашивал великовозрастный мошенник.

 - Давай, - разрешал Жорка, таки сбагривший зелёную сотню за смешные рубли.

 - Закусить бы, - спросил Варфаламеев, первый опрокинувший стограммешник тридцатиградусного спирта.

 - Сейчас, сейчас, - засуетился Мироныч и кинулся резать репчатый лук. Порезав, старый хрен на секунду задумался о качестве сделки, принесшей ему долларов пятьдесят чистой прибыли и, ухарски махнув рукой, полил лук подсолнечным маслом.

 - Ну, вот, всю закуску испортил, - заволновалась Аза Ивановна.

 - Эх, батя! – вступился сын.

 - Будьте здоровы, опарыши! – брякнул Жорка.

 - Кушайте на здоровье, - не растерялась Аза Ивановна.

 - Сколько времени? – поинтересовался Сакуров.

 - Двадцать минут девятого, - сказал Ванька.

 - Пора линять, - решил Жорка.

 - Уже? – фальшиво испугался Мироныч.

 - Ну, вот вам ещё литр спирта, - разродился Ванька.

 - Спасибо, родной, век тебя не забудем, - прослезился Варфаламеев.

 - Спирт где тырил? – поинтересовался Жорка.

 - Так мы едем? – проигнорировал прямой вопрос Ванька.

 - Мы вам что-нибудь останемся должны за доставку? – спросил Сакуров.

 - Угощаю! – великодушно возразил Ванька.

 - Это… как? – не понял Мироныч, а Аза Ивановна чуть не хлопнулась в обморок.

 - Погнали, что ли? – напомнил Жорка и первый вышел из квартиры гостеприимных хозяев. За ним потянулись остальные: Сакуров, Варфаламеев, Ванька и Мироныч.

 - Да, ладно, батя! – мигнул старичку Ванька, а мамаше показал руками на прощанье что-то такое, после чего та решила в обморок не падать.

 - Вот я для того тебе машину дарил, чтобы ты на ней даром развозил всяких? - поехал на сынка Мироныч.

 Мироныч, надо отдать ему должное, съел полную дозу, пребывал почти на бровях и не ведал, что говорит. Вернее, он ведал, но не ведал того, что на уме у его сына.

 - Кого это всяких? – поехал на батю Ванька. – Ты, отец, зря так людей не уважаешь, а люди, они – того…

 Ванька с любовью посмотрел на Жорку. Жорка моргнул Ваньке, а Сакуров подумал, что никаких баков Жорка на обмен больше не получит. Варфаламеев посмотрел на всех по очереди и каждому подмигнул по очереди обеими глазами. Сакуров случайно заглянул в глаза Варфаламеева, увидел в них неизбывную тоскливую синьку бездонного русского неба с барашками мимолётных облаков утраченных надежд, мятущихся в ветре непонятных желаний, икнул и сел в тачку Мироныча, подаренную младшенькому его сыну, великовозрастному мошеннику Ваньке.

 Пока ехали, Мироныч, любитель поговорить, рассказал историю своей женитьбы на Азе Ивановне.

 Дело сладилось в сорок пятом, когда Мироныч, не заваливший за всю войну ни одного немца в силу известных причин, возвращался с войны (из побеждённой Германии) верхом на собственном вагоне с собственным барахлом. В это время, а именно – когда эшелон Мироныча обгонял очередной курьерский поезд – ему, Миронычу, приглянулась одна симпатичная девушка из окружения самого генерала…

 В общем, не  важно…

 Короче говоря, мелкий непрезентабельный Мироныч, апеллируя приглянувшейся девушке фактом многочисленности свиты ей подобных в стане известного генерала и количеством натыренного в побеждённой стране барахла лично им, мелким капитаном политических войск, сумел убедить черноокую красавицу в том, что ей лучше пересесть с генеральского экспресса на поезд, в составе которого шкандыбал вышеупомянутый капитан и его благоприобретённые вагоны с трофеями, которые ему, в общем-то, по праву не принадлежали. Девушка оказалась не дурой и пересела. А Мироныч, надо отдать ему должное, к тому времени уже пребывал в счастливом браке и имел трёх детей. Но обошлось, и с первой женой разошлись полюбовно: Мироныч обеспечил всех и таки женился на приглянувшейся девушке из генеральской свиты. С ней они прижил ещё четверых детей, а младшенький сейчас рулил на папиной тачке и перемаргивался с Жоркой. Старшенькие в это время осваивали новый русский бизнес. Ванька тоже хотел, но сильно пил. То есть, пил он сильно периодически, но так как данные периоды случались не совсем периодически, а совершенно спонтанно, то в остальные периоды, когда младшенький отпрыск от второго брака Мироныча пребывал в завязке (или в зашивке )(36), то нормальным бизнесом он заниматься не мог, но торговал разведённым спиртом, краденными стройматериалами и занимался брачным аферизмом, поскольку имел незаконченное высшее образование, вид - смазливый, а потенцию – выше средней статистической по Угаровскому району Рязанской области.

 - Отсюда, между прочим, - между делом бухтел Мироныч, - стоимость проезда до нашей деревни, если ехать на такси…

 - Здесь такси отродясь не водились, - перебивал старого мерзавца Жорка.

 - Да, ладно, батя, мы же русские люди! – скрипел Ванька и подмаргивал Жорке. Жорка подмаргивал Ваньке, Варфаламеев, трогая спирт, подмигивал обеими своими глазами попеременно, а Сакуров думал, что вот хрен им всем, а не Жоркины баки.

 «Надо обязательно найти какого-нибудь нормального менялу, - прикидывал Константин Матвеевич, проклиная угаровских коммерсантов, пока ещё не доросших до свободно конвертируемой валюты, - а то ведь если Жорке снова приспичит догнаться, мне трудно будет не выдать ему очередную сотню из его же денег. И эта сотня попадёт известно кому…».

 Соображая так, Сакуров смотрел на масляную физиономию младшенького сыночка мерзавца Мироныча, каковая маслянистость изобличала в его голове наличие радужных мыслей на предмет односторонне выгодного обмена зелёных сотен на минимальный рублёвый эквивалент, усугублённый спиртосодержащим коэффициентом компенсации морального ущерба клиента, рискнувшего вступить с младшим сыном профессионального стяжателя в определённые финансовые отношения. Смотрел и думал, что зря тот так радуется, поскольку он, Константин Матвеевич, обязательно найдёт более порядочного менялу даже в среде не доросших до свободно конвертируемой валюты угаровских коммерсантов, а Жорка, легко наобещавший Ваньке продолжение валютных операций, так же легко пошлёт его в жопу. Вместе с Миронычем и его Азой Ивановной.

 «Факт, пошлёт, - убеждённо думал Константин Матвеевич, - я Жорку знаю…».

 Прикидывая так, Сакуров только потирал руки от грядущего удовольствия послушать бухтёж Мироныча тогда, когда им с Ванькой выйдет полный облом по части обмишуливания забулдыги Жорки.

 В это время «жигуль» свернул на просёлок, ведущий к северной окраине Серапеевки, а Мироныч, ещё раз пять заикнувшийся насчёт вот какой стоимости проезда на такси от Угарова до деревни, таки заткнулся, но ненадолго, потому что решил изобразить арию Хосе из оперы «Кармен», написанную, якобы, Вивальди. Услышав про Вивальди применительно к «Кармен», Сакуров усомнился и посмотрел на Варфаламеева. Но бедный бывший штурман был так занят мыслями о спирте, что или не услышал откровенного вранья старого прохвоста, либо не придал ему никакого значения. Поэтому Сакуров посмотрел на Жорку и, пока старый хрыч терзал салон своей бывшей телеги и уши попутчиков звуками испорченного унитаза, пытался по выражению лица своего соседа определить, правильно ли его посетило сомнение насчёт Вивальди. Судя по ухмыляющейся роже бывшего диверсанта, правильно.

 - Я, конечно, консерваториев не кончал, - озвучил своё ухмыляющееся состояние Жорка, - и пою так себе, не то, что некоторые…

 Бывший диверсант подмигнул Ваньке, на что тот не преминул угодливо хихикнуть.

 - …Однако железно знаю, что Вивальди не написал ни «Кармен», ни даже «Аиду», потому что первую сделал Бизе. А вторую – его почти земляк, потому что где Франция, а где Италия, в общем, Верди. Впрочем, я их иногда путаю. Так же, как Вивальди с Гарибальди…

 Ванька, продажная душа, истерически заржал и так посмотрел на своего невозмутимого папашу, продолжающего терзать и так далее, что, казалось, в счёт будущих односторонне выгодных известных отношений с забулдыгой Жоркой, сейчас обзовёт Мироныча старым ослом. Но, надо отдать ему должное, не обозвал… 

 Глава 27.

 Прибыли аккурат за двадцать минут до прибытия делегации в составе сильно недовольного Мишки и младшего зоотехника. За двадцать минут успели: а) выпить бутылку условного спирта, б) поругаться с Миронычем в) поупражняться в междоусобной ругани с помощью иностранного языка. Ругались Жорка с Сакуровым. Слушали Мироныч, его сынок и пьяница Варфаламеев. В общем, вся тёплая компания заседала в избушке бывшего советского директора, а Жорка с Сакуровым переругивались. И делали это с помощью английского языка, который оба знали понаслышке из своих образований. Мироныч языка не знал, очень сильно о том тужил, а Варфаламеев если что и понимал, то помалкивал. И продолжал с любовью смотреть на Ваньку, который английского тоже не понимал, но делал вид, что понимает.

 - Why you have not given me one hundred more? (37) – спрашивал Жорка. Но ещё раньше собутыльники выжрали весь спирт, который они приобрели в результате первой операции, а потом решили продолжить. Вернее, решили продолжить Жорка и Варфаламеев. А так как источник спиртосодержащих благ пребывал в легко досягаемой близости и был готов реализовать свой горючий товар ещё за одну сотню баков, то вышеупомянутое решение стало быстро облекать форму конкретного действия. Другими словами, Жорка велел Сакурову притаранить ещё одну сотню баков. Для этого бывший интернационалист вывел соседа на улицу и распорядился насчёт сотни приватно. То есть, по-русски. Поэтому Сакуров понял односельчанина сразу и дал ему достойный отпор. Другими словами, послал Жорку подальше. Жорка, надо отдать ему должное, не оторвал Сакурову его наполовину нерусскую голову, но только посмотрел на своего соседа дикими глазами, затем усмехнулся и вернулся к Ваньке.

 - Ладно, сейчас ставь литр, а завтра приедешь за зеленью и получишь её ещё по более льготному курсу, - сказал он младшенькому отпрыску рода профессиональных стяжателей.

 - А почему… - заикнулся Ванька.

 - По кочану! – рявкнул Жорка. – Ну?!

 - Я, вообще-то, в долг не работаю… - начал Ванька.

 - Тогда хрен тебе, а не льготный курс! – оборвал его Жорка.

 - Скрупулёзно подмечено, - раз пять икнул Варфаламеев.

 - Да, ладно, ладно, - испугался Ванька, выставил требуемое, и, так как ему стало жаль себя, опустившегося до кредита под залог одного только честного слова, таки выпил за компанию. В общем, выпили все. При этом Миронычу насыпали двойную дозу, от каковой он мудро (восемьдесят лет, всё-таки) не стал отказываться. А потом Жорку заклинило, и он заговорил по-английски, напирая на “why” & “one hundred bucks” . Сначала Сакуров ни фига не мог понять, потому что говорил Жорка по-английски примерно так же хорошо, как понимал вышеупомянутый язык Сакуров. Поэтому Константин Матвеевич «перевёл» своего соседа только с третьего раза. А когда «перевёл», ответил:

 - I couldn't pay such money for… from… because of…  (38) в общем, какого хрена?

 Вторая часть ответа Сакурова приняла вопросительный характер, имевшей целью выяснить причину (помимо чистого заклинивания), из-за которой бывший интернационалист заговорил на стопроцентно чуждом ему языке.

 Жорка, хоть его и заклинило, понял вопросительную интонацию правильно, и не замедлил с ответом.

 - I don’t want so as this old bug… (39).

 Жорка не знал, как по-английски «навозный», поэтому обошёлся одним bug-ом.

 - …Has understood our talk! (40).

 - Это, между прочим, невежливо говорить на иностранном языке в компании, которая не вся данный язык понимает, - встрял, наконец, Мироныч.

 - Да какая на хрен разница, поймёт он или не поймёт?! – возопил Сакуров и посмотрел на Варфаламеева.

 - Вот именно, - согласился бывший авиадальнобойщик и насыпал в стаканы известно чего.

 - Be silently!  (41)– рявкнул Жорка и посмотрел на Мироныча. – We can’t trust him!

 - Вот именно, - согласился Варфаламеев, тоже посмотрел на Мироныча и выпил.

 - Так о чём речь, братцы? – не на шутку разволновался Мироныч, машинально выпивая свою дозу.

 - Речь о том, что кореш наш, Жорка Прахов, допился до английских зелёных чертей, - резанул правду-матку Сакуров, после чего они с Жоркой стали говорить друг другу те английские ругательства, про которые им было известно из их образований. Ванька, надо отдать ему должное, решил ограничиться одним стаканчиком и, пока приятели ругались по-английски, ушёл тоже по-английски. И, не успело затихнуть вдали тарахтенье «жигулей», как прибыли пастухи: сначала со стороны поля послышался скрип телеги, а тремя минутами спустя до слуха «заседателей» донёсся певучий голос рыжего великана.

 - А почему скотина ещё в загоне?

 - Так, пора на выход, - нормальным человеческим языком сказал Жорка, и спустя ещё три минуты вся компания встречала прибывших.

 - Я спрашиваю, почему скотина всё ещё в загоне? – повторил свой вопрос Мишка, ходя вокруг телеги и стукая носком резинового сапога по цельнометаллическим колёсам своего гужевого транспорта.

 - Да? Почему?– встрепенулся младший зоотехник. Это был мелкий, соответственно званию, мужичок в выходной кримпленовой паре в зелёную с малиновым полосочку, заправленную в болотные сапоги. Под парой мужичок имел всамделишную косоворотку, на голове – невообразимую панаму из того барахла, которое стали присылать западные альтруисты в виде гуманитарной помощи в новообразовавшуюся демократическую Россию. Лицо мелкого выражало похмельную тоску, руки, сворачивающие самокрутку, тряслись.

 - Здорово, - проигнорировав Мишку, поздоровался с зоотехником Жорка. – Договор привёз?

 - Скотину, между прочим, надо выгонять с восходом солнца, - продолжил бузить Мишка, не скрывая своего дурного настроения. Затем он приветливо кивнул Миронычу и, проигнорировав Сакурова, Жорку и Варфаламеева, сказал: - Доброе утро, Евгений Миронович. Это хорошо, что вы ещё не померли. А то мне сон приснился, будто я на ваших поминках ухаживаю за вашей Азой Ивановной.

 - А может, это вы за ней ухаживали не на моих поминках, - пошёл в отказ старый перец, пьяновато переступая с ноги на ногу взад-вперёд и вправо-влево.

 - Именно на поминках и именно на ваших, - неуступчиво возразил Мишка, - потому что вы в том моём сне лично присутствовали.

 - Так значит присутствовал? – воодушевился Мироныч.

 - Да, но в каком виде, - парировал Мишка.

 - В каком? – переспросил Мироныч.

 - В гробу и в белых тапочках, - подсказал Жорка.

 - Тут наш бригадир правильно сказал насчёт восхода солнца, - закочевряжился зоотехник, сползая с телеги и вовсю дымя вонючим самосадом. Относился он к Сакурову, потому что остальные на него чихать хотели.

 - Да я… да это… - принялся оправдываться Сакуров.

 - Ты, давай, не выпендривайся, - наехал на зоотехника Жорка, - гони бумагу, выпей сто пятьдесят и проваливай. И этого забирай…

 Жорка кивнул на Мишку.

 - …А то начнёт сейчас рассказывать, как он вашу скотину выгоняет с восходом солнца, да ещё ходит с ней в ночное.

 - А что Аза Ивановна? – ни к селу, ни к городу поинтересовался Мироныч, имея в виду Мишкин сон и своё интересное в нём положение. Интересное в том смысле, что Мироныча забрало насчёт своих личных выгод в качестве усопшего мужа вдовы, у которой появился реальный шанс пристроиться за таким перспективным женихом, как крепкий хозяин Мишка.

 - Что значит – проваливай? – не согласился зоотехник. – Сначала надо скотину сдать – принять, а потом… Ну, и выпить, конечно…

 - Тогда пошли принимать, - согласился Жорка и потопал к загону.

 - А может… - забуксовал зоотехник.

 - Пошли, пошли, - скомандовал Мишка, и вся компания потопала за Жоркой.

 Сдавали, принимали в процессе выхода изголодавшихся тёлок (молодняка на откорме по советской терминологии) на волю. Тёлки яростно покидали опостылевший загон, с нетерпеливым мычанием вырываясь на всё ещё зелёный простор, прогреваемый скупым осенним солнцем. Считать их в таком виде было трудно, да и предварительная выпивка сказывалась. Поэтому оказалось, что тёлок то ли двести двадцать три головы, то ли двести восемнадцать, то ли двести сорок одна, то ли сто девяносто восемь. В общем, считали тёлок все, за исключением Мишки и пьяного в жопу Мироныча. Мишка продолжал живописать свой сон с известным сюжетом, Мироныч переживал за будущее последней жены. А потом оказалось, что Мишка тоже считал, поэтому последнее слово осталось за ним.

 - Так и запишем, - заторопился зоотехник, вписал количество тёлок со слов Мишки, двести восемнадцать голов, в договор, Сакуров договор подмахнул и стал прощаться с компанией.

 - Константин, не давай им разбежаться, а то потом хрен соберёшь, - посоветовал Жорка и повернулся в сторону деревни, поторапливаемый жаждущим зоотехником.

 - Костя, подождите, я вам помогу, - закряхтел Мироныч, раздираемый желанием присоединиться к желающим продолжения банкета и христианским человеколюбием, подвигающим его к помощи ближнему своему.

 - Костя, гони его на хрен, - посоветовал на прощанье Жорка, и с тем они расстались. Компания в составе Жорки, Варфаламеева, зоотехника и Мишки отправилась в Жоркину избу, Мироныч увяз в навозной жиже, а Сакуров, памятуя Жоркино наставление и свой животноводческий опыт, рванул за головной тёлкой.

 Пасти тёлок оказалось намного трудней, чем дойных коров. Во-первых, тёлки постоянно хотели жрать, во-вторых, половина их хотела быка. Бык имелся в соседнем стаде, которое паслось за речкой. Поэтому половина тёлок паслась на заливном лугу, а половина, задрав хвосты, носилась вдоль берега Серапеи. Бык лениво бродил по ту сторону и призывно трубил. Коровы из соседнего стада относились к таким отношениям терпимо. А Константин Матвеевич, высунув язык, носился и за теми, которые носились, и за теми, которые паслись.

 Дело в том, что новообразовавшееся акционерное общество на месте загинувшего колхоза продолжало заниматься по инерции кое-какими колхозными делами, и часть площадей по эту сторону Серапеи держала под зарослями капусты. Капуста получилась, что надо, через месяц её вполне можно было срезать, а пока её норовили сожрать ненасытные тёлки. При этом тёлки не лопали кочаны от начала до конца, но, вырвавшись из-под надзора неопытного пастуха в пределы культурного поля, спешно хапали по капустным вершкам и форсированным маршем двигались вглубь «огорода».

 - Ну, мать вашу! – орал Сакуров и, временно плюнув на тех, которые носились вдоль своего берега на виду красавца-быка с неотразимым кольцом в носу из натуральной меди, бежал выгонять тех, которые портили «огород» и гадили в него одновременно чистейшим органическим удобрением.

 - Ну, мать вашу! – ахал Константин Матвеевич и одновременно хватался за голову. Во-первых, тёлки успели обгрызть столько кочанов капусты, что у него не хватило бы его будущей зарплаты на покрытие убытков, причинённых зловредной скотиной сельхозугодьям бывшего колхоза. Во-вторых, некоторые особенно прожорливые тёлки могли просто обожраться и приказать долго жить. То есть, будущей зарплаты Сакурова могло не хватить ему ещё больше.

 - Ну, мать вашу! – стонал Сакуров и, почём зря хлопая бичом, погнал скотину с огорода. Попутно он приметил, что капуста порчена повсеместно и не только за последние полчаса. Сначала ему полегчало, а потом он прикинул, что ранее порченую капусту умный Мишка и профессиональный халявщик Витька могут запросто списать на глупого Сакурова, и Константин Матвеевич снова загрустил. Да ещё хмель, выгоняемый наружу вместе с потом, давал знать, от чего ноги норовили идти каждая сама по себе, а голова вообще отказывалась от причастности к остальному организму, пытаясь думать о чём-то таком, что находилось даже не далеко от пасторальной темы, а перпендикулярно к ней. То есть, в голове бродили летучие образы кентавров, наполовину состоящих из Му-Му, а наполовину из Герасимов под присмотром голых Львов Толстых. И всё это на фоне больших взрывов и чёрных дыр.

 - Ну, мать вашу, - шептал на последнем издыхании Константин Матвеевич и стегал сам себя концом бича по уху. Это придавало ему сил, и он таки выгонял тёлок с огорода. Сбив их в компактную кучу, Сакуров гнал тёлок в сторону тех, которые недавно носились, но которых уже и след простыл.

 - Э-э! – разевал рот Константин Матвеевич и принимался вертеть головой по сторонам. Минуту он высматривал сексуально озабоченный молодняк на откорме, а потом с удивлением обнаруживал похотливых тёлок на железнодорожной насыпи, мирно щиплющих какую-то дрянь и дожидающихся своей участи пассивных участниц очередного дорожно-транспортного происшествия.

 - Чтоб вы треснули! – бормотал Сакуров и, оставив в покое любительниц капусты, мчался к насыпи. По рассказам очевидцев он знал, что железнодорожники (особенно водители мотовозов) положительно относятся к таким ДТП, потому что из пассивных участниц вышеупомянутых ДТП получаются отменные котлеты, отбивные и прочие мясные блюда вплоть до копчёных рёбрышек. Поэтому подавляющее число железнодорожников (и все без исключения водители мотовозов) никогда не делали ничего от себя зависящего, чтобы избежать похожего ДТП с такими симпатичными парными его жертвами.

 - Я вам рога поотшибаю! – сипел Сакуров и пинками сшибал упрямых тёлок с насыпи. Вдали с сожалением гудел мотовоз, Константин Матвеевич сбегал с насыпи вслед за тёлками и старался направить их туда, откуда снова потянулись в капусту их охочие до культурной зелени подруги.

 «С ума сойти, - лихорадочно думал он и чувствовал, что ещё немного, и он начнёт лаять. – Однако как с этими блядями справляются Мишка с Витькой? Впрочем, Мишке на лошади сподручно, но Витька ведь на своих двоих?!».

 Потом пошёл дождь, и тёлки, как тараканы, стали разбредаться по посадкам. А Сакуров, как дурак, лазал по посадкам за тёлками и пытался собрать их в одно стадо. А затем, когда ноги стали отказывать окончательно, Константин Матвеевич решил на всё задвинуть и прилечь на какой-нибудь поваленный ствол хотя бы отдышаться. Как он прилёг, так, несмотря на зарядивший дождь, и вырубился. А когда очнулся, дождь уже поливал вовсю, а Жорка с Варфаламеевым гнали стадо в загон.

 - Братцы! – завопил благодарный Сакуров. – Что бы я без вас делал?!

 - Пропал бы на хрен! – весело отозвался Жорка. Когда он успел протрезветь, имея после ухода Сакурова на работу почти литр спирта, оставалось только догадываться. Впрочем, Варфаламеев тоже держался ровно. А вот Мироныч стоял у загона на четвереньках.

 - Костя, миленький, я вам обязательно помогу загнать стадо, - грозился старый хрыч. Тёлки шли прямо на него, а Мироныч тщетно пытался принять вертикальное положение.

 - Мироныч, отползи в сторону! – орал Жорка. – А то тебя опять кто-нибудь обгадит!

 - Я его оттащу, - спешил к Миронычу Варфаламеев.

 - Да, встань потом у входа. Посчитаем…

 - Хорошо…

 Как ни странно, но Сакуров в первый день своего пастушества не посеял ни одной головы. Это стоило отметить. Впрочем, отмечать пришлось бы и без этого, потому что Жорка нашёл очередную заначку в виде двухлитровой банки своего фирменного самогона и…

 В общем, продолжать собирались в избушке Мироныча. Во-первых, не тащить же старого хрыча к Жорке или Сакурову. Во-вторых, тот мог сам поползти за продолжением в любую избу, а кому это было надо? Дело в том, что Мироныч уже вырубался у Жорки на диване в большой комнате. А потом он захотел ночью по малой нужде, но, якобы не сориентировавшись в незнакомой обстановке и не желая беспокоить хозяина, вырубившегося в своей спальне, справил малую нужду в укромном, по его мнению, месте. Короче говоря, Мироныч надул в Жоркины резиновые сапоги, которые стояли в кухне. Потом Мироныч снова улёгся на диван и спал, как младенец, до тех пор, пока его не стащил на пол разъярённый Жорка. Мироныч долго отнекивался, но потом, припёртый к стенке вещественными доказательствами в виде полных известно чем резиновых Жоркиных сапог, стал ругаться и говорить, а зачем, дескать, его затащили в незнакомую обстановку? Ну, и про свою деликатность, не позволившую ему тревожить спящего хозяина, не преминул вставить.

 У Мироныча банкетали часов до одиннадцати. Старый хрыч выставил на закусь солёные кабачки, отвергнутые даже его неприхотливыми детьми-бизнесменами, и от выпивки, даже падая со стула, не отказывался. Да ещё пытался петь романс на стихи Есенина. А может, и не Есенина, но что-то про рощу золотую, которая отговорила серебряным печальным языком, и про журавлей, которые…

 - Тоскливо завывая, вдруг потянулись к югу босиком, - перебил старого хрыча Жорка.

 - Неправильно, - бубнил Мироныч и снова норовил упасть со стула, но его заботливо придерживал Варфаламеев.

 - Почему неправильно? – спрашивал добрый пьяница Петька Варфаламеев.

 - Потому что не босиком, - упрямо твердил старый хрыч.

 - В штиблетах? – ухмылялся Жорка.

 - Не в штиблетах, - возражал старичок.

 - Значит, в кроссовках?

 - И не в них…

 - Тогда босиком. Слушай, пошёл в жопу, а?

 - Никуда я не пойду, потому что вы без меня остальную самогонку выпьете… 

Глава 28.

 А том, как он будет справляться завтра, Сакуров старался не думать. Он пришёл в свою избу, переоделся в чистое и, так как топить было лень, завалился спать в одежде. Дождь монотонно барабанил по жестяной крыше, за окном спальной неназойливо капало из прохудившегося желоба. Времени было…

 «А какая на хрен разница?» - подумал Сакуров.

 - А вот никакая не на хрен, - послышался знакомый голос.

 - Фома, ты? – машинально уточнил Сакуров.

 - Мы, - доложил невидимый домовой.

 - Что так официально? – переспросил Сакуров. – Или ты не один?

 - Один.

 - Понятно…

 Насчёт понятно Сакуров сказал совершенно бездумно, поскольку понятие «понятно» даже рядом не стояло с его способностью что-либо нормально понимать. Хотя свой прошлый сон он помнил отчётливо, и даже про свою временную амнезию не забыл, когда в какой-то момент прошлого сна Константин Матвеевич забыл такое простое название места следования как Сакура.

 - Какая-то на фиг Сакура, - ворчливо заметил Фома, - напридумывают всякого от белогорячечного бреда, а потом маются.

 - Ну, мне ещё до белой горячки далеко, - лениво и не совсем уверенно возразил Сакуров. – А вот ты явно страдаешь склерозом.

 - Это ещё почему? – удивился Фома.

 - Да взять ту же или того же Сакуру, - пробормотал, засыпая (если, конечно, он уже не спал), Сакуров, - но даже не о Сакуре речь, потому что ты даже в такой ерунде, как дух первозданный и душа, запутался. То есть, не запутался, а сначала врал одно, а потом другое… Сперва ты говорил, что у меня есть этот самый дух, а потом пошёл в отказ… А что про душу пел?

 «А что он пел?» - прервался на случайную мысль Сакуров, но решил не отвлекаться и закончил тираду в заданном ключе:

 - Сначала одно, потом – другое, а ещё ночь спустя – третье. В общем – склеротик ты хренов… Или демагог… завзятый…

 - Ты сам-то разумеешь, о чём глаголешь, грешный? – кротко поинтересовался Фома.

 - Ну, заглаголил…

 - Ты не спи!

 - Тебя не спросил…

 - Ладно, пошли к твоей Сакуре.

 - Пошли…

 Константин Матвеевич, как будто и не засыпал (или не спал вовсе) бодро соскочил с кровати и встал на лыжи. Он помахал руками, уверенно ожидая, что лыжные палки окажутся в них так же спонтанно, как под ногами лыжи, но никаких палок не образовалось.

 «Да и хрен на них», - легко подумал Сакуров, дёрнулся корпусом и покатил на лыжах по зелени холма, неизвестно откуда взявшегося в его малогабаритной спальне. При этом он скользил не вниз, а вверх по склону. Но ни вектор движения, ни явление холма его не удивляло, как не удивлял сам факт катания на лыжах по зелёной травке.

 - Нельзя ли побыстрее? – поторопил Сакурова Фома, рассекающий ту же травку на каноэ. И получалась такая интересная картина, что Фома на своём каноэ рассекал травку сверху вниз, а Сакуров на своих лыжах – снизу вверх. Они рассекали навстречу друг другу, но встретиться никак не могли. По этому поводу в голове Константина Матвеевича родилась версия о разных пространствах с прозрачной между ними границей, в каковых пространствах с аналогичными холмами и травкой на них они с Фомой присутствовали. И всё бы хорошо (в смысле правдоподобности версии), однако имелась маленькая нестыковочка. Дело в том, что Фома рассекал на своём каноэ вниз по своему пространству чётко по линии движения Сакурова, но не приближался, а удалялся. Хотя голос постоянно аукающего Фомы с аналогичной постоянностью приближался. А на фига, спрашивается, если ты и твой домовой находитесь в разных пространствах и двигаетесь навстречу друг другу, друг от друга удаляться, да ещё мудрить с акустическими эффектами? Ведь если ты и твой домовой двигаетесь навстречу друг другу в разных пространствах, вы обязательно должны пересечься. Или, на худой конец, столкнуться. Ну, всё равно, как будто вы ехали бы во встречных троллейбусах.

 «Нет, столкнуться в разных пространствах не получилось бы», - решил Константин Матвеевич и стал с беспокойством наблюдать новое странное явление, порочащее его первоначальную версию. Дело в том, что Фома стал раскачивать своё каноэ и, соответственно, плескаться травой. Эта трава полетела в лицо Сакурову, а какая на фиг трава может попасть из одного пространства в другое?

 «Чёрт знает что!» - мысленно возмущался Сакуров.

 То, что он катится по инерции вверх, его не трогало, как и то, что Фома едет по траве на каноэ. Причём без всякого весла, как Сакуров – без лыжных палок.

 «Выходит дело, мы находимся с Фомой не в параллельных или перпендикулярных пространствах, – принялся развивать мысль Константин Матвеевич, совершенно не напрягая ног и совершенно не чувствуя былой сонливости, - а в соседних по ходу движения, но взаимоисключающих в силу полярности направлений по отношению к земному тяготению…».

 Мысль показалась Сакурову гениальной и удивительной по насыщенности научными терминами. Но ещё удивительней казался факт лёгкости, с какой Константин Матвеевич до такой мысли додумался. И, пока Сакуров тихо радовался своей гениальности, оказалось, что никакой полярности движений его и Фомы не существует, равно как взаимоисключающих по вышеназванной причине соседних пространств по ходу движения. И лыжи с каноэ куда-то подевались на хрен, и от зелёного холма ни черта не осталось, одни только фиолетовые заросли, сквозь которые они с Фомой продирались бок о бок и никуда друг от друга не удаляясь.

 «Вот те раз!» - хотел подумать Сакуров, но в его голове творилась какая-то вегетарианская каша и даже такая простая мысль у него не получилась.

 «Что за…» - сделал ещё одну попытку Константин Матвеевич, потом присмотрелся к Фоме, затем оглядел себя и понял, почему ему ни черта нормально не думается. Дело в том, что они с Фомой были какими-то примитивными обезьянами даже не из породы бабуинов, которые не то что про вот те раз, но и «мама!» в уме сказать не могут.

 «Угу», - подумал тогда Сакуров и, дабы не надрывать мозгов, сосредоточился на движении по зарослям с помощью всех своих четырёх конечностей. А потом, когда пришла нужда сигать с одной фиолетовой поросли на другую, включил в работу и хвост. Фома шустрил параллельно, а впереди, над верхней кромкой фиолетовых джунглей, замаячила гора Килиманджаро.

 - Какая она тебе на фиг Килиманджаро, - возразил Фома нормальным человеческим голосом, не теряя при этом своего временного обезьяньего обличья, - это Фудзияма.

 - Что ты говоришь, - также по-человечески спросил Сакуров и повис на одном только хвосте, чтобы дать отдых натруженным конечностям.

 - Притомился я, однако, - сказал Фома, свалился с дерева на фиолетовый мох и заснул.

 - Дело, - буркнул Сакуров, разжал хвост и свалился рядом.

 Проснулся он в своей каюте. Рядом стоял Парацельс и листал свод Правил Предупреждения Столкновения Судов. Вид у него был глубокомысленый, вид – капитанский, но какой-то экзотически зарубежный. В общем, обычная фуражка с крабом, пёстренькая безрукавка поверх традиционного тельника и дамские шорты, из-под которых наполовину видны ягодицы. Хотя ягодицы у Парацельса оказались так себе: какая-то худосочная с волосами фигня.

 - Ну? – строго спросил Парацельс, когда увидел, что Сакуров проснулся.

 - Ну… - промямлил Сакуров, прикидывая, за что его может вздрючить сам капитан, пусть даже неизвестного ему флота, не говоря уже о порте приписки. Одновременно старпом (Сакурову приснилось, будто он снова старпом )(42) сполз со своего рундука и обнаружил себя в одних шортах и сплошной татуировке.

 «Надо же», - подумал во сне Сакуров, не имевший в реальной жизни на своём теле ни одной татуировки. Подумав, Константин Матвеевич машинально посмотрел в иллюминатор и увидел остров в виде одной огромной горы.

 - И никакой это не остров, - загорячился Парацельс, - потому что где остров, а где целый континент.

 - Вы хотите сказать, что мы на виду целого континента? – вежливо переспросил Сакуров, испытывая некое двойственное отношение к присутствующему в его каюте. С одной стороны, лично к Парацельсу он не питал никакой особенной, по принципу чистой субординации, почтительности. В то время как к капитану судна…

 - Ну, конечно! – взмахнул руками Парацельс и нечаянно сбил капитанскую фуражку на затылок. – Что же вы, батенька, Африку не узнали?

 - Африку? – снова переспросил Сакуров и потянулся к иллюминатору поближе. Дело в том, что в бытность свою моряком Константин Матвеевич дальше Трапезунда (43) не ходил.

 - Ну, конечно, Африку! – пуще прежнего загорячился Парацельс. – Какой вы после этого к чёрту штурман, если Трапезунд от Африки отличить не можете!?

 - Но я… - попытался оправдаться Сакуров тем, что ничего такого даже не думал. То есть, про чёртов Трабзон с меркантильными турками, у которых ему не удалось выменять ничего путного на две бутылки традиционной водки, Константин Матвеевич таки подумал, но даже не думал сравнивать его с Африкой. А уж говорить такую ересь в присутствии целого капитана, потому что как можно сравнивать какой-то занюханный черноморский порт, где хрен положили на традиционную советскую водку, с целым континентом? Хотя гора в океане мало походила на целый континент.

 - Нет, он ещё оправдываться! Нет, он ещё спорить! – ещё больше разволновался, хотя куда уж больше, капитан.

 - Да я…

 - Молчать! – завизжал Парацельс. – В иллюминатор марш-марш!

 - Это ещё зачем? – запротестовал Сакуров, но барашки на судовом окне стал откручивать.

 - Шлюпка там у тебя под иллюминатором. Понял? Мухой в неё и – марш-марш в Африку! Нам же надо поспеть к Сакуре, поэтому жив-ва!

 Константин Матвеевич вылез из иллюминатора и увидел шлюпку с каким-то негром на вёслах. Шлюпка была шестивесельная, негр – один.

 «Ну, ничего, сейчас мы с кэпом подсядем и как-нибудь отгребёмся, - стал соображать Сакуров, - но почему такая спешка? Раньше, сколько я помню, мы никуда не гнали. И потом: какая на хрен Сакура в Африке?».

 - Какая надо! – заорал Парацельс и боднул Сакурова в зад своей фуражкой.

 «Вот докопался», - подумал Константин Матвеевич, примериваясь, как бы ему ловчее соскочить в раскачивающуюся на небольшой волне шлюпку с нахально ухмыляющимся негром. Одновременно Константин Матвеевич навскидку определил водоизмещение судна, которое он сейчас покидал несколько двусмысленным способом, высоту бортов, остойчивость и прочие параметры вплоть до качества надраенности ближнего скоб-трапа. А потом, когда определил, принялся рассматривать татуировку у себя на спине. Как это у него получалось, Сакуров не задумывался, но очень заинтересовался синим с красными фрагментами рисунком. В общем, татуировка напоминала морскую карту с обязательной розой ветров в нужном углу, курсами судов и отметками глубин и всевозможных отмелей. Больше того: на татуированной карте имелся похожий остров в виде единственной горы, именуемый авторитетным (в форме капитана) Парацельсом Африканским континентом, на одном из курсов красовался топографический кораблик, а рядом с корабликом была пририсована крохотная шлюпка, откуда невозможно скалился трудолюбивый негр. Затем на татуировке нарисовались масштабированные Сакуров с Парацельсом, первый сел на вёсла, второй взялся за румпель и карта на спине Константина Матвеевича ещё более (если учитывать скалящегося негра) оживилась. Что касается последнего, то он оказался вовсе не трудолюбивым, а совсем наоборот, потому что пересел на носовую банку и стал петь какую-то зажигательную негритянскую песню.

 «Интересная татуировка, - подумал раздвоившийся Сакуров, упираясь на вёслах и разглядывая свою спину, - можно сказать, татуировка не только живописная и поучительная в смысле географии, но живая и даже говорящая. В смысле, поющая…».

 И, пока один Сакуров грёб туда – не знаю куда, поскольку в таком состоянии он ощущал себя только за вёслами и ни черта, кроме вёсел, не видел, второй продолжал разглядывать свою собственную интересную спину и наблюдать жестикуляцию экзотического капитана, очевидно ругающего старпома за неправильно выбранный курс.

 - Стою я над Днипром, тай думку гадаю (44), - завывал негр, а Сакуров, разглядывающий татуировку на собственной спине в виде морской карты, думал о том, что вот какие бывают интересные негритянские песни и что капитан зря ругает масштабированного Сакурова за неправильно выбранный курс.

 «А может, он и не ругается вовсе, ведь его я, в отличие от негра, совсем не слышу, - прикидывал тот Сакуров, который разглядывал спину, - может, он просто от москитов отмахивается… Хотя какие к чёрту москиты в пяти милях от береговой полосы?».

 Как Сакуров подумал, так тотчас услышал голос Парацельса.

 - Куда тебя несёт, зараза? Левее бери, левее! Мористей, в общем! А то комары совсем одолели… Москиты, то есть…

 «Чтоб ты понимал, химик хренов», - с раздражением думал тот Сакуров, который упирался на вёслах, потому что от лица именно этого Сакурова ему захотелось накостылять по шее и капитану, и «трудолюбивому» негру, чья песня стала-таки уже надоедать изнемогающему старпому.

 «Да нет, понимать он кое-что должен, - оправдывал капитана другой Сакуров, также имеющий неоспоримое желание размазать крошечного негра по татуированной карте из-за его невозможного Африканского фольклора, - однако дуру кэп кое-где гонит очевидно. Потому что если взять мористей, где на карте чётко показаны вон те две банки (45) и течение вдоль берега, то африканские комары нам всем там покажутся ягодками. Поэтому пусть кэп идёт в жопу, а мы – ранее положенным курсом…».

 Тот Сакуров, который разглядывал живую татуировку на собственной спине, с одобрением отметил, как крошечное судно с тремя человечками в ней удачно миновало волнение в районе банок и пошло параллельно берегу, стараясь не попасть в коварное течение. Негр сменил пластинку и запел голосом Киркорова, но в миниатюре, а капитан принялся отмахиваться от летучих рыб, потому что какие на хрен комары в пяти милях от берега пусть даже и самого злачного континента. То есть, москиты, которых а Африке видимо – невидимо.

 В это время татуированная карта на спине Сакурова ожила ещё больше, так как остров в виде единственной горы с игрушечной опоясывающей береговой полосой стал извергаться. Вернее, стала извергаться гора. Короче говоря, гора оказалась вулканом, о чём гласила соответствующая надпись на татуированной карте, хотя Сакуров видел эту надпись впервые. Впрочем, он сразу понял, что татуировка на его спине не вполне соответствует стандартам морской карты. Хотя бы по той простой причине, что на морских картах нет никаких поющих негров, и про вулканы в них ничего не говорится. А тут синим по…

 В этом месте своего сна Сакуров, разглядывающий карту, забуксовал, потому что не мог точно определить цвета, какой по какому писано. То есть, синий с красным цвета татуировки он определил без труда, однако цвет фона (цвет его кожи) точной классификации по цветовому признаку не подлежал. Такая неточность в мысленном сопровождении процесса разглядывания интересной карты сильно огорчила того Сакурова, который разглядывал свою спину, его огорчение передалось другому Сакурову, который упирался на вёслах, и они принялись спорить. Да тут ещё в спор ввязался и тот Сакуров, который был на карте.

 «Написано синим по жёлтому, - убеждал масштабированный Сакуров, - потому что кожа у нас жёлтая».

 «Сам ты жёлтая!» - горячился нормальный Сакуров.

 «Жёлтая – жёлтая!» - гнул своё масштабированный.

 «Жёлтая у покойников, а мы ещё не того», - упирался упирающийся на вёслах Сакуров.

 «Сейчас будем», - успокаивал масштабированный.

 В общем, название на татуированной карте, пусть синим по жёлтому, гласило, что остров на ней – это Африка, а гора – вулкан. Так и было написано – вулкан такой-то.

 «Какой ещё к чёрту вулкан?» - мучился нормальный Сакуров, сумевший разглядеть слово вулкан, но с названием вышла заминка, так как название стёрлось.

 «Да какая тебе на хрен разница?! – завопил с карты масштабированный Сакуров. – Смываться пора!».

 Он кинул вёсла, сунул на прощание по разу капитану с негром и рыбкой сиганул за борт. При этом он сначала крикнул про хрен, потом сунул, а затем сиганул. То есть, про смываться масштабированный предложил в промежуток времени, когда летел с борта в воду.

 «Ну, если вулкан рванёт, как следует, то никуда уже не смоешься», - рассудительно подумал тот Сакуров, который разглядывал карту.

  «Нет, будем ждать, когда крякнем!» – подумал тот, который упирался на вёслах и ни черта, кроме них, не видел. Но, не видя ни черта, кроме них, он вдруг проникся осведомлённостью того, кто разглядывал его или свою татуированную спину.

 «И вообще, сколько нас – двое или трое?» - подумал в этом месте своего сна один из Сакуровых. Он стал считать, но совершенно сбился со счёта самих себя, которые: первый) продолжал разглядывать татуировку; второй) упираться на вёслах; третий) улепётывать с помощью общедоступных саженок (46) от извергающегося острова. Или вулкана. Или целой Африки.

 - Греби правее! – орал в это время капитан.

 - Зайка моя! – голосил негр.

 - А как же Сакура? – стонал Сакуров и из последних сил налегал на вёсла. После этих слов  т о м у  Сакурову, который грёб, вдруг всё сделалось по барабану. Зато  э т о т,  который разглядывал карту, вдруг разволновался. Он продолжал наблюдать действия нереально крохотных персонажей, издающих кукольные «миниатюрные» голоса, и очень за них переживал. В это время один из персонажей уже подплывал к Австралии.

 «Силён, бродяга», - мысленно одобрил  э т о т  Сакуров.

 - Да что ей сделается, твоей Сакуре?! – надрывался капитан или Парацельс. – К тому же она не в Африке.

 - А говорил… - пытался возразить  т о т  Сакуров.

 - Мало ли я что говорил! – вопил капитан. – Правее бери, гребём к Антарктиде.

 - Я твой ёжик! – никак не мог заткнуться негр с голосом Киркорова.

 «Фигли правее и на хрена нам Антарктида? – мысленно возразил     т о т  Сакуров. – К тому же она левее… То есть, слева по борту…».

 - Птичка моя, я твой дятел, свинка моя, я твой боров, булка моя, я твой крендель, жучка моя, я твой тузик, - зачастил негр, а  э т о т  Сакуров попытался пальцем заткнуть негра. Но киркорообразный негр укусил.

 э т о г о  за палец, а затем сменил тему и угрожающе выкрикнул:

 - Ой, мама, шибко дам!

 «Вот теперь чёрному континенту абзац однозначно, - решил неожиданно сдвоившийся Сакуров и впервые удивился тому странному обстоятельству, что он разглядывает свою спину. Удивился и неуверенно предположил: – С помощью зеркала, наверно?».

 В это время самый маленький и самый умный Сакуров выбрался на берег Австралии и принялся пасти крошечных овец.

 «Молодец, - похвалил маленького «объединённый» Сакуров, одновременно продолжающий упираться на вёслах и разглядывать оригинальную карту. – Поди, в Австралии пастухам платят много лучше, чем в России…».

 Вулкан к тому времени расходился вовсю. Небо затянуло сплошной чернухой, берега острова или континента стали осыпаться, а ветер значительно усилился. От него пошли волны, с Парацельса сдуло фуражку, а с негра – его концертное оперенье. В довершение ко всему стало чувствительно сыпать пеплом от расходившегося вулкана и плескать водой от поднявшихся волн. Константин Матвеевич ещё раз налёг на вёсла и… проснулся под фиолетовой пальмой. В лицо ему лил тропический дождь, и сыпало всяким, смываемым с пальмы усиленным ливнем, строительным мусором. В общем, ранее построенные на пальме птичьи гнёзда смывало на хрен, а их остатки вместе с дождевой водой и размякшим помётом падали на проснувшегося Сакурова.

 «Чёрт бы побрал вас всех!» - хотел ругнуться Сакуров, но так как он проснулся в виде обезьяны, то никакого путного ругательства не получилось. Поэтому Сакуров поверещал-поверещал и проснулся окончательно. Дождь лил, как из ведра, с потолка капало, рядом с кроватью образовалось лужа, и брызги рикошетом летели в лицо бывшего старпома. Константин Матвеевич посмотрел на будильник и стал вылезать из-под отсыревшего одеяла. 

 Глава 29.

 По выходе из избы Константин Матвеевич обнаружил Мироныча, растерянно озирающегося по сторонам. Одет был старый хрыч в плащ-палатку довоенного образца, а озирался по причине похмельной невменяемости.

 - Мироныч? – окликнул односельчанина Сакуров.

 - Костя? – оживился старый хрыч.

 - Ну, - кратко возразил Константин Матвеевич и закурил, стоя под козырьком крыльца.

 - А вы Семёныча не видели? – поинтересовался Мироныч, вскарабкался на крыльцо, позволил угостить себя заготовленной самокруткой, позволил поухаживать за собой в смысле огонька, втянул в свои паразитские лёгкие ядрёный дым и слегка остолбенел.

 - Нет, - также кратко ответил Константин Матвеевич.

 - А Георгия вы не видели? – продолжил расспросы старый хрен.

 - Нет.

 - А Петю Варфаламеева?

 - Нет.

 - А свои деньги Жорка у вас держит?

 - Какие деньги?

 - Ну, те сто тысяч долларов, которые он получил в наследство.

 - От кого?

 - А вы не знаете, от кого?

 - Я про доллары вообще впервые от вас слышу.

 - А что вы вчера обменивали?

 - Что мы вчера обменивали?

 - Ну, сто долларов… у меня… да ещё с Ванькой договаривались… Помните?

 - Не помню. А вы сами Семёныча не видели?

 - Нет. А разве он не уехал?

 - Не знаю. А это не он вам наплёл про сто тысяч долларов, которые Жорка получил в наследство?

 - Нет, это Петровна.

 - Ясно. А какого хрена вы тут в такую непогодь?

 - Так вам же на работу, а я помочь…

 - Помощник хренов, - скрипнула дверь в Жоркиной избе, и одновременно послышался голос бывшего интернационалиста. Как он, находясь в сенях, мог услышать фразу Мироныча сквозь шум непрекращающегося дождя, оставалось догадываться. В смысле, вспоминать ту степень тщательности, с какой в гнусные советские времена отбирали людей для службы в специальных подразделениях. В общем, на слух, зрение и качество прочего организма Жорка, призванный в своё время в воздушно-десантные войска, никогда не жаловался.

 - Доброе утро, Георгий, - сладко возразил старый халявщик. – Вы Семёныча не видели?

 - Не видели. А на что он тебе сдался?

 - Он мне должен бутылку водки.

 - Что ты говоришь?

 - И сто рублей, - гнул своё Мироныч. – Вот я и думал, что если бы Семёныч вернул долг, мы все могли бы слегка поправить здоровье.

 - Так чё ты здесь топчешься? – удивился Жорка. – Прогуляйся до избушки Семёныча и…

 - А вдруг его дома нет? – забуксовал старый хрыч.

 - Ну, напряги Петровну, - посоветовал Жорка и закурил приличную сигарету. – Ты ведь с ней в настолько тёплых отношениях, что она тебе рассказала… По большому секрету, наверно?… Про моё наследство в виде ста тысяч восхитительных американских бакселей.

 Мироныч выбросил недокуренную самокрутку, стрельнул у Жорки приличную сигарету, одолжился огоньком у Сакурова и стал отговариваться от похода к вздорной бабе, которая, кстати, отсутствовала в деревне вместе со своим сказочным и занедужившим супругом.

 - Не дойду я до избы Семёныча, - глядя на Жорку ясным взглядом, заявил старичок, - у меня от сырой погоды происходит временная разбалансировка вестибулярного аппарата.

 - Изрядно сказано, - ухмыльнулся Жорка, и кинул бычок за перила Сакуровского крыльца. Все трое, Мироныч, Жорка и Сакуров стояли на покосившейся площадке недостроенной веранды в виде двух деревянных ступенек, одной временной стены из полунепромокаемого тента, довольно сносного (в шиферном исполнении) навеса и одной несостоявшейся стеклянной рамы. В общем, на веранде Сакурова, которую начал когда-то строить его дядька, не хватало стёкол, дверей и одной капитальной стены. Поэтому дождь снабжал стоящих под навесом обильными брызгами, а хитрый навозный жук Мироныч норовил спрятаться за спины своих односельчан, хотя один из троих догадался облачиться в подходящую верхнюю одежду. Крыша избы и навес недостроенной веранды исправно озвучивали непогоду, за пределами крыльца послушно шуршала пожухлая трава, где-то наверху, застряв в невообразимой кроне изрядно поредевшей ракиты, волновался какой-то особенно бестолковый грач, не желающий сбиваться в стаю и лететь туда, куда летят все добропорядочные грачи. В загоне за околицей мычали сырые тёлки.

 - Вообще-то, надо на работу, - сказал Сакуров.

 - Времени полдевятого, - отмахнулся Жорка. – Ты завтракал?

 - Нет, - с готовностью ответил Мироныч и добавил: - А Семёныч мне должен бутылку водки.

 - Слышали, - огрызнулся Жорка и переспросил Сакурова: - Так ты завтракал?

 - Какой завтрак, - вымученно улыбнулся Константин Матвеевич и вспомнил свой сон. Честно говоря, к Африке он относился прохладно, но если бы она накрылась медным тазом, бывшему старпому, как человеку гуманному, было бы жаль саванны, экваториальных лесов и тех африканцев, которые не успели слинять в Европу, Америку и прочие мексиканские штаты.

 - А что у вас на завтрак? – поинтересовался Мироныч.

 - Котлеты из рыбьих глаз, - буркнул Жорка и, услышав своим диверсантским слухом возню в дальней избе Варфаламеева, скрадываемую шорохом занудного осеннего дождя, крикнул: - Петька!

 - Здесь! – послышался голос бывшего штурмана дальней авиации.

 - Ко мне! – гаркнул Жорка.

 - Есть! – отозвался Варфаламеев.

 - А мне Семёныч должен бутылку водки, - занудил Мироныч, - а вы мне обещали ещё сто долларов по спецкурсу.

 - Ничего я тебе не обещал, - отрезал Жорка и потопал к своей избе, смачно хлюпая резиновыми сапогами по напитанной траве, что покорно увядала вдоль уличной колеи.

 - Нет, обещали, - продолжил свою сквалыжную нудню Мироныцч, - а это некрасиво, чтобы сначала наобещать бедному пенсионеру с три короба, а потом от ворот поворот. И это тем более некрасиво, что мы с вами старинные друзья-приятели, а с друзьями так не поступают.

 - Слушай, друг, выпить хочешь? – спросил Мироныча Жорка, соскребая грязь с сапог о скобу возле своего крыльца.

 - Хочу, - с готовностью ответил Мироныч.

 - Братцы! – завопил с того конца Серапеевки Варфаламеев. – Подождите меня минут десять, пока я курам чего-нибудь вброшу!

 - Ждать не будем! – рявкнул Жорка. – Но твою дозу не тронем!

 - Спасибо! – крикнул Варфаламеев и смылся в своё подворье, где волновалась его некормленая живность.

 - Здорово, Жорка! – послышался голос халявщика Гриши.

 - Пошёл в жопу, - негромко ответил Жорка и вошёл в свою избу.

 - Действительно, - одобрил Мироныч, - сколько можно пастись на дармовщину.

 - Золотые слова, - буркнул Жорка.

 - А мы разве вчера не всё выпили? – поинтересовался Сакуров, входя в Жоркину кухню.

 - Нашёл ещё один загашник, - ответил Жорка.

 - Запасливая у вас супруга, - похвалил Мироныч.

 - Я пить, пожалуй, не буду, - сказал Сакуров и уселся за обеденный Жоркин стол.

 - Мудрое решение, - похвалил Мироныч и уселся рядом.

 - Правильно, - одобрил Жорка, - после работы выпьешь. А то…

 «После работы можно», - мысленно согласился Сакуров, имея в виду ответственность перед акционерным обществом за лучшее сохранение акционерного стада молодняка на откорме в более или менее трезвом виде. И ещё он имел в виду увидеть очередной сон, потому что интересно посмотреть, как там после крушения целой Африки.

 - А я вам обязательно помогу, - пообещал Мироныч.

 - В смысле? – уточнил Сакуров.

 - Ну, тёлок загнать – выгнать, - объяснил старый пень, - это же большое дело.

 - Особенно в твоём исполнении, - ухмыльнулся Жорка и выставил на стол литровую пластиковую бутылку с прозрачной жидкостью. Затем он плюхнул о столешницу банку сельди в маринаде. Хлеб, полдюжины помидоров и несколько луковиц на столе уже присутствовали.

 - Особенно в моём исполнении, - не стал возражать Мироныч и, не чинясь, взялся резать лук и хлеб ножом, извлечённым из-за голенища его довоенного кирзового сапога. Этот нож Мироныч притаранил с войны, его сделали добросовестные немцы, и на этот нож зарилась не одна местная собака. Многие пытались купить или выменять нож, но Мироныч гнул такую несусветную цену или обменный «эквивалент», что всякая местная собака отставала от старого сквалыги, как говорил Жорка, не хлебалом соливши. (47).

 - Помогал он мне в прошлый сезон загонять – выгонять этих сраных тёлок, - принялся повествовать Жорка, насыпая себе и Миронычу, - ну, я как человек деликатный…

 Жорка ухмыльнулся, выпил дозу и закусил селёдкой. Константин Матвеевич тоже закусил и стал прикидывать насчёт чайку. Мироныч выпил, предварительно ревниво сравнив уровень налитого в свой стакан самогона, и пододвинул к себе всю банку с маринованной сельдью.

 - …Не стал его гнать и говорить, чтобы не путался под ногами, - продолжил Жорка, выглядывая в окно Варфаламеева, - но целый месяц терпел этого паразита, а потом он мне предъявляет требования, что я ему должен полтонны комбикорма.

 - Я ещё по-божески потребовал, - вякнул Мироныч и пододвинул свой стакан к центру стола, где стояла пластиковая бутылка с известной жидкостью слезливой прозрачности. – Другой бы за аналогичные труды…

 - И ещё он за аналогичные труды потребовал у меня карабин, - словоохотливо сообщил Жорка, а Сакуров сразу даже не понял, о каком карабине речь, но Жорка объяснил.

 - Я из-за речки в своё время привёз кое-какое оружие, - объяснил бывший интернационалист, не любивший стрезву рассказывать про дела давние Афганские. – Ну, спьяну и раззвонил в узком кругу. А этот навозный жук…

 Жорка снова наполнил стаканы, а Мироныч снова проверил уровень своего, подозревая Жорку во всех тяжких в целом и в таком мелком прегрешении, как попытка обмишулить пожилого человека в процессе совместного употребления лекарства необходимого действия.

 - …Докопался до меня и заявил, что ему, как профессиональному охотнику, карабин нужен больше, чем мне, не охотнику, - продолжил повествовать Жорка, удерживая свой стакан на уровне своего носа и продолжая поглядывать в окно.

 - Да, карабин вы мне должны, - брякнул Мироныч, заглотил свою дозу и принялся подъедать селёдку. Сакуров заставил себя съесть ещё пару бутербродов и поставил на электроплиту чайник, памятуя о предстоящей беготне под холодным дождём за голодными тёлками, которые сейчас орали в загоне. А Мироныч деликатно, прикрыв рот ладошкой, рыгнул и повторил:

 - Да, карабин вы мне должны, но…

 - А однажды, - перебил старого навозного жука Жорка, выпил и закурил, - и, опять же, спьяну, я ему и скажи, что, дескать, карабин ему действительно нужней, чем мне, да тут ещё Семёныч доброту проявил: подари, дескать, действительно, ты этот карабин бедному Миронычу, а то охотиться ему не с чем, а его детки-бизнесмены по этой причине с голоду пухнут…

 Жорка подмигнул Миронычу, владельцу дюжины всевозможных охотничьих стволов, а с того, как с того гуся, с которого вода.

 - …Ну, я и брякни: дескать, подарю, конечно, но только после дождичка в четверг, когда рак на горе свистнет. Вот он про «подарю» запомнил насмерть, а всё остальное пропустил мимо ушей.

 - Да, вы обещали мне подогнать карабин ещё в прошлый четверг, – напомнил неунывающий Мироныч, невыносимо клацая вставными по блату за неизвестные одолжения челюстями от известного в Угарове дантиста-протезиста.

 - Вот так он меня с тех пор и достаёт: где карабин да когда вы мне его подгоните, - развил тему Жорка, закусывая помидором. – Я куда только его не посылал, не отстаёт, зараза. А тут ещё случилась оказия пасти этих недорезанных тёлок, и Мироныч стал у меня вдвойне под ногами путаться. Во-первых, продолжает доставать с карабином, во-вторых, якобы помогает…

 - Кстати, те полтонны комбикорма, которые вы мне дали, оказались червивыми, - заявил Мироныч и снова пододвинул свой стакан к пластиковой бутылке.

 - Короче, - подытожил Жорка и бесцеремонно ткнул пальцем в Мироныча, - выползет к загону якобы выгонять – загонять скотину, гони его на хрен.

 - Понятно, - пробормотал Сакуров, с тоской прислушиваясь к завывающим, как журавли в Жоркиной песне, тёлкам в загоне.

 - Да, Костя, вы не сомневайтесь, я вас без своей помощи не оставлю, - железно пообещал пьяненький Мироныч и упал с табуретки, а Константин Матвеевич понял, что свои полтонны комбикорма этот престарелый хрен с него стрясёт ещё легче, чем с Жорки.

 - Кстати, - спохватился он, - вчера эти гадские тёлки потравили капусту возле речки. Что мне за это светит?

 - Да ни хрена, - утешил его Жорка. – Мишка, конечно, начнёт стращать, но ты в ответ только пригорюнивайся. Понял?

 - Нет. Неужели за потраву ничего не наваляют? Всё-таки сажали, выращивали, поливали.

 - Вот ты, блин, мне не веришь!? – возмутился Жорка. – Объясняю популярно: акционерное общество, куда ты нанялся пасти стадо, с прошлого года делит бывшее колхозное добро. В смысле, его делит не всё общество, а руководители общества и ещё пара – другая авторитетов. Ну, и чтобы бывшие рядовые колхозники не путались у них под ногами, руководители с авторитетами занимают их бывшей социалистической ерундой типа капусты, сахарной свеклы и прочей сельхозкультуры. В общем, срать они хотели на всю свою сельхозкультуру ещё с прошлого года, когда я тоже пас стадо, и оно уже тогда лопало капусту, а Мишка пугал меня судом и следствием.

 - Правда? – обрадовался Сакуров.

 - Правда, - заверил его Жорка. – А вот и Петька…

 - Ладно, я пошёл, - сказал Сакуров. – Привет, Петь.

 - Наше вам, - старомодно ответил бывший штурман дальней авиации.

 - Я вам помогу, - пополз за Сакуровым Мироныч.

 - Пока ты будешь ползать, мы всю самогонку выпьем, - припугнул старичка Жорка.

 - Как пить дать, - поддакнул Варфаламеев, водрузил Мироныча на табурет, уселся за стол сам и принял дозу.

 - В общем, вы пока выгоняйте, а я потом вам обязательно помогу, - пообещал Мироныч и снова упал с табуретки. Добряк Варфаламеев поднял старичка, а Жорка налил ему самогонки.

 - Да, возьми плащ, - спохватился Жорка, вытряхнул Мироныча из его довоенной непромокаемой хламиды и протянул её Сакурову.

 - Очень кстати, - благодарно пробормотал Константин Матвеевич и поспешил к загону. Увидев человека, тёлки заорали дружней и громче. Сакуров отпер загон и отскочил в сторону, не рискуя быть затоптанным истосковавшимися по воле и красавцу-быку тёлкам.

 - Куды?! – профессионально заорал Константин Матвеевич и, памятуя вчерашние упражнения, рванул за головной тёлкой. Он, перепрыгивая через кочки и лужи, быстро нагнал её и сноровисто огрел кнутом. Тёлка взбрыкнула и хотела изменить направление согласно своим коварным говяжьим замыслам, но умудрённый вчерашним опытом, подогретый завтраком и не отягченный свежим хмелем Сакуров хлестнул тёлку повторно и повернул её туда, куда хотел сам. Затем, когда первая головная тёлка была приведена в нормальные телячьи чувства, в стаде, вытянувшемся на манер журавлиного клина от загона до трансформаторной будки возле одной из излучин Серапеи, стали намечаться сразу несколько других вожаков. Или вожачек? В общем, вожатых, которые стали расслаивать правильный журавлиный клин на несколько, по количеству вожатых, подклиньев. А Сакуров поскакал по полю, отшибая у наметившихся вожачек желание отслаиваться с помощью кнута, с которым сегодня ему удавалось справляться лучше, чем вчера.

 «Так ведь вчера я был в драбадан, - соображал временный пастух акционерного стада, - а сегодня почти как свежий огурец… Это хорошо, что я у Жорки перекусил, а пить не стал… Вот вечером – другое дело… И вообще, последнее это дело – пить перед работой… Какой бы она ни была… То ли настройка фортепианов, то ли выпаска этого сраного молодняка на откорме… А вот после работы, когда ты настроил дюжину фортепианов или закруглился со скотоводческими делами, выпить вполне можно… Но, опять же, в меру, чтобы утром выйти на работу с почти свежей головой и продолжать настраивать фортепианы или заниматься вольным скотоводством…».

 Мысли в голове Сакурова скакали в такт его прыжкам с кочки на кочку. За время жизни в Серапеевке Константин Матвеевич достаточно изучил окрестности и легко ориентировался в невидимой – из-за густой травы - сети заболоченных низинок, чередуемых относительно сухими участками заливного луга и крохотными озерцами. Он также хорошо знал естественный берег Серапеи, петляющей от Лопатина до трансформаторной будки самым замысловатым образом, а далее протекающей сразу по нескольким руслам: одно вырыли бездарные мелиораторы во времена дурака Хрущёва, другие, помимо основного, образовались сами по себе. Дело в том, что капризная Серапея не хотела вся протекать по руслу, вырытому бездарными мелиораторами времён товарища Хрущёва, поэтому на месте большей части заливного луга образовалась какая-то мини-дельта, а гнусные тёлки так и норовили разбрестись по ней, как тараканы. Но Константин Матвеевич, грамотно управляя стадом, загнал его на некое подобие полуострова и стал его там типа пасти. В принципе, ему было по барабану, чего будут делать тёлки на участке суши, ограниченном берегами Серапеи, делавшей в этом месте плавный изгиб радиусом метров тридцать, пастись или просто любоваться природой. Здесь, на своеобразном полуострове, Сакуров мог максимально контролировать пасторальную ситуацию, прогуливаясь по «материковой» части полуострова и отгоняя тёлок от условной границы полуострова и материка. Тёлки были недовольны и шатались по ограниченному пространству, почти не притрагиваясь к траве.

 - Вот сволочь, - пробормотал Сакуров. Он знал, что голодных тёлок будет трудно поставить в загон.

 «Ладно, - подумал Константин Матвеевич, - пусть пока побродят здесь, а потом рванём во-он на те тучные пвжити…».

 Он кинул взгляд на тучные пажити и услышал подозрительный всплеск. Сакуров обернулся на полуостров и понял причину характерного звука: бестолковые тёлки, презрев нормальную траву, норовили объедать береговые кусты. Берег вокруг всего полуострова был обрывистый, и тёлки стали падать в воду.

 «Батюшки!» - мысленно ахнул Константин Матвевич и беспомощно огляделся по сторонам. И увидел знакомую Жоркину фигуру, призрачно колеблющуюся в туманной пелене мелкого дождя. Рядом с Жоркой семенил блестящий от влаги пёс Виталия Иваныча. 

Глава 30.

 - Ты зачем? – спросил Сакуров, не зная, что ему делать в первую очередь: то ли броситься в Серапею спасать глупых тёлок, то ли припасть к Жоркиной груди?

 - А что, не надо было? – ухмыльнулся Жорка и стал неторопливо прикуривать, прикрываясь от дождя полой дождевика.

 - Надо было, не надо было, - забормотал Сакуров, мечась между Жоркой и обрывом, а затем срываясь в отчаянный крик: – Что мне с этими делать!? Ведь потонут на хрен!!! А на фига ты собаку привёл?

 - Собака – друг человека, - предельно популярно объяснил Жорка.

 «Он что, издевается?» - подумал Сакуров и таки бросился к обрыву.

 - Да не суетись ты! – крикнул вдогон Жорка. Если честно, его забавляло поведение неопытного селянина. Они с Варфаламеевым, допив остатки самогона, уже полчаса наблюдали с околицы за Сакуровым и, когда тот занял такой удобный для ныряния глупых тёлок с обрыва плацдарм, Жорка, имевший кое-какой опыт общения с данной категорией недозревшей говядины, решил сходить на помощь.

 - А если потонут?! – крикнул в ответ Сакуров, бегая вдоль обрыва и наблюдая за тёлками, тщетно пытающимися выбраться на скользкий глинистый обрыв. – Ведь говядина – не капуста. Говядину мне акционеры не простят…

 - Не простили бы, - уточнил Жорка, подходя к Сакурову, - да тёлки не утонут.

 - Будем вытаскивать? – с надеждой спросил Сакуров.

 - Ты что, дурак? – кротко поинтересовался Жорка.

 - Я вообще ничего не понимаю! – с отчаянием завопил Сакуров, хотя из всего происходящего в виде прибывшего Жорки с собакой Виталия Иваныча он понимал одно. Вернее, подозревал. То есть, догадывался о единственной стоящей причине, побудившей Жорку прибыть в ненастную погоду на выручку соседа. Другими словами, Жорке понадобилась очередная сотня баков, деньги лежали в укромном месте в избушке Сакурова, поэтому Жорка решил попасти тёлок в то время, пока Сакуров сгоняет домой, выдаст Миронычу валюту на обмен и вернётся на службу.

 В общем, с самим Жоркой почти всё ясно, но причём тут собака Виталия Иваныча?

 - Ведь если мы их не вытащим, то они потонут! – почти прорыдал Константин Матвеевич, умножая в уме рыночную стоимость килограмма телятины на примерный вес молодняка, временно не занимающегося откормом по причине вынужденного купания. А ещё Сакуров вспомнил случай, когда одна тёлка свалилась в небольшой искусственный пруд за огородом его соседок, и как Мишка с Витькой вытаскивали её оттуда. Мишка лупил орущую тёлку коромыслом, Витька усиленно перекуривал, а Семёныч, Сакуров и Варфаламеев тащили тёлку за рога и верёвку, привязанную к её шее.

 - А я говорю: не потонут, - философски заявил Жорка. – Стой тут, дыши глубже, наблюдай без нервов и учись правде жизни.

 Сакуров покорно замер на месте и стал наблюдать. Тёлки, пасущиеся на полуострове, потянулись в сторону материка. Тёлки, упавшие в воду, поняв тщетность попыток подняться по обрыву, отдались течению и поплыли вниз по речке. Жорка с собакой Виталия Иваныча пошёл по берегу в ту же сторону. В это время на противоположном берегу показалось сопредельное стадо дойных коров, а бык, обслуживающий его вместе в двумя придурками-пастухами, подал голос. Тёлки, до сих пор покорно сплавляющиеся по течению, задёргались и поплыли к противоположному берегу. Жорка достал из-за пазухи какой-то пакет и швырнул его туда, куда намеривались пристать глупые похотливые тёлки. Одновременно он что-то скомандовал собаке Виталия Иваныча, и та резко форсировала неширокую речку.

 Надо сказать, в данной российской сельской местности не один только щенок Мироныча страдал от хронического недоедания. За время жизни в российской глубинке Сакуров с удивлением обнаружил, что в Угаровском районе Рязанской области ни собак, ни кошек никто нормально не кормит. И если щенка Мироныча можно было назвать очень голодным, то собака Виталия Иваныча была просто голодная. Поэтому, выскочив на противоположный берег, она стала жадно пожирать какую-то еду, вывалившуюся из пакета, который швырнул Жорка, а когда на тот же участок берега (где просыпалась вожделенная жратва) стали выползать глупые тёлки, собака Виталия Иваныча просто покусала их за их похотливые морды. Тёлки с мычанием отчалили от берега, ещё немного поплавали, а затем удачно выбрались на нужную сторону.

 - Ну, ни хрена себе! – с чувством сказал Константин Матвеевич и пошёл собирать тех будущих коров, которые норовили разбрестись по материковой части заливных лугов, откуда можно было удрать к лесопосадке и попасть на железную дорогу, слинять в капустное поле или забрести в заболоченную низину, чтобы там увязнуть и орать благим матом.

 - Вот я и говорю, - словоохотливо сообщил Жорка, подходя к Сакурову, - выпиваем мы весь самогон за вычетом твоих ста пятидесяти граммов, и, перед тем, как разойтись по домам, выходим с Варфаламеевым на околицу, чтобы посмотреть на тебя… Что, думаешь, ты один такой умный и первый придумал пасти тёлок в этом удобном месте? Короче, тёлки отсюда и до тебя падали в воду. Поэтому, представив твоё паническое состояние и возможность выхода тёлок на противоположный берег, я сгонял к Виталию Иванычу за его собакой и – мухой сюда. Короче: дуй домой, выдай Миронычу две по сто баков и отправляй его за горючим. Пока, понимаешь ли, не вечер. А чтобы Мироныч не забыл, зачем его посылали, Петька обещал старого хрыча сопровождать.

 - Слышь, Жорка, может не надо? – неуверенно возразил Сакуров, памятуя свои вчерашние решительные мысли насчёт категорического прекращения всяких финансовых (и золотовалютных в том числе) взаимоотношений с такими упырями, как Мироныч и его сынок. Параллельно Константин Матвеевич подумал о том, что о какой на хрен вчерашней решительности может идти речь после сегодняшнего показательного выступления его верного товарища и односельчанина Жорки Прахова. То есть, идти она, в смысле – речь, может, но…

 - Надо, - кратко возразил односельчанин, и Сакуров поплёлся в деревню.

 Мироныч сдержал своё слово и, когда Константин Матвеевич стал загонять стадо, он издали приметил странную картину. Вернее, бывший морской штурман, машинально поглядывая в сторону загона, обнаружил, что один столб на входе какой-то не такой. Когда же Сакуров, нещадно лупя тёлок кнутом, подошёл ближе, он услышал, что странный столб подаёт голос.

 - Но, родные, но пошли на место! – вякал столб голосом Мироныча.

 «Что за фигня?» - протёр глаза Константин Матвеевич и увидел старого хрыча. Хитрожопый старец был пьян, дальше некуда, но его снедала жажда оплачиваемой деятельности, поэтому он временно покинул продолжающееся в его избушке застолье и выполз на оперативный простор. А так как ему не хотелось мокнуть под продолжающимся дождём и стоять на четвереньках в навозной жиже, он предусмотрительно, на манер Одиссея, привязал себя к столбу на входе и накрылся какой-то попонкой.

 «Во даёт!» - изумился Сакуров и принялся бегать из стороны в сторону, торопя тёлок. Тёлки в загон шли нога за ногу, и Сакурову пришлось попотеть. Он минут двадцать месил грязь с навозом возле загона, а потом ему ещё пришлось отвязывать Мироныча, чтобы накинуть на столбы поперечные жерди.

 - Вы зачем меня на землю положили? – бузил старый хрыч.

 - Сейчас подниму, - пыхтел Сакуров, одновременно лягая ногой тех тёлок, которые норовили выпятиться на волю, и привязывая скользкие сырые жерди к скобам, вбитым в столбы.

 - Только шубу не порвите, - предупредил Мироныч, возясь на сырой земле.

 - Какую шубу? – не понял Сакуров, пригляделся повнимательней и сообразил, что та штука, которую он принял за попонку, когда-то действительно была шубой. И её, судя по размером, когда-то носила необъятная Аза Ивановна, супруга мелкого хрыча Мироныча.

 - Каракулевую, - сообщил бывший директор и встал на четвереньки.

 - Это когда она была каракулевой, - возразил Сакуров и попытался взгромоздить односельчанина на свои натруженные плечи. Однако намокшая бывшая каракулевая шуба, хоть и стёрлась за время носки до качества нагольного тулупа третьей свежести, весила в два раза больше самого Мироныча, поэтому бывший старпом вынул бывшего директора из его бывшей шубы и потащил в избу почти в чём мать родила.

 - А где моя шуба? – принялся бузить Мироныч, дрыгая ногами.

 - Вот, блин, - кряхтел Сакуров, поднимаясь на крыльцо избушки односельчанина.

 - А где моя плащ-палатка? – не унимался гнусный старец.

 - Привет труженикам полей! – подал голос Жорка из клубов сигаретного дыма.

 - Как поработал? – осведомился Варфаламеев.

 - Как обернулись? – вопросом на вопрос ответил Сакуров.

 - Нормально, - сдержанно возразил Варфаламеев.

 - Тебе, Варфаламеев, ничего поручить нельзя, - заявил Жорка.

 - Что-то не так? – поинтересовался Сакуров.

 - Садись, - буркнул Жорка и налил соседу. Константин Матвеевич занял место, выпил водки, принесённой из города Варфаламеевым, который сопровождал Мироныча в Угаров и обратно, и сморщился.

 - Где водку брал, Петь? – поинтересовался Сакуров, втыкая вилку в тарелку с какой-то закусью.

 - А он её и не брал, - сообщил Жорка.

 - Это как? – не понял Константин Матвеевич.

 - Молча, - принялся объяснять Жорка, а Варфаламеев вздохнул и пригорюнился. - Сначала Мироныч со своей Азой Ивановной хотели отоварить Варфаламеева своими пойлом-закуской, но у нашего гуманиста достало ума от их предложения отказаться. Тогда Аза Ивановна выкатила на стол пузырь Ванькиного спирта, Варфаламеев обмяк, а старый хрыч вызвался побегать по магазинам. И – вот!

 Сакуров что-то съел и снова сморщился.

 - Кстати, на хрена ты его принёс? – спросил Жорка и кивнул на Мироныча, подползающего к банкетному столу.

 - Так это, - невразумительно ответил Константин Матвеевич.

 - Где моя каракулевая шуба? – поставил вопрос ребром старичок и скушал, даже не изменившись в лице, заготовленную для него дозу какой-то невозможной отравы.

 - Ну и дерьмо, - сказал Сакуров и стал перезакусывать бутербродом с луком и Жоркиной сельдью.

 - Это он якобы купил в магазине, которым владеет его давнишний должник, - вымученно улыбнулся Варфаламеев и стоически принял очередную дозу отравы, а затем также стоически закусил снедью из магазина должника Мироныча. – Я, пока он якобы покупал, два часа торчал в его квартире и слушал Азу Ивановну, как она чуть было не вышла замуж за боевого генерала.

 - Купил он, как же, - проворчал Жорка. – Он взял своего должника измором, и тот погасил мифический долг вот этим…

 - А деньги? – спросил Сакуров.

 - Какие деньги? – безнадёжно махнул рукой Жорка.

 - Двести долларов! – ахнул Сакуров. – Ну, вы даёте…

 - Ладно, не грусти.

 - Так где моя каракулевая шуба? – напомнил Мироныч и с аппетитом съел дрянь из тарелки.

 - Достал ты своей шубой! – заорал Жорка.

 - Ей цены нет, - не унимался Мироныч, - потому что она из чистого каракуля. А так как каракуль делают только из новорождённых барашков специальной породы…

 - Каракуль делают из незаконнорожденных баранов вроде тебя, - брякнул Жорка и закурил.

 - Что вы говорите? – изумился Мироныч. – Выходит дело, она вообще бесценная… А я хотел отдать эту шубу вашей жене… за какой-то японский комбайн… Костя, миленький, принесете, пожалуйста мою шубу!

 Сакуров вопросительно посмотрел на Жорку, Жорка отмахнулся насчёт шубы и объяснил про комбайн.

 - Моя купила летом кухонный комбайн и рассказала про него учительнице. Мироныч услышал и прицепился: давайте, дескать, меняться…

 - Ясно, - пробормотал Сакуров и принялся дегустировать остальную закусь из магазина должника Мироныча. Закусь радовала глаз разнообразием, но качество имела одинаково отменное. В смысле отменной неудобоваримой дряни.

 - Ну, нет, теперь ваша жена будет должна мне за мою шубу… помимо комбайна…

 Мироныч, несмотря на своё никакое состояние, изъяснялся предельно членораздельно и мыслил логически. Варфаламеев снова выпил и снова закусил. На его лице блуждала улыбка удовлетворённого пьяницы, однако под улыбкой наблюдалась брезгливая гримаса. Дым стоял коромыслом, пили и ели вразнобой, по-европейски, тостов не произносили, общей темы разговора не наблюдалось, пока все (кроме Мироныча) не принялись ругать выпивку и закуску, на которую ушли целых двести долларов.

 - Нет, как такое можно пить? – возмущался Жорка и, кстати, выпивал.

 - Этим можно травить колорадского жука, - поддакивал Варфаламеев и тоже выпивал.

 - Я больше скажу, - поддержал беседу Сакуров. – Как можно такое не только продавать, но хотя бы держать в магазине?!

 Он тоже выпил и закусил. На этот раз якобы колбасой, потому что Жоркина сельдь приказала долго жить.

 - Сейчас можно всё, - вздохнул Варфаламеев, - а народ у нас неприхотлив, как… гм! Поэтому в стране, после отмены гнусных советских порядков и прочих ГОСТов, налаживается производство всякого дерьма, маркированного привычными названиями вроде колбасы, сыра и прочих деликатесов.

 - Да, нашему народу можно впарить всё, что нормальные люди не едят и не пьют, - поддакнул Жорка, - вот бизнес и процветает. Я тут по ящику видел, как один хрен купил одну бывшую подмосковную свалку и построил на ней цех по переработке импортного мяса на выброс (48). То есть, за границей этому нашему предпринимателю ещё доплачивают за то, что он это мясо из заграницы вывозит, потому что у них утилизация пришедшего из-за срока давности мяса дорогого стоит.

 - Ничего удивительного, - возразил Варфаламеев и подхватил Мироныча, попытавшегося упасть со своей табуретки.

 - Но люди, люди? – воскликнул Сакуров. – Нет, я не понимаю этой нашей поросячьей всеядности.

 - Не скажи, - мотнул головой Варфаламеев, - поросёнок в пище зело разборчив.

 - Золотые слова, - поддержал односельчанина Жорка, - поросёнок, если его попытаться накормить туалетной бумагой пополам с крахмалом (49), будет визжать так, что только любо – дорого. А наши люди… Да что там далеко ходить за примером… Лет пару назад, когда кооперация была в самом разгаре, а Ельцин подбирал отморозков для захвата власти, торчал я как-то на Ярославском вокзале в ожидании своей электрички. Народ, цыгане, менты, лоточники, - в общем, жизнь ключом, а один хмырь торгует горячими пирожками. Ну, очередь, всё нормально, пока один покупатель таки не распробовал купленный у лоточника пирожок и не начал возмущаться. Дескать, что это за дерьмом в виде начинки набиты твои пирожки?

 - Ну? – заинтересовался Сакуров.

 - Очень интересно, - пробормотал Варфаламеев, выпил ещё и стал прикидывать, что бы ему попробовать?

 - Ну, лоточник ноль внимания, очередь – тоже, пока настырный правдоискатель не купил за рубль новый пирожок и не попросил лоточника съесть этот пирожок.

 - И? – ещё больше заинтересовался Сакуров.

 - Необычайно интересно, - поддакнул Варфаламеев, с видом подопытной крысы поедая новомодную крабовую палочку.

 - Вот те и ну! – воскликнул Жорка. – Лоточник сначала отшучивался, а потом просто наотрез отказался есть пирожок.

 - Вот те раз! – изумился Сакуров. – И чем всё окончилось?

 - Да ничем! – с досадой сказал Жорка. – Очередь молча рассосалась, правдоискатель убежал на свою электричку, а лоточник перебрался на другое место, где – я сам видел – снова образовалась очередь.

 - Да у нас бы этому пирожочнику голову оторвали! – убеждённо заявил Константин Матвеевич, имея в виду южный регион бывшего СССР. Он вспомнил случай, когда его командировали в Баку. Дело было в середине апреля, с делами Сакуров справился быстро и оставшийся срок командировки болтался по столице советского Азербайджана, посещая забегаловки и кинотеатры. А так как на улицах Баку уже появились первые бочки с квасом, то Сакуров, дожидаясь начала сеанса, решил попить кваску и занял очередь. В это время из переулка выезжал мусоровоз и, не вписавшись в поворот, боднул квасную бочку. Народ и торговец отделались лёгким испугом, но квасная бочка от удара чувствительно содрогнулась и из неё на асфальт тротуара и проезжей части изрядно таки плеснуло мутной жидкостью. Жидкость растекалась под ногами прохожих и желающих освежиться и, по мере того, как она растекалась, очередь и прохожие начали столбенеть от изумления. И было от чего: дело в том, что вместе с квасом на тротуар и проезжую часть попало энное количество белых червей. Черви эти имели вид вполне упитанный, а по длине много превосходили дождевых. Извлечённые из привычной среды, они энергично шевелились, а прохожие и очередь стали приходить в чувство. И, ещё не раздалось первое ругательство, торговец, быстрее всех оценив ситуацию, схватил выручку и сделал ноги. Народ бросился ловить торговца, но того простыл и след. Вот тогда праздные прохожие, квасные очередники и совершенно посторонние люди, прибежавшие на шум из дальнего сквера, устроили настоящий митинг. Сначала все – и Сакуров в том числе – просто ругались. Ругань стояла отборная интернациональная минут десять, но потом всё само собой организовалось, выступать стали по очереди, и параллельно записываться в инициативную группу, которой предстояло идти в ближайший райисполком, ближайшую санэпидемстанцию или ближайшее отделение милиции. Несколько добровольцев сгоняли в дальний сквер за фотографом, и тот совершенно безвозмездно сфотографировал белых червей на фоне возмущённых граждан. А один русский дедушка, смахивающий на классического академика из старых советских фильмов из-за бороды клинышком, терпеливо объяснял всем желающим про латинское название всё ещё копошащихся червей и про нарушение правил гигиенической консервации квасных бочек на зимний период. Рядом с дедушкой стоял здоровенный азербайджанец, и время от времени, азартно ударяя ладонь о ладонь, восклицал: «Ай, хорошо говоришь, э!».

 Неизвестно, чем бы кончилась эта квасная история, но в это время на горизонте нарисовался интурист в вызывающих, по случаю тёплой погоды, шортах, и митингующие дружно переключились на интуриста. Сакурову стало скучно, и он побрёл в ближайшую забегаловку освежиться перед сеансом, а до его слуха ещё долго доносилось общее возмущение и отдельные выкрики насчёт того, что эти интуристы совсем обнаглели и стали позволять себе чёрт те что, разгуливая в центре приличного города в непотребных шортах.

 - Да, были времена, - машинально пробормотал Константин Матвеевич и потянулся за своим стаканом.

 - Что ты сказал? – спросил Жорка.

 - Да так, - отмахнулся Сакуров и выпил. Он снова сморщился, почувствовал очередной рвотный спазм, зажевал его какой-то дрянью и задумался:

 «Куда мы катимся? – мысленно спросил себя бывший морской штурман. – Ведь эдак, если мы будем питаться и наливаться всякими отходами евро-американского продовольственного производства, мы физически деградируем лет через двадцать. Что касается моральной деградации, то она уже налицо, потому что…».

 - …Чем ниже у той или иной нации уровень культуры питания, - разорялся в это время Жорка, - тем ниже данная нация стоит на лестнице общественного развития…

 - Еда в желудке  Умрёт в слюне и желчи…  Думай о душе,

- призывал бывший лётный штурман с помощью многострадального хокку.

 - Братцы, миленькие, где мои трофейный плащ и каракулевая шуба? – канючил Мироныч. 

Глава 31.

 Лёг спать Константин Матвеевич без чего-то десять. Кровать и темнота над ней ходили ходуном, в голове Сакурова творилась какая-то невообразимая каша, ноги болели, а Фома, подлец, хохотал из своего угла, как опереточный демон. Он принялся хохотать сразу же после того, как Константин Матвеевич, раздевшись и погасив свет, лёг в кровать. Да ещё кот, вернувшись из дальнего похода, выражал своё недовольство едой, принесённой хозяином с банкета.

 - Брысь! – сказал коту Константин Матвеевич, и кот обиженно заткнулся.

 - О-хо-хо! – продолжал хохотать Фома.

 - Эк тебя, - прокряхтел Сакуров. – Сотри, злыдней не распугай…

 - Сам ты злыдень! – радостно воскликнул Фома.

 - Пошёл ты в жопу, - послал домового Константин Матвеевич.

 - Никак нельзя, - резко посерьёзнел Фома, - иттить надоть.

 - А куды это надоть? – передразнил Фому Сакуров.

 - А к Сакуре, чтоб ей ни дна, ни покрышки, - сообщил домовой.

 - Ага. Сегодня, значит, ты помнишь, куда мы с тобой по ночам шастаем…

 - Завсегда помнил, - возразил Фома.

 - А про дух первозданный тоже завсегда?

 - И про дух. Однако одно дело помнить, а другое – запамятовать, поелику память сиречь штука эфемерная и посему ненадёжная. Тоись, непредсказуемая, каковая непредсказуемость является причиной периодической амнезии по поводу вещей таких очевидных, как маршрут следования к известному объекту и принадлежность нефизиологической субстанции контактного объекта к категории «первозданный».

 - Ну, ты и козёл, - лениво ругнулся Константин Матвеевич. Его постепенно переставало штормить, каша в голове уже не убегала через края гипоталамуса, а ноги, расслабленно вытянутые на кровати, стали наливаться ватной анестезией предстоящего сна. Если, конечно, сон уже не наступил.

 - Сам ты! – огрызнулся Фома. – Вот послали к ироду…

 - Это куда это тебя послали? – насмешливо возразил Сакуров. – Ты же домовой. Сидел себе в пустой избе и ждал, когда в ней поселится хоть какая-нибудь собака. Дождался и ну сказки рассказывать про какие-то столпы и какой-то первозданный дух... Пошёл, в общем, в жопу. Надоел…

 Говоря так, Константин Матвеевич сильно лукавил, потому что его давно забрал интерес и про именованную какой-то (или каким-то Сакурой) цель его ночных странствий, и про взаимосвязь качества его духа, заявленного Фомой, с вышеупомянутой целью.

 - И даже сидючи с неводом в тихой заводи, можно с уверенностью ожидать в ней нужного улова, поелику всякой рыбе уготована её собственная участь не вздорным течением, а провидением, управляющим всей системой рек и заводей.

 - Каналов, акведуков и прочих ирригационных сооружений, - подсказал Сауров и добавил: - Поелику в них тоже водится всякая рыба, лягушки и головастики, каковым тварям также уготована их собственная участь, дондеже данная тварь находится под патронажем не вздорного течения, а вышеупомянутого провидения…

 Константин Матвеевич мало что смыслил в церковно-славянских выражениях и про дондеже брякнул наудачу.

 - Абие усрящут бехом амо вем аз идеже внегда, - глубокомысленно поддержал тему старинной словесности Фома (50).

 - Чё ты сказал? – не понял Сакуров.

 - Я говорю, что не в презумпции невиновности надо искать истинных парадоксов дематериализации сущего бытия, но необходимо поставить во главу угла консенсус префицита ликвидационного фонда накопительной части планируемого бюджета.

 - Всё, допился до консенсуса с белой горячкой, - пробормотал Константин Матвеевич.

 - Чур нас! – по-человечески возразил Фома и впервые сам подошёл к «пациенту».

 «Это ещё что за новости!?» - мысленно всполошился Сакуров. Он не видел, но слышал, как домовой вылез из своего угла и протопал к его кровати.

 - Не извольте беспокоиться, - внушительно сказал подошедший и схватил то ли бодрствующего, то ли спящего, то ли бредящего в белогорячечном бреду бывшего морского штурмана поперёк туловища огромными лапами. В общем, лапал подошедший не больно, но лап у него оказалось больше двух, а это показалось Сакурову страшней всего.

 «Да сплю я, сплю, - принялся уговаривать себя Константин Матвеевич. – И вижу очередной кошмар».

 В это время невидимый домовой поднял Сакурова на воздух, и Сакуров поехал на выход из своей спальной комнаты. Одновременно он подумал о том, что ещё никогда ни в одном кошмаре ему не удавалось додуматься до того, что это всего лишь кошмар во сне, а не наяву, в самом его начале.

 - Сон не есть забвение сознания, но есть его кривое отражение, коэффициент каковой кривизны конгруэнтен способности преломления мировосприятия на границе классического бодрствования и сумеречного сознания с помощью индивидуальных свойств всякого отдельно взятого индивидуума, - популярно сказал Фома, перебирая по туловищу Сакурова своими огромными мохнатыми многочисленными лапами, а затем добавил ещё популярней: - Ну, ты, ногами полегче, ладно? Чё дрыгаешься?

 «Ещё бы мне не дрыгаться, - подумал Сакуров, - тащат куда-то…».

 Потом он вспомнил, как дрыгался на его собственных плечах Мироныч, и перестал болтать ногами. Или ему это приснилось, что перестал. Но бояться Сакуров не перестал ни наяву, ни во сне. А если с ним таки случился белогорячечный бред, то и в нём он боялся ужасно. Во-первых, этих многочисленных лап. Во-вторых, стукнуться о косяк дверей на выходе сначала из спальной комнаты, затем о дверной косяк на выходе в сени и так далее. В-третьих, страшно было вообще.

 На этом месте Сакуров задумался о природе страха вообще и страха перед привидениями в частности. Ему почему-то хотелось думать, что с ним случилась, всё-таки, не белая горячка, а это он просто увидел приведение. Которое так вольно с ним, Сакуровым, обращается, но никакого физического вреда, в общем-то, ему, Сакурову, ещё не причинило. Ну, разве что облапило и потащило чёрт те куда, хотя почти никакого прикосновения лап Сакуров не чувствовал.

 «Точно, привидение, - утешал себя бывший морской штурман, - они ведь, заразы, бестелесные, поэтому я этих лап и не чувствую… почти… но почти, блин, не считается. Однако вот только лишь бы оно меня о притолоку не приложило...».

 - Эх, темень! – отозвался домовой, которого бедный Сакуров пытался представить невинным привидением. – Какие притолоки? Мы давно ужо тама, где нетути никаких притолоков. Гляко-ся!

 Домовой слегка встряхнул пассажира на своём условном плече, и Сакуров увидел чистый звёздный простор безграничного космоса в обыкновенной палитре чёрного и белого. При этом чернота космоса казалась блестящей, а белые пятна звёзд блеклыми и искрящимися не вокруг себя, а как бы вовнутрь. И ещё кругом чертили черноту замысловатыми зигзагами ядовито лимонного цвета многочисленные кометы с развевающимися хвостами и метеориты без хвостов. А тот, на котором «ехал» бывший морской штурман, оказался самым обыкновенным драконом из японской мифологии.

 «А откуда ему ещё взяться, как не из японской мифологии? – прикидывал Сакуров, разглядев дракона под собой при свете чертящих космос хвостатых комет. – Во-первых, я наполовину японец, во-вторых, говорить он стал на каком-то подозрительном диалекте. Ну, и вообще… Однако куда мы прём?».

 - На кудыкину гору, - возразил на подозрительном диалекте дракон и сделал крутой вираж, чтобы не зацепиться за очередную комету, - сиди, не трепыхайся…

 - Как же, не трепыхайся, - возмутился Сакуров, - ты поворачивай поаккуратней, а то я чуть со спины не сверзился.

 - Авось не сверзишься, - на том же диалекте утешил его дракон и испарился.

 - Э, алё! – снова перепугался Сакуров. Дело в том, что первоначальный страх его уже притупился за счёт привыкания к путешествию на спине мифологического дракона в самых недрах прикладной астрономии, о которой бывшему морскому штурману было известно не понаслышке. Короче говоря, об астрономии Сакуров знал немало. Настолько, что он, слегка привыкнув и перестав бояться, стал замечать некоторые астрономические несоответствия между классическим учебным курсом по известному предмету по части описания расположения небесных светил, рекомендованных в качестве естественных ориентиров в практике морской навигации, и тем, что он видел сейчас. Другими словами, бывший морской штурман успел сделать мысленные замечания насчёт расположения по отношению друг к другу таких известных созвездий, как Южный Крест, Телец, Рак и Малая Медведица. Он даже, совсем уже позабыв о своих прежних страхах, попытался в уме составить небольшую штурманскую карту кругосветного путешествия с учётом этих новых, обнаруженных им, изменений, а тут – на тебе! – дракон взял да и испарился!

 - Э, алё, чё за дела?! – заволновался Сакуров, повисая в космосе, как муха в паутине.

 - Дальше без меня! – откуда-то издалека, затихающим по мере удаления голосом, отозвался дракон и добавил совсем уже что-то неразборчивое. То ли дерзай, то ли банзай.

 «Это как это без него? – с неожиданной сонливостью подумал Сакуров. – И куда это дальше?».

 Он, ни разу не вспомнив о том, что в космосе нельзя ни дышать, ни даже находиться в нём без спецодежды в виде скафандра без вреда для организма, вольно раскинул руки ноги и впал в ленивую созерцательную дрёму. В том смысле, что стал дремать с полуприкрытыми глазами, наблюдая круговерть небесной механики в виде отдельных светил, целых созвездий и даже некоторых солнечных систем с планетами и их спутниками. Данная круговерть образовалась то ли от того, что дремлющего Сакурова стало медленно кружить вокруг собственной оси, проходящей под углом девяносто градусов через его задницу, которая лежала на плоскости вращения, то ли от самой природы небесной механики, вынужденной вращать подведомственные ей объекты по всяким траекториям в силу непреклонных законов мироздания. Короче говоря, Сакуров дремал – дремал, да и заснул окончательно, а светила, планеты, их спутники и даже чёрные дыры всё вращались и вращались.

 Когда Сакуров вышел из состояния очередного промежуточного забвения, он не сразу открыл глаза, но, ощутив по мере «пробуждения» какую-то небывалую приятность, некоторое время лежал (или парил?) с плотно зажмуренными веками, ими первыми прикасаясь к тому теплу и свету, которые присутствовали в месте его пробуждения.

 «Это как же мне хорошо, - прикидывал Сакуров, памятуя о чёрт-те каких космических дебрях, куда его занесло перед тем, как он снова «заснул», - даже подглядеть страшно, потому что вдруг это всего лишь свет какой-нибудь сверхновой?».

 Думая так, он понимал, что никакая сверхновая не может светить так ласково и так не больно, заставляя трепетно зажмуренные веки слезиться счастливой влагой ожидания чего-то неожиданно хорошего.

 - Чего это я, в самом деле? – удивился себе бывший морской штурман, воровато шмыгнул и сел. Одновременно он открыл глаза и удовольствием обнаружил, что уже не болтается в космосе на манер спутника неизвестного солнца, а сидит себе на чудненьком пригорочке и любуется не менее чудненьким остальным пейзажем.

 Надо сказать, ожидание приятности по мере открывания глаз вполне оправдалось: кругом было светло, тепло и мухи с драконами не кусали. Однако тем самым – тепло и светло – описание наступившей приятности исчерпывалось, поскольку как Сакуров не таращился вокруг себя, так ничего конкретного обнаружить не мог: всё тот же безликий пригорочек и всё тот же остальной пейзаж, показавшиеся Сакурову чудненькими из-за ровного тёплого света, струящегося отовсюду, а не из какого-нибудь определённого источника. Впрочем, чудесность нового места пребывания бывшего морского штурмана значительно обуславливал тот факт, что короткое время назад он болтался там, где нормальному человеку быть не положено. Но, по мере истечения нового короткого периода времени вышеупомянутый факт стал выветриваться из головы легкомысленного Сакурова, и он уже с большей придирчивостью взирал на окружающую его действительность, совершенно не удивляясь тому, что ему совершенно неохота отрывать свою задницу от пригорочка и отправлять её в путешествие по местам, что находились вокруг данной территориальной выпуклости.

 - Да, гулять совершенно не охота, - пробормотал Сакуров, обнаруживая новые интересные особенности своего нового места обитания. Во-первых, весь остальной пейзаж и пригорок в углу него имели одинаковый цвет топлёного молока, поэтому в том свете, что струился отовсюду, цвета молока с лёгким добавлением апельсинового сока, пейзаж и пригорок как бы растворялись в этом струящемся отовсюду свете. Во-вторых, пригорок (совершенно лысый в смысле растительности), на котором трутнем сидел бывший морской штурман, реально находился в углу пейзажа (тоже совершенно лысого), потому что, как Сакуров ни вертел головой (с места он пока ещё не стронулся), никакого пейзажа сзади себя, сзади слева и сзади справа не заметил. Другими словами, весь пейзаж был там, куда смотрел бывший морской штурман, раз и навсегда посаженный в этом тёплом и светлом месте.

 «Хорошенькое дело: раз и навсегда, - лениво заволновался Сакуров. – И потом: какого ещё к чёрту молока с апельсиновым соком? Это ж какой дурак станет добавлять апельсиновый сок в молоко? Разве что для того, чтобы молоко скисло?..».

 Думая так, он стал обнаруживать некоторые признаки изменения вида окружающей его реальности. Сначала неуловимо стремительно и плавно одновременно изменился рельеф местности, и, спустя самое короткое мгновение времени, Сакуров, проводивший данное время в чисто созерцательном плане, плавно очутился перед лицом нового ландшафта. Другими словами, лысый пейзаж с аналогичным пригорком в углу него канул в небытие, но вместо них нарисовались вполне приемлемые горы, леса и долы. Короче говоря: они появились именно в таком порядке согласно вышеозначенному контексту, – сначала  горы, потом леса и, наконец, долы, - хотя, по большому счёту,  не было отчётливо видно ни гор, ни лесов, ни дол, а лишь кое-какие намётки вышеупомянутого контекста.

 «А ещё точнее говоря: сначала появился контекст, а потом всё остальное в виде того, про что сказано в этом чёртовом контексте», - подкорректировал характеристики своих собственных «сонных» метаморфоз бывший морской штурман и задумался на тему контекстов, их природы и способов модернизации до состояния нормальных текстов. Но далеко ему в этом скользком направлении думать не пришлось, потому что горы, леса и долы кругом образовались-таки чувствительно, а сам Сакуров образовался и как бы в центре всего этого рельефного благополучия, и как бы в стороне. То есть, он был и центром очередного сонного мироздания, и его сторонним наблюдателем.

 «Вот вечно со мной всякая фигня происходит, - подумал бывший морской штурман, устраиваясь поудобней в своей неоригинальной двойственной ипостаси, потому что нечто похожее случалось с ним, когда он наблюдал крушение Африки, - хотя, лучше уж так, чем на драконе в космосе…».

 К этому времени Сакуров уже знал, что он спит и видит сон. Впрочем, в этом сне он определил своё сонное состояние ещё в самом его начале, когда домовой выступил в роли огромного чудища с множеством лап, и данный факт его уже слегка удивил. Теперь, когда Сакуров в этом сне вспомнил сон давешний, ему стало слегка не смешно, потому что чёрт его знает, а не верный ли это признак его капитального умопомешательства? Надо сказать, ничего против некапитального сумасшествия бывший морской штурман не имел, потому что кто сейчас стопроцентно нормален?

 «Красота, однако, кругом, какая! – мысленно восхитился Сакуров и мельком помянул, что повторяется. – А вот и солнце встаёт… А там какой-то пацан в песочнице возится… А свет кругом – молоко с добавлением апельсинового сока, хотя какой дурак…».

 Что касается последнего – то есть, молока с апельсиновым соком, - то оно продолжало по-прежнему струиться отовсюду, обволакивая уже не лысый пейзаж с аналогичным пригорком, но вполне реалистичные горы, леса и долы, чья гамма цветов, правда, также продолжала склоняться к топлёно-молочной однотонности. Хотя кое-какие отличительные – в смысле гор, лесов и дол, - признаки были налицо. Горы синели, леса зеленели, долы пестрели всеми возможными цветами цветов и трав. Но, опять же, пелена топлёного молока сильно смазывала всю эту красоту, а молоко с апельсиновым соком…

 - Да нет же, оно встаёт, я это ясно вижу! – вслух воскликнул Сакуров и точно: в том месте, где сока оказалось больше, за дальней горой в череде тех, что стояли перед долиной, на которой расположилась песочница с давешним пацаном, нарисовалось солнце. – Ну, я же говорил… Э!

 Сакуров, комментируя явление солнца, разинул во сне рот, потому что увидел не солнце, а женщину, излучающую уже не сомнительное молоко с добавлением известно чего, от чего оно могло легко прокиснуть, а чистый апельсин. Впрочем, апельсиновая чистота продолжалась недолго, на смену ей пришла чистейшая лазурь, пейзаж сбросил с себя остатки молочных покровов и смотрелся так, словно его только что сняли в цвете, проявили, просушили и повесили на витрину. В середине пейзажа, оттеснив Сакурова, копошился пацан, и оказалось, что копошится он вовсе не в песочнице, а на клумбе.

 «Какой толковый пацан, - умилился Сакуров, - это он не какие-то сраные куличи лепит, а что-то сажает…».

 Бывший морской штурман  прекрасно видел и пацана на клумбе, и женщину в странном одеянии, явившуюся вместо ожидаемого солнца, а вот голоса до него стали доносится издалека, поэтому не всё сказанное пацаном и женщиной Сакуров расслышал. Тем не менее, он навострил уши и, поминая недобрым словом обманчивость сонных перспектив применительно к акустическим данным в смысле качественного восприятия, стал слушать беседу между новыми персонажами его новой иллюзии.

 - Мама… - подал затихающий в дальних акустических перспективах голос пацан, - …террасу.

 - Дима, Дима! – отозвалась женщина, которую Сакуров принял за солнце, таким же далёким голосом.

 «Всё понятно, - сообразил бывший морской штурман, - пацан хочет на террасу, а это его мамаша».

 Перспектива, помянутая Сакуровым, снова сыграла с ним шутку, и бывший морской штурман услышал вдруг пацана так хорошо, словно тот бухтел Сакурову в ухо.

 - И никакая она мне не мамаша, а прапрабабушка, - заявил пацан, - и сажаю я не что-то, а сакуру. А ты, если пить не бросишь, окончательно сбрендишь.

 Затем пацан значительно посопел и добавил:

 - Мудак…

 - Мудак, - пробормотал Сакуров и проснулся. И проснулся не в космосе, а в своей спаленке. Оконце, выходящее во двор, подернуло серой пеленой, а во дворе чирикали всесезонные воробьи, что свидетельствовало о прекращении дождя, наступлении утра и отсутствии кота. Константин Матвеевич потрогал голову, пожевал пересохшим ртом и полез из-под одеяла, прикидывая время в районе без чего-то восемь.

 - Да, брат, с питьём надо завязывать окончательно, - сказал себе бывший морской штурман, с третьего раза попадая ногой в шлёпанец, - иначе крышка, и это ясно без давешнего пацана … 

Глава 32.

 Завтракали всей компанией у Жорки. Мироныч плакался на свою горькую долю, подсунувшую ему таких неблагодарных соседей, как Жорка Прахов и Петька Варфаламеев, Жорка посылал старого хрена на хрен, Варфаламеев молча опохмелялся. Сакуров к спиртному не притронулся, но попил чайку и собрался на работу.

 - Константин, - хмуро окликнул его Жорка.

 - Что? – также хмуро откликнулся Сакуров.

 - Нам бы ещё сотню баков…

 Мироныч враз перестал плакаться и навострил уши. Варфаламеев это дело подметил раньше всех и встрял со своей партией.

 - Слушай, Костя, отдай ты ему последние две сотни и – чёрт с нами совсем! А?

 - Вот именно, - с облегчением буркнул Жорка, поняв, какую глупость он сморозил, спросив денег у Сакурова при Мироныче.

 - Вот именно, - оживился Мироныч, - а я могу и сам в город туда-сюда сбегать.

 - Ну, ты, стайер хренов, - одёрнул Мироныча Жорка, - сегодня побежишь вместе со мной.

 - А что, это действительно ваши последние две сотни? – уточнил Мироныч.

 - Не твоё собачье дело, - буркнул Жорка и моргнул Сакурову.

 Тот быстренько сгонял в свою избушку, достал из потаённого места пресс с баками, отслюнил две сотни и отнёс их Жорке.

 - Ну, я побежал на работу, - сказал Константин Матвеевич и пошёл на выход.

 - А ты чё расселся? – спросил Жорка Мироныча. – Нам тоже пора бежать.

 - Жорочка, миленький, - взмолился Мироныч, - давайте я сначала помогу Косте выгнать стадо, а потом мы с вами побежим менять наши доллары. Хорошо?

 - Не хорошо, - отрезал Жорка. – Если ты пойдёшь помогать, я побегу менять  н а ш и  доллары сам. Авось, с Азой Ивановной мы и без тебя справимся.

 - Что значит, без меня с Азой Ивановной справитесь, - засуетился Мироныч. – Костя, миленький, выгоняйте без меня, а загонять я приду пораньше, так что сочтёмся.

 - Шевели костями, - сказал Жорка. – Варфаламеев, ты меня здесь ждать будешь или, всё-таки, домой сходишь?

 - Да, сходить надо, - расслабленно возразил Варфаламеев и оторвал свою задницу от табуретки.

 - Петя, миленький, - выпив законный посошок, прицепился к бывшему лётному штурману Мироныч, - поищите мою каракулевую шубу.

 - Всенепременно, - пообещал Варфаламеев.

 - И плащ-палатку!

 - Я тебе сейчас пинка дам, старая сволочь! – рявкнул Жорка.

 Сакуров выгнал стадо в начале девятого. К тому времени чувствительно распогодилось и от вчерашнего ненастья не осталось и следа. Небо холодно голубело над пожухлой равниной, рассечённой на неровные участки по-осеннему пёстрыми лесопосадками, полотном железной дороги и извилистой речкой. По небу бежали торопливые облака, солнце светило, но не припекало.

 Сакурову погода нравилась, тёлкам – тоже. Они вольно разбрелись по пространству между заглохшим старым руслом Серапеи и железнодорожным аппендиксом, что соединял металлургический завод в Угарове, которым когда-то командовал старый навозный жук Мироныч, и узловую станцию, ныне успешно загибающуюся вместе с заводом. Сакуров бродил по насыпи аппендикса и, умело помахивая кнутом, присматривал за тёлками. За насыпью, позади Сакурова, зеленели озимые, по инерции посеянные загибающимся совхозом. Ближе к городу находилось стрельбище, и там сегодня решили поупражняться военные. А так как они тоже загибались со всей остальной страной, то стрельбы проходили вяло, солдатики, экономя боеприпасы, упражнялись в одиночной стрельбе, а что может быть тоскливей одиночной стрельбы из автомата Калашникова?

 - Куды! – покрикивал Сакуров и сшибал какую-нибудь зарвавшуюся тёлку с железнодорожной насыпи. В это время рядом с ним противно свистнуло.

 «Эге!» - мысленно воскликнул Сакуров и поспешил подальше от полотна железнодорожного аппендикса, поскольку не хотел быть подстреленным каким-нибудь солдатиком с помощью пули на излёте, пущенной данным солдатиком в белый свет, как в копеечку.

 Уходя и уводя за собой глупых тёлок, которых свист пуль совершенно не тревожил, Сакуров вспомнил свои последние дни в Сухуми и ему сделалось гнусно. Да тут ещё сон перед глазами в той его части, где Сакуров болтается в космосе. Ко всему прочему накатила злость на Жорку, бездарно пропивающего деньги, которые ему чуть ли не Бог послал. В общем, несколько зазевавшихся тёлок получили сполна, а Константин Матвеевич брёл за ними по сравнительно сухой части заболоченной равнины и думал думу:

 «Всё, завязываю окончательно. К сакуре я уже пришёл, про дух первозданный мне узнать всё равно не светит, а домовой в виде дракона, летающего в космосе, это перебор. Да и вообще: сколько можно? Забыл, когда нормально спал и видел нормальные сны. Какие-то пацаны по имени Дима, его мамаши, которые прапрабабушки. Ерунда какая-то… И Миронычу кислород перекрывать надо однозначно. То есть, нужно искать для Жорки новый обменный пункт. Но ещё лучше – перестать давать ему баки. Но как? Купить, что ли, что-нибудь? Что-нибудь такое, что нам с ним могло бы пригодиться в хозяйстве? Поросят, что ли? Но что может заставить Жорку не пропить поросят, случись у него очередная к тому охота? И что может уберечь поросят от участия в их участи такого упыря, как Мироныч? Ведь Миронычу что валютой заниматься, что поросятами спекулировать, - всё едино…».

 В это время вдали послышался характерный треск колёсного трактора, Сакуров напряг зрение и засёк движение за пределами капустного поля. Двигался трактор «Беларусь» с тележкой и Сакурова осенило.

 «Надо будет купить трактор! – подумал он и так воодушевился, что не огрел кнутом очередную зазевавшуюся тёлку. – Трактор сейчас купить можно легко, потому что все всё приватизируют. Подговорить какого-нибудь алкаша-колхозника приватизировать трактор и – дело в шляпе. То есть, договориться за небольшие деньги с таким колхозником будет не трудно. И трактор Жорка пропить уже не сможет. К тому же трактор Мироныч не потянет. Потому что кому эти трактора, кроме дураков, вроде меня, нужны? Вот грузовик – это совершенно другое дело…».

 Константин Матвеевич погнал стадо после шести, справедливо полагая, что чем больше он попасёт тёлок, тем лучше. К тому же, в правлении ему обещали заплатить от общего привеса, поэтому овчинка стоила выделки. То есть, изголодавшийся за время пьянства и непогоды молодняк следовало подкормить. В связи с вышесказанным Сакуров не гнал тёлок в сторону загона скорым маршем, а лишь неторопливо направлял их туда, где им предстояло провести ночь. А у загона его поджидал Мироныч. Он снова привязал себя к опорному столбу и стал издали подавать голос.

 - Костя, миленький, я жду вас уже целый час! – взывал старый навозный жук. – Так что утренний прогул не в счёт!

 - Вот сволочь! – выругался Сакуров и от души огрел первую попавшуюся тёлку. Тёлка взбрыкнула и рванула в сторону лесопосадки. Сакуров рванул следом.

 Жорка, в отличие от Варфаламеева, сходил удачно. У него осталась наличность, он купил нормального бухла, и он притаранил приличную закусь. Конечно, Мироныч и Аза Ивановна остались не совсем довольны сегодняшней сделкой, но это Жорку волновало меньше всего. Он чувствовал себя великолепно и от души потчевал Варфаламеева и Сакурова. Сакуров пить не стал, но ел с удовольствием. Мироныча, кстати, ему снова пришлось тащить на себе. И тот сейчас сидел на табуретке и доставал Жорку какими-то невнятными претензиями. Жорка пребывал в благодушном настроении и подкалывал старичка. Затем на огонёк забрёл Гриша, выпил на халяву стакана три и стал повествовать из своей богатой браконьерской практики. Но так как повествователь из Гриши был, как из валенка ледоруб, то банкет чуть было не завис в том месте, где Гриша старался привлечь к своему повествованию внимание пьющей общественности.

 Но, надо отдать должное последней, на Гришу дружно забили, Мироныч продолжал предъявлять претензии к Жорке, а Жорка продолжал подкалывать старого навозного жука так искусно, что у того создалась иллюзия полноценной беседы, в процессе которой он, Мироныч, вот-вот докажет свою правоту раскаявшемуся негодяю Жорке.

 И, пока суд да дело, как-то так получилось, что Сакуров рассказал про свой последний сон Варфаламееву.

 - Сижу я, значить, сижу, - гундел в это время Гриша, - а эти летять и летять…

 - Бегемоты? – участливо отвлекался в сторону рассказчика Жорка.

 - Да нет, утки! – отмахивался Гриша.

 - А теперь давайте посчитаем, сколько вы мне должны за расшатанную морковку и три подброшенные коровьи лепёшки, - бубнил Мироныч, вцепившись в Жорку своей хилой лапкой.

 - А ещё я съел ведро протухшей требухи. Забыл? Которую ты оставил на своём колодце, – напоминал Жорка.

 - Не забыл, - возражал Мироныч, - поэтому к расшатанной морковке и трём коровьим лепёшкам прибавляем одно ведро говядины…

 - Требухи!

 - Говядины!

 - Чёрт с тобой, пусть будет говядина!

 - Так вот, за всё это вы мне всего должны… должны… сто тридцать пять долларов и пятьдесят семь центов!

 - Но охотничий сезон ещё не начался, поэтому сижу я тихо, - продолжал повествовать Гриша, - а эти летять!

 - Бегемоты? – уточнял Жорка.

 - Да нет же, утки! – отмахивался Гриша.

 - Слушай, Мироныч, чё мы будем мелочиться? – подкалывал старого навозного жука Жорка. – Какие-то сто тридцать пять долларов. Пусть будет сто сорок.

 - Пусть будет сто сорок, - не стал кочевряжиться Мироныч.

 - В общем, договорились. Да вот беда: доллары то у меня кончились. Остались одни фунты.

 - Какие фунты?

 - Ну, этих, стерлингов.

 - Можно стерлингов, - снова не стал кочевряжиться Мироныч.

 - А я как ба-бах! – прорезался среди общего гомона Гриша.

 - Ну, ты, стреляй потише, - поморщился Жорка, - а то нам тут всем лесничего не хватало.

 - А я как ба-бах! – полутоном ниже повторил Гриша.

 - Так ты, значит, наполовину японец! – присвистнул в этом месте Варфаламеев, привычно подмигивая обоими глазами попеременно. Он внимательно выслушал односельчанина и, когда Гриша завалил первого селезня, а Константин Матвеевич заключил описание своих сонных похождений признанием собственного полуяпонского происхождения, бывший штурман дальней авиации был почти на бровях и был готов объяснить любые загадки психологического свойства в свете японской мифологии, истории и той части японской культуры, которая напрямую связана с производством таких любимых Варфаламеевым хокку.

 Сакуров, неизвестно зачем разоткровенничавшийся с бывшим лётным штурманом, боялся именно такого финала, когда Варфаламеев ударится в декламацию известно чего, и, когда тот привычно закатил глаза, начал раскаиваться в легкомыслии, подвигнувшем его к рассказу о своём последнем сне односельчанину.

 «И чего это я? – мельком подумал Константин Матвеевич, с опаской ожидая выхода очередного шедевра якобы Басё в переводе Варфаламеева. – Тоже мне, решил обратиться к знатоку японских традиций. Хотя причём тут мои сны и японские традиции? Разве что постоянно упоминается сакура, да дракон какой-то подозрительный…».

 - В зеркале жизни.

 Призраков сонмы бродят;

 Жизнь – это лишь сон… - выдал-таки Варфаламеев.

 «Он что, их на ходу сочиняет?» - изумился Сакуров и сделал попытку пересесть подальше от Варфаламеева. Но Варфаламеев поставил глаза на место и почти трезвым голосом заявил:

 - Плохи твои дела, Константин.

 - Это ещё почему? – насторожился Сакуров, краем уха подслушивая про третьего Гришиного селезня и про то, сколько в одном британском фунте английских стерлингов.

 - Потому что ты наполовину японец, - невразумительно возразил Варфаламеев.

 - Ну и что? – слегка расслабился Сакуров, имея в виду тот медицинский факт, что плохо себя может почувствовать любой человек, невзирая на национальную принадлежность. В общем, Константин Матвеевич решил не принимать всерьёз предпоследнего заявления приятеля своего, Петьки Варфаламеева.

 - А ты всё точно рассказал про маму, террасу и Диму? – вопросом на вопрос ответил Варфаламеев.

 - Точнее не бывает, - почему-то поёжился Сакуров, хотя ничего страшного в своём последнем сне он не заметил, кроме почти реального ощущения эффекта собственного присутствия в той последней своей иллюзии. Впрочем, почти реальное ощущение эффекта присутствия преследовало Сакурова в череде всех его иллюзий, связанных с сакурой. Да ещё эта фотографическая память, запечатлевшая каждую серию необычной сонной эпопеи с какой-то садистки каллиграфической точностью в цвете, сюжетах и диалогах. Больше того: память об этих оригинальных сновидениях, связанных общей интригой в виде бесконечного похода к какому-то (или какой-то) Сакуре, не стиралась по истечении срока давности, но, приняв однажды вид некоего рельефного оттиска в голове «пациента», со временем становилась только лучше, регулярно шлифуемая теми органами, которые сидят в голове и отвечают за воспоминания.

 - Тогда тебе точно крышка, - нелицеприятно повторил свой диагноз Варфаламеев.

 «Да пошёл ты», - подумал Сакуров.

 - …А тут лятит четвёртый селезень, - совсем уже распоясался к тому времени Гриша, целясь пустыми руками в потолок.

 - …Нет, так мы с тобой каши никогда не сварим! – вовсю веселился Жорка. – Ты утверждаешь, что в одном английском фунте стерлингов сто шиллингов, в одном шиллинге – сто пенсов, а в одном пенсе – сто фартингов (51). Так?

 - Так, - стоял на своём Мироныч, чисто по-скопидомски округлив количество шиллингов, пенсов и фартингов до ста.

 - Ну, вот я и говорю: мои фунты тебе не подойдут, - разводил рукой Жорка.

 - Почему?

 - Потому что в моих фунтах ровно по полкило стерлингов!

 - А ваши фунты, они какие? – заинтересовался Мироныч.

 - Золотые.

 Жорка значительно поднял брови.

 - А стерлинги? – задрожал старый хрыч, не понимавший никакого юмора, кроме своего.

 - Серебряные, - с пренебрежением отмахнулся Жорка.

 - Тогда я, так и быть, возьму ваши фунты вместо долларов, которые вы мне задолжали, - раздобрился Мироныч, - но по курсу…

 - Да хрен с ним, с курсом! – воскликнул Жорка. – Ведь их сначала нужно откопать, а потом примерять к твоему курсу.

 - Кого откопать? – забуксовал старый хрыч.

 - Да фунты же, - понизил голос Жорка. – Они ведь золотые, понимаешь?

 Он доверительно склонил свою голову к кудлатой сивой репе собеседника.

 - Понимаю, понимаю, - пробормотал Мироныч.

 - А стерлинги серебряные. Вот я их и – того...

 Жорка подозрительно огляделся по сторонам, заговорщически подмигнул Миронычу и закончил фразу:

 - …Закопал.

 - Да-да-да, конечно, - закивал головёшкой старый пень. – А где вы их закопали?

 - Выпьем? – предложил Жорка.

 - Выпьем, - согласился Мироныч.

 - Давай… А потом я тебе нарисую подробный план захоронения моих фунтов, и ты их сам откопаешь. Ведь сможешь сам откопать, а то у меня второй день руку ломит?

 - Смогу! – клятвенно заверил Жорку Мироныч и припал к своему стакану. Надо сказать, что, помимо непонимания любого юмора, кроме собственного, Мироныч, как истинный жлоб, не допускал даже мысли о шутках и прочей иронии в адрес любой финансовой темы, включая разделы о спекуляции, мздоимстве, ростовщичестве и индексе Доу Джонса.

 - …А я его ба-бах! – не переставая, палил Гриша.

 - …Да ты, Костя, не расстраивайся, - утешал тем временем Сакурова Варфаламеев. – Ведь тебе, как полусинтоисту , положена реинкарнация, а это не совсем смерть в примитивном её понимании.

 - Да я и не собираюсь помирать, - пожимал плечами Сакуров, памятуя беседы с Фомой в части реинкарнации и насчёт сроков перехода Сакурова в состояние чистого духа. В смысле, насчёт крякнуть.

 - Собираешься, собираешься, - заверял его подлец Варфаламеев. – Иначе откуда взяться таким откровениям?

 - Каким откровениям? – переспрашивал Сакуров.

 - Насчёт богини Аматэрасу и первого японского императора Дзимму, которому данная богиня – солнца, между прочим, - является прапрабабушкой.

 - Иди ты?! – разинул рот Сакуров и ему стало жутковато.

Глава 33.

 Сакуров слово своё сдержал. И бросил пить. Он также бросил курить. И не помер. Первые три дня, правда, ему было хреново, но Константин Матвеевич сумел превозмочь недомогание, прошёл через сонные полукошмары, преследовавшие его с момента резкой завязки, и злорадно посматривал на продолжающего пить Варфаламеева. Однако лётный штурман ни хрена не помнил из того, что он напророчил своему соседу, поэтому Сакуров не вкусил никакого злорадства и продолжал трудиться на ниве усиления мясных статей так называемого говяжьего молодняка на откорме. Погода наладилась приемлемая, скотина поправлялась, пьяный Мироныч продолжал помогать Сакурову, а Жорка тоже бросил пить. Он занимался ремонтом подворья, поэтому Мироныч пил в компании Варфаламеева. Вернее, сидел у того на хвосте. А Варфаламеев пропивал кур.

 А ещё Мироныч копал лесопосадку за огородом Жорки в поисках золотых фунтов и серебряных стерлингов. Каждый вечер, встречая Сакурова, старый хрыч жаловался на неточность плана, которым его снабдил Жорка, а Сакуров только диву давался, до какого маразма может дойти в общем-то такой неглупый человек, как бывший директор комбината, из-за своей патологической жадности.

 Затем пришла пора сдавать якобы откормленное стадо в руки отдохнувших Витьки и Мишки, а из Москвы поступили первые вести об отъехавшем туда Семёныче. Это Петровна позвонила одной из вековух, соседок Сакурова, та передала на словах дальнему родственнику Семёныча, которому задолжал Жорка, и дальний родственник приполз в Серапеевку. Приполз он, надо отдать ему должное, не на одних бровях, поэтому кое-какое лыко вязал. Сначала, правда, он нетвёрдо наехал на Жорку, чтобы тот вернул долг, потом, когда Жорка послал его в известное место, рассказал о звонке Петровны. И скоро вся деревня судачила о том, как импортный спирт, привезённый из-за границы бывшими комсомольцами, отставными советскими рекордсменами и действующими российскими академиками, может покалечить хорошего и здорового человека. В смысле, Семёныча, потому что на остальное население, загибающееся от известного продукта, деревенским, как чисто русским людям, было наплевать. А вот о том, как скрутило близкого соседа, колющего завистливые глаза материальным превосходством, стоило с удовольствием посудачить. Хотя как именно скрутило, никто толком не знал, потому что дальний родственник Семёныча, огорчённый отказом Жорки вернуть долг за три месяца до окончания срока погашения кредита первого, долизался таки с помощью Варфаламеева до состояния риз и наврал такого, что выходило, будто а) Семёныч приказал долго жить, завещав на словах свою легендарную «ниву» дальнему родственнику; б) у Семёныча отнялись обе ноги и язык в придачу, но перед окончательным отказом речевого инструмента Семёныч опять таки успел завещать свою тележку своему родственнику; в) Семёныч начал ходить под себя и оглох на оба уха, но перед тем, как оглохнуть, таки расслышал вопрос о том, а кому он завещает известное движимое имущество? На последний расслышанный вопрос Семёныч ответил определённо. И тотчас обделался. Ну, и оглох.

 В общем, деревня оттягивалась от души, а вековуха, которой позвонила глупая Семёновна, в деревне не появлялась. Впрочем, мало кто верил услышанному от дальнего родственника Семёныча, особенно в части завещания. Но про разные возможные увечья, возможные приключиться с соседом, перетирали со смаком.

 «Слышали про Семёныча?» - спрашивал Сакурова Мироныч.

 «Слышал», - отвечал Сакуров, с удовольствием думая о завтрашнем дне, когда он отгонит стадо в бывший колхоз, где его взвесят и станет известно, сколько заработал бывший морской штурман за месяц маеты с бестолковыми тёлками. Которые, однако, толстели на глазах, потому что погода недели три стояла приличная, травы хватало, а оводы и слепни животных не доставали.

 «Как вы думаете, - интересовался профессиональный сквалыга, с опаской поглядывая в сторону известных раскопок, - мог Алексей завещать свою «ниву» этому проходимцу, этому якобы своему дальнему родственнику?».

 «Почему проходимцу?» - машинально спрашивал Сакуров, тормозя перед входом в свою избушку, где его дожидались кот, рукомойник и чистая смена одежды.

 «Да ведь на роже написано! – загорячился старичок. – И потом: почему ему, а не мне?!».

 «А почему тебе?» – кричал со своего крыльца выскочивший на разговор Жорка.

 «Но он же мне остался должен бутылку водки! – отвечал Мироныч. – И сто рублей…».

 «Нашёл фунты?» - веселился Жорка.

 «Как вы думаете? – шепотом спрашивал Сакурова Мироныч. – Долго он ещё будет не пить?».

 «Откуда мне знать?» - пожимал плечами Сакуров.

 «А вы сами не хотите освежиться?».

 «Спасибо», - не очень искренне благодарил бывший морской штурман и линял в избушку. Разуваясь в сенях, он слышал, как Мироныч просил Жорку не уходить и обождать его, престарелого кладоискателя.

 «Пойдёт уточнять план раскопок», - прикидывал Сакуров и уходил во внутренние пределы своего жилища, откуда ни черта не было слышно. Только возню мышей и сиплое мяуканье оголодавшего кота, давно забившего на мышей, но предпочитающего говядину, рыбные консервы или, на худой конец, белый хлеб с тёплым молоком.

 Глава 34.

 День, когда Сакуров заканчивал свою работу в бывшем колхозе имени то ли бывшего комдива Чапаева, то ли бывшего академика Чаплыгина, выдался на удивление чудный. Осень, в общем-то, стояла в такой капризной поре, когда погожие дни могли резко смениться самым отвратительным ненастьем, во время которого дождь пополам со снегом, а ветер хоть откуда уже не освежает, а норовит в натуре освежевать. Но, как уже упоминалось выше, последние три недели погода радовала своей редкой покладистостью вздорной бабы возраста среднего осеннего, а в день предстоящей смены составов пастухов было совсем хоть куда. С утра, правда, слегка подморозило. Да и не диво: таки пятнадцатое октября. С утра Сакуров справил кое-какие хозяйские дела, выпнул на улицу обнаглевшего кота и, когда солнце твёрдо встало над горизонтом, а Мироныч принялся стучать заступом в лесопосадке, вышел на околицу встречать смену. Смена не заставила себя ждать, и вскоре Константин Матвеевич услышал скрип тележных несмазанных колёс. Затем недалёкий туман над заболоченной низиной стал материализоваться конкретно в том месте, где через низину проходила грунтовая дорога, и доматериализовался до состояния телеги, «привязанной» к лошади, из каковой телеги торчала верхняя половина Мишки и нижняя – Витьки. Короче говоря, вышеупомянутой своей половиной вышеупомянутый персонаж свешивался через условный борт телеги, другой своей половиной закопавшись в настеленную солому. А ещё короче говоря: Витьку никакого везли из отпуска.

 - Привет! – пропел Мишка, подъезжая к околице. – А где народ?

 - Кто где, - пожал плечами Сакуров.

 - Понятно, - внешне не огорчился Мишка, хотя наверняка взял на заметку как-нибудь отомстить неблагодарным селянам за их наплевательское отношение к делу торжественной встречи такой важной персоны, как…

 - Э-э… м-мэ… гу-у? – заворочался в соломе Витька, высовывая оттуда руку, сложенную пальцами так, словно готовясь принять в неё стакан. Константин Матвеевич хотел сунуть в Витькину руку кукиш, но не стал.

 - Вылезай, - кратко велел Витьке Мишка, - скотину будем принимать.

 - К… ска-а? А вып-пить?!

 Витька сел в телеге и ошалело повёл головой по сторонам.

 «Да, брат, без Семёныча тут тебе не лафа», - злорадно подумал Сакуров и стал помогать Мишке распрягать кобылу.

 - О, какие люди! – приветствовал компанию Жорка.

 - Здорово, - ласково ответил ему Мишка.

 - Жорка! Друг! Дай похмелиться! – заорал Витька, ковыряясь в телеге.

 - Опохмелиться не дам, а вот в ухо – могу! – дружелюбно крикнул в ответ Жорка и направился к загону. Накануне они с Сакуровым договорились, что Жорка поможет посчитать тёлок.

 - А г-где Семёныч? – обиженно вякнул Витька и вывалился из телеги. «Выйти» ему помог Мишка. Он распряг свою зловредную кобылу и отпустил оглобли, после чего телега как бы приземлилась задком, а Витька кувыркнулся на землю.

 - Нету Семёныча, - буркнул Мишка. По идее, рыжий великан должен был пинками гнать напарника к загону, но Мишка, имея в виду жену Витьки, среднего зоотехника, обращался с бездарным помощником не по-русски милостиво.

 - Что, отпирать? – спросил Сакуров.

 - Отпирай, - разрешил Мишка.

 При подсчёте оказалось, что мнения разделились. Мишка утверждал, что тёлок не хватает, Жорка посылал Мишку в жопу и утверждал противное. В это время приполз Мироныч и предложил пересчитать. Витька тотчас вцепился в Мироныча на предмет опохмелки, суля ему за бутылку любой дряни золотые горы. Но так как он уже задолжал старому сквалыге полмешка комбикорма и, судя по всему, отдавать долг не собирался, старичок держался мёртво. В смысле, не давал Витьке ни черта. А Витька продолжал приставать к Миронычу, теперь уже угрожая спалить избушку бывшего директора. Но Мироныч не кололся и на это, повторяя предложение про пересчёт. А когда тёлки достаточно разбрелись по полю и заболоченной низине, Мишка резко согласился с тем, что тёлок столько, сколько их положено быть. Затем он велел Сакурову собрать стадо и гнать его в Лопатино. Сакуров дёрнулся в сторону болота, но Жорка его осадил.

 - Ты чё, дурак? Сегодня их день, поэтому пусть сами и гонят. А мы с тобой пойдём прогулочным шагом и проследим, чтобы они кого-нибудь не забыли.

 - Забыли? – не понял Сакуров. – Зачем?

 - Затем, что при взвешивании забытые тёлки окажутся в минусе вместе с тобой, - не очень популярно объяснил Жорка.

 - А-а… - повёл пространную речь Сакуров, способную инициировать популяризацию туманного объяснения Жорки, на что понятливый Жорка ответил по возможности кратко и столько же доходчиво:

 - Когда я в свою пастушескую бытность также сдавал стадо этим козлам, то оказалось, что у меня отвес составляет полтонны с лишним. И всё потому, что пятерых недокормков мы оставили в болоте, а троих пропустили на весах, когда Мишка гнал тёлок через весовые ворота ускоренным маршем, а Витька рассказывал мне об университетах своей бабы, которая в своё время кончила зооветеринарный техникум, чтобы потом профессионально взвешивать скотину.

 - И? – машинально уточнил Сакуров.

 - И я остался должен колхозу, но потом он мне якобы долг простил и заплатил символическую зарплату. Короче: смотри в оба!

 Сакуров, передвигаясь за Жоркой в обход блудившего по ведомственным просторам стада, с трудом понимал то, о чём тот ему внятно рассказывал. Трудность понимания не совсем русским Сакуровым, прожившим большую часть сознательной жизни в нерусской части СССР, нормальных взаимоотношений простых русских людей, заключалась в том, что он не мог представить себе такого примитивного надувательства друг друга, о каком ему поведал Жорка. Если, конечно, Жорка имел в виду то, что имел. А именно: когда однорукого инвалида кидают два здоровых жлоба и одна охреневшая от жадности баба с целью присовокупить к зарплате мужа бабы ещё одну четверть от базовой. Спокойно наплевав на то, что однорукий инвалид, пробегав месяц с высунутым языком за тёлками на откорме, намеревался получить реальную копейку за реальный привес, а не издевательский символ человеческой глупости в чисто русском понимании. Каковое понимание исключает обычную природную глупость, но предусматривает такую классификацию по признаку умственной недостаточности, когда за дурака принято держать всякого, кого так или иначе, не стесняясь в выборе средств, обмишулили (53).

 - Не верю, - выдохнул чуть слышно Сакуров, передвигаясь по сухому краю низины, куда забрели недоразвитые тёлки.

 - Мне? – ухмыльнулся Жорка, размашисто топая впереди бывшего морского штурмана. – Смотри лучше вон туда…

 Жорка махнул в сторону небольшой своеобразной косы, образовавшейся там, где бездарные мелиораторы времён товарища Хрущёва пытались сделать естественный пруд, но вместо него получилось болото с полоской суши поперёк него. Данная полоска заросла ивняком, и там можно было вольно пастись невзвешенными неделю, не вылезая на более оперативный простор. И туда нацелилось с дюжину не совсем безмозглых тёлок. В это время Мишка трусил на своей кобыле вдоль лесопосадки у железной дороги, как бы не обращая внимания на желающих отслоиться в отдельное пасторальное плавание тёлок. Витька, которого бы следовало гнать пинками впереди кобылы в силу его скотоводческой бесполезности, в силу своей супружеской принадлежности к особе зоотехнического звания таки сидел на той же кобыле впереди Мишки. Он обнимал кобылу за выю и что-то говорил. Что – Сакуров не слышал.

 - Всё! – огорчил в этом месте Сакурова Жорка. – Дальше сам…

 - Да, конечно, - не очень весело отозвался Сакуров. Он помахал на прощание Жорке, которого ждали его хозяйственные дела, и усилил бдительность, потому что стадо, не сильно подгоняемое лукавым Мишкой, стало подтягиваться к мосту через Серапею. За мостом начинался первый деревенский порядок Лопатино, порядок упирался в центр бывшей центральной усадьбы бывшего передового колхоза, каковая усадьба имела специальный терминал со специальными весами для молодняка на откорме. И, надо отдать должное новым руководителям теперешнего акционерного общества на месте бывшего колхоза, терминал ещё не весь ушёл на кирпич и металлолом, потому что кое-какая скотина в акционерном обществе таки ещё водилась, а её, прежде чем оприходовать, продать или обменять на подержанные иномарки из Никарагуа, таки следовало взвешивать не на глазок, а более точно.

 Когда стадо закруглилось в специальном загоне перед весовыми воротами, Сакуров встретился с женой Витьки. Это оказалась дородная баба с выдающимися много вперёд грудями и много назад ягодицами. Лицо бабы, безразмерно круглое в силу своего соответствия остальной фигуральной пропорции, показалось неискушённому Сакурову на первый взгляд добрым. Но затем, когда Константин Матвеевич повнимательней пригляделся к лицу данной бабы, а, именно, попытался заглянуть в её василькового цвета глазки под белёсыми ресницами, ему стало слегка не по себе. В том смысле, что кажущаяся доброта безразмерно круглого лица Витькиной жены совершенно растворялась в бездонной глубине васильковой ненасытности её глаз. Константин Матвеевич, единожды заглянув в глазки Витькиной жены, как-то сразу содрогнулся, хотя ничего на первый взгляд ужасного не увидел. А увидел он сначала неизбывную с тоскливой поволокой синьку неудовлетворённой бабы, за каковой платонической синевой скрывались бездны таких ограниченно тупых вожделений, что куда там сраному Гобсеку  (54) с его литературным подельником Плюшкиным.

 - Здрас-с-те, - почтительно сказал Сакуров, топчась перед Витькиной бабой. Витькина баба ничего в ответ не сказала, но повела грудями, к каковым был приставлен солидный гроссбух довоенной выправки, куда баба намеревалась вносить данные после взвешивания откармливаемого молодняка говяжьей принадлежности.

 - Все, что ли? – спросила баба Мишку голосом грудным, не придав фразе никакой интонации.

 - Все, - досадливо возразил Мишка и искоса глянул на Сакурова. Сакуров косяк приметил и внутренне усмехнулся, хотя после беготни по болоту за лукавыми тёлками, поощряемыми не менее лукавым Мишкой, ему было не до смеха.

 - Так, давай взвешивать, - распорядилась баба. – Ты вставай тута, сзади весов: будешь тёлок с них выгонять. Этот…

 Баба беспардонно ткнула в Сакурова сарделькой вместо указательного пальца.

 - …Пусть становится рядом со мной: будет считать тёлок, которые с весов сойдут...

 - А кто будет подгонять? – поинтересовался Мишка, слез с кобылы, заботливо принял Витьку и положил его в ближайшие ясли.

 - Пашка, - кратко сказала баба.

 Откуда ни возьмись, появился пацан лет шести, мастью похожий на бабу. Пацан мастерски цвиркал слюной через недостающий верхний зуб и что-то чрезвычайно звонко и также невнятно выговаривал собачонке, которая тоже появилась, откуда ни возьмись. Собачонка мастью походила на дрыхнущего в грязных яслях Витьку, а пацан, как оказалось, материл собаку. В том смысле оказалось, что Сакуров среди невнятного мальчишеского звона разобрал чисто народное «так твою мать, звезда лохматая», а не какую-то там занюханную советскими букварями классику типа «Маша ела кашу».

 Осмыслив услышанное в смысле ненормативной лексики из уст почти что младенца, Сакуров вопросительно посмотрел на Витькину жену, но та снова не обратила на временного работника никакого внимания. Она также не обращала никакого внимания на речевые упражнения своего отпрыска, а тот побежал подгонять стадо к весовым воротам. Делал это пацан умело и взвешивание началось. Сакуров, стоя рядом с Мишкой, железно не обращал на его отвлекающий трёп никакого внимания, смотрел на весы и считал тёлок. Одновременно он пытался следить за тем, как правильно баба записывает результаты взвешивания. И, если не считать небольшого округления веса не в пользу зарплаты Сакурова, то всё, вроде, было правильно.

 «Чёрт с ними, - думал Сакуров, продолжая внимательно пересчитывать сквозящий через весы молодняк, - пусть подавятся. Зато все тёлки на месте, и если даже… Что такое?!».

 - Что такое?! – озвучил бывший морской штурман своё изумление, не досчитавшись семерых тёлок на финальном этапе взвешивания.

 - А что такое? – приветливо переспросил Мишка.

 - Где остальные тёлки?

 - Какие остальные? – натурально удивился Мишка. – Я насчитал всех.

 - И я всех, - буркнула баба.

 - А можно посмотреть вашу книгу? – попросил Сакуров.

 - А вот это уже коммерческая тайна, - важно ответила баба и захлопнула гроссбух перед носом Сакурова.

 - Какая ещё тайна! – возмутился Сакуров, посмотрел на неприступную хмурую бабу, ласково улыбающегося великана Мишку, на шестилетнего пацана, умело отделившего семерых тёлок от процессии в сторону весовых ворот с помощью своей собачонки, и понял, что ни черта он тут не добьётся.

 «Вот это я попал», - только и подумал Сакуров.

 - Скажите, - обратился к бабе Сакуров, - а можно уже сейчас хотя бы навскидку определить, сколько мне причитается?

 Баба молча поворотилась к Сакурову своим выпуклым необъятным задом и направилась в сторону яслей, где отдыхал её кормилец.

 - В бухгалтерии посчитают, сколько, - ответил вместо бабы Мишка, взгромоздился на кобылу и стал выгонять стадо из терминала.

 - Витьку забери! – крикнула ему вдогон баба.

 - Сегодня пусть проспится, а завтра один попасёт, - разрешил ситуацию Мишка. – Садись, Костя, подвезу, - неожиданно предложил он Сакурову.

 - Спасибо, я на своих…

 - Да, ладно, садись, в ногах правды нету.

 - Её нет не в одних ногах…

 - Чево?

 - Езжай с Богом…

 - Ты, чё, обиделси? – перешёл на плаксивый диалект Мишка. – Поди, Жорка тябе напел, какие мы тута жулики и всякого Якова объегорить норовим? Так враки это, и ничё мы никого не объегориваем, а если ты на весах с ненавыку обсчиталси, то какие мы после этого жулики?

 - Нет, конечно, какие вы жулики? – пожал плечами Сакуров, невольно топая в сторону деревни рядом с Мишкиной кобылой. Стадо, обгавкиваемое деревенскими собаками, послушно пёрло в сторону пастбища впереди них.

 «Это не они жулики, а я полный мудак, - подумал Сакуров, - а Жорка – сволочь: не мог отговорить меня от этой дурацкой затеи – пасти это грёбанное стадо…».

 Подумав про сволочь применительно к Жорке, Сакуров тотчас усовестился.

 «Как же, отговорил бы он меня, когда мы оба в ту пору были в трёх шагах от белой горячки», - вспомнил Сакуров и с тоской посмотрел на небо, обещающее ещё несколько дней ясной погоды.

 - Вот именно – какие? – воодушевился Мишка. – Вот Ельцина с Гаврилой Поповым взять – так эти – да. А мы – так себе, дилетанты…

 Мишка снова перешёл на культурную речь, убрав из тона плаксивость.

 - Ну да, - поддакнул Сакуров, - всего на семь тёлок меня кинули. Это ж какой у меня получится без семерых тёлок привес и сколько я получу денег? А может, и не получу ни черта? Может, я ещё останусь должен вашему сраному акционерному обществу?

 - Да никто тебя не кидал, - степенно возразил Мишка, - просто сам обсчитался. Бывает… Вот и Жорка в прошлом году. Сам из-за отсутствия животноводческого опыта недокормил тёлок, но не захотел признавать своих ошибок. Больше того: обвинил нас с Витькой и Надькой в том, что мы его надули. Дескать, стольких то тёлок мы оставили в поле, а стольких то прогнали через ворота, не взвешивая… Нет, я, конечно, уважаю Жорку, но нельзя же так! Мы с Витькой уж пятый год скотоводами, но всё иногда накладки выходят. А Жорка хотел с первого раза, без всякого опыта, заработать больше моего или Витькиного. Это всё равно, что взять Витьку и посадить его в какой-нибудь Московский банк. Так неужели он после какой-нибудь первой трансфертной операции станет миллионером? Да никогда в жизни! Так и у вас. Вам кажется, будто тёлки под вашим умелым руководством пухнут на дрожжах и тешите себя надеждой на солидный привес, но никакого привеса быть не может из-за вашего элементарного неумения это стадо пасти. Вот так!

 «Это он меня заранее подготавливает к итогу, который посчитают в их сраной бухгалтерии», - подумал Сакуров.

 - Зато вы в следующем месяце будете с привесом, - угрюмо буркнул он, имея виду вес семерых тёлок.

 - А мы будем, - весело поддакнул Мишка. – Да ты не переживай: какую никакую зарплату и ты получишь. И зерна дадим. Так что и на долю Мироныча перепадёт.

 - Ему за что? – машинально поинтересовался Сакуров.

 - Он придумает, - утешил Сакурова Мишка. – Садись, будет кочевряжиться…

 - Ладно, подвинься…  

Глава 35.

 За трудами и заботами Константин Матвеевич довольно быстро забыл о надувательстве во время взвешивания скотины. Он готовил огород к следующему сезону, кое-что достраивал в плане подворья, правил избушку, заготавливал дрова и прочее. Погода, кстати, всё ещё стояла хорошая, поэтому Мишка с Витькой продолжали пасти своё стадо, а Сакуров продолжал его сторожить. Опытные акционерные скотоводы попеременно появлялись в деревне, но ненадолго: привечать их было некому, а сами они никого привечать не собирались. Но вскоре ударили холодные дожди, и стадо угнали в Лопатино. А про зарплату Сакурову сказали, что как только, так сразу. В том смысле, что Мишка сам её привезёт вместе с ведомостью.

 Услышав такое, Сакуров снова упал духом и пожаловался Жорке, но Жорка его утешил.

 - Не ссы, привезёт, - заверил Сакурова бывший интернационалист, закуривая под козырьком Сакуровского крыльца. Жорка продолжал не пить, а Мироныч продолжал копать в лесопосадке.

 - Правда? – слегка воодушевился Константин Матвеевич.

 - Правда.

 - Копейки какие-нибудь, - предположил Сакуров.

 - За пастушество – да, но прибавь к ним две сторожевые зарплаты. Плюс кой-какой комбикорм. Чухаешь?

 - Вообще-то, я больше рассчитывал на привес, - возразил Сакуров.

 - Да хрен с ним, с привесом. Давай лучше прикинем, во что оставшиеся баки вложим.

 Жорка мастерски плюнул в дупло ракиты, росшей у самого Сакуровского крыльца, и смачно затянулся сигаретным дымом. Дождь усиливался, ракита роняла на землю предпоследнюю листву, Мироныч, наконец-то, перестал стучать заступом.

 - Давай трактор купим, - выдал свою заветную мечту Константин Матвеевич.

 - На хрена? – удивился Жорка.

 - Ну, всё-таки, - растерялся Сакуров.

 - Ты что, механик? – спросил Жорка.

 - Нет.

 - Так и забудь. Я так прикидываю, что надо зерна закупить да поросят взять с полдюжины. Поставим их в твой сарай, а весной толкнём свинину где-нибудь в Москве. Кстати, неплохо было бы взять какую-нибудь подержанную иномарку.

 - А хватит на всё? Помнишь…

 - Помню. Знаешь, сколько сейчас стоит телега, которую мы толкнули в Мурманске?

 - Сколько?

 - Смешно сказать: всего триста долларов. А учитывая темпы инфляции, она нам обойдётся вообще долларов в двести.

 - Да, Колюня не дурак, - поддакнул Сакуров.

 - Был бы, - уточнил Жорка.

 Жорка хотел сказать, что дальний родственник их односельчанина Семёныча был бы не дурак, если бы не связался с приятелями, потому что покупал он свой грузовик в кредит по остаточной стоимости и советскому номиналу почти год назад. А за это время бывшие советские рубли, смешавшись с демократскими банкнотами, упали в десять раз. То есть, если бы дальний родственник Семёныча остался при грузовичке, то он остался бы с ним почти задаром.

 - Я одного не пойму, - решил развить тему Константин Матвеевич, - как мог такой никчёмный мужичок оформить такой узкий кредит?

 - Сам не пойму, - пожал плечами Жорка.

 Оба помолчали, думая на тему возможностей, которые предоставила российская демократия узкому кругу избранных людей для того, чтобы эти люди в скором будущем стали столпами нового российского общества. Каким будет вышеупомянутое общество и как в когорту избранных попал дальний родственник Семёныча, оставалось догадываться.

 - А вот и Мироныч, - неожиданно сообщил Жорка.

 - Где? – удивился Сакуров и повертел головой, высунувшись из-под навеса. Спустя минуту он действительно увидел старого сквалыгу, ползущего с заступом на плече и каким-то мешком в руке по границе участков Сакурова и Жорки Прахова. Дождь скрадывал передвижение бывшего директора, нынешним своим видом смахивающего на последнего разбойника из одноимённой драмы Шиллера, поставленной не в самом лучшем провинциальном театре. Передвигался старый хрыч с трудом, глядел злобно.

 «Ну и слух у Жорки», - в который раз подивился Константин Матвеевич.

 - Ну и здоровье у Мироныча, - возразил Жорка, имея в виду возраст бывшего директора и его повседневные упражнения на свежем воздухе, на воздухе очень свежем, и на воздухе донельзя мокром.

 - Здравствуйте, Евгений Мироныч, - приветствовал односельчанина Сакуров.

 - Здравствуйте, - огрызнулся Мироныч, вполз на крыльцо, брякнул об него заступ и стал что-то доставать из мешка.

 - Нашёл фунты? – поинтересовался Жорка. – Или опять одни стерлинги?

 - Какие стерлинги?! – завизжал старичок. – Я на вас в суд подам!

 - За что? – удивился Жорка.

 - За это!

 Мироныч наконец-то опростал мешок и явил взорам соседей какой-то ужасно древний чугун, с корявыми наростами снаружи и изнутри.

 - Две недели копал и – что?! – не отставал старичок, потрясая ужасным чугуном, явным ровесником самого себя.

 - Что ж ты так орёшь, родной? – заговорщическим голосом урезонил старичка Жорка. – Ведь это тот самый чугун…

 - Какой – тот самый? – насторожился Мироныч.

 - Ну, тот, в который я фунты положил, прежде чем зарыть. Ты как горшок доставал: дыркой кверху или жопой?

 - Чёрт! – хлопнул себя по лбу старый маразматик, схватил заступ и рванул обратно в посадку.

 - Там рядом в горшке поменьше должны быть стерлинги! – крикнул вдогон старичку Жорка, а Сакурову, глядя на семенящего под холодным дождём Мироныча, сделалось совестно за своего друга.

 Вечером случился скандал. Присутствовали Жорка, Сакуров, Виталий Иваныч, военный и Гриша. Центровым выступал Мироныч. Сначала он, конечно, не нашёл ни золотых фунтов, ни горшка с серебряными стерлингами. Больше того: Мироныч вывозился в грязи, как передовой золотарь (55), взявший повышенные обязательства чистить по три авгиевы конюшни за смену. В таком плачевном виде Мироныч пошёл доставать Жорку, требуя погасить мифический долг хотя бы с помощью трёхсот долларов вместо обещанного большого горшка с золотыми фунтами и горшка поменьше с серебряными стерлингами. Жорка, не побрезговав ветхостью мифического кредитора, спустил его с крыльца, и Мироныч, призывая всех желающих в свидетели, показательно похромал по деревне.

 Первым Мироныча услышал Сакуров. Он убрал с огня кастрюлю со щами, накинул телогрейку и вышел на крыльцо. Мироныч воззвал к Сакурову и пошёл дальше. Сакуров поплёлся за старичком, проклиная себя за слюнтяйство.

 Дальше к ним присоединился Гриша. Потом Виталий Иваныч. А затем и военный, зачем-то припёршийся в деревню в такую непогодь. Проигнорировали показательное выступление Мироныча Иван Сергеевич, вообще избегавший всяких тусовок, и Варфаламеев, болеющий похмельем.

 - Володя! – приник к богатырскому плечу военного Мироныч, временно простив ему полтонны помидоров и ещё больше картошки. – Вы слышали, что со мной сделал этот подлец, Георгий Прахов?

 - Что?

 Военный с трудом сдерживал ликование. Впрочем, про себя потешались над плачевным видом впавшего в детство старичка все, кроме не совсем русского Сакурова.

 - Он оскорбил меня действием! – патетически возопил Мироныч и воздел руки.

 - Как?

 По лицу военного ходили судороги, явные признаки тщетно скрываемого веселья.

 - С крыльца спустил, - сообщил Гриша.

 - И долг отдавать не хочет, - ухмыльнулся Виталий Иваныч.

 - А сколько он вам должен? – задал актуальный вопрос военный.

 - Пятьсот долларов! – не моргнув глазом, заявил Мироныч.

 - Ух, ты!..

 - Ай, да Жорка!..

 - Силён, бродяга… - загомонили два односельчанина и один военный «арендатор».

 - А за что он вам столько задолжал? – подвёл итог прениям военный.

 - За что надо, - веско возразил Мироныч.

 - Да ни черта он вам не должен! – не выдержал честный Сакуров и вкратце поведал историю про расшатанную морковь, золотые фунты и серебряные стерлинги. Виталий Иваныч покатился со смеху, а Гриша и военный лишь натянуто похмыкали, что свидетельствовало о возникшем у них желании самим покопаться в лесопосадке там, где недавно копался Мироныч. Сакуров, заметив такую реакцию в лице Гриши и военного, только руками развёл. Больше сделать он ничего не успел, потому что компания стихийно направилась к избушке Жорки. Виталий Иваныч продолжал веселиться, а Гриша и военный шли с целью раздобыться дополнительной информацией о зарытых золотых фунтах и серебряных стерлингах. Ну, и выпить, если Жорка выкатит мировую. Но Жорка ничего выкатывать не стал, поэтому скандал получился на славу. В разгар скандала притащился Варфаламеев, отозвал в сторонку Сакурова и попросил его, чтобы тот попросил Жорку дать в долг страждущему селянину сколько не жалко. Жорка ничего Варфаламееву не дал, но велел Сакурову отлить из неприкосновенного запаса. Сакуров послушно выдал селянину литр, и скандал передислоцировался в избушку Мироныча, откуда ещё долго слышались возбуждённые голоса про пятьсот долларов, расшатанную морковь, подбрасываемые коровьи лепёшки и найденный горшок. Дождь к тому времени прекратился, и Сакуров, мучимый желанием присоединиться к компании выпивающих, бесцельно шатался возле избушки Мироныча.

 - А ну, покажи горшок! – требовал в это время военный. Голос у него был зычный командирский, поэтому Сакуров слышал военного лучше остальных. Но ещё лучше звучал смех Виталия Иваныча, присовокупившего к продолжению скандала свою бутылку водки.

 - Да что горшок, - канючил Мироныч, - дрянь горшок.

 - Не скажи, - гудел военный, - старинная работа.

 - Однако странные на нём образования, - встревал Виталий Иванович. – Вы, Мироныч, в своё время в технологическом учились?

 - В горном, - возражал старичок.

 - Ну, так всё равно химию проходили?

 - Проходил…

 - Про диффузию помните?

 - Про диффузию помню… А что?

 - Да, нет, ничего… Однако образования очень подозрительные…

 - Что, думаешь, золото в чугун сдиффузировало? – прямолинейно спрашивал не совсем тёмный военный.

 - Возможно, возможно…

 «Вот, блин!» - подумал в этом месте Сакуров, пробираемый холодным ветром и обострившимся желанием выпить. Он ещё покрутился возле избушки бывшего директора, потом посмотрел на тёмные окна бывшего интернационалиста, который спал сном праведника, упрекнул себя за слабохарактерность и пошёл домой. Он долго ворочался в постели, поминая Жорку, который одинаково легко переносил и периоды беспробудного пьянства, и периоды категорического неупотребления спиртного, а когда стал засыпать, услышал какой-то противный звук. Не то что этот звук был громким, но из-за его образовавшегося постоянства сна как не бывало. Сакуров минут пять не мог сообразить: что это за звук? Но потом, когда услышал вой Дика, предположил, что это Мироныч пытается отскрести от стенок чугунного горшка «сдиффузировавшие» в него золотые фунты.

 «Неужели?» - подумал бывший морской штурман, оделся и вышел на крыльцо покурить. На улице стояла сплошная ветреная темень, с ракит сыпало сдуваемой влагой, молодой месяц мелькал в прорехах туч, а Дик выл так, что только любо дорого. Ему вторили собаки из Лопатино, порывистый ветер придавал собачьим голосам оркестровое разнообразие, а Мироныч солировал напильником о чугунные стенки антикварного горшка.

 «Сволочь, - с тоской думал Сакуров, понимая, что в эту ночь ему уже не заснуть, - лучше бы он его распилил, как Паниковский с Балагановым гири Корейко (56)…».

 Мишка привёз зарплату в конце октября. Дожди к тому времени совсем обнаглели, а снег всё ещё скромничал, теряясь редкими мохнатыми ресницами в проливной пустоте выплаканного взгляда уходящей осени. Поэтому, если снег и выпадал, то его тотчас съедала неизбывная сырость расходившейся осени, и, в общем, первый снег только холодил землю, но пока ещё её не  украшал.

 Сакуров, привыкший к чисто южной осени с ненавязчивыми разборками в части температурных режимов во время смен сезонов, только со второго раза в полной мере ощутил неуютную забористость климатического перехода от состояния обманчивого тепла бабьего лета к реальной неуступчивости производителей мороженого, айсбергов и специальных камер для долгосрочного хранения невостребованных покойников. Это новое ощущение ему не нравилось, а своё первое стоическое восприятие климатического максимализма места вынужденного поселения Константин Матвеевич объяснял тем, что тогда ему, голому беженцу, было не до тёплого жиру, а лишь бы быть живу. Сейчас же, когда прошлогодний беженец слегка жиром оброс, и в его душе установилось кое-какое равновесие, он начинал с лёгкой ностальгией вспоминать вечно зелёный Сухуми, почти бесплатные мандарины и дом почти всей его жизни в пятистах метрах от тёплого моря. Когда Константин Матвеевич доходил в своей ностальгии до воспоминаний о доме, где продолжали звучать голоса жены и дочери, бывший морской штурман испытывал острое желание напиться. Чтобы остудить желание, Сакуров выходил на крыльцо и дышал очень свежим воздухом. Воздух – холодный ветер пополам с колючим дождём – желание не охлаждал. Напротив: вдыхая очевидные признаки неуютной зимы без видов на урожай цитрусовых, напиться Константину Матвеевичу хотелось ещё больше. Он смотрел на избушку Жорки Прахова, уехавшего за своей пенсией в своё Подмосковье, вздыхал и спускался с крыльца, чтобы прогуляться за околицу. Под ногами чавкала сырая листва пополам с чернозёмом, ветер творил какой-то унылый мотив типа Шнитке (57) с помощью голых крон ракит и незапертых дверей одного из сараев Мироныча, Дик выводил свою партию ломающимся басом подрастающего дармоеда, а с южной окраины деревни доносились голоса Гриши и Варфаламеева, не поделивших последнюю очередь идти в ближайший посёлок к ближайшей самогонщице. Северная же окраина, если не считать Дика, оставленного якобы сторожить якобы добро Мироныча в силу временного отсутствия последнего, никакими голосами не отзывалась, а Сакуров хмуро молчал, потому что до разговоров с самим собой он ещё не допился.

 «И не стану», - железно подумал он, стараясь отогнать от себя желание напиться, подстрекаемое голосами Варфаламеева и Гриши. В это время на горизонте появился на своей телеге Мишка, а спустя полчаса оказалось, что он привёз зарплату.

 - Здорово, - елейным голосом пропел рыжий великан, спускаясь на землю и привязывая свою кобылу у крыльца Сакурова.

 - Привет, - буркнул Сакуров, неодобрительно наблюдая действия великана, изобличающие его желание пообщаться с Константином Матвеевичем не минуту – другую, а гораздо дольше. И не под навесом крыльца, а в более приватной (или приветливой) обстановке.

 - Ну, пошли, что ли? – спросил Мишка и первый вошёл в избу бывшего морского штурмана.

 - Пошли, - пожал плечами Константин Матвеевич.

 - Распишись и получи, - велел Мишка, по-хозяйски усевшись за главный стол и расстелив на нём акционерную ведомость.

 - Ничего себе получилось, - прокомментировал Сакуров, подписав три зарплаты.

 - И вот здесь, - показал Мишка.

 - А здесь за что? – не понял Константин Матвеевич.

 - За зерно, - ласково пояснил Мишка.

 - Это какая-то универсальная ведомость, - пробормотал Константин Матвеевич, зависая шариковой ручкой над указанным местом. – Но зачем я должен расписываться за зерно сейчас, когда я его ещё не получил?

 - Я получил, - утешил его Мишка. – Можешь хоть сегодня забирать его из моего амбара.

 - Это… как это? – забуксовал Сакуров, памятуя Жоркины рассказы о проделках Мишки, всучивавшего ему травленую мышами шелуху под видом отборной пшеницы.

 - Да ты не сомневайся, Константин! – сказал Мишка таким прочувственным голосом и так честно посмотрел на Сакурова, что тому сделалось стыдно за свои мысли. – А то наслушался Жоркиных басен и держишь тут нас всех за гандонов…

 «И действительно», - ещё больше устыдился Сакуров, оттаивая под взглядом васильковых глаз на широком добром лице русского богатыря.

 - …И думаешь, поди: вот Мишка моё хорошее зерно себе в амбар ссыпал, а мне отдаст позапрошлогоднее. Вот поэтому, чтобы у тебя не было таких на мой счёт подозрений, я твоё зерно сейчас не привёз. Нет, думаю, пусть Костя сам приедет, и сам берёт из моего амбара то зерно, которое ему больше понравится. Так что можем поехать прямо сейчас, погрузить зерно на мою телегу и привезти его к тебе. Тут тебе тонна причитается. У тебя двадцать пустых мешков найдётся? А то, сам понимаешь, зерно у меня насыпью.

 - Пшеница? – не поверил своим глазам Сакуров, подмахивая бумагу и прикидывая, где ему раздобыться мешками.

 - Она, - снисходительно улыбнулся Мишка, но затем посуровел и добавил: - А вот Миронычу мне ничего выхлопотать не удалось. Придётся тебе или из своего фонда ему полтонны выделить, или самому в правлении хлопотать.

 - Полтонны?! – ахнул Сакуров. – За что???

 - Я в эти детали вникать не хочу, - дипломатически возразил Мишка, - но скажу по секрету: уже вся округа знает, что какой-то разбогатевший на фермерстве беженец беспощадно эксплуатирует местного старичка. Причём старичка очень ветхого, каковой старичок, невзирая на свою ветхость, вынужден подрабатывать на любых кабальных условиях в силу своей сложившейся бедности…

 - Блин! – только и сказал Сакуров.

 - Кстати, где он? – поинтересовался Мишка и извлёк из недр своего стилизованного под брезентовую плащ-палатку зипуна (58) литровую пластиковую бутылку с ядрёным самогоном из патоки.

 - Он… - зачарованно уставился на бутыль Сакуров и кратко поведал Мишке историю про горшок с вымышленными Жоркой золотыми фунтами. В конце этой истории Мироныч таки доскрёбся до какой-то желтизны в чугунных недрах горшка, запер Дика в сенях своей избы и побежал в город к знакомому химику, чтобы уговорить того сделать спектральный анализ находки. Или хотя бы покапать на выявленную желтизну соляной кислотой. Но так как Мироныч хотел дармового анализа (или дармовой кислоты), а все Угаровские химики сидели в своих школах четвёртый месяц без зарплаты, то Мироныч пропадал уже третьи сутки.

 - Иди ты! – по-бабьи ахал Мишка, заливисто хохотал и спрашивал про остальной народ.

 - Жорка уехал за пенсией, - объяснил Сакуров, логично не упоминая учительшу, вековух и прочих потенциальных не собутыльников Мишки. Впрочем, вышеупомянутые и прочие отсутствовали в силу своего дачного статуса.

 - Ну, что ж. Нам будет больше. Про Алексея ничего не слыхал?

 - Нет. Кстати: я не пью…

 - Иди ты!

 - Ей-богу!

 Сакуров побожился так убедительно, что Мишка проникся и предложил позвать до компании хотя бы Варфаламеева.

 - Вот это дело! – обрадовался Сакуров, а затем вопросительно добавил: – Но только он был с Гришей?

 - Гриша отпадает, - возразил Мишка. – Закусить чем найдётся?

 - Сделаем! – махнул рукой Сакуров, сунул три получки в небольшой задний карман старых Жоркиных джинсов и поспешил на выход, пока Варфаламеев и Гриша окончательно не договорились о последней очереди идти известно куда и знамо к кому. 

Глава 36.

 Варфаламеев от угощения не отказался. Гриша отвял, не хлебалом соливши (59), а Сакуров как побожился, так пить и не стал. Он часа два присутствовал при распитии литра Мишкой с Варфаламеевым, потчевал их, чем придётся, и слушал их трёп. Варфаламеев пытался впарить Мишке очередную порцию переводов Басё, а Мишка гнул политическую тему с привязкой к местной сельскохозяйственной действительности. При этом рыжий великан регулярно апеллировал хозяину с помощью таких расхожих вопросов, как «правда?», «нет, ты согласен со мной?» или «ну чё, неужели я не прав, Костя?».

 Сакуров охотно поддакивал, потому что в теме политических высказываний Мишка был на сто процентов прав. Поддакивая, Константин Матвеевич попивал чаёк, а в его голову забредали нехорошие мысли насчёт того, а на хрена всё это? С одной стороны, ему хотелось верить Мишке, готовому прийти на помощь ближнему своему, с другой – Сакуров не мог не верить Жорке.

 С первой вышеупомянутой стороны его поджимала (в заднем кармане Жоркиных джинсов) зарплата, привезённая Мишкой, а рядом с зарплатой присутствовали готовность помочь с транспортировкой зерна и наполовину опустошённая пластиковая литра. И пусть Сакуров отказался от выпивки, тем не менее, это о чём-то говорило.

 С другой – чуть ниже вышеупомянутой – стороны Сакурова забирало сомнение, инициируемое теми же вышеупомянутыми аргументами, которые подкрепляли первую вышеупомянутую сторону. Другими словами, все аргументы в пользу Мишкиной искренности, слегка ревизованные в свете трезвого скептицизма Сакурова, принимали диаметрально противоположное значение, и бедный бывший морской штурман, якобы разбогатевший на фермерстве беженец, начинал задаваться неприятными вопросами типа: а чего ему, спазматически благодетельствующему Мишке, всё-таки, нужно? То есть, сначала проникшись к Мишке почти любовью за оказанную ему услугу в виде известно чего, Константин Матвеевич, не сумевший погрязнуть в своей благодарности под воздействием Мишкиного самогона, начинал подозревать его во всех тяжких. И, чтобы не погрязнуть во внутреннем диспуте с самим собой так же, как в благодарности, Сакуров решил задать нелицеприятный вопрос тому, кого он и хотел бы считать благодетелем, но не мог, потому что верил Жорке больше, чем хотел верить Мишке.

 В общем, Сакуров спросил Мишку: а что он, Константин Матвеевич, будет должен ему, Мишке, за всё это? Ну, за привоз ведомости с деньгами, личные хлопоты Мишки по вышибанию кормов для временного пастуха из акционерных закромов и готовность сделать ещё два конца за зерном в Мишкин амбар и обратно, в Серапеевку? Плюс за литр самогона, который Сакуров хоть и не пил, но всё-таки…

 Прочувствовав ребром поставленный вопрос, Мишка так благородно возмутился, что Сакуров ещё больше устыдился (хотя куда уж больше после давешнего?) своего неверия в Мишкину бескорыстность. Да ещё подлец Варфаламеев подсунул такой подходящий хокку якобы из коллекции самого Басё в переводе Варфаламеева, который (хокку, а не Варфаламеев) как нельзя лучше способствовал уверованию Сакурова в глубинное (или истинное) благородство рыжего великана под налётом мелких пакостей и прочих характерных качеств, свойственных повседневному поведению (когда не нужно спасать Родину или выносить младенца из горящей избы) русского человека. Или, если быть точным, свойственных поведению тех чисто русских людей, с малой частью которых успел познакомиться Константин Матвеевич Сакуров. С Мишкой, например. Или с Миронычем. Или с дальним родственником Алексея Семёновича Голяшкина. Или с дядей, о котором говорить не приходится, потому что с ним Константин Матвеевич был знаком почти что издревле, а по-настоящему узнал его только год назад.

 После того, как Сакуров в очередной раз устыдился своего неверия в Мишкину бескорыстность в частности и в благородство русской души в целом, прошло часа два. Мишка с Варфаламеевым добили самогон, Сакуров занял у бывшего лётного штурмана двадцать пустых мешков и, сумерки уже плотно засели на осенних среднерусских пажитях, покатил в Лопатино под руководством как бы и не пьяного Мишки. По дороге Мишка продолжал убеждать Сакурова в своей истиной русской глубинности под налётом известно чего, а Сакуров продолжал устыжаться. В общем, к Мишкиному амбару прибыли без чего-то девять, Мишка смотрел снисходительным орлом, Сакуров – пристыженным козодоем. Электричества в Мишкином амбаре не оказалось, поэтому пришлось орудовать впотьмах. И Сакуров, стыдясь пуще прежнего, потому что Мишка позволил ему брать зерно из любого места почти до крыши набитого амбара, наполнил мешки, Мишка помог ему погрузить мешки на телегу, а затем пожалел Сакурова. В том смысле, что у Кости нет мало-мальски приличной живности. А какой смысл везти целую тонну отборной пшеницы в Серапеевку, где её некому будет есть?

 Короче говоря, Мишка подвёл Сакурова к мысли купить козу, которая продавалась тут же. Вернее, продавалась недальним соседом Мишки. А так как деньги у Сакурова в известном кармане, куда он положил три зарплаты, водились, а сам он продолжал устыжаться прежних крамольных мыслей насчёт Мишки, то Мишкина жалость насчёт Сакуровского безтяглового прозябания нашла отклик в сердце Сакурова, и он решил тяглом таки обзавестись. В смысле, козой, которую ему якобы неназойливо предложил Мишка. И за смешные, между прочим, деньги. То есть, за такие, после вычета которых остальных денег у Сакурова осталось бы на две недели скоромного существования в плане хлеба и подсолнечного масла. Но не важно, потому что взамен облагодетельствованный неизвестно за какие заслуги Сакуров получал на всю оставшуюся жизнь целебное молоко, масло, сыр и даже новомодный йогурт. То есть, на всю оставшуюся жизнь купленной дураком Сакуровым козы, которая со слов хозяина ещё даже не козлилась (не рожала козлов, козлят, козлищ и прочих), но уже давала полтора литра молока.

 «Действительно, - думал дурак Сакуров, помогая грузить козу на телегу добряка Мишки, - если она ещё не рожала, а уже даёт полтора литра, то сколько будет после хотя бы трёх опоросов?».

 Он ехал в телеге, зарывшись в мешки с благоприобретённым зерном, придерживал за связанные ноги подозрительно послушную козу, смотрел на широкую Мишкину спину, обозначенную едва различимым пятном в беспроглядной тьме наступившего осеннего вечера, слушал его политические рассуждения и думал о том, что не всё так плохо, как ему рисовал Жорка. А ещё на Сакурова сеяло просыпающейся из облачных прорех звёздной пылью для расслабленных идиотов, для него умиротворённо говорили неразборчивые голоса с ближайшей железнодорожной станции, и для него податливо вибрировала проезжаемая Мишкиной телегой мать сыра земля.

 Утром приехал Жорка. Первым делом он разгрузился от поклажи в своей избе, а потом пришёл к Сакурову. Он притаранил кой-каких гостинцев и ворох прессы. Большая её часть была чисто рекламной. Жорка по-прежнему продолжал не пить, поэтому, разбудив Сакурова, тотчас приступил к делу.

 - Вот, смотри, - напористо пригласил он, разворачивая одну из принесённых газет, в то время как Константин Матвеевич бренчал рукомойником, - называется «Центр плюс». Одна реклама. Распространяется бесплатно. Страница с предложениями подержанных иномарок…

 - Ум-гум-рум, - одобрительно возразил Сакуров, полоща рот ледяной водой.

 - Вот очень выгодное объявление, - азартно сопел бывший интернационалист, - микроавтобус «Тойота», возраст – семь лет, цена…

 - У меня для микроавтобуса категории нет, - с сожалением сказал Константин Матвеевич, вытерся насухо шершавым полотенцем и стал закладывать в печь растопку.

 - Сделаем, - уверенно парировал Жорка. – За сто баков – как два пальца…

 В это время подала голос коза. Она стояла в отремонтированном сарае и напоминала о том, что её пора доить.

 - Это что? – не понял Жорка.

 Сакуров в сжатом формате изложил свои вчерашние дела с участием наидобрейшего Мишки, который на поверку оказался не такой гандон, каким его считал Жорка. Напротив: привёз зарплату, выручил с зерном и его доставкой, напоил Варфаламеева и сосватал такую рентабельную козу, которая…

 - Понятно, - пасмурно молвил Жорка, встал и вышел в сени. – Пошли, что ли? – позвал он Сакурова.

 - Да-да, конечно!

 Константин Матвеевич засуетился, взял ведёрко, скамейку и выскочил за Жоркой во двор.

 - Пшеница? – кратко уточнил Жорка, тыча пальцем в аккуратный штабель наполненных мешков.

 - Пшеница! – гордо поддакнул Сакуров.

 - Коза, - ткнул пальцем в козу Жорка.

 - Белкой звать, - засмущался Сакуров.

 - А ты козу когда-нибудь доил? – поинтересовался Жорка.

 - Нет. Но хозяин мне вчера показал. Это совсем просто…

 Константин Матвеевич оседлал скамейку и взял, что называется, козу за вымя. Минуты две он дёргал за козьи сиськи вхолостую, но затем дело пошло. А первая ударившая о стенки ведёрка струя сладко запела в самом сердце новоиспечённого козовладельца.

 - Действительно, просто, - ухмыльнулся Жорка. – Только вымя перед дойкой надо мыть, а затем смазывать, чтобы соски не трескались.

 - А ты откуда знаешь? – удивился Сакуров.

 - От своих дальних деревенских родственников. Узнал ещё в детстве, когда гостил у них летом, потому что в пионерлагерь меня посылать боялись… Что, всё?

 - Вроде, - пробормотал Сакуров, подёргал за сиськи, ничего не надёргал и хотел взять из-под козы ведёрко, но та двинула своей изящной ножкой по ведёрку, куда натекло с пол-литра молока, и плакало её молоко.

 - Как дам, сука! – заорал Жорка и замахнулся на козу. Та воинственно мекнула в ответ и боднула Жорку.

 - Жорка! Белка! – перепугался Сакуров.

 - Ну, ни фига себе! – изумился бывший интернационалист, схватил своей единственной левой козу за рог, развернул её и дал чувствительного пинка. Коза вылетела из сарая, посовалась по запертому двору, а затем, не мудрствуя лукаво, вскарабкалась по сложенной поленнице на чердак сарая, где принялась, как ни в чём не бывало, щипать заготовленное ещё дядькой сено.

 - Это как это она? – не понял Сакуров.

 - Молча, - буркнул Жорка. – Это же коза. В общем, наплачешься ты с ней. Но особенно потому, что её тебе сосватал Мишка. Сколько, кстати, ты за неё отдал?

 Сакуров назвал сумму.

 - Дурак, - резюмировал Жорка. – Сколько я помню, - а помню я это потому, что моя приценивалась, - козы в этой местности стоят в три раза дешевле.

 - Не может быть! – ахнул Сакуров.

 - Может, - буркнул Жорка. – Пошли смотреть зерно…

 Вместо зерна оказалась труха. Сакуров горестно развёл руки и, ничего не понимая, воскликнул:

 - Но ведь я сам набирал это зерно в Мишкином амбаре!

 - У Мишки этих амбаров четыре, - объяснил Жорка. – И в одном он держит то, что не могут сожрать его лошадь, птица, корова и прочие кролики. Отходы, в общем, которые на корм уже не годятся, а выбрасывать их жалко. Но которые можно впаривать некоторым придуркам. Теперь понял, зачем всё это – неурочные концы из Лопатино сюда, обратно, снова сюда и снова обратно, литр самогона и остальное человеколюбие? Кстати, чем ты собираешься кормить эту сволочь?

 Жорка показал на козу.

 - Да хозяин говорил, что она жрёт всё подряд. Может, ей эта пшеница и сгодится…

 Сакуров показал на мешки.

 - Может быть, - не стал возражать Жорка. – Зерно есть куда ссыпать? – иронически спросил он. Иронию Жорка относил к зерну, потому что помогать собирался всерьёз.

 - Есть…

 Часа два они с Жоркой возились в хозяйстве Сакурова. Надо сказать, сараи Константин Матвеевич отремонтировал знатно. Материал, правда, использовался сборный, от старого тёса, оставленного дядькой, до ручных заготовок из стволов тайком спиленных деревьев плюс шпал, позаимствованных на железной дороге. Там, где образовывались щели, Сакуров применял глину, благо этого добра имелось в округе навалом. В общем, подворье смотрелось несколько коряво, но для птицы и другой живности уже годилось. Там и сям Константин Матвеевич понаставил коробов, куда можно было ссыпать зерно или комбикорм.

 Потом приятели позавтракали, а за завтраком обсудили варианты покупки легковухи. Вернее, микроавтобуса, потому что микроавтобус для сельского хозяйства подходил лучше, чем обычная легковуха. Потом к ним пришёл Варфаламеев и спросил, не видели ли они Мироныча.

 - Нет, не видели, а на что он тебе? – задал встречный вопрос Жорка.

 - Я ему дал три десятка яиц, а он мне обещал принести чего-нибудь выпить, - объяснил Варфаламеев.

 - Давно несёт? – ухмыльнулся Жорка.

 - Третий день…

 - То-то я слышу, что Дик воет, как Зураб Соткилава (60), - несколько раз подряд ухмыльнулся Жорка. – Ладно, не горюй, литр для тебя у меня найдётся.

 - Жорка, родной! – прослезился Варфаламеев.

 - Мы там твои мешки освободили, отнеси их домой и приходи, - велел Жорка. – Кстати, у тебя сколько кошек?

 - Четыре штуки. А что?

 - Ничего. Принеси двоих Косте. А то от его кота пользы в хозяйстве, как от гвоздодёра в программировании.

 - Принесу, принесу! – замахал руками Варфаламеев и убежал выполнять поручение.

 Варфаламеев завис с Гришей и Виталием Иванычем. Жорка занялся своими делами, а Сакуров пошёл посидеть под сакурой. Вернее, под хилым саженцем того, что он считал сакурой. Но так как сидеть ещё было не под чём, то это только так говорилось, а на самом деле Константин Матвеевич стоял возле саженца, невольно думал о Японии, чего с ним раньше без определённой мотивации не случалось, и слегка грустил о том, что не видит никаких снов.

 «Тоже мне, соскучился! – упрекнул себя Сакуров. – Давно с домовым не общался? Нет, хватит с меня полётов во сне и наяву…».

 Убеждая себя, Константин Матвеевич чувствовал, что получается это у него не совсем убедительно, потому что он не верил в своё окончательное исправление. В смысле, исправления своего периодически пьяного, граничащего с белой горячкой, поведения на стопроцентно трезвое.

 «Ну почему нет? – продолжал убеждать себя Сакуров. – Ведь есть же люди, которые совсем не пьют. Ну, например…».

 Тут Константин Матвеевич забуксовал, потому что не знал в своём окружении ни одного человека, кто не пил бы совершенно.

 Пока он «сидел» под сакурой, прикидывая, что бы ему приготовить на обед, подала голос коза. Ей надоело пастись на чердаке, она спустилась во двор и бекала там до тех пор, пока её новый хозяин не вывел в заросли на огороде учительшы и не оставил её там бродить на десятиметровой верёвке вокруг вбитого в землю специального металлического штыря с кольцом. Коза успокоилась и принялась щипать какой-то ржавый сорняк, но в это время послышались вопли Мироныча. Он наконец-то вернулся из города, но не поспешил покормить Дика или отдать самогон Петьке Варфаламееву, а наехал на Жорку. Бывший интернационалист как раз вышел покурить на крыльцо, вот там на него наехал старый хрыч.

 - Вы знаете, вы непорядочный человек! – надрывался Мироныч, перекрикивая своего оголодавшего дармоеда. – А я, между прочим, дополнительно потратился на спектральный анализ того горшка, который вы мне подсунули!

 - Ты порядочный, - веселился неунывающий Жорка. – А если потратился – запиши на мой счёт.

 - И запишу! – визжал бывший советский директор, не успевший стать демократическим олигархом местного значения только потому, что его выперли из директоров задолго до приватизации. – Вы что думаете, я вам это оставлю? У меня семеро сыновей на руках, одна дура-дочка, шестнадцать внуков, четыре внучки и чёрт знает сколько правнуков! А я должен прощать вам ваши долги?! Нет уж, увольте!

 - Мироныч! – крикнул Сакуров. – Покормите Дика! Или хотя бы выпустите его – я сам покормлю…

 - Здравствуйте, Костя! – откликнулся старый хрыч. – Сейчас выпущу. Кстати, я слышал, вы получили зерно и зарплату?

 «Откуда?» - удивился Константин Матвеевич.

 - Да, получил, - сказал он.

 - Когда я могу взять причитающуюся мне долю? – поставил вопрос ребром Мироныч.

 - Ну, денег я вам не дам, - с неожиданной твёрдостью возразил Сакуров, - потому что мы с вами остались без привеса. Можете спросить Мишку. А вот половину зерна забирайте хоть сейчас.

 - Так я пошёл за мешками! – обрадовал Сакурова Мироныч. – И Дика заодно выпущу…

 Мешки у Мироныча оказались что надо. Очевидно, их шила сама Аза Ивановна, а образец взяла с чехла, в котором бывший капитан политотдела притаранил из побеждённой Германии трофейное фортепиано. Таких мешков Мироныч принёс десять штук, пытаясь убедить Сакурова в том, что в каждый мешок входит даже меньше пятидесяти килограммов зерна. Но Жорка распорядился мерить зерно вёдрами. Мироныч с вёдрами не согласился. Тогда Жорка сказал, чтобы тот просто шёл на хрен без всякого зерна. Мироныч покочевряжился-покочевряжился и согласился.

 - Надо было десять Варфаламеевских мешков не опорожнять, - заметил Сакуров, почти без сожаления наблюдая, как Мироныч без их с Жоркой помощи наполняет свои мешки своим пятнадцатилитровым ведром и на тележке увозит в один из своих сараев.

 - И плакали бы тогда мешки Варфаламеева, - возразил Жорка.

 - Как? – не понял Сакуров.

 - Молча, - сказал Жорка. – Тут такой народ, что если к кому какое добро попадёт, то пиши пропало.

 - Что ты говоришь? – удивился Сакуров.

 - То и говорю. В прошлом году, тебя ещё не было, мы тут выпивали на полянке, а Шура, твоя соседка, принесла трёхлитровую банку с огурцами на выброс. Принести – принесла, а пустую банку забрать не догадалась. Зато Мироныч после гулянки всё прибрал и банки не стало. Так же, как нескольких мельхиоровых вилок с ложками, притараненных дураком-Семёнычем.

 - Что ты говоришь? – снова удивился Сакуров и мельком подумал о том, что сколько он здесь ни живи, удивляться не перестанет. Подумав, Константин Матвеевич спросил Жорку:

 - Слушай, а тебя этот ровесник Николая второго кровавого (61) не замучил? Ведь он тебе прохода не даёт со своими тупыми претензиями?

 - Ну, мне это всё из-за моей контузии по барабану, - отмахнулся Жорка, - но иногда охота утопить их обоих.

 - Обоих – это кого? – уточнил Сакуров.

 - Мироныча и Дика.

 - Дика за что? Его бы накормить, как следует…

 - Наших собак, как наших людей, хрен накормишь, - туманно пояснил Жорка. – Наши люди и наши собаки могут вообще обходиться без всякой жратвы, но стоит их к ней подпустить… 

Глава 37.

 Сакуров, продолжая держать себя за горло в том смысле, что не позволял туда просочиться никакой градусной влаге, как бы ему ни хотелось, продолжал ожесточённо упираться на ниве собственного земледелия с прикладным к нему скотоводством. Он продолжал, дни летели, как виртуальные птички сквозь не густо сплетённую сеть призрачного времени, а Константин Матвеевич не уставал удивляться Жоркиной способности не унывать во все времена, какие бы они не были. Будь то период почти беспробудного пьянства, самоотверженного труда всухую или никакого времяпрепровождения, когда Жорка и не пил, и не работал. В такие периоды бывший интернационалист запирался в своей избе и запоем читал то ли Чехова, то ли Достоевского. В такие периоды его не могла потревожить ни одна собака, и даже Сакуров не мог достучаться до своего ближайшего соседа. Потому что на стук Жорка не отзывался, но валялся на своём диване, дымил дорогими сигаретами и совершал очередное автономное плавание под парусами сухопутного Достоевского или не более мористого Лескова.

 Впрочем, на следующий день после своего приезда из своего Подмосковья Жорка не запил и не увяз в любимой им русской классике, но развил бурную трезвую деятельность. Сначала они с Сакуровым, как истинно русские люди (японский папаша Константина Матвеевича в этом случае не в счёт) купили десятерых поросят и поставили их в сарай к Сакурову. Потом, когда поросята принялись дружно визжать, требуя нормальной еды, а не Мишкиной пшеницы, приятели бросились хлопотать насчёт приобретения удобоваримых отрубей. И без проблем разжились пятью тоннами вышеозначенного продукта. Отруби ссыпали в заготовленные хозяйственным Сакуровым закрома, а кормить поросят прикинули просто: греть воду, заливать ею отруби и в таком виде преподносить визжащим недорослям. Но поросята, заразы, пошли в отказ от такой жратвы. Пришлось срочно мотать в город и закупать молока. С молоком дело пошло много лучше.

 «Так это сколько молока мы на них переведём?» - волновался Сакуров, имея в виду себестоимость будущей свинины. Дело в том, что отруби они с Жоркой купили левые, по бросовой цене, поэтому могли рассчитывать на рентабельность предприятия, однако стоимость молока к предполагаемой рентабельности не имела никакого отношения.

 «Не ссы, братан, - утешал Сакурова контуженный сосед, - молоко будем изымать из обращения постепенно, а пока без него не обойтись…».

 «Почему?» - спрашивал наивный Сакуров. Нет, он видел свиней и в Грузии, но там были какие-то игрушечные свиньи, которые бегали по сельской местности, как собаки, и питались, чем придётся. Российские свиньи привыкли вести исключительно оседлый образ жизни и питаться основательно. Ну, и вырастали они, не в пример грузинским, раз в пять больше.

 «Потому что перед продажей поросят на рынке всякий заботливый хозяин старательно подкармливает их молоком, - терпеливо объяснял Жорка. – Ну, чтобы выглядели товарно и вели себя прилично: не визжали и не жрали то, в чём их привезли на рынок…».

 «По-ня-а-тно», - бормотал Сакуров. Он, как заведённый, бегал от плиты к сараю, от сарая к плите, от крыльца к колодцу и так далее. Кошки, притараненные Варфаламеевым и подкормленные парным мясом, со двора не уходили, и мыши, избалованные попустительством Сакуровского кота, стали прикидывать о перемене места жительства.

 А ещё Сакуров убедился в Жоркиной правоте о ценах на коз. То есть, заскочив на базар за какой-то (помимо парного мяса для себя и Врфаламеевских кошек) надобностью, Константин Матвеевич не поленился прицениться к малогабаритному скоту. И оказалось, что Мишкин сосед впарил Сакурову свою козу по цене выставочного раритета. Данный раритет вёл себя смирно, давал по полтора литра молока ежедневно и кот козой был весьма доволен. Сакуров же, лишний раз убедившись в Мишкиной гнусности, гадал о дальнейших подлостях, которые ему готовила подсунутая им коза.

 Во-первых, он никак не мог понять, почему коза, ни разу не разродившись козьим отпрыском, таки давала молоко?

 Во-вторых, проезжавшие как-то раз по деревне на грузовике селяне из Лопатино, увидев высунувшегося из избы Сакурова, стали дружно хохотать и наперебой спрашивать, не понесла ли его благоприобретённая коза?

 Обозлённый Сакуров послал весь грузовик подальше, а в ответ услышал усилившийся хохот, затихающий по мере удаления транспортного средства. На шум вышел Жорка, они с Константином Матвеевичем перекурили, и бывший интернационалист посоветовал соседу впредь не посылать незнакомых людей всем составом (или вместе с перевозимым их транспортом) подальше.

 «Это ещё почему?» - огрызнулся Сакуров.

 «По кочану, - популярно ответил Жорка. – Вообще, веди себя прилично».

 Сакуров хотел огрызнуться вторично, но не стал.

 «Чёрт его этого Жорку знает, - подумал он. – То у него все козлы, то он меня обвиняет в неподобающем поведении по отношению к данным козлам. Хотя, что с него взять: ведь Жорка стопроцентный русак…».

 В этом месте своих размышлений Константин Матвеевич поймал себя на первом проявлении русофобства.

 «Надо же», - только и подумал он тогда и сильно устыдился, потому что если он и был наполовину нерусский, то ко второй своей половине он относился не настолько патриотично, чтобы с высоты данной половины свысока поплёвывать на половину его коренного местожительства. Да что там патриотично. Если честно, то Сакуров недолюбливал японцев за их чрезмерную привязанность к Курилам и южной половине Сахалина. И за их чрезмерную любовь к американцам, которые японцев сначала двумя атомными бомбами вот как уделали, а потом стали их лучшими друзьями.

 В общем, Сакуров тогда слегка запутался: с одной стороны первое проявление русофобства, с другой – неприязнь к японцам. С первой стороны превалировали реформы доморощенных российских демократов, гнусные выходки Мишки, подлые поползновения Мироныча и «родственное» отношение родного дядьки. С другой – маячила советская идеология, обвинявшая японцев во всех тяжких. Хотя, если разобраться, то хрен их, Курил, знает: чьи они на самом деле? А что касается до дружбы с американцами, то уж лучше с ними, чем с СССР. Потому что от дружбы с СССР можно стать дармоедами вроде кубинцев, но не высокотехнологичными японцами. К тому же ещё неизвестно, кому больше повезло, что японцы отказались дружить с глупыми советами – советам или японцам? Ведь если бы на шею глупым советам присели ещё и японцы, то…

 «Ты чё пригорюнился?» - прервал Сакуровские размышления Жорка таким беспечным тоном, словно минуту назад и не собирался поучать соседа.

 «Да так», - отмахнулся Константин Матвеевич.

 «Гони бабки, - велел Жорка. – Завтра я отваливаю в столицу. А после послезавтра, если всё будет нормально, пригоню тачку».

 «Это как ты её пригонишь?» - удивился Сакуров.

 «Молча, - успокоил соседа Жорка. – У меня права ещё до армии были, а чтобы менты не приставали, надену протез. Ферштейн?».

 «У тебя права с нужной категорией?» – уточнил Сакуров.

 «Далась тебе эта категория? – ухмыльнулся Жорка. – Если менты меня остановят и обнаружат, что я веду автобус одной левой…».

 «Тогда на хрена тебе права?» - удивился Сакуров.

 «На всякий пожарный», - чисто по-русски объяснил Жорка, а не чисто русский Сакуров так и не понял, о каком пожарном случае речь, если а) тебя тормозят менты б) требуют предъявить права в) не находят в них соответствующей категории и г) обнаруживают, что нарушитель ведёт автобус с помощью одной руки, потому что протез у него только для красоты?

 Жорка не подкачал и пригнал, как и обещал, микроавтобус «Фольксваген» в назначенный им самим срок. Прибыл Жорка после полудня. Осень всё ещё приказывала долго жить, и слякоть не проходила. Въехав по раскисшей дороге в деревню юзом, Жорка надавил клаксон и, выписывая по осенней грязт замысловатую синусоиду, так и катился до своей избы. На звук клаксона выскочили Варфаламеев, Виталий Иваныч и Гриша. Гриша уже отправил супругу на станцию, где они с ней зимовали, но сам ещё торчал в деревне.

 Позже, услышав звук клаксона, на крыльцо выскочил Сакуров.

 - Ну, слава Богу! – истово перекрестился он и соскочил с крыльца, присоединяясь к односельчанам, которые поспешали за микроавтобусом. Варфаламеев бежал впереди всех, Гриша и Виталий Иваныч следовали чуть поодаль.

 - Здорово, деревня! – заорал Жорка, остановив микроавтобус возле своей избы и вылезая из кабины.

 - Жорка, родной! – запричитал Варфаламеев, припадая к односельчанину небритой щекой.

 - Ты не пьяный? – вместо приветствия подозрительно спросил Сакуров.

 - Трезвый, как иудей, которому не наливают! – весело сообщил Жорка.

 - Ну, это дело надо обмыть, - солидно сказал Виталий Иваныч.

 - Да, такое дело без этого никак, - поддержал его Гриша.

 Обмывали до упада. Жорка с Сакуровым воздержались, а вот Гриша, Варфаламеев и даже Виталий Иваныч оторвались по полной программе. Затем к обмывающим присоединился невесть откуда взявшийся военный. После военного оттуда же взялся Мироныч. Первым делом он треснул штрафную, о которой напомнил сам, затем обругал военного халявщиком, а потом потребовал погашения задолженности. На что Жорка покладисто достал из внутреннего кармана куртки пять зелёных пачек и вручил их старому мерзавцу.

 - Это… что? – не поверил своим подслеповатым глазам Мироныч.

 - Пятьсот баков, - небрежно сказал Жорка. – Извини, что по доллару, но зато все в банковских упаковках. Видал?

 - Ух, ты! – слегка и одновременно протрезвели военный, Гриша и Виталий Иваныч. Варфаламеев в это время прикидывал, чего бы такого из Басё в собственном переводе зачитать честной компании.

 - В банковских, говорите, - засопел Мироныч, вскрывая обёртку на первой пачке, - это чтобы я вам поверил на слово, будто в каждой пачке по сто долларов… Я уж, с вашего позволения, пересчитаю…

 - Считай на здоровье, а мы пока выпьем, - ухмыльнулся Жорка, но пить, разумеется, не стал. Они с Сакуровым сидели рядком, баловались кофеем и закусывали, чем Бог послал. Вернее, тем, что привёз Жорка из столицы. А привёз он изрядно.

 Остальные, кроме Варфаламеева, пить тоже не стали, но заворожено следили в течение двадцати с лишним минут, как Мироныч неторопливо слюнявил вожделенную зелень. И никто, даже образованный Виталий Иваныч, не обратил внимания на то, что вместо Джорджа Вашингтона на долларовых бумажках был «нарисован» Михайло Ломоносов. Разумеется, в парике, иначе его лысого от Джорджа Вашингтона, даже незнакомого, отличил бы и тёмный Гриша.

 - Ты чё, с дуба рухнул? – спросил Сакуров шёпотом Жорку, так же, как и остальная честная компания, не признавший в зелённом портрете на американском долларе отечественного светилу в разных науках, изобретателя закона сохранения материи и специалиста по написанию разных од с помощью силлабо-тонического стихосложения, придуманного им самим же.

 - Они же фальшивые! – также шёпотом усмехнулся Жорка. – Один знакомый учёный крендель слепил на компьютере и распечатал на своём принтере. Всего-то делов – литр водки плюс моя бумага. Врезаешь?

 - Угу, - неопределённо возразил Константин Матвеевич, имевший понятие о компьютерах, принтерах, сканерах и прочих факсимильных прибамбасах понятие самое поверхностное.

 - Деньги как листья…

 Срывает их с дерева.

 Ветер жадности, - выдал пьяненький Варфаламеев, перевёл свой взгляд с пересчитываемых Миронычем долларов и подмигнул Жорке. Жорка подмигнул умному Варфаламееву, а Мироныч, закончив пересчёт, сунул деньги за пазуху и заявил, что такими мелкими купюрами он принимает Жоркин долг только из уважения к последнему. Каковое уважение будет стоить Жорке ещё сто долларов. Компаньоны – Виталий Иваныч, Гриша и военный – синхронно крякнули и потянулись к своим стаканам.

 - Он ещё и недоволен, - возмутился Жорка. – А помнишь послевоенную денежную реформу?

 - Не помню, - пошёл в отказ старый хрен.

 - Он не помнит! – ухмыльнулся Жорка. – Ты тогда, наверно, как только пронюхал о реформе, первый распорядился изъять всю медь из заводской кассы в свою пользу. Ась?

 - Так то медь, - загорячился старичок, - а это бумага!

 - Советская медь против американской бумаги? О чём ты говоришь! И это в то время, когда вся страна, высунув язык от усердия, выполняет рекомендации умных штатников по уничтожению проклятого наследия империи зла в виде лёгких фабрик, тяжёлых заводов и на атомном ходу подводных лодок и пароходов?

 - Вот именно, - поддакнул Варфаламеев, а Мироныч, заметив количество оставшейся водки и закуси, удрал на минутку прятать не совсем благоприобретённые и совершенно фальшивые баки.

 - Вот именно! – загорячился Виталий Иваныч, патриот империи зла. – Все заводы стоят, потому что бардак кругом, а Ельцин с утра в жопу пьян!! А экономической политикой страны рулят бывший вор Боровой и американский прихвостень Гайдар!!! Боровой советует переходить на торговлю исключительно сырьём, потому что у нас его навалом, а Гайдар предлагает лечить размягчённый от бездеятельного ожидания бесплатных благ коммунизма народ шоковой терапией!!! Нет, представляете, что делается??? На данный исторический момент мы имеем семидесятипроцентную безработицу, потому что новые хозяева фабрик и заводов за неимением сырья на продажу в своих огородах стали пилить приватизированные фабрики и заводы на части и толкать металлолом китайцам. Так как эти фабрики и заводы могут работать, если скоро от них останутся одни пустые корпуса? (62) Которые даже освещать нечем! Ведь пока теперешние хозяева законно пилят свои законно приватизированные заводы и фабрики, распоясавшееся ворьё снимает у них под носом медные провода и тащит в металлоприёмку, потому что на медь установился повышенный спрос…

 - Да, теперя медных гильзов в магазине днём с огнём не сыскать, - пожаловался о своём Гриша и потянулся за своим стаканом. – Теперя патроны в магазине только импортные и только упакованные. Стоит, зараза, такой в десять раз дороже нашего, а ковырнёшь: и пыж не тот, и дробь хлипкая, и порох ничем не пахнет. Нет, таким патроном стрелять никак нельзя, потому что на пенсию таких можно купить штук пятьдесят, не больше…

 - А я что говорю??! – продолжил не совсем последовательно кипятиться Виталий Иваныч, поскольку торопился и выступить, и выпить, и закусить. – Я раньше на пять рублей мог купить дюжину алюминиевых кастрюль, а теперь одна медная кофеварка стоит полпенсии, потому что нержавейку тоже за кордон потащили!!!

 - А раньше, бывало, купишь сотню медных гильз на червонец, - гнул своё Гриша, также выпив и закусив, - ещё на два пятнадцать банку бездымного пороха и идёшь домой. Нарежешь, бывало, проволоки, набьёшь ею гильзы, а газетой «Правдой» запыжишь, как следовает. И можешь охотиться хоть целый месяц на двенадцать рублей и пятнадцать копеек…

 - А всё потому, что цветмет за границей стоит вот каких денег! – не отставал Виталий Иваныч. – Это же стратегическое сырьё!

 - Вот именно, - встрял в базар Жорка. – Из алюминия, например, делают пивные банки, а из меди – китайскую патину эпохи Мин.

 - Вот именно! – не понял юмора поддатый Виталий Иваныч. – Ты попробуй оставить армию НАТО без баночного пива!

 - А ещё на пыжи «Известия» были хороши, - мечтательно молвил Гриша. – Они, конешна, и сейчас «Известия», но уж и бумага не та, и стоят они не три копейки…

 - Унылый вечер.

 Скрасят беседа и чай.

 Не в деньгах счастье… - разродился очередным хокку Варфаламеев и таки выпил водки.

 - Басё? – уточнил Жорка.

 - Он самый, - не моргнув глазом, подтвердил бывший штурман дальней авиации.

 - Когда ты его переводить успеваешь, - ухмыльнулся Жорка.

 - Работаем, - скромно возразил добрый пьяница Варфаламеев.

 Сакуров сидел за общим столом, рядом с ним пристроился военный и доставал рассказами о своём боевом прошлом. Но так как рассказчик из военного был никакой, то Сакуров только маялся. При этом Константин Матвеевич маялся вдвойне: во-первых, ему страшно хотелось выпить, во-вторых, военный с рассказами о его боевом прошлом. О том, как он в своё время откосил от поездки в Афганистан, придумав строить на территории бригадного огорода какой-то совершенно уникальный парник, где в течение всего года можно было выращивать дармовую закусь для вечно жаждущего комсостава.

 - Не, ты знаешь, какие у меня были помидоры? – цеплялся к Сакурову пьяный военный. – Во такие у меня были помидоры!

 И военный разводил руками.

 - Кстати, насчёт помидоров, - возник в избе, словно сильно подержанный призрак, Мироныч, - вы не забыли, что должны мне десять вёдер? Могу взять в маринованном виде.

 - Да что там в маринованном! – взмахнул огромными руками военный. – Ты бы попробовал те, которые я в своём парнике на бригадном огороде выращивал! Во какие помидоры я там выращивал!

 Военный снова развёл руки, изображая гармониста.

 - Сколько раз я пропустил? – переключился на тему более актуальную, нежели во какие помидоры из боевого прошлого военного.

 - А кто ж его считал? – удивился Гриша, продолжая мечтательно жмуриться на тему своих былых охотничьих подвигов за двенадцать рублей и пятнадцать копеек в месяц.

 - Тогда я выпью два раза, - решил старый хрен, треснул раз, закусил, треснул два, потянулся за огурчиком, его повело в сторону и Мироныч упал на пол. Поднимать его никто не стал, потому что Варфаламеев и сам уже плохо сидел, а остальные избыточным человеколюбием не страдали. Поэтому Мироныч повозился на полу, повозился и заснул.

 - Довели страну до ручки! – не унимался Виталий Иваныч. – За рекордно короткий срок довели! Предатели…

 - Я больше скажу, - отцепился от Сакурова военный и переключился на Виталия Иваныча. – Сейчас на эстраду смотреть страшно, потому что все почти голые, а петь никто не умеет. Или масло взять – одна химия. Чёрт знает что творится! А я никак гражданскую квартиру получить не могу, вот и сижу в доме за гарнизонным забором. Там, кстати, коммерческий ларёк открыли и торгуют круглосуточно. Но мне этот ларёк на хрен не упёрся, потому что самогон я сам гоню. А вот кое-какие семена приходится покупать. Так что вы думаете? Искал я так семена американской клюквы, нашёл, купил, посадил, и на этом месте вырос какой-то куст с шишками. Или сын из Средней Азии из армии пишет: сгущённого молока, пишет, у них навалом, потому что таджики его не едят, а хлеб привозят два раза в месяц…

 - Слышь, Жорка, - воспользовался моментом Сакуров, пока военный бестолково апеллировал Виталию Иванычу, - а если он с этими долларами сунется что-нибудь покупать?

 Константин Матвеевич имел в виду Мироныча и фальшивые баки, всученные им легкомысленным Жоркой.

 - Никуда он с ними не сунется, - успокоил соседа контуженный Жорка. – Он их даже Ваньке или Азе Ивановне не покажет. Он теперь будет молиться за скорейшую реформу американской зелени, которая не коснётся его однодолларовой капусты.

 - Логично, - согласно буркнул Константин Матвеевич, с тоской наблюдая пьяное веселье. Трезвый Жорка умудрялся не портить картину, но, глядя на него, Сакурову хотелось выпить ещё больше. 

Глава 38.

 Ожидая осени, а за ней зимы, Константин Матвеевич Сакуров ожидал хоть какой передышки в делах, но никакой передышки не получилось. Жорка стал подолгу пропадать в своём Подмосковье, и поросята целиком оказались на плечах бедного Сакурова. Но он не роптал, кормил хрюкающее поголовье строго два раза в день, тут же путались под ногами благоприобретённые куры, петух исправно голосил, да ещё коза время от времени напоминала о своём присутствии. Другими словами, она, в отличие от хрюкающих коллег и горлодёристого петуха, свой голос подавала редко, но возиться с ней приходилось изрядно. Во-первых, выдаивать из козы положенные полтора литра оказалось делом довольно трудоёмким, поскольку, помимо помывки и смазки вымени, козу ещё и приходилось привязывать за задние ноги, чтобы она ими не совалась в ведёрко или не сшибала его после дойки на землю. Во-вторых, эта сучья коза, гуляя по зарослям на задах огородов учительницы и Сакурова, умудрялась собирать на себя столько репья, сколько Сакуров сам в этих зарослях никогда не видел. В-третьих, коза почему-то не хотела нормально пастись, а бегала кругами вокруг вбитого в землю штыря, пока верёвка с кожаным ошейником не перекручивались до такой степени, что коза начинала хрипеть от удушья.

 - Вот зараза, - по-бабьи причитал Константин Матвеевич, вытаскивая полузадохнувшуюся козу из ошейника и вычёсывая репьи из её шерсти.

 - Бэ-э! – не соглашалась коза.

 - Мур-мур, - одобрительно возражал кот, околачиваясь рядом и ожидая вечерней дойки.

 - Сейчас, сейчас, - бормотал Сакуров.

 Надо сказать, молоко у козы оказалось вкусное и ничем не пахло. Пол-литра доставалось кошкам и коту, литр выпивал Сакуров. К нему, было, подъехал Мироныч, чтобы менять козье молоко на самогон, но Константин Матвеевич отшил старого халявщика.

 Что касается микроавтобуса и прав с категорией, то с ними проблем не возникло. Микроавтобус водился легко, а права и категория выдались Сакурову в местной милиции за сто пятьдесят долларов. Причём всё устроилось за один день.

 Мироныч и тут хотел помочь, но он просил за посредничество триста долларов, а сроки получения нужных документов устанавливал неопределённые, поэтому также был послан в известное место.

 Другими словами, Сакуров стал русеть и последнее время уже ни с кем из окружающих не деликатничал. Во всяком случае, с Миронычем Константин Матвеевич обходился исключительно с помощью кратких крепких выражений, но не так-то просто было от него отделаться. Во-первых, он доставал Сакурова интересами о задолжавшем старому хрену Семёныче и оставшемся должным ему же Жорке. Во-вторых, бывший директор повадился кататься на микроавтобусе в Угаров. Мироныч хотел бы и обратно ехать на «Фольксвагене», но не тут-то было. А вот бесплатным проездным билетом в один конец на всю оставшуюся жизнь на халявном транспорте он себя обеспечил. Потому что Сакурову легче было отвезти Мироныча в город, чем терпеть его компанию в деревне. Первое время Константин Матвеевич успевал уезжать в город за какой-либо нуждой один, но Мироныч стал вставать спозаранку и, заслышав возню на подворье односельчанина, спешил к нему.

 - К вам можно? – издевательски вежливо спрашивал он, вползая в избу.

 - Нет! – рявкал Сакуров, разливая молоко в разную посуду для себя и кошек с котом.

 - Я могу попробовать молоко на вкус, - лез к посуде Мироныч, - и профессионально определить его качество с учётом должного количества в нём белков, жиров и углеводов.

 - Не сегодня, - возражал Сакуров и прятал посуду.

 - Жорки опять нет в деревне? – заводил свою волынку старый хрен.

 - Слушай, отвали, а?! – рычал Сакуров и мельком давался диву с самого себя, в кратчайшие сроки обучившегося хамить человеку, годившемуся ему в дедушке.

 - А Семёныч ещё не приехал? – не отставал Мироныч.

 - Как будто ты сам не знаешь, - кипел Сакуров, прикидывая, за каким хреном ему сегодня надо в город. В общем, делать там ему было нечего, разве что прикупить гвоздей, уходивших в хозяйство, как вода в песок. Помимо гвоздей, в хозяйстве постоянно не хватало хлеба, который батонами поглощал Дик. К нему, в отличие от хозяина, Константин Матвеевич продолжал относиться по-человечески.

 - Я знаю, что Семёныч должен мне бутылку водки… или сто рублей? – принимался валять дурака старый перец. – О чём это я! Я ведь знаю, что Семёныч должен мне бутылку водки… нет, две! И сто рублей… нет, двести. А Жорка мне должен сто долларов…

 - А на те пятьсот вы уже что-нибудь купили? – путал бес Сакурова и он задавал вопрос, который задавать не следовало.

 - Те пятьсот я вложил в дело, - на ходу врал Мироныч, - но дело не состоялось и деньги пропали. Это всё потому, что отдавая деньги, Жорка их пожалел и сглазил. В общем…

 - Интересно, что это за дело такое? - вовсю ухмылялся Сакуров, просвещённый контуженным Жоркой насчёт Ломоносова вместо Джорджа Вашингтона.

 - Дело как дело, - хитрил Мироныч, - но не о нём речь, а…

 - Всё! – поднимал руки Сакуров, с тоской думая о том, что завтракать он будет только по возвращении из города, потому что кормить завтраком этого престарелого упыря Мироныча он не собирался. -  Я еду в город!

 - Ну, раз вы в город, то и мне туда же, - сообщал Мироныч, но уходить из избы не собирался.

 - Что ещё? – злился Сакуров, ощущая нестерпимый зуд в той ноге, которой он мог бы лучше пнуть односельчанина и соотечественника.

 - Вы поросят покормили? – заботливо интересовался старый хрен, имея в виду поживиться поросятиной в то время, когда она будет освежевана.

 - Покормил, мать твою! – орал голодный Сакуров.

 - Я, пожалуй, схожу в сарай, посмотрю, как там наши поросята, - не унимался Мироныч.

 - Сарай я запер, - с расстановкой сообщил Сакуров, - а через минуту собираюсь запереть избу. Понял?!

 - Да что вы так нервничаете? – невинно удивлялся Мироныч. – Как собирались, так и запрёте. А как запрёте, так сразу поедем, потому что вещмешок я уже приготовил, и ждать вам меня не придётся.

 - Спасибо…

 - Кстати, у вас нет яиц на продажу?

 - Когда это ты яйца покупал…

 - А когда вы из города поедете обратно?

 - Не знаю… у меня там дел навалом…

 - Когда закончите, заезжайте за мной.

 - Всенепременно…

 - Только не так, как в прошлый раз, когда я вас ждал три дня, а потом мне пришлось идти в деревню пешком. А Дик, между прочим, всё это время голодал.

 - А вы бы его не запирали в сенях…

 - Как же мне его не запирать? А кто тогда будет охранять мою избушку?

 - Чёрт с тобой, продолжай запирать…

 - А вам его не жалко?

 - А вам собачье говно в сенях не надоело? – парировал Сакуров, присовокупляя в уме «сволочь». Дика Константину Матвеевичу было жалко, поэтому, чтобы не возить старого мерзавца хотя бы из города, он долотом пробил отверстие в стене его домика, сложенного из старых шпал, и в эту дырку кормил Дика. Мироныч, разумеется, про дырку не знал, и продолжал давить на жалость. Или на нервы, потому что у кого они выдержат, если под боком сутками напролёт воет взрослеющий голодный кобель.

 - Может, вам бензин нужен по льготной цене? – интересовался Мироныч, залезая в кабину микроавтобуса.

 - Пошёл в жопу…

 - Вы на ухабах поаккуратней, а то у меня в вещмешке три десятка яиц, - не унимался старичок.

 «Эх, Петька!» - в сердцах поминал доброго пьяницу Варфаламеева Константин Матвеевич, выруливая на большак.

 Мотаясь в город и обратно, Сакуров примечал места, где бывшие колхозники сложили какие – никакие стога. И, когда наконец-то подморозило, Константин Матвеевич стал возить по ночам сено с соломой. В общем, о пропитании козы ему особенно заботиться не приходилось, хотя выковыривать сено и солому из стогов оказалось делом нелёгким. Ещё раньше Сакуров укутал сакуру, а теперь безбоязненно ожидал снега. Однажды, дыша свежим ночным воздухом возле укутанной вишни, дымя самосадом в сторону мерцающих звёзд на холодном небе, он услышал какие-то голоса. Услышал – и его пробрала лёгкая дрожь. Наверно, потому, что это были такие голоса, которые доносились непонятно откуда, и эти голоса подозрительно напоминали тех персонажей, с какими наяву Сакуров никогда не встречался.

 «Вот задница», – подумал Константин Матвеевич, постарался унять дрожь и стал прислушиваться. Сначала он хотел списать галлюцинацию на какой-нибудь естественный шорох, но ни черта путного у него не вышло, потому что где голоса, а где – шорох. Поэтому, идентифицировав невозможность списать возможную галлюцинацию на счёт безобидного шороха, Константин Матвеевич задрожал ещё качественней.

 А голоса стали звучать явственней и спустя самое короткое время обозначились смешанным дуэтом. Короче говоря: один голос оказался женским, другой – мальчишеским.

 - Ай-я-яй, - вслух пробормотал Сакуров. Он хотел себя подбодрить, но сделал только хуже. Во-первых, дрожь трансформировалась в какой-то невозможный колотун, во-вторых, бывший морской штурман словно примёрз к месту. То есть, он пытался сделать ноги в сторону избушки, но не мог, а стоял возле сакуры, трясся и старался мысленно заверить себя, что от галлюцинаций ещё никто не умирал.

 А в это время голоса взялись на разные лады повторять одно и то же слово. Разобрав его, Сакурову стало ещё страшней, хотя куда уж дальше.

 «Ничего себе, отдохнул», - полуобморочно подумал Константин Матвеевич, тупо уставившись на дотлевающий возле «деревянных» ног окурок самокрутки. А женский голос ласково пел ему:

 - Сакура… сакура… сакура…

 - Сакура… сакура… сакура, - вторил женскому голосу мальчишеский.

 «Это что же происходит с моим многострадальным чердаком?! – пронеслось панической мыслью в пределах вышеупомянутого чердака. – Ведь я же бросил пить!!!».

 С грехом пополам констатировав бессовестное несоответствие между происходящей с ним фантасмагорией и трезвым образом жизни, Константин Матвеевич попытался оправдать причину своего страха тем, что он просто боится сойти с ума, поскольку какой дурак испугается одних только голосов. Хотя, если быть до конца логичным, то следует признать, что любой дурак наверняка испугался бы голосов, которые звучали как бы и наяву, но принадлежали таким персонажам, каких наяву не существовало. Зато данные персонажи могли запросто привидеться вышеупомянутому дураку в горяченном сне, и про которых горький пьяница Варфаламеев утверждал, будто они из мифологии.

 Голоса же продолжали звучать, Сакуров трясся как осиновый лист, а в его воспалённом мозгу свербело две мысли. Первая свербела о сумасшествии, вторая – о тщетности благих намерений. А ещё Сакурову было очень обидно. В смысле: вот бросил пить и – на тебе – спятил!

 - Вот так уже и спятил, - подбавил жару невидимый Фома. – И всё-то у вас так: чуть где встретился с непонятным, чего не можно объяснить своим скудным умом, и – привет! – недолгие сборы, дальняя дорога и казённый дом типа психушки.

 «Всё, абзац», - безнадёжно подумал Сакуров и понял, что сейчас потеряет сознание, а если придёт в него, то сделает это в дурдоме.

 - А чего бояться? – непоследовательно возразил Фома. – Ведь это ещё большой вопрос: где у вас больше порядочных людей – в дурдомах или на воле. Ась?

 «Хрясь», - мелькнуло рифмованным междометием в угасающем сознании бывшего морского штурмана почти в унисон с произведённым шумом при падении его тела на колючий от лёгкого мороза дёрн. А ещё Константин Матвеевич успел подумать о том, что всё их заведённое с Жоркой хозяйство может в одночасье накрыться медным тазом в любом случае. И в случае смертельного исхода вынужденного переселенца от переохлаждения из-за продолжительности обморока, и в случае обнаружения его ещё живого тела каким-нибудь односельчанином, после чего тело могут отвезти сначала в нормальную больницу, а потом – в психушку. Потому что ни одна местная собака не станет стеречь их с Жоркой добро, но, напротив, пронюхав про временную бесхозность подворья, всякая местная собака постарается принять участие в разграблении вышеупомянутого добра, после чего оно исчезнет так быстро, как это бывает только в России. И ни добрый пьяница Варфаламеев, ни честный из-за искреннего следования коммунистическим идеалам Виталий Иваныч не смогут ничего поделать. Конечно, с такими делами обычно идут в милицию, но какой дурак станет напрягать постсоветских российских ментов на дело охраны добра рядового гражданина РФ? Потому что, не имея права и смелости грабить нововылупившихся миллионеров, банкиров или министров-капиталистов, но желая улучшать свои жилищно-транспортные условия с продовольственным обеспечением, постсоветские российские менты взяли в моду (от старших, между прочим, товарищей) укрупняться за счёт рядовых беспомощных граждан вроде Сакурова. А такую моду, чтобы ещё и охранять какое-то сраное добро каких-то рядовых граждан вроде Сакурова постсоветские российские менты заводить не спешили. Да и некогда бы им это было делать, потому что вменённая новорусским ментам в обязанность забота о сохранности новоявленной демократии, здоровья её отцов родных и их неблагоприобретаемого добра отнимала столько времени, что не дай бог каждому. К тому же следовало поберечь самих себя (ментов, то есть) и своё собственное добро. Собирая каковое ненаглядное где по доллару, а где и по рублику, ещё вот как приходилось побегать…

 В общем, подумать обо всём этом вырубившийся бывший морской штурман успел раз в сто быстрее, чем смог бы записать вышеозначенные мысли на бумаге, поэтому предобморочному состоянию кандидата в дурдом никто бы нормальный не позавидовал.

 Сакурову и его с Жоркой хозяйству повезло: второй прибыл из своего Подмосковья через десять минут после того, как вырубился возле экзотической вишни первый. Первым делом Жорка по-хозяйски вошёл в избу приятеля, никого там не обнаружил и, ведомый чьей-то непонятной волей, попёр в огород Сакурова. Там он нашёл приятеля в полной отключке и принялся его тормошить. Сначала Жорка обнюхал Сакурова, подозревая его во всех тяжких, но, не обнаружив никаких признаков опьянения, взялся трясти его и хлопать по щекам. Потом Жорка, убедившись в том, что Сакуров ещё сохраняет нормальную температуру тела, оставил почти бездыханного приятеля там, где тот лежал, и сбегал в свою избу. В избе Жорка, как бывший дисциплинированный старший сержант с боевым прошлым, всегда держал укомплектованную аптечку. Жорка достал из аптечки тампон ваты и ампулу с нашатырным спиртом, вернулся к приятелю и в три минуты поставил его на ноги.

 - Ну? – спросил бывший интернационалист, когда Сакуров открыл глаза и глубоко вздохнул.

 Сакуров чихнул в ответ и уставился на Жорку.

 - Жорка, ты? – вымученным голосом отозвался Константин Матвеевич.

 - Нет, призрак отца Гамлета, - буркнул Жорка и помог приятелю встать.

 - Чёрт! – в сердцах воскликнул Сакуров, потирая слегка озябшие руки.

 - Пошли в избу, - велел Жорка и потопал к дому односельчанина, где он оставил свою дорожную сумку. Дом не был заперт, свет Жорка не выключал, и любой прохожий, случись ему гулять мимо, мог заглянуть в одно из окон, никого не увидеть и заскочить в избушку чего-нибудь спереть. Такое случалось не раз, и, если хозяин успевал вернуться в избу прежде, чем добрый прохожий покинул её вместе с какой-нибудь полезной в любом хозяйстве вещью, добрый прохожий прикидывался дураком, желающим попить водички или спросить дорогу не то в Лопатино, не то в Вороновку. А если таковой оказывался знакомым, то вопрос разрешался ещё проще. Гость изображал нехарактерную радость от встречи земляков, хозяин прикидывал, как бы половчее обшмонать гостя, который уже мог чего-нибудь стырить и припрятать под одеждой. 

 Глава 39.

 - Так что с тобой случилось? – спросил Сакурова Жорка, когда они оба вошли в дом, никого постороннего там не обнаружили, закурили и уселись за обеденный стол.

 Сакуров, нервно затягиваясь хорошей сигаретой, честно рассказал Жорке о пережитой им галлюцинации.

 - Ни хрена себе, - резюмировал Жорка краткой. – А ты тут без меня не напивался?

 - Ни боже мой! – клятвенно выдохнул Константин Матвеевич.

 - Плохи твои дела, братан, - утешил приятеля Жорка.

 - Спасибо на добром слове, - поблагодарил односельчанина Сакуров.

 - Слушай, а может, тебе снова нарезаться до упада, и… В общем, недаром говорят, что клин клином вышибает…

 - А ты вместе со мной, - невесело усмехнулся Константин Матвеевич. – Сегодня мы с тобой нарежемся, завтра до упада похмелимся, а послезавтра Мироныч со своей Азой Ивановной, Ванькой и прочей их бедной роднёй начнут кушать поросят с кашей.

 - Скрупулёзно подмечено, - ухмыльнулся в ответ Жорка. – Кстати, Николай без меня за деньгами не приходил?

 - Нет.

 - Ладно, давай попьём кофе, - предложил Жорка, распаковывая поместительную сумку с плечевым ремнём, - а заодно обсудим текущую ситуацию.

 - А что, ты и бухла притаранил? – машинально поинтересовался Сакуров, с ненавистью обнаруживая в себе, где-то в районе пресловутой ложечки, предательские сосательные спазмы.

 - Как всегда, - успокоил приятеля контуженый односельчанин, - мы же в деревне не одни…

 Он продолжил вытаскивать из своей сумки разные продукты, в очередной раз поражая Константина Матвеевича их количеством. В том смысле, что, будучи инвалидом не сильно атлетического телосложения, Жорка умудрялся привозить рюкзак или сумку таких размеров, с какими и не всякий здоровяк управился бы. Однажды, по пьяной лавочке, когда у кого-то из пьющей компании возник интерес к Жоркиной грузоподъёмности, он объяснил, что такую грузоподъёмность ему привили в армии, где ему, помимо продуктов, приходилось носить пулемёт, усиленный боезапас в виде патронов с гранатами, бронежилет и кучу прочих необходимых предметов в виде сапёрной лопаты, пистолета, двух ножей, аптечки, радиотелефона и нескольких упаковок (на всякий случай) взрывчатки. Иногда, помимо вышеперечисленного, Жорке приходилось таскать на себе раненных товарищей или трофейных баранов. Ну да, товарищей Жорки иногда ранило (а иногда и убивало), а бараны были вкуснее тушёнки, хотя советская тушёнка была много вкуснее той, какую стали делать сначала кооператоры Горбачёва, а потом – демократы Ельцина.

 В общем, про свою грузоподъёмность Жорка в своё время объяснил популярно, но Сакуров продолжал удивляться, наблюдая, как из Жоркиной сумки появляются упакованные в вакуум сосиски, переложенные фольгой куры гриль, несколько упаковок листового чая, банок шесть арахисовой халвы (от подсолнечной Жорка чесался, как собака), литровая жестянка с оливковым маслом, полпуда бананов и четыре (в этом месте Константин Матвеевич чуть не захлебнулся слюной) литровые пластиковые бутылки какой-то импортной водки.

 Надо сказать, если бы Жорка пил, половину того, что он сейчас притаранил, бывший интернационалист оставил бы по дороге. А случалось так, что он приезжал вообще пустой, потому что сначала Жорка начинал кого-нибудь в дороге угощать, а потом его обчищали собутыльники. Они не брезговали ни деньгами, за которыми надо было лезть в карман к пьяному инвалиду, ни сумкой.

 Надо отдать должное Жоркиным попутчикам, обчищали они своего ущербного соотечественника не в каждую Жоркину поездку, а раз через третий. А что до драк с инвалидом, то случались они вообще редко, не больше одного раза за десять поездок. Если же до Жорки добирались российские менты, то ни о каких разах речь уже не заходила, потому что новые русские менты работали строго по не писанному пером уставу, который в первую очередь велел блюсти материальные интересы представителей постсоветской милиции, а только потом остальную законность. Ну, и порядок.

 Сейчас Жорка переживал сухой период, поэтому даже жареная курица, приготовленная Жоркиной супругой ему в дорогу, приехала целой.

 - Ну, что ты встал, как ослопная свеча (63) перед иконой Святой Троицы? – одёрнул остолбеневшего, пережёвывающего слюну, односельчанина Жорка. – Хоть бы чайник на плиту поставил. Ведь кофе же?

 - Блин, такая закусь, - пробормотал Константин Матвеевич, втыкая в розетку вилку электроплиты и ставя на неё пятилитровый алюминиевый чайник ещё из прежних времён.

 - Так, может, выпьем? – снова стал подстрекать Жорка. – Кстати, надо позвать Петьку. И кстати ещё: где Мироныч?

 - Я его в город отвёз ещё позавчера, и он, наверно, ждёт, когда я по пути из города заберу его обратно.

 - Понятно. А почему Дик не воет?

 - Я его покормил.

 - Как?!

 Сакуров, помогая Жорке собирать на стол, рассказал ему про дырку.

 - Ну, ты даёшь! А как наши свиньи?

 - Хрюкают.

 - Падёж ещё не начался?

 - С чего? Кормлю я их исправно, спят они на сухом, потому что в сарае у меня сам знаешь, как. Вот думаю буржуйку поставить для их обогрева.

 - Ты, Костя, молоток. А вот я тебя с нашим хозяйством совсем забросил, но у меня там кое-какие делишки образовались…

 Жорка неопределённо махнул рукой, а Константин Матвеевич уточнять не стал. Лишь заметил:

 - Да ты езди, сколько тебе надо. Только не пей. И меня, того, не подбивай…

 - Кто тебя подбивает? – удивился Жорка.

 - А чё ты всё подкалываешь: выпьешь – не выпьешь?! – неожиданно разгорячился Сакуров. – Сам-то ты понимаешь, что нам нельзя? Ведь если мы запьём, то, помимо поросят с кашей, Мироныч со своей резиновой роднёй слопает и мою козу, и наши доллары. Которых, кстати, осталось, не так уж много. А если учесть наш долг Николаю…

 - Да что ты разнылся: запьём, слопает, осталось не так уж много. Ну, и запьём, ну, и слопает. Авось, он когда-нибудь подавится, а мы как-нибудь снова выкрутимся.

 - Это не он подавится, а мы перевернёмся. От какой-нибудь дряни, которую нам будет покупать Мироныч на оставшиеся баки. Или менять на наши продукты. Да перевернёмся так, что никакой капремонт нам уже не поможет…

 - Всё, я пошёл, а то сейчас расплачусь!

 - Эх, Жорка! – напутствовал односельчанина Константин Матвеевич и включил вторую электроплитку, чтобы сварить на ней сосиски. После краткой пикировки с приятелем он неожиданно обрёл былую волю против употребления спиртного. Слюна пропала, бутылки с неизвестными импортными названиями глаз не раздражали, а мысли в голове насчёт недавнего происшествия с голосами приняли вполне оппортунистическое направление.

 «Подумаешь, какая-то фигня померещилась, - прикидывал бывший морской штурман, одновременно наблюдая за вороватым котом и закипающим чайником. – Ну, перенапрягся, ну, бывает. И потом: очевидно сказался резкий переход от пьяного образа жизни к трезвому. Вот оно стрезву и с перенапряга услышал тех персонажей, которых спьяну во сне видел. Потому что кого видел, тех, соответственно, и услышал. Ведь не услышал же, я, скажем, Бенито Муссолини или, скажем, Арнольда Шварценеггера, которые мне ни разу не приснились. То есть, логика моей сегодняшней галлюцинации налицо, следовательно, и паниковать не стоит. А вместе с тем кричать караул и бежать к местному психиатру, который раньше отправлял в дурдом тех, кто не признавал социализма? (64) Нет, брат, шалишь!».

 Сакуров и приятель его, Жорка Прахов, в этот раз снова не запили. Поэтому Варфаламеев оттянулся от души, а Гриша с Виталием Иванычем оказались в пролёте. Потом выпал снег, и Жорка снова отвалил на свою городскую квартиру. Перед тем, как отвалить, Жорка выговорил сумму, которую Константин Матвеевич мог отдать Николаю. Сакуров Жоркину рекомендацию исполнил до цента, и отдал дальнему родственнику Алексея Семёновича Голяшкина ровно столько, сколько заказывал Жорка. Николай, ясное дело, остался недоволен, но Сакуров, поднаторевший в отношениях с местным населением, просто спустил того с крыльца. Дальний родственник Семёныча ушёл, перемежая горестные вопли обманутого благодетеля невнятными угрозами в адрес Сакурова, Жорки и остальной Серапеевки, каковую деревню Николай обещал то ли спалить, то ли раскатать по брёвнышку. По пути дальний родственник Семёныча встретил Гришу. Последний уже заколотил избушку на зиму и приходил в деревню проверить её состояние, не пропуская случая освежиться на дармовщину не то у Варфаламеева, не то у Виталия Иваныча. Гриша, услышав угрозы Николая, дал ему по шее. Николай взвыл ещё горестней, но угрожать не перестал. В силу такой похвальной неугомонности он получил ещё по разу от Виталия Иваныча и даже от добряка Варфаламеева. Остальная деревня пребывала на зимних квартирах, Семёныч ещё не вернулся, поэтому Николай отделался, можно сказать, лёгким испугом.

 Минуя владения военного, Николай наткнулся на него. Военный вылез из кучи какого-то деревянного хлама, который притащил с территории бывшего фруктового склада, ныне интенсивно разоряемого, и перегородил путь Николаю, как невесть откуда взявшийся чёрт в полном полевом офицерском обмундировании. Николай кинулся плакаться военному, а военный принялся втюхивать Николаю специальный армейский пылесос.

 - Нет, ты представляешь?! – голосил на всю округу дальний родственник Семёныча. – Я их всех, можно сказать, и от тюрьмы спас, и от голодной смерти, а они мне за это…

 - Шо такое абразивный порошок, знаешь? – оглашал просторы той же округи звучным голосом военный, он же Гурчак Владимир Григорьевич, уроженец Приднестровья, так и не избавившийся от характерного всякому жителю вышеозначенного региона акцента. – Это такая зараза, шо от которой никуда. В общем, для неё есть специальный пылесос, который…

 А печально и таинственно притихшая после окончательного прихода зимы бескрайняя округа с неодобрением внимала людским голосам и воробьиному чириканью. Последние расходились не на шутку, очевидно, специальный воробьиный дозорный оповестил братву о засевшем к куче военного хлама рыжего кота, и братва по-своему ругала плотоядного злодея.

 - Ну, я им это так не оставлю! – вопил Николай. – Они меня ещё вспомнят!

 - Так тебе пылесос нужен? – не унимался военный. – Ведь это такая необходимая в хозяйстве штука, потому что когда нужно линзы в прицел подогнать прямо в кунге (65), потом как его подметать? Ведь после обработки линз кругом стекло, а с этим пылесосом – ого-го! Ну, берёшь? Недорого прошу…

 Военный упирал на «г» и тот факт, что таких уникальных пылесосов, сделанных по спецзаказу, в магазине не купишь. Дальний родственник Семёныча ссылался на своё интересное происхождение из семьи бывшего политзаключённого, отсидевшего в ГУЛАГе червонец за кражу колхозного имущества, каковое происхождение не даёт ему, Николаю, морального права не спалить деревню. Вдали, где выбеленный горизонт касался вызывающей голубизны морозного неба, появился Мироныч. С опушенных деревьев слетали неприкаянные снежинки, военный с Николаем продолжали общаться. К ним с неумолимой действительностью приближался Мироныч. Он шёл на лыжах, привезённых из побеждённой Германии. Когда старый хрыч сократил расстояние до такого, откуда подслеповатый Мироныч мог разглядеть собеседников, военный с Николаем разбежались. Первый нырнул в кучу деревянного хлама, притараненного известно откуда, второй смылся в сторону большака.

 Мироныч, в очередной раз не дождавшись, когда же сосед его, Константин Матвеевич Сакуров, отвезёт бывшего завоевателя фашисткой Германии обратно в деревню, припёрся на своих двоих. В этот раз, в силу появления устойчивого снежного покрова на просторах ареала обитания бывшего директора металлургического комбината, Мироныч припёрся не просто на своих двоих, но на них и на лыжах. На себе старый хрыч притаранил всенепременный сидор с бухлом на обмен продуктов из хозяйства Варфаламеева, кое-какую закусь на выброс и несколько килограммов старых ржавых гвоздей. Дело в том, что Мироныч тоже заколачивал избушку на зиму, но новые гвозди купить у него рука не поднималась. Вот он и побирался по знакомым, имевшим несчастье построить свои гаражи или загородные сараи рядом с гаражом Мироныча или его городской дачей. Знакомые особо не «хлебосольничали», но, лишь бы отделаться от занудливого старикашки, отдавали ему тот хлам, который сами употреблять уже не собирались. А Мироныч был рад и такому: он старательно выправлял гвозди и применял по назначению. Часть реставрированных, в прямом смысле этого слова, гвоздей, Мироныч умудрялся впаривать легкомысленному Семёнычу, который в силу своего пристрастия к пьянству подчас оказывался то без гвоздей, то без какого-нибудь нужного инструмента типа молотка или клещей. Семёныч принимал гвозди легко, не имея в мыслях платить за такой хлам ни копейки, а потом сильно удивлялся, почему он должен Миронычу не то бутылку качественной, купленной в нормальном московском гастрономе водки, не то сто рублей. Или все двести.

 В общем, Мироныч пришёл в деревню заколачивать избушку. По пути он никого не встретил, потому что все, заслышав вой Дика, попрятались. И даже Варфаламеев, сходивший на днях на базар, не стал высовываться из избы в ответ на настойчивые приветствия и стук в дверь, потому что Варфаламеев предусмотрительно запасся какой-то недорогой отравой у какой-то городской самогонщицы.

 «Пришёл», - мысленно констатировал Сакуров, наблюдая старого хрена, подползающего к его избе.

 - Здравствуйте, Костя, - занудил старый хрен, принимаясь обколачивать входную дверь избы Сакурова.

 - Да пошёл ты, - сквозь зубы пробормотал Сакуров и попытался заняться своими делами.

 Мироныч потоптался – потоптался и таки ушёл, не хлебалом соливши. (66) А спустя минуту на крыльцо Сакурова с восторженным лаем прискакал Дик.

 «Чёрт бы побрал вас всех и мою доброту», - подумал Сакуров и решил слинять в город, чтобы потом не везти старого халявщика. Константин Матвеевич оперативно прикинул, что ему надо купить, отслюнил немного российских рублей от небольшой кучи, образовавшейся после обмена долларов на стремительно обесценивающееся дерево, и осторожно вышел во двор. Здесь стоял компактный микроавтобус, и Константин Матвеевич, стараясь не шуметь запираемой задней дверью и отпираемой передней микроавтобуса, безболезненно погрузился в тачку и стремительно рванул из предусмотрительно распахнутых ворот двора. Он почти стремительно, виляя на первом снегу нешипованой резиной, докатил до избы Варфаламеева и, когда тот вышел на крыльцо, крикнул:

 - Петь, присмотри за домом! Хлеба не надо?

 - Присмотрю! Не надо! – махнул в ответ добрый пьяница Варфаламеев, и Сакуров снова дал газу. Поворачивая в сторону большака, он увидел выскочившего на улицу Мироныча, отчаянного семафорящего своими паразитскими руками.

 - Чего изволите? – ехидно спросил Константин Матвеевич и от души поклаксонил. Злорадствуя, он чуть не вляпался в запорошенную чистым снегом болотину, но вовремя юзнул в сторону, слегка буксанул левой стороной, но не застрял и поехал дальше.

 «Вот оно, торжество тёмной силы над остаточными проявлениями честного трудолюбия», - пришла в голову бывшего морского штурмана не очень внятная мысль. Константин Матвеевич хотел отмахнуться от этой невнятной мысли, но не мог, потому что мысль хоть и не отличалась приятно освежающей мозги математической ясностью, но была весьма актуальной в свете повального перехода былого советского мировоззрения на капиталистические рельсы. Когда бедная Россия, стряхнув с себя ярмо ненавистного социалистического прошлого, с радостными воплями от Чубайса и Новодворской рухнули в объятия остального цивилизованного мира. Вышеупомянутый остальной мир одними объятиями, надо отдать ему должное, не ограничился, но принялся иметь глупую Россию по полной программе в смысле закупаемого по дешёвке оружейного урана и медных проводов, а глупые российские труженики, не сумевшие пересобачиться в сутенёров или коммерсантов, оказались в глубокой жопе. И удача в виде бесплатного молока за вредность и льготных путёвок в курортные места уже не сопутствовала им, но кинулась от души помогать ловкачам вроде Абрамовича и Черномырдина. Или вроде Мироныча, потому что Миронычи оказались их поля ягоды.

 А вот таким, как Сакуров, Жорка или Варфаламеев катастрофически не везло. И всё потому, что бывшая советская Удача выказала себя обыкновенной продажной девкой, легко сместившей свою благосклонность с передовых шахтёров на жуликоватых буржуев сразу после смены советского режима на демократический. И это тем более оказалось обидным для дураков-шахтёров, что они громче других работяг шумели за демократию.

 Впрочем, если смотреть на это дело с другой стороны, диаметрально противоположной точке зрения каких-то сраных доярок и плохо пахнущих трактористов, то причём тут какая-то удача? Ведь главное дело – это торжество капиталистического гуманизма по отношению к банкирам, топ-моделям и адвокатам, пребывавшим в полном загоне во времена гнусного социализма. В смысле, получавшим такую же зарплату, как все. Что им было чрезвычайно обидно, особенно насмотревшись американских фильмов с помощью подпольного видеомагнитофона. Зато теперь, когда Ельцин решительно порвал со своим коммунистическим прошлым, можно было надеяться перегнать США по адвокатским доходам и количеству топ-моделей на душу населения. В то время как новые российские фермеры…

 - Вот именно! – в сердцах воскликнул Константин Матвеевич, с трудом выползая на большак, изрытый колеями. – Какой-то сучий американский адвокат за одну консультацию может заработать столько, сколько не выручит за весь свой урожай тот же американский фермер… Не выручит, влезет в новые долги, а туда же: да здравствует демократия! Я уж не говорю про наших адвокатов с нашими фермерами и нашу демократию. Сволочь…

 К кому относил последнее ругательство Константин Матвеевич – к американским адвокатам, российским фермерам или местному большаку – осталось загадкой, потому что сначала навстречу микроавтобусу выкатил КАМАЗ, занявший почти всю проезжую часть, а потом Константин Матвеевич вспомнил о цели своей очередной поездки в город. 

 Глава 40.

 Обзаведясь хозяйством, Жорка обозначил своё посильное участие в его совместном ведении с помощью специальной литературы, каковую литературу он стал регулярно привозить из Подмосковья не то в виде тематических журналов, не то в виде специальных брошюр. Константин Матвеевич читывал эту литературу на досуге, и всякий раз убеждался в своей полной некомпетентности по части выращивания поросят и остальной прикладной живности.

 Так, в одном специальном курином журнале Сакуров наткнулся на рекомендацию оборудовать курятник специальной лампой ультрафиолетового излучения для того, значит, чтобы куры не страдали от блох, каковых зловредных тварей будет уничтожать ультрафиолет, после чего – тотального уничтожения блох – у кур резко увеличатся надои. В смысле, яйценесучесть. Или яйценоскость?

 Короче говоря, в том же журнале, каковых мягких и не очень изданий появилось с приходом к власти банды Ельцина великое множество, рекламировалась и сама лампа, способная радикально бороться с вышеупомянутыми блохами, а заодно со вшами, тараканами, жуком-короедом и древесным грибком. Стоила такая лампа изрядно, высылалась по почте от какого-то новоявленного ООО (67), и впаривалась дуракам вроде Сакурова, потому что нормальный постсоветский крестьянин никогда не купил бы и самого журнала, заказанного этим сраным ООО, не говоря уже о том, что позволил бы надувать себя по почте.

 Но Сакуров, во-первых, крестьянин был неопытный, во-вторых, приученный советским образом жизни, он продолжал наивно верить всякому печатному изданию. Поэтому, прочтя про чудодейственную лампу, Константин Матвеевич кинулся её заказывать по указанному в журнале адресу.

 Надо отдать должное деятелям ООО, обернулись они оперативно, и Сакуров получил лампу авиапочтой всего через неделю после оформления заказа.

 Глупый сельский труженик с опытом работы в агропромышленном секторе всего без году неделя оплатил все расходы по пересылке, указанную в документе на получение стоимость лампы, а когда вскрыл бандероль, обнаружил обыкновенную ультрафиолетовую лампу, которую можно было купить почти в любом магазине в пять раз дешевле. Больше того: лампа оказалась перегоревшей.

 «Вот сучьё!» - подумал тогда Константин Матвеевич и поехал сдавать лампу на почту. Там над ним вежливо посмеялись, Сакуров разозлился ещё больше и решил завязывать связываться с «почтовыми» мошенниками. Ему бы ещё бросить читать журналы и брошюры, привезённые Жоркой, но они выглядели так глянцевито – аппетитно, что он не смог. И вычитывал какой-нибудь дельный, по его мнению, совет, предлагающий кормить птицу сверхсовременной разработкой Йельского университета США, кафедрой прикладного страусоводства.

 «Надо же, - бормотал простоватый Сакуров, зачитываясь описаниями разработки. – Йельского университета…».

 Конечно, не всё написанное ему нравилось. Особенно подробное описание перипетий и коллизий, предшествовавших «приезду» засекреченной формулы разработки в отечественную агрофирму, взявшуюся изготавливать птичий корм новейшей формации. Стоил корм недёшево, потому что фирме пришлось-таки потратиться на оплату услуг некоего промышленного шпиона. Реквизиты данного специалиста не указывались, но между строк проспекта легко читалась его – теперешнего «промышленника» – старинная принадлежность (читай – в гнусные советские времена) к цеху самой внешней разведки СССР. Где, между прочим, некогда работал и сам Вова Путин. То есть, не сумев моментально переквалифицироваться из пламенного коммуниста и советского офицера, присягавшего известно кому, в шестёрки к ведущему российскому демократу, бывший внешний разведчик и бывший коллега известно кого подался в промышленные шпионы. А так как промышленным шпионам приходилось рисковать больше, чем бывшим советским внешним разведчикам и теперешним демократским шестёркам, а риск стоил соответственно, то цена на корм таки кусалась.

 В общем, подобные проспекты писались для таких дураков, как Сакуров. И он, охмурённый перспективой волшебного роста своих кур до размеров хотя бы карликовых страусов, уже плевать хотел на кусачую стоимость продукта, а заводил микроавтобус, и, пока обворованные бывшим коллегой Вовы Путина американцы кусали заплаты на локтях своих твидовых пиджаков, мчался в Угаров на поиски чудо-корма.

 В общем, если бы у Сакурова не было ни автобуса, ни денег, он бы так часто не мотался ни в Угаров, ни даже в Рязань, потому что не всякий втюхиваемый дуракам товар имелся в райцентре. Но деньги у Сакурова ещё водились, автобус стоял под окнами, вот он и мотался. Потому что так уж устроен хвалёный капиталистический мир, принявший в свои крокодильские объятия раззявившуюся от сопливого восторга новообращенную Россию, чтобы его малой части сытно кормиться за счёт большей, которая дураки есть…

 Сегодня Сакуров ехал за специальным пищевой добавкой для поросят, разрекламированной ещё в одном журнале. Эта добавка, якобы, была изготовлена на основе концентрированных рыбьих жиров с добавлением некоего генома комбинированного витамина с мудрёным латинским названием. А так как куры от полученной разработки умельцев с кафедры прикладного страусоводства из самого Йельского университета ещё не подохли, то Сакуров, вычитав про добавку для поросят, решил купить и её.

 Хотя цена на добавку тоже кусалась.

 Но как же ей было не кусаться, если рыбьи жиры такие концентрированные, а название комбинированного витамина – такое мудрёное? Впрочем, Сакуров завёлся уже после генома, потому что слово это, стоило его лишь прочесть, тотчас начинало звучать в специальной камере внутреннего акустического восприятия всякого наивного человека чистым музыкальным аккордом. Да что там аккордом! Не аккордом, а целой песней, хотя очень короткой.

 В общем, ездить Сакурову приходилось по глупости его (или из-за его простоты, которая в России хуже воровства) часто. И всякий раз, отправляясь в поездку, Константин Матвеевич приятно удивлялся лёгкости, с какой ему удавалось справляться с «фольксвагеном».

 Иномарку эту, надо сказать, Жорка купил за совершенные копейки, всего за пятьсот долларов у какого-то своего бывшего однополчанина. Машина была сравнительно новой, и однополчанин её никогда бы не продал даже и за большие деньги, но на ней бывший её хозяин попал в аварию, угробив насмерть трёх случайных пассажиров и собственную тёщу. Сам он не получил ни царапины, потому что был в жопу пьян, а от милиции и суда отделался сравнительно небольшой, по его доходам, суммой.

 Похоронив тёщу и послав подальше родственников погибших случайных пассажиров, потому что к тому времени Жоркин кореш таки стал зажиточным россиянином демократической ориентации, он кинулся поправлять микроавтобус, поправил его в рекордно короткие сроки и снова стал на нём ездить по своим делам, рэкетируя подмосковных буржуев. Но потом ему, Жоркиному корешу, стали сниться погибшие пассажиры и один их особенно настырный родственник, не желавший бросать судебные хлопоты насчёт материальной компенсации взамен погибшего то ли дяди, то ли двоюродного брата. А тут ещё бывшему Жоркиному однополчанину пришлось рэкетировать какую-то хозяйку новомодного астрологического салона. Та, не будь дурой, предложила откупиться натурой. Ну, Жоркин кореш на натуру клюнул и стал жаловаться гадалке на свои сны. Она его внимательно выслушала, чего-то быстро прикинула своей хитрой астрологической задницей, и принялась дурить бывшего десантника. В общем, она посоветовала избавиться ему от микроавтобуса в кратчайшие сроки, потому что Венера не в духе, у Марса с остальными планетами все орбиты наперекосяк, а перигелии тройки-другой особенно популярных в астрологической среде звёзд затуманены кровавыми слёзами замученного в ГУЛАГе подпольного советского мага мэтра Пантелея Хрякина. Каковой мэтр, ворочаясь в братской могиле где-то в районе Соловецких островов, наслал на такой симпатичный микроавтобус Жоркиного кореша генеральное проклятие.

 В общем, замороченный хитрожопой хозяйкой новомодного астрологического салона, Жоркин кореш согласился избавиться от микроавтобуса. Первой его захотела купить сама хозяйка, но она предложила всего триста долларов, поэтому Жоркин кореш наотрез отказался. Хозяйка астрологического салона принялась стращать бывшего десантника всякими ужасами, но Жоркин кореш быстро пришёл в себя. Он честно хотел уйти из салона с миром, даже не взяв месячной платы за крышу, потому что решил простить хитрожопой бабе её халтурную натуру, но та не хотела отставать и стала делать всякие пасы и путаться под ногами у бывшего десантника. А когда гадалка вконец оборзела и попыталась вырвать из шевелюры Жоркиного кореша клок волос для какого-то магического ритуала, тот не выдержал и дал хозяйке астрологического салона в ухо. Потом он навалял её помощникам и охране. А когда прибыл наряд милиции, Жоркин кореш отвёз их в ближайший ресторан, который тоже платил ему за крышу. Там они все – менты и бывший десантник – нарезались до поросячьего визга. Пили брудершафты, били официантов и посуду, пели песни.

 Короче говоря, разошлись полюбовно.

 А утром следующего дня к своему корешу подвалил Жорка. Жорка знал, что у кореша большие связи по части подержанных иномарок, но не знал, что однополчанин сам хочет продать свой микроавтобус, потому что слова гадалки о генеральном проклятии замученного в ГУЛАГе чёрного советского мага Пантелея Хрякина таки запали ему в душу. Пребывая же в альтруистическом расположении духа по случаю жесточайшего похмелья, он предложил автобус бывшему однополчанину всего за пятьсот баков, хотя ремонт встал в шестьсот. А поскольку ремонт делали неподведомственные Жоркиному корешу люди, но наслышанные о скверном характере заказчика, то теперь Сакуров, нарезая по местному большаку в сторону Угарова за какой-то невиданной поросячьей добавкой, и горя не знал. В том смысле, что машина его на ходу не доставала, а он её насиловал беспощадно.

 Когда зима окончательно вступила в свои права и по календарю, и фактически, а морозы опустились до такой степени, что принялись рисовать всякие сюрреалистические безобразия на стёклах окон деревенских избушек, прибыл Жорка.

 Случилось это аккурат в день бывшей старой советской конституции (68). Но не о ней речь, потому что дело прошлое и совершенно тёмное. Зато Жорка приехал в деревню злой, как собака, но трезвый.

 Надо сказать, появился в деревне Жорка довольно поздно. В смысле: почти ночью. Поэтому никого из деревенских не встретил, но традиционно зашёл к Сакурову. Сначала Жорка всё отмалчивался, но потом, когда они с Сакуровым разговорились за традиционным кофе, выяснилось, что Жорка насмерть поругался с каким-то книжным издателем и, чтобы не доводить дела до смертоубийства, решил пожить в деревне. Здесь он намеревался слегка переделать свой роман, а с весны снова начинать мытариться по издательствам.

 - Что ты говоришь? – изумлялся Сакуров, выдувая третью кружку ароматного кофе из тех новых припасов, что притаранил на себе бывший воин-интернационалист. – А я не знал, что ты у нас писатель…

 - Да это мне один бывший однополчанин подарил свой старый ноутбук, вот я и решил порукоблудствовать, - оправдывался Жорка. – Главное дело, тычешь в клавиатуру одним пальцем и – дело в шляпе.

 - Что значит – в шляпе? – не соглашался Сакуров. – Ты ведь не просто тычешь, а пишешь что-то осмысленное? Сколько я тебя понял: ты поругался с издателем из-за суммы гонорара, а не из-за того, что он забраковал твою рукопись?

 - Правильно понимаешь, - буркнул Жорка.

 - Про что роман? – поинтересовался Сакуров.

 - Да так, ерунда, - отмахнулся Жорка.

 - Ну, не скажи! Была бы ерунда – дело не дошло бы до ругани из-за гонорара, - снова не согласился Сакуров.

 - Хрен с ним, замяли! – отмахнулся Жорка. – Что в деревне нового?

 - Ну, что? – пожал плечами Сакуров. – Все дачники отвалили, Мироныч регулярно приползает, Варфаламеев регулярно снабжает его всякой домашней снедью, Виталий Иваныч взял бычка на откорм, был военный пару раз, Гриша приходит капканы проверять… Да, отдал я долг Николаю.

 - Сколько договаривались?

 - Ни рублём больше!

 - Вони много было?

 - Порядочно…

 - Про Семёныча не слышно?

 - Откуда?

 - Как у нас с деньгами?

 - Почти говно дело, - порадовал приятеля Сакуров и рассказал ему про последние покупки, инициированные чтением Жоркиных брошюр и журналов. А на вопрос Жорки, хороши ли оказались покупки, ответил, что всё, кроме ультрафиолетовой лампы, ничего.

 - Что значит – ничего? – насупился Жорка, памятуя тот факт, что приехал он в деревню, всё-таки, злой как собака.

 - Но ведь куры с поросятами ещё не подохли? – возмутился Константин Матвеевич.

 - Ещё бы они подохли! Главное дело: проку от твоих покупок – ноль.

 - А ты хочешь, чтобы результат был на следующий день? – стал раздражаться Сакуров.

 - Да не о том речь, а о ценах! – не унимался Жорка. – И о том, что сейчас не всякой рекламе верить можно!

 - Какого хрена тогда ты мне эту рекламу притащил? – вконец разозлился Константин Матвеевич.

 - Да у меня этой рекламы каждый день полный почтовый ящик! Куда её девать прикажешь!? Вот я и притащил её тебе на растопку.

 - Да? А на фига посоветовал почитать на досуге!?

 - Я посоветовал!!?

 - Нет, Пушкин!

 - Ну, Костя!

 - Эх, Жорка!

 - Нет, ты не обижайся, но деньги, сам понимаешь…

 - Да я понимаю…

 - Как коза?

 - Да ничего…

 - Кстати, это не её ли молоко мы в кофе добавляем?

 - Её.

 В этом месте Сакуров расплылся в довольной улыбке, а Жорка стал подозрительно принюхиваться к кофе.

 - Да чё ты нюхаешь? Отличное молоко!

 - Всё-таки козье. А козье, говорят, попахивает…

 - Моё не пахнет, - с гордостью возразил Сакуров.

 - С каких пор ты стал давать молоко? – усмехнулся Жорка.

 - Ну, не так выразился!

 - Кстати, есть работа, - порадовал Сакурова контуженный приятель.

 - Какая? – оживился Константин Матвеевич.

 - Печку на станции топить.

 - Ух, ты! Сколько платят, и откуда она взялась, эта работа?

 Жорка назвал вполне приличную сумму и рассказал, что работа взялась вчера, когда он ехал на попутке от станции Кремлево до фабричной окраины Угарова. В Кремлево Жорка приехал из Москвы поездом, там он поймал попутку, а в ней оказался ещё один пассажир, местный житель и Жоркин знакомый. И, пока ехали да трепались, Жоркин знакомый поведал про вакансию истопника на железнодорожной станции, возле которой (всего в двадцати минутах ходьбы) располагалась Серапеевка.

 - …Всего истопников по штату четверо, но работают трое, чтобы получать больше, - объяснил Жорка. - Один из истопников неожиданно помер, и образовалась вакансия.

 - Чёрт! – с чувством воскликнул Сакуров. Он и сам подумывал о том, как лучше дотянуть до весны, когда можно будет реализовать поросят.

 - В общем, я подарил знакомому литр водки, а он взамен пообещал замолвить за меня словечко, - подытожил Жорка.

 - Что, сам будешь работать? – уточнил Сакуров. – Может, я поработаю?

 - Какая разница? – удивился Жорка. – Думаешь, я со станционной печкой не справлюсь? К тому же, на тебе хозяйство. А разделение труда не при социализме придумали… Короче, ты прекращай покупать всякую ерунду, а я пойду завтра устраиваться на работу. Ферштейн?

 Жорка устроился на работу в считанную неделю. Он бы сделал это и раньше, но ему слегка подгадил местный невропатолог. Дело в том, что начальница станции послала Жорку на медкомиссию, хотя заведомо знала, что безрукого Жорку по старым советским законам, которые ещё не все успели отменить, ни одна медицинская собака не допустила бы ни к какой физической работе. В том смысле, что его не пропустил бы ни один хирург. Но до хирурга Жорка не дошёл, потому что застрял у невропатолога. И застрял по причине отсутствия военного билета, каковой билет Жорка просто не возил с собой за ненадобностью.

 Сначала Жорка пытался апеллировать невропатологу с помощью разумных доводов на тему нормальной компетенции медицинского невропатологического светила, способного отличить душевнобольного от нормального человека без помощи военного билета. (69) Но невропатолог никаким разумным доводам не поддавался и требовал предъявить военный билет.

 Жорка терпел-терпел и обозвал невропатолога долбоёбом. Тот обиделся и полез на Жорку с кулаками. Случилась драка. К чести невропатолога, тот справился с Жоркой при помощи всего лишь одного стоматолога и двух санитарок, но без милиции. Больше того: спустив Жорку с крыльца поликлиники, невропатолог предложил Жорке прийти на приём ещё раз, уже без записи и очереди, но только с военным билетом. Вот так Жорка и ходил к нему ещё два раза, но так как военного билета у него во все разы не оказывалось, то походы оканчивались одинаково, если не считать количества медперсонала, принимавшего посильное участие в драках, которые случались между несдержанным Жоркой и заводным невропатологом.

 Короче говоря, медкомиссию Жорка не прошёл, но оттаранил начальнице станции банку кофе с литром оливкового масла и встал на должность.

Глава 41.

 Жорка вышел на работу в начале второй декады декабря. Снегу к тому времени наваляло изрядно и первую стёжку от своей околицы до железнодорожного полотна ему пришлось топтать на пару с Сакуровым. Дальше по полотну Жорка мог идти один, потому что здесь снег был прибит стараниями всяких дорожных работяг, постоянно околачивающихся на железке, но Сакуров решил прогуляться до станции и на всякий случай познакомиться с условиями и спецификой труда своего приятеля.

 Он сходил, посмотрел, убедился, что работать можно, и отвалил в деревню. А Жорка остался присматривать за двумя печками, приспособленными для водяного обогрева двух станционных зданий. То есть, помимо угля, находящегося в специальном сарае в двадцати метрах от первого обогреваемого станционного здания, ему предстояло ещё и таскать воду из колодца, вырытого в тридцати метрах от второго отапливаемого станционного здания. В этом втором здании имелась лежанка, на которой Жорка мог отдыхать, потому что режим работы у него был суточный.

 «Нормально, - думал Сакуров, хрупая по железке в сторону Серапеевки, - если Жорка не запьёт, то до весны мы с ним здорово перекантуемся. А если запьёт, то я могу вполне за него поработать…».

 Сакуров как в воду глядел, когда прикидывал поработать за Жорку. А ещё лучше он сделал, сходив на Жоркину работу ещё раза два и познакомившись с тамошней начальницей. Это оказалась баба дородная, себе на уме, возраста предпенсионного, замужняя и поведения скорее степенного, чем игривого. Другими словами, она довольно церемонно познакомилась с Сакуровым, а когда во второй его приход на станцию они встретились и разговорились, начальница самого крупного в Угаровском районе железнодорожного предприятия слегка разыгралась и дала понять собеседнику, что ей, как даме со средне-специальным образованием, полученном в самом Ряжске, не чужд дух некоего вольтерианства (70). Каковой дух не претил ей слушать сальные анекдоты, пить самогон в компании посторонних мужчин в нерабочее время и позволять некоторым из них ухаживать за собой.

 - Так вы имейте в виду, Раиса Николаевна, - галантно расшаркивался Сакуров перед начальницей, - если на вашей станции объявится какая-нибудь вакансия – то я к вашим услугам.

 - Ой, не знаю, не знаю, - вовсю уже кокетничала начальница, - у нас ко всякой работе нужна специальная подготовка. У меня даже дорожные мастера с техникумом, я уж не говорю про приёмо-сдатчиков…

 - Ну, всё-таки, - не отставал Сакуров и всерьёз подумывал: а не приложиться ли к ручке начальницы единственного в районе производства, не собирающегося загнуться в ближайшие три года, потому что ещё не всё, что накопили в Советское время, успели перевезти в свои закрома новые демократические хозяева.

 «Если только к ручке, то хрен с ней, - прикидывал бедный бывший морской штурман, ловя сальные взгляды дородной бабы, - лишь бы дело не дошло до прямого адюльтера…».

 Насчёт дополнительной вакансии Сакуров хлопотал напрасно, потому что, как говорилось выше, он как в воду глядел, а Жорка запил после первого аванса. А за неделю до этого в деревню прибыл Семёныч. Прибыл он с помпой: сам на своей легендарной «ниве», следом за ним крутой сын на прикинутой девятке цвета сырого асфальта, замыкал процессию какой-то неизвестный хмырь на чёрной сильно подержанной «волге». В деревне никого, кроме Сакурова, Варфаламеева и Виталия Иваныча с семьёй в момент приезда Семёныча не было. Однако, невзирая на малочисленность деревенского населения в момент прибытия известно кого, особой чести присутствовать на банкете в честь вернувшегося Семёныча удостоился один Варфаламеев. Бывший лётный штурман отказываться не стал, а утром прибежал к Сакурову с новостями.

 - Здорово, сейчас такое расскажу, умрёшь! – с порога в зубы обрадовал бывшего морского штурмана бывший лётный, а Константин Матвеевич, ощутив похотливый зуд любопытства, подумал, что вот они с Петькой Варфаламеевым и превратились в настоящую деревенщину, не чурающуюся сплетен и прочих жареных в сельском быту фактов.

 - Что случилось? – переспросил Сакуров, подтаскивая плохого Варфаламеева к столу и готовя ему коктейль из неприкосновенной водки и смородинового варенья.

 - Семёныч приехал, слышал? – сообщил Варфаламеев и хватанул коктейля.

 - Да кто ж его не слышал? – поморщился Константин Матвеевич, с опаской ожидая возвращения с работы Жорки.

 - А то, что он привёз новую бабу, слышал? – победно возразил Варфаламеев, блаженно сопя после коктейля, потому что своего бухла у пьяницы Варфаламеева никогда не было, а Семёныч его ещё не приглашал.

 - Какую ещё бабу? – не понял Константин Матвеевич. – У него же Петровна?

 - Петровну он бросил, - объяснил Варфаламеев, усаживаясь за столом и закуривая, - а это какая-то его старая знакомая. Год назад её сократили, а кушать охота, вот она стала подённо по разным медицинским учреждениям разную грязную работу делать. Семёныч, правда, врёт, что его эта знакомая халтурила в качестве нейрохирургической сиделки с правом оперировать в экстремальных ситуациях, но баба сама проговорилась. В общем, встретились данная баба и наш Семёныч в какой-то глазной клинике. Семёныч свою старую знакомую вспомнил, одним глазом оценил, что она ещё ничего, и давай петь ей о том, какой он тут крутой помещик. В общем, пел-пел и соблазнил переехать на новое место жительство. А так как баба эта живёт в однокомнатной квартире вдвоём с сыном, которому давно пора жениться, то долго уговаривать её не пришлось. Короче говоря: чёрную «волгу» видал?

 - Кто ж её не видал? – удивился Константин Матвеевич, с удовольствием переваривая новости. – Ну и что?

 - Так это «волга» сына новой бабы Семёныча, - выдал очередной блок новостей Варфаламеев, - данный любящий сын спонсировал  переезд мамы, купил бензин с тормозной жидкостью Семёнычу, а также оплатил все расходы по банкету.

 - Это он, пожалуй, погорячился, - высказал предположение Сакуров и посмотрел на будильник. Минут через двадцать ожидался Жорка.

 - Я тоже так думаю, - поддакнул Варфаламеев. – Мажем (71), что новая баба сбежит отсюда через неделю?

 - Факт, что сбежит, но через две, - завёлся Сакуров.

 - Мажем?

 - Мажем!

 - На что?

 - На мешок комбикорма!

 - Идёт!

 - Да, а как сам Семёныч? – спохватился Константин Матвеевич, мимолётно устыдившись и своего досужего любопытства, и своего непонятного азарта.

 - Порядок, - успокоил односельчанина Варфаламеев, - ослеп на один глаз, но операция прошла удачно, а искусственный глаз ему сделали такой, что от настоящего не отличить.

 - Всё-таки ослеп, зараза! – по-бабьи ахнул Сакуров.

 - Скажи спасибо, что не совсем, - поддакнул Варфаламеев. – У тебя ещё выпить найдётся?

 - Найдётся…

 - Дай вам с Жоркой Бог здоровья и экономического благополучия, - прослезился в натуре бывший лётный штурман.

 Мазались Сакуров с Варфаламеевым зря. То есть, никто ни у кого никакого мешка комбикорма не выиграл, потому что новая баба не сбежала от Семёныча ни через неделю, ни через две.

 Другими словами, Семёныч сам всех выгнал на хрен на пятый день после возвращения в деревню.

 Точнее говоря, крутой сынок Семёныча уехал сам на следующий день, а вот сынок новой бабы Семёныча имел глупость остаться в деревне, потому что находился в законном оплачиваемом отпуску. Короче говоря, деньги у него имелись. Но так как новые русские деньги, гордо прозванные демократами национальной свободно конвертируемой валютой, стремительно обесценивались, а Семёныч радел за каждый чужой рубль, то банкет по случаю возвращения Семёныча в деревню продолжался. При этом Семёныч и новоявленный пасынок гоняли в город в течение пяти дней за бухлом почти наперегонки, стараясь сбыть отпускные известно кого быстрее инфляции.

 А в это время брошенная Семёнычем Петровна парилась в каком-то Подмосковном дурдоме для ветеранов трамвайно-троллейбусного парка. Её туда спровадила прыткая сноха, жена крутого сына Семёныча. Данная сноха, имея виды на жительство в квартире Петровны, но без путающейся под ногами свекрови, однажды уже инициировала отъезд дальней родственницы на новое место жительства бывшего мужа. Потом, когда Семёныч занемог, она позволила свекрови пожить в её бывшей квартире. Но затем, узнав о фортеле Семёныча с отъездом из специальной больницы для слепнущих от импортного спирта почётных таксистов с посторонней бабой, сноха Семёныча не на шутку взбеленилась и в полдня оформила свою свекровь в дурдом.

 В общем, сноха Семёныча была ещё та штучка, да ещё с высшим юридическим образованием. Не то, что его крутой сын - подкаблучник, которого в своё время выперли из Суворовского училища за неуспеваемость. Который и словом не смел перечить своей интеллигентной жене, распоряжающейся жилплощадью свекрови и судьбой мамаши мужа так, как это принято среди некоторых российских интеллигентов.

 Впрочем, остальных российских интеллигентов и прочих не интеллигентов тоже не стоило бы обижать, но не о них речь. А речь о Петровне, которая, тоже не будучи подарком, так затерроризировала матёрый персонал режимного учреждения, что глава оного (читай: режимного учреждения) распорядился выписать вздорную бабу к чертям на хрен. Больше того: узнав о плачевном материальном положении пациентки, не смевшей вернуться в Московскую квартиру, дал денег на билет в один конец до Угарова.

 И Петровна, не мудрствуя лукаво, поехала к бывшему мужу, не ведая о том, что у того в разгаре медовый месяц. А так как Петровну завтраком в дурдоме не покормили, а денег дали ровно на билет, то приехала она в Угаров злая, как собака Баскервилей. Пешая прогулка по большаку от мясокомбината до Серапеевки настроения ей не подняла, поэтому, войдя в избу, Петровна являла собой клубок отрицательных эмоций и плотоядных желаний, самым мирным из которых было желание чего-нибудь слопать.

 Первый ей попался сын новой бабы (или старинной знакомой) Семёныча. Тот вышел в сени на звук отворяемой двери, увидел незнакомую бабу, получил от неё в ухо и вырубился.

 На шум упавшего «пасынка» выполз Семёныч. Увидев бывшую, Семёныч обрадовался, но Петровна не оценила радостной встречи и накатила в ухо Семёнычу тоже. Бывший столичный таксист оказался крепче «пасынка» и дал бывшей сдачу. Та, ясное дело, принялась голосить и отбиваться от Семёныча с помощью какой-то деревяшки.

 Тут в дело вмешалась новая баба (или старая знакомая) Семёныча. Пребывая в состоянии хорошего алкогольного опьянения, она не стала отделять правых от виноватых, но взялась колбасить Петровну с Семёнычем без разбора, логично не трогая сына, который в это время в бессознательном состоянии заполз по лавку.

 Надо сказать, что в ту пору в деревне околачивался Гриша. Он околачивался там уже часа четыре, якобы проверяя капкан на куницу, но имея в виду попасть на продолжающийся банкет. Но его всё не приглашали, да не приглашали, а потом в деревне появилась Петровна. Её Гриша подсмотрел со своей веранды. Когда Петровна скрылась внутри своей веранды, Гриша, нацепив для форсу ружьё, выскочил на улицу и побежал подглядывать за соседями, поскольку даже ему стало понятно, что без скандала, про который можно будет с удовольствием рассказать, не обойдётся.

 В общем, подглядывающий за соседями Гриша оказался кстати, потому что Семёныч таки вырвался из групповой потасовки и зачем-то выбежал на улицу. Там он увидел вооружённого Гришу, без лишних слов дал ему в глаз и, пока тот тряс головой, снял с Гриши ружьё и рванул обратно, в свои сени.

 Как Семёныч не застрелил в упор Петровну или свою новую бабу, остаётся только гадать. Но тот факт, что Семёныч палил дуплетом в своих сенях, Гриша потом подтверждал на всех следующих пьянках, в которых ему пришлось принимать участие. Впрочем, от пальбы дуплетом не отказывался и сам Семёныч. Больше того: на тех же пьянках Семёныч не без гордости признавал, что он не просто палил в своих сенях дуплетом, но целил конкретно в своих баб.

 «Вот, значит, какая им удача выпала! – орал он, распаляясь после пятой рюмки. – Теперь по сто лет проживут, заразы, если пуля их тогда не взяла!».

 «Картечь, - поправлял Гриша. – Я, как услышал такое дело, сразу в дом. Потому что ружьё мое и если что, то мне, того…».

 «Да, сидели бы вы, Григорий Тихонович, сейчас в камере предварительного заключения», - поддакивал пьяненький Мироныч.

 «Я, в общем, туда, а оттуда две бабы и один мужик, - повествовал Гриша. – Мужик с одной бабой шасть в «волгу» и – айда из деревни. А вторая баба бежит следом и вопит: «Караул! Заберите меня с собой! А то убьёт, я его, кричит, знаю!»».

 «Ещё бы ей меня не знать», - горделиво возражал Семёныч.

 «И вижу я, - продолжал повествовать Гриша, - что баба эта вторая – наша Петровна. Догоняет она, значит, «волгу», садится в неё и уезжает…».

 «Где она теперь?» - проявлял интерес Виталий Иваныч.

 «В Москве, у одной из своих сестёр», - отмахивался Семёныч.

 «Когда ждать её снова?» - не отставал Виталий Иваныч.

 «А чего мне её ждать? – удивлялся Семёныч. – Нам и без неё хорошо. Правда, Жорка?».

 «Да чё ж тут хорошего? – орал пьяный Жорка. – Ты когда, хрен моржовый, телевизор в ремонт отвезёшь?».

 «А чё я всё да я?! – орал Семёныч. – Пусть Костя отвезёт!».

 «Хрен я ваш телевизор куда повезу, - злился трезвый Сакуров, - пока вы последние деньги пропиваете…».

 Жорка, как уже говорилось выше, запил после первого своего аванса. Случилось это на третий день банкета, открытого хлебосольным, за счёт «пасынка», Семёнычем. И случилось так, что в кассе, где выдавали авансы рабочим и служащим железнодорожной станции, на которой трудился бывший интернационалист, не оказалось никаких других денег, кроме новомодных тогда пятисотенных купюр. А так как Жорке и его двум другим коллегам по топливно-энергетическому цеху на всех причиталось чуть больше двух тысяч, то они согласились взять четыре пятисотенные бумаги на троих с тем, что оставшуюся мелочь им приплюсуют к получке. Однако мелочь их в тот исторический момент не интересовала, потому что каждый хотел побыстрее получить свои деньги. Для этой цели была разыграна партия в дурака, после чего проигравшему (а проигравшим оказался Жорка) следовало поймать попутный мотовоз и катить в Угаров для размена вышеупомянутых бумаг на меньшие купюры.

 Задача, казалось, стояла перед Жоркой не из разряда сверхсложных, но на деле Жорке пришлось-таки повозиться с её разрешением. И дело в том, что ни одна коммерческая Угаровская собака не захотела ни менять Жорке его бумаги, ни давать с них сдачу за вычетом купленного батона хлеба или банки просроченных болгарских томатов.

 В общем, кантовался так Жорка, кантовался, пока не доканал до одной забегаловки в виде столовой и буфета под одной крышей. Отчаявшись покупать хлеб с томатами, Жорка плюнул на всё и спросил у буфетчицы пять бутылок водки за округлённую до пятидесяти рублей цену, но с тем, чтобы та разменяла ему его четыре пятисотника. Буфетчица подозрительно легко согласилась и принялась колдовать над кассой, выуживая оттуда советские трояки, пятёрки, десятки и даже маркированные бывшим вождём бывшего пролетариата двадцатипятки, перемежая их демократскими полтинниками и прочей золотовалютной полиграфией новейшей формации.

 А в это время за Жоркой стала собираться очередь из сплошь подозрительных личностей, желавших освежиться прокисшим пивом.

 Жорка, конечно, не испугался каких-то подозрительных личностей, каждая из которых могла легко пришить его за одну только водку, не говоря уже о куче денег, собираемой для сдачи гнусной буфетчицей.

 Ну, да, Жорка был не из пугливых, но он стал чувствовать себя неуютно под доброжелательными взглядами дюжины добропорядочных российских граждан, которые пришли попить прокисшего пива только потому, что на водку они не имели.

 А буфетчица всё считала, всё выуживала, пересчитывала и, наконец, – очередь увеличилась ещё на полдюжины добропорядочных граждан – выдала Жорке пять бутылок водки и три скомканные кучи денег. Выдала и заботливо посоветовала пересчитать деньги.

 Жорка хотел, но за стол, куда он, было, уселся для пересчёта денег, стали подсаживаться желающие освежиться прокисшим пивом (и не только им одним) Жоркины сограждане.

 К слову сказать, трезвый Жорка никогда не лез на рожон, потому что трезво оценивал свои силы, ограниченные известным увечьем. Поэтому он, в силу своего трезвого рассудительного состояния, не стал дразнить толпу водкой и деньгами, но рассовал всё это добро по карманам и борзо смылся из забегаловки.

 Когда Жорка прибыл на станцию, где его поджидали коллеги, и когда они вместе пересчитали деньги, выданные гнусной буфетчицей, оказалось, что она кинула Жорку на ползарплаты. Обнаружив, мягко говоря, недостачу, Жорка сорвался с резьбы и запил прямо на производстве. При этом он щедро угостил водкой своих коллег. И от водки, первоначально покупаемой только для размена денег и только для дальнейшего неприкосновенного хранения, скоро не осталось ни шиша. А так как в тот исторический день Жорка не работал, то вечером он приполз домой на бровях. Дома бывший интернационалист доел индивидуальный неприкосновенный запас, а затем переполз к Сакурову и стал догоняться той водкой из общественного НЗ, которую ещё не всю выпил страждущий по утрам Варфаламеев.

 «Какая редкая сволочь! - изумлялся Сакуров, выслушав рассказ пьяного односельчанина и имея в виду известную буфетчицу. – Обсчитать инвалида, заведомо зная, что ему будет нелегко одной рукой пересчитать всю ту мелочь, которую она напихала в сдачу!?».

 «Почему редкая? – удивлялся Жорка. – Меня так уже не раз кидали…».

 «Не может быть!» - не верил Сакуров.

 «Может. Я год назад на рынке веник покупал за пять рублей, а денег – один четвертной билет. А в руке – авоська с ерундой какой-то. А веник нужен. Ну, кое-как достаю четвертной и прошу торговку сунуть веник мне подмышку, а сдачу – в нагрудный карман…».

 «Ну и?».

 «Ты не поверишь, но торговка, честно глядя мне в глаза и призывая Бога в свидетели, какая она честная баба, недодала червонец…».

 «Не может быть!».

 «Я не понял: у вас там, в Грузии, что, не обсчитывали?».

 «Ещё как обсчитывали, но инвалидов – никогда!».

 «Что ты говоришь», - бормотал Жорка и выпивал очередной стакан из общественного неприкосновенного запаса, а Сакуров думал, как бы Жорка не пошёл объединяться с Семёнычем. 

 Глава 42.

 Думал Сакуров не зря, потому что объединение таки состоялось. В принципе, оно не могло не состояться, потому что не такой человек был Жорка, чтобы пить в одиночку. Семёныч тоже был не такой человек. К тому же он, как упоминалось выше, выгнал всех на хрен. В том числе – несостоявшегося пасынка с оставшимися отпускными. Свои деньги Семёныч потратил на одну генеральную покупку безалкогольного содержания, поэтому ему его бесперспективное одиночество показалось особенно невыносимым, и он сам припёрся к Сакурову, у которого уже заседали Жорка, Варфаламеев и Мироныч. Жорка с Варфаламеевым просто пьянствовали, а Мироныч ещё и привыкал к поросятам. Ну, и к остальному хозяйству.

 Сакуров в этот день пахал вместо Жорки, благо начальница станции ему благоволила и палки в колёса насчёт подмены «занемогшего» односельчанина не ставила. И благо работа не требовала особенных профессиональных навыков плюс специальное топливно-энергетическое образование.

 Короче говоря: Сакуров с утреца сгонял на станцию, подлил в систему воды, подбросил угля в две печки и быстренько вернулся в деревню, где оставлять одного Жорку на поросячьем хозяйстве было опасно. К тому же вечером накануне в деревне появился Мироныч. Этот старый сучий потрох издали почуял поживу, затарился своей дерьмовой самогонкой и, прихватив специальную доху, сшитую из дюжины собачьих шкур, ещё вечером припёрся в деревню. Сначала Мироныч навестил Семёныча. Там он от души и нахаляву угостился остатками банкета, после чего прямики переполз в свою избушку, где, не растопив печи, но завернувшись в вышеупомянутую доху вместе с дерьмовым самогоном, чтобы, не дай Бог, не замёрз, спал, как медведь, до утра следующего дня. Проснувшись, Мироныч, ведомый своим хвалёным чутьём, пошёл навещать Жорку. А так как Жорка сидел в избе Сакурова, присматривая в его отсутствие за хозяйством в компании Варфаламеева и оставшегося НЗ, то скоро там сидел и Мироныч. И, когда Константин Матвеевич быстренько вернулся домой, он сначала застал вышеперечисленных, угощавшихся дерьмовым самогоном Мироныча, а потом к ним всем присоединился Семёныч.

 Надо сказать, Сакуров, в отличие от Жорки, с безалкогольной резьбы не сорвался, но продолжал вести трезвый образ жизни. Во-первых, ему было жалко поросят. Во-вторых, ему не хотелось возвращаться в свои кошмары. Поэтому, в силу вышесказанного и по причине трезвого состояния, ему сильно не нравилось происходящее в его избушке безобразие. Но больше всего ему не нравился запах, исходящий от старого негодяя Мироныча.

 Дело в том, что собачьи шкуры для своей знаменитой дохи Мироныч добыл у знакомого собачника в обмен за какую-то услугу, оказанную Миронычем данному собачнику в доисторические времена. А доху шил скорняк, тоже старинный знакомый Мироныча и тоже в обмен за услугу, оказанную тем же Миронычем. В общем, доха получилась на славу и смердела так, что любо-дорого, а в избе Сакурова стоял невыносимый смрад, хотя Мироныч пришёл без дохи. Но никому до этого смрада не было никакого дела, поэтому маялся один Сакуров. И, пока он маялся, мучимый дополнительной тоской по поводу предстоящей разлуки с хозяйством из-за дел на станции, появился Семёныч.

 Сначала Семёныч обозвал всех пехотой, а потом с помпой выставил на стол остатки банкета в виде трёхсот граммов какого-то заморского бухла в пластике и бумажного пакета с обгрызенными копчёными свиными ребрышками.

 Выставив, Семёныч обругал Сакурова дураком за то, что тот не участвует в пьяном безобразии, затем съел половину остатков своего бесславно прерванного банкета по случаю несостоявшегося бракосочетания в виде ста пятидесяти граммов заморского бухла, и стал рассказывать о том, какой замечательный телевизор он купил в Москве и привёз в деревню.

 Короче говоря, скоро пьющая компания, взяв на всякий случай сто долларов из сильно похудевшей кассы Сакурова, перекочевала к Семёнычу. А Константин Матвеевич, чуть не плача от злости, побежал на Жоркину работу подбрасывать уголь в две печки. Перед тем, как отбыть на станцию, Сакуров забил двухсотыми гвоздями двери в сараи, где у него кантовались поросята, коза и куры.

 Быстро справиться со служебными обязанностями на этот раз у Сакурова не получилось. Обе печки катастрофически гасли, персонал грозил пожаловаться за холод в служебных помещениях начальству, а начальство и так кидало на Сакурова сальные взгляды. А ему это было надо? Ну, в смысле давать толстой похотливой бабе лишний повод тягать к себе в кабинет, где может легко выясниться, что Сакуров никакой не грузин, а обыкновенный русак со смуглой рожей, предрасположенный к философским отношениям со слабым полом и ранней импотенции.

 Какая собака пустила слух о том, что Сакуров грузин, он не знал. А что касается ранней импотенции, то он не то чтобы да, но точно знал, что на начальницу её – импотенции – у него не хватит. Что же касается нормальных половых эмоций по отношению к нормальным женщинам, или хотя бы к таким, которые тяжелее трёх пудов, но не более шести, то Сакурову было как то не до них. Ну, в смысле не до вышеупомянутых эмоций. Во-первых, он ещё не совсем оклемался после потери семьи. Во-вторых, не позволял график, под завязку набитый всякими такими мероприятиями, после которых лишь бы на кровать залезть. При этом вариант с восхождением после трудов праведных до упада сначала на кровать, а потом на бабу, совершенно исключался. Даже если бы данная условная баба имела приемлемые стати (больше трёх, но меньше шести пудов) или даже походила фигурой на Кристину Орбакайте, а лицом – на Мэрилин Монро. Или тем и другим на Джину Лоллобриджиду. А какие, к чёрту, стати, у пятидесятилетней начальницы станции, которая, тем не менее, считала себя неотразимой, потому что ни одна подведомственная ей собака мужского пола перечить начальнице не смела. Особенно учитывая такие передовые явления, порождённые российскими демократами, как инфляция, безработица и примитивное кидалово в смысле невыплаты заработных плат и даже пенсий.

 Короче говоря, чтобы печи окончательно не погасли, а теплолюбивый персонал, предварительно взбеленившись, не побежал жаловаться начальнице станции, в этот раз Сакуров на работе задержался. И, на всякий случай оплакивая поросят сухими мужским слезами, вовсю суетился то в угольном складе, то возле двух вверенных ему (или Жорке, но какая разница) печей. Однако уголь на складе оказался хреновый, а водяной расширитель над одной печкой прохудился, поэтому конца и края Сакуровским мучениям не предвиделся.

 «Ай-я-яй! – мысленно причитал бедный бывший морской штурман, бегая вдоль состава с углем. – Пропали мои поросята! Бедная моя Алла Борисовна, бедная моя Надежда Константиновна…».

 И, пока одна сердобольная служащая станции ходила домой за пластилином, Константин Матвеевич лазал по вагонам и скидывал с них уголь. Потом он залепил пластилином течь, а затем взялся таскать к печкам сброшенный с вагонов уголь. Натаскав его достаточное количество, Сакуров принялся шуровать в печах, а перед его глазами стояли его любимые свинки, Алла Борисовна и Надежда Константиновна. Первую он прозвал за умение визжать особым басистым визгом, вторая удостоилась своего прозвища из-за интеллигентного выражения толстеющей хари.

 - Ай-я-яй! – уже вслух причитал Константин Матвеевич, припуская со станции в деревню. Оставленный им персонал железнодорожного предприятия балдел в рукотворном тепле, а сам творец был в мыле, как ездовая собака.

 Прибежав домой, Сакуров обнаружил полный порядок: в дом и во двор в его отсутствие никто не залез, а возле ворот, запирающих выход со двора, прямо на снегу лежала какая-то куча. Константин Матвеевич обнаружил данную кучу случайно, когда пошёл за водой. Темень стояла уже густая, а на всю деревню имелся только один фонарь возле избы Семёныча. Тем не менее, возвращаясь от колодца домой, Сакуров невольно обратил внимание на темнеющее возле ворот тело – не тело, пятно – не пятно. Константин Матвеевич шустро смотался в избу, поставил воду на печь, растопил её и побежал проверять, что это за пятно?

 При приближении к неопознанному с дистанции колодца объекту оказалось, что это Мироныч. Сначала – в процессе приближения – Сакуров обнаружил ядрёный запах, исходящий от знаменитой дохи старого мерзавца, потом, когда край дохи был приподнят, Константин Матвеевич идентифицировал и самого односельчанина.

 - Ну и здоровье у гада, - пробормотал Сакуров, прислушиваясь к ровному дыханию дрыхнущего односельчанина, - мороз градусов пятнадцать, а ему хоть бы хны…

 Он направился обратно домой, и в это время Мироныч подал голос:

 - Вы, Костя, занимайтесь своими делами, а я пока постерегу наших поросят.

 - Моих! – рявкнул Константин Матвеевич.

 - Было бы лучше, если бы вы перенесли меня в свою избу, - предложил, словно не и не слышал возражения соседа, старый сукин сын. – Там я могу лучше стеречь наших поросят…

 - Сейчас! – огрызнулся Сакуров и побежал делать свои дела: надо было подоить козу, покормить поросят, покормиться самому и принести дровишек для утренней растопки.

 Справившись с домашними делами в считанные сорок минут, Константин Матвеевич снова заколотил сараи и пошёл за Миронычем. Старый хрен снова дрых, как ни в чём не бывало, поэтому, не напрягая интеллекта на предмет выбора способа транспортировки известного груза в сторону выпивающих односельчан под гостеприимным кровом Семёныча, Сакуров ухватился за край дохи Мироныча и поволок его по снегу туда, куда надо. По пути Мироныч проснулся и, как всякий русский, который любит быструю езду, стал понукать соседа. Больше того: запел какую-то подходящую случаю песню про тройку с бубенцами или ещё чем-то там.

 - Ну, сука, - бормотал бывший морской штурман, тормозя у крыльца Семёныча. Оставив Мироныча лежать у калитки, Сакуров вошёл в избу. Там он обнаружил давешнюю компанию, работающий телевизор и полное изобилие на столе, что говорило о бесславном конце ещё одной стодолларовой бумаги. Тачка Семёныча, кстати, стояла на улице. А это уже говорило о готовности бывшего столичного, теперь уже одноглазого, таксиста к новым подвигам типа сгонять за продолжением банкета с помощью очередной стодолларовой бумаги.

 - Привет, Константин! – заорал Семёныч и стал наполнять штрафную. – Смотри, какой телевизор я купил в Москве! По большому, между протчим (он так и говорил – «протчим») блату приобрёл, потому что где ты без блата купишь такой японский цветной телевизор?!

 - Сейчас их в «Монреале» (72) на ВДНХ как грязи, - снова испортил всё дело Жорка.

 - Ну почему ты всегда умничаешь?! – загорячился Семёныч, протягивая штрафную Сакурову. – Много ты в телевизорах понимаешь?! Там одни эти, как его, одни турецкие телевизоры, а у меня – японский!

 - Я не пью, - отодвинул от себя штрафную Сакуров и, «прилипая» завороженным взглядом к цветному экрану, подсел к столу.

 Надо сказать, телевизора он не смотрел с тех самых пор, как началась Грузино-Абхазская заварушка. Жорка телевизора дома не держал, Варфаламеев тоже, Миронычу телевизор на даче не полагался по его исключительному жлобству, а к Грише с Виталием Иванычем Сакуров в гости не ходил. Во всяком случае, дальше веранды. Поэтому сейчас он так и уставился в образчик дьявольского искушения, выполненный по самому последнему слову зарубежной науки с техникой.

 - Да что вы все, сговорились? – возмутился Семёныч и отдал штрафную Варфаламееву. Тот тоже во все глаза смотрел в образчик, но от водки не отвлекался. Жорка сидел вполоборота к ящику и ехидно комментировал происходящее на экране. А на экране происходило такое, чего Сакуров по советскому ящику отродясь не видывал. Во-первых, крутили какой-то американский фильм в переводе какого-то сраного Гоблина. (73) Услышав откровенный мат в донельзя гнусавом исполнении, Константин Матвеевич слегка остолбенел, но не забыл угоститься кое-какой закуской и прикинул, что лучше он посидит здесь, чем дома.

 Во-вторых, показывали всевозможную рекламу. Реклама выглядела ярче и качественней затёртого американского фильма, а рекламировали всё, что угодно. Сначала показали бывшего почётного диктора РСФСР господина Балашова. Господин Балашов сладко улыбался и игривым тоном предлагал покупать акции какой-то совершенно беспроигрышной компании.

 «Ну, ни хрена себе! – мысленно изумился Сакуров, машинально пережёвывая колбасу. – Как он легко переквалифицировался из рупора развитого социализма в рекламного халтурщика…».

 Потом бывшего рупора сменял вышеупомянутый сраный Гоблин и переводил на русский мат несколько американских фраз, «достаточных» для одной перестрелки и двух с половиной половых актов. С середины акта, без всякого предупреждения, снова начиналась реклама. И всякий желающий мог любоваться на какие-то совершенно скабрезные хари псевдоисполнителей псевдорусских частушек. Хари пели про какой-то частный коммерческий банк, обеспечивающий вклады населения пятьюстами процентами годовых.

 «Надо же! – снова изумился Константин Матвеевич. – Частный коммерческий банк (74). А ведь не прошло и полгода…».

 Затем снова звучал мерзко сквернословящий Гоблин, мелькали сцены насилия и любви в самом неприкрытом её виде, а после – на самом «интересном» месте – фильм прерывался на очередную рекламу, и на экране появлялись новые хари, рекомендующие записываться на жильё и автомобили, причём за совершенно смешные деньги: сегодня вы платите первоначальный взнос, через месяц получаете желаемое – жильё или автомобиль – а после доплачиваете ещё какие-то копейки.

 «Нет, ну надо же! – ещё больше удивлялся Сакуров. – Неужели найдётся какой-нибудь дурак, который сначала отнесёт свои кровные, а потом будет ждать, когда ему дадут квартиру или автомобиль? Или найдётся такой осёл, который отдаст на хранение свои кровные такому совершенно жуликоватому новому русскому коммерческому банку?».

 Думая так, он жестоко ошибался, потому что Варфаламеев не зря с таким вниманием разглядывал происходящее на экране. Дело в том, что умница бывший лётный штурман, овладевший кучей разнообразных знаний, давно лелеял мечту как-нибудь разбогатеть по-быстрому и слинять за кордон с такими деньгами, с какими ему было бы не стыдно показаться бывшей жене и детям. В общем, бывший лётный штурман таки откладывал кое-какие деньги на мечту и, как только появились первые предложения вложить их под пятьсот процентов годовых в один из банков или в новую квартиру, часть своих кровных на недопитом спирту свёз в один из новых русских коммерческих банков, а часть вложил в будущую квартиру, которую потом собирался выгодно продать.

 Семёныч, в отличие от Варфаламеева, умницей не был, но ещё больше стал считать всех дураками с тех пор, когда первый из деревенских, как только появилась первая реклама о капиталистических возможностях в виде обретения ненормальных процентов, вступил в деловые отношения с каким-то столичным банком. Вступил и злорадно помалкивал, стопроцентно предвкушая те времена, когда он победно выложит на общий банкетный стол двести пятьдесят тысяч новых русских рублей вместо пятисот таких же, но в прошлом году. Ну, да, Семёныч, будучи не в ладах с арифметикой в целом и подсчётами накопительных сумм по процентным ставкам в частности, просто умножил в столбик пятьсот рублей своего вклада на пятьсот обещанных процентов.

 А Жоркина жена обменяла свой и Жоркин ваучер на какую-то бумажную туфту, гордо именованной акциями компании то ли «Гермес», то ли «Геркулес». Данная компания тоже обещала вкладчикам золотые горы, но прошло уже три месяца, а Жоркина жена не получила не только гор, но даже дозвониться в компанию не могла. Ну, чтобы узнать хотя бы о дивидендах.

 Сакуров, конечно, ни о чём таком не знал, потому что Варфаламеев стеснялся своей голубой мечты, Семёныч злорадно помалкивал, а Жорке было стыдно за свою жену, которая, в общем, не была дурой.

 Другими словами, мысленно изумляясь по поводу увиденного в виде самого наглого надувательства, Константин Матвеевич жестоко ошибался насчёт того, что какой дурак или осёл и так далее.

 - Чтоб я сдох, не опохмелившись! – гоготал Жорка, когда началась очередная пальба. – Пять мерзавцев из бывшего СССР с пятью калашами (75) не могут завалить одного американского полицейского упыря со смит-энд-вессоном!

 - Да что ж ты людям не даёшь телевизор  культурно посмотреть?! – надрывался Семёныч, а затем предлагал: – Ну, пока реклама, можно ещё по одной.

 - Слушайте, братцы, а вы никого не потеряли? – спохватился Сакуров, вспомнив о Мироныче, которого он приволок к крыльцу Семёныча.

 - Нет, а что? – возразил Семёныч, разливая водку.

 - А где Мироныч? – заметил Жорка.

 - А нужен он нам? – вопросом на вопрос ответил Семёныч.

 - Вам он, конечно, на хрен не упёрся, - констатировал Сакуров, - но и мне тоже.

 - А ты тут причём? – удивился Жорка.

 Сакуров рассказал.

 Жорка чуть не упал от смеха со стула на пол, а Варфаламеев пошёл за Миронычем. И, пока он тащил бывшего советского директора бывшего советского металлургического комбината в избу, оставшиеся односельчане слегка поспорили. Семёныч резко сменил гнев на милость и говорил, что заслуженный старичок никому помешать не может. Жорка предлагал отнести Мироныча во двор к Сакурову и положить его там возле сараев для лучшей сохранности содержимого вышеозначенных. Сакуров возражал, имея в виду бессознательное состояние старичка, с которого воры, буде таковые вознамерятся пошарить в подворье бывшего морского штурмана, могут снять его бесценную доху.

 - А без своей дохи он может замёрзнуть на хрен, - согласился с Сакуровым Жорка, - а мы потом будем платить Азе Ивановне всю оставшуюся её жизнь неустойку за утрату кормильца вместе с его бесценной дохой.

 - А после своей смерти она завещает платить её детям, внукам и правнукам, - досказал Константин Матвеевич.

 - Ну, за внуков с правнуками нам можно не бояться, - подкорректировал Сакурова Жорка, - потому что так долго мы не протянем…

 - Да, за наших поросят вы можете не бояться, - успокоил приятелей Мироныч, въезжая в столовую Семёныча на плече Варфаламеева. Въезжал старичок без дохи, потому что весила она пуда полтора, не меньше. Поэтому, кантуя старого мерзавца, Варфаламеев временно от неё избавился. Но так как доха была почти на вес золота по курсу Мироныча, то Варфаламеев, положив старичка в ногах гуляющей компании, побежал выручать меховой раритет. А когда он хотел внести раритет в избу и когда все дружно возмутились от специфического запаха, положил доху на веранде. 

Глава 43.

 Потом Сакуров ушёл на работу. По пути он заскочил к себе. У себя всё было тихо, только коза сновала по своему закутку, норовя выщипывать крапиву, заготовленную для кур на зиму. Константин Матвеевич набросал охапки сухой крапивы на жерди условного потолка сарая, но коза умудрялась дотягиваться и до такой высоты. И теперь она доедала остатки колючего витамина, а куры с петухом отдыхали.

 На работе тоже обошлось без напрягов: Константин Матвеевич легко вкатился в несложную специфику своего нового ремесла, и дело шло как по маслу.

 Затем Сакуров сдал смену и ушёл домой. Дома Константин Матвеевич вплотную занялся хозяйством и, пока занимался, к нему пришёл Варфаламеев. Бывший лётный штурман уже освежился, уже справился с утренним блоком своих работ, а пришёл потому, что ему стало скучно. Дело в том, что утром, ни свет – ни заря, припёрся Ванька, младший сын Мироныча, и предложил гуляющей компании свои золотовалютные услуги. Мироныч, не ведая о количестве оставшихся у Сакурова стодолларовых бумаг, начал предлагать аналогичные услуги ещё накануне вечером. Поэтому у него с Ванькой вышла большая распря, после чего они даже слегка подрались. Сначала папаша треснул сына кочергой по спине, потом сынок дал папе в ухо. И неизвестно, чем бы всё кончилось, но Жорка спустил обоих с крыльца, а сам сел в тачку Семёныча и поехал в город за новым бухлом, потому что старое уже кончилось. Семёныч в это время спал сном одноглазого праведника, а Варфаламеев, сделав свою утреннюю хозяйственную работу, заскучал без компании и выпивки.

 - А где теперь папа и сынок Ванеевы? – поинтересовался Константин Матвеевич, наконец-то приступая к завтраку.

 - Я думаю, у себя, - возразил Варфаламеев, чутко прислушиваясь к той стороне, откуда должен был появиться Жорка на тачке Семёныча. – Я думаю, они уже помирились и теперь вырабатывают план совместного окучивания ваших долларов.

 - Зря стараются, - буркнул Сакуров, - окучивать уже почти нечего.

 Варфаламеев тактично промолчал.

 - А на какие шиши Жорка собирается покупать новую выпивку? – спросил Константин Матвеевич.

 - Так мы ведь ваши баки без посредников пропиваем, - взмахнул руками бывший лётный штурман. – Поэтому…

 - Понятно, - перебил односельчанина Сакуров и добавил: - Только зря Жорка в город без протеза поехал. А ну как его менты загребут?

 - Вот я и нервничаю, - поддакнул Варфаламеев.

 - А говорил, что скучаешь…

 - Да как же тут не заскучать? – удивился Варфаламеев. – Вчерашней водки хватило только на опохмелку, драку Ванеевых Жорка самым бессовестным образом пресёк в самом её начале, Семёныч спит, как убитый. А вчера он нас всех достал со своим стеклянным глазом.

 - Не понял? – в свою очередь удивился Константин Матвеевич. – Что, предлагал всем посмотреть через него на то безобразие, которое показывают по его ящику?

 - Да нет, он его куда-то положил, чтобы спьяну не потерять, а куда – забыл.

 - Во даёт! Ведь эдак Семёныч может оказаться полным банкротом…

 - В смысле? – машинально уточнил Варфаламеев.

 - В том смысле, что свой новый глаз он уже посеял, а если менты загребут Жорку, то плакала и старая тачка Семёныча, – объяснил Сакуров. – Жорку, конечно, менты отпустят, а вот тачке Семёныча стоять на штрафной стоянке до посинения, потому что денег на её выкуп ни у Семёныча, ни у нас с Жоркой нет. Разве что продать японский телевизор, только кто его в этой скопидомской стороне купит? Я имею в виду: за нормальные деньги…

 - Вот я и нерв… - хотел повториться Варфаламеев, но затем, услышав знакомый рёв пробивающейся по снегу «нивы», вскочил, как ужаленный, и моментально смылся.

 - Пойти, что ли, посмотреть телевизор, - пробормотал бывший морской штурман, оделся и отправился в гости.

 Глаз искали всей компанией. Сначала, конечно, хорошенько заправились. Причём Семёныч слегка перебрал и стал на всех кидаться: кто, дескать, спёр, такой бесценный глаз?

 К тому времени в избе бывшего почётного столичного таксиста появились Ванька с Миронычем. Оба выпили по штрафной и, игнорируя поисковую компанию с руганью Семёныча, тщательно закусывали.

 Семёныч, надо отдать ему должное, к Ванеевым не приставал, но сильно доставал тех, кто занимался поисками. Он бегал по избе и грозился всех перестрелять из своего газового пистолета, хотя пистолет был даже без обоймы.

 «Да пошёл ты!» - мысленно разозлился Сакуров и подсел к чинно закусывающим Ванеевым. Бывший морской штурман взял кой-какой еды, налил чаю и принялся смотреть цветные новости, выдаваемые на гора каким-то непотребным комментатором из новых. Новый, захлёбываясь от восторга, рассказывал о всевозможных ужасах, будь то локальные военные конфликты или глобальные климатические катаклизмы. Картинка, сопутствующая комментарию, соответствовала описываемым ужасам. Короче говоря, новый телеоператор старался не хуже комментатора, и зрители могли вовсю «тащиться» от кровавых сцен насилия и масштабных картин любого катастрофического содержания.

 «Ну, ни хрена себе! – не уставал изумляться Константин Матвеевич Сакуров, наблюдая экранное дерьмо с кровью пополам и прикинутых телеведущих от Зайцева и Юдашкина. – Вот оно, торжество капиталистической демократии, когда быдлу позволено смотреть всё и обо всём знать. И всё для того, чтобы данное безмозглое быдло чувствовало себя почти на острие всего происходящего, не отползая от экрана телевизора. И ещё для того, чтобы вышеупомянутое быдло большую часть свободного от рабского труда времени проводило возле идиотских ящиков, а не на демонстрациях и стачках. Или митингах, организуемых с целью хотя бы заявить коллективный протест насчёт чудовищно несправедливого распределения доходов между фермерами с докерами и какими-то сраными дантистами. Каковые сраные дантисты могут жить припеваючи и почти не надрываясь в любом распрекрасном буржуазном обществе, где громогласно чтут христианские ценности, где сплошные армии спасения и где почти всякий фермер в вечной долговой кабале у какого-нибудь распрекрасного буржуйского банка…».

 Пока бывший морской штурман с негодованием смотрел ящик для идиотов и мысленно крамольничал в адрес такого общества, лучше которого ещё никто якобы не придумал, потому что советский социализм в лице его бывших ведущих деятелей сам себя обосрал с ног до головы, Варфаламеев нашёл глаз Семёныча. Но прежде, чем глаз нашёлся, Жорка сцепился с хозяином избы, потому что ещё раньше последний отоварил первого шваброй по голове. Варфаламеев участвовать в потасовке логично не стал, но потихоньку освежился дополнительным стаканом водки, и побрёл в кухню, зачерпнуть из ведра свежей колодезной водицы. В кухне бывший лётный штурман споткнулся о мешок картошки, мешок опрокинулся, из мешка просыпалась картошка и выкатилась початая банка с солёными огурцами. Огурцы из банки, ясное дело, вывалились, а вместе с ними на грязном полу оказался надёжно заныканный бесценный стеклянный глаз Семёныча, сработанный – по утверждению последнего – из жидких кристаллических алмазов.

 Жорка, Семёныч, Варфаламеев, Мироныч и Ванька гудели ещё неделю. Они пропили последние баки, выданные в своё время бывшим Жоркиным однополчанином, и повадились ездить в город сдавать пустые банки и бутылки. А так как этого добра у всех было навалом, то участники запойного марафона не испытывали недостатка ни в выпивке, ни в закуске.

 Через неделю, когда пустая тара на сдачу стала заканчиваться, Мироныч с Ванькой отвалили. А у Семёныча сломался телевизор. Бывший почётный столичный таксист стал требовать денег на ремонт, но денег ему никто не давал. И вскоре вслед за Ванеевыми из избушки Семёныча отвалил и Жорка. А Варфаламеев научил Семёныча, как быстрее доводить сахарный сироп до состояния браги с помощью убийственного количества дрожжей, мороженной тёртой картошки и стиральной машины. И они, бывший лётный штурман и одноглазый ветеран столичного таксопрома, перешли почти на автономное алкогольное плавание, добывая сахар и дрожи без помощи паразита Мироныча, но таская свою сельхозпродукцию на рынок, где они могли разжиться сносными деньгами для приобретения необходимых для изготовления браги ингредиентов. Вода, картошка, холодильник и стиральная машинка у односельчан имелись свои. Купленные на вырученные деньги ингредиенты разводились в известной всякому дураку пропорции в воде, и всё это добро тотчас отправлялось в стиральную машинку. Потом собутыльники целый день резались в дурачки на шелбаны, а машина без устали гоняла сахарный сироп, ускоряя процесс брожения. Вечером приятели гнали самогон с помощью аппарата, каковой аппарат Семёныч купил в своё время вместе с домом. Самогон выпивался по мере производства, и дня через два процесс повторялся. И всё бы хорошо, но Семёныч, напившись, так убивался по испорченному телевизору, что Варфаламеев временно перестал переводить Басё. Не переводил, не переводил, а потом не выдержал, и пришёл жаловаться Жорке.

 А Жорка, отвалив от Семёныча, дня три отсыпался, а потом снова завязал. Он занялся общим с Сакуровым хозяйством и даже стал выходить на работу, меняясь с Сакуровым. В положенное время они получили зарплату, целиком притащили её домой, попили чайку, прикинули, что нужно купить из продуктов, и расстались, потому что наступила пора задувать свечи и залезать под тёплые одеяла. Вот в это время к Жорке и приполз хнычущий Варфаламеев. Потом организовалась стихийная пьянка. Во время пьянки пьющие – и Жорка в том числе – долго препирались, за чей же счёт ремонтировать телевизор. И вышло так, что оставшиеся от пьянки и зарплаты деньги утром следующего дня Жорка свёз в Угаров, чтобы отремонтировать телевизор Семёныча. Хорошо ещё, Жорка не продолжил пьянствовать и пить скороспелый самогон машинного приготовления, но с продуктами им с Сакуровым пришлось ужаться. Но ненадолго. Потому что их выручил сынок Семёныча. Денег он папаше дал немного, но привёз полный багажник бухла и закуси. Семёныч, надо отдать ему должное, всем привезённым со всеми щедро поделился. Одного только Мироныча спустил с крыльца. Дело в том, что Семёнычу помнилось, будто он просил у Мироныча денег в долг на ремонт телевизора, а тот их ему якобы не дал. И как Мироныч, спускаемый с крыльца, не вопил о том, что никто ни о чём таком его не просил, никакие вопли ему не помогли.

 Конечно, Мироныч не дал бы Семёнычу денег, даже если бы тот умолял его на коленях, но несправедливость была на лицо, поэтому старичок жестоко обиделся и ушёл в Угаров. Там он рассказал о несправедливости Азе Ивановне, после чего супруги сообща придумали Семёнычу долг в пять мешков картошки, каковой долг мстительная пара запланировала начинать требовать ровно через месяц после акта нанесения жестокой обиды Миронычу. Мироныч, правда, хотел начинать раньше, потому что чем раньше начинать требовать, тем раньше можно было получить и снести на бывший колхозный рынок, но тактичная Аза Ивановна уговорила престарелого супруга выдержать протокольный срок, положенный для прощения всевозможных обид. Или симулировать инкубационный период, отведённый для нормального протекания душевного заболевания, инициированного несправедливым словесным оскорблением с применением конкретного действия.

 Потом был Новый год. Снег к тому времени растаял и дней пять стояла такая теплынь, что Семёныч сдуру вскопал часть целины у себя в саду.

 Новый год отмечали у Семёныча, потому что его хвалёный ящик работал исправно, ловил шесть каналов и кое-какие интересные фильмы по данным каналам таки показывали. Во время фильмов, строго через каждые десять минут, показывали рекламу, и шла она не менее пяти минут кряду. Но односельчане привыкли не обращать на неё внимания или переключаться на другой канал, поэтому дело у них сообща ладилось. Сакуров с Жоркой, правда, не пили, но Варфаламеев с Семёнычем к ним уже не приставали, поэтому Новый год прошёл нормально.

 Потом Жорка ездил к себе за пенсией. Он привёз бухла Варфаламееву с Семёнычем, а им с Сакуровым достались кое-какие продукты и деньги на дальнейшее проживание. Снег к тому времени снова выпал, ударили морозы, и хлопот прибавилось, потому что дом приходилось топить, чтобы не замёрзнуть, почти круглые сутки. А на станции ещё и с углём наступила напряжёнка, потому что составы с углём стали миновать станцию без остановок. А если какой состав и задерживался, то это был состав с коксом или антрацитом. И, чтобы раскочегарить данную категорию топлива, приходилось попотеть. Сакуров в свои дежурства честно бегал в лесопосадку за дровами, чтобы сначала разжечь их, потом на древесные угли положить угольную пыль из станционного склада, а только затем кидать кокс с антрацитом. Жорка же демонстративно разломал тамбур станционного сортира и полсарая, принадлежащего то ли службе обеспечения связью, то ли отделу снабжения тормозной компрессией.

 В общем, жизнь по-своему бурлила и в таком захолустье, как Угаровский район Рязанской области. Погода менялась, зима проходила, Виталий Иваныч купил ещё одну козу, Гриша застрелил единственно уцелевшего в районе зайца, Семёныч с Варфаламеевым усовершенствовали процесс брожения браги с помощью электроплиты, которую ставили под стиральную машинку, а Мироныч начал требовать погашения придуманной задолженности. Семёныч сначала посылал старого кляузника подальше, но вода, как известно, камень точит, поэтому уже в первых числах февраля Мироныч уволок на Угаровский рынок первое ведро картошки из закромов Семёныча. Но Семёнычу всё это было по барабану, потому что бывший советский директор бывшего советского металлургического комбината снова дружил с бывшим почётным таксистом, а сынок оного (читай: таксиста) снова приезжал и снова подогрел папашу закуской и выпивкой. Больше того: оставил ему довольно приличную наличность. Уезжая, сынок намекнул, что Петровна соскучилась по своему вздорному супругу и хотела бы возобновить с ним былые отношения. Точнее: вернуться в деревню. Семёныч от радости не просиял, но и прекословить не стал, а желание Петровны вернуться на лоно природы прилюдно объяснил её донельзя сволочным характером. В том смысле, что она – Петровна – и родню свою так достала, что после родни или снова в дурдом, или опять к Семёнычу. Но так как в дурдоме были не такие дураки, чтобы брать известную пациентку на постой повторно, то вариантов у Петровны не оставалось. Так же, как и у Семёныча.

 «Ничего, пусть приезжает! – куражился Семёныч на банкете в честь проводов крутого сына. – Я ей покажу, как по чужим домам бегать…».

 «Непременно покажи! – подобострастно подтявкивал вечный гость на чужих банкетах Мироныч. – А то совсем распустилась, зараза!».

 «Это кто зараза?» - вскидывался Семёныч, готовый к разрыву мирных отношений с Миронычем в любую подходящую минуту.

 «Супруга моя, Аза Ивановна, - не моргнув глазом, отвирался Мироныч. – По дому совсем ни черта делать не хочет, сволочь. Лежит с утра до вечера на софе, которую я в качестве трофея привёз из побеждённой Германии, и пилит меня. Когда, дескать, ты, хрен старый, принесёшь остальную картошку, которую нам задолжал уважаемый Алесей Семёнович?».

 «Слышали? – снова вскидывался Семёныч. – Уважаемый!».

 «Да не дёргайся ты так, а то снова глаз потеряешь», - одёргивал Семёныча нелицеприятный Жорка. Они с Сакуровым почти всё свободное от трудов праведных время проводили у бывшего почётного таксиста, пить не пили, но на жратве экономили. Да ещё телевизор, по которому стали показывать горячие новости из новообразовавшейся горячей точки на Северном Кавказе.

 «Ну что ты за человек такой?! – начинал орать Семёныч. – Что же ты мне жить спокойно не даёшь?!».

 «Вот именно! – снова подтявкивал Мироныч. – Ведь про то, что наш Семёныч уважаемый человек, говорит не одна только Аза Ивановна!».

 «Все слышали?!» – вопил Семёныч.

 «Да мы итак знаем», - утешал Семёныча добряк Варфаламеев.

 «А те, которые не одна Аза Ивановна, тоже про картошку упоминали?» - веселился неблагодарный Жорка, поедая какую-то неимоверно дорогую деликатесную рыбу, привезённую крутым Вовкой, сынком Семёныча.

 «Братцы! – теперь уже рыдал Семёныч. – Держите меня, а то я за себя не отвечаю!».

 «Я тоже!» - хорохорился Мироныч.

 «А тебя, старый хорёк, я вилами приколю, если снова увижу, как ты возле наших поросят отираешься, - обещал Жорка. – На все вилы ты мелковат будешь, но у меня есть сломанные, всего с двумя зубьями».

 «Ну, всё, ты меня достал!» - орал Семёныч и бежал за пистолетом. Вовка привёз ему патронов, поэтому бывший почётный таксист чувствовал себя уверенно. Он доставал из укромного места заветную пушку и палил в Жорку. И скоро вся честная компания, и Семёныч в том числе, чихала, кашляла и плакала, потому что и патроны к газовой пушке крутой сынок Семёныча покупал где-то по блату особенно ядрёные.

 «Жалко, я не писатель, - думал Сакуров в сенях, куда выскакивал подышать свежим воздухом, - а то можно было бы замутить такой романище, что куда там Гоголю с Достоевским…».

 Двадцатого февраля отмечали день рождения Семёныча. И стукнуло ему шестьдесят три года. Патроны к тому времени у Семёныча кончились, поэтому торжества прошли почти без эксцессов. Сакуров с Жоркой снова не пили, но подарили Семёнычу пятьсот рублей. Виталий Иваныч притаранил литр самогона, а Гриша презентовал Семёнычу шкуру убитого им накануне зайца. Варфаламеев преподнёс бывшему столичному таксисту изящную коробочку из-под перстня, который бывший лётный штурман вложил в дело. В изящной коробочке предполагалось хранить бесценный глаз Семёныча, и последний был тронут, хотя не преминул заметить, что где перстень, а где глаз.

 Без подарков припёрлись Мироныч и военный. Мироныч списал Семёнычу часть долга в одно ведро картошки, а военный обещал подарить Семёнычу полевой телефон. Насчёт полевого телефона Семёныч тотчас загорелся и посадил военного на второе почётное, после себя, место.

 «А на хрена ему полевой телефон? – «корректно» поинтересовался Виталий Иванович. – Для того, чтобы бы с кем-нибудь по нему говорить, нужен ещё хотя бы один» (76).

 «Ну что ты всё…» - хотел завестись Семёныч, однако военный предварил это дело.

 «Насчёт ещё одного будет трудно, но можно, - заявил он, - потому что один телефон, который я подарю Семёнычу, у меня личный, а второй придётся изымать из военной комплектации».

 «Ну и сколько он будет стоить?» - с плохо скрываемым сарказмом интересовался Жорка.

 «Я думаю, за литр спирта договоримся», - подмигнул ему дубовый военный.

 «Только не со мной! – ухмыльнулся Жорка. – Стану я давать литр спирта за списанное десять лет назад барахло».

 «Нет, он опять?! – вопил Семёныч. – Человек обещает мне такую вещь, про которую в любом кино, которое про войну,  показывают, а он… Да я сам выставлю за второй телефон литр спирта!».

 «Ну, и кому мы его поставим?» - начинал лебезить Мироныч, которому всякое говно в хозяйстве годилось.

 «Петьке Варфаламееву, во!» – торжественно обещал Семёныч.

 «Спасибо», - благодарил вежливый Варфаламеев.

 «А можно и Миронычу», - алчно подстрекал военный, запасшийся в своё время полусотней списанных раритетов и не знавший, кому бы их сбагрить хоть за что. 

Глава 44.

 Пятого марта Жорка снова поехал за пенсией. Вернулся он десятого, пьяный и злой. Сакуров как раз вернулся с работы и кормил подросших поросят. Мироныч в это время прятался в своём дровяном сарае, куда его загнал Дик. Дело в том, что Жорка придумал не просто так кормить окрепшего и вымахавшего в собачью сажень дармоеда, но попутно натаскивать его на хозяина. Надо отдать должное Дику, он оказался смышлёным кобелём и уже через месяц кормления сосисками не в шутку бросался на Мироныча. Но что самое интересное, такое поведение годовалого питомца нравилось его хозяину, потому что чем злее зверь, тем целее добро. И, если бы не гадские соседи, пресекавшие завывания голодного кобеля с помощью милиции и повсеместно расплодившихся адвокатов, сидеть бы Дику в городской квартире на коротком поводке. Причём сидеть без сосисок, куриных косточек, сухого собачьего корма и даже без хлеба, потому что хлеб кусался тем больше, чем старше и жадней становился Мироныч.

 В общем, Сакуров кормил поросят, Мироныч сидел в сарае, Семёныч с Варфаламеевым подыхали с похмелья возле японского телевизора за самоваром, а Жорка долбил в запертую дверь своего соседа.

 - Костя! – орал ветеран Афганистана. – Ты что, умер?!

 - Бегу, бегу! – спохватился Константин Матвеевич, услышав Жоркин голос. Выскочив на крыльцо и увидев поддатого соседа, Сакуров расстроился, а тут ещё Мироныч.

 - Костя! Жорочка! Миленькие! Подержите Дика, пока я перейду к вам или к Семёнычу.

 - Почему не к себе?! – рявкнул Сакуров.

 - Сиди лучше в сарае! – выступил со своим предложением Жорка и вошёл в избу соседа.

 - Что, опять? – укоризненно спросил Константин Матвеевич.

 - Да чё ты распричитался, как баба: опять – не опять, - пробурчал Жорка, доставая из-за пазухи початую бутылку и выпивая прямо из горла.

 - Стаканы же есть, - засуетился Сакуров возле стола.

 - Не могу ждать, душа горит… Что, Мироныч снова возле поросят крутился?

 - Да, говорит: уже пора начинать резать.

 - Сволочь…

 Жорка скинул куртку, ополоснулся под рукомойником и принялся потрошить рюкзак. На столе появилась магазинная снедь и выпивка. Константин Матвеевич соорудил приборы, домашнюю закусь и поставил на плиту чайник.

 - Что-то случилось? – спросил он, усаживаясь за стол напротив Жорки, который, не закусывая, выпил уже второй стакан водки.

 - Сейчас расскажу, - пообещал он и закурил.

 - Да, ты уж не медли, а то…

 И Константин Матвеевич кивнул в ту сторону света, где подыхали с похмелья в избе Семёныча её хозяин и его собутыльник Петька Варфаламеев.

 - Короче говоря, снова запивать я не собирался, - более словоохотливо, но всё равно злым голосом сообщил Жорка, - хотя поводы были на каждом шагу…

 Он глубоко затянулся, положил сигарету в пепельницу, приготовил себе бутерброд с колбасой, налил в стакан немного водки.

 - …Во-первых, приезжаю домой, бабы дома нет, а в холодильнике – два яйца…

 - Ты же поздно вечером приехал? – удивился Сакуров.

 - Именно! В общем – баба моя у своей дорогой мамаши, которая, видите ли, решила заняться бизнесом…

 - Так это ж хорошо – если бизнесом, - снова удивился Сакуров, на этот раз Жоркиной злости в ответ на столь благое начинание.

 - Что – хорошо?! – аж подпрыгнул Жорка. – Да ты, блин, тёщу мою не знаешь!

 - Понятно, что не знаю…

 - Жена моя сейчас работает по усечённому графику, потому что их бывшее оборонное предприятие никак не может перестроиться с производства ступеней для баллистических ракет на сборку тайванских кухонных комбайнов, - издали начал Жорка, выпив водки, съев бутерброд и снова задымив отложенной сигаретой. – А тёща, дура набитая, кинулась выручать одну свою старинную знакомую, которая ещё с советских времён задолжала тёще две тысячи – подчёркиваю – советских! – рублей! И выручать как? Дело в том, что данная старинная знакомая действительно занялась бизнесом, потому что мужик у неё – мент. Знакомая, в общем, открыла торговлю на своём рынке какими-то ущербными тряпками, а мужик прикрывает её от местной рэкеты и налоговой службы. Короче: звонит моя тёща своей старинной знакомой насчёт долга, а старинная знакомая говорит, что все её деньги в деле, но она может выручить тёщу ещё лучше, нежели отдаст ей какой-то долг. Ещё короче: впаривает старинная знакомая моей безмозглой тёще три центнера вышеупомянутых тряпок якобы по оптовой цене и разрешает вернуть стоимость впаренного товара после реализации, каковая реализация может произойти с выгодой для тёщи, потому что на дворе рынок, и никто не запретит тёще продавать ущербные тряпки даже в два раза дороже оптовой цены. Усекаешь?

 - Не очень, - пожал плечами Сакуров, наливая в кружку чай и принимаясь за свой бутерброд.

 - Дело в том, что этим бизнесом моя тёща занимается уже полгода, и я выяснил, что аналогичные тряпки на любом рынке стоят ровно столько, сколько просит за них старинная знакомая моей недоделанной тёщи. Ну?

 - Ни хрена себе! – удивился бывший морской штурман. – Так почему ты не скажешь об этом своей тёще? Или своей жене? Ведь глупо брать какие-то ущербные тряпки и рассчитывать выручить от их реализации…

 - Глупо!!? – заорал Жорка и так грохнул кулаком по столу, что Сакуров на секунду испугался за целостность столешницы. – Я уже сто раз объяснял своей жене, что если им с тёщей так уж невтерпёж спекулировать каким-то третьесортным фуфлом якобы из Италии, то пусть берут данное фуфло на оптовом складе, а не у хитрожопой старинной знакомой моей невменяемой и равно бездарной тёщи.

 - А жена?

 - Бесполезно. Раз её мамаша решила, что дело выгодное, то так тому и быть. И торчит моя жена полдня у себя в конструкторском бюро, а следующие полдня – в подземном переходе, впаривая проходящим дурам третьесортные тряпки по цене большей, нежели на рынке.

 - А где торчит тёща? – поинтересовался Сакуров.

 - Станет где-нибудь торчать эта ленивая сволочь, - огрызнулся Жорка. – Она руководит процессом и, когда жена – я до сих пор удивляюсь – как? – умудряется распихивать товар с минимальной выгодой пять процентов, моя тёща отвозит все до копеечки деньги своей старинной знакомой. При этом берет с собой мою жену, потому что надо затариться новой партией товара.

 - Но это же идиотизм! – воскликнул Константин Матвеевич.

 - Это мы с тобой понимаем, что идиотизм, - возразил Жорка, - но попробуй сказать о том моей тёще. Я как-то сунулся советовать ей не возвращать своей знакомой стоимость товара якобы по оптовой цене, но часть денег оставлять себе в виде хотя бы частичного погашения прошлой задолженности.

 - И?

 - Тёща обругала меня последними словами и высокомерно заявила, что порядочные люди так не поступают. А когда я спросил её, насколько порядочно бессовестно эксплуатировать мою жену, эта старая макака развизжалась вконец и запретила появляться мне у неё дома.

 - Да, но пять процентов прибыли таки присутствуют? – уточнил Сакуров.

 - Нету никаких процентов, потому что стоит в переходе появиться какому-нибудь менту, как…

 - Понятно, - пробормотал бывший морской штурман. – Ведь среди ваших родственников ментов нет?

 - Ясное дело, нет! И, чтобы отмазаться от этих гандонов, к вышеупомянутым пяти процентам моей жене приходится добавлять свои кровные. Вот если бы она, как её коллеги по переходу, торговала товаром, взятым на фабричном складе или на оптовке, тогда другое дело…

 - В общем: ты приехал домой, жены нет, в холодильнике два яйца, - решил вернуться к первоисточнику Сакуров, потому что ему было интересно узнать о других поводах, из-за которых Жорка мог запить ещё раньше, а не о его тёще, яркой представительнице глупого российского электората. Того самого, с чьей помощью демократия Ельцина процвела в одночасье, а такие «яркие» представители советской интеллигенции, как Березовский, Попов, Чубайс и Абрамович стали олигархами.

 - В общем, во-вторых…

 Жорка накапал в стакан немного водки, что говорило о его полуготовности, через каковую грань до состояния полной готовности бывший интернационалист предпочитал добираться тихим ходом.

 - …На скамейке под моим окном собирается тёплая компания моих соседей, потому что кто-то получил зарплату на своём предприятии натурой (77), натуру реализовали всем тёплым обществом и тем же составом собираются пропивать выручку. Но я беру себя за горло, ужинаю двумя яйцами, принимаю ванну, а после ванны звоню тёще. Когда, дескать, та изволит отпустить домой мою жену? А та отвечает, что жене после очередной поездки с выручкой к работодательнице и обратно с новой партией товара плохо и она будет ночевать у тёщи. Чтобы с утра на работу, а после обеда – снова в переход.

 - Да-а, - сочувственно молвил Константин Матвеевич и налил себе ещё чаю, с опаской поглядывая в окно, скоро ли в нём появятся Семёныч или Варфаламеев, нутром чуявшие возвращение затаренного односельчанина?

 - Но я и после этого продолжаю держать себя за горло, укладываюсь спать, а с утра пораньше бегу к открытию сберкассы, чтобы получить причитающиеся мне пенсии. Прибегаю, а там облом – уже очередь, а среди неё – три первые старушки, собирающиеся пересчитывать свои сбережения и переоформлять их по новой категории какого-то сверхдоходного вклада. Короче говоря, одно окно, а каждая старушка пудрит мозги кассиру по часу, не меньше. А я жрать хочу, как волкодав, бегающий в цыганском таборе. А тут кто-то из присутствующих старичков говорит о том, что наконец-то в кассе отдела социальной защиты стали выдавать деньги, отпущенные губернатором ветеранам войны и Афганистана в честь дня защитника отечества. Это дело планировали к двадцать третьему февраля, но пока растелились… Ну, не важно, потому что бросаю я это дохлое дело, стоять в очереди за экономически подкованными старушками, и бегу в этот сраный отдел социальной защиты. Прихожу, народу – пять человек, вот думаю, повезло, а когда взял ведомость – повод напиться в-третьих…

 Сакуров, слушая Жорку, впал в тоску, и ощутил острое желание напиться самому. И чем быстрее, тем лучше, потому что вот-вот должны были объявиться Семёныч или Варфаламеев, а разводить тоску водкой Сакуров предпочёл бы в одиночку, нежели по соседству с таким горлопаном, как Семёныч.

 «Ну, нет, - резко озлобился на самого себя Константин Матвеевич, - не стану я поддаваться предательскому оппортунизму с зелёным змием, потому что если поддамся и запью, то нам с Жоркой точно не видать никакой прибыли от нашей и без того убогой сельхоздеятельности».

 - …Нет, ты представляешь? – надрывался в это время Жорка. – Беру ведомость и глазам поверить не могу, потому что в ней мне надо расписаться всего за три с половиной доллара! Я, блин, оторопел, а меня сзади набежавшие участники Великой Отечественной поторапливают. Да ещё эта, которая в кассе, рыло социальное, из окошка гавкает. Чаво, дескать, криво подписываешь? А как же я могу ровно, если у меня одна рука!? Но ей это, харе социальной, по барабану, потому что у неё, видите ли, зарплата меньше, чем у горничной Абрамовича!..

 «Эх, Россия, мать моя», - только и подумал Сакуров, почему то решивший, что, прожив на исторической родине своей покойной мамани больше года, его уже ничем не удивишь. Однако ровно через минуту Жорка его удивил снова и очень сильно.

 - …Ну, я давай гавкать в ответ и уже хотел сунуть через окошко прямо в социальный пятак, но не успеваю. Потому что какой-то дедушка, очевидно, бывший отчаянный разведчик или даже боец СМЕРШа (78), берёт одной рукой меня за воротник, второй рукой грамотно заламывает мою клешню за спину, оттаскивает от окошка и выговаривает мне, будто я скандалист и не имею никакого уважения к благодетелям нашим…

 - Не может быть! – изумился Сакуров.

 - Слушай дальше! Я, конечно, не стал отоваривать дедушку, который, может быть, всю войну прошёл, но продолжаю скандалить. Отцы! – кричу – да какие же это благодетели? Или вы, в отличие от меня, пришли сюда расписаться за целых десять долларов? Да нет, шумят, за тот же трешник с полтиной, но за него надо бить морду тебе, а не службе социальной защиты, потому что ты, афганец сраный, его, в отличие от нас, не заслужил!

 Сакуров выругался.

 - Ну, я не выдержал и обозвал всех старичков козлами, которые, вместо того, чтобы поддержать, выкручивают последнюю руку своему почти боевому товарищу!

 - И что дальше? – спросил Сакуров.

 - А дальше старички стали надо мной смеяться: какой, дескать, я им боевой товарищ? Подумаешь, дескать, без руки он. Да мы, дескать, все в ранах, как дуршлаги в дырках, и ничего, не артачимся. Дают три доллара – радуемся, дадут и по одному – спасибо скажем. Потому что мы…

 Да козлы вы, обзываю я их всех вторично, и как такие войну выиграли? Вам тут по зелёной трёшке выдали, а списали на два домика во Французской Ривьере. А ничё, говорят, всем жить надо. А вот ты, говорят, за козлов сейчас дважды ответишь…

 - Не может быть! – воскликнул Сакуров и мельком подумал о том, что это или Жорка такой мастер выкладывать факты, или Россия такая чудесная (в смысле чудес) страна, в которой нормально жить могут только профессионально русские люди или такие отморозки, которым всё по барабану. Ему же, наполовину русскому Сакурову, к тому же прожившему большую часть своей жизни в Закавказье, светило загнуться в чудесной стране России от простого удивления. Потому что удивлению в России от неё самой и от происходящего в ней не было ни конца, ни края. Впрочем, как не было конца и края всему тому, что имело отношение к России. Будь то природные ископаемые, зарытые в необъятные недра, или просто леса и степи, раскинувшиеся поверх данных недр, или государственная граница, пытающаяся объять вышеупомянутые необъятные недра, или беспредельно непонятная русская душа, или замысловатые русские мозги, куда поместились и беспрецедентная гениальность, и хвалёное русское лукавство, и прикладная смекалка, и неизбывная глупость, и безразмерная дурь.

 Короче говоря, или, если быть точным, коротко думая, наполовину нерусский Сакуров сделал вывод, что ему, как и немцу, всё смерть, что русскому хорошо. Или что русскому по барабану. Потому что расскажи Жорка о своих злоключениях любому своему чисто русскому односельчанину, то взамен он получил бы в лучшем случае фальшивое сочувствие. А в худшем – откровенное злорадство: что, дескать, получил, ветеран хренов?

 - …Ну, прихожу я к себе злой как собака и такой же голодный и звоню на работу своей жене, - продолжил повествовать распалившийся Жорка, - чтобы, значит, тащилась после обеда сразу домой, а не в свой сраный переход, где она деньги добывает для старинной знакомой своей долбанутой мамаши. А она мне в ответ: не могу, дескать, потому что партнёрские обязательства превыше всего…

 - Ну и ну, - только и имел, что сказать, Сакуров.

 - Но я и тогда не запил! – выкрикнул Жорка и хватанул очередную порции водки, азартно закусив дозу очередным бутербродом. – А получил-таки пенсию, накупил жратвы и засел дома, где вёл себя трезво и разумно всё время до отъезда…

 - Так это ты в дороге замутил? – уточнил Сакуров.

 - Позже! Когда сошёл с поезда на станции Кремлево, где надо пересаживаться на литер, бегающий из Павелеца в Угаров через нашу станцию…

 - Ну? – нетерпеливо спросил Сакуров, потому что услышал подозрительный шум на улице, а ему хотелось дослушать Жоркину историю до конца без комментариев Семёныча и даже хокку Варфаламеева.

 - …А на станции помимо меня, трёх старушек и одной девицы на выданье один в жопу пьяный мужик, - стал закругляться Жорка, потому что тоже услышал подозрительный шум. – Мужик этот ждал автобус на Шелемишево, но был настолько никакой, что мне, ещё совершенно трезвому, пришлось помочь дотащиться ему до большака. И, пока, помогал, мужик поведал мне, что едет с похорон сына, московского мента, которого завалили в Чечне. А потом пошарил по карманам, расплакался и сказал, что у него почему-то нет денег даже на копеечный билет до Шелимишево…

 Жорка нервно прикурил вторую сигарету и быстро добил свою историю:

 - …Короче, денег я мужику дал, подсадил в автобус, забросил в неё пустую сумку, вернулся на станцию, а одна старушка мне рассказала, что мужика этого сажали в поезд вдова сына и его однополчане. И что потом всю дорогу до Кремлева деда обсасывали какие-то наши с тобой замечательные земляки, они на весь вагон сочувствовали мужику, да так качественно, что в итоге мужик сошёл на станцию пустой, как барабан. А другая старушка добавила, что зря я мужика провожал, потому что теперь он будет на меня думать, будто это я выпотрошил его сумку и его карманы…

 - Твою мать! – ахнул Сакуров и снова мельком подумал о том, что теперь ему становится понятным математический парадокс выражения «стремится к бесконечности».

 - …Вот тут я не выдержал, достал из сумки бутылку водки и стал её глушить, - завершил своё повествование Жорка, и в то же время в окно забарабанили. Сакуров выглянул в окно, увидел тёплую парочку и пошёл отпирать двери.

 - Жорка приехал? – с порога в зубы спросил Семёныч, одетый в телогрейку на голое тело, тёплые кальсоны и галоши, опять же на босу ногу.

 - Приехал, - возразил Сакуров и посторонился.

 - Ох, и некультурный ты человек! – завёл старую песню Семёныч вместо приветствия, увидев тёплого Жору и притараненные им брашна.

 - Георгию наше почтение, - возник Варфаламеев, гипнотизируя стол с выпивкой и закусоном.

 - Нет, ты видел такого некультурного человека, Пётр Игнатыч? – продолжал разоряться Семёныч, располагаясь за столом и обслуживая себя с Варфаламеевым. – Приехал, никому не сказал, а мы тут волнуемся…

 - А мы-то как волнуемся, когда ты за пенсией в столицу на своей телеге мотаешься, а потом пропиваешь её с какими-то проходимцами, - хмуро возразил Жорка, самостоятельно наполняя свой стакан.

 - Кто? Я пропиваю?!! Да… - хотел задохнуться от возмущения Семёныч, но передумал и выпил. А потом принялся тщательно закусывать.

 - Ну, кто старое помянёт, - торопливо сказал Варфаламеев и треснул свой стакан.

 - Нужно мне ваше старьё поминать, - буркнул Жорка и тоже выпил.

 - Нет, ты всё-таки совсем некультурный человек, - подобревшим голосом повторил Семёныч, - ты даже…

 - Слушай, Алексей, не заводи Жорку, а то он после дороги не в настроении, - решил встрять в пьяный базар трезвый Сакуров.

 - Что-нибудь случилось? – вежливо поинтересовался Варфаламеев.

 Сакуров вкратце рассказал о Жоркиных злоключениях, а когда закончил про мужика, похоронившего сына, Семёныч презрительно присвистнул:

 - Вот удивил! Этого мужика ещё живого отпустили, а лично я знаю про такие случаи, когда…

 И Семёныч, попеременно выпивая, закусывая и перекуривая, поведал компании несколько жутких историй из своего детско-юношеского прошлого, тесно связанного с военной и послевоенной жизнью Москвы, куда ещё в начале двадцатых перебрались его родители. А Сакуров, решивший про себя, что больше его сегодня ничем не удивишь, потому что Жорка уже всё рассказал, был посрамлён самым жестоким образом. То есть, он был потрясён рассказом Семёныча о происшествии в его московском дворе в июле сорок пятого. Хотя никого из тогдашних очевидцев данное происшествие, если верить Семёнычу, особенно не потрясло, потому что дело житейское и не из ряда вон выходящее. А происшествие такое.

 Вышел как-то ранним утром дня такого-то июля сорок пятого юный Семёныч в свой московский двор и увидел кучку зевак, глазеющих на труп военного лётчика. Скоро приехала милиция, свидетелей опросили, труп забрали, а через три дня забрали и одного жильца дома, напротив которого жил Семёныч. А ещё спустя три дня он узнал, что жилец соседнего дома познакомился с лётчиком в какой-то пивной, там жилец узнал, что лётчик получил фронтовые и у него почти полный чемоданчик денег. Жилец известного дома зазвал лётчика к себе, потому что лётчик оказался неместный и ему надо было где-то переночевать, чтобы утром ехать домой. Лётчик отказываться не стал, потому что он прошёл пол-Европы и нигде ни одна европейская собака ему даже кукиша в кармане не показала. Потому что боялась. Или уважала. Наш столичный житель тоже не стал показывать лётчику никакого кукиша, но напоил у себя дома денатуратом ещё больше, а потом просто зарезал. А затем, не мудрствуя лукаво, выбросил труп лётчика, прошедшего не только пол-Европы, но и всю войну, из окна своей квартиры во двор. Избавился, в общем, от трупа, потому что где-то слышал, что если нет трупа, значит, нет и преступления (79).

 У Сакурова от истории Семёныча волосы становились дыбом, зато Жорка с Варфаламеевым трепались о своём, словно речь шла не о том лётчике, который один из многих спасал их страну в Великую Отечественную. А Семёныч, обретя «благодарного» слушателя, стал рассказывать другую историю, не менее жуткую.

 - Так что говно Жоркин мужик. Тоже мне, история! А вот у меня на лестничной площадке жила вдова. Эта вдова потеряла на войне и мужа, и двух сыновей. И жила она очень бедно, потому что у неё осталась ещё маленькая дочь, а зарплата была маленькой. И вдовьи пенсии тогда были маленькие. Зато на своей работе она имела дело с сургучом и каким-то химическим спиртом, который пить без летального исхода для здоровья категорически запрещается. Так вот, она этот спирт приносила с работы, наливала в водочные бутылки, водочные бутылки заливала сургучом и продавала их на Белорусском вокзале. А там фронтовиков! Все спешат, все весёлые, кто всю войну прошёл и ни одной царапины, кто половину и на костылях, а тут – наша вдова и водка, за которой ещё надо в магазин бежать. В общем, когда её судили, оказалось, что из-за её спирта четырнадцать фронтовиков до дома не доехало, а один застрял в главном военном госпитале имени Бурденко, потому что до войны работал чучельщиком и привык пить всякую дрянь ещё до того, как попал на передовую…

 - А что вдова? – в натуре леденея нутром от услышанных и, наверняка, правдивых, мерзостей, спросил Сакуров.

 - Хотели вышку дать, но за дочку пожалели и влепили четвертной, - отмахнулся Семёныч. – Видел я эту дочку. Она теперь дочь жертвы Сталинских репрессий, сидит в каком-то комитете при какой-то неправительственной организации, огребает нехилое пособие, а меня грозится затравить адвокатами, если я ещё где-нибудь брякну про её невинно пострадавшую мамашу…

 - Кстати, а где Мироныч? – подмигивая обоими глазами попеременно, поинтересовался Варфаламеев. – Мне кажется, с утра он был в деревне.

 - Он и сейчас здесь, - загоготал Жорка. – Костя натравил на него Дика, и теперь Мироныч сидит в своём сарае, потому что побоялся не добежать до избушки, которую ещё отпирать надо.

 - Ну, это уже получается совсем некультурно, - благородно возмутился Семёныч, - надо выручить старичка. Всё-таки бывший директор…

 - Тебе надо – ты и выручай, - предложил Жорка.

 - И выручу! – гордо сказал Семёныч и через десять минут привёл старого паразита с покусанной физиономией и в порванной дохе. Сам Семёныч оказался с окровавленной икрой и остался без галоши, которую сейчас догрызал молодой азартный Дик. 

 Глава 45.

 Жорка пил дня три, а потом завязал. Во-первых, у него кончились деньги, во-вторых, он не хотел переходить на самогон Мироныча в обмен на натуральные продукты или, ещё хуже, в долг под будущую свинину. Семёныч, правда, намекал Жорке по пьяной лавочке, что можно толкнуть «Фольксваген», но Жорка ещё не допился до такого состояния, когда мог пропить целую машину.

 Потом, когда Жорка оклемался и вышел на работу, а Сакуров занялся чисткой свинарника, курятника и сарая, где стояла коза, к нему подканал Мироныч и стал издали подъезжать с предложениями посредничества в деле реализации подрастающего поросячьего поголовья. Последние, кстати, росли как на дрожжах, и в каждом уже сидело пуда по четыре, не меньше.

 - Я имею в виду ваших с Жоркой поросят, - бубнил старый мерзавец, путаясь в своей дохе и под ногами у Сакурова, - моих двоих я, разумеется, продавать не собираюсь. Потому что семья у меня, сами знаете, какая, и все кушать хотят…

 - Дик! – рявкнул Сакуров и закрыл дверь в сарай, где стояла коза. Затем он достал из кармана телогрейки дежурную сосиску и, когда Дик влетел во двор, скомандовал. – Взять его!

 Зима, в общем, прошла сносно. Сильно выручила Жоркина работа, а в начале мая друзья планировали толкать свиней. Причём толкать живьём, в Москве или Подмосковье. Вот тут их должна была выручить телега, фирменный микроавтобус «Фольксваген».

 «А стоит ли везти свиней живьём? – сомневался Сакуров. – Не лучше ли здесь их резать по паре и везти в столицу уже готовое мясо?».

 «Слушай меня, - увещевал Сакурова трезвый Жорка, - сейчас в Москве куча денежных мешков, которые знают толк в жратве и отдыхе. А что может быть лучше такого отдыха, как забой натурального деревенского кабанчика во дворе собственной виллы с последующим приготовлением шашлыка и кровянки?».

 «Ой, сомневаюсь я насчёт симпатий наших денежных мешков к такому отдыху», - не унимался Сакуров.

 «Ты забываешь, Константин, что подавляющее большинство наших денежных мешков – это бывшая лимита и самая махровая деревенщина», - не унимался Жорка.

 «Ну, хорошо, уговорил. Однако где мы возьмём эти денежные мешки. Что, дадим объявление в «Московском комсомольце»?».

 «Не надо ничего давать. Звякну своим дружбанам и – дело в шляпе…».

 «Хорошо бы вышло по-Жоркиному, - думал, укладываясь спать, Сакуров, - потому что одно дело париться на рынке, где сплошная мафия, а другое дело – из рук в руки. Тем более, без всякой резни и разделки…».

 Сакуров заснул, только прилёг, и ему приснился сон про реализацию поросят из рук в руки. Куда-то они с Жоркой приехали на грузовике, который пропили в Мурманске, а кругом терема и бояре. Среди них тусовались и боярыни, все какие-то мордастые и грудастые. Надето на них было чёрт-те что, однако из всего надетого выделялись фальшивые рукава и кокошники. Некоторые боярыни, кстати, ничего, кроме кокошников, не имели, но никаких сексуальных желаний они даже в таком вызывающем виде у спящего Сакурова не вызывали. Во всяком случае, мысли во сне у него присутствовали исключительно меркантильные и подозрительные. Типа, как бы ловчее толкнуть свиней данным боярам с боярынями, и типа, как бы данная категория покупателей его по-чёрному не объегорила.

 А бояре и боярыни, суетясь промеж своих кривобоких теремов, матерились по-всякому и время от времени устраивали поножовщину.

 «Какого хрена вы друг другу кровь пускаете, граждане!? – надрывался в Сакуровском сне Жорка. – Подождите чуток, сейчас на свиньях оттянетесь!».

 В этом своем сне Сакуров видел своего приятеля с двумя руками, и в каждой Жорка держал по свинье.

 «Эх, мать твою перемать», - чисто по-боярски гомонили потенциальные покупатели и покупательницы, а одна, самая нахальная, тёрлась голым передом чуть не о Сакуровское лицо и предлагала за свинину свою непотребную натуру.

 «Извините, мадам, у вас что, денег нет?» - вежливо отпихивался от бесстыжей боярыни Сакуров.

 «Навалом, только денег мне жалко…».

 Надо сказать, последнее время Сакуров почти не видел снов. А если ему что и снилось, то какая-то пустая несвязная дребедень, про которую он забывал через минуту после пробуждения. Этот его последний сон тоже не тянул на давешний сериал с домовыми, инопланетянами, Парацельсом и бесконечным путешествием к неведомой (или неведомому) Сакуре, однако какой-то смысл в нём присутствовал.

 «Кому это тут денег жалко?» - переспрашивал Жорка, отоваривая бояр свиньями по их боярским шапкам.

 «Мне, мне-э, мне-э-э, мне-э-э-э», - принялась блеять голая боярыня.

 «Что за фигня?» - подумал во сне Сакуров, проснулся и подумал, что всё ещё спит, потому что увидел в окне физиономию боярыни с бородой и рогами. Окно находилось в ногах кровати, и в момент всякого своего пробуждения бывший морской штурман мог наблюдать рассвет или ранее с поздним утром – в зависимости от времени пробуждения – со всеми их колоритными данными, которые преподносила погода в условиях замкнутого двора, затенённого кронами полувековых ракит. Другими словами, определять точно качество погоды по утренним сумеречным оттенкам, блуждающим за окном, которое выходило во двор, было проблематично, зато всё остальное, происходящее во дворе более материально, нежели блуждание рассветных оттенков, просматривалось идеально. Будь то вороватая суета лихих людей, умирающий с похмелья Варфаламеев или вышеупомянутая голова боярыни с бородой, которая сейчас билась рогами в окно и противно блеяла.

 «Да какая же это боярыня? – подумал Сакуров, окончательно утверждаясь в положительном качестве своего бодрствования. – Это коза…».

 Как выяснилось позже – где-то к обеду – коза не зря блеяла и билась в окно рогами. Как определил консилиум, состоящий из Виталия Ивановича, Варфаламеева, Семёныча и Жорки, коза загуляла.

 - Ну, брат, быть тебе козлёнком, - обрадовал Сакурова Семёныч, железно рассчитывая на магарыч за столь благую весть.

 - Он хотел сказать – с козлёнком, - поправил собутыльника страждущий Варфаламеев.

 - Или даже с двумя, - расщедрился Виталий Иваныч.

 - Что, думаешь, она может разродиться близнецами? – уточнил Жорка, угощая собравшихся у крыльца Сакурова односельчан дорогими сигаретами.

 - Ну, почему обязательно близнецами? – уклончиво возразил Виталий Иванович. – Это могут быть просто двойняшки. Или, если повезёт, тройняшки…

 - А когда это будет? – с большим интересом спросил Сакуров. Его интерес касательно данного вопроса был тем больше, чем дольше надрывалась коза.

 Надо сказать, весна в этом году случилась ранняя, и уже в первых числах апреля снег сошёл почти весь, обнажив чёрную пахотную землю и рыжие острова целины. В кронах ракит заливались скворцы, прибывшие на историческую родину из теплых краёв, и прочая птичья неперелётная мелочь, которая зимой предпочитала помалкивать, чтобы не застудить свои нежные пернатые глотки. В общем, весна в очередной раз радовала всякого желающего послушать что-нибудь приличней Орбакайте с Королёвой (80) своим хоровым разнообразием, но в данном конкретном случае всё дело портила коза. Она блеяла так невыносимо противно и с таким завидным упорством с минимальными паузами на судорожные вдохи, что усилия поющей про весну пернатой братии сводились на нет.

 - Через месяц, - пообещал Семёныч.

 - Я думаю, через два, - с сомнением возразил Варфаламеев.

 - Хреновину городите, - авторитетно заявил Виталий Иваныч, - козы котятся через… через…

 Короче говоря, мнения разделились, потому что никто точно не знал сроков беременности мелкого рогатого скота, хотя почти все водили всякую живность.

 - Да чё тут гадать? – стал суетиться Семёныч. – Тёща твоя ещё не померла?

 - А что ей сделается? – оскорбился Виталий Иваныч. Причём оскорбился не за здоровье своей престарелой тёщи, а лично за себя, потому что стал бы Семёныч задавать такой глупый вопрос, если бы не подозревал Виталия Иваныча в способности сокрыть факт смерти тёщи от односельчан с целью зажима магарыча в поминальном формате.

 - Вот ты сбегай и узнай у неё, когда нам ждать тройняшек, - распорядился Семёныч, - а мы пока приступим.

 - Приступим – к чему? – спросил Жорка.

 - Как – к чему?! – возмутился Семёныч. – Или ты хочешь сказать, что у нас нету нашего НЗ?

 - Братцы, братцы! – попытался прервать прения Сакуров. – Я не против распития нашего НЗ, но что же мне с козой делать? Ведь если она будет так надрываться даже в течение месяца, то я без всякой водки в дурдом поеду!

 - А чтобы она так не надрывалась, её надо срочно вести к козлу, - посоветовал Варфаламеев, очищая подошвы сапог о скобу возле крыльца Сакурова, - и потом уже не суть важно, сколько она будет ходить беременной!

 - Вот именно, - подтвердил Виталий Иваныч, решивший именно сегодня не отставать от односельчан в теме распития их неприкосновенного запаса.

 - Да где же я его возьму?! – возопил Сакуров, больше других терзаемый воплями козы.

 - Да фигли его искать? – торопливо возразил Семёныч, поднимаясь на крыльцо. – Ты выведи свою козу за околицу, дай ей пинка и пусть бежит на все четыре стороны.

 - В смысле: искать козла самостоятельно? – уточнил Сакуров.

 - Именно!

 - Ну чё ты дуру гонишь?! – разозлился Жорка. – Костя, выдай этим козлам литр, а сам заводи тачку.

 - Зачем?

 - Затем! Или мы пешком будем по округе бегать в поисках козла?

 Козла нашли в тот же день. С хозяином рассчитались мешком комбикорма. Коза осталась довольна, и орать перестала. Зато Семёныч, Варфаламеев и Виталий Иваныч зависли. Пришлось выдать им последний литр. На следующий день Виталий Иваныч от компании отвалил, а Семёныч с Варфаламеев поехали на «ниве» Семёныча в соседнюю деревню, где жил какой-то одинокий дальний родственник Семёныча. Там приятели допили остатки самогона родственника и подрядились сдать тару, скопившуюся у родственника за последние пять лет. А так как тары скопилось очень много, то сдавать её пришлось в несколько приёмов.

 После последней поездки, возвращаясь из деревни родственника хоть и на «ниве», но всё равно на бровях, Семёныч с Варфаламеевым свалились в кювет. При этом «нива» встала на борт, а лобовое стекло от удара покрылось характерной сеткой трещин.

 «Ниву» пришлось поднимать с помощью какой-то проходящей машины, за что Семёныч рассчитался с водителем проходящей машины последней бутылкой водки, которую приятели хотели распить в родной деревне.

 Прибыв в Серапеевку на слегка побитой машине, Семёныч начисто забыл о том, что отдал последнюю бутылку выручившему его водителю. Поэтому он долго искал эту бутылку, а затем минут десять бегал за Варфаламеевым с пистолетом, требуя вернуть пол-литра.

 Варфаламеев бегал-бегал, потом заскочил в свою избу, достал из сокровенного загашника деньги на две пол-литры, и они с Семёнычем поехали в совхоз за бухлом. Купив требуемое, собутыльники хорошенько догнались и покатили обратно. А так как смотреть через битое стекло единственным глазом, к тому же залитым выше нормы, Семёнычу было несподручно, то он свалился в кювет вторично. При этом умудрился поставить свою многострадальную «ниву» на крышу. Но поскольку оставшаяся водка не пролилась и не разбилась, а приятели остались живы – здоровы, то они из «нивы» вылезли и пришли в деревню пешком.

 Прибыли они никем не замеченные, засели в избе Семёныча, доели остатки водки и вырубились.

 А рано утром Семёныч проснулся в крутом бодуне, с которого ему помстилась оставшаяся в «ниве» водка, и бывший столичный таксист пошёл за ней. Но не нашёл ни водки, ни «нивы» и принялся бегать по деревне и кричать «караул».

 А в это время со стороны мясокомбината к деревне подползал Мироныч. Вообще-то, он не планировал в тот день идти в деревню, но случилась совершенно дармовая автомобильная оказия, поэтому Мироныч докатился до мясокомбината, а от мясокомбината пешочком гулял по большаку.

 Подходя к деревне, старый навозный жук обнаружил перевёрнутую пустую «ниву» Семёныча, очень удивился и таки дополз до деревни, где уже бегал и кричал «караул» Семёныч.

 Мироныч, надо отдать ему должное, быстро смекнул, в чём дело, подошёл к Семёнычу и объявил ему о находке «нивы».

 - Я, между прочим, - нагло и наудачу соврал бывший советский директор, не ставший новым российским олигархом только по причине преклонного возраста, - хотел прийти в деревню ещё вчера вечером. Но мне пришлось всю ночь караулить вашу «ниву», которую мог запросто украсть любой желающий проходимец, отлучись я от неё хоть на минутку.

 - Мироныч, родной, век тебя не забуду! – голосил Семёныч, звал на помощь деревенских и бежал к злополучному кювету.

 - Век меня забывать не надо, - труся следом за Семёнычем, отказался Мироныч, - вы мне лучше дайте пятьсот долларов.

 - Сколько?! – изумился Семёныч, остановился и взял старичка за ветхий ватник, надетый на бывшего директора вместо собачьей дохи по случаю резкого потепления.

 - Триста, триста! – пошёл на попятный Мироныч.

 - Пятьдесят долларов, да и то, где это видано, чтобы ночные сторожа получали по пятьдесят долларов за смену? - отрезал Семёныч и побежал дальше.

 - Ну, ладно, беру двести. По рукам? – продолжил торговаться несостоявшийся олигарх.

 - Будешь под ногами путаться – вообще ни хрена не получишь! 

Глава 46.

 В конце апреля Жорка с Сакуровым получили расчёт, потому что наступило календарное тепло, и для приятелей пришла скучная пора обходиться без вспомогательных денег в виде зарплаты от Министерства новых русских путей и сообщений. Впрочем, поросята к тому времени отъели реальные свиные хари, и о дополнительной зарплате печалиться не приходилось.

 - Самое трудное – это погрузить свиней в кузов, - авторитетно говорил временно непьющий Жорка, плотоядно похлопывая почти ручных боровков по щетинистым загривкам.

 - Самое трудное – это отделаться от Мироныча, которому мы якобы задолжали двух свиней, - возражал Сакуров, меряя в закромах остатки комбикорма. Если начинать реализовывать свиней со следующей недели, то комбикорма вполне могло хватить для пропитания кур и козы до следующих зерноуборочных работ.

 - А не утопить ли нам его в его собственном колодце? – спросил Жорка, а Сакуров снова не понял, шутит бывший интернационалист или говорит всерьёз.

 - Он, наверно, скоро сам помрёт, - неуверенно возразил бывший морской штурман.

 - Он может запросто нас с тобой пережить, - сказал Жорка. – Ладно, хватит щупать козу, пошли в избу, надо позавтракать, а потом прикинуть: что и когда.

 - Пошли, - согласился Сакуров. Он задумчиво потянул носом свежий утренний воздух, обнаружил в нём все признаки раннего цветения, а затем услышал резкие голоса прибывших на велосипедах из недалёкого Угарова соседок-вековух. Если быть точным, официальной соседкой Сакурова считалась одна только вековуха по имени Шура. Это была вполне приличная женщина, дорабатывающая свой усечённый, по половому признаку и в силу вредности производства, трудовой век в местной поликлинике. Там Шура работала медсестрой в рентгеновском кабинете, и она единственная из троих прибывших обладала нормальным голосом, которым принято говорить в кругу учёных рентгенологов районного масштаба и больных с подозрением на присутствие в их организме зловредной палочки Коха. Зато две другие вековухи – подруга Шуры по имени Анка и невестка Шуры по имени Тамара – голосили так, что только держись. Анка тоже дорабатывала свой усечённый трудовой век, но в качестве маляра-штукатура, а Тамара делала то же самое в виде воспитателя детского сада. Поэтому – в силу профессиональной ориентированности – они, наверно, так и голосили.

 - Да вы чё, мать перемать, совсем охренели? – орала Анка. – Всю жизнь картошку сажали на майские, а теперь только двадцать восьмое апреля!

 - Да чё ты разоралась, жопа?! – миролюбиво возражала Тамара.- Раньше посадим, раньше выроем!

 - Давайте сначала мешки на веранду снесём, - увещевала подругу с невесткой Шура.

 - Привет соседкам! – гаркнул Жорка.

 - Здорово, Жорка! Привет, Константин!– вразнобой ответили вековухи.

 - Здравствуйте! – отозвался Сакуров, ещё раз пощупал козу в том месте, где у неё ожидались обещанные Виталием Иванычем двойняшки, и вошёл следом за Жоркой в нетопленную избу.

 Семёныч, надо отдать ему должное, не пил целых две недели. И, надо отдать ему ещё больше, самостоятельно и совершенно вручную отремонтировал свою тачку. Сначала он выгрузил из «нивы» сиденья, а потом позвал на помощь Варфаламеева. Они вдвоём залезли в салон, упёрлись спинами в вогнутую крышу, поднатужились и выдавили крышу на место. Потом Семёныч нашёл где-то старую киянку, настрогал каких-то чурок и колотил по помятому кузову до тех пор, пока «нива» не приобрела доступные для поездок в цивилизованном пространстве, обозначенном назойливым присутствием в оном стражей дорожной безопасности, формы. Затем Семёныч позвонил сыну своему Вовке, и тот привёз краску, шпаклёвку, причитающиеся Миронычу доллары, запас продуктов и немного бухла. Не то три, не то четыре ящика водки.

 Семёныч, снова надо отдать ему должное, к бухлу не притронулся до тех пор, пока не покрасил тачку. А когда покрасил, пригласил всю деревню обмывать завершение восстановительных работ. Присутствовали Вовка, имевший несколько дней отгулов, Варфаламеев, Виталий Иваныч, Жорка, Сакуров и вездесущий Мироныч. Получив пятьдесят долларов, Мироныч хотел устроить бузу, но Семёныч пригрозил выгнать старого сквалыгу на хрен, и тот заткнулся. А потом принялся под сурдинку пьяной разноголосицы склонять Вовку к приобретению охотничьего билета с его, Мироныча, помощью.

 - Вова, миленький, - шептал старый мерзавец, - вы сами понимаете, какие сейчас времена, когда всякий приличный человек должен иметь хоть какое личное оружие. А так как нарезные стволы у нас запрещены, а для гладких нужен охотничий билет, то вы сами понимаете.

 Сакуров, не пивший, но закусывающий дармовыми деликатесами, сидел рядом с тёплой парочкой, всё слышал и удивлялся многофункциональности бывшего советского директора. На следующей неделе Константин Матвеевич планировал отвезти в Подмосковье первую пару свиней. Он собирался ехать строго по адресу, предоставленному Жоркой. Жорке предстояло во время поездки приятеля охранять хозяйство, поэтому сейчас Жорка от выпивки не отказывался.

 - Ну, за мастера – золотые руки! – искренне «тостировал» он и искренне обнимался с важничающим Семёнычем.

 - Да, брат, такого, как я, теперь днём с огнём не сыщешь! – скромничал Семёныч. – Мне что двигатель перебрать, что электропроводку починить – всё – тьфу! А уж с жестянкой (81) разобраться – вообще ерунда…

 - Да, ружьишко в хозяйстве не помешало бы, - начинал соглашаться с увещеваниями Мироныча в это время пьяноватый Вовка. – Только вот с получением охотничьего билета, я слышал, целая морока. Нужно согласие жены, двух ближних соседей, несколько справок из разных медицинских учреждений, нужно свидетельство участкового милиционера о правильной установке оружейного сейфа, нужно… (82).

 - Вовочка, миленький, какие свидетельства! – махал ручками старый мерзавец.- У меня всё схвачено! Вы смело покупайте ружьё, а охотничий билет я вам устрою!

 - И сколько мне это будет стоить? – законно интересовался Вовка.

 - Какие между друзьями могут быть счёты? – снова махал ручками хитрый Мироныч. – Потом разберёмся!

 «Дурак Вовка будет, если свяжется с Миронычем, - думал под сурдинку договаривающихся сторон Сакуров, - ведь Мироныч потому не берёт с него денег вперёд, что собирается высморкать охотничий билет нахаляву. А потом, когда Вовке некуда будет деваться, стрясёт с него по самой полной программе. Ну, да не моё это дело…».

 Спустя два дня после обмывания восстановления тачки Семёныча Сакуров рванул в сторону столицы. Они с Жоркой встали в три ночи и принялись оперативно хлопотать. Первым делом Жорка сбегал к Миронычу и подпер обе его двери снаружи. Потом они с Сакуровым отогнали одного боровка и одну свинку от общего поголовья и в каких-то сорок минут связали живность. Потом они ещё минут тридцать поднимали их в кузов «Фольксвагена». Всё это время они слышали стук, доносящийся из избы Мироныча и вой запертого вместе с ним Дика.

 - Как бы он из окна не вылез, - кряхтел Сакуров, пихая в кузов обделывающегося на ходу пятипудового борова.

 - Не вылезет, - кряхтел Жорка, - он ещё не выставил вторые рамы…

 - Ты, это, не вздумай его на самом деле грохнуть, - попросил Жорку Сакуров.

 - Что я, дурак, сидеть за этого козла всю оставшуюся жизнь? – удивился Жорка. – Ладно, хватит трепаться: заводи телегу и – с Богом.

 - Там, куда я приеду, всё будет хоккей? – напоследок уточнил Сакуров и полез на место водителя.

 - Сто раз спрашивал! – огрызнулся Жорка. – Самое главное: больше суток не торчи в первопрестольной. Потому что…

 - Сто раз слышал, - отмахнулся Сакуров. – Потому что в первопрестольной теперь свирепствует закон о регистрации… (83).

 Константин Матвеевич обернулся ровно за сутки.

 До города Одинцова Московской области он доехал за три с четвертью часа. Ещё час с четвертью ушёл на поиски виллы какого-то бандита, заказавшего Жорке двух свиней. Минут пятнадцать Сакуров парился у ворот, запиравших въезд на территорию то ли дворца, то ли виллы Жоркиного знакомого. Этот Жоркин знакомый одновременно занимался наркоторговлей и местной депутатской деятельностью. В качестве хобби депутат городского собрания рэкетировал Одинцовских коммерсантов и сутенёров. Поэтому, наверно, он очень сильно пёкся о собственной безопасности. И его охрана парила у ворот то ли дворца, то ли виллы всякого по-всякому.

 Когда, наконец, охрана прояснила личность прибывшего, ворота открылись, и Константин Матвеевич въехал в асфальтированный двор с дырками, из которых торчали хилые деревца. В глубине двора виднелось некое сооружение, а возле него стоял всамделишный флагшток. На нём вяло трепыхалось трёхцветное полотнище государства Московского (84). Возле флагштока стоял всамделишный часовой в форме воздушного десантника. На груди десантника висел всамделишный автомат Калашникова.

 «Круто», - подумал Сакуров и посигналил часовому. На звук клаксона из дворца или виллы выскочил какой-то халдей в натуральной, как в историческом кино, лакейской ливрее, замахал руками и заорал на Сакурова:

 - Ты чё шумишь, баклан?! Давай, рули к барбекюшнице!

 «К чему?» - хотел переспросить Константин Матвеевич, но потом сообразил, что сооружение возле патриотического флагштока – это и есть такая специальная печь, с помощью которой граждане США делают барбекю.

 - Понятно, - сказал себе бывший морской штурман и закруглился возле флагштока. К тому времени из дворца выкатились два накачанных пузана в красных пиджаках, а халдей подскочил к высунувшемуся из кабины Сакурову и движением фокусника прицепил к его груди двухцветный, чёрно-коричневый, бант. Такие же банты красовались на красных пиджаках пузанов.

 «Чёрт, - подумал Константин Матвеевич, - совсем я захлопотался. А ведь завтра девятое мая…».

 Сакуров и Жорка распродали свиней за две недели. И, что самое смешное, Мироныч не путался у них под ногами. Дело в том, что старый хрыч решил вплотную заняться получением охотничьего билета для преуспевающего сына односельчанина, Вовки Голяшкина. Сам преуспевающий давно уже отвалил в столицу, но обещал через месяц приехать. Ещё он обещал купить ружьё и очень просил Мироныча расстараться насчёт охотничьего билета. Вот Мироныч и старался. Сначала старый хрыч, как то ласковее теля, хотел отсосать от двух маток. Но то ли звёзды Миронычу перестали благоволить, то ли карма подкачала. В общем, после последних пятидесяти долларов, полученных за сохранение перевёрнутой «нивы», у старичка началась полоса невезения.

 Начать с того, что в самый ответственный момент, когда гнусный Жорка с дружком его Костей Сакуровым начали реализовать свиней, которые, по мнению бывшего директора, почти наполовину принадлежали ему, у старичка рассохлись двери. Да таково знатно, что он не смог выползти на свет божий в тот момент, когда мерзавец Сакуров увёз в неизвестном направлении две отборные свиные особи. Потом, когда Мироныч таки вылез на свет божий с помощью топора и монтировки, а гнусно ухмыляющийся Жорка объяснил Миронычу про рассохшиеся двери, старичка сбил с ног Дик, ворвался в избушку бывшего директора и спёр недельный запас продуктов, завёрнутых в промасленную тряпицу. А позже, когда Мироныч пошёл в город, чтобы начинать хлопотать об охотничьем билете для богатого Вовки, у старичка начались генеральные неприятности.

 Дело в том, что на должность председателя местного охотничьего общества в те описываемые времена заступил такой тёртый калач, которого пронять напоминанием мифических долгов было так же трудно, как дёргать зубы мудрости с помощью нитки и дверной ручки. Он ласково принял старичка в первый же день, попил с ним чайку, покалякал за прежние времена, когда кабаны бегали по Угаровским помойкам, и уклончиво обещал помочь с охотничьим билетом.

 В общем, первый день хлопот об охотничьем билете для богатого Вовки прошёл для Мироныча почти безболезненно, если не считать сломанную о председательские сушки вставную челюсть. Но ушлый старец не пал духом, он продолжил походы к председателю охотничьего общества, а стоимость ремонта челюсти решил приплюсовать к гонорару, ожидаемого от Вовки в обмен на билет. Но не тут-то было, потому что и во второй, и в третий, и в четвёртый, и в следующий день председатель продолжал кормить бывшего директора окаменелыми сушками из бывшего номенклатурного спецпайка и обещаниями.

 Поэтому Мироныч, регулярно приплюсовывая стоимость ремонта вставных челюстей и морального ущерба к ожидаемому гонорару, так увлёкся мечтой о том дне, когда он обменяет вожделенный билет на астрономическую сумму, что начисто забыл о свиньях. Вернее, у него не оставалось свободного времени даже думать о них, не то, что следить за убывающим поголовьем. Ведь для того, чтобы попасть на очередной чай и за очередным обещанием к председателю, Миронычу приходилось вставать ни свет – ни заря и тащиться в город. Он мог бы проэксплуатировать сынка своего Ваньку или Семёныча, но первый ушёл в запой, а второй из оного ещё не выходил. То есть, как начал обмывать окончание восстановительных работ своей легендарной «нивы», так и не прекращал. Тем более, что его подогревал Жорка, который тоже ударился в пьянство, пропивая половину вырученных от реализации свиней денег.

 Короче говоря, когда Сакуров толкнул последних двух свиней какой-то продвинутой бабе, имевшей загородный трёхэтажный домишко на Рублёвке и желание покушать шашлык из натуральной свежины в компании с Федей Бондарчуком, Колей Фоменко, Аншлагом (85) и дюжиной артистов цирка силового жанра, Мироныч всё ещё ел сушки и слушал обещания. А времени на получение билета у него оставалось всего две недели. Поэтому старый хрыч не выдержал и наехал на фрукта пожиже, на местного прокурора. Тот, надо отдать ему должное, не вынес и трёх дней регулярных визитов бывшего соратника по бывшему городскому партактиву, и так пугнул председателя местного охотничьего общества, что тот уже через неделю выдал Миронычу требуемое.

 Но, надо сказать, на этом полоса невезения для Мироныча не кончилась.

 Ну, во-первых, его снова обокрал Дик.

 Во-вторых, ему самому пришлось сажать картошку, потому что нормальные односельчане ему никогда не помогали, а остальные пили горькую, в перерывах между пьянками едва справляясь с собственными огородами.

 В-третьих, свиньи, почти половину которых Мироныч железно считал своими, уплыли мимо него, и старому мерзавцу не досталось даже завалящего уха для холодца.

 И, в-четвёртых, главный облом Миронычу устроил Вовка, генеральный объект надежд Мироныча на компенсацию всех мытарств, потерю свиней, восстановление челюстей и выплаты вожделенной лихвы, каковая лихва могла бы оказаться лихом даже для богатого Вовки, если бы не его вздорный папаша.

 Тут кстати будет вспомнить об иерархии почитания со стороны Семёныча к окружающим его компатриотам, где первое место занимал Мироныч, как бывший директор, второе – военный в чине бывшего старшего офицера, третье – пастухи из Лопатино и так далее, минуя прочих односельчан и остальных нелегитимных российских граждан. Но почитание – почитанием и о нём ли речь, когда к Семёнычу приезжал его богатый сын, занимающийся неприкрытым спонсорством своего непутёвого папаши?

 Короче говоря.

 Когда к Семёнычу приезжал его обожаемый Вовка, Семёныч начинал презирать даже таких уважаемых людей, как Мироныч, военный и пастухи из Лопатино, потому что был натурой цельной и не разменивающейся на дрянной самогон бывшего директора, пока у него (Семёныча) не кончалась водка, привезённая таким замечательным сыном.

 И ещё короче говоря.

 Когда Вовка торжественно прибыл в деревню через обещанный месяц на новенькой БМВ, к нему не менее торжественно подканал Мироныч и ещё более торжественно объявил об исполнении своего обещания насчёт охотничьего билета. Старичок, можно сказать, ликовал, предвкушая жирный гешефт, но тут в дело вмешался пьяный – как всегда – Семёныч.

 - Ну и что ты хочешь за эту дешёвую ксиву? – брякнул бывший почётный таксист.

 - К… Что?! Деш…кси?!! – задохнулся и заперхал одновременно старичок. Он так изумился, что опрометчиво достал охотничий билет из кармана и трясущейся рукой протянул его Вовке.

 - Сынок, ты что, охотиться собираешься? – спросил Семёныч и отнял билет у Мироныча.

 - Да нет, - пожал плечами Вовка.

 - Но ружьё вы уже купили?! – возопил Мироныч.

 - Купил, - горделиво возразил Вовка и достал из багажника трёхствольную лупару (86).

 - Вот! – обрадовался Мироныч. – А как он может официально держать ружьё без охотничьего билета?!

 - В задницу можешь себе засунуть свой билет, - отмахнулся Семёныч. – На днях закон вышел, по которому теперь всякий дурак может купить гладкоствольное оружие. И если такой дурак не собирается охотиться, то охотничий билет ему на хрен не упёрся.

 - Что, серьёзно? – переспросил Вовка, выказывая полное, в отличие от папаши, незнание законодательной жизни страны, в которой жил.

 - Да, есть такое дело, - солидно поддакнул подканавший к компании Гриша.

 - Но я же хлопотал! – снова возопил Мироныч. – Я на одни подарки нужным людям столько денег перевёл, что…

 - Сказано – в задницу, значит – в задницу, - обрезал старого сквалыгу Семёныч, вернул ему билет и вопросительно посмотрел на сына.

 - Да, давай разгружаться, - спохватился Вовка и, утратив всякий интерес к Миронычу, направился к багажнику.

 - Да как же теперь не охотиться? – засуетился Мироныч. – Это же просто преступно не охотиться с таким замечательным ружьём?!

 - Да некогда мне охотиться, - возразил Вовка, доставая из багажника кульки, пакеты и сумки.

 - Но я же… одних подарков! – отчаянно воздевая руки горе, причитал Мироныч.

 - Ври больше, - продолжал глумиться Семёныч.

 - Да вот же ей-богу! – божился старичок. – Честное партийное!

 Потом Мироныч таки всучил Вовке охотничий билет, но получил за него всего двадцать долларов. Такая смехотворная сумма вместо ожидаемой астрономической почти доконала старичка, и он, напившись дармовой водки, ходил по деревне и кричал, что если он умрёт от инфаркта, то пусть в этом винят неблагодарного Вовку, подлеца Семёныча и российских законодателей. Другими словами, или если быть точным, то главный облом в-четвёртых Миронычу устроил таки не политически безграмотный Вовка, а его папаша и тот новый российский деятель, который придумал закон, разрешающий любому платёжеспособному дураку иметь ружьё без всякого охотничьего билета. 

Глава 47.

 Май проскочил мухой.

 Суетясь как проклятый по хозяйству и в огороде, Сакуров и не заметил наступления лета со всеми вытекающими из этого похвального явления подробностями. Такими, как полная комплектация перелётного птичьего состава на исторической родине, трансформация весенних почек в пышную листву, появление пастухов с их недорезанным стадом и переезд дачников. В дополнение к этим вышеперечисленным подробностям локального, климатического и миграционного свойства у Сакурова снова загуляла коза. Она снова орала так, что только любо – дорого, снова собирался консилиум и Сакуров снова возил козу к козлу, проклиная тот день и час, когда он расчувствовался и поверил «доброму» Мишке.

 Жорка тем временем пил, стремительно пропивая вырученные от продажи свиней деньги. Но ещё стремительней деньги обесценивались, благодаря инфляции и демократам, которые своё дело знали туго, за что Европа с Америкой их уважали. В общем, чтобы не обанкротиться окончательно, Сакуров поспешил выручить большую часть денег и, попеременно ругаясь то с Жоркой, то с самим Семёнычем, организатором пьяных оргий, купил новую партию поросят, числом десять визжащих недорослей, гусака на завод и трёх симпатичных гусынь. Затем Сакуров докупил зерна с комбикормом и, тайком от односельчан, купил пять мешков сахара. Год обещал быть урожайным на яблоки, поэтому искушённый в виноделии переселенец собирался сделать вино и водку и на обмен, и для удовлетворения известных потребностей своих теперешних земляков – приятелей. Ещё Константин Матвеевич приобрёл по случаю пять пятидесятилитровых бутылей. Сделал он это тоже тайно, совершенно нечаянно наткнувшись на одну из таких бутылей, пузатую и со сравнительно узким горлом, на базаре. Торговал бутыль какой-то интеллигентного вида мужичок в замшевой паре, с замшелой физиономией и разноцветным, наверно от авитаминоза, носом. Просил мужичок за свою бутыль до смешного мало, поэтому Сакуров даже не стал торговаться. А потом выяснилось, что данный мужичок – бывший завхоз местной больницы, сокращавшейся в виду демократических перемен и в плане штатов, и в плане услуг, оказываемых населению. Так вот, сократившись, замшевый мужичок связей с администрацией больницы окончательно не утратил, но, вступив с одним из представителей администрации в деловые отношения, принялся толкать на местном рынке разные, ставшие ненужными в больничном хозяйстве, предметы.

 Короче говоря, купив первую бутыль, Сакуров погрузил мужичка в свой «Фольксваген», они быстренько смотались за ещё четырьмя в известное мужичку место и расстались, довольные друг другом. Сакуров укатил в деревню, мужичок побежал лечиться от авитаминоза.

 Дома Константин Матвеевич мыть бутыли, как того строго рекомендовал «медицинский» мужичок, не стал, но потихоньку перетаскал их на чердак, справедливо полагая, что мыть бутыли следует тайком, дабы раньше времени не возбуждать к ним нездорового интереса со стороны известно кого.

 «Ничего, - прикидывал бывший морской штурман, - перед употреблением помою…».

 Параллельно с хлопотами по спасению обесценивающихся и пропиваемых денег Сакуров справился со всеми весенними делами в огороде: посадил картошку, посеял морковь с прочей зеленью, окопал яблони и чуть не набил морду Миронычу. Причём не сделал это дважды.

 Первый раз Мироныч избежал участи быть побитым из-за почтенного возраста. И побить его следовало из-за каких-то мифических досок, которые якобы привезла учительница и которые у неё якобы кто-то спёр. Сначала, ясное дело, эти доски якобы привезли, но ни одна деревенская собака того не ведала, потому что первый раз в этом сезоне учительница прикатила в середине мая на трёх иномарках в компании продвинутой родни. А какой продвинутый дурак, пусть даже и русский, станет везти доски на иномарках?

 Учительская родня Сакурову не понравилась. Это всё были люди важные, они смотрели на деревенских свысока, а с Сакуровым даже не здоровались даже в ответ на его предупредительные приветствия. Одна учительница перед ним зачем-то лебезила, да её сын вежливо кивал в ответ на приветствия ближайшего соседа его мамаши. Жена же сына, а также родители мужа дочери учительницы начисто игнорировали бывшего морского штурмана, а мамаша мужа дочери, якобы какая-то учёная барыня из самой академии наук, устроила истерику, когда на неё зашипел гусак Сакурова. Сначала Сакуров испугался за важную даму, потом посадил гусака под домашний арест, а затем учительница по большому секрету рассказала Сакурову, что её учёная сватья в прошлом – простая деревенская девка откуда-то с Поволжья. В своё время она смылась из деревни, добыв колхозное направление в Московскую сельхозакадемию, а потом вышла замуж за теперешнего учительшиного свата, нынешнего юриста-афериста.

 Нынешний тоже оказался ещё тот гусь. Сначала – после демарша Сакуровского гусака и истерики супруги – он откантовал свою дородную супругу в учительскую избу, а потом – когда Сакуров убрал гусака – наехал на бывшего морского штурмана и пообещал, что за гусака тот ещё ответит.

 Стадо к тому времени выгнали, и Мишка, узнав вечером о случившемся, принялся стращать Сакрова разными страстями, на каковые приспособились нынешние демократские крючки.

 Но не о том речь, а о досках.

 В общем, во второй раз, окончательно на всё лето, учительница притащилась в деревню в первых числах июня на пару с внуком, но уже без всяких иномарок, потому что воспользовалась услугами местного автобусного парка. А на следующий день уже вся деревня знала, что Сакуров украл у неё какие-то доски. Сакуров узнал об этом своём злодеянии последний и тотчас побежал выяснять отношения с учительницей.

 «Ах, Костя, не надо!» - слабым голосом возражала учительница в ответ на попытки соседа выяснить причину, по которой ему инкриминируют кражу реально несуществующих досок, потому что вся деревня знала, что никаких досок никто учительнице в этом году не привозил. Знала, но злорадно помалкивала, потому что зачем портить представление?

 А дело было в следующем.

 Кое-какие деревяшки учительница таки привезла в свой первый приезд. Это были части какой-то разобранной на выброс мебели из квартиры преуспевающего юриста-афериста. Вышеупомянутые части положили у сарая учительницы, а Мишка, придумав использовать полированные дощечки под свой зад на телеге, данные мебельные части, числом ровно две, умыкнул сразу после отъезда учительницы в столицу. Потом, когда учительница прибыла в деревню с внуком и обнаружила пропажу, она первым делом обратилась к Миронычу, потому что тот околачивался поблизости и придумывал услугу, оказанную им в прошлом году столичной даме. Но не успел, потому что та первая начала жаловаться на пропажу.

 Тут Мироныч, памятуя принадлежность зятя учительницы к полукриминальным столичным кругам в виде распоясавшегося бывшего спорткомитета СССР, а также не забывая про юриста-афериста, зятькова папашу, порядочно струхнул. И решил – на всякий случай – свалить вину на Сакурова. Тот, дескать, строится – развивается, вот он, дескать, и спёр.

 «Ну, ты и сволочь! – надрывался Сакуров, когда узнал всё, и тряс Мироныча за воротник. – Дать бы тебе в пятак, да рука на такое старьё не поднимается!».

 «А зря!» - гоготал со своего крыльца Жорка.

 Дик в это время выскакивал из кустов и норовил тяпнуть хозяина за его ветхий зад.

 «За что в пятак?» - не понимал или прикидывался дураком Мироныч.

 «За учительшины доски, падла, которые кто-то спёр!» - орал Сакуров.

 «А разве это не вы?» - невинным голосом уточнял Мироныч.

 «Я! – продолжал надрываться вынужденный переселенец. – Это я спёр у неё три кубометра двухдюймовых досок, которые она привезла на трёх иномарках! А теперь собираюсь строить баню, веранду и новый сортир!!!».

 «Я, пожалуй, один кубометр у вас возьму, - не терялся Мироныч, - в счёт долга за моих поросят, которых вы бессовестно реализовали, а денег мне не отдали…».

 «Убью, гад!» - бесился Сакуров.

 «Не, ты, Костя, ваще! – откликался со своего крыльца Жорка. – Теперь вся округа будет судачить о том, что ты грабанул бедную старушку на целый КАМАЗ досок и прицеп бруса в придачу! И первый, кто пустит эту парашу, будет Мишка».

 «Ах, мальчики! – путалась тут же под ногами учительница, изображая на своём остреньком личике, обрамлённом подсинёнными кудельками, христианское всепрощение. – Что было – то быльём поросло. Не стоит теперь поминать старое…».

 «Что-о-о?!!» - задыхался от возмущения Сакуров.

 «Оглох, Константин? – веселился Жорка. – Ты прощён!».

 «А сколько в прицепе было бруса? – деловито осведомлялся Мироныч. – Мне, знаете ли, брус тоже нужен…».

 Во второй раз Мироныч избежал своей участи быть законно побитым буквально на следующий день. Его опять спасла ветхость, хотя причина, из-за которой его снова чуть не прибил Сакуров, оказалась более оригинальной, нежели какие-то доски.

 Ближе к полудню, когда Сакуров уже достаточно наломался в хозяйстве и огороде, и решил посидеть на крыльце перед обедом, к нему подполз Мироныч. Жорка в это время отсыпался в преддверии очередной завязки, а Семёныч с Варфаламеевым поехали торговать редиской, выращенной Варфаламеевым. Петровна, вернувшаяся в лоно семьи, материлась на своём огороде, остальные деревенские занимались кто чем, а учительница висела в гамаке и читала модного Коэльо. Её внук в это время околачивался в соседней деревне, где харчился у какой-то знакомой своей бабки, тоже столичной дачницы. Сама учительница кормила внука по английской методе, то есть, держала впроголодь. Но, если внук устраивался к кому-нибудь из соседей (или к соседней дачнице) в нахлебники, не возражала.

 В общем, когда Мироныч подполз к крыльцу Сакурова, свидетели отсутствовали. Сакуров курил и молча смотрел на старого мерзавца, мерзавец сладко улыбался беззубым ртом.

 - Костя, миленький, - зашамкал Мироныч, - вы не брали мою челюсть?

 - Чего? – не понял Сакуров.

 - Вы челюсти моей не брали? – повторил свой вопрос Мироныч.

 - А, челюсти! – наконец-то дошло до Сакурова, и он понял, почему старый хрен шамкает, а не клацает.

 - Да, челюсти. А то, видите ли, я решил пообедать, а челюсти нету. Ну, я и подумал: а не Костя ли её взял?

 Сакуров заскрипел зубами.

 - Слушай, а ты сам как считаешь: на что мне твоя вставная челюсть?

 Последние три слова Константин Матвеевич произнёс раздельно, подчёркивая своё нелицеприятное отношению к козлу, инициатору вчерашнего инцидента.

 Но Мироныч проигнорировал отношение, а про инцидент, наверно, и не помнил.

 - Ну, мало ли, - взмахнул руками старый хрен. – Моя челюсть, видите ли, больших денег стоит. Это, можно сказать, почти полкило почти драгоценного металла плюс ручная работа.

 - Я тебя сейчас удавлю! – зарычал Сакуров и на всякий случай огляделся по сторонам. Да, свидетели отсутствовали напрочь, если не считать отдалённую учительницу в своём гамаке в виде неясных пятен пляжного халата сквозь буйную зелень черёмухи, бузины и сирени на её «огороде».

 - Вы мне лучше челюсть верните, - бестрепетно возразил Мироныч, а Сакуров, до его прихода приятно предвкушавший простой и вкусный обед с щавелем и крапивой на чистом мясном бульоне, но потерявший всякий аппетит после новой претензии соседа, ощутил невыносимый зуд в руках. Бывший морской штурман вовремя спрятал руки за спину, встал и угрожающе – по его наивному мнению – навис над гнусным старцем.

 - Я сейчас из тебя котлету сделаю, маразматик ты хренов! – заорал Сакуров.

 - А я вас не боюсь! – завизжал Мироныч. – Отдайте челюсть или гоните триста долларов!

 - Ах, мальчики! – выкатилась на шум из своего «огорода» учительница, стыдливо запахивая легкомысленный халатик на плоской груди. – Опять ссоритесь?

 - Ссоримся?! – уже бушевал Сакуров. – Я его убью!

 - Не убьёшь! – вопил Мироныч. – Сначала челюсть верни. Или гони триста…

 - Ой, а это что за мусор снова к моему забору подбросили? – споткнулась учительница. – Да тут ещё снова ваш Дик нагадил!?

 Учительница брезгливо поковыряла прутиком в собачьем дерьме и выкатила из него вставную челюсть, больше похожую на капкан, чем на саму себя. В это время зашуршало, и из зарослей молодого бурьяна высунулся Дик, а рожа у него была в натуре ухмыляющаяся.

 «Понятно», - осенило Сакурова. Он предположил, что это вечно голодный кобель спёр челюсть хозяина, потому что она пахла чем-то съестным. Но пахнуть – ещё не значит быть съестным. Поэтому Дик челюсть из дома вынес, погрыз её, погрыз и бросил. Больше того: нагадил на неё в отместку за обманутые надежды.

 - А вот за то, что вы мою челюсть ещё и в говно засунули, вы мне будете должны лишних сто долларов! – заявил Мироныч, поднимая челюсть с земли. Он обтёр её о штаны, сунул в рот, ужасно клацнул и пошёл в сторону околицы. Там паслась на привязи коза, туда же верхи подъезжал Мишка. Не доезжая загона, рыжий детина слез с лошади, её пустил пастись, а сам нырнул в кустарник, очевидно, по нужде.

 - Я тебе харю набью, - упавшим голосом пообещал Сакуров.

 - Мироныч, скажите своему Дику, чтобы прекратил гадить возле моего забора! – крикнула вдогонку старичку учительница.

 - А с чего вы взяли, что это Дик гадит? – на ходу парировал Мироныч. – Это Мишкина лошадь…

 - Вот я не отличу собачье дерьмо от конского навоза! – высокомерно возразила учительница. – Я, слава Богу, институт кончила…

 «Это ты мужа своего кончила», - машинально подумал Сакуров, имея в виду известное всем вдовство дачницы. Константин Матвеевич решил повременить с обедом, интересуясь причиной, побудившей Мишку приехать в деревню в разгар рабочего дня Лопатинского пастуха.

 В это время Мироныч почти дошёл до козы.

 - Здравствуй, Белка! – сладким голосом приветствовал он козу, то ли забрюхатевшую после последней встречи с козлом, то ли молча отдыхающую до следующего раза. Коза скосила на скабрезного старичка жёлтый глаз и потрясла бородой.

 - Здорово, старый! – очень похоже проблеял из кустов Мишка.

 Мироныч остолбенел, затем медленно поворотился лицом к деревне и, широко расставляя ноги, побрёл к своей избушке.

 «Наверно, обделался», - радостно подумал Сакуров.

 - Слушай, Константин, - запел Мишка, выходя из кустов, - убери ты отсюда свою козу, а то мне тёлок пасти совершенно невозможно. Они, такое дело, видят твою козу и, вместо того, чтобы нормально пастись, все сюда тянутся. А что это, дескать, ещё за скотина вдали белеет? Они, тёлки, ещё совсем молодые, понимаешь, вот любопытство в них и играет…

 - Да пошёл ты, - буркнул Сакуров и пошёл-таки обедать.

 Обед, можно сказать, был испорчен. Да ещё кот с кошками. Все просили есть, а кошки, к тому же, ходили пузатые.

 «Куда котят девать, чёрт его знает?» - озабоченно подумал Сакуров и выдал коту с кошками обед. Сам он поел на скорую руку и пошёл курить к сакуре. И правильно сделал, потому что, когда он вошёл в калитку на заднем огороде, к сакуре подбиралась коза. Она волочила за собой верёвку со штырём и блудливо мекала.

 - Ну, ни хрена себе! – опешил Сакуров и бросился ловить козу. Но та взбрыкнула задними ногами и была такова.

 Константин Матвеевич, забыв о перекуре и сакуре, рванул за козой. А вслед ему неслись вопли пострадавших от козьего нашествия соседей и соседок. Очевидно, коза успела в самый короткий промежуток времени, потому что совсем недавно Сакуров видел её на привязи, натворить всяких дел, на какие способны только козы. Ну, типа, сожрать раннюю капусту и потравить другую скороспелую зелень.

 - Жорка, выручай! – заорал Сакуров, обнаруживая соседа на его заднем огороде. Жорка стоял в одних трусах и поливал ракиту. В смысле, обильно мочился на её ствол.

 - Щас, только портупею надену, - хриплым с перепоя голосом пообещал Жорка, спрятал шланг и поплёлся в свою избушку.

 Поймал Сакуров козу в огороде Мироныча. Бывший морской штурман воровато огляделся по сторонам, намотал козью верёвку на руку покороче, и, влепив козе чувствительного поджопника, погнал её на свой участок, к лесопосадке.

 - Эй, помощь уже не нужна? – позвал Сакурова Жорка.

 Бывший интернационалист, действительно, надел поверх трусов портупею, а на портупее болталась кобура.

 - Нужна консультация, - откликнулся Сакуров и потащил козу дальше. – Портупею у военного добыл?

 - У него, - не стал спорить Жорка, догоняя Сакурова.

 - Решил сменить имидж? – поинтересовался Сакуров, имея в виду портупею поверх Жоркиных трусов.

 - Решил, - снова не стал спорить Жорка.

 - А куда девал прежний? – спросил Сакуров. Раньше Жорка, когда на него находило, любил выряжаться в кавалерийские галифе, десантный тельник и ватник. На ноги бывший интернационалист обувал что придётся, а вот поверх тельника всегда повязывал галстук. Галифе Жорка нашёл в бабушкином сундуке, всё остальное у него было своё.

 - Никифору презентовал, - махнул Жорка в сторону пугала. Пугало Жорка смастерил сам, назвал его Никифором и одевал его по-всякому. Жорка даже придумал Никифору свистящую шляпу в виде хитроумно продырявленного чугуна, однако никакие птицы пугала не боялись и гуляли по Жоркиным грядкам как новые русские проститутки по всем оживлённым проспектам двух российских столиц.

 - Точно, Никифору, - пробормотал Сакуров, разглядывая галстук на условной груди деревянного сооружения. Константин Матвеевич вбил штырь и подёргал за него.

 - Что, пробуешь, могла ли коза сама вытащить штырь? – догадался Жорка.

 - Мне кажется, что с превеликим трудом, - с сомнением возразил Сакуров.

 - Ни боже мой! – весело воскликнул Жорка. – Штырь-то коровий!

 - Тогда как она освободилась и пошла скакать по огородам? – развёл руками бывший морской штурман.

 - Дело в том, что я видел приезд Мишки и подслушал его претензии касательно твоей козы, - сообщил Жорка, - а так как ты его претензии нагло проигнорировал, то он тебя и наказал.

 - Не может быть! – ахнул Сакуров.

 - Может. Мишке выдернуть штырь и пустить твою козу в чужие огороды – вкуснее елея…

 - Вот сволочь! – воскликнул Сакуров. – Что же мне теперь делать?

 - Вот именно, - понятливо поддакнул Жорка, - рыло ему тебе не начистить – мелковат ты против Мишки. И подляну ему устроить большую, чем он тебе, не сможешь, – культуры не хватит. Поэтому впредь будешь привязывать свою козу там, где удобно ему, а не тебе. Или козе…

 - А может, пришить его? – со злостью спросил Сакуров.

 - Всех не пришьёшь, - туманно молвил Жорка, - да и пустое это: из-за какой-то сраной козы так распаляться. А вот давай мы лучше на ней попробуем мой пневматический пистолет.

 И Жорка достал из кобуры пушку.

 - Не дам! – в натуре прикрыл козу грудью Сакуров.

 - Нет, ты смешной! – удивился Жорка. – Сам её поджопниками потчуешь, что только держись, а шариком пульнуть…

 - Слушай, у тебя с головой всё в порядке?

 - Нет, конечно! А впрочем, хрен с твоей козой… Тем более, что пистолет я уже проверял на Семёныче…

 - Как?!!

 - Молча, - ухмыльнулся контуженный односельчанин. – Мы тут давеча напились и давай с Семёнычем спорить: чья пушка лучше. В общем, решили стреляться с десяти метров. Видал у него фингал под здоровым глазом?

 - С ума сойти! – только и сказал Сакуров. – А если промахнулся бы? И попал бы в глаз? Или вообще убил бы?

 - Я, как – никак, бывший диверсант, - надулся Жорка, - и с десяти метров могу из любого оружия любому комару яйца отстрелить. А убить бы я его по-любому не убил, потому что стрелял резиновыми шариками.

 - Ну, вы даёте…

 - Да, время проводим весело. Жалко, ты из обоймы выпал, даже за событиями не следишь.

 - До ваших ли мне пьяных событий, - отмахнулся Сакуров и побрёл к сакуре. – Ты-то как: завязываешь?

 - Да. Жена должна скоро в отпуск прикатить. Надо кой-какой порядок кое-где навести. Да и глюки замучили… Кстати, как у нас дела?

 - Хреново. Скоро поросят с остальными гусями кормить нечем будет. Да и себя самого…

 - Ладно, денег я тебе после приезда жены подброшу. И водки. На неё мы у совхозных скотоводов комбикорм выменяем. Или у комбайнёров раннего зерна купим…

 - Правда? – оживился Сакуров.

 - Правда…

 Жорка проводил Сакурова до сакуры и потопал дальше, к себе домой.

 - Слышь, а где ты взял пистолет? – спохватился Сакуров.

 - Один бывший однополчанин презентовал, - откликнулся Жорка. Он скрылся за поросшей кустарником изгородью, а затем, судя по характерным возгласам, наткнулся на учительницу. Учительница ахала и хихикала, Жорка делал ей грубые комплименты по поводу пляжного халатика и устарелых прелестей, бессовестно прикрываемых вышеупомянутым предметом дачного туалета.

 Сакура прижилась вполне, однако ещё трудно было сказать, сакура ли это, или что другое. Односельчане к экзотике, посаженной на заднем огороде Сакурова, уже не цеплялись, один только Семёныч нет-нет да спрашивал: когда же мы, дескать, начнём собирать с заморского деревца по два ведра шишек? И скоро ли можно будет взять отросточек на развод. Дело в том, что Варфаламеев наплёл про ожидаемые шишки, будто из них, как из хмеля, можно будет делать пиво.

 - Да, пива бы сейчас неплохо, - мечтательно пробормотал Сакуров, перекуривая возле непонятного деревца. Слабый ветер шевелил игрушечные листочки, а от дерева шёл какой-то чудной невнятный аромат. По небу, сталкиваясь друг с другом, проплывали ватные облака, ракиты шумели и вздыхали, Мироныч пел арию демона из одноимённой оперы, написанной по мотивам одноимённой же поэмы господина Лермонтова Михаила Юрьевича.

 «Наверно, штаны стирает», - подумал Сакуров, различая характерный плеск воды в вотчине соседа.

 Вечером, когда Сакуров доил козу в компании кота и брюхатых кошек, к нему снова приполз Мироныч. Он самовольно проник во двор через незапертые ворота, встал рядом с Сакуровым и принялся отчитывать соседа за то, что тот научил говорить козу человеческим голосом специально для того, чтобы сжить его, бывшего директора, со света.

 - Только вы зря стараетесь, - хорохорился старичок, пытаясь заглянуть через плечо сидящего соседа в ведёрко, куда брызгали молочные струйки, - меня не так-то просто сжить со света, потому что я очень тёртый калач. Мало, что я из заговора военных (87) вышел сухим из воды, но я и всю войну прошёл. А что до бывшего наркома моей промышленности, который постоянно палки в мои колёса вставлял, так я его знаете на сколько пережил? А вот сейчас посчитаем… Его в пятьдесят втором отправили на Соловки, а меня чуть не посадили на его место, но я решил ограничиться комбинатом…

 - На бывшего донос ты писал или твоя жена? – спросил Сакуров, сноровисто сдаивая козье молоко.

 - Так что и ваша говорящая коза мне нипочём, - проигнорировал вопрос Мироныч, – поэтому вы будете должны мне за испорченные штаны ещё пятьдесят долларов.

 - Тебе бы логику преподавать, - ухмыльнулся Сакуров и отпихнул кота от ведёрка. – Кстати, насчёт штанов. Вопрос первый: ты что, обделался? Вопрос второй: у Кардена штаны заказываешь, по пятьдесят баков-то?

 Но Мироныч проигнорировал и эти два вопроса, но пошёл, незваный, смотреть поросят и мерить остатки комбикорма в закромах односельчанина. 

Глава 48.

 Летние дни, озабоченные деревенской действительностью в виде неистребимого сорняка, неунывающих вредителей и коварной погоды, полетели в прошлое с не меньшей скоростью, чем весенние. Трезвый Сакуров вертелся, как уж на сковородке, и только диву давался на своих пьющих соседей, которые и пьянку не оставляли, и дела свои успевали делать.

 «Вот тебе и пресловутая русская лень, - думал бывший морской штурман, бегая от колодца к грядкам с зеленью с двумя поместительными лейками, - да таких тружеников и в Китае не сыщешь…».

 А труженики вставали с петухами после любой попойки и вкалывали на своих огородах так, как будто знать не знали ни о каком похмелье. Потом они снова пьянствовали по любому удобному случаю и разными составами, и снова вкалывали, не печалясь о дороговизне всевозможных лекарств, привезённых из Европы с Америкой для снятия головных болей, успокоения сердцебиения и излечения прочих недомоганий понятного происхождения. Да и какая может быть печаль в среде нормальных пропойц, привыкших лечиться от всякого клина тем же клином. В смысле, вышибать его этим самым, а не с помощью на девяносто процентов палёных средств, изготавливаемых в каком-нибудь подмосковном сарае, причём в самых антисанитарных условиях.

 В общем, суетясь на огороде и в подворье, непьющий Сакуров смотрелся среди своих соседей чистой белой вороной, потому что вокруг пили все. Выпивала даже учительница, когда её приглашали вековухи. Не отказывалась от стаканчика-другого и престарелая тёща Виталия Иваныча, когда случалось собираться им всем большой семьёй под сенью яблонь по случаю какого-нибудь праздника. Трескал на халяву Гриша, по этому же поводу не гнушался всяким питьём военный, тех же правил придерживался третий после вековух сосед Сакурова Жуков. Что касается Мироныча, то тот давно зарекомендовал себя завсегдатаем на дармовщину любых без исключения застолий. Пастух Витька от Мироныча старался не отставать, но, в силу своего простого звания, не пользовался большой популярностью и высоким пригласительным цензом, как бывший директор местного металлургического комбината. Пастух Мишка халявой не чурался, но мог гульнуть и на свои. Впрочем, на свои, кроме Мироныча и Витьки, могли гульнуть все, но не всякий звал к себе гостей. Жуков, например, равно как Гриша и военный, гуляли на свои в одиночку, а потом, когда единоличная выпивка заканчивалась, норовили пристроиться к таким хлебосолам, как Жорка, Семёныч, Виталий Иваныч и даже Варфаламеев.

 «Эх, Россия, мать моя! – думал Константин Матвеевич, собирая раннего колорадского жука и слушая горланящих возле будки пастухов односельчан. – И бездонна ты, и безразмерна…».

 Односельчане в составе Жорки, Семёныча, Варфаламеева, Мироныча и Гриши горланили песню от первого лица про холостых парней, которых как собак нерезаных в славном городе Саратове, и про то, что первое лицо таки любит женатого (88).

 «Хорошо поют, собаки», - мысленно хвалил Сакуров и бежал за козой, которую пришла пора доить. Она, кстати, оказалась яловой, поэтому ни второй, ни третий поход к козлу ей не помогли, и Сакуров планировал резать её сразу, как только управится с летними делами.

 «Хорошенькое дело – резать, - прикидывал бедный вынужденный переселенец, сидя на крыльце и выкуривая последнюю перед сном сигарету, - если эта сволочь уже как член семьи…».

 Да, козу ему было жаль заранее, но он понимал, что не сможет её держать только из-за одной к ней привязанности. Впрочем, учитывая мнение кота, двух кошек и двух их котят, коза могла сгодиться в хозяйстве и в её яловом состоянии, потому что даже в таком состоянии она стабильно давала полтора литра очень вкусного молока ежедневно.

 «М-р-р», - поддакивал кот, пристраиваясь рядом с хозяином.

 «Да пошёл ты, - бурчал Константин Матвеевич, - тебе молока, а мне – её душераздирающие вопли каждый божий месяц и очередной поход к козлу, который, кстати, денег стоит?».

 Да, за услуги козла приходилось платить, а так как инфляция не стояла на месте, то и козлы дорожали. В смысле, дорожали их услуги специфического свойства.

 «Так что ты извини, коза, - слезливо думал бывший морской штурман, окучивая картошку на виду у «кормилицы», привязанной возле лесопосадки, - но осенью мы с тобой расстанемся…».

 В это время сводный хор односельчан и пастухов из Лопатино чувствительно выводил песню, опять же, от первого лица про вишню, расцветающую за окном, и луну, показывающуюся из-за далёкой тучки. После явления луны из-за вышеупомянутой тучки первое лицо начинало сетовать на безрадостное времяпрепровождение в гнусном одиночестве. В то время как счастливые подруги разбрелись под покровом наступившей темноты таки попарно (89). В смысле, с женихами, потому что в те времена, когда писалась данная песня, сейчас чувствительно выводимая сводным хором известно кого, про лесбиянок ещё не знали. В смысле, про них не знали в отсталом тоталитарном Советском Союзе, в то время как по остальному свободному миру лесбиянки (равно как и гомосексуалисты) разгуливали вовсю, имели свои профсоюзы и даже баллотировались в депутаты парламентов отдельных, особенно высокоразвитых капиталистических стран.

 «Хорошо поют, сукины дети, - одобрительно думал бывший морской штурман, забрасывая подрастающим свиньям корм, - особенно у Мишки хорошо выходит… Да и Жорка тоже силён…».

 Управляясь с хозяйством и огородом в трезвом виде, Константин Матвеевич нет-нет да и ловил себя на мысли присоединиться к пьянствующим односельчанам или к ним же, но в сводном составе с пастухами или другими сельскими тружениками, забредавшими на огонёк. В смысле, на посошок. Точнее, на то, что наливалось по поводу посошка, до него и ещё раньше.

 Короче говоря, в пастушеской будке на северной околице Сераеевки случались всякие деловые люди, промышлявшие не то навозом, не то сеном, не то ранними грибами. Все они оказывались или дальними родственниками пастухов с серапеевцами, или близким знакомыми их же, или просто знакомыми знакомых.

 Иногда, правда, случались и тёмные личности. Таких сначала тоже поили, но потом, если выяснялось, что незнакомец держит за пазухой камень в виде желания чего-нибудь спереть у деревенских, такую личность всем миром били и изгоняли за пределы Серапеевки. Если же у кого-то из односельчан доставало азарта побегать на свежем воздухе и поулюлюкать, то данную вороватую личность изгоняли далеко за пределы окрестностей Серапеевки.

 Иногда, правда, неизвестные даже дальним знакомым забредавшие на смазку для посошка личности получали по костям вовсе не из-за известного камня за пазухой, а только потому, что мало ли что кому из пьющих серапеевцев или пастухов могло помниться?

 А однажды к пьющим по какому-то очень важному поводу сводному составу известно кого примостился один коробейник. Он торговал всякой отравой от всяких вредителей, представился сотрудником местной санэпидемстанции, а сверхурочную работу в виде коммивояжера на близкие дистанции объяснил тем, что последние полгода получает зарплату натурой.

 «Это понятно, - соглашались деревенские, - покажи товар-то!».

 «Да с нашим удовольствием!» - суетился подогретый коробейник.

 Константин Матвеевич, заслышав о специфике деятельности очередного гостя компании пьющих односельчан, решил проявить интерес и подошёл к известной будке.

 «О, какие люди! – запел добряк Мишка. – А ну-ка, штрафную!».

 «Нет», - твёрдо возразил Сакуров.

 «Молодец, Константин!» - не очень твёрдо одобрил Варфаламеев.

 «Вот тута от колорада полный набор, - выкладывал в это время свой товар догнавшийся на халяву коммивояжёр, - а вот тута от прочих грызунов с тараканами. Средства всё сертифицированные, у каждого отмечен срок годности, а также имеется паспорт с гарантией качества…».

 «Что ты всё врешь, падла! – первым (впрочем, как и всегда в подобных случаях) стал заводиться Семёныч. – Да эта отрава от колорада даже не пахнет ни чем…».

 Семёныч, понюхав открытый пузырёк с какой-то жидкостью, пробовал её на вкус и сплёвывал.

 «…И вкус у неё даже ничем не горчит, так какая это на хрен отрава?!» - шёл на обострение конфликта одноглазый ветеран столичного таксопрома и оглядывался на собутыльников.

 «Да, брат, галантерея-то твоя с гнильцой, - подзуживал Семёныча Мишка, обращаясь таки к продавцу. – А ну-тко, покажь чего от крыс, а то у меня их тьма-а…».

 Сакуров видел, что Мишке отрава от крыс нужна не больше, чем им самим, и пристаёт он к коробейнику потому, что уже прояснил мнимого сотрудника санэпидемстанции и заранее предвкушает потеху.

 «Да, чистой воды аферюга», - мысленно соглашался с Мишкой Сакуров и хотел уйти, но не ушёл, а стал свидетелем вышеупомянутой потехи.

 «Да чево это с гнильцой? – хорохорился коробейник. – А что до крыс, до будьте любезны…».

 С этими словами отмороженный представитель первой волны новых русских коммерсантов доставал рукодельный пакет и показывал желающим какую-то труху, похожую на сгнившие остатки внутренностей обычного пенька.

 «Дик, Дик, поди сюды, - звал Мишка, обмакивая нехилый кус сала в вышеозначенной трухе, - на-ка, родной, поешь…».

 И, пока истекающий голодной слюной Дик заглатывал аппетитный кус, а Мироныч убивался по поводу нецелевого расхода такого ценного продукта, как сало, Мишка хватал Дика за ошейник и привязывал к спинке кровати, на которой сидел.

 «Всё, кранты собачке», - убеждённо заявлял коммивояжер и начинал потихоньку рассовывать товар по карманам.

 «Через какое время кранты?» - ставил вопрос ребром коварный Мишка.

 «Ну, с месяцок ещё помучается», - сообщал аферюга и норовил покинуть будку.

 «Куды!??» - рычал Семёныч, надевал специальные мотоциклетные очки и первый набрасывался на коробейника.

 Эти очки Семёныч держал на случай похожих потех после того, как во время одной из предыдущих потерял свой драгоценный глаз. На поиски глаза ушло пять литров водки и три дня. Теперь Семёныч за глаз не боялся, потому что мотоциклетные очки держались на специальной резинке, а очко со стороны драгоценного глаза было в натуре заколочено железом.

 «Бей его, робяты!» - заливисто голосил Мишка, до этого радушно потчевавший дорогого гостя.

 «Ладно, я пошёл, - бросал на прощание Сакуров и натыкался на добряка Варфаламеева, каковой добряк участие в потехе не принимал. – По случаю какого праздника застолье?» - машинально спрашивал Сакуров и махал в сторону зачинавшейся свалки.

 «Да это Витька грибы продал одной дачнице», - не очень внятно объяснял бывший лётный штурман.

 «Не понял!» - в натуре удивлялся Сакуров, даже близко не представлявший проставляющегося Витьку.

 Варфаламеев закуривал и терпеливо объяснял.

 И прорисовывалась следующая пасторальная картина с индустриальными фрагментами в виде отдыхающего на косогоре после трудового полдня Витьки и буксующей у её подножья новомодной иномарки с какой-то столичной барыней. Данная барыня буксовала-буксовала, материлась-материлась и таки дождалась, когда к её иномарке спустится Витька. И, когда барыня попросила Витьку подтолкнуть машину за пол-литра водка, Витька согласился. Но за две, и не подтолкнуть, а сбегать в деревню за трактором. Барыня согласилась, но водку отдать пообещала только после отбуксировки её иномарки с помощью обещанного трактора.

 Витька и клялся, и божился, и бил себя кулаком в грудь, - всё тщетно: барыня оказалась ещё тот кремень, об который не одна московская рэкета зубы обломала.

 В общем, пошёл Витька за трактором сухой, как водобоязненная собака в разгар нового мышления (90). А по пути наткнулся на выводок ранних свинушек. Свинушки Витька рвать не стал, но место приметил. Затем, когда Витька приехал за барыней на тракторе, он намекнул ей о некоем грибном месте, за которое просил ещё две пол-литры. Барыня за возможность полакомиться ранними грибками ухватилась, но и следующие пол-литры пообещала отдать только тогда, когда она их, грибки, обнаружит.

 Короче говоря.

 Барыня оказалась дальней роднёй Мишки. И обещанную водку, ровно четыре бутылки, Витьке принёс Мишка. Затем он пинками загнал напарника в телегу и повёз на работу, предварительно пригрозив, что если Витька зажмёт водку дальней Мишкиной родственницы, то Мишка Витьку уволит на хрен. Тем более что жену Витьки, бывшего зоотехника и бывшего начальника Мишки, уже на хрен уволили. В смысле, не буквально на хрен, а в виду стремительных демократических перемен и не менее стремительного сокращения поголовья крупного рогатого скота.

 «Ничего себе история», - подытожил услышанное Сакуров и отправился домой. Вернее, в сарай, где начали подавать голос ещё не обедавшие свиньи.

 Вообще то, строго говоря, ни односельчане, ни пастухи, ни все они вместе просто так, как сильно уважающие себя люди, не пили. Но строго придерживаясь двух календарей, православного и советского.

 Что касается первого, то на него пошла мода ещё в разгар перестройки и плюрализма мнений, когда последние разделились в пользу таки почитания забытых традиций в виде крещения новорожденных младенцев и прощения грехов ближним своим во время Святой Пасхи.

 Дальше – больше.

 На дворе замаячила кооперация с индивидуальной трудовой деятельностью, разные ловкие люди стали налаживать частную полиграфию и в свет вышли первые отечественные со знаком качества порнографические журналы и православные с картинками календари. А так как с зелёным змием страна всё ещё боролась, и от этого пить хотелось ещё больше, то обратно обращённые, но всё ещё советские интеллигенты, ударились в келейное пьянство по поводу любых праздников, изобиловавших – особенно в летнее время – в православном календаре. А так как советский народ всегда брал пример со своей законнорождённой интеллигенции, то мода на празднование всяких экзотических событий православной церкви, помимо Пасхи, Троицы и Покрова Божьей матери, дошла и до него.

 И понеслось!

 Во-первых, получила резкий толчок к развитию такая отрасль народного хозяйства, как самогоноварение, во-вторых, сохранившиеся за годы советской власти церкви стали наполняться в любые дни, а не только во время Рождества или Сретения Господня.

 А спустя совсем непродолжительное время, когда Ельцин с негодованием отрёкся от своего без восьми лет полувекового партийного стажа (91), простой народ уже запросто мог ограничиться стаканчиком браги в память первого Вселенского собора или употребить пол-литра очищенной по поводу обретения святых мощей преподобного Иова, в схиме Иисуса Анзерского.

 А спустя ещё год, когда Абрамович заработал первые сто миллионов долларов, ухаживая за одной из дочерей первого демократического президента РФ, уже любой деревенский пастух почёл бы за личное оскорбление, если бы его обнесли во время празднования в честь Владимирской Чудотворной иконы Божией Матери, установленной в память спасения Москвы от нашествия Крымского хана Махмет-Гирея в 1521 году, или по поводу начала дня первой седмицы по пятидесятнице (92).

 Что же касается советского календаря, то он лишь разнообразил народную тягу к выпивке такими архаичными аномалиями, как неделя памяти Паши Ангелиной (93), день пограничника, военно-морского флота (94) и две конституции, брежневская и сталинская (95).

 «Да, брат, что с народом культура делает», - прикидывал Сакуров, окучивая картошку и слушая пьяные вопли, доносящиеся из избушки Мироныча, где собрались по случаю забоя очередной тёлки и православных именин Евтихия, Еликониды, Елладия, Игнатия и Никиты непременные пастухи Мишка с Витькой, Жорка Прахов, Петька Варфаламеев, Алексей Семёныч Голяшкин и потомственный браконьер Гриша. Шибче всех празднующих не то Евтихия, не то свежие телячьи потроха голосил Евгений Мироныч Ванеев, хозяин крыши, под которой происходило застолье. И пел он «На заре ты её не буди, потому что на заре она сладко так спит». Остальные орали «Три танкиста, три весёлых друга!».

 А Сакуров продолжал окучивать, утираясь от обильного пота заскорузлой ладонью и хлопая слепней на голом торсе. Одновременно он не уставал удивляться сразу нескольким интересным фактам из окружающей его действительности. Во-первых, его удивляло непонятное отсутствие диссонанса в разноголосице сводного хора, в то время как застрельщик и команда пели из совершенно разных опер. Во-вторых, он не мог понять, когда его не просыхающие односельчане успели окучить картошку. В-третьих, бывшего морского штурмана доставала проблема кровососущей летающей нечисти, единственно из всех знакомых достававшей только его. В-четвёртых, ему было непонятно, как Мишка с Витькой, бросив не в первый раз своё подведомственное стадо недорезанных тёлок, ни разу никого не потеряли.

 А ещё Сакурова удивляло…

 «Да чё ты так напрягаешься? – утешал соседа пьяный Жорка, когда они перекуривали перед сном на крыльце Сакурова, и он, Константин Матвеевич, спрашивал Жорку о вышеупомянутом (по пунктам) интересе. – Если думать о всякой само собой делающейся ерунде, то так и свихнуться недолго. Впрочем, предупреждение ты уже получил…».

 Сакуров, при упоминании случая у сакуры, вздрагивал, но не отставал.

 «Нет, ты скажи, - горячился он, - какого хрена у вас даже хор, в котором один поёт романс, а другие – зажигательную песню, и тот звучит ладно?».

 «Да потому, что народ мы такой, у которого, что бы он ни делал, всё сгодится», - отмахивался Жорка.

 «Вот именно, что сгодится, - непонятно чему злился Сакуров. – в условиях Центрального Нечернозёмья и Валдайской низменности… А когда вы, чёрт бы вас побрал, успели картошку окучить?».

 «Ты что, завидуешь?» - удивлялся Жорка.

 «Нет», - в свою очередь удивлялся Сакуров.

 «Мы – что! – снова отмахивался Жорка. -  А ты вот на Мишку посмотри: когда он всё успевает? А ведь у него, помимо лошади, две коровы, свиноматка с приплодом, гуси, куры, утки и даже кролики с голубями! И огород он обрабатывает почти с гектар. Ну?!».

 «Ну и ну, - только и находил, что возразить, Константин Матвеевич. – К тому же он, в отличие от нас, ещё и работает…».

 «Именно!».

 «Но это ладно, - снова заводился Сакуров, - но почему меня слепни жрут хуже вашего?».

 «Да нас тоже жрут, но мы привыкши, - возражал Жорка. – Ты ведь где жил до того, как сюда прибыл? А жил ты в местах, которые, как утверждают грузины, Бог, когда делил землю, оставил для себя. Но, узнав, что при разделе забыл про грузин, эти места им таки отдал (96). Въезжаешь?».

 «С трудом», - продолжал злиться Сакуров.

 «Объясняю популярно, - терпеливо говорил Жорка. – У тебя в твоём Сухуми слепни водились?».

 «Какие слепни! – взмахивал руками Константин Матвеевич, не знавший в своё время даже комаров. – Одни только светлячки…».

 При воспоминании о светлячках, мерцающих среди виноградных гроздьев и листьев лимонного дерева на его дворе перед домом, откуда доносились голос жены и смех дочери, внутри у Сакурова всё сжималось, а на глаза наворачивались слёзы.

 «Светлячки! – передразнивал Жорка. – И ты хочешь, чтобы у тебя после твоих светлячков против наших слепней иммунитет образовался?».

 «Да ничего я не хочу, - устало возражал Сакуров, а сам думал о том, что больше всего ему сейчас охота нажраться, – но мне интересно знать: почему здесь, в Богом потерянном среди бескрайних просторов захолустье с самым примитивным климатом и довольно убогим населением жить в сто раз веселей, чем в некогда курортной Грузии?».

 «Ты полегче с примитивным и убогим, - миролюбиво говорил Жорка, - а то, неровён час, схлопочешь. Но что ты имел в виду, говоря «веселей»? Что, надорвался, хохоча на огороде?».

 «Можно подумать, ты не понял, о чём я…».

 «Да понял. А живём мы веселей, потому что не такие жлобы, как твои грузины. И не такие барахольщики, чтобы каждый сэкономленный рубль бежать менять на модную тряпочку. Или матрац сэкономленных рублей – на финский гарнитур со стопроцентной переплатой. Нет, наш человек никому ничего переплачивать не станет, а «вырученное» от стояния в очередях за дефицитом время потратит на распивание ханки (97) и распевание частушек в тёплой компании. Хотя, сколько я знаю наших людей, они скоро переплюнут в жлобстве не только твоих грузин, но и соседних с ними армян. Потому что не за горами примитивное изобилие, от которого захочется откушать всякому нехроническому пропойце, причём захочется так сильно, что многие даже бросят пить…».

 «Чтобы русские переплюнули в жлобстве армян, - сомневался Сакуров, - или чтобы совсем бросил пить такой насос, как Витька…».

 «Если сам не бросит, то жена его силком закодирует, - убеждал Жорка. – А в жлобстве наш человек переплюнет любую национальность так же легко, как он уже всех переплюнул в хитрожопости».

 «Это по-твоему выходит, что русские хитрожопей даже евреев? - продолжал сомневаться Сакуров. – Почему тогда евреи имеют весь мир, а русские – только друг друга?».

 «Потому друг друга, что других им иметь – слишком далеко ходить. Тут хотя бы до соседа добрести… А что до хитрожопости, то вот тебе простой пример. Лет десять тому назад здешняя местность процветала – дальше некуда. А в Угарове вовсю пыхтел мясокомбинат, выдавая на гора ежедневно по тонне колбасы разного копчения. Однако в самом Угарове колбасы в продаже даже близко не наблюдалось, потому что вся она увозилась в Москву. Так же, как из других районных российских городов, где почти в каждом имелся и мясокомбинат, и молокозавод. И для того, чтобы раздобыться колбасой, местные, горожане и сельские жители, мотались в Москву. В то время как в Прибалтике, Белоруссии и на Украине колбаса была в любом местечковом продовольственном магазине. Почему? Отвечаю. Тамошние крестьяне сами делали из своих свиней домашнюю колбасу, кормились ею сами и снабжали колбасой деток, отъехавших в большие и малые украинские, белорусские и прибалтийские города. Вопрос: что, русские крестьяне не держат свиней или не умеют делать колбасу? Ещё как умеют! Только какой хитрожопый русский крестьянин станет делать колбасу из своей свиньи, каковую свинью можно сдать живым весом по пять рублей за кило государству (98), а потом съездить в Москву и купить полпуда чайной колбасы по рубль восемьдесят? Ты представляешь, какая получалась экономия?».

 «Да, но свойская колбаса много вкуснее и полезней чайной казённой», - снова сомневался Сакуров, вспоминая грузинские домашние колбаски, которые он покупал на центральном сухумском рынке.

 «Конечно, но когда это наш человек считался с вкусовыми свойствами любой пищи или её полезными качествами? Был бы набит стомах (99) и – дело в шляпе…».

 «Это точно», - соглашался Сакуров, памятуя такое нелицеприятное явление в новой русской действительности, как стопроцентная магазинная реализация гуманитарной помощи в виде всяких отбросов евроамериканского пищепрома вплоть до просроченных собачьих сосисок и заплесневелого английского чая (100).

 «Ладно, пошли спать», - предлагал Жорка и отваливал в свою избу.

 «Да, заснёшь тут, - прикидывал Сакуров, закуривая новую самокрутку, - теперь до утра буду думать о том, чего мне тут Жорка наговорил...».

 Мысли по поводу сказанного Жоркой возникали у Сакурова всякие, от недоумевающих до обиженных. Недоумевал Сакуров (и не в первый раз по этому поводу) из-за того, как Жорка всегда просто объяснял почти всё, о чём возникал интерес у его собеседника. Обижался же Сакуров за народ, о котором Жорка высказывался не очень уважительно и к которому бывший морской штурман кровно принадлежал наполовину.

 «Тоже мне, знаток хренов, - ругал Жорку Сакуров, укладываясь в постель, - написал какую-то фигню, за которую ещё никто хорошо платить не хочет, а уже возомнил себя Гоголем…».

 Засыпая, Константин Матвеевич представил себе портрет великого русского писателя и, кстати, вспомнил «Мёртвые души» (101). Бывший морской штурман мысленно пролистал страницы незабвенного произведения и с удивлением констатировал, что из всех описанных Гоголем героев только один положительный, да и тот – нерусский (102). Затем на память Сакурову пришли такие образчики русской классической литературы как «Анна Каренина» Льва Толстого, «Идиот» Достоевского и «Вишнёвый сад» Антона Павловича Чехова. И Константин Матвеевич впервые осознал, что описанных в вышеназванных образчиках действительно приличных людей – раз-два и – обчёлся.

Глава 49.

 Сказанное Жоркой начало сбываться не скоро, но надёжно. В частности, насчёт изобилия. Оно, правда, уже наступило, но это было какое-то или дерьмовое, или какое-то оскорбительное изобилие. Этим летом Сакуров повадился мотаться в Москву с зеленью и ранним чесноком, не забывая про огурцы и прочую картошку. Он нагружался как верблюд, пёр с утра пораньше на станцию, там садился на первый проходящий поезд, за час без малого доезжал до Московской железки, пересаживался на электричку и с одной пересадкой добирался до первопрестольной. От деревни до Москвы считалось триста с хвостиком вёрст, но в столицу бедный бывший морской штурман приезжал в одиннадцать вечера, потому что многие маршруты демократы отменили, и на каждом стыковой станции между перегонами Сакурову приходилось сидеть часа по три.

 Прибыв в Москву, бывший морской штурман хоронился вместе с товаром в каком-нибудь укромном месте и стучал зубами там от холода и голода, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не привлечь внимания лихих людей или новых российских милиционеров, озлобленных желанием разбогатеть быстро и много.

 Утром Сакуров выползал на свет божий и, купив полусуточную субаренду у какой-нибудь спекулянтки в каком-нибудь подземном переходе, реализовал свой товар.

 А так как времени до подходящего транспорта в обратную сторону, отправляющегося с Павелецкого вокзала в четверть двенадцатого ночи, у бывшего морского штурмана оставалось с запасом, то большую его часть он убивал, шатаясь по вещевым рынкам и магазинам. Вот он шатался и не уставал удивляться такому резкому переходу от хронического дефицита к трещащему по швам от переполнявшего самого себя изобилия. В общем, было всё, что душа пожелает. Причём самого отвратного качества, независимо от того, где что и почём продавалось. Так, Жорка уже успел рассказать Сакурову, что одни и те же ботинки можно купить и на вещевом рынке за двадцать долларов, и в бутике за двести. Рассказав, Жорка показал ботинки, купленные два месяца назад на рынке и уже треснувшие по трём швам из четырёх имеющихся.

 «А начальник моей благоверной купил такие же в бутике, - сообщал Жорка, - так у него они треснули ещё раньше, потому что у него подъём выше… А что с мебелью творится! – продолжал тему бывший интернационалист. – Жена того же сраного начальника, который теперь получает почему-то в двадцать раз больше своих подчинённых, купила диван якобы из Италии. И что ты думаешь? Обшивка на диване лопнула через неделю. Представляешь? В общем, пришлось жене начальника моей жены и ему самому искать специального мастера, перетягивающего якобы итальянские диваны. Ну, тот им диван за триста долларов перетянул и посоветовал, в целях сохранности новой перетяжки, на диване спать очень аккуратно, а про камасутру забыть вообще. Короче: как хвастался начальник моей жены на каком-то ихнем космическом корпоративе, теперь они с женой спят на новом диване якобы из самой Италии по очереди, а камасутрой занимаются на половичке в прихожей…».

 «Что ты говоришь!» - удивлялся бывший морской штурман.

 «То и говорю… В общем: будешь в Москве – мебель не покупай…».

 «Не стану», - обещал Сакуров.

 Да, по мебельному изобилию демократы план перевыполнили вполне и, чтобы купить якобы финский гарнитур, за дедушкой-фронтовиком в реанимацию никто не ехал (103). А просто шёл на рынок и покупал не то софу, не то целый гостиный гарнитур. А кто-то заказывал то же самое в специальном мебельном салоне, а через полгода вся мебель, и купленная на рынке, и в мебельном салоне, теряла блеск и форму.

 «А выглядит красиво, - признавался Сакуров, шатаясь по центру столицы и заглядывая в специальные магазины, - однако Жорка врать не станет, поэтому новая мебель мне ни к чему. Так же, как новые ботинки, штаны и куртка. Потому что всё это я уже купил в Угарове на рынке в виде бывшего военного обмундирования, которое хоть и не дешевле, но много качественней…».

 Впрочем, насчёт новой мебели бывшему морскому штурману печалиться не приходилось из-за его незначительных доходов, обремененных такими расходными статьями, как проезд на ежемесячно дорожающем транспорте и субаренда. Зато в новые времена стало возможным гулять даже в центре столицы одетым во всякую сборную одежду. Другими словами, теперь бывший морской штурман одевался и обувался в бывшее воинское обмундирование, потому что единственное военное подразделение, стоящее под Угаровым, стало загибаться, а барахло пошло на рынок. Вот Сакуров и топал тяжёлыми офицерскими башмаками по галерее какого-то продвинутого супермаркета, торгующего электроникой. К нему цеплялись нарядные консультанты и пытались втюхать ему не то компьютер, не то сотовый телефон.

 «Да нет, я пока только присматриваюсь», - важничал бывший морской штурман, отдираясь от очередного консультанта и гуляя дальше, одновременно констатируя, что дерьмовое изобилие кончилось на соседнем с магазином вещевом рыночке, а здесь – началось изобилие оскорбительное, потому что самая дешёвая предлагаемая вещь стоила пяти его поездок не то с зелёным луком, не то с ранней картошкой (104).

 Он выходил из супермаркета и заходил в такие центральные московские дебри, где ютились всякие министерства и прочие доморощенные банки. Вот здесь оскорбительного изобилия становилось ещё больше, потому что какой банкир станет строить свой банк из папье-маше или ездить на подержанной иномарке? Да, новые московские банки сверкали тонированным стеклом, а иномарки вокруг министерства путей с сообщениями стояли сплошь чёрные и сплошь представительские, стоимостью тысяч по сто пятьдесят долларов за каждую. Охрана вокруг министерства гуляла тоже сплошь представительная, не меньше метр девяносто каждый бывший офицер КГБ в форме то ли шведских ополченцев под прикрытием, то ли бельгийских стрелков особого назначения. Бывшие тянулись во фрунт перед всякой вышныривающей из подъездов шикарного старинного здания министерской сволочью, а сволочь рассаживалась по представительским авто и ехала по своим делам. Наверно, спешила вложить сэкономленные от сокращённых железнодорожных маршрутов деньги в разные благотворительные фонды.

 «А подземный переход здесь что надо, - прикидывал Сакуров, направляясь к станции метро, - но здесь почему-то никто не торгует. Хотя почему – почему-то? – всё-таки министерство. А нужны благополучному министерству какие-то сраные спекулянты? Ясное дело, что не нужны. И нищие ему не нужны, потому что сытый голодного, особенно на святой Руси, не понимает…».

 Поминал нищих бывший морской штурман не зря, потому что, когда он проходил по этому же месту двадцать минут назад, то один нищий на выходе из подземного перехода таки присутствовал. И не только присутствовал, но довольно бойко торговал своей вызывающей внешностью и талантом взывать к прохожим. Теперь, когда Сакуров возвращался, от нищего на его площадке осталось одно только в натуре мокрое место, потому что редкий человек не обделался бы, примени к нему чисто русское служебное рвение не то шведские ополченцы, не то бельгийские стрелки.

 Зато возле метро нищие наблюдались, да и спекулянтов здесь было как грязи. Нищие ютились в зонах отчуждения в виде сточных канав и пространств между мусорными баками, спекулянты стояли со своими прилавками вперемешку с телефонными автоматами и походными сортирами. И торговали, кто чем. Те, кто торговали барахлом, упирали на «г», а вместо «что» говорили «що». Те, кто торговали бананами и ананасами, отчаянно жестикулировали. Тут, сколько знал Сакуров, ему со своим товаром делать было нечего.

 Убив время до положенного часа, бывший морской штурман шёл на вокзал, закусывал домашним бутербродом, запивал его домашним чаем из пластиковой бутылки и садился в свой поезд. Раньше Сакуров пробовал закусывать московскими булочками и пить московскую воду, но его желудок оказался слишком нежным для этих продуктов, поэтому он стал возить еду и питьё с собой.

 Утром Сакуров приезжал домой. Он первым делом считал поросят, гусей с курами, потом доил козу, потом всех кормил и выпускал на волю. Потом Сакуров работал на огороде, общался с Жоркой, другими односельчанами, гнал от сараев Мироныча и так далее.

 «Костя, какого хрена ты не эксплуатируешь фолькс? – удивлялся Жорка. – Горбушка чай не казённая…».

 «Можно подумать, наш «Фольксваген» казённый», - парировал Константин Матвеевич.

 Дело в том, что на общественном транспорте ему удавалось кой-как экономить, покупая билеты на полдистанции, а то и вовсе проскакивая зайцем. В то время как фолькс требовал бензина ровно столько, сколько ему полагалось в соответствие с пробегом. Да и гаишники, заразы, кусались больней, чем вагонные контролёры.

 «Да чё его жалеть? – хорохорился Жорка. – Новый купим!».

 «Нет, стану я возить два ведра картошки и десять килограммов огурцов на целом микроавтобусе! – горячился Сакуров. – И потом: купишь с тобой новый – держи карман шире…».

 В этом месте своего выступления Константин Матвеевич поминал тот факт, что пропито Жоркой денег в разы больше, чем затрачено на производство, способное в скором будущем приносить посильные прибыли. Памятуя вышеупомянутое, Сакуров положил за правило большую часть выручаемых денег обменивать на доллары, доллары прятать понадежней и о таком своём скопидомстве никому не рассказывать. И пусть накапливаемых денег было курам на смех, всё-таки это были деньги.

 Освоив этим летом зелень, Сакуров оценил её как стоящую. Потому что за неё платили много больше, чем за огурцы с ранней картошкой. Времени зелень отнимала тоже больше, но и спросом пользовалась повышенным. И всё бы хорошо, да стоять на рынках тоже становилось всё дороже и дороже, потому что какой умный хозяин рынка захочет страдать от инфляции.

 «Ничего, - прикидывал Константин Матвеевич, - прорвёмся! Лишь бы не запить…».

 Кстати, насчёт запить: если честно, то хотелось очень сильно. Особенно глядя на молодых людей, повсеместно шатающихся по московским улицам и прикладывающихся к пивным бутылкам и банкам. Или глядя на попутчиков, распивающих по пути к месту назначения ставшую доступной дерьмовую водку. Телевизор Семёныча, рекламируя разные сорта пива, к состоянию Сакуровской жажды относился совершенно вредительски. Вернее – подстрекательски.

 «Зашиться, что ли?» - с тоской прикидывал в минуты особенного обострения желания напиться Сакуров. Каковые обострения были тем «лучше», чем больше денег у него накапливалось. А их накапливалось тем лучше, чем прижимистей становился Сакуров. Во-первых, он запретил себе даже думать о приобретении телевизора и прочих предметов роскоши в виде холодильника или стиральной машины, продолжая хранить незатейливую еду в погребе и стирать неказистую одежду в лохани. Во-вторых, он не отказывался от Жоркиного спонсорства в виде вбрасываемых в хозяйство денег и водки.

 «Ничего, пусть вбрасывает, - думал Константин Матвеевич, - авось в итоге я его не надую…».

 На водку, как и планировал Жорка, они меняли зерно и комбикорм. Первое пошло от комбайнёров, обмолачивающих соседнее поле с рожью, второй прибыл из летнего загона для дойного совхозного стада. На деньги (имеются в виду Жоркины деньги) рачительный Сакуров докупил сахара, три молочных бидона, зарыл их в лесопосадке и развёл там брагу. Потом Константин Матвеевич купил у дядьки самогонный аппарат и тайком выгнал вина. Получилось литров двенадцать отменного первача, поэтому к уборке ячменя с пшеницей Сакуров был готов вполне. Так же, как к новым обменным операциям с ночными сторожами вышеупомянутого загона.

 А ещё Константин Матвеевич загрузил давешние бутыли. Вернее, он загрузил только две, потому что год обещал быть яблочным, и три бутыли оставлялись для них. В две же бутыли Константин Матвевич насыпал всяких ягод, сначала хотел сделать вино, но потом плюнул на это дело и решил сделать брагу: он засыпал ягоды сахаром и долил в бутыли воды.

 «Какое на хрен вино в России? – подумал он. – Сам я его пить не собираюсь, а меняться лучше крепкими напитками…».

 К тому времени Жорка снова запил, потому что у его жены кончился отпуск, и теперь уже Сакурову пришлось заниматься спонсорством. Но делал он это умеренно, а иногда просто сам привозил из Угарова «съедобную» водку. Вместе с ним и Миронычем в Угаров повадился шастать и внук учительницы, а иногда и она сама. Первое время, конечно, ни о каких спутниках в виде учительши с её внуком не могло идти и речи. Потому что первое время отношения между Сакуровым и учительницей с её внуком пребывали в довольно прохладном состоянии. Но потом они, отношения, как-то сами собой наладились. Вернее, налаживанию отношений помогли учительшина интеллигентная житрожопость и один скандал, случившийся промеж учительшей и её подругой, московской дачницей из соседнего посёлка.

 Скандал случился поздним знойным летним утром, когда Сакуров, отоспавшись после очередной поездки и наспех покормив живность, перекуривал на крыльце в компании вездесущего Мироныча. И, пока он перекуривал, на северной околице образовалась делегация в составе вышеупомянутой дачницы, её мужа и их внучки. Муж был одет в одни демократские трусы по икры и запряжен в тележку, чтобы на обратном пути увезти кучку навоза из загона, дачница с внучкой гуляли налегке в вызывающих пляжных халатах и соломенных шляпах.

 «Ах, здравствуйте, Любовь Викторовна!».

 «Ах, здравствуйте, Валентина Алексеевна!».

 «Ах, Маша!».

 «Ах, Саша!».

 Когда делегация вкатилась в деревню, их встречала учительница. Внук крутился рядом, примериваясь проколоть шину колеса тележки, привезённой мужем дачницы.

 «Прямо как в мексиканском сериале, - пробормотал Сакуров, - только негр не сосем чёрный…».

 «Здравствуйте, товарищи! – усеменил к прибывшим Мироныч, плюнув на компанию бывшего морского штурмана. – Рад познакомиться с друзьями моей ближней и лучшей соседки!».

 Надо сказать, к Миронычу отнеслись благосклонно, о чём-то с ним пошептались и, отпустив негра загружаться известным полезным полуископаемым, подканали к Сакурову.

 «Как вам не стыдно! – с порога в зубы наехала на бывшего морского штурмана московская дачница. – Обворовать вдову! И это человек, который сам пережил такие лишения! Который был вынужден приехать в чужую страну, где его приняли как родного, а он…».

 «Вот именно! – подтявкнул Мироныч. – Сам спёр целый КАМАЗ досок с прицепом бруса в придачу, а мне долг возвращать не хочет. А я, между прочим, согласился взять досками. Ну, и брусом… в придачу…».

 «Это они о чём?» - сначала не понял Константин Матвеевич.

 «Ну, что, предупреждал я тебя?» – послышался голос Жорки. Бывший интернационалист, заперев парадную дверь и надевая на ходу портупею, направлялся к собутыльнику Варфаламееву.

 «А, так вы имеете в виду доски!» - наконец-то вспомнил Сакуров.

 «Нет, вы посмотрите на него! – разахалась дачница. – Сам обворовал, и сам уже ничего не помнит! Лёня, ты слышал?!».

 «Слышал!» - послышался натужный голос негра, соскрёбывающего сухой навоз там, где уже поработал местный старатель Гриша.

 «Ах, какая наглость! Ах, какое бесстыдство! Ах, как вы можете!??» - вовсю уже раскудахталась дачница. Учительница молча тупила глаза, её внук делал вид, что завязывает шнурки и заглядывал под халат внучке дачницы, внучка, девица лет тринадцати, строго смотрела на Сакурова.

 А Сакуров слушал-слушал, терпел-терпел, затем не выдержал и раздельно гаркнул:

 «Значит так – вы все, и ты, Мироныч, тоже, – пошли на х…! Лёня, ты слышал?».

 «Слышал!» - отозвался негр.

 «Как?! Что такое!?? При детях!!! Валентина Алексеевна и вы… ну, вы! Который ближний сосед… Будете свидетелями, потому что я на этого хама в суд подам! Лёня, ты слышал?».

 «Слышал!».

 «Я, пожалуй, в свидетели не пойду», - почему-то отказался Мироныч и погнался за Диком, который снова что-то спёр и улепётывал от крыльца избушки Мироныча в сторону лесопосадки.

 «Ах, ну что вы, Любовь Викторовна, зачем так сразу уже и в суд?» - тоже пошла в отказ учительница.

 После чего две барыни заспорили-заспорили, а потом как-то ненароком и рассорились. Московская дачница прошлась по внуку учительницы, объедающего их уже полсезона, учительница припомнила случай, когда дачница отравила её внука некачественным арбузом.

 «Отравила?!! – благородно возмущалась дачница. – Да он сам, как с цепи сорвавшись, съел полтора арбуза в один присест, так как тут не отравиться!!?».

 «Вы хотите сказать, что я держу своего внука впроголодь?!!» - надрывалась учительница.

 «Хочу!».

 «Ноги больше моей у вас не будет!» - топала сухой ножкой учительница.

 «Моей у вас тоже!» - парировала дачница, разворачивалась и уходила из деревни, по пути велев негру подбросить в тележку ещё навоза.

 Вот с той поры и началась их с учительницей и её внуком «дружба». Сначала в город с ним на фольксе увязался внук, купить мороженого, а потом и учительница стала подсаживаться, чтобы купить остальных продуктов. В общем, Сакуров привязался к мальцу, а тот уже через раз обедал у соседа. Причём не выказывал никакой привередливости, но лопал всё подряд. При этом умел поддержать любую беседу, а Сакуров только диву давался на то, сколько много знает данный десятилетний пацан.

 «Ах, Костя, зачем вы его так балуете!» - упрекала соседа учительница, повадившаяся покупать у него свежие куриные яйца в два раза дешевле, чем на местном рынке.

 «Да никто его не балует, - грубовато возражал Сакуров. – Кстати, насчёт досок: я до сих пор не пойму – кто, когда и что у вас украл?».

 «Ах, Костя, кто старое помянёт!» - поводила глазёнками престарелая Мальвина.

 «Я не понял!» - начинал рычать Сакуров, но Мальвины уже и след простывал. 

Глава 50.

 А мотаться в столицу становилось всё накладней и трудней. Во-первых, билеты дорожали, а контролёры свирепели. Во-вторых, стало сбоить расписание. И Сакуров, планируя попасть домой после поездки в столицу хотя бы на следующее утро, иногда бывал на месте только через сутки. Да ещё умные чиновники из министерства путей и сообщений, рачительные до собственных прибылей, придумали сокращать маршруты. В силу такой рачительности бедным дачникам (и Сакурову вместе с ними) приходилось давиться в набитых душных вагонах электропоездов, построенных ещё в начале шестидесятых. А сквозь набитые безлошадными согражданами вагоны продирались сводные отряды контролёров с милиционерами и вылавливали зайцев и прочих нарушителей. К прочим относились курящие с распивающими в тамбурах, а также справляющие малую (а иногда и не только её) нужду в разных укромных местах пассажиры. Эти отлавливали, а те продолжали курить, распивать и справлять, потому что ехать некоторым приходилось по три часа кряду, и как тут не закурить, распить или справить? Раньше, в далёкие шестидесятые, проклинаемые из-за свирепости устоев и гнусности порядков по всем каналам одемокраченных СМИ, в электропоездах царили более свободные нравы: за курение и распивание не травили, а для отправления разных нужд работали специальные кабинки. В описываемые времена кабинки пребывали в заколоченном (из-за вышеупомянутой рачительности вышеупомянутой категории российских граждан) состоянии, а если на линии появлялся электропоезд, построенный внове, то в таком (в силу той же похвальной рачительности) данные кабинки просто отсутствовали. Иногда, правда, случались и незаколоченные кабинки. Однажды Сакуров имел возможность видеть такую в действии.

 В тот день ему повезло с расписанием, но не повезло с местом: он оказался втиснутым между двумя тележками, тремя гражданками и пятью гражданами в тамбуре, ужасно вонявшем незаколоченной туалетной кабинкой. Граждане и гражданки сквернословили в адрес руководства страны и рачительных чиновников. Первых ругали за то, что они не контролировали инфляцию, вторым доставалось за регулярный рост цен на билеты в таком безобразии, за которое в приличных странах ещё приплачивали бы, лишь бы только ездили.

 «Уже в пять раз с прошлого года подорожало! – кряхтела одна гражданка, держа над головой корзинку с облепихой. – Совсем обнаглели!».

 «И штрафы повысились! – поддакивал гражданин, придерживая за пазухой початую бутылку водки. – А контролёров развелось – как собак нерезаных…».

 «Я этой весной был в Германии, - сообщал другой гражданин, морщась от запаха первого, - так какие там электропоезда! Есть специальные места для курящих, есть буфет, а цены – ниже нашего свинства на десять процентов!».

 «Батюшки! – ахала ещё одна гражданка. – Куды авоська подевалась!?».

 «Да вот твоя авоська, ничего я с ней не сделал, только пару яблок взял на закусь…».

 «Чтоб тебя!».

 «Товарищи! Внимание! Держитесь кто за что! Тормозим!!!».

 «Господа! Я вас умоляю… Не дайте открыться двери уборной! И так дышать нечем…».

 Затем была остановка, и к Сакурову с попутчиками прибавилось ещё два пассажира. Первый беспрестанно икал, «оглашая» спёртый воздух тамбура дополнительными феромонами сивушного происхождения, второй стал проситься в туалет.

 «Вы что, с ума сошли? – возмущались прежние попутчики. – Не могли побеспокоиться заранее, пока ещё в электричку не сели?!!».

 «Да как же я мог заранее, когда меня только сейчас скрутило! – надрывался новый попутчик, протискиваясь к заветной двери. – Это мне ещё повезло, что здесь сортир оказался…».

 «Повезло ему, как же! – неожиданно членораздельно произнёс второй новый попутчик. – Это он по запаху именно в этот тамбур нырнул с перрона, я сам видел!».

 «Что значит – скрутило?!! – стала догонять пассажирка с исчезающей авоськой. – Так вы не по маленькому?!!».

 «Да что вы так нервничаете, сударыня? – залебезил страждущий, таки втискиваясь в дверь доисторического сортира. – Ведь дело-то житейское…».

 «Ничего себе – житейское! – орали уже из вагона. – Закройте двери плотнее, товарищи!».

 «Господа! Я вас умоляю! Не надо плотнее! А то мы тут все задохнёмся!».

 «Граждане, предъявите билеты для контроля!» - послышались отдалённые зычные призывы.

 «Господи, как он пердит!» - волновалась первая гражданка, обмахиваясь корзинкой.

 «На, хлебни!» - сердобольно предлагал ей попутчик.

 «Да ещё эти, с билетами», - начал волноваться культурный, весной посетивший Европу.

 «А ты что, заяц? – злорадно ухмылялся сердобольный. – Гляди, тут тебе не Германия, если штраф не отдашь – харю враз начистят…».

 «Ну почему сразу и заяц? Я просто не успел купить билет, потому что…».

 «А ну, предъявили билетики! Блин! Это кто срёт тут, зараза?!!».

 «Стоять! Билеты с руками из карманов вынуть! Жив-ва!».

 «Ты чё мне дубинку под рёбра тычешь, козёл?!!».

 «Вася! А ну, арестуй этого, который срёт! Нет, что они себе тут позволяют, совсем уже!??».

 «Я, видите ли, мадам, доцент кафедры прикладной ботаники в лесозаготовительном колледже, вот моё удостоверение ветерана движения шестидесятников…».

 «Билет предъявите, уважаемый!».

 «А за что я его арестую? Тут нигде не написано, что в сортире срать запрещается…».

 «Так давай оштрафуем его за то, что он этот сортир взломал!».

 «И ничего он его не взламывал!» - дружно встали на защиту пердящего попутчика прочие граждане и гражданки.

 «Вот именно!» - солидарно поддакнули из вагона.

 «Что – именно? Что – именно?!! А ну, предъявили билеты!».

 «Ой, да, девочки, пошли быстрее отсюда…».

 «Спасибо, товарищи, отстояли!» - высунулся из сортира облегчённый попутчик.

 «Нет, родной, это тебе спасибо!».

 «Скрутило его, видишь ли…».

 «Согнать его на следующей остановке к чертям собачьим!».

 «Можно подумать, от этого нам всем дышать здесь станет легче…».

 «А вот когда я этой весной был в Германии…».

 «Да заткнись ты со своей Германией!!!».

 «Сдохнуть можно», - только и думал Сакуров.

 В конце августа Сакурова первый раз обворовали. Когда он приехал из очередной поездки в Москву, то не обнаружил две лейки, купленные недавно на рынке и оставленные в душе, который Сакуров построил из подручного материала.

 - Жорка, ты не брал мои лейки? – сунулся бывший морской штурман к своему пьяноватому другу.

 - Соображаешь? – обиделся Жорка. – А тебе разве не говорили, дурню, ничего не оставлять на улице и в огороде?

 - Кто ж их мог спереть? – переживал Сакуров. – Наверно, залётные?

 - Не было тут никаких залётных, - буркнул Жорка, запахивая привезённую Сакуровым литру водки полой военного френча. – Свои взяли…

 - Что ты говоришь? – не верил собственным ушам Сакуров. – А кто мог конкретно?

 - Да кто угодно, кроме вековух, Семёныча, Виталия Ивановича и Мироныча. Ещё Иван Сергеевич со своей старухой на воровстве не поподался…

 Себя с Варфаламеевым Жорка не считал.

 - Надо же! – сокрушался Константин Матвеевич, покупал новые лейки, стал убирать на ночь шланг, валяющийся в огороде, а через неделю у него пропадали пассатижи, оставленные на срубе колодца.

 - Жорка, ты не брал пассатижи? – снова бежал к приятелю Сакуров. Приятель в это время пропивал картошку в компании с Семёнычем, Гришей и Варфаламеевым.

 - Достал ты меня своими пассатижами! – орал пьяный Жорка. – У меня у самого их двое спёрли…

 - А у меня прошлым летом стянули газовый баллон и тиски! – победно сообщал Семёныч. – И я так думаю, что это твои, Гриша, дела!

 - Не, это Жуков, - лениво отбрехивался потомственный браконьер.

 - А, может, и Жуков, - не стал заводиться Семёныч.

 «Чёрт бы вас побрал! – мысленно чертыхался Константин Матвеевич. – Что за люди – друг у друга всё подряд тырят… Ничего нельзя ни на улице, ни в огороде оставить…».

 После истории с пассатижами Сакуров стал более тщательно следить за своими вещами, и вскоре был обвинён учительницей в краже её инструментов.

 - Какие инструменты?!! – бесновался ставший нервным от трезвого образа жизни в вороватой российской действительности бывший благополучный житель курортного Сухуми. – У вас они вообще были, эти инструменты!!?

 - Целый набор, - сообщал внук учительницы, поедая бутерброд, позаимствованный из продовольственных запасов Сакурова.

 - Да зачем мне дался ваш набор!

 - А Мироныч сказал, что дался, потому что тебя самого обокрали… Да не бери ты в голову, Костя, поехали лучше в город за мороженым!

 Они с внуком учительницы давно перешли на ты, а сам внук со всеми был запросто, Семёныча звал Лёхой, Виталия Иваныча – Виталиком, военного – Володей. Как его воспитывала при этом учительница, вравшая, что она заслуженная то ли бывшего РСФСР, то ли всего Союза, оставалось только догадываться. А недавно внук был пойман с поличным на краже чеснока у Семёныча.

 - Нет, видали? – орал бывший почётный деятель московского таксопрома. – Самый отборный попёр, который я на посадку заготовил!

 В тот день учительшин внучок кормился у Семёныча, рассказывал ему анекдоты с картинками, а потом, уходя домой к бабке с набитыми всякой снедью карманами, зацепил по пути связку чеснока. Внучок спрятал связку под футболку и, когда хотел уже нырнуть в свой двор, его догнал бдительный Семёныч.

 - Вот гадский пацан! – восторженно ахал одноглазый селянин. – И когда только успел!??

 - Да, ладно, Лёха, я пошутил! – отбрехивался пацан.

 - Ничего себе – пошутил! Самый отборный попёр…

 - Ну, что вы, в самом деле, Алексей Семёнович, - выползала на крыльцо избушки учительница, - ребёнку уже и пошутить нельзя…

 «Хороши шутки, - подумал тогда Сакуров, - не заметь Семёныч пропажи – была бы учительша при дополнительном барыше в пять баков…».

 - Вот именно! – изгалялся малец, сын своих преуспевающих родителей, зарабатывающих по пять баков ежеминутно, а не в течение всего лета, пока растёт чеснок, картошка, морковь и прочие стручково-бобовые.

 «Ну и мерзавец растёт», - в который раз удивлялся Константин Матвеевич, но дружбы с малолетним мерзавцем не прекращал.

 В первых числах сентября Сакуров отвёз на «фольксе» картошку. Когда вернулся в деревню с минимальной прибылью, застал деревенских за торжественной встречей, организованной Алексеем Семёновичем Голяшкиным в честь возвращения блудной супруги.

 - Да какая я тебе блудная, козёл? – обиженно басила Петровна.

 - Блудная! – с пьяным упрямством возражал Семёныч.

 - Блудная – блудная! – поддакивали Вовка и его стервозная супруга, прибывшие в деревню с целью вывоза вздорной мамаши и свекрови.

 - Здравствуйте, Петровна! – здоровался Сакуров, подходя к честной компании, заседающей в садике вековух.

 - Здорово, сволочь! – басила супруга односельчанина. – Что, пришёл пожрать на халяву?

 - Нужна мне ваша жратва…

 В общем, жизнь шла свои чередом, листва желтела, ветра с дождями холодели, бас Петровны снова занял центральное место в деревенском хоре, Семёныч продолжал пить, попеременно ругаясь со своими ближними соседями, тёткой Прасковьей, дядей Гришей и Виталием Ивановичем. Варфаламеев ни с кем не ругался, но в пьянстве не отставал от Семёныча. Петровна помогала приятелям, ругалась вместе с Семёнычем с ближними соседями, иногда поколачивала Варфаламеева, а иногда её поколачивал благоверный. Жорка пил периодически, Мироныч – постоянно, как случалась оказия. Остальные – по-всякому. Рубль продолжал обесцениваться, прочая валюта крепчала, а Сакуров стал подумывать о приобретении телевизора, потому что смотреть ящик в компании донельзя сварливой Петровны стало проблемно. Учительша к тому времени отвалила из деревни, и Константин Матвеевич ловил себя на мысли, что скучает без её мерзопакостного внучка.

 «Неудовлетворённые отцовские инстинкты, - думалось ему, - хотя и без них пацан презабавный. Одни его сальные анекдоты чего стоят…».

 В первой декаде октября деревня окончательно опустела. Пастухи также отбыли в свою историческую вотчину. А с работой на станции случился облом, потому что место истопника, равно как и прочие некоторые рабочие места, сократили. Одновременно на станции стали разбирать первую ненужную железнодорожную линию. А Сакуров снова поехал в Москву, толкать остальные корнеплоды. Остальных получилось нехило, да ещё Жорка подсыпал своих, поэтому пришлось запрягать «фолькс». Сам Жорка остался стеречь их общее добро. Бывший интернационалист временно не пил, поэтому за добро Сакуров был спокоен.

 «Да, ты не о чём таком не думай, - напутствовал его односельчанин, - смотри лучше за дорогой и старайся гаишникам не попадаться».

 «Постараюсь», - обещал Сакуров.

 Реализовав овощи, Константин Матвеевич купил продукты, новые кроссовки, три литра водки и телевизор. На телевизор, правда, пришлось потратиться из неприкосновенного запаса, накапливаемого в виде нержавеющих долларов в заветном кожаном бумажнике. Этот бумажник  лежал в самом укромном месте его дома. При этом укромное место было оборудовано так, что бумажник не пострадал бы ни от огня, ни от воды. В данном бумажнике уже собралась порядочная сумма, настолько порядочная, что его владелец таки решился изъять из вышеупомянутой суммы триста баков на цветной “Sharp” в испанской сборке.

 «Ничего – ничего, - подбадривал себя бывший морской штурман, выруливая на старую Каширку (105), - мы ещё повоюем. Лишь бы не запить…».

 Потом Сакуров купил газовую плиту и три газовых баллона. Затем наменял зерна с комбикормом на полученный самогон. В середине ноября Константин Матвеевич продал козу на мясо и впредь зарёкся с козами не связываться. А коту с кошками пришлось привыкать к коровьему молоку. Его, кстати, было ещё навалом на местном рынке и оно ничего не стоило. Потом Сакурова осенило, и он посетил ближайшую ферму дойных коров. Их там стояло около двухсот штук, а обслуживающий персонал состоял из девяти вечно жаждущих личностей.

 «Что возьмёте за десять литров молока?» - поинтересовался Сакуров.

 «Пол-литра», - с готовностью ответил персонал.

 «А если мне понадобится сто литров?» - поставил вопрос по-другому бывший морской штурман.

 «Да хоть двести!» - загорячился персонал.

 «Короче, - поехал на персонал Сакуров, - приеду в субботу после первой дойки и притараню десять пол-литров в обмен на сто литров молока. Годится?».

 «Ещё как годится! - завопил персонал. – Но как бы нам прямо сейчас разговеться?».

 «Ешьте!» - кратко ответил бывший морской штурман, выдал страждущим бутылку первача и отвалил, прикидывая вычесть данную бутылку при окончательном расчёте.

 «Нет, ну ты вообще! – мысленно тотчас одёрнул себя Константин Матвеевич. – Совсем уже Мироныча насмотрелся…» 

Глава 51.

 Сначала Сакуров сделал из добытого молока двадцать килограммов замечательного сулгуни. Пришлось, правда, повозиться с сычугом, но он справился. Потом Константин Матвеевич оттаранил сулгуни в Москву и нашёл забегаловку под управлением грузина, убежавшего в своё время из Сухуми. С ним Сакуров быстро нашёл общий язык, потому что когда-то в прошлой жизни они были почти соседями, а Константин Матвеевич не только хорошо говорил по-грузински, но мог запросто спеть про Сулико и «квавелебис квекана» (106). И хотя грузины к землячеству относились так же прохладно, как русские, Сакуров легко добазарился с «земляком» толкать ему сулгуни до десять баков за кило. Потом Константин Матвеевич легко отказался от выпивки с угощением и отвалил в деревню.

 «Ведь если я буду делать каждый месяц по сорок кило сыра, то это у меня будет получаться по целых триста долларов чистой прибыли в тот же месяц! – ликовал бывший морской штурман, выруливая с кольцевой на Каширку. – Блин, лишь бы совхоз подольше не развалился…».

 Да, персонал с золотым дойным стадом пока обретались в совхозе пока ещё бывшего товарища Мичурина, за его командный пост боролись три матёрых кандидата и, пока они пытались завалить друг друга с помощью не одной только предвыборной агитации, совхозом рулил старый партиец. Он никак не соглашался на перестройку своего предприятия в акционерное общество, а уж переименовывать его – и подавно. Поэтому совхоз исправно выкармливал скотину, обрабатывал свои двадцать тысяч гектаров земли и даже пытался продолжать обрабатывать около десяти тысяч гектаров садов. А Константин Матвеевич продолжал гнать самогон, не роняя марки продукта ниже семидесяти градусов, и продолжал выменивать его на зерно, комбикорм и молоко.

 С молоком, правда, случались проблемы. Вернее, не с ним самим, а с персоналом. Дело в том, что охочий до дармовой выпивки персонал принялся беспощадно разбавлять молоко водой, причём водой не лучшего качества. А какой на хрен может получиться сулгуни из «обезжиренного» таким варварским способом молока? Говно, можно сказать, может получиться из такого молока, а не сулгуни. И негоже толкать данный сулгуни даже на каком-нибудь московском рынке, не говоря уже о таком замечательном человеке, как Гиви Вахтангович Камаладзе, каковой Гиви Вахтангович являлся владельцем московской забегаловки под названием «Манана».

 «Вот именно, - прикидывал злой Сакуров, маясь с изготовлением сыра из халтурного молока, - он меня так выручает, а ему – говно вместо благодарности…».

 В общем, чтобы не маяться с изготовлением сыра из разбавленного молока, Сакуров решил заняться обработкой персонала, очень надеясь на то, что после обработки персонал впредь не станет гадить туда, откуда утоляет жажду. Сначала он придумал повысить «цену» на приобретаемое молоко, но воды в нём только прибавлялось. Потом Сакуров заявил, что будет приезжать за молоком позже, когда оно отстоится, и он сможет по толщине слоя сливок определять качество продукта. Персонал согласился на отстой молока так же охотно, как сначала согласился брать за сто литров молока на две пол-литры больше. И спустя неделю Константин Матвеевич два дня ломал голову, как персонал умудрился положить хороший слой сливок на забелённую молоком воду? Причём хорошим оказался сам слой, но не сливки, поскольку их вкус изобличал присутствие в них какого-то несъедобного суррогата, но не тех сливок, из каких принято делать самое сливки, а также сметану, сливочное масло и прочие молочные продукты вплоть до новомодных йогуртов.

 «Вот сволочь!» - ругался про себя Сакуров, потому что ругать персонал было бесполезно: в ближайшей округе только один совхоз под управлением старого партийца продолжал доить коров, собирать сахарную свеклу, пахать принадлежащие ему просторы и платить кое-какую зарплату скотникам, дояркам и прочим растениеводам.

 «Вот мудак!» - веселился персонал, хорошее молоко утаскивая домой, а суррогат, творение умелых русских рук вкупе с хвалёной смекалкой, толкая дураку Сакурову, поскольку умные люди давно уже плюнули на отечественного производителя, но наловчились делать молочные продукты из привозимого из-за границы молочного порошка. И получать при этом сверхприбыли, а не какие-то триста долларов, потому что за границей случались такие порошки, за вывоз которых хозяева ещё приплачивали новым русским бизнесменах, так как утилизация просроченных продуктов – и молочных порошков в том числе – в цивилизованных заграничных странах дорогого стоит.

 «Слуший, ти почему стал адин раз два месяц ездит вместа два раза в адин?» - сердился Гиви Вахтангович, имея стопятидесятипроцентную прибыль с торговли сакуровским сыром в своей забегаловке.

 Сакуров рассказывал – почему – и добрейший человек Гиви Вахтангович начинал куда-то звонить и давать советы одновременно.

 «Слуший, ти сделай среди персонал адин свой человек и паабещай ему адин лирт сверху, если молоко будэт висши качеств!».

 «А как я проверю это качество? – спорил Сакуров. – Ведь меня они надуют с высшим качеством так же легко, как надули со слоем сливок!».

 «Ага, вот! – сказал Гиви Вахтангович, завершив очередной раунд телефонных переговоров. – Сичас запомни адрес, поедишь адно место, купишь адин прибор, который будет показывать висши качеств. Теперь панимаешь?».

 «Вот теперь понимаю!» - повеселел Сакуров, прощался с «земляком», заводил «фолькс» и катил по указанному адресу. Там он покупал прибор, определяющий жирность молока и прочие его составляющие вплоть до минеральных веществ, каковых веществ в нормальном молоке пребывало не более ноль целых и семь десятых процента от всего остального. А потом Сакуров возвращался в деревню, заранее предвкушая вид вытянутых рож персонала, когда он приедет к ним за очередной порцией молока с прибором.

 Короче говоря, производство сыра наладилось, «бригадир», самый мордастый пьянчуга из персонала, ретиво следил, чтобы в молоко, приготовленное на продажу благодетелю, ничего, кроме молока, не попадало. Остальной персонал сначала потужил-потужил, поругал-поругал хитрую технику, с помощью которой клиент стал определять качество молока, пробовал набить морду коллеге, ссучившемуся за дополнительный литр самогона, и, не обретя успеха на данном поприще, стал больше разбавлять другое молоко, то, что уходило на продажу в прочие торговые предприятия или на переработку.

 «Ну, теперь держись!» – ликовал Сакуров, мотаясь на микроавтобусе туда-сюда.

 А к тому времени стали подрастать новые поросята, на носу замаячили ноябрьские праздники, повеяло первым снежком и, когда выпадали редкие минуты отдохновения (случалось это, как правило, во время перекуров), бывший морской штурман не уставал любоваться на красоту среднерусской природы.

 «Ведь ничего же выдающегося, – прикидывал недавний житель курортного Сухуми, озираясь на вышеупомянутую красоту – сплошная равнина с редкими холмами, эпизодическими оврагами и остаточными перелесками, но что-то в ней такое, от чего меркнет даже южная экзотика и дальневосточное буйство. И почему так?».

 И, не найдя ответа на этот риторический вопрос, Сакуров продолжал блуждать затуманенным взглядом по дальним пределам бескрайней равнины, и то замечал новый рисунок облачного неба над прозрачной далью в той заболоченной стороне, где в Серапею впадала Серапейка, то обнаруживал невиданную до сих пор гамму палевых цветов увядающей лесопосадки в той её части, где она ответвлялась от тополёвой рощи возле недалёкой железнодорожной станции.

 «Это всё небо, - соображал бывший морской штурман, - и погода. Где ещё увидишь такое неповторимое небо и узнаешь такую непостоянную погоду…».

 Сакуров поднимал голову вверх, насчитывал пятикратную в течение трёх длинных затяжек смену небесного освещения под воздействием солнца, ветра, облаков и ещё чего-то ирреального, затем гасил бычок, встряхивался и бежал дальше хлопотать по своим делам. А остальные дела, надо сказать, пошли тем хуже, чем лучше Сакуров устраивался в плане повышения качества покупаемого молока.

 Во-первых, Мироныч железно решил компенсироваться на новой партии поросят за прошлые потери.

 Во-вторых, старый самогон кончался, а ставить брагу для нового в посадке уже не годилось.

 В-третьих, совхозного партийца «ушёл» в отставку один из трёх уцелевших в «предвыборной» борьбе авторитетных кандидатов.

 В-четвёртых, Сакуров спалил сцепление на «фольксе», пока буксовал в одной из ям, коими изобиловала дорога от совхоза до Серапеевки.

 «Ну, всё, кратны твоему автобусу! – радовался Семёныч. – Можешь смело буксировать его на свалку!».

 «Ну чё ты каркаешь, дятел старый? – ворчал Жорка. – Давай лучше отбуксируем его к Кульку».

 «Сейча-ас! – бузил Семёныч. – Стану я надрывать свою «ниву» по такой грязи…».

 «А вот мы водочки бутылок пять, да рыбки копчёной! – подначивал Семёныча Жорка, имевший по причине недавнего приезда из Москвы и водку, и рыбу. – Да скажем Кульку, что всё это от твоего имени. А?».

 «Скажет он! – хорохорился Семёныч. – Я и сам мог бы выкатить Кульку, и почище твой водки с рыбой, да…».

 «Да сожравши всё это преждевременно в компании каких-то посторонних забулдыг! – подсказывал Жорка. – В то время как уважаемый Кулёк…».

 «Ну, ладно, тащи буксир!» - сдавался Семёныч и начинал потирать руки в предвкушении такой авторитетной компании, как сам Кулёк, лопатинский тракторист высшей квалификации, бугай покруче пастуха Мишки, умелец по части ремонта любых самодвижущихся механизмов и любитель всяких по пьянке скандалов. Надо сказать, Семёныч уважал Кулька почти так же сильно, как пастуха Мишку, и много больше, чем военного и Мироныча вместе взятых. 

 Глава 52.

 О том, как отечественный механизатор Кулёк отремонтировал импортный «фолькс», Сакуров даже не стал задумываться. Потому что не хотел лишний раз расстраиваться. Потому что читал «Левшу» Лескова и знал про русских умельцев, что они могут взяться за любое дело и даже могут подковать микроскопическую блоху, однако чем это кончилось? А тем, что английская блоха, танцевавшая до момента встречи с русскими умельцами всякие замысловатые менуэты, после встречи известно с кем даже ходить перестала.

 «Ладно, буду в Москве, куплю новое сцепление, - прикидывал Константин Матвеевич, осторожничая с «фольксом» в очередной поездке за молоком, - а пока ездит и – слава Богу…».

 А молочная ферма тем временем стала загибаться. Сначала новый хозяин совхоза порезал двадцать процентов дойных коров, потом переименовался в акционерное общество, а после совсем уже распоясался. Вместе с ним распоясался персонал, обслуживающий то оставшееся дойное стадо, от которого имел сыр бедный Сакуров. «Бригадир» потребовал к своей литре денег, его «подчиненные» – удвоения самогонной ставки.

 «Чёрт с вами, жрите! – ругался Сакуров. – Только в молоко ничего не добавляйте!».

 «Да я! Да мы! – горячились «бригадир» и его «подчинённые». – Да ты же, Костя, нас сам знаешь!».

 «Лучше б не знал!» - думал Константин Матвеевич, ехал за комбикормом к знакомому кладовщику, а потом его брали с поличным Жорка, Семёныч и Варфаламеев.

 «А я прошлый раз думаю, чего это у него так интересно пахнет! – торжествовал одноглазый ветеран столичного таксопрома. – А он, гад, без нашего ведома тут у себя брагу замутил!».

 «Ну, ты, Константин, ваще! – укоризненно говорил Жорка, пребывающий в составе инспекционной комиссии, организованной Семёнычем в тот же день после прошлого раза. – И давно занимаешься подпольным бутлегерством?».

 Жорка снимал с бидонов разное наваленное барахло, поднимал крышку и пробовал брагу.

 «Ну, как?» – пускал слюну вечно страждущий Варфаламеев.

 «Через пару дней можно гнать», – авторитетно пообещал Жорка.

 «Ну, а сейчас по кружечке полуфабриката», - предлагал Семёныч.

 «Хрен вам, а не по кружечке! – рычал Сакуров и доставал из загашника две последние пол-литры. – Если вы сейчас начнёте по кружечке, то через два дня мне уже гнать будет нечего…».

 «А давай мы тебе стиральную машину притащим?» – загорелся Семёныч.

 «Так тебе Петровна даст стиральную машину, - злорадствовал Сакуров. – Забыл, что ты теперь с хозяйкой живёшь?».

 «Ладно, пошли освежаться», - закрыл прения Жорка.

 «Только учтите! – крикнул вдогон Сакуров. – С выгонки ваших будет только два литра, ни каплей больше!».

 «А остальное?!» - дружно возмутилась троица.

 «Остальное – на дело!» - твёрдо сказал Сакуров и сам поверил в то, что сказал. То есть, он решил твёрдо стоять на своём и большую часть горячительного продукта собственного приготовления оставлять себе, потому что не хотел расстройства налаженных отношений с известным коллективом, каковая налаженность железно зиждилась на самогонной базе. А ещё Сакуров почувствовал в себе некий бизнесменский стержень, способный подвигнуть его на конфронтацию – в интересах дела – с односельчанами. Сакуров, ощущая в себе данный стержень, очень собой гордился. Больше того: его стала одолевать гордыня, от чего глупый бывший морской штурман начинал верить в удачу, как в спутницу всякого упорного труженика. Но, не успевал он, как следует, в неё поверить, как она снова начинала его мытарить.

 Скорей всего, Константина Матвеевича просто сглазили. Причём так знатно, что только любо – дорого. И, когда Сакуров приехал после выгонки самогона «покупать» новую партию молока, он сначала наткнулся на охрану, а только потом обнаружил страждущий персонал.

 «Дай ему денег! – посоветовал на ухо благодетелю выскочивший из фермы «бригадир». – Он, зараза, непьющий!».

 Охрана, здоровенный дядя из кавказских беженцев, действительно в рот не брал. Но брал на лапу бумагой и нехило. Глядя на него, стали просить бумагу и остальные члены коллектива.

 «Вот сволочь! – опять ругался и опять про себя Сакуров. – Ведь эдак себестоимость моего сыра вырастет до такого расстояния, что перекроет всю мою хилую прибыль. А не повысить ли и мне цену?».

 Подумав так, Сакуров тотчас посмеялся над этой мыслью, так как железно не верил, что Гиви Вахтангович, как бы хорошо он не относился к своему «земляку» за сто пятьдесят процентов навара, откажется хотя бы от десяти из вышеупомянутых понятно чего в пользу бедного труженика Сакурова.

 Дальше – хуже.

 Новый хозяин бывшего совхоза порезал уже половину оставшегося дойного стада, а Сакуров был пойман с поличным милиционерами, когда вывозил с фермы очередную порцию молока. Милиционеры взяли пятьдесят долларов, бутылку самогона и обещали никому ничего не говорить, но когда Константин Матвеевич снова приехал за молоком, его поджидал сам новый хозяин теперешнего акционерного общества. Он отечески пожурил Сакурова и предложил оплачивать приобретаемое незаконным путём молоко в акционерной кассе.

 «А так как вся бывшая совхозная бухгалтерия на переучёте, - ласково увещевал новый, - то вам лучше всего платить прямо мне».

 «Хорошо», - согласился бывший морской штурман, прикинул дебет к кредиту и решил избавляться от сотрудничества с наидобрейшим Гиви Вахтанговичем.

 «А что? – думал бедный частный предприниматель Сакуров. – Найду какой-нибудь рынок в ближнем Подмосковье и буду толкать свой сыр вместе с остальными овощами – фруктами напрямую потребителям без посредничества дорогого батоно (107) Гиви…».

 В общем, Гиви Вахтангович остался очень недоволен. Также первое время выказывали своё недовольство охрана и персонал, которых Сакуров первое же время пытался обнести причитающимся. Он пытался, законно апеллируя обнаглевшим соотечественникам тем фактом, что полностью и с лихвой рассчитывается за молоко с самим хозяином, но соотечественники продолжали выказывать недовольство, а потом открыто пошли на всяческие демарши и начали строить разные козни. И, когда Константин Матвеевич приезжал снова, его первый начинал разводить охранник, требуя какого-то специального пропуска на охраняемую территорию.

 «Да какой ещё на хрен пропуск?! – надрывался Сакуров. – Мне хозяин сказал, чтобы смело ехал, и смело брал причитающиеся мне сто литров!».

 «Мне никто ничего не говорил, – упирался охранник, – поэтому предъявите пропуск».

 «Да где я его возьму?».

 «Ну, этого мне знать не положено», – умывал руки охранник.

 «Десять долларов вместо пропуска сгодится?» – беленел бедный частник.

 «Сгодится», - уступал охранник.

 «Чтоб ты подавился!» - в сердцах думал Константин Матвеевич и въезжал в ферму. Он знал, что телефона здесь ещё не придумали, да и сам хозяин, получив с покупателя деньги, слинял в Рязань. То есть, образумить охреневшего охранника было никак и некому.

 Когда же Сакуров подъезжал к дойке, вторым на него наезжал «бригадир».

 «Молоко как будем брать? – спрашивал сиплым от недопохмелья голосом мордастый новоявленный акционер. – На халяву или по-божески?».

 При этом он недвусмысленно посматривал через плечо на два ряда по три молочных бидона. Бидоны в одном ряду сверкали чистотой и были плотно закрыты, бидоны в другом ряду стояли открытыми и выглядели так, словно их в натуре обосрали сразу после того, как налили туда молока.

 «Да на тебе, чтоб ты треснул!» – орал Сакуров, бесясь от собственного бессилия.

 «И коллективу не мешало бы за труды», - напоминал бригадир, и Сакуров, глянув на хмурые рожи членов коллектива, выдавал и им.

 «Чёрт с вами, – кряхтел бедный бывший морской штурман, - а то ещё подсыплете какой-нибудь дряни, не поддающейся анализу…».

 «Да что мы, звери какие», – добрел коллектив, а Сакуров «заправлялся» и отваливал, на ходу прикидывая новую цену своему новому сыру.

 «Да какие вы звери, - думал на ходу Сакуров, - нормальные русские люди…».

 Надо сказать, последнее время Константин Матвеевич стал много думать. Наверно потому, что бросил пить, и мозги, не напрягаемые зависимыми мыслями на тему их специфического освежения известно чем, а также сопутствующими думами и фантазиями, искали себе хоть какую отвлекающую занятость. И нет бы, им напрягаться на предмет какой-нибудь натурфилософии (108), метафизики (109) или прикладной лингвистики, пытаясь объяснить без помощи базовых знаний существование таких феноменов, как синтез, синкретизм (110) и силлабо-тоническое стихосложение с элементами нетрадиционной речи, так нате – подавайте им (мозгам) эту повседневную сраную действительность с её нелицеприятными персонажами, экономическими предпосылками и мрачными прогнозами по итогам отчётной финансовой деятельности в свете очередного секвестра бюджета и неунывающих темпов инфляции.

 «Это не жизнь, а сплошная каторга, - страдал от постоянных раздумий бывший морской штурман, мотаясь по делам, упираясь с дровами и поросятами, ругаясь с Миронычем и персоналом остаточного дойного стада, толкаясь в очереди у дверей в пункт санэпидемнадзора на Болшевском (111) бывшем колхозном рынке, а также выклянчивая у администрации рынка, одного пузатого азербайджанца и двух его дальних родственников место поудобней для реализации своего товара, - и какого хрена я в своё время вплавь не слинял в Турцию? Нет, ей-Богу, это я смог бы сделать легче, чем кантовался когда-то от Сухуми до Рязанской области. А если бы я смог раздобыться яликом, да я бы… Эх!».

 И Сакуров, с грехом пополам реализовав свой товар и возвращаясь в деревню, представлял себе сидящим в тени какого-нибудь стамбульского минарета и торгующего просроченным шербетом для дураков русских туристов, потянувшихся из новоявленной демократической России в бывшую Малую Азию за экзотикой.

 «Да фигли шербетом? – негодовал Константин Матвеевич. – Да я бы за три месяца выучил турецкий и сейчас ходил бы на каком-нибудь лоцманском буксире в акватории любого турецкого порта. Потому что турки, в отличие от дураков русских, свой флот на железо не режут, а портовые терминалы не сдают в аренду барыгам и букмекерам…».

 Думая так, Сакуров не забывал о звереющих гаишниках, гнал строго по правилам и с горечью возражал сам себе, что фигли думать о какой-то Турции, когда он здесь, в Богом проклятой российской деревне, под извечным гнётом каинова проклятия, каковое проклятие предполагает семь потов в день и три шкуры в сезон за такие гроши, что даже стыдно о них говорить.

 «Да, не повезло мне в своё время, - мысленно резюмировал Константин Матвеевич. – Вернее, мне не повезло в свои времена трижды. Первый раз мне не повезло, это когда я родился наполовину русским. Второй раз мне не повезло, когда я поступил в мореходку вместо какого-нибудь финансового техникума. А третий раз тот, когда меня отправили по распределению в Сухуми вместо Риги или Талина. Хотя тогда, когда послали, Сухуми был в сто раз лучше Талина…».

 И Сакуров с ядовитой разъедающей горечью вспоминал вечную зелень абхазских гор, спускающихся к тёплому морю, свой дом, жену, дочь и шумных разноплемённых соседей. Константин Матвеевич вспоминал свой пропахший смазочными маслами и соляркой буксир, крохотную каюту с играющими на переборках бликах, характерные звуки размерной портовой жизни за обрезом приоткрытого иллюминатора. В памяти всплывали образы членов экипажа, междусобойчики по поводу аванса и зарплаты, неторопливые беседы за жизнь и работу. После таких междусобойчиков Сакуров приезжал на своей «волге» домой поздно и получал привычную выволочку от жены, не устающей пенять ему на езду в нетрезвом виде.

 «Сколько можно, Константин? – строго выговаривал жена, учительница русского языка и литературы в двадцать третьей средней школе. – Неужели нельзя было пойти на работу сегодня пешком? И потом: завтра в пять утра тебе надо везти курортников в аэропорт…».

 Сакуров жил в своём доме на участке семь с половиной соток. И шесть месяцев в году их летняя кухня – около 16 квадратных метров – была занята курортниками, по полтора рубля с носа в сутки. Плюс жена занималась репетиторством среди желающих отъехать поступить в какой-нибудь московский вуз, где колоритное и привычное для сухумских словесников написание типа «каструла» вместо подлежащего «кастрюля» вовсе не приветствовалось. Да ещё Сакуров не ленился халтурить на своей «волге».

 В общем, жил он в своё время в Сухуми знатно, но если бы после окончания мореходки его распределили хотя бы в Клайпеду, то сейчас он жил бы просто великолепно.

 «И какого чёрта я выбрал Сухуми? – сетовал Константин Матвеевич, включая дворники, потому что пошёл мокрый снег. – Ведь был третьим в списке и выпускался именно в тот год из пяти, когда нас распределяли по Союзу… (112)».

 И Сакуров с тоской закуривал, машинально вглядываясь в заснеженную даль, расцвеченную светом фар идущих в две противоположные стороны машин.

 «Или, скажем, поступил бы я в финансовый техникум, - продолжал мечтать о былом бывший морской штурман. – Ведь поступить туда было ещё легче, чем в мореходку, а выучиться – и того проще…».

 Сакуров знал, о чём думал, потому что встречался со студентами финансового техникума, когда ходил к ним на танцы. Короче говоря, финансисты тогда показались ему ещё дубовей, чем некоторые его знакомые курсанты с эксплуатационного отделения (113).

 «Да, финансовый я завалил бы вообще с красным дипломом, - распалял себя бывший морской штурман, - потом завалил бы какой-нибудь профильный институт, потом распределился бы в какую-нибудь сберкассу и сидел бы там, в тепле и сухости при полном штиле, дожидаясь демократии, которая сделала бывших калек из числа советских студентов-финансистов теперешними процветающими банкирами и обеспеченными валютчиками».

 Сакуров нервно гасил бычок в автомобильной пепельнице и сбрасывал скорость до десяти километров в час, потому что скоро ожидался пост ГАИ.

 «Но лучше всего мне было бы родиться евреем или армянином, - совсем уже начинал мысленно заговариваться бедный честный сельский труженик. – Ведь сколько армян с евреями удрало из Сухуми и, поди, ни один сейчас не корячится в деревне. Я уж не говорю о том, что ни один из них не попал в качестве бомжа на подмосковную помойку, где на потеху антисемитам и ксенофобам единственно и стопроцентно восторжествовала русская национальная идея в теме однородной целостности великороссов…».

 Сакуров машинально моргал фарами охреневшему встречнику и возвращался мыслями к каиновому проклятию.

 «Нет, интересная получается штука, - встревал в библейские дебри бывший морской штурман, - почему современному крестьянину нынче плохо везде, а не только в России, только потому, что их ветхозаветный коллега когда-то порешил своего брата?».

 Константин Матвеевич знал о Ветхом Завете понаслышке, поэтому его мысли не стали растекаться вокруг памятника почти доисторической культуры, но целенаправленно устремились к явлениям более современным, нежели распря в семье первого гоя при попустительстве самого творца.

 «Нет, насчёт плохо везде это я явно погорячился, потому что американскому фермеру всё-таки легче, чем российскому единоличнику хотя бы потому, что в Америке – в смысле – в Штатах – таки есть закон и порядок, предусматривающие нормальные отношения между производителем, посредником и покупателем. И где – в Штатах – каждый нормально занимается своим делом, не имея понятия о взятках ментам, санэпидемнадзору и хозяину рынка за возможность реализовать свою продукцию. И где посредник – это нормальный коммерсант, имеющий вполне приемлемый процент от реализации, а не охреневший барыга с грузовиком, скупающий корнеплоды у производителя за деревянные копейки и толкающий их же московским паразитам за нержавеющие доллары. Ведь ни в одной стране мира нет таких крутых торговых наценок на товары и продукты, как в нашей долбанной России…».

 Додумавшись до этого места, Сакуров вспоминал недавнюю телепередачу об испанских персиководах, устроивших стачку. Поводом для стачки послужило недовольство персиководов ценами, по которым они сдавали свои нежные плоды посреднику. То есть, посредники в Испании тоже борзели и продавали персики на рынке в три раза дороже их приёмной цены. Но, как оказалось, на этих оборзевших испанских посредников нашлась управа. А именно: тамошние персиководы пожаловались в свой профсоюз, и он организовал стачку. После чего ожидалось полюбовное разрешение проблемы, в результате чего часть коммерческих доходов должна была перераспределиться в пользу натуральных производителей. Ну, и в пользу их персиководческого профсоюза.

 «Да, в Испании это просто, - продолжал думать думу Сакуров, плетясь в хвосте заляпанной грязью фуры, - а у нас попробуй тягаться с посредником. У нас даже речи не может быть о том, чтобы производитель вообще о чём-то вякал. У нас даже ещё смешней, чем с ситуацией испанских персиководов, которые таки добились повышения приёмной цены на свою продукцию. А смешней потому, что на нашем рынке ты можешь торговать только по тем ценам, которые тебе определит хозяин. А попробуй ты продать картошку по более низкой цене, ну, чтобы быстрее разделаться с товаром, так ты тотчас вылетишь с рынка с побитой мордой и проколотыми шинами, потому что ни одна контролирующая московские рынки собака не позволит тебе сбивать торговлю своим братанам, занимающимся откровенным разбоем в части коммерческой посреднической деятельности. По-нашему говоря – спекуляцией…».

 И Константин Матвеевич вспоминал ещё одну телепередачу, буквально позавчерашнюю, в которой показывали пострадавшего единоличника, сунувшегося торговать своими яблоками на Рублёвке. Ясное дело, единоличник хотел подмолотить, но он не хотел париться со своим универсалом неделю, втюхивая рублёвским нуворишам яблоки по цене конкурирующих барыг с лицами известной национальности. И попытался назначить цену, в два раза отличающуюся от цены барыг. Но не успел он продать килограмм антоновок какой-то косноязычной барыне с авоськой от самого Кардена, как лица известной национальности всполошились, сгруппировались и наш единоличник как-то так оказался у Склифосовского, а его универсал – на штрафстоянке.

 «Да, попал дядя круто, - без всякого злорадства вспоминал Сакуров, - мало – он заплатил нехилую копейку за место и остался без товара. Теперь ему плати склифским нянькам, чтобы из-под него говно во время выносили, да ещё какому-нибудь интерну – чтобы хотя бы морду зашил. Да ещё тачку вызволяй со штрафстоянки…».

 Вспоминая телепередачу, Сакуров не помнил, чтобы в ней хотя бы словом упоминалось о расследовании инцидента, в результате какового дядя оказался в Склифе. Зато он помнил азарт, с каким новый российский журналюга рассказывал о случившемся только для того, чтобы поднять рейтинг передачи.

 «А всё-таки, как ни верти, простому крестьянину много хуже везде, чем простому коммерсанту, адвокату или журналисту, - возвращался к истокам Константин Матвеевич, сворачивая на Угаровский большак, - но почему такая сволочная несправедливость? Ведь крестьянин, в конце концов и грубо говоря, кормит остальное человечество. Он кормит, а ему взамен – пожизненная каторга без выходных, отпусков и Пулитцеровских премий. Наверно потому, что крестьянин всю жизнь на свежем воздухе, а банкиры – только во время отпусков. Да, дорогого нынче стоит свежий воздух…» 

Глава 53.

 Купив телевизор, Сакуров, наверно, погорячился. Нет, как человек организованный и сознательный, бывший морской штурман не пялился в ящик за счёт того времени, которое требовала его плотная сельскохозяйственная деятельность. Также телевизор не отнимал у него и того времени, что требовалось для чисто домашних работ типа готовки пищи, осеннего консервирования, постирушек и уборки с топкой. Зато всё оставшееся время – за исключением пяти часов обязательного сна – Сакуров торчал у телевизора. Короче говоря, Константин Матвеевич совсем перестал читать.

 «Это я зря, - корил себя бывший морской штурман, таращась в ящик и стараясь угадать слово в новомодном шоу «Поле чудес», - эдак я совсем деградирую, если вместо книг буду смотреть сериал «Коломбо». Хотя «Коломбо» много лучше, чем про богатых, которые тоже плачут…».

 Впрочем, такую муру как «Поле чудес» и прочие ток-шоу Константин Матвеевич перестал смотреть довольно скоро, потому что понял, насколько пустые это и совершенно бездарные телепередачи. Зато ему нравились разные круглые столы с участием всяких известных российских деятелей, начиная от журналистов новой волны и кончая заслуженными деятелями от различных отраслей знаний и практической деятельности. Эти деятели говорили так умно и так значительно, что, слушая их, Сакуров как бы приобщался к их ареопагу (114). Тем более, что, слушая передачу, Константин Матвеевич мог мысленно оппонировать тому или иному её участнику. Особенно горячо он оппонировал Черкизову, Сванидзе и Познеру (115). Да и как не оппонировать, когда те так распоясались в антисоветской чернухе, что сравнивали Советский Союз с одним большим концлагерем, а Сталина ставили в один ряд с Адольфом Гитлером.

 «Нет, я могу допустить, что Сталин был порядочным злодеем, но какая на хрен аналогия с Гитлером? – мысленно возражал Сакуров. – И потом: Гитлер инициировал войну, унёсшую более пятидесяти миллионов жизней, а Сталин Гитлера таки завалил. И не надо мне пудрить мозги про ведущую роль Жукова и наш героический народ. Ясное дело, он героический, да и Жуков – гигант военной мысли изрядный, однако нет в истории таких примеров, чтобы войны подобного масштаба, как Великая Отечественная, выигрывалась с помощью одного только народа или одного только маршала. Вспомнить, хотя бы, Русско-Японскую войну 1905 года, когда и солдаты с матросами себя показали, и военачальники не подкачали. Однако страной в те времена правил Николай второй, пьяница и головотяп, а военным и адмиралтейским ведомствами ведали привычно – для России – вороватые чиновники. Вот они воруют, царю по барабану, Рожественский (116) прётся с эскадрой на подмогу, а японцы наших колбасят. И пусть «Варяг» с «Корейцем» отличились беспримерным героизмом, однако никакой от этого героизма пользы русской короне не образовалось…».

 Тем временем, пока Сакуров мысленно спорил с непроходимо авторитетным Познером, в прения с ним же вступал какой-то учёный дяденька. Однако дяденька прел как-то неубедительно, и всё время старался высказать свою какую-то особую точку зрения, отличную вообще от всех точек зрения всего мыслящего человечества. И, пока он пытался, на него дружно набрасывались сторонники Познера, и вскоре от дяденьки оставалась одна только его оригинальная точка зрения, а прения в пользу Советского Союза и товарища Сталина – побоку.

 «Вот оно – торжество нашей демократии! – торжествовал Сакуров. – Ведь эдак лет через десять любой дурак будет думать так, как сейчас говорят Познер со товарищи! И всяк вышеупомянутый дурак возомнит, будто он сам до всего допетрил – и до одного большого концлагеря вместо Советского Союза, и до Сталина в роли ближайшего сподвижника Гитлера…».

 Тут Константину Матвеевичу становилось невыразимо гнусно. Наверно, от бессилия в деле противоречия такой откровенной и наглой познеровской со товарищи лжи. И пусть он тут им со всех сил оппонирует, в ящике главными по-прежнему оставались Познер, Сванидзе, Черкизов и иже с ними.

 «Но ведь неправда всё это! – негодовал про себя Сакуров. – Что, плохо было, когда ты мог без страха для жизни и здоровья поехать на поезде не то в Ужгород, не то в Нахичевань? Или, скажем, в Тбилиси с Ашхабадом? Или, поди, плохо было бесплатно учиться, лечиться и получать квартиры? Да, было плохо, но не нам, жившим в так называемой империи зла, а тем, кто по соседству сидел на мешках с деньгами и трясся за их сохранность: а как бы местечковое быдло, наглядевшись на соседей за железным занавесом, не отняло бы эти мешки, а хозяевам не накостыляло бы по шее…».

 Пока Константин Матвеевич негодовал, слово за круглым столом перешло к новому заседателю с академическим статусом. А Сакуров, прислушавшись к его трёпу и всмотревшись в лица других заседателей, вдруг понимал, что ему разонравилось смотреть эти псевдоумные передачи. Бывший морской штурман, имеющий среднее специальное образование против парада степеней с дипломами и лауреатских званий на экране телевизора, вдруг начинал чувствовать себя истинным мудрецом перед лицом краснобайствующих долбоёбов. А долбоёбы, числом семь мужиков и одна какая-то мятая баба, сидели с лицами умными и хитрыми одновременно. И по их лицам казалось, будто они прислушиваются к сказанному коллегой. Однако, когда начинал выступать очередной заседатель, то сам характер его высказывания свидетельствовал о том, что никого он ни хрена не слушал. Несомненно, какая-то общая канва, задаваемая или Познером, или другим ведущим, каким-нибудь отпетым демократом последнего разбора, в процессе заседания, таки наблюдалась. Но и только. Весь же остальной трёп, невзирая на парад степеней, образований и званий, происходил в совершенно спонтанном и анархичном формате. И выглядело это так. Сначала говорил ведущий и задавал тему. Тема, как правило, касалась очередного этапа общей кампании по «разоблачению» тоталитарного советского режима или что-то в этом роде. В общем, ведущий с порога в зубы начинал гадить туда, откуда к нему притекло нынешнее благополучие. Затем начинали говорить заседатели. И вот тут выяснялось, что каждый из них положил хрен (или ещё что-то в случае мятой бабы) и на тему, и на своих коллег по заседанию. Потому что, дорвавшись до эфира, всякий заседатель норовил выложить своё наболевшее, взлелеянное и перезревшее, наскоро белыми нитками пристёганное к теме и совершенно не согласующееся ни с одним выступлением своих семерых коллег. При этом рожа у очередного выступающего заседателя, говорил ли он о дезавуированной (117) интеграции в постиндустриальное общество маргинальных социальных групп или о декрементной интерполяции парасимпатических ганглий (118) сияла от восторга, словно данный заседатель говорил речь по случаю получения не то Нобелевской премии, не то подачки из фонда Сороса. Рожи остальных заседателей при этом тоже светились, но не от радостного сочувствия речи гениального соседа, потому что его, как уже говорилось выше, никто, кроме ведущего и дураков – зрителей, не слушал. Зато светились данные учёные рожи помалкивающих – до поры – заседателей характерным русским лукавством, и читалась на них – учёных рожах – одна – тоже характерная для большинства высокообразованных русских интеллигентов мысль: дескать, ты мели, Емеля, твоя неделя, но вот погоди, что я-кося выдам!

 «Ну и дела, - удручённо вздыхал бедный честный труженик Сакуров, наконец-то прояснив истинную сущность истинных русских интеллигентов, - а я-то дурак, уши развесил. А они… А они, вместо того, чтобы сообща или хотя бы дружной группой хотя бы в три  человека словесно навалять Познеру, тут полной муднёй занимаются… Но чего я удивляюсь? Не была бы наша интеллигенция такой склочно бестолковой (119), не верховодил бы сейчас тут Познер…».

 Да, Познера Константин Матвеевич не уважал. Его не уважал и Жорка. А недавно бывший интернационалист рассказал про данного навозного жука, что он из семьи белоэмигранта. Сначала маленький Вова жил в Париже, потом, когда на Париж поехали немецко-фашистские захватчики, Вова с семьёй уехал в США. А потом – аккурат пришла пора получать высшее образование – вернулся якобы на родину. На родине – в Москве – Вова бесплатно кончил биолого-почвенный факультет МГУ, а затем пошёл работать секретарём к Самуилу Маршаку, потому что биологией и какой-то сраной почвой ему заниматься не хотелось.

 В общем, жил Вова Познер в советские времена ещё лучше, чем некоторые передовые лесорубы, занимался неутомительной журналистикой, пописывал опусы, ездил на казённый счёт по заграницам, фарцевал капроновыми колготками и многоразовыми презервативами, а теперь сидел в ящике и при любом удобном случае ругал советскую власть. А недавно совершенно недвусмысленно прошёлся по русскому языку. То есть, ясно намекнул на его, русского языка, убожество. Сакуров лично слышал и чуть не упал со стула. Дело, в общем, было так. Познер вёл какую-то передачу, предусматривающую присутствие некоего числа статистов. Данные статисты сидели в студии напротив Познера и имели право поддакивать ему или очень умеренно оппонировать. Зато Познер, как всегда, имел право говорить всё, что ему заблагорассудится. Вот он говорил-говорил и договорился до какой-то пословицы. На этом интересном месте умный выпускник советского почвенного вуза изобразил на своём якобы породистом лице мерзкую гримасу и презрительно заявил, что озвучивает он данную пословицу по-русски только потому, что аудитория у него русская, хотя по-английски данная пословица звучит гораздо изящней и много осмысленней.

 «Ну, ни хрена себе!» - ахнул тогда Сакуров и чуть не упал со стула. Вообще-то, был Константин Матвеевич несколько тугодум, но в тот раз он моментально понял намёк. Константин Матвеевич также быстро прочувствовал всю подлость намёка. Но ещё большую подлость он прочувствовал тогда, когда внутренняя аудитория, около полусотни харь разного пола самого славянского толка по ту сторону экрана, принялась угодливо хихикать в ответ на высказывание телеведущего. И это вместо того, что намять ему бока и отправить туда, где новорусский Макар делает из собачьей вырезки телячьи отбивные. В общем, на новую русскую помойку, где собак видимо-невидимо.

 После этого случая Сакуров стал пропускать телепередачи с Познером. Потом он стал пропускать передачи с Черкизовым. Потом забил на Сванидзе. Затем понял, что смотреть ничего, кроме художественных фильмов и спортивных передач, не стоит. Однако и художественные фильмы, и спортивные передачи изобиловали таким количеством рекламы, что от них начинала болеть голова. И, чтобы совершенно не свихнуться от непромокаемых подгузников или собачьего корма, Константин Матвеевич придумал делать во время просмотра телевизора те или иные мелкие домашние дела. Например, убираться. Смотришь, скажем, художественный ужастик типа «Крик», а между делом подметаешь избу. И, пока после первой зарезанной жертвы на экране плясал и пел какой-то домашний ансамбль, рекламируя супчик «Маги», Сакуров аккурат успевал вымести сор из одной комнаты. Потом он смотрел, как с жуткими воплями погибала вторая жертва и, не дожидаясь, когда начнут петь и плясать рекламу акционерного общества «МММ», Константин Матвеевич разделывался с кухней. Потом он протирал пыль, замешивал тесто для оладий и так далее.

 «Что бы я делал без рекламы?» – иногда ловил себя на мысли бывший морской штурман, успевая за один вечер посмотреть два фильма, один хоккей и переделать при этом кучу полезных домашних дел вплоть до глажки выездной рубашки и мытья посуды.

 А ещё Сакуров не пропускал новости. Потому что новые русские новости были почище всяких ужастиков. Так он узнавал о кровавых событиях на Кавказе, заказных убийствах, первых миллиардах, заработанных первыми российскими олигархами. Потом кокнули Листьева (120) и вся деревня, начиная с Семёныча, горько скорбела. Один Жорка не выказал никакого уважения к смерти мэтра современного российского телевидения, выросшего из перестроечного комментатора в процветающего телемагната. Вернее, в начинающего процветать начинающего телемагната. Потому что в своём процветании Листьев фатально столкнулся с такими монстрами, как Хрюша, Каркуша и облезлый от старости заяц Степашка (121).

 «А что? – потешался Жорка над убивающимся Семёнычем. – Ведь ясно, как божий день, что твоего обожаемого борца за правду Владика завалили по заказу тёти Вали (122), потому что твой обожаемый Владик хотел всё телевидение пересобачить по образцу тупых ток-шоу типа «Поле чудес», «Угадай мелодию» или «Сам себе режиссёр», не оставив места ни для Хрюши с Каркушей, ни для паразита Сенкевича (123), ни для даже сельского часа с музыкальным киоском. Что – нет?».

 «Сам ты тупой! – вопил Семёныч. – Да эта «Поле чудес» самая ин-кти…линкти…тувальная передача после «Играй, гармонь совершенно секретно» (124)! Ведь тут не только в ящик пялишься, а думаешь постоянно, угадывая слова, чтобы дойти до финала!».

 Сам Семёныч уже угадал два слова из десяти передач, очень этим гордился и хотел даже составить кроссворд, чтобы послать его Листьеву на конкурс, после чего Семёныч мог попасть на ток-шоу. Однако составление кроссворда дальше слова «окурок» и словарной статьи «часть сигареты» не двигалось, потому что Семёнычу постоянно мешали дура Петровна, гадские соседи и почти не прекращающееся пьянство.

 «Нет, это я тупой? – веселился Жорка. – Тогда какого хрена ты меня уже раз пять просил кроссворд составить?».

 «Так ты же не составил! – надрывался Семёныч. – А дорогого Владика пришили не какие-то Хрюша с Каркушей, а по указке самого Березовского, про которого Владик вот какую правду-матку собирался резать!».

 «Какая там правда-матка, – солидно возражал подошедший к односельчанам Виталий Иванович, – всё дело в первом канале и деньгах за рекламу, которые Березовский не захотел делить с Листьевым».

 «Да, жить чем дальше – тем веселей, потому что кругом полная свобода слова, торжество плюрализма мнений и налицо повышение криминально-политической грамотности населения», – думал Сакуров, наскоро прощался с соседями и бежал смотреть вечерние новости, планируя узнать об очередном этапе переговоров формата Гор – Черномырдин (125), а в перерывах на рекламу – а какие могут быть горячие российские новости без рекламы дамских прокладок или бульонных кубиков? – покормить скотину, затопить печь и  починить электроплитку.

 «Костя, ты самогон ещё не гнал? – кричал вдогон Семёныч. – А то…».

 «Спасибо, я как-нибудь сам!» – отмахивался Константин Матвеевич. 

Глава 54.

 Потом наступила зима. Снегу наваляло так, что глазам становилось больно на него смотреть. С наступлением зимы Сакуров решил реализовать новую партию поросят. Реализовав, он нарвался на скандал с участием Мироныча, снова обойдённого в части облюбованных им свиных частей ещё при их жизни. Потом была грандиозная пьянка по случаю реализации, во время которой Мироныч продолжал скандалить, а Варфаламеев сочинил новое хокку типа:

 «Бутылка сакэ.

 Не повредит голове.

 Вредно вообще не пить…» (126).

 Потом Сакуров завалил две ракиты, каждая в три обхвата, и распилил их на дрова. А так как сырые дрова плохо горели, то, пока они сохли в сарае, Константин Матвеевич ходил в посадку за сушняком. По неопытности он тащил их посадок всё подряд, и не всегда получалось так, что печь полыхала жаром.

 «Чё ты домой всякий мусор тащишь?» – как-то хмуро поинтересовался трезвый Жорка.

 «А чё надо?» - спрашивал Сакуров.

 «Во-первых, не бери труху, - принялся поучать Жорка, - во-вторых, не хватайся за акацию и дички типа сливы с яблоней, во-вторых, зря ты притащил этот вяз толщиной с собственное туловище. Хотя, если ты его распилишь, а затем расколешь, - лучше дров не найти. И потом: не ползай в той стороне, где добывают дрова Виталий Иваныч и Семёныч: хрен ты там чем разживёшься…».

 Про Варфаламеева Жорка умолчал, потому что бывший лётный штурман, не пропустив ни одной пьянки, умудрился ещё летом завалить на задах своего участка три полувековых тополя, распилить их на подобающие части, расколоть и высушить дрова, чтобы теперь, не дуя в хрен, греться в собственной избушке. А ещё Варфаламеев натаскал полсарая мазутного брикета, предназначенного для топки районной электростанции, и когда он это успел, охотясь за тормозящими составами, оставалось только догадываться.

 Впрочем, не один бывший лётный штурман охотился на железке. Помимо него ходили на дело почти все местные, но у Сакурова дело получалось хуже, так как сноровки ещё недоставало.

 «Ничего, - мысленно кряхтел Константин Матвеевич, - привыкну…».

 Однако привыкнуть он не успел, потому что станцию скоро закрыли, а составы с углём и брикетом стали проноситься мимо Серапеевки на полном ходу. Но это случилось позже, а пока бывший морской штурман нет-нет, да и разживался не то мешком кузбасского угля, не то коробом на санках прессованного брикета. Брикет «жарил» хуже, но сгорал лучше угля, и он совершенно не вонял и оставлял после себя удобную для последующего полезного внедрения в огородную почву золу.

 А ещё Сакуров повадился ходить в летний загон для совхозного дойного стада. Кто-то подсказал ему, что загон уже стали разбирать, и Константин Матвеевич решил тоже разжиться кой-каким стройматериалом. Ходил он по ночам, чтобы не попасться на краже, и порой ему было жутковато, когда он тащил сани, гружёные необрезным сосновым тёсом, среди белой бесконечности холмистой среднерусской равнины, покрытой серебристым снегом и окружённой непроходимо чёрным космосом зимней ночи. Космос пялился на ночного ворюгу колюче холодными звёздами, шуршал падающим с тополей в лесополосе инеем и пел металлом санных полозьев на предательском морозе. Конечно, Константин Матвеевич мог бы купить доски и на недавно открывшейся пилораме, но Жорка его отговорил.

 «Ты, чё, лох? – втолковывал бывший интернационалист. – Там цены, как в Англии. А пилят они с точностью плюс-минус два дюйма. И нужны тебе такие доски, где через одну заявленную сосновую доску одна еловая или одна тополёвая?  Причём они все сырые, и тебе ещё придётся их самому сушить, чтобы не покоробило».

 «А ты откуда знаешь?» - спрашивал Сакуров.

 «Знаю, был в Угарове у одного знакомого, видел, что ему привезли деятели с этой пилорамы…».

 «Да, незадача, - бормотал Константин Матвеевич, - а ведь мне для капитального ремонта край покупать культурную доску, потому что одним ворованным необрезным тёсом мне не обойтись…».

 «Вот весной и покупай, чтобы потом подсушить», - советовал Жорка.

 «Пожалуй, так и сделаю», – обещал Сакуров и снова тащился в загон. Он хотел добыть каких-никаких проводов, но, когда сунулся, провода уже поснимали. Одни говорили, что это сделали сами совхозные деятели, а Виталий Иванович показал на военного. Тот, кстати, развил бурную деятельность, и тащил всё, что плохо лежало. Вскоре у него на участке выросла гора кирпича, штабель свежеошкуренных дубовых стволов и ещё один штабель шпал. Потом военный попался. И попался самой начальнице службы местной лесозащиты. Та была зла как собака, потому что её бросил любовник, и шастала по вверенному ей участку с целью оттянуться на каком-нибудь подчинённом разгильдяе-работяге. А в это время военный тащил к себе на участок берёзовый ствол. Тащил – тащил да и присел перекурить. А тут начальница, нестарая ещё баба. Ну, сначала она обрадовалась, увидев такого симпатичного нарушителя, и решила позаигрывать, пугая военного разными санкциями за незаконно спиленную берёзу в её угодьях. Но дурак-военный, ни черта не смыслящий в тонкой женской психологии, не понял заигрываний и послал начальницу в жопу. А когда та стала беленеть от праведного гнева принципиально ответственного лица за материальные ценности при виде расхитителя оных, военный обложил её трёхэтажным матом и пошёл восвояси. А так как шёл он, имея в виду берёзовый ствол, не шибко, то начальница путь его проследила, засекла участок отставного подполковника и доложила о своих наблюдениях в транспортную милицию, каковая милиция ведала хищениями с поездов, железных дорог и прилегающих к ним лесопосадок.

 И, пока военный договаривался с транспортными ментами о сумме штрафа, Сакуров решил завязать с походами в загон.

 «Да ну его, - прикидывал бывший морской штурман, - у меня только дела стали налаживаться, и мне сейчас присесть за кубометр кривых досок не хватало…».

 К тому времени он купил новых поросят, финский колун и немецкую бензопилу. После этого в сараях снова послышался поросячий визг, Мироныч возобновил свои инспекции, уповая на трёхкратную компенсацию своих потерь, а заготовка дров пошла веселей. Зато с сыром начались проблемы. Во-первых, персонал стал борзеть ещё больше, охрана распоясалась, да и хозяин акционерного стада попробовал задвинуть цену на молоко выше реальной.

 «Чтоб ты сдох», - пожелал хозяину Сакуров и прекратил сырные дела, рассчитывая возместить сырные потери за счёт свиней, которых он решил в следующий раз не толкать живьём, а наделать из них разных полуфабрикатов. При этом Константин Матвеевич железно надеялся на отсутствие Мироныча хотя бы в течение двух недель. Тот затеял поправлять своё здоровье в части зрения и собирался отвалить в какой-то подмосковный госпиталь для бывших фронтовиков.

 «Да какой ты фронтовик? – глумился над старым мерзавцем Жорка. – Ты и немца то вооружённого живого не видел…».

 «Зато сколько разного добра из побеждённой Германии привёз», - не отставал от Жорки Виталий Иванович.

 «Зато я видел вооружённого до зубов японского милитариста», - парировал Мироныч, проигнорировав добро из побеждённой Германии.

 «Это где ты его видел?» – сделал стойку Жорка.

 «Собрались мы как-то на рыбалку, - завёл известную волынку Мироныч, - я, начальник политотдела береговой обороны майор Сагальский, командир тыла 4-участка дальневосточной резервной армии подполковник Пашков и капитан третьего ранга Коля Михайловский. Пошли в сторону Кунашира (127) на сторожевом катере и, не доходя границы нейтральных вод, заметили вдали два дыма. Ну, командир катера прикладывается к биноклю и видит, что это два японских военных корабля. Я, понятное дело, тоже смотрю в свой бинокль и что, вы думаете, я вижу? А вижу я, как один японский мерзавец грозит мне кулаком!».

 «Поэтому ты фронтовик?» - загоготал Жорка.

 «Не только поэтому», - уклончиво возразил старый хрыч.

 В общем, Мироныча обещали бесплатно вылечить в одном из военных подмосковных госпиталей, даже срок назначили и, зная прижимистость своего соседа, не пропускающего ни одной халявы, Сакуров железно надеялся на его отсутствие в то время, когда придёт пора коптить свинину.

 А к той поре в стране перестали платить пенсии, пособии и зарплаты. Наверно потому, что страной рулил прижимистый Виктор Степанович Черномырдин. А Ельцин пил горькую и плясал русские народные танцы. Но так как и тот, и другой были самой махровой хитрожопой деревенщиной, то, пока один рулил страной, а другой пьянствовал, оба успели хорошо приподняться. Виктор Степанович стал миллиардером, а Ельцин устроил для мужа старшей дочери целый «Аэрофлот» на мелкие расходы. В то время как младшая дочь первого президента РФ открыла свой первый банк в Австралии. В Угарове тоже было весело. Кого-то убивали, кто-то баллотировался, первый мэр Угарова, бывший коммунист и бывший учитель истории с географией, открыл первую игорную в городе точку. Первый глава районной администрации, порешив нескольких конкурентов, приватизировал единственный в округе заповедник и принялся застраивать его охотничьими коттеджами. Главный районный прокурор построил первую шикарную сауну с девочками. А так как прокурор резко отрёкся от своего гнусного большевистского прошлого с тем, чтобы переквалифицироваться в ревностные демократы, то, учитывая его новые демократические воззрения, в его сауне случались и мальчики. Потому что его новые друзья с бывшим советским уголовным прошлым, ставшие местными бизнесменами самого коммерческого свойства, таки любили проводить время с мальчиками.

 Потом наступила весна, годовая инфляция побила свои собственные прошлогодние рекорды, Сакуров дождался, когда Мироныч отвалит в госпиталь, и занялся реализацией копчёной свинины. Реализация принесла совершенно смешную чистую прибыль, но Константин Матвеевич не пал духом, а продолжил упираться на ниве единоличного обогащения. Он строго менял рубли на доллары, выискивая наиболее выгодные – в смысле обменного курса – обменные пункты, потому что в отделениях Сбербанка драли за операции втридорога. И так однажды, гоняясь за грошовой выгодой, нагрелся на целых триста долларов. Ему потребовались рубли для приобретения приглянувшейся ручной дисковой пилы, Константин Матвеевич решил обменять обратно недавно приобретённые триста долларов, а они оказались фальшивыми.

 «Вот так вот, - удручённо думал бывший морской штурман, возвращаясь из Москвы на «фольксвагене» домой без долларов и пилы, - теперь уже в обменниках стали жулить. Ну и народ…».

 С тех пор Сакуров менялся только в отделениях сбербанка.

 Потом накатило лето, его сменила осень, затем снова навалилась зима со всеми своими снегами, морозами, оттепелями и завирухами (128). Ельцин продолжал пить, Черномырдин продолжал экономить, Чубайс заработал свой первый миллиард, Алабин, глава Угаровской районной администрации, порешив ещё несколько человек, прибрал к рукам местный мясокомбинат. Семёныч допился до белой горячки, и гонялся по деревне за Петровной с солёным огурцом в руке. Та бегала-бегала, орала-орала, а когда увидела, что Семёныч гоняется за ней не с пистолетом, а с огурцом, накостыляла благоверному по шее и сдала его в наркологический диспансер. А так как местные наркологи, равно как нейрохирурги, дантисты, окулисты и педиатры давно перешли на натуроплату (смотри про экономного Черномырдина), то экспресс-лечение Семёныча в наркологическом диспансере обошлось глупой Петровне в три мешка картошки и сто долларов из неприкосновенных запасов. А вот для полной выписки вздорного Семёныча потребовалось присутствие его крутого сына, который работал в таком месте, где зарплату выдавали своевременно. Дело в том, что местные наркологи не рассчитывали получить с жены пациента больше картошки, но когда та сама притаранила (воспользовавшись, кстати, машиной Сакурова) сто баков, призадумались. Но ненадолго, и огорошили глупую бабу таким резоном, что, дескать, маловато будет, потому что они не только вылечили Семёныча от белой горячки, но и закодировали его от пьянства, курения и прочей наркотической зависимости, включая женщин лёгкого поведения, на всю оставшуюся жизнь. В общем, наркологи отняли у Семёныча штаны, документы и стеклянный глаз, пообещав вернуть всё это после выписки, каковая выписка произойдёт тогда, когда Петровна подгонит ещё триста долларов. Или хотя бы сто двадцать.

 Короче говоря, пришлось ждать Вовку.

 Потом Семёныча торжественно встречала вся деревня.

 Семёныч, несмотря на пожизненную кодировку, напился в день выписки до состояния риз. Петровна же предусмотрительно уехала погостить к сыну.

 И вот снова наступила весна. Петровна к тому времени вернулась в деревню и при каждом удобном случае ругала Сакурова, почему-де этот мерзавец не возит ей из Угарова хлеб, молоко, подсолнечное масло и всё остальное, необходимое для еды помимо куриных яиц и картошки с морковкой. Сакуров вяло отговаривался тем, что никто его ни о чём не просил. И что, самое смешное, ему никто ни разу не дал денег на приобретение требуемых продуктов. Однако Петровна ругалась ещё пуще.

 И, пока они так препирались, выяснилось, что в этом году никаких пастухов с их молодняком на откорме не будет. Дело в том, что последний председатель акционерного общества, в котором работали Мишка с Витькой, терпел-терпел, да и порезал весь наличный скот на хрен. Больше того: он снял с себя полномочия руководителя акционерного общества и открыл цех по пошиву мелкого трикотажа в виде спортивных трусов и полосатых тельняшек.

 «Это хорошо, что Мишка с Витькой накрылись, - прикидывал вечно занятой Сакуров, - а то надоели до смерти… Да и скотина всюду лезла, одних изгородей сколько делать приходилось… И, может быть, наши пить меньше будут, потому что раньше что ни забой тёлки, то грандиозная пьянка…».

 Тут он, конечно, ошибся, потому что ни Жорка, ни Семёныч, ни Варфаламеев пить меньше не стали. Мироныч пил наравне со всеми. В госпитале, где он всех достал, ему поправили не только зрение, но и всё остальное пошатнувшееся от неуважения поросячьего бизнесмена Сакурова здоровье. А также сделали новую челюсть и подарили чемодан списанного постельного белья. А может, он его сам спёр и теперь предлагал всем желающим за недорого.

 За весной, как правило, последовало лето. Сакуров крутился как угорелый. Темпы инфляции стали сбавлять резвость. Зато комбикорм и зерно подорожали. А так как бывшее совхозное, ныне акционерное, стадо приказало долго жить, то Сакурову приходилось ездить за комбикормом в соседний район и покупать его за нормальные деньги у тамошнего акционерного общества. Тем временем в садах зрели яблоки, и Константин Матвеевич рассчитывал толкнуть тонну-другую на Московских рынках. Но легко сказать – толкнуть – если их ещё надо было собрать. Однако бывший морской штурман не ленился, он мотался в бывший совхозный сад, откупался от случавшейся там охраны первачом, собирал яблоки и возил их в Москву. Вместе с Сакуровым в сад мотался Виталий Иванович. А иногда Виталий Иванович мотался один на своём велосипеде, потому что не всегда ему случалась оказия с односельчанином. В саду Виталий Иванович грузился как верблюд и еле тащил свой велосипед, чтобы затем свезти яблоки на Угаровский рынок и там толкнуть их почти за бесценок. Но Черномырдин продолжал экономить, поэтому Виталию Ивановичу, не имеющему возможности ездить с товаром в богатую столицу, годилась в хозяйстве каждая копейка. Тем более что у него сидело на руках четверо внуков, один безработный зять и одна незамужняя дочь-бесприданница.

 Так Виталий Иванович и надорвался. Вернее, помер.

 Случилось это аккурат после яблочного спаса.

 Вечером Виталий Иванович притащил очередной мешок яблок, а ночью с ним случился удар. О смерти односельчанина Сакуров узнал от Семёныча. Тот припёрся к Сакурову часов в пять утра и радостно сообщил трагическую весть.

 «Сплю я, понимаешь, а ко мне в окно кто-то стучит! – захлёбываясь от восторга, повествовал Семёныч. – Ну, думаю, сейчас пристрелю, заразу! Смотрю, а там Нинка – и в голос! Караул, кричит, Виталя помер! Помоги, дескать, Алексей Семёныч, свезти покойного кормильца на городскую квартиру!».

 «Свёз?» - севшим от трагического потрясения голосом машинально поинтересовался Сакуров.

 «Свёз!» - не сбавляя веселья, сказал Семёныч.

 «Я не пойму – чему ты радуешься?» - наконец удивился Константин Матвеевич, ощущая в немеющих от тяжелого постоянного физического труда руках не то озноб, не то оторопь.

 «Да кто радуется? – осклабился Семёныч. – Это я к тому, что не фиг было надрываться. А то вишь, развёл хозяйство, как кулак, да ещё по садам не уставал шарить. Что, мало ему было? Ты вот тоже, гляди, где-нибудь перевернёшься, за деньгами гоняясь-то…».

 «За какими таким деньгами? – стал заводиться бывший морской штурман. – Я тебе сейчас пятак начищу, падла!».

 «Давай лучше помянём покойного», - дружелюбно возразил бывший почётный столичный таксист и достал из кармана пластиковую литровую бутылку, честно заработанную за утреннее беспокойство и транспортные услуги специфического свойства. То ли Семёныч не смог добудиться Варфаламеева, дрыхнувшего в своей избе без задних ног после вчерашней пьянки и трёх хокку, сочинённых во время оной, то ли он хотел подкузьмить Сакурова: зачем, дескать, Нинка прибежала не к тебе за микроавтобусом, а ко мне за простой легковухой? А может, он снова поругался с Гришей и Жоркой? Или, памятуя сухой закон Сакурова, решил съесть литр Нинкиного самогона один? Но, как оказалось, у Семёныча образовалась небольшая нужда в буксировочном тросе, тормозной жидкости и бензине, и он решил воспользоваться случаем.

 Смерть Виталия Ивановича слегка потрясла только Жорку. Остальные восприняли известие с философским похреновизмом чисто русских людей, придумавших пословицу про своего соотечественника по имени Максим (129). Причём данный похреновизм оказался наиболее гуманным проявлением соседских чувств по поводу столь печального события, поскольку некоторые односельчане откровенно – как Семёныч – злорадствовали. Что, дескать, допрыгалси?

 Поминали Виталия Ивановича почти всей деревней. Потому почти, что Сакуров и женщины на поминках отсутствовали, зато были военный и Толян, родной брат вдовы. Нинка заблаговременно передала через него деревенским мужчинам, чтобы не тащились на поминки в город, а ждали угощения на месте. Вот мужички и ждали. А Нинка прислала с оказией пять бутылок водки и кое-что из закуси. Руководила застольем Нинкина мать, престарелая бабка Калинина. И сначала всё было чинно, но после третьей мужички стали чокаться, а Мироныч запел. Военный ни к селу, ни к городу вспомнил о том, как Виталий Иванович завидовал ему по поводу горы дармового кирпича и штабеля такого же леса, а Варфаламеев принялся декламировать новые хокку, якобы от самого Басё и якобы переведённые буквально на днях. Талян начал рассказывать про своё криминальное прошлое. Семёнычу, который считал себя самым крутым авторитетом в деревне, это не понравилось, и они с Толяном слегка подрались.

 «Да, брат, ты совершенно зря пропустил эти поминки, - рассказывал на следующий день Жорка, - таких поминок ты ни в Грузии, ни в Японии не увидишь…».

 «Ну, нет уж, увольте», - мысленно возражал Сакуров насчёт того что зря и так далее. 

 Глава 55.

 Про Виталия Иваныча забыли через неделю. Его вдова, порезав живность, отвалила на городскую квартиру. С собой она забрала свою престарелую мать, а ближайшему соседу, Петьке Варфаламееву, со слезами на глазах наказала присматривать за домом.

 «Не волнуйтесь, Нина Михайловна, присмотрю», - обещал пьяненький Варфаламеев.

 «Всё, кранты ещё одному кулацкому гнезду», - приговаривал Семёныч, подваливая к Варфаламееву.

 «Почему ещё? – не понимал Варфаламеев. – Что, кто-то уже раньше накрылся?».

 «Это он тебя имеет в виду, - подсказывал Жорка. – Ты ведь тут раньше всех хотел ферму строить».

 Жорка с Сакуровым пришли попрощаться с Ниной Михайловной и бабкой Калининой, увозимых в кузове военного «Урала» вместе с домашним скарбом и свежей убоиной. В кабине сидели один из зятьёв Нины Михайловны и двое её внуков.

 «Держитесь там крепче» - гаркнул зять, высунувшись из окна кабины, и машина тронулась.

 «Девяностолетняя бабка в кузове – это оригинально», - сказал Сакуров Жорке.

 «Да, брат, а как начинал! - не унимался Семёныч. – Теперь очередь за Миронычем».

 «Мироныч нас всех переживёт, - огорошил Семёныча Жорка, - потому что для него жизнь только начинается…».

 «Чево это он меня переживёт!?» - заартачился Семёныч.

 «А почему она для него только начинается? – не понял Сакуров. – Мне кажется, раньше, когда он рулил комбинатом, ему жилось гораздо лучше, чем живётся теперь».

 «Не скажи, - упрямо возразил Жорка. – Раньше он оглядывался на уголовный кодекс и советское право, а сейчас он руководствуется исключительно своими поросячьими аппетитами. Возможностей, конечно, у него, как рядового пенсионера, мало, однако чисто с физиологической точки зрения – полная благодать».

 «Это как?».

 «А так, что для Мироныча и ему подобных, всякой нечистоплотной вороватой мрази, времена наступили самые благоприятные: кругом грязь, воровство, грабёж, растление нравов и самая беспрецедентная спекуляция. Приличному человеку, конечно, в такой среде худо, но где у нас приличные люди? И потом: о каких приличных людях в этой стране может идти речь, если страной с одобрения нехилого количества граждан и гражданок рулит такой откровенный кусок дерьма как Ельцин…».

 «Сдаётся мне, Жорка сильно отклонился от темы, заданной Семёнычем насчёт очерёдности следования за покойным Виталием Иванычем, - подумал Сакуров, машинально кивая в ответ на бескомпромиссные высказывания контуженного соседа. – Хотя на повестке дня единственно стоял вопрос о прощании с бедной вдовой…

 Вдова, кстати, давно скрылась из вида вместе с грузовиком и своей престарелой мамашей. А Жорка, распаляясь, продолжал:

 «Взять, к примеру, моего одного знакомого хмыря из Лопатино. Ещё четыре года назад он напивался так, что, придя на вечерний сеанс в клуб, засыпал там и писался под себя. И тянул данный хмырь до наступления демократии три срока: два раза за кражу гусей, последний – за воровство буфета вместе с посудой и выпивкой у ближайшего соседа. Теперь этот мой знакомый – первый лопатинский предприниматель и, я слышал, собирается купить место кандидата в областной думе. А ещё…».

 «Это ты про Хрунина? - выказал осведомленность Семёныч. – Большая, про между протчим, сволочь!».

 Хрунина Семёныч не любил за его благоприобретённое высокомерие, с каким лопатинский первый предприниматель не пустил Семёныча дальше порога своего дворца, когда Семёныч, возвращаясь из очередной поездки в столицу, сунулся засвидетельствовать тому почтение, имея в одном кармане куртки бутылку водки, а в другом – батон сервелата.

 «Его, козла, - подтвердил Жорка. – И начал данный козёл с того, что первый распилил первый бойлер в колхозной котельной и обменял нержавеющее железо на двести долларов…».

 «Да, потом он разобрал свиную ферму, а потом…» - захлебнулся от праведного гнева Семёныч.

 «Короче, - рубанул единственной рукой по воздуху Жорка, - у такой страны, которая начиналась с предательства и расстрела демонстраций (130), нет никакого приличного будущего!».

 «Ну, это ты загнул, - не очень уверенно возразил Сакуров, - насчёт всей страны и всего её будущего. Да и связь местного процветающего предпринимателя со скрягой Миронычем натянутая…».

 «Забыл про физиологию? – напомнил Жорка. – И про будущее – стопроцентный верняк. Штатники с европеоидами не для того старались, когда заваливали Союз в холодной войне, чтобы потом какая-то сраная демократическая Россия вышла в мировые экономические лидеры. А старались они для того, чтобы открыть для себя новую кладовочку природных ископаемых, а для неуправляемо размножающихся китайцев – землю обетованную. То есть, теперь кранты не одному только Виталию Ивановичу. Вот увидишь…».

 Сказанное Жоркой начало сбываться скоро и повсеместно. Вернее, утрата надежд на парадное содержание картины будущего страны произошла много раньше. Раньше даже тех пор, когда в бывшем Советском Союзе пост генсека единственной тогда партии занял ушлый Миша Горбачёв, любитель вешать лапшу на уши, халявных Нобелевских премий и красивых видов Москвы с высоты Воробьёвых гор (131). Просто глупая страна ничего такого раньше не замечала, как не замечала она истинной сущности происходящего теперь, когда уже явно стали закрываться фабрики и заводы, а руководители страны стали явно поговаривать о том, что зачем-де нам коптящие небо промкомбинаты, когда можно просто копать экологически чистой лопатой неисчерпаемые ископаемые ресурсы и продавать их желающим обогащать их у себя с вредом для собственного здоровья? И, пока они поговаривали, вместе с фабриками и заводами стали закрываться лишние детские сады, лишние клубы для бывших трудящихся, лишние воинские части и даже лишние дурдомы. В это время страны НАТО, надрываясь о новой, взамен советской, угрозе в виде распоясавшихся террористов, вооружались и усиливались. И расширялись. К ним, в блок НАТО, радостно побежали восточноевропейские соседи новоявленной Российской Федерации. Одними из первых оказались болгары и поляки, хотя в своё время за болгар с поляками полегло немало русских и советских солдат с офицерами.

 «Так мы же не против благодарности за пролитую на наших землях русскую кровь! – визжали болгары с поляками. – В виде неё мы готовы продолжать торговать с русскими братьями нашими консервированными огурчиками и сумками для оптовых спекулянтов (132) взамен русских газа с нефтью! А в НАТО мы бежим так, на всякий пожарный случай, да ещё потому, что Варшавский пакт накрылся медным тазом, а перед американцами нам стоять раком таки много приличней, чем перед вами, дорогие мохнорылые соседи…».

 Вместе с ними срыгнули в НАТО бывшие советские прибалты, а за ними стали проситься туда же и грузины с хохлами. Первым делом они поклялись в вечной дружбе прибалтам, те от дружбы отказываться не стали, но сильно огорчили грузино-хохлацких дружбанов своим принципиальным заявлением о недопустимости приёма в НАТО таких тёмных (по сравнению с прибалтами) народов, как опухшие от горилки хохлы и немытые от перерасхода всей наличной воды для производства «Боржоми» грузины.

 А потом в Россию повезли ядерные отходы. Часть из них доехала до Рязанской области. И, пока Жорка ездил за пенсией в своё Болшево, а Семёныч с Варфаламеевым пропивали штурманских кур, в тридцати километрах от Серапеевки какие-то ушлые предприниматели мгновенно открыли полигон по соответствующей переработке. Полигон базировался на месте бывшего скотного двора, туда предприниматели доставили ёмкости с отходами, получили деньги из казны на модернизацию перерабатывающего производства и смылись. Спустя некоторое время про ёмкости пронюхало местное население и скоро эти ёмкости, освобождённые от ядерных отходов, перекочевали на дворы и подворья для всяких хозяйственных нужд, в том числе – питьевых. А отходы остались себе на бывшем скотном дворе, над которым скоро перестали летать вороны и прочая паразитская птичья сволочь.

 «Ну и ну!» - только и дивился Сакуров, узнавая про отходы, которые лежали всего в тридцати километрах от его дома, из Лондонских газет, каковые в Интернете почитывал Жорка, чтобы затем рассказать о них односельчанам. Местные газеты, и столичные в том числе, об ядерных отходах, перевозимых из Европы в Россию, скромно помалкивали. Зато вовсю пузырились европейские активисты, по территории чьих стран данные злокачественные отходы перевозились.

 «Да фигли они вредные?! – разорялся Семёныч за бутылкой очередного магарыча со стороны Сакурова, реализовавшего очередную тонну яблок на одном из Подмосковных рынков. – Вон, кум мой из Шкельцов (133) одну такую тару у себе в огороде поставил, всю осень оттуда для бани воду брал и до сих пор у него пичужка стоит…».

 «Что, свечку держал?» - ехидно спрашивал Жорка.

 «Ну почему ты такой некультурный человек?!! – заводился Семёныч. – Что ты всегда поперёк лезешь? Да ещё уважаемую соседку обидел…».

 Уважаемой соседкой Семёныч обзывал учительницу, припёршуюся под занавес осенних каникул в Серапеевку. Она первым делом зашла к бывшему почётному столичному таксисту, поплакалась ему о чём-то своём в жилетку, подарила четвертинку дешёвой водки и испросила немного дровишек. Семёныч, надо отдать ему должное, своих дров ей много не дал, но, апеллируя христианским чувствам зимующих односельчан вышеупомянутой четвертинкой, стал требовать дров для учительницы у них. Варфаламеев притаранил дачнице целую тележку, не менее полкуба ядрёных дров, Сакуров отвалил мешок брикета, а Жорка послал Семёныча (а заочно и учительницу) на три буквы.

 «Это чем я её обидел? – орал Жорка. – Что дров не дал?! У меня, между прочим, одна рука, а у неё есть сын, зять и внук, без пяти минут мордоворот. Вот пусть бы кто-нибудь из них приехал сюда в этакую непогодь и снабжал бы старую грымзу дровами!».

 «Ох, и некультурный ты человек! – продолжал нудить Семёныч. – У человека трудности, а он ещё и оскорбляет…».

 «Знаю я эти трудности! – не унимался Жорка. – Её зятёк назанимал денег у дружков-каратистов под бельгийский спирт, но спирт реализовал единолично и снова смылся за границу. Сына отправил в Англию в какой-то пансионат, а сам сидит на Мальте, вырученное бабло крутит. А в это время его жена в Москве квартиру по объявлению пристраивает. Сама поселилась у свекрови на даче, и мамаше с брательником и евоным семейством порекомендовала временно из Москвы смыться. Ну, чтобы озлобленные дружки-каратисты кого-нибудь не порешили. То есть, они всей полуинтеллигентной шоблой своё будущее процветание строят, а я им дрова подавай. Да хрен им всем на рыло!».

 «Георгий, откуда такие подробности?» - спрашивал Варфаламеев, оторвавшись от мысленного созерцания самого себя в поисках очередного хокку от Басё.

 «Знаю, потому что моя работает с одной шмырлой, которая накоротке с нашей учительшей», - отмахивался Жорка, выпивал сто пятьдесят и с места в карьер начинал ругать новые порядки, русскую глупость и прочий беспредел. Одним из образчиков коего являлось свежее заявление козла Ельцина о том, что он тоже не прочь в НАТО.

 «Нет, слыхали?! – хохотал в полужопу пьяный Жорка. – Россию – в НАТО! Да какой мудак нас туда пустит! Ведь Россией, так же, как и распоясавшимися террористами, можно пугать американских баранов-обывателей, чтобы не кряхтели из-за расходов на систему ПРО и прочий военно-промышленный комплекс!».

 «Да, американский ВПК так легко не сковырнуть, как наш, - соглашался Варфаламеев, снова оторвавшись известно от чего, - потому что ихним ВПК рулят крепкие частники, которым лучше Армагеддон с новым Всемирным потопом, чем потеря прибылей хотя бы на пять процентов…».

 «Вот именно! – поддакивал Сакуров. – Это нашим демократам ни черта не надо, ни флота с армией, ни Чёрного моря с Балтикой, и нас скоро сможет взять голыми руками любая сволочь…».

 Говоря так, Константин Матвеевич слегка кривил душой, чтобы не перечить другу Жорке. Самому же ему честно – откровенно и по большому счёту были по барабану и развал армии, и разруха экономики, и прочий творимый демократами беспредел, но на государственном уровне. Потому что где государство, а где – маленький Сакуров. Зато маленькому Сакурову сильно доставалось по вышеупомянутому барабану от беспредела, лично касающегося его предпринимательской деятельности, каковая деятельность могла сделать его, Сакурова, зажиточным человеком. И в данном творимом беспределе на уровне мелкого предпринимательства, сталкивающегося с мелким рэкетом и прочими мелкими безобразиями, бывший морской штурман не углядывал связи с такими глобальными явлениями, как развал целой армии и разруха остальной экономики. Да, на этих явлениях нехило наживались определённые группы людей, но какое к ним и к явлениям имел отношение маленький Сакуров? Да никакого. А вот к простым русским людям, ментам и рэкетирам, ещё как имел. То есть, это они к нему имели. И, скорее, не отношение, а свой откровенно поросячий интерес. Поэтому им, маленькому Сакурову, маленьким ментам и маленьким рэкетирам приходилось как-то договариваться, подстраиваться и крутиться, чтобы менты с рэкетирами оставались с интересом, а Сакуров – с какой-никакой прибылью и целым организмом.

 «Вот именно, - прикидывал он, слушая распинающегося Жорку, - с прибылью да целым организмом плевать я хотел на расширение этого сраного НАТО. Потому что лично меня оно совершенно не касается. Как не касается оно теперешних хозяев московских рынков, приехавших из самой Азербайджанской глухомани, многие из которых даже не знают, как данная аббревиатура – НАТО – расшифровывается…».

 В это время Жорка – пока Семёныч спал, иначе они подрались бы, – принялся за деградацию, каковая злыдня навалилась на бедную страну Россию. То есть, Жорка заявлял, что, прежде чем Россия загинет окончательно, она должна окончательно же деградировать.

 «Да и в рот ей ноги, - непочтительно думал Сакуров, - пусть деградирует, если ей это нравится. А мне главное, чтобы к «фольксу» запчасти не переводились, да хозяева московских с подмосковными рынками свою собственность хотя бы ещё лет пять не переделывали».

 На этом месте бывший морской штурман ловил себя на мысли, что сам он как-то быстро деградировал из ура-патриота, ругающего последними словами ренегата Познера, в замшелого обывателя. Наверно, за последнее время бывший морской штурман и вынужденный переселенец заметно «разбогател», да и смерть соседа показала, что всё суета, одна жизнь – штука серьёзная. А ещё Сакуров завёл бабу. Эта баба, проводница хлебного вагончика, раз в три дня каталась маршрутом «Ряжск – Павелец 2», она имела возраст за тридцать, мужа, заядлого охотника-рыболова, огромные синие глаза, приличную фигуру и нрав настолько независимый, что могла запросто отомстить мужу, загулявшему после очередной охоты с дежурной стрелочницей, адекватным демаршем. Короче говоря, когда Сакуров в очередной раз ехал железкой в Москву реализовать зелень, жгучая блондинка из хлебного вагона завлекла его к себе в служебное купе, где и отомстила своему распутному мужу. С тех пор Сакуров раз в три дня бегал на станцию, садился в хлебный вагон и катался до Павелеца второго и обратно. Блондинка угощала Сакурова домашним квасом, он её – водкой. В общем, они подружились, но не настолько, чтобы заговаривать о смене адюльтера на более законные отношения. Тем более что блондинка была с двумя детьми и по-своему продолжала любить своего непутёвого мужа. Сакурова такая его дружба с блондинкой вполне устраивала, он заметно остепенился, его мысли перестали метаться от большой политики к малым аграрным нововведениям и, несмотря на уплотнение рабочего графика за счёт регулярных визитов, Константин Матвеевич стал даже толстеть.

 «Эх, Жорка, - продолжал мысленно оппонировать ругающемуся соседу бывший морской штурман, машинально памятуя про завтрашний день с очередным визитом к жгучей блондинке, - к чему все эти выспренние монологи и гневные тирады на тему, не касающуюся нашего простого приземлённого бытия так же, как не касается Фобос (134) орбиты Юпитера? И вовсе они ни к чему, потому что толку от них – голый нуль. Ведь недаром капиталисты придумали свободу слова, поскольку без неё крах, как в семнадцатом. Вот и Жорка, вместо того, чтобы молча завалить какого-нибудь московского демократа из обреза, сейчас спустит пар, а завтра будет спокойно похмеляться огуречным рассолом…».

 Тут просыпался Семёныч и начинал повествовать об одном своём приключении, когда он ездил отдыхать в санаторий. Где вместе с ним отдыхали один Герой Советского Союза и три народных артистки то ли из Казанской оперы, то ли из Рижского варьете. С героем Семёныч пил брудершафты, с артистками спал по очереди. Потому что до групповухи сразу с тремя он в этот вечер ещё не допился.

 Когда Семёныч завершил своё повествование – Жорка в это время спал – Варфаламеев выдал очередное хокку:

 «Вино и любовь  Пьём, не чувствуя вкуса  Яда похмелья».

Глава 56.

 Зима в том году наступила поздно. Семёныч даже успел перекопать кусок целины на задах своего участка, и случилось это аккурат перед днём одной из бывших советских конституций (135). А Сакурову достало сухой бесснежной погоды покрыть крыши сараев новым шифером и переделать коптильню. Рядом, пока Константин Матвеевич ладил новую керамическую трубу к подземному борову, крутился Мироныч и заранее требовал ровно половину всего копчёного мяса, которое ожидалось от новой партии поросят, борзо подрастающих в тёплом свинарнике.

 «Это ещё хорошо, что я, как бывший честный партиец, не ставлю вас на проценты, - нудил старичок, - потому что мы, бывшие честные партийцы, не признаём никаких буржуйских методов. Но это не значит, что мы отреклись от главного библейского правила, гласящего про долг, который платежом красен…».

 «Говорить ты стал – просто заслушаешься! – перебивал старичка Жорка, присланный Семёнычем к соседу с известной просьбой насчёт выдачи запасного горючего для опохмелки. – Вот я тебе сейчас сломаю новую челюсть, и попробуй тогда прошамкать про органический синтез марксистко-ленинской идеологии с библейским учением под патронажем известного русского фольклориста товарища Ванеева».

 «Но-но!» - на всякий случай отодвигался от контуженного односельчанина бывший честный партиец, на всякий же случай прикрывая новую челюсть хилыми лапками бывшего паразита-номенклатурщика.

 «Погодка-то, а? – подстрекательски подмигивал бывший интернационалист бывшему морскому штурману. – И работы сделаны, и дома всего полно. Самое время освежиться стаканчиком, другим, третьим и так далее до полной прострации, каковая прострация даст возможность отдохнуть и телу, и душе, и мыслям от дел суетных, скорбных и мерзких одновременно. Ну?».

 «А меня и уговаривать не надо, - подлез Мироныч, продолжая прикрывать новую челюсть, - пойдёмте ко мне, там и освежимся».

 «У тебя сидеть – как в гробу, - отмахнулся Жорка, - ты какого хрена свою избушку каждую осень заколачиваешь? Да ещё лампочку выкручиваешь? И кругом по полу всякий хлам раскидан. Я давеча, когда последний раз заходил к тебе, обо что-то споткнулся и чуть шею не свернул».

 «Это крысы, - словоохотливо объяснил старичок, - разбрасывают по дому всё, что раньше лежало на местах. А давеча вы споткнулись о мою старую челюсть, потому что я её до сих пор найти не могу».

 «Ага! И теперь я тебе должен ещё сто долларов!».

 «Ну…».

 «Вот тебе, Жорка, двухлитровая банка с горилкой и катитесь на хрен!» - встрял в дружескую беседу соседей Сакуров.

 «Ну, нет, братан, без тебя мы никакой пьянки организовывать не будем!» - весело возразил Жорка.

 «Так я же всё равно не пью!».

 «А поговорить?».

 «С тобой говорить – только нервы портить. Как на митинге…».

 «Обижаешь! Пошли. Будут военный со своим домашним вином и Семёныч с супругой».

 «Мне только компании дуры Петровны не хватало…».

 Зависли в полдень у Жорки.

 Мироныч притащил балалайку, но старичку пообещали засунуть её ему в задницу, если не угомонится, и тот налёг на дармовую закуску. Семёныч притаранил литровую бутылку водки из запасов Петровны, а Варфаламеев обещал порадовать компанию новыми переводами Басё.

 После первых трёх самогона, двух водки и одной вина народ повеселел и принялся беседовать. Петровна басом ругала Сакурова за то, что тот не возит ей из города всякую снедь, Мироныч, забыв об угрозе, затренькал на балалайке, Семёныч принялся повествовать про одного грузина, с которым подружился во время давнишнего своего отпуска, Варфаламеев помалкивал, а Жорка с военным принялись митинговать.

 Жорка, как всегда, ругал власть и дураков соотечественников, военный призывал всех переодеть в серые халаты и построить в колонну по четыре с руками за спиной.

 «Нет, ты посмотри, что твориться! – выступал Жорка, размахивая пустым стаканом. – Рабочие места сократили почти на девяносто процентов, кругом сплошные менеджеры по рекламе с продажами, эти получают в конвертах, а те – шиш без масла! Взять, к примеру, шахтёров. Деваться им со своих шахт некуда, а их там породой давит. Но они продолжают кряхтеть за триста долларов в месяц. А уголёк-то нынче почём? Хрен укупишь! Зато владельцы шахт покупают виллы с замками за границей, а дуракам шахтёрам вместо новой вытяжной вентиляции повышение норм выработки за те же триста долларов в месяц. Которые, кстати, последнее время при попустительстве гугнявого премьера и алкаша президента выдавать регулярно перестали. То есть, стали регулярно не выдавать. Зарплату, то есть, за которую по двести шахтёров теперь ежегодно под землёй гибнет. Месяц не выдают, два, десять, а дураки шахтёры на работу всё ходят и ходят, на-гора уголёк выдают, незнамо чем питаются сами и питают семьи, снова под породой дохнут, но зарплаты всё нет. А там, глядишь, и владельцев след простыл, потому что они давно граждане не то Израиля, не то Филиппин с Тегусигальпой (136). А почему нет? Ведь если сначала шахтёрские бараны согласились лезть под землю за триста баков, то почему им не делать это бесплатно? К тому же никто из этих баранов даже и мысли не держит такой, чтобы пришить охреневших от безнаказанности хозяев или хотя бы организовать стачку. Ведь в нормальных странах так и делают – бастуют, то есть, – но нашим про такое дело даже невдомёк. А почему? Да потому что для этого надо, в первую очередь, хотя бы организоваться. Но как могут организоваться наши бараны, которые и профсоюз то нормальной соорудить не в состоянии, потому что друг друга терпеть не могут? Вот хозяева и борзеют, и своих рабов за людей не считают. И правильно делают, потому что, какие это люди? Ведь наши люди не то, что профсоюза, банды нормальной сколотить не могут. Поэтому мафия кругом или кавказская, или азиатская, или – смешно сказать – вьетнамская. А наши, если и сообразят шайку, где больше одного человека, то на следующий день после первого гоп-стопа друг друга поубивают при дележе добычи или выяснении вопроса – кто в шайке главный?».

 «Всех в серые халаты! – размахивал своим пустым стаканом военный. – В колонну по четыре, руки за спину и марш-марш на баррикады! Чтобы строить дороги и виселицы! А за виселицами чтобы батарея стояла под моим личным командованием. Или фабрика по производству тары для овощей. Но чтобы тоже под моим личным командованием! Я бы туда сына взял главным инженером, а то он с армии пришёл, а на работу устроиться не может. Потому что в ментах полный комплект, а грузчиком за сто долларов в месяц он работать не хочет… Но эти чтобы марш-марш промеж виселиц, а я бы выбирал – кого на баррикады, а кого ко мне на фабрику. Или на батарею, чтобы пушки чистить…».

 «Барыня, барыня, сударыня барыня», - наяривал на балалайке Мироныч.

 «А я ему: ты зачем распредвал проволокой обвязал? – втолковывал медитирующему Варфаламееву Семёныч. – Это, я говорю, только грузины могут так распредвал чинить, а у нас положено…».

 «Хорошо сидим», - думал Сакуров, лениво прихлёбывая душистый чай с добавлением каких-то синтетических ягод. Петровна ушла к тому времени в сортир и уже минут двадцать отсутствовала. В принципе, она могла или провалиться в выгребную яму сквозь ветхий настил, или заснуть в сортире, или уйти домой по-английски. Но никого, и Семёныча в первую очередь, это не волновало.

 «А что творится в информационной среде? – продолжал митинговать Жорка, размахивая уже бутербродом. – Сплошная похабщина в адрес советской власти и товарища Сталина. Причём похабщина без альтернативы, потому что свобода слова у нас, как новая русская колбаса, очень сильно дерьмом отдаёт. И получается, что правду от коммунистов можно услышать только в ихних кулуарах, а дерьмо от одного из главных антисоветчиков гандона Осмолова – по радио и телевизору. При этом, плюясь дерьмом на советскую власть с товарищем Сталиным, господин Осмолов таки любит поговорить за толерантность, каковой термин он якобы сам первый придумал. Но какая сейчас к чёрту толерантность, или терпимость (137), если в Москве не осталось ни одного предприятия, где раньше трудились разные общества инвалидов. Зато сколько вони о том, как мало данные инвалиды зарабатывали во время империи зла на этих, ныне закрытых, предприятиях. А вот сейчас инвалидам благодать: хошь, на своей коляске частным извозом занимайся, хошь, театр положений с глухонемыми актёрами открывай, хошь, в переходе сиди, ни хрена не делай и толстей за счёт щедрых подаяний от преуспевших граждан. Только наши преуспевшие подавать не сильно спешат, да и в переходе, если ментам не заплатить, долго не посидишь. Но всё равно: каждый день только и слышишь по нашим сраным каналам СМИ о возрождении в дерьмократической России таких явлений, как милосердие и благотворительность. А в больнице тебе даже аппендицит без предварительного барашка в лапу хирургу резать не станут. Мне недавно харю так разукрасили, что соседка, увидев меня с такой, раньше времени родила. А жена вызвала скорую. Отвезли меня куда надо, а там двадцать баков за рентген и ещё тридцать хирургу, чтобы три шва наложил. А в коридоре бомж обмороженный в натуре подыхает. И никому из этих, которые клятву Гиппократа давали, до этого бомжа никакого дела нет. А чё, гогочут, глядя на подыхающего бедолагу, пущай сначала за него милиция денег заплатит, потому что это их клиент, а только потом мы что-нибудь начнём делать…».

 «Это точно, - мысленно согласился с Жоркой Сакуров, - а ведь ещё несколько лет назад эти же врачи всё делали бесплатно. Но как быстро они персобачились из гуманистов-подвижников в примитивных шкурников. И всё из-за денег, которых всем вдруг захотелось много и – желательно – сразу. А деньги – настолько сильная вещь, что за них любой русский может обскакать любого Гобсека (138) на версту или заткнуть его за пояс одной левой. Потому что у любого русского такая широкая натура, что если не напрягать её на несильную любовь русского человека к ближнему своему и придуманное самими же русскими их хлебосольство с гостеприимством, но употребить на стяжательство, то фигли там подыхающий из-за отсутствия денег обмороженный бомжара в больнице скорой помощи и Жоркины пятьдесят баков, когда налицо сорок тысяч покойников в год по стране от одной только фальсифицированной водки и два миллиона беспризорных детей (139)…».

 «Демократия! – продолжал разоряться Жорка. – Демократия, блин, в переводе с греческого – это власть народа. Только народ нынче в жопе, куда его засунули отцы-демократы, сидит себе в дерьме по уши и балдеет от тупых сериалов типа «Богатые тоже плачут». Он балдеет, а отцы-демократы потихоньку херят настоящую демократию, которую придумала Советская власть в виде права на труд, бесплатное жильё, бесплатное образование и бесплатное лечение. Теперь вместо бесплатного лечения с бесплатным жильём – изобилие несъедобной колбасы и разливанное море недоброкачественной водки. Плюс разные бутики и сексшопы, без которых, видите ли, раньше вот как нельзя было жить. Как нельзя было жить без проституток толпами с армиями наркоманов и без целого военного округа (140) – в одной только Москве – охранников. Везде, куда ни сунься, охрана. Одни в камуфляже, другие в тройках, а в одном месте я видел охранников в форме американских полицейских. Сдохнуть можно! Раньше любой дурак мог зайти в любое учреждение справить нужду, а теперь? Да теперь его охрана дальше порога не пустит. Раньше все люди в стране были равны, а теперь страну поделили на хозяев, холуев и быдло. Причём большинству холуев их новый социальный статус нравится. Во-первых, хорошо платят, во-вторых, всё-таки не быдло. И ещё. Раньше в любом учреждении существовала система входящих-исходящих документов, и благодаря такой системе любая жалоба, заявление или рукопись не могла остаться без ответа. Потому что, когда ты подавал в какую-нибудь казённую инстанцию эти жалобу, заявление или рукопись, то секретарь ставил на твоей бумаге входящий номер и свою подпись. Затем данная бумага рассматривалась каким-нибудь ответственным лицом, лицо писало резолюцию, а секретарь, перед тем как отправить бумагу её подателю, ставил на ней исходящий номер. Плюс к этому, по тогдашним драконовским советским порядкам, существовала специальная книга регистраций не то жалоб, не то заявлений, не то рукописей. А теперь? Приношу я в одно московское издательство рукопись, а там меня тормозит охрана. Чё, говорят, надо? Рукопись, говорю, отдать надо. А, ну щас одна баба сверху спустится и твою рукопись заберёт. Спускается эта баба и говорит, дескать, давайте, чё это у вас. А я, дескать, чё, вот так просто, без регистрации, без моих координат с реквизитами, не зная про вас, кто вы такая есть? А вам, чё, говорит, если не нравится, так идите в другое издательство. Да нет, говорю, в других такие же порядки, поэтому нравится. Ну, тогда, говорит, пишите свой номер телефона, а мы вам потом позвоним. Вот ждал я, ждал, а потом звоню сам, потому что номер издательства выклянчил-таки у охраны, которая тоже когда-то где-то воевала. Чё, спрашивают, надо, и откуда у вас номер нашего телефона? Да я, говорю, о своей рукописи хлопочу, которую сдавал три месяца назад. Как, спрашивают, рукопись называется? Вот так, говорю, называется. Сейчас, говорит, узнаем. В общем, молчат минут десять, а потом равнодушно сообщают, что найти такую рукопись не могут. Я, дескать, что делать-то, ведь рукопись у меня была в единственном экземпляре, потому что печатал я её на плохонькой машинке, которая и одну-то страницу пропечатывает еле-еле, не говоря о втором экземпляре? А они, дескать, это ваши проблемы, поэтому до свиданья. Ну? И как я могу притянуть этих издателей к ответу, если они, равно как и все современные демократские учреждения, отменили всякую свою ответственность перед авторами любых бумаг, входящих в данные богомерзкие учреждения? Да никак. Мне даже эту бабу прирезать за мои проблемы проблематично, потому что я один с одной рукой, а она – в банде таких же отмороженных сотрудников и под охраной трёх мордоворотов в униформе и с боевым прошлым…».

 «Эк Жорку распирает, - подумал в этом месте Сакуров, - поди, реальный случай из своей богатой событиями жизни повествует…».

 «А нашу часть расформировывают! – размахивал своим бутербродом военный. – А дома для офицерского состава хотят городским властям передать. Только я свою казённую квартиру не сдам, потому что у меня трое детей и жена сердечница! Нет, всех в серые халаты, в колонну по четыре, руки за спину и марш-марш окопы рыть. Или картошку на моём огороде, чтоб знали, как моего пацана в милицию не брать!».

 «Во саду ли, в огороде», - не унимался Мироныч.

 «Ну, распредвал я ему кое-как починил, - гнул своё Семёныч. – После него мы пошли к грузину в подвал, и он мне предложил взять из него столько вина, сколько я могу унести. А оно всё в бутылях по двадцать литров. Ну? Что делать? Оно, конечно, двадцать литров не вес, потому что вино легче килограммов, однако бутыли всё пузатые и неудобные для ручной транспортировки. Поэтому мне пришлось вежливо отказаться, а грузин подарил мне пятилитровую бутыль в плетеной специальной упаковке с ручкой. А потом оказывается, что у него, помимо распредвала, ещё и тормоза не в порядке. И сцепление барахлит. И покрышка уже вторую неделю пробита, так и ездит, потому что идти к специалисту менять колесо – очередь, а сам он не может…».

 «Или плохо было при Советской власти за сто рублей – двадцать пять долларов по чёрному курсу или сто шестьдесят четыре доллара по официальному (141) – целый месяц отдыхать на любом курорте Советского Союза при трёхразовом питании плюс дорога плацкартой туда и обратно! – не унимался Жорка, наскоро освежившись недоброкачественной водкой. – Повторяю: на любом, начиная с Прибалтики и кончая Памиром. А сейчас? Сейчас тебя в Прибалтику без загранпаспорта и визы не пустят, а сто шестьдесят четыре доллара посоветуют засунуть себе в задницу, потому что столько теперь стоит одна только виза в эту сраную Прибалтику, которую Россия в своё время у шведов с большими потерями отвоевала. Вот на Памир нынче можно без загранпаспорта, но опять же: ста шестидесяти четырёх долларов даже на полконца до Памира не хватит, да и нормальные дороги туда нынче не функционируют, к тому же весь бывший Советский Памир и вся остальная Советская Средняя Азия является одной зоной временных локальных конфликтов. В общем, не до здравниц им теперь там, курортов и санаториев. Так же, как Кавказу, Закавказью и Молдавии, потому что на Кавказе Дудаев, в Закавказье Карабах с Южной Осетией, а в Молдавии – не то малочисленные гагаузы, не то целое Приднестровье…».

 «А ещё мне, кроме фабрики, нужна молочная ферма! – совсем уже разошёлся военный, также освежившись водкой. – Потому что на кой мне одна фабрика, если нету фермы? И эти, в серых халатах. Марш-марш на утреннюю дойку, и чтобы руки за спиной! Но Приходьку я завфермой не поставлю! Нет, брат, шалишь! Он, конечно, тоже бывший комдив, но я помню, кто меня в 87 заложил зампобою, что я продал три дальномера и ящик фейерверков…».

 «Приходько – это, очевидно, однополчанин Григорьевича, - от нечего делать стал переводить Сакуров, - комдив – это командир дивизиона, зампобой – заместитель комбрига по боевой подготовке, дальномер – это оптический прибор для определения стрелковых дистанций, фейерверки – это имитационные снаряды для демонстрационных стрельб. Одно непонятно: кому на хрен понадобилось покупать у военного эти примитивные даже для 87 года громоздкие приборы и ящик взрывоопасного фуфла?».

 «В общем, пришлось мне у грузина пожить неделю, - продолжал Семёныч, - потому что вина у него навалом, закуски – тоже, а тормоза со сцеплением такая канитель, что за один день не справишься…».

 «Да раньше все люди были братья! – почти рыдал Жорка. – Н у, те, что жили внутри Союза, потому что какие там наши братья в США или Юнайтед Кингдом (142)? И все наши внутренние братья могли жить, где хотели. Таджики – в Мелитополе, белорусы – в Бишкеке, узбеки – в Моршанске, русские – в Биробиджане и Армавире, а евреи с армянами – в Москве и Ленинграде. И все говорили по-русски. И везде, по всему Советскому Союзу, кроме Грузии с Арменией, всё делопроизводство велось на русском языке. Потому что во всех республиках, за исключением разве что Армении, жили славяне. Где теперь, я спрашиваю, эти славяне? Теперь они все бедные беженцы! Живут Христа ради в бывших колхозах, в летних бараках, где раньше студенты во время летнего трудового семестра жили, а нынешние хозяева сельских акционерных обществ, такие же, между прочим, славяне, над ними измываются…».

 «Прав Жорка, - спокойно думал Сакуров, некогда переживший и ужас локального конфликта, и тяготы вынужденного переселения, - сколько людей с места согнали, не меньше, чем в Гражданскую. Но, что самое смешное, вслед за славянами из бывших советских республик стали переселяться и их коренные жители. Только славяне нынче по бывшим колхозам в летних бараках в качестве Христа ради подёнщиков, а коренные – в Москве с Питером в качестве преуспевающих коммерсантов. Эх, Россия, мать моя, не любишь ты чад своих…».

 Думая так, Константин Матвеевич вспомнил недавнюю телепередачу про беженцев с лицами откровенно славянской национальности и их Христа ради работодателя, с таким же лицом. Тот гнал своих братьев славян из бараков, хотя на носу маячили морозы, и мотивировал свои действия тем, что бараки ему нужны на дрова, а братьев славян, которые самовольно заняли акционерное имущество, он видит впервые. И что ещё пусть спасибо скажут, что просит он их по-хорошему, без собак и милиции.

 «Да куда ж мы зимой с детьми! – плакались беженцы в камеру. – Он ведь сам нас сюда пустил, чтобы мы ему сахарную свеклу помогли вручную убрать! А теперь гонит и даже обещанных денег, по сто сорок долларов на одного подёнщика, отдавать не желает!».

 «Какие деньги? – благородно и безбоязненно возмущался в ту же камеру хозяин акционерного общества, он же бывший председатель колхоза, он же работодатель, патриот и сопредседатель местного отделения партии «Наш дом Россия» (143). – Впервые вижу!».

 «Наш паровоз вперед летит!» - перешёл на политическую музыкальную тему балалаечный виртуоз Мироныч.

 В это время Семёныч, отремонтировав до кучи и подвеску, а также съев ещё пару порций самогона, свалился под стол. Варфаламеев тотчас прекратил медитировать и выдал очередной хокку:

 «Стоит памятник,  Высокий он и твёрдый;  Это я воздвиг! (144)»

Глава 57.

 Зима прошла как кошмарный сон. Односельчане пили так, что чертям было тошно. Сакуров только успевал гнать самогон. Жорка только успевал мотаться в Болшево за пенсией. Семёныч гнал свою долю инвестициями сына. Варфаламеев рассчитывался натурой в виде закуси. Военный с Миронычем строго сидели на хвосте. Петровна, сволочь, повадилась пить наравне с мужиками. Иногда случался Гриша. Он тоже сидел на хвосте, но у него занемогла жена, и Гришу не гнали. Тем более, что Гришина жена занемогла раком, и врачи обещали ей полгода, от силы – месяцев восемь. И никто, кроме наполовину нерусского Сакурова и контуженного Жорки, не жалел ни Гришу, ни его жену. По Грише, кстати, тоже не было видно, что он переживает. Тем не менее, Гриша очень изменился внешне: он похудел и постарел одновременно за какие-то два месяца с момента получения рокового известия. Но поведение его осталось прежним: Гриша также угрюмо сторонился людей в трезвом виде, и также впадал в полуидиотское веселье в пьяном. А когда его спрашивали о жене, он больше рассказывал о дороговизне лекарств, но не о ней самой. И ещё Гриша любил спьяну вспоминать молодость, свои охотничьи подвиги и войну, когда Гриша был совсем пацаном.

 «Стою я, значить, у керосиновой лавки с бидоном, - рассказывал он, заседая в тёплой компании Семёныча, Жорки, Варфаламеева, Мироныча и Сакурова, - а немец уже пришёл. То есть, в город пришли только разведчики на мотоциклах, потому что ихняя основная армия осталась в Павелеце. Ну и что, что разведка? Керосин-то нужон завсегда, и без немца, и с немцем. А к тому времени, надо сказать, вся советская власть закрылась, а что могли – вакуировали. В обчем, конторы закрыты, лавки – окромя керосиновой и хлебной – заколочены. И в это время – аккурат я приблизился к окошку с краном – идут по улице навстречу друг другу наш и немец. Немец в кожане, в каске, в сапогах, весь в бляхах и автомат в руках наизготове держит. Наш в драном пальто, без шапки и в одном галоше, потому что в жопу пьяный. А потому пьяный, что винную лавку заколотить – заколотили, а содержимое вакуировать не успели. Вот её с утреца и грабили. А этот, который без шапки, навстречу немцу и попадись. И нет, чтобы при виде вооружённого до зубов оккупанта свильнуть в переулочек, дальше навстречу немцу прёть и даже чевой-то петь пытается. Немец, я вам доложу, ажно обомлел! Но, видно, тренированный был мужчина, потому себя в руки взял и нашего очередью из автомата так на землю и положил. Потом посмотрел на нас, что за керосином стояли, строго, сказал «Руссиш швайн» и пошёл дальше город завоёвывать…».

 «Лихо! – мысленно восхитился Сакуров. – Тут тебе немцы в город входят, а эти винную лавку грабят. И нет, чтобы награбленное домой тащить, надираются на месте и прутся навстречу вооружённым до зубов оккупантам. Да ещё и песни поют…».

 «А я помню, как в Лопатино немца ждали! – поддержал военную тему Семёныч. – Меня тогда по малолетству в деревню на лето к тётке отправили, а потом война, отца со старшим братом мобилизовали, мать с тремя сёстрами в Москве, ну, думает, пусть сынок в деревне остаётся. Вот я сижу у тётки, гусей караулю, осень, в общем, и, гляжу, сельсоветчики с председателем на одной кобыле и двух меринах в Желтухинский лес подрали. Они – в лес, а я – домой к тётке. А напротив тёткиного дома, если кто помнит, стоял дом Егора Колотовкина, который председатель сельсовета и в Желтухинский лес удрал. И вижу я, как к его дому подходит местный колхозный пекарь, дядька Блинок. В руках берданка, за поясом – топор. Ну, говорит он бабе Колотовкина, сама добро отдашь, или силу применять надо? А та как стояла с платком, которым мужу махала, так и остолбенела. Ты, чё, грит, Вася, белены объелся, аль угорел с работы? А Блинок: и ничего, грит, не объелся, а так как власть теперь меняется, то гони своё добро новому её представителю. Да какой же, говорит, ты представитель, если немцы пока ещё возле Павелеца на своих танках буксуют. А такой, грит, да как бабахнет из своей берданки, да как гаркнет «Хайль Гитлер!».

 «Забрал?» - кратко поинтересовался Жорка, наполняя стаканы самогонкой Сакурова.

 «Забрал! – взмахнул руками Семёныч. – Потом он секретарское добро присовокупил и ещё двух других коммунистов, которых раньше на фронт забрали…».

 Семёныч быстренько треснул свой стакан, заел бутербродом с салом и дорассказал историю про Блинка.

 «Потом немцы, когда пришли в Лопатино, его первого повесили за связь с партизанами. То есть, донёс на него кто-то, что он это самое…».

 «Иди ты! – ахнул Сакуров. – А что, здесь и партизаны водились?».

 «Да, тут их целая армия была, - горделиво выпятился Семёныч. – А я у них был связным…».

 «Ври больше, - сказал Жорка, закуривая сам и угощая Варфаламеева. – Немцы посмотрели, какая здесь дыра, и через месяц после оккупации Угаровского района всей кодлой свалили на Волгу».

 «Нет, ну чё он всё портит?! – стал заводиться Семёныч. – Нет, вы лучше держите меня, а то я за себя не отвечаю!».

 За зиму Константин Матвеевич поправился на пять килограммов и разбогател ещё на четыреста пятьдесят долларов. Он сделал ремонт «фольксу», перестелил доски в спальной, купил кой-какую одежду. Долларов сто ушли на подарки жгучей блондинке и её детям. Последнее время блондинка стала просить Сакурова отвезти её в Москву с целью посетить тамошний не то ночной клуб, не то недавно открывшийся Макдоналдс. Но к тому времени Константин Матвеевич реализовал все яблоки, припасенные с осени, и делать ему в Москве до следующих поросят было нечего.

 А ещё зимой на него наехали местные менты. Кто-то грабанул один за другим три магазина в районе, и менты шарили по округе. Так они заглянули в Серапеевку. В то время в Серапеевке случился Мироныч, и менты первые зашли к нему. И Мироныч, не мудрствуя лукаво, показал на Жорку и Сакурова, как самых подозрительных. В общем, пришлось устраивать внеплановую вечеринку, на которой присутствовал и Мироныч.

 «Костя, миленький, а что я мог им сказать? – объяснялся пьяненький старый мерзавец, глядя на Сакурова ясным взором. – Жорка известный профессиональный убийца, потому что за так раньше ордена не давали, а вы тут без году неделя, поэтому откуда я знаю, можете вы подломить магазин или нет? Вот я и решил проявить партийную бдительность… На всякий случай…».

 «Голову бы тебе оторвать, - подсказал Жорка, - на всякий случай…».

 «Вот именно», - подумал Сакуров, подливая ментам первача из неприкосновенных запасов.

 «На изготовление самогона лицензия есть?» - цеплялись менты.

 «Нету».

 «Литр с собой».

 «Договорились…».

 Летом всей деревней били Жукова, пойманного на воровстве молочного алюминиевого бидона у вековух.

 «А ещё бывший коммунист!» - приговаривал Семёныч, пиная поверженного ворюгу.

 «Все теперешние воры – бывшие коммунисты», - поддакивал Гриша. Он привёз жену в деревню, ходил за ней, как за малым ребёнком, и пахал на огороде, как угорелый. Пенсия у Гриши была маленькой, а лекарства для жены кусались, чем дальше, тем больней. В целях экономии Гриша делал уколы жене сам и продолжал запивать нахаляву так, что по утрам у него тряслись не только руки, но и всё остальное туловище с головой в придачу. Однако Гриша не пропустил ни одной охоты и рыбалки, поэтому выпивающие в компании с ним односельчане иногда закусывали карманными карасями или жилистыми от перелётной жизни утками.

 В начале лета Сакуров насмерть поругался с вековухами, которые задолбали его своей простотой, швыряя сорняки и остальной мусор на его участок. Затем привалила учительница с внуком. Внук отъел за истекший календарный период приличную харю и даже не поздоровался с Сакуровым.

 «Он теперь у нас в Англии живёт, - извиняющимся тоном объясняла потом учительница, - занимается верховой ездой, как вторая супруга нового мэра Москвы, и большим теннисом, как Борис Николаевич. По-русски он теперь совсем не говорит. Представляете, каково мне? Ведь я преподаю физику с математикой…».

 «Сочувствую», - бурчал Сакуров и норовил отделаться от старой грымзы, но не тут-то было.

 «Костя, вы бы меня очень выручили яйцами, салом, картошкой и хлебом, который я забыла купить вчера в городе».

 «Извините, я опаздываю на приём к японскому императору, а у меня ещё парадное кимоно не глажено», - грубо пресекал поползновения старой грымзы Сакуров и уходил спать.

 Потом к учительнице приехал её сват со своей академической супругой. Супруга валялась в гамаке, а сват с внуком ещё с вечера стали собираться на рыбалку. Сначала Сакуров хотел предупредить гостей о неприятности, поджидающей их с внуком учительницы там, где они собирались рыбачить, но потом, памятуя презрительное к себе отношение, передумал. Вот и пошли сват с внуком в тот единственный заповедник, который недавно приватизировал глава местной администрации. Вернулись оба спустя самое непродолжительное время без рыбы и удочек, внук убрался в бабкину избушку, а сват прилёг на раскладушку возле гамака и долго жаловался своей супруге на нелицеприятное с ним обращение каких-то хамов, не пустивших его с внуком поудить рыбу на какой-то занюханный пруд.

 «Ты же знаешь, Гертруда, что я, как заядлый рыболов, не могу пропустить ни одного удобного водоёма, чтобы не добыть семье на завтрак свежей рыбы! – обиженно визжал преуспевающий столичный адвокат. – Мы кушали красноглазую плотву из Женевского озера, разнопёрых окуней из Балатона, полосатых карликовых пескарей из Лаго-Маджоре (145), и нигде никто не запрещал мне ловить рыбу! А тут, в этой Богом забытой дыре, какое-то хамло велит мне сматывать удочки и убираться подобру-поздорову только потому, что какое-то другое хамло приватизировало их местный пруд! А когда я отказываюсь, мне грозят оружием, забирают наши снасти и обещают спустить собак, если мы сами не уберёмся!».

 «Пожалуйста, тише, Славик, - низким голосом увещевала заядлого рыболова его академическая супруга, она же аферистка из «Внешакадембанка (146)», - тебя вся деревня слышит…».

 «Пф-ф! – презрительно пыхтел Славик. – Пусть слышит и знает, что это хамло у меня ещё попрыгает! И пусть только попробуют не вернуть мне моих удочек!».

 «Вернут, как же! – мысленно злорадствовал Сакуров, с наслаждением перекуривая на виду столичной пары. – Тут тебе не Женевское озеро, тут своих крохоборов, охочих до красноглазой плотвы, довольно».

 Вот так, за склоками, трудами, пьянками, короткими перерывами на отдых и постоянными мыслями, поскакало вперёд время. Сакуров продолжал не пить, он избегал пьянок, отвлекающих его от трудов праведных, но не пропустил ни одной, способной помочь ему скоротать время во время хворей, когда домашние дела валились из рук, или сильной непогоды, когда из избы не стоило высовывать носа даже за дровами. Ещё пьянки выручали в такие периоды вялого времяпрепровождения, когда наступал ранний зимний вечер, скотина была покормлена, а во всём районе – в целях экономии электроэнергии – отключали свет.

 В принципе, во время отключения света можно было слушать радио от батареек, но до Угаровского района доходило только три программы: радио России, «Маяк» и «Юность». При этом радио России опустилось до полной антисоветчины, перемежаемой рекламой сомнительных лекарственных препаратов, «Маяк» превратился в какой-то междусобойчик бездарных комментаторов, а «Юность» почти всё время своего эфира транслировала совершенно дубовое техно. Поэтому слушать вышеупомянутые радиопрограммы в полной темноте было ещё хуже, чем штопать носки или пытаться читать «Замок» Кафки при свечах.

 Когда свет включали и Сакуров удирал из «пьянствующей» избы домой, он включал ящик, чтобы посмотреть, как там в остальной стране. И ничего хорошего не видел. Став спокойнее относиться к показу на экране всякого дерьма из жизни страны, Константин Матвеевич не перестал сопереживать происходящему. Однако теперь он уже не кипятился, не надрывал нервы и не ощущал в себе желания зарезать какого-нибудь теледеятеля или его спонсора, какого-нибудь Абрамовича, Чубайса или Гаврилу Попова. Но, слушая всякую краснобайствующую сволочь вроде Попова или господина Смоленского (147), бывший морской штурман с лёгкой иронией думал о том, что виноваты в дерьмовых метаморфозах не сволочи, а дураки, каковые дураки одни были бескорыстные, а другие – корыстные. Первые голосовали за Попова, как за надёжу охреневших от беззаботной мирной жизни интеллигентов, вторые прикидывали разбогатеть с помощью заведомо жуликоватой нечисти вроде Смоленского, Мавроди или госпожи Соловьёвой.

 «А ведь по рожам было видно – что мазурики, - тихо радовался собственной проницательности Сакуров, сидя в тёплой избе напротив ящика и наблюдая за демонстрацией обманутых вкладчиков, требующих вернуть свободу Мавроди, который их всех недавно вот как кинул. – И прецеденты уже случались. Так нет: насмотрелись рекламы про разбогатевшего экскаваторщика и – ну последние бабки вкладывать в этого проходимца…».

 За демонстрацией обманутых вкладчиков следовали обманутые «квартиранты» и выселяемые из обжитых подмосковных деревень глупые соотечественники. «Квартиранты» собирались меньшими толпами, чем вкладчики. Они, в отличие от «друзей» Мавроди, не шумели за свободу своих «благодетелей», потому что в большинстве случаев даже не знали их реквизитов, но требовали вернуть им вложенные в будущие квартиры деньги. Глупые соотечественники из подмосковных деревень митинговали группами по пять человек, желая привлечь внимание общественности к своему желанию разбогатеть на земельном буме. Но милиция легко разгоняла такие, как правило, смешные несанкционированные демонстрации, и подмосковные деревни сносились, а строительные бизнесмены продолжали надувать своих клиентов.

 Потом по телевизору показывали спортивные передачи, и Сакуров не уставал удивляться – опять же, с сытой снисходительностью богатеющего обывателя, у которого есть машина, тёплая джинсовая пара и любовница, – почему в большой некогда индустриально развитой и некогда культурно подкованной России такая тяга к дешёвым иностранным штампам типа «премьер лига», «первый дивизион», «континентальная хоккейная лига» (148) и так далее.

 «А почему нет? – думал Константин Матвеевич. – Ведь есть же у нас ФСБ, Белый дом, «Москва – Сити», «Балчуг – дистрикт» и даже «Сокольники – Гасанов – Парклэндентертейнмент» (149).

 Тем временем метель пела свои нелицеприятные песни, голые ракиты угрожающе шумели над крышей избы, а тропинки и колеи заметало колючим снегом. Когда метель утихала, Сакуров шёл в посадку за дровишками, потом в город за хлебом и другой снедью. Зимой поездки на «фольксе» прекращались, и даже Семёныч, отчаянный гонщик на легендарной «ниве», давал ей отдых месяца на два, не меньше.

 «Так, сегодня отдыхаем у тебя! – вместо приветствия говорил Жорка, вламываясь с мороза в избу соседа. – Телевизор работает?».

 Телевизоров у зимовщиков имелось два: один у Сакурова, другой – у Семёныча. Однако пить у Семёныча иногда мешала вздорная Петровна. Впрочем, деревенские собутыльники не привязывались к телевизору, потому что Жорка любил митинговать, Семёныч – рассказать про своё героическое прошлое, а Варфаламеев – выдать очередное хокку. Но, когда случался футбольный или хоккейный матч международного характера, пьянка строго привязывалась к ящику.

 «А что ему сделается? – ответил на вопрос приятеля Сакуров. – Что, опять кубок УЕФА?».

 «Он самый», - обрадовал Жорка. Но Сакуров не обрадовался. Он вообще перестал уважать пьянки под крышей дома своего. Сакуров даже ловил себя на мысли, что готов отдать ящик Жорке. Но всё как-то рука не поднималась. Поэтому минимум пять раз в месяц ему приходилось терпеть пьянки-гулянки у себя дома.

 «Когда начало?» - упавшим голосом поинтересовался Константин Матвеевич. Сам он давно охладел и к футболу, и к хоккею. Наверно, не смог перестроиться на дивизионы и континентальную хоккейную лигу.

 «К пяти жди», - обещал Жорка, выпивал стакан самогона и убегал по своим делам.

 «Чтоб вас», - беззлобно думал Сакуров и шёл кормить свиней. Он давно уже втянулся в ритм деревенской жизни, мышцы от работы не болели, кожа на ладонях огрубела, спина не скрипела. И не пить чем дальше, тем ему становилось легче. Он спокойно высиживал почти все попойки, когда надо, отлучался с них по делам, если попойки случались у него, безропотно после них прибирался и, завалившись часов в одиннадцать на диван перед работающим телевизором, к полуночи засыпал. Утром, часов в пять, его будил таймер, включавший паразита, Сакуров смотрел какие-нибудь мультики, затем вставал и всё начиналось снова: поросята, птица, кошки, завтрак, печка, новости, стирка, перекур и так далее. Жизнь в стране тоже не стояла на месте, инфляция налаживалась в сторону снижения собственных темпов, Ельцин попёр на второй срок, Лебедь просрал первую Чеченскую, коммунисты брызгали слюной, Черномырдин, заработав третий миллиард, стал-таки выдавать зарплаты и пенсии почти своевременно, то есть, на третий месяц после положенного срока.

 А Семёныч снова набил морду Петровне.

 Вздорная баба решила за что-то наказать благоверного. И не придумала ничего лучше, как спрятать выходные валенки кормильца, его глаз и ключи от «нивы». И, когда Семёныч намылился на какое-то своё дело, но не нашёл ни валенок, ни глаза, ни ключей, случился вышеупомянутый мордобой. Петровна, надо отдать ей должное, стояла насмерть, поэтому к Сакурову Семёныч пришёл в рабочих галошах и с пиратской повязкой на лице. Сначала ветеран столичного таксопрома съел двести первача, потом взял литр и пошёл на дело: он где-то поймал трактор и пробил дорогу до большака. Потом Семёныч снова съел двести, завёл без ключа свою «ниву» и освежил её после зимней спячки поездкой до Угарова. Когда Семёныч вернулся, свой «фолькс» освежил и Сакуров. А на носу замаячила весна со всеми вытекающими. 

Глава 58.

 Гришина жена протянула полтора года. За этот скорбный период времени Гриша весь высох от пьянства и трудов непосильных. Хорошо ещё, что в закуси во время пьянок его никто не ограничивал, иначе Гриша мог бы околеть от голода раньше своей жены, потому что все их с женой две пенсии уходили на обезболивающие лекарства. После смерти Гришиной жены ничего кардинального в жизни деревни вроде не произошло, но как-то неназойливо запахло мертвечиной. И, пока Сакуров мотался по делам, толкая то картошку, то зелень, то яблоки, повесился Толян, родной брат Нины Михайловны, супруги недавно преставившегося Виталия Ивановича. Потом старшую дочь Нины Михайловны бросил муж. А средняя сама ушла от своего, загуляв с каким-то прапором. Нина Михайловна стала хороводиться с Петровной, которая любила посидеть в компании вековух за водкой и закусью, привезённых из Москвы тороватым сыном, и деревенские нет-нет да становилась невольными слушателями русских народных песен, исполняемых голосистой вдовой. Её огород, некогда показательно ухоженный, в это время зарастал сорной травой и прочим древесным хламом вроде вишнёвых дичков и вездесущего американского клёна.

 Прошёл ещё год. Сакуров окреп настолько, что даже построил баню и застеклил веранду. Затем пришла пора резать очередную партию поросят, и тут случился скандал.

 Вернее – случилось два скандала.

 Сначала Сакуров был пойман с поличным (читай: на жгучей блондинке) её мужем. Тот где-то прослышал про регулярные свидания своей жены во время рабочих поездок, и так как он временно сидел без дела (весенняя охота ещё не начиналась, а подлёдный лов уже закончился), решил лично убедиться в том, о чём ему напели добрые люди. Для этого рогоносец тайно – от жены – подсел к машинисту мотовоза, таскающего хлебный вагончик, и таки подкараулил Сакурова. Вернее, он его проспал, потому что перед операцией выпил водки, потом, когда мотовоз с хлебным вагончиком тронулся в путь, добавил самогонки и, когда Сакуров встретился со своей пассией, её муж крепко спал в мотовозе. Но его разбудили доброхоты, видевшие приход Сакурова, муж жгучей блондинки допил остатки самогонки, взял обрез, заряженный картечью, и пошёл на дело. И, когда ничего не подозревающий бывший морской штурман начал заниматься со своей любовницей второй за сегодняшний день по счёту любовью, муж любовницы подошёл к двери служебного купе.

 - Танька! – заорал он, наставляя обрез на дверь купе. – Открывай, сука, и покажи, с кем ты есть!

 - Это муж, - моментально определила жгучая блондинка. – Лезь в окно!

 - Вот, блин, - закряхтел Сакуров, слезая с блондинки и стукаясь поздно догоняющим членом о переборки тесного купе. Он сунулся подбирать свои вещи, ругая себя за глупую привычку раздеваться догола перед началом секса, но не тут-то было.

 - Открывай, тебе говорят, считаю до одного! – снова заорал муж блондинки и надул всех, потому что шарахнул в дверь из своего злокозненного образа без всякого предварительного счёта.

 - Мудак! – завизжала блондинка, путаясь полными белыми ногами в надеваемых джинсах. – Кто дверь чинить потом будет?!

 «Ни хрена себе – чинить, - панически подумал Сакуров и ломанулся в окно, придерживая в руке брюки и футболку. – А если бы попал?».

 Он мельком посмотрел на дырку в двери величиной с кулак, понюхал пороховой дым и, вынося на своей многострадальной шкуре осколки вагонного стекла, таки вывалился из купе. Сакуров пребольно врезался в крупный щебень на обочине железнодорожного пути, но, не заостряя на порезах и ушибах внимания, рванул в посадку.

 - Ещё один мудак! – завизжала вдогон ему блондинка. – Кто окно потом чинить будет?!

 - Танька, открывай, сука, дверь, а то считаю ещё до одного! – продолжал бушевать невидимый муж.

 «Он что, дальше считать не умеет?» – думал бывший морской штурман, улепётывая с помощью босых ног и голых локтей через заросли лесопосадки в сторону Серапеевки. По пути он надел брюки, футболку и порадовался тому факту, что сегодня хлебный вагончик задержался на их станции, иначе, тронься он в путь, бежать до дому пришлось бы в разы дольше. А так как дело случилось ранней весной, когда ещё не весь снег сошёл, то ой-ё-ёй!

 Первым делом Сакурова засёк бдительный Жорка.

 - Здорово, сосед! – загоготал контуженный интернационалист. – А я и не знал, что ты по утрам бегом занимаешься!

 - Жорка, - крикнул на ходу Константин Матвеевич, стуча от холода зубами, - сейчас за мной будет один мужик с обрезом, так ты его задержи.

 - Не вопрос, - легко отмахнулся Жорка. – Только ты сам, как оденешься, приходи ко мне. И не забудь прихватить горючего. А то у меня граммов триста в запасе, не больше…

 Пришлось пожертвовать тремя литрами первача. Два усидели в компании с ревнивым мужем жгучей блондинки, один он унёс с собой. Потом в деревню прибежал какой-то пацан и отдал Сакурову его остальные вещи с запиской от любовницы.

 «В следующий раз не приходи, а потом – можно», - писала любовница.

 - Ну, как там? – неопределённо спросил Константин Матвеевич.

 - Вечереет, - солидно возразил пацан и стрельнул у Сакурова сигарету. Они покурили, поговорили о видах на лето и урожай, потом пацан выразил неодобрение стремительно деградирующему местному народному образованию в виде училки по русскому и литературе, которая повадилась брать на лапу натурой за хорошие годовые отметки, испросил у хозяина пять долларов за хлопоты и отвалил.

 Второй скандал организовал Мироныч.

 Но сначала он хитростью выведал примерный день забоя сакуровских свиней и стал врать про это время, будто собирается отъехать в бывший Свердловск.

 «Да, Костя, поеду, проветрюсь сам, проведаю могилки близких своих, посмотрю дом, в котором раньше жил, потому что какой мой возраст? – брюзжал старичок. – Щербатая, знаете ли, не за горами, так что надо попрощаться с близкими, посмотреть на места, где родился и вырос…».

 «И когда собираетесь, и сколько пробудете?» - растрогавшись до слёз, уточнял Сакуров, прикидывая оставить старому проходимцу, не чуждого ничего человеческого, оковалок свежекопчёного сала. Килограмма на полтора, не меньше. Потому что щербатая у того не за горами, а челюсть новая. В общем, жалко, если щербатая вдруг придёт за Миронычем, а тот новую челюсть так на сакуровском сале и не опробует.

 «Пусть трескает, - думал расчувствовавшийся беженец, - а то потом ещё сниться будет…».

 «После Великого Поста, - обещал старичок, - уже и билеты взял. Обратно тронусь не раньше 10 мая, потому что День Победы, сами понимаете, а у меня в Свердловске ещё пара-другая сверстников осталась. Ведь тоже всю войну прошли, грех праздник сообща не отметить…».

 «Золотые слова», - шмыгал носом дурак Сакуров и прибавлял к планируемому оковалку ещё и копчёные рёбрышки.

 Тем временем подошла пора забивать очередную партию свиней. За два дня до этого – аккурат кончился Великий Пост – Мироныч душевно со всеми распрощался и якобы отвалил в бывший Свердловск.

 «Это хорошо, - прикидывал бывший морской штурман, готовясь к мероприятию, - во-первых, не будет путаться под ногами, во-вторых, так приятней будет ему гостинцы поднести…».

 Однако Мироныч расстроил все его благотворительные намерения. Старый хрен проигнорировал поездку в город детства, отрочества и юности. Он также отказался от посещения могил предков с родственниками. Больше того: Мироныч наплевал и на встречу ветеранов, ровесников и земляков. Зато он ровно неделю сидел, не высовываясь, в своей городской квартире. В это время Константин Матвеевич при помощи Жорки, Семёныча и Варфаламеева завалил свиней, разделал их и большую часть свинины разложил в столитровые кадушки на засолку. Эти кадушки бывший морской штурман добыл в бывшем совхозном цеху по засолке огурцов. Он спустил их в погреб, где уже по колено стояла ледяная вода, и, пока свинина засаливалась, свёз постную её часть на продажу в Москву. Там, потратившись на ветеринаров, место на рынке и на милицейский рэкет, Константин Матвеевич выручил триста долларов чистой прибыли и прибыл в деревню. На следующий по прибытии день, встав ни свет – ни заря, бывший морской штурман зарядил коптильню первой порцией – двадцать килограммов – свинины и стал разводить огонь под боровом. В это время в деревню нагрянул Мироныч. И привёз его на папиной тачке Ванька. С ними припёрлась Аза Ивановна, новая Ванькина жена и её великовозрастная дочь.

 «Ба, какие люди! – услышал Сакуров голос Жорки. – И как вы все в такую маленькую тачку поместились?!».

 Жорка тоже встал ни свет – ни заря, потому что хотел опохмелиться, и первый нарвался на сюрприз в виде прохиндея Мироныча и его вспомогательной шоблы. К тому времени к месту действия подползли Семёныч с Варфаламеевым, имевшие аналогичные с Жоркиными намерения. Ну, в смысле опохмелиться.

 «Что за херня?» - в натуре перепугался слабохарактерный – по сравнению с нормальными чисто русскими людьми – Сакуров.

 Он хотел сбегать посмотреть, но, памятуя о возможности воровства коптящегося мяса из обжигающе горячей трубы неизвестными людьми из числа соотечественников, остался на месте, мучительно ожидая объяснения странного шума, происходящего на деревенской улице в районе его дома.

 «Мироныч! А ты разве не в Свердловске?» - послышался в это время голос Семёныча.

 «Здравствуйте, Аза Ивановна», - влился в образовавшийся хор голосов интеллигентный Варфаламеев.

 «Ой, ну что вы, в самом деле!» - взвизгнула какая-то незнакомка.

 «Слушай, Вань, хороша у тебя падчерица!» - гоготал Жорка.

 «Так, теперь самое время посмотреть, как там наша свинина», - дребезжал Мироныч.

 «Что делать?» - панически заметался вокруг коптильни Сакуров. Он уже понял, как их всех надул старичок и мечтал отделаться хотя бы половиной копчёного мяса. Но его снова выручил Жорка. Он не пошёл за всеми к коптильне, придержал возле себя Семёныча, что-то ему сказал, а потом они присоединились к остальным.

 Остальные – Сакуров и Мироныч с кодлой – уже разогревались. Дело в том, что Константин Матвеевич решил не сдаваться без боя и с порога в зубы обругал старичка Мироныча сволочью. На что Мироныч возразил «гнусным жуликом» и «подлым неплательщиком долгов». Варфаламеев в перебранку не встревал. Зато Мироныча шумно поддержала его кодла.

 «Как не стыдно!» - надрывался Ванька.

 «Нет, в самом деле!» - поддерживала его новая жена.

 «Ай-я-яй!» - приговаривала великовозрастная падчерица.

 «Да если бы я не сторожил ваших свиней на откорме! – голосил Мироныч. – Что бы вы сейчас коптили?!».

 “Where you store your money and fuel? (150)” – по-английски спросил Жорка. Кодла насторожилась, но ни черта не поняла. Варфаламеев понял с полслова и посветлел лицом. Сакуров понял с грехом пополам и стал мучительно соображать: как быть? Он не хотел говорить даже Жорке об основном хранилище баков. Поэтому, подумав минуту-другую, сказал ему, где лежит ключ от избы и про выездную куртку, где во внутреннем кармане лежали давешние триста долларов. О самогоне Константин Матвеевич не сожалел. И сдал место его хранения без заминки. Впрочем, заминка вышла с английской речью. Но Жорка его понял, подхватил под мышку Семёныча и отвалил. Варфаламеев, которого не позвали, пригорюнился и проводил пару страдальческим взглядом.

 «Эй, Вань! – крикнул, уходя Жорка. – Поди ж ты не с пустыми руками приехал на такое знатное мероприятие?».

 «Ну, так!» - горделиво откликнулся Ванька.

 «Тогда освежи Варфаламеева!» - велел Жорка и окончательно скрылся из поля зрения препирающихся односельчан и родственников одного из них.

 «Я и Костю могу освежить!» - расщедрился Ванька.

 «Пошёл ты!» - огрызнулся Сакуров.

 «Я, пожалуй, могу прямо из горла, - засуетился Варфаламеев. – Костя, отрежь мне кусочек попостнее закусить…».

 «Но-но! – встряла Аза Ивановна. – Вы поаккуратней с моим мясом!».

 Константин Матвеевич в натуре позеленел от такой неслыханной за пределами России наглости. Ругань возобновилась с новой силой. Варфаламеев закусил свежим кленовым листочком.

 Спустя полчаса – Варфаламеев как раз успел выдуть пол-литра Ванькиного спирта – приехали милиционеры в специальной будке и стали вязать Мироныча с кодлой. Вот тут оказалось, что раньше был не скандал, а так себе, увертюра. Мироныч орал, какой он тут известный и что какая собака посмела на него наехать? Аза Ивановна поддерживала супруга насчёт его известности и собаки. Ванька верещал о правах и адвокате. Его жена с падчерицей, которых менты нещадно щупали, просто визжали. Варфаламеев, которого менты чуть не загребли до кучи, отрешённо молчал.

 А менты, возрастом каждый в среднем не старше двадцати пяти, делали своё дело споро и на ругань «клиентов» отвечали адекватно. За известность и собаку Мироныч получил два раза по шее. Азу Ивановну побрызгали «черёмухой (151)». Ванька схлопотал по горбу дубинкой. А его жена с падчерицей отделались несколькими синяками на своих женских выпуклостях. Варфаламеева, сунув сгоряча ему пару горячих, менты, после вмешательства Жорки, отпустили.

 Когда менты, упаковав «клиентов» в передвижную кутузку, отвалили и угнали Ванькину машину, Сакуров наконец обрёл дар речи и спросил:

 «Что это было?».

 «Это было задержание по факту сигнала насчёт угнанного автомобиля, торговли палёным спиртным без лицензии, а также лиц без определённого места жительства и занятий», - популярно объяснил Жорка.

 «Кто такие?» - уточнил Константин Матвеевич.

 «Аза Ивановна, Ванькина новая жена и его падчерица, - растолковал Жорка. – Мне почему-то показалось, что на дело они поехали без паспортов и удостоверений».

 «Но машина-то не в угоне?» - возразил Сакуров.

 «Но спирт-то палёный? – подмигнул ему отмороженный Жорка. – И потом: пока Мироныч докажет, что машина не в угоне и Ванька ездит на ней по законной доверенности, сорок восемь часов, сколько положено держать любого человека за решёткой без санкции прокурора, и истекут. Нам хватит сорок восемь часов?».

 «Хватит», - с сомнением пробормотал Сакуров. Сомневался он не насчёт того, успеет ли закоптить свинину, а по поводу приёмов, практикуемых безбашенным Жоркой в деле устранения помех, чинимых легитимными, в общем, методами. Константин Матвеевич машинально заглянул в трубу коптильни и ахнул: мяса в ней как не бывало.

  «Что такое?» - поинтересовался Жорка. Сакуров сказал и поплёлся в погреб за новой порцией мяса.

 «Да не расстраивайся ты так! – утешал по пути Жорка. – Какие-то двадцать килограммов мяса, три литра первача и триста долларов! Зато каково милиционеры поработали? Пальчики оближешь! А что мясо между делом спёрли – так это они машинально…».

 «Нет, Жорка точно псих, - думал Константин Матвеевич на ходу. – Мне бы Мироныч со всей его кодлой обошёлся в десять раз дешевле…».

 «Так мы будем сегодня опохмеляться?» - возник в пределах Сакуровского участка Семёныч. Семёныч, узнав о намерении Жорки сдать Мироныча с его шайкой в ментуру, сильно обрадовался. Он согласился помочь односельчанину и без промедления доставил его на своей «ниве» в Угаровский ОВД. Из Угарова авантюристы вернулись в Серапеевку на хвосте милицейской будки, менты занялись делом, а Семёныч решил поставить свою тачку в гараж. Поставив, он хотел бежать смотреть на представление, но его задержала дура Петровна. И, пока бывший почётный таксист отбояривался от своей сумасшедшей супруги, представление-то и кончилось. Поэтому теперь Семёныч хотел компенсироваться на опохмелке.

 «Ну, вот, - удручённо подумал Сакуров, - как минимум ещё три литра…».

 Короче говоря, скандалов за истёкший короткий период случилось три. То есть, после первых двух третий скандал Мироныч устроил, когда вышел на волю и прибежал в деревню. А так как самогон у Сакурова кончился, то пришлось ехать в город и покупать палёный коньяк Миронычу, палёное шампанское Азе Ивановне и две коробки палёных шоколадных конфет новой Ванькиной жене и её великовозрастной дочери. Ванька продолжал сидеть в ментуре, потому что не хотел договариваться с ментами полюбовно, поэтому с Сакурова причиталось ещё литров десять водки.

 «Ну, Жорка, ну, скотина! – мысленно бесновался бывший морской штурман, присутствуя на пьянке по поводу примирения с Миронычем и с горечью наблюдая за поедаемой свежекопчёной свининой и выпиваемой палёной водкой. – Вот это, называется, выручил…».

 На пьянке по поводу примирения присутствовали военный, Гриша и Петровна. Потом, откуда ни возьмись, появился муж жгучей блондинки. Он якобы охотился рядом и заскочил на огонёк.

 «Я, пожалуй, переночую у тебя, - бормотал Сакуровский почти что родственник, - а то до Ряжска, сам понимаешь, сорок вёрст, движения в ту сторону по железке до завтра не ожидается, а пёхом я не дойду… От Таньки, кстати, привет…».

 «Вот сволочь! – с тоской думал бывший морской штурман, опасливо косясь на лупару (152) почти что родственника, поставленную в углу столовой. – А сюда как допёр? Или специально на мотовозе приехал, чтобы рядом поохотиться?».

 Ещё Сакуров прикидывал купить такое же ружьё, благо гладкоствольное оружие появилось в легальной торговле. И ещё он планировал в ближайшие дни отвалить в Москву, чтобы реализовать остатки мяса. Пока и его не съели под очередную пьянку очередного глобального примирения со всей остальной кодлой Мироныча. И кто его, старого проходимца, знает: а ну, выпишет погостить к себе оставшихся в бывшем Свердловске выживших однокашников с их семьями? Чтобы потом пригласить их всех на огонёк к гостеприимному дураку Сакурову… 

Глава 59.

 За два года Константин Матвеевич разбогател ещё на девятьсот долларов. Он насобачился делать малиновый сироп и толкать его на московских с подмосковными рынками. Плюс к сиропу Сакуров наловчился делать и продавать тёртую с сахаром чёрную смородину и вишнёвое без косточек варенье. Он пахал, как медведь, разоряющий муравейник или корчующий деревья на месте будущих берлог. В виду вышесказанного бывший морской штурман, некогда интеллигентный и подтянутый, превратился в заскорузлого краснолицего жлоба. Душа его сделалась под стать внешности. Однако пить Константин Матвеевич всё не начинал.

 Тем временем умер Иван Сергеевич, семидесяти двух лет от роду. Мироныч перестал бегать на лыжах, и он стал забывать, кто и сколько ему должен. Усадьба Нины Михайловны пришла в совершенный упадок. Гриша, поддерживаемый младшей дочерью и её мужем, всё ещё держался, хотя пить продолжал по-чёрному. Зато Варфаламеев завязал, чем сильно огорчил всю честную компанию. А потом оказалось, что Петька связался со своими подросшими дочерьми и те пообещали забрать папу к себе, за рубеж. Как пообещали, так и забрали. Варфаламеев толкнул дом за бесценок какому-то местному дачнику, выкатил два ведра водки и отвалил. А Жорка, военный, Гриша, Семёныч и Сакуров ещё неделю не могли переварить событие. То есть, все вышеперечисленные, за исключением Сакурова, неделю пьянствовали. Константин Матвеевич не пропустил ни одной пьянки, потому что, хоть и не пил, но также переживал отъезд ставшего родным Варфаламеева. Мироныч в то пору хворал и в марафоне не участвовал.

 «Нет, как он мог!» - рыдал Семёныч.

 «А куды он уехал-то?» - в десятый раз спрашивал тёмный Гриша.

 «В Канаду», - в десятый раз отвечал удручённый Жорка.

 «Это где?» - не отставал Гриша.

 «От Гренландии сразу направо», - объяснял просвещённый военный.

 «Если ехать из Аляски», - уточнял Жорка.

 «А медных гильзов там достать можно?» - продолжал нудить Гриша.

 «Эх, Варфаламеев!» - продолжал рыдать Семёныч.

 «Блин, кто теперь хокку Басё переводить будет?» - подливал масла в огонь или сыпал соль на рану Жорка.

 «А я сына тоже за границу отправил, - высказывался военный. – Потому что тут по дороге машины ходят, а они – того! Ну, думаю, проводником собаки работать не хочет, пусть лучше в Приднестровье едет. Там у меня дом от родителей остался, и участок – почти пятьдесят соток. А кукуруза в Приднестровье какая! Во какая кукуруза! Такой кукурузой птицу кормить – первое дело! В Приднестровье куриные яйца: я те дам! Куриное яйцо разобьёшь – так желток жёлтый, не то, что у этих…».

 В переводе на нормальный русский язык дело со старшим сыном военного выглядело следующим незамысловатым образом. Вернувшись из армии, сын военного долго не мог устроиться на работу, пока его не взяли в какую-то местную охрану проводником собаки. Но платили на этой работе мало, поэтому сын военного, бывший пограничник, кинулся искать дополнительных заработков. Он организовал небольшую шайку и пошёл с ней на дело. Вернее, на большую дорогу. Там сын с шайкой стали тормозить проходящие фуры и напрягать их водителей на пошлину за проезд по якобы их, сына и шайки, участку дороги. Когда военный прознал про внеурочные занятия сына, он накостылял ему по шее и отправил на историческую родину, в Приднестровье, каковой край славится высокопродуктивными сортами кукурузы и прикладным – на кукурузном корму – птицеводством.

 По окончании марафона Жорка два дня отлёживался в своей избе, а потом поехал в Болшево. Там он получил три пенсии и вернулся в деревню почему-то трезвый. Зато Жорка притаранил две литровые бутылки водки с закусью и пьянка возобновилась. К той поре Мироныч выздоровел и прибежал в деревню. Пили, в общем, без хокку, к отсутствию которого стали привыкать, но под балалайку. Сакуров же в это время отсутствовал: он поехал продавать в Москву поздние яблоки. А у Семёныча, как назло, треснула рессора. Поэтому, когда компанейцы съели водку, Жорка решил сгонять в город за добавкой на своих двоих. Он взял сидор, полторы пенсии и пёхом попёр в Угаров по железнодорожной колее, связывающей бывший металлургический комбинат и их станцию. А так как снег уже выпал, то по пути Жорка и подмёрз, и подустал. Поэтому он первым делом освежился в ближайшей забегаловке, и только потом пошёл в какой-то коммерческий ларёк затаривать сидор бухлом и закусью. Затариваясь, Жорка случайно познакомился с двумя мужиками, а один из них оказался Жоркиным почти однополчанином, потому что служил в составе ограниченного контингента войск в Афганистане в середине восьмидесятых. Почти однополчанин зазвал Жорку в гости, Жорка напоил – накормил всю семью нового знакомца плюс соседку по лестничной площадке, хромую интеллигентную старушку. Старушка вела умные беседы, от водки не отказывалась и напоминала Жорке, что они в какой-то мере с ним коллеги. В том смысле, что оба увечные.

 Потом Жорка вырубился, потому что ему подмешали в его же водку какой-то дряни, а когда очнулся, ему предложили по-хорошему уносить ноги. Потому что интеллигентная Жоркина коллега уже пошла за милицией, так как телефонов поблизости не имелось. А когда Жорка, проверив содержимое карманов и сидора, стал бузить на тему возвращения ему хотя бы части вышеупомянутого содержимого, на него набросилась вся семья его почти однополчанина.

 «Я, конечно, мог бы навалять им всем по шеям, да там был ребёнок, - рассказывал потом Сакурову пьяный Жорка. – Ты бы видел, какие у него были глаза, когда я только пришёл к ним и дал ему самый обыкновенный апельсин. Нет, не мог я при этом ребёнке валять по шеям его мамаше, бабке и папаше…».

 «Возьми вот себе немного жратвы с выпивкой, - бормотал расчувствовавшийся Сакуров, - но денег не проси – не дам, потому что…».

 Сакуров хотел сказать, что всех голодных детей России им с Жоркой всё равно не накормить, но промолчал, представив мальчика шести лет с большими горящими от счастья глазами при виде самого обыкновенного апельсина в собственных руках, а не за стеклом витрины коммерческого магазина.

 Ещё год пролетел, как беспокойный сон в летнюю ночь, проведённую в паршивом вытрезвителе со сломанной вентиляцией. Сакуров заработал радикулит и четыреста долларов. Летом очередного года снова били Жукова, пойманного на краже куска чугунного рельса из погреба Гриши. Этот кусок Гриша сам в своё время спёр на железке, когда чугун меняли на сталь, и с помощью него усилил крышу погреба. В описываемые времена чугун подорожал, и его стали тырить даже друг у друга. Жуков, когда его побивали односельчане, вопил о том, что зачем де бить невиновного?

 «Так ты не виноват? - удивлялся Жорка. – А кто тогда?».

 «Китайцы, суки! Это они у нас чугун скупают!».

 «А ещё партийный!» - надрывался Семёныч, пиная поверженного ворюгу.

 «Да когда это было!» - оправдывался Жуков.

 «Значить, теперя медных гильзов надо ждать от китайцев, - делал вывод Гриша, - потому что давеча в Корневом сняли все медные провода…».

 «Как бы наши не поснимали», - высказывал общее опасение Сакуров.

 Жукова он не бил, но в потехе косвенно участвовал.

 «Вот этот и снимет», - не унимался Семёныч.

 «Поддай ему ещё», - басила Петровна.

 «Да как же их не снять, - кряхтел Жуков, - когда за килограмм меди дают по целому доллару? (153)».

 «Ведь сам же будешь сидеть без света, сволочь!» - орал Жорка.

 «Ему что – он всё равно не зимует…».

 Через месяц после побоев Жуков охромел на обе ноги. И стал грозиться, что подаст в суд на односельчан, если те не выкатят ему два литра водки и сто долларов. В общем, очередная пьянка происходила в традиционном составе плюс охромевший Жуков.

 «У меня есть такой знакомый адвокат, что я вам всем покажу, если вы мне не дадите сто долларов!» - храбрился пьяный Жуков.

 «Вы за свои ноги можете требовать много больше, чем сто долларов, Алексей Макарович, - подличал Мироныч, в известной потехе не участвовавший, - а адвоката я вам дам своего, поэтому компенсацию мы потом поделим…».

 «Хрен вы что будете делить, - обещал Жорка, – поскольку охромел он от хреновой водки, а не от нашей выволочки. У меня во дворе все алкаши уже второй год хромают. А некоторые похромали – похромали, и – до свиданья. Уехавши, то есть, вперёд ногами…».

 «Да, теперя от водки много людей мрёть, - согласился пьяный Гриша. – Раньше горели, а теперя травятся. У мене кум давеча в Москву ездил. Дочь у него тама где-то в Черёмушках. Погостил, в обчем, пора к бабке возвращаться. Ну, он и возьми в дорогу четвертинку в каком-то супермаркете. Сел в автобус, выпил и – готов. Бабке-то каково? Ведь ждала кума свово хозяина из Москвы живого с гостинцами, а получила дохлого без ничего, потому что гостинцам какие-то добрые люди ноги приделали. Да ещё и в расход попала: ведь ехать куме в деревню, а как в деревню с покойником? В местный автобус её с покойником заместо багажа не пустили, вот и пришлось куме брать частника втридороги…».

 «Вот именно – горели! – загорелся при напоминании былого Жорка. – Съест человек литра два нормальной водки, чиркнет неосторожно спичкой, прикуривая, и загорится. А теперь достаточно рюмки дешёвого метанола, чтобы примитивно отравиться и поехать в морг…».

 «В том-то и дело, что в морг кума не взяли, - не сшибся со своей темы Гриша, – хотя кума сразу туда захотела. То есть, она решила сдать туда свово крякнувшего кормильца. И, как получила его с рук водителей автобуса «Москва – Угаров» без всяких гостинцев и даже без новых ботинок, так прислонила его к столбу и побежала на станцию звонить в скорую. Ну, лишь бы самой кормильца в деревню не везти, а чтобы скорая свезла его в морг. Но скорая пошла в отказ, потому что за жмуриками они, дескать, уже давно не ездять. А ещё сказали, что в морге всё равно местов нет, так как половина морга на ремонте, а другая половина в аренде у банановых коммерсантов…».

 «А что с вином сделали? – разорялся Жорка. – Раньше чистое виноградное вино стоило рубль с полтиной пол-литра, а теперь покупай за десять баков якобы французское вино, пей и вспоминай бормотоху за двадцать центов, которую мы пили в институте и которая была много вкусней теперешнего якобы французского вина…».

 «А что, может, мне у них целую тыщу долларов потребовать? – консультировался с Миронычем Жуков. – Как вы думаете, ваш адвокат сможет напугать их на целую тыщу?».

 «Сможет! – горячился старичок. – Только вы моему адвокату денег не давайте. Дадите мне, и я сам с ним рассчитаюсь…».

 «Если я вам сейчас обоим головы поотрываю, - прервал расходившегося сквалыгу Жорка, - а потом приду на ваши поминки со своим киселём, то он мне встанет, вместе со своими поминальной кружкой, водкой и закуской в двадцать долларов против вашей целой тысячи…».

 А время всё шло, потому что так положено, деревня, как накаркал когда-то Жорка, продолжала вымирать, вместе с ней продолжала вымирать Рязанская область, а за ней – и вся остальная Россия. Так, В Угаровском районе отрицательный прирост населения составил по итогам текущего года десять процентов, в Рязанской области – семь, во всей остальной России – всего четыре. Народ бежал из деревень, посёлков, маленьких и средних городов в Москву на заработки, и там жизнь била ключом. На месте лопнувших банков открылись новые, а на месте бывших подмосковных колхозов – образовались жилые микрорайоны по цене за квадратный метр жилья большей, чем в Нью-Йорке. Ельцин к тому времени добивал второй срок, Зюганов готовился к очередным выборам, Черномырдин, слегка отрулив инфляцию, сдал хозяйство молодому Кириенке (154).

 «Ну, теперь жди новых потрясений, - снова начинал каркать Жорка, - недаром этот поц из молодых да ранних».

 «Что ты имеешь в виду? – нервничал Сакуров, уже слегка привыкший к образовавшейся за последние два года к курсовой – в переводе с рубля на доллар – стабильности.

 «То и имею, что не все главные неприятности у нас позади, потому что как они могут быть позади, если у нового премьера такая гнусная харя и такие подходящие для новых времён заслуги?».

 Очевидно, Жорка имел тот факт касательно Кириенки, что попал юный проходимец в премьеры не за добрые человеческие качества, а совсем наоборот. Впрочем, новые времена в России тем и ознаменовались, что на поверхность мутной политической действительности последние семь лет всплывали всё люди ловкие, мерзкие и своекорыстные одновременно. Впрочем, при таком куске дерьма как Ельцин иначе и не предполагалось.

 «А вот ещё интересно, - переводил разговор в другое русло Сакуров, - почему на периферии прирост населения в большем минусе, чем в метрополии?».

 «Элементарно, - отвечал Жорка. – Во-первых, это наша тараканья ментальность. В том смысле, что наш народ как те тараканы, которые, почувствовав неудобство проживания в одном месте, от данного неудобства по-человечески не избавляются, а просто всем скопом перебегают в другое место. Сначала убегают мужики, за ними – их бабы и дети. Во-вторых, наша самая поросячья жадность, в силу каковой те, что не убежали, начинают убивать друг друга из-за какого-нибудь кирпичного завода или цементной мануфактуры. Статистика же в это время показывает ухудшение демографических показателей, потому что, какие могут быть показатели от старушек с их доходящими дедушками? В то же время статистика больших городов и статистика нашей похабной столицы показывает более утешительные данные, потому что, во-первых, утекшие в вышеозначенные места половозрелые мужики с их бабами и детьми, во-вторых, многочисленные цыгане, граждане юго-восточного региона типа Вьетнама с Китаем, а также наши многочисленные бывшие соотечественники по бывшей советской конституции. Лица, то есть, известных национальностей, каковые лица, вкупе с цыганами и гражданами Юго-Восточного региона, привыкли размножаться быстро, много и весело, невзирая на жилищные санитарные нормы, инфляцию, скудное питание и стрессовое состояние из-за невозможности слетать на Канары в летнее время года...».

 «Всё ясно, - думал Сакуров под монотонный бубнёж пьяного Жорки, - скоро всем нам, русским то есть, а не японцам, кранты, как и предсказывал Жорка, а вместо нас нашу территорию, Россию, а не Японию, заселят цыгане, китайцы, вьетнамцы и лица известных национальностей, как люди более жизнеспособные, дружные и не убивающие друг друга из-за таких пустяков как консервный цех или картонно-спичечная фабрика…».

 Думая так, Константин Матвеевич вспоминал недавние телепередачи на криминальную тему. Одна касалась соседнего с их Угаровым Касимова. Там ещё с советских времён функционировало какое-то золотое предприятие. Так вот, когда советские времена кончились, те касимовцы, что имели прямое, косвенное или теоретическое отношение к данному предприятию, дружно кинулись убивать друг дружку. Одних убивали за сто граммов благородного металла, других – за килограмм, третьих – за целый пуд. И, пока бандиты, чиновники, милиционеры и прокуроры бодались за право рулить известным предприятием прямо, косвенно или хотя бы теоретически, в Касимове открыли два новых кладбища, а население города поредело на пятнадцать процентов.

 «А так как у нас подобное происходит не в одном Касимове, а повсеместно, то…».

 С этими мыслями Сакуров засыпал, потому что Жорка давно ушёл, а ночью полагалось спать.

 Потом случился дефолт. Сначала до Сакурова не вполне дошёл смысл происшедшего, а когда он поехал за продуктами в Угаров и оказалось, что на имеющиеся у него российские рубли он теперь может купить в четыре раза меньше, чем всего неделю назад, Константин Матвеевич таки прозрел.

 «Ну, вот, опять Жорка! – мысленно ахал он, прицениваясь к крупе в местном супермаркете. – И кто его за язык тянул? Однако хорошо, что я почти всю наличку переводил в доллары, потому что они теперь тоже в четыре раза дороже…».

 Впрочем, и оставшуюся отечественную наличку Константин Матвеевич успел реализовать почти без потерь. Дело в том, что моментальный рост цен не коснулся дорогих деликатесов и дорогих напитков. Поэтому, покряхтев от благоприобретённой жадности, бывший морской штурман приобрёл ящик армянского коньяка и десять банок чёрной икры. Причём сделал это крайне осторожно, исподволь разведав про надёжность и коньяка, и икры в смысле их натуральности за двадцать долларов у одного знакомого товароведа.

 «Не было счастья, да несчастье помогло, - прикидывал Сакуров, заботливо пакуя купленные брашна на заднем сиденье, - а то уж и забыл, когда последний раз чёрную икру ел…».

 Насчёт коньяка он старался не думать, потому что коньяка отведать ему хотелось ещё больше, чем попробовать чёрную икру. Но Константин Матвеевич продолжал железно держать себя за горло в том смысле, что собирался ещё долго не пить. Ну, хотя бы до той поры, когда он не почувствует себя действительно богатым человеком. Человеком, способным убраться из этой Богом проклятой дыры, да и вообще, из этой всей богомерзкой России.

 «Потому что не хочу я подыхать вместе с ней, - оправдывался перед собой бывший морской штурман, продолжая вкалывать, как литературный негр, потому что в жизни негры ни черта делать не хотят. - К тому же я только наполовину русский. И потом: когда у меня соберётся достаточно денег, можно будет махнуть к Петьке Варфаламееву. Вот там мы с ним и разговеемся. А этот коньяк, когда он подтянется в цене, можно будет на что-нибудь обменять. Или продать. Или, на худой конец, пригодится от ментов отмазываться…».

 О том, чтобы махнуть на родину полумифического японского родителя, Константин Матвеевич даже не задумывался. 

 Глава 60.

 Икру Константин Матвеевич съел за десять дней. В день – по банке. Жорки не было, а с прочими он делиться не стал. Можно было угостить Семёныча, но тот обязательно раззвонил бы о том всей округе, и первая на икру прибежала бы Петровна.

 «Да хрен ей, а не икра, - мысленно ругался бывший морской штурман, поедая очередной бутерброд со сливочным маслом, обильно покрытым чёрными зёрнами, - уж как она меня только не прикладывала, а я ей – такой дорогой деликатес. Пусть карман держит шире…».

 Когда кончилась икра, начались проблемы с кормом для скотины. Растениеводы резко прекратили принимать самогон, так как от жадности стали кодироваться, а что может быть ужасней закодировавшегося русского стяжателя сельской ориентации? Другими словами, корм вместе с долларом тоже подорожал в четыре раза. Словно для его производства стали применять американские удобрения и труд американских специалистов, требующих адекватной оплаты адекватной валютой за их американские потенции.

 «Вот сволочь, - кряхтел Сакуров, - это ж почём мне теперь придётся продавать свинину?».

 Да тут ещё Мироныч с Ванькой. Они долго доставали Константина Матвеевича. Пока тот не озверел и не пообещал их реально поубивать. Жорка присутствовал и дал пару раз в пятак Ваньке. А Мироныча они с Сакуровым взяли за воротник, подняли и подвесили на подходящий сук. И, когда старичок стал задыхаться, а Ванька – приходить в себя, Жорка спустил старого мерзавца на землю, а затем погнал поджопниками папу и сына к их избе. Погоняя, Жорка страшным голосом пообещал исполнить угрозу Сакурова лично.

 «И ни хрена мне за вас, козлов, не будет! – орал он вдогонку. – Потому что я контуженный! Так что лучше больше не лезьте!».

 С тем поползновения Мироныча в сторону Сакуровских свиней и прочего натурального хозяйства прекратились. То ли адвокат Мироныча к тому времени успел отъехать в места более хлебные, нежели Угаров, то ли Жорка действительно напугал старого отморозка. Но, скорее всего, Мироныч, как всякий безбоязненный русский человек, испугался не угрозы прибить его, а того, что Жорка, таки завалив старого козла, потом не ответит ни за козла, ни за его ликвидацию. Очевидно, Мироныч представил себя сидящим на том свете и пребывающим в полной уверенности, что виновник его безвременной кончины продолжает безнаказанно разгуливать по осиротевшему участку бывшего советского директора, собирать ставшие ничейными плоды и ягоды, а также во всеуслышание хаять старичка, который ещё мог вот как пожить и переделать вот сколько полезных дел для повышения собственного благосостояния. Представив такое безобразие, Миронычу заранее стало так обидно, что он решил больше не искушать судьбы в виде контуженного Жорки, озверевшего от продолжительной жизни в России Сакурова и его свиней.

 «Надо же, - удивлялся Сакуров, готовя очередную порцию свинины на продажу и не имея путающегося под ногами престарелого односельчанина, - подействовало…».

 Впрочем, последнее время у него не путались под ногами ни Жорка, ни Семёныч, ни Гриша с военным. Жорка повадился шастать по издательствам, где его продолжали мытарить за сто пятьдесят долларов гонорара за каждую новую книгу, Семёныч заболел, Гриша стал подолгу пропадать у своей младшей дочери, а военный нашёл какую-то работу. И если отсутствие Жорки и Гриши с военным Сакурова почти не волновало, то за Семёныча он почему-то переживал.

 «Чёрт его знает, - думал бывший морской штурман, загружая «фолькс» коробками с мясом, - никогда не болел, и выглядит в свои семьдесят лет на шестьдесят, не больше, а последний месяц почти из дома не выходит…».

 Впрочем, долго переживать не приходилось, поскольку поджимали дела и время. Константин Матвеевич мотался в Москву, долбился в огороде, заготавливал дрова, занимался вечным ремонтом подворья и так, промеж суеты, узнал страшную весть о том, что Семёныч болен раком.

 Короче говоря, коньяк, купленный Сакуровым в первые дни дефолта по старой цене, избежал участи быть реализованным по новой цене. Его также не пришлось ни обменять, ни презентовать вечно голодным (и жаждущим) российским ментам. Дело в том, что Семёныч умер через два месяца после вынесения приговора. Врачи попытались сделать ему операцию, Вовка дал Угаровским врачам штуку долларов, но операция, как заявил опытный Гриша, дело только ускорила. И увезли Семёныча под басовитые завывания Петровны на ближайшее местное кладбище, потом были шикарные поминки, организованные богатым Вовкой, Сакуров напился как свинья, а на следующий день они с Жоркой, Петровной, Гришей, Миронычем и военным начали похмеляться коньяком. И ушёл он в считанные три дня. Потом пришёл черед сакуровскому самогону, затем он распечатал заветный тайник с долларами, чтобы затариться новой партией коньяка, потому что коньяк ему пить понравилось больше, чем самогон или водку. И понеслось. Потому что горе, мерзкая погода, хорошая компания и работать надоело так, что о ней даже думать тошно становилось, не то, что работать. К тому времени у Сакурова ничего из живности, кроме кур, не было. Припасов в виде копчёной свинины он не держал, поэтому оживившийся Мироныч стал между делом – между пьянками – подъезжать к односельчанину насчёт яиц. Имея в виду дальнейшие походы на Сакуровских кур и его копилку. Но Жорка был начеку и как только старый безбоязненный мерзавец начинал свои поползновения, бывший интернационалист делал зверское лицо и страшным голосом спрашивал: «Помнишь?» В ответ на напоминание Мироныч злобно щерился, временно отставал от Сакурова, но норовил компенсироваться на дармовом коньяке и дармовой закуске. Поэтому большую часть мероприятий Мироныч проводил или под столом «заседаний», или в одном из пустых сараев, куда его сносили от греха подальше, потому что старенький Мироныч мог обмочиться и испортить очередное застолье неприятным запахом. Жуков к тому времени совсем перестал ходить, и врачи настоятельно рекомендовали ему завязывать с новой русской водкой, от которой уже у двух миллионов россиян случились разные заболевания вен, провоцирующие гангрену. Но Жуков продолжал пить и скоро ему оттяпали правую ногу. А Константин Матвеевич допился до нового свидания с домовым. Случилось это ровно через десять суток после начала запоя. Стояла поздняя осень, был ясный морозный вечер, в этот день Константин Матвеевич только опохмелялся и в компании одного только Жорки. Гриша снова уехал к младшей дочери, военного отправили в какую-то служебную командировку, Петровна отвалила в Москву погостить, а Мироныча, после того как он спьяну раскокал дома фарфоровую статуэтку, его рачительная Аза Ивановна отправила в наркологический диспансер на принудительное лечение от старческого алкоголизма.

 «Да, блин, - ныл поддатый Сакуров поддатому Жорке, - подвёл меня Семёныч, дальше некуда. Боюсь, я из этого запоя уже никогда не вынырну…».

 «Да брось ты, - утешал друга бывший интернационалист, - вот допьём сегодня твой коньяк, опохмелимся, как следует, и завяжем. Кстати, какого хрена ты самогон не делаешь?».

 «Надоело», - отмахивался бывший морской штурман.

 «Что, денег до хрена накопил, коль коньяком пробавляешься?».

 «До хрена – не до хрена, но кой-что имеется…».

 «Ты, вот что, принеси-ка свой капитал мне, а я его отвезу в Болшево, отдам жене, и ни хрена с твоими деньгами не сделается. Ладно?».

 «Ты собираешься в Болшево?» - икнул Константин Матвеевич.

 «Да, завтра».

 «Что ж, принесу. Да, что там, на кладбище у Семёныча случилось?».

 «Петровна говорила, что у него спёрли чугунную ограду…».

 «Лихо!».

 Сакуров снова икнул. Ограду Семёнычу Вовка сделал знатную, с вензелями, пиками и шарами. Говорил, что нанимал лучших мастеров.

 «Да, ушла ограда по пятьдесят центов за килограмм вместе с коваными херувимами и прочей дорогой работой», - вслух ответил на мысли односельчанина Жорка и накапал в стаканы.

 «Что ж, за Семёныча», - грустно молвил Константин Матвеевич.

 «За него», - неожиданно всхлипнул Жорка.

 «Э, брат, совсем ты расклеился, - приговаривал себе под нос бывший морской штурман, спотыкаясь по дороге от Жоркиной избы к своей, - вот это опохмелились, называется…».

 Константин Матвеевич уже отдал Жорке большую часть своих денег, и теперь собирался заглянуть во двор, где стоял «фолькс». Упав два раза по пути, Сакуров наконец вылез во двор.

 «Какого хрена мне его смотреть? – пришла в голову пьяная мысль, инициированная несильной болью от падений. – Надо было сразу в постель…».

 Константин Матвеевич прислонился к опорному столбу и бессмысленно уставился на микроавтобус. «Фолькс», словно живой, укоризненно мерцал чистыми стёклами и целыми фарами. Сакуров не ездил на нём пьяный, а стрезву ухаживал за машиной так, как домашний кот ухаживает за своими яйцами. Поэтому машина была чистенькой и блестела даже в свете неполной луны и огромных звёзд. Впрочем, избыточный блеск её лакированных частей мог вполне помститься пьяному Сакурову, как помстились ему колеблющиеся очертания «Фольксвагена», откидной верх и роллс-ройсовский радиатор с серебряной крылатой фигуркой на нём.

 «Что за херня», - подумал Константин Матвеевич, моргнул, увидел прежний «фолькс» и решил потихоньку ползти к кровати.

 «Кормилец ты мой», - слезливо подумал Сакуров, наверняка зная, что он уже не купит новых поросят для продолжения сельскохозяйственной коммерческой деятельности, но сначала пропьёт-проест оставшуюся часть денег, потом порежет кур, а затем начнёт толкать барахло и предметы, пока не придёт очередь микроавтобуса.

 - Мяу! - сказала одна из кошек, запутавшаяся в пьяных ногах хозяина.

 - Да иди ты! – буркнул бывший морской штурман и не зло поддал кошке ногой.

 - Мр-мяу, - сказал один из котов, тоже пытаясь запутаться в тех же ногах.

 - Да идите вы все! – воскликнул Константин Матвеевич и сунулся в избу. Из-под его неуверенных ног брызнули в разные стороны остальные кошки, а одна назидательно возразила:

 - Что ж ты, старче, так нализалси?

 - Тебя не спросил, - огрызнулся бывший морской штурман и, снимая на ходу одежду, прямиком направился к кровати.

 - И то, - согласилась кошка (или это согласился кот), - мы люди маленькие.

 - Фома, ты что ли? – не удивился Сакуров, залезая под одеяло.

 - Мы-с.

 - Так ты же не люди, - лениво сказал Сакуров.

 - Однако бывши таковыми в приемлемые времена.

 - Не понял…

 - Насчёт приемлемых времён?

 - Угу…

 - Я имею в виду те времена, каковые приемлемо относились к нашему телесному существованию в их пределах, но за границей коих нашего существования сначала не было, а потом оно кончилось.

 - Узнаю старого доброго Фому, - пробормотал Константин Матвеевич. – Однако в итоге нашего с тобой общения я почему-то пришёл к выводу, что человеком-то ты никогда не был.

 - А то и не был, - не стал кочевряжиться старый добрый Фома. Перестав путаться под ногами Сакурова в виде кота или кошки, он сидел в своём углу невидимый и беседовал с хозяином избы так, словно они не расставались на очень долгое время. И Сакурову, беседующему с ним, показалось, будто Фома свистит на манер чайника, или чревовещает на манер дракона.

 «Банзай», - вспомнил бывший морской штурман тепло-молочный рассвет с кисельными берегами адекватной расцветки.

 «Банзай», - ответил из невидимого угла невидимый Фома.

 «А как там Сакура?» - поинтересовался Сакуров.

 «А то ты не знаешь», - ухмыльнулся двуличный домовой.

 «Да знаю», - неуверенно ответил Сакуров, не испытав при этом никаких юмористических спазмов по поводу той простой истины, что к моменту его новой встречи с домовым давнишний саженец якобы японской сакуры превратился во вполне заурядную вишню, скупо плодоносящую раз в три года. Впрочем, ему никогда не было смешно от того, как его когда-то надули.

 «Ни черта ты не знаешь», - неожиданно возразил невидимый Фома.

 «Ни черта я не знаю», - индифферентно согласился Сакуров, и его первоначальная неуверенность заметно усилилась. А недавняя железная осведомлённость на тему теперешней вишни вместо сакуры в его огороде поколебалась воспоминаниями былого и прошлого. Когда Сакуров в начале своей сельскохозяйственной деятельности пил горькую и ждал сказочного (или белогоряченного) чуда от хилого деревца, заявленного лукавым русским продавцом саженцев японской сакурой. И когда он видел повторяющиеся сны, во время которых всё шёл и шёл к какой-то (или какому-то) Сакуре и никак не мог прийти.

 «Слушай, а на хрена тебе тогда вообще сдалась сакура?» - поинтересовался Фома и принялся отчаянно чесаться.

 «А то ты не знаешь», - передразнил домового Сакуров.

 «Могу предположить, что посадил ты её как символ японского похреновизма к русской действительности, - сказал Фома. – И росла она у тебя первое время в виде некоей пограничной декорации между блаженным полузабытьем и омерзительной архиреальностью».

 «Ну, ничего себе», - промямлил Константин Матвеевич и подумал о том, что последние несколько фраз домовой выговорил много культурней прежних своих речей и даже каким-то другим голосом.

 «Ась?» - моментально отреагировал Фома и снова принялся чесаться.

 «Гляди, бока не протри», - буркнул Сакуров.

 «Небось», - снова съёрничал домовой.

 «Что, опять блохи?» - спросил Константин Матвеевич.

 «Да нет у меня никаких блох, - огрызнулся Фома, - это я от бессонницы…».

 «Что-то новенькое я слышу: чесаться от бессонницы…».

 «Всякому своё, - возразил домовой. – Одни от неё детей делают, другие – разные симфонии сочиняют, третьи – термоядерные пакости открывают, четвёртые – с домовыми вожжаются».

 «Если четвёртый пример про меня, то я пас, - вяло усмехнулся Константин Матвеевич, - потому что я давно сплю…».

 «И вижу сон про то, как мы с Фомой отправляемся к Сакуре», - закончил за Сакурова Фома и вылез из своего угла.

 «В каком-то виде он сегодня передо мной предстанет?» - подумалось Сакурову, он поморгал в темноте и увидел пожилого японца, беззубо улыбающегося над ним.

 «Ничего, что я сегодня без вставной челюсти?» – спросил японец голосом Мироныча.

 «Это что, кошмар?!» - перепугался Сакуров.

 «Нет, ну до чего некультурный человек: если иностранец, так что, сразу кошмар?» - возмутился японец голосом Семёныча.

 «Час от часу не легче», - пуще прежнего запаниковал Сакуров, не зная, чего ему бояться больше: общения с живым Миронычем или с усопшим Семёнычем?

 «Где больше правды?

 Во сне или наяву?

 Всё иллюзия…» - заговорил японец голосом Варфаламеева.

 «Иди ты!» - только и возразил Сакуров. И как-то вдруг, без всяких переходов, очутился на том месте, где он был в последнем своём сне перед генеральной завязкой. Вернее сказать, Константин Матвеевич успел подзабыть вышеуказанное место из последнего сна известной эпической серии в деталях, но в общем всё сходилось. Аматэрасу стояла в углу сонной панорамы так, что восходящее солнце касалось её головы. Руки японская богиня держала на уровне плеч, и получалось, будто она не просто льёт свет, но прядёт его луч за лучом.

 «Так, прапрабабушка первого японского императора по имени Дзимму при деле, а где сам?» - подумал во сне Сакуров, вспомнив краткий урок японский мифологии от Варфаламеева.

 Сам, кстати, продолжал сидеть в своей клумбе и выращивать Сакуру. Как именно он это делает и что конкретно там произрастает, Сакуров ещё не видел, но заранее проникся благоговейным почтением.

 «Однако интересная получается штука, - снова подумал Сакуров. – Богиня Аматэрасу (155) стоит прямо под солнцем, но её видно так, словно солнце и не является источником света вовсе. Хотя свет от него распространяется реально. Вот, например, солнце чуть приподнялось, и граница освещаемой им территории отодвинулась дальше…».

 Сам он находился и не на свету, и не во тьме, а где-то в третьем месте, но конкретно напротив и богини, прядущей свет, и солнца, поднимающегося из-за спины богини. Поэтому Сакуров и не мог понять, почему он отчётливо видит богиню, в то время как солнце должно было его реально слепить.

 Одновременно Сакуров обратил внимание на тот интересный факт, что по мере подъёма солнца над невидимым горизонтом и сама богиня как бы становилась выше. И освещаемая территория увеличилась соответственно, а Сакуров стал видеть копающегося на клумбе первого японского императора много отчётливей. Продолжая находиться между светом и тьмой, бывший морской штурман мог поклясться, что видит каждую складку одежды, каждую деталь причёски и даже выражение лица занимающегося своим делом праправнука японской богини солнца, однако, если бы его попросили рассказать об одежде, причёске или выражении лица известного персонажа, весьма затруднился бы. Так же, как затруднился бы описать растущую на глазах Сакуру. Хотя, разглядев её и процесс стремительного роста чудесного деревца, уже не просто переполнился вышеупомянутым почтением к авторитетам и атрибутам японской культуры, но впал в благоговейный экстаз.

 А солнце приподнялось ещё и ещё, и Сакуров залюбовался вынырнувшими из чернильной тьмы новыми фрагментами фантастического ландшафта. Тут были и причудливые коричневые горы, чьи гребни лубочно топорщились фиолетовыми лесами, и неожиданные между этими горами изгибы серебряных ручьев и голубых рек, и изумрудные между горами и ручьями поймы, пестрящие самыми причудливыми цветами.

 Залюбовавшись, Сакуров отвлёкся от созерцания Дзимму с Аматэрасу, а когда снова посмотрел в их сторону, никого не увидел. Зато теперь мог точно сказать, как выглядит заметно подросшая Сакура. Она, кстати, оказалась в таком обособленном месте, что, совершенно не вписываясь в вышеописанный пейзаж, неразлучно с ним гармонировала. Сам же Сакуров как находился и не на свету, и не во тьме, так там и оставался.

 «Вот это фокус», - подумал он и разглядел на Сакуре первые цветы лимонного цвета с пурпурными крапинками. Цветов было ровно четыре. И все они имели причудливую, трудно поддающуюся точному геометрическому описанию, конфигурацию. А фокус состоял в том, что Сакуров видел их так, словно смотрел телевизор с расстояния трёх метров, хотя, не умея определить своего точного местонахождения, полагал себя где-то далеко и от Сакуры, и от участка освещаемой восходящим солнцем территории, и от недосягаемой пока солнечными лучами непроглядной тьмы. 

Глава 61.

 Спустя некоторое время цветы трансформировались в плоды, и они показались Сакурову похожими на инжир, но затем, приглядевшись повнимательней, Константин Матвеевич понял, что плоды похожи на человеческие эмбрионы. Налившись соком достаточной зрелости, эмбрионы сорвались с веток Сакуры, но не упали на землю, а, превратившись в разноцветных драконов, порхнули от Сакуры и друг от друга. Один дракон, огненно-красный с искрящимся жёлтым шлейфом вместо хвоста, махнул в сторону восходящего солнца и бесследно исчез в его лучах. Два других, бледно-зелёный и тёмно-синий с шоколадными пятнами на фюзеляжах, похожими раздвоенными хвостами и четырьмя крылами на каждого, полетели на Юг и Запад. Последний, серебряный с оранжевой окантовкой по всему своему пернатому телу, двинул на Север. При этом наблюдаемая Сакуровым панорама приняла более строгий вид, нежели раньше. Ну, да, до развода драконов по четырём сторонам света вокруг Сакурова в освещаемой зоне пребывала обычная неописуемая красота, а теперь к красоте прибавилась строгость.

 «Вот так появилась Роза Ветров (156), - глубокомысленно подумал бывший морской штурман, - но что толку от неё одной, если ветра нет и в помине?

 Думая так, Сакуров самонадеянно принял себя за наблюдателя сотворения мира. Впрочем, всё на то и походило, хотя некоторые нестыковки наблюдались. Во-первых, было непонятно, что главенствовало в сотворении мира: Богиня Солнца, спрявшая необходимые живительные лучи, император Дзимму, вырастивший Сакуру или сама Сакура? Во-вторых, Сакурову, как бывшему штурману, не понравилась некая неточность при вышеупомянутом разводе драконов, отвечающих за ориентационный порядок зарождающегося мира.

 «Если принять во внимание условную парность сторон света по экватору и полюсам в виде Восток - Запад и Юг – Север, - прикидывал озабоченный придуманной неточностью Сакуров, - то непонятно, почему два похожих дракона полетели на Юг и Запад, в то время как красный дракон, по цвету более подходящий для южной стороны, рванул на Восток. Хотя, если вспомнить, что Япония находится на пересечении, условно, тридцатой широты и сто тридцать пятой долготы, то с моей стороны, а нахожусь я как бы напротив восходящего солнца и в одноимённой стране, оно, солнце, сейчас как бы на юге. Но если предположить…».

 Заморочившись на географии с навигацией, Константин Матвеевич чуть не прозевал явления ещё четырёх чудес на ветвях Сакуры. В общем, пока он красовался сам перед собой с помощью специальных знаний, на Сакуре образовались ещё четыре цветка. Это были совершенно белоснежные цветки, похожие на лилии. Плодов из данных лилий не получилось никаких, зато они сами в своё время спорхнули с веток Сакуры и полетели над освещённым участком зарождающегося мира. И там, где они пролетали, неописуемая красота наблюдаемой Сакуровым панорамы приобретала некое живое разнообразие. Так, протекающая невдалеке серебряная река, похожая на недавно отлитое зеркало, вдруг покрылась лёгкой рябью. На идеально синем небосклоне образовались кудрявые облака. Меж них появился поблекший месяц. А ещё Сакурову показалось, что он слышит пенье птиц и даже голоса людей.

 «Какие люди? – не поверил своим слуховым ощущениям бывший атеист-дарвинист Сакуров. – Ведь если я присутствую не при библейском сотворении мира, а это очевидно, то после птичьего пения я должен услышать вопли обезьян. Или, если быть более точным и копать глубже, - птичье пение с воплями обезьян я должен слышать после рёва динозавров…».

 Как подумал, так и услышал. Вернее, увидел. Правда, динозавр оказался обыкновенным драконом, к тому же совершенно безобидным на вид. Откуда он взялся, Сакуров проморгал, однако видел, как дракон помахал в сторону северной границы света и тьмы и там стал бить крылами по воздуху. В это время из тьмы выползло восьмиглавое чудище, и они с драконом сцепились не на жизнь, а на смерть.

 «Ни хрена себе – безобидный, - с лёгкой дрожью в сонных мыслях подумал Константин Матвеевич, - вон как башки от чудища отрывает, только перья летят…».

 Одновременно, наблюдая сцену мифологического насилия, Сакуров обратил внимание на совершенно сказочную деревеньку в небольшой горной долине на берегу ручья. Деревенька располагалась ближе к Сакуре, чем к сражающимся героям чудесной старины, поэтому Константин Матвеевич слышал звон ручья, человеческие голоса и даже обонял дым очагов с сопутствующим запахом жареной рыбы.

 «Вот ещё фокус! – мысленно воскликнул бывший морской штурман. – Ведь не было тут никакой деревни!».

 И, пока он отвлекался на такие мелочи, как появление первых людей в пределах зарождающегося мира, «безобидный» дракон оторвал последнюю голову чудищу, затем, словно не удовлетворившись содеянным, оторвал ещё и его хвост. Из хвоста дракон по-хозяйски вытряхнул какие-то вещи, подхватил их и полетел к деревеньке. Там он немного спикировал и сбросил изъятые из хвоста чудища вещи. И это оказались зеркало в массивной раме, меч в шикарных ножнах и какие-то разноцветные пёстрые камни. Тотчас вокруг вышеупомянутых вещей образовалась небольшая толпа, возглавляемая осанистым мужиком с царскими повадками. А так как это должен был быть первый японский царь (вернее, император) и так как Сакуров никогда не видел даже на картинках никаких японских императоров, то выглядел данный предводитель небольшой толпы чистым японцем, однако в мантии из горностаев и в какой-то невообразимой короне. Этот персонаж Сакуровского сна сунул меч подмышку и стал распоряжаться на непонятном языке. Следуя его указаниям (а может, и, не следуя), какие-то другие люди схватили зеркало, и поволокли в деревню.

 «На монахов похожи», - подумал Константин Матвеевич, сравнивая этих из сна с типичными восточными лицами с теми, каких показывали в советском кино. Короче говоря, «сонные» монахи носили типичное православное монашеское одеяние, однако расшитое на спинах золотистыми драконами. Данные чудные монахи поставили зеркало возле храма, дивным образом образовавшегося на подходе к деревне, и кинулись молиться. Беззвучно (как в любом сне) зазвучали колокола, а у храма, замысловатого здания в виде пагоды с колокольней, начался крёстный ход. Участники хода подходили по очереди к зеркалу, лобызали его, а затем бежали подбирать разноцветные камни.

 «Жаль, Петька Варфаламеев слинял из деревни, - подумал во сне Сакуров, уже прояснивший своё «сонное» положение, - а то объяснил бы, каким боком пагода с колокольней, крёстный ход вокруг зеркала и мужик в горностаевой мантии относятся к японской истории, религии или прочей культуре…».

 В это время солнце поднялось выше, граница света и тьмы заметно отодвинулась от условного центра панорамы, а деревня как-то незаметно укрупнилась. При этом она, не утратив сказочности архитектуры и немыслимой палитры красок, приобрела более реальный вид, нежели в момент своего первоначального проявления. А Сакуров, дивясь на произведение не то рук человеческих, не то божественной воли, мог с чистой совестью признаться, что ничего подобного он в жизни своей не видел. Хотя, если бы его кто-нибудь спросил, а чего это он такого конкретного не видел, ни за что не ответил бы. Но продолжал млеть от благоприобретённого восторга, и сомнение на предмет его способности объяснить причины торжества чувств настроению не мешало.

 «Да, хорошо здесь», – подумал балдеющий во сне бывший морской штурман и обратил внимание на новые цветы на Сакуре.

  «Раз, два, три, четыре», - принялся пересчитывать цветы Константин Матвеевич и досчитал до семи. Одновременно он заметил, что на сей раз цветы походили на мыльные пузыри, но более затейливой, нежели сферическая, конфигурации: они вращались на черенках, переливаясь всеми цветами радуги и «разбрызгивая» вокруг себя разноцветные искры, и увеличивались в размерах. Потом цветы превратились в плоды, и стали по одному срываться с веток материнского дерева.

 Из первого плода, не успел он коснуться чудесной земли около Сакуры, получился японский мужик с удочкой. Из второго – тоже японский мужик, но уже с молотом и мешком на плече. Третий плод превратился в согбенного старичка очень умного вида, подпирающего свою согбенность солидным посохом, к которому был прикреплёно что-то лёгкое, трепыхающееся от лёгкого ветерка. И ещё старичок, едва «вылупился» из своего плода, тотчас приложился к бутылке.

 «Во даёт!» – восхитился Сакуров, почему-то решив, что старичок из бутылки не чаю отхлебнул, а реального саке.

 Четвёртый плод «разродился» другим японским дедушкой, очень добрым не только с лица, но и со всей его стати. В общем, четвёртый дед был зело широк в талии.

 Пятый плод выдал ещё одного японского старца, но какого-то невообразимого, – с огромной остроконечной головой.

 Из шестого плода получился здоровенный малый в полном боевом самурайском прикиде. Но так как Сакуров знал о полном самурайском прикиде немного, то из пятого плода получился какой-то Илья Муромец, однако глаза он имел раскосые, а растительность на лице самую вредительскую.

 А вот седьмой плод удивил, так удивил. Мало, он подарил наступающему на зарождающейся земле свету японскую женщину, плод ещё и снабдил эту женщину поместительной лодкой, гружёной всяким добром. Каким, Сакуров не разглядел, но почему-то решил, что добро нехилое.

 «Вон как сверкает!» – совершенно платонически констатировал бывший морской штурман, наблюдая лодку, добро горой выше бортов и японскую девицу в кимоно (про кимоно Сакуров знал, какое оно) на корме лодки.

 Когда он оторвал взор от лодки и обратил его на Сакуру, то обнаружил там новые пять цветов. Они скоро реализовались плодами, похожими на подвешенных к веткам Будд. Про Будд, какие они примерно, бывший морской штурман тоже знал, поэтому подвешенные к веткам Будды были как Будды. Но любоваться ими Сакурову долго не пришлось, потому что плоды в виде известно кого сорвались один за другим с ветвей Сакуры, и, не достигая земли, превратились в разные, в прямом смысле этого слова, явления. Или (опять же, в прямом смысле этого слова) в ощущения, так как сразу после дематериализации последнего из пяти плодов во время его падения с ветки Сакуры, Сакуров почувствовал какую-то невыразимую тоску, а из деревни послышалась похоронная музыка.

 «Ну, здрасьте, - загрустил бывший морской штурман, - давно я не присутствовал на японских похоронах…».

 Однако его настроение плавно трансформировалось из донельзя гнусного в слегка приподнятое, каковая приподнятость инициировалась припоминанием той простой истины, что один хрен все там будем. Затем душераздирающая музыка перестала казаться таковой. Потом Сакуров порылся в своей памяти в той её области, где хранились сведения о разных религиях, и ему стало почти весело, потому что всякая религия предлагала загробную жизнь.

 «Оно, конечно, в рай меня, ни в христианский, ни в мусульманский, ни, тем более, в иудейский, не пустят, - благодушно подумал грешный труженик среднерусской нивы, - но и в аду жить можно…».

 И, не успел он додумать свою умную мысль, как японские похороны, пока невидимые и зарождавшиеся где-то в глубинах диковиной деревни, вскоре превратились в какое-то праздничное шествие, больше похожее на движение участников бразильского карнавала, чем на проводы в последний путь некоего японского бедолаги. И Сакуров, наблюдая выход весёлых ряженых на околицу, радостно подумал о том, что какие на хрен печали, потому что легче, по большому счёту, стало всем участникам данной наблюдаемой им похоронной процессии. И тем, кто тащил покрытые цветами носилки, потому что не нужно больше ухаживать за достающим своим нытьём и болячками родственником. И тому, кто в этих носилках ехал. Потому что тот, который ехал, всего лишь возвращался туда, откуда на краткий миг недавно вышел для знакомства с враждебным миром. Вышел, в общем, из вечности, помаялся в миру и – снова обратно, в свою любимую ни жаркую – ни холодную вечность, где нет никаких болезней от инфекционных до посттравматических, нет докторов с их меркантильными харями по сто баков за консультацию, нет квартплаты, и нет её самой, этой с вечно протекающей канализацией и с неистребимыми тараканами квартиры.

 Враждебность мира, кстати, не замедлила о себе напомнить громом среди ясного неба и проливным дождём. Но участники процессии не пали духом, донесли носилки до места, развели костерок и с песнями и с плясками проводили дым своего соплеменника в ту сторону, куда дул невесть откуда взявшийся после проливного дождя ветер.

 На этом месте, достигнув апогея какой-то неприличной радости, Константин Матвеевич слегка устыдился (всё-таки похороны) и ощутил в себе философское направление в смысле желания урегулировать распоясавшиеся чувства. Бывший морской штурман сделал во сне небольшое душевное усилие и ощутил в себе такое равновесие всех известных ему чувств и ощущений, что ему захотелось петь жалостливые псалмы, танцевать зажигательную джигу, строить оросительные каналы и сочинять грустные элегии одновременно.

 «Тоже мне, знаток псалмов и элегий хренов», - невольно усмехнулся во сне Сакуров и обратил внимание на новые цветы, появившиеся на Сакуре, числом ровно двенадцать. И на сей раз из этих цветов не получилось никаких плодов, потому что цветы один за другим сдуло с дерева налетевшим ветерком. И над образовавшейся синтоистской панорамой в лучах восходящего солнца получилась такая пёстрая круговерть, что Сакуров, замороченный начавшейся с круговертью сменой запахов и красок, сначала не понял её содержания. Но потом взял себя в руки и быстро разобрался со сменами запахов и красок как с сезонными. При этом он удивился быстроте, с какой данные сезоны менялись, и отчётливости незначительных перемен, происходящих на его глазах в каждом сезоне.

 «Всё правильно, - рассудил бывший морской штурман, - цветов было двенадцать, а месяцев в году тоже двенадцать. Вот их сдуло с Сакуры и – понеслось…».

 Тем временем на творимую в свете поднимающегося солнца землю выпал снег, и некоторое время, равное одному мгновенью, снег имитировал игру света на гранях разновеликих неоправленных бриллиантов. Затем бриллианты погасли, а на земле зашебаршили метели. Им тоже был отведён ровно миг, поэтому вскоре вслед за колючей белой завирухой потянуло теплом, и зазвучала капель. Не успела капель сыграть свой последний аккорд, как перед взором Сакурова запестрели краски всевозможных цветов и плодов. Но мгновение цветов с мгновением плодов миновало, и бывший морской штурман снова увидел проливной дождь с громом и молнией. Потом над его головой засверкало холодное синее небо, а леса и долы расцветило осенней палитрой красок, от бледной охры до кроваво багряного с вкраплением золота и малахита.

 «Чудеса», - констатировал Константин Матвеевич и увидел, что на Сакуре появились новые четыре цветка. Эти цветы также не стали созревать до состояния плодов, их также сдуло ветром и там, где упали лепестки последних четырёх цветов, образовались четыре стороны света. Больше того: на каждом условном рубеже каждой стороны света кто-то невидимый и всемогущий соорудил по дворцу. Солнце при этом встало на востоке и теперь не просто поднималось над проявляемой из первозданной тьмы землёй, но стало двигаться на запад. И получилась такая необычная картина в свете четырёхсторонней перспективы, что с востока на запад проявляемой земли было больше, чем с приплюснутых к наблюдаемой Сакуровым оси севера и юга.

 «Ну, что-то похожее мы уже видали, - вспомнил Сакуров улетающих на все четыре стороны драконов и Розу Ветров, - так зачем же повторяться? Наверно потому, что не так это просто, – сотворить мир со всеми его генеральными измерениями сезонного и географического свойства с поправками на климат. Хотя, если верить Ветхому Завету (157)…».

 И, пока он так соображал, вокруг Сакуры, которая вновь покрылась таким множеством цветов, что Сакуров не стал их пересчитывать, начали твориться какие-то непонятные светлые чудеса. То с цветка цвета лимона осыплется ворох фиолетовых крапинок, и они превратятся в порхающих ёжиков. Или цветок цвета неспелой вишни протянет свои лепестки до земли и на месте их соприкосновения образуется не зло жужжащий рой голубых полупрозрачных яблок. А то цветок цвета кофе с молоком начнёт вибрировать и издавать ритмичные мелодичные звуки, едва различимые на слух, но отчётливо видимые невооружённым глазом в виде расходящихся разноцветными кругами четырёхдольных тактов (158). И как только первый круг коснулся первого порхающего ёжика, как они все подхватили по яблоку на свои фиолетовые колючки и полетели в разные стороны.

 «Ну, это уже какой-то сюрреализм, - подумал во сне Сакуров, - пора, пожалуй, просыпаться…».

 Надо сказать, в этом месте своего сна он хоть и не увидел ничего страшного, но печёнкой почуял его приближение.

 А сакура продолжала дарить его новыми чудесами. Только вместо порхающих ёжиков появились прыгающие кубики, подбирающие с земли вокруг материнского дерева просыпавшиеся буквы. Сначала Сакуров принял их за латинские, потом – за кириллические, затем признал в них японские иероглифы, хотя в жизни не отличил бы иероглифа китайского от японского или какого-нибудь другого.

 «Ну, да, не отличил бы, - легко признался себе бывший морской штурман, видавший на разных импортных упаковках разные иероглифы, - потому что где мне, серому…».

 И тут Сакурову стало грустно: почему он в своё время не выучил много разных языков?

 «Да, нет, несколько языков я всё-таки выучил, - стал оправдываться перед собой Константин Матвеевич, - русский, например. Или грузинский. Армянский немного, особенно в части ругательств. По-турецки пару фраз знаю. А по-английски вообще – могу с любым неанглоязычным моряком легко побазарить…».

 И он вспомнил, что, когда ему приходилось разговаривать с чистокровным англичанином, прибывшем на круизном теплоходе в Сухуми, то англичанин быстрее начинал понимать русский, чем тот английский, каким пытался оперировать Сакуров. А вот случись в Сухуми балкер (159) из Либерии, то будьте любезны. Наверно потому, что в либерийских мореходных колледжах английскому языку будущих штурманов учили так же хорошо, как в советских аналогичных училищах аналогичных специалистов.

 А пока Сакуров сначала корил себя за незнание большого количества иностранных языков, а потом – оправдывал, сакура осыпалась новыми светлыми чудесами в виде мерцающих существ, нечто среднее между разноцветными крохотными осьминогами и морскими звёздами. Эти безобидные существа мирно копошились вокруг сакуры, при соприкосновении друг с другом обменивались цветами, а когда замирали на месте, становились похожими на фантастические колючки.

 «Ничего не понимаю, - с некоторой тревогой подумал в этом месте своего чудного сна Константин Матвеевич, - и какого хрена я всё не просыпаюсь?».

 Он сделал усилие и очутился под сакурой, засунутый в тесный спальный мешок.

 Бывший морской штурман задёргался, пытаясь вылезти из мешка, но ни черта у него не вышло.

 «Это, наверно, я ещё сплю», - с неожиданной паникой подумал Сакуров и то ли услышал, то ли почувствовал приближение какой-то неведомой и очень большой опасности.

 «Или уже не сплю?» - ещё больше запаниковал бывший морской штурман и задёргался пуще прежнего. Но вылезти из мешка ему снова не удалось, однако он смог пододвинуться к сакуре, затем упереться спиной в ствол и приподняться над землёй так, чтобы хотя бы встретить опасность, если она была, лицом к лицу. И, когда приподнялся, понял, почему чудеса вокруг сакуры ему сразу показались светлыми. Потому что со всех концов на него наезжали чудеса тёмные. Точнее говоря: со всех четырёх концов света. Того самого, что проявился в лучах восходящего солнца, и был своеобразно приплюснут с севера к югу.

 «Да, нет же, это я всё-таки ещё сплю», - попытался утешить себя Константин Матвеевич, аргументируя своё утешение тем странным фактом, что, высовываясь головой из тесного спального мешка и с трудом ворочая шеей, он может видеть всё на всех четырёх сторонах. При этом горы, леса, долы, японская деревня и прочие сказочные персонажи куда-то бесследно подевались, остались только он, да сакура, солнце над ними и замершие от страха последние светлые чудеса в виде не то крохотных разноцветных осьминогов, не то морских звёзд, не то на фантастических колючек. А на них по слегка выпуклой местности, вытянутой и приплюснутой так, как говорилось выше, ползло некое отвратительное монолитное чудище цвета настолько отвратительного траурного, что Сакурова мороз по коже подрал.

 «И ничего оно не монолитное, - подумал Константин Матвеевич и снова задёргался, пытаясь проснуться, - это оно просто состоит из множества драконов на гусеничном ходу, которые прут таким плотным строем, что…».

 Да, донельзя жуткие драконы передвигались на гусеницах, изрыгали пламя и крушили всё на своём ходу. При этом, наблюдая их, драконов, приближение к Сакуре, Сакуров обратил внимание на тот ненормальный факт, что они надвигаются с чётырёх сторон четырьмя колоннами. При этом – суть ненормальности – драконы с самого начала представляли собой единую монолитную массу, образуя внутри уменьшающийся четырёхугольник. Этот четырёхугольник – в соответствии с общей перспективной аномалией, получившейся после второго обозначения рубежей нарождающегося света, – имел две не совсем параллельные стороны с востока на юг более длинные, чем пара его таких же не строго параллельных сторон с севера на юг. И такая геометрическая особенность в свете некоей перспективной вольности не мешала основному смыслу происходящего на излёте сакуровского сна: сначала драконы смели на своём пути четыре дворца, откуда кто-то пытался им противостоять, потом ускорили своё движение в сторону Сакуры, натягивая за собой на светлую часть образовавшейся было земли под знаком восходящего солнца совершенно бескомпромиссную тьму.

 «Как бы мне не проспать собственное пробуждение», – подумал Сакуров, реально испугавшись попасть под гусеницы драконов раньше, чем он проснётся. Своей мыслью бывший морской штурман словно разбудил фантастические колючки, они заискрили, вышли из оцепенения и побежали от сакуры.

 «Крак, крак, крак», – услышал Сакуров, плотно зажмурил глаза во сне и проснулся наяву. 

Глава 62.

 Когда Сакуров проснулся, он чувствовал себя так, словно его переехал танк после того, как он отсидел три лекции подряд по навигации. В общем, башка трещала, тело болело. Константин Матвеевич глянул на часы, подарок самому себе к сороковому году рождения, и не поверил глазам. Затем посмотрел в окно, за которым слабо мерцал свет поздно занимающегося осеннего утра.

 - Ни хрена себе, - буркнул бывший морской штурман, вылезая из-под одеяла, - я думал часов двенадцать, а сейчас…

 Времени было чуть больше восьми. Заснул Сакуров после одиннадцати. Выходит дело, на всё про всё, беседу с домовым и огромный сон про сотворение и конец мира у него ушло от силы девять часов.

 - Чудеса, - уже наяву буркнул Константин Матвеевич, кое-как оделся и пошёл кормить живность. Первым досталось кошкам с котами. Потом дошла очередь до птицы. Сакуров собрал яйца и стал готовить яичницу с ветчиной.

 - Жорка, поди, уже отвалил в своё Болшево, - сказал себе бывший морской штурман, похмеляясь остатками коньяка, - мне тоже не мешало бы в город съездить. Однако под газом рискованно, но что поделаешь?

 Жорке Сакуров на хранение отдал три тысячи долларов. Себе оставил тысячу. Из них он решил пропить долларов триста, не больше, и пропить по лёгкому. То есть, избегать оргий, женского общества и выпадания в бессознательный осадок от передозировки известно чего.

 «Вот именно, - прикидывал Константин Матвеевич, руля по просёлку к Угарову, - буду выпивать по бутылке в день, пока Жорка не приедет, а там будет видно…».

 Планируя так, он вовсе не лукавил с собой, потому что железно решил выходить из запоя и возобновлять упражнения с домашним хозяйством.

 - Вот именно, - вслух повторил Сакуров, - а то денег – кот наплакал, а туда же: коньяк жрать и кальмарами закусывать! Так я никогда не уеду из этой долбанной страны…

 Он вильнул в сторону, объезжая подмёрзшую лужу, и прибавил газу.

 Сакуров добыл медицинского спирта из надёжного источника, купил хлеба, сахара, крупы, соли, без приключений вернулся домой и стал пьянствовать возле Сакуры. Для этого он поставил возле неё самодельное кресло, накрылся ватником, сел поудобней и принял на грудь сто граммов чистого спирта. Закусил солёным огурцом и закурил. На голубом равнодушном небе сияло холодное солнце, заиндевелая земля и деревья изображали хрусталь с почерневшим серебром, а кругом порхала снежная паутина. В деревне в это время никого не было, и Константин Матвеевич наслаждался закономерной тишиной.

 - Вот такая ты, значит, у меня Сакура, - пробормотал бывший морской штурман, щурясь на облетевшую вишню, которая выросла за семь лет в приличное дерево без признаков какой-либо декоративности. – А что, очень даже ничего…

 Он принял ещё пятьдесят, съел очередной огурец и увидел, как его обычная вишня незаметно преобразилась. Сначала скудный иней на её голых ветках приобрёл дополнительную пушистость, потом на вишне появились хрустальные узоры, затем у её ствола нарисовался игрушечный, донельзя нарядный, Дед Мороз.

 - Ну, здрасьте, - буркнул Константин Матвеевич, - а где подарки?

 - Сам ты подарок, - ворчливо ответил Фома и вылез из-под Сакуры.

 - Так вот ты какой, - не удивился Сакуров.

 - И такой тоже…

 - Выпить хочешь?

 - Шутишь? Мы на работе. Как съездил?

 - Куда? В Угаров?

 - Да нет, к Сакуре.

 - Нормально. Только я ни хрена не понял. Это что, вещий сон про мои кранты или про кранты всего сущего?

 - Вещих снов не бывает, но бывают моменты откровения истины на уровне глубокого подсознания в таких его местах, где истина и подсознание находят точки общего соприкосновения по принципу их совместимости.

 - Какой ещё совместимости? Группы крови, её резуса или даже на генетическом уровне?

 - Сам ты на генетическом! Совместимость подразумевается интуитивная полярная, каковая полярность предполагает наличие пары разно заряженных контактов со стороны истины и подсознания. Усекаешь?

 - Что ты несёшь, старче?

 - То и несу, что данная пара контактов может вступить в продуктивное взаимодействие в случае а) дискретной (160) заряженности динамического подсознания на получение трансцендентной информации; б) инвариантной (161) заряженности статического тела Истины на отдачу данной информации…

 - В) пошёл ты в жопу…

 - Сам иди…

 «Кажется, это какая-то бессмыслица, потому что я хоть и плохо помню про инвариантность с дискретностью, однако заряженность не может быть ни дискретной, ни инвариантной», - подумал в этом месте беседы с домовым бывший морской штурман, учивший в своё время и высшую математику, и физику с химией, и даже философию, но в той её части, в какой мать наук одобряли старик Маркс и психопат Ленин (162).

 - Ну, да! – хмыкнул домовой в виде Деда Мороза. – Если заряженность, то только положительная и отрицательная! Мелко плаваете, батенька.

 Фома откуда-то достал скамеечку по росту – а был он не выше среднего зайца – и примостился рядом с рубленным креслом Сакурова. В руках домового очутилась балалайка размером с деревянную ложку, Фома затренькал на ней и запел какую-то фигню, начинающуюся с иностранного слова «Гаудеамус» (163).

 Жорка приехал на третий день после отъезда. Он нашёл деревню пустой, а Сакурова, сидящего возле Сакуры и выпивающего чистый медицинский спирт. Рядом с креслом, в котором сидел бывший вынужденный беженец, стояла трёхлитровая банка с подмёрзшими огурцами, на коленях Сакуров держал большую алюминиевую тарелку с салом, хлебом и луком. На тарелку иногда налетали синички, но пара котов, тёршихся рядом с хозяином, не давали им распоясаться.

 - Эй, ты как? – окликнул соседа бывший интернационалист.

 - Нормально, - буркнул Сакуров.

 - Ты один? – поинтересовался Жорка.

 - Нет, с домовым…

 - Теперь понятно, с кем ты тут бубнишь. Давно ты тут?

 - Не считал…

 - Дома, поди, вода в трубах замёрзла?

 - Так же, как у тебя.

 - Да нет, я, когда уезжал, работающую электроплитку в печь сунул.

 Все деревенские, не имея ни газового, ни электрического, ни, тем более, центрального отопления, тем не менее, давно избавились от громоздких русских печей. Вместо них, чтобы сэкономить место в избах и сохранить коэффициент теплоотдачи, построили новые малогабаритные печи, а к ним присобачили примитивные конструкции из бачков, труб и радиаторов. Таким образом, в деревне появилось водяное отопление, но на печной тяге. И всё бы хорошо, да за недосмотром вода в трубах иногда замерзала, трубы лопались, и чинить их в такой морозной глуши выходило довольно проблематично.

 - А я под расширителем камин поставил, - вяло возразил Сакуров и моргнул в сторону ёмкости со спиртом.

 - Наливай, - разрешил Жорка, выпил сто и стал выковыривать огурец из замёрзшего рассола. Затем он хотел взять кусок сала, но, обнаружив в алюминиевой тарелке птичий помёт, вытряхнул её содержимое на землю и обозвал соседа идиотом.

 - Ты чего? – вяло огрызнулся Сакуров и только сейчас заметил, что Жорка с лица и какой-то разноцветный, и припухший.

 - Не ссы, это не твои дополнительные глюки, - ухмыльнулся Жорка, перехватив взгляд односельчанина, - это мне опять харю намяли…

 Выпив ещё по пятьдесят, приятели перекочевали в избу Сакурова. Там Жорка растопил печь, они с Сакуровым выпили ещё, потом Жорка насыпал в печь соседа ведро угля, и они перебрались в Жоркину избушку. Жорка и у себя растопил печь, распаковался, и они с Сакуровым стали закусывать спирт белорусским сыром и испанскими маслинами.

 - Чё у тебя с мордой? – своевременно поинтересовался Константин Матвеевич.

 - Подрался с водителями автобусов, - охотно объяснил Жорка.

 - Мало тебе было подраться с одним, так ты сразу с несколькими, - прокомментировал Сакуров.

 - Так начинал я с одним, - возразил неунывающий Жорка.

 - Как дело-то было?

 - Есть там у нас один гипермаркет, - начал рассказывать Жорка, - «Ашан» называется. Туда от Мытищ ходит корпоративный маршрут. Двадцать рэ с носа в один конец. Одно место – для льготников. Так вот, закупаю я в этом «Ашане» продуктов на две штуки, потому что там всё дешевле и качество приемлемое, залезаю в автобус и нарываюсь на скандал. Скандалит мордастый мужик, водила данного корпоративного маршрута. Причина скандала – бабушка, ветеран Великой Отечественной войны. Дело в том, что бабуля оказалась второй из желающих занять льготное место, место ей не досталось, но она на всякий случай спросила у водителя, а нельзя ли ей по её удостоверению тоже бесплатно прокатиться? Что тут началось! И что ты мне, дескать, своим блокнотом в морду тычешь, да выметайся на хрен и жди следующего автобуса, а то мне из-за вас, халявщиков, никакого плана не выполнить!..

 - Ты, Жорка, наверно, всё сочиняешь? – не поверил своим ушам Сакуров (164).

 Последнее время страна очень сильно уважала ветеранов ВОВ, по поводу очередной годовщины Победы проводились всевозможные кампании и акции, под это дело списывалась уйма денег, 9 мая ветеранам разрешали бесплатно говорить по сотовым телефонам, а те из них, кто приезжал в Москву, могли целый день бесплатно кататься на столичных трамваях и троллейбусах. Провинциальные мэры дарили своим ветеранам шоколадки австрийского производства, потому что они были дешевле отечественных бабаевских, а подавляющее большинство автовладельцев навешивало на свои машины специальные ленточки, символизирующими Великую Победу советской страны над фашистской коалицией. И Австрией в том числе.

 - С места не сойти, - заверил соседа бывший интернационалист и продолжил повествовать: - Ну, заплатила бабушка за билет, а этот идёт дальше по салону, собирает деньги и разоряется: «Развелось вас тут, дескать, на мою голову и так далее». А народу в автобусе: здоровых мужиков среднего возраста штук пять и таких же баб с сумками штук восемь. И все молчат, как будто вчера из Швейцарии приехали и по-русски не понимают. А я, дурак, не выдержи, да и обзови водилу козлом. Ну, на козла он моментально отреагировал, но я ему в пятак первый успел въехать. Колбасились, в общем, сначала в салоне, потом выкатились на улицу. Там эта сука стала вопить о водительской солидарности, и скоро в драке приняло участие несколько его козловых коллег. Но недолго, потому что в «Ашане» охрана не то, что наша милиция: нас быстро развели, а меня так даже слегка обработали в ихней медчасти, ничего из вещей с деньгами не спёрли и домой на личном транспорте какого-то ихнего сотрудника доставили. Вот такие дела…

 - Вот видишь, брат, не все наши люди плохие, - рассудил Сакуров, наливая в рюмки.

 - «Ашаном», как раз, рулят не наши люди, - ехидно возразил Жорка. – Хозяин – турок, а персонал – сплошной интернационал с большой примесью лиц азиатской национальности. Зато водила был наш, чистый москвич или подмосковный, каковых паскудных земляков я за версту вижу по повадке и слышу по разговору.

 - Что-то ты сильно злобишься на наш народ в целом и своих столичных земляков в частности, - фальшиво вздохнул Сакуров, памятуя тот факт, что ему, наполовину русскому, русских, в отличие от чисто русского Жорки, лучше не ругать. – Авось это был единичный случай.

 - Как же, - не понял фальши Жорка, - я уж не первый раз такое говно вижу. Вот, например. Еду, опять же, с «Ашана» на похожем автобусе. Дождь с градом, на остановке пожилая женщина с палкой. Тормозит водилу и спрашивает: занято ли льготное место? Занято, буркает водила, захлопывает дверь у неё перед носом и прёт дальше. Автобус полупустой, городские маршруты по этому пути не ездят, дождь с градом крепчает, и пожилая женщина, которая и хлеба-то вдоволь не ест, остаётся в такую непогодь ждать какого-никакого микроавтобуса, где найдётся незанятое льготное место. Ну?

 - Тоже не показатель, - ещё фальшивей вздохнул Сакуров, - просто тебе везёт, Жорка, на всякие неприятности.

 - Ладно, хватит врать. Ты чё не спросишь, куда я твои деньги дел?

 - А куда ты их дел?

 - Я на них купил гараж, понял?

 - Ни черта не понял…

 - Чудак. Сейчас, пока страна не очухавшись от дефолта, всё сравнительно дёшево. Особенно недвижимость. На хазу, ясное дело, не хватило бы, а вот гараж – как раз впору. Года через два мы его толкнём за семь штук, не меньше.

 - Это хорошо, - вяло одобрил Сакуров, прикидывая, как бы ему не околеть за эти два года или не попасть в дурдом.

 - Кстати, что-то Мироныча давно не видно. Часом не помер?

 - Он нас переживёт. Ты сам говорил…

 - Кстати: ты мне не все деньги отдал?

 - Нет.

 - Тогда держи их в строгой заначке, а пропивать-проедать будем мои. Я давеча один трофей удачно пристроил, да три пенсии получил. Что думаешь насчёт дальнейшего скотоводства?

 - Думаю продолжать, у меня ведь нет пенсии.

 - Хорошо бы тебе на работу устроиться.

 - Хорошо бы. Да где её взять.

 - В Москве, вообще-то, можно устроиться, но там за жильё больше заплатишь, чем заработаешь. К тому же, пока ты там будешь копейки зарабатывать, здесь тебя по брёвнышку раскатают.

 - Факт.

 - И давай возобновляй самогоноварение, а то на покупное бухло много денег уходит.

 - Надо…

 - Да что ты какой-то пришибленный?

 - Устал, наверно… 

 Глава 63.

 В этот день они с Жоркой нарезались так, что Константин Матвеевич не видел никаких снов. А утром он встал ни живой - ни мёртвый, вспомнил, что они вчера пили и ужаснулся.

 «Ведь эдак и сгореть можно», - подумал он и пополз проверять Жорку. Тот, как ни в чём не бывало, колол дрова в своём дворе и орал какую-то строевую песню.

 «Во даёт», - мысленно прокряхтел бывший морской штурман и уполз к себе: кормить живность, топить печь и так далее. Когда он более или менее расходился, к нему в гости пришёл Жорка чаёвничать. Он принёс бутылку водки и кое-какой магазинной закуси.

 Не сгорев от чистого спирта в этот раз, Сакуров решил больше не искушать судьбы: он снова замутил брагу, а пока не пришло время гнать самогон, пил простую водку. И пил в меру. Пил и продолжал видеть сны, перемежая их беседами во сне и наяву с домовым. При этом Сакуров продолжал делать дела: он купил новых поросят, добыл корма и возобновил своё животноводство. Потом Жорка снова отвалил в своё Болшево, а в деревню припёрся Мироныч. Он усидел немного халявной водки, покушал домашней ветчины и сообщил приятную весть, что уезжает погостить в бывший Свердловск.

 «Что, к родственникам?» - поинтересовался Сакуров.

 «Нет, к однополчанину», - возразил Мироныч.

 «У вас же там один из сыновей живёт?».

 «Не хочу стеснять, - отмахнулся старый хрыч, - потому что у него семья, а квартира всего трёхкомнатная».

 «А однополчанина можно?» - от нечего делать спросил Сакуров.

 «А вы знаете, какая у него пенсия? – вопросом на вопрос ответил Мироныч. – Он, в отличие от меня, после войны не демобилизовался, а дослужился до генерал-майора. К тому же он одинокий, так что я его очень даже выручу, если поживу у него месяц-другой. В общем, следующие майские планирую отмечать вместе с товарищем по оружию…».

 «У него пенсия долларов на сто больше вашей», - зачем-то предположил Сакуров.

 «На сто двадцать», - поправил Мироныч, одолжился ведром картошки, оковалком ветчины, банкой огурцов и уковылял в Угаров.

 «Мне бы так, - с тоской подумал Сакуров, - а то корячусь тут, корячусь, а денег кот наплакал. И на хрена я все эти телевизоры с холодильниками и газовыми плитами покупал? Мог и без них обойтись…».

 А сны ему снились всё про ту же Сакуру, с упорством дорожного катка показывающие ему начало и конец мира, но в разных вариациях. То начало мира приурочивалось к явлению ангелоподобных драконов, затевающих хоровод вокруг Аматэрасу, то Сакура в очередном сне вырастала до размеров корабельной сосны, то Дзимму начинал обсаживать символическое дерево полезными корнеплодами. Затем с тем же упорством со всех четырёх концов света, но разными составами от карликовых циклопов до гигантских злыдней, на зарождающийся мир начинали двигаться силы первозданной тьма. Циклопы крушили всё подряд своими огромными не по росту сапожищами, злыдни, чей вид не поддавался внятному описанию, бессовестно мочились на новорождённые горы, леса и долы кислотной мочой. И Константин Матвеевич просыпался в холодном поту, проклиная своё умеренное пьянство.

 «Что, брат, хреново?» - ехидничал домовой, путаясь под ногами во время утреннего кормления поросят и приготовления собственного обеда.

 «Как ты меня достал!» - в сердцах восклицал Сакуров и освежался очередным стаканом водки.

 Затем пришла пора гнать самогон, и Сакуров снова чуть не сгорел, пробуя первач. Но он загодя запасся кефиром и не сгорел.

 «Блин, как бы бросить пить? - с тоской думал он, валяясь вечером на тахте напротив телевизора, имея возле тахты литровую бутылку самогона и трёхлитровую банку с солёными огурцами. – А то ведь сплошная белая горячка…».

 «Пойди, закодируйся», - советовал Фома, сидящий рядом на собственной сказочной табуреточке и починяющий игрушечные валеночки.

 «Что я, дурак, платить аферистам за то, во что не верю?» - огрызался Сакуров.

 А по телевизору показывали всякую дрянь. Причём по всем каналам. Каждые пять минут можно было посмотреть не то рекламу карамели от отечественного производителя, не то подгузников от «Baby dry». Ещё крутили кино про агента 007 и новости про Лужкова, обещающего сделать Москву самым лучшим городом мира сразу после того, как он разберётся с незаконной приватизацией гостиницы «Балчуг», переименует Москву в Moscow-city и станет её бессменным мэром с неограниченными полномочиями. Рядом с упырём Лужковым мелькала новая восходящая звезда российской политики, Владимир Путин. Тот ничего не обещал, перед каждым русским словом говорил «мня-мня (165)», но выглядел при этом более многообещающе, нежели Юрий Михайлович, чьим оригинальным лицом и волчьими повадками в любой приличной стране пугали бы непослушных детей.

 Сакуров бросил пить перед старым Новым Годом. Случилось это после очередной попытки снять в их деревне старинные медные провода. Снимать приехали цыгане на санях. Вместе с ними был один русский красавец-богатырь. Сначала приехавшие ободрали алюминиевую обивку на гараже покойного Алексея Семёновича, затем стали выламывать кусок чугунного рельса из сарая Гриши. Сакуров был в деревне один и, как всегда, в среднем хмелю. Услышав шум, он взял Жоркин обрез и вышел на улицу. Подошёл в мародёрам и закурил. Те приняли Сакурова во внимание и продолжили свои дела: трое цыган вытаскивали рельс, один с богатырём стали ладить стремянку к столбу.

 Сакуров докурил, прицелился и всадил заряд мелкой дроби в задницу богатыря. Потом из второго ствола хлопнул по лошади. Лошадь встала на дыбы, опрокинула сани с металлическим хламом и рванула из деревни.

 «Ну, дядя, молись Богу!» - зашумели цыгане, доставая ножи.

 Сакуров молча вставил в стволы по гильзе и наставил обрез на мародёров.

 «Ребята, это картечь», - сказал он и так посмотрел на цыган, что те молча подхватили скулящего богатыря и погнали прочь из деревни.

 «Всё, я или пью, и меня когда-нибудь пришьют пьяного, или я завязываю и работаю на эмиграцию из этой паскудной страны», - подумал тогда Сакуров и вылил остатки самогона в помойную яму.

 Два года, обещанные Жоркой до момента подорожания гаража, купленного на Сакуровские деньги, прошли, как кошмарный сон. Константин Матвеевич по случаю распродал телевизор с холодильником и магнитолой, сдуру купленные за нехилые деньги. Он как зверь вламывал в огороде, а пять месяцев в году, когда дачники разъезжались, почти не спал, охраняя своё добро в виде хрюкающего поголовья. Иногда к нему на подмогу приезжал Жорка, и тогда Сакуров мог смотаться по своим делам не то в Москву, не то в Рязань.

 «Ну, как, почём нынче наш гараж?» – постоянно спрашивал он Жорку.

 «Подождём ещё, - огорошивал его Жорка. – А что, ты куда-нибудь спешишь?».

 «Я от Петьки письмо получил, - признавался Сакуров. – Говорит, что поможет устроиться у него в Черчилле (166), однако если у меня будут свои деньги на перелёт до Оттавы и тысяч пять штатовских долларов на первое обзаведение. И ещё велел обрезаться в синагоге, взять справку на предмет иудейского происхождения и выучить английский».

 «Всего-то делов, - ухмылялся Жорка. – Ну, английский, ты, положим, выучишь, но как быть с обрезанием и справкой? Это наш батя может за четыре доллара (167) окрестить даже обезьяну из зоопарка, а с раввином такие штуки не проходят. И вообще: далась тебе эта заграница?».

 «Нет, подыхать мне здесь прикажешь! – начинал злиться Сакуров. – Тебе хорошо: ты рядом с Москвой живёшь, где денег на пропитание всегда добыть можно. И тебе не страшно, если деревню спалят, так как запасная хаза у тебя есть. А мне куда деваться изволишь? Раньше я бы в любом портовом городе легко нашёл бы и работу, и койку в общаге. А теперь? А теперь мне или в бомжи, или с раввином по-хорошему договариваться, или вешаться…».

 Английский Сакуров выучил. А вот с раввином договариваться не пришлось. Константин Матвеевич заработал ещё полторы тысячи долларов и деревню таки обесточили: сначала металлисты сняли провода на дальнем подходе к Серапеевке, потом попытались сунуться в деревню. Сакуров вызвал по сотовому телефону Жорку и, когда тот прибыл, поехал хлопотать насчёт света в город. Там его посылали в разные места и, наконец, выяснилось, что такой деревни, как Серапеевка, вообще не значится ни в каком-то земельном кадастре, ни в каком-то электрическом реестре.

 «Как же не значится, - изумлялся Сакуров, - а за что я тогда каждый год плачу деньги по графам «земельный налог», «вспомогательные коммуникации» и «природные ресурсы»?

 «А куда вы платите?».

 «В сельсовет!».

 «Так туда и идите со своей проблемой».

 «Так я оттуда и начинал!».

 «Ничем не можем помочь. Вот разве что за свой счёт…».

 «И сколько это будет стоить?».

 «Ну, если с заменой столбов, которые тоже спёрли, это будет…».

 «Спасибо, я подумаю».

 «А вот вы ещё можете обратиться к железнодорожникам, потому что их линия проходит рядом с вашей деревней».

 «Выходит дело, вы знаете, о какой деревне речь?! Несмотря на отсутствие какого-то педераста с каким-то маэстром?!!» – начинал беленеть Сакуров.

 «Вот ругаетесь вы зря, - урезонивали Сакурова электрические служащие, - поскольку у нас здесь культурное учреждение с образованными людьми, а не пивнуха с авторитетным барменом и безработными колхозниками. Но к железнодорожникам обязательно зайдите, хотя у них такие же работы стоят дороже нашего, потому что ихним министерством рулит деревенский крохобор Аксёненко (168), а нашим акционерным обществом – почти городской интеллигент Чубайс (169)».

 Поняв, что света ему не видать так же, как всей стране – светлого капиталистического будущего, Константин Матвеевич раздобылся керосиновой лампой, купил канистру горючего к ней и несколько электрических фонариков. Потом, чтобы не отстреливаться от наглеющих металлистов, сам снял провода и, пока Жорка сидел в деревне, отвёз их в приёмку. Затем Константин Матвеевич порезал свиней, закоптил мясо и выручил ещё тысячу долларов. Весна как раз начинала бренчать капелью за окном, на носу замаячили пахотные дела с посевными хлопотами, а Жорка устроился на работу курьером возить большие суммы денег. С каждой суммы ему платили два процента, и у бывшего интернационалиста выходило нехило. Потом он грохнул в чужом районе какого-то наркодилера, забрал у него пистолет Стечкина (170), всю дневную выручку и приехал в деревню.

 - Пить будешь? – первым делом спросил Жорка, вваливаясь в избу Сакурова. А когда односельчанин отказался, засел у него и стал пьянствовать сам, повествуя о своих подвигах.

 - Жорка, ты когда гараж толкать собираешься? – поинтересовался Константин Матвеевич, присаживаясь за стол и пробавляясь чайком с магазинными сухариками. – А то мне без света тут совсем худо. Хорошо – весна, день длинный, потом лето, но за летом и осень с зимой бывают.

 - Варфаламеев писал?

 - Я с ним созванивался.

 - Ну, и как?

 - Да хоть сегодня, но с обрезанным концом и справкой от раввина.

 - Да, брат, сколько лет тут вместе водку с прочей дрянью трескали, и только сейчас узнаём, что Петька – еврей.

 - Да какая разница? – удивился Сакуров.

 - Не скажи. Был бы русский – хрен бы то о нём когда-нибудь ещё услышал. А так – будьте любезны. Вот только с раввином геморрой…

 - Да никакой не геморрой. Я тут надыбал одного в Рязани. Всего делов – штука долларов. Они ведь, наши раввины – тоже люди, не то, что те, которые за дальним рубежом Талмуд проповедуют. Вот только без гаража у меня денег пока маловато.

 - Ну, если тебе так уж неймётся, могу спонсировать, - предложил Жорка, - а деньги за гараж потом возьму себе.

 - Слушай, а за сколько можно сейчас продать наш «Фольксваген»? – спросил Сакуров.

 - Тыщи за три зеленью, не больше, - авторитетно сообщил Жорка.

 - Так это ж вообще красота! – воскликнул Сакуров.

 - Слушай, давай подождём, а? – предложил Жорка. – Сейчас весна, потом лето. Вот уберём урожай и – гуд бай! Аккурат на бархатный сезон ты и попадёшь в свой Черчилл. Ну?

 - Жорка, ты не хочешь, чтоб я уезжал? – прослезился Сакуров.

 - Не хочу, - признался Жорка.

 - Но ведь мне всё равно здесь не жить! – воскликнул Сакуров. – Ведь деревня всё равно обречена!

 - Мы бы могли купить тебе квартиру в Угарове.

 - Ты с ума сошёл! – вздрогнул от ужаса Сакуров, представив себе районный центр с двумя асфальтированными улицами, не проходящей грязью на прочих, покосившимися столбами линий электропередач и канализацией, разработанной в Угарове, как и во многих российских городах, открытым способом в виде обычных сточных канав от дома к дому и так далее до ближайшей загородной лощины. – Вот если бы я здесь родился и вырос, но я ведь видел и лучшую жизнь!

 - Ладно-ладно! Но до осени подождёшь?

 - До осени подожду…

 - Ведь чем больше денег ты с собой возьмёшь, тем лучше. Я, кстати, планирую торчать тут до осени безвыездно.

 - А как же твоя работа?

 - А как же мой наркодилер?

 - Да, правда. Мафия таких дел не прощает. Но как ты додумался до подобной авантюры?

 - Мафия! Сейчас этим делом в Москве с Подмосковьем рулят сотрудники министерства внутренних дел. Порядок такой, что только держись. Главное дело – не надо бегать в поисках наркоты: возле каждой высотки стоит специальная чёрная машина, в ней круглосуточно сидит специальный проверенный товарищ с отличным послужным списком, не опорочивший себя сомнительными связями с КПРФ и нацболами Лимонова, а также не имеющий никаких вредных привычек вплоть до курения табака. Каждый наркош, московский или подмосковный, знает, где стоит нужная машина и почём в ней товар. А так как сиделец в машине крышуется самим МВД, то никаких проблем с безопасностью и конкуренцией у него не бывает. Хотя каждый на всякий случай имеет при себе волыну (171).

 - Однако твой товарищ проблему таки поимел? – напомнил Сакуров о своём вопросе.

 - Ну, да, - легко согласился Жорка и выпил немного привезённой водки. – И получилось всё довольно спонтанно. Отвёз я как-то раз сумку денег одному бизнесмену в Южное Бутово, канаю себе налегке обратно до ближайшей стоянки маршруток и вижу похожую машину с похожим товарищем. От машины как раз отваливает клиент, и товарищ дверцу на себя тянет. Ну, тут я. Дайте, говорю, господин хороший, и мне, но только не какой-нибудь дряни, а чистого снежка с полграмма. И сую ему в харю десять бумажек по штуке наших сраных рублей. Ну, он за деньги, а я беру его за руку и выдёргиваю из салона. Да головой ему в пятак. Тот вырубается, но, пока я его шмонаю на предмет выручки, включается и пытается достать пушку. Тут я повторяю с головой, поскольку она у меня дубовая, отбираю волыну и грохаю ею его по кумполу. Однако не рассчитал удара и убил данного товарища на хрен. Впрочем, будь моя воля, я бы кончал их и их хозяев на месте без суда и следствия. Я, наверно, не говорил: месяц назад у меня племянник помер от наркоты…

 - Иди ты!

 - Да, брат, такие дела. Малец ещё в школу ходил.

 - Однако тебе повезло сухим из воды выйти.

 - Так я же в своё время не связистом при штабе батальона инфантерии (172) служил.

 - Это понятно…

 В этом году, как и во все прежние, Константин Матвеевич не собирался пахать огород весной. Он перепахивал его с помощью наёмного трактора осенью, за зиму земля слёживалась, а весной Сакуров просто нарезал грядки и гряды вручную, без всякого трактора. Потом перекапывал междурядья, рыхлил грядки, окучивал картошку и так далее, пока не приходила пора собирать урожай. На первый взгляд казалось, что зачем корячиться вручную, когда есть железный дурак всего за двадцать долларов? И однажды Константин Матвеевич клюнул на такую лёгкость. Но потом побегал без малого сутки по пахоте, высунув язык и разбивая тяжёлыми граблями комья земли, и завязал с этим делом. Соседкам, трём дебёлым бабищам, конечно, трактор годился по-любому, потому что осенью они не пахали. А так как земли они обрабатывали много меньше Сакурова, то втроём с рыхлением пахоты у них получалось веселей. Вот соседки и хлопотали насчёт железного коня каждую весну. Хотя последнее время особенно хлопотать не приходилось, поскольку после развала колхозов с совхозами предложение машинно-тракторных услуг стало много превышать спрос на них.

 В эту весну, в общем, тракторист прибыл в их деревню сам. Начал он с тётки Прасковьи, потому что военный из-за жадности свой огород копал вручную, а Нина Михайловна с Петровной на хозяйство забили. Потом тракторист сунулся к Грише, но тот от его услуг отказался. Затем тракторист впарил себя родственникам Жукова, каковые родственники ковырялись на огороде «охромевшего» хозяина. Затем отпахались вековухи. После них молодой механизатор, непьющий и некурящий владелец симпатичного колёсного тягла с плугом и бороной на одной подвеске, притарахтел к Сакурову.

 - Хозяин, огород пахать будем?

 - Да надо бы, - засомневался Константин Матвеевич. Он видел, как работает тракторист на огороде соседок, как он аккуратно и тщательно разборонил пахоту, после чего вековухам не предстояло бегать по ней и дополнительно рыхлить землю тяжёлыми граблями.

 - А красиво сработал, - поддакнул Жорка, нарисовываясь поблизости. – На такую красоту можно сразу и высаживаться.

 - Да, я, пожалуй, соглашусь, - решился Сакуров и пошёл разгораживать въезд в огород.

 - А вы тоже будете? – почтительно спросил тракторист Жорку.

 - Всенепременно, - согласился Жорка и пошёл домой опохмеляться.

 - Тогда я мухой, - засуетился тракторист, - потому что как бы в соседней деревне конкурент не объявился…

 - Ты поаккуратней, - на всякий случай предупредил Константин Матвеевич и пошёл в огород, наблюдать работу механизатора.

 Закончив пахать Сакуровский огород, тракторист решил подровнять концы и, когда пыхтел на ближней стороне, зацепил плугом вишню. Сакуров, стоя у ограды в углу огорода и перекуривая на пару с Жоркой, видел, как крайний лемех плуга, «подъехав» к основанию дерева, легко вырвал его с корнями и потащил за собой. У Сакурова потемнело в глазах и зазвенело в ушах. Затем он увидел яркую вспышку, обычная вишня превратилась в поникшее декоративное деревцо с пурпуровыми листочками и розовыми махровыми цветами, из-под неё выбежал Фома в растерзанном кафтане, а рядом вспорхнула стайка испуганных фиолетовых ёжиков. Трактор не в тему газанул едкой копотью, и вспышка перед глазами Сакурова стала меркнуть: Сакура, Фома и ёжики распались и опали на землю серым прахом, а Константин Матвеевич потерял сознание. 

Глава 64.

 - Вот так я и стал японцем, - сказал господин Сакура и достал из сумки большую бутылку Смирновской, купленной в Токио. Он свернул с горлышка пробку и вернулся в начало деревни, побрызгал возле бывшей избы Виталия Иваныча, вылил граммов пятьдесят на основание фундамента избы Семёныча, покропил пепелище Ивана Сергеевича, а затем вернулся и плеснул на руины Мироныча.

 - Да, брат, я знаю, что ты тоже помер, - пробормотал господин Сакура, сделал солидный глоток и завинтил пробку. – А теперь к Жорке…

 Жорка жил в соседней деревне. Это он помог соседу стать японцем. Это Жорка, когда Сакуров вырубился на своем огороде, сначала накостылял трактористу, а потом вызвал по сотовому телефону скорую. Когда скорая приехала, Жорка договорился с её экипажем за двести долларов, что они доставят его и занемогшего Сакурова в приличную областную клинику. Потом Жорка позвал военного, дал ему ключи от Сакуровской избы и велел стеречь её, хозяйство, а также свою избушку, пообещав за качественную охрану пятьдесят долларов.

 Устроив Сакурова в клинике и пообещав врачам хороший гонорар, Жорка рванул в Москву и за триста долларов напряг одного стажёра из «Инюрколлегии» (173) на поиск отца Сакурова. Стажёр взялся за дело рьяно, поскольку Жорка пообещал ему ещё тысячу по окончании изысканий с положительным результатом. Потом Жорка вернулся в деревню и толкнул за три тысячи долларов «фолькс». Толкнув «фолькс», а также рассчитавшись с военным и пообещав ему ещё пятьдесят долларов, бывший интернационалист укатил в Болшево и продал гараж за семь тысяч долларов. Затем Жорка навестил Сакурова, и, убедившись, что сосед пошёл на поправку и уже едва-едва ворочает языком после инсульта, бывший интернационалист влил в лечащего врача и вспомогательный медперсонал пятьсот долларов и отвалил в деревню. Там он сначала нашёл заначку Сакурова, а потом получил известие от стажёра, что отец Сакурова найден в одном из интернатов Иокогамы для пожилых одиноких моряков. После этого известия Жорка выехал в Москву, дал стажёру штуку за труды и ещё четыре, чтобы тот летел в Иокогаму и напрягал отца Сакурова на документальное оформление родственных связей с сыном. Стажёр улетел и ещё через неделю сообщил об успешном завершении миссии. На что получил строгие инструкции, согласно которым стажёр должен был привезти все документы, необходимые для признания Сакурова подданным страны восходящего солнца и последующего выезда на родину половины его предков (174). Стажёр вернулся с документами мухой, всего через две недели после получения последнего поручения, причём приехал на новенькой «Хонде», набитой ноутбуками. Прибыв, стажёр выторговал у Жорки в обмен на требующиеся документы ещё полторы тысячи долларов и занялся коммерцией. А Жорка продал всё, что мог, и наркодилерскую волыну в придачу, купил билет другу в один конец до Токио, и, влив в лечащего врача с персоналом ещё штуку долларов, забрал Сакурова из клиники. Потом Жорка отдал Сакурову все оставшиеся деньги, ещё раз пообещал не бросать Сакуровских котов и кошек на произвол судьбы, наказал звонить и посадил друга в самолёт.

 - Вот так я и стал японцем, - задумчиво повторил господин Сакура, направляясь в сторону Лопатина. Град к тому времени перестал стучать по затвердевшим листьям ракит, и вместо него пошёл пушистый редкий снег; он подолгу порхал в воздухе и нехотя падал на слегка подмёрзшую землю. Господин Сакура шёл полем по едва угадывающейся тропе, вдоль своеобразных пеньков, оставшихся на месте бывших электрических столбов. Когда странный японец миновал пятый, он свернул круто вправо и вошёл в едва заметную, сильно заросшую просеку. Здесь господин Сакура окунулся в ржавый ворох умершей листвы и белый шорох наступающей зимы.

 Прилетев в Токио, Сакуров, наконец-то, встретился с отцом. Они сели в такси и уехали в один из пригородов Иокогамы. В тамошней префектуре Сакурову выдали документы на имя Куньо Сакура и предложили на выбор три квартиры. При этом ему сказали, что на первые три года он освобождается от квартирной платы. Сакуров выбрал ту, что с видом на океан. Затем он прошёл двухмесячный курс бесплатной медицинской реабилитации, необходимой после инсульта и его лечения в условиях демократической России. Реабилитировавшись, новоиспечённый Куньо сан вплотную занялся японским языком и навигацией для каботажного плавания в акватории острова Хонсю. И уже через год получил аттестат шкипера и работу на дизельном буксире. С отцом Куньо сан встречался каждое Воскресенье. Они гуляли в парке возле старой гавани, бывший россиянин в беседах с пожилым моряком тренировал свои навыки в разговорной японской речи, а их отношения, сначала прохладные, всё больше налаживались. А так как, благодаря щедрости городских властей, предоставивших бывшему подданному РФ бесплатные жильё, лечение и курс штурманской переподготовки, у новоиспечённого японца водились деньги из тех, что он привёз из России. Благодаря такому удачному стечению обстоятельств качества японского гостеприимства и российской запасливости, отец и сын могли по несколько часов проводить в одной старой таверне. Сначала Куньо сан пытался пить сам и угощать старика сакэ, но потом они оба, причём довольно скоро, перешли на Смирновскую водку. Отец, первый раз угостившись из рук сына водкой, сильно обрадовался и поведал о том, как он познакомился с этим чудесным напитком в одном из советских дальневосточных портов. При этом спросил, почему они пьют смирновку, изготовленную во Франции, а не «Столичную» из самой России. На что сын молча передёргивался и продолжал заказывать смирновку.

 Первый раз Сакуров позвонил Жорке из Японии, когда получил документы. Он поведал ему о своих успехах, а Жорка рассказал про деревню. О том, что он уже собрал урожай и заколачивает свою и Сакуровскую избу на зиму. После чего Жорка собирался переехать сам и перевезти Сакуровских котов с кошками в своё Болшево. Сакуров прослезился и пообещал Жорке, что никогда не забудет его доброты.

 Потом Сакуров и Жорка созванивались раз в три месяца, затем стали общаться с помощью Интернета. Так Константин Матвеевич узнал, что первым сгорел дом Виталия Ивановича. Потом сгорел дом Гриши. Затем какие-то бродяги подпалили хибару военного. Потом Жорка сообщил, что устроился на постоянную работу и в деревню, которую за две зимы дотла разорили жители соседних сёл, больше не собирается. А спустя семь лет, когда Жорка ушёл с очередной работы, разругавшись с очередным начальником, а его супруга вышла на законную пенсию, они с женой стали искать для покупки новый дом в новой деревне. И не придумали ничего лучшего, как купить дом в соседнем с бывшей Серапеевкой посёлке, именуемом Московским. При этом Жорка мотивировал свой с женой выбор тем, что один хрен во всей России жизнь говно, так уж лучше жить в том, где тебя все знают, и ты уже знаешь всех.

 - Да, брат, своё говно, оно ведь сначала ближе другого к своей заднице, а потому пахнет много терпимей остального (175), - несколько замысловато вслух пошутил господин Сакура и пересёк железку. Затем миновал ещё одну просеку и вошёл в посёлок. Раньше этот посёлок, именуемый Московским, изобиловал зажиточными жителями и подсобной живностью: избы смотрелись ухоженно, по улицам разгуливала всевозможная птица, а на скамейках сидели довольные жизнью крепкие тётеньки и хорошо упитанные пьяноватые дяденьки. Теперь из тридцати изб жилыми остались семь, причём пять из семи изб предназначались для продажи на хрен дуракам вроде Жорки и его жены.

 - А я ведь приглашал его, балбеса, в Японию, вместе с женой и оставшимися кошками, - снова вслух сказал господин Сакура. Говорил он по-русски, причём делал это с видимым удовольствием.

 Тем временем снег пошёл сильней, и улица посёлка ещё плотней запахнулась пушистой полупрозрачной шалью, в перспективе показывая сплошную белизну чудом тканного природного убора. Где-то там, метрах в тридцати от путника и в пятидесяти от границы белой невидимости, нарисовался мужик с ведром. Мужик стоял к господину Сакуре задом, к срубу колодца – передом. И, пока он так стоял, очевидно, закуривая, на господина Сакуру напали две собаки. Они выскочили на улицу и принялись яростно обгавкивать приезжего. На что тот молча достал из сумки кольцо колбасы, отломил от него два конца и бросил грозным стражам. Те сожрали колбасу и припустили за благодетелем, повизгивая от восторга и помахивая хвостами.

 Мужик с ведром обернулся на шум и Константин Матвеевич узнал Жорку. Приезжий ускорил шаг, а Жорка подбросил ведро высоко над головой и заорал:

 - Костя, сучье рыло, а я думаю, чего ты не звонишь и в Интернете не появляешься??! А ты – вот он!!!

 Жорка, как всегда, был под мухой и орал так, что перекрикивал собственное эхо.

 - Жорка! – сказал господин Сакура, пробежал оставшееся расстояние и, наконец-то, обнялся с другом.

 - Ну, блин, ну, молоток! – вопил Жорка. – А какой стал красавец! Интурист, ей-Богу, интурист! Жена, готовь праздничную закусь! Сейчас загудим, чертям тошно станет! Главное – компания, а то мне тут и выжрать путём не с кем: или вороватые хроники, или жлобы в завязке. Так что мы тут торчим, как памятники сухому закону? Пошли в избу…

 - Жорка…

 - Да, ладно, не хнычь. Как сам?

 - Нормально. Теперь хожу вторым помощником на трампе. Купил домик на берегу бухты. Отец умер. И я ведь прошлым летом был у Петьки Варфаламеева в Черчилле…

 - Знаю. Про домик ты мне сам давеча рассказывал, когда приглашал переехать к себе на постоянное место жительства. А про Петьку я от него самого слышал, потому что мы с ним иногда созваниваемся. Ну, как тебе моя новая хибара?

 - Да ничего…

 - Чё, ничего? Чё, ничего?? Ты чё морду воротишь, турист? Не нравится? А вот ты погляди, какие я двери в сенях новые соорудил! А какой навес над сараем присобачил?!! Или вот – фундамент усилил!

 - Эх, Жорка!

 Над деревней, неназойливо укутываемой снегом, стояла патриархальная русская тишина, нарушаемая далёким собачьим лаем, редким карканьем случайных ворон и радостными воплями контуженного Жорки Прахова. Где-то в стороне бывших совхозных садов бахнул ружейный выстрел. А из дверей, которые якобы внове соорудил неунывающий Жорка, выкатилась его жена-сказочница.

 - Ну, здрасьте, давно не виделись! – упёрла руки в боки Жоркина жена. – Мало, он тут один водку трескает, теперь у него компания появилась!

 КОНЕЦ.