НАРОДОВОЛЬЦЫ.

ДРАМАТИЧЕСКАЯ ХРОНИКА В ДВУХ ЧАСТЯХ.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА.

Желябов, 30 лет.

Фроленко, 31 год.

Плеханов, 23 года.

Михайлов Александр, 25 лет.

Михайлов Тимофей, 21 год.

Кибальчич.

Морозов, 25 лет.

Гольденберг, 24 года.

Окладский, 21 год.

Рысаков, 19 лет.

Перовская, 26 лет.

Фигнер, 27 лет.

Якимова, 24 года.

Молодой народоволец.

Народовольцы.

Александр Второй, император, 62 года.

Лорис-Меликов, министр, 54 года.

Муравьев, товарищ прокурора, 30 лет.

Добржинский, следователь, 30 лет.

Княгиня Юрьевская, 30 лет.

Победоносцев, обер-прокурор синода, 54 года.

Дурново, следователь.

Сановник.

Судебный пристав.

Офицеры.

Свидетельница.

Полицмейстер.

Левый.

Правый.

Западник.

Славянофил.

(петербургские интеллигенты).

Провинциал.

Крестьянин.

Крестьянка.

Мастеровой.

Человек в очках.

Студент.

Студентка.

Мальчишка.

Учительница.

Торговка.

Нищенка.

Горничная.

Бабы, шансонетки, публика.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Перекресток петербургской улицы. 3 апреля 1881 года. Раннее утро. Морозно. На углу правительственное объявление, извещающее о предстоящей казни государственных преступников. Их повезут здесь. Медленно сходятся люди. Каждый хочет занять место повыгоднее, откуда лучше будет видно. Все неестественно оживлены. Толпа, ее жизнь, настроение – постоянный фон происходящих событий.

Мастеровой (гасит один за другим фонари). Всем поглядеть охота, ох, народ… что балаганы на Марсовом, что казнь… С Охты идут, с Коломны тянутся, Васильевский на ногах с ночи… Ох, народ, ну, народ… (Продолжает гасить фонари. Уходит.)

Появляется торговка с ящиком, скамейкой и жаровней.

Торговка (пробует голос). А вот горячие, а вот горячие, с пылу с жару, а вот… (Обычно.) Замаялась совсем, господи… Здесь в подворотне, что ли?

Входят два господина – Западник и Славянофил.

Славянофил. Уж будьте справедливы, это лучшая судебная речь нашего столетия. Ваши французы гордятся витийством Гамбетты, но, уверяю вас, речь прокурора Муравьева…

Западник. Он все еще товарищ прокурора.

Славянофил. Ну, это уже ненадолго. Когда он указал на цареубийц, это был жест, достойный новгородского веча.

Торговка (вдруг громко). А вот горячие!

Западник. Дура!.. А вы знаете о том, что трое весьма известных представителей нашей юстиции отказались быть обвинителями и молодого Муравьева нашли лишь в последний момент. Полагаю, европейское общественное мнение сыграло в их отказе не последнюю роль!

Славянофил. О господи, доколе ж будем Европою судить отечественные наши драмы! (Понизив голос.) Но я их понимаю… Однако же если быть справедливым…

Входит Сановник.Славянофил и Западник сдержанно кланяются ему.

Западник. У вас есть билет к эшафоту?

Сановник(возбужден, у него в руках газета). Вы послушайте, вы послушайте, господа, что они теперь-то пишут! (Читает газету.) «Царь убит. Русский царь у себя в России, в своей столице, зверски, варварски, на глазах у всех. Вот как а? Вот как они теперь пишут в своей слезливой газетенке! А кто, как не они?.. Кто, как не они, наши доморощенные либералы, толкали его на реформы, на бесконечные изменения, преобразования, улучшения, усо-вер-шен-ство-ва-ния? А? Кто, я вас спрашиваю!

Входят крестьянин и крестьянка.

Крестьянин. Здесь, что ли, станем?

Крестьянка. Как скажешь…

Торговка. А ну, рязанский, помоги!

Крестьянин. Помочь можно, отчего не помочь. (Берется за ящик.) Тетка, булькает что-то. (Рывком поднимает ящик.)

Торговка. Да тише ты, скаженный, не разбей, а то я тебе булькну – товар весь попортишь!

Сановник (продолжая читать газету). А теперь они пишут: «…русскою же рукою. Пусть жгучая боль стыда и горя проникнет из конца в конец нашу землю…».

Крестьянин (отнес ящик в подворотню). А здесь видать будет?

Мастеровой (возвращаясь). И чего тебе видать-то надо! Ну, народ…

Крестьянин. А как злодеев кончать будут. Всякому посмотреть лестно… У государя и указ, говорят, готовый на столе лежал, чтобы, значит, платежи за землю сымали, а господа его за это и…

Торговка. Впервой в Петербурге, что ли? Болтаешь, гляжу, много. (Пробуя голос) А ну, кому горячие, а вот горячие!..

Сановник (продолжая читать). А теперь они пишут: «И содрогнется в ней ужасом и скорбью всякая душа!» Позволю себе спросить, милостивые государи, где душа ваша раньше-то была?!

На перекрестке становится оживленнее. Толпа растет.

Справа на авансцене – домашний кабинет товарища прокурора Муравьева. Слева – камера Желябова.

Николай Валерианович Муравьев – молодой человек, быстрый и нервный. Он готовит обвинительную речь. Работает серьезно, без тени иронии. Готовые места произносит вслух, с пафосом, увлекаясь, воображая перед собой зал суда.

Желябов готовится к защите. Так же, как и прокурор, он пробует репетировать некоторые места своей речи. Так же, как и прокурору, ему едва исполнилось тридцать лет.

Муравьев. Провидению было угодно избрать меня голосом русской совести… Это моя Плевна… (Задумывается.) Главное – торжественность и в необходимом месте – страсть. (Берет со стола бумагу, читает, жестикулирует.) Речь моя должна покоиться на двух принципах. Принцип первый – такого еще не знала история. Принцип второй – моими устами говорит вся Россия. Что ж, она и в самом деле говорит моими устами, господин Желябов. Моими, а не вашими! Начну так: «Господа сенаторы, господа сословные представители! Призванный быть на суде обвинителем неслыханного в истории человечества злодейства, я чувствую себя неспособным…» Плохо «неспособным»… «Я чувствую себя подавленным», да-да, подавленным. Итак: «Господа сенаторы, господа сословные представители…» И здесь нехорошо – «истории человечества»… Это после, понятие «русский» нужно заявить тотчас же, тогда в апогее я откажу злодеям в праве именоваться русскими… (Задумывается.) Так. «Господа сенаторы, господа сословные представители! Призванный быть на суде обвинителем величайшего из злодеяний, когда-либо совершавшихся на русской земле, я чувствую себя подавленным скорбным величием лежащей на мне задачи…». Скорбным величием… «Величайшего», «величием»… И здесь стиль нехорош, но так нужно, этого ждут. Да, величайшего! (Взвинчивает себя.) И не указывайте мне, господа историки, что царевич Алексей замучен собственным отцом, и что Петр Третий прикончен любовниками царственной супруги, а Павла Первого изволили задушить с ведома собственного сына, – я это знаю не хуже вас, но подданным российской короны этого знать не следует, да они и не желают этого знать! Разве принцип монархии унижается недостойностью монарха? А принцип монархии есть древняя воля русского народа! И потому… (Хватает бумагу.) «Как русский и верноподданный, как гражданин и как человек, я исполню свою обязанность, положив на нее все силы, всю душу свою!..» (Успокаивается.) Подсудимый Желябов в этом месте язвительно улыбнется, ну-ну… А как же иначе! Он неспособен чувствовать и понимать то, что чувствуют и понимают другие люди, носящие образ божий!

Желябов. Да, православие отрицаю, хотя сущность учения Иисуса Христа признаю! Но вера без дела мертва есть. Я верю, что всякий истинный христианин должен бороться за правду, за права угнетенных, и если нужно, то за них и пострадать, – такова моя вера.

Муравьев. Судебное следствие, полное потрясающих фактов и страшных подробностей, раскрыло мрачную бездну человеческой гибели, ужасающую картину извращения всех человеческих чувств и инстинктов…

Желябов. Господин товарищ прокурора представляет правительство, которое даже вообразить не смеет, что могут существовать общественные мысли, не одобренные его цензорами, что могут быть политические деятели, думающие о благе народа, но стоящие вне его иерархической власти. (С горечью.) Не даст мне этого сказать, оборвет председатель… Хотя у меня нет защитника и посему я – сторона в процессе. Впрочем, нарушение процессуальных норм в политических процессах российской империи есть тоже норма, господин товарищ прокурора!.. Все не то, не то, я не имею права тратить слова, чтобы дискутировать с ним. Надо защитить партию. Заставить дрожать эту сволочь при одном имени «Народной воли». (Пишет.) Ничего не дадут сказать. Разве что Соня возьмет часть на себя?.. Нет, у нее защитник, ей и совсем не позволят…

Муравьев. Мне предстоит воспроизвести перед вами картину заговора, жертвою которого пал в бозе почивший государь император… Итак, пятнадцатого июня тысяча восемьсот семьдесят девятого года – я начну издалека – в городе Липецке, Тамбовской губернии, происходил съезд членов революционной партии.

Желябов (продолжает). Да, мы собрались тогда в Липецке, чтобы составить группу и решиться на насильственный переворот, но нас довели до этого. Я работал на юге, в деревнях, занимаясь мирным распространением своих идей… Мы съехались в Липецке, там удобно, курорт на водах, еще Петром заведенный, больных много… (Пауза.) Тогда о смерти я не думал, нет, не думал.

Липецк. Курзал. Среди гуляющей публики появляются народовольцы,они маскируются под больных, смешиваются с толпой, время от времени подходят к павильону, пьют воду…

Морозов. Согласны ли все со мною в том, что деятельность общества «Земля и воля» более невозможна и что способы борьбы, предлагаемые нашей группой «Свобода или смерть», выход единственный? Согласны ли все со мною в том, что вооруженная борьба – лучший способ дезорганизовать правительство и создать повсеместно условия для освобождения народа? Согласны ли…

Михайлов. Пейте воду, пейте воду по четыре стакана, таков курс лечения. Очередь соблюдайте, мы на курорте.

Фроленко. Я деревенщиком родился, деревенщиком и остаюсь. И главную цель свою вижу в пропаганде крестьянства на восстание!

Михайлов. Вынудив у правительства конституцию, завоевав свободу, мы отойдем в сторону и вновь займемся пропагандой социализма в народе.

Гольденберг. Нет, отчего же в сторону? Когда я с кинжалом, когда я с револьвером шел на губернатора в Харькове, когда я убил его…

Желябов (появляясь из толпы больных). О господи, святая российская привычка вести спор, следуя за собственным характером, а не за логикой вопроса.

Михайлов. Истинно так! Я ему про Фому, он мне про Ерему!

Желябов. Так вот, как секретарь, я резюмирую. Согласны ли вы с тем, что беззаконные действия правительства, подавляющего всякую возможность пропаганды в деревне, вынуждают нас перенести работу в города…

Фроленко. Временно перенести.

Желябов. Временно перенести работу в города и ответить политической борьбой на террор правительства? Баллотирую. Морозов?

Морозов. Да.

Желябов. Фроленко?

Фроленко. Поскольку иного не видно…

Желябов. Михайлов?

Михайлов. Да.

Желябов. Гольденберг?

Гольденберг. Разумеется.

Желябов. Перехожу к другому пункту. Согласны ли вы с тем, что для этой политической борьбы возникла потребность создать в обществе «Земля и воля», с которым мы не порываем, особую боевую группу для действий по-новому?

В это время старуха, которую поддерживают под руки, узнает Михайлова.

Старуха. Николя, Николя! Вы ли это, мне маман писала…

Михайлов (своим). Несчастная русская революция! (Громко.) Вы ошиблись, сударыня, я Петров. Мое имение в Пензенской губернии!

Старуха. Ах, простите, голубчик, обозналась.

Михайлов (своим). Этот пункт решен.

Гольденберг. Действия по-новому я понимаю так – с кинжалом и револьвером… продолжить дело Соловьева, идти на царя, если надо – я…

Желябов. Нет. Если надо – не ты. Ты еврей, а царя должен поразить русский, чтобы не было толков.

Михайлов. И дело это организации, а не отдельной личности, я убедился в этом, содействуя Соловьеву. Когда царь зигзагами бежал от него по Дворцовой… одного человека было бы достаточно… Несчастная русская революция!

Гольденберг. Но ты достал ему револьвер!

Фроленко. Опять мы в сторону!

Желябов. Это сторона важная. Но я никогда не брошу агитации народа.

Фроленко. И все-таки лучшая агитация – бунт!

Желябов. Резюмирую. Согласны ли вы с тем, что в случае, если «Земля и воля» не примет нашего образа действий, мы образуем независимую группу…

Михайлов. Исполнительный комитет!

Гольденберг. Разумеется.

Фроленко. Разойтись с товарищами? Ведь для них взгляды наших эмигрантов-теоретиков, и раньше всего Лаврова, все еще катехизис социалиста!

Желябов. Мы убедим их в том, что условия изменились!

Михайлов. Но встречу нашу будем держать в тайне.

Желябов. Мы ее раскроем, если в Воронеже примут нашу программу.

Морозов. Я прочитаю ее. Она нарочно такая коротенькая. Я заметил – чем больше деталей, тем больше будут возражать… Слушайте! (Читает.) «Наблюдая современную общественную жизнь в России, мы видим, что никакая деятельность, направленная к благу народа, в ней невозможна вследствие царящего в ней правительственного произвола и насилия. Ни свободного слова, ни свободной печати для действия путем убеждения в ней нет. Поэтому всякому передовому общественному деятелю необходимо, прежде всего, покончить с существующим у нас образом правления, но бороться с ним невозможно иначе, как с оружием в руках. Поэтому мы будем бороться до тех пор, пока не достигнем таких свободных порядков, при которых можно будет беспрепятственно обсуждать в печати и на общественных собраниях все политические и социальные вопросы и решать их посредством «свободных народных представителей».

Желябов. Фроленко?

Фроленко. Что ж, хорошо.

Желябов. Михайлов?

Михайлов. Да.

Желябов. Гольденберг?

Гольденберг. Разумеется, я…

Желябов. Что ж, клятва?

Гольденберг. Да, разумеется, клятва… кровью!

Первый офицер (пританцовывая). Однако же холодно, черт возьми.

Второй офицер. Хотя бы разрешили погреться… Скоро ли…

Третий офицер (подходя). А, гренадеры-мученики, с полуночи?

Первый офицер. Не то что вы, бары, лейб-гусары, с теплых постелей!

Второй офицер. Да не из своих, поди, а? Хоть бы погреться…

Третий офицер. А вот я сейчас проясню. (Убегает.)

Входят еще два господина – Левый и Правый, присоединяются к Западнику и Славянофилу.

Левый. Над царствованием его висел злой рок… девять покушений… но он висел и над нами. В то самое время, когда душа его рвалась закончить великие начинания…

Западник. Полагаете, сын не завершит их?

Славянофил. Каковы помощники будут. Помощники и сгубили мягкого, тонкого духом.

Правый. Болтовня! Болтовня, господа, не болтать сейчас следует, а каленым железом, дыбою лечить Россию, заболтались!

Сановник. Истину говорите, при Николае Павловиче все было тихо.

Славянофил. Изменения необходимы, но свои, свои, господа, доколе же на Англию да на Францию кивать будем? В такой день, как сегодня…

Западник (перебивая, горячо). В такой день, как сегодня, помяните мое слово весь этот ужас, этот кошмар России… теперь наконец, на мир посмотрят, одумаются, это больше никогда не повторится, до предела дошли!

Третий офицер (возвращаясь). Господа, господа, так нельзя больше! Нам спешиться разрешили, тут «буфет» в подворотне…

Первый офицер. Давайте по очереди, господа, один туда, а двое здесь останутся.

Второй офицер. И то дело, ну бегите, вы мученик!

Первый офицер бежит в подворотню. Из парадного выходит хорошенькая Горничная.

Второй офицер. Мадемуазель, Вы здесь живете?

Горничная. Мы здесь стоим.

Второй офицер. Позвольте постоять рядом?

Горничная. Рядом? Извольте, места много.

Западник. Предела России? Предела России нет…

Левый. Проклятие незавершенного тяготело над ним…

Горничная. Меня зовут… нет, зачем же вам знать мое имя?

Торговка (из подворотни). А вот горячие с пылу жару, а вот пирожки горячие, а вот горячие!..

Крестьянин.Тетка, а если я к тебе, к примеру, в долю бы вошел?

Торговка (оглядывал его, иронически). Ты, в долю? Господи, посмотрите вы на него!

Второй офицер. Все-таки скажите… Мария? Горничная. Ан, нет!

И тут в глубине сцены вспыхивает негромкий дивертисмент – три шансонетки, канканируя, исполняют бравурную песенку.

2.

Воронеж. Улица. По-одному проходят участники липецкой встречи.

Михайлов. Мы ехали в Воронеж. А группа оставалась рыхлой, а я мечтал о такой организации, которая станет для своих членов всем – религией, молитвой, станет действовать, как шестеренки колес.

Фроленко. Трудней всего давалось сознание необходимости подчинить свои действия какому-то центру, необходимости всей этой тайны, конспирации. Мы, русские, с большой неохотой и медленно со всем этим примиряемся…

Гольденберг. Ну, теперь пойдет… Желябов – вот энергия, теперь на царя, разумеется, на царя…

Морозов. Мы пробирались сюда группами, по двое, по трое… Я ехал с тяжелым чувством, ожидал себе исключения из «3емли и воли». Как же! Мы образовали тайное общество в тайном обществе! Но иначе я не мог.

Желябов. Если б они знали, что, отправляясь в Липецк, я думал согласиться на одно покушение… А я уже в организации для многих покушений! Потому что иного пути нет!

Все расходятся, растворяясь в сумерках города. Высвечиваются Муравьев и Желябов. Они продолжают работать над своими речами.

Все мгновенно выхватывают маленькие кинжалы и соединяют их. И быстро исчезают в толпе.

Перекресток петербургской улицы. Толпа увеличилась. Появились офицеры.

Муравьев. Непременно о молодежи сказать… Надо вырвать молодежь из революционной трясины… Что говорить… лучшая часть ее внимает анархистам, пополняет ряды их волонтеров… (Берет бумагу.) Но, милостивые государи, над социально-революционной партией тяготеет и еще один великий грех… Я говорю о той злополучной русской юности, среди которой работают тайные агенты партии, действуя на слабые души… Нет, сильнее будет так – среди которой рыскают тайные агенты и эмиссары партии… (Вдруг озлобляясь.) Оклеветанная партией, хорошо – оклеветанная… слово звонкое… Пожалуй, к утру закончу. (Пишет и прочитывает написанное.) Еще не окрепшая в православной вере, к строгой критике не привыкшая, нередко получающая неправильное направление, которое отклоняет ее от учения… она, естественно, представляет для социально-революционных сил… Нет, не сил – ловцов – меньше сопротивления, чем все другие слои… Молодость восприимчива, податлива, увлекается, и вот – ядовитые семена…

Желябов. Господин товарищ прокурора будет говорить много часов, его не станут перебивать… (Пишет.) Он будет говорить о молодежи, представит ее заблудшей овечкой, а нас эдакой геенной, улавливающей слабые души, бог с ним! Надо показать силу партии! Нужно доказать, что мы – партия народной воли, что за нами сотни, тысячи… Ничего не дадут сказать, ничего не дадут сказать!

Муравьев. Если подсудимый захочет использовать скамью подсудимых в качестве кафедры проповедника, суд, выражающий голос христианской России, ему этого не позволит…

Желябов. Но, господа судьи, дело каждого убежденного деятеля дороже ему жизни. На нас, подсудимых, лежит обязанность представить цель и средства партии в настоящем их виде.

3.

Воронеж. У Митрофаньевского монастыря. Движется процессия богомольцев. Церковное пение. По мере приближения процессии от нее отделяются уже знакомые нам революционеры. Осеняя себя крестным знамением, они отходят в сторону и что-то обсуждают.

Фигнер прогуливается с Перовской.

Фигнер. Как нашла ты Желябова, Соня?

Перовская. Оратор…

Фигнер. И только?

Перовская. Южанин… Они буйные… не бабник ли? Я ведь мужененавистница, ты знаешь. Бабникам в революции не место… впрочем, своих взглядов не навязываю.

Фигнер. Как поют, как поют, точно отпевают иллюзии наши!

Перовская. Отпевают! Романтических символов ищешь – в Митрофаньевском монастыре большое богомолье, а ты уж и знамение придумала!

Фигнер. Твое время не пришло, еще полюбишь.

Перовская. И не придет!

Фигнер. Избави бог!

Перовская. Помоги бог! Но не будем об этом! (Уходит к спорящим.)

К Фигнер подходит Морозов.

Морозов. Вера, дорогая, создадим тайную группу и начнем действовать по способу Вильгельма Телля и Шарлотты Кордэ – кинжал, бомба, это единственное, что у нас осталось, пропаганда бессильна…

Фигнер. Ты сходишь с ума, Николай, у тебя разгоряченная фантазия ультраконспиратора, стыдись!

Морозов. Это оценка положения, не больше!

Фигнер. Ах, не больше. Кто знает, а чтоб как больше? А может быть, ты уже завел среди нас тайное общество, хочешь стать вторым Нечаевым, не доверять своим, ради партии обратить насилие против друзей?

Морозов. Вера, любовью моей клянусь!

Фигнер. А о любви не надо. Прошу тебя.

Морозов отходит.

Перовская отвлекает Плеханова от общей группы.

Перовская. Отчего в тебе такая амбиция, Плеханов? Нельзя разве агитировать крестьян, рабочих, готовить удар по правительству и быть вместе, не делиться?

Плеханов. Это эклектика, Соня. Есть логика действия, она упряма и не посчитается с добрыми намерениями.

Перовская. От одной мысли холодею, что как из-за всяких теорий мы начнем ненавидеть друг друга больше, чем общего врага.

Приближается Желябов. Он слушает их разговор.

Плеханов. Я тоже, но что делать?

Перовская. Не ссориться, обнять друг друга.

Плеханов. Невозможно. Как только начнем убийствами дезорганизовывать правительство, как говорит Морозов, прежде дезорганизуем себя. Наши силы и наши души.

Перовская. Не верю…

Плеханов. Жизнь заставит поверить! (Быстро уходит.)

Желябов (подбегает к Перовской). Соня, я объясню. Теперь нужно не о крестьянстве думать, не о рабочих, не о либералах в отдельности – думать надо о политическом и нравственном возрождении всего русского общества. Пусть все недовольные, все, а не только крестьяне, станут под наше знамя. Вырвем для России изначальные свободы, и нам легче будет устраивать в ней социализм. Ради этого и следует разом, махом единым взорвать косную кровавую силу, узурпировавшую власть. Соня, дорогая, нельзя больше сидеть в деревне!

Перовская. Надо работать в народе, а не клясться им.

Желябов. С твоим умом, с твоей энергией, с твоим влиянием на всех зарываться в беспросветности малых дел!..

Перовская. Когда каждый день что-нибудь делаешь для людей, вот тутошних, рядышком, дело не кажется малым.

Желябов. Но ты можешь сделать куда больше!

Перовская. Может быть… Но для этого выдумывать направлений не надо, течений этих ваших не надо, надо быть вместе и работать каждому там, где он считает для себя полезным всем.

Желябов. Но это же застой, рутина, революционная рутина!

Перовская (жестко). Нет, Андрей, так совесть велит?..

Желябов (в сердцах). Ну, с этой бабой ничего не сделаешь!

Перовская уходит. Ей навстречу бежит Михайлов.

Михайлов. Андрей, там такое несут, а тебя нет, твое легкомыслие меня поражает!

Желябов. Перовская стоит десятка. Иду.

Идут. Навстречу выбегает Морозов и перехватывает Михайлова.

Морозов (Михайлову, в восторге). Как наши женщины хороши, а, Саша?! Я всегда, всегда из тысячи узнаю нашу на улице. В любом наряде! Какой быстрый, какой уверенный шаг, осанка какая, какой умный взгляд, и так хороша, так хороша! Наши женщины – это что-то особое!

Михайлов. Ты поэт…

Морозов. И что же? Ведь любовь – это такой двигатель! И как ты можешь без любви?!

Михайлов. Моя любовь – вы все, дело.

Морозов. А как же…

Михайлов(останавливая его). Не называй ее… не следует. Она товарищ и жена товарища. И вообще прав Прудон: любовь – это нарушение общественной справедливости!

Морозов. Прудон не любил, наверно! А я не могу. Нет, не могу! Посмотри же, ну, посмотри же, как они хороши!

Из глубины сцены идет взбешенный Плеханов, за ним – все остальные, они возбуждены, спор на пределе.

Фроленко. Георгий, пойми, временно, временно… мы не террористы, мы не бросим агитации, но мы должны ответить на террор правительства.

Фигнер. Разве нельзя примирить обе позиции… Перед лицом общего врага станем душить друг друга доводами, а потом и руками?

Плеханов (желчно). Именно для того, чтобы не душить друг друга руками, следует разобраться в доводах. Допустим, вы правы. (Жест в сторону Желябова.) Вы, маленькая кучка, несколько человек, захватите власть. Вам кажется, что тотчас же все и устроится к лучшему и наступит царствие социализма с вами в качестве пророков. От захвата власти до разумного устройства общества дорога в сто тысяч верст. А вам кажется – в две версты, до ближнего постоялого двора. И когда вы убедитесь, что идти далеко, мозольки-с набить можно, и вас по-прежнему жалкая кучка, что народ не дорос, – вы примените те средства удержания власти, которые вы сейчас хотите применить для ее свержения. Не лучше ли сперва воспитать народ в социализме, а потом уже с ним, понимаете – с ним, с ним, а не вместо него – свергать существующий порядок, чем поступать наоборот?

Михайлов. Но, Георгий, если, захватив власть, мы в самом деле отойдем в сторону, отдадим власть народу и станем следить, чтобы никто не воспользовался властью в своекорыстных целях?

Плеханов. Мой добрый друг, о сложении власти, захваченной насильно, можно мечтать лишь до ее захвата.

Народоволка. В твоих рассуждениях, Георгий, совсем исчезает народ, а он в стороне не будет!

Фроленко. Временно, пойми, временно, ну как мне это тебе объяснить!

Плеханов. Позвольте уж мне вам объяснить: это в ваших рассуждениях исчезает народ и выступают его заместители. Почему бы организации крестьян и рабочих не захватить власть, когда они будут к этому готовы? Почему вы непременно хотите преподнести им власть, как готовенькое…

Первый народоволец. А потому, что мы убедились – у нас в России прогресс возможен только сверху.

Плеханов. Быстро же вы убедились!

Гольденберг (мрачно). А нас убедили. Полторы тысячи три года мучились под следствием. Казнили Ковальского, тысячную толпу в Одессе расстреляли солдаты. Поручика Дубровина задушили в Петропавловске. Приговорили к смерти Сергея Бобохова, хотя ему и восемнадцати не было. В тюрьмах нашей православной России Николай Крутиков задушил себя, отравился Николай Стронский, перерезал горло Алексей Запольский, осколком стекла вскрыли себе вены Владимир Леонтович и Николай Богомолов. Сошла с ума Бетя Каминская, сошел с ума Дмитрий Гамов, сошел с ума Архип Боголюбов. Умер от чахотки Исаак Львов, умер от чахотки Павел Трутковский, умер от чахотки Иннокентий Устюжанинов, умер от чахотки Павел Чернышев, умер от чахотки Сергей Носков, умер от чахотки Василий Махеев…

Плеханов. Перестаньте! Моя участь в случае ареста та же. Распоряжение отдано всем полицейским управлениям, но нельзя поддаваться чувству, общественные деятели должны руководствоваться разумом?

Перовская. Не до теории, ох, не до теории… Жить нечем, дышать-то нечем!

Фигнер. Коли говорить о разуме, не кажется ли тебе, Георгий, если враг централизован так, что по телеграфному сигналу все околоточные встают в стойку, то и мы вынуждены централизоваться, чтоб и по нашему сигналу против каждого околоточного вставал революционер…

Михайлов. Централизация и дисциплина воли. Вот!

Фроленко. И временно же, пойми, Георгий, временно.

Перовская (совсем тихо). Не хочу ссоры, не хочу ссоры, боже праведный, как не хочу ссоры… Вместе работали, вместе и продолжать…

Гольденберг (Плеханову). Взгляни мне в глаза! Неужели за наших мучеников, за истлевших в мешках каменных, мы не отомстим? У тебя простое человеческое чувство есть?

Все. Отомстим!

Гольденберг хватает Плеханова за руку. И вдруг в их спор врывается солидный Провинциал из толпы богомольцев.

Провинциал. Бесстыдники, нехристи, богохульники! Да что же вы здесь руками-то размахались, святое место, монастырь, а они такое себе позволяют, а? Точно в трактире? Молодежь пошла, да в прежнее-то время, при Николае Павловиче, царство ему небесное, за такое-то поведение на съезжую бы вас, да кнутиком, да розгою, ах, бессовестные, бесстыжие ваши глазища-то. Что-то в Воронеже я вас и не видал, а?

Все замолкают и, не отвечая, начинают креститься.Провинциал уходит. Желябов отводит Перовскую в сторону.

Желябов. Соня, я прошу, помоги.

Перовская. Мне противны все теории, если они ведут к ссорам. Для меня мораль дела важнее его успеха.

Желябов. И для меня. Но…

Перовская. Зачем «но», почему ж это всякий раз «но», когда разговор о морали?

Желябов. Иногда безнравственным кажется то, что не подходит под старые понятия.

Перовская. А иногда нам так удобно бывает забыть старые понятия!

Желябов (строго). Есть интересы дела, которому ты себя посвятила. Если условия жизни требуют изменения способов ведении этого дела, глупо сопротивляться этим требованиям. (Поворачивается и идет в сторону группы.)

Перовская (быстро догоняет его). С вами буду! Одних на муку не отпущу…

Желябов. Соня? Я знал.

Перовская. Ничего ты не знаешь!

Желябов. Ладно, идем к нашим.

Первый народоволец. Но царя трогать нельзя!

Второй народоволец. Можно, но не от имени партии.

Желябов. Нет, подметные письма якобы от царя… царскую волю скрывают… на царя покушаются злодеи – игра древняя, да проигранная. Я не Пугачев! Мы хотим быть политической силой, мы и должны публично покарать тирана. Его убийство поднимет народ, подтолкнет его к революции.

Плеханов (в бешенстве). Но история не нуждается в таком подталкивании! Хорошо. Допустим, допустим, временно мы все займемся террором, но укажите мне, где предел, дальше которого социалист не имеет права заходить, чтобы не перестать быть социалистом? Кто станет следить? Кто мне даст гарантию, что мы не увлечемся всем этим?

Желябов. Не нами мир начался, не нами и кончится!

Фроленко. Перед нами один вопрос – как быть с начатым делом. А будущее… Что ж, будущее и укажет?

Михайлов. А сейчас быстрым натиском вынудим правительство дать свободу!

Морозов. А принуждение одно – политическое убийство. Это сегодня революция! Если перестать быть болтунами.

Плеханов. На кончике кинжала парламента не утвердите! После имени царя вместо двух палочек поставят три, помяните меня, – вот единственная революция, которую вы осуществите.

Желябов (выходит вперед). Но мы не можем, Георгий, действовать по-старому. Это означает не действовать совсем. А революция – это действие! Резюмирую! Период пропаганды кончился. Если народ не поднимется, захватим власть, образуем временную диктатуру, чтобы передать власть народу!

Плеханов. Боюсь, что вы образуете не временную диктатуру, а станете временным диктатором, а это, знаете ли, не одно и то же! Вспомните диктаторов республиканского Рима, вспомните Кромвеля в Англии да Робеспьера, наконец… Вы не верите мне, но вспомните, что говорит об этих диктаторах Лавров, на которого вы еще так недавно молились. История и психология убеждают нас, что всякая неограниченная власть портит самых лучших людей, что даже гениальные люди, думая облагодетельствовать народы декретами, не могли этого сделать Вам, Желябов, придется давить не только реакционеров, но и людей, просто несогласных с вашими, Желябова, способами действия… При самых самоотверженных намерениях вы, временный диктатор, станете лишь источником новых бедствий… Из самоотверженного фанатика вы превратитесь в честолюбца, жаждущего власти для самой власти, для себя! Это же не я, это же Лавров говорит!.. Ваш бог Лавров, теоретик Лавров! Вы ничего никому не передадите, если рабочие в городе и в деревне не подготовлены к социализму!

Желябов. Что до меня, Георгий, не кресло диктатора, вернее всего, эшафот – мое будущее!

Плеханов (с горечью). Значит, вы больше не верите в народ! Вы предлагаете террор, убийства. Опомнитесь… Это отвлечет вас целиком, на это уйдут все ваши силы. Это иссушит ваши души… и социализм отодвинется далеко-далеко! Слушайте: если террор – последнее ваше слово, мне здесь делать больше нечего!

Желябов. Борьба – последнее наше слово.

Плеханов. Тогда я ухожу.

Общее молчание. Плеханов медленно уходит.

Фигнер. Вернуть его, надо же вернуть его!

Желябов. Оставь, Вера, пусть уходит!

Михайлов. Лучше разрыв, чем этот непрерывный ад разногласий.

Первый народоволец. Считать ли уход Плеханова за выход его из общества?

Желябов. Да.

Молчание становится тягостным. Тогда Александр Михайлов выходит вперед.

Михайлов. Дорогие братья и сестры, я хочу представить на суд ваш жизнь того, кто является главной причиной и символом той бесчеловечной силы, что душит на милой родине нашей всякое естественное проявление свободы, а народ наш держит в рабстве физическом и духовном. Дорогие братья и сестры, я хочу представить на ваш суд жизнь императора и самодержца всея Руси Александра Второго. Я признаю, как и вы все, что вначале своей деятельности он совершил два хороших поступка. Через тридцать с лишним лет он вернул из ссылки оставшихся в живых декабристов. Это первый его хороший поступок. Он сочувственно отнесся к прекращению в России крепостного права и утвердил его отмену своим именем. Это второй его хороший поступок. Но к чему все это, когда во второй половине своего царствования император Александр Второй уничтожил все то добро, которое позволил сделать передовым деятелям шестидесятых годов. Я обвиняю его в том, что он окружил себя бездарными и жестокими министрами и парализовал действие новых судебных учреждений административными гонениями, жандармским произволом и насилием. Я обвиняю его в том, что в стране нет ни свободы печати, ни свободы слова, ни свободы научного исследования. Я обвиняю его в том, что лучшие представители русского народа – Чернышевский, Михайлов, Герцен, Шелгунов, Писарев, Лавров, Достоевский и многие и многие другие – находились или находятся в ссылке, побывали и пребывают в крепостях или в лучшем случае под постоянным полицейским надзором. Я обвиняю его в том, что молодая часть общества находится под вечным стеснением. Я обвиняю его в том, что за последний только год Россия увидела восемнадцать смертных казней, а сколько замученных, умерших на этапах, от болезней в ссылке и в каторге нельзя и перечислить. Дорогие братья и сестры, должно ли простить императору Александру Второму за два хороших дела, которые он сделал в начале своей жизни, все то зло, которое он сделал потом и еще сделает в будущем?

Все. Не должно! Смерть тирану!

Желябов (сильным голосом запевает песню, которая стала гимном «Народной воли»).

Смело, друзья! Не теряйте.

Бодрость в неравном бою,

Родину-мать защищайте,

Честь и свободу свою!..

Пусть нас по тюрьмам сажают,

Пусть нас пытают огнем,

Пусть в рудники посылают,

Пусть мы все казни пройдем!

Если ж погибнуть придется.

В тюрьмах и шахтах сырых,

Дело, друзья, отзовется.

На поколеньях живых!..

Колокольный звон. Церковное пение. На авансцене – судебный пристав с большой кожаной папкой в руке.

Судебный пристав. Дело об убийстве императора Александра Второго, совершенном первого марта тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Подлежит суду особого присутствия правительствующего сената для слушания дел о государственных преступлениях.

Подсудимые: мещанин города Тихвина Николай Иванов Рысаков, девятнадцати лет; крестьянин Смоленской губернии, Сычевского уезда, Ивановской волости, деревни Гавриловка Тимофей Михайлов, двадцати одного года; мещанка Геся Мирова Гельфман, двадцати шести лет; сын священника Николай Иванов Кибальчич, двадцати семи лет; дворянка Софья Львовна Перовская, двадцати семи лет; крестьянин Таврической губернии, Феодосийского уезда, села Николаевки Андрей Иванов Желябов, тридцати лет. Обвиняет исполняющий обязанности прокурора при особом присутствии правительствующего сената, товарищ прокурора Санкт-Петербургской судебной палаты Муравьев.

Дело начато слушанием тысяча восемьсот восемьдесят первого года, марта, двадцать шестого дня, и будет закончено слушанием тысяча восемьсот восемьдесят первого года, марта, двадцать девятого дня.

Толпа на петербургском перекрестке. Ритм ее жизни учащается. Появляется нищенка, за ней – мальчишка, который все время ее поддразнивает.

Нищенка. Отстань, отстань, оглашенный, тю, тю!

Мальчишка. А расскажи, что давеча рассказывала, так и отстану?

Торговка (из подворотни). А вот кому горячие с мясом, горячие с мясом!

Нищенка. Отстань, отстань, что ж ты привязался ко мне, ирод? Тю, тю!..

Второй офицер. А ну тихо, чтоб я вас не слышал! Видите, господ потеснили, народ…

Сановник. (продолжает читать газету). «Посягательство на царя – это посягательство на самый народ, это насилие над народной волей и свободой»! Красиво, красиво они теперь пишут, только, по моему-то разумению, посягательство раньше началось, куда как раньше, и не злодеи его начали, а преобразователи, прости господи!

Левый. Я поражаюсь вашему образу мыслей, любые перемены вам неугодны, но жизнь-то меняется! Пусть одна перемена худа, зато другая будет полезна!

Сановник. Но держава, милостивый государь, не поле для проб. Стабильность форм – вот что придает ей прочность, особенно в России-с.

Западник. Послушать вас, так мы и нынче бы в допетровских кафтанах ходили!

Славянофил. А надо тщательно рассмотреть, что мы приобрели, а что потеряли, избавившись-то от кафтанов.

Правый. Болтовня! Болтовня, господа, главнейшее зло в судах, в адвокатиках, в процедурах-с.

Мальчишка. Расскажешь – пирожка дам, расскажешь – пирожка дам!

Первый офицер (возвращаясь из подворотни). А я пирожков и рюмочку пропустил!

Второй офицер. Ну, теперь я. (Убегает.)

Западник. Билеты к эшафоту, представляете, дали редакциям далеко не всех изданий.

Славянофил. Ну, ваши-то, я полагаю, получили!

Мальчишка. Расскажи, расскажи, как их вешать-то будут?..

Нищенка (кричит). А-а-а-а-а, уморил ты мою душу, ирод!

Третий офицер. А ну, тихо! Марш отсюда!

Сановник. (продолжает читать). «Пусть сам русский народ неповинен, непричастен к этим злодействам, но эти гадины…».

Мальчишка пронзительно свистит.

Муравьев и Желябов продолжают готовиться к суду.

Муравьев. Двадцать шестого июля тысяча восемьсот семьдесят девятого года их партия, которая самозвано присвоила себе имя «Народной воли», вынесла смертный приговор монарху, которого русский простой народ обожал как великого благодетеля и любил преданной сыновней любовью. Я позволю себе надеяться, что вы, милостивые государи, вместе со мной признаете, что пора же наконец сорвать маску с этих непрошеных благодетелей человечества, стремящихся добыть осуществление своих идей… нет, излюбленных ими химер… (Задумывается.) Кто вас звал? Русский народ жил спокойно, предоставив великому, любимому, мудрому государю и его помощникам постепенно совершенствовать народную жизнь… И вот являетесь вы, призванные якобы осуществить народную волю… Сомнения нет и быть не может – язва для России неорганическая, недуг наносный, пришлый, преходящий, русскому уму несвойственный, русскому чувству противный…

Желябов. Но я тоже имею право сказать, что я русский человек, господин товарищ прокурора… Всякое общественное явление должно быть познано по его причинам, а не по следствиям, от которых господин товарищ прокурора ТОЛЬКО и идет. Наша борьба явление не частное, сколько бы нас ни было, а общественное, и если вы, господа судьи, взглянете на отчеты о политических процессах, в эту открытую книгу бытия, то увидите, что русские народолюбцы не всегда действовали метательными снарядами, что в нашей деятельности была юность розовая, мечтательная, и если она прошла, то не мы тому виною… (Тихо.) Да, непродолжительный период нахождения нашего в народе показал всю книжность, все доктринерство наших стремлений…

Муравьев. Я и говорю, милостивые государи, – не из условий русской действительности заимствовали они исходные точки своей доктрины. У нас не было и, слава богу, нет антагонизма между сословиями, многомиллионная масса русского народа никогда не поймет социалистических идей…

Желябов. А мы убедились, что в народном сознании есть много такого, за что следует держаться… В нашем народе древний, а теперь сказать можно, и врожденный инстинкт общего владения землей, привычка сообща решать дела общины, мира. Вот за это и следует держаться. Сознание несправедливого решения вопроса о земле живет в нашем крестьянском народе – вот за это и следует держаться. Не только богу, но и бунту молятся, не только Христа, но и Пугача вспоминают, господин товарищ прокурора! Но мы также убедились, что при тех препятствиях, которые ставит правительство, невозможно провести в народное сознание социалистические идеалы. И мы решились действовать!

Муравьев. И во исполнение такого решения, которое вы слышали здесь, милостивые государи, и был совершен ряд покушений на жизнь его императорского величества. (Тихо.) В этой части моей речи нужны факты и только факты, нужно потрясти неслыханной подробностью фактов. И спокойно, спокойно… (Вновь громко.) Я побью вас, господин Желябов, вашим же оружием, без резких слов, без натяжек…

Желябов. Без натяжек? Да весь этот процесс – натяжка? Кто нас судит? Суд, назначенный сыном убитого, то есть потерпевшим, обиженным, – мы не можем ждать беспристрастия и исторического рассмотрения дела. А между тем на пространстве России в глазах народа и Европы сошлись две силы: русский император и наша партия. Между ними началась кровавая борьба… Началась, господин товарищ прокурора! И судить нас должен третий суд. Я требовал суда присяжных, я объявляю незаконным этот суд, назначенный престолом, состоящий из слуг престола!

Муравьев. Слуги престола, подсудимый Желябов, которых вы так третируете, – все верное ему население великой России, ее народ. И этот народ связывал все свои надежды с возвышенным благородством помыслов усопшего императора…

4.

Царский дворец в Ливадии. Внизу море. Входит Александр Второй.

Александр Второй. Ее еще нет. (Оглядывается.) Вода нынче холодна… простудится… резвится, как ребенок. (Улыбается.) «О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней». Когда-то шутил над Жуковским, над его женитьбой… и вот сладкая месть провидения, повторяю учителя. Да где же она?

Вбегает княгиня Юрьевская.

Катя, нельзя же так! Я измучился ожидая, с утра ты на море.

Юрьевская. А ты бы к нам спустился?

Александр Второй. Видеть тебя – блаженство, но мне нельзя было, ты же знаешь. (Рассматривает ее.) Боже, как ты красива! Сколько лет уже, а я никак не могу привыкнуть к твоей красоте.

Юрьевская. И не нужно тебе привыкать… Я люблю, когда ты вот так смотришь на меня, боюсь и люблю… Только ты не должен так смотреть при других…

Александр Второй. Когда я должен, когда я не должен, кому должен, что должен, – мне трудно стало помнить все это, хочу лишь одного… Ты решила… Катя?

Юрьевская. Я не поеду, не хочу!

Александр Второй.(слегка картавя). Но, дорогая моя…

Юрьевская(вспыхивая). Да отчего я должна скрывать свои чувства? Ты стыдишься меня, стесняешься того, что я твоя жена, что у меня твой дом, твоя семья, ты боишься показать меня во дворце…

Александр Второй. Но, дорогая моя…

Юрьевская. Да, я скажу тебе правду: я измучилась, это двусмысленное положение, которому нет конца, вечная необходимость защищать свою любовь, я пленница здесь в Ливадии.

Александр Второй. Катя, дорогая моя, но позволь же…

Юрьевская. Я наперед знаю, что ты скажешь. Аничков дворец, наследник, Победоносцев, Скобелев, великий князь Константин, Европа!.. Я сыта этим, я женщина, я мать!

Александр Второй. Что мне сделать для твоего спокойствия? Хочешь, я на колени стану, поклянусь тебе?

Юрьевская. Если бы все клятвы в мире…

Александр Второй. Это несправедливо по отношению ко мне. Граф приехал, он сейчас будет здесь… Я прошу тебя, я умоляю…

Юрьевская. Еще этот хитрый армянин! Я уйду, что мне за дело? (Быстро уходит.)

Тотчас же в беседку входит граф Лорис–Меликов. Александр Второй успевает принять величественно-суровое выражение лица, которое ему весьма не идет. (Пауза.) Лорис почтительно выжидает.

Александр Второй (поворачиваясь, наконец, Лорису). Что же вы предлагаете, граф?

Лорис (горячо). Ваше величество, вы верите в мою неподкупность!

Александр Второй (с иронией). Ах, граф, в этой стране все подкупны, кроме меня, да и то лишь потому, что я в этом не нуждаюсь!.. Я слушаю вас.

Лорис (терпеливо). Я предлагаю это не для временных выгод, ваше величество, для успокоения страны и упрочения трона. В России все замерло, преобразования, начатые отменой крепостного состояния, приостановлены…

Александр Второй (с горечью). Разве мало было реформ, граф, русский народ не дорос до самоуправления!

Лорис. Речь не о самоуправлении, ваше величество, речь о соединении двух начал: твердой власти и либеральных принципов – доверия к обществу.

Александр Второй. Доверия. Вы все о конституции, а я думаю о Людовике Шестнадцатом. Французские генеральные штаты, к чему это привело! Меня не гильотина страшит, поверьте мне, – ослабление монархии.

Лорис. Вы могли бы не говорить этого, ваше величество, я видел вас на поле боя. Но, ваше величество (горячо), монархия не может быть ослаблена участием в управлении людей, исповедующих монархию как символ своей веры!

Александр Второй. Монархии нужны верноподданные, граф, а не святые. Я представлю вас княгине Юрьевской!

Лорис. Для меня это великая честь, ваше величество.

Александр Второй. (доверительно). Она и дети – единственные существа во всей этой несчастной стране, во всем этом мире…

Лорис. Ваше величество… я подумал…

Александр Второй. Говорите, пожалуйста…

Лорис. Я подумал, что при конституционной монархии брак вашего величества с княгиней Екатериной Михайловной становится законным и княгиня может быть объявлена императрицей, согласно измененному закону о престолонаследии…

Александр Второй . Я устал, граф, устал. Аничков дворец требует от меня твердости и силы, великий князь и либералы – конституции… Изложите ваш способ действия, я хочу уяснить себе.

Толпа на перекрестке.

Нищенка. Дай пирожок, дай, скаженный…

Мальчишка. Расскажешь – дам, расскажешь – дам…

Нищенка. От ирод, разорил ты мою душу… дай пирожок…

Торговка(из подворотни). Иди, убогая, иди, дам… (Голосит.) А вот горячие с мясом, горячие с мясом!..

Нищенка (жуя пирожок). Что ж говорить-то, как в книгах сказано: правда из света выехала, а благодать на небо взята… (Бормочет.) И победит белый царь турок и возьмет в плен их войско и крепи их обложит. Но не доброе будет сие…

Крестьянин.А ить верно же, турка победил, а не доброе сделалось.

Торговка. Не болтал бы, Рязань, чего не знаешь!

Лорис (терпеливо). Создается верховная распорядительная комиссия, ваше величество, для подавления преступной деятельности анархистов, в ее руках сосредоточивается вся действенность власти…

Александр Второй (вдруг горячо). Да, граф, да, и вы станете во главе ее!

Лорис (кланяясь). Благодарю вас, ваше величество.

Александр Второй (обмяк). Далее, мой друг.

Лорис. Но общество должно быть заверено, что его представители разделят бремя ответственности, общество следует успокоить, в его глазах нигилисты имеют ореол борцов за прогресс, ваше величество, этот ореол должно восстановить вокруг державной воли!

Александр Второй. Далее, далее… (Всматривается куда-то.)

Лорис. Третье отделение, ваше величество, следует упразднить!

Александр Второй. Что? Граф, а не слишком ли это? Не забывайте, при переменах политики должна сохраняться преемственность.

Лорис. И все-таки, ваше величество, Третьим отделением придется пожертвовать – со времен декабристов оно скомпрометировано в глазах общества, его деятельность не согласуется с судебными уставами и слишком на виду.

Александр Второй (зло). Уставы, ах, эти уставы, по которым преступницу Засулич оправдывают… Что вы предлагаете, граф?

Лорис. Департамент полиции, подчиненный министру внутренних дел.

Александр Второй. Ах, это… Ну что ж… Я устал, граф, я нездоров сегодня…

Лорис (собравшись с духом). Я предлагаю также, ваше величество, вернуть из ссылки административно высланных без достаточных улик и тем показать обществу, что власть на страже закона…

Вбегает княгиня Юрьевская. Император вспыхивает, быстро подходит к ней, целует руку.

Александр Второй . Позволь представить тебе графа Михаила Тариэловича Лорис-Меликова. Княгиня Екатерина Михайловна, граф.

Юрьевская. Я иного слышала о вас, граф, о вашей энергии в эти тяжелые времена.

Лорис. Мое усердие преувеличивают, но я отдаю все силы.

Александр Второй (со страхом). Что, Катя?

Юрьевская. Все хорошо, но Георг беспокоит меня, у него налеты в горле, я не разрешила ему купаться.

Александр Второй. Ехать тебе нельзя?

Юрьевская (капризно). В ваш холодный, противный Петербург?

Лорис. Петербург может стать для вас теплее, княгиня.

Юрьевская. В самом деле?.. Я надеюсь, Михаил Тариэлович, что вы придете попрощаться и со мной. (Уходит.)

Александр Второй смотрит ей вслед.

Лорис (осторожно). Я хотел бы, ваше величество, предоставить также проект созыва представителей в редакционные комиссии для упорядочения Законов…

Толпа на перекрестке.

Крестьянка. И вот стал государь замечать, что кажиный день с утра голуби убитые на его окно падают. Оказалось, что огромадная птица, орел, на крыше, на дворце, возле трубы, поместился, почитай с неделю, и голубей режет и режет. Его убить хотели, так никакой возможности нет.

Крестьянин. Ох и дура, пилюли государю прислали! Пилюли!

Торговка (из подворотни). И все-то ты знаешь, и все-то ты знаешь, деревня! (Громко.) Горячие с мясом, горячие с мясом!..

Александр Второй. Не сразу, не сразу, граф… надо все обдумать, нельзя спешить…

Лорис. Ничего так не хочу, как оправдать оказанное мне доверие, ваше величество. Вторая половина вашего царствования будет также наименована великой эпохой.

Александр Второй. В Петербурге, в Петербурге!

Лорис. Я рекомендую вашему величеству изменить маршрут, не ехать через Одессу, полиция имеет основания…

Александр Второй. Божья воля, граф, на все божья воля. Я верю в вас! (Подходит к Лорис-Меликову, крепко жмет ему руку и быстро и легко уходит.)

Лорис крестится, тяжело вздыхает и уходит. Толпа на перекрестке.

Третий офицер. Нет, вы представляете себе… Главнокомандующий и накрыл.

Первый офицер. Дорого бы я дал на местечко-то это хоть одним глазком взглянуть, право же, пять лет ЖИЗНИ отдал бы!

Второй офицер (подходя). Вы о чем, господа… Скоро ли повезут? Так ее надоело!

Первый офицер (наклоняясь к нему). Капитан рассказывал о…

Второй офицер. Капитан, повторите, ну, повторите же…

5.

Петербург. Конспиративная квартира. Входят Перовская и Желябов.

Перовская. Какой ты бурный, Андрей! Отчего не присоединяюсь? Все оттого же – скорлупы боюсь, узости. Как хорошо, чисто, радостно было в кружке у чайковцев, дружно работали, без подчинения один другому.

Желябов. Кустарщина! Пройденное! Ты посмотри, какие мы ветви пустили! Рабочих я агитирую, либералы нам деньги дают, а ты знаешь отчего? Им конституцию от нас принять хочется, они в эту Лорисову конституцию из Зимнего не верят! Даже они не верят! Они не способны к действию, но коль скоро мы произведем действие, они тотчас же присоединятся, я кое с кем тут говорил. Ты знаешь, уже есть… ну почти есть военная организация «Народной воли». Настоящие офицеры. Вот ведь как, а?

Перовская. В деревню хочу, Андрей, там народ чувствую.

Желябов. Мужик инертен, Соня, он обманул наши розовые надежды, его сто лет пропагандировать надо.

Перовская. Дистанций боюсь, боюсь, что здесь, в городе, народ обернется в умственное понятие.

Желябов. Но если здесь аукнется, так и там откликнется, волна пойдет, не остановишь! Соня! На двух стульях не просидишь – или с нами в дело, или с Плехановым, с чернопередельцами.

Перовская. С вами я, с вами… с тобой!

Желябов (кричит). Так что же ты медлишь?! Вот и скажи нашим, жженки сегодня выпьем!

Перовская. Какой ты… Пойми сомнения мои. Не могу себя предательницей чувствовать… Когда люди не категория для логических выкладок ваших, а живые, когда я вижу в их глазах благодарность, понимание меня и себя как одного, когда они ко мне, как к сестре, – тогда минута моей жизни не напрасна, я радость испытываю, такую радость, какую, должно быть, первые христиане знали. Все существо мое ликует, все мне говорит: здесь социализм, вот он, рождается в их душах, и я роды эти принимаю. Когда я здесь, в Петербурге, среди этой конспирации, в политике вашей, я могу себя убедить, что это важно, а в душе моей тоска, Андрей, и в сердце нет радости.

Желябов. Я крестьянский сын… Кто поймет тебя, как я? Народ вижу всегда, что бы ни делал. Но дело, к которому мы приставлены, мы обязаны выполнить! Приговор произнесен.

Перовская. Ну так надо исполнить его скорее!

Желябов. Соня! (Подходит, целует ей одну руку, потом другую.)

Перовская, улыбаясь, смотрит на него. Тогда Желябов наклоняется, быстро берет в руки ее лицо и целует его много раз.

Перовская (отталкивая его). Андрей, стыдись!

Желябов. Соня, неужели ты не видишь…

Перовская. Стыдись, стыдись! И тебя в бабниках числить, и ты не выше этого, о таких пустяках думаешь. Мне говорили, да я не верила! Стыдись – мы на такое идем…

Желябов. Соня, да ведь я люблю!

Перовская. Слушать не могу. Не говори, молчи, не надо! Обнимемся, как брат с сестрой. Мне – в Москву, тебе – в Александровск… Наше дело не цветами – динамитом пахнет!

Обнимаются.

Толпа на перекрестке.

Сановник. (продолжает читать газету). «Это отребье все же порождение русской земли, русского общества. Никакие правосудные казни не смогли до сих пор истребить этого семени зла…». Нет уж, извините, господа, никогда их за русских не сочту! Да и посмотрите, кто среди них!

Третий офицер. Значит, так, пол и стены оказались обиты розовым стеганым атласом, а потолок весь в зеркалах.

Второй офицер.А дверь как же?

Третий офицер. Дверь скрыта в стене.

Первый офицер. И представь себе, мамзели в натуральном виде уже там.

Третий офицер. И великие князья по одному, ну и…

Второй офицер. Главнокомандующий и накрыл, рапорт во дворец!

Западник. Правда ли, что к Перовской не пустили мать?

Третий офицер. Нет, господа, это все-таки из ряда вон, и ничего, прикроют, увидите!

Левый. Ужасно, ужасно, казнить женщину публично, ужасно…

Правый. Отчего же! Э-ман-си-пе! Равноправие, так сказать.

Славянофил. Не соглашусь, нет, милосердие в обычае русских! Нравственность общинного права…

Муравьев и Желябов продолжают свой мысленный диалог.

Муравьев. Но что им, людям без нравственного устоя, огромное движение, умственное, общественное, вызванное великими реформами царя-мученика… Револьвер и кинжал были ими забракованы. Наступила эпоха динамита! (Встает.) Вы, Желябов, начали ее в городе Александровске (смотрит бумаги) восемнадцатого ноября тысяча восемьсот семьдесят девятого года. Вы явились туда под именем купца Черемисова… С вами был рабочий Иван Окладский и неизвестная женщина, которую вы называли своей женой.

Желябов. Что до нравственных устоев, то у нас взаимно разные о них понятия с господином прокурором. Дело же под Александровском я и не намерен скрывать. Это было частью предприятий партии «Народная воля» на всех железных дорогах от Симферополя до Петербурга. Я действовал по поручению Исполнительного комитета в качестве его агента третьей степени.

Муравьев. На всех железных дорогах… агенты третьей степени… да были ли такие агенты? Подсудимый Желябов ясно желает, представить СВОЮ так называемую партию сильнее, чем она есть на самом деле, а себя слабее!

Желябов (тихо). Да, желаю! Должен, не могу иначе, даже если мне это не удастся!

6.

Домик на окраине Александровска. Ночь. Отдаленный стук поезда. В комнате – Якимова и Окладский.

Якимова. Ванечка, ну что ты все мечешься? Я тебе совет дам: сосредоточься на том, что тебе сейчас, сию секунду исполнять надо, воображению пищи не давай.

Окладский. Как же – не давай. Нынче днем купцы являлись, справлялись, скоро ли шкуры поставлять, на базаре тоже разговоры – кожевенный завод де заявлен, а ничего не делается, чудно!

Якимова. А купцов тебе надо было ко мне послать: я жена заявителя, мне и отвечать.

Окладский. А как в хату бы прошли да заприметили что, кому ответ держать?

Якимова. Мне и ответ держать, Ванечка, мне. А ну взгляни на меня, кругом взгляни – чем же не купеческое обличье? Ну укажи мне на вещь такую, чтобы не соответствовала, а? А говорю как? Как говорю-то, вот у тебя выговор не южный, а пишешься – из Одессы… Не идет?

Окладский. Не слыхать…

Якимова. Ванечка, может, свечу пора ставить?

Окладский. Как же – ставить, ишь скорая – свеча кого притянет.

Якимова. Надо ставить, Ванечка, он же не видит ночью!

Окладский. Не видит, а скрывает. Я пойду, встречу, без меня не дойдет!

Якимова. Торопишься, Ванечка, надо делать, как Андрей Иванович велит, аккуратненько.

Окладский. Вот ты бы поаккуратней нас кормила, а то едим кое-как… «Аккуратненько». За домом-то присматривать стали.

Якимова. Ванечка, что ты говоришь!

Дверь отворяется, неуверенно входит Желябов, прикрывая руками глаза.

Желябов. Отчего же это вы свечу на окно не поставили? У меня глаза болят, ничего не вижу, куриная слепота у меня, будь она проклята. Весь в грязи, устал, еле на ногах стою. Пока провода нашел, по оврагу час на брюхе ползал. Анна, дай чувяки. Ванечка, помоги снять, набухли! Отсыреет все, как не сработает?

Якимова. Андрей, так нельзя, я боюсь за тебя. Ночью кричал – говорить не хотела.

Желябов (с опаской). Что кричал?

Якимова. Кричал – прячь провода, прячь провода, да громко так.

Желябов. Гольденберг арестован… Гриша до Москвы не доехал.

Окладский. Ах ты, полтора пуда динамита!

Якимова. Ваня!

Желябов. Динамит, Ванечка, другой будет, а человека не будет.

Окладский. За домом присматривать стали, Андрей Иванович, я допустить не могу, чтобы…

Желябов (обрывая его). Успеем, Ваня, у меня расчет – успеем. Анна, лошадей продай и уезжай, тут кончено.

Якимова начинает собирать вещи.

Окладский. Ну? Когда?

Желябов. Провод хороший?

Окладский. Техник сказал – хороший.

Желябов. Мины как?.. Боюсь, горячка у меня, надо бы самому все руками прощупать!

Окладский. Мины, как велели, Андрей Иванович, одна на юг глядит, вторая – в сторону Лозовой.

Якимова. Андрей, ты болен, ляг, ты так говоришь…

Желябов (раздражаясь). Болен, конечно, болен! Цинк, провода, динамит, шпалы, подкопы, катушки, цилиндры! Анна, мне в кружки надо, в общество, пропагандировать, движение создавать. Сейчас ноябрь, а я, как крот, роюсь здесь с вами с мая месяца!.. Простите меня… я и вправду нездоров… дело сделано, а не сделаем – снова начнем, Ванечка, снова! И так до эшафота, до эшафота… Жар в самом деле. Скверно! Пошли!

Железнодорожная насыпь. Темно. Желябов и Окладский. Отдаленный стук поезда.

Желябов. Ванечка, сейчас первое дело твое, смотри, там царь, не дрейфишь?

Окладский. Андрей Иванович, с вами-то?

Желябов. С нами-то все может случиться. Его смерть и наша рядом ходят!

Стук поезда сильнее.

Окладский. Андрей Иванович, вы для меня… да меня миловать станут – в глаза им плюну, режьте – не приму вашей милости!.. Андрей Иванович, а если не удастся?

Желябов. Не удастся? Так в другом месте удастся! Смотри!

Окладский (кричит). Жа-арь!

Стук поезда резко обрывается. Тишина. Тьма.

7.

Камера Петропавловской крепости. Окладский валяется на койке. Входит Дурново.

Дурново. Что ж, Окладский, веревка!

Окладский. Что, чего…

Дурново. Не понимаешь? Смертный приговор готов, а дальше вот это. (Берет себя за горло.) Не понимаешь? Очнись, очнись… Слышишь меня? (Подходит и трясет его.) Государь император в неисчерпаемой милости своей еще может помиловать приговоренных, слышишь, помиловать.

Окладский (с жалкой улыбкой). Всех помиловать нельзя… Я за одно преступление на смерть осужден, а вот Квятковский за четыре, как же всех равнять?..

Дурново. Только царскую-то милость заслужить нужно, доверие-то царское оправдать… Ты православный, в бога веруешь? В Христа веруешь?

Окладский. Верую, заслужу. (Рыхло падает на колени.) В ногах его валяться буду, дерьмо есть стану…

Дурново (ласково). Зачем же… встань… ты вот о чем посуди. Ты рабочий, мастеровой человек, тебя руки кормят, ремесло твое, а с кем ты связался, с интеллигентами, да что ты для них? Я понимаю, если б ты за жалованье ратовал, за прибавку себе, а ты? Ну что у тебя с ними общего? Им свои теории надо провести, на твоем загривке в атаманы въехать, в правители, на место царя стать, а ты, как был мразь, так мразью и останешься. Ты для них, знаешь, как гвоздь – загнали по шляпку, доска и держится. Они рассуждают, они книги пишут, газеты, а ты? Что ты из этого знаешь? Да ничего ты не знаешь – рот открыл и слушаешь, что скажет интеллигент, а потом на смерть за него идешь, на муки, на позор, как… завтра.

Окладский. Заслужу, господи, верно все говорите! Заслужу! (Подполз к Дурново на коленях.)

Дурново. Встань! (Вынимает из кармана бумагу.) Его императорское величество изволил помиловать тебя, ты переводишься в Екатерининскую куртину крепости для прохождения дальнейшего заключения…

Окладский (плача). Ах ты, помилован, заслужу, ох заслужу его милость, (Кидается на пол, целует ноги Дурново, потом вскакивает, бежит в боковую дверь.)

Дурново. Стой, в носках-то, шлепанцы надень!

Окладский (возвращаясь). Ох заслужу!

Толпа на перекрестке. Появляется провинциал.

Провинциал (подходит к объявлению и начинает громко его читать). «Сегодня, третьего апреля тысяча восемьсот восемьдесят первого года, в девять часов утра будут подвергнуты смертной казни через повешение государственные преступники (оборачивается и повторяет), государственные преступники: дворянка Софья Перовская, сын священника Николай Кибальчич, мещанин Николай Рысаков, крестьяне Андрей Желябов и Тимофей Михайлов. Что касается преступницы мещанки Гельфман, то казнь ее, ввиду ее беременности, по закону отлагается до ее выздоровления»… Ишь, бестия, и тут увильнула.

Высвечивается Перовская. Она дает показания суду.

Перовская (в зал). Да, я поселилась осенью тысяча восемьсот семьдесят девятого года в этом домике под именем купеческой жены Марины Семеновой Сухоруковой. Что? Кто под видом мужа? Этого я показать не желаю…

Толпа на перекрестке.

Сановник. А им что же остается, им ничего и не остается, газетчикам нашим, цицеронам проклятым! Как к крови-то прикоснулись, они пишут. (Читает газету.) Небывалое, неслыханное творится на святой Руси! Кто те, кто смеют пятнать грехом и преступлением наше историческое бытие, класть позор и срам на наши головы! Историческое бытие! А укажите мне газету или журнал, где не поносили бы Николая Павловича. (Крестится.) А государство при нем стояло твердо.

Провинциал. А я вам скажу, господа, все оттого, что всякий бред вашей столичной интеллигенции вы принимаете за выражение потребности всей русской земли! А эти потребности-то другие, совсем другие. Вы их не знаете, вы к нам в Воронеж приезжайте, то-то же. Есть царь, и есть народ! А в середине – гниль!

Студент. Ну, знаете ли, господин хороший, вас послушать, так окажется, что интеллигенты знанием, наукой, уважением к личности, к идеалам человечности оторваны от народа, так, что ли?

Торговка. Ох, не люблю, ох, ненавижу, слова заговорил, словечки. (Громко.) А вот горяченькие, вот свежие с мясом, горяченькие с мясом!..

Сановник. А ты кто такой, голубчик, не из тех ли злодеев?

Крестьянка. Они и сгубили голубчика нашего, они и сгубили.

Крестьянин. Бей его, ребята!

И тут же несколько человек кидаются к студенту с криками «злодей, кровопивец», студент, царской крови захотел.

С него срывают пальто, шляпу. Офицеры бросаются на толпу с криками «осади, осади». Первый офицер (командует). Оттеснить их с мостовой!Растерзанныйстудентс трудом вырывается и исчезает.

Офицеры прогоняют толпу.

8.

Домик в трех верстах от вокзала Курской железной дороги в Москве, Перовская одна. Прислушивается, потом дергает за веревку, привязанную к крышке погреба. Оттуда с трудом вылезает Михайлов.

Михайлов. Соня, там вода в галерее, мы сделали плотину, я спину в плотину упер, бураном сверлю и чувствую – задыхаюсь, воздуха нет, свеча гаснет, я зажгу – опять гаснет. У меня голова закружилась, руки не действуют боле, сердце колотится, круги в глазах, я в могиле. И веришь ли, в первый раз я заглянул в холодные очи смерти, в первый раз, не так умственно, когда представляешь, как умрешь – на эшафоте или от пули; я умирать стал, кончаться и, знаешь, к удивлению своему и даже к удовольствию, был совершенно спокоен… Соня, а ведь кто не боится смерти, тот всемогущ.

Перовская. Да, Саша. А воды много?

Михайлов. Много, ночью триста или четыреста ведер выпили. Несчастная русская революция!

Условный стук в дверь.

Открой, купец твой идет, наши.

Перовская открывает, входят трое молодых людей.

Первый народоволец. Дождь все идет!

Второй народоволец. Что с водой делать?

Михайлов (раздраженно). Что делать? Несчастная русская революция! Стыдитесь! Втроем ходите! Да что же такое? Здесь же пять скрытых проходов к дому. Да вы так должны идти, чтобы один другого не видел, да вы спиной должны чувствовать, есть на вас глаз или нет.

Третий народоволец. Ну, дворник наш на любимого конька сел!

Михайлов. Любимый конек!.. Несчастная русская революция! Да третьего дня я сорок минут шел за тобой, и ты не чувствовал, что тебя проследили. Конспиратор!

Третий народоволец. Да что же я мог сделать, мне останавливаться было нельзя, свернуть разве?

Михайлов. Свернуть… А куда – ты знал? Все проходные дворы улицы, по которой шел, – знал? Нельзя останавливаться? Тысячи способов есть! Нагнись, ботинок завяжи, на женщину посмотри, задумайся, точно вспомнил что-то, спроси у прохожего, зеркальце вынь – усы поправь… Так нельзя. Мы должны контролировать друг друга, все слабости наши, вплоть до интимных, мы должны знать. Что у каждого в кармане, в бумажнике. Надо выработать привычку к взаимному контролю, чтобы контроль вошел в сознание. И чтоб не был обидным. Мы часть механизма, мы должны быть пригнаны друг к другу, вот как колесики часов, иначе нельзя!

Перовская. Не стыдно ли вам? Саша так о нас всех заботится, о безопасности нашей.

Третий народоволец. Ну, виноваты, виноваты! Что будем делать?

Перовская. Где сейчас конец галереи-то?

Первый народоволец. По моим расчетам, под насыпью.

Михайлов. Да, грунт уже рыхлый пошел, мину можно протолкнуть и положить совсем близко к рельсам.

Перовская. Вы с новостями?

Третий народоволец. В Елизавет-граде арестован Гольденберг.

Михайлов. Ох, Григорий!

Перовская. В Петербурге что?

Второй народоволец. Налаживается. Типография «Народной воли» начала работу. Паспортное бюро наше отличные виды на жительство делает, на подлинных бланках. А чернопередельцы молчат.

Перовская. А Плеханов?

Третий народоволец. Ты разве не знаешь Георгия?

Перовская. Знаю и ценю.

Второй народоволец. Но он теоретик – пропаганда, и кончено! Теперь весь ушел в Марксовы теории, сопоставляет с родной почвой.

Первый народоволец. Но Лавров писал, что гражданин Маркс сочувствует нашей борьбе.

Перовская. Господи, только бы не делиться! Неужели и смерть нас разделит?

Михайлов. А мы и не делимся, Соня… Восстание будет, только мы хотим его вызвать, действуя сверху вниз, а Георгий – снизу вверх, и нам лучше разойтись, мы практики революции!

Перовская. Когда же сойдемся?

Михайлов. На узенькой площадке, Соня…

Первый народоволец. А говорят, самые споры-то на прогулках, в тюрьме происходят…

Михайлов. Может быть… только знаю, в тюрьме не выживу, умру тотчас же – я человек улицы, сам с собой размышлять не умею, тут Георгий все преимущества получит.

Перовская. Господи, только бы не делиться!

Михайлов. А я сейчас одно думаю: ну будет восстание… после нас. Но как создать такой общественный организм, чтобы старые язвы в нем не возрождались, чтобы гармония между общим и своим не нарушилась?

Второй народоволец. А говоришь, не теоретик…

Михайлов. Я не от теории иду. Что это?

На улице нестройный говор, женские голоса, крики.

Перовская. Закройте подпол, скорее!

Михайлов. Приготовьте револьверы, и в ту комнату! (Первому народовольцу.) Ты здесь, с женой.

Первый народоволец. Остаюсь. Где нитроглицерин?

Михайлов. Вот. (Достает с полки бутылочку и ставит ее на стол.)

Второй народоволец. Кто будет стрелять?

Михайлов. Соня! У нее твердая рука.

Перовская. Ладно. (Вынимает из муфты револьвер и проверяет его.) Только в крайнем случае… все на воздух!

Крики становятся сильней. На авансцену врываются бабы.

Бабы. Семеновна! Пожар! Пряхинский дом горит! Семеновна! Через два дома огонь, слышишь? Открывай, вещи враз вытащим! Пособим! Слышь?

Михайлов. Несчастная русская революция! Этого недоставало. Ворвутся – все прахом!

Второй народоволец. Нас увидят – сразу подозрение!

Первый народоволец. Глупо-то, глупо-то как!

Михайлов. Уходить всем через окно чулана!

Третий народоволец. В чулане земля!

Михайлов. Пролезем!

Перовская. Не надо!

(Накидывает по-раскольничьи до бровей платок, срывает со стены икону и выбегает на авансцену. Падает перед бабами на колени и высоко поднимает икону обеими руками к небу.) Бабыньки! Подружки милые! Не надо! На все божья воля! Пусть горит – все ему, – молитвой спасемся, святой молитвой! «Пресвятая богородица, спаси нас! Спаси от бед рабы твоя, богородице. Яко еси во бозе к тебе прибегаем, яко нерушимой стене и предстательству. Призри благосердием воспетая богородице на мое лютое телеси озлобление и исцели души моея болезнь. Пресвятая богородице, спаси нас!».

Бабы голосят. Перовская истово бьет поклон. Михайлови народовольцы скрываются в люке.

Перовская. В храм, бабоньки, в храм!

Бабы отступают.

Затемнение. Улица. Ночь.

Первый народоволец. Соня спасла нас.

Второй народоволец. Да.

Первый народоволец. В одиннадцатом часу пройдут два поезда. Какой?

Второй народоволец. Не знаю, Соня знает.

Первый народоволец. Через Одессу не поехал…

Второй народоволец. И дальше, видать, не удалось.

Первый народоволец. Где?

Второй народоволец. Не знаю, где-то на юге.

Первый народоволец. А кто?

Второй народоволец. Не знаю. Исполнительный комитет знает.

Отдаленный стук поезда.

Первый народоволец. А где Исполнительный комитет, в Москве или в Петербурге?

Второй народоволец. Не знаю. Михайлов тебе за такие вопросы, знаешь!..

Первый народоволец. Он бывает невыносим… А он член Исполнительного комитета, как ты думаешь?

Второй народоволец. Он только агент третьей степени, сам говорил.

Стук поезда ближе.

Первый народоволец. Динамита маловато. У Гриши при аресте полтора пуда взяли.

Высвечивается Перовская.

Перовская. Девятнадцатого ноября тысяча восемьсот семьдесят девятого года в одиннадцатом часу вечера мы ждали прибытия двух царских поездов. Я все думала: вот закончим это, и уеду в деревню, туда, под Саратов. Господи, как мне в деревню хотелось, к бабам да мужикам моим!

9.

Кабинет следователя. Добржинский и Дурново.

Дурново. Это уже слишком, вы два месяца возитесь с этим вашим Гольденбергом… Эти новые методы, психология – кокетство, простите меня!

Добржинский. На силу отвечать прямолинейной силой – это… вы тоже простите меня, архаизм!

Перовская. В Народную волю формально я все еще не вступала и потому думала, что смогу уехать в деревню. И еще я думала об Андрее… как он там?

Дурново. Что до меня, я всегда рассчитываю на человеческую слабость!

Добржинский. Прижать, и все!

Отдаленный грохот взрыва.

Перовская. Из зарослей, откуда я дала сигнал, я видела сильное крушение. (Громко.) Что? Лицо, соединявшее батареи, назвать отказываюсь! Два паровоза и багажный вагон оторвались от состава, еще один багажный вагон перевернулся вверх колесами, восемь вагонов сошло с рельсов… Это был поезд свиты. Царский, всего из двух или трех вагонов, без всякого расписания промчался двумя часами раньше. Они что-то узнали. Слава богу, убитых не было. Я уехала в Петербург – надо было продолжать…

Дурново. Да, прижать, и все! (Резко отодвигает ящик стола и выбрасывает кипу бумаг.) Вот… Отец обращает внимание на поведение своих детей, а? Квартирная хозяйка спешит доложить о разговорах своих жильцов. Мы ее не зовем, а она уже спешит! Это? Окончившие курс доносят на своих однокашников, вступивших в кружок, брат пишет о брате, а, каково? Это? Дворник докладывает о непорядке – поздно пьют чай! Племянница доносит: гости тетки поют вольные песни, а? Чиновник пишет: сослуживец записался в библиотеку, водки не пьет! Рассуждает! Его что, за язык тянут? Не донесешь – другой донесет, донести легче, не донести – мучиться, а? Человек слаб, и слабость его – средство наше!

Добржинский. Какова цель… Человек могуч, мое средство – сила его!

Стук в дверь. Входит жандармский офицер.

Офицер. Арестованный доставлен, ваше высокоблагородие!

Добржинский. Прошу вас!..

Офицер вводит в комнату Гольденберга.

Здравствуйте, Григорий Давыдович. (Многозначительно смотрит на Дурново.)

Дурново (иронически смотрит на Добржинского). Я пойду. (Уходит.)

Добржинский. Садитесь, Григорий Давыдович. (Подходит к окну.) Долгая пауза. Гольденберг напряженно смотрит ему в спину.(Быстро поворачивается, подходит к Гольденбергу, почти шепотом.)Я был принят государем… в присутствии лиц… Он так и сказал: есть приемлемые пункты… Успокоение общества… Кровь не должна более проливаться… Развитие России приобретет новые формы! Это его слова! Вы понимаете, как много зависит от вас, от нас?.. Вы понимаете, в какие отношения поставила вас судьба?..

Гольденберг. Да, понимаю… да, разумеется… это необходимо, чтобы понять, мо…

Добржинский. Вы мне не верите! Господи, да что ж это – вы мне не верите, а я ночи не сплю, не сорвалось бы… ведь великое дело… Я больше вам скажу: комитет заседал… Готовность вести переговоры… Предварительно могу сообщить вам… амнистия решена…

Гольденберг. Да, терроризм должен быть прекращен, ах, как я это знаю! Какие люди гибнут, какие светлые умы, если б вы их узнали!..

Добржинский. Не только я – Россия, Европа их узнает!

10.

Гольденберг стоит посреди комнаты и смотрит в пол. Медленно поднимает голову, на лице его блаженная улыбка. А вокруг начинает происходить нечто странное. Стол с Добржинским куда-то отъезжает. Это не кабинет его, это зал дворца. Все пространство заполняется публикой. Сановниками и генералами при регалиях и орденах и студентами в пледах и красных рубашках, и крестьянами в аккуратных, новеньких лаптях, и крестьянкам ив сарафанах и кокошниках, и гвардейцами в мундирах и кирасах, и фрейлинами, украшающими все это собрание, и, наконец, его,Гольденберга, товарищами. Здесь Желябов, Перовская, Михайлов, Фигнер и все остальные. На революционерах и пледы, и фраки, и сюртуки, и даже форменные мундиры военного и гражданского ведомств, а на женщинах прекрасные вечерние платья. Здесь и петербургские интеллигенты, и сам Александр Второй и Лорис-Меликов, и Победоносцев, и прокурор Муравьев.

Яркий, неестественно яркий свет.

Михайлов (проходя мимо Гольденберга). Надо включаться, включаться, Гриша…

Гольденберг. Да-да, разумеется, а…

Муравьев (Желябову). Андрей Иванович, Андрей Иванович.

Желябов (подходя с сафьяновой папкой, на которой золотом вытеснено слово Законы). Я слушаю вас, Николай Валерианович.

Муравьев. Я обдумал ваши соображения, они справедливы. Никаких судов, кроме суда присяжных, быть не должно, а право административных преследований ограничивается штрафом за мелкие нарушения.

Желябов. Я рад, что вы так быстро сформулировали. Вы полагаете, надо отменить военные суды, особые присутствия и прочее?

Муравьев. Безусловно, поверьте мне, только суд присяжных может быть независим, двор, власти имеют тысячи способов незаконного давления на суд.

Желябов. Вам виднее!

Муравьев. И не стыдно, Андрей Иванович, кто старое вспомянет… (Берет Желябова под руку и уводит его к группе сановников.)

Шум усиливается, все говорят и двигаются разом. Слышатся слова справедливость, закон, выборы, право, свобода слова, представительство, гласность… гласность. Все смотрят друг на друга ласково, предупредительно подставляют друг другу стулья, поднимают с пола упавшие платки, целую дамам ручки. Гольденберг перебегает от одной группы к другой, боясь, что там, где его нет, и происходит самое важное.

Сановник. (держа под мышкой треуголку с плюмажем, выходит из толпы об руку с Морозовым). Николай Александрович, вы как редактор «Земли и воли», возьмите на себя печать. Печать должна быть глашатаем перемен.

Морозов. Я разрабатываю общие положения, ваше превосходительство.

Сановник. (уводя его). Кошмар русской мысли должен исчезнуть!

Гольденберг. Господи, господи…

Фигнер (проходя в бальном открытом платье). Гриша, какой ты молодец, какой ты молодец! Если бы ты только раньше… Как много людей – и каких людей – остались бы живы…

Гольденберг. Да, Вера, да, разумеется, я ведь знал, если объяснить им, если только хорошо объяснить…

Проходят Лорис и Победоносцев.

Победоносцев. Теперь вы видите, Михаил Тариэлович, из меня сделали пугало, а Победоносцев не такой дурной человек! И за церковь я не держусь.

Лорис. И вы видите, Константин Петрович, что и я не держусь за администрацию!

Целуются.

Гольденберга манит к себе Крестьянин в армяке. Гольденберг нерешительно подходит.

Крестьянин. Милый ты мой, нешто мы не понимаем, что вы нам добра хотите, нешто мы не понимаем. Ты ко мне приезжай, ты мое все возьми, мне не жалко… ты меня научи… А где отец-то наш, где хозяин земли русской, государь?

Гольденберг. Там, там он. (Показывает на группу, плотно окружившую царя.).

Крестьянин. Говорят, женился батюшка-то наш, и хорошо и ладно, как же без жены-то, без хозяйки, вдовцом-то, хозяйка в доме – первое дело… (Отходит, приближаясь к царю.)

Группа сановников со студентами и революционерами во фраках и сюртуках выходит вперед и раскладывает на столе папки и бумаги. Они оживленно жестикулируют, увлеченные дискуссией. Долетают отдельные слова и фразы: «свобода обсуждения любых вопросов…, пусть, пусть, – демонстрации и петиции правительству – естественная форма общественной жизни… я согласен, что вы, что вы! Тайная агентура будет запрещена…, уголовный процесс…, на то гласность, гласность, господа…) Толпа на секунду расступается и открывает Морозова и Фигнер. Они в объятиях друг у друга. Заметив Гольденберга, они с улыбкой смотрят на него.

Гольденберг. Коля, Коля! Ведь ты же за границей.

Морозов. Да, Гриша, я был за границей.

Фигнер. Но государь узнал о нашей любви…

Морозов. И он вызвал меня.

Гольденберг. Так ведь, Коля, она не любила тебя, как же…

Фигнер. Я полюбила его!

Морозов. Государь и соединил нас, видишь?..

Они показывают ему пальцы с кольцами.

Сановник. Где Андрей Иванович, где Андрей Иванович, без Желябова нельзя.

Студент. Где Желябов? Как думает Желябов?

Все. Где Желябов? Где Желябов?

Входят по-прежнему под руку Желябов и Муравьев.

Желябов. Мы здесь, господа, мы обсуждаем вопросы юридические…

Муравьев. Законность, прежде всего законность господа!

Желябов. Законность, господа, может быть поддержана лишь в том случае…

Муравьев. Если есть независимый наблюдательный орган…

Желябов. И если деятельность этого органа на виду у всех.

Муравьев. И мы снова приходим к мысли, что только полное освещение в печати…

Из толпы выходит Перовская, она нарядна и радостна, как все здесь.

Перовская. А я хочу уехать в деревню, туда, под Саратов, хочу фельдшерицей работать и говорить крестьянам то, что думаю, это можно…

Сановник. Конечно, Софья Львовна.

Перовская. Все, все.., вот так, как дома, и чтобы голос-то не понижать и по сторонам не оглядываться.

Сановник (улыбаясь). Конечно, Софья Львовна…

Крестьянин (высовываясь из толпы). Ты ко мне приди, ты мое все возьми, ты меня научи…

Крестьянки (окружая Перовскую). Голубушка ты наша, соколица ясная, заступница.

Гольденберг. Соня, Соня…

Но толпа закрывает от него Перовскую, как закрывает она всякий раз его товарищей, как только он хочет подойти к ним. Раздается торжественная музыка, толпа еще не танцует, но похоже, что танцует; еще не поет, но вроде бы и подпевает; и вдруг из толпы вырываются Вера Фигнер и Александр Михайлов и почти танцующим шагом проходят перед изумленным Гольденбергом, отсекая от него толпу, оставляя между ним и остальными широкий коридор. И тотчас же все смолкает, все застывают на месте, и из самой середины толпы раздается красивый, ласковый голос.

Александр Второй. Подойдите сюда, друг мой, мы ждем вас…

Толпа размыкается, открывая сидящего в простом кресле царя. С одной стороны Желябов приглашает Гольденберга, подойти к нему, с другой – делая книксен, его приглашает Фигнер.

Гольденберг робко и радостно приближается к царю.

Неужели вы думаете, что, находясь на вершине государственной пирамиды, я лишь поэтому буду считать себя умнее и дальновиднее других… Я так вам благодарен, друг мой… да если б раньше я узнал, что у нас, в России, есть такие умы, такие души, неужели я поколебался бы минуту пригласить их разделить бремя правления и повести Россию дальше, к вершинам благоденствия…

Гольденберг. Ваше величество, ваше величество…

Александр Второй. Успокойтесь, успокойтесь… так вы полагаете, Андрей Иванович, что на юге…

Желябов. Да вот, извольте, Александр Николаевич. (Раскрывает папку и показывает царю бумагу.)

Александр Второй. Ну что ж, так и следует записать. (Сановнику, взявшему перо и раскрывшему папку.) Так и следует. Вы говорите, от вас поедет Григорий Гольденберг… Ну что ж, так и пишите: выборы в южных губерниях будет проводить представитель партии «Народная воля»… Но имейте в виду (Желябову и Муравьеву, которые все еще стоят, обнявшись), имейте в виду, крестьяне должны участвовать в выборах уже полноправными собственниками земли… Имейте в виду…

Сановник подает Гольденбергу бумагу, только что подписанную царем, и, держа ее обеими руками, Григорий выходит в образовавшийся коридор на авансцену. Он останавливается, опускает голову и долго смотрит в бумагу, потом поднимает голову, и на лице его блаженная улыбка. И под тихую музыку исчезает вдруг все, и он снова в кабинете прокурора. Прокурорский стол с напряженно сидящим за ним Добржинским вновь выдвигается из глубины.

Добржинский. Ну, ну!

Гольденберг (кидается к столу). Да, я напишу, я, разумеется, напишу, все узнают, какие это люди! Все узнают, я, я напишу… только вы должны дать мне слово, что ни один волос не упадет с головы моих друзей… Ни один волос…

Добржинский (торжественно и серьезно). Я даю вам его.

Гольденберг. Партия организована центрально… Во главе всего Исполнительный комитет… Он неуловим… Тайна, глубочайшая тайна…

Добржинский. Вы утомлены, может быть, достаточно на сегодня.

Гольденберг. Нет, надо скорее, разумеется, скорее… Фроленко… Ведь кровь льется каждый день… кровь, кровь, кровь!.. (Бежит, его вопль затихает вдали.)

11.

Яркий свет. Бьют колокола московских церквей. Толпа на перекрестке приветствует идущих из глубины сцены Александра Второго и Лорис-Меликова. Царь отвечает на приветствия.

Лорис. Первопрестольная столица повсеместно отмечает благодарственными молебнами чудесное избавление вашего величества от опасности.

Александр Второй. Что они имеют против меня, эти несчастные, что они травят меня, как дикого зверя!

Лорис. Уже получены сотни. верноподданнейших адресов с выражением любви и преданности вашему величеству. Газеты начали публиковать их. Это обнаруживает, что общество здорово и деятельность дерзких злоумышленников не может приостановить спокойное течение и развитие преобразований, предпринятых на благо России с первых дней вступления вашего величества на престол!

Александр Второй. Надо подготовить рескрипт, обратить внимание на воспитание юношества…

Лорис. Рескрипт подготовлен, ваше величество.

Александр Второй. Как хорошо бьют колокола Ивана Великого… В Москве я всякий раз оживаю… И вот еще прошу вас, Михаил Тариэлович, мне говорят, что в газетах стали писать о конституции, точно это совершившийся факт, это ужасно, если это правда.

Лорис. Я произведу строжайшее расследование, ваше величество.

Толпа приветствует царя.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

12.

В приемной Лорис-Меликова представители прессы ждут выхода министра. Прогуливаются парами.

Западник. Конституция?

Левый. Еще нет, но к этому идет, – иначе зачем мы здесь?

Западник. Зачем? Не знаю. Но газета ваша забегает вперед. Извините меня. Ну зачем, зачем ваш «Голос» печатает то, что следует держать в уме? Эдак можно все дело испортить.

Левый. Называя дело по имени, испортить его нельзя. А ваши «Санкт-Петербургские ведомости», всякий раз как доходят до этого слова, погружаются в туман намеков…

Западник. Печально будет, если надежды, возбужденные в обществе в начале царствования, так и останутся надеждами. Единственно, чего желают в Зимнем, – это чтобы подданные поменьше вспоминали то, что им обещали.

Левый. Но мы не забудем – в России есть общественное мнение!

Правый. Нигилисты, социалисты, общественное мнение, ничего этого нет, – поляки гадят, и вся недолга, вся наша смута – интриги тайного польского комитета. И мои «Московские ведомости» это доказали-с.

Славянофил. Ну уж это вы, Михаил Никифорович, уж это вы… Где же поляки, когда, наши уходят в пропаганду и чем дальше, тем больше. Молодежь нельзя держать без своего дела! Надо ей дело дать, дело!

Правый. Молодежь! Какая это молодежь – студентики! Не пропаганда страшна, доложу я вам, а податливость к ней нашей так называемой образованной среды. Ей, как кость, только кинь что-нибудь эдакое против властей, против церкви! Умны-с слишком стали, самородного здорового смысла лишились!

Славянофил. Не в уме тут дело, Михаил Никифорович. Историческая беда наша в полном разрыве интеллигенции и народа. И вот, стало быть, образовывается пустое пространство. И, стало быть, это пространство и заполняют социалисты с их проповедью убийств. А нам надо чутко, ох, дорогой мой, как чутко прислушиваться к указаниям нашей родной истории. А то ведь мы кто? Нищие, вымаливаем у Запада обноски его обветшалых форм, вот мы кто, любезный мой!

Западник. В славянофильстве хотите спастись, свет Иван Сергеевич, – это при историческом-то повороте нашем к Западу. Поздно, батенька, промышленность не позволит, биржа – слыхали, – биржа и не позволит!

Левый. А я вам говорю, дело идет к конституции, – нельзя игнорировать процессы, происходящие в стране в последние двадцать лет!

Правый. Никаких процессов нет, есть триста смутьянов, отправьте их на каторгу, и все будет спокойно.

Левый. Это политическая слепота!

Правый. Что надо, видим-с, – между прочим, и подстрекательские статейки в вашем почтенном издании-с!

Внезапно входит Лорис-Меликов.

Лорис. Господа редакторы! Я счел за необходимость пригласить вас, чтобы просить в направляемых вами изданиях не возбуждать умы читателей надеждами на скорые и кардинальные перемены в правлении нашего отечества. Я требую не употреблять само слово «конституция» под страхом запрещения издания! Мы живем в ужасное время злодейских действий кучки анархистов, возбуждающих молодые и незрелые умы. Правительство будет действовать твердо и подавит самыми жестокими мерами преступные заговоры! (Выходит на авансцену, взяв под руку Левого.) Поймите и вы меня, я поклонник вашей уважаемой газеты, разделяю ее программу, я за конституцию, скажу вам более – проект уже есть, но помогите мне, не раскрывайте карт… Партия Аничкова дворца, наследник, Победоносцев спят и видят мое фиаско, они пугают его конституцией, умалением власти, а вы… Самое опасное сейчас – это спугнуть… (Оставляет Левого и берет под руку Славянофила.) То, что делает ваш Славянский комитет, возбуждает во мне чувство интереса и глубокой признательности – русские формы, только русские формы… вече… земский собор… (Оставляет Славянофила и берет под руку Западника.) Связи с Европой, с миром, торговля, промышленность – это и моя программа. У меня этот «славянский базар» вот где сидит! (Оставляет Западника и мягко берет под руку Правого.) Михаил Никифорович, верьте мне, я прекращу это либеральное словоизвержение, но поймите действия властей – нельзя возбуждать умы, надо тонко, тонко, а вы, дорогой, с плеча! Аресты производятся, я вырву этот социалистический гнойник, но не кричите же на всю Россию об этом, не опережайте, администрации, не раскрывайте ее действий! Я надеюсь на вас! Прощайте! (Выходит на середину приемной и обращается ко всем.) Господа, вам все ясно! Я уверен, что все печатные издания будут работать рука об руку на благо России и русского народа. Так ведь, господа!

Крики одобрения, все довольны, несколько хлопков. Лорис широким жестом отпускает собравшихся.

Толпа на петербургском перекрестке становится оживленнее. Появились две девушки-курсистки, еще чаще кричит торговка,Нищенка ходит от группы к группе, попрошайничая.

Проходит человек в черном пальто и в очках, останавливается. Баба и Крестьянин пристально на него смотрят. Офицер подходит и оглядывает его с ног до головы.

Человек в очках. Что вам угодно?

Офицер. Подозрительно…

Человек в очках. Что? Что подозрительно?

Офицер. У вас очки.

Две девушки в стороне.

Первая девушка. Здравствуй! Я так бежала, так спешила…

Вторая девушка. Ты на суде была, да? Рассказывай!

Первая девушка. Да что ты, туда чистенькую публику пускали, привилегированную, вот моего папашу… Стыдно, так стыдно!

Вторая девушка. Что ж удивляешься? Публичный процесс в понятиях Зимнего дворца! Но все равно мир узнает, речь Желябова у меня!

Баба. Из тех и есть!

Крестьянин. Как пить дать, ишь, а, смотри, какой!

Человек в очках. Да если я без очков не вижу, как прикажете быть!

Торговка. Горячие с мясом, горячие с мясом, а вот горячие!..

Вторая девушка. Слушай, у меня записка Гольденберга, надо переправить за границу, нашим…

Первая девушка. Поверил жандармам! Какой ужас! Какой позор!

Вторая девушка. Слушай, написал: простите, не поминайте лихом. Узнала: задушил себя полотенцем… В камеру пришел и…

Первая девушка. Как Иуда!.. Стыдно, так стыдно…

Офицер. Сами видите, какое теперь время, могли бы очки дома оставить…

Человек в очках. Да я же не из франтовства ношу очки, а если вы сомневаетесь, то пройдемте ко мне домой, я документы покажу.

Крестьянин. Документ, ишь, нашел чем страдать!

Мальчишка, который все время вертелся вокруг нищенки, вдруг залез кому-то в карман. Крестьянин кинулся к нему, выворачивает руку. Мальчишка ревет, призывает от боли мамку, его допрашивают: «Кто ты, живешь где?» Сквозь рев он отвечает: «Тверской я, а-а-а, в учении, а-а-а…».

И вспыхивает, но в ином, уже тягучем, тоскливом ритме второй дивертисмент: баба запевает песню, что-нибудь вроде: «А в деревне той все дождь, дождь… Когда станешь большая, отдадут тебя замуж…» Эту песню она поет долго, может быть, повторяя ее два раза, до начала монолога прокурора о том, как проходил день убийства царя.

Провинциал. И я говорю, не надо правосудия, пытать их надо, такую отраву изобрести, чтобы тайно в тюрьме наводить и чтобы на теле ничего не оставалось!

Торговка. Горячие с мясом, горячие с мясом!

Западник. Ужасно, ужасно…

Первая девушка. Их повезут, их повезут на черных колесницах, а мы тут… Стыдно, так стыдно, так стыдно…

Вторая девушка. Слушай, у меня письмо Льва Толстого, он обратился к царю, просит помиловать, слушай вот слова его: «Убивая, уничтожая их, нельзя бороться с ними. Не важно их число, а важны их мысли, для того чтобы бороться с ними, надо бороться духовно!».

Сановник. Я понимаю, господа, – грубый рабочий, Тимофей Михайлов, попавший под полное влияние Желябова…

Западник. Это хорошо показал прокурор.

Сановник. Но Кибальчич, умный, интеллигентный человек…

Западник. Мог бы составить славу российской науки!..

Левый. Все они, господа, натуры исключительные, как хотите, И не часто Россия такую душевную силу, цельность являла, что говорить… (Оглядывается, понизив голос.) Мы здесь на панели глядим, с утра до ночи в компромиссах вязнем, а они… Задумано и исполнено, и злоба наша – ничто им!

Сановник. Пустое! Фанатизм, фанатизм и фанатизм – иного объяснения не нахожу!

Вторая девушка. Слушай, а каков Михайлов?

Первая девушка. Саша?

Вторая девушка. Нет, Тимофей. Сашу еще в прошлом году арестовали.

Первая девушка. Но почему «Народная воля» писала новому царю? Почему не на фабрики? Мне говорили, на фабриках хотели выступить, право, даже обижались, говорят…

Вторая девушка. Письмом к царю Исполнительный комитет обратился в Европе. Слушай, у меня это письмо, надо в почтовые ящики вложить, поможешь?

13.

Улица. Появляется Тимофей Михайлов. Он кого-то ждет. К нему осторожно подходит Мастеровой.

Мастеровой. Тимоха, Тимоха, что ж… бросил нас? В казарму и носа не кажешь! Со студентиками все! Где живешь-то?

Тимофей Михайлов. Сплю где придется, такое теперь мое дело.

Мастеровой. А ты зайди, от фабрики-то не отплевывайся, в субботу, перед всенощной, ребята темную делают, приказчичек у нас новенький.

Тимофей Михайлов. Не… погодить придется.

Мастеровой. Что ж годить… Не слепой, вижу, где… С Андреем Иванычем… тишина. Затеваете что-то… только ведь и своих забывать… Или ты и не наш теперь, а студентиков, а? А студентики-то бочком ходить стали, не слепой я.

Тимофей Михайлов (в сердцах). Эх, господи, и ты… студентики!.. А ну давай по совести… Одна интеллигентная молодежь подала нам руку помощи, братскую руку свою. У кого сердце заболело от крестьянских стонов? У нее! Кто нас из пучины тянет и жизни себя решает? Она! Да без нее мы животные, без нее у нас в желудке играет, не выше! На всю империю кто кричит? Вопиющие в пустыне – кто? Наш стон их горлом вместе с кровью выходит! Да у нее святых более, чем в Библии… И запомни, что я тебе скажу: она одна, интеллигентная молодежь, неразлучно пойдет с нами до конца! Стыдно мне и грешно тебя слушать… Студентики!

Мастеровой. Тимоха, дорогой, а я что? Я разве… мы разве в дело не годимся?

Тимофей Михайлов. А зачем я пошел… Ты (понижает голос) Степана помнишь, Халтурина?

Мастеровой. Ну?

Тимофей Михайлов. В Зимнем взрыв – его руки!

Мастеровой. Ну?

Тимофей Михайлов. Вот те и ну! Всю зиму Степан динамит в столярку, в подвал таскал, в подушке хранил, чуть не задохся от газу динамитного, вытерпел… А ты – темную… Царю, брат, темную!

Мастеровой. А я что, я ничего. Только раньше и кружки и прочее что, а сейчас…

Тимофей Михайлов. А сейчас – погодить надо. Как утихнет все, тогда и нам полегчает… такое дело. Пойдем…

Мастеровой. Ну, я пойду, а ребята? Я не против, и я, как Степан, соображу. Но свой резон должен быть, и на фабрике спросят…

Тимофей Михайлов. Что ж спросят? Увидят. И для них, чай…

Уходят.

На авансцене судебный пристав.

Судебный пристав (объявляет). Двадцать восьмого марта тысяча восемьсот восемьдесят первого года в половине третьего пополудни первоприсутствующий сенатор Фукс объявляет заседание особого присутствия продолженным. Слово предоставляется исполняющему обязанности прокурора Муравьеву, который и закончит свою обвинительную речь.

Муравьев и Желябов продолжают свой диалог.

Муравьев. О, если бы я мог показать вам, Желябов, этих ваших воспитанников за делом, дорого бы я дал на физиономию вашу посмотреть. Окладский-то указал квартиры! В дырочку, в дырочку, в щелочку-то на вас смотрит, опознает-с, дорогой властитель душ! Ах, если бы я мог вам это сказать в лицо! Итак, милостивые государи, в настоящие торжественные минуты суда я хотел бы широко развернуть картину событий первого марта… Кто из жителей Петербурга не помнит, как начался и как проходил этот воистину черный день. Обычною чередою шла воскресная праздничная суета огромного города, и ничто среди этой пестрой спокойной толпы не говорило о том, что над ней уже веяло дыхание смерти…

Желябов. Для меня этот день начался двадцать седьмого февраля, когда я был случайно арестован на квартире у Тригони. Поэтому… (Задумывается.) Когда смерть лишь элемент борьбы, надо расчесть…

Муравьев (пишет). Вы хотите предстать героем, Желябов. А я покажу, что в действиях властей не было случайности, ореола-то вас лишу… Итак, четыре покушения, господа судьи, четыре покушения за два только года! Потом наступила пауза, я сказал бы – адская пауза! Но теперь пришло время раскрыть перед вами и последнюю, пятую, самую трагическую страницу.

Желябов. Событие, о котором вы собираетесь говорить, господин товарищ прокурора, не факт, а история, и так к нему и следует относиться.

Муравьев. Да, Желябов, это не факт – это история… Из кровавого тумана, застилающего печальную святыню Екатерининского канала, выступают перед нами мрачные облики цареубийц…

Желябов (смеется). Опять кровавый туман! Вы уже говорили это… смешно, господин прокурор, смешно и жалко – вы не можете выйти из вашей патетической скорлупы, даже когда хотите говорить языком фактов! Вы раб приема, господин товарищ прокурора.

Муравьев (внезапно). Но здесь меня останавливает на минуту смех Желябова. Тот веселый или иронический смех, который не оставлял его все время судебного следствия… Ну что ж, я знаю… (с пафосом) так и должно быть: ведь когда люди плачут – Желябовы смеются!

Желябов. Браво! Какой пассаж!.. Это лучшая фраза вашей речи! долго же вы лелеяли ее, долго приберегали! Я готов раскланяться перед вами. История не забудет этот ваш с величайшим тщанием подготовленный экспромт. Многие прокуроры воздадут вам за него! (Пауза.) Ничего этого я не скажу. Они сломают мне план защиты, вот чего я опасаюсь. Сломают до того, как я представлю цели и силу партии.

На перекрестке. Толпа.

Нищенка (причитает). Сказано, возмутится против него народ и прогонит, и убежит он к врагу своему султану турецкому, и примет тот его под свою защиту, и настанет тогда царство правды на земле… И сказано до восьми раз пытать будут и до восьми раз в крепь уходить будут, а на девятый возьмут крепь и царя жизни решат…

Правый. Болтает невесть что, дурочка!

Славянофил. Я не раз уже слышал в народе нашем притчу: восемь покушений не удастся, а от девятого ему не спастись. (Крестится.)

Западник. Предрассудки!

Левый. Предрассудок есть осколок древней правды – не сегодня сказано.

Нищенка (причитая). И изберут себе царя доброго, и даст царь народу своему деньги…

Торговка. Горячие с мясом, горячие с мясом! Свежие с мясом!

Третий офицер. Ох, и наживается она здесь, негодяйка.

Второй офицер. Неблагодарный, без нее, господа, мы бы все в ледышки превратились.

Торговка. А вот горячие…

Крестьянин. Чтой-то ты все орешь – и так жрут!

Торговка. Ой, Рязань, ты откудова?

Крестьянин. Саратовские мы…

Торговка. Ну все одно, глухомань. А тут столица, ты вникай, а то пропадешь, тут одно и то же каждый день орать надо, чтоб попривыкли, чтоб им вроде чего не хватало без ору-то моего, смекаешь… (Громко.) А вот горячие с мясом….

Провинциал. Оцепить бы весь Петербург да обыскать, а то в суды играем, в адвокатиков, в права личности!

Западник. Ну, это уж вы слишком, злодейство нужно искоренять, но следует отличать благоразумное общество.

Правый. Благоразумное общество! Я бы это ваше благоразумное общество знаете куда!..

Левый. Не могу согласиться с вами, историческое несчастье России в том и заключается, что у нас никогда не исполняются законы, которые есть! Это болезнь не системы, но духа!

Славянофил. Но как же исполнять законы, целиком заимствованные от Запада… Это не болезнь духа, но его двухсотлетний конфликт, и если посмотреть с иной стороны…

Муравьев. Свидетельница, посмотрите на подсудимых, узнаете ли вы в ком-нибудь из них Войнову?

Свидетельница. Вот эта.

14.

Конспиративная квартира. Появляются Перовская и Желябов.

Желябов. Из двора есть другой выход?

Муравьев. Свидетельница, кто еще жил в этой квартире?

Свидетельница. Потом приехал брат ее Николай Иванов Слатвинский.

Перовская. Есть, есть выход! Я скажу, что ты мой брат, надо паспорта выправить.

Муравьев. Кто вам сказал, что это ее брат?

Желябов. Пусть так, если это не препятствует делу…

Муравьев. Когда это было?

Свидетельница. В октябре месяце.

Желябов. Здесь будет удобно?

Перовская. Две комнаты и кухня – роскошь-то.

Желябов. Куда выходят окна?

Перовская. На Первую роту. Прислуги не надо – сама буду готовить.

Муравьев. Долго они жили?

Свидетельница. От октября до первой недели поста..

Желябов. Тишины хочешь… (Подходит к столу, берет книгу, вяло рассматривает.) Как давно не читал, как давно с людьми не говорил, нет сил, нет времени, головы на это нет – мы затерроризировались, Соня… У меня людей, людей нет… партия – кучка… Спешим, метальщиков, бомбистов не из кого выбрать, мальчишку беру, сопливого гимназиста. Разве это дело, Соня, дорогая…

Муравьев. Войнова проходила через вашу лавку?

Свидетельница. Да, проходила.

Перовская. Андрей.

Желябов. Что ты, Соня?

Перовская. Андрей, иди ко мне! Не хочу больше без тебя, не могу… я баба, простая баба… истерзалась этой мукой, каждый раз, как ты входишь, у меня ноги подгибаются, голова гореть начинает, безвольная, вялая, плыву куда-то, пытаюсь сознание удержать, мучаюсь ужасно, и такие желания, видения такие во мне… Стыдно, и пошлости боюсь, банальности этой, и сделать ничего не могу, и ты во мне и вокруг, и рук твоих хочу, и с женщинами тебя видеть не могу, точно от меня отрывают мою часть, и злобу к ним испытываю, и стыжусь этой злобы, как они на тебя смотрят, как говорят… Это жестоко, я человек, все-таки, дура, люблю тебя, с Воронежа, с монастыря того. Ну иди же, господи, муж мой…

Перовская и Желябов бросаются друг к другу. Долгое объятие. Свет гаснет, потом снова зажигается.

Перовская (причесываясь). Андрей, у меня плохие предчувствия сегодня, может быть, не надо?

Желябов. Ты через лавку проходишь?

Перовская. Через лавку, да всякий раз что-нибудь покупать приходится, общественные деньги-то трачу.

Желябов. Что ж убиваться – потребность конспирации.

На перекрестке. Под хихиканье и смешки офицер о в завязывается амурная игра одного из них с возвратившейся горничной.

Первый офицер. Ах, вы ходили за покупками, должно быть, во французский магазин?

Горничная. А вот и нет!

Первый офицер. Позвольте, я помогу вам, сумочку поднесу.

Горничная. Ах, зачем же, совсем это ни к чему…

Но офицер берет у нее сумочку, обнимает ее. Горничная хихикает.

Перовская. Видишь, уже сколько! (Берет материю, накидывает ее на себя.) Могло быть у меня новое-то платье, а? Как ты находишь, могло?

Желябов. Я выхожу через парадное, ты – двором. На втором углу сходимся, берем извозчика, ну…

Они обнимаются и долго стоят так.

Перовская. Не хочу тебя отпускать, не хочу тебя отпускать, не хочу ничего, господи, как стыдно… Ну иди, нет, постой еще… Как стыдно…

Желябов. Соня!

Перовская. Ну! (Отталкивает Желябова, и он быстро уходит.)

Муравьев продолжает готовить свою речь.

Муравьев (подходит к окну). Обычною чередою шла воскресная праздничная суета огромного города. На улицах привычным потоком переливалось людское движение, и ничто среди этой пестрой спокойной толпы не говорило о том, что над ней уже веяло дыхание смерти… Хорошо… надо кончать… поспать уже не придется. Да, веяло дыхание смерти. (Подходит к столу, пишет.) И уже носились… да… носились кровожадные мысли убийц!

15.

В конспиративной квартире. Участники покушения. Стук молотков.

Фигнер. Уже двадцать восьмое февраля, и ни одного готового снаряда! Что же это, Кибальчич?

Кибальчич. Проработаем всю ночь, но снаряды обязательно будут.

Фигнер. Заложена ли, наконец, мина в подкоп на Малой Садовой? Так затянуть, так затянуть!

Фроленко. К утру заложим. (Разворачивает газетный сверток, достает колбасу и бутылку вина, закусывает.).

Фигнер. Как ты можешь, Михаил?!

Фроленко. А ты желаешь, чтобы у меня руки дрожали, когда надо будет батарею соединить! Еще высплюсь!..

Кибальчич уходит в другую комнату. Стук молотков сильнее.

Фигнер. Что лавка?

Второй народоволец. Полицейский обход ничего не вынюхал, но подозрение на лавке есть.

Фроленко. Молодцы – три месяца так держаться!

Кибальчич (возвращается). Боюсь, жести не хватит! (Уходит.)

Фигнер. Не ходить бы тебе туда – заметен слишком. Михаил, кто-то выдает нас… Аресты последних дней неизбежно ведут к этой мысли.

Фроленко. Наверняка. Двадцать четвертого арестован Фриденсон, двадцать пятого – Баранников, двадцать шестого – Колодкевич… Бедная Геся.

Второй народоволец. Все равно завтра кончим, я вижу, как я умру!

Фроленко. Двадцать восьмого – Клеточников, главное несчастье – наш глаз в Третьем отделении!

Фигнер. Был бы Саша – ничего этого не случилось бы.

Фроленко. Да… Саша… Несчастная русская революция – все в ушах звенит. И так попасться, так глупо попасться! Кому? Саше! Это фатум. Сам, сам шел в силки. Надо кончать. Андрей торопит – главные силы Исполнительного комитета здесь, в покушении. А надо бы военных использовать, рабочих.

Фигнер. Андрей и там успевает.

Фроленко. Кажется ему, что успевает. Он и в подкопе, он и здесь. И завтра пойдет. Надо кончать, кончать!

Фигнер. Ты так говоришь, точно за завтрашним днем ничего уже и не будет, ты совсем оставил мысль, что это только начало…

Фроленко. Я ничего не вижу, только вот. (Показывает, как соединяют провода.) Только вот это.

Фигнер. Напрасно. Представь – царь убит. Правительство растеряно. Спокойное, но твердое письмо Исполнительного комитета. Пункты с требованием амнистии и свобод. Мы выделяем группу для переговоров с правительством, другую для переговоров с либералами. Кому суждено умереть завтра, тот умрет. Но тем тяжелее бремя живых…

Фроленко. Вера, ты феномен, а я забыл всю свою латынь. Наверно, кинусь в деревню, для политики не гожусь…

Фигнер. Ладно. Кинешься туда, куда пошлет Исполнительный комитет. Давайте еще раз пройдем план – здесь мелочь каждая может оказаться роковой. Наблюдение показало – на разводы караулов в Михайловский манеж царь ездит по Невскому.

На авансцене высвечивается студентка.

Студентка.Мы наблюдаем за ним уже месяц. Мой пост от Публичной библиотеки до памятника Екатерине. Если царь свернет по Малой Садовой, я дам сигнал, выну платок, вот так!

Фигнер. Вероятнее всего, он свернет по Малой Садовой, подсчет маршрута подтверждает нам это.

Высвечивается Якимова.

Якимова. А я опять, как в Александровске, хозяйка. Только теперь мы не кожевенный завод ставим, а на Малой Садовой сыры в лавке продаем, и муж у меня, конечно, есть, только уж не Андрей. Подкоп ведем из нашей комнаты, окно завешиваем, чтоб с улицы света не видать. А свет только что от лампадки перед иконой Георгия Победоносца… Тяжело, особенно как на сточную трубу наткнулись. Вонь была такая, что мужчины больше двух минут в подкопе не выдерживали – в обморок падали…

Фроленко. Анна заметит взмах платка, подаст сигнал мне. Я сомкну батарею.

Якимова. Подам, подам… Фроленко сомкнет провода и… погибнет.

Кибальчич (входя). Я старался рассчитать заряд так, чтобы прохожие на тротуарах не пострадали от взрыва. (Уходит.)

Фигнер. Он свернет по Малой Садовой… Если же он уцелеет…

Стук молотков сильнее.

(Затыкает уши.) Я с ума сойду от этого стука!

Кибальчич (входя). Все время кто-то берет мои плоскогубцы – так нельзя! (Уходит.)

Фроленко. Если он уцелеет, тогда метальщики…

Высвечивается Тимофей Михайлов.

Тимофей Михайлов. Я в дружине метальщиков, Андрей Иванович нас поднял. Мы про подкоп ничего не знали. Нам не положено. Конспирация. Если он уцелеет, тогда после развода будем ждать его выезда из манежа, тут уж податься ему некуда. И тогда метнем.

Высвечивается Рысаков.

Рысаков. Да, мещанин города Тихвина. да, Рысаков. Мне девятнадцать, студент. Я с Андреем Ивановичем. Да, я метальщик.

А он все не шел и не шел… Скорее бы утро… Я все его ждал.

Когда Андрей Иванович, мне спокойно, а он все не шел.

Высвечивается молодой народоволец.

Молодой народоволец. Ему, мне или другому – кому придется нанести страшный последний удар, который гулко раздастся по всей России… Он умрет, а вместе с ним умрем и мы, его враги, его убийцы!

Фроленко. Как снаряды для метания, Николай?

Кибальчич(входит). Видите ли, я изучил всю литературу по химии взрывчатых веществ на английском, французском и немецких языках и полагаю, что совершеннее этих снарядов не существует сейчас, но наука не может дать гарантию в сто процентов без достаточного числа экспериментов, а я не имел условий для необходимой проверки.

Фроленко. Ты идёшь, Вера, и Кибальчич ни о чем думать не может, кроме своих снарядов!

Кибальчич. Я слышал ваш разговор. Но я, Миша, не думаю не оттого, что не могу думать, а оттого, что сейчас это было бы не рациональной тратой моих сил. Мышление должно быть разбито по этапам, и на каждом этапе необходимо доходить до логического конца. Я не поклонник ваших бесконечных эмоциональных дискуссий. Вы знаете. На первом этапе я ставил себе цель развить общинные инстинкты и наклонности, которые существуют в народе до социалистических инстинктов и привычек. Я был остановлен арестом. Исследовав ситуацию, я понял, что силы, арестовавшие меня, могут быть устранены лишь радикальным способом. Поэтому я перешел от изучения способов улучшения промыслов, обработки земли и улучшения сельскохозяйственных орудий к изучению способов усовершенствования взрывательных снарядов. Вот и все. На каждом этапе надо обдумывать и действовать сообразно. Бесконечное обдумывание вредно. Моя задача в том, чтобы снаряд достиг необходимого эффекта. Простите. (Уходит.)

Фигнер. Если же снаряд не достигнет эффекта и он и здесь избежит смерти, то Андрей вырвется из толпы и заколет его кинжалом! На этот раз он не уйдет!

Условный стук в дверь. Все напряженно вслушиваются. Быстро входит Перовская. У нее бледное, неподвижное лицо.

Соня!

Перовская (жестко). Желябов арестован…

Общее движение, все окружают Перовскую, выходит Кибальчич, продолжая постукивать своим молоточком.

Исполнительный комитет поручил мне руководить вами, дайте бумаги!

Муравьев и Желябов продолжают свой диалог.

Муравьев. Итак, господа судьи, рядом с Желябовым, вслед за Желябовым встает Перовская. Она дворянского рода, из хорошей семьи, дочь родителей, занимавших в обществе почетное место… (Вдруг совсем просто.) Когда мой отец был губернатором в Пскове, вице-губернатором служил Лев Николаевич Перовский… Мне было десять, значит, ей – семь, брата ее помню… озеро… Девочка такая быстрая… (Энергично.) Мы можем представить политический заговор, мы можем представить, что женщина участвует в этом заговоре, но чтобы женщина становилась во главе, чтобы женщина принимала на себя распоряжение всеми подробностями убийства, чертила план, хладнокровно расставляла метальщиков – это нормальное нравственное чувство отказывается понять…

Перовская. Вам и не надо этого понимать… Я повторяю, что фактическую сторону обвинительного акта признаю… Я беру все на себя!

Желябов. А я прошу огласить мое заявление. (Читает.) Если новый государь, получив скипетр из рук революции, намерен держаться в отношении цареубийц старой системы, если юного героя намерены казнить, было бы вопиющей несправедливостью сохранить жизнь мне, ветерану революции, многократно покушавшемуся на жизнь Александра Второго и не принявшему физического участия в умерщвлении его лишь по глупой случайности. Я требую приобщения себя к делу Первого марта и, если нужно, сделаю уличающие меня разоблачения!

Перовская (кричит). Андрей! (Поворачивается и, опустив голову, медленно уходит.)

Муравьев (встает и обращается к залу). Итак, господа судьи, утром этого рокового дня государь-император около полудня покинул дворец…

16.

Вестибюль Зимнего дворца. Входит Лорис – Меликов, за ним полицмейстер. Лорис сильно взволнован.

Лорис. Конвой усилен?

Полицмейстер. Конвой достаточен. Кучеру дано указание ехать как можно быстрей.

Лорис. Вы сами неотрывно от кареты, на расстоянии пяти шагов!

Полицмейстер. Слушаюсь, ваше сиятельство.

Лорис. Попробую уговорить.

Духовой оркестр. Двери отворяются. Входят Александр Второй, княгиня Юрьевская, сановник с портфелем.

Александр Второй (весьма торжественно). Граф, вот журнал секретной комиссии по обсуждению вашего проекта. Я подписал его. Он подписан также наследником. (Берет у сановника портфель и передает его Лорис-Меликову.) Однако я не хотел бы публикации ранее обсуждения его Советом министров. Вы назначите его на среду, четвертое марта. Ну, вы довольны мною, Михаил Тариэлович?

Лорис. Это счастливейший день моей жизни, ваше величество!

Александр Второй. Тогда на развод, в Михайловский манеж!

Лорис. Ваше величество, сегодня я вновь, как и вчера, настоятельно прошу вас не ездить. Умоляю вас, княгиня, быть моей союзницей. Ваше величество, не выезжайте еще четыре дня!

Юрьевская. Александр, сделай это для меня и детей, у меня плохие предчувствия.

Александр Второй. Но я не могу быть запертым в своем дворце, в своей столице, на что это похоже!

Лорис. Ваше величество, в последние дни сделаны важные аресты, еще несколько дней, и все анархисты будут выловлены.

Александр Второй. Я доволен полицией. Полицмейстер, подойдите!

Лорис. Один из главных преступников, Желябов, нагло заявил, что покушение состоится, несмотря на его арест.

Александр Второй. Пустая похвальба! Я никогда не пропускаю разводов, сегодня лейб-гвардии саперный батальон, он охранял меня, семилетнего наследника, в страшный день четырнадцатого декабря в двадцать пятом году, я не могу нанести обиды офицерам…

Юрьевская. Александр, не езди, прошу тебя, граф настаивает, я верю ему.

Александр Второй. Пустое, Катя, уверяю тебя, ты плохо спала…

Лорис. Ваше величество, четыре дня, четыре дня и…

Александр Второй. Чтобы анархисты торжествовали, а либералы язвили, что я пленник в своем дворце!

Лорис. Ваше величество!

Александр Второй. Итак, в народе распустили легенду, что девятое покушение анархистов будет удачным. И мне подтверждать ее своим нелепым поведением!

Александр Второй. По Малой Садовой не поедем. По Большой Садовой, через Певческий мост, прямо в Манеж! (Уходит.)

Все быстро идут вслед за царем.

На перекрестке. Нищенка захихикала. Треск барабанов вдруг усиливается, слышится истошный крик: Ве-з-у-у-у-т цареубийц! Толпа кидается к краю панели, толкаясь, все стараются рассмотреть приближающуюся процессию. Из подворотни, бросив ящик, выбегает торговка с воплем: «Изверги, злодеи, христопродавцы!» Работая локтями, она лезет сквозь толпу. Офицеры сдерживают народ. За ревом голосов и барабанным боем слышны теперь лишь отдельные фразы и выкрики.

Провинциал. Смотрите, кланяется, кланяется. Это кто ж?

Славянофил. Тимофей Михайлов…

Баба. Должно, кается.

Крестьянин. А вот я ему сейчас камушком!

Высвечивается Перовская.

Перовская. По Малой Садовой он не поехал. Пришлось ждать конца развода. Я дала знак идти на Екатерининский канал… (Вынимает платок и подносит его к лицу.)

На перекрестке. Толпа.

Баба. Ангела нашего погубители, земли русской погубители.

Провинциал. Дали бы нам, вмиг – и все тут!

Мастеровой. Эх, народ…

Крестьянка. Тьфу на вас, тьфу!

Человек в очках. Ужас, какой ужас!

Муравьев. Около часа дня закончился развод в высочайшем присутствии, государь изволил заехать для завтрака в Михайловский дворец.

На перекрестке. Толпа.

Крестьянин. А ты подвинься, из-за тебя не видать…

Крестьянка. Бела, сучка, бела!

Перовская. Из Михайловского дворца он должен был возвращаться по Инженерной и повернуть на набережную канала. Я давно заметила, что на повороте кучер придерживает лошадей, я придавала этому важную роль, а Андрей надеялся на подкоп.

На перекрестке. Толпа.

Крестьянин. Как аукнется, так и откликнется!

Торговка. Давят, давят, ох, господи, совсем задавили!

Славянофил. Царица небесная, матерь божья, спаси и помилуй.

Офицеры. Осади, осади!

Крестьянин. Ангел наш, кровь его невинная!

Славянофил. Не русские вы, не православные!

Крестьянка. Купленные!

Муравьев. В третьем часу дня императорская карета проехала по Инженерной и повернула направо.

Перовская. Я перешла на другую сторону канала, напротив Инженерной, выждала. И тут я увидала карету. (Подносит платок к лицу.)

Правый. Поползай в грязи-то, поползай!

Крестьянин. Под дых ему, под сопатку!

Офицеры. Осади, осади!

Крестьянка. Звери, креста на вас нет!

Одна из девушек-курсисток вынимает белый платок, точно такой же, как у Перовской, и взмахивает им.

Вторая девушка. Что ты делаешь?!

Крестьянин. Студентка, студентка!

Провинциал. Дай-ка ей по бесстыжей ее роже-то!

Баба. За кровь царя-мученика!

Третий офицер. Не до смерти бейте, черти, допрос снимать надо!

Провинциал. Стриженая, охальница!

Славянофил. Не русская, поди!

Западник. Наша!

Офицер. Осади, осади!

Мастеровой. Ану, оставь!

Мастеровой и Левый отбивают растерзанную девушку. Рев толпы и гром барабанов становятся непереносимыми и внезапно обрываются.

Сильный взрыв.

И тотчас же на авансцену выбегает Рысаков.

Рысаков. Не трожьте меня, не трожьте… это я, я бросил, вы не поймете, вы темные люди, защитите меня, пожалуйста, они разорвут меня. (Падает на колени.) Да, Рысаков, мещанин города Тихвина, мне девятнадцать лет.

Муравьев. Свидетельница, вы знаете его?

Учительница (оборачиваясь, из толпы). Да, это мой ученик по череповецкой гимназии.

Муравьев. Что вы можете сказать о его характере?

Учительница. Я не согласна с тем, что тут о нем говорили. Это был мальчик мягкого характера, у него была некоторая настойчивость, но на него всегда можно было подействовать лаской!

Рысаков (на коленях). Террор должен кончиться во что бы то ни стало, из нас шесть преступников, только я согласен теперь словом и делом бороться против террора, до сегодняшнего дня я выдавал товарищей, имея в виду истинное благо родины, а сегодня… я согласен… на все… Видит бог. (Бьется в истерике.)

Муравьев. Однако первый взрыв не достиг цели – он повредил лишь заднюю часть кареты. (Перебирает бумаги.) Конечно, государь был оглушен, контужен, видимо, все дальнейшие его движения совершались им в прострации. Но… (встает, торжественно) спокойный и твердый, как некогда под турецким огнем, он вышел из кареты, но не успел он сделать нескольких шагов…

Толпа на перекрестке.

Короткая дробь барабанов. Звучит команда смирно, и далекий голос начинает читать приговор. Слов не слышно – слышны выкрики окончаний с характерной интонацией.

Провинциал. Этого-то держат, совсем на ногах не стоит.

Сановник. Рысаков, должно, без чувств.

Правый. Двое держат, значит, не стоит.

Левый. Она-то, она-то… причесывается.

Баба. Ох, грех.

Провинциал. Что же причесываться, когда голову долой!

Второй офицер. Осади, осади!

Торговка. Звери лютые!

Провинциал. Перед народом, перед народом ответ держите!

И тотчас же на махавшую бросаются мужики, бабы, дворники.

Западник. Желябов говорит что-то.

Левый. Далеко, не разобрать.

Крестьянин. Должно, подбадривает.

Славянофил. Целуются… целуются…

Провинциал. А этот-то, Тимофей, как смотрит, как смотрит.

Мастеровой. Палач армяк снял.

Крестьянка. Рубаха-то как кровь красная.

Мастеровой. Так ему сподручней.

Торговка. Целуются, целуются…

Учительница. А с ним, с Колей, никто.

Мастеровой. Продал на суде, вот и не признают!

Учительница. Вы его не знаете!

Второй взрыв.

И на авансцену очень медленно выходит молодой народоволец.

Народоволец. Бомба, которую бросил я, убила нас обоих. И никто не узнает в Михаиле Ивановиче, в Котике, Игнатия Гриневицкого. Пусть мама думает обо мне, что я жив… Я сделал то, что должен был сделать, и большего от меня никто, никто на свете требовать не может…

На перекрестке. Толпа.

Человек в очках. Черное-то все, черное…

Баба. Как в аду.

Крестьянин. Чтоб страшнее было, видать.

Крестьянка. Гляди, как смотрит, гляди.

Провинциал. Стружки несут, стружки зачем?

Правый. В гроба.

Муравьев. Когда рассеялся дым после второго взрыва… царь-страстотерпец полулежал на земле… (Быстро подходит к столу и начинает писать.) Разумеется, он был уже без сознания… (Берет бумаги.) Полицмейстер показывает, что он лишь просил показать ему Рысакова, молча поглядел на него и ничего не сказал… Это не подойдет. Не такой он мне нужен. (Берет другую бумагу.) Подпоручик Рудыковский показывает… Вот тут что-то есть… Правда, похоже, подпоручик прибежал после второго взрыва, ничего не видел, очень похоже, но… (С серьезной торжественностью.) Не я – Россия нуждается в великом образе… Что с государем? – спросил поручик. Вопрос был услышан самим монархом, который, оглянувшись и как бы отвечая на него, изволил произнести: «Слава богу, я уцелел, но вот…».

На перекрестке. Толпа.

Западник. Два, три, четыре… пять гробов…

Человек в очках. И саваны серые.

Крестьянин. А это, когда их душить станут, чтоб лица скрыть. Языки-то вылазят, я чай, когда душат.

Славянофил. Да замолчите вы!

Баба. А им-то через мешки все видать.

Мастеровой. Палач, палач!

Офицер. Фролов, он всех вешает.

Провинциал. А с ним кто ж?

Славянофил. Помощник.

Крестьянка. Веревки несет, веревки в мешке.

Толпа тяжко вздыхает.

Муравьев. Государь-император обратил свои мысли и свое внимание на лежавших тут же у его ног раненых взрывом конвойного казака и четырнадцатилетнего крестьянского мальчика Николая Максимова. (Встает.) Бедный мальчик – да будет вечно сохранена его память! – кричал от невыносимых страданий… Тогда опечаленный повелитель русской земли умиленно наклонился над истерзанным сыном народа. Хорошо…

На перекрестке. Снова дружный вздох толпы.

Крестьянка. Капюшоны надевают.

Вторая баба. Шеи заголил.

Провинциал. Фролов обнимает, зачем обнимает-то?

Сановник. Не обнимает, пробует, как веревку надеть.

Славянофил. Повели, повели, первого повели!

Муравьев. Надо навести справки о мальчике… Этот вариант подойдет!

По авансцене проходит Перовская. Навстречу ей – народоволец.

Народоволец. Софья Львовна! Вы в Петербурге? Отчего же вы не уезжаете, да здесь же вас арестуют на каждой улице!

Перовская. От судьбы не уйдешь. Да я и не желаю этого, что ж мне уезжать?..

Народоволец. Софья Львовна, но это же нарушение принципа конспирации.

Перовская. Друг мой, вы должны действовать, а меня оставьте. Наступает минута, когда ни принципам, ни чему другому здесь (прикладывает руку к груди) места нет. (Раздраженно.) Нет. Прощайте, увидимся ли еще! (Быстро уходит.)

Толпа на перекрестке.

Человек в очках. На лестницу поднимают.

Торговка. Прилаживают.

Крестьянин. Чего ж он затягивает, чай, больно.

Мастеровой. Чтоб сразу задушило, как повиснет.

Авансцена. На коленях Победоносцев.

Победоносцев. Не могу, не могу больше… ваше величество… Когда по ту сторону Невы, рукой подать отсюда, лежит в Петропавловском соборе непогребенный еще прах вашего родителя, по долгу присяги и совести, пока я еще обер-прокурор Святейшего синода, я обязан вам высказать все, что у меня на душе. Я нахожусь в отчаянии. В России хотят ввести конституцию, а что такое конституция? Взгляните на Западную Европу. Конституция там существующее суть орудие всякой неправды, всяких интриг. Россия была сильна благодаря самодержавию, благодаря неограниченному взаимному доверию между народом и его царем. А вместо этого нам предлагают устроить говорильню по французскому образцу! И так дали свободу самой ужасной говорильне – печати, прости господи, – которая во все концы необъятной русской земли на десятки тысяч верст разносит хулу и порицание на власть. И когда государь предлагает вам учредить по иноземному образцу новую верховную говорильню? Теперь, когда прошло лишь несколько дней после совершения самого ужасного злодеяния, никогда не бывавшего на Руси. Все, все мы от первого до последнего виновны! Все мы должны каяться. Нужно спасать Россию, нужно действовать!

На перекрестке толпа внезапно разом повернулась к зрителям. Страшный крик крестьянина.

Крестьянин. Ох, висит!

Крестьянка. Господи милосердный, что же это делается!

Баба. Теперь этого огромного.

Правый. Михайлова Тимофея.

Крестьянка. Огромный-то какой.

Провинциал. Оттолкнул сторожей-то, оттолкнул.

Мастеровой. Сам пошел.

Человек в очках. Накинули.

Вздох толпы.

Крестьянин. Ох, висит.

Крик ужаса.

Крестьянка. Сорвался!

Крестьянин. Да что ж это!

Человек в очках. Помиловать!

Торговка. Простить!

Баба. Нет такого закона, чтобы сорвавшегося вешать.

Сановник. Царь простит.

Торговка. Сейчас флигель-адъютант прискачет.

Народоволец. Изверги!

Учительница. Господи, Коленька, да что ж это делают с людьми!

Второй народоволец. Сам пошел, сам. Студент. Опять, опять.

Вздох толпы, и тут же крик ужаса, толпа надвинулась на офицеров.

Крестьянка. Сорвался!

Баба. В третей сорвался!

Крестьянин. Да что ж это, православные?

Первый народоволец. Живодеры.

Человек в очках. Господи милосердный!

Славянофил. Опять, опять.

Вздох толпы.

Западник. Висит!

Крестьянин. Царствие ему небесное.

Провинциал. Висит.

Левый. К ней подходит.

Правый. Беда-то, как бела.

Мастер о вой. Целуются, целуются.

Учительница. А с ним никто, нет…

Провинциал. Повели голубушку.

Крестьянка. Бела-то как.

Правый. Твердо идет.

Вздох толпы.

Крестьянин. Висит!

Учительница. Маленькая.

Человек в очках. Задушили, не дергается.

Крестьянин. Что же это делают, что ж это делают с людьми-то? В толпе ещё.

Западник. Желябов.

Провинциал. Кричит!

Мастеровой. Что, что?

Бьют барабаны.

Первый народоволец. Кричит!

Мастеровой. Что, что?

Провинциал. Не слыхать.

Торговка. Тянут, тянут его.

Правый. Смотрите, рукой, рукой!

Мастеровой. Что кричит-то, что?

Барабаны внезапно смолкают, и тогда слышен страстный голос Желябова: «Слушай, несчастный народ!» И снова трещат барабаны.

Крестьянин. Не слыхать, не слыхать.

Баба. Да разве услышишь?

Мастеровой. Что кричал, кричал что?

Баба. Повели, повели!

Человек в очках. Капюшон надели.

Вздох толпы.

Крестьянин. Ви-си-и-ит… (Плачет.)

Первый народоволец. Смотрит.

Второй народоволец. Смотрит.

Левый. Господи, мать ведь у нее тут.

Треск барабанов становится глуше.

Сквозь толпу пятеро в балахонах для казни выходят на авансцену. Они обращаются в зал.

Рысаков. Мне девятнадцать лет, господи… не предал! Переступить не сумел… чужою смертью пошел умирать, а надо своей, надо через свой предел переступить… А я вот не сумел.

Желябов. Я хотел этого… хотел умереть… И еще хочу сказать – движение наше бескровное, но пришло к крови, разбившись о преграду из тюрем и ссылок. Если бы мне дали свободно говорить с народом, я никогда бы не прибегнул к силе! Но я прибегнул к ней… Плачу за нее, и совесть моя чиста.

Кибальчич. Логика социалиста привела меня к мысли о невозможности мирных средств. Тогда я взял на себя техническую сторону дела. Прошу вас, живых, об одном. В камере смертников я написал проект воздухоплавательного аппарата, основанного на принципе действия ракеты. Полагаю, он вполне осуществим. Я изложил его подробно, с рисунками и вычислениями. Я уже не буду иметь ни возможности выслушать мнение экспертов по поводу моего проекта, ни возможности следить за его судьбой. И теперь публично заявляю – проект этот мой… Ну, вот… да, больше ничего. Совесть моя чиста.

Тимофей Михайлов. Одно скажу – простите, люди добрые! (Кланяется до земли.) Так как мое развитие недостаточное, то могу лишь сказать: принадлежу к партии, которая защищает среду рабочих. Разъяснить ее по недостатку образования не могу, но опять скажу: принадлежу к партии, которая защищает среду рабочих… Совесть моя чиста.

Перовская. Я не поцеловала Рысакова перед казнью, кто знает, может быть, в последний миг моей жизни я пожалела об этом… Но тем, кто позволит себе обвинять меня и других в безнравственности, жестокости и пренебрежении общественному Мнению, я позволю себе возразить. Тот, кто знает нашу жизнь и условия, при которых нам приходилось действовать, не бросит в нас ни обвинения в безнравственности, ни обвинения в жестокости. Совесть моя чиста.

Пятеро обнимаются, составляя один клубок.

Толпа отступает от них.

Звучит гимн «Народной воли».

ОБ АВТОРЕ.

Александр Петрович Свободин родился в 1922 году в Москве. По образованию историк, учился в аспирантуре Государственного исторического музея. Работал преподавателем средней школы и учительского института в Казахстане, директором Областного краеведческого музея в Западной Сибири.

В 1945 году в газете Актюбинская правда появились первые статьи А. Свободина на историколитературные темы; с 1950 года в Курганской областной газете печатаются его рецензии о спектаклях, кинофильмах, художественных выставках. В 1956 году публикуется его работа, посвященная первой колонии декабристов в Кургане (издательство «Красный Курган»). В это же время в журнале «Театр» печатается его очерк о жизни театра маленького города. С этого времени А. Свободин – постоянный сотрудник журнала «Театр», заведует его отделом публицистики. На страницах журнала публикуются его статьи, очерки и репортажи. Статьи А. Свободина о киноискусстве регулярно публикуются в журналах «Искусство кино» и «Советский экран» и в других газетах и журналах.

В 1965 году в издательстве Искусство вышла его книга «Театральные повести».

Пьеса «Народовольцы» – драматургический дебют А. Свободина. По жанру это своеобразная сценическая оратория, пьеса входит в историкореволюционную трилогию, поставленную театром Современник к 50-летию Октябрьской революции.

Свободин Александр Петрович.